Book: Время прощаться



Время прощаться

Annotation

Мама Дженны работала в заповеднике, изучая поведение слонов. Она исчезла при трагических обстоятельствах, когда малышке было три года… Теперь Дженне тринадцать, и больше всего на свете она хочет узнать, что же случилось с мамой. Ведь она не могла ее просто бросить! Девочка просит ясновидящую Серенити Джонс и детектива Стенхоупа помочь ей в розысках. Втроем они начинают расследование событий десятилетней давности… Но чем дальше, тем больше открывается трагических тайн. Сумеет ли Дженна выдержать жестокую правду?





Annotation

Мама Дженны работала в заповеднике, изучая поведение слонов. Она исчезла при трагических обстоятельствах, когда малышке было три года… Теперь Дженне тринадцать, и больше всего на свете она хочет узнать, что же случилось с мамой. Ведь она не могла ее просто бросить! Девочка просит ясновидящую Серенити Джонс и детектива Стенхоупа помочь ей в розысках. Втроем они начинают расследование событий десятилетней давности… Но чем дальше, тем больше открывается трагических тайн. Сумеет ли Дженна выдержать жестокую правду?



Джоди Пиколт

Пролог

Дженна

Элис

Часть I

Дженна

Элис

Серенити

Элис

Дженна

Элис

Верджил

Элис

Дженна

Элис

Серенити

Элис

Дженна

Элис

Серенити

Элис

Дженна

Часть II

Элис

Верджил

Элис

Дженна

Элис

Серенити

Элис

Верджил

Элис

Дженна

Элис

Серенити

Элис

Дженна

Элис

Верджил

Элис

Серенити

Элис

Дженна

Элис

Верджил

Элис

Серенити

Элис

Дженна

От автора

С благодарностью

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36


Джоди Пиколт


Время прощаться



Роман






Время прощаться

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2015


© Jodi Picoult, 2014

© DepositРhotos.com / Sandralise, обложка, 2015

© Shutterstock.com / altanaka, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015


ISBN 978-966-14-8484-8 (fb2)


Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства





Электронная версия создана по изданию:


Мама Дженни працювала в заповіднику, вивчаючи поведінку слонів. Вона зникла за загадкових обставин, коли дівчинці було три роки… Тепер Дженні тринадцять, і понад усе вона хоче дізнатися, що ж сталося з мамою. Адже вона не могла її просто покинути! Дівчинка просить ясновидицю Сереніті Джонс та детектива Стенгоупа допомогти їй у розшуках. Утрьох вони починають розслідування подій десятирічної давності… Але що далі, то більше відкривається трагічних таємниць. Чи здатна Дженна знести жорстоку правду?

Пиколт Дж.

П32 Время прощаться : роман / Джоди Пиколт ; пер. с англ. И. Паненко. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2015. — 448 с.

ISBN 978-966-14-8322-3 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3116-5 (Россия)

ISBN 978-0345544926 (англ.)


Мама Дженны работала в заповеднике, изучая поведение слонов. Она исчезла при трагических обстоятельствах, когда малышке было три года… Теперь Дженне тринадцать, и больше всего на свете она хочет узнать, что же случилось с мамой. Ведь она не могла ее просто бросить! Девочка просит ясновидящую Серенити Джонс и детектива Стенхоупа помочь ей в розысках. Втроем они начинают расследование событий десятилетней давности… Но чем дальше, тем больше открывается трагических тайн. Сумеет ли Дженна выдержать жестокую правду?

УДК 821.111(73)

ББК 84.7США


Издание опубликовано при содействии Ballantine Books, an imprint of Random House, a division of Random House LLC


Переведено по изданию:

Picoult J. Leaving Time : A Novel / Jodi Picoult. — Kindle Edition, 2014


Перевод с английского Инны Паненко


Дизайнер обложки Наталья Переходенко




Посвящается Джоане Коллисон, настоящей подруге, которая готова с тобой и в огонь, и в воду

Пролог




Дженна



Раньше люди верили, что существует кладбище слонов — место, куда направляются старые и больные слоны, чтобы умереть. Они отбиваются от стада и бредут по пыльной равнине подобно титанам, о которых мы читали в седьмом классе, когда изучали мифы Древней Греции. Легенда гласила, что место это находится в Саудовской Аравии и является источником сверхъестественной силы. А еще поговаривали, что там же находится книга заклинаний, способная восстановить мир во всем мире.

Исследователи, которые отправлялись на поиски этого кладбища, целыми неделями шли за умирающими слонами, но в конечном итоге понимали, что их водят кругами. Некоторые из этих смельчаков бесследно исчезали, другие забывали то, что увидели, и ни одному из тех, кто утверждал, что нашел кладбище, не удавалось попасть туда еще раз.

Поэтому напрашивается вывод: кладбище слонов — это вымысел, миф.

На самом деле исследователи находили целые группы слонов, которые умерли в одном и том же районе, многие — за короткое время. Моя мама, Элис, сказала бы, что существует вполне логичное объяснение массовой гибели животных в одном месте: стадо могло погибнуть из-за нехватки воды или еды либо пасть от рук охотников за слоновой костью. Возможно даже, что сильными африканскими ветрами разбросанные по пустыне кости просто сдуло в одну кучу. «Дженна, — сказала бы она мне, — всему, что ты видишь, всегда есть рациональное объяснение».

Многое из того, что мы знаем о слонах и смерти, никакие не выдумки, а неопровержимо точные научные сведения. Это мама тоже могла бы мне объяснить. Мы бы сидели плечом к плечу под могучим развесистым дубом, где в тени любила нежиться Мора, и наблюдали, как слониха хоботом собирает желуди, а потом бросает их. Мама оценивала бы каждый бросок, как судья на олимпийских играх. 8.5… 7.9. Ого! В десятку!

Может быть, я бы прислушивалась к ее словам. А может быть, сидела бы с закрытыми глазами. А возможно, пыталась бы запомнить, как пахнет спреем-репеллентом мамина кожа или то, как мама рассеянно заплетает мои волосы, завязывая косичку зеленой травинкой.

А может быть, я все время жалела бы о том, что не существует кладбища слонов. Только пусть бы там покоились не только слоны. Потому что тогда я смогла бы найти ее там.

Элис



Когда мне было девять лет — еще до того, как я выросла и стала ученым, — мне казалось, что я все знаю, или, по крайней мере, мне хотелось все знать — а для меня это было одно и то же. Уже тогда я увлекалась животными. Знала, что группа львов называется «прайд». Что дельфины — плотоядные животные. Что у жирафов четыре желудка, а мышцы на ногах у саранчи в тысячу раз сильнее, чем у человека. Знала, что у белого полярного медведя под мехом черная кожа, что у медузы нет мозга. Все это я узнала из карточек-приложений к ежемесячному журналу «Тайм-лайф», которые подарил мне на день рождения псевдо-отчим. Сам же он год назад от нас ушел и сейчас жил в Сан-Франциско со своим лучшим другом Фрэнком, которого мама, когда думала, что я не слышу, называла «другой женщиной».

Каждый месяц по почте приходили все новые карточки, но в октябре 1977 года я получила самые интересные — о слонах. Не могу объяснить, почему слоны стали моими любимыми животными. Возможно, потому, что в моей комнате лежал зеленый лохматый ковер с изображением джунглей, или потому, что танцующие мультяшные слоники украшали кант на обоях. А может быть, причина в том, что первый фильм, который я посмотрела в детстве, — о слоненке Дамбо. Но может, все дело в шелковой подкладке маминой шубы, которую она унаследовала от своей мамы. И сшита эта подкладка была из индийского сари, на котором были изображены слоны.

Из карточек журнала «Тайм-лайф» я узнала о слонах основное: слоны — самые большие наземные животные на планете, некоторые особи весят более шести тон. Ежедневно они потребляют 135—180 килограммов пищи. У слонов из всех наземных млекопитающих самый продолжительный срок беременности — двадцать два месяца. Слоны живут стадами, во главе которых стоит самая старшая самка, так называемая матриарх. Именно она решает, куда направится стадо, где оно будет отдыхать, есть и пить. Слонят воспитывают и защищают все самки стада, и детеныши путешествуют со стадом до достижения приблизительно тринадцатилетнего возраста — в этом возрасте самцы покидают стадо. Иногда они предпочитают держаться отдельно, но случается, что самцы собираются в группы.

Но это общеизвестные факты. Я же необычайно увлеклась слонами и копнула немного глубже: попыталась узнать все, что возможно, в школьной библиотеке и у своих учителей. Поэтому я могу еще добавить, что слоны могут обгореть на солнце, — именно поэтому они швыряют себе на спину грязь или вываливаются в ней. Ближайший до сих пор живущий родственник слонов — горный даман, пушистое крошечное создание, похожее на морскую свинку. Я узнала, что иногда слонята сосут свой хобот, как младенцы большой палец, чтобы успокоиться. Что в 1916 году в городке Эрвин, штат Теннесси, слониху по кличке Мэри судили и повесили за убийство.

Оглядываясь назад, я уверенно могу сказать, что моя мама устала слушать о слонах. Возможно, именно поэтому однажды в субботу она разбудила меня еще до восхода солнца и сказала, что нас ждет приключение. Мы жили в Коннектикуте, и рядом с нами не было зоопарка, но в зоопарке в Спрингфилде, штат Массачусетс, имелся настоящий живой слон — и мы собирались поехать на него посмотреть.

Сказать, что я с нетерпением ждала этой встречи, — ничего не сказать. Я часами засыпала маму шутками о слонах:

«Маленький, серенький, на слона похож? — Слоненок».

«Почему у слонов на теле складки? — Не помещаются на гладильную доску».

«Как спуститься со слона? — Никак».

«Зачем слону хобот? — А как ему еще почесать себе спинку?»

Шутка из Интернета:

— Мама! Купи мне слона!

— А чем ты его будешь кормить?

— Ничем! Тут же написано: «Кормить слона строго запрещается!»

Когда мы приехали в зоопарк, я рысцой бросилась по дорожкам, пока не оказалась перед слонихой Морганеттой.

Не такими я себе рисовала слонов!

Она совершенно не была похожа на тех величественных животных, которые были изображены на иллюстрациях в книгах или в журнале «Тайм-лайф». Во-первых, она была прикована цепью к огромной цементной глыбе посреди вольера, поэтому не могла далеко отойти. От оков на задних ногах у нее кровоточили раны. Одного глаза у слонихи не было, а оставшимся она на меня не смотрела. Я была всего лишь очередным человеком, который пришел поглазеть на нее в ее тюрьме.

Маму тоже поразили условия содержания слона. Она подозвала одного из служителей зоопарка. Тот пояснил, что раньше Морганетта участвовала в местных парадах, показывала трюки, например со школьниками соседней школы в перетягивании каната. Но с годами она стала проявлять агрессию, вести себя непредсказуемо. Била посетителей хоботом, если они слишком близко подходили к ее клетке, сломала руку смотрителю.

Я расплакалась.

Мама отвела меня назад в машину, хотя мы пробыли в зоопарке всего десять минут, а ехали сюда целых четыре часа.

— Разве мы не можем ей помочь? — спросила я.

Вот так в возрасте девяти лет я стала защитницей слонов. Сходила в библиотеку, села за кухонный стол и написала письмо мэру Спрингфилда, штат Массачусетс, с просьбой предоставить Морганетте больший вольер и больше свободы.

Он не ответил мне лично, а разместил свой ответ на страницах «Бостон глоуб». Потом к нам явился журналист, чтобы написать историю о девятилетней девочке, которая убедила мэра перевести Морганетту в более просторный вольер в зоопарке. Мне на школьном собрании вручили специальную награду «Неравнодушный гражданин». Меня пригласили на пышное открытие вольера, и я вместе с мэром перерезала красную ленточку. Меня слепили вспышки камер, а за спиной ревела Морганетта. На этот раз здоровым глазом она смотрела прямо на меня. И я знала, просто знала, что она все равно несчастна. Все, что с ней произошло — цепи, оковы, клетка, побои, возможно, даже воспоминания о том, как ее увозили из леса откуда-то из Африки, — все осталось с ней в этом вольере, и все эти воспоминания заполнили собой свободное пространство.

Стоит отметить, что мэр Диморо не перестал заботиться об улучшении жизни Морганетты. В 1979 году после гибели полярного медведя в Форест-парке зоопарк закрыли, и Морганетту перевезли в зоопарк Лос-Анджелеса. Там у нее был еще более просторный вольер. С бассейном, игрушками, к тому же там обитали еще два слона, постарше.

Если бы тогда я знала о слонах столько, сколько знаю сейчас, я сказала бы мэру: то, что вы переселяете слона в вольер с другими слонами, еще не означает, что они подружатся. Слоны — такие же уникальные личности, как и люди; и точно так же, как нельзя рассчитывать на то, что два взятых наугад человека станут близкими друзьями, нельзя ожидать, что между двумя слонами возникнет тесная связь только потому, что они оба слоны. Морганетта все сильнее впадала в депрессию, теряла вес и хирела на глазах. Где-то через год после переезда в Лос-Анджелес ее обнаружили мертвой на дне бассейна в слоновнике.

Мораль сей басни такова: иногда стремление свернуть горы напоминает попытки носить воду решетом.

Мораль сей басни такова: как бы сильно мы ни старались, как бы сильно чего-то ни хотели… у некоторых историй не бывает счастливого конца.


Часть I



Как объяснить смогу я учтивое геройство? В меня на миг вселился веселый озорник.

И я вдруг стал как сокол, а может, стал как лев, И тем слоном уж не был, каким я вправду был.

Я слон с обвисшей шкурой, которого бранят За трюк, что не выходит. Учил его всю ночь,

Теперь немного сонный. А люди скажут, грустный. И это часто правда. Рэн Джаррелл говорил,

Что я как Стив Уоллес, поэт американский. Действительно, похож на глупые трехстишья,

Но в глубине души стремленьем к идеалу я ближе к Элиоту, Поэту-европейцу, к тому, кто утонченно

Всегда переживает потерю сил. Я трюки не люблю — Хожденье по канату, и тумбы, и шесты,

Но, как и все собратья, готов идти смиренно В поход меланхоличный, туда, где встречу смерть.

А кстати, вам известно, что греческие буквы Иных слонов учили ногами написать?

И вот, устав от муки, ложимся мы на спины И вверх траву бросаем — отвлечься, коль удастся, но не молиться, нет!

И вовсе не смиренье последняя дорога, скорее промедленье. Ведь я такой тяжелый, мне больно на земле. «Слон» из «Естественной истории» Дэна Чайссона, 2005 (пер. Ю. Поляковой)


Дженна



Я настоящий профессор, когда дело касается памяти. Хотя мне и тринадцать, я изучаю эту проблему так, как остальные мои сверстницы зачитываются модными журналами. У человека есть определенные воспоминания о мире, например знания о том, что плита — горячая, или если не будешь зимой обуваться — отморозишь ноги. Есть воспоминания, которые человек получает от своих органов чувств: если будешь смотреть на солнце — будешь жмуриться, есть червей — не лучший способ утолить голод. Какие-то даты человек запоминает на уроках истории, а потом жонглирует этими сведениями на выпускном экзамене, потому что они важны (или так меня, по крайней мере, уверяют) во всеобщем устройстве Вселенной. А еще есть личные подробности у каждого человека, например взлеты и падения диаграммы собственной жизни, которые значимы исключительно для этого человека. В прошлом году в школе учитель биологии разрешил мне провести независимое исследование, касающееся памяти. Многие учителя разрешают мне заниматься независимыми исследованиями, потому что на занятиях мне скучно, и, откровенно говоря, мне кажется, что учителя немного побаиваются, что я знаю больше их самих, хотя не желают этого признавать.

Мое первое воспоминание белесое по краям, как немного засвеченная фотография. Мама держит сахарную вату — воздушный леденец. Она подносит палец к губам — «Это будет нашим секретом» — и отрывает крошечный кусочек. Когда она прикасается ватой к моим губам, сахар тает. Мой язычок оборачивается вокруг ее пальца и сосет изо всех сил. «Iswidi, — говорит она. — Сладко». Это совсем не моя бутылочка, вкус незнакомый, но приятный. Потом мама наклоняется и целует меня в лоб. «Uswidi, — говорит она. — Любимая».



Мне не больше девяти месяцев отроду.

И это по-настоящему поражает, потому что большинство детей относят свои первые воспоминания к периоду между двумя и пятью годами. И это совсем не значит, что малыши страдают амнезией, — у них появляются воспоминания задолго до того, как они учатся говорить, но, как это ни странно, они не могут получить доступ к этим воспоминаниям после того, как начинают говорить. Может быть, я помню этот эпизод с сахарной ватой только потому, что мама говорила со мной на языке коса[1] — не на нашем родном языке, а на языке народа, который она выучила, проводя углубленные исследования в Южной Африке. Или, возможно, причина этих отрывочных воспоминаний заключается в том, что это своеобразная замена, которую совершил мой мозг, — потому что я так и не могу вспомнить то, что отчаянно пытаюсь: подробности той ночи, когда исчезла моя мама.

Моя мама была ученым и одно время даже занималась изучением памяти. Это исследование являлось частью ее работы, посвященной слонам. Знаете старую поговорку «Слоны никогда и ничего не забывают»? Это установленный факт. Если нужны доказательства, я готова представить все данные, собранные мамой. Я, как говорится, практически выучила их наизусть. Результаты своих исследований она публиковала в серьезных журналах: память связана с сильными эмоциями, и негативные моменты навсегда врезаются в память (как будто написанные нестираемым маркером на белой стене). Воспоминания о душевных травмах забываются или настолько искажаются, что их невозможно распознать, либо же превращаются в большое размытое белое «ничего», которое возникает у меня в голове, когда я пытаюсь сосредоточиться на событиях той ночи.

Вот что мне известно:


1. Мне было три года.

2. Маму нашли на территории заповедника без сознания приблизительно в двух километрах от тела смотрительницы. Так записано в протоколе полиции. Ее доставили в больницу.

3. Обо мне в полицейском протоколе не сказано ни слова. Но позже меня забрала к себе бабушка, потому что мой отец слетел с катушек, когда узнал о смерти смотрительницы слоновьего заповедника и обнаруженной без сознания жене.

4. Ночью мама пришла в себя и сбежала из больницы.

5. Больше я ее не видела.


Иногда жизнь представляется мне двумя вагонами, которые столкнулись в тот момент, когда исчезла мама, — но когда я пытаюсь понять, как же они были изначально сцеплены, раздается пронзительный неприятный скрежет и голова резко отбрасывается назад. Я знаю, что когда-то я была белокурой девочкой, которая бегала как заведенная, пока мама что-то бесконечно записывала о слонах. Сейчас я выросла и стала слишком серьезным для своего возраста ребенком, умным не по годам. Однако, несмотря на внушительные познания в точных и гуманитарных науках, я чувствую себя беспомощной, когда дело касается повседневной жизни: например, не знаю, что Wanelo — это веб-сайт, а не название модного бренда. Если восьмой класс — это микрокосмос социальной иерархии подростков (а моя мама наверняка воспринимала бы его именно так), то знание наизусть всех пятидесяти слоновьих стад, обитающих в Тули-Блок в Ботсване, не может соперничать со знанием биографий всех участников англо-ирландского бойз-бенда One Direction.

И дело не в том, что я чужая в школе, потому что единственная сирота. У нас учится много детей из неполных семей, детей, которые не общаются с родителями, детей, чьи родители сейчас живут с новыми семьями и новыми детьми. Тем не менее у меня в школе нет настоящих друзей. В столовой я сижу в самом дальнем углу, ем то, что приготовила мне бабушка, в то время как девочки, которые пользуются успехом, — которые, клянусь Богом, называют себя «ледышками»! — болтают о том, что вырастут и станут работать в компании «Оу-пи-ай»[2], где будут создавать цвета лаков для ногтей и давать им названия известных фильмов: «Алый предпочитает блондинок», «Фуксия для хороших парней». Возможно, пару раз я и попыталась что-то сказать, но, когда я открывала рот, они обычно смотрели так, будто от меня воняло, — их носики морщились, и девочки возвращались к прерванному разговору. Не могу сказать, что страдала, оттого что меня не замечали. По-моему, у меня есть более важные дела.

С другой стороны, воспоминания о мамином исчезновении такие же обрывочные. Я могу описать свою новую комнату в бабушкином доме, где стоит большая девичья кровать — моя. Маленькая корзинка на прикроватной тумбочке почему-то наполнена розовыми пакетиками со «Свит-энд-лоу», хотя поблизости кофеварки не видно. Каждый вечер, даже еще до того как я научилась считать, я заглядывала в корзинку удостовериться, что пакетики на месте. И до сих пор продолжаю заглядывать.

Я могу рассказать, как вначале ездила проведывать папу. Коридоры в больнице «Хартвик хаус» воняют нашатырем и мочой, и даже когда бабушка подталкивала меня к разговору с отцом, я присаживалась на кровать и дрожала от самой мысли о том, что нахожусь рядом с человеком, которого узнаю´, но совершенно не знаю, а он не говорит и не двигается. Я могу описать, как из его глаз сочатся слезы, и это кажется мне вполне естественным и даже обыденным явлением — так же «потеет» холодная баночка с содовой жарким летним днем.

Я помню мучавшие меня кошмары, но на самом деле это были не кошмары — просто меня разбудил от глубокого сна громкий трубный рев Моры. Даже несмотря на то, что в мою комнату вбежала бабушка и объяснила, что слониха-матриарх живет в сотнях километров от нас в новом заповеднике в Теннесси, у меня было такое чувство, словно Мора пытается мне что-то сказать, и если бы я умела говорить на ее языке, как умела моя мама, я бы поняла.

Все, что мне осталось от мамы, — ее исследования. Я изучаю ее журналы, потому что знаю: однажды слова выстроятся на странице и укажут мне путь к ней. Она научила меня, даже не будучи рядом, что любая настоящая наука начинается с гипотезы, которая на самом деле является всего лишь основой, только названной модным словом. А моя гипотеза такова: «Мама никогда бы не оставила меня, по крайней мере по собственному желанию».

Я докажу это, даже если это будет последнее, что мне удастся сделать.


Когда я просыпаюсь, гигантским мохнатым ковром у меня в ногах лежит Джерти. Она подергивается во сне, как будто бежит за кем-то, кого только она одна видит во сне.

Я знаю, каково это.

Пытаюсь встать с кровати, не потревожив собаку, но она вскакивает и лает на закрытую дверь моей комнаты.

— Успокойся, — говорю я и треплю ее по густой холке. Она облизывает мне щеку, но не успокаивается. Неотрывно смотрит на дверь комнаты, как будто видит то, что находится за ней.

Если вспомнить, чем я собираюсь заняться днем, в этом можно увидеть своеобразную иронию судьбы.

Джерти спрыгивает с кровати и так сильно виляет хвостом, что бьет по стене. Я открываю дверь, собака несется вниз — там бабушка выпустит ее на улицу, накормит, а потом начнет готовить завтрак для меня.

Джерти появилась у бабушки в доме через год после того, как там поселилась я. До этого она жила в заповеднике и была лучшим другом слонихи по кличке Сайра. Она каждый день была рядом с Сайрой, а когда Джерти заболела, Сайра заботилась о подруге и нежно поглаживала ее хоботом. Это не первая история дружбы слона и собаки, но именно она стала легендой, о которой написали в детских книгах и показали репортаж в новостях. Один известный фотограф даже сделал календарь о необычной дружбе животных, и Джерти стала мисс Июль. Поэтому, когда Сайру после закрытия заповедника увезли в другое место, Джерти осталась такой же одинокой, как и я. Несколько месяцев никто не знал, что с ней. Но однажды к бабушке в дверь позвонили. Она открыла, на пороге стоял офицер из службы спасения животных. Он поинтересовался, не знает ли она собаку, которую обнаружили неподалеку. У нее на ошейнике была вышита кличка. Джерти исхудала до костей и была вся искусана блохами, но бросилась вылизывать мне лицо. Бабушка разрешила Джерти остаться, вероятно, потому, что решила: это поможет мне привыкнуть.

Если уж говорить откровенно — не сработало. Я всегда была одиночкой и всегда чувствовала себя здесь чужой. Я похожа на одну из тех женщин, которые зачитываются романами Джейн Остин и продолжают надеяться, что на их пороге однажды появится мистер Дарси. Или солдаты времен Гражданской войны, которые орали друг на друга на поле боя, а теперь разгуливают на бейсбольных полях и сидят на лавочках в парке. Я принцесса в башне из слоновой кости, где каждая пластина — это история, и я сама возвела эту темницу.

Как-то у меня в школе была подруга. Чатем Кларк стала единственной, кому я рассказала о маме, о том, что собираюсь ее найти. Чатем жила с тетей, потому что ее мама оказалась наркоманкой и теперь сидела в тюрьме, а отца она никогда не знала.

— Как благородно, — сказала мне Чатем, — что ты так хочешь увидеть свою маму.

Когда я попросила объяснить, что она имела в виду, подружка рассказала, что однажды тетя возила ее в тюрьму, где мама отбывала наказание. Она нарядила племянницу в отделанную рюшами юбку, а туфли ее блестели так, что напоминали черные зеркала. Но мама оказалась серой и безжизненной, глаза ее были мертвыми, а зубы — гнилыми из-за наркотиков, и Чатем призналась, что, хотя мама и сказала, будто жалеет, что не может обнять дочь, сама девочка была несказанно рада, что их в комнате свиданий разделяла стеклянная стена. Больше она туда не ездила.

Чатем оказалась полезной во многих смыслах — например, она повела меня в магазин, чтобы купить мне первый бюстгальтер, потому что бабушка даже не подумала о том, что нужно прикрывать несуществующую грудь, но Чатем утверждала, что ни одна девочка старше десяти, которой приходится переодеваться в школьной раздевалке, не может ходить без бюстгальтера. Она на английском передавала мне записочки, грубые карикатуры на нашу учительницу, которая слишком активно пользовалась кремом для автозагара, а еще от нее воняло кошатиной. Она брала меня под руку, когда мы прогуливались по коридору, и любой исследователь дикой природы скажет вам, что, когда речь идет о выживании во враждебной среде, двоим выжить неизмеримо легче, чем одному.

Однажды Чатем перестала ходить в школу. Когда я позвонила ей, никто не снял трубку. Я на велосипеде отправилась к ней домой и увидела знак «Продается». Я не верила, что она уедет, не простившись, особенно зная, как меня встревожило неожиданное исчезновение мамы, но прошла неделя, вторая, и становилось все сложнее находить ей оправдания. Когда я перестала делать домашние задания и провалила пару контрольных (что было совершенно на меня не похоже), меня вызвали в кабинет к школьному психологу. Мисс Шугармэн было сто лет в обед, и в кабинете у нее были игрушки: насколько я поняла, чтобы дети, которые боялись вслух произнести слово «влагалище», могли на кукле показать, где к ним прикасались. Как бы там ни было, я не рассчитывала, что мисс Шугармэн сможет мне помочь выбраться из кокона, что уж говорить о разрушенной дружбе. Когда она спросила, что, по-моему, случилось с Чатем, я ответила, что полагаю, будто ее похитили. А меня БРОСИЛИ.

И уже не в первый раз.

Больше мисс Шугармэн меня к себе в кабинет не вызывала, и если раньше меня считали в школе странной, то теперь я стала совершеннейшим изгоем.

Бабушка была удивлена неожиданным исчезновением Чатем.

— И тебя не предупредила? — поинтересовалась она за обедом. — Так с друзьями не поступают.

Я не знала, как ей объяснить, что, хотя все это время Чатем вроде бы была моей подругой по несчастью, я подспудно ожидала чего-то подобного. Когда тебя бросают один раз, ожидаешь, что это случится снова. В конечном итоге ты перестаешь близко подпускать к себе людей, привязываться к кому-то, чтобы потом, когда они выпадут из твоего мира, даже не заметить этого. Для тринадцатилетней девочки это невероятно грустно — только представьте, что это значит! — понять, что твое спасение в твоих же руках.

Возможно, я не в силах изменить будущее, но абсолютно уверена, что буду пытаться разобраться в своем прошлом. Поэтому у меня сложился утренний ритуал. Кто-то по утрам пьет кофе и читает газету, кто-то проверяет страничку в «Фейсбуке», кто-то выпрямляет утюжком волосы и делает сотню приседаний. Что же касается меня, то я одеваюсь и иду к компьютеру. Я много времени брожу в Интернете, чаще всего на сайте NamUs.gov — официальный сайт Министерства юстиции, занимающийся пропавшими и неопознанными людьми. Быстро просматриваю базу «Неопознанные лица», удостоверяюсь, что ни один патологоанатом не добавил информацию о погибшей неопознанной женщине. Потом я проверяю базу «Невостребованные лица», пробегаю добавления к списку тех, кто умер, но так и не был востребован ближайшими родственниками. В конце я загружаю базу «Пропавшие без вести» и открываю страничку мамы.


Статус: Пропавшая без вести

Имя: Элис

Девичья фамилия: Кингстон

Фамилия по мужу: Меткаф

Прозвище/вымышленное имя: Нет

Когда видели в последний раз: 16 июля 2004 года, 23:45

Возраст на время исчезновения: 36

Возраст на настоящий момент: 46

Раса: Белая

Пол: Женский

Рост: 1 м 65 см

Вес: 56,5 кг

Город: Бун, штат Нью-Гемпшир

Обстоятельства исчезновения: Элис Меткаф — натуралист и исследователь в слоновьем заповеднике в Новой Англии. Около 22:00 16 июля 2004 года она была обнаружена без сознания в двух километрах от тела смотрительницы заповедника. Женщину затоптал слон. Приблизительно в 23:00 Элис пришла в себя в больнице «Мерси Юнайтед» в Бун-Хайтс. Последней ее видела в 23:15 медсестра, которая проверяла состояние ее здоровья.


В сведениях никаких изменений. Мне ли не знать, ведь именно я их вносила.

Есть еще одна страничка, где указан мамин цвет волос (рыжий) и цвет глаз (зеленый), наличие шрамов, татуировок, протезов, которые могли бы помочь ее опознать (отсутствуют). Далее нужно указать перечень вещей, которые были на ней в момент исчезновения, но эта страница пуста, потому что я не знаю, что писать. Потом следует пустая страничка, где указывается предполагаемый способ передвижения, еще одна, где нужно указать данные из зубной карты, и следующая — для ДНК. Имеется и фотография мамы, я отсканировала снимок, который бабушка не успела спрятать на чердак: крупным планом мама, которая держит на руках меня, а сзади нас маячит слониха Мора.

Далее следует страница с полицейской контактной информацией. Один из тех, к кому нужно обращаться, Донни Бойлан, вышел в отставку, переехал во Флориду и сейчас страдает болезнью Альцгеймера (удивительно, что можно узнать благодаря поисковой системе «Гугл»). Второй — Верджил Стэнхоуп. В последний раз о нем упоминалось в полицейском бюллетене: на церемонии 13 октября 2004 года его повысили до детектива. Благодаря цифровому поисковику мне известно, что он больше не служит в полиции Буна. Далее его следы на земле теряются.

И это не такое уж редкое явление, как вам кажется.

Исчезают целыми семьями, хотя в гостиной орет телевизор, на плите кипит чайник, на полу разбросаны игрушки; а есть семьи, чьи грузовики обнаруживают на пустых стоянках или на дне местных водоемов, однако никаких следов хозяев. Исчезают девочки-старшеклассницы, после того как написали номер своего телефона незнакомому мужчине на салфетке в баре. Есть старики, которые отправились в лес, и больше их никто не видел. А еще младенцы, которых целуют на ночь, а к утру они исчезают из своих кроваток. И матери семейства, которые составили список покупок, сели в машину, но так и не вернулись домой после похода по магазинам.

— Дженна! — прерывает мои размышления бабушкин голос. — У меня не ресторан!

Я закрываю компьютер и выбегаю из спальни. Подумав, я лезу в ящик с бельем и достаю из его недр тонкий голубой шарф. Он совершенно не подходит к моим джинсовым шортам и футболке, но я все равно обвязываю его вокруг шеи, бегу вниз и плюхаюсь на один из стульев.

— Мне больше делать нечего, как только ждать тебя с тарелкой наготове, — ворчит бабушка, стоя ко мне спиной и переворачивая на сковороде блины.

Моя бабушка совершенно не похожа на бабушек, которых показывают по телевизору, — на добродушную седовласую старушку. Она работает контролером-инспектором паркоматов в местной парковочной службе, и я по пальцам могу пересчитать случаи, когда она улыбалась.

Жаль, что я не могу поговорить с ней о маме. Я имею в виду, что она помнит то, чего не знаю я, — потому что прожила с мамой целых восемнадцать лет, в то время как я только три. Как бы я хотела иметь бабушку, которая показывала бы мне в детстве фотографии бесследно исчезнувшей мамочки или пекла бы в день ее рождения торт, а не заставляла меня прятать чувства в глубине маленькой коробочки.



Не поймите меня превратно — бабушку я люблю. Она приходит в школу послушать, как я пою в хоре, готовит мне вегетарианскую еду, хотя сама любит мясо, позволяет смотреть фильмы с ограничением «Детям до 18 лет только в присутствии родителей», потому что (по ее словам) там не показывают ничего такого, чего бы я не видела и не слышала в школьных коридорах. Бабушку я люблю. Просто она не мама.

Сегодня я бабушку обманула: сказала, что буду сидеть с сыном одного из своих любимых учителей, мистера Алена, который в седьмом классе читал у нас математику. Мальчишку зовут Картер, но я называю его «Контроль над уровнем рождаемости», потому что он — отличный аргумент против размножения. Я еще никогда не встречала такого некрасивого ребенка. У него огромная голова, и когда он смотрит на меня, мне кажется, что он читает мои мысли.

Бабушка разворачивается, на лопаточке у нее лежит блин, и замирает, когда видит намотанный вокруг моей шеи шарф. Откровенно говоря, он совершенно не подходит к моему наряду, но не из-за этого она поджимает губы. Она качает головой, выражая молчаливое осуждение, и, накладывая еду, громко стучит лопаточкой по тарелке.

— Решила добавить яркую деталь, — оправдываюсь я.

Бабушка никогда не говорит со мной о маме. Если внутри у меня после ее исчезновения образовалась пустота, то у бабушки все клокочет от злости. Она не может простить маму за то, что та сбежала — если она действительно сбежала. А альтернативы бабушка не приемлет — что мама не может вернуться потому, что мертва.

— Картер, — произносит бабушка, мягко возвращаясь к разговору на безопасную тему. — Это тот малыш, который похож на баклажан?

— Не весь. У него только лоб нависает, — уточняю я. — В прошлый раз, когда я с ним сидела, он прокричал целых три часа без перерыва.

— Возьми с собой беруши, — советует бабушка. — Ты к ужину вернешься?

— Не уверена. До встречи.

Каждый раз, когда она уходит, я говорю ей одни и те же слова. Я произношу их потому, что именно это мы обе хотим слышать. Бабушка ставит сковороду в раковину, берет сумочку.

— Выгуляй Джерти перед уходом, — просит она и намеренно не смотрит на меня, на мамин шарф, когда выходит из кухни.


Когда мне исполнилось одиннадцать, я стала активно разыскивать маму. До этого я просто скучала по ней, но не знала, чем себе помочь. Бабушка не хотела обращаться в полицию, и мой отец — насколько мне было известно — не сообщал о мамином исчезновении, потому что после случившегося его поместили в психиатрическую клинику. Я пару раз пыталась заговорить с ним об этом, но поскольку эти попытки всегда заканчивались новым нервным срывом, я перестала затрагивать эту тему.

Но потом как-то в кабинете стоматолога я прочла статью в журнале «Пипл» о шестнадцатилетнем подростке, который заставил заново расследовать нераскрытое убийство своей матери, и убийца ответил по закону. Я подумала, что моя настойчивость с лихвой компенсирует нехватку денег и средств, и в тот же вечер решила попробовать. Ведь никто так упорно не искал, как собиралась искать я.

Чаще всего те, к кому я обращалась, отмахивались от меня или просто жалели. В полицейском участке Буна мне отказались помочь, потому что: а) я несовершеннолетняя, которая действует на свой страх и риск; б) следы моей мамы оборвались десять лет назад; в) в полиции были убеждены, что дело об убийстве раскрыто — вынесен вердикт «смерть в результате несчастного случая». Заповедник в Новой Англии, разумеется, был расформирован, и единственный человек, который мог бы пролить свет на смерть смотрительницы — а именно мой отец, — не мог точно назвать свое имя и день недели, не говоря уже о подробностях происшествия, которое стало причиной его психического расстройства.

Поэтому я решила взять все в свои руки. Попыталась нанять частного детектива, но быстро уяснила, что они не работают pro bono (на благо общества), как некоторые адвокаты. Именно тогда я и стала сидеть с учительским сыном, планируя к концу лета скопить достаточно денег, чтобы материально заинтересовать хоть какого-нибудь детектива. А потом я начала собственное расследование.

Практически любой интернет-ресурс, содержащий данные о пропавших людях, ссылку на который дает поисковая система, стоит денег или требует наличия кредитной карточки — ни того ни другого у меня не было. Но мне удалось найти на распродаже в церкви книгу «Для тех, кто решил стать частным детективом». И я целую неделю заучивала наизусть советы одной главы — «Как найти пропавших».

Согласно книге, есть три категории пропавших:


1. Люди, которые на самом деле никуда не пропадали, а живут новой жизнью, с новыми друзьями, среди которых для вас нет места. В этой категории оказываются старые приятели, соседи по студенческому общежитию, с которыми у вас прервалась связь.

2. Люди, которые на самом деле не пропадали, просто не хотят, чтобы их нашли. Например, свидетели мафиозных разборок или отцы, которые уклоняются от уплаты алиментов.

3. Все остальные. Например, люди, сбежавшие из дому, и дети, чьи снимки печатают на пакетах с молоком, — таких детей крадут психи на белых грузовиках без окон.


Главная причина, по которой частный детектив может найти пропавшего, заключается в том, что множество людей знают, где именно этот пропавший находится. Просто ты не из их числа. И нужно найти того, кто входит в это число.

У пропавших людей были причины исчезнуть. Возможно, они что-то накрутили со страховкой или прячутся от полиции. Может быть, они решили начать новую жизнь. Или оказались по уши в долгах. Или у них есть тайны, которые они не желают обнародовать. Согласно книге «Для тех, кто решил стать частным детективом», прежде всего следует задать себе вопрос: «Хочет ли сам человек, чтобы его нашли?»

Должна признаться, я не уверена, что хочу услышать ответ на этот вопрос. Если мама ушла по доброй воле, то, возможно, когда она узнает, что я продолжаю поиски — когда поймет, что даже спустя десять лет я не забыла ее, — она вернется ко мне. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне было бы легче узнать, что мама умерла десять лет назад, чем обнаружить, что она жива и просто решила не возвращаться.

В книге говорилось, что искать пропавших — все равно что играть в игру «Слова вперемешку». Все подсказки на руках, осталось только в них разобраться — и получишь адрес. Сбор информации — главное оружие частного детектива, твои главные друзья — факты. Имя, дата рождения, номер карточки социального страхования. В какой школе учился. Служба в армии, предыдущие места работы, друзья и родственники. Чем дальше закидываешь сеть, тем больше вероятность того, что в нее попадет человек, с которым пропавший недавно беседовал о том, где собирается провести отпуск, или о том, где ему хотелось бы работать.

И что делать со всеми этими фактами? Начинать с их помощью распутывать клубок. Первый шаг, который я предприняла в одиннадцать лет, — поискала мамино имя в Интернете в базе данных умерших людей отдела социальной защиты.

В списке умерших ее имени не обнаружилось, но этого оказалось недостаточно. Может, она жива или живет под другим именем? А может, умерла, но ее тело осталось неопознанным?

Не было ее и в социальных сетях: ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни в «Одноклассниках», ни в социальной группе выпускников университета Вассар. С другой стороны, мама всегда настолько была поглощена работой и своими слонами, что сомневаюсь, что у нее вообще нашлось бы время на подобные глупости.

В онлайновых телефонных книгах обнаружилось триста шестьдесят семь Элис Меткаф. Каждую неделю я звонила двум-трем из них, чтобы бабушка не разозлилась, когда увидит огромные счета за телефонные переговоры. Я оставила массу сообщений. Одна милая старушка из Монтаны сказала, что будет молиться за мою маму, а еще одна женщина, оказавшаяся продюсером одной из радиостанций Лос-Анджелеса, пообещала, что расскажет мою трогательную историю своему начальнику. Но ни одна из них не была моей мамой.

В книге давались и другие советы: необходимо было проверить базы данных тюрем, заявок на товарные знаки, даже генеалогические базы данных религиозной секты мормонов. Я просмотрела все эти базы, но ничего не нашла. Когда я ввела в поисковую строку «Элис Меткаф» — нашлось более 1,6 миллиона ответов. Поэтому я сузила параметры поиска до «Элис Кингстон Меткаф Слон Скорбь» и получила перечень ее научных работ, бóльшая часть которых была опубликована до 2004 года.

Однако на шестнадцатой странице результатов поиска в интернет-блоге по психологии нашлась статья о том, как скорбят животные. Три абзаца, где цитировались слова Элис Меткаф: «Самоуверенно полагать, что только человек способен скорбеть. Существуют неопровержимые доказательства из наблюдений за животными, что слоны скорбят, когда теряют своих любимых». Это был всего лишь звоночек, во многих смыслах незаметный — она сотни раз в других журналах и научных статьях утверждала то же самое.

Но запись в этом блоге была датирована 2006 годом.

Через два года после ее исчезновения.

И хотя я целый год бороздила просторы Интернета, больше доказательств маминого существования не обнаружила. Не знаю, была ли дата в статье опечаткой; либо они цитировали более ранние мамины работы, либо моя мама — по всей видимости, в 2006 году живая и здоровая — до сих пор жива и здравствует.

Я просто знаю, что нашла отправную точку.


С твердым намерением сделать все возможное и невозможное я не ограничилась советами, которые давались в книге «Для тех, кто решил стать частным детективом». Я разместила объявление на серверах, которые занимаются поиском пропавших. Однажды на ярмарке я вызвалась добровольцем, чтобы меня загипнотизировали на глазах у публики, жующей корн-доги и жаренные в кляре луковицы, надеясь на то, что гипнотизер высвободит заблокированные внутри меня воспоминания, но единственное, что он мне сказал — в прошлой жизни я была посудомойкой во дворце герцога. Я посещала в библиотеке бесплатные семинары по теме «Осознанные сновидения», надеясь, что смогу применить полученные знания к своему упрямому закрытому разуму, но оказалось, что все сводится лишь к ведению журнала.

Сегодня я первый раз иду к экстрасенсу.

Существует несколько причин, по которым я не обратилась к нему раньше. Во-первых, у меня не было денег. Во-вторых, я понятия не имела, где найти знающего. И в-третьих, экстрасенсорика — не совсем научный подход, а если мама в свое отсутствие чему-то меня и научила, так это тому, что верить можно холодным цифрам и фактам. С другой стороны, два дня назад, когда я перекладывала мамины блокноты, из одного выпала закладка.

Откровенно говоря, это нельзя было назвать настоящей закладкой. Это был доллар, сложенный в форме слоника.

Неожиданно я вспомнила, как мамины руки порхали над банкнотой, сгибая и складывая ее, переворачивая и разворачивая, пока я не переставала хныкать, — мой взгляд был прикован к крошечной игрушке, которую она для меня делала.

Я коснулась слоненка, боясь, что он растает, как дым. И тут мой взгляд упал на страницу ее журнала — взгляд выхватил один абзац, как будто он был написан неоновыми чернилами.


«Надо мной всегда посмеиваются коллеги, когда я уверяю, что самые великие ученые понимают: два-три процента того, что они исследуют, просто невезможно объяснить с научной точки зрения — называйте это чудом, вмешательством инопланетян, случайными расхождениями — ничего из вышеперечисленного я бы не исключала. Если мы хотим быть честны перед наукой… должны признать, что существуют вещи, которые нам познать не дано».


Я восприняла это как знак свыше.

Любой другой на планете воспринял бы сложенную фигурку всего лишь как оригами, не больше. Только не я. Я начала с самого начала. Несколько часов я аккуратно разворачивала мамину поделку, представляя, что до сих пор ощущаю тепло ее пальцев на банкноте. Я повторяла шаг за шагом, как будто делала операцию, пока в точности не свернула доллар так, как делала мама, пока на моем письменном столе не появилось небольшое стадо из шести крошечных зеленых слоников. Я продолжила тренироваться целый день, чтобы убедиться, что ничего не забыла, и каждый раз, когда мне удавалось свернуть слоника, я вспыхивала от гордости. И той ночью, ложась спать, я представляла себе трогательную, как в кино, сцену, когда я наконец-то нахожу свою пропавшую мать, а она не знает, кто я, пока я не сворачиваю слоника из долларовой банкноты прямо у нее на глазах. И она обнимает меня. И больше никуда не отпускает.


Вы удивитесь, сколько экстрасенсов и медиумов в местных «Золотых страницах»: «Духи-наставники в оккультизме», «Совет от медиума Лорел», «Гадания по картам Таро», «Предсказания Кейт Киммел, восставшей, как феникс из пепла» — любовные гадания, советы, как разбогатеть и преуспеть в жизни.

«Ясновидящая Серенити, улица Камберленд, Бун».

У Серенити было совсем маленькое объявление. Она не указала ни городского номера, ни фамилии, но жила ясновидящая относительно недалеко от моего дома (можно доехать на велосипеде), и она единственная обещала погадать за приемлемую цену в 10 долларов.

Улица Камберленд располагалась в той части города, от которой бабушка мне велела держаться подальше. Откровенно говоря, это даже не улица, а переулок, где находится заколоченный досками обанкротившийся ночной магазин и захудалая пивнушка. На тротуаре два деревянных рекламных щита: на одном — «До 5 часов вечера выпивка 2 доллара»; на втором — «Карты Таро, 10 долларов, 14К».

Что значит 14К? Возрастное ограничение? Размер бюстгальтера?

Я боюсь оставлять велосипед на улице, потому что у меня нет на нем замка — в школе незачем запирать велосипед на замок, как, впрочем, и на Мейн-стрит, и на любой другой улице, по которым я обычно езжу, — поэтому я втягиваю свое средство передвижения в находящуюся слева от пивной дверь и волоку его по лестнице, которая нестерпимо воняет пивом и мочой. Наверху располагается что-то вроде маленького фойе. На одной из дверей висит табличка «14К» и указано «Ясновидящая Серенити».

Стены фойе оклеены уже отходящими от стен тиснеными обоями. Потолок в желтых потеках, и слишком резко и тяжело пахнет ароматической смесью. Под шаткий стол, чтобы не завалился, подложена телефонная книга. На столе фарфоровое блюдо с визитными карточками: «Серенити Джонс, ясновидящая».

В маленьком фойе мне с велосипедом не развернуться. Я ставлю его вертикально и выворачиваю колесо, пытаясь прислонить свой транспорт к стене.

До меня доносятся приглушенные голоса двух женщин по ту сторону двери. Раздумываю, стоит ли мне постучать, чтобы предупредить Серенити о своем присутствии. Но потом понимаю: если она хорошая ясновидящая, должна и сама знать, что я здесь.

Но на всякий случай я кашляю. Довольно громко.

Подпирая бедром велосипедную раму, я прикладываю ухо к двери.

— Вы на пороге принятия очень важного решения.

Раздается вздох, и второй голос спрашивает:

— Как вы узнали?

— У меня серьезные сомнения в том, что вы принимаете правильное решение.

Опять ее собеседница:

— Без Берта так трудно решить…

— Он сейчас здесь. Он хочет, чтобы вы знали, что следует доверять своему сердцу.

Повисает молчание.

— Совсем не похоже на Берта.

— Конечно, не похоже. У вас есть и другие духи-хранители.

— Тетушка Луиза?

— Точно! Она говорит, что вы всегда были ее любимицей.

Не в силах сдержаться, я фыркаю. «Пора исправляться, Серенити», — думаю я.

Может быть, она услышала мой смех, потому что разговоры по ту сторону двери стихают. Я прижимаюсь плотнее, чтобы лучше слышать, и тут велосипед падает. Пытаясь удержаться на ногах, я спотыкаюсь и запутываюсь в развязавшемся мамином шарфе. Велосипед — и я вместе с ним — заваливается на столик, стоящая на нем ваза падает и разбивается. Изогнувшись под велосипедной рамой, я пытаюсь собрать осколки.

Рывком открывается дверь. Я поднимаю голову.

— Что здесь происходит?

Серенити Джонс оказывается высокой женщиной с копной розовых волос. Помада в тон прическе. Меня охватывает странное чувство, что я где-то видела ее раньше.

— Вы Серенити?

— С кем имею честь?

— Это вы мне должны сказать.

— Я наделена даром предвидения, а не всеведения. Если бы я все знала, жила бы на Парк-авеню, а сбережения хранила на Каймановых островах. — Голос ее звучит скрипуче, как будто у дивана лопнула пружина. И тут она замечает осколки фарфора в моей руке. — Ты с ума сошла? Это же чаша для магического кристалла, которая досталась мне от бабушки!

Я понятия не имею, что значит такая чаша. Понимаю одно — у меня большие неприятности.

— Простите. Я случайно…

— Ты хотя бы представляешь, сколько ей лет? Это семейная реликвия! Хвала младенцу Иисусу, что моя мама не дожила до этого дня. — Она хватает осколки и складывает, как будто они могут волшебным образом склеиться.

— Я могу попробовать ее склеить…

— Не знаю, как это у тебя получится, если только ты не волшебница. Мои мама и бабушка… обе переворачиваются в гробах, и все потому, что ты такая неповоротливая!

— Если ваза была настолько ценной, почему вы оставили ее прямо у входа?

— А зачем ты притащила велосипед в фойе размером с платяной шкаф?

— Побоялась, что если оставлю внизу, то его украдут, — ответила я, поднимаясь. — Послушайте, я заплачу за вашу чашу.

— Милочка, своими карманными скаутскими деньгами, полученными от продажи печенья, ты не сможешь компенсировать стоимость антикварной вазы тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года.

— Никакое печенье я не продаю, — отвечаю я. — Я пришла погадать.

Она опешила.

— Детям не гадаю.

«Не гадаю или не хочу гадать?»

— Я старше, чем выгляжу. — Это ложь. — Все думают, что я учусь в пятом классе, а не в восьмом.

Неожиданно в двери показывается женщина, которой делали предсказание.

— Серенити, с вами все в порядке?

Серенити встает и спотыкается о мой велосипед.

— Со мной все хорошо. — Она натянуто улыбается. — Я тебе помочь не могу.

— Прошу прощения… — начинает клиентка.

— Это я не вам, миссис Ленгхем, — отвечает Серенити, а потом шепчет мне: — Если сейчас же по собственной воле не уберешься, я вызову полицию и потребую возмещения ущерба.

Может быть, миссис Ленгхем не хочет иметь дело с ясновидящей, которая подло поступает с детьми, а возможно, просто не желает связываться с полицией. В чем бы ни крылась причина, она смотрит на Серенити так, будто хочет что-то сказать, потом протискивается мимо нас и бросается вниз по лестнице.

— Отлично! — бормочет Серенити. — Теперь благодаря тебе я лишилась не только семейной реликвии, но и десяти баксов.

— Оплачу по двойному тарифу! — выпаливаю я.

У меня есть шестьдесят восемь долларов. Именно столько я накопила за этот год, присматривая за детьми. Я собираю на частного детектива. Не уверена, что Серенити сможет мне помочь. Но я готова расстаться с двадцатью долларами, чтобы это выяснить.

При моем обещании ее глаза загораются.

— Сделаю для тебя исключение, — отвечает она и открывает дверь пошире.

За ней оказывается обычная гостиная с диваном, кофейным столиком и телевизором. Очень похоже на дом моей бабушки. Я немного разочарована — ни намека на ясновидение.

— Что-то не так? — спрашивает Серенити.

— Я ожидала чего-то вроде хрустального шара и занавески из стекляруса.

— За это придется доплатить.

Я смотрю на нее, не зная, шутит она или нет. Хозяйка тяжело опускается на диван, жестом приглашает меня сесть в кресло.

— Как тебя зовут?

— Дженна Меткаф.

— Что ж, Дженна, — вздыхает она, — давай покончим с формальностями. — Она протягивает мне гроссбух и просит указать имя, адрес и номер телефона.

— Зачем это?

— На всякий случай. Если мне после понадобится с тобой связаться. Если дух что-то захочет тебе передать.

Готова спорить, что это, скорее всего, для того, чтобы послать мне по электронной почте рекламу с обещанием двадцати процентов скидки на следующее предсказание, но я беру книгу в кожаном переплете и вношу свои данные. У меня потеют ладони. Когда я оказываюсь здесь, в голову приходит запоздалое опасение. Плохо не то, что Серенити Джонс может оказаться обманщицей, очередным тупиком в расследовании причин исчезновения моей мамы. Нет. Хуже всего то, что Серенити Джонс может оказаться талантливой ясновидящей и я узнаю две вещи: что мама сама бросила меня или что она мертва.

Она берет колоду карт Таро и тасует.

— Все, что я скажу во время гадания, может быть понятно не сразу. Просто запоминай услышанное, потому что однажды ты что-то узнаешь и поймешь, что тебе сегодня пытались сказать духи.

Она произносит все это голосом, каким стюардессы учат пассажиров пристегивать ремни. Потом протягивает мне колоду, чтобы я разделила ее на три кучки.

— Что ты хочешь узнать? Кому нравишься? Получишь ли «отлично» по английскому? Куда поступать?

— Мне это неинтересно. — Я возвращаю ей колоду. — Десять лет назад исчезла моя мама. Я хочу, чтобы вы помогли мне ее найти.


В маминых журналах, куда она записывала свои наблюдения, есть один абзац, который я помню наизусть. Иногда, когда мне становится скучно на занятиях, я даже пишу его в своей тетради, пытаясь скопировать мамин почерк.

Она написала его в Ботсване, где работала в Тули-Блок над исследованием, посвященным скорби у слонов. Описала смерть слона на воле. В этом абзаце речь шла о детеныше пятнадцатилетней слонихи по кличке Каджисо. Слониха разродилась на рассвете, детеныш то ли был мертворожденным, то ли умер вскоре после родов. По словам мамы, подобное случается у первородящих самок. Неожиданной была реакция Каджисо.

«Вторник

9:45. Каджисо стоит около детеныша на самом солнцепеке на открытой местности. Гладит его по голове, поднимает хобот. Детеныш не двигается с 6:35 утра.

11:52. Каджисо угрожает Авив и Кокисе, когда другие слонихи подходят осмотреть тело слоненка.

15:15. Каджисо продолжает стоять над телом. Гладит детеныша хоботом. Пытается поднять.

Среда

6:36. Меня беспокоит Каджисо: она не ходила на водопой.

10:42. Каджисо накидывает на тело слоненка кустарники. Ломает ветки, чтобы его прикрыть.

15:46. Неимоверно жарко. Каджисо идет на водопой, возвращается к слоненку.

Четверг

6:56. Подходят три львицы; начинают тянуть тушу слоненка. Каджисо нападает, львицы убегают на восток. Каджисо стоит над телом детеныша и трубит.

8:20. Продолжает трубить.

11:13. Каджисо продолжает стоять над телом слоненка.

21:02. Три львицы набрасываются на тушу. Каджисо нигде не видно».

Внизу страницы мама приписала:

«Каджисо оставляет тело своего детеныша после трехдневного дежурства рядом с ним.

Много написано о том, что невозможно выжить слоненку моложе двух лет, если он становится сиротой.

Однако почти ни слова не сказано о том, что происходит с матерью, которая теряет своего детеныша».

Когда мама писала эти строки, она еще не знала, что носит под сердцем меня.


— Я не занимаюсь розыском пропавших, — повторяет Серенити голосом, не допускающим ни малейших «но».

— Детям вы не гадаете, — начинаю я загибать пальцы, — пропавших не ищите… Тогда что вы умеете делать?

Она прищуривается.

— Хочешь почистить ауру? Без проблем. Погадать на картах? Обратилась по адресу. Пообщаться с умершими? К твоим услугам. — Она подалась вперед, и я понимаю, совершенно недвусмысленно, что бьюсь головой о стену. — Но поиском пропавших я не занимаюсь.

— Вы же ясновидящая.

— У каждого ясновидящего свой дар, — отвечает она. — Проникновение в подсознание, чтение ауры, общение с духами, телепатия… Если я обладаю даром, это не означает, что я умею делать все.

— Она исчезла десять лет назад, — продолжаю я, как будто не слышу ее. Не знаю, стоит ли говорить о погибшей, которую затоптали слоны, и о том, что маму доставили в больницу, откуда она сбежала. Не хочу подсказывать ей ответы. — Мне было тогда три года.

— Большинство пропавших исчезают по собственной воле, — отвечает Серенити.

— Но не все, — возражаю я. — Она бы меня не оставила. Я точно знаю. — Я замираю в нерешительности, потом разматываю мамин шарф и протягиваю ясновидящей. — Шарф принадлежал маме. Может быть, он как-то поможет?

Серенити даже не прикасается к шарфу.

— Я никогда не говорила, что не смогу ее найти. Я говорила: не стану искать.

Совсем не так я представляла нашу встречу.

— Почему? — удивилась я. — Почему вы не хотите помочь, если можете?

— Потому что, черт побери, я не гребаная мать Тереза! — отрезает Серенити.

Лицо ее становится свекольным — как бы ей не увидеть неминуемую собственную смерть от скачка давления.

— Прошу прощения, — извиняется она и исчезает в коридоре.

Через секунду я слышу звук льющейся воды.

Ее нет целых пять минут. Десять. Я встаю и начинаю прохаживаться по гостиной. На каминной полке выстроились фотографии Серенити Джонс с Джорджем и Нэнси Буш, с Шер, с парнем из фильма «Образцовый самец». Я в замешательстве. Почему человек, который на дружеской ноге со знаменитостями, промышляет дешевым гаданием в Восточной Тмутаракани, штат Нью-Гемпшир?

Я слышу звук спускаемой в унитаз воды и немедленно возвращаюсь на диван, как будто и не вставала оттуда.

— Не стану брать с тебя сегодня денег, — говорит она, и я хмыкаю. — Мне искренне жаль твою маму. Может быть, тебе поможет кто-нибудь другой.

— Например?

— Понятия не имею. Ясновидящие по средам не собираются в кафе «Паранормальное», все не так. — Она идет к двери и широко ее распахивает. Намек, что мне пора. — Если я узнаю, кто этим занимается, сообщу.

Я подозреваю, что это ложь, произнесенная для того, чтобы я убралась к чертям из ее гостиной. Я выхожу на лестницу, подхватываю велосипед.

— Если не хотите ее искать, — говорю я, — не могли бы вы, по крайней мере, сказать, жива ли она?

Поверить не могу, что произнесла эти слова, пока они не повисли между нами, словно ширма, которая мешает рассмотреть друг друга. Секунду я раздумываю, не подхватить ли велосипед и помчаться вниз, не слушая ответа.

Серенити дернулась, как будто ее шибануло электрошокером.

— Она жива.

Когда она захлопывает передо мной дверь, я гадаю, не очередная ли это беззастенчивая ложь.


Вместо того чтобы отправиться домой, я мчу на велосипеде мимо окраин Буна, километров пять по грязной дороге ко входу в заповедник Старк, названный в честь отличившегося в войне за независимость генерала Старка, который произнес девиз государства: «Живи свободным или умри». Но десять лет назад, до того как стать заповедником Старк, это был Новоанглийский слоновий заповедник, основанный моим отцом, Томасом Меткафом. В былые времена угодья простирались на восемьсот десять гектаров, плюс еще более восьмисот гектаров между заповедником и ближайшим жилым домом. Теперь бóльшая часть территории занята торговой улицей, сетью «клубных» магазинов-складов «Костко» и поселком. Остальная часть находится под охраной государства.

Я оставляю велосипед и двадцать минут иду пешком, миную березовую рощу и озеро, сейчас заросшее травой, — туда слоны ежедневно ходили на водопой. Наконец я дохожу до своего любимого места под раскидистым дубом, у которого ветви скручены, как руки у ведьмы. И несмотря на то, что лесистая местность в это время года покрыта мхом и папоротником, земля под этим деревом укрыта ковром из ярких лиловых грибов. Именно в таком месте и жили бы феи, если бы существовали в действительности.

Они называются Laccaria amethystina. Я посмотрела о них в Интернете. Мне показалось, что именно так поступила бы моя мама, если бы их увидела.

Я сажусь посреди грибной поляны. Вы думаете, что я давлю их? Нет, они проседают под моим весом. Я провожу пальцем под шляпкой одного гриба, по ребристым, похожим на гармонику складкам. На ощупь она и бархатистая, и мускулистая одновременно — совсем как кончик слоновьего хобота.

Именно здесь Мора похоронила своего детеныша — единственного слона, рожденного в этом заповеднике. Я была слишком маленькой, чтобы такое запомнить, и прочла об этом в мамином дневнике. Мора приехала в заповедник уже беременной, хотя в зоопарке, из которого ее привезли, об этом не подозревали. Она родила спустя почти пятнадцать месяцев после своего прибытия. Детеныш родился мертвым. Мора отнесла его под дуб и засыпала сосновыми иголками и ветками. Следующей весной здесь выросли невероятно красивые лиловые грибы — как раз на том самом месте, где смотрители заповедника в конце концов и похоронили слоненка.

Я достаю из кармана сотовый телефон. Один-единственный плюс от продажи половины угодий — неподалеку построили огромную вышку сотовой связи. И связь здесь намного лучше, чем в остальной части Нью-Гемпшира. Я открыла браузер и набрала «Серенити Джонс, ясновидящая».

Первое, что я читаю в Интернете, — статья о ней в Википедии. «Серенити Джонс (дата рождения: 1 ноября 1966 года) — американская ясновидящая и медиум. Неоднократно выступала в передачах «Доброе утро, Америка!» и вела собственное телевизионное шоу «Серенити!», в котором делала предсказания для заранее собравшейся аудитории и гадала с глазу на глаз, но специализировалась на поиске пропавших».

Поиске пропавших? Шутите?

«Активно сотрудничала с полицейскими участками различных штатов и ФБР, в 88 % случаев добивалась успеха. Однако ее несбывшееся предсказание об украденном сыне сенатора Джона Маккоя получило широкую огласку в прессе, и семья подала на провидицу в суд. С 2007 года Джонс на публике не появлялась».

Неужели возможно, что известный медиум — пусть и дискредитировавший себя — исчез с лица земли, а десять лет спустя всплыл в городке Бун, штат Нью-Гемпшир? Весьма вероятно. Если где и искать место отсидеться, то мой родной городишко подходит как нельзя лучше: здесь самое выдающееся событие в году — «Коровья лотерея», проходящая 4 июля.

Я пробежала глазами ее известные предсказания.

В 1999 году Джонс сказала Тие Катанопулис, что ее сын Адам, который пропал семь лет назад, до сих пор жив. В 2001 году Адама обнаружили на одном из торговых судов у берегов Африки.

Джонс точно предсказала, что О. Джей Симпсона оправдают, а в 1989 году случится сильнейшее землетрясение. В 1998 году Джонс предрекла, что следующие президентские выборы будут перенесены на более поздний срок. И хотя сами выборы 2000 года прошли в установленные сроки, официальные результаты объявили только через 36 дней.

В 1998 году Джонс сказала матери исчезнувшей студентки Керри Рашид, что ее дочь зарезали, а результаты анализа ДНК доказали, что за совершенное преступление осудили невиновного. В 2004 году Орландо Икса освободили благодаря правозащитникам из организации, которая занимается оправданием невинно осужденных. Вместо него было предъявлено обвинение его бывшему соседу по комнате.

В 2001 году Джонс сообщила полиции, что тело Чандры Леви будет найдено в лесной чаще на холме. В следующем году тело обнаружили в парке Рок-Брик, штат Мериленд, на крутом склоне холма. Еще она предсказала, что Томас Кинтанос IV, нью-йоркский пожарный, которого считали мертвым после событий 11 сентября, на самом деле жив: спустя пять дней его вытащили из-под завалов рухнувшего Всемирного торгового центра.

В своем телевизионном шоу Джонс привела полицейского с камерой к дому почтальона из города Пенсакола, штат Флорида, где в подвале обнаружилась запертая тайная комната, а в ней Жюстин Фокер, похищенная восемь лет назад еще одиннадцатилетней девочкой и с тех пор считавшаяся погибшей.

В ноябре 2003 года во время телевизионного шоу Джонс заверила сенатора Маккоя и его жену, что их похищенный сын жив и находится где-то на автобусной остановке в городке Окала, штат Флорида. Там действительно обнаружили уже разложившиеся останки ребенка.

С той поры у Серенити Джонс началась полоса неудач.

В декабре 2003 года она предсказала вдове морского пехотинца, что та родит здорового мальчика. Через две недели у женщины случился выкидыш.

В январе 2004 года Джонс предсказала Иоланде Роулз из Орема, штат Юта, что ее пятилетнюю дочь Велвет заманили обманом и теперь воспитывают в семье мормонов — своеобразное выражение поддержки волны протестов в Солт-Лейк-Сити. Полгода спустя приятель Иоланды признался в убийстве девочки и показал полиции неглубокую могилку рядом с местной свалкой.

В феврале 2004 году Джонс предсказала, что останки Джимми Хоффа будут обнаружены зацементированными в стене бомбоубежища, которое построила семья Рокфеллеров в городке Вудсток, штат Вермонт. Ее слова не подтвердились.

В марте 2004 года Джонс заявила, что Одри Сейлер, пропавшая студентка университета Висконсин-Мэдисон, стала жертвой серийного убийцы и полиции удастся обнаружить вещественное доказательство — нож, которым она была зарезана. Сейлер нашлась, девушка инсценировала свое похищение, чтобы привлечь внимание приятеля.

В мае 2007 года Джонс предсказала, что Мадлен Маккэн, пропавшая во время отдыха с родителями в Португалии, будет обнаружена к августу. Дело так и осталось нераскрытым.

С той поры она больше не делала публичных пророчеств. Насколько я вижу, она сама пропала.

Неудивительно, что детям она не гадает.

Ладно, она совершила колоссальную ошибку в деле Маккоя, но в ее защиту следует сказать, что отчасти она оказалась права: полиция на самом деле обнаружила мальчика в указанном месте. Только мертвым. Просто не повезло, что после череды успешных предсказаний первая ошибка произошла с широко известным политиком.

Имеются еще фотографии Серенити с известным рэппером Снуп Догом на вручении «Грэмми», в Белом доме на ужине, который устраивал Джордж Буш-младший для представителей прессы. И еще один снимок из журнала «ЮС Уиклиз»[3] в разделе «Полицейская мода», на котором Серенити в платье с двумя огромными шелковыми розочками, пришитыми на груди.

Я запускаю приложение «Ютуб» и набираю имя Серенити и фамилию сенатора. Загружается видео телевизионного шоу Серенити — прическа, напоминающая рожок мороженого, и розовый брючный костюм на пару тонов темнее волос. Напротив нее в фиолетовом кресле сидит сенатор Маккой, мужчина с такой квадратной челюстью, хоть прямой угол измеряй, и идеально посеребренными висками. Рядом, вцепившись в руку мужа, его жена.

Я не слишком разбираюсь в политике, но в школе нам рассказывали о сенаторе Маккое в качестве примера политического поражения. Его готовили на пост президента: то он играет в гольф с членами семьи Кеннеди в Хайнис-Порт, то выступает с речью на съезде демократов, где выдвигают кандидатуру на пост президента страны. Но потом с игровой площадки частной школы похитили его семилетнего сына.

На видео Серенити наклоняется к политику.

— Сенатор Маккой, — говорит она, — мне было видение.

Камера выхватывает церковный хор на заднем плане.

— Видение! — скандируют певчие.

— Видение вашего маленького сына… — Серенити делает паузу. — Живого и невредимого.

Жена сенатора бросается мужу в объятия и заходится рыданиями…

Я не знаю, намеренно ли она выбрала героем своей программы сенатора Маккоя или у нее действительно было видение ребенка. Или она просто хотела сделать себе широкую рекламу в прессе и на телевидении.

Следующий кадр — автобусная станция в Окале. Серенити в сопровождении семьи Маккой в здании станции, пребывая в состоянии транса, направляется к ряду шкафчиков возле мужского туалета. Жена сенатора Маккоя всхлипывает:

— Генри!

Серенити велит полицейскому открыть шкафчик номер 341. Внутри грязный чемодан. Его вытаскивает один из полицейских, остальные пятятся назад от вони, которую источает разложившееся тело.

Камера дергается, фокус сбивается. Через секунду оператор берет себя в руки и успевает занять Серенити, которую тошнит прямо на пол, упавшую без чувств Джинни Маккой и самого сенатора Маккоя, «золотого мальчика» Демократической партии, который кричит, чтобы оператор прекратил снимать, а когда мужчина не убирает камеру, набрасывается на него с кулаками.

Серенити Джонс не просто впала в немилость — ее стерли с лица земли. Маккои подали на Серенити в суд и в конце концов засадили ее в тюрьму. Сенатора Маккоя впоследствии дважды арестовывали по обвинению в управлении автомобилем в нетрезвом виде, он был изгнан из Сената и отправился куда-то лечить свое «истощение». Через год, наглотавшись снотворного, умерла его жена. И Серенити тут же по-тихому исчезла.

Женщина, которой так фатально ошиблась в деле Маккой, нашла десятки пропавших детей. А еще это та же самая Серенити Джонс, которая сейчас проживает в самом убогом районе города и отчаянно нуждается в деньгах. Но если она утратила способность находить пропавших… неужели она постоянно жульничала? Была ли она на самом деле экстрасенсом — или это простое везение?

Насколько я понимаю, паранормальные способности сродни умению ездить на велосипеде; насколько я понимаю, если попробовать — все получится.

Поэтому, несмотря на стопроцентную уверенность в том, что Серенити Джонс совсем не обрадуется, вновь увидев меня на своем пороге, я точно знаю: поиски моей мамы — именно то, что ей сейчас необходимо, чтобы поверить в себя.

Элис



Мы все не раз слышали фразу: «Память как у слона». Оказывается, это не просто клише, а научно доказанный факт. Однажды в Таиланде я видела индийского слона, которого научили выполнять один фокус. Всех школьников, которые приходили посмотреть на слона в заповедник, где его держали в вольере, усаживали в ряд. Потом дети снимали обувь и сваливали в кучу. Затем погонщик слона велел ему раздать обувь детям. И слон раздавал: осторожно шарил хоботом в горé обуви и бросал туфли на колени тому, кому они принадлежали. В Ботсване я видела слониху, которая трижды бросалась на вертолет, доставивший ветеринара, чтобы тот усыпил животное для проведения исследований. В заповеднике нам пришлось объявить небесную территорию над ним «бесполетной зоной», потому что пролетающие над головой санитарные вертолеты пугали слонов: те сбивались в стадо, жались друг к другу. Единственными вертолетами, которые многие из них видели, были те, из которых егеря стреляли снотворным в их семьи пятьдесят лет назад во время выбраковки скота. Ходят истории о слонах, которые, став свидетелями смерти своего сородича от рук охотников за слоновой костью, ночью нападали на деревню в поисках того, кто нажал на спусковой крючок. В экосистеме национального парка Амбосели в Кении живут два племени, которые исторически связаны со слонами: масаи, которые одеваются в красные одежды и с копьями ходят охотиться на слонов, и камба — земледельцы, которые никогда на слонов не охотились. Одно исследование свидетельствует о том, что слонов больше пугал запах одежды, которую до этого носили масаи, чем запах одежды представителей племени камба. Слоны сбивались в кучу и пытались побыстрее удалиться от источника запаха, который они идентифицировали как запах масаев, и им требовалось больше времени, чтобы успокоиться.

При этом учтите, что, как утверждалось в исследовании, слоны никогда не видели эту одежду. Они полагались исключительно на свое обоняние — распознавали запахи, которые присущи определенному племени благодаря его диете и секреции феромонов (масаи, в отличие от камба, поглощали больше животной пищи; известно, что в деревнях камба стоит крепкий запах навоза). Интересен и тот факт, что слоны безошибочно могут распознать, кто друг, а кто враг. Сравните слонов с нами, людьми, — мы до сих пор по ночам гуляем по темным переулкам, верим в финансовые пирамиды и покупаем рухлядь у продавцов подержанных машин.

И мне кажется, учитывая все приведенные выше примеры, вопрос не в том, что слоны могут помнить. Возможно, нужно поставить вопрос следующим образом: «Чего они не могут забыть?»

Серенити



Мне было восемь лет, когда я осознала, что мир населен людьми, которых никто не видит. Например, это мальчик, который ползал в школьном спортзале по полу, чтобы заглянуть мне под юбку, когда я раскачивалась на перекладине. А еще пожилая негритянка, от которой пахло лилиями. Она садилась на край моей кровати и пела колыбельные. Иногда, когда мы с мамой шли по улице, я чувствовала себя рыбой, плывущей против течения: очень сложно было лавировать между сотнями идущих навстречу людей.

Прабабушка моей мамы была чистокровной шаманкой племени ирокезов, а мамин отец во время перекуров на фабрике по производству крекеров, где работала мама, гадал ее сослуживцам на чайных листьях. Ни один из этих талантов мои родители не унаследовали, но мама часто рассказывала мне истории о моем детстве, о ребенке, который обладал Даром. Я всегда угадывала, что будет звонить тетя Дженни, и через пять секунд телефон звонил. Или как-то я настояла на том, чтобы надеть в садик резиновые сапоги, хотя стоял изумительно солнечный день, — само собой разумеется, небесные хляби разверзлись и хлынул дождь. Среди моих воображаемых друзей были не только дети, но и солдаты времен Гражданской войны, и пожилые дамы времен королевы Виктории, а однажды даже сбежавший раб по имени Спайдер, на шее у которого были ожоги от сгоревшей веревки. В школе меня считали чудаковатой и избегали — родители даже решили переехать из Нью-Йорка в Нью-Гемпшир. Они усадили меня перед собой, прежде чем отвести во второй класс, и сказали:

— Серенити, если не хочешь, чтобы тебя обижали, придется скрывать свой Дар.

И я скрывала. В школе, когда я села за парту и увидела рядом девочку, то не стала с ней заговаривать, пока к ней не обратился кто-то из учеников, — так я убедилась, что не я одна ее вижу. Когда моя учительница, мисс Декамп, взяла ручку, которая, я точно знала, вот-вот сломается и испачкает чернилами ее белую блузку, я прикусила губу и молча наблюдала за происходящим, вместо того чтобы ее предупредить. Когда из живого уголка сбежала мышка-песчанка, у меня было видение, что она бежит по столу директора, но я тут же отогнала от себя эту мысль и вскоре услышала крики и визг из его кабинета.

У меня появились друзья, как и обещали родители. Одну мою подружку звали Маурин. Она пригласила меня к себе в гости поиграть с куклами Полли, которых у нее была целая коллекция, поделилась своими тайнами (например, рассказала, что ее старший брат прячет под матрасом «Плейбой», а мама хранит деньги в коробке из-под обуви, которую прячет под неплотно прилегающей филенкой в своем платяном шкафу). Можете себе представить, что я чувствовала в тот день, когда мы с Маурин качались на качелях на детской площадке и она предложила мне попробовать, кто дальше прыгнет с качелей. У меня тут же перед глазами возникла картинка: Маурин распласталась на земле, а на заднем плане мерцают огни машины скорой помощи.

Я хотела предупредить ее, что нам не следует прыгать, — с другой стороны, я хотела сохранить свою лучшую подругу, которая ничего не знала о моем Даре. Поэтому я промолчала, а когда Маурин сосчитала до трех и взлетела в воздух, я осталась на качелях и закрыла глаза, чтобы не видеть, как она упадет, неловко подвернет под себя ногу и та сломается пополам.

Родители сказали, что если бы я не скрыла свое предвидение, то пострадала бы сама. Но лучше пусть пострадаю я, чем другие люди. После этого случая я пообещала себе, что всегда буду озвучивать свои видения, если мой Дар поможет предотвратить несчастье, — чего бы мне это не стоило.

И тогда Маурин обозвала меня ненормальной и стала общаться с другими девочками, теми, которые пользовались популярностью в классе.

Повзрослев, я поняла, что не каждый, кто со мной заговаривает, — живой человек. Я могла с кем-то болтать и видеть боковым зрением проходящего мимо духа. Я привыкла не обращать на них внимания, как большинство из нас, глядя на лица сотен людей, которых мы встречаем ежедневно, в действительности не различают черты этих лиц. Я сказала маме, что ей необходимо проверить тормоза еще до того, как на приборной панели замигали лампочки, сигнализируя о поломке. Я поздравила нашу соседку с тем, что она ожидает малыша, за неделю до того, как ей сообщил новость врач. Я озвучивала всю идущую мне информацию без купюр, не раздумывая, стоит это говорить или нет.

Однако мой Дар был не всеобъемлющ. Когда мне было двенадцать, дотла сгорела автомастерская, которой владел мой отец. Через два месяца он покончил жизнь самоубийством, оставив нам с мамой путаную предсмертную записку с извинениями и гору карточных долгов. Ничего из этого я не смогла предвидеть и даже сбилась со счета, сколько раз с тех пор задавалась вопросом: а почему? И могу вас заверить — мне больше всех хотелось получить ответ на этот вопрос. Я не умею угадывать номера в лотерею или предсказывать, в какие ценные бумаги стóит вкладывать деньги. Я ничего не знала об отце, и годы спустя не смогла предвидеть удар, который случился с мамой. Я всего лишь медиум, а не волшебник из чертовой страны Оз. Я прокручивала события в голове, кляня себя за то, что не разглядела намек. А может, кто-то по ту сторону не смог до меня достучаться? Или я слишком была увлечена французским и ничего не заметила? Но спустя годы я стала понимать, что, вероятно, существуют вещи, которых я знать не должна, и кроме того — если честно, я не хочу видеть все то, что ожидает меня в будущем. Я хочу сказать, если бы я могла все видеть, зачем тогда жить?

Мы с мамой переехали в Коннектикут, она устроилась работать горничной в гостиницу, а я, облачившись в черное и занявшись магией, пыталась выжить в старших классах. И только в институте я стала по-настоящему ценить свой Дар. Научилась гадать на картах Таро и стала гадать своим сестрам по университетскому студенческому обществу. Подписалась на журнал «Судьба». И вместо учебников читала о Нострадамусе и известном ясновидящем Эдгаре Кейси. Я носила пестрый гватемальский платок и длинные газовые юбки, а в комнате общежития жгла благовония. Познакомилась еще с одной студенткой, Шеней, которая интересовалась оккультизмом. В отличие от меня, она не могла общаться с умершими, а была эмпатом[4] — у нее тоже болел живот, когда у соседки по комнате начиналась менструация. Вдвоем мы пытались гадать по магическому кристаллу. Ставили перед собой свечи, садились перед зеркалом и долго пристально всматривались в него, пытаясь разглядеть свое прошлое. Шеней была потомком династии экстрасенсов, именно она посоветовала мне попросить своих проводников-духов представиться. Она рассказала, что и у ее тети, и у бабушки — обе медиумы — были духи-проводники в потусторонний мир. Вот так я официально познакомилась с Люсиндой, пожилой негритянкой, которая в детстве пела мне колыбельные, и Дезмоном — дерзким весельчаком. Они всегда были рядом со мной — как спящие у ног собаки, которые просыпались, навострив уши, когда я звала их. С тех пор я постоянно общалась со своими духами-проводниками в надежде на то, что они помогут мне освоиться в потустороннем мире: либо меня проведут туда, либо приведут других духов ко мне.

Дезмон с Люсиндой оказались отличными няньками, позволяя мне — фактически ребенку — погружаться в паранормальное и не расшибить себе лоб. Они следили за тем, чтобы я не встречалась с демонами — духами, которые никогда не были людьми. Уводили меня от вопросов, ответы на которые мне знать не положено. Научили меня, обозначив границы, управлять своим Даром, не позволяя ему управлять мною. Только представьте, каково это спать, когда каждые пять минут звонит телефон? Так и с духами, если не установить определенные границы. Еще они объяснили, что одно дело делиться своими предсказаниями, когда возникают видения, и совсем другое — гадать человеку, когда он не просит. Со мной подобное проделывали другие экстрасенсы, и должна вам сказать, что ощущение такое, будто кто-то роется в твоем ящике с нижним бельем, когда тебя нет дома, или ты едешь в лифте, не имея возможности выйти из кабинки, и кто-то вторгается в твое личное пространство.

На летних каникулах я гадала за пять долларов на пляже Старая лилия в штате Мэн. А после окончания университета, перебиваясь нерегулярными заработками, находила клиентов, так сказать, благодаря сарафанному радио. Мне было двадцать восемь лет, когда в местную закусочную, где я работала официанткой, заглянул кандидат в губернаторы штата Мэн, чтобы попозировать с семьей перед прессой. Пока фотокамеры щелкали над ним и его женой, над их тарелками, полными наших фирменных блинчиков с черникой, их маленькая дочь взобралась на один из высоких барных стульев.

— Скучно, да? — спросила я.

Девочка кивнула. Малышке было не больше семи.

— Хочешь горячего шоколада?

Когда ее ручка коснулась моей руки, когда она брала чашку, я почувствовала такую черноту, какой раньше не чувствовала никогда; «чернота» — единственное слово, которым я могу описать свои чувства.

Эта малышка не просила меня погадать, а мои духи-наставники громко и четко предупреждали, что у меня нет никакого права вмешиваться. Но в другом углу закусочной улыбалась и махала в камеру ее мать, понятия не имея о том, что знала я. Когда жена кандидата на пост губернатора удалилась в дамскую комнату, я последовала за ней. Она протянула руку для рукопожатия, полагая, что я очередная избирательница, которую следует очаровать.

— Знаю, мои слова покажутся вам бредом, — сказала я, — но вам необходимо обследовать дочь на лейкемию.

Улыбка застыла у нее на лице.

— Энни пожаловалась вам, что у нее что-то болит? Простите, что она вам докучала. Ценю ваше участие, но ее педиатр уверяет, что беспокоиться не о чем.

И она ушла.

«Я же предупреждал», — фыркнул Дезмон, когда через несколько минут кандидат с семьей и свитой покинул закусочную. Еще долго я неотрывно смотрела на недопитую чашку, которую оставила девочка, прежде чем выплеснуть остатки шоколада в раковину. «Понимаю, тяжело, милая, — успокаивала меня Люсинда, — знать то, что знаешь ты, и быть не в состоянии ничегошеньки изменить».

Через неделю в закусочную вернулась жена кандидата — одна, в простых джинсах вместо дорогого красного шерстяного костюма. Она тут же направилась ко мне — я в это время вытирала стол в одной из кабинок.

— Врачи обнаружили рак, — прошептала она. — Он еще даже не проник в кровь. Я заставила провести анализ костного мозга. Поскольку болезнь обнаружили на ранней стадии… — Она разрыдалась, — У нее очень хорошие шансы на излечение. — Она схватила меня за руку. — Как вы узнали?

Этим бы все и закончилось — предсказанием талантливого экстрасенса, очередной повод язвительному Дезмону укорить меня: «Я же тебя предупреждал!» — но так случилось, что жена кандидата оказалась сестрой продюсера шоу «Клео!». Америка обожает Клео — ведущую ток-шоу, выросшую в густонаселенном квартале Вашингтон-хайтс и ставшую теперь самой узнаваемой женщиной на планете. Если Клео читала книгу — ту же книгу бралась читать каждая женщина в Америке. Когда она говорила, что на Рождество собирается подарить близким пушистые халаты из бамбука, — официальный веб-сайт компании не выдерживал количества заказов. Когда она приглашала на беседу кандидата, он выигрывал выборы. И поэтому когда она пригласила к себе на программу меня, чтобы я ей погадала, — моя жизнь изменилась в одночасье.

Я сказала ей то, что мог сказать бы любой идиот: что она добьется еще большего успеха, что журнал «Форбс» в этом году назовет ее самой богатой женщиной планеты, что ее новая продюсерская компания выпустит в свет «оскароносца». Но потом что-то ударило мне в голову, и, поскольку она сама захотела погадать, я выпалила — даже несмотря на то, что следовало дважды подумать, прежде чем говорить такое:

— Вас разыскивает дочь.

Лучшая подруга Клео, которая в тот день тоже принимала участие в программе, возразила:

— У Клео нет детей.

Действительно, Клео была женщиной одинокой и никогда ни с кем в Голливуде не заводила шашни. Но вдруг на глаза ее навернулись слезы.

— На самом деле у меня есть дочь, — призналась она.

Эта история стала одной из самых громких новостей года. Клео призналась, что в шестнадцать лет ее изнасиловали на свидании, и родители отослали ее в монастырь в Пуэрто-Рико, где она родила девочку, которую потом отдали на удочерение. Она стала открыто, с помощью телевидения, разыскивать свою дочь, которой на тот момент уже исполнился тридцать один год, и по телевизору показали трогательное воссоединение семьи. Рейтинг Клео подскочил на заоблачную высоту, она получила телевизионную премию «Эмми». В знак благодарности ее продюсерская компания превратила меня из обычной официантки в заштатной закусочной в известного экстрасенса. Для меня открыли авторскую программу.

Когда дело касалось детей, во мне просыпался особый Дар. Полиция приглашала меня проехать с ними в лес, где были обнаружены тела детей, в надежде, что, возможно, мне удастся сказать что-то об убийце. Я приходила в дома, откуда похитили детей, и пыталась нащупать ниточку, за которую потом могла потянуть полиция. Я бродила по месту преступления в резиновых сапогах, чтобы не испачкаться в крови, которая была повсюду, и пыталась воссоздать картину происшедшего. Я спрашивала у Дезмона и Люсинды, не перешел ли пропавший ребенок в мир иной. В отличие от псевдоэкстрасенсов, которые звонят на «горячую линию» с предсказаниями, чтобы самим прославиться, я всегда ждала, пока полиция обратится ко мне за помощью. Иногда дела, которые я расследовала во время своей передачи, были свежими, иногда — давно закрытыми. И предсказания мои стали удивительно точными, но, с другой стороны, могу вас заверить: когда мне было семь — я тоже ничего не выдумывала. Тогда же я стала спать с револьвером под подушкой и вложила немало денег в сложную систему сигнализации, которой оборудовала свой дом. Наняла телохранителя, которого звали Феликс, — генетический гибрид громадного холодильника «Сабзеро» и питбуля. Используя свой Дар, чтобы помочь тем, кто потерял родных, я подставляла себя: преступники, которые понимали, что я могу указать на них пальцем, легко могли меня найти.

Прошу заметить, у меня были и недоброжелатели. Скептики, которые называли меня обманщицей, выманивающей у людей деньги. Что ж, действительно, есть экстрасенсы, которые выманивают у людей деньги. Я называю таких болотными ведьмами, псевдоэкстрасенсами с периферии. Так же, как существуют хорошие адвокаты и адвокаты-прощелыги, хорошие врачи и шарлатаны, есть хорошие экстрасенсы и прохиндеи. Еще более странными казались упреки тех, кто ругал меня за то, что я беру дарованный Богом талант и размениваю его на деньги. Им я приносила извинения за то, что не желаю избавляться от двух своих самых любимых привычек, а именно: есть и жить не под открытым небом. Никто же не жаловался на Серену Уильямс или Адель за то, что они превращают свой талант в деньги, так ведь? В большинстве своем я не обращала внимания на то, что пишут обо мне в прессе. Спорить с теми, кто тебя не любит, — все равно что развешивать упавшие картины на «Титанике». Зачем?

Скажу так: у меня были недоброжелатели, но были у меня и почитатели. Благодаря им я стала ценить ранее недоступные удовольствия: роскошное итальянское белье, бунгало в Малибу, французское шампанское «Moet & Chandon» и номер мобильного Дженифер Анистон в памяти своего телефона. Неожиданно я уже не просто гадала, а внимательно изучала рейтинг Нильсена[5]. И перестала слушать Дезмона, когда он начинал укорять меня, что я превращаюсь в телевизионную проститутку. Мне казалось, что я продолжаю помогать людям. Неужели я не заслужила взамен небольших радостей?

Когда похитили сына сенатора Маккоя — как раз в то время, как строился осенний рейтинг программ, — я поняла, что мне выпал «единственный в жизни» шанс стать величайшим экстрасенсом всех времен и народов. В конце концов, существует ли лучшее подтверждение моему Дару, нежели из уст политика, который может стать президентом? Я уже видела, как он создает Министерство паранормальных явлений, а я становлюсь его главой и покупаю уютный особнячок в Джорджтауне. Оставалось лишь убедить его — человека, который каждую секунду живет под пристальным всевидящим оком народа, — что и я смогу ему чем-то пригодиться, и избиратели его на смех не поднимут.

Он уже использовал все свои связи и организовал поиски сына по всей стране, но они не принесли никаких результатов. Я понимала, что шансы на то, что сенатор придет ко мне на шоу и позволит в эфире погадать ему, мягко сказать, ничтожны. Поэтому я задействовала оружие из собственного арсенала: позвонила жене губернатора штата Мэн, чья дочь уже поправлялась от болезни. Ее доводы подействовали на жену сенатора Маккоя, его помощники связались с моими помощниками, а остальное, как говорится, уже детали.


В детстве я не могла с уверенностью отличить дух от живого человека, я просто предполагала, что каждый из них хочет мне что-то сказать. Став известной, я превосходно научилась различать эти два мира, но была слишком увлечена собой, чтобы прислушиваться.

Увлечена собой, чтобы прислушиваться…

Не стоило быть такой самонадеянной. Не стоило надеяться, что духи-проводники будут являться ко мне по первому зову. В тот день на программе, когда я сказала Маккоям, что видела их сына живым и здоровым, я солгала.

Никакого мальчика я не видала. Передо мной маячила только очередная награда «Эмми».

Я привыкла, что Люсинда и Дезмон прикрывают мой зад, поэтому, когда Маккои сели напротив меня и включились камеры, я ждала, что духи расскажут мне что-то о похищении. Люсинда первой показала мне город Окалу, однако Дезмон велел ей попридержать язык — после этого духи замолчали. Поэтому мне пришлось импровизировать, и я сказала Маккоям то, что они — и вся Америка — хотели услышать.

Всем известно, чем это обернулось.

Впоследствии я самоустранилась. Носа не показывала ни на телевидение, ни на радио, где праздновали победу мои злопыхатели. Не хотела общаться ни со своими продюсерами, ни с Клео. Я не просто испытывала унижение — хуже всего, что я ранила родителей, которые и так были раздавлены горем. Подарила им лучик надежды и сама же его забрала.

Я винила Дезмона, и когда он вновь явился не запылился с покаянной головушкой, я велела ему забирать Люсинду и проваливать — я больше не желала с ними разговаривать.

Будьте осторожны в своих желаниях…

В конце концов скандал вокруг меня утих, уступив место очередному потрясению, и я вернулась на телевидение. Но мои духи-хранители сделали именно то, о чем я их попросила: я была предоставлена самой себе. Я продолжала предсказывать, но мои пророчества в подавляющем большинстве оказывались неправильными. Я потеряла уверенность в себе — и в результате потеряла все.

Кроме как работать официанткой в забегаловке, я ничего не умела делать — только заниматься гаданием. Вот так я и оказалась на месте тех, кого раньше презрительно высмеивала. Я стала гадалкой, которая сидит за столиком на городских ярмарках и размещает объявления на местных информационных досках в надежде привлечь редкого, доведенного до отчаяния клиента.

Прошло лет десять с тех пор, как меня посетило настоящее, словно удар током, видение, но мне удается сводить концы с концами благодаря таким людям, как миссис Лэнгхэм, которая приходит каждую неделю, чтобы пообщаться со своим умершим мужем Бертом. Она ходит сюда потому, что, как оказалось, у меня есть дар делать фальшивые предсказания, как когда-то был дар пророчить по-настоящему. Это называется «холодное чтение» — все дело сводится к языку жестов, визуальным подсказкам и старым добрым уловкам. Основной постулат таков: люди, которые приходят погадать, крайне заинтересованы в том, чтобы сеанс прошел успешно, особенно если они пытаются связаться с кем-то из умерших. Они настолько же сильно желают получить информацию, как и я ее предоставить. Именно поэтому хорошее холодное чтение может порой рассказать о клиенте куда больше, чем сообразила бы сама гадалка. Я могла озвучивать целый поток не связанных мыслей: дядя, весна, имеет отношение к воде, буква «С», возможно Сара или Салли, что-то связанное с образованием? Книги? Писать книги? Большая вероятность, что мой клиент отреагирует по крайней мере на что-то одно из перечня, отчаянно пытаясь придать слову какой-то смысл. Единственная потусторонняя сила здесь — умение обычного человека найти смысл в обрывках информации. Мы — раса, которая умеет видеть Деву Марию в срубе дерева, находить лик Бога в переливах радуги, слышать «Пол мертв», когда на заднем фоне играет песня «Битлз»[6]. Тот же запутанный человеческий разум, который видит смысл в том, что смысла не имеет, и верит экстрасенсу-шарлатану.

Как же мне удается играть в эту игру? Хорошие гадалки — хорошие детективы. Я обращаю внимание на то, как на мои слова реагирует клиент: на расширенные зрачки, затаенное дыхание. Я внушаю подсказки словами, которые выбираю. Например, могу сказать миссис Лэнгхэм: «Сегодня я поведаю о том, что занимает ваши праздные мысли…» — и начинаю говорить о празднике. Глядь, оказывается, именно об этом она сейчас и думает. Слово «праздный» уже закралось в ее подсознание, поэтому миссис Лэнгхэм, сама того не подозревая, начинает вспоминать время, когда она получала подарок, а значит, вспоминать день рождения или Рождество — словом «праздный» я подтолкнула ее к этим воспоминаниям. Вот так и создается впечатление, что я прочла ее мысли.

Я подмечаю тень разочарования, когда сказанное мною не имеет для клиентки никакого значения, и понимаю, что необходимо вернуться назад и следовать в другом направлении. Я обращаю внимание на то, как она одета, как говорит, строю предположения о ее воспитании. Задаю вопросы, и в половине случаев клиентка сама дает ответы, которые мне нужны.

— Мне идет буква «Б»… Имя вашего дедушки начинается с «Б»?

— Нет. Может, это «П»? Моего дедушку звали Поль…

В яблочко!

Если не удается получить информацию от клиента, у меня есть два выхода. Сообщить что-нибудь хорошее — придумать послание от умершего, которое хотел бы услышать любой здравомыслящий человек, например: «Ваш дедушка хочет, чтобы вы знали, что он обрел покой, и желает, чтобы вы тоже перестали скорбеть». Либо я могу включить «Барнума»[7] и «озадачить» клиентку комментарием, который можно отнести к девяноста девяти процентам населения, но она обязательно истолкует его по-своему: «Ваш дедушка знает, что вы любите принимать взвешенные решения, но чувствует, что порой вы судите сгоряча». Потом я откидываюсь на спинку кресла и жду, когда клиент даст мне ниточку, за которую можно потянуть. Вы бы очень удивились, узнав, насколько велика у людей потребность заполнить паузы в разговоре.

Разве от этого я становлюсь мошенницей? С какой стороны посмотреть. Я предпочитаю считать себя дарвинистской: я приспосабливаюсь, чтобы выжить.

Однако сегодня посыпались одни несчастья: я потеряла хорошую клиентку, разбилась бабушкина ваза для магического кристалла, и я вышла из себя — и все это за один час! — из-за худосочной девчонки и ее ржавого велосипеда. Дженна Меткаф, несмотря на свои заверения, выглядела на свой возраст — Господи, она, похоже, еще верит в зубную фею! — но была такой же мощной, как гигантская черная дыра, вновь засасывающая меня в тот кошмар с семьей Маккоев. «Я не занимаюсь розыском пропавших», — ответила я и не покривила душой. Одно дело сделать вид, что передаешь послание от умершего мужа, и совсем другое — вселить пустую надежду в человека, которому нужна определенность. Знаете, куда могут завести подобные эксперименты? В квартирку над баром в Крэпвилле, штат Нью-Гемпшир, и каждый четверг будешь получать пособие по безработице.

Мне нравится быть гадалкой. Говорить то, что хотят услышать клиенты, намного безопаснее. Так я не смогу их обидеть и сама не пострадаю, когда пытаюсь достучаться в потусторонний мир и не получаю ответа, лишь разочарование. Временами я думаю, что было бы легче, если бы у меня вообще никогда не было Дара. Тогда бы я не знала, чего лишена.

А тут является человек, который не помнит, что потерял.

Не знаю, что в Дженне Меткаф так сильно напугало меня. Возможно, ее глаза, светло-зеленые, скорее цвета морской волны, под густой рыжей челкой — такие притягивающие, потусторонние. Может быть, обкусанные заусеницы на пальцах. Или то, как она съежилась, как Алиса в Стране Чудес, когда я сказала, что не стану ей помогать. Это единственное приходящее на ум объяснение, почему я так ответила, когда она спросила, жива ли ее мать.

В то мгновение я так сильно хотела вернуть свои экстрасенсорные способности, что попыталась что-нибудь увидеть, — попыталась так, как не пыталась уже много лет, потому что разочарование сродни удару о кирпичную стену.

Я закрыла глаза и попробовала вновь перебросить мостик между собой и моими духами-наставниками, чтобы услышать хоть что-нибудь: шепот, фырканье, мимолетный вздох…

В ответ — оглушительная тишина.

И поэтому для Дженны Меткаф я сделала именно то, чего поклялась больше не делать никогда: открыла для нее дверь возможностей, отлично зная, что она проскользнет в эту приоткрытую дверь на лучик света, который оттуда пробивался. Я сказала, что ее мама не умерла.

При этом на самом деле я лишь хотела сказать, что не имею ни малейшего понятия, что с ней.


Когда Дженна Меткаф уходит, я принимаю транквилизатор. Вот вам и причина принять успокоительное — незнакомая девчонка, которая не только заставила меня вспомнить прошлое, но и обрушила его как обух на голову. К трем часам я уже лежу в блаженном бессознательном состоянии на диване.

Должна признаться, что много лет мне ничего не снилось. В снах обычный человек ближе всего подходит к потустороннему миру; во сне разум высвобождается, разделяющие стены становятся тонкими и можно заглянуть по ту сторону. Именно поэтому так много людей уверяют, что во сне к ним приходил умерший. Только не я. С тех пор как ушли Дезмон с Люсиндой.

Однако сегодня, когда я засыпаю, в голове у меня кружится калейдоскоп цветов. Я вижу развевающийся перед глазами флаг, но потом понимаю, что это не флаг, а голубой шарф на шее женщины, лица которой я не вижу. Она лежит на спине возле американского клена, без движения, ее затоптал слон. Приглядевшись, я понимаю, что слон ее не топчет, слон уходит, пытаясь не наступить на женщину, поднимает заднюю ногу, переступает через тело, не коснувшись его. Слон тянет за шарф, женщина не двигается. Тогда он хоботом гладит ее по щеке, шее, лбу, потом стаскивает шарф, поднимает его, и тот улетает, как пущенный кем-то слух.

Слон тянется за чем-то в кожаном переплете — не могу разглядеть. Предмет лежит под ногой у женщины. Книга? Бейдж? Я поражаюсь ловкости животного, когда оно раскрывает этот предмет. Слон вновь подносит хобот к груди женщины, почти как стетоскоп, и потом тихо скрывается в лесу.

Я вздрагиваю и просыпаюсь, сбитая с толку и не понимающая, почему мне приснились слоны. Голова, кажется, продолжает гудеть. Но это не голова гудит — кто-то стучит в дверь.

Я уже знаю, кто это, еще даже не открыв.

— Прежде чем вы начнете бушевать, сразу скажу: я пришла не для того, чтобы убедить вас найти мою маму, — заявляет Дженна Меткаф, протискиваясь мимо меня в квартиру. — Я просто кое-что забыла. Очень важное для меня…

Я закрываю дверь, закатываю глаза, когда снова вижу в вестибюле этот нелепый велосипед. Дженна начинает осматриваться там, где мы сидели всего пару часов назад: заглядывает под кофейный столик, шарит под креслами.

— Если бы я что-то нашла, обязательно позвонила бы тебе…

— Сильно сомневаюсь, — отвечает она и начинает выдвигать ящики, где я храню свои марки, секретные запасы печенья «Орео» и меню из закусочных с доставкой на дом.

— Прошу прощения! — восклицаю я.

Но Дженна, не обращая на меня ни малейшего внимания, засовывает руку между диванными подушками.

— Я знала, что он где-то здесь, — с заметным облегчением вздыхает она и, как фокусник, достает из подушек голубой шарф из моего сна и обматывает его вокруг шеи.

Когда я вижу шарф наяву, на расстоянии вытянутой руки, то чувствую себя не такой сумасшедшей — я всего лишь подсознательно думала о шарфе, который носила эта девочка. Но во сне я получила и другую информацию, которая казалась бессмысленной: морщинки на гладкой коже слона, грациозные движения его туловища. И только сейчас я поняла кое-что еще: слон проверял, дышит женщина или нет. Животное ушло не потому, что женщина перестала дышать, а потому, что она продолжала жить.

Не знаю, с чего я так решила, просто знала — и все.

Всю жизнь я так объясняла сверхъестественное: невозможно понять, невозможно объяснить, нельзя отрицать.

Невозможно родиться экстрасенсом и не верить в силу знамений. Иногда из-за пробок опаздываешь на самолет, который потом, оказывается, потерпел крушение над Атлантическим океаном. Иногда это единственная роза, которая цветет в саду, полном сорняков. А иногда это девочка, от которой ты отмахнулась и которая теперь преследует тебя во сне.

— Простите за беспокойство, — извиняется Дженна. — За все.

Она уже на полпути к двери, когда я слышу собственный голос.

— Дженна, может, это покажется бредом… — говорю я. — Твоя мама работала в цирке? Или в зоопарке? Я… я не знаю почему, но что-то важное связано со слонами.

Семь лет меня не посещали настоящие видения. Целых семь лет. Я уверяю себя, что это совпадение, просто удача или последствия буррито, которые я съела на обед.

Девочка оборачивается, на ее лице смесь потрясения и удивления.

И в эту секунду я понимаю, что она должна была меня найти.

А я найду ее мать.

Элис



Никто не подвергает сомнению, что слоны понимают, что такое смерть. Возможно, они к ней не готовятся, как мы, люди; возможно, они не придумывают себе жизни после смерти, как это детально описано в наших религиозных доктринах. Для слонов горе намного проще и понятнее. Горе — это потеря.

Слонов практически не интересуют кости других погибших животных, только кости слонов. Даже если слоны случайно натыкаются на труп другого слона, давно погибшего, чьи останки уже растащили гиены, а скелет рассыпался, они сбиваются в кучу и напряженно замирают. Потом так же группой приближаются к останкам, гладят кости — разве это можно описать какими-либо другими словами, нежели почитание? Они гладят мертвого слона, ощупывают его своими хоботами и задними ногами. Нюхают. Могут даже взять бивень или кость и какое-то время нести ее. Они могут заметить даже крошечный кусочек слоновьей кости у себя под ногами и осторожно катать его взад-вперед.

Натуралист Джордж Адамсон писал о том, как в 1940-х годах застрелил слона-самца, который вломился в государственный парк в Кении. Мясо он отдал местным жителям, а останки отвез на километр от деревни. Ночью слоны обнаружили скелет. Они взяли лопатку и бедренную кость и принесли их на то место, где слона застрелили. Откровенно говоря, все известные исследователи слонов документально подтверждали наличие у этих животных ритуалов, связанных со смертью: Иэн Дуглас-Гамильтон, Джойс Пул, Карен Маккомб, Люси Бейкер, Синтия Мосс, Энтони Холл-Мартин.

И я.

Однажды я наблюдала, как стадо слонов гуляло по заповеднику в Ботсване и неожиданно Бонтл, их матриарх, упала. Когда остальные слоны поняли, что ей плохо, они попытались хоботами поднять ее, поставить на ноги. Когда это не получилось, молодые самцы попытались взобраться на Бонтл, опять-таки пытаясь привести ее в сознание. Ее детеныш, Кгоси, которому на то время было четыре года, засунул хобот ей в рот — так юные слоны приветствуют своих матерей. Стадо затрубило, слоненок стал издавать звуки, похожие на крик, но потом все замолчали. В эту секунду я поняла, что слониха умерла. Несколько слонов отправились к зарослям собирать листья и ветки, которыми принялись накрывать Бонтл. Остальные стали забрасывать ее тело землей. Целых два с половиной дня все стадо печально стояло над трупом Бонтл, уходя только для того, чтобы попить воды и добыть еды, а потом слоны снова возвращалось. Даже годы спустя, когда кости выгорели и их разметало по земле, а массивный череп застрял в изгибе высохшей реки, стадо ее, проходя мимо, останавливалось и несколько минут стояло молча. Не так давно я видела, как Кгоси — сейчас уже крупный молодой восьмилетний самец — подошел к ее черепу и сунут хобот в то место, где у Бонтл когда-то был рот. Безусловно, эти кости были для слона очень значимы. Но если бы вы сами это увидели, вы поверили бы в то, во что верю я: он узнал, что именно эти кости — то, что осталось от его матери.

Дженна



— Повторите еще раз, — требую я.

Серенити закатывает глаза. Мы уже час сидим у нее в гостиной, пока она пытается припомнить все подробности своего десятисекундного сна, в котором видела мою маму. Я точно знаю, что это была мама, потому что на ней был голубой шарф, вокруг слоны и… потому что, когда человек отчаянно хочет во что-то поверить, можно убедить себя практически во всем.

Возможно, Серенити поискала информацию обо мне в Интернете, как только я вышла за дверь, и тут же наспех придумала какой-то безумный сон, в котором были слоны. Но если ввести в поисковую систему «Дженна Меткаф», придется пересмотреть три страницы, прежде чем найдется хотя бы что-то о моей маме, и даже там, в статье, я упоминаюсь только как трехлетняя дочь. На свете так много Дженн Меткаф, которые очень много сделали в жизни, и моя мама слишком давно исчезла. К тому же откуда Серенити было знать, что я вернусь за забытым шарфом?

Если же она действительно знала, что я вернусь, это доказывает лишь то, что она настоящий экстрасенс, разве нет?

— Послушай, — говорит Серенити, — мне больше нечего тебе рассказать.

— Но моя мама дышала?

— Женщина, которую я видела во сне, дышала.

— Она ловила ртом воздух? Издавала какие-либо звуки?

— Нет. Она просто лежала. Просто… я почувствовала, что она дышит.

— Она жива, — бормочу я скорее себе под нос, чем обращаясь к Серенити, потому что мне нравится, как слово «жива» наполняет все мое естество пузырьками, словно в кровь мне накачали углекислого газа. Знаю, я должна была разозлиться или расстроиться, получив даже такое призрачное доказательство, что моя мама может быть жива — что она бросила меня и носа не казала целых десять лет! — но меня переполняет счастье от того, что если я использую все возможности, то смогу ее снова увидеть.

А потом уже буду выбирать: ненавидеть ее или спросить, почему она не вернулась за мной.

Или я могу просто прижаться к ней и предложить начать все с чистого листа.

Неожиданно мне приходит в голову одна мысль.

— Ваш сон. Новое доказательство. Если вы сообщите полиции то, что рассказали мне, они вновь откроют мамино дело.

— Милая, ни один следователь в этой стране не станет принимать сон экстрасенса всерьез и «подшивать» к делу в качестве официального доказательства. Так любой окружной прокурор мог бы вызвать Кролика Банни в качестве свидетеля в суд.

— А если все так и было на самом деле? Если ваш сон — настоящий отрезок прошлого, который прокручивается у вас в памяти?

— Информация извне приходит не так. Как-то у меня была клиентка, которая приходила пообщаться с умершей бабушкой. Ее бабушка явилась на сеанс, показала мне Великую китайскую стену, площадь Тяньаньмэнь, Мао Дзэдуна, печенье с предсказаниями. Казалось, она делала все, что в ее силах, чтобы я произнесла: Китай. Поэтому я спросила у клиентки, бывала ли ее бабушка в Китае, увлекалась ли фэншуй или чем-то подобным, но клиентка возразила, что это совершенно не похоже на ее бабушку. Все это какая-то бессмыслица. Потом бабушка показала мне розу. Я сообщила об этом клиентке, и та сказала: «Моей бабушке больше нравились полевые цветы». Я думаю: «Китай… роза… Китай… роза». И тут клиентка смотрит на меня и говорит: «Знаете, когда она умерла, я унаследовала китайский сервиз. На нем изображена роза». Я не понимаю, почему бабушка показывала мне китайские блинчики с овощами, вместо того чтобы просто показать соусник с нарисованной на нем розой. Это я и пытаюсь до тебя донести — слон на самом деле может обозначать не слона. Это может быть намек на что-то другое.

Я недоуменно смотрю на экстрасенса.

— Но вы же дважды сказали мне, что она не умерла.

Серенити медлит с ответом.

— Послушай, ты должна знать, что у меня не идеальный послужной список.

Я пожимаю плечами.

— Если вы облажались один раз, это не значит, что облажаетесь снова.

Она открывает рот, чтобы ответить, но потом резко захлопывает его.

— В прошлом, когда вы занимались поиском пропавших, — продолжаю я, — как вы это делали?

— Брала вещь или игрушку ребенка. Потом отправлялась с полицией на место исчезновения, пытаясь по минутам воссоздать, что видел ребенок, — отвечает Серенити. — Иногда меня посещало… озарение.

— Как это?

— Как будто в голове что-то мелькало: уличный знак, какой-то пейзаж, модель автомобиля, однажды даже аквариум с золотой рыбкой, который, как потом оказалось, находился в комнате, где держали ребенка. Но… — Серенити беспокойно ерзает, — вероятно, мои экстрасенсорные каналы немного засорились.

Не понимаю, как экстрасенсы могут не ошибаться, если — по словам самой Серенити — информация, которую она получает, может содержать как прямое указание на что-то, так и нечто совершенно противоположное. Мне кажется, что гадание — это самая безопасная на свете страховка. Да, возможно, что слон, которого видела Серенити, в действительности метафорический образ огромной преграды, с которой столкнулась мама, но, как сказал бы Фрейд, может быть, слон — это всего лишь слон. Есть один способ узнать.

— У вас есть машина?

— Да… А что? Зачем тебе машина?

Я иду в противоположный угол комнаты, заматываю шею маминым шарфом. Потом открываю один из ящиков, который уже обыскивала, когда только приехала, — там я заметила связку ключей от машины. Бросаю ее Серенити и направляюсь к двери. Может быть, я и не экстрасенс, но даже я могу сказать: стремление узнать, что же означает этот сон, не даст ей усидеть на месте.


Серенити ездит на желтом «Фольксваген-жук» еще 1980-х годов выпуска, кузов его за пассажирской дверью прогнил насквозь и стал похож на кружева. Мой велосипед засунули на заднее сиденье, руль торчит из окна. Я указываю ей путь по проселочным дорогам и окружным магистралям. Только дважды мы заблудились, потому что по переулкам, где можно протиснуться на велосипеде, на машине не проехать. Когда мы приезжаем в заповедник Старка, наша машина оказывается единственной на стоянке.

— Не хочешь рассказать, зачем ты меня сюда притащила? — спрашивает Серенити.

— Раньше это был слоновий заповедник, — отвечаю я.

Она выглядывает из окна, как будто надеется разглядеть хотя бы одного слона.

— Здесь? В Нью-Гемппшире?

Я киваю.

— Мой отец изучал поведение животных. Он основал это место еще до знакомства с мамой. Все считают, что слоны могут жить только в жарких странах, например в Таиланде или на африканском континенте, но они очень хорошо приспосабливаются и к холодному климату, даже к снегу. Когда я родилась, у отца было семь слонов, которых он спас из зоопарков и цирков.

— А где они сейчас?

— Когда этот заповедник закрыли, всех слонов забрал слоновий заповедник в Теннесси. — Я взглянула на цепное ограждение в начале пешеходной тропы. — Землю продали государству. Я была еще слишком маленькой, чтобы это помнить. — Я открываю пассажирскую дверцу. — Дальше придется идти пешком.

Серенити смотрит на свои сандалии с леопардовым принтом, потом на заросшую тропу.

— Куда идти?

— Вы мне покажете.

Серенити не сразу понимает, чего я от нее хочу.

— Нет, — говорит она. — Черт побери, нет!

Она разворачивается и идет к машине.

Я хватаю ее за руку.

— Вы же сами говорили, что уже много лет не видели сны. И вам приснилась моя мама. Что плохого, если вас опять посетит озарение, а?

— Десять лет — это не просто дела давно минувших дней, это нечто уже поросшее травой. Здесь не осталось ничего из того, что было в тот день, когда исчезла твоя мать.

— Я же здесь, — возражаю я.

Серенити раздраженно сопит.

— Понимаю, вам меньше всего хочется получить доказательства того, что ваш сон ничего не значит, — говорю я. — Но ведь это лотерея, верно? Если не купишь лотерейный билет, никогда не получишь шанс выиграть.

— Я каждую неделю покупаю эти проклятые лотерейные билеты, но никогда не выигрываю, — бормочет Серенити, переступает через цепную ограду и начинает продираться по заросшей тропинке.

Некоторое время мы идем молча, над головой жужжат насекомые, а вокруг звенит лето. Серенити гладит молодые побеги, в одном месте срывает лист и нюхает его, потом идет дальше.

— Что мы ищем? — шепчу я.

— Скажу, когда найду.

— Мы почти дошли до конца старого заповедника…

— Ты хочешь, чтобы я сосредоточилась, или нет? — перебивает меня Серенити.

Поэтому следующие несколько минут я иду молча. Но одна мысль не давала мне покоя все время, пока мы ехали сюда, будто кость застряла в горле.

— Серенити, — говорю я, — если моей мамы в живых не окажется и вы об этом узнаете… вы же не будете меня обманывать и говорить, что она жива?

Серенити останавливается и упирает руки в боки.

— Милочка, я тебя едва знаю, чтобы проникнуться симпатией, что уж говорить о том, чтобы поберечь твое нежное подростковое сердечко. Не знаю, почему твоя мама не приходит ко мне. Возможно, потому, что она жива, а не умерла. Или же потому, как я уже говорила, что я заржавела. Но могу тебе пообещать… если я почувствую хоть намек на то, что твоя мама — дух или призрак, то скажу тебе правду.

— Дух или призрак?

— Это разные вещи. Благодаря Голливуду все полагают, что это одно и то же. — Она оглядывается на меня через плечо. — Когда тело испускает последний вдох — все, конец. Элвис покинул этот мир. Но душа остается нетронутой. Если человек вел достойную жизнь, ему не о чем сожалеть, может быть, его душа немного побродит по миру, но рано или поздно она закончит переход.

— Переход?

— В иной мир. На небеса. Как хочешь, так и называй. Когда душа проходит через это, она становится духом. Но если, скажем, при жизни ты был ничтожеством, и святой Петр, или Иисус, или Аллах будет судить твою покаянную задницу, вероятнее всего, после смерти ты отправишься в ад или другое неприятное местечко. А возможно, ты злишься, что умер молодым, или вообще не понимаешь, что умер. По какой-то из этих причин ты можешь решить, что еще не готов покидать этот мир, не готов еще быть мертвым. Но вся проблема в том, что ты уже мертв. Назад ничего не отыграешь. Поэтому ты остаешься в этом мире в подвешенном состоянии, становишься призраком.

Мы опять идем плечо к плечу, продираясь сквозь густые заросли.

— Значит, если моя мама дух, она попала… в какое-то иное место?

— Верно.

— А если она призрак, где она тогда?

— Здесь. Она остается частью этого мира, но не такой, как ты. — Серенити качает головой. — Как бы тебе объяснить… — бормочет она и щелкает пальцами. — Как-то я видела мультфильм об аниматорах компании «Дисней». Там речь шла о просвечивающихся слоях бумаги с нанесенными на них линиями и цветами, эти слои укладываются пачкой друг на друга, чтобы получился один Дональд Дак или Гуфи. Мне кажется, то же можно сказать и о призраках. Они очередной слой, наложенный поверх нашего мира.

— Откуда вы все это знаете? — интересуюсь я.

— Так мне сказали, — отвечает Серенити. — Насколько я понимаю, это всего лишь верхушка айсберга.

Я оглядываюсь, пытаясь разглядеть призраков, которые, возможно, парят где-то на периферии моего поля зрения. Пытаюсь почувствовать маму. Может быть, не так уж плохо, если она умерла, но продолжает находиться где-то рядом.

— А я могла бы об этом узнать? Если бы она была призраком и пыталась связаться со мной?

— С тобой когда-нибудь бывало, что слышишь телефонный звонок, берешь трубку, а на том конце тишина? Возможно, это призрак хотел тебе что-то сказать. Призраки — это энергия, поэтому для них простейший способ привлечь внимание людей — манипулировать энергией. Телефонными линиями, компьютерами, включая и выключая свет.

— Они и с вами так общаются?

Серенити раздумывает над ответом.

— Для меня это больше похоже на тот момент, когда я впервые надела контактные линзы. Так и не смогла привыкнуть, потому что чувствовала, что в глазу постоянно находится посторонний предмет. Никакого неудобства он не доставляет — просто инородное тело. У меня возникает такое же чувство, когда я получаю информацию извне. Словно запоздалая мысль, только не мне пришедшая в голову.

— Похоже, вам от этих мыслей никуда не деться? — спрашиваю я. — Как от песни, которую продолжаешь напевать себе под нос?

— Что-то вроде того.

— Раньше мне казалось, что я повсюду вижу маму, — негромко признаюсь я. — В людном месте я вырывала у бабушки руку и бежала к маме, только так никогда и не смогла ее догнать.

Серенити смотрит на меня каким-то странным взглядом.

— Возможно, ты экстрасенс.

— А может, когда человек кого-то теряет и хочет найти, ему кажется, что тот где-то рядом, — отвечаю я.

Серенити резко останавливается.

— Я что-то чувствую, — торжественно заявляет она.

Я оглядываюсь, но вижу только небольшой холмик, поросший высокой травой, парочку деревьев и медленно кружащих над головой хрупких бабочек монархов.

— Мы неподалеку от американского клена, — замечаю я.

— Видения похожи на метафоры, — объясняет Серенити.

— Что само по себе ирония судьбы, потому что метафора — это сравнение, — отвечаю я.

— Что?

— Ничего. — Я снимаю с шеи голубой шарф. — Может, вам поможет, если вы его подержите?

Я протягиваю ей шарф, но она отшатывается от него, как от чумного. А я уже отпустила его… Порыв ветра подхватывает и несет шарф ввысь — крошечный торнадо, уходящий все дальше и дальше.

— Нет! — кричу я и бросаюсь за шарфом.

Он опускается и поднимается, дразня меня. Его подхватило воздушными потоками, и мне никак не удается его схватить. Через пару минут шарф запутывается в ветвях метрах в шести над землей. Нахожу опору, пытаюсь вскарабкаться на дерево, но на стволе нет ни узелков, ни впадин, чтобы зацепиться ногами. Расстроенная, я падаю на землю, из глаз брызгают слезы.

У меня почти ничего от мамы не осталось.

— Полезай.

Серенити опускается рядом на колени, сцепив руки, чтобы подсадить меня.

Взбираясь на дерево, я оцарапываю щеку и руки; ногти ломаются о кору дерева, когда я пытаюсь ухватиться покрепче. Но мне удается забраться достаточно высоко, до первой ветки. Цепляюсь за нее рукой, я нащупываю землю и веточки — покинутое гнездо предприимчивой птицы.

Шарф за что-то зацепился. Я тяну и наконец высвобождаю его. На меня и Серенити сыплются листья и ветки. И что-то потяжелее попадает мне в лоб и падает на землю.

— Что за черт? — восклицаю я, вновь заматывая и крепко завязывая шарф на шее.

Серенити изумленно таращится на свои руки. Протягивает мне упавшую вещь.

Это потрескавшийся черный кожаный кошелек с нетронутым содержимым: тридцать три доллара, кредитная карта «мастеркард» старого образца с диаграммой Венна. И водительские права, выданные Элис К. Меткаф штатом Нью-Гемпшир.



А это улика, настоящая, честное слово, улика, и она, похоже, способна прожечь дыру в кармане моих шортов. С этой уликой я смогу доказать, что исчезла мама, скорее всего, не по собственной воле. Как далеко она могла бы добраться без денег и кредитной карты?

— Вы понимаете, что это означает? — спрашиваю я Серенити, которая сохраняла молчание, пока мы шли к машине и ехали назад в город. — Полиция может попытаться ее найти.

Серенити бросает на меня взгляд.

— Десять лет прошло. Все не так просто.

— Что тут сложного! Новая улика означает, что нужно вновь открыть дело. И точка.

— Тебе кажется, что именно этого ты и хочешь, — говорит она. — Но тебя могут поджидать неожиданности.

— Шутите? Да я мечтала об этом… сколько себя помню, мечтала.

Она кусает губы.

— Всякий раз, когда я задавала своим духам-хранителям вопрос, каково им жить в своем мире, мне ясно давали понять, что существуют вещи, которых я знать не должна. Мне казалось, это для того, чтобы сберечь какую-то невероятную тайну о загробной жизни… но в конце концов я поняла: чтобы защитить меня от этих знаний.

— Если я не попытаюсь ее разыскать, — возражаю я, — то всю оставшуюся жизнь буду думать о том, что было бы, если бы я попыталась.

Серенити останавливается на красный свет.

— А если ты ее найдешь…

— Когда я ее найду, — поправляю я.

— Когда ты ее найдешь, — не спорит Серенити, — ты спросишь, почему она все эти годы тебя не искала?

Я в ответ молчу. Она отворачивается.

— Я только одно хочу сказать: если желаешь узнать ответы — будь готова их услышать.

Тут я понимаю, что она как раз проезжает мимо полицейского участка.

— Эй, остановите! — кричу я, и она ударяет по тормозам. — Пойдем туда и расскажем о своей находке.

Серенити паркуется у тротуара.

— Мы никуда не пойдем. Я поделилась с тобой своими видениями. Даже отвезла тебя в городской парк. Рада, что ты получила то, что хотела. Но лично я не хочу и не буду связываться с полицией.

— Вот оно как! — изумляюсь я. — Вы бросаете информацию, словно гранату, в жизнь человека, и ретируетесь, пока она не взорвалась?

— Гонца, принесшего весть, не казнят.

Не знаю, чему я удивляюсь. Я совсем не знакома с Серенити Джонс — не следовало ожидать, что она мне поможет. Но я по горло сыта теми, кто меня бросает, она лишь одна из многих. Поэтому я выбираю самый простой путь, когда чувствую угрозу, что меня вот-вот бросят. Делаю так, чтобы уйти первой.

— Неудивительно, что люди вас ненавидят, — произношу я.

При этих словах она вскидывает голову.

— Спасибо за видение! — Я вылезаю из машины, вытаскиваю с заднего сиденья велосипед. — Счастливо оставаться!

Громко хлопаю дверью, оставляю велосипед и поднимаюсь по гранитным ступеням в полицейский участок. Подхожу к сидящей в стеклянной кабинке дежурной. Она всего на пару лет старше меня, только недавно закончила школу. На ней растянутая футболка с логотипом полиции на груди, и у нее слишком сильно подведены глаза. На мерцающем экране компьютера я вижу, что она сидит на своей страничке в «Фейсбуке».

Я откашливаюсь. Знаю, что она слышит меня, поскольку в разделяющем нас стекле есть небольшая решетка.

— Здравствуйте! — говорю я, но она продолжает печатать.

Я стучу в стекло, она скашивает глаза в мою сторону. Я машу рукой, пытаясь привлечь ее внимание.

Звонит телефон, она отворачивается, как будто я пустое место, и берет трубку.

Могу поклясться, что именно из-за таких, как она, мое поколение заслужило плохую репутацию.

Ко мне подходит вторая дежурная. Невысокая плотная женщина постарше, фигурой похожая на шар, с химической завивкой на белокурых волосах. На груди у нее бейдж «Полли».

— Я могу вам помочь?

— Будьте так добры, — отвечаю я, улыбаясь своей самой взрослой улыбкой, потому что какой взрослый будет воспринимать серьезно заявление тринадцатилетней девочки, которая говорит, что хочет сообщить об исчезновении, которое произошло десять лет назад? — Я хотела бы поговорить со следователем.

— На предмет чего?

— Сложно объяснить… — начинаю я. — Десять лет назад в слоновьем заповеднике погибла смотрительница. Это дело вел Верджил Стэнхоуп… и я… мне нужно побеседовать с ним лично.

Полли поджимает губы.

— Как тебя зовут, милая?

— Дженна. Дженна Меткаф.

Она снимает с головы микрофон и скрывается в задней комнате, которую мне не видно.

Я изучаю стену, на которой развешены фотографии пропавших людей и имена тех, кто не платит алименты. Если бы десять лет назад на эту стену вывесили фотографию моей мамы, стояла бы я сейчас здесь?

С моей стороны стекла появляется Полли, входит через дверь, на ручке которой кодовый замок. Ведет меня к ряду кресел, усаживает.

— Помню я это дело, — говорит она.

— Значит, вы знакомы с детективом Стэнхоупом? Как я понимаю, он здесь больше не работает, но я решила, что вы можете подсказать, где его найти…

— Даже не знаю, как тебе с ним связаться. — Полли мягко кладет мне руку на плечо. — Верджил Стэнхоуп погиб.


Дом, где проживает мой отец после всего, что произошло, лишь в пяти километрах от дома моей бабушки, но я там нечастый гость. Тяжело ходить туда потому, что: а) там всегда воняет мочой; б) на окнах наклеены вырезанные снежинки, или фейерверки, или тыквы со свечками внутри, как будто это детский сад, а не больница для душевнобольных.

Заведение называется «Хартвик хаус», что сразу навевает мысли о драме, которую транслировало государственное телевидение, а не о жестокой реальности с накачанными лекарствами зомби, которые смотрят в холле кабельный канал «О здоровой пище», в то время как санитары разносят крошечные стаканчики с таблетками, чтобы пациенты не буянили, или с завалившимися на подлокотники, сидящими безжизненными кулями в инвалидных креслах больными, которые отходят после электрошоковой терапии. Когда я прихожу туда, то редко испытываю страх — скорее, в глубине души, подавленность при мысли о том, что мой папа, которого в кругах защитников животных считали кем-то вроде Спасителя, сам себя уберечь не смог.

Лишь однажды я не на шутку испугалась. Мы с папой играли в холле в шашки, когда через двойные двери с кухонным ножом в руке ворвалась девочка-подросток с сальными волосами. Понятия не имею, где она его взяла; все, что можно считать оружием, — даже шнурки! — здесь запрещено или спрятано в шкафах, которые охраняются не хуже острова Райкера[8]. Как бы там ни было, ей удалось обойти охрану. Она ворвалась в холл с безумным выражением лица и уставилась прямо на меня. Потом замахнулась, и в меня полетел нож.

Я втянула голову в плечи и ни жива ни мертва сползла под стол. Прикрыла голову руками и попыталась исчезнуть, пока крепкие санитары связывали девочку и кололи ей успокоительное, а потом несли назад в палату.

Думаете, кто-то из медсестер подошел спросить, как я? Все были заняты другими пациентами, которые кричали и бились в истерике после происшествия. Я продолжала дрожать, но все-таки набралась смелости и выглянула из-под стола, а потом уселась на свое место.

Отец не кричал и не бился в истерике. Он делал ход.

— Я в дамках, — сказал он, как будто ничего и не произошло.

Я не сразу осознала, что в его мире — где бы он ни находился — действительно ничего не произошло. И мне не стоит злиться на него за то, что ему плевать, что сумасшедшая девица едва не разделала меня, как индейку на День благодарения. Нельзя винить человека, если он искренне не понимает, что его реальность и твоя не совпадают.

Сегодня, когда я приезжаю в «Хартвик хаус», папы в холле нет. Я застаю его в палате перед окном. В руках у него яркая нить мулине, завязанная узелками, — и уже не в первый раз у меня возникает мысль, что чья-то инициатива с арт-терапией для другого становится личным адом обманутых надежд. Когда я вхожу, отец поднимает голову, но не вскакивает с места — хороший знак, значит, сегодня он не слишком возбужден. Я решаю этим воспользоваться и поговорить с ним о маме.

Я опускаюсь перед ним на колени, беру его руки в свои — он тянет нить, еще туже затягивая узел.

— Пап, — говорю я, протягивая оранжевую нить в петли из нитей другого цвета, и кладу ему на левое колено. — Как, по-твоему, что было бы, если бы мы ее нашли?

Он не отвечает.

Я вытаскиваю бело-красную нить.

— А что, если она — единственная причина, по которой распалась наша семья?

Я беру его руки в свои, когда он хватает еще две нити мулине.

— Почему ты ее отпустил? — шепчу я, не сводя с него глаз. — Почему даже в полицию не сообщил, что она пропала?

Конечно, у моего отца случился нервный срыв, но за десять лет у него наступали моменты просветления. Возможно, никто не воспринял бы его слова всерьез, если бы он сообщил о мамином исчезновении. С другой стороны, возможно, и воспринял бы.

В таком случае можно было бы вновь открыть дело. Тогда мне не пришлось бы начинать все с самого начала, пытаясь заставить полицию расследовать дело об исчезновении, которое они десять лет назад, когда все произошло, даже исчезновением не сочли.

Неожиданно выражение папиного лица изменилось. Досада растаяла, как пена разбившейся о песок волны, глаза загорелись. У него глаза такого же цвета, как мои, — слишком зеленые, окружающие даже чувствуют себя неловко.

— Элис! — Так он называл маму. — Ты знаешь, как это плести? — Он показывает целый пучок ниток.

— Я не Элис, — отвечаю я.

Отец смущенно качает головой.

Я кусаю губу, распутываю нитки и сплетаю их в браслет — простейшая последовательность узлов, которую освоил любой побывавший в летнем лагере. Пока я плету, его руки порхают над моими подобно колибри. Закончив, я снимаю браслет с английской булавки, которая приколота к его штанам, и надеваю ему на руку — яркая фенечка.

Отец в восторге.

— У тебя всегда получалась красота, — улыбается он мне.

И тут я понимаю, почему отец не сообщил об исчезновении мамы. Для него она не исчезала. Он всегда мог найти ее — в моем лице, в моем голосе, в моей осанке.

Как бы я хотела, чтобы и для меня все было так просто!


Когда я возвращаюсь домой, бабушка смотрит по телевизору викторину «Колесо судьбы», выкрикивая ответы раньше участников и давая ведущей Ванне Уайт советы относительно внешнего вида.

— С этим поясом ты похожа на проститутку, — пеняет она Ванне и тут замечает в дверях меня. — Как дела?

Я на секунду теряюсь, но потом понимаю, что бабушка интересуется, как я посидела с малышом, которого я на самом деле сегодня не видела.

— Нормально, — отвечаю я.

— В холодильнике фаршированные моллюски, хочешь — разогрей, — говорит бабушка и поворачивается к экрану. — Называй «Ф», безмозглая корова! — кричит она.

Воспользовавшись предлогом, я бегу наверх, Джерти следом за мной. Она устраивает себе на моей кровати лежанку из подушек, крутится, чтобы улечься поудобнее.

Не знаю, что делать. У меня есть улики, но я не знаю, куда с ними идти.

Достаю из кармана стопку банкнот, которые брала с собой, вытаскиваю одну. Начинаю рассеянно сворачивать из нее слона, но постоянно сбиваюсь и в конечном итоге комкаю и швыряю банкноту на пол. Перед глазами стоят папины руки, которые со злостью вяжут узлы из мулине.

Один из детективов, расследовавших происшествие в слоновьем заповеднике, страдает болезнью Альцгеймера, второй мертв. Но, возможно, это не тупик. Мне необходимо каким-то образом заставить нынешних следователей понять, что десять лет назад полиция опростоволосилась, надо было объявить маму в розыск.

Следует внимательно пересмотреть дело.

Включаю компьютер, и ноутбук с жужжанием оживает. Ввожу пароль и открываю поисковую систему. «Верджил Стэнхоуп, — набираю я, — смерть».

Первой выскакивает статья о том, что его должны были перевести в детективы. Здесь же есть фотография — песочного цвета волосы, расчесанные на пробор, широкая улыбка, открывающая крупные здоровые зубы, кадык, больше похожий на круглую дверную ручку. Он выглядит молодым простачком, но, похоже, десять лет назад Стэнхоуп таким и был.

Я открываю новое окно, загружаю базу данных общественных архивов (к вашему сведению, это стоит мне сорок девять долларов девяносто пять центов в год) и нахожу запись о смерти Верджила Стэнхоупа. По трагической случайности он скончался в тот же день, когда его перевели в детективы. Неужели он получил значок и по пути домой попал в автомобильную аварию? Или, того хуже, разбился по пути на церемонию? Жизнь оборвалась…

Что ж, это я могу понять.

Щелкаю на ссылку, но она не открывается. Вместо нее выскакивает страница с сообщением об ошибке сервера. Я возвращаюсь к результатам первого поиска, просматриваю описание ссылок, пока не нахожу одну, от которой у меня волосы зашевелились на затылке.

«Стэнхоуп. Расследования, — читаю я. — Найди будущее в прошлом».

Паршивый девиз. Но я все равно открываю ссылку в новом окне.

«Детектив с лицензией. Расследование бытовых и внутрисемейных дел. Слежка. Помощь в возвращении долгов. Поиски людей. Дела, связанные с опекой детей. Расследование несчастных случаев. Поиски пропавших без вести».

Вверху еще одна ссылка.

«О нас. Вик Стэнхоуп — частный детектив с лицензией, бывший сотрудник уголовной полиции. Окончил юридический факультет университета Нью-Хейвен по специальности «криминалистика и уголовное право». Состоит в Международной ассоциации расследования поджогов, Американской ассоциации по соблюдению режима отпущенными на поруки и Национальной ассоциации полицейских следователей».

Это можно было бы считать совпадением… если бы не крошечная фотография мистера Стэнхоупа.

Он действительно выглядит старше. Он на самом деле подстригся под машинку, как поступают начинающие лысеть мужчины, полагая, что с прической «под ноль», как у Брюса Уиллиса, они выглядят «крутыми» мужиками. Однако его кадык все так же торчит вперед, занимая центральное место на снимке. Его ни с чем не спутаешь.

Возможно, Вик и Верджил близнецы. Но тем не менее… Я хватаю телефон и набираю номер, который вижу на экране.

Через три гудка я слышу, как на другом конце снимают трубку. Такое впечатление, что трубка падает, раздаются помехи, потом брань, и слышится:

— Алло!

— Мистер Стэнхоуп? — шепчу я.

— Да, — ворчат в ответ.

— Верджил Стэнхоуп?

Повисает молчание.

— Больше нет, — невнятно бормочет собеседник и вешает трубку.

Бешено колотится сердце. Верджил Стэнхоуп или восстал из мертвых, или никогда и не умирал.

Возможно, он просто хотел, чтобы люди считали, будто он умер, чтобы исчезнуть.

А если так — он идеальная кандидатура, чтобы найти мою маму.

Элис



Любой, кто видел, как слоны натыкаются на кости своего сородича, тут же различил бы признаки скорби: напряженное молчание, повисшие хобот и уши, нерешительная нежность, грусть, которая окутывает стадо, словно пелена. Но вот вопрос: могут ли слоны отличить кости тех, кого они хорошо знали, от останков незнакомых слонов?

Результаты исследований некоторых моих коллег из Амбозели в Кении, где у них водится больше двух тысяч двухсот слонов, которых они всех различают, завораживают. Изучая каждое стадо отдельно, исследователи демонстрировали несколько ключевых предметов: кусочек слоновой кости, череп слона, кусок дерева. Они проводили эксперимент так же тщательно, как ученые проводят эксперименты в лаборатории, следя за тем, чтобы объекты были видны, и скрупулезно записывая реакцию слонов, чтобы понять, как долго животные задерживались на каждом предмете. Без всякого сомнения, больше всего слоны проявляли интерес к кусочку слоновой кости, затем следовал череп и в последнюю очередь — дерево. Слоны гладили кость, поднимали ее, носили, перекатывали задними ногами.

Потом исследователи показали слонам череп слона, череп носорога и череп азиатского буйвола. Из этого перечня их больше всего заинтересовал череп слона.

В конце концов исследователи сосредоточились на трех стадах, которые за последние пару лет потеряли своего матриарха. Стадам показали черепа этих трех умерших слоних.

Вы, наверное, полагаете, что больше всего стада заинтересовали черепа, которые принадлежали матриархам, некогда возглавлявшим их семьи, и детали этого эксперимента четко демонстрируют, что слоны способны выказывать предпочтение, а не изучать предметы из простого любопытства.

Возможно, вы думаете — учитывая то, чему я лично стала свидетелем в Ботсване, когда наблюдала слонов, которых, казалось, глубоко тронула смерть их сородича и которые спустя несколько лет способны помнить об этой смерти, — что они отдавали дань памяти своему вожаку.

Но этого не было. Слонов из Амбозели в равной степени привлекли все три черепа. Может быть, они знали о смерти какого-то определенного слона и глубоко скорбели о потере, но результаты этого не зафиксировали.

Тем не менее исследование доказывает, что слонов привлекают кости других слонов. Кто-то возразит, что это может служить доказательством и того, что слон, скорбящий по какой-то конкретной особи, — выдумка. Другие могут утверждать, что слоны не различают черепа, и тот факт, что один из этих черепов был черепом их матери, не имеет большого значения.

С другой стороны, это может означать и то, что для слонов все матери одинаково значимы.

Верджил



У каждого копа свои скелеты в шкафу.

Для некоторых это становится историей, которую рассказывают в участке во время празднования Рождества, когда ребята хлебнут лишнего. Это может быть ключ к разгадке, который находился прямо перед глазами, или папка с делом, которую невозможно выбросить, или нераскрытое преступление, которое так и осталось «висяком». Это кошмар, неотступно преследующий полицейского, от которого он просыпается с ужасом, весь в поту.

А кто-то продолжает жить с этим кошмаром.

Лицо, которое ты видишь у себя за спиной, когда смотришься в зеркало. Человек на другом конце линии, когда ты слышишь в телефонной трубке таинственную мертвую тишину. Ощущение чьего-то постоянно присутствия, даже когда ты один.

Когда каждую секунду осознаешь, что «провалил» дело.

Донни Бойлан, детектив, в паре с которым я тогда работал, однажды признался мне, что его «скелет» — это выезд на место супружеской ссоры. Он не надел на супруга наручники, потому что тот оказался уважаемым и всеми любимым предпринимателем. Владельцем собственного дела. Он решил, что устного предупреждения будет достаточно. Спустя три часа после того, как Донни уехал, жена этого парня погибла. Один-единственный выстрел в голову. Звали ее Амандой, и она была беременная, срок шесть недель.

Донни признавался, что она — его призрак, дело, которое преследовало его много лет. Моего призрака зовут Элис Меткаф. Она, насколько мне известно, в отличие от Аманды, не погибла. Просто исчезла, унеся с собой правду о том, что же случилось десять лет назад.

Иногда, когда я просыпаюсь с перепоя, мне приходится закрывать глаза, потому что я совершенно уверен, что по ту сторону письменного стола сидит Элис — в том самом кресле, куда садятся клиенты, когда просят меня раздобыть фотографии, на которых был бы запечатлен факт измены их жен, или найти злостного неплательщика алиментов. Работаю я один, если не считать напарником «Джека Дэниелса»[9]. Моя контора размером с платяной шкаф, запах тут как в дешевой китайской закусочной, а еще воняет жидкостью для чистки ковров. И хотя я сплю здесь на диване намного чаще, чем в собственной квартире, для своих клиентов я — Вик Стэнхоуп, уважаемый частный детектив.

Но иной раз я просыпаюсь с гудящей головой и распухшим языком, а рядом — пустая бутылка и Элис, которая пристально смотрит на меня. «Дерьмово выглядишь», — говорит она.



— Ну почему, — говорил Донни Бойлан десять лет назад, бросая в рот очередную таблетку от изжоги, — это не случилось через две недели?

Донни считал дни до выхода на пенсию. Пока я сидел рядом с ним, он монотонно перечислял все, что его достало: бумажная волокита, красный свет, такие, как я, «желторотики», которых всему нужно учить, жара, от которой обострилась его экзема. Еще его достал звонок в семь утра из Новоанглийского слоновьего заповедники, когда сообщили о гибели одного из смотрителей.

Погибшей оказалась сорокачетырехлетняя женщина, давно работавшая в этом заповеднике.

— Ты представляешь, какую волну негодования, черт возьми, это вызовет? — поинтересовался он. — Помнишь, что было три года назад, когда этот заповедник только открывали?

Я не забыл. Три года назад я только пришел работать в полицию. Горожане протестовали против приезда «ужасных» слонов, от которых избавились цирки и зоопарки из-за проявления агрессии. В газетах ежедневно критиковали плановое бюро, которое разрешило Томасу Меткафу построить заповедник, даже несмотря на то, что он был обнесен двумя рядами забора с колючей проволокой — чтобы от животных не пострадали местные жители.

Или наоборот.

Каждый день в первые три месяца существования заповедника туда посылали пару полицейских, чтобы обеспечивать порядок у ворот, где сосредоточились протестующие. Оказалось, зря волновались. Животные вели себя мирно, и горожане потихоньку привыкли к тому, что неподалеку расположен заповедник, никаких осложнений не было. По крайней мере, до семи утра того дня.

Мы ожидали в маленьком кабинете. В нем было семь полок, все забиты папками-скоросшивателями, на каждой из которых значились имена слонов: Мора, Ванда, Сира, Лилли, Оливия, Дионн, Гестер. Письменный стол завален бумагами, стопками гроссбухов, стоят три недопитые чашки кофе, пресс-папье в форме человеческого сердца. Счета за лекарства, фруктовый жмых и яблоки. Взглянув на общую сумму счетов за сено, я присвистнул.

— Ничего себе! — воскликнул я. — Да на эти деньги можно машину купить!

Донни злился — с другой стороны, он всегда всем недоволен.

— Чего так долго? — спросил он.

Мы ждали уже почти два часа, пока смотрители загонят всех семерых слонов в сарай. До тех пор наши криминалисты не смогут собирать улики в заповеднике.

— Ты видел когда-нибудь человека, которого растоптал слон? — спросил я.

— А ты когда-нибудь заткнешься? — ответил Донни.

Я изучал странную цепочку отметин вдоль стены, нечто напоминающее иероглифы, когда в кабинет ворвался мужчина. Он был каким-то дерганым, нервным; за стеклами очков горели безумные глаза.

— Поверить не могу! — воскликнул он. — Это какой-то кошмар!

Донни встал.

— Вы, наверное, Томас Меткаф?

— Да, — растерянно ответил вошедший. — Простите, что заставил вас долго ждать. Безумно трудно закрыть слонов в сарае. Они очень возбуждены. Шестерых мы заперли, а вот седьмая не хочет подходить достаточно близко, чтобы мы могли заманить ее едой. Но мы установили временное заграждение под напряжением, поэтому вы можете работать в другой части заповедника…

Из маленького здания он вывел нас на улицу. Солнце светило так ярко, что окружающий мир казался слишком пестрым.

— У вас есть предположение, как жертва оказалась в заповеднике? — спросил Донни.

Меткаф недоуменно посмотрел на него.

— Невви? Она здесь с первого дня. Уже более двадцати лет имеет дело со слонами. Она ведет бухгалтерию, а еще работает ночным сторожем. — Он умолк. — Работала… Она работала ночным сторожем. — Внезапно он останавливается и закрывает лицо руками. — О боже! Это я виноват!

Донни смотрит на меня.

— В чем именно? — уточняет он.

— Слоны чувствуют напряжение. Скорее всего, они разнервничались.

— Кто их встревожил? Смотрительница?

Он не успел ответить — раздался такой громкий трубный звук, что я подскочил. Звук шел из-за забора. Листья на деревьях зашелестели.

— Вам не кажется, что предположение, будто животное размером со слона не может незаметно подкрасться к человеку, притянуто за уши? — спросил я.

Меткаф обернулся.

— Вы когда-нибудь видели, как бежит испуганный слон? — Когда я покачал головой, он печально улыбнулся. — Надеюсь, что никогда и не увидите.

С нами приехала небольшая группа криминалистов, и еще через пять минут мы подошли к небольшому холму. Взобравшись на холм, я увидел сидящего у тела мужчину — настоящего великана, с широченными, как банкетный стол, плечами, достаточно сильного, чтобы совершить убийство. У него были красные, опухшие глаза. Мужчина был негром, а женщина белой. Ростом он был метра два, явно физически сильный, способный одолеть человека ростом поменьше. Вот что мне бросилось тогда в глаза как начинающему детективу. Голова несчастной лежала у него на коленях.

У женщины была размозжена голова. Рубашка сорвана, но она носила под ней майку. Левая нога неестественно вывернута, все тело в синяках.

Я отошел на пару метров, чтобы не мешать эксперту, хотя и к доктору не ходи — сразу видно, что смотрительница мертва.

— Это Гидеон Картрайт, — представил Меткаф. — Именно он нашел свою тещу… — Он не закончил фразу.

Я не мог определить, сколько же мужчине лет — максимум лет на десять моложе потерпевшей, не больше. А это означает, что дочь потерпевшей — его жена — значительно моложе своего мужа.

— Я детектив Бойлан. — Донни присел рядом с негром на корточки. — Вы присутствовали здесь, когда все случилось?

— Нет. Ночью она была здесь одна. — Голос его дрогнул. — Это я должен был погибнуть.

— Вы тоже здесь работаете? — уточнил Донни.

Эксперты-криминалисты, словно рой пчел, трудились на месте случившегося: фотографировали тело, пытались обозначить круг поисков. Сложность заключалась в том, что преступление совершено на улице, а значит, у места происшествия нет четких границ. Кто знает, как долго слон преследовал жертву, прежде чем догнал? Кто знает, есть ли улики, указывающие на момент смерти? Метрах в двадцати от тела зияла глубокая дыра, на краю я заметил отпечатки ноги человека. В зарослях деревьев могли остаться следы волочения. Но в основном там были листья, трава, грязь, слоновьи экскременты и мухи. Одному Богу известно, что из всего этого имеет отношение к месту происшествия, а что нет.

Медэксперт велел двум своим подчиненным уложить тело в мешок, а сам подошел к нам.

— Дай угадаю, — сказал Донни. — Причина смерти: растоптана слоном?

— Слон ее явно топтал, но я не уверен, что причина смерти в этом. Череп раскроен пополам. Это могло произойти как до нападения слона, так и в результате оного.

Я слишком поздно понял, что Гидеон ловит каждое слово.

— Нет, нет, нет! — неожиданно закричал Меткаф. — Нельзя это здесь размещать. Для слонов это опасно. — Он указал на желтую полоску, которой эксперты оградили довольно большой квадрат.

Донни прикрыл глаза.

— Слоны еще не скоро здесь появятся.

— Прошу прощения! Я не разрешал вам командовать на моей земле. Это естественная заповедная среда обитания…

— Где убили женщину.

— Это был несчастный случай, — возразил Меткаф. — Я не позволю вам нарушать заведенный у слонов распорядок…

— К сожалению, доктор Меткаф, не вам решать.

Меткаф заиграл желваками.

— Сколько времени это займет?

Я видел, что Донни начинает терять терпение.

— Точно сказать не могу. А пока нам с лейтенантом Стэнхоупом необходимо опросить всех, кто имел отношение к слонам.

— Нас четверо. Гидеон, Невви, я и Элис. Моя жена. — Эти слова он произнес, обращаясь исключительно к Гидеону.

— И где Элис? — поинтересовался Донни.

Меткаф не сводил глаз с Гидеона.

— Я думал, она с тобой.

Негр опечалился.

— Со вчерашнего дня я ее не видел.

— Я тоже. — Меткаф побледнел. — Если Элис ушла, где же тогда моя дочь?


Я на сто процентов уверен, что моей нынешней квартирной хозяйке, Абигейл Чайверс, по меньшей мере лет двести, плюс-минус пара месяцев. Я постоянно вижу ее в одном и том же черном платье с брошью на шее, седые волосы собраны в пучок, а тонкие губы поджимаются еще сильнее, когда она заглядывает ко мне в кабинет и начинает открывать и с грохотом закрывать шкафы. Она стучит тростью по письменному столу всего в десяти сантиметрах от моей головы.

— Виктор, — говорит она, — я носом чую работу дьявола.

— Да что вы говорите? — Я отрываю голову от стола и провожу языком по словно покрытым махровым налетом зубам. — А слышу только запах дешевого пойла.

— Я не намерена потворствовать нарушению закона…

— Спиртное уже сто лет назад как разрешили, Абби, — вздыхаю я. Этот спор возникал у нас уже десятки раз. Вдобавок к тому, что Абигейл трезвенница, она еще страдает старческим слабоумием и с таким же успехом могла назвать меня президентом Линкольном, как называет Виктором. Разумеется, это тоже мне на руку. Когда она пеняет на то, что я задержал плату за квартиру, я обманываю ее, говоря, что уже заплатил за месяц.

Для старушки она необычайно деятельна. Она стучит палкой по диванным подушкам и даже заглядывает в микроволновку.

— Где они?

— Они — это что? — переспрашиваю я, разыгрывая непонимание.

— Слезы Сатаны. Ячменный уксус. Веселящий напиток. Знаю, ты его где-то прячешь.

Я невинно улыбаюсь в ответ.

— Неужели я способен на такое?

— Виктор, не лги! — одергивает она меня.

Я крещусь.

— Богом клянусь, в этой комнате нет ни капли спиртного.

Я встаю и бреду в крошечную ванную комнату, прилегающую к кабинету. В ней хватает места только для туалета, раковины и пылесоса. Я закрываю за собой дверь, писаю, потом снимаю крышку с бачка унитаза. Достаю бутылку, начатую вчера вечером, делаю большой животворный глоток виски, и тупая головная боль тут же начинает утихать.

Прячу бутылку на прежнее место, сливаю за собой воду в унитазе и открываю дверь. Абби продолжает топтаться в комнате. Я не обманул ее ни на йоту, просто сказал полуправду. Именно этому меня учили много-много лет назад, когда я готовился стать полицейским.

— Ну и на чем мы остановились? — спрашиваю я, но тут раздается телефонный звонок.

— На пьянстве, — обвиняет она.

— Абби, я потрясен, — вкрадчиво говорю я, — понятия не имел, что вы любите выпить. — Я разворачиваю старушку лицом к двери, телефон продолжает трезвонить. — Давайте позже договорим? За рюмашкой на ночь, а? — Я выталкиваю ее из комнаты, хватаю трубку, которая пытается вырваться из рук. — Алло! — рявкаю я в телефон.

— Мистер Стэнхоуп?

Несмотря на глоток виски, голову опять словно в тиски зажало.

— Да.

Верджил Стэнхоуп?

Когда прошел год, два, потом пять, я стал понимать, что сказанное Донни — правда: стоит появиться призраку, и он остается с полицейским навсегда. Я не смог избавиться от Элис Меткаф. Поэтому я избавился от Верджила Стэнхоупа. По глупости я полагал, что если начать новую жизнь, то можно все начать с чистого листа — без чувства вины, не мучаясь вопросами. Мой отец был военным, мэром небольшого городка, человеком, способным понять многое. Я взял его имя, надеясь, что лучшие черты его характера передадутся и мне. Решил, что смогу из человека, который крупно облажался, превратиться в того, кому люди снова станут доверять.

До этого мгновения никто во мне не сомневался.

— Больше нет, — бормочу я и швыряю трубку.

Стою посреди кабинета, сжимая руками раскалывающуюся голову, но продолжаю слышать этот голос. Продолжаю слышать ее голос, когда возвращаюсь в ванную, достаю из бачка унитаза бутылку виски и, даже допив ее до последней капли, все еще слышу этот голос.

На самом деле я никогда не слышал голоса Элис Меткаф. Когда я обнаружил ее, женщина была без сознания, когда приехал навестить ее в больницу — она уже оттуда сбежала. Но когда я представляю себе женщину, сидящую напротив меня и высказывающую свое мнение обо мне, ее голос звучит как тот, который я только что услышал на другом конце провода.


Мы выехали в заповедник на сообщение о трупе, и звонок первоначально не предвещал ничего подозрительного. В действительности в то утро десять лет назад не было ни одного основания предполагать, что Элис Меткаф и ее дочь исчезли. Они могли отправиться за продуктами, пребывая в блаженном неведении о происходящем в заповеднике. Могли пойти гулять в местный парк. Элис позвонили на сотовый, хотя, по свидетельству Томаса, она никогда не брала с собой телефон. Специфика ее работы — изучение когнитивных способностей слонов — означала, что она временами надолго исчезала в далеких уголках заповедника, чтобы понаблюдать за животными, и частенько, к досаде мужа, брала с собой трехлетнюю дочь.

Я надеялся, что она появится со стаканчиком кофе и с малышкой, жующей бублик, после утренней прогулки в закусочную «Данкин доунатс». Меньше всего мне хотелось, чтобы они находились в заповеднике, когда на свободе разгуливает седьмой слон.

Я не хотел даже позволять себе думать о том, что с ними могло случиться.

За четыре часа осмотра эксперты насобирали десять ящиков улик: шелуху от жмыха, пучки сухой травы, листья, почерневшие то ли от высохших удобрений, то ли от запекшейся крови. Пока они осматривали место происшествия, мы с Гидеоном проводили тело Невви к главным воротам заповедника. Парень двигался медленно, но голос его гремел как барабан. Работая в полиции, я насмотрелся несчастий и не мог сказать: либо его действительно оглушила смерть тещи, либо он достоин «Оскара».

— Примите мои соболезнования, — сказал Донни. — Представляю, как вам тяжело.

Гидеон кивнул и вытер глаза. Он походил на человека, который пережил ад.

— Как давно вы здесь работаете? — спросил Донни.

— С самого открытия. А до этого работал в цирке на юге. Там я и познакомился со своей женой. Невви была моим первым работодателем. — Он запнулся, когда произнес имя погибшей.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы слоны вели себя агрессивно?

— Видел ли я? — переспросил Гидеон. — Разумеется, видел. В цирке. Здесь крайне редко. Могут шлепнуть, если смотритель испугает животное. Однажды одна из наших девочек встревожилась, когда услышала, как звонит сотовый — как каллиопа[10]. Знаете, говорят, что слоны никогда ничего не забывают? Это правда. Но не всегда это к лучшему.

— Значит, существует вероятность того, что нечто расстроило одну из ваших… девочек… и она напала на вашу тещу?

Гидеон опустил взгляд.

— Наверное.

— Не очень-то вы уверенно говорите, — заметил я.

— Невви знала, как обращаться со слонами, — ответил Гидеон. — Она же не глупая зеленая девчонка. Это просто… ужасное стечение обстоятельств.

— А Элис? — поинтересовался я.

— А что Элис?

— Она умеет вести себя со слонами?

— Лучше Элис, как по мне, слонов никто не понимает.

— Вы вчера вечером ее видели?

Он взглянул на Донни, потом на меня.

— Не для протокола… — ответил он. — Она пришла ко мне за помощью.

— Из-за проблем в заповеднике?

— Нет, из-за Томаса. Когда заповедник стал приносить убытки, он изменился. У него часто менялось настроение. Он становился агрессивным. Все время проводил, запершись в своем кабинете, а вчера вечером он по-настоящему напугал Элис.

Напугал? Слово подействовало на меня, как красная тряпка на быка.

У меня возникло ощущение, что он что-то скрывает. Я не удивился: никто не стал бы выбалтывать семейные тайны начальства, если хотел сохранить работу!

— Она еще что-нибудь говорила? — допытывался Донни.

— Она упомянула о том, что хотела бы отвезти Дженну в безопасное место.

— Похоже, она вам доверяет, — сказал Донни. — А как к этому относится ваша жена?

— Моя жена умерла, — отвечает Гидеон. — Невви — единственное, что у меня есть… было…

Я остановился, когда мы подошли к огромному сараю. Пять слонов томились в заточении, толпились, похожие на грозовые тучи; от их негромкого ропота у нас под ногами дрожала земля. Меня охватило совершенно жуткое чувство, что они понимают каждое произнесенное нами слово.

Мне вспомнился Томас Меткаф.

Донни повернулся к Гидеону.

— Кто, по вашему мнению, мог желать Невви зла? Из людей?

— Слоны — дикие животные. Они не домашние любимцы. Что угодно могло произойти.

Гидеон протянул руку к металлическим прутьям забора, когда одна из слоних просунула через них свой хобот. Она понюхала его пальцы, потом подняла камень и швырнула мне в голову.

Донни засмеялся.

— Верджил, только посмотри! Ты ей не нравишься.

— Их нужно кормить.

Гидеон скользнул за заграждение, и слоны затрубили, понимая, что сейчас последует.

Донни пожал плечами и продолжил путь. Интересно, я один заметил, что Гидеон так и не ответил на заданный вопрос?


— Абби, уходите! — кричу я. По крайней мере, мне кажется, что я кричу, потому что язык мой раз в десять увеличился в размере. — Я же сказал вам, что не пью.

Формально именно сейчас я не пью. Я уже пьян.

Но хозяйка продолжает стучать, а может, это отбойный молоток? Что бы то ни было, стук не прекращается, поэтому я с трудом поднимаюсь с пола, где, по всей видимости, и отъехал, и рывком открываю дверь в кабинет.

С трудом получается сфокусировать взгляд, но передо мной стоит явно не Абби. Гостья ростом всего полтора метра, на шее голубой шарф — в нем она похожа на Айседору Дункан или веселого снеговика Фрости.

— Мистер Стэнхоуп? — спрашивает она. — Верджил Стэнхоуп?


На письменном столе Томаса Меткафа стопки бумаг, испещренные крошечными символами и цифрами, больше напоминающими код. Еще лежит схема — нечто похожее на восьмиугольного паука с сочлененными ручками и ножками. Я в старших классах учился неважно, но мне этот рисунок напомнил уроки химии. Стоило нам войти, как Меткаф поспешно убрал бумаги. Он весь в поту, хотя на улице на самом деле не так уж и жарко.

— Они исчезли! — возбужденно воскликнул он.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы их найти…

— Нет, нет. Мои записи.

Возможно, на тот период своей карьеры я не настолько часто выезжал на место происшествия, но все равно мне показалось странным, что человек, у которого пропали жена и ребенок, больше печется о каких-то бумажках, чем о живых людях.

Донни посмотрел на громоздящиеся на столе стопки бумаги.

— А разве это не они?

— Разумеется, нет, — отрезал Меткаф. — Естественно, я говорю о записях, которых здесь не хватает.

Бумаги представляли собой таинственную последовательность цифр и букв. С одинаковым успехом это могла быть как компьютерная программа, так и код сатанистов. Такие же надписи я ранее видел на стене. Донни посмотрел на меня и удивленно приподнял бровь.

— Большинство людей больше бы беспокоились о своей пропавшей семье, особенно учитывая то, что ночью слон убил человека.

Меткаф продолжал тщательно просматривать стопки бумаг и книги, передвигать их справа налево, мысленно отмечая наличие.

— Поэтому я тысячу раз говорил ей, чтобы не водила с собой Дженну в заповедник…

— Дженну? — переспросил Донни.

— Мою дочь.

Донни не решался задать следующий вопрос.

— Вы с женой часто ссорились, не так ли?

— Кто вам такое сказал? — усмехнулся Меткаф.

— Гидеон. Он сказал, что вы вчера обидели Элис.

— Я ее обидел? — снова хмыкнул Томас.

Я шагнул вперед, как мы с Донни и договаривались.

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь вашей ванной?

Меткаф жестом указал мне на небольшую комнатку дальше по коридору. Внутри на стене в треснувшей раме висела газетная вырезка (уже пожелтевшая, с загнувшимися краями) о заповеднике. Там же была и фотография Томаса с улыбающейся беременной женщиной, а за их спинами маячил слон.

Я открыл аптечку, пошарил на полочке: пластыри, антибиотики местного действия, антисептики, жаропонижающие и болеутоляющие. Там же стояли три флакончика с лекарствами, все только начатые, на каждом написано имя Томаса. Прозак, абилифай, золофт. Антидепрессанты.

Если сказанное Гидеоном о смене настроения правда, можно предположить, что Томас принимает лекарства.

На всякий случай я спустил воду в унитазе, а к тому времени, когда вернулся в кабинет, Меткаф уже расхаживал по периметру комнаты, словно тигр в клетке.

— Не хочу, детектив, учить вас работать, — сказал он, — но я пострадавшая сторона, а не сторона, совершившая преступление. Она сбежала с моей дочерью и делом всей моей жизни. Может быть, вам стоит заняться ее поисками, а не мучить меня допросами?

Я шагнул вперед.

— А зачем ей красть ваш труд?

Он опустился в стоящее у стола кресло.

— Потому что она и раньше так поступала. Много раз. Врывалась ко мне в кабинет и уносила мои записи. — Он развернул длинный лист у себя на столе. — Это не должно покинуть стены кабинета, джентльмены… но я на пороге великого открытия в области памяти. Доказано, что воспоминания адаптируются прежде, чем достигают мозжечковой миндалины, но мои исследования доказывают, что каждый раз, когда память обращается к какому-либо воспоминанию, оно вновь возвращается в это изменчивое состояние. А это говорит о том, что потеря памяти может случиться и после восстановления памяти, если фармакологическая блокада, при которой нарушается синтез протеинов в мозжечке… Только представьте себе возможность стереть с помощью химических элементов травматические воспоминания даже через много лет после происшедшего! Свершилась бы революция в лечении посттравматического стресса. В таком случае исследование Элис, сосредоточенное на поведенческой реакции животных на гóре, оказалось бы за рамками науки.

Донни взглянул на меня через плечо.

— Сумасшедший, — беззвучно произнес он. — А ваша дочь, доктор Меткаф? Где она находилась, когда вы застали вашу жену?

— Спала. — Его голос дрогнул. Меткаф отвернулся от нас, прокашлялся. — Совершенно очевидно, что единственное место, где моей жены точно нет, это мой кабинет. Возникает резонный вопрос: почему вы до сих пор здесь?

— Офицер Стэнхоуп, — любезно произнес Донни, — сходите, пожалуйста, и поторопите экспертов. Пусть заканчивают, а я задам доктору Меткафу еще пару вопросов.

Я кивнул, решив, что Донни Бойлан — чертовски невезучий сучий сын. Почему-то складывается так, что мы выехали освидетельствовать смерть в результате несчастного случая (нападение слона), а обнаружилось, что произошла семейная ссора между психом-ученым и его женой, в результате которой (а может, и по другой причине) исчезли два человека и даже произошло убийство. Я направился к месту происшествия, где эксперты продолжали описывать бесполезную ерунду, когда неожиданно на затылке у меня зашевелились волосы.

Я обернулся — по ту сторону очень хрупкого, переносного электрического забора стояла и неотрывно смотрела на меня седьмая слониха.

С такого расстояния она казалась просто огромной. Уши прижаты к голове, хобот свисает до земли. Из жесткой брови торчали редкие длинные волоски. Карие, все понимающие глаза. Она затрубила, и я отпрянул, даже несмотря на то, что нас разделял забор.

Она еще раз затрубила, на сей раз громче, и пошла прочь. Сделав несколько шагов, остановилась, обернулась. Проделала это еще дважды.

Создавалось впечатление, что она приглашает меня следовать за ней.

Когда я не двинулся с места, слониха вернулась и аккуратно просунула хобот между электрическими проводами забора. Я чувствовал горячее дыхание из ее хобота, ощущал запах сена и пыли. Я затаил дыхание; она, словно тихое дуновение ветерка, нежно коснулась моей щеки.

Теперь, когда она зашагала прочь, я пошел следом, продолжая двигаться вдоль забора. Потом слониха резко повернула и стала удаляться от меня. Она направлялась в долину и за секунду до того, как исчезнуть из виду, еще раз оглянулась на меня.

В старших классах мы бегали через коровьи пастбища, чтобы сократить путь. Пастбища были огорожены заборами под напряжением. Мы прыгали, хватались за провод и перемахивали через преграду. Если отпустить провод до того, как приземлишься, током не ударит.

Я побежал, перемахнул через провод… В последний момент моя туфля увязла в грязи, и в руку ударило током. Я упал, покатился в пыль, потом вскочил и бросился туда, где исчезла слониха.

Метров через четыреста я увидел ее, стоящую над телом женщины.

— Ни хрена себе! — прошептал я.

Слониха затрубила. Я шагнул вперед, и она хоботом ударила меня по плечу. Я упал. Вне всякого сомнения, она предупреждала: если бы она захотела, прихлопнула бы меня как муху.

— Тихо, девочка, — ласково прошептал я, глядя ей в глаза. — Вижу, ты хочешь ей помочь. Я тоже этого хочу. Только ты должна позволить мне подойти ближе. Обещаю, я ее не обижу.

Я продолжал говорить, и слониха заметно успокоилась. Уши, раньше плотно прижатые к голове, затрепетали, хоботом она обвила грудь женщины. С грацией, которой я никак не ожидал у такого большого животного, она подняла массивную ногу и отступила от тела.

И в эту секунду я все понял. Понял, почему Меткафы основали этот заповедник, почему Гидеон не стал обвинять ни одно из этих созданий в том, что они убили его тещу. Понял, зачем Томас пытается постичь логику этих животных. Я не сразу смог все осознать — и дело не в сложности нашей связи, дело в равенстве, словно и мы, и они понимаем свое родство.

Я кивнул слонихе, и, клянусь Господом, она кивнула мне в ответ.

Возможно, я повел себя наивно, возможно, поступил как идиот — но я опустился на колени недалеко от слонихи (настолько близко, что она могла бы раздавить меня, если бы захотела) и стал нащупывать у женщины пульс. Ее лицо и голова были в запекшейся крови, само лицо посинело и распухло. Она совершенно ни на что не реагировала… но была жива.

— Спасибо, — поблагодарил я слониху, потому что мне стало совершенно ясно, что она почему-то защищала эту женщину. Я поднял голову, но животное уже исчезло, тихо скрылось в зарослях деревьев по ту сторону небольшой долины.

Я подхватил женщину на руки и понесся к экспертам-криминалистам. Несмотря на все заверения Томаса Меткафа, что Элис сбежала, прихватив его дочь и бесценные труды, она была здесь.


Однажды я так напился, что мне привиделось, будто я играю в покер с Санта-Клаусом и единорогом, которые постоянно жульничали. Неожиданно в комнату ворвалась русская мафия и стала избивать святого Николая. Я бросился бежать, карабкаться по пожарной лестнице, чтобы меня тоже не схватили. Единорог не отставал ни на шаг, и когда мы оказались на крыше, он велел мне прыгать, словно я, черт побери, Питер Пен. Но, слава Богу, я одумался. Утром я вылил в раковину все спиртное.

Три дня я не пил.

За это время ко мне обратилась новая клиентка, попросившая достать компромат на ее мужа, которого она подозревала в супружеской измене. По выходным он на несколько часов куда-то исчезал, оправдываясь тем, что ездит в хозяйственный магазин, но никогда и винтика оттуда не привозил. Он стал удалять сообщения на своем сотовом. По словам клиентки, он совершенно не походил на человека, за которого она выходила замуж.

В субботу я проследил, как парень направился — куда бы вы думали? — в зоопарк. С ним была женщина — да! — которой исполнилось от силы четыре года. Девочка подбежала к вольеру со слоном. Я тут же вспомнил животных, которых видел в заповеднике, — те свободно гуляли по бескрайним просторам, а не ютились в маленькой бетонной клетке. Слон раскачивался взад-вперед, как будто танцевал под музыку, которую слышал только он один.

— Папочка, — воскликнула малышка, — он танцует!

— Однажды я видел слона, который хоботом очистил апельсин, — мимоходом сказал я, вспоминая свой визит в заповедник после гибели смотрительницы. Такие фокусы исполняла Оливия: она катала крошечный фрукт массивной передней ногой, пока кожура не лопалась, потом осторожно очищала хоботом кожуру.

Я кивнул мужчине — мужу своей клиентки. Я случайно узнал, что у пары нет детей.

— Какая милая малышка! — восхитился я.

— Да, — ответил он, и я услышал в его голосе удивление, которое возникает только тогда, когда вы узнаете, что у вас будет ребенок, а не тогда, когда вашей дочери уже четыре года. Если только вы совсем недавно не выяснили, что являетесь ее отцом.

Мне пришлось вернуться домой и сообщить клиентке, что муж не изменяет ей с другой женщиной — у него целая жизнь, о которой она даже не догадывается.

Стоит ли удивляться, что ночью мне приснилось, как я обнаружил Элис Меткаф без сознания, и клятва, которую я дал слонихе, но так и не сдержал: «Обещаю, я ее не обижу».

И тут мое воздержание от спиртного закончилось.


Я уже во всех подробностях не помню восьми часов после того, как обнаружил Элис Меткаф, потому что слишком много событий произошло за короткий промежуток времени. Ее увезли на машине скорой помощи в местную больницу, она так и не пришла в сознание. Я велел врачам немедленно связаться с нами, как только она очнется. Мы попросили полицию из соседних городков помочь обыскать каждый уголок слоновьего заповедника, потому что не знали, там ли находится дочь Элис Меткаф. Только в девять вечера мы заглянули в больницу, но нам сообщили, что Элис Меткаф все еще без сознания.

Я полагал, что нам следует арестовать Томаса как подозреваемого. Донни ответил, что это невозможно, поскольку мы не знаем, было ли вообще совершено преступление. Он сказал, что следует дождаться, когда Элис очнется и расскажет, что же произошло. Виновен ли Томас в ране на ее голове, в исчезновении ребенка или смерти Невви.

Мы были в больнице, ожидая, пока она придет в сознание, когда позвонил перепуганный Гидеон. Через двадцать минут, освещая путь фонарями, мы уже шагали с ним к вольеру со слонами — к месту, где Томас Меткаф, босиком, в халате, пытался сковать цепью передние ноги слонихи. Она старалась вырваться из пут, а у ног лаяла и кусалась собака, пытаясь ему помешать. Меткаф пнул собаку под ребра — та заскулила и упала на брюхо.

— Чтобы ввести ей блокатор…

— Не знаю, что, черт возьми, он задумал, — сказал Гидеон, — только мы здесь в цепи слонов не заковываем.

Слоны трубили — жуткий звук, от которого дрожала земля и мои ноги.

— Нужно увести его отсюда, — пробормотал Гидеон, — пока слоны не пострадали.

Или наоборот, подумалось мне.

Целый час мы уговаривали Томаса покинуть вольер. Еще полчаса ушло у Гидеона на то, чтобы подойти к испуганным животным достаточно близко и снять оковы. Мы надели на Меткафа наручники, которые, казалось, сидели как влитые, и отвезли его в психиатрическую клинику в девяноста километрах к югу от Буна. Какое-то время, пока мы ехали на машине, наши сотовые находились вне зоны действия сети, поэтому только спустя час я получил сообщение, что Элис Меткаф пришла в себя.

К тому моменту мы уже шестнадцать часов были на ногах.

— Завтра, — решил Донни, — допросим ее завтра утром. Сейчас ни от тебя, ни от меня толку не будет.

Так я совершил самую большую ошибку в жизни.

Между двумя часами ночи и шестью утра Элис выписалась из больницы Мерси и исчезла с лица земли.


— Мистер Стэнхоуп? — говорит она. — Верджил Стэнхоуп?

Когда я открывал дверь, в устах девочки мое имя звучало как обвинение, как будто иметь имя Верджил — значит болеть венерическим заболеванием. И внезапно включилась моя защитная реакция. Я уже не тот Верджил, того Верджила уже давным-давно нет.

— Вы ошиблись.

— И вам никогда не хотелось узнать, что же случилось с Элис Меткаф?

Я пристальнее вгляделся в ее лицо, которое благодаря выпитому все еще оставалось для меня размытым пятном. Потом прищурился. Должно быть, это очередная галлюцинация.

— Уходи, — невнятно пробормотал я.

— Не уйду, пока не признáетесь, что вы и есть тот человек, который десять лет назад оставил мою мать в больнице в бессознательном состоянии.

Я мгновенно трезвею и понимаю, кто передо мной стоит. Это не Элис. И не галлюцинация.

— Дженна? Ты ее дочь?

Свет, окружающий ее лицо, напоминает сияние, какое мы видим на иконах в соборах, — от подобного искусства сердце замирает.

— Она что-то говорила вам обо мне?

Конечно, Элис Меткаф ничего не говорила. Ее уже не было в больнице утром, когда я туда вернулся после несчастного случая, чтобы записать показания. Все, что могли сообщить медсестры, — она подписала документы, освобождавшие медперсонал от ответственности за нее, и упоминала имя Дженны.

Донни воспринял происшедшее как доказательство того, что Гидеон говорит правду: Элис Меткаф, как и намеревалась, убежала с дочерью. Учитывая, что ее муж — чокнутый, такой конец казался счастливым. В то время Донни оставалось две недели до пенсии, и я понимаю, что ему хотелось «подчистить» бумаги у себя на столе, включая и гибель смотрительницы в заповеднике в Новой Англии. «Это несчастный случай, — решительно заверил он, когда я попытался подтолкнуть его к тому, чтобы копнуть глубже. — Элис Меткаф — не подозреваемая. Она даже не пропавшая без вести, поскольку никто не сообщил о ее исчезновении».

О нем так никто и не сообщил. А когда я попытался, меня остановил Донни, который категорично заявил, что для меня лучше было бы просто забыть об этом деле. Когда я возразил, что он совершает ошибку, Донни понизил голос и загадочно сказал:

— Это не я совершаю ошибку.

Вот уже десять лет в этом деле для меня оставались темные пятна.

Однако теперь, десять лет спустя, на моем пороге стояло доказательство того, что в итоге Донни Бойлан оказался прав.

— Черт побери! — восклицаю я, потирая виски. — Поверить не могу.

Я распахиваю дверь, чтобы Дженна смогла войти. Девочка морщит носик, замечая на полу кабинета обертки от фастфуда и чувствуя, как в комнате накурено. Дрожащей рукой я достаю из кармана рубашки сигарету и прикуриваю.

— Сигареты вас убьют.

— Еще не скоро, — бормочу я, затягиваясь никотином. Клянусь, бывают дни, когда только сигарета возвращает меня к жизни.

Дженна кладет на стол двадцать долларов.

— Что ж, в таком случае попытайтесь собраться с силами еще ненадолго, — просит она. — По крайней мере, для того, чтобы я могла вас нанять.

Я смеюсь.

— Милая, убери свои деньги из копилки. Если пропала собака, развесь объявления. Если тебя бросил парень ради девушки погорячее, набей лифчик поролоном и заставь ревновать. Эти советы, кстати говоря, бесплатные, потому что я добрый.

Она даже не моргнет.

— Я нанимаю вас, чтобы вы завершили свою работу.

— Какую?

— Вы должны найти мою мать, — говорит она.


Есть вещи, которые я никогда и никому об этом деле не рассказывал.

Дни после гибели смотрительницы в заповеднике Новой Англии, как вы понимаете, тянулись, словно в проклятом кошмарном сне. Томас Меткаф находился в ступоре в психиатрической больнице и был обколот лекарствами, его жена пребывала неизвестно где, единственным смотрителем остался Гидеон. Сам заповедник обанкротился и был по уши в долгах, все трещины в основании стали видны невооруженному взгляду общественности. Больше слонам не доставляли еду, не было сена. Землю намерен был забрать банк, но для этого необходимо было всех обитателей заповедника — почти шестнадцать тонн живого веса — куда-то переселить.

Непросто найти приют для семи слонов, но Гидеон вырос в Теннесси и знал одно местечко в Хохенуолде, которое называлось Слоновий заповедник. Там отнеслись к случившемуся как к несчастному случаю и вызвались помочь животным из Нью-Гемпшира. Согласились поместить слонов в карантин, пока для них не будет построен свой, отдельный загон.

В ту же неделю на моем столе появилось новое дело — семнадцатилетняя сиделка, которая нанесла черепно-мозговую травму полугодовалому младенцу. Я погрузился в попытки «расколоть» девчонку, блондинку из группы поддержки с идеальной белоснежной улыбкой, и заставить ее признаться, что она трясла малыша. Именно поэтому в день, когда Донни устраивал вечеринку в связи с выходом на пенсию, я все еще работал в кабинете, и тут как раз принесли заключение медэксперта о результатах вскрытия Невви Рул.

Я уже знал, что там написано: смерть смотрительницы наступила в результате несчастного случая, ее затоптал слон. Но я все равно поймал себя на том, что просматриваю написанное, читаю массу сердца жертвы, мозга, печени. На последней странице — перечень предметов, обнаруженных на теле жертвы.

И среди них — рыжий волос.

Я схватил результаты вскрытия и побежал вниз, где Донни в праздничном колпачке задувал на торте (больше похожем формой на огурец) свечи.

— Донни, — прошептал я, — нужно поговорить.

— Прямо сейчас?

Я вытащил его в коридор.

— Взгляни на это. — Я сунул ему в руку результаты вскрытия и наблюдал, пока он их просматривал.

— Ты выдернул меня с моей собственной «отходной» вечеринки, чтобы сообщить то, что я и так знаю? Я же говорил тебе, Верджи, оставь это дело.

— Это волос, — настаивал я. — Он рыжий. Он не принадлежит жертве. Она блондинка. А это означает, что, возможно, была какая-то борьба.

— Или кто-то воспользовался старым мешком, когда перевозили тело.

— Я совершенно уверен, что у Элис Меткаф рыжие волосы.

— Как еще у шести миллионов людей в Соединенных Штатах. Но даже если волос и принадлежит Элис Меткаф, что это доказывает? Женщины были знакомы, этот волос мог попасть во время их общения. Это доказывает одно: в какой-то момент они находились в непосредственной близости друг от друга. Это сто первое правило криминалистики.

Он прищурился.

— Дам тебе маленький совет. Ни один здравомыслящий детектив не захочет охранять город, который «на взводе». Два дня назад многие жители Буна места себе не находили, опасаясь норовистых слонов, которые могут убить их во сне. Сейчас городок наконец-то успокоился, поскольку слоны уезжают. Элис Меткаф, возможно, отдыхает в Майами, записала дочку в школу под вымышленным именем. Если ты начнешь говорить о том, что это, скорее всего, не несчастный случай, а убийство, — вызовешь новую волну паники. Иногда, Верджил, слышишь звон, да не знаешь, где он. Люди хотят, чтобы полиция оберегала их от неприятностей — им не нужна полиция, которая сама на ровном месте создает неприятности. Хочешь стать детективом? Перестань разыгрывать из себя супермена, а стань, черт побери, Мэри Поппинс.

Он похлопал меня по спине и отправился в комнату с гуляющими.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что это не ты ошибаешься? — крикнул я ему вслед.

Донни остановился на полпути, взглянул на собравшихся коллег, потом схватил меня и потянул в противоположную сторону, туда, где нас никто не мог подслушать.

— Ты никогда не задумывался, почему газеты пришли в такое возбуждение от этого дела? Это чертов Нью-Гемпшир! Здесь никогда и ничего не происходит. Все, что хоть немного попахивает убийством, обычно так же неотвратимо, как и лавина. Если только, — добавил он негромко, — люди намного более влиятельные, чем ты и я, не приказывают журналистам перестать копаться в этом деле.

Тогда я свято верил в справедливость, в систему правосудия.

— Ты намекаешь, что это начальство спустило все на тормозах?

— Верджил, в этом году выборы. Губернатор не может быть избранным на второй срок, ссылаясь на нулевой процент преступлений в штате, если народ будет думать, что где-то в Буне ходит убийца. — Он вздохнул. — Этот же губернатор увеличил бюджет на общественную безопасность, поэтому ты вообще смог получить работу. Поэтому ты можешь защищать общество, не выбирая между увеличением прожиточного минимума и бронежилетом. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — А вдруг, когда поступаешь правильно, существуют не только черно-белые тона, а?

Я смотрел Донни в спину, но так и не пришел к нему на вечеринку. Вместо этого я вернулся в кабинет и отцепил последнюю страничку от отчета патологоанатома. Сложил вчетверо и спрятал в карман пиджака.

Сам отчет я отправил в папку с закрытым делом Невви Рул и сосредоточился на уликах по делу об избиении младенца. Через два дня Донни официально ушел на пенсию, а я заставил блондинку-чирлидера[11] признаться.

Я слышал, слоны отлично прижились в Теннесси. Земли заповедника продали: половина отошла государству, а вторая половина — застройщику. После погашения всех долгов оставшиеся средства были переданы адвокату, чтобы тот оплатил пребывание Томаса Меткафа в психбольнице. Его жена так и не появилась и претензии не предъявляла.

Через полгода меня повысили до детектива. В день церемонии я надел лучший костюм и достал из прикроватной тумбочки сложенный листок с отчетом патологоанатома. Засунул его в нагрудный карман.

Мне необходимо было напоминание о том, что я совсем не герой.


— Она опять пропала? — спрашиваю я.

— Что значит «опять»? — вопросом на вопрос отвечает Дженна. Садится в кресло напротив меня, по-восточному скрещивает ноги.

По крайней мере, в голове у меня проясняется. Я тушу сигарету в стаканчике с прогорклым кофе.

— Она не с тобой убежала?

— Вынуждена ответить «нет», — говорит Дженна, — поскольку сама ее десять лет не видела.

— Подожди… — Я качаю головой. — Как это?

— Вы последний, кто видел мою маму живой, — объясняет Дженна. — Вы доставили ее в больницу, потом она исчезла, а вы не сделали даже того, что сделал бы любой полицейский, у которого хоть капля разума осталась, — не стали ее искать.

— У меня не было причин ее разыскивать. Она сама выписалась из больницы. Взрослые часто так поступают…

— У нее была травма головы…

— Если бы у врачей возникли сомнения в ее дееспособности, ее бы не выписали, в противном случае это было бы нарушением Закона о переносимости и подотчетности медицинского страхования. Но поскольку ее уходу никто не препятствовал, поскольку другой информации мы не получили, решили, что с ней все в порядке, что она сбежала, прихватив тебя.

— В таком случае, почему ее не обвинили в похищении ребенка?

Я пожимаю плечами.

— Твой отец официально не заявлял о твоем исчезновении.

— Сдается мне, ему было не до того, когда его глушили электрическим током, называя это лечением.

— Если ты была не с мамой, кто все это время о тебя заботился?

— Бабушка.

Значит, вот куда Элис спрятала ребенка.

— А почему бабушка не сообщила о мамином исчезновении?

Девочка краснеет.

— Я была слишком маленькой и не помню, но она уверяет, что обращалась в полицию через неделю после маминого исчезновения. Видимо, ничего из этого не вышло.

Неужели? Что-то я не припомню, чтобы кто-то официально сообщал о пропаже Элис Меткаф. Но, возможно, женщина не ко мне обращалась. Может быть, с ней встречался Донни. Я бы не удивился, узнав, что мать Элис Меткаф просто не стали слушать, когда она обратилась за помощью. Либо Донни намеренно выбросил заявление, чтобы я случайно на него не наткнулся, потому что он знал: я стану копать это дело.

— На самом деле, — говорит Дженна, — это вы должны были попытаться ее найти. А вы даже пальцем не пошевелили. Теперь вы мне должны.

— А почему ты думаешь, что ее можно найти?

— Она жива. — Дженна смотрит мне в глаза. — Мне кажется, я знаю это. Чувствую.

Если бы всякий раз я, когда слышал подобное от людей, которые надеялись на хороший исход дела о пропавшем (а потом мы находили лишь останки), получал по доллару — уже давно пил бы дорогой «Макаллан», а не дешевый «Джек Дэниелс». Но вместо этого я отвечаю:

— Может быть, она не вернулась, потому что не хотела? Многие начинают новую жизнь…

— К примеру, как вы? — уточняет она, не сводя с меня глаз. — Виктор.

— Как я, — соглашаюсь. — Если жизнь не удалась, иногда проще все начать с чистого листа.

— Моя мама не могла просто взять и решить стать другим человеком, — настаивает она. — Ей нравилась ее жизнь. Она никогда бы меня не бросила.

Я не знаком с Элис Меткаф, но знаю, что есть два стиля жизни: Дженны — когда хватаешься за все, что имеешь, мертвой хваткой, чтобы не потерять; и мой — когда бросаешь все и всех, кто тебе дорог, чтобы они не оставили тебя первыми. И в том, и в другом случае испытываешь разочарование.

Вероятно, Элис знала, что ее брак дал трещину, и со временем это неизбежно отразится на дочери. Возможно, как и я, она обрубила концы, пока не стало еще хуже.

Я ерошу волосы.

— Послушай, любому неприятно услышать, что, возможно, он и есть причиной того, что его мать сбежала. Мой тебе совет — смирись. Запри это в дальний ящик, где хранятся все несправедливости жизни: например, почему Кардашяны[12] стали знаменитыми, почему красивых людей в ресторане обслуживают быстрее или почему мальчишка, который не умеет кататься на коньках, оказывается в хоккейной команде университета благодаря тому, что его отец тренер.

Дженна кивает, но говорит:

— А если я скажу, что у меня есть доказательство, что мама уехала не по собственной воле?

Можно отдать полицейский значок, но избавиться от предчувствия невозможно. У меня на руках зашевелились волоски.

— Ты о чем?

Девочка лезет в рюкзак и достает бумажник. Грязный, выгоревший, потрескавшийся кожаный бумажник. Она протягивает его мне.

— Я наняла экстрасенса, и вот что мы нашли.

— Ты шутишь? — Похмелье накатывает с новой силой. — Экстрасенса?

— Прежде чем вы станете уверять, что она мошенница, замечу, что она обнаружила то, что все ваши хваленые эксперты не смогли найти на месте происшествия. — Она наблюдает, как я открываю бумажник, просматриваю кредитные карточки и водительские права. — Он был на дереве в заповеднике, — сообщает Дженна. — Рядом с тем местом, где нашли маму…

— Откуда тебе известно, где ее нашли? — резко спрашиваю я.

— Мне Серенити сказала. Экстрасенс.

— Тогда ясно, а то я подумал, что у тебя есть менее достоверный источник…

— Как бы там ни было, — продолжает Дженна, не обращая внимания на мои слова, — он был засыпан всяким хламом — много лет птицы вили на нем гнезда.

Она берет бумажник у меня из рук и достает из потрескавшегося пластикового отделения для фотографий единственный снимок, на котором еще можно хоть что-то различить. Он выгоревший и поблекший, весь мятый, но даже я могу разглядеть беззубую младенческую улыбку.

— Это я, — говорит Дженна. — Если навсегда собираешься бросить ребенка… неужели и фотографии не возьмешь?

— Уже давным-давно я перестал строить догадки, почему люди поступили так, а не иначе. Что касается бумажника, то он ничего не доказывает. Она могла выронить его, когда бежала.

— И он таинственным образом взлетел на четыре с половиной метра на дерево? — Дженна качает головой. — Кто его туда спрятал? И зачем?

Я тут же думаю: «Гидеон Картрайт».

У меня нет никаких оснований подозревать этого человека; понятия не имею, почему в голове возникло его имя. Насколько я знаю, он уехал со слонами в Теннесси и с тех пор там счастливо живет.

С другой стороны, Гидеону Элис якобы жаловалась на свой неудавшийся брак. И теща Гидеона погибла.

Следом возникает еще одно предположение.

А что, если смерть Невви Рул не несчастный случай, как заставил меня поверить Донни Бойлан? А если это Элис убила Невви и спрятала свой бумажник на дереве, чтобы выглядело так, будто она пострадавшая в этой нечестной игре? А потом сбежала, пока на нее не пали подозрения?

Я смотрю на сидящую напротив Дженну. «Будь осторожна в своих желаниях, дорогая».

Если бы у меня была совесть, я бы почувствовал ее уколы, когда соглашался помочь девочке найти мать, учитывая, что, возможно, она окажется виновной в убийстве. Но с другой стороны, я могу пока не раскрывать все карты, пусть девочка верит, что речь идет только о том, чтобы найти пропавшего без вести человека, предполагаемого убийцу. Кроме того, я делаю ей одолжение. Знаю, что творит с человеком неизвестность. Чем скорее она узнает правду, тем скорее сможет жить дальше.

Я протягиваю руку.

— Мисс Меткаф, — говорю я, — у вас появился частный детектив.

Элис



Я всесторонне изучала память, и лучшая аналогия, которую мне удалось придумать, чтобы объяснить механизмы памяти, — рассматривать мозг как центральный офис всего организма. Все, что человек переживает за день, является папкой, которая кладется на стол, чтобы ее спрятали, пока не понадобится. Помощник-администратор, который приходит по ночам, пока человек спит, чтобы разобрать завалы у него на столе, — часть мозга, который называется «гиппокамп».

Гиппокамп берет все эти папочки и раскладывает их по местам согласно логике. Это воспоминание о ссоре с мужем? Отлично, положим ее рядом с еще несколькими такими же за последний год. Это воспоминание о фейерверке? Делаем перекрестную ссылку с вечеринкой четвертого июля, которую ты недавно посетил. Этот помощник пытается разместить как можно больше воспоминаний рядом со сходными с ними, потому что тогда их проще вызывать в памяти.

Однако иногда человек просто чего-то не помнит. Скажем, был на бейсбольном матче, и кто-то позже говорит, что через два ряда за твоей спиной плакала какая-то женщина в желтом платье, — но ты абсолютно ее не помнишь. Существуют только два возможных сценария, когда подобное случается. Либо это событие никогда не попадало в папку — человек сосредоточился на отбивающем мяч и не обратил никакого внимания на плачущую женщину. Либо же подвел гиппокамп и закодировал воспоминание туда, где ему не место: та грустная женщина получила привязку к воспитательнице из детского сада, которая тоже носила желтое платье, — поэтому человек никогда не сможет найти это воспоминание.

Вам ведь известно, что иногда снится человек из прошлого, которого едва помнишь и чье имя не можешь припомнить, даже если бы от этого зависела ваша жизнь? Это значит, что вы по счастливой случайности наткнулись на эту папку и нашли спрятанное сокровище.

Поступки, которые человек совершает ежедневно — то, что постоянно объединяет гиппокамп, — формируют крепкие разветвленные связи. Доказано, что очень большой гиппокамп у лондонских водителей, потому что им приходится обрабатывать много пространственной информации. Однако неизвестно, то ли они родились с большим гиппокампом, то ли этот орган увеличивается, когда подвергается испытанию, примерно так, как накачиваются мышцы. Существуют также люди, которые ничего не забывают. У людей с посттравматическим стрессом и психическими расстройствами гиппокамп меньше, чем у обычного человека. Некоторые ученые полагают, что кортикоиды — гормоны стресса — могут атрофировать гиппокамп и вызвать разрушение памяти.

С другой стороны, у слонов увеличенный гиппокамп. Вы наверняка слышали присказку о том, что слоны ничего не забывают, и я верю, что это правда. В Кении, в Амбозели, исследователи воспроизводили трубные звуки слонов через международную телефонную связь, чтобы проверить гипотезу о том, будто взрослая самка слона может различить более сотни других особей. Когда трубили стада, к которым слоны имели прямое отношение, испытуемые трубили в ответ. Когда звуки издавало незнакомое стадо, испытуемые сбивались в кучу и пятились.

Во время проведения этого эксперимента наблюдалось и необычное поведение: одна из самых старших слоних, чей голос был записан, умерла. Ее трубный голос проиграли через три месяца после ее смерти, а потом еще через двадцать три месяца. В обоих случаях ей ответила ее семья и слоны приблизились к колонке — что свидетельствует не только об умении обрабатывать информацию или хорошей памяти, но и об умении абстрактно мыслить. Семья не только вспомнила голос слонихи, но и в тот момент, когда они подошли к колонке, могу поклясться, эти слоны надеялись ее увидеть.

С возрастом память слоних улучшается. В конце концов, вся семья полагается на ее знания — она является ходячим архивом, который принимает решение за все стадо: куда идти пастись? Куда идти на водопой? Как искать воду? Матриах должна знать миграционные тропы, по которым не ходило целое поколение слонов, включая ее саму, однако каким-то образом эти знания переданы и зашифрованы в воспоминания.

Но моя любимая история о памяти слонов из Пиланесберга[13], где я собирала материал для своей докторской. В 90-е годы, для того чтобы контролировать рост популяции слонов в Южной Африке, производили «зачистку»: смотрители парков отстреливали взрослых слонов в стадах, а малышей переселяли туда, где слонов было мало. К сожалению, слонята получили психологические травмы и вели себя уже не так, как в природе. В Пиланесберге группа молодых слонов-переселенцев не знала, как жить в стаде. Им необходима была матриарх, которая бы ими руководила и направляла. Поэтому американский дрессировщик Рандалл Мур привез в Пиланесберг двух взрослых слоних, которых много лет назад отправили в США, после того как они осиротели во время отстрела слонов в Национальном парке Крюгера.

Молодые слоны тут же примкнули к Нотч и Фелиции — так мы назвали суррогатных матерей, образовались два стада. Прошло двенадцать лет. И вдруг Фелицию укусил бегемот. Ветеринару необходимо было постоянно промывать и перебинтовывать рану, но он не мог каждый раз применять к Фелиции анестезию. В месяц слона можно усыплять не больше трех раз, в противном случае в организме накопится слишком много М99[14]. Здоровье Фелиции было под угрозой, а если она погибнет, то стадо вновь окажется в опасности.

И тогда мы решили использовать память слонов.

Рендалл, дрессировщик, который работал с этими слонихами более десяти лет назад и не видел их с тех пор, как слоних выпустили в заповедник, согласился прилететь в Пиланесберг, чтобы помочь нам. Мы следили за двумя стадами, которые на то время слились в одно из-за травмы старшей самки.

— Вот они, мои девочки! — обрадовался Рендалл, когда его джип остановился перед стадом. — Овала! — позвал он. — Дурга!

Мы звали этих слоних Нотч и Фелиция. Но обе слонихи величественно обернулись на голос Рендалла, и он сделал то, чего в Пиланесберге никто не мог себе позволить с этими возбудимыми, пугливыми животными: выпрыгнул из джипа и направился к ним.

Знаете, я двенадцать лет проработала с дикими слонами. Есть стада, к которым можно приблизиться, потому что животные привыкли к ученым и их средствам передвижения и доверяют нам; но даже тогда я бы дважды подумала, прежде чем это сделать. Но это стадо к людям не привыкло, его даже нельзя было назвать постоянной группой животных. На самом деле слоны помоложе тут же попятились от Рендалла, отождествляя его с теми двуногими зверями, которые убили их матерей. Однако две слонихи-матриарха подошли ближе. Дурга-Нотч приблизилась к Рендаллу. Хоботом осторожно обвила его руку. Потом оглянулась на своих нервничающих приемных детей, которые продолжали фыркать и пыхтеть на хребте холма. Опять повернулась к Рендаллу, один раз прогудела и побежала к детям.

Рендалл не стал ее останавливать, повернулся ко второй слонихе и негромко сказал:

— Овала, на колени.

Слониха, которую мы назвали Фелицией, подошла, опустилась на колени и позволила Рендаллу взобраться себе на спину. Несмотря на то что за двенадцать лет у нее не было непосредственного контакта с человеком, она не только признала в нем своего дрессировщика, но и вспомнила все команды, которым он ее обучил. Без всякой анестезии она слушалась Рендалла: встала, подняла ногу, повернулась — выполнила команды, которые позволили ветеринару выскоблить гной из воспаленной раны, промыть ее и ввести антибиотики.

Еще долго, после того как рана зажила, а Рендалл вернулся в цирк дрессировать животных, Фелиция водила свою приемную семью по просторам Пиланесберга. Для любого ученого, вообще для любого человека, она оставалась диким животным.

Но каким-то образом она помнила, кем была раньше.

Дженна



У меня о маме осталось еще одно воспоминание, связанное с разговором, который она наспех записала в своем дневнике. Это всего одна написанная от руки страница, обрывки диалога, который она по какой-то причине не хотела забыть. Возможно, поэтому я помню, слишком хорошо его помню; именно поэтому я могу представить все, что она написала, как картинку в кино.

Мама лежит на земле, ее голова у папы на коленях. Они разговаривают, а я отрываю головки у диких ромашек. Я не обращаю на них внимания, но часть моего мозга все записывает, поэтому даже сейчас я слышу жужжание москитов и слова, которыми перебрасываются родители. Они то повышают, то понижают голоса, перепалка напоминает игру хвоста воздушного змея.


Он: Ты должна признать, Элис, что некоторые животные знают, как найти идеальную пару.

Она: Ерунда. Полная и абсолютная чушь. Докажи мне, что в естественной природе, без вмешательства окружающей среды, существует моногамия.

Он: Лебеди.

Она: Слишком просто. И неправда! Каждый четвертый черный лебедь изменяет своей подруге.

Он: Волки.

Она: Известны случаи, когда волки спаривались с другими волчицами, если их пара изгонялась из стаи или оказывалась не способна к размножению. Это сложившиеся обстоятельства, не настоящая любовь.

Он: Следовало хорошенько подумать, прежде чем влюбляться в ученого, душа моя.

Она: Неужели это преступление — иметь биологическое родство?


Она садится и прижимает его к земле, теперь он лежит под ней, а ее волосы развеваются у него над лицом. Кажется, что они дерутся, но оба при этом улыбаются.


Она: Ты знаешь, что, если грифа поймают на измене своей спутнице, остальные грифы растерзают его?

Он: Этим ты хотела меня испугать?

Она: Просто рассказываю.

Он: Гиббоны.

Она: Да брось ты! Всем известно, что гиббоны не умеют хранить верность.

Он: Полевые мыши.

Она: Только потому, что в мозгу высвобождается адиуретин и оксиконтин. Это не любовь. Это химические реакции.


Она медленно улыбается.


Она: Знаешь, теперь, когда я об этом задумалась… есть таки особи, которые стопроцентно моногамны. Самцы морского ангела, которые в десять раз меньше своих подруг, преследуют их и кусают, прилипают к самке, пока кожа самца не растворится в коже самки, а ее тело не поглотит его тело. Они вместе навечно. Но если ты самец, претендующий на серьезные отношения, жизнь твоя будет очень коротка.

Он: Я прилипну к тебе.


Он целует маму.


Он: Прямо к губам.


Они смеются, смех падает, словно конфетти.


Она: Отлично. Если при этом ты раз и навсегда замолчишь.


На какое-то время разговор прекращается. Я держу ладонь над землей. Я видела, как Мора поднимала заднюю ногу на несколько сантиметров над землей и медленно качала ею взад-вперед, как будто катала невидимый камешек. Мама говорит, что так она слышит других слонов, что они так разговаривают, даже когда мы этого не слышим. Неужели и мои родители тоже так поступают: беззвучно разговаривают?

Когда вновь раздается папин голос, он похож на туго натянутую гитарную струну, невозможно сказать музыка это или плач.


Он: Знаешь, как пингвин выбирает себе пару? Он находит идеальный камешек и отдает его той, на кого положил глаз.


Он протягивает маме маленький камешек. Она сжимает его в ладони.


Бóльшая часть маминых журналов из Ботсваны исписана данными: кличками и перемещениями слоновьих семей через Тули-Блок; датами, когда у самцов был гон, а самки производили на свет детенышей. Она ежечасно записывала в журнал сведения о поведении животных, которые то ли не знали, то ли не обращали внимание на то, что за ними наблюдают. Я читаю каждую запись, но представляю не животных, а руку, которая это писала. У нее пальцы судорогой не сводило? Возник ли на месте, где карандаш прижимался к пальцу, волдырь? Я сопоставляю фрагменты, как мама тасовала и перетасовывала свои наблюдения о слонах, пытаясь сложить из малейших деталей картину. Интересно, испытывала ли она разочарование оттого, что видит лишь отдельные части, а не всю картину целиком? По-моему, работа ученого и заключается в том, чтобы восполнять пробелы. Однако я смотрю на эту мозаику и вижу: для того чтобы разгадать загадку, мне не хватает одного-единственного куска.

Мне начинает казаться, что Верджил испытывает то же самое, и я вынуждена признать, что не знаю, как это характеризует нас обоих.

Когда он говорит, что выполнит свою работу, я не очень-то ему верю. Трудно верить человеку, который пребывает в таком похмелье, что, кажется, даже попытка натянуть пиджак может привести к инсульту. Я решаю, что единственный способ проверить, помнит ли он о нашем разговоре, — вывести его из конторы и заставить протрезветь.

— А давайте продолжим разговор за чашкой кофе, — предлагаю я. — Когда ехала к вам, проезжала мимо закусочной.

Он хватает ключи, но этого я допустить не могу.

— Вы пьяны, — говорю я, — сама поведу.

Он пожимает плечами, но не спорит, пока мы не выходим из здания и я не начинаю отстегивать велосипед.

— Что это, черт побери?

— Если вы не знаете, что это, то вы еще пьянее, чем я думала, — отвечаю я и сажусь за руль.

— Когда ты сказала, что поведешь, — бормочет Верджил, — я решил, что у тебя есть машина.

— Мне всего тринадцать лет, — замечаю я и жестом приглашаю его устраиваться на раме.

— Ты шутишь? Какого года этот велосипед? Семьдесят второго?

— Если хотите, можете бежать рядом, — отвечаю я, — но с такой головной болью, как у вас, я бы выбрала первый вариант.

Вот так мы и приехали в закусочную: Верджил Стэнхоуп — сидя на моем горном велосипеде, расставив ноги, а я — стоя между ним и рулем.

Мы устраиваемся в кабинке.

— Почему не было никаких объявлений о розыске? — спрашиваю я.

— А?

— Объявлений о розыске. С маминой фотографией. Как получилось, что никто не организовал в этом дерьмовом конференц-зале «Холидей-инн» командный штаб и не приказал посадить людей на телефоны?

— Я ведь уже тебе говорил, — отвечает Верджил, — никто не заявлял о ее пропаже.

Я вопросительно смотрю на него.

— Хорошо, одна поправочка: если твоя бабушка подавала заявление об исчезновении, то оно где-то затерялось.

— Вы хотите сказать, что я выросла без мамы из-за людской ошибки?

— Я говорю, что просто делал свою работу. А кто-то свою не сделал. — Он смотрит на меня поверх чашки. — Меня вызвали в слоновий заповедник, потому что там обнаружили труп. Констатировали смерть в результате несчастного случая. Дело закрыли. Когда ты служишь в полиции, не стоит все усложнять. Надо лишь разобраться с отдельными фактами.

— Значит, вы, по сути, признаете, что поленились искать одну из свидетельниц по делу, когда она исчезла?

Он хмурится.

— Нет, я лишь предположил, что твоя мать уехала по собственной воле. Если бы с ней что-то случилось, я бы знал. Я решил, что она с тобой. — Верджил прищурился. — А где ты была, когда твою мать обнаружила полиция?

— Не знаю. Иногда меня оставляли на попечение Невви, но только днем. Я лишь помню, что в конечном итоге оказалась у бабушки. У нее дома.

— Что ж, может быть, нам следует сначала поговорить с бабушкой?

Я качаю головой:

— Ни в коем случае. Она убьет меня, если узнает, что я затеяла.

— Неужели она не хочет знать, что произошло с ее дочерью?

— Все слишком запутанно, — отвечаю я. — Мне кажется, ей больно обсуждать эту тему. Она из того поколения, которое предпочитает сцепить зубы (другими словами — проявить английскую выдержку) и обходить неприятные вещи, как будто ничего не произошло. Когда я начинала тосковать о маме, бабушка всегда пыталась меня отвлечь — едой, игрушкой или Джерти, моей собакой. А когда однажды я прямо задала вопрос, бабушка ответила, что мама уехала. Но сказала — как отрезала. Поэтому я быстро поняла, что лучше не спрашивать.

— А почему ты так долго тянула? Десять лет — это не просто большой срок. Дело ведь, черт побери, мхом поросло.

Мимо нас проходит официантка, и я делаю ей знак, поскольку Верджилу необходимо выпить кофе, если я хочу, чтобы от него был хоть какой-то толк. Она совершенно меня не замечает.

— Вот что значит быть ребенком, — говорю я. — Никто тебя всерьез не воспринимает. Люди смотрят сквозь тебя. Даже если бы мне удалось лет в восемь или десять понять, что делать… даже если бы удалось добраться до полицейского участка и дежурный за стойкой сообщил вам, что какая-то девочка хочет, чтобы возобновили давно закрытое дело… как бы вы поступили? Я бы постояла у вашего стола, а вы бы с улыбкой меня выслушали, покивали и не обратили на это никакого внимания? Или рассказали бы приятелям о девчонке, которая явилась в участок поиграть в детективов?

Через двойные двери из кухни в зал вошла еще одна официантка, а с ней какофония звуков: звон посуды, громкие стуки, шипение сковородок… Эта официантка наконец-то подходит к нашему столику.

— Что будете заказывать? — спрашивает она.

— Кофе, — отвечаю я. — Большой кофейник. — Она смотрит на Верджила, фыркает и удаляется. — Как говорится в старой пословице: «Если тебя никто не слышит, может, ты и рта не раскрывал?»

Официантка приносит два стаканчика кофе. Верджил протягивает мне сахар, хотя я его не просила. Мы встречаемся взглядами. Я пытаюсь проникнуть сквозь пелену его похмелья и уже не уверена, довольна увиденным или немного напугана.

— Сейчас я тебя внимательно слушаю, — говорит он.


Перечень моих воспоминаний о маме печально мал.

Помню только, как она кормила меня сахарной ватой: Uswidi. Iswidi.

Помню разговор о вечной любви.

Отрывочные воспоминания о том, как она смеется, когда Мора тянется хоботом через забор и расплетает ей волосы. У мамы рыжие волосы. Не золотистые, не оранжевые, а такого насыщенного цвета, как будто человек горит изнутри.

(Хорошо, возможно, я помню это потому, что видела снимок, сделанный именно в этот момент. Но запах ее волос — сахар с корицей — я действительно помню, и мое воспоминание не имеет никакого отношения к фотографии. Иногда, когда мне очень сильно не хватает мамы, я ем французские тостики, чтобы закрыть глаза и вдохнуть этот запах.)

Мамин голос, когда она грустит, колеблется, как воздух над раскаленным асфальтом жарким летом. Она обнимала меня и уверяла, что все будет хорошо, даже несмотря на то, что сама плакала.

Иногда я просыпалась среди ночи, а мама сидела рядом, смотрела, как я сплю.

Она не носила колец. Но на шее у нее была цепочка, которую она никогда не снимала.

Она любила петь в душе.

Мы с ней ездили на вездеходе наблюдать за слонами, хотя папа считал, что для меня слишком опасно находиться в вольере. Я ехала у мамы на руках, она наклонялась и шептала мне на ухо: «Пусть это будет нашим маленьким секретом».

У нас были одинаковые розовые кроссовки.

Она умела складывать из долларовой банкноты слоника.

Вместо того чтобы читать мне на ночь книжки, она рассказывала истории: как видела, что слон вытащил увязшего в грязи детеныша носорога; о маленькой девочке, чьим лучшим другом стал осиротевший слон, как эта девочка уехала учиться в университет из родного дома, а потом через несколько лет вернулась, и теперь уже взрослый слон обвил ее хоботом и прижал к себе.

Помню, как мама делала наброски, рисовала гигантские, похожие на букву «G», уши слонов, которые она потом помечала метками или дорисовывала капли, чтобы распознать каждого слона. Она описывала поведение слонов: «Сайра убрала пластиковый пакет с бивня Лилли; принимая во внимание, что слоны обычно носят на бивнях растения, это свидетельствует об осознании слоном наличия инородного предмета и необходимости его удаления…» Она давала научное объяснение даже такому тонкому чувству, как сопереживание. Именно поэтому другие ученые принимали ее работу всерьез: нельзя просто уподоблять слонов человеку, нужно беспристрастно изучать их поведение, а уже потом экстраполировать факты.

Что касается меня, то я собираю свои воспоминания о маме и пытаюсь делать выводы о причинах ее поступков. Я понимаю, что это абсолютно ненаучно.

И не могу избавиться от вопроса: если бы мама встретила меня сейчас, разочаровалась бы она?


Верджил вертит в руках мамин бумажник. Он настолько хрупкий, что кожа начинает крошиться у него прямо в пальцах. Я замечаю это, и в груди щемит, как будто я опять ее теряю.

— Этот бумажник совершенно не доказывает, что твоя мама стала жертвой нечестной игры, — говорит Верджил. — Она могла потерять бумажник в ночь, когда оказалась лежащей на земле без сознания.

Я складываю руки на столе.

— Послушайте, я знаю, что вы думаете: что она сама спрятала бумажник на дереве, чтобы потом сбежать. Но очень тяжело взобраться на дерево и спрятать бумажник, когда лежишь без сознания.

— Если все так, как ты говоришь, почему она не оставила бумажник там, где его легко могли найти?

— И что потом? Разбила себе голову камнем? Если она действительно хотела исчезнуть, почему просто не сбежала?

Верджил медлит с ответом.

— Возможно, возникли некоторые обстоятельства…

— Например?

— Пострадала не только твоя мама, ты ведь это знаешь?

Внезапно я понимаю, на что он намекает: моя мама пыталась выставить себе жертвой, хотя на самом деле была преступницей. Во рту пересыхает. За эти десять лет я много кем представляла маму, но слово «убийца» даже в голову мне не приходило.

— Если вы на самом деле полагаете, что моя мама убийца, почему не стали ее искать, когда она исчезла?

Он лишь молча открывает и закрывает рот.

«Хватит меня дурачить!» — думаю я.

— Смерть признали несчастным случаем, — отвечает он. — Но на месте происшествия мы обнаружили рыжий волос.

— Это все равно что сказать: в журнале «Холостяк» опубликованы фото девиц. Мама не единственная рыжеволосая в Буне, в Нью-Гемпшире.

— Волос мы нашли внутри мешка, в котором перевозили труп.

— И что? «А» — это грубо! И «б» — подумаешь, большое дело! Я смотрю «Закон и порядок». Это означает лишь то, что женщины контактировали друг с другом. Это случалось раз по десять за день.

— Либо же это означает, что волос оказался на теле во время драки.

— От чего умерла Невви Рул? — спрашиваю я. — Патологоанатом определил, что ее убили?

Он качает головой.

— Он заявил, что смерть наступила в результате несчастного случая, от удара о тупой предмет во время нападения слона.

— Может быть, о маме я мало что помню, но я точно знаю — она не могла весить две с половиной тонны, — говорю я. — Поэтому позвольте мне описать другой сценарий развития событий. А если это Невви набросилась на маму? И один из слонов увидел драку и отомстил?

— А слоны на такое способны?

Я точно не знаю. Но помню, как читала в маминых журналах о слонах, которые затаили злобу: они могли ждать несколько лет, чтобы свести счеты со своими обидчиками или обидчиками своей семьи.

— Кроме того, — добавил Верджил, — ты сама говорила, что мама оставляла тебя с Невви Рул. Сомневаюсь, что она доверила бы Невви свою дочь, если бы считала ее опасной.

— А я сомневаюсь, что мама оставляла бы меня с Невви, если бы хотела ее убить, — добавляю я. — Мама ее не убивала. Концы с концами не сходятся. В ту ночь на месте происшествия побывало с десяток полицейских. Основываясь на теории вероятности, есть шанс, что один из них был рыжим. Вы же не знаете, принадлежит ли волос моей маме.

Верджил кивает.

— Но я знаю, как это выяснить.


Вот еще одно мое воспоминание: дома, родители ссорятся. «Как ты могла! — обвиняет отец. — Как ты могла так поступить?»

Я сижу на полу, плачу, но, кажется, никто меня не слышит. Я не шевелюсь, потому что из-за меня весь этот крик и начался. Вместо того чтобы сидеть на одеяле, играть игрушками, которые мама принесла в вольер для слонов, я погналась за желтой бабочкой, когда она упорхнула от меня. Мама сидела ко мне спиной, записывала свои наблюдения. И тут как раз мимо проезжал папа, увидел, что я направилась вниз, туда, куда полетела бабочка… и где, так уж случилось, стояли слоны.

«Это же заповедник, а не дикая природа, — оправдывается мама. — Она же не встала между самкой и детенышем. Слоны привыкли к людям».

Отец кричит в ответ: «К детям они не привыкли!»

Внезапно меня обхватывают две теплые руки. Их хозяйка пахнет пудрой и лаймом, а ее колени — самое безопасное на свете место.

— Они злятся, — шепчу я.

— Они просто испугались, — объясняет она. — Просто от злости и страха кричат одинаково.

Она начинает петь мне на ухо, чтобы я слышала только ее голос.


У Верджила есть план, но место, куда он собирается, слишком далеко — на велосипеде я не доеду, а в машину с ним садиться пока еще не решаюсь. Мы выходим из закусочной и договариваемся встретиться у него в конторе завтра утром. Солнце уже садится, качается в облаке, как в гамаке.

— Откуда мне знать, что завтра вы тоже не напьетесь? — спрашиваю я.

— Можешь приносить алкотестер, — сухо предлагает он. — Увидимся в одиннадцать.

— Одиннадцать — это уже не утро.

— Для меня утро, — отвечает он и шагает по направлению к своей конторе.

Когда я возвращаюсь домой, бабушка как раз откинула на дуршлаг морковку. Перед холодильником крутится Джерти, дважды бьет по полу хвостом — это вместо приветствия. Когда я была маленькой, собака едва ли с ног меня не сбивала, когда я возвращалась из ванной, — так была рада меня видеть. Интересно, когда становишься старше, уже не так сильно скучаешь по людям? Вероятно, быть взрослым означает просто ценить то, что имеешь, а не зацикливаться на том, чего у тебя нет.

Наверху слышатся шаги. В детстве я была уверена, что в бабушкином доме живут привидения; я постоянно слышала какие-то посторонние звуки. Бабушка уверяла, что это гудение воды в ржавых трубах или скрип стен — дом постепенно оседает, появляются трещины. Раньше я все недоумевала, почему кирпич и известь с годами трескаются, а я нет.

— Ну как он? — интересуется бабушка.

На секунду я замираю, гадая: неужели она за мной следила? Какая ирония судьбы — бабушка следит за мной, а я с помощью частного детектива пытаюсь выследить свою маму.

— Э… немного нездоров, — отвечаю я.

— Надеюсь, ты ничего от него не подхватишь.

Маловероятно, если только пьянство не заразно.

— Я знаю, тебе кажется, что весь мир крутится вокруг Чеда Аллена, но даже если он и хороший учитель, родитель из него никудышный. Кто оставляет детей одних на два дня? — ворчит бабушка.

«А кто оставляет своих детей на целых десять лет?»

Я настолько погружена в мысли о маме, что не сразу понимаю: бабушка до сих пор полагает, что я сижу с Картером, капризным яйцеголовым сынком мистера Аллена. И сейчас она думает, что ребенок простудился. И завтра я тоже сошлюсь на него, когда пойду к Верджилу.

— Он не один. Он со мной.

Я иду за бабушкой в столовую, взяв по пути два стакана и пакет апельсинового сока из холодильника. Запихиваю в себя пару кусочков рыбных палочек, методично жую, остальное прячу под картофельным пюре. Просто не хочу есть.

— Что случилось? — интересуется бабушка.

— Ничего.

— Я целый час потратила на то, чтобы приготовить тебе обед, и меньшее, что ты можешь сделать, — это съесть его, — пеняет она.

— Почему ее не стали искать? — срывается у меня с языка, и я прикрываю рот салфеткой, как будто пытаюсь засунуть слова обратно.

Ни одна из нас не собирается делать вид, что не понимает, о чем я говорю. Бабушка замирает.

— Если ты чего-то не помнишь, Дженна, то это не значит, что этого не было.

— Ничего не было! — восклицаю я. — Целых десять лет — тишина. А тебе наплевать? Она же твоя дочь!

Она встает и швыряет еду с тарелки — почти нетронутую — в мусорное ведро.

Неожиданно я чувствую себя как в тот день в детстве, когда погналась за бабочкой на холме в сторону слонов и вдруг поняла, что ни за что не должна была этого делать.

Все эти годы я считала, что бабушка не хочет говорить о том, что случилось с мамой, потому что это слишком тяжело для нее. А теперь я задумалась: может, она не хочет обсуждать случившееся, потому что это будет слишком тяжело для меня?

Еще до того, как бабушка открывает рот, я знаю, что она скажет. И не хочу этого слышать. Бегу наверх, Джерти следом. Я хлопаю дверью спальни и зарываюсь лицом в мягкую собачью шею.

Через две минуты дверь открывается. Я головы не поднимаю, но все равно чувствую бабушкино присутствие.

— Просто скажи это, — шепчу я. — Она умерла, да?

Бабушка опускается на матрас.

— Все не так просто.

— Все предельно просто. — Неожиданно я помимо воли заливаюсь слезами. — Либо она мертва, либо нет.

Но даже бросая бабушке эти слова, я понимаю, что на самом деле все не так просто. Логика подсказывает: если я права — если бы мама никогда меня по собственной воле не оставила, — то она бы обязательно вернулась за мной. А она, как мы видим, этого не сделала.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять.

И все же… Если бы она умерла, разве бы я об этом не узнала? Я имею в виду, что постоянно рассказывают подобные истории. Не почувствовала бы, что какой-то части меня не хватает?

Тихий голос внутри нашептывает: «А если нет?»

— Когда твоя мама была маленькой, что бы я ей ни говорила, она поступала наоборот, — вздыхает бабушка. — Я просила надеть в школу на выпускной платье, а она явилась в коротких шортах. Она показывала две стрижки в журнале и спрашивала, какая мне больше нравится… и выбирала вторую. Я посоветовала ей изучать приматов в Гарварде, а она уехала в Африку изучать слонов. — Бабушка смотрит на меня. — Она была самым умным человеком, какого я когда-нибудь знала. Настолько умным, что могла бы, если бы захотела, любого полицейского обвести вокруг пальца. Я понимала, что не смогу заставить ее вернуться домой, если она жива и сбежала. Если бы я разместила ее изображение на молочных пакетах и дала телефон «горячей линии», она бы убежала еще быстрее, еще дальше.

Неужели это правда? Неужели для мамы это просто игра? Или это бабушка себя обманывает?

— Ты говорила, что подавала заявление об исчезновении человека. Что дальше?

Она берет со спинки моего стула синий мамин шарф, протягивает его через кулак.

— Я говорила, что ходила подавать заявление об исчезновении, — уточняет бабушка. — Трижды ходила, если быть точной. Но так и не переступила порог полицейского участка.

Я недоуменно таращусь на нее.

— Что? Ты этого никогда не говорила.

— Ты уже выросла. Ты имеешь право узнать, что случилось. — Она вздыхает. — Я хотела получить ответы. По крайней мере, мне так казалось. А еще я знала, что у тебя, когда ты вырастешь, возникнет такое же желание. Но я не смогла заставить себя войти. Боялась услышать то, что могла выяснить полиция. — Она смотрит на меня. — Не знаю, что хуже. Узнать, что Элис мертва и уже никогда не вернется, или узнать, что она жива, но не хочет возвращаться домой. В любом случае, никаких хороших новостей от полиции ожидать не приходилось. Ни на какой счастливый конец рассчитывать не стоило. Оставались только я и ты, поэтому я решила: чем скорее мы это переживем, тем раньше начнем новую жизнь.

Я размышляю над тем, на что сегодня намекнул Верджил. Существует и третий вариант развития событий, о котором бабушка даже не предполагала: может быть, мама сбежала не от нас, а от обвинения в убийстве. Как по мне, такое о своей дочери тоже не очень-то хочется узнать.

Я, если честно, не считаю свою бабушку старой, но когда она встает с кровати, то выглядит на свой возраст. Двигается медленно, как будто у нее все болит, потом останавливается в дверях.

— Я знаю, что ты ищешь в компьютере. Знаю, что ты никогда не переставала задаваться вопросом, что же произошло. — Голос у бабушки такой же слабый, как и лучик света, очерчивающий ее фигуру. — Наверное, ты смелее меня.


В маминых журналах есть одна запись, похожая на резкий разворот на сто восемьдесят градусов — момент, когда она могла бы стать совершенно другим человеком, если бы свернула с выбранного пути.

Возможно, тем, кем является сейчас.

Ей тридцать один, она работает над докторской в Ботсване. Какой-то отдаленный намек на то, что она получила плохие вести из дому и с головой ушла в работу: описывала, какое влияние на слонов оказывают травматические воспоминания. Однажды случайно наткнулась на молодого самца, чей хобот застрял в проволочном силке.

Я догадалась, что подобные случаи не редкость. Исходя из того, что я прочла в маминых журналах, жители некоторых деревень питались в основном мясом обитающих в кустарнике животных, и охота повсеместно становилась прибыльным делом. Но в силки, которые ставили на импалу — чернопятную антилопу, — иногда попадали и другие животные: зебры, гиены, а однажды и тринадцатилетний слон по кличке Кеноси.

В таком возрасте Кеноси уже не являлся частью материнского стада. И хотя его мать Лорато все еще была матриархом, Кеноси вместе с остальными молодыми самцами отбился от стада — группа скитающихся самцов-подростков. В период спаривания он задирался к своим приятелям, как глупые мальчишки в моей школе толкают друг друга перед девчонками, чтобы те обратили на них внимание. У подростков всему виной обычная игра гормонов, и одни представители мужского пола могли рисоваться перед другими, просто демонстрируя свою взрослость и отвагу. У слонов то же самое: самцы постарше вытесняют самцов помоложе из процесса спаривания — что с точки зрения биологии просто идеально, поскольку самец слона полностью готов к размножению только в возрасте тридцати лет.

Правда, Кеноси могло, в конечном итоге, и не повезти со спариванием, потому что силки едва не оторвали ему хобот, а без хобота ни один слон не выживет.

Моя мама заметила, что Кеноси ранен, и тут же поняла, что он умрет медленной и мучительной смертью. Поэтому она отложила свое исследование и вернулась в лагерь, чтобы позвонить в департамент дикой природы — государственный орган, уполномоченный избавить слона от страданий. Но Роджера Уилкинса, в чьем ведении находился заказник, только недавно назначили на этот пост.

— У меня дел по горло, — ответил он маме. — Пусть природа сама обо всем позаботится.

В этом заключается работа любого исследователя: уважать природу, а не управлять ею. Но хотя эти животные были дикими, все равно это были ее слоны. Моя мама не стала бы стоять без дела и смотреть, как страдает животное.

В журнале записи обрываются. Она меняет карандаш на черную ручку, целая страница не исписана. И я домысливаю все то, что могло случиться в этот промежуток:

«Я вошла в кабинет начальника лагеря, он сидел с крошечным настольным вентилятором, который гоняет спертый воздух. «Элис, — говорит он, — добро пожаловать. Если тебе еще нужны выходные…» Я резко обрываю его. Не для этого я пришла. Рассказываю ему о Кеноси, об этом уроде Уилкинсе. «Да, система несовершенна», — признает мой начальник. Но он совсем меня не знает, если полагает, что я просто уйду. «Если вы не снимите трубку, — угрожаю я, — я сделаю это сама. Но позвоню в «Нью-Йорк таймс», на «Би-би-си», в «Нэшнл джиогрефик». А еще позвоню во Всемирную организацию защитников дикой природы, и Джойсу Пулу, Синтии Мосс и самой Дафне Шелдрик. Напущу на вас всех заинтересованных лиц и любителей животных в Ботсване. А что касается вас лично, то я столько дерьма вылью на этот лагерь, что финансирование данного исследования слонов будет перекрыто еще до захода солнца. Выбирайте: либо вы снимаете эту телефонную трубку, либо это сделаю я».

По крайней мере, именно так, мне казалось, она могла бы сказать. Но когда мама все-таки возобновила свои записи, на страницах ее журнала появился подробный отчет о том, как приехал недовольный Уилкинс с рюкзаком. Как он с кислой миной ехал с ней в джипе, сжимая ружье, пока она искала Кеноси с приятелями. Из маминых записей я знала, что на «ленд-ровере» ближе чем на пятнадцать метров к стаду самцов не подъедешь — слишком они непредсказуемые. Но мама даже не успела объяснить этого Уилкинсу, как он вскинул ружье и нажал на спусковой крючок.

«Не стреляй!» — закричала мама, хватаясь за ствол и направляя его в небо. Она резко переключила передачу, решив сперва отогнать «ленд-ровером» остальных молодых самцов. Потом отъехала в сторону, повернулась к Уилкинсу и велела: «А теперь стреляй!»

Он выстрелил. В челюсть.

Череп слона представляет собой массивную пористую кость, которая защищает мозг, расположенный в полости за всей этой инфраструктурой. Невозможно убить слона, если выстрелить ему в челюсть или лоб, потому что пуля, хотя и ранит, но мозга не достигнет. Если хотите гуманно убить слона — стрелять нужно прямо за ухо.

Мама написала, что Кеноси ревел от нестерпимой боли, еще сильнее той, которую ему приходилось терпеть до этого. Она выругалась матом на многих языках, хотя раньше никогда в жизни не ругалась неприличными словами. Она едва удержалась от того, чтобы не выхватить ружье и не направить его на самого Уилкинса. А потом случилось нечто невероятное.

Лорато, матриарх, мама Кеноси, бросилась к подножию холма, где топтался, истекая кровью, ее сын. Единственной преградой у нее на пути оказался мамин автомобиль.

Мама прекрасно знала, что нельзя становиться между слонихой и ее детенышем, даже если этому детенышу уже тринадцать лет. Мама сдала назад, чтобы путь между Кеноси и Лорато был чист.

Но слониха не успела добежать до сына, Уилкинс выстрелил второй раз, на сей раз в самую точку.

Лорато остановилась как вкопанная. Вот что написала мама:

«Она потянулась к Кеноси, погладила все его тело от хвоста до хобота, особо задержавшись на месте, где проволочный силок разрезал шкуру. Она встала над его массивным телом, как мать, готовая защитить своего детеныша. Из височных желез у нее выделялся секрет — темные ручейки по обе стороны головы. Даже когда стадо молодняка отошло, даже когда стадо самой Лорато присоединилось к матриарху и слоны стали прикасаться к Кеноси, Лорато отказывалась отходить. Солнце село, взошла луна, но слониха продолжала стоять, не желая или не имея сил уйти.

Как люди прощаются?

В ту ночь случился метеоритный дождь. Мне показалось, что небеса плакали».

Через две страницы мама собралась с силами и описала то, что случилось, с присущей ученому объективностью.

«Сегодня я стала свидетелем двух событий, которые никогда не ожидала увидеть.

Первая новость, хорошая: из-за поведения Уилкинса теперь исследователям в заказниках в случае необходимости разрешено лично применять к слонам эвтаназию.

Вторая, потрясающая: слониха, даже если ее детеныш вырос, все равно превращается в фурию, если ему грозит опасность.

Мать есть мать!»

Вот что написала мама в конце страницы.

Только она не написала о том, что в тот день сузила тему собственного исследования — до проявления скорби у слонов.

В отличие от мамы, случившееся с Кеноси не казалось мне трагедией. Когда я читала ее записи, создавалось впечатление, что я вся наполнена искорками от метеоритного дождя, о котором говорила мама.

В конце концов, последнее, что видел Кеноси, прежде чем навсегда сомкнуть глаза, — спешащую ему на помощь маму.


На следующее утро я гадаю, стоит ли рассказывать бабушке о Верджиле.

— Как думаешь? — спрашиваю я совета у Джерти.

Разумеется, было бы проще, если бы меня отвезли туда на машине, чтобы не пришлось катить на велосипеде через весь город. Пока из всех результатов расследования я могу похвастаться только икроножными мышцами, которым позавидовала бы любая балерина.

Мой пес стучит хвостом по деревянному полу.

— Один раз — «да», два раза — «нет», — говорю я, и Джерти склоняет голову набок.

Слышу, как меня зовет бабушка, уже второй раз, и, громко топая, спускаюсь по лестнице. Бабушка стоит у стола, насыпает мне хлопьев.

— Я проспала. Не было времени готовить горячий завтрак. Хотя понять не могу, почему в тринадцать лет ты не в состоянии себя накормить, — раздражается она. — Даже золотые рыбки более приспособлены к жизни, нежели ты. — Она протягивает мне пакет с молоком и отсоединяет свой сотовый от зарядного устройства. — Вынеси мусор, прежде чем пойдешь нянчить ребенка. И ради бога, причешись перед выходом. У тебя на голове настоящее куриное гнездо.

Сегодня бабушка совершенно не похожа на беззащитную женщину, которая вчера вечером заходила ко мне в спальню. Совершенно не похожа на женщину, которая призналась, что до сих пор ее мысли занимает моя мама.

Она лезет в сумочку.

— А где ключи от машины? Клянусь, у меня уже наблюдаются три первых симптома болезни Альцгеймера…

— Бабуля… ты вчера сказала… — Я откашливаюсь. — О том, что я достаточно смелая, чтобы разыскать маму.

Она едва заметно качает головой. Если бы я не сводила с нее глаз, могла бы даже не заметить.

— Ужин в шесть, — сообщает она тоном, знаменующим окончание разговора, который у меня даже не было возможности начать.


К моему удивлению Верджил чувствует себя в полицейском участке так же стесненно, как вегетарианец на фестивале шашлыка. Он не хочет, чтобы мы входили через главный вход, и нам приходится тайком проскакивать за каким-то полицейским, который воспользовался служебным входом. Он не хочет общаться ни с дежурным, ни с диспетчерами. Никаких тебе экскурсий по участку: «Вот здесь был мой шкафчик, а здесь мы хранили пончики». Раньше у меня складывалось впечатление, что Верджил по собственному желанию уволился из полиции, но сейчас стали закрадываться подозрения, что его, возможно, за что-то уволили. Насколько я вижу — он что-то мне не договаривает.

— Видишь того парня? — спрашивает Верджил, затаскивая меня в коридоре за угол, чтобы я могла незаметно взглянуть на сидящего перед камерой хранения улик мужчину. — Это Ральф.

— Ральфу сто лет в обед.

— Он выглядел глубоким стариком даже тогда, когда я еще здесь работал, — говорит Верджил. — Мы раньше шутили, что он стал таким же ископаемым, как и вещи, которые охраняет.

Он глубоко вздыхает и шагает по коридору. В камере хранения улик у двери две створки, верхняя открыта.

— Привет, Ральф! Давненько не виделись.

У Ральфа замедленные движения, как будто он находится под водой. Сначала он поворачивается корпусом, потом разворачивает плечи и наконец голову. При ближайшем рассмотрении у него на лице столько же морщинок, сколько на снимках в мамином журнале. Глаза блеклые, как желе из яблок, и, похоже, такой же консистенции.

— Ну-с, — медленно протягивает Ральф, и звучит это как «нууууус». — Ходят слухи, что однажды ты вошел в камеру хранения улик по «висякам» и больше не появлялся.

— Как там говорил Марк Твен? Слухи о моей кончине несколько преувеличены.

— Надо понимать, если я спрошу, где тебя носило, все равно не скажешь, — замечает Ральф.

— Нет. И я был бы бесконечно признателен тебе, если бы никто не узнал, что я приходил. У меня все чешется, когда люди задают слишком много вопросов.

Верджил достает из кармана немного помятую упаковку бисквитных пирожных и кладет ее на стоящий между нами и Ральфом стол.

— Сколько этому пирожному лет? — бормочу я.

— В этих пирожных столько консервантов, что они могут пылиться на полках до две тысячи пятидесятого года, — шепчет Верджил. — Кроме того, Ральф не видит срок годности, напечатанный мелким шрифтом.

Это точно! Лицо Ральфа сияет. Губы растягиваются в улыбке, кожа покрываются сетью глубоких морщинок — я вспоминаю сюжет, который смотрела на «Ютуб» о взрыве здания.

— Ты не забыл мою слабость, Верджил, — улыбается он и смотрит на меня. — А что с тобой за подружка?

— В теннис вместе играем. — Верджил наклоняется вперед. — Послушай, Ральф, мне нужно посмотреть одно старое дельце.

— Ты вроде больше не в органах…

— Если бы я был в органах, моя фамилия значилась бы в платежных ведомостях участка. Ну же, дружище! Я ведь не прошу показать улики по делам, находящимся в производстве. Просто хочу освободить немного места.

Ральф пожимает плечами.

— Думаю, хуже не будет, поскольку дело давным-давно закрыто…

Верджил отодвигает задвижку на двери и входит внутрь.

— Можешь не вставать, я знаю дорогу.

Я следую за ним по длинному узкому коридору. От пола до потолка вдоль стен тянутся металлические полки, аккуратно заставленные картонными ящиками. Губы Верджила шевелятся, когда он читает надписи на коробках, на которых указан номер дела и дата.

— Следующий ряд, — бормочет он. — Здесь дела, датированные только две тысячи шестым годом.

Через пару минут он останавливается и начинает карабкаться на полку. Достает одну из коробок и бросает ее мне. Она легче, чем я ожидала. Ставлю ее на пол. Верджил передает мне еще три.

— И все? — удивляюсь я. — Мне казалось, вы говорили, что в заповеднике собрали тонну улик.

— Так и было. Но дело раскрыто. Мы сохраняем только те улики, которые имеют непосредственное отношение к людям, а такие, как пробы грунта и поломанные растения, разный мусор, который в результате, как оказалось, не имел отношения к делу, уничтожается.

— Если здесь уже все перебрали, зачем мы опять будем рыться в коробках?

— Можно десять раз пересмотреть мусор и ничего не увидеть. А потом смотришь в одиннадцатый, и то, что ты искал, оказывается прямо у тебя перед носом.

Он снимает крышку с верхней коробки. Внутри бумажные пакеты для улик, запечатанные скотчем. И на скотче, и на самих пакетах надпись «НО».

— «Но»? — читаю я. — Что в этом пакете?

Верджил качает головой.

— Это инициалы Найджела О’Нилла, полицейского, который в ту ночь искал улики. По протоколу полицейский должен указывать свои инициалы и дату на пакете и скотче, чтобы в суде можно было представить цепочку доказательств.

Он указывает на остальные пометки на пакете. Номер доказательства с подробным перечнем: шнурок, рецепт. Еще один. Одежда потерпевшей: рубашка, шорты.

— Откройте вот эту коробку, — велю я.

— Почему эту?

— Вы же слышали, иногда какой-то предмет способен оживить память. Хочу убедиться, правду ли говорят.

— Потерпевшая не твоя мама, — напоминает мне Верджил.

Насколько я понимаю, этот вопрос пока остается открытым. Но Верджил открывает бумажный пакет, надевает перчатки, лежащие в коробке на полке, и достает шорты цвета хаки и разорванную, задубевшую футболку, слева на груди вышит логотип Новоанглийского слоновьего заповедника.

— И? — торопит меня Верджил.

— Это кровь? — спрашиваю я.

— Нет, пятна от сока. Хочешь быть детективом, будь им, — отвечает он.

И все же мне не по себе.

— В такой форме ходили все в заповеднике.

Верджил продолжает рыться в вещах.

— Вот оно, — говорит он и достает пакет настолько плоский, что, кажется, в нем и нет ничего. Надпись гласит: «Улика № 859, волос, найденный в мешке с трупом». Он прячет пакет в карман. Потом берет две коробки и несет к выходу, бросив через плечо:

— Помоги.

Я следую за ним с оставшимися двумя коробками. Я совершенно уверена, что он намеренно взял те, что полегче. Такое впечатление, что в моих лежат кирпичи. На выходе дремавший Ральф поднимает голову.

— Приятно было повидаться, Верджил.

Верджил поднимает палец.

— Ты меня не видел.

— А разве я что-то видел? — подыгрывает Ральф.

Мы выходим через ту же дверь, что и вошли в полицейский участок, несем коробки к грузовичку Верджила. Ему удается впихнуть все на заднее сиденье, забитое обертками от еды и старыми коробками от компакт-дисков, бумажными полотенцами, майками и пустыми бутылками. Я забираюсь на место пассажира.

— Теперь куда?

— А теперь нужно уговорить в лаборатории провести митохондриальный анализ ДНК.

Я не знаю, что это такое, но звучит как часть серьезного и тщательного исследования. Я впечатлена. Смотрю на Верджила, который, должна сказать, сейчас, когда не пьян, вполне ничего. Он принял душ, побрился, и вместо виски от него пахнет сосновым лесом.

— Почему вы ушли?

Он смотрит на меня.

— Потому что мы достали то, за чем пришли.

— Я имела в виду, почему вы ушли из полиции. Разве вы не мечтали быть детективом?

— По всей видимости, мое желание было не настолько сильным, как твое, — бормочет Верджил.

— Мне кажется, я заслуживаю знать, что получаю за свои деньги.

Он хмыкает.

— Товар.

Он так быстро сдает назад, что одна из коробок переворачивается. Содержимое ее вываливается наружу, поэтому я отстегиваю ремень безопасности и оборачиваюсь назад, пытаясь прибрать беспорядок.

— Сложно теперь разобрать, что улики, а что — мусор с вашего сиденья.

От одного из коричневых бумажных пакетов отклеился скотч, и хранящаяся внутри улика упала в ворох упаковок от рыбного филе из «Макдоналдса».

— Тут же один жир. Кто ест пятнадцать рыбных филе?

— Так не за один же раз, — оправдывается Верджил.

Но я слушаю его вполуха, потому что пальцы ухватились за вывалившуюся из пакета улику. Я усаживаюсь на место, продолжая сжимать крошечную розовую кроссовку фирмы «Конверс».

Потом смотрю на свои ноги.

Сколько себя помню, я всегда носила высокие розовые кроссовки «Конверс». И даже дольше. Это мой каприз, единственный предмет одежды, который я когда-либо просила бабушку купить.

На всех детских фотографиях я в этих кроссовках: сижу, облокотившись на семью плюшевых медведей; или лежу на одеяле, а на носу у меня огромные солнцезащитные очки; или чищу зубы у раковины, абсолютно голая, в одних кроссовках. У моей мамы такие же кроссовки — старые, потрепанные, она еще в институте их носила. Мама не наряжала меня в платья, похожие на свои, и не делала мне стрижек, как у нее, или такой же макияж — у нее не было привычки краситься. Но в одном мы похожи — в этой единственной детали одежды.

Я до сих пор практически не снимаю своих кроссовок. Для меня они словно талисман, а возможно, я суеверная. Если я не буду снимать свои кроссовки, то когда-нибудь… ну, вы меня поняли.

Во рту пересохло.

— Это моя кроссовка.

Верджил смотрит на меня.

— Уверена?

Я киваю.

— Ты когда-нибудь бегала босиком, когда гуляла с мамой по заповеднику?

Я качаю головой. Существовало строгое правило: нельзя входить в заповедник босой.

— Там же не поле для гольфа, — пояснила я. — Повсюду пучки травы, заросли, кустарники. Можно упасть в яму, которую вырыли слоны. — Я верчу в руке крошечную обувь. — Той ночью я тоже там была. Но я все равно не знаю, что произошло.

Неужели я вылезла из постели и пошла бродить по заповеднику? А мама побежала меня искать?

Из-за меня она исчезла?

В голове застучали слова из маминого дневника: «Неприятные воспоминания остаются в памяти. Воспоминания о душевных травмах стираются».

По лицу Верджила ничего невозможно понять.

— Твой отец сообщил нам, что ты спала, — говорит он.

— Я не могла лечь спать в кроссовках. Кто-то из взрослых должен был их на меня надеть и завязать шнурки.

— Кто-то из взрослых… — повторяет он.


Вчера ночью мне снился отец. Он полз в высокой траве у пруда, вырытого в заповеднике, и звал меня.

— Дженна! Выходи, выходи, ты где?

Нам ничего не грозило, потому что два африканских слона находились в сарае, им осматривали ноги. Я знала, что в этой игре «дом» — это широкая стена сарая. И еще я знала, что папа всегда выигрывает, потому что бегает быстрее меня. Но на этот раз я ему спуску не дам.

«Фасолька, — так он меня называл, — я тебя вижу».

Я знала, что он обманывает, потому что начал удаляться от того места, где я пряталась.

Я зарылась на берегу пруда, как это делают слоны, — мы с мамой видели, как они так играют, поливают друг друга из хобота, валяются в грязи, как борцы, чтобы охладиться.

Я дождалась, когда отец минует высокое дерево, под которым Невви и Гидеон готовили ужин для животных — кубы душистого сена, тыкву и целые арбузы. Одного арбуза хватит, чтобы накормить небольшую семью или одного слона. Когда папа оказывается в тени дерева, я выбираюсь из укрытия, где пряталась, и даю стрекача.

Бежать непросто. Моя одежда в грязи, волосы слиплись сзади в жгут. На мои розовые кроссовки налипла грязь из пруда, они промокли, но я знаю, что выиграю. С губ срывается смех, похожий на писк гелия из воздушного шарика.

А папа только этого и ждал. Услышав мой смех, он резко развернулся и помчался ко мне, надеясь перехватить меня до того, как я коснусь грязной ладошкой рифленой железной стены сарая.

Возможно, ему бы и удалось меня догнать, если бы из тени дерева не затрубила Мора. Звук был настолько громким, что я застыла. Слониха размахнулась и ударила моего отца хоботом по лицу. Он упал наземь, прижал руку к правому глазу, который распухал на глазах. Слониха нервно топталась между нами. Отцу пришлось откатиться в сторону, чтобы она его не раздавила.

— Мора, — тяжело дышал он, — все в порядке. Успокойся, девочка…

Слониха опять затрубила, и у меня зазвенело в ушах.

— Дженна, — негромко попросил отец, — не двигайся. — И добавил себе под нос: — Кто, черт побери, выпустил слониху из сарая?

Я расплакалась. То ли из-за страха за себя, то ли за папу. Но за все то время, что мы с мамой наблюдали за Морой, слониха никогда не проявляла агрессии.

Дверь сарая на толстом несущем канате резко отъехала, в массивном проеме стояла мама. Она взглянула на отца, на Мору, на меня.

— Что ты ей сделал? — спросила она папу.

— Ты шутишь? Мы играли в прятки.

— Со слоном?

Продолжая говорить, мама медленно двигалась, чтобы встать между Морой и отцом. Чтобы он мог подняться.

— Нет, конечно! Мы с Дженной. Но неизвестно откуда выбежала Мора и ударила меня. — Он потер лицо.

— Должно быть, она подумала, что ты хочешь обидеть Дженну. — Мама нахмурилась. — Зачем, черт побери, играть в прятки в вольере у Моры?

— Потому что слониха должна была быть в сарае, ей должны были обрабатывать ноги.

— Нет, помощь нужна одной Гестер.

— А согласно информации, которую Гидеон разместил на доске объявлений…

— Мора не захотела идти.

— А я откуда должен был это знать?

Мама ворковала с Морой, пока слониха тяжело не отступила в сторону, продолжая настороженно следить за моим отцом.

— Эта слониха ненавидит всех, кроме тебя, — пробормотал он.

— Неправда. По всей видимости, она любит Дженну.

Мора в ответ затрубила и отправилась к деревьям, чтобы почесаться, а мама подхватила меня на руки. От нее пахло мускусной дыней — наверное, она угощала ею Гестер в сарае, пока ступни слонихи промывали, скоблили, залечивали на них трещины.

— Для человека, который постоянно кричит на меня за то, что я беру Дженну в заповедник, ты выбрал интересное место для игры в прятки.

— Здесь слонов не должно было быть… Ради бога! Неважно, я все равно проиграю.

Отец коснулся головы и поморщился.

— Дай посмотрю, — сказала мама.

— Через полчаса у меня встреча с инвестором. Я должен был объяснить ему, насколько безопасно в населенной местности иметь заповедник. А теперь придется увещевать его с синяком под глазом, который мне поставил слон.

Мама взяла меня на руки и нежно коснулась папиного лица. Такие моменты, когда мы были одним пирогом, от которого никто не отрезал ни кусочка, были для меня самыми счастливыми. Они почти стирали все остальные воспоминания.

— Могло быть и хуже, — сказала мама, прижимаясь к отцу.

Я видела, чувствовала, как он смягчается. На это мама всегда обращала мое внимание на природе: всего лишь поворот тела, касание плеча, и становится понятно, что больше уже нет невидимой стены страха.

— Серьезно? — пробормотал отец. — Как это?

Мама улыбнулась в ответ.

— Я сама могла бы тебе наподдать, — сказала она.


Последние десять минут я сижу на смотровом столе и наблюдаю за поведением Приведенного-в-божеский-вид-насквозь-пропитого Самца и Гиперсексуальной-в-самом-соку Пумы в период спаривания.

Вот выводы из моих научных наблюдений.

Самец чувствует себя неловко, как в клетке. Он сидит и беспрестанно притопывает, потом вскакивает и начинает мерить шагами помещение. Он даже постарался привести себя в надлежащий вид перед встречей с Пумой, которая как раз входит в кабинет.

На ней белый халат и слишком много косметики. От нее пахнет, как от ароматических страничек в журналах с рекламой косметики. Запах настолько сильный, что так и хочется зашвырнуть это «издание» в самый дальний угол, даже если в результате никогда не узнаешь «Десять способов удовлетворить мужчину в постели» и «Что сводит с ума Дженнифер Лоуренс». Сама Пума блондинка с отросшими корнями, и кто-то обязательно должен ей сказать, что юбка-карандаш невыгодно подчеркивает ее зад.

Самец делает первый шаг. В качестве оружия он использует ямочки на щеках. Он восклицает: «Ух ты, Лулу, сколько лет, сколько зим!»

Пума осаживает его ухаживания:

— А кто в этом виноват, Виктор?

— Знаю, знаю. Если хочешь, можешь мне наподдать.

Едва различимая, но все-таки заметная разрядка возникшего напряжения.

— Это приглашение?

Вы только посмотрите на этот оскал! Все тридцать два зуба.

— Осторожнее. Не начинай того, чего не сможешь закончить, — дразнит Самец.

— Что-то не припомню, чтобы когда-то нас это останавливало. А ты?

Я, продолжая сидеть на столе, закатываю глаза. Либо это самый лучший довод в пользу контрацепции после октомамы[15], либо между мужчиной и женщиной на самом деле происходит вся эта чепуха, и, скорее всего, я не буду ни с кем встречаться, пока у меня не наступит менопауза.

У Пумы чувства более обострены, чем у Самца, потому что она улавливает мое настроение даже из противоположного угла кабинета. Она трогает Самца за плечо и стреляет глазами в мою сторону.

— Не знала, что у тебя есть дети.

— Дети? — Верджил смотрит на меня, как будто я жук, которого он раздавил своей туфлей. — Это не моя дочь. Откровенно говоря, из-за нее я и пришел.

Кто его за язык тянул? Даже я понимаю, что этого говорить не следует. Пума поджимает густо накрашенные губы.

— Не смею вам мешать.

Верджил усмехается, и я вижу, как Пума в буквальном смысле начинает пускать слюну.

— Знаешь, Таллула, — говорит он, — а я был бы не против, чтобы ты как раз вмешалась. Но знаешь, прежде я обязан помочь своему клиенту.

У Пумы звонит сотовый, она смотрит на высветившийся на экране номер.

— Черт, как не вовремя! — вздыхает она. — Обождите пять минут.

Она хлопает дверью смотровой. Верджил садится рядом со мной на железный стол, проводит рукой по лицу.

— Ты даже не представляешь, сколько мне должна.

У меня отпадает челюсть.

— Вы хотите сказать, что на самом деле она вам не нравится?

— Таллула? Боже мой, нет конечно! Раньше она лечила мне зубы, но потом уволилась и стала заниматься анализом ДНК. Каждый раз, глядя на нее, я вспоминаю, как она соскребала налет с моих зубов. Лучше уж я пойду на свидание с морским огурцом[16].

— Они выплевывают свой желудок, когда едят, — говорю я.

Он задумывается над сказанным.

— Я как-то водил Таллулу пообедать. Как я уже говорил, лучше бы пошел на свидание с морским огурцом.

— В таком случае, зачем вы ведете себя так, будто уже готовы к бою?

Верджил уставился на меня.

— Ты не должна такое говорить!

— Вставить свою колбаску, — улыбаюсь я, — войти в пещерку…

— Да что, черт возьми, с нынешними детьми! — бормочет Верджил.

— Всему виной мое воспитание. Мне не хватало родительского глаза.

— Ты считаешь, что я вызываю отвращение, потому что иногда позволяю себе выпить лишку?

— Вы пьете постоянно, и, если уж хотите начистоту, мне противно, потому что вы играете с Таллулой, которая верит, что вы намерены взять у нее номер телефона.

— И возьму ради общего дела, — обещает Верджил. — Ты хочешь выяснить, принадлежит ли твоей маме волос, найденный на теле Невви Рул? Тогда у нас есть два варианта. Мы можем попробовать уговорить кого-нибудь из полицейских запросить анализ ДНК через лабораторию штата, чего они точно не станут делать, потому что дело закрыто и потому что очередь на анализ расписана на год вперед… Или можно попытаться провести анализ в частной лаборатории. — Он поднимает на меня глаза. — Бесплатно.

— Ух ты! Вы действительно стараетесь ради общего дела, — отвечаю я, театрально округлив глаза, — сама невинность. — Можете прислать мне счет за презервативы. Понимаете, мне и так не по себе, не хочу беспокоиться еще и о том, как бы она вас не захомутала известием о беременности.

Он хмурится.

— Не собираюсь я спать с Таллулой. И на свидание ее приглашать не буду. Я всего лишь хочу вселить в нее надежду на возможность нашего свидания. И ради этого она, в качестве одолжения, возьмет у тебя образцы слюны и быстро сделает анализ.

Я, потрясенная планом, не свожу с него глаз. Если он такой хитрый, может, из него действительно вышел хороший частный детектив?

— Когда она вернется, так ей и скажите, — даю я наставление, — может, я и не Фред Флинтстоун, но смогу стать для вас надежным помощником.

Верджил хмыкает.

— Благодарю. Если мне понадобится помощь, сразу к тебе обращусь.

Дверь открывается, Верджил спрыгивает со стола, а я закрываю лицо руками и начинаю всхлипывать. По крайней мере, делаю вид.

— Боже мой! — восклицает Пума. — Что случилось?

Верджил озадачен не меньше Пумы.

— Какого черта? — одними губами произносит он.

Я всхлипываю еще громче.

— Я просто хочу найти м-м-маму. — Я смотрю заплаканными глазами на Таллулу. — Не знаю, куда мне еще идти…

Верджил тут же подыгрывает, обхватывает рукой мои плечи.

— Ее мама пропала несколько лет назад. Дело давно закрыто. И улик нет.

Черты лица Таллулы смягчаются. Должна признать, теперь она меньше напоминает Бобу Фетта[17].

— Бедняжка, — говорит она и поворачивается к Верджилу. — И ты ей помогаешь? Таких, как ты, Вик, больше нет!

— Нужно взять образец слюны. У меня есть волос, который предположительно принадлежит ее матери, я хотел бы провести митохондриальный анализ ДНК. По крайней мере, это стало бы для нас отправной точкой. — Он поднимает голову. — Лулу, пожалуйста. Помоги старому… другу.

— Не такой уж ты и старый, — мурлычет она. — Ты единственный зовешь меня Лулу. Волос у вас с собой?

Верджил протягивает ей пакет, который нашел в камере хранения улик.

— Отлично. Сейчас возьмем образцы у девочки.

Она наклоняется и роется в ящике в поисках бумажного пакета. Я уверена, что она ищет иголку. Я в ужасе, потому что терпеть не могу иголок, и меня начинает бить дрожь. Верджил встречается со мной взглядом.

— Ты переигрываешь, — шепчет он.

Но он довольно быстро понимает, что я всерьез напугана, потому что начинаю стучать зубами. Я не могу оторвать взгляда от пальцев Таллулы, когда та срывает стерильную упаковку.

Верджил крепко сжимает мою руку.

Не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь держал меня за руку. Возможно, бабушка, когда тысячу лет назад переводила через дорогу. Но она делала это из чувства долга, а не для того, чтобы выразить сочувствие и поддержку. Это совсем другое.

Я перестаю трястись.

— Расслабься, — просит Таллула. — Это всего лишь большая гигиеническая палочка. — Она надевает пару резиновых перчаток и маску, велит мне открыть рот. — Я только проведу ею по внутренней поверхности твоей щеки. Это совсем не больно.

Через десять секунд она убирает палочку с ваткой и засовывает ее в небольшую пробирку, которую подписывает. Потом повторяет всю процедуру сначала.

— Долго ждать? — спрашивает Верджил.

— Если «рыть землю», то пару дней.

— Не знаю, как тебя и благодарить.

— Я знаю. — Ее пальцы взбираются по изгибу его локтя. — Я свободна, можешь пригласить меня на обед.

— Вот только Верджил занят, — вмешиваюсь я. — Вы же сами говорили, что записаны к врачу, забыли?

Таллула наклоняется ближе и шепчет, я, к сожалению, слышу каждое слово:

— У меня еще остались гигиенические палочки, если захочешь поиграть в больницу.

— Если опоздаете, Виктор, — снова вмешиваюсь я, — не успеете получить рецепт на очередную порцию своей «виагры».

Я спрыгиваю со стола, хватаю Верджила за руку и вытаскиваю из кабинета.

Свернув за угол, мы так громко хохочем, что, кажется, лопнем со смеху, не успев выбежать на улицу. После прислоняемся спиной к стене здания лаборатории «Джензиматрон», пытаясь перевести дух.

— Не знаю, убивать тебя или благодарить, — говорит Верджил.

Я искоса смотрю на него и сиплым голосом Таллулы произношу:

— Я знаю. Я свободна, можете пригласить меня на обед.

Мы еще громче заливаемся смехом.

А потом, перестав смеяться, одновременно вспоминаем, зачем мы, собственно, здесь и что на самом деле никакого повода для веселья нет.

— И что теперь?

— Будем ждать.

— Целую неделю? Можно ведь еще что-то сделать.

Верджил смотрит на меня.

— Ты упоминала, что мама вела дневники.

— Да. А что?

— Там могут быть какие-нибудь зацепки.

— Я читала их миллион раз, — возражаю я. — Там только исследования, касающиеся слонов.

— Возможно, она упоминала своих коллег. Или написала о возникших конфликтах.

Я сползаю по кирпичной стене и сажусь на тротуар.

— Вы продолжаете считать мою маму убийцей.

Верджил присаживается рядом.

— Быть подозрительным — моя работа.

— Если быть точным, — поправляю я, — это когда-то было вашей работой. Теперь ваша работа — найти пропавшего человека.

— И что дальше? — интересуется Верджил.

Я не свожу с него глаз.

— Неужели вы способны на такое? Найдете мне маму, а потом опять ее отберете?

— Послушай, — вздыхает Верджил, — еще не поздно, можешь меня уволить. Могу поклясться, что я тут же забуду и о твоей матери, и обо всех преступлениях, которые она способна или не способна была совершить.

— Вы больше не полицейский, — говорю я.

И тут же вспоминаю, каким осторожным он был в участке, как мы крались через служебный вход, вместо того чтобы войти с парадного и приветствовать своих коллег.

— А кстати, почему вы уже не служите в полиции?

Он качает головой и неожиданно уходит в себя, наглухо закрывается.

— Тебя, черт побери, это не касается.

В одну секунду все меняется. Кажется невероятным, что еще несколько минут назад мы смеялись. Он всего в десяти сантиметрах от меня, но до него так же далеко, как и до Марса.

Что ж, этого и следовало ожидать. Верджилу на самом деле на меня плевать, ему лишь бы только дело раскрыть. Почувствовав себя неуютно, я молча иду к машине. Сам факт того, что я наняла Верджила раскрыть мамины секреты, не дает мне права копаться в его тайнах.

— Послушай, Дженна…

— Я все понимаю, — перебиваю я. — Исключительно деловые отношения.

Верджил колеблется.

— Ты любишь изюм?

— Не очень.

— Может, сходим на свидание?

Я недоуменно таращусь на него.

— Я слишком юна для вас, друг семьи, — отвечаю я в том же тоне.

— Я не пытаюсь с тобой заигрывать. Просто повторяю тебе фразу, которой охмурил Таллулу, когда она чистила мне зубы, а я пригласил ее в кафе. — Верджил замолкает. — В свою защиту могу сказать, что в то время я был совершенно чокнутым.

— И это все, что вы можете сказать в свою защиту?

— Можешь придумать что-то получше?

Верджил усмехается и в ту же секунду становится знакомым мне Верджилом — между нами уже нет пропасти, которую я создала своими словами.

— Понятно, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Это, наверное, худшая фраза, которой пытались охмурить девушку.

— В твоих устах она приобретает сакральный смысл.

Я смотрю на Верджила и улыбаюсь.

— Благодарю за комплимент, — отвечаю я.


Признаюсь вам, что иногда в моей голове брезжат какие-то воспоминания. То, что я списываю на кошмары, возможно, происходило со мной в действительности. А то, в чем я уверена на сто процентов, со временем меняется.

Взять, например, сон, который привиделся мне вчера ночью: мы с отцом играем в прятки, — я совершенно уверена, что это был не сон, а реальное воспоминание.

Или воспоминание о папином с мамой разговоре о животных, которые находят себе спутника на всю жизнь. Несмотря на то что я помню наизусть каждое слово, родительские голоса звучат менее отчетливо.

Женский явно принадлежит маме. А мужской, должно быть, отцу.

Только иногда, когда я вижу его лицо, голос у него другой.

Элис



Бабушки в Ботсване учат своих детей: если собираешься идти быстро — ступай один. Если собираешься идти далеко — бери друга. Это высказывание справедливо для жителей деревни, с которыми я познакомилась. Но как ни удивительно, это же справедливо и для слонов.

Часто наблюдают, как слоны в стаде трутся друг о друга, гладят хоботом, засовывают свой хобот в рот другу, который пережил какую-то стрессовую ситуацию, таким образом удостоверяясь, все ли в порядке. Но в Амбозели ученые Бейтс, Ли, Нджирайни, Пул и другие решили доказать, что слоны способны сочувствовать. Исследователи разбили на категории случаи, когда слоны, как казалось, осознавали, что их собрат в опасности или страдает, и пытались сделать что-то, чтобы изменить ситуацию, например: звали на помощь других слонов или защищали детеныша, который не мог сам о себе позаботиться; присматривали за чужим детенышем, успокаивали его, позволяя сосать грудь; помогали застрявшему или упавшему слону, когда тот не мог подняться самостоятельно; вытаскивали из тела собрата посторонние предметы, к примеру копья, или убирали с его конечностей проволоку от силков.

Мне, к сожалению, не представилась возможность провести свое исследование, сравнимое по масштабности с исследованием, проведенным в Амбозели, но у меня есть собственные примеры того, как слоны проявляют сочувствие. В заказнике был самец, которому мы дали кличку Стампи, потому что еще подростком он потерял бóльшую часть хобота, запутавшись в силках. Он не мог ломать ветки и вырывать траву, наматывая ее на хобот, как спагетти на вилку, а выкапывал ее ногтями на ногах и клал в рот. Бóльшую часть жизни, даже когда он повзрослел, стадо кормило Стампи. Я видела, как слоны разработали четкий план, позволяющий вытащить детеныша на крутой берег реки, серию скоординированных действий: несколько слонов утаптывали берег, чтобы он стал более пологим, другие выводили детеныша из воды, а остальная часть стада помогала втащить его наверх. Вы не можете не согласиться: Стампи и этот детеныш остались живы только благодаря наличию у слонов способности к саморазвитию.

Однако становится еще интереснее, поскольку проявление сочувствия не имеет никаких преимуществ с точки зрения эволюции. Будучи в Пиланесберге, я наблюдала, как однажды слониха наткнулась на застрявшего в грязи у водопоя детеныша носорога. Носороги были возбуждены, что, в свою очередь, расстроило слониху, которая стала топтаться на месте и трубить. Каким-то образом слонихе удалось убедить носорогов, что у нее есть опыт в подобных вещах, — только уйдите с дороги и позвольте помочь детенышу! С точки зрения экологической системы слонихе не было никакой выгоды спасать детеныша носорога. Однако она подошла и в конце концов хоботом вытащила малыша, хотя самка носорога атаковала ее всякий раз, когда слониха пыталась помочь детенышу. Слониха рисковала жизнью ради спасения детеныша другого вида. Точно так же в Ботсване я наблюдала, как матриарх наткнулась на львицу, которая разлеглась рядом со слоновьей тропой, а прямо посреди этой тропы играли ее детеныши. Обычно, когда слон видит льва, то атакует его — слоны считают, что львы представляют для них угрозу. Но эта слониха терпеливо ждала, пока львица соберет детенышей и уйдет с тропы. Объективно говоря, львята не представляли для слонихи угрозы, хотя когда-нибудь они и вырастут… Однако в тот момент они были просто чьими-то детенышами.

При этом у сочувствия есть пределы. Несмотря на то что слонят воспитывают все самки в стаде, если биологическая мать погибает, обычно та же участь ждет и малыша. Осиротевший детеныш, который питается молоком, не отойдет от материнского тела. В конечном итоге стаду придется делать выбор: остаться со скорбящим детенышем, рискуя не накормить или не напоить собственных… или уйти, расценив гибель одного слона как несущественную потерю. Честно признаться, волнующее зрелище. Я стала свидетелем того, что можно назвать церемонией прощания: слоны прикасались к детенышу и трубили о своем горе. А потом стадо уходило, и детеныш умирал с голоду.

Хотя однажды в дикой природе я столкнулась и с другим поведением: увидела оставленного у водопоя одинокого слоненка. Не знаю, как он там оказался: то ли его мать погибла, то ли слоненок заблудился и отбился от стада. Как бы там ни было, мимо проходило другое стадо, и одновременно с другой стороны трусила к слоненку гиена. Для гиены слоненок — легкая добыча, беззащитный лакомый кусочек. Однако у матриарха проходящего мимо стада был свой детеныш, только чуть старше. Слониха заметила, что гиена нацелилась на брошенного слоненка, и отогнала нахалку. Слоненок подбежал к матриарху и стал ластиться, но слониха оттолкнула его и двинулась дальше.

Следует заметить, что это нормальное поведение для слонов. Зачем, с точки зрения Дарвина, слониха будет ограничивать запасы воды и пищи для собственного детеныша, привечая чужого? И хотя есть случаи, когда внутри стада детенышей усыновляли, большинство самок не станет опекать осиротевшего слоненка — в противном случае может не хватить молока для собственных отпрысков. Более того, этот слоненок не имел к стаду никакого отношения, у матриарха не было биологических связей с осиротевшим детенышем.

Но слоненок отчаянно затрубил от страха и одиночества. В тот момент матриарх находилась от него в добрых тридцати метрах. Она застыла, повернулась и понеслась к детенышу. Такое поведение могло напугать малыша, но он не двигался с места. Матриарх схватила его хоботом, решительно засунула себе между ног — импровизированный манеж — и отправилась дальше с ним. В последующие пять лет всякий раз, когда я видела этого слоненка, он все еще был частью своей новой семьи.

Я бы сказала, что особенное сочувствие слоны испытывают к матерям и детям — неважно, своего или чужого вида. Для слона отношения мать — дитя, похоже, наполнены особым смыслом и горько-сладким знанием. По всей видимости, слоны понимают: если теряешь ребенка — страдаешь.

Серенити



Мама, которая не хотела, чтобы я демонстрировала свой Дар, прожила достаточно долго и застала то время, когда весь мир провозгласил меня успешным экстрасенсом. Я привезла ее на свою съемочную площадку в Лос-Анджелес, чтобы она могла встретиться со своей любимой звездой из сериала «Мрачные тени», которая пришла ко мне на шоу погадать. Я купила ей небольшое бунгало возле своего дома в Малибу с участком, чтобы она могла выращивать овощи и апельсиновые деревья. Я водила ее на премьеры фильмов, на вручение премий и за покупками на Родео-драйв. Драгоценности, машины, отпуск в любой точке мира — я могла дать ей все, что она пожелает, но не смогла предвидеть рак, который в конечном счете сожрал ее.

Я видела, как мама постепенно усыхала, пока не умерла. На момент смерти она весила всего тридцать пять килограммов, и казалось, что от сильного ветра она сломается. Много лет назад у меня умер отец, но сейчас все было по-другому. Я была лучшей актрисой мира — заставляла зрителей думать, что я счастлива, богата, успешна, когда в действительности я понимала, что что-то главное во мне умерло.

После маминой смерти я стала еще лучшим экстрасенсом. Теперь я интуитивно понимала, как люди хватаются за соломинку, которую я могу им протянуть, пытаясь залатать прореху в том месте, откуда вырвали их близких. На студии в гримерной я смотрела в зеркало и молилась, чтобы ко мне пришла мама. Заключала с Дезмондом и Люсиндой сделки, чтобы они хоть что-то мне показали. Я же экстрасенс, черт побери! Я имела право получить какой-нибудь знак, чтобы знать: где бы мама сейчас ни находилась по ту сторону — с ней все в порядке.

За три года я получила послания от сотен духов, которые пытались связаться со своими близкими, оставшимися здесь на земле… и ни одного словечка от собственной мамы.

Но однажды, усевшись в «мерседес», чтобы ехать домой, я швырнула на пассажирское сиденье сумочку, и она упала прямо маме на колени.

Моя первая мысль: «У меня случился удар».

Я высунула язык — об этом методе диагностики удара я как-то прочла в рекламе. Когда человека разбивает паралич, он либо совсем не может высунуть язык, либо тот свешивается изо рта только в одну строну. Уже не помню.

Я пощупала рот, не свешивается ли язык.

— Могу я сказать простое предложение? — произнесла я вслух.

«Да, кретинка, — подумала я. — Ты только что его произнесла».

Клянусь всеми святыми, несмотря на то что я была известным практикующим экстрасенсом, когда увидела собственную мать в машине, то была уверена, что умираю.

Мама с улыбкой смотрела на меня, не произнося ни слова.

«Тепловой удар — перегрелась», — подумала я, не отрывая от нее глаз, но на улице было не так уж и жарко.

Я моргнула. И мама исчезла.

Впоследствии я много об этом думала. О том, что если бы я ехала по оживленной магистрали, то стала бы причиной аварии, в которой пострадала бы не одна машина. И о том, что я отдала бы все, только бы иметь возможность еще раз поговорить с мамой.

Она выглядела совсем не так, как перед смертью, когда стала немощной и хрупкой, как воробышек. Она была такой, какой я запомнила ее в детстве: достаточно сильной, чтобы носить меня на руках, когда я болела, или отшлепать, если я надоедала ей хуже горькой редьки.

Больше я никогда не видела маму, и не потому, что не прилагала усилий, чтобы увидеть. В тот день я кое-что усвоила. Я верю, что человек имеет несколько жизней и много раз перевоплощается, а дух — это амальгама всех жизней, которые прожила одна душа. И когда дух обращается к экстрасенсу, он предстает в определенном образе, определенной форме. Раньше я думала, что духи появляются в таком образе, чтобы живущий человек мог их узнать. Однако после маминого появления я осознала, что духи приходят в том виде, в каком хотят запомниться нам.

Возможно, вы скептически отнесетесь к моим словам. Ваше право. Скептики не дают спуску колдуньям-шарлатанкам — по крайней мере, я так думала, пока сама не превратилась в одну из них. Если человек никогда лично ни с чем паранормальным не сталкивался, он просто обязан подвергать сомнению все, что ему говорят.

Вот что я сказала бы скептикам, если бы они обратились ко мне в тот день, когда на пассажирском сиденье своей машины я увидела маму: она была не прозрачной, не светилась, не была белой как полотно. Мама была для меня такой же реальной, как и парень, который спустя несколько минут принимал у меня талон за парковку, когда я выезжала из гаража. Казалось, я перенесла воспоминание о маме в настоящее время; чудо механики, как те видео, когда почивший Нэт Кинг Коул поет со своей дочерью. Вне всяких сомнений — моя мама была такой же реальной, как и руль, в который я вцепилась дрожащими руками.

Но сомнения имеют способность расцветать, как иван-чай. Если уж начинает точить вас червячок сомнения, практически невозможно от него избавиться. Уже много лет духи не приходили мне на помощь. Если бы сейчас скептики спросили меня: «Кого ты хочешь обмануть?» — наверняка я бы ответила: «Уж точно не вас. И явно не себя».


Девочка в баре «Гений», которая должна мне помочь, держится с людьми, как королева Мария-Антуанетта с подданными. Она ворчит, когда включает мой древний ноутбук «Макинтош», ее пальцы порхают над клавишами. В глаза она не смотрит.

— В чем проблема?

Изложить все? Я профессиональный экстрасенс, который утратил связь с потусторонним миром, я просрочила два платежа за квартиру, до трех часов утра смотрела марафон «Танцующие мамочки» и в эти штаны влезла только благодаря утягивающему белью.

Да, и компьютер сломался.

— Когда я пытаюсь что-нибудь напечатать, — отвечаю я, — ничего не происходит.

— Что значит «ничего не происходит»?

Я недоуменно таращусь на нее.

— А что обычно имеют в виду люди, когда так говорят?

— У вас экран становится черным? Принтер не печатает? Появляется сообщение об ошибке? Вы работали с каким-то документом?

У меня есть теория о гене «Y» у этих двадцатилетних нарциссов. Они не намерены ждать в очереди. Не хотят взбираться вверх по лестнице. Они хотят получать все прямо сейчас — откровенно говоря, они уверены, что заслуживают этого. Мне кажется, что в тела этих молодых людей вселились души солдат, которые погибли во Вьетнаме. Если произвести несложные вычисления, время совпадает. Эти ребята до сих пор злятся на то, что их убили на войне, в которую они не верили. Грубость — всего лишь еще один способ потребовать: «Поцелуй меня в мой двадцатилетний зад».

— Эй-эй, президент Джонсон[18], — произношу я себе под нос. — Скольких детей ты сегодня убил?

Она не поднимает головы.

— Лучше любовь, чем война, — добавляю я.

Компьютерщица смотрит на меня так, словно я из ума выжила.

— У вас синдром Туретта?[19]

— Я экстрасенс. И знаю, кем вы были в прошлой жизни.

— Господи!

— Я не Господь Бог, — поправляю я.

Велика вероятность, если она в прошлой жизни погибла во Вьетнаме, что раньше была мужчиной. Духи бесполые. На самом деле некоторые из самых известных экстрасенсов, с которыми мне доводилось встречаться, геи, и, по-моему, причина кроется в том, что таким образом они уравновешивают в себе мужское и женское начало. (Но я отвлеклась.) Однажды у меня была очень известная клиентка — ар-энд-би певица[20], — которая в своей прошлой жизни погибла в концлагере. Ее бывший муж в нынешней жизни и был тем эсесовцем, который выстрелил ей в спину, и ее задача в этой жизни — пережить своего убийцу. К сожалению, уже в этой жизни он избивал ее всякий раз, как напивался. И я могу поспорить на что угодно: после смерти ее дух вселится в кого-то другого, но их пути опять пересекутся. Вот в чем на самом деле заключается жизнь человека — в возможности все исправить, начать сначала… или вы возвращаетесь на землю, чтобы пройти тот же путь.

Компьютерщица, нажав на пару клавиш, открывает новое меню.

— У вас не завершено выполнение задачи «распечатать», — говорит она, и я гадаю, осудит ли она меня за то, что я распечатывала краткое содержание «Настоящих домохозяек Нью-Джерси», которое публиковалось в «Энтертейнмент уикли». — В этом, скорее всего, и кроется проблема. — Она жмет на какие-то кнопки, экран внезапно гаснет. — Гм… — хмурится она.

Даже я понимаю, что, когда тот, кто чинит компьютеры, хмурится, хорошего не жди.

Внезапно оживает стоящий на соседнем столике принтер. Он с головокружительной быстротой начинает выплевывать страницы, испещренные сверху донизу одними буквами «Х». Бумаги скапливаются на столе, летят на пол, я бросаюсь их поднимать. Бегло просматриваю, они выскальзывают из рук, их невозможно прочесть. Я насчитываю десять страниц, двадцать, пятьдесят.

В тот момент, когда девушка отчаянно пытается сделать что-нибудь, чтобы мой компьютер перестал печатать, к ней подходит начальник.

— В чем проблема?

Один из листов летит прямо из лотка для бумаги мне в руку. На этой странице тоже напечатана всякая чушь, только в центре небольшой прямоугольник, на котором буквы «Х» сменили сердечки.

Похоже, компьютерщица вот-вот расплачется.

— Я не знаю, как его починить.

Посреди цепочки из сердечек можно прочесть одно-единственное слово: «ДЖЕННА».

Черт побери!

— Я знаю, — отвечаю я.


Ничто так не раздражает, как получение знака, который непонятно на что указывает. Именно такое чувство овладевает мною, когда я еду домой, — как будто распахиваю душу перед Вселенной, а в ответ получаю пшик на блюде. В прошлом Дезмонд или Люсинда, либо оба моих ангела-хранителя, могли бы объяснить, каким образом имя той девочки, на котором дал сбой мой компьютер, связано с потусторонним миром. Паранормальные явления — это всего лишь энергия, которая тем или иным образом проявляет себя: вспышка света, которая возникает, хотя ты не нажимал на кнопку; видения во время грозы; звонок сотового телефона, после которого слышишь лишь тишину на другом конце линии. Всплеск энергии произошел в сети, чтобы доставить мне послание, — и я не могу понять, кто отправитель.

Меня не особо вдохновляет перспектива позвонить Дженне, я уверена: она не простила мне того, что я бросила ее на ступеньках полицейского участка. Не стану отрицать, в этой девочке было нечто такое, что заставило меня вновь поверить в свой Дар, — уже семь лет я не испытывала ничего подобного. А если Дезмон и Люсинда меня проверяют, чтобы посмотреть, как я отреагирую, прежде чем решат, стоит ли снова быть моими ангелами-хранителями?

В любом случае, я не могу отмахиваться от того, кто дал мне этот знак. А вдруг от этого зависит мое будущее?

Слава богу, у меня был телефон и адрес Дженны. Новых клиентов, которые приходят погадать, я обычно прошу записаться в журнале учета. Объясняю им, что это необходимо на случай, если ко мне со срочным посланием явится дух, но в действительности таким образом я могу предложить им поставить «нравится» на своей страничке в «Фейсбуке».

Девочка указала свой сотовый телефон, я ей звоню.

— Если бы у вас была книга отзывов, где «1» означало бы «полная ерунда», а «5» — самая высокая оценка работы экстрасенса, я бы поставила вам двойку, но только потому, что вам удалось отыскать мамин бумажник. Если бы не это, вы получили бы «минус 4». Кем нужно быть, чтобы бросить тринадцатилетнего ребенка одного перед полицейским участком?

— Что ж, если хорошенько подумать, — отвечаю я, — разве можно найти более безопасное место для тринадцатилетней девочки? С другой стороны, ты же не обычный тринадцатилетний подросток, верно?

— Лестью вы ничего не добьетесь, — отвечает Дженна. — Что вам вообще нужно?

— Кто-то по ту сторону полагает, что я не все сделала для тебя.

Секунду она молчит, обдумывая услышанное.

— Кто?

— Знаешь, — признаю я, — с этим не совсем ясно.

— Вы солгали, — обвиняет меня Дженна. — Мама умерла?

— Я тебя не обманывала. Не знаю, от твоей ли матери этот знак. Я даже не уверена, что это женщина. Мне просто кажется, что я должна с тобой связаться.

— Как это?

Я могла бы рассказать ей о принтере, но не хочу пугать.

— Когда дух хочет поговорить, ощущаешь что-то вроде икоты. Человек не может не икать, даже если очень этого захочет. Можно избавиться от икоты, но предотвратить ее невозможно. Понимаешь?

Я не хочу ей говорить, что раньше настолько привыкла получать подобные послания, что измучилась. Мне стало скучно. Я не понимала, почему люди раздувают из этого такую проблему; это такая же неотъемлемая часть меня, как розовые волосы и все зубы мудрости. Но если не осознаешь этого каждую секунду, можно утратить Дар. Я готова даже на убийство, лишь бы ощутить снова эту «икоту экстрасенса».

— Ладно, — говорит Дженна. — И что нам теперь делать?

— Не знаю. Я думала, может, нам стоит вернуться туда, где мы нашли бумажник.

— Думаете, там есть еще улики?

Неожиданно я слышу еще один голос. Мужской.

— Улики? — переспрашивает он. — Кто это?

— Серенити, — обращается ко мне Дженна, — мне кажется, вам стоит кое с кем познакомиться.


Возможно, Дар свой я и утратила, но мне с первого взгляда становится ясно, что от Верджила Стэнхоупа будет столько же проку, сколько от москитной сетки на подводной лодке. Он рассеян, постоянно отвлекается, как бывшая школьная звезда футбола, которая последние двадцать лет била баклуши.

— Серенити, — говорит Дженна, — знакомьтесь, это Верджил. Он был дежурным детективом в день, когда пропала мама.

Он смотрит на мою протянутую руку и небрежно ее пожимает.

— Дженна, — вздыхает он, — брось. Это пустая трата времени…

— Мы можем еще раз все осмотреть, — настаивает она.

Я становлюсь напротив Верджила.

— Мистер Стэнхоуп, меня десятки раз приглашали на место происшествия. Я бывала в местах, где приходилось надевать резиновые сапоги, потому что по полу были разбрызганы мозги. Я бывала в домах, где похитили детей, а потом вела полицейских в лес, где обнаруживали их тела.

Он удивленно приподнял бровь.

— Вы когда-нибудь давали показания в суде?

Я краснею.

— Нет.

— Поразительно!

Дженна встает между нами.

— Если вам трудно договориться, возьмем тайм-аут, — говорит она и поворачивается ко мне. — И какой у нас план?

План? У меня нет никакого плана. Я надеюсь, что если поброжу по пустырю, то смогу почувствовать озарение. Впервые за семь лет.

Неожиданно мимо нас проходит мужчина, который прижимает к уху сотовый телефон.

— Вы его видели? — шепчу я.

Дженна с Верджилом обмениваются взглядами, потом переводят их на меня.

— Видели.

— Ой!

Я вижу, как парень садится в «хонду» и уезжает, продолжая разговаривать по телефону. Я немного разочарована, узнав, что он живой человек. В переполненном вестибюле гостиницы я раньше видела человек пятьдесят, но половина из них были духами. Они не бряцали цепями, не держали свои отрубленные головы, а разговаривали по мобильному, либо пытались поймать такси, или брали мятную конфетку из баночки, стоящей перед рестораном. Обычное поведение.

Верджил закатывает глаза, Дженна тычет его локтем в живот.

— А сейчас здесь есть духи? — спрашивает она.

Я оглядываюсь, как будто могу их увидеть.

— Вероятно. Духи привязываются к людям, местам, вещам. Могут свободно передвигаться. Куда угодно.

— Как цыплята, — хмыкает Верджил. — Вам не кажется странным, что за все время работы в полиции я ни разу не видел, чтобы на месте убийства возле трупа околачивался призрак?

— Нисколько, — отвечаю я. — С чего бы им себя перед вами обнаруживать, когда вы изо всех сил стараетесь их не замечать? Это все равно что пойти в бар для геев человеку с традиционной ориентацией и надеяться, что ему повезет.

— Что-что? Я не гей.

— Я этого не говорила… а впрочем, неважно.

Несмотря на то что этот мужчина настоящий неандерталец, Дженна, похоже, заинтересовалась.

— А если вдруг ко мне привяжется дух, он будет подсматривать, как я моюсь в душе?

— Сомневаюсь. Когда-то они тоже были людьми и понимают, что такое личная жизнь.

— И что тогда веселого в том, чтобы быть духом? — бормочет себе под нос Верджил.

Мы переступаем через цепь, натянутую у ворот, и по молчаливому согласию направляемся в заповедник.

— А я не говорила, что быть духом — весело. Большинство встреченных мною духов были не слишком счастливы. Они чувствовали, что оставили какие-то дела незаконченными, либо так пристально вглядывались в водовороты прошлой жизни, что не могли взять себя в руки, чтобы двигаться дальше.

— Вы хотите меня убедить, что у парня с нездоровым любопытством, которого я арестовал в туалете автозаправки, в жизни после смерти взыграет совесть? Удобно устроились.

Я оглядываюсь через плечо.

— Иногда душа не ладит с телом. Разрешение этих противоречий и есть проявление доброй воли. Этот парень, скорее всего, прибыл на землю не для того, чтобы подсматривать за другими в туалетной кабинке автозаправки, но случилось так потому, что с его эго приключился нарциссизм или еще какая-то дрянь, пока он был на земле. И несмотря на то, что душа кричала ему: «Не смей подглядывать!» — тело говорило: «Ничего не поделаешь, приятель». — Я раздвигаю высокую траву, вытаскиваю камыш, который застрял в бахроме моего пончо. — Так же происходит и с наркоманами. И с алкоголиками.

Верджил резко поворачивает.

— Я туда пойду.

— Если честно, — говорю я, указывая в противоположном направлении, — у меня такое чувство, что нужно идти сюда.

Никакого чувства у меня, конечно, нет. Просто этот Верджил ведет себя как настоящий козел, и на то, что он называет «черное», мне тут же хочется сказать «белое». Он уже мысленно осудил меня и привел приговор в исполнение, что заставляет меня поверить: Верджил точно знает, кто я, и помнит дело сына сенатора Маккоя. Откровенно говоря, если бы не стопроцентная убежденность, что есть весомая причина для моего нынешнего пребывания рядом с Дженной, я бы сломя голову побежала через заросли к машине и рванула домой.

— Серенити! — окликает Дженна, потому что ей хватило здравого смысла последовать за мной. — Что вы там рассказывали о теле и душе? Это справедливо и для тех, кто совершил дурные поступки?

Я смотрю на Дженну.

— Что-то подсказывает мне, что это не праздное любопытство.

— Верджил подозревает, что истинная причина маминого исчезновения кроется в том, что именно она убила смотрительницу заповедника.

— Мне казалось, это был несчастный случай.

— Так тогда решила полиция. Но, как я понимаю, у Верджила так и осталось несколько вопросов без ответов — а мама исчезла из больницы до того, как у него появилась возможность их задать. — Дженна качает головой. — В отчете патологоанатома сказано, что причиной смерти стала черепно-мозговая травма в результате нападения слона. А если эту травму нанес человек? А уже потом слон потоптался по телу мертвого человека? Можно ли это выяснить?

Я не знала. На этот вопрос должен ответить Верджил, если нам удастся все-таки найти друг друга в лесу. Но меня совершенно не удивило то, что за женщину, которая так сильно любила слонов, как мама Дженны, могло заступиться одно из ее животных. О чем говорят любители животных из «Рейнбоу бридж»? Именно об этом. Случалось, что мне говорили те, кто уже ушел в потусторонний мир, что в мире живых у них остался не любимый человек, а собака, лошадь, а однажды даже тарантул.

Предположив, что смерть смотрительницы заповедника не несчастный случай, что Элис, возможно, жива и находится в бегах, я могу объяснить, почему у меня нет четкого ощущения того, что она дух, который пытается связаться с дочерью. С другой стороны, причина может быть не только в этом.

— Ты все равно хочешь найти мать, даже если она совершила убийство?

— Да. Потому что тогда я, по крайней мере, буду знать, что она все еще жива. — Дженна садится прямо в траву, которая доходит ей до макушки. — Вы пообещали мне, что скажете, когда узнаете, что она умерла. Но до сих пор не сообщили, что она мертва.

— Понимаешь, я пока не получила от ее духа никакой весточки, — отвечаю я. Но не уточняю, что причина может крыться не в том, что ее мама жива, а в том, что я — халтурщица.

Дженна начинает пучками рвать траву и сыпать себе на голые колени.

— И вы не обижаетесь? — спрашивает она. — Такие, как Верджил, считают вас сумасшедшей.

— Меня и похуже называли. Кроме того, ни один из нас не узнает, что прав, пока мы оба не умрем.

Она размышляет над моими словами.

— Мой учитель математики, мистер Аллен, сказал: когда человек — точка, все, что он видит, — это точка. Когда человек — линия, все, что он видит, — это линия и точка. А если человек трехмерный, он умеет видеть в трех измерениях — и линии, и точки. Если мы не умеем видеть четвертое измерение, это не значит, что его не существует. Может быть, мы просто до него еще не доросли.

— Ты умна не по годам, девочка, — замечаю я.

Дженна втягивает голову в плечи.

— А те призраки, которых вы встречали раньше… Как долго они не уходят?

— По-разному. Они двигаются дальше, как только завершают свои дела.

Я знаю, о чем она спрашивает и почему. Не люблю развеивать еще один миф о жизни после смерти. Люди всегда думают, что после смерти встретятся со своими родными и будут вечно вместе. Знаете, что я вам скажу: на самом деле все не так. Загробная жизнь — это не просто продолжение жизни на земле. Вы со своим любимым покойным мужем не продолжите с того места, где расстались, — решать кроссворд за кухонным столом или спорить о том, кто допил молоко. Возможно, иногда так и случается. Но только не так уж часто: покойный муж, может быть, пошел дальше, переместился на другой уровень развития души. Либо же именно вы духовно более развиты и пройдете мимо него, пока он будет размышлять о том, как проститься с этой жизнью.

Когда ко мне обращались клиенты, все хотели услышать от своих умерших близких: «Я буду ждать тебя на небесах».

В девяти случаях из десяти они слышали: «Больше ты никогда меня не увидишь».

Девочка, казалось, сморщилась, съежилась.

— Дженна, — лгу я, — если твоя мама умерла, я об этом узнаю.

Гореть мне в аду, потому что я зарабатываю на жизнь, обманывая клиентов, которые до сих пор полагают, что у меня есть Дар. Но сегодня я точно обеспечиваю себе место в первом ряду в представлении одного актера в театре Люцифера, заставляя этого ребенка верить в себя, когда я сама в себя не верю.

— Эй, вы двое! Вы уже закончили со своим пикником? Или я один должен тут бродить и искать иголку в стоге сена? Нет, поправочка, — говорит Верджил. — Не иголку. От иголки хоть какая-то польза.

Он возвышается над нами, уперев руки в бока и сердито хмуря брови.

Возможно, я здесь не только из-за Дженны. Может быть, я здесь из-за Верджила.

Я встаю, пытаюсь оградить себя от цунами негативных эмоций, которые он излучает.

— Вероятно, если вы отбросите предубеждения, то найдете что-то неожиданное.

— Благодарю, Ганди, но я бы предпочел иметь дело с неопровержимыми фактами, а не с шаманским бормотанием мумбо-юмбо.

— Благодаря этому шаманскому бормотанию мумбо-юмбо я получила три премии «Эмми», — пытаюсь я его уколоть. — А вам не кажется, что все люди немного экстрасенсы? Разве с вами никогда не бывало, что вспомнишь давнего друга, которого не видел целую вечность, а тут он звонит? Ни с того ни с сего?

— Нет, — лаконично отвечает Верджил.

— Разумеется. У вас же нет друзей. А когда вы едете в машине с навигатором и думаете: «Здесь нужно повернуть налево», и навигатор тут же подсказывает вам, что поворачивать надо налево?

Он смеется.

— Выходит, быть экстрасенсом означает просчитывать вероятность? Пятьдесят на пятьдесят, что окажешься прав.

— Вы никогда не слышали внутренний голос? У вас никогда не холодело в животе? Интуиция не пробуждалась?

Верджил усмехается.

— Хотите знать, что сейчас шепчет мне интуиция?

Я поднимаю вверх руки.

— Сдаюсь. Не знаю, — обращаюсь я к Дженне, — почему идея, что я именно тот человек, который…

— Узнаю´ это место. — Верджил начинает целенаправленно пробираться через заросли камыша, мы с Дженной за ним. — Там раньше росло большое дерево, но посмотрите, как его расщепило ударом молнии. А вот там пруд, — машет он рукой.

Пытается сориентироваться, несколько раз поворачивается, а потом шагает еще метров сто на север. Далее он начинает двигаться кругами, которые становятся все шире, аккуратно ступая, пока земля не проседает у него под ногой. Ликующий Верджил наклоняется и раздвигает опавшие ветки и рыхлый мох, под которым обнаруживается глубокая яма.

— Вот здесь мы нашли тело.

— Которое затоптал слон, — многозначительно добавляет Дженна.

Я отступаю назад, не желая оказаться посреди разыгрывающейся драмы, и тут что-то, наполовину увязшее в зарослях мха, который перевернул Верджил, меня слепит. Я наклоняюсь и вытаскиваю цепочку. Застежка не повреждена, болтается крошечный кулон — камешек, отполированный до зеркального блеска.

Еще один знак. «Я слышу вас», — думаю я, обращаясь к тому, кто находится по ту сторону этой стены молчания, и опускаю цепочку себе на ладонь.

— Взгляните. Может, это принадлежит потерпевшей?

Дженна бледнеет.

— Это мамина цепочка. И она никогда, никогда ее не снимала.


Когда я встречаю фому неверующего — и надо признаться, что такие слетаются на меня как пчелы на мед, — я привожу в пример Томаса Эдисона. На этой планете не найдется ни одного человека, который стал бы отрицать, что это воплощение настоящего ученого. Математический ум позволил ему изобрести фотографию, электрическую лампочку, кинокамеру и проектор. Мы знаем, что Эдисон был вольнодумцем, который заявил, что нет никакого высшего разума. Нам известно, что он владел 1093 патентами. А еще мы знаем, что перед смертью он занимался изобретением машины, которая умеет общаться с мертвыми.

Время промышленного переворота стало и временем расцвета спиритизма. Приверженность технике не мешала Эдисону увлекаться метафизикой. Он считал, что если медиумы во время спиритических сеансов могут общаться с потусторонним миром, то почему бы не делать это с помощью выверенного с величайшей точностью прибора?

Он мало распространялся о разрабатываемых изобретениях. Может, он боялся, что украдут его идею, а возможно, не сумел решить какие-то чисто технические задачи. Он поведал научно-популярному журналу «Сайентифик американ», что прибор будет «работать как клапан» — это означает, что малейшее движение по ту сторону вызовет замыкание каких-то проводков по эту, а затем раздастся звонок или появятся какие-либо другие доказательства существования духа.

Могу ли я утверждать, что Эдисон верил в загробную жизнь? Знаете, хотя часто цитируют его слова о том, что жизнь не подвержена разрушению, мне лично он об этом не говорил.

Могу ли я утверждать, что он пытался разоблачить спиритизм? Совсем нет.

Но с такой же вероятностью можно предположить, что он хотел применить науку в той области, которую сложно измерить. Вполне вероятно, что он пытался объяснить то, чем я раньше зарабатывала себе на жизнь, представив твердые, неопровержимые доказательства.

Еще я знаю, что Эдисон верил, что мгновения между пробуждением и сном — это пелена, именно в эту секунду мы крепче всего связаны со своими высшими сущностями. Он ставил формы для выпечки на пол по обе стороны подлокотников мягкого кресла и засыпал. В каждой руке он держал большой шарикоподшипник и дремал — пока металл не ударялся о металл. Он записывал все, что видел, думал и представлял в тот момент. Эдисон очень преуспел в поддержании состояния между сном и явью.

Может быть, он пытался концентрировать свою творческую энергию. Или же наладить канал связи… с духами.

После смерти Эдисона никаких моделей или бумаг, свидетельствующих о том, что он начал работать над прибором, с помощью которого можно было бы общаться с мертвыми, найдено не было. По моему мнению, это означает одно: либо те, кто занимался наследием, были сбиты с толку его спитирическими изысканиями, либо же они не хотели, чтобы о великом ученом осталась такая память.

Однако мне кажется, что последним смеялся изобретатель. Потому что в его доме в Форт-Майерсе во Флориде на стоянке остался памятник Эдисону в полный рост. А в руке у него тот самый шарикоподшипник.


Я чувствую присутствие мужчины.

С другой стороны, если уж быть абсолютно откровенной, это может быть предвестником головной боли.

— Конечно, вы ощущаете присутствие мужчины, — говорит Верджил, комкая фольгу, в которую был завернут его хот-дог с чили. Никогда не видела, чтобы люди ели так, как ест этот человек. Первые ассоциации, которые приходят мне в голову: «гигантский кальмар» и «моющий пылесос». — Кто еще подарит цыпочке цепочку?

— Вы всегда такой грубый?

Он берет у меня жареную картошку.

— Для вас я делаю исключение.

— Вы еще не наелись? — интересуюсь я. — А если я подам «горяченькое» под названием «Я же вам говорила!»?

Верджил хмурится.

— Зачем это? Потому что вы наткнулись на драгоценность?

Прыщавый юнец в трейлере из гофрированного железа — он-то и продал нам хот-доги — наблюдает за перепалкой.

— А что вы нашли?

— Что?! — рявкаю я на него. — Никогда не видел, как люди ссорятся?

— Скорее всего, он никогда не видел людей с розовыми волосами, — бормочет Верджил.

— По крайней мере, у меня есть волосы, — замечаю я.

Видимо, я наступаю ему на мозоль. Он проводит рукой по практически лысой голове.

— Грубо.

— Не забывайте постоянно напоминать себе об этом.

Я смотрю на юного продавца хот-догов — он не сводит с нас глаз. В глубине души мне хочется верить, что он будет поглощен зрелищем человека-пылесоса, который доедает остатки моего обеда, но в голове звучит мыслишка, что, возможно, он узнал во мне бывшую знаменитость.

— Тебе не нужно наполнить бутылки кетчупом? — рявкаю я, и он отступает от окошка.

Мы сидим в парке и едим хот-доги, которые я купила после того, как Верджил понял, что у него нет ни гроша.

— Это мой отец, — говорит Дженна, жуя хот-дог с сыром тофу. Теперь цепочка висит у нее на футболке. — Это он подарил маме цепочку. Я присутствовала при этом. Я помню.

— Отлично. Ты помнишь, как мама получила булыжник на цепочке, но совершенно не помнишь того, что произошло в ночь ее исчезновения, — упрекает Верджил.

— Попробуй ее подержать, — советую я. — Когда меня приглашали найти похищенных детей, лучше всего мне удавалось получить ключ к происшедшему, прикоснувшись к вещи, которая принадлежала пропавшему ребенку.

— Как сучка, — произносит Верджил.

— Прошу прощения!

Он поднимает голову — сама невинность.

— Собака женского пола, неужели не знаете? Разве не так ищейка нападает на след?

Не обращая на него внимания, я вижу, как Дженна сжимает в кулаке цепочку и закрывает глаза.

— Ничего, — через секунду говорит она.

— Обязательно нахлынет, — обещаю я. — Когда меньше всего ожидаешь. Хочу заметить, у тебя недюжинные способности. Держу пари, ты вспомнишь что-то важное, когда будешь сегодня вечером чистить зубы.

Конечно же, это не обязательно будет правдой. Я сама уже жду несколько лет, но тщетно — ни ответа ни привета.

— Дженна не единственная, кому эта вещица могла бы освежить память, — размышляет вслух Верджил. — Может быть, тот, кто подарил это Элис, смог бы нам что-то рассказать.

Дженна вскидывает голову.

— Мой отец? Да он в половине случаев не помнит, как меня зовут.

Я похлопываю ее по плечу.

— Не стоит переживать из-за родительских грехов. Мой отец вообще был трансвеститом.

— И что в этом плохого? — спрашивает Дженна.

— Ничего. Но и трансвестит из него получился так себе.

— Мой отец сейчас в лечебнице, — говорит Дженна.

Я смотрю поверх ее головы на Верджила.

— Да?

— Насколько я знаю, — говорит Верджил, — больше никто не приходил беседовать с твоим отцом после исчезновения мамы. Возможно, стоит попробовать.

Я сделала достаточно псевдопредсказаний, чтобы видеть, когда человек неискренен. И сейчас я вижу, что Верджил Стэнхоуп бессовестно врет. Не знаю, какую игру он затеял и что надеется узнать у Томаса Меткафа, но я не позволю Дженне одной отправиться с Верджилом.

Даже несмотря на то, что я обещала больше никогда не возвращаться в психбольницу.

После случая с сенатором у меня настала черная полоса. Много водки, седативные препараты. Тогда менеджер посоветовала мне взять отпуск, а на самом деле имелось в виду недолгое пребывание в психиатрической лечебнице. Все было обставлено с невероятной секретностью, в подобном месте знаменитости «восстанавливают силы» — так в Голливуде говорят о «глотании зонда, избавлении от алкогольной и наркотической зависимости или лечении электрошоком». Я лежала там тридцать дней, достаточно долго, чтобы понять — больше я не опущусь настолько низко и никогда туда не вернусь.

Со мной в палате лежала одна куколка — дочь известного хип-хоп артиста. Гита сбрила волосы, на позвоночнике сделала серию пирсинга, которую соединила тоненькой платиновой цепочкой, и я постоянно удивлялась, как она спит ночью на спине. Она постоянно разговаривала с невидимыми людьми, которые были для нее абсолютно реальными. Когда ей показалось, что один из воображаемых друзей набросился на нее с ножом, Гита выбежала на дорогу, и ее сбило такси. Ей поставили диагноз «параноидальная шизофрения». В то время, когда мы лежали с ней в палате, она верила, что ею по сотовому телефону управляют пришельцы. Всякий раз, как кто-то пытался отослать сообщение, Гита сходила с ума.

Однажды ночью Гита стала раскачиваться в кровати и повторять:

— Меня ударит молнией. Меня ударит молнией.

Должна сказать, что стояла ясная летняя ночь, но она продолжала причитать. Она не ложилась спать и где-то через час, когда примчались грозовые облака, начала кричать и раздирать себя ногтями. Вошла медсестра и попыталась ее успокоить.

— Дорогая, — сказала она, — гром и молния на улице. Здесь ты в безопасности.

Гита повернулась к ней, и в эту секунду я не видела ничего, кроме ее ясных глаз.

— Вы ничего не знаете, — прошептала она.

Раздался раскат грома, внезапно окно треснуло. Ворвалась неоновая дуга молнии. Она прожгла ковер и дыру размером с кулак в матрасе рядом с Гитой, которая стала раскачиваться еще сильнее.

— Я же говорила, что меня ударит молнией, — все повторяла она. — Я же говорила, что меня ударит молнией.

Я рассказываю эту историю, чтобы пояснить: люди, которых мы считаем сумасшедшими, на самом деле могут быть нормальнее нас с вами.

— Отец нам ничем помочь не сможет, — настаивает Дженна. — Не стоит даже пытаться.

И снова интуиция меня не подводит: то, как Дженна прикрывает и скашивает налево глаза, как грызет ноготь… Она лжет. Почему?

— Дженна, — прошу я, — можешь сбегать к машине и посмотреть, не оставила ли я там солнцезащитные очки?

Она встает, обрадовавшись, что может избежать этого разговора.

— Ладно. — Я жду, пока Верджил встретится со мной взглядом. — Не знаю, что вы замыслили, но я вам не доверяю.

— Отлично. В таком случае мы квиты.

— Что вы от нее скрываете?

Он колеблется, решая, может ли мне доверять.

— В ночь, когда обнаружили труп смотрительницы, Томас Меткаф очень нервничал. Дергался. Причиной тому могли быть как пропавшие жена и дочь, так и первые признаки срыва. С другой стороны, это могли быть муки нечистой совести.

Я откидываюсь назад, скрещиваю руки.

— Вы полагаете, что Томас — подозреваемый. Вы считаете подозреваемой Элис. Мне кажется, вы готовы обвинить всех, кроме самого себя, в том, что причиной смерти изначально признали несчастный случай.

Верджил смотрит на меня.

— Я подозреваю, что Томас Меткаф, скорее всего, жестоко обращался со своей женой.

— Чертовски весомая причина для побега, — размышляю я вслух. — Значит, вы хотите встретиться с ним и попытаться спровоцировать его.

Когда Верджил пожимает плечами, я понимаю, что угадала.

— Вы когда-нибудь думали, как это отразится на Дженне? Она уже думает, что мама ее бросила. А вы собираетесь снять с нее розовые очки и показать, что и отец у нее ублюдок?

Он начинает ерзать.

— Ей стоило об этом подумать, прежде чем нанимать меня.

— Да вы настоящий козел!

— За это мне и платят.

— В таком случае вы должны хотя бы принадлежать к другой налоговой группе. — Я прищуриваюсь. — Мы же оба понимаем, что на этом деле не разбогатеем. Чего вы добиваетесь?

— Хочу узнать правду.

— Ради Дженны? — уточняю я. — Или ради самого себя, потому что десять лет назад поленились это сделать?

На его скулах вздуваются желваки. На секунду кажется, что я перешла грань, — Верджил вот-вот встанет и уйдет. Но он не успевает, появляется Дженна.

— Нет никаких солнцезащитных очков, — говорит она.

Девочка продолжает сжимать камень, который висит у нее на шее.

Я знаю, что некоторые неврологи считают, что у детей-аутистов синапсы головного мозга расположены настолько близко и возбуждаются в такой быстрой последовательности, что это вызывает гиперчувствительность, поэтому эти дети начинают раскачиваться и все сильнее возбуждаться, и задача состоит в том, чтобы помочь им сосредоточиться на чем-то, кроме собственных ощущений. Мне кажется, ясновидение не так уж сильно отличается от этого. По всей вероятности, ни то ни другое не является психическим заболеванием. Я однажды спросила Гиту о ее воображаемых друзьях. «Воображаемых?» — спросила она, как будто сумасшедшей была я, потому что не видела их. И вот что самое смешное — я понимаю, о чем она говорит, потому что знаю, как это бывает. Если замечаешь человека, который говорит с кем-то невидимым, возможно, этот человек страдает параноидальной шизофренией. Но с таким же успехом он может оказаться и экстрасенсом. То, что вы не видите второго собеседника, не означает, что его нет.

Вот еще одна причина, по которой я не хочу ехать к Томасу Меткафу в психиатрическую больницу: может случиться так, что там я лицом к лицу столкнусь с теми, кто не может управлять Даром, за повторное обладание которым я готова убить.

— Ты знаешь, как доехать до лечебницы? — интересуется Верджил.

— Откровенно говоря, навестить отца — не очень хорошая идея. Он не всегда адекватно реагирует на тех, кого не знает.

— Мне казалось, ты говорила, что он иногда и тебя не узнает. Почему бы не сказать, что мы старинные приятели, которых он не помнит?

Я вижу, как Дженна пытается разобраться в логике Верджила, решая, стоит ли защищать отца либо же попытаться воспользоваться его слабостью.

— Он прав, — говорю я.

Верджил с Дженной шокированы моим заявлением.

— Вы с ним согласны? — удивляется Дженна.

Я киваю.

— Если твоему отцу есть что добавить к тому, почему твоя мама убежала той ночью, это может указать нам верное направление.

— Тебе решать, — уклончиво говорит Верджил.

После продолжительной паузы Дженна поясняет:

— По правде говоря, он только и говорит, что о маме. Как они познакомились. Как она выглядела. Когда он понял, что готов сделать ей предложение. — Она кусает нижнюю губу. — Я сказала, что не хочу ехать в лечебницу, потому что не хочу ехать туда с вами. Ни с кем не хочу. Это единственная ниточка, которая связывает меня с отцом. Он единственный человек, которому ее не хватает так же сильно, как мне.

Когда звонит Вселенная, нельзя заставить ее подождать на линии. Именно поэтому я возвращаюсь к этой девочке. То ли благодаря ее гравитационному притяжению, то ли потому, что она является той воронкой, которая меня засосет.

Я улыбаюсь своей самой лучезарной улыбкой.

— Дорогая, — говорю я, — я большая любительница красивых любовных историй.

Элис



Матриарх умерла.

Умерла Ммаабо, которая вчера отстала от своего стада, двигалась тяжело, рывками, потом упала на передние ноги и завалилась на бок. Я не спала целых тридцать шесть часов — наблюдала. Я видела, как ее дочь Оналенна, которая была и ее ближайшим товарищем, пыталась бивнями поднять мать, и ей удалось поставить ее на ноги. Но Ммаабо не удержалась и упала уже навсегда. Она хоботом потянулась к Оналенне в последний раз, а потом развернула его на земле, как моток ленты. Я наблюдала, как Оналенна и остальные слонихи горестно трубили, пытались хоботами и телами поднять своего предводителя, подталкивая и подтягивая тело Ммаабо.

Через шесть часов стадо оставило тело. Но почти сразу же к нему подошел еще один слон. Я подумала, что это отставший член стада Ммаабо, но потом узнала зазубренный треугольник на левом ухе и морщинистые ноги Сетунии, матриарха другого стада, поменьше. Сетунию и Ммаабо не связывали родственные узы, но она подошла, наклонила голову, уши ее поникли. Слониха коснулась хоботом тела Ммаабо, занесла над ней переднюю левую ногу, а потом переступила так, чтобы упавшая слониха оказалась между ее передними и задними ногами, и стала раскачиваться взад-вперед. Я посчитала, это длилось целых шесть минут. И походило на танец без музыки. Молчаливая панихида.

Что это означало? Почему слониху, которая никак не была связана с Ммаабо, настолько глубоко тронула ее смерть?

Прошло два месяца со смерти Кеноси, молодого самца, попавшего в силки; два месяца с тех пор, как я официально изменила тему своего докторского исследования. Пока мои коллеги работали в заповеднике, изучали миграцию слонов в Тули-Блок и то, как это сказывается на экосистеме, а также влияние засухи на темпы размножения слонов или на сезонность гона у самцов, мое исследование носило познавательный характер. Тут невозможно использовать географические приборы слежения или анализы ДНК. И неважно, сколько раз я регистрировала случаи того, что слоны касались черепа другого слона либо возвращались на место, где умер бывший член стала, ведь, интерпретируя эти моменты поведения как скорбь, я переходила границу, которую исследователи животных не должны пересекать. Я наделяла животное чувствами человека.

Если бы меня попросили защитить свою работу, вот что я сказала бы: «Чем сложнее объект изучения, тем скрупулезнее и ответственнее должна подходить к нему наука. Математика, химия — это легко: замкнутые модели с дискретными ответами. Чтобы понять поведение человека или слона, являющегося более сложной системой, требуется более сложная наука».

Но никто ни о чем не спрашивал. Я совершенно уверена, что мой начальник, Грант, полагал, что я должна пережить этот этап и рано или поздно вернуться к науке, а не изучать когнитивные способности слонов.

Я и раньше видела, как умирают слоны, но это был первый раз с тех пор, как я изменила объект своего исследования. Мне хотелось зафиксировать все до мельчайших деталей. Хотелось удостовериться, что я не отмахнулась от чего-то, показавшегося обыденным, чтобы впоследствии не жалеть, узнав, что некое действие оказалось ключевым для понимания того, как скорбят слоны. И с этой целью я осталась там, пожертвовав сном. Записывала, какие слоны приходили навестить погибшего матриарха, идентифицировала их по бивням, волосам на хвостах, отметинам на теле или по венному узору на ушах, который так же уникален, как отпечатки наших пальцев. Я записывала, сколько времени они провели, прикасаясь к Ммаабо, и где именно прикасались. Сделала пометку, когда они ушли от тела, возвращались ли назад. Фиксировала я и поведение других животных, антилопы импалы и одного жирафа, которые проходили поблизости, даже не подозревая, что рядом упала матриарх. Но главным образом я осталась потому, что хотела узнать, вернется ли Оналенна.

Прошло более десяти часов, прежде чем она вернулась. Когда слониха пришла, уже смеркалось, ее стадо топталось в стороне. Она тихо стояла у тела матери, когда наступила ночь — неотвратимая, как гильотина. Время от времени Оналенна издавала звуки — как будто ей необходимо было перекликнуться с сестрами и напомнить им, что она еще здесь, — и те отвечали трубными звуками с северо-востока.

Целый час Оналенна стояла не шелохнувшись — возможно, поэтому меня так напугал «ленд ровер», фары которого разрезали темноту. Оналенна тоже испугалась, попятилась от мертвой матери и угрожающе захлопала ушами.

— Вот ты где! — воскликнула Аня, подъезжая ко мне. Она изучала влияние браконьерства на изменение миграционных троп. — Ты не отвечала по рации.

— Прикрутила звук. Не хотела ее напугать, — сказала я, кивая в сторону нервничающей слонихи.

— Ты зачем-то понадобилась Гранту.

— Ночью?

Мой начальник был, мягко говоря, не в восторге, когда я сообщила, что намерена заняться изучением того, как скорбят слоны. Теперь он со мной едва разговаривает. Неужели он поменял свое мнение?

Аня посмотрела на тело Ммаабо.

— Когда это случилось?

— Почти сутки назад.

— Ты уже сообщила егерям?

Я покачала головой. Конечно, я им сообщу. Они приедут и отпилят у Ммаабо бивни, чтобы не соблазнять браконьеров. Но я решила, что слоны заслуживают того, чтобы еще по крайней мере пару часов погоревать над матриархом.

— Что передать Гранту, когда ты будешь? — поинтересовалась Аня.

— Скоро, — ответила я.

Машина Ани скрылась в зарослях, превратившись в крошечную точку света в угольно-черной дали — словно светлячок. Оналенна пропыхтела — как будто прогудел паровоз. Она засунула свой хобот в рот матери.

Не успела я описать ее поступок, как перед Ммаабо возникла гиена. В свете прожектора, который я направила на место событий, мелькнули ярко-белые резцы, когда гиена раскрыла пасть. Оналенна затрубила. Вытянула хобот, который, казалось, был слишком далеко от гиены и не мог до нее достать. Но африканские слоны могут вытягивать его примерно на полметра, растягивать, как меха аккордеона, и ударить наотмашь, когда менее всего ожидаешь. Слониха так сильно треснула гиену, что та с визгом отлетела от тела Ммаабо.

Оналенна повернула ко мне тяжелую голову. Из височных желез выделялся секрет — обильные серые ручейки.

— Тебе придется ее отпустить, — сказала я, не совсем понимая, кого пытаюсь убедить…

Я, вздрогнув, проснулась, когда почувствовала на лице теплые лучи солнца, первые лучики дня. Первая мысль была, что Грант меня убьет. Вторая — что Оналенна ушла. На ее месте две львицы рвали заднюю четверть Ммаабо. А в небе, выписывая восьмерки и ожидая своей очереди, кружил гриф.

Я не хотела возвращаться в лагерь. Мне представлялось более важным понаблюдать, будут ли другие слоны возвращаться к телу Ммаабо и отдавать ей дань уважения.

Мне хотелось найти Оналенну и увидеть, что она сейчас делает, как ведет себя стадо, кто фактически стал новым матриархом.

Я хотела узнать, может ли она перестать скорбеть, перекрыв в себе вентиль. Или она до сих пор скучает по матери? Сколько времени понадобится, чтобы боль утихла?


Совершенно ясно, что Грант решил меня наказать.

Из всех моих коллег начальник выбрал меня, чтобы нянчиться с каким-то козлом, который явился сюда на неделю из Новой Англии.

— Грант, — пыталась воззвать к нему я, — не каждый день мы теряем матриарха. Вы должны понимать, насколько это важно для моего исследования.

Он поднял голову от письменного стола.

— Ничего за неделю не произойдет. Слониха будет такой же мертвой.

Если Гранту плевать на мое исследование, может быть, мое расписание поколеблет его решимость?

— Но сегодня я должна привезти Оуэна, — напомнила я.

Оуэн — местный ветеринар, мы должны надеть на матриарха ошейник, чтобы группа ученых из университета Квазулу-Натал могла начать новое исследование. Другими словами, я занята.

Грант посмотрел на меня.

— Чудесно! Уверен, этот парень с удовольствием посмотрит, как вы надеваете ошейник.

Вот так я и оказалась у входа в заказник в ожидании Томаса Меткафа из Буна, штат Нью-Гемпшир.

Приезд визитеров всегда морока. Иногда это толстые «денежные мешки», которые выделили средства на приобретение ошейника для GPS-навигации[21] и хотят явиться с женами и деловыми партнерами, чтобы разыграть политически корректную версию игры «Великий белый охотник», только вместо убийства слона они наблюдают, как ветеринар стреляет в слона дротиком со снотворным, чтобы надеть на него ошейник, а потом поднимают тосты за великодушие владельцев пикапов «мазда». Иногда приезжали дрессировщики из зоопарка или цирка, и практически всегда они оказывались круглыми идиотами. Последний раз целых два дня я возила в своем «ленд ровере» владельца филадельфийского зоопарка, а когда мы увидели, как шестилетний самец выделяет из височных желез секрет, он стал настаивать на том, что слоненок вступает в пору полового созревания. И как я ни старалась его переубедить, удивляясь, что он всерьез считает шестилетнего самца половозрелым, он твердо стоял на своем.

Должна признать, когда Томас Меткаф выглянул из африканского такси (поездка в котором уже само по себе приключение, если раньше вы на африканском такси не ездили), он выглядел совсем не так, как я ожидала. Он был почти моим ровесником, в маленьких круглых очках, которые запотели, когда он шагнул во влажный воздух, поэтому он не сразу нащупал ручку своего чемодана. Он оглядел меня с ног до головы, от немытых волос до розовых кроссовок «Конверс».

— Вы Джордж? — спросил он.

— Я похожа на Джорджа?

Джордж — один из моих коллег, студент, который никак не мог дописать дипломную работу. Иными словами, мишень для шуток, к которым подключалась и я, пока не начала изучать скорбь у слонов.

— Нет, простите, я хотел сказать, что ожидал увидеть другого.

— Жаль вас разочаровывать, — сказала я. — Меня зовут Элис. Добро пожаловать в северный Тули-Блок.

Я проводила его к «ленд роверу», и мы стали петлять по неприметным пыльным тропинкам, которые пролегали по заповеднику. По дороге я цитировала рекламные буклеты, которые мы раздаем посетителям.

— Впервые о слонах, обитающих здесь, упоминается в семисотом году до нашей эры. В конце тысяча восьмисотых сюда завезли огнестрельное оружие, что трагическим образом сказалось на популяции слонов. К тому времени, как сюда прибыли великие белые охотники, слоны практически исчезли. И только с основанием этого заповедника их численность возросла. Наши исследователи работают семь дней в неделю, — рассказывала я. — И несмотря на то что все мы работаем над разными исследовательскими проектами, мы также занимаемся основным мониторингом: наблюдаем за размножением стад, за их объединением, различаем слонов в каждом стаде, следим за их передвижениями и ареалами обитания, определяем индивидуальные участки обитания стада, раз в месяц производим перепись, отмечаем родившихся и умерших, период течки и полового созревания; собираем данные о самцах, записываем количество осадков…

— Сколько у вас здесь слонов?

— Около тысячи четырехсот, — ответила я. — Не говоря уже о леопардах, львах и гепардах.

— Представить не могу! У меня всего шесть слонов, но довольно сложно понять, кто есть кто, если не находишься рядом с ними изо дня в день.

Я выросла в Новой Англии и знаю, что присутствие там диких слонов настолько же маловероятно, как появление у меня третьей руки. А это означает, что этот парень владеет либо зоопарком, либо цирком, — ни того ни другого я не одобряю. Когда дрессировщики уверяют, что трюки, которым они обучили слона, — это поведение, присущее ему в естественных условиях, они лгут. На воле слоны не стоят на задних ногах, не ходят, держа друг друга за хвосты, не бегают по кругу. В естественных условиях слоны всегда держатся в нескольких метрах один от другого. Они постоянно гладят друг друга, трутся боками и переговариваются друг с другом. А все отношения между человеком и слонами в неволе основаны на эксплуатации.

Если бы до этого я не разозлилась на Томаса Меткафа, встреча была бы для меня наказанием, теперь же я невзлюбила его из принципа.

— И чем вы тут занимаетесь? — поинтересовался он.

«Храни Господь от туристов!»

— Я здешний распространитель косметики «Мери Кей».

Я глянула на него краем глаза. У меня не было причин обороняться от мужчины, с которым я познакомилась всего минуту назад, — мужчины, чьи знания о слонах менее обширны, чем мои. И тем не менее я настолько привыкла к изумленно изогнутым бровям, когда я начинаю заговаривать о своем новом исследовании, что решила о нем помалкивать.

От ответа меня уберег град рогов и копыт, обрушившийся на тропу. Я схватилась за руль и успела затормозить в последний момент.

— Лучше держитесь покрепче, — посоветовала я.

— Они великолепны! — выдохнул Томас, и я постаралась не закатывать глаза.

Когда живешь здесь, привыкаешь. Для туристов все в новинку, все кажется приключением, стóящим того, чтобы притормозить. Да, это жираф. Да, невероятно. Но только не для тех, кто видел их раз семьсот.

— Это антилопы?

— Импалы. Мы называем их «макдоналдсы».

Томас указал на крестец одного из животных, которое мирно щипало траву.

— Из-за черных отметин?

У импал две черные полоски вдоль каждой задней ноги, а еще одна полоса идет вдоль обрубка хвоста, и они на самом деле похожи на эмблему «Макдоналдса» — «Золотые арки». Но свое прозвище животные получили потому, что являются самым лакомым обедом для здешних хищников.

— Потому что их съедено более миллиарда, — ответила я.

Между романтикой Африки и ее суровой действительностью — большая разница. Туристы, которые приезжают сюда на сафари, с нетерпением ждут охоты. Те, кому повезет, становятся свидетелями того, как львица, часто тихо, нападает на свою жертву, вызывая этими действиями тошноту. Я увидела, как Томас побледнел.

— Что ж, — сказала я, — вы не в Нью-Гемпшире.



Пока мы в главном лагере ожидали Оуэна, я объясняла Томасу правила сафари.

— Не выходить из машины. Не вставать в машине. Животные воспринимают нас как единое большое существо, и если кто-то отделяется, он в опасности.

— Извините, что заставил вас ждать. Переселение носорога прошло не так гладко, как я надеялся.

Оуэн Данкерк, ветеринар, спешил к нам с сумкой и ружьем. Он был неуклюж, как медведь, и предпочитал стрелять снотворным из автомобиля, а не из вертолета. Пока я не сосредоточилась на практическом исследовании скорби у слонов, у нас были приятельские отношения. Оуэн принадлежал к старой школе — он верил доказательствам и статистике. Ему казалось, что с таким же успехом я могла бы заявить, что использую выделенный на исследование грант на изучение колдовства или доказательство существования единорогов.

— Томас, это Оуэн, наш ветеринар, — представила я. — Оуэн, это Томас Меткаф. Он приехал к нам на пару дней.

— А ты уверена, что готова, Элис? — поинтересовался Оуэн. — Может, ты забыла, как надевать ошейник, с тех пор как стала записывать слоновьи панегирики и тому подобное?

Я не обратила внимания на его шпильки и на странный взгляд, которым одарил меня Томас Меткаф.

— Уверена, что сумею сделать это с закрытыми глазами, — заверила я Оуэна. — Чего не скажешь о тебе. Разве в прошлый раз ты не промазал? В цель размером… как бы это сказать… с целого слона.

К нам на своем «ленд ровере» присоединяется Аня. Для того чтобы надеть на слона ошейник, нужны два исследователя и три автомобиля, которые будут удерживать стадо, пока мы будем выполнять свою работу. На остальных двух машинах ехали егеря, один из них уже сегодня выследил стадо Тебого.

Одевание ошейника — это искусство, а не наука. Не люблю надевать ошейники во время засухи или летом, когда слишком высокая температура. На земле слоны так быстро перегреваются, что после падения необходимо внимательно следить за их температурой. Задача заключается в том, чтобы подвезти ветеринара к слону метров на двадцать, чтобы он мог благополучно выстрелить дротиком с лекарством. Как только матриарх падает, возникает паника, именно поэтому хочется, чтобы в идеале рядом были опытные егери, которые знают, как отогнать стадо, и уж точно здесь не место такому новичку, как Томас Меткаф, который может совершить какую-нибудь глупость.

Мы подъехали к машине Баши, и я довольно огляделась. Эта плоская и широкая местность идеально подходила для выстрела — слониха, если и побежит, не поранится.

— Оуэн, ты готов? — поинтересовалась я.

Он кивнул и зарядил снотворное в ружье.

— Аня, ты держись сзади, а я впереди. Баши! Элвис! Мы хотим отогнать стадо к югу, — сказала я. — Отлично, на счет три…

— Подождите! — Томас трогает меня за руку. — А мне что делать?

— Оставайтесь в машине и постарайтесь, чтобы вас не убили.

После этого я забыла о Томасе Меткафе. Оуэн выстрелил, стрела попала Тебого прямо в зад. Слониха вздрогнула, взвыла и мотнула головой. Она не стала вытаскивать маленький флажок, и другие слоны не стали, хотя иногда я наблюдала подобное.

Однако ее боль передалась стаду. Слоны сбились в кучу, некоторые встали к Тебого задом, чтобы защитить ее, некоторые пытались до нее дотянуться. От их трубных звуков дрожала земля. Слоны начали выделять секрет, маслянистые ручьи струились по их щекам. Тебого сделала несколько шагов, кивнула, но потом доза снотворного свалила слониху. Хобот ее обмяк, голова склонилась, она закачалась и стала падать.

Вот теперь мы должны были действовать, причем быстро. Если стадо не отогнать от упавшего матриарха, они могут ранить ее, пытаясь поставить на ноги, будут тыкать в нее бивнями либо не дадут нам подойти достаточно близко, чтобы ввести Тебого антидот. Слониха могла упасть на ветку, могла упасть на хобот. Хитрость в том, чтобы никогда не показывать страха. Если стадо сейчас набросится на нас, а мы отступим, то потеряем все — включая и слониху-матриарха.

— Давай! — скомандовала я.

Баши и Элвис взревели двигателями. Они хлопали, жали на клаксоны, отгоняли стадо машинами, разгоняли слонов, чтобы мы могли подойти к матриарху. Как только между нами и слонами образовалось приличное расстояние, мы с Оуэном и Аней выпрыгнули из своих автомобилей, оставляя встревоженное стадо на егерей.

У нас всего десять минут. Я сразу убедилась, что Тебого лежит на боку и земля под ней чистая. Я завернула ей ухо на глаз, чтобы не попадали прямые солнечные лучи и пыль. Слониха неотрывно смотрела на меня, в ее взгляде застыл ужас.

— Тихо… тихо… — успокоила я.

Мне хотелось прикоснуться к ней, погладить, но я знала, что не могу. Тебого не спала, она находилась в полном сознании и слышала каждый шорох, ощущала каждое прикосновение, запах. И поэтому я как можно меньше старалась к ней прикасаться.

Я вставила небольшую палочку-распорку в кончик слоновьего хобота, чтобы он оставался открытым: слон не может дышать ртом, он задохнется, если закрыть хобот. Тебого негромко фыркнула, когда я полила ее ухо и тело водой, охлаждая, чтобы было не так жарко. Потом надела ей на шею ошейник и затянула его болтом, оставив расстояние в две ладони между подбородком и противовесом, и спилила металлические края. Аня работала молниеносно: взяла образцы крови, крошечный кусочек кожи у Тебого с уха и волосы с хвоста для анализа ДНК, измерила температуру, длину бивней, ноги и расстояние от ноги до лопатки. Оуэн проводил общий осмотр: нет ли травм, как дыхание… Наконец мы проверили ошейник, чтобы убедиться, что система GPS работает и дает хороший сигнал.

На все про все — девять минут и тридцать четыре секунды.

— Мы молодцы! — заявила я, и мы с Аней начали собирать оборудование, чтобы отнести его назад к машине.

Баши с Элвисом уже отъехали, когда Оуэн еще раз наклонился над Тебого.

— Вот так, красавица… — приговаривал он, вводя ей в ухо антидот, прямо в вену.

Мы не уедем, пока не увидим, что слониха поднялась. Через три минуты Тебого встала на ноги, потрясла массивной головой и затрубила. Похоже, ошейник сел как нужно. Подойдя к стаду, она присоединилась к возбужденному ропоту и реву, прикасаясь к своим сестрам и производя мочеиспускание.

Я была горячая, потная — полный кошмар. Лицо грязное, на рубашке слюна слонихи. И я совершенно забыла о присутствии Томаса Меткафа, пока не услышала его голос.

— Оуэн! — окликнул он. — Чем стреляли? М99?

— Верно, — ответил ветеринар.

— Я читал, что достаточно булавочного укола, чтобы убить человека.

— Верно.

— И слониха, в которую вы только что стреляли, не спала. Ее только парализовало?

Ветеринар кивнул.

— Ненадолго. Но вы же сами видите, никакого вреда.

— У нас в заповеднике есть азиатская слониха по кличке Ванда. В восемьдесят первом году она обитала в зоопарке Гейнсвилля, когда в Техасе случилось наводнение. Большинство животных потерялось, но через сутки кто-то увидел, как из-под воды торчит ее хобот. Она два дня находилась под водой, довольно долго, прежде чем вода сошла настолько, чтобы слониху можно было спасти. После этого она стала ужасно бояться грозы. Не позволяла ни одному смотрителю искупать себя. Даже в лужу заходить боялась. Так продолжалось много лет.

— Не предполагал, что мой десятиминутный укол можно сравнить с сорокавосьмичасовой травмой, — присвистнул Оуэн.

Томас пожал плечами.

— С другой стороны, — заметил он, — вы и не слон.

Аня поспешила назад в лагерь, я украдкой взглянула на Томаса Меткафа. Создавалось впечатление, что он подразумевает, будто слоны умеют думать, чувствовать, испытывать злость, прощать. Все это находилось в опасной близости от моих убеждений — тех самых убеждений, за которые меня поднимали на смех.

Мы двадцать минут ехали назад в лагерь, и я слушала, как он рассказывает Оуэну о своем заповеднике в Новой Англии. Несмотря на мои опасения, Меткаф оказался не дрессировщиком цирка или владельцем зоопарка. Он говорил о своих слонах, как о своей семье. Он говорил о них так… как я говорила о своих. Он владел заповедником, где жили слоны, которые когда-то находились в неволе, но остаток жизни они проводили в мире и покое. Он приехал сюда, чтобы узнать, как бы приблизить их жизнь к естественным условиям обитания, не отвозя назад, в Африку и Азию.

Я никогда не встречала таких людей.

Когда мы вернулись в лагерь, Оуэн с Аней отправились в исследовательскую лабораторию, чтобы ввести данные о Тебого.

Томас встал, засунул руки в карманы и сказал:

— Послушайте. Можете быть свободны.

— Прошу прощения?

— Я все понял. Вы не хотите возиться со мной, не хотите плясать под дудку какого-то незнакомца. Вы выразились предельно ясно.

Грубость мне даром не прошла, мои щеки зарделись.

— Простите, — извинилась я. — Вы совсем не такой, как я думала.

Томас долго не сводил с меня глаз, настолько долго, что направление ветра в моей жизни раз и навсегда изменилось. Потом я улыбнулась.

— Вы ожидали увидеть Джорджа?


— И что с ней стало? — позже поинтересовалась я, когда мы выехали с территории. — С Вандой?

— Понадобилось два года, я много раз оказывался в мокрой одежде, но сейчас она постоянно плавает в пруду заповедника.

Когда Томас это сказал, я уже знала, куда его повезу. Я переключилась на первую передачу, пробираясь по глубоким пескам пересохшего русла реки, пока не увидела то, что искала. Слоновьи тропы напоминали диаграмму Венна, узор передней ноги частично перекрывал узор задней. Следы были свежими — плоские, блестящие круги, которые еще не успели припасть пылью. Вполне вероятно, я даже смогу угадать, кому принадлежат следы, если обратить внимание на трещины в них. Если умножить длину окружности задней ноги на два с половиной, можно определить рост этого конкретного слона. И я вижу, что это слониха, потому что здесь прошло целое стадо — видны многочисленные отпечатки, а не одинокая цепочка следов самца.

Эти следы располагаются неподалеку от тела Ммаабо. Я гадаю, набрело ли стадо на тело слонихи. И как они поступили?

Отмахнувшись от посторонних мыслей, я выжала сцепление и поехала по следам.

— Никогда не встречала владельца слоновьего заповедника.

— А я никогда не встречал людей, которые надевают на слонов ошейники. Так что мы квиты.

— А что вас заставило организовать этот заповедник?

— В тысяча девятьсот третьем году на Кони-Айденд жила слониха по кличке Топси. Она помогала строить парк отдыха с аттракционами, возила желающих, показывала трюки. Однажды погонщик швырнул ей в рот зажженную сигарету. Слониха убила его — какая неожиданность! — и на нее навесили ярлык опасного животного. Владельцы Топси решили ее убить и обратились к Томасу Эдисону, который как раз пытался доказать опасность переменного тока. Он наспех соорудил какой-то прибор, и слониха умерла за считаные секунды. — Он взглянул на меня. — Эту казнь смотрели полторы тысячи человек, среди них мой прадед.

— Значит, заповедник достался вам по наследству?

— Нет, я вообще забыл об этой истории, пока не поступил в институт и летом не пошел работать в зоопарк. Туда как раз привезли слониху Люсиль. Это было большим событием, потому что слоны всегда привлекают толпы посетителей, и все надеялись, что Люсиль повысит доходы зоопарка. Меня взяли помощником главного смотрителя, который имел большой опыт общения с цирковыми слонами. — Он посмотрел в окно на заросли. — Вы знаете, что не нужно бить слона палкой, чтобы заставить его делать то, что ты хочешь? Просто прикасаешься ею возле уха, и слоны сами отходят из-за угрозы испытать боль, потому что знают, чего ожидать. Не стоит и говорить, что я совершил грубейшую ошибку, когда заявил, что слоны отлично понимают, как плохо мы с ними обращаемся. Меня уволили.

— Я недавно изменила объект своего исследования, выбрала тему «Как слоны переживают горе».

Он взглянул на меня.

— Они скорбят искреннее, чем люди.

Я вдавила педаль тормоза, мы остановились.

— Но коллеги с вами не согласились бы. Если честно, они подняли бы вас на смех. Как смеются надо мной.

— Почему?

— Для своих исследований они могут использовать ошейники, проводить измерения, оперировать полученными опытным путем данными. То, что один ученый считает когнитивной способностью, второй называет способностью к улучшению физического состояния, а для этого никакой мыслительной способности не требуется. — Я поворачиваюсь к нему. — Но если бы я смогла это доказать… Вы представляете, какие последствия это будет иметь для руководства организаций, которые занимаются защитой дикой природы?! Например, вы сегодня спросили у Оуэна, этично ли стрелять в слона дротиком со снотворным М99, если животное прекрасно понимает, какие манипуляции мы с ним проводим. В особенности когда следует выстрел в голову, например при выбраковке стада… Но если мы не будем прибегать к таким методам, как же тогда контролировать популяцию слонов?

Он бросил на меня изумленный взгляд.

— Ошейник, который вы надеваете слонам на шею, измеряет уровень гормонов? Уровень стресса? Может определить, болен ли слон? Как можно предсказать смерть? Как узнать, какой слонихе надевать ошейник?

— Смерть мы предвидеть не можем. Этот ошейник предназначен для иных целей. С их помощью ученые пытаются узнать радиус поворота слона.

— Совершенно необходимое для слона знание! — засмеялся Томас. — Это если говорить вкратце, верно?

— Я серьезно.

— Да что вы говорите! Как кто-то вообще может допускать, что это исследование более значимое, чем ваше? — Он покачал головой. — Ванда, слониха, которая едва не утонула… У нее частично парализовало хобот, и ей было необходимо некое подобие гарантии безопасности, когда она приехала в заповедник. И слониха взяла за правило повсюду таскать с собой шину. В конце концов она подружилась с Лилли, и потребность повсюду носить с собою шину отпала, потому что теперь у нее появился друг. Когда Лилли похоронили, Ванда принесла свою шину к месту захоронения и положила ее на холмик. Складывалось впечатление, что она таким образом отдавала дань уважения подруге. Или же она думала, что теперь Лилли поддержка нужнее.

Никогда жизни я не слышала ничего более трогательного. Мне хотелось расспросить Томаса, остаются ли слоны из заповедника у тел тех, кого считали своей семьей. Хотелось узнать, является ли поведение Ванды аномальным или это норма.

— Можно я вам кое-что покажу?

Приняв решение прямо на месте, я поехала в объезд, пока мы не прибыли к телу Ммаабо. Я знала, что у Гранта случится приступ, если он узнает, что я возила посетителя к трупу слона; одна из причин, по которой мы сообщаем егерям о смерти слонов, — чтобы они не возили туристов к разлагающейся туше. Падальщики уже растерзали тушу, вокруг скелета кружили тучи мух. Тем не менее Оналенна и еще три слонихи стояли неподалеку.

— Это Ммаабо, — сказала я. — Она была матриархом стада, которое насчитывало двадцать голов. Вчера она умерла.

— А кто это вдалеке?

— Ее дочь и кое-кто из стада. Они скорбят, — решительно заявила я. — Даже если я никогда не смогу этого доказать.

— Вы можете измерить их скорбь, — задумчиво произнес Томас. — Существуют исследования, посвященные бабуинам Ботсваны, когда измеряют уровень стресса. Я знаю, что анализ образцов экскрементов показал увеличение уровня глюкокортикоидного гормона, маркера стресса, после того, как одного из бабуинов племени убил хищник — и эти маркеры наиболее четко выражены у тех бабуинов, которых с погибшим связывали социальные узы. Следовательно, если взять образцы фекалий слонов — что, похоже, дело для вас привычное — и с помощью статистики показать увеличение в кортизоне…

— …возможно, у слонов происходят такие же процессы, как у людей, — начинает освобождаться окситоцин, — заканчиваю я. — В этом, вероятно, и кроется биологическая причина того, почему слоны после смерти кого-то из стада ищут утешения друг у друга. Научное объяснение скорби. — Я восхищенно смотрела на него. — Никогда не думала, что встречу человека, который был бы увлечен слонами так же, как я.

— Все всегда случается впервые, — пробормотал Томас.

— Вы не просто владелец заповедника.

Он смутился.

— Диплом я защищал по нейробиологии.

— Я тоже, — призналась я.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я заметила, что у Томаса они зеленые и вокруг зрачков оранжевый ободок. Когда он улыбнулся, меня словно парализовало — как будто я оказалась в тюрьме собственного тела.

Нас прервал трубный звук.

— Ага, — произнесла я, с трудом отрывая взгляд, — как часы.

— Что это?

— Сейчас увидите. — Я тронулась на первой передаче и направила машину по крутому склону. — Когда приближаешься к диким слонам, — объяснила я негромко, — делай не так, как делал бы твой злейший враг, подбираясь к тебе. Будет приятно, если он подкрадется сзади? Или вклинится между тобой и ребенком?

Я остановила машину посреди широкого круга на возвышенности, а потом стала спускаться по гребню холма к пасущемуся и плескающемуся в пруду стаду слонов. Трое детенышей затеяли кучу малу в грязной луже; тот, что находился в самом низу, вывернулся из-под сестер и выплеснул в воздух фонтан воды. Их матери пересекали пруд вброд, били ногами, гоняли волны, валялись в грязи.

— Вот это матриарх, — сказала я, указывая на Бойпело. — А с загнутым ухом Аканиянг, мать Динео. А Динео — вон тот щекастый, что валяет брата в грязи. — Я представила Томасу каждого слона по имени, закончив Каджисо. — Она должна через месяц родить, — сообщила я. — Первенца.

— Наши девочки все время играют в воде, — обрадованно сказал Томас. — Я-то решил, что этому они научились в зоопарках, где когда-то обитали, чтобы как-то отвлечься. Я думал, в дикой природе есть место только жизни и смерти.

— Да, — согласилась я, — но игра — это часть жизни. Я видела, как матриарх ради забавы съезжала с крутого берега на задней части.

Я откинулась назад и задрала ноги в кроссовках на приборную панель — пусть Томас еще полюбуется, как слоны шалят. Одна самка-детеныш упала на бок в грязь, отодвинув более юного брата, который пронзительно завопил от негодования. И тут же их мать протрубила: «Вы двое, прекратите!»

— Именно за этим я сюда и приехал, — негромко признался Томас.

Я взглянула на него.

— Посмотреть на водопой?

Он покачал головой.

— Когда слон поступает к нам в заповедник, он уже раздавлен. Мы делаем все, что от нас зависит, чтобы вернуть животное к жизни, но двигаемся на ощупь, потому что не знаем, каким был слон, пока его не сломали. — Томас поворачивается ко мне. — Вам очень повезло, что вы можете наблюдать за этим каждый день.

Я не стала говорить ему, что еще я видела осиротевших в результате зачистки популяции детенышей и такую жестокую засуху, что кожа слонов над тазовой костью натягивалась, как холст на подрамнике. Не стала говорить, что в засушливый сезон стада распадались, чтобы не соперничать друг с другом за ограниченные ресурсы. Не рассказала о жестокой смерти Кеноси.

— Я поведал вам свою историю, — подытожил Томас, — но вы не рассказали, как сами оказались в Ботсване.

— Говорят, что люди работают с животными потому, что им некомфортно рядом с другими людьми.

— После знакомства с вами, — сухо заметил он, — я воздержусь от комментариев.

Почти все слоны к этому времени уже вышли из воды, устало потащились по крутому склону, испачкали спины в грязи и исчезли вдалеке, там, куда повела матриарх. Последняя самка подталкивала детеныша под зад, помогая ему подняться по холму, а потом вскарабкалась сама. Они размеренно уходили прочь. Мне всегда казалось, что слоны ходят под музыку, что звучит у них в головах, только никто другой ее не слышит. И судя по покачивающимся бедрам и расслабленной походке, я бы сказала, что двигаются они под музыку Барри Уайта[22].

— Я работаю со слонами, потому что это сродни наблюдению за людьми в кафе, — призналась я Томасу. — Слоны смешные. Трогательные. Находчивые. Умные. Боже, я могла бы продолжать и продолжать… Слоны во многом похожи на людей. Когда наблюдаешь за стадом, видишь, как детеныши исследуют границы дозволенного, мамочки заботятся о своих отпрысках, расцветают девочки-подростки, мужают самцы. Я не могу целый день наблюдать за львами, но на слонов готова смотреть всю жизнь.

— Мне кажется, я тоже, — ответил Томас, но когда я повернулась к нему, он смотрел совсем не на слонов. Он не сводил взгляда с меня.


В нашем лагере правило: не отпускать гостей гулять без сопровождения. Во время ужина егери или исследователи забирают их из временных жилищ и при свете фонарей ведут в столовую. И это не попытка очаровать гостей, а простая предосторожность. Я уже не раз наблюдала, как туристы в панике бежали, когда дорогу им внезапно пересекал бородавочник.

Когда я пошла звать Томаса на ужин, дверь у него была приоткрыта. Я постучала, открыла ее шире. Ощутила висящий в воздухе запах мыла после душа. Над кроватью работал вентилятор, но все равно стояла чудовищная жара. Томас сидел за письменным столом в штанах цвета хаки и белой рубашке, волосы еще влажные, подбородок гладко выбрит. Руки проворно мелькали над тем, что напоминало крошечный бумажный квадратик.

— Одну секунду, — попросил он, не поднимая головы.

Я ждала, засунув большие пальцы за ремень и раскачиваясь на каблуках ботинок.

— Прошу, — сказал Томас, оборачиваясь, — я сделал это для вас.

Он потянулся за моей рукой и вложил мне в ладонь крошечного слоника-оригами, сделанного из долларовой банкноты.


В последующие дни я стала смотреть на место своей работы глазами Томаса. Блестящие в земле кварцы казались мне горстью бриллиантов, которые швырнули на улицу. Птичьей симфонией — пернатые сгруппировались по голосам на дереве мопане — дирижировала мартышка-вервертка. Страусы с игриво раскачивающимися хохолками напоминали бегающих на высоких каблуках старушек.

Мы говорили обо всем, начиная от браконьеров на территории заповедника и заканчивая остаточными воспоминаниями слонов и тем, как их связать с посттравматическим синдромом. Я ставила кассеты с песнями слонов в период полового созревания и в период течки, и мы гадали, не упустили ли другие песни (на более низких частотах, которые человеческое ухо не улавливает), передающие слонам опыт, который они таинственным образом накапливают: какие территории представляют собой опасность, а какие нет; где можно найти воду; какой самый короткий путь из одного участка обитания в другой. Томас рассказывал, как перевезти слона в заповедник из цирка или зоопарка, после того как его признали опасным; как вспышки туберкулеза у слонов, содержащихся в неволе, становились все возрастающей проблемой. Он рассказал мне об Оливии, которая раньше выступала по телевидению и в парках аттракционов, но однажды сорвалась с привязи и убила зоолога, который пытался ее поймать. О Лилли, которая в цирке сломала ногу, но так и не восстановилась. Была у него в заповеднике и африканская слониха Гестер, осиротевшая в результате «зачисток» в Зимбабве и двадцать лет выступавшая в цирке, пока дрессировщик не отправил ее на пенсию. Сейчас Томас как раз вел переговоры о том, чтобы привезти еще одного африканского слона по кличке Мора, надеясь, что они с Гестер подружатся.

В ответ я рассказала, что когда дикие слоны хотят убить, то используют передние ноги, опускаются на колени, чтобы раздавить свою жертву. А чувствительными задними ногами они гладят упавших слонов — подушечки этих ног зависают над телом и описывают круги, как будто чувствуют что-то, о чем мы можем только догадываться. Я рассказала Томасу, как однажды принесла в лагерь челюстную кость самца, и той же ночью Кефентсе, самец-подросток, ворвался в лагерь, забрал кость и вернул ее на место смерти друга. Рассказала, как в первый год, когда я приехала в заповедник, отошедшего от лагеря японского туриста затоптал разъяренный слон. Когда мы пришли забрать тело, то обнаружили, что слон дежурил над убитым.

Накануне того дня, как Томас должен был лететь домой, я повела его туда, куда раньше никого не водила. На вершине холма стоял огромный баобаб. Местные верят, что, когда создатель позвал всех животных сажать деревья, гиена опоздала. Ей достался баобаб, и она так разозлилась, что посадила его вверх корнями, — как будто они тянутся в небо, вместо того чтобы быть зарытыми в землю. Слоны любят лакомиться корой баобабов, прятаться в их тени. На этом месте были разбросаны кости давно умершего слона по кличке Мотуси.

Я заметила, как Томас замер, когда понял, что видит. Кости блестели в ярком свете солнца.

— Это…

— Да.

Я припарковалась и вылезла из «ленд ровера», пригласив Томаса следовать за мной. В это время суток здесь было безопасно. Томас осторожно прошелся между останками Мотуси, подобрал длинное изогнутое ребро, коснулся кончиками пальцев ноздреватой середины треснувшего тазобедренного сустава.

— Мотуси умер в девяносто восьмом году, но его стадо до сих пор сюда наведывается, — сказала я. — Здесь слоны становятся задумчивыми и тихими… Как и люди, когда приходят навестить чью-то могилу.

Я нагнулась, подняла две части позвоночника и соединила их.

Часть костей унесли хищники, а череп Мотуси мы забрали в лагерь. Оставшиеся кости были такими белыми, что казались торчащими из недр земли ребрами. Я, крякнув от напряжения, вытащила длинную бедренную кость. Не задумываясь о том, что делаем, мы начали собирать кости, пока у наших ног не образовалась целая куча.

Мы работали молча, складывая головоломку в натуральную величину.

Когда она была закончена, Томас взял палку и очертил скелет слона.

— Вот так, — произнес он, отступая назад. — Мы за час сделали то, на что природе понадобилось целых сорок миллионов лет.

Вокруг царил покой, словно мы были окутаны ватой. Садилось, проглядывая из-за тучи, солнце.

— Знаешь, ты могла бы поехать со мной, — сказал Томас. — В заповедник. Там ты могла бы в полной мере наблюдать горе. Да и твоя семья в Штатах, должно быть, скучает.

Внутри у меня все сжалось.

— Не могу.

— Почему?

— Я видела, как на глазах у матери застрелили детеныша. И не малыша, а уже почти подростка. Она не оставляла его несколько дней. Когда я это увидела, во мне что-то… изменилось. — Я посмотрела на Томаса. — Горевать с биологической точки зрения невыгодно. Если честно, в дикой природе слоняться без дела или отказываться от еды может быть чрезвычайно опасным. Я не могла смотреть на ту слониху-матриарха и думать, что наблюдаю условное поведение. Это была искреннее и неприкрытое горе.

— Ты до сих пор жалеешь того слоненка, — сказал Томас.

— Наверное.

— А его мать?

Я промолчала. Я встретила Лорато через несколько месяцев после смерти Кеноси. Она занималась своими меньшими детенышами, опять стала матриархом стада. Она отпустила прошлое, чего я сделать так и не смогла.

— В прошлом году умер мой отец, — сообщил Томас. — Я до сих пор ищу его в толпе.

— Мне очень жаль.

Он пожал плечами.

— Мне кажется, горе похоже на уродливый диван. От него никуда не деться. Можно украсить его, можно положить сверху покрывало, можно задвинуть в угол комнаты — но в конце концов учишься с ним жить.

Я подумала, что у слонов получилось пойти дальше: не хмуриться каждый раз, входя в комнату и видя этот диван. Они говорят: «Только вспомни, сколько приятных воспоминаний он хранит». И присаживаются на него ненадолго, а потом уже куда-то идут.

Наверное, я расплакалась, не помню. Но Томас оказался так близко, что я почувствовала запах мыла от его кожи, разглядела оранжевые искры в его глазах.

— Элис, кого ты потеряла?

Я замерла. Речь не обо мне. Не позволю ему перевести разговор на себя.

— Поэтому ты и отталкиваешь людей? — прошептал он. — Чтобы не привязываться к ним? Чтобы не было больно, когда они уйдут?

Этот фактически незнакомый человек знал меня лучше любого другого в Африке, даже лучше меня самой. На самом деле я изучала не то, как слоны переживают утрату, а то, как люди не могут с ней справиться.

И не желая отпускать, но не зная, как удержать, я обвила Томаса Меткафа руками. Я поцеловала его в тени баобаба, чьи корни торчали вверх, чью кору можно резать сотни раз, а дерево все равно себя излечит.

Дженна



Стены заведения, в котором лежит мой отец, выкрашены в пурпурный цвет. Я тут же вспоминаю Барни, гигантского динозавра, от которого бросает в дрожь, но, по всей вероятности, кто-то из известных психологов написал целую диссертацию о том, какие цвета способствуют выздоровлению, и данный цвет явно лидировал в списке.

Когда мы входим, дежурная медсестра смотрит прямо на Серенити — оно и понятно, мы ведь похожи на семью, пусть и дисфункциональную[23].

— Я могу вам помочь?

— Просто пришла повидать отца, — отвечаю я.

— К Томасу Меткафу, — добавляет Серенити.

Я знакома здесь с несколькими сестрами, но эту никогда раньше не видела, поэтому она меня и не узнаёт. Она кладет на стойку форму, чтобы я записалась, но я не успеваю этого сделать — слышу в коридоре крик отца.

— Папа! — окликаю я.

Медсестра со скучающим видом смотрит по сторонам.

— Фамилия, — говорит она.

— Запишите нас, встретимся в сто двадцать четвертой палате! — кричу я Серенити и бегу по коридору. Чувствую, как за мной несется Верджил.

— Серенити Джонс.

Я слышу, как она представляется, и рывком открываю дверь к папе в палату.

Он пытается вырваться из рук двух крепких санитаров.

— Ради бога, отпустите меня! — кричит он и тут замечает меня. — Элис! Скажи им, кто я.

В углу лежит сломанное радио. Такое впечатление, что его швырнули из противоположного конца палаты — шестерни и транзисторы рассыпались по полу, как будто вскрыли робота. Мусорное ведро перевернуто, валяются смятые бумажные стаканчики, куски липкой ленты и апельсиновая кожура. В руке отец держит коробку из-под хлопьев. Он вцепился в нее, как в жизненно важный орган.

Верджил, не отрываясь, смотрит на отца. Могу представить, что он видит: человека с растрепанными снежно-белыми волосами, совершенно забывшего правила личной гигиены, костлявого, агрессивного, безумного.

— Он думает, что ты Элис, — шепчет себе под нос Верджил.

— Томас! — Я делаю шаг вперед, пытаясь успокоить отца. — Уверена, джентльмены тебя отпустят, если ты успокоишься.

— Как я могу успокоиться, если они хотят украсть мое исследование?

Серенити входит в палату и останавливается как вкопанная.

— Что здесь происходит?

Белобрысый санитар с короткой стрижкой поднимает голову.

— Он немного перевозбудился, когда мы попытались выбросить пустую коробку из-под хлопьев.

— Если перестанешь вырываться, Томас, я уверена, они оставят… твое исследование, — уверяю я.

К моему удивлению, отец сразу же обмякает. Санитары его отпускают, и он садится на стул, прижимая эту глупую коробку к груди.

— Со мной все в порядке, — бормочет он.

— Чокнутый с хлопьями, — шепчет Верджил.

Серенити бросает на него сердитый взгляд.

— Спасибо большое, — многозначительно говорит она санитарам, которые собирают разбросанный по полу мусор.

— Без проблем, мадам, — отвечает один, а второй хлопает моего отца по плечу.

— Полегче, братишка, — советует он.

Отец дожидается, пока они уйдут, потом встает и хватает меня за руку.

— Элис, ты даже не представляешь, что я открыл! — Неожиданно его взгляд останавливается на стоящих за моей спиной Верджиле и Серенити. — Кто это?

— Мои друзья, — отвечаю я.

Похоже, этого достаточно.

— Ты только посмотри на это!

Он тыкает пальцем в коробку. На ней яркое изображение чего-то, напоминающего то ли черепаху, то ли огурец с ногами, который спрашивает: «А ты знал…

…что крокодилы не могут высунуть язык?

…что у пчел на глазах волоски, которые помогают им собирать пыльцу?

…что Аньяна, шимпанзе из заповедника в Южной Каролине, растила детенышей белого тигра, леопарда и льва — кормила их из бутылочки, играла с малышами!

…слон Кошик четко произносит шесть слов по-корейски!»

— Разумеется, слон не умеет говорить эти слова, — замечает отец. — Он просто подражает своим смотрителям. Сегодня утром я побродил в Интернете по научным сайтам, после того как эта идиотка Луиза наконец-то освободила компьютер, потому что прошла на следующий уровень «Кэнди краш». Удивительно то, что слон научился общаться из-за социальных причин. Его держали отдельно от сородичей, и все его контакты сводились к общению со смотрителями. Ты понимаешь, что это означает?

Я бросаю взгляд на Серенити и пожимаю плечами.

— Нет. А что?

— Если есть документальное подтверждение тому, что слон научился имитировать человеческую речь, можешь представать, какие последствия это будет иметь для нашей теории об умственных способностях слонов?

— К слову о теориях… — вмешивается Верджил.

— Какова область ваших научных интересов? — тут же спрашивает отец.

— Верджил занимается… проблемами восстановления, — на ходу импровизирую я. — Серенити интересует общение.

Томас так и сияет.

— В какой среде?

— Да, — отвечает Серенити.

Отец на мгновение выглядит сбитым с толку, но потом продолжает фантазировать:

— Теория умственных способностей содержит две основные идеи: идею осознания собственной уникальности, своих мыслей, чувств и намерений… и мысль, что то же самое справедливо для остальных живых существ, и они не знают, о чем ты думаешь, как и ты не знаешь, о чем думают они, пока не возникает взаимосвязь. Разумеется, преимущество, развившееся в ходе эволюции и приведшее к тому, что можно предсказать поведение других, огромно. Например, можно сказаться раненым, и пока никто не узнает о притворстве, вас будут кормить и заботиться о вас, вам не придется работать. Люди не рождаются с этой способностью — у нас она развивается постепенно. Сейчас, когда мы знаем, что теория умственных способностей существует, удалось выяснить, что при этом задействуются зеркальные нейроны головного мозга. Нам известно, что зеркальные нейроны работают, когда задание предполагает понимание других через имитацию — и когда для понимания необходим язык. Если слон Кошик сумел повторить слова, не является ли это доказательством того, что и другие особенности нервной деятельности человека — например, сочувствие — присущи и слонам?

Я слушаю отца и понимаю, каким умным он раньше был. Понимаю, почему в него влюбилась мама.

И тут же вспоминаю, зачем мы пришли.

Отец поворачивается ко мне.

— Необходимо связаться с авторами этой статьи, — размышляет он. — Элис, ты представляешь, какие последствия может иметь мое исследование?

Он тянется ко мне — я чувствую, как Верджил напрягся, — обнимает и начинает кружить.

Я знаю, ему кажется, что я — это мама. Понимаю, это полная ерунда. Но знаете, иногда так приятно, когда отец тебя обнимает, даже если и по совсем иным соображениям.

Он отпускает меня, и, должна признать, я уже давно не видела его в таком приподнятом настроении.

— Доктор Меткаф, — вмешивается Верджил, — понимаю, что все это необычайно важно для вас, но хотелось бы узнать, есть ли у вас минутка, чтобы ответить на вопросы о той ночи, когда исчезла ваша жена?

Отец стискивает зубы.

— Вы о чем? Вот же она стоит.

— Это не Элис, — отвечает Верджил. — Это ваша дочь Дженна.

Он качает головой.

— Моя дочь еще крошка. Послушайте, не знаю, какую игру вы затеяли…

— Перестаньте его нервировать! — предостерегает Серенити. — Если он расстроится, вы ничего от него не добьетесь.

— От меня? — Отец повышает голос. — Вы тоже пришли, чтобы украсть мое исследование?

Он бросается на Верджила, но тот хватает меня за руку и ставит так, чтобы отец оказался со мной лицом к лицу.

— Посмотрите на нее, — настаивает он. — Посмотрите!

Целых пять секунд отец молчит. И знаете, пять секунд — невероятно долгий срок. Я стою и смотрю, как при каждом вдохе трепещут его ноздри и дергается кадык.

— Дженна! — шепчет отец.

Всего на долю секунды, когда он смотрит на меня, я понимаю, что он видит не маму. Что я — как он там сказал? — уникальное создание с собственными мыслями, чувствами и устремлениями. Что я существую.

А потом он снова прижимает меня к себе, но на этот раз по-другому — как будто защищая, нежно и удивленно, словно намереваясь укрыть меня от остального мира, — по иронии судьбы раньше я его всегда защищала. Он руками, как крыльями, прикрывает мою спину.

— Доктор Меткаф, — говорит Верджил, — о вашей жене…

Отец, держа меня на расстоянии вытянутой руки, поворачивает голову на его голос. Этого достаточно, чтобы разбить тонкую стеклянную ниточку, которая протянулась между нами. Когда он снова поворачивается ко мне голову, я понимаю, что он видит совсем не меня. На самом деле он даже не смотрит мне в лицо.

Его взгляд останавливается на крошечном камешке, висящем на цепочке у меня на шее.

Он медленно берет кулон в руку. Переворачивает. Блестит слюда.

— Моя жена… — повторяет он.

Он сжимает цепочку в кулаке и срывает ее у меня с шеи. Цепочка падает между нами на пол, а отец отвешивает мне такую оплеуху, что я отлетаю в другой конец палаты.

— Проклятая сука! — выплевывает он.

Элис



Я знаю одну историю, свидетельницей которой сама не была, мне ее рассказал Оуэн, наш ветеринар. Несколько лет назад исследователи метали дротики на территории, принадлежащей общине. Их целью была определенная самка, они стреляли М99 прямо из автомобиля. Как и ожидалось, она упала. Но стадо плотно сомкнулось вокруг самки, не давая егерям отогнать их. Исследователи не могли подобраться к ней, чтобы надеть ошейник, и решили немного подождать.

Вокруг упавшей слонихи образовался концентрический круг. Слоны во внешнем круге безмятежно стояли к ней спинами, лицом к автомобилям. Но за ними был внутренний круг, который невозможно было разглядеть за массивными телами первого круга. Был слышен хруст, какое-то движение, треск веток. Неожиданно, как по команде, стадо разошлось. Поверженное животное лежало на боку, прикрытое ветками и огромной кучей земли.

После рождения слоненка мать прикрывает его землей, чтобы скрыть запах крови — непреодолимой приманки для хищников. Но на этой слонихе не было ни капли крови. Я слышала, что слоны накрывают тела еще и потому, что хотят скрыть запах смерти, но я в это не верю: нос у слона настолько чувствительный, что животные никак не могли ошибочно принять обездвиженного слона за мертвого.

Конечно, я видела, как слоны вываливают в грязи, и накрывают ветками, и засыпают землей мертвых сородичей и детенышей, которые не выжили. Казалось бы, такое поведение свойственно в случаях неожиданных, внезапных смертей. И умерший необязательно должен быть слоном. Один исследователь, который ехал в заповедник через Таиланд, рассказал историю об азиатском самце, участвовавшем в сафари на слонов. Он убил своего погонщика, который дрессировал и заботился о нем пятнадцать лет. Самец достиг полового созревания, что на языке хинди означает «безумие». Во время полового созревания сила разума уступает гормонам. Однако после нападения самец замер, попятился, как будто понимал, что совершил что-то плохое. Еще более удивительным оказалось поведение слоних, которые засыпали погонщика землей и ветками.

Неделю перед тем, как навсегда уехать из Ботсваны, я много времени проводила со слонами. Наблюдала за Каджисо с ее мертвым детенышем, делала записи о смерти Ммаабо. Однажды я вылезла из джипа, чтобы размять ноги, и прилегла под баобабом, где в последний раз виделась с Томасом.

Я и не думала делать глупостей — например, вылезать из машины в месте, где пролегает множество слоновьих троп. И даже не помню, как закрыла глаза. Но когда я очнулась, мой блокнот с карандашом валялись на земле, а глаза и рот были засыпаны землей. В моих волосах оказались листья, а сверху громоздились ветки.

Когда я проснулась, слонов, которые прикрыли меня, уже не было видно, и, наверное, это к лучшему. Меня ведь могли как похоронить заживо, так и убить. Я не находила объяснения этому глубокому, коматозному сну. Вот только я уже была не просто собой, а чем-то бóльшим.

Я всегда считала иронией судьбы то, что слоны, обнаружив меня спящей, решили, что я мертва, когда на самом деле я была полна жизни. Если быть точной, этой жизни было приблизительно десять недель.

Серенити



Однажды ко мне на программу приходил врач, который рассказывал о силе нервного возбуждения — о жизненно важных моментах, когда люди совершают невероятное, например могут сдвинуть автомобиль, придавивший кого-то из их близких. Общим в этих случаях было одно: стрессовые ситуации вызывали всплеск адреналина, а он, в свою очередь, приводил к тому, что границы мышечных возможностей раздвигались.

В тот день у меня было несколько гостей. Анджела Кавайо, которая подняла со своего сына Тони «Шевроле импала» выпуска 1964 года; Лидия Андживау, которая поборола полярного медведя в Квебеке, когда он бросился за ее семилетним сыном во время игры в хоккей на замерзшем пруду. И Диди и Доминик Прулксы, двенадцатилетние близнецы, которые сумели откатить трактор, который помчался вниз по крутому склону и наехал на их деда.

— Это было похоже на безумие, — рассказывал мне Диди. — Мы вернулись и попытались еще раз сдвинуть трактор, но не смогли даже на сантиметр.

Вот о чем я думаю, когда Томас Меткаф бьет Дженну наотмашь по лицу. Еще секунду назад я была просто зрителем, а в следующую секунду уже отталкиваю его, прыгаю, наплевав на все законы притяжения и пространства, и подхватываю Дженну. Оказавшись в моих объятиях, она с изумлением смотрит на меня.

— Я держу, — уверяю я ее и понимаю, что во всех смыслах это не просто слова.

У меня нет своих детей, но, возможно, именно сейчас для этой девочки я должна стать матерью.

Верджил так сильно бьет Томаса, что тот падает назад на стул. В палату, услышав грохот, врываются медсестра и один из санитаров.

— Держи его! — велит медсестра.

Верджил отходит в сторону, а санитар пытается усмирить Томаса. Медсестра смотрит на нас, сидящих на полу.

— С вами все в порядке?

— Нормально, — отвечаю я.

Мы с Дженной встаем.

Откровенно говоря, со мной не все в порядке, да и с Дженной тоже. Девочка осторожно касается того места, куда пришелся удар, а мне кажется, что меня вот-вот стошнит. У вас когда-нибудь возникало ощущение, что воздух стал слишком тяжелым или необъяснимо холодным? Это физическая интуиция. Раньше я была очень хорошим эмпатом: я могла войти в комнату и — как будто окунула палец в воду в ванной, чтобы почувствовать ее температуру, — сразу понимала, хорошая здесь энергия или плохая, произошло ли тут убийство, покрывает ли стены горе, как слои краски. Какова бы ни была причина, вокруг Томаса Меткафа вертелась всякая дрянь.

Дженна изо всех сил пытается сдержаться, но я замечаю у нее на глазах слезы. В другом конце палаты от стены отходит взбудораженный Верджил. Он так крепко сцепил зубы, что я вижу: он сдерживается, чтобы не выплеснуть на Томаса Меткафа поток ругательств, и, словно торнадо, вылетает из палаты.

Я смотрю на Дженну. Она смотрит на отца, как будто увидела его впервые. Возможно, в каком-то смысле это правда.

— Что вы намерены делать? — бормочу я.

Медсестра смотрит на нас.

— Думаю, на время мы введем ему успокоительное. Вам лучше прийти позже.

Я не ее спрашивала, но это и к лучшему. Может быть, для Дженны так даже проще — уйти от отца, который и не подумал извиниться. Я беру ее под руку и, крепко прижимая к себе, вывожу из палаты. Как только мы переступаем порог, даже дышать становится легче.

В коридоре Верджила не видно, нет его и в вестибюле лечебницы. Я веду Дженну мимо пациентов, которые таращатся на девочку. По крайней мере, их сиделкам хватает такта не замечать, как она сдерживает рыдания, как у нее краснеет и распухает щека.

Верджил вышагивает перед моей машиной. Он поднимает голову и замечает нас.

— Не стоило сюда приезжать. — Он берет Дженну за подбородок и поворачивает ее голову, чтобы рассмотреть лицо. — Ни фига себе будет синяк!

— Отлично! — мрачно подтверждает она. — И как мне все это бабушке объяснить?

— Скажи правду, — советую я. — Твой отец эмоционально нестабилен. Если он ударил тебя, это очень похоже…

— Я знал это еще до прихода сюда, — говорит Верджил. — Я знал, что Меткаф был склонен к насилию.

Мы с Дженной поворачиваемся к Верджилу.

— Что? — удивляется она. — Мой отец не склонен к насилию.

Верджил только приподнимает бровь.

— Был склонен, — повторяет он. — Самые большие психопаты, которых мне доводилось встречать, были домашними тиранами. На публике это очаровательные люди, а дома — настоящие животные. Во время следствия были намеки на то, что твой отец жестоко обращался с женой. Один из смотрителей упоминал об этом. В больнице отец явно принял тебя за Элис. А это означает…

— …что мама сбежала, чтобы защитить себя, — заканчивает Дженна. — Она, возможно, не имеет никакого отношения к смерти Невви Рул.

У Верджила звонит сотовый. Он отвечает, потом кивает и отходит на несколько метров.

Дженна поднимает голову.

— Но это совершенно не объясняет того, куда уехала мама и почему она не попыталась меня найти.

И неожиданно мне в голову приходит: «Она увязла».

Я до сих пор не знаю, мертва ли Элис Меткаф, но она явно ведет себя как привязанный к земле дух — как призрак, который боится, что ему воздастся по заслугам за земные деяния.

От ответа Дженне меня освобождает возвращение Верджила.

— У моих родителей была счастливая семья, — уверяет его Дженна.

— Я бы не стал называть любовь всей своей жизни «проклятой сукой», — без обиняков заявляет Верджил. — Звонила Таллула из лаборатории. Митохондриальная ДНК образцов взятой у тебя слюны и волоса, хранящегося в пакете с уликами, совпадает. Твоя мать и была той рыжеволосой, которая находилась в непосредственной близости от Невви Рул перед смертью последней.

Дженну, на мой взгляд, услышанное скорее раздосадовало, чем огорчило.

— Послушайте, решите уж — то ли мой отец безумный убийца, то ли мать! Потому что я — меня скоро укачает! — болтаюсь между вашими теориями…

Верджил смотрит на подбитый глаз Дженны.

— Скорее всего, Томас побежал за Элис, и та попыталась скрыться в заповеднике. Невви просто выполняла свою работу ночного сторожа. Она оказалась на пути, и Томас походя убил ее. Чувство вины за совершенное убийство — отличная причина утратить связь с действительностью и оказаться в подобном заведении…

— Ясно, — саркастично протягивает Дженна. — А потом он подозвал слона и велел ему потоптаться на Невви, чтобы все выглядело как несчастный случай. Поскольку, вы же знаете, слонов этому специально учат.

— Было темно. Слон мог случайно наступить на тело…

— Раз двадцать-тридцать? Я тоже читала отчет о результатах вскрытия. К тому же у вас нет никаких улик, указывающих на то, что мой отец находился в то время в заповеднике.

— Пока нет, — подчеркивает Верджил.

Если после посещения палаты Томаса Меткафа меня едва не стошнило, то теперь, при перепалке этих двоих, мне показалось, что голова вот-вот лопнет.

— Жаль, что Невви умерла, — вклиниваюсь в разговор я. — Она бы стала хорошим свидетелем.

Дженна надвигается на Верджила.

— Хотите знать мое мнение?

— А разве мое желание берется в расчет? Мы же оба прекрасно знаем, что ты все равно его выскажешь…

— Я думаю, вы слишком заняты тем, чтобы обвинить всех и вся в случившемся той ночью, и не хотите признать, что стоит винить себя в проведенном спустя рукава следствии.

— А я считаю, что ты маленький избалованный ребенок, который боится открыть ящик Пандоры и заглянуть внутрь.

— Ну, знаете… — возмущается Дженна. — Вы уволены!

— Ну, знаешь!.. — кричит в ответ Верджил. — Я сам ухожу.

— Отлично.

— Прекрасно.

Она разворачивается и убегает.

— И что мне прикажете делать? — спрашивает он меня. — Я пообещал найти ее мать. Я не гарантировал, что результат ее обрадует. Боже, эта девчонка приперла меня к стенке!

— Знаю.

— Ее мамаша, возможно, предпочла оставаться подальше, потому что она как шило в заднице. — Он поджимает губы. — Я не то хотел сказать. Дженна права. Если бы десять лет назад я доверился инстинктам, сейчас бы нас здесь не было.

— Вопрос прежний: где была бы Элис Меткаф?

Мы оба на минуту задумываемся. Потом он смотрит на меня.

— Кто-то из нас должен за ней пойти. Под словом «кто-то» я подразумеваю вас.

Я достаю из сумочки ключи, отпираю машину.

— Знаете, я привыкла фильтровать информацию, которую получала от духов. Если я полагала, что она будет болезненной для клиента или расстроит его, я оставляла это за пределами предсказания. Просто делала вид, что ничего не слышала. Но в конечном итоге я поняла, что не моя задача судить о полученной информации. Моя задача только в том, чтобы эту информацию передать.

Верджил щурится.

— Не понимаю, согласны вы со мной или нет?

Я сажусь за руль, включаю зажигание, опускаю окно.

— Я просто говорю, что не нужно быть чревовещателем. Вы просто дурак.

Он усмехается.

— Вы просто хотели иметь возможность сказать мне это в лицо.

— Что-то вроде того, — признаюсь я. — Но я пытаюсь до вас донести, что надо прекратить строить догадки и пытаться куда-то вырулить. Просто плывите по течению.

Верджил, прикрыв глаза, смотрит в ту сторону, куда отправилась Дженна.

— Я не знаю, является ли Элис жертвой, которая сбежала, чтобы спасти свою жизнь, или преступницей, забравшей жизнь другого человека. Но ночью, когда нас вызвали в заповедник, Томас был очень расстроен тем, что жена украла его исследование. Что-то подобное мы наблюдали и сегодня.

— Полагаете, поэтому он пытался ее убить?

— Нет, — отвечает Верджил. — Я думаю, причина в том, что она завела любовника.

Элис



Я не видела лучшей матери, чем слониха.

Мне кажется, если бы женщины ходили беременными два года, то за это время сумели бы лучше подготовиться к роли матери. Слоненок не может поступать неправильно. Он может шалить, таскать еду у матери изо рта, идти слишком медленно или застрять в грязи — его мать само терпение. Детеныши — самая большая ценность в жизни слонов.

Защита потомства — ответственность всего стада. Они держатся группой, посредине идут слонята. Когда они проходят мимо одного из наших автомобилей, детеныш идет подальше от машины, а мать становится живым щитом. Если у матери есть старшая дочь, от шести до двенадцати лет, обычно они зажимают слоненка между собой. Часто сестра подходит к автомобилю и угрожающе качает головой, как будто говоря: «Даже не думай! Это мой младший брат!» Когда солнце в зените и настает время сна, детеныши спят в тени массивных материнских тел, потому что кожа у них более чувствительная и легко обгорает.

Существует выражение, которое характеризует воспитание детенышей в стаде слонов — «всем миром». Как и во всем остальном, существует биологическая причина, по которой сестры и тетушки помогают матери: когда потребляешь сто пятьдесят килограммов пищи в день, а у тебя еще есть детеныш, который любит все исследовать, не сможешь следить за ним и при этом съесть столько, сколько необходимо, чтобы было молоко. А еще такое воспитание позволяет молодым самкам научиться заботиться о детях, защищать их, давать слоненку время и место, чтобы исследовать окружающий мир, и не подвергать его опасности.

Поэтому теоретически можно сказать, что у слона много матерей. Тем не менее существует особая нерушимая связь между слоненком и его биологической матерью.

В дикой природе слоненок моложе двух лет без матери не выживет.

В дикой природе дело матери научить дочь всему, что знает сама, чтобы она стала хорошей матерью.

В дикой природе мать с дочерью остаются вместе, пока одна из них не умрет.

Дженна



Я шагаю по окружной магистрали, когда слышу за спиной шорох автомобильных шин. Конечно, это Серенити. Она останавливается и распахивает пассажирскую дверцу.

— Давай хоть домой тебя довезу, — предлагает она.

Я заглядываю в машину. Хорошо, что Верджила там нет. Но это не означает, что я настроена на разговор по душам, ведь Серенити пытается меня убедить, что Верджил просто выполняет свою работу. Или хуже того: что он может быть прав.

— Пешком дойду, — отвечаю я.

Мелькает свет фар, за машиной Серенити останавливается патрульный автомобиль.

— Этого еще не хватало! — вздыхает она. И велит мне: — Быстро, черт побери, садись в машину, Дженна.

Полицейский так молод, что у него еще и юношеские прыщи не сошли, и стрижка аккуратная, как газон на поле для гольфа.

— Мадам, какие-то проблемы? — интересуется он.

— Да, — отвечаю я одновременно с Серенити, которая говорит: «Нет».

— У нас все в порядке, — добавляю я.

Серенити сквозь зубы произносит:

— Милая, садись в машину.

Полицейский хмурится.

— Прошу прощения!

С громким вздохом я сажусь в «фольксваген».

— Спасибо за беспокойство, — благодарит Серенити, включает левый поворот и вливается в поток машин, который движется со скоростью десять километров в час.

— Если так ехать, пешком я бы добралась быстрее, — бормочу я.

Я роюсь в хламе, лежащем в ее машине: резинки для волос, обертки от жвачки, чеки из закусочной «Данкин доунатс». Объявление о продаже ткани фирмы «Джо-Энн», хотя, насколько я знаю, Серенити рукоделием не занимается. Половина овсяного батончика. Шестнадцать центов и долларовая банкнота.

Я рассеянно беру доллар и начинаю складывать из него слона.

Серенити наблюдает, как я складываю, придавливаю и переворачиваю бумагу.

— Где ты этому научилась?

— Мама научила.

— Ты что, семи пядей во лбу?

— Она научила меня в свое отсутствие. — Я смотрю на Серенити. — Вы удивитесь, узнав, сколь многому можно научиться у человека, который обманул твои надежды.

— Как твой синяк? — спрашивает Серенити.

Это идеальный повод сменить тему. Я едва сдерживаю смех.

— Болит.

Я беру законченного слоненка и ставлю его на приборную панель рядом с радиоприемником. Потом откидываюсь на сиденье, вытягиваю ноги. У Серенити руль обмотан чем-то синим и пушистым и напоминает чудище, с зеркала заднего вида свисает вычурный крест. Кажется, нет двух более несовместимых вещей, и я думаю: неужели человек может так крепко держаться за убеждения, которые на первый взгляд кажутся взаимоисключающими?

Неужели отец с матерью оба виноваты в том, что случилось десять лет назад?

Неужели мама оставила меня, но до сих пор продолжает любить?

Я смотрю на Серенити, на ее пронзительно розовые волосы, на слишком узкий леопардовый жакет, в котором она похожа на сосиску. Она напевает песню Ники Миная, но перевирает слова, и даже радио выключено. Над такими, как она, легко смеяться, но мне нравится, что она не извиняется за себя: даже когда ругается в моем присутствии, даже когда люди в лифте таращатся на ее макияж (который я бы назвала «гейша-клоун») и даже тогда — и это попрошу отметить! — когда она совершила колоссальную ошибку, которая стоила ей карьеры. Может быть, она и не очень счастлива, но обязательно будет. О себе я такого сказать не могу.

— Можно вопрос? — спрашиваю я.

— Конечно, милая.

— В чем смысл жизни?

— Господи, девочка! Это не вопрос, это философия. А вопрос вот какой: «Эй, Серенити, не могли бы мы заехать в «Макдоналдс»?»

Я так просто не сдамся. Человек, который постоянно общается с духами, не может просто болтать о погоде и бейсболе.

— Неужели вы никогда не спрашивали?

Она вздыхает.

— Дезмон и Люсинда, мои духи-проводники, говорили, что Вселенная хочет от нас только две вещи: чтобы мы намеренно не причиняли вреда ни себе, ни другому и были счастливы. Они уверяли, что люди все намеренно усложняют. Я считала, что они кормят меня сказочкой, — я хочу сказать, что должно же быть что-то еще. Но даже если есть, наверное, мне пока еще рано это знать.

— А если смысл моей жизни в том, чтобы узнать, что случилось с ней? — спрашиваю я. — Если это единственное, что может сделать меня счастливой?

— Ты в этом уверена?

Я не хочу отвечать, поэтому включаю радио. Мы уже подъезжаем к окрестностям городка, Серенити высаживает меня в том месте, где я оставила велосипед.

— Дженна, хочешь есть? Сейчас возьмем что-нибудь в китайском ресторанчике.

— Спасибо, нет, — отвечаю я. — Меня бабушка ждет.

Я жду, пока Серенити уедет, чтобы она не видела, что я иду не домой.

Полчаса уходит на то, чтобы доехать на велосипеде до заповедника, и еще двадцать — чтобы пробраться через заросли к месту, где растут лиловые грибы. У меня дергается щека, когда я ложусь в густую траву и прислушиваюсь к пению ветра в ветвях над головой. Сейчас подходящее время — на стыке дня и ночи.

На какое-то время я уснула. Когда я просыпаюсь, уже темно, а на велосипеде нет фары, и, скорее всего, мне влетит за то, что я не явилась к ужину. Но это стоит того, потому что мне приснилась мама.

Во сне я была еще маленькой, ходила в садик. Мама настояла на том, чтобы я ходила туда, потому что считала неправильным, что трехлетий ребенок общается только со взрослыми учеными и стадом слонов. Мы с группой ходили в заповедник познакомиться с Морой, и после экскурсии дети нарисовали животных странной формы. Эти рисунки привели воспитателей в восторг, хотя имели весьма отдаленное сходство с оригиналом: «Какая красота! Какой творческий подход — нарисовать два хобота! Отлично!» Мой рисунок был не только точным, но и очень подробным: я нарисовала углубление в ухе Моры, как делала мама, когда рисовала слонов, и курчавые волосы на хвосте, хотя остальные дети в группе даже не заметили, что они там есть. Я точно знала, сколько ногтей на каждой ноге у слонихи (три на задней и четыре на передней). Мои воспитательницы, мисс Кейт и мисс Харриет, сказали, что я маленький Одюбон[24], но тогда я понятия не имела, кто это такой.

Во всем остальном я оставалась для них загадкой. Телевизор я не смотрела, поэтому понятия не имела, кто такие «Вигглз»[25]. Не различала принцесс Диснея. Чаще всего воспитатели посмеивались над пробелами в моем воспитании — я хочу сказать, что это был всего лишь садик, а не тест на проверку академических способностей. Но однажды перед каким-то праздником нам выдали листы красивой белой бумаги и попросили нарисовать свою семью. Потом мы собирались сделать для рисунка рамку из макарон, сбрызнуть ее золотой краской и завернуть в бумагу — такой подарок родителям.

Остальные дети тут же бросились рисовать. Семьи у всех были разные. Логан жил с одной мамой. У Ясмин было два папы. У Слая был младший братик и еще два старших брата, но от другой мамы. Были братья и сестры разного степени родства, но совершенно очевидно, что если в семье и был кто-то, кроме родителей, то это были дети.

Я же нарисовала себя и пятерых родителей.

Вот папа в очках. Мама с огненно-рыжим хвостом. Гидеон, Грейс и Невви — все в шортах цвета хаки и красных футболках поло, униформа смотрителей заповедника.

Мисс Кейт присела рядом со мной.

— Кто все эти люди, Дженна? Твои бабушки и дедушки?

— Нет, — ответила я. — Вот мои мамочка и папочка.

Это привело к тому, что маму, когда она приехала меня забрать, отозвали в сторонку.

— Доктор Меткаф, — обратилась к ней мисс Харриет, — такое впечатление, что Дженна не может идентифицировать своих ближайших родственников.

Она показала маме рисунок.

— Для меня он совершенно точен, — ответила мама. — Все пятеро взрослых заботятся о Дженне.

— Не в этом проблема, — настаивала мисс Харриет.

И она указала на каракули — мои провальные попытки подписать людей. Я написала «мама» под одной фигуркой, которая держала меня за одну руку, и «папа» — под фигуркой, державшей меня за другую. Только «папа» было написано не рядом с человеком в очках. Его я нарисовала в самом уголке, едва уместив на странице.

Моя счастливая семья была либо плодом воображения, либо неосторожными выводами трехлетнего ребенка, который видел и замечал больше, чем ожидали.

Я найду маму раньше Верджила. Может быть, удастся избежать ее ареста, может быть, я смогу ее предупредить. Возможно, на этот раз мы убежим вместе. Правда-правда, я намерена утереть нос частному детективу, который зарабатывает на жизнь, распутывая тайны. Но мне известно одно, чего он не знает.

Мой сон под деревом подтвердил то, о чем я до этого только догадывалась. Я знаю, кто подарил маме цепочку. Знаю, почему родители тогда поссорились. Знаю, кого тогда, давным-давно, хотела считать своим отцом.

Теперь мне осталось только найти Гидеона.

Часть II



Дети — якоря, которые держат жизнь их матерей. Софокл. Федра, стих 612


Элис



В дикой природе мы часто не понимаем, что слониха беременна, пока ей не придет время рожать. Молочные железы набухают на двадцать первом месяце, но до этого, если не делать анализ крови или не видеть собственными глазами, что самец спаривался с определенной самкой около двух лет назад, сложно предсказать, когда родится слоненок.

Каджисо было пятнадцать, и мы только недавно поняли, что у нее будет детеныш. Каждый день мои коллеги пытались ее засечь, узнать, не родила ли она еще. Для них это была просто исследовательская работа. Для меня стало причиной встать с постели в неурочный час.

Я пока еще не знала, что беременна. Замечала только, что уставала больше обычного, а в жару становилась совершенно апатичной. Исследование, которое раньше заряжало меня энергией, стало рутиной. Если мне случалось заметить что-то удивительное в природе, первая мысль, которая приходила в голову: «Интересно, что сказал бы Томас?»

Я убеждала себя, что мой интерес вызван исключительно тем, что он первый из моих коллег, кто не стал смеяться над моим исследованием. Когда Томас уехал, осталось чувство курортного романа — безделушка, которую можно достать и разглядывать до конца жизни; с таким же успехом я могла бы сохранить ракушку с пляжа или билет после посещения первого в жизни представления на Бродвее. Даже если бы я и хотела проверить, способна ли эта хрупкая опора разового выездного спектакля выдержать продолжительные отношения, это было бы невозможно с практической точки зрения. Он жил на другом континенте, у каждого из нас были свои научные интересы.

Но, как мимоходом заметил Томас, мы оба изучали слонов, а не один — слонов, а второй — пингвинов. И поскольку из-за травмы от жизни в неволе в слоновьих заповедниках чаще, чем в дикой природе, можно наблюдать смерть и скорбные ритуалы, возможность продолжать исследование не ограничивалась Тули-Блок.

После отъезда Томаса в Нью-Гемпшир мы общались по секретному коду через научные статьи. Я отсылала ему подробные отчеты о стаде Ммаабо, которое продолжало навещать кости своего матриарха даже через месяц после ее смерти. В ответ он рассказал мне о смерти одной из своих слоних — теперь три ее подружки стояли в стойле, где она упала, и несколько часов пели рядом с ней поминальные песни. На самом деле я, когда писала: «Это может тебя заинтересовать», хотела сказать: «Мне тебя не хватает». А когда он писал: «Недавно вспоминал тебя», то в действительности говорил: «Я всегда думаю о тебе».

Создавалось впечатление, что ткань, из которой я состояла, порвалась, и Томас был той единственной цветной ниткой, которая могла залатать дыру.

Однажды, выслеживая Каджисо, я поняла, что она больше не гуляет со своим стадом. Стала обыскивать местность и обнаружила ее примерно в километре. В бинокуляры я заметила крошечное создание у ее ног и помчалась к месту, откуда лучше видно.

В отличие от большинства слоних, рожающих в дикой природе, Каджисо рожала одна. Стада ее рядом не было, никто не приветствовал ее трубными звуками и бесконечными прикосновениями, как во время воссоединения семьи, когда все пожилые тетушки спешат ущипнуть новорожденного за щечки. Каджисо тоже не праздновала. Она толкала неподвижного детеныша, который лежал у ее ног, пытаясь его поднять. Она переплела свой хобот с хоботом слоненка, но тот безвольно выскользнул из ее хватки.

Я и раньше видела, как рождаются слабые, дрожащие слонята, когда требовалось намного больше, чем обычные полчаса, чтобы он встал на ноги и, пошатываясь, зашагал рядом с мамой. Я прищурилась, пытаясь разглядеть, вздымается ли у слоненка грудная клетка. На самом деле достаточно было взглянуть на посадку головы Каджисо, на ее провисший рот, на бессилие в ее глазах. Все в ней, казалось, съежилось. Он уже все знала, даже если я и надеялась.

Неожиданно я вспомнила, как Лорато понеслась вниз по холму, чтобы защитить своего уже взрослого сына, в которого выстрелили.

Если ты мать — должна о ком-то заботиться.

Если у тебя отбирают детеныша — новорожденного или достаточно взрослого, чтобы иметь собственных отпрысков, — можно ли продолжать называться матерью?

Глядя на Каджисо, я поняла, что она потеряла не только детеныша. Она потеряла себя. И несмотря на то, что я зарабатываю на жизнь, изучая слонов, несмотря на то, что я видела множество смертей в дикой природе и хладнокровно описывала их, как и положено ученому, — сейчас я сломалась и расплакалась.

Природа — жестокая стерва. Мы, ученые, не должны вмешиваться, потому что царство зверей справляется само, без нашего вмешательства. Но я задавалась вопросом: могло бы сложиться по-другому, если бы мы узнали о беременности Каджисо на несколько месяцев раньше? Хотя я прекрасно понимала, что маловероятно, чтобы мы заранее узнали, что у нее будет детеныш.

С другой стороны, самой мне прощения не было.


Я заметила, что у меня прекратилась менструация, только когда перестали сходиться шорты и пришлось застегивать их на булавку. После смерти детеныша Каджисо, после того, как я пять дней провела, описывая ее скорбь, я отправилась из заповедника в Полокване, чтобы купить тест на беременность. Я сидела в уборной китайского ресторанчика, глядя на малюсенькую розовую полосочку, и ревела.

Вернувшись в лагерь, я взяла себя в руки. Поговорила с Грантом и попросила трехнедельный отпуск. Потом оставила Томасу голосовое сообщение, решив воспользоваться его приглашением посетить заповедник в Новой Англии. Томас перезвонил меньше чем через двадцать минут. У него возникла тысяча вопросов. Я не против того, чтобы ночевать в заповеднике? Надолго ли я приезжаю? Может быть, встретить меня в аэропорту Логан? Я ответила на все его вопросы, опустив одну важную подробность. А именно — что я беременна.

Права ли я, что скрыла от него свою беременность? Нет. Спишите это на то, что каждый день я погружалась с головой в общество, где царил матриархат, или на трусость: я просто хотела пристальнее, внимательнее присмотреться к Томасу, прежде чем позволить ему предъявить права на этого ребенка. В то время я еще не знала, буду ли его оставлять. А если и оставлю, явно буду воспитывать в Африке, сама. Я просто не считала, что одна-единственная ночь под баобабом давала Томасу право голоса.

В Бостоне я вышла из самолета, взъерошенная и уставшая, встала в очередь на паспортный контроль, забрала багаж. Наконец двери в аэропорту выплюнули меня в зал прилета, и я тут же увидела Томаса. Он стоял у перил, зажатый с двух сторон шоферами в черных костюмах, и держал вверх тормашками выкорчеванное с корнем растение, похожее на метлу.

Я обогнула заграждение.

— Ты всем девушкам, которых встречаешь в аэропорту, даришь мертвые цветы? — спросила я.

Он тряхнул растением, комочки грязи упали на пол и мне на кроссовки.

— Растения, более похожего на баобаб, я найти не смог, — сказал Томас. — Цветочники оказались бессильны, мне пришлось импровизировать.

Я пыталась не позволять себе думать, что это знак, что он тоже надеется продолжить наши отношения, что между нами не простой флирт. Несмотря на пузырьки надежды, которые бурлили внутри меня, я была настроена притвориться, что ничего не понимаю.

— А почему ты хотел подарить мне баобаб?

— Потому что слон бы в машину не влез, — ответил Томас и улыбнулся.

Врачи сказали бы вам, что с точки зрения медицины это невозможно, слишком рано. Но в это мгновение я почувствовала, как внутри у меня затрепетала бабочка, наша малышка, как будто возникшего между нами электричества было довольно, чтобы пробудить ее к жизни.


Мы долго ехали до Нью-Гемпшира, обсуждали мое исследование: как стадо Ммаабо переживало ее смерть; как разрывалось сердце, когда я видела Каджисо, скорбящую о своем детеныше. Томас с величайшим воодушевлением сообщил мне, что я успела как раз к приезду в заповедник седьмого слона — африканской слонихи по кличке Мора.

О том, что произошло под баобабом, мы даже не вспоминали.

Я не рассказала, что временами ловила себя на том, как мне не хватает Томаса, например когда я видела, как два молодых самца гоняли круглый кусок фекалий, словно заправские звезды футбола, и мне хотелось рассказать об этом тому, кто мог бы оценить такое по достоинству. Как я иногда просыпалась от того, что чувствовала его прикосновения, как будто пальцы оставили шрамы.

На самом деле за исключением растения, которое Томас приволок в зал прилета, он ни словом не упомянул о том, что нас связывает больше, чем просто рабочие отношения. Я даже стала сомневаться, не приснилась ли мне та ночь между нами, не явился ли этот ребенок плодом моего воображения.

Когда мы приехали в заповедник, уже наступили сумерки. У меня слипались глаза. Я сидела в машине, пока Томас открывал автоматические ворота, а потом еще одни, внутренние.

— Слоны очень хорошо умеют демонстрировать свою силу. В половине случаев, когда мы ставим забор, слоны сносят его только затем, чтобы показать нам, что могут это сделать. — Он посмотрел на меня. — Когда мы только открылись, было множество звонков… соседи уверяли, что видели на заднем дворе слона.

— И что происходит, когда слоны выходят?

— Мы загоняем их назад, — ответил Томас. — Вся суть их пребывания здесь заключается в том, что слонов никто не будет бить и наказывать за то, что они убежали, как сделали бы в цирке или зоопарке. Слоны — как дети. Если шалости ребенка раздражают вас, но это не означает, что вы его не любите.

При словах о детях я скрещиваю руки на животе.

— А ты когда-нибудь думал об этом? — спрашиваю я. — О том, чтобы завести семью?

— У меня уже есть семья, — ответил Томас. — Невви, Гидеон и Грейс. Завтра я тебя с ними познакомлю.

Казалось, грудь мне проткнули копьем. Почему было не спросить Томаса, женат он или нет? Как я могла совершить такую глупость?

— Без них я бы не справился, — продолжал он, явно не замечая, что у сидящей на пассажирском сиденье гостьи рухнули все надежды. — Невви двадцать лет проработала дрессировщицей слонов в цирке где-то на юге. Гидеон был ее учеником. Он женат на Грейс.

Постепенно я начинала складывать пазл этих загадочных отношений. Похоже, никто из упомянутых не являлся ни его женой, ни отпрыском.

— А дети у тебя есть?

— Слава богу, нет, — ответил Томас. — Мои выплаты по страховке и так достигли заоблачных высот. Не могу представить, что повешу себе на шею еще и ребенка, который будет повсюду бегать.

Конечно, он правильно рассудил. Смешно воспитывать ребенка в заказнике, такое же безумие воспитывать его на территории заповедника. Уже по определению слоны, которых забирал сюда Томас, были проблемными животными — они либо убили дрессировщиков, либо вели себя настолько агрессивно, что зоопарк или цирк был вынужден от них избавиться. Но из ответа Томаса я почувствовала, что он провалил экзамен, о сдаче которого даже не подозревал.

Было слишком поздно, в заповеднике ничего не разглядишь, но когда мы ехали вдоль высокого забора, я опустила стекло, чтобы вдохнуть знакомый слоновий запах — земли и сочной травы.

Вдалеке послышался низкий гул, похожий на раскаты грома.

— Это Сира, — сказал Томас. — Она у нас всегда гостей встречает.

Он остановился у домика и вытащил из машины мой багаж. У него было крошечное жилище — гостиная, кухонька, спальня, кабинетик размером с чулан. Никакой комнаты для гостей не наблюдалось, но и в свою спальню мой видавший вид чемодан Томас относить не стал. Он нерешительно потоптался посреди комнаты, поправил на носу очки.

— Дом, родной дом… — сказал он.

Неожиданно я подумала: а что я здесь делаю? Мы с Томасом Меткафом едва знакомы. Может быть, он психопат? Может, серийный убийца?

Он мог быть кем угодно, но еще он был отцом моего ребенка.

— Что ж, — чувствуя себя неуютно, протянула я, — день был длинным. Ничего, если я приму душ?

К моему изумлению, в ванной у Томаса царила патологическая чистота. Зубная щетка лежала в ящике параллельно с тюбиком зубной пасты. Зеркало без единого пятнышка. Лекарства в пузырьках стояли в аптечке в алфавитном порядке. Я пустила воду и на время, пока маленькое помещение заполнялось паром, застыла перед зеркалом, сама себе напоминая призрак и пытаясь разглядеть свое будущее. Я стояла под струями горячей воды, пока кожа не покраснела, и придумывала, как побыстрее отсюда уехать, потому что мой приезд оказался ошибкой. Не знаю, о чем я думала?! Что Томас умирает от любви, находясь в пятнадцати тысячах километров от меня? Что он тайно желает, чтобы я, пролетев полмира, продолжила отношения с той точки, в которой мы остановились? Из-за гуляющего по организму хорионического гонадотропина я явно начала бредить.

Когда, оставляя на деревянном полу влажные следы, я вышла из душа в одном полотенце, но с тщательно причесанными волосами, Томас как раз застилал простыней диван. Если мне и нужны были еще более веские доказательства того, что случившееся в Африке было скорее грубой ошибкой, а не началом чего-то, — это доказательство было у меня перед глазами.

— Ох, — охнула я, как будто внутри меня что-то сломалось, — спасибо.

— Я себе стелю, — сказал он, пряча глаза. — Ты занимай спальню.

Я почувствовала, как заливаюсь румянцем.

— Если тебе так хочется…

Ты должна понять, сказала я себе, в Африке царит романтика. Глядя на закат, можно поверить, что это творение Господа. Видишь неспешно бегущую львицу — и замираешь. С восторгом наблюдаешь за склонившимся к воде жирафом, похожим на треногу. В Африке можно увидеть птиц с отливающими голубым крыльями, таких больше нигде на планете не встретишь. В Африке в полуденный зной видны капли влаги в воздухе. В Африке чувствуешь себя первобытным человеком в колыбели мира. Разве удивительно, что на подобном фоне и воспоминания кажутся приукрашенными?

— Ты моя гостья, — учтиво произнес Томас. — Все к твоим услугам.

А чего я хотела?

Я могла бы взять одеяло и лечь спать одна на диване. Или могла бы рассказать Томасу о ребенке. Но вместо этого я подошла к нему, и полотенце, в которое я завернулась, упало на пол.

Секунду Томас просто смотрел на меня. Провел пальцем по изгибу шеи, плечу…

Однажды, еще в институте, я ходила купаться ночью в залитую биолюминисцентным светом бухту в Пуэрто-Рико. Всякий раз, когда я двигала руками или ногами, вспыхивали радужные искорки, как будто я создавала падающие звезды. Именно такое чувство возникло, когда ко мне прикоснулся Томас, — как будто меня залило светом. Мы натыкались на мебель и стены, до дивана не дошли…

После я лежала в его объятиях на жестком деревянном полу.

— Ты говорил, что Сира, встречая гостей, всегда трубит: «Добро пожаловать!»

Он засмеялся.

— Если хочешь, я ее приведу.

— Да ладно. С меня и этого довольно.

— Не умаляй своих достоинств. Ты великолепна.

Я повернулась к нему.

— Не думала, что ты этого хочешь.

— А я не думал, что ты захочешь меня, — признался Томас. — Знаешь, я не хотел строить предположения о том, повторится ли еще раз то, что произошло между нами раньше. — Рука Томаса запуталась в моих волосах. — О чем задумалась?

А думала я вот о чем. Гориллы могут солгать, чтобы снять с себя вину. Шимпанзе обманут. А мартышки, сидя на дереве, будут притворяться, что им грозит опасность, хотя никакой опасности нет. Но слоны не такие, слониха никогда и не перед кем притворяться не станет.

Но ответила я вот что:

— Я думаю, дойдем ли мы когда-нибудь до кровати?

Ложь во спасение. Одной больше, одной меньше.


Земля Южной Африки часто кажется пересохшей, ее холмы и впадины выглядят потрескавшимися от засухи, а саванна — красной от солнца. Этот заповедник в сравнении с Африкой казался роскошным райским садом: зеленые холмы и сочные поля, крепкие дубы с изогнутыми ветвями. И конечно, слоны.

Здесь жили пять азиатских и один африканский слон. Еще один африканский слон ехал в заповедник. В отличие от дикой природы, здесь социальные связи были сформированы не генетически. Стада ограничивались двумя-тремя особями, которые по собственной воле решили вместе бродить по территории. Томас предупреждал меня, что есть слоны, которые не ладят между собой, кто-то предпочитает держаться в одиночку, но были и те, кто и шагу не ступал без выбранного товарища.

Меня удивило, что философия жизни в заповеднике во многом соответствовала принципам работы нашего заказника. Как бы нам ни хотелось поспешить и спасти серьезно раненого слона, мы этого не делали, потому что нарушили бы законы природы. Мы просто шли за слонами и считали, что нам невероятно повезло, если можно было ненавязчиво за ними наблюдать. Так и Томас с коллегами хотели дать отошедшим от дел слонам как можно больше свободы, а не управлять их жизнями. Если уж у людей хватило ума не выпускать слонов на свободу, то этот заповедник был лучшим местом для них. Эти слоны бóльшую часть жизни провели на цепи, их били за неповиновение. Томас был сторонником свободного контакта: он и его коллеги приходили в заповедник, чтобы покормить слонов, оказать, если необходимо, медицинскую помощь, но изменения в поведении здесь добивались только поощрениями и закреплением позитивного рефлекса.

Мы на вездеходе прокатились по заповеднику, чтобы я составила о нем собственное впечатление. Я сидела сзади, крепко обхватив Томаса за талию, прижимаясь щекой к его теплой спине. Ворота были спроектированы таким образом, чтобы через них мог въехать автомобиль, но не мог сбежать слон. Для азиатских и африканских слонов были свои загоны, в каждом слоновник — хотя сейчас в загоне для африканских слонов находилась одна лишь слониха Гестер. Слоновники представляли собой гигантские конструкции, настолько чистые, что хоть с пола ешь. Цементные полы с подогревом, чтобы зимой у животных не мерзли ноги. На дверях — тяжелые ремни, напоминающие длинные матерчатые рукава в автомобильной мойке, чтобы зимой тепло сохранялось, а слоны оставались внутри или выходили по своему желанию.

— Содержание слонов, наверное, влетает в копеечку, — пробормотала я.

— Сто тридцать три тысячи, — ответил Томас.

— В год?

— За каждого слона, — засмеялся он. — Боже мой, если бы в год! Я вложил все, чтобы завладеть этой землей, когда увидел объявление о продаже. И мы дали Сире возможность продать себя, пригласив всех соседей и прессу приехать посмотреть, чем мы здесь занимаемся. Нам делали пожертвования, но это капля в море. Одно производство стоило около пяти тысяч долларов на слона.

Мои слоны в Тули часто страдали от засухи, когда, словно узлы макраме, под кожей у них проступали позвоночник и впалые ребра. Южная Африка отличается от Кении и Танзании, где слоны для меня всегда выглядят относительно упитанными и счастливыми. Но, по крайней мере, у моих слонов была хоть какая-то еда. Угодья заповедника были обширными и зелеными, но здесь никогда не будет достаточно растительности, чтобы прокормить слонов; и такой роскоши, как пройти сотни километров слоновьими тропами и найти пропитание, у них нет, как нет и матриарха, который мог бы их повести.

— А там что? — спросила я, указывая на нечто, напоминающее бочку для оливок, пристегнутую ремнями к железной решетке стойла.

— Игрушка, — объяснил Томас. — Там снизу дырка, внутри мяч с лакомствами. Дионн приходится засовывать хобот внутрь и двигать мяч, чтобы через дырку что-то выпало.

И в это мгновение, как будто Томас ее позвал, сквозь шелестящие стропы над дверью сарая выглянула слониха. Она маленькая и рябая, с пушком волос на макушке. Уши у нее, в сравнении с африканскими слонами, к которым я привыкла, маленькие и зазубренные по краям. Костлявые дуги над впалыми глазами — нависшие утесы. Большие карие глаза так густо окружены ресницами, что ей позавидовала бы любая модель, и эти глаза были прикованы ко мне — незнакомому человеку. Я чувствовала, как она изо всех сил пытается что-то мне рассказать, однако я пока не сильна в ее языке. Неожиданно она покачала головой — то же самое шокирующее предупреждение, которое я привыкла наблюдать в заповеднике, когда люди по неосторожности заходили на территорию стада. Я улыбнулась, потому что она не производила такого устрашающего впечатления.

— Азиатские слоны тоже так делают?

— Нет. Но Дионн выросла в Филадельфийском зоопарке с африканскими слонами, поэтому ее поведение чуть больше похоже на повадки африканских слонов, чем у остальных азиатских девочек. Разве не так, красавица? — сказал Томас, протягивая руку, чтобы слониха обнюхала ее хоботом. Потом он откуда-то достал банан, и Дионн осторожно взяла его с руки и засунула в рот.

— Не знала, что можно держать вместе африканских и индийских слонов, — сказала я.

— Нельзя. Дионн ранили во время брачных игр, и после этого пришлось держать ее отдельно. Но места не хватало, поэтому решили отправить ее в заповедник.

У Томаса зазвонил телефон. Он ответил на звонок, отвернувшись от меня и Дионн:

— Да, это доктор Меткаф.

Прикрыл трубку, оглянулся и одними губами произнес: «Новый слон».

Я отмахнулась от него и шагнула к Дионн. В дикой природе, даже со стадами, которые уже привыкли ко мне, я никогда не забывала, что слоны — дикие животные. Я осторожно протянула руку, как если бы подходила к бродячей собаке.

Я знала, что Дионн может уловить мой запах с места, где стояла, — она, скорее всего, учуяла меня еще за пределами сарая. И сейчас она изогнула хобот буквой «S», подняв его, как перископ. Сжала кончик хобота и просунула его через прутья решетки. Я замерла, позволяя ей коснуться своего плеча, руки, лица, — так Дионн через прикосновения изучала меня. В каждом ее выдохе я чувствовала запах сена и бананов.

— Приятно познакомиться, — негромко произнесла я, и слониха провела хоботом вниз по моей руке, пока не нащупала ладонь.

Она выдула ягоду малины, я засмеялась.

— Ты ей нравишься, — произнес кто-то за моей спиной.

Я обернулась и увидела молодую женщину с льняными, как у феи, волосами и бледной кожей, такой тонкой, что я тут же подумала о мыльном пузыре, который вот-вот лопнет. Вторая моя мысль была о том, что эта женщина слишком хрупкая, чтобы заниматься такой тяжелой работой, как ухаживать за слонами. Она казалось юной, нежной, готовой в любой момент исчезнуть.

— Должно быть, вы доктор Кингстон, — сказала она.

— Пожалуйста, зовите меня Элис. А вы… Грейс?

Дионн затрубила.

— Верно. На тебя не обращают внимания, да? — Грейс погладила Дионн по брови. — Завтрак скоро будет подан, ваше величество.

В сарай вернулся Томас.

— Прошу прощения. Вынужден бежать в контору. Звонили насчет перевозки Моры…

— Не волнуйся обо мне. Серьезно, я уже большая девочка, и меня окружают слоны. О большем счастье я и не мечтала. — Я взглянула на Грейс. — Может быть, я даже смогу чем-то помочь.

Грейс пожала плечами.

— Я не против.

Если она и заметила, что Томас перед тем, как поспешил вверх по холму, меня поцеловал, то ничего не сказала.

Хотя вначале я подумала, что Грейс — слабая женщина, она доказала, что я ошибаюсь, когда рассказала свой распорядок дня: слонов кормят дважды в день: в восемь утра и в четыре часа вечера. В обязанности Грейс входит покупка продуктов и приготовление индивидуальных порций. Она убирает навоз, моет из шланга стойла сарая, поливает деревья. Ее мать, Невви, пополняет запасы зерна для слонов и собирает в полях остатки еды, которую затем отвозит на компостное поле; кроме того, она ухаживает за садом-огородом, где выращивает продукты для животных и самих смотрителей, а еще занимается бумажной работой. Гидеон отвечает за исправность ворот, ландшафтные постройки, следит за бойлером, инструментами и автомобилями, стрижет траву, складывает ее в снопы, носит ящики с продуктами и оказывает слонам элементарную ветеринарную помощь. Все трое по очереди повышали квалификацию и дежурили по ночам. А сегодня был всего лишь обычный день — когда все должно идти своим чередом, и слоны не требуют какого-то особого внимания. Помогая Грейс с завтраком для слонов, я думала — в очередной раз, — насколько легче работа в заказнике. Все мои обязанности заключались в том, чтобы приехать на место, сделать записи, проанализировать данные, а еще время от времени помочь егерям и ветеринару ввести слону снотворное или вколоть лекарство, если животное получило травму. Моя работа не зависела от смены времен года. И уж точно я не должна была вкладывать свои деньги.

Грейс призналась, что не собиралась уезжать так далеко на север. Она выросла в Джорджии и терпеть не может холод. Но потом учеником ее матери стал Гидеон, а когда Томас пригласил их помочь в основании этого заповедника, Грейс молча поехала со всеми.

— Значит, ты не работала в цирке? — спросила я. За день мы подружились.

Грейс раскладывала по корзинам картофель.

— Я собиралась стать учительницей младших классов, — ответила она.

— В Нью-Гемпшире тоже есть школы.

Она взглянула на меня.

— Да, конечно, есть.

У меня возникло ощущение, что здесь скрыта какая-то тайна, которой я не знаю, как не понимаю своей молчаливой беседы с Дионн. Грейс поехала сюда за матерью? Или за мужем? Она отлично справлялась с работой, но многие люди прекрасно выполняют свою работу, хотя на самом деле не любят того, чем занимаются.

Грейс работала хорошо и быстро, уверена — я ей только мешала. В корзины ссыпались зелень, лук, сладкий картофель, капуста, брокколи, морковь, зерновые. Одним слонам необходим витамин Е, некоторым в еду добавляли косеквин, другим нужны были дополнительные лекарства — поэтому у яблок вырезалась середина, внутрь помещалось лекарство, а сверху все замазывалось арахисовым маслом. Наконец мы загрузили корзины в вездеход и отправились к слонам, чтобы их покормить.

Мы ехали, ориентируясь по свежему навозу, сломанным веткам, следам в грязных лужах, чтобы понять, куда отправились слоны оттуда, где их видели в последний раз. Если утром, как и сейчас, было прохладно, то, скорее всего, они были где-то на возвышенности.

Первой мы заметили Дионн, которая вышла из сарая, когда мы готовили еду, и ее подружку Оливию. Последняя была покрупнее, хотя Дионн и повыше. Уши Оливии свисали мягкими складками, как бархатные занавески. Они стояли очень близко, держась за хоботы, как маленькие девочки за руки.

Я затаила дыхание и сама этого не заметила, пока не перехватила взгляд Грейс.

— Ты похожа на Гидеона и мою маму, — сказала она. — Это у тебя в крови.

Слоны, должно быть, привыкли к вездеходу, но мне было любопытно находиться так близко. Грейс подняла первые две корзины и поставила их на землю на расстоянии метров шести друг от друга. Дионн тут же подхватила тыкву и одним махом закинула ее в рот. Оливия брала из каждой корзины поочередно, после каждой порции овощей чистила нёбо соломой.

Мы продолжали раздавать завтрак. Я запоминала слонов по именам, записывала, у кого из них порез на ухе, у кого необычная походка вследствие полученных травм, кто капризный, кто дружелюбный. Они кучковались по двое, по трое, напоминая чиновниц, которых я однажды видела в Йоханнесбурге.

Возле загона с африканской слонихой Грейс застыла в нерешительности.

— Не люблю туда заходить, — призналась она. — Обычно за меня туда ходит Гидеон. Гестер — забияка.

Я понимала, почему она боится. Через секунду из леса, тряся головой и хлопая огромными ушами, выбежала Гестер. Она трубила так громко, что волоски у меня на руках встали дыбом. Я почувствовала, что улыбаюсь. «Это мне знакомо. К этому я привыкла».

— Я могу покормить, — предложила я.

По выражению лица Грейс можно было подумать, что я предложила голыми руками принести животное в жертву.

— Доктор Меткаф меня убьет.

— Поверь мне, знаешь одного африканского слона — знаешь всех, — солгала я.

И чтобы Грейс меня не остановила, я спрыгнула с вездехода и протащила корзину с едой для Гестер через дыру в заборе. Слониха подняла хобот и затрубила. Потом схватила палку и швырнула в меня.

— Промахнулась, — уперев руки в бока, сказала я и вернулась к вездеходу, чтобы взять сено.

Существовало множество причин, по которым я не должна была всего этого делать. Я не знала эту слониху, не знала, как она реагирует на незнакомых людей. И Томас разрешения мне не давал. И уж точно я не должна была поднимать тяжелые охапки сена и подвергаться опасности выкидыша, если вообще собиралась оставить этого ребенка.

Но еще я знала, что никогда нельзя показывать страх, поэтому, когда Гестер понеслась ко мне и из-под ног у нее поднялось облако пыли, я продолжала заниматься своим делом.

Неожиданно я услышала глухое рычание, меня оторвали от земли и вытащили за ограждение.

— Господи! — воскликнул незнакомый мужчина. — Решили свести счеты с жизнью?

На звук его голоса Гестер подняла голову, а потом склонилась над едой, как будто всего мгновение назад не пыталась до смерти напугать меня. Я стала изворачиваться, пытаясь вырваться из железной хватки незнакомца, который с недоумением смотрел на сидящую в вездеходе Грейс.

— Вы кто? — спросил он меня.

— Элис, — четко ответила я. — Приятно познакомиться. А теперь поставьте меня на землю.

Он разжал руки.

— Вы идиотка? Это же африканский слон!

— Я не идиотка, а доктор наук. И изучаю как раз африканских слонов.

Он был высоким, с кожей кофейного цвета, а глаза такие черные, что я почувствовала, как теряю равновесие.

— Гестер вы не изучали, — пробормотал он, но так тихо, что я не должна была этого услышать.

Он был минимум лет на десять старше жены, которой я дала бы двадцать с небольшим. Он шагнул к вездеходу, рядом с которым стояла Грейс.

— Почему ты мне не сообщила?

— Ты не пришел за корзиной Гестер, я решила, что ты занят.

Она встала на цыпочки и охватила Гидеона за шею.

Обнимая Грейс, Гидеон не сводил с меня глаз, как будто все еще пытался решить, не идиотка ли я. Я понимала, что причиной тому — разница в росте, но выглядело так, как будто Грейс повисла на краю утеса.


Когда я возвратилась в контору, Томаса еще не было — он отправился в город, чтобы договориться о фургоне, который привезет в заповедник нового слона. Я едва обратила на это внимание. Я бродила по заповеднику, занималась своим исследованием, изучала то, чего не смогла изучить в дикой природе.

Я уделяла мало внимания индийским слонам, поэтому решила какое-то время за ними понаблюдать. Есть старый анекдот: «Какова разница между африканским и индийским слоном?» — «Пять тысяч километров». Но разница между ними действительно существует — индийские слоны спокойнее, чем африканские, к которым я привыкла, они выглядят менее напряженными и импульсивными. Эти различия заставляют меня задуматься об обобщениях, которые мы делали относительно людей, принадлежащих к двум этим культурам, как будто слоны наследуют характерные черты народа. В Азии чаще встретишь людей, которые из вежливости отводят глаза. В Африке дерзко вскидывают голову и смотрят прямо в глаза — не потому, что бросают вызов, а потому, что это общепринятая манера поведения.

Сира только что вошла в пруд: она била хоботом по воде, поднимая брызги, обливая своих подруг. Под визг и гомон еще одна слониха скатилась по склону в воду.

— Похоже, как будто сплетничают, верно? — раздался позади меня голос. — Я всегда надеюсь, что они говорят не обо мне.

По лицу женщины было трудно определить ее возраст — белокурые волосы стянуты сзади в косу, а кожа на лице настолько гладкая, что меня даже зависть взяла. Широкие плечи и крепкие, похожие на канаты, мышцы. Помню, как мама говорила: если хочешь узнать возраст актрисы, смотри не на лицо после многочисленных подтяжек, а на руки. У этой женщины руки были морщинистые, грубые. Она держала охапку мусора.

— Давайте помогу, — предложила я, забирая у нее кожуру тыквы, какую-то шелуху, арбузные корки. Следуя ее примеру, я бросила все в корзину и вытерла руки о край рубашки. — Вы, наверное, Невви.

— А вы, должно быть, Элис Кингстон.

За нашими спинами валялись и играли в воде слоны. Их рулады звучали более музыкально, чем у африканских слонов, чьи крики я знала на память.

— Эта троица надоедлива, как мухи, — сказала Невви. — Постоянно болтают. Если Ванда уходит из поля зрения, чтобы попастись, а через пять минут возвращается — остальные две приветствуют ее так, будто не виделись целую вечность.

— А вы знали, что трубный голос африканского слона использовали в фильме «Парк Юрского периода» для озвучивания тираннозавра[26] Рекса? — спросила я.

Невви покачала головой.

— А я думала, что много знаю о слонах.

— Так и есть, разве нет? — удивилась я. — Вы ведь раньше работали в цирке?

Она кивнула.

— Я люблю повторять, что, когда Томас Меткаф спас своего первого слона, он спас и меня.

Мне хотелось знать о Томасе как можно больше. Мне хотелось услышать, что у него доброе сердце; что он спас кого-то, оказавшегося на самом краю; что я могу на него положиться. Я, как и любая самка, хотела, чтобы он обладал всеми чертами характера, которыми должен обладать отец ее детей.

— Первой слонихой, которую я увидела, была Уимпи. Она принадлежала одному частному семейному цирку, который каждое лето приезжал в маленький городишко в штате Джорджия, где я выросла. Она была великолепна. Чертовски сообразительная, любила играть, любила людей. За эти годы она родила двух слонят, которые тоже стали частью цирковой труппы, а для Уимпи — гордостью и отрадой.

Это ничуть меня не удивило: я уже давно поняла, что слониха заткнет за пояс любую мать.

— Из-за Уимпи я и начала работать с животными. Из-за нее я еще подростком пошла ученицей в зоопарк, а когда закончила среднюю школу, стала работать дрессировщицей. Но уже в другом семейном цирке, в Теннесси. Я начинала с собак, потом перешла на пони, потом на слона, Урсулу. Я работала у них пятнадцать лет. — Невви скрестила руки. — Но цирк обанкротился, труппу распустили, а я получила работу в бродячем «Шоу чудес братьев Бастион». В этом цирке жили два слона, которых считали опасными. Я решила, что составлю собственное мнение, когда узнаю их поближе. Можете представить мое изумление, когда, познакомившись с животными, я поняла, что одна из них Уимпи — та самая слониха, которую я видела еще в детстве. В какой-то момент ее, должно быть, продали братьям Бастион. — Невви покачала головой. — Я бы никогда ее не узнала. Ее приковали цепью. Она стала такой нелюдимой. Я бы не увидела в ней слониху из своего детства, даже если бы смотрела целый день. Вторым слоном оказался детеныш Уимпи. Он обитал вдалеке от трейлера Уимпи, в загоне, обнесенном забором из проволоки под напряжением. На концах его бивней были маленькие металлические колпачки, таких я раньше не видела. Как оказалось, детеныш рвался к маме и постоянно разрушал проволочное заграждение, чтобы добраться до нее. Поэтому один из братьев нашел решение: надеть на бивни колпачки и привязать их к металлической пластине у него во рту. Каждый раз, когда слон, чтобы добраться до матери, пытался бивнями разорвать провод, он получал электрический разряд. Разумеется, он визжал от боли, а Уимпи видела и слышала это. — Невви взглянула на меня. — Слон не способен на самоубийство. Но я совершенно уверена, что Уимпи пыталась изо всех сил.

В дикой природе слониха не расстается с детенышем-самцом, пока ему не исполнится десять-тринадцать лет. Если разделить их искусственно, если слониха вынуждена видеть своего детеныша в беде и быть неспособной ему помочь… Я вспомнила, как Лорато бросилась вниз по холму, и, даже не замечая, что делаю, скрестила руки на животе.

— Я молилась о чуде, и однажды приехал Томас Меткаф. Братья Бастион хотели избавиться от Уимпи, потому что поняли: она вот-вот погибнет. Теперь, когда у них есть детеныш, слониха им больше не нужна. Томас продал машину, чтобы оплатить аренду трейлера и перевезти Уимпи на север. Она стала первой обитательницей этого заповедника.

— Я думала, это была Сира.

— И это почти правда, — сказала Невви. — Потому что Уимпи умерла через два дня после того, как прибыла сюда. Оказалось слишком поздно. Мне хочется верить, что, по крайней мере, перед смертью она знала, что в безопасности.

— А что с детенышем?

— У нас не было возможности привезти сюда еще и самца.

— Но вы следили за тем, что с ним стало?

— Этот детеныш уже взрослый самец, живет где-то, — ответила Невви. — Система несовершенна. Но мы делаем все возможное.

Я смотрела на Ванду, которая осторожно опускала ногу в воду, а Сира тем временем терпеливо выдувала пузыри под водой. На моих глазах Ванда вошла в воду и ударила хоботом, вызвав фонтан брызг.

— Томас должен знать, — через секунду произнесла Невви.

— О чем?

Лицо ее разгладилось, став непроницаемым.

— О ребенке, — ответила она, подхватила корзину с корками и объедками и направилась вверх по холму в сад.

Хотя мы с ней говорили только о слонах.


Приезд Моры, новой слонихи, был перенесен на неделю — в заповеднике закипели приготовления. Я энергично бралась за любую работу, пытаясь помочь подготовить загон для прибытия второго африканского слона. В такой суматохе я меньше всего ожидала встретить Гидеона в сарае с индийскими слонами. Он делал педикюр Ванде.

Он сидел на стуле за пределами стойла, просунутая через открытый проем в железной решетке передняя правая нога слонихи покоилась на балке. Гидеон что-то напевал себе под нос и секатором подрезал подушечки на ступне, удаляя костные мозоли и срезая кутикулы. Мне подумалось, что для такого крупного мужчины он был очень нежным.

— Скажите еще, что она будет лак для ногтей выбирать, — сказала я, подходя сзади и пытаясь завести разговор, который сотрет неприятное впечатление от нашего знакомства.

— Из-за болезни ног погибает пятьдесят процентов слонов, содержащихся в неволе, — ответил Гидеон. — Боль в суставах, артриты, остеомиелиты. Попробуйте сами шестьдесят лет постоять на бетонном полу.

Я присела рядом.

— Поэтому вы предпринимаете профилактические меры.

— Мы шлифуем трещины. Вытаскиваем камешки. Смачиваем ступни в яблочном сидре, чтобы раны не загноились. — Он кивнул в сторону стойла, чтобы я взглянула на левую переднюю ногу Ванды, которая была погружена в большую резиновую емкость. — У одной из наших девочек даже есть гигантские сандалии, которые сделала Тева, с резиновыми подметками, чтобы снять боль.

Я даже представить не могла, что можно настолько заботиться о животных; с другой стороны, слоны, с которыми я имела дело, пользовались преимуществом суровой местности, где их ноги находились в естественных условиях. У них были бескрайние просторы, чтобы размять затекшие суставы.

— Она так спокойно стоит, — продолжала я. — Как будто вы ее загипнотизировали.

Гидеон пропустил комплимент мимо ушей.

— Она не всегда так себя вела. Когда она приехала, была очень норовистой. Набирала полный хобот воды и, когда кто-нибудь приближался к ее загону, окатывала с ног до головы. А еще палками бросалась. — Он посмотрел на меня. — Как Гестер. Но по менее впечатляющим целям.

Я почувствовала, как зарделись щеки.

— Простите.

— Грейс должна была вас предупредить. Уж ей ли не знать!

— Ваша жена не виновата.

Что-то промелькнуло на лице Гидеона. Сожаление? Досада? Я его едва знала, чтобы по лицу понимать, о чем он думает. В это мгновение Ванда убрала ногу, просунула хобот через прутья загона и перевернула стоящий рядом с Гидеоном таз с водой, намочив ему брюки. Он вздохнул, поставил таз на место и скомандовал:

— Ногу давай!

Ванда опять протянула ногу, чтобы он закончил.

— Любит подразнить, — продолжал Гидеон. — Мне кажется, она всегда любила пошалить. Но там, откуда она приехала, за подобные шутки ее давно избили бы. Если она отказывалась двигаться, ее подгоняла рыжая рысь. Когда она только приехала, то стучала по прутьям и подняла шум, как будто ждала, что мы ее накажем. А мы ликовали и просили ее стучать еще громче. — Гидеон погладил ногу Ванды, и слониха осторожно втянула ее назад. Она вышла из ванной с сидром, хоботом подняла таз, вылила содержимое в сточную канаву и передала Гидеону пустой.

Я, поразившись такому поведению, засмеялась.

— Похоже, теперь она само послушание.

— Не совсем. Год назад Ванда сломала мне ногу. Я осматривал ее заднюю ногу, и тут меня укусил шершень. Я дернул рукой и ударил ее по крупу, чем, должно быть, напугал. Она просунула хобот между прутьями и стала бить меня о решетку снова и снова, как будто одурманенная. Только усилиями доктора Меткафа и тещи удалось заставить Ванду меня отпустить, — продолжал он. — Нога была сломана в трех местах.

— Но вы же ее простили.

— Слониха не виновата, — спокойно ответил Гидеон. — Она не в силах изменить то, что сделали с ней люди. Откровенно говоря, само по себе невероятно, что она вообще подпускает к себе человека после всего, что случилось. — Я наблюдаю, как он подает сигнал Ванде, чтобы та повернулась и дала ему вторую ногу. — Удивительно, что слоны способны прощать.

Я кивнула, а сама подумала о Грейс, которая хотела стать учительницей, а вынуждена сгребать навоз в сарае. Интересно, эти слоны, которые привыкли к клетке, помнят того, кто их туда посадил?

Я увидела, как Гидеон похлопал Ванду по ноге. Слониха втянула ее назад через отверстие в решетке, потопала толстой подушкой по полу, оценивая его работу. И я подумала, уже не в первый раз, что простить и забыть — не одно и то же.


Когда прибыла Мора, трейлер въехал прямо в загон с африканскими слонами. Гестер поблизости не было. Она паслась где-то на северном участке угодий, а машина подъехала к южному. Четыре часа Грейс, Невви и Гидеон пытались выманить Мору, предлагая ей арбузы, яблоки, сено. Играли на тамбурине, надеясь, что ее заинтересует звук. Включали через портативные колонки классическую музыку, а когда и она не помогла — классический рок.

— А раньше такое бывало? — прошептала я на ухо стоявшему рядом Томасу.

Он выглядел изможденным. Под глазами темные круги, и, мне кажется, он за эти два дня, как узнал, что Мора уже в пути, так толком и не поел.

— У нас случались неприятности… Когда дрессировщик из цирка привез сюда Оливию, она медленно вышла из трейлера и дважды сильно ударила его, а потом убежала в лес. Должен тебе признаться, тот парень был настоящим придурком. Оливия просто сделала то, о чем подумывали мы все. Но остальные — они либо были любопытны, либо им показалось слишком тесно в трейлере, поэтому они там долго не засиживались.

Наступала ненастная ночь, небо заволокли тучи. Скоро станет холодно и темно. Если придется стоять и ждать, нам понадобятся фонари, прожекторы, одеяла. Я не сомневалась, что Томас собирается ждать всю ночь, я бы тоже так сделала и делала не один раз, когда наблюдала за перемещением слонов в дикой природе — не из неволи в заповедник, а от жизни к смерти.

— Гидеон… — начал Томас, собираясь раздавать инструкции, когда раздался шелест листвы.

Меня сотни раз удивляли слоны, которые беззвучно и молниеносно двигались в зарослях, поэтому не следовало пугаться появлению Гестер. Ее явно привлек огромный металлический предмет в загоне. Томас рассказывал мне, что животные приходили в возбуждение, когда приезжали бульдозеры, чтобы вырыть котлован или разровнять площадку, — слонов всегда привлекали предметы, превосходящие их по размеру.

Гестер принялась расхаживать перед пандусом трейлера, трубя приветствие. Так продолжалось секунд десять. Поскольку ответа не последовало, ее гул превратился в короткий рык.

Из трейлера раздался ответный трубный гул.

Я почувствовала, как рука Томаса коснулась моей руки.

Мора осторожно ступила на рампу, замаячил ее силуэт. Гестер перестала раскачиваться. Издаваемый ею гул перешел в рык, потом в рев, потом снова в гул — ту же какофонию радости я слышала, когда слоны воссоединялись со своим стадом.

Гестер подняла голову и энергично захлопала ушами. Мора помочилась, из височных желез начал выделяться секрет. Она маленькими шажочками двинулась к Гестер, но по рампе спускаться не спешила. Обе слонихи продолжали реветь. Гестер поставила две ноги на рампу и поворачивала голову до тех пор, пока ее порванное ухо не оказалось в непосредственной близости от Моры. Потом Гестер подняла переднюю ногу и показала ее Море. Казалось, она рассказывает историю своей жизни. «Смотри, как мне досталось! Смотри, после чего удалось выжить!»

Глядя на это, я расплакалась и почувствовала, как Томас обнял меня. Гестер наконец-то переплела свой хобот с хоботом Моры. Отпустила его, попятилась с рампы, Мора настороженно последовала за подругой.

— Представь, каково выступать в бродячем цирке, — срывающимся голосом произнес Томас. — Это последний раз, когда ей приходится сходить с трейлера.

Слоны парой направились к зарослям. Они держались так близко, что казались одним гигантским мистическим созданием. Ночь сомкнулась вокруг них, и я уже не могла различить слоних среди деревьев, за которыми они скрылись.

— Что ж, Мора, — пробормотала Невви, — добро пожаловать в новый постоянный дом!

Я могла привести множество аргументов, благодаря которым в тот момент приняла решение, что слонам этого заповедника я нужна гораздо больше, чем слонам в дикой природе. Я начала задумываться над тем, что моя работа, вокруг которой я сосредоточила свой научный интерес, не имеет географических границ. А мужчину, который держал меня за руку, так же, как и меня, до слез тронул приезд спасенного слона.

Но главная причина крылась не в этом.

Когда я впервые отправилась в Ботсвану, то стремилась к признанию, горела желанием внести весомый клад в науку. А сейчас, когда личные обстоятельства изменились, изменились и причины моего дальнейшего пребывания в заказнике. В последнее время я не погружалась в работу с головой, лишь стремилась отвлечься от пугающих мыслей. Я больше не стремилась навстречу будущему. Я хотела убежать от того, что меня окружало.

Постоянный дом. Я хотела иметь свой дом. Хотела, чтобы у моего ребенка был дом.

Уже настолько стемнело, что пришлось полагаться не на глаза, а на другие органы чувств. Я нащупала руками его лицо, вдохнула его запах, уткнулась лбом в его лоб.

— Томас, — прошептала я, — я должна тебе кое-что рассказать.

Верджил



Подсказку мне дал тот дурацкий камешек.

Как только Томас Меткаф его увидел — тут же взбесился. Ладно, предположим, он не вполне адекватен, но в ту секунду, когда он увидел эту цепочку, его глаза прояснились, а взгляд стал совсем не таким, каким был, когда мы вошли в палату.

В ярости человек часто проявляется по-настоящему.

Сейчас, сидя у себя в конторе, я глотаю очередную таблетку, понижающую кислотность, — кажется, это уже десятая, но, если честно, я не считал — потому что мне так и не удается избавиться от ощущения, что внутри все печет. Я списал это на счет изжоги от того дерьма, что мы съели на обед у тележки с хот-догами. Но все равно мелькала мыслишка, что дело совсем не в желудке. Может быть, это чистейшей воды интуиция? Нервное предчувствие. Которого не было уже давным-давно.

В моей конторе полно улик. Перед каждой коробкой из полицейского участка лежат бумажные пакеты, под которыми полукругом разложено их содержимое: схема преступления, семейное дерево преступника. Я ступаю осторожно, чтобы не наступить на хрупкий листок с запекшимся пятном крови или на маленький бумажный пакетик с волоском.

В эту секунду я радуюсь собственной неряшливости. В нашей камере хранения улик всегда было полно материала, который можно или нужно отдать владельцам, но который так никто и не отдал — то ли потому, что следователь не приказывал уничтожить или вернуть улики, то ли потому, что тот, кто отвечает за сохранность улик, не принимал участия в расследовании и понятия не имел, что оно закончено. После того как смерть Невви Рул была признана несчастным случаем, мой напарник вышел на пенсию, а сам я забыл или подсознательно решил не говорить Ральфу, чтобы он уничтожил улики. Возможно, где-то в глубине души я боялся, что Гидеон может подать против заповедника гражданский иск. Либо же, сам себе в этом не признаваясь, я пытался понять, какую роль в ту ночь сыграл Гидеон. Какова бы ни была причина, я чувствовал, что мне еще раз придется прошерстить эти ящики.

Если говорить откровенно, формально меня отстранили от этого дела. Но все-таки Дженна Меткаф — тринадцатилетний подросток, у которого семь пятниц на неделе. Она бросалась в меня словами, словно комьями грязи, а теперь, когда они высохли, я могу отряхнуться и не принимать их во внимание.

Правда и то, что я не могу сказать с уверенностью, будто в смерти Невви Рул виноват Томас или его жена Элис. По-моему, Гидеона тоже не следует исключать. Если он спал с Элис, вряд ли его теща была этому рада. Я просто не верю, что Невви затоптал слон, даже несмотря на то, что десять лет назад закрыл дело с такой формулировкой. Но если я хочу найти убийцу, сперва нужно доказать, что это было именно убийство.

Благодаря Таллуле и ее лаборатории я знаю, что на теле жертвы был обнаружен волос Элис Меткаф. Она обнаружила тело Невви Рул после того, как на несчастную напал слон, и оставила этот волос, прежде чем сбежать? Или сама совершила убийство? И можно ли рассматривать волос как не относящуюся к делу улику (как хочет верить Дженна) — просто утром две женщины находились в непосредственной близости друг от друга и никто не знал, что к концу дня одна из них окажется мертвой?

Разумеется, ключ к разгадке — это Элис. Если я найду ее, то получу ответы. Мне известно лишь то, что она сбежала. Те, кто сбегает, либо куда-то направляются, либо чего-то хотят избежать. В данном случае причина мне неизвестна. Но в любом случае — почему она не взяла с собой дочь?

Не хочу говорить, что, возможно, Серенити права и было бы значительно легче, если бы рядом оказалась Невви Рул и поведала, что же случилось той ночью.

— Мертвые не умеют говорить, — произношу я вслух.

— Прошу прощения…

Абигейл, моя квартирная хозяйка, чертовски меня напугала. Неожиданно она оказывается на пороге моей конторы, неодобрительно глядя на разбросанные по кабинету личные вещи.

— Черт возьми, Абби, не надо так подкрадываться!

— Обязательно ругаться?

— Черт возьми! — повторяю я. — Не знал, что вы против. Универсальное слово, им можно выразить как удивление, так и восхищение. — Я широко улыбаюсь.

Она презрительно фыркает, глядя на бардак на полу.

— Должна тебе напомнить, что жилец сам отвечает за уборку мусора.

— Это не мусор. Это моя работа.

Абигейл прищуривается.

— Больше похоже, что здесь варят самогон.

— Во-первых, это…

Она хватается за голову.

— Так я и знала!

— Нет-нет! — успокаиваю я ее. — Просто поверьте мне, договорились? Это никакая не лаборатория. Это улики по делу.

Абигейл упирает руки в бока.

— Ты уже прибегал к этой отговорке.

Я недоуменно смотрю на нее, а потом вспоминаю: недавно, когда я напился, целую неделю не выходил из конторы и валялся в собственном дерьме, Абигейл пришла на разведку. Когда она вошла, я в отключке лежал на столе, а комната выглядела как после взрыва. Я сказал хозяйке, что всю ночь работал и, наверное, уснул. И что мусор на полу — улики, собранные экспертами по уголовным преступлениям.

Хотя вы когда-нибудь видели, чтобы эксперты-криминалисты собирали пустые упаковки из-под попкорна или старые выпуски «Плейбоя»?

— Опять пил, Виктор?

— Нет, — отвечаю я, мысленно удивляясь, что за последние два дня мне даже в голову не пришло выпить. Я не хочу пить. Мне это не нужно. Дженна Меткаф не только зажгла во мне искру жизни. Ей удалось заставить меня — истинная правда! — бросить пить, чего не удалось трем реабилитационным центрам.

Абигейл делает шаг вперед, пытаясь не наступить на пакеты с уликами, и оказывается всего в паре сантиметров от меня. Встает на цыпочки, как будто хочет поцеловаться, а сама втягивает носом воздух.

— Да уж, никогда не перестанешь удивляться… — комментирует она и аккуратно тем же путем возвращается к двери. — Но знаешь, ты не прав. Мертвые о многом могут рассказать. У нас с покойным мужем был секретный код, как у того сбежавшего артиста-еврея…

— Гудини?

— Точно. Он намеревался оставить мне послание, которое только я смогу понять, если оно дойдет ко мне из загробного мира.

— Абби, неужели вы верите в эту чушь? Вот уж никогда бы не подумал! — Я смотрю на нее. — Давно он умер?

— Двадцать два года назад.

— Дайте угадаю: вы постоянно спорили.

Она не спешит с ответом.

— Если бы не он, я бы давным-давно тебя выселила.

— Он просил вас пойти мне на уступки?

— Не совсем так, — отвечает Абигейл. — Но его тоже звали Виктор.

Она закрывает за собой дверь.

— Слава богу, она не знает, что меня зовут Верджил, — бормочу я, опускаясь на колени у закрытого бумажного пакета.

Внутри красная футболка поло, шорты, которые были на Невви Рул в момент смерти. Такая же форма была на Гидеоне Картрайте и Томасе Меткафе.

Она права: на самом деле мертвые — как мужчины, так и женщины — могут говорить.

Я беру старую газету из лежащей на полу кипы и расстилаю ее на столе. Потом осторожно достаю из пакета красную футболку и шорты и тоже раскладываю их на столе. Все вещи в пятнах — как я понимаю, в грязи и крови. Местами они превратились в лохмотья — слон потоптался. Из ящика стола я достаю увеличительное стекло и начинаю исследовать каждую прореху. Смотрю на края, пытаясь понять, возможно ли найти свидетельства того, что вещи изрезаны ножом, а не просто порваны в результате растяжения. Целый час я сижу с лупой, уже потеряв счет дыркам, которые осмотрел.

И только в третий раз осматривая футболку, замечаю прореху, которую не увидел ранее. То есть порвалась не сама ткань. Казалось, что просто шов разошелся на рукаве, на левой пройме. Всего пара сантиметров в диаметре. Такие прорехи бывают, когда за что-то цепляешься, а не когда на тебе рвут одежду.

В обработанном оверлоком шве застрял полумесяц ногтя.

В голове сразу же возникает картинка: драка, кто-то хватает Невви за грудки.

В лаборатории скажут, совпадает ли ДНК ногтя с ДНК Элис. А если не совпадает, можно взять образец ДНК у Томаса. А если не совпадает ни с Элис, ни с Томасом, вероятно, ноготь принадлежит Гидеону Картрайту.

Я кладу фрагмент ногтя в конверт, аккуратно складываю вещи и прячу их в пакет. И тут замечаю еще один конверт — внутри него бумажный пакет поменьше и фотографии отпечатков пальцев. Небольшие клочки бумаги были пропитаны нингидрином[27], и на них оставались фиолетовые рубчики отпечатков пальцев. Эти совпадали с отпечатками большого пальца левой руки Невви Рул, которые снял в морге патологоанатом. И на рецепте, обнаруженном в кармане шортов, скорее всего, ее отпечатки.

Я достаю из конверта небольшой квадратик бумаги. С годами химикат поблек, стал бледно-лавандовым. Я мог бы попытаться обратиться в лабораторию, чтобы проверить дополнительные отпечатки, но на данном этапе, скорее всего, этот сравнительный анализ результатов не принесет.

И только когда я прячу бумагу назад в конверт, понимаю, что это. Сверху надпись: «ОПТОВАЯ ТОРГОВЛЯ ГОРДОНА». И дата и время — утро того дня, когда погибла Невви Рул. Я не знаю, кто забирал заказ. Но, может быть, кто-то из работников склада вспомнит служителей заповедника.

Если Элис Меткаф бежала от Томаса, возможно, для того, чтобы ее найти, необходимо установить, куда она направлялась.

Такое впечатление, что Элис Меткаф исчезла с лица земли. А Гидеон Картрайт сбежал вместе с ней?


Я не собирался звонить Серенити. Само собой как-то вышло.

Только я взял телефонную трубку, как через секунду на другом конце провода раздался ее голос. Клянусь, я даже не помню, как номер набирал, а ведь я и капли в рот не брал.

Когда я услышал ее голос, то хотел спросить: «От Дженны вестей нет?»

Не знаю, почему меня вообще это интересует. Я должен был бы не обращать внимания на ее детскую истерику и сказать: «Скатертью дорога!»

А я наоборот — целую ночь не спал.

Мне кажется потому, что в ту секунду, как девочка явилась ко мне в контору и раздался голос, который преследовал меня в кошмарах, Дженна так быстро сорвала пластырь, что открылось кровотечение. В одном Дженна права: это я виноват, потому что десять лет назад был слишком глуп и не стал перечить Донни Бойлану, когда тот захотел похоронить все нестыковки в доказательствах. Но дело не только в ней, не только в том, чтобы найти ее мать. Дело еще и в том, что я должен найти свой путь.

Но, увы, пока серьезными достижениями в этих поисках я похвастать не мог.

Поэтому я сжимаю телефонную трубку и, сам того не осознавая, прошу Серенити Джонс, так называемого бывшего экстрасенса, поехать со мной на поиски оптового рынка Гордона. И только когда она с энтузиазмом участника викторины согласилась приехать за мной и фактически стать моим напарником, я понял, почему позвонил именно ей. И дело не в том, что я верил, будто она на самом деле поможет в моем расследовании. А в том, что Серенити знала, как ладить с собой, когда не можешь исправить собственные ошибки.

Сейчас, спустя час, мы сидим в консервной банке, которую она называет машиной, и направляемся к окрестностям Буна, где, насколько я знаю, давным-давно располагался оптовый склад Гордона. Здесь среди зимы продавали манго, когда весь мир готов был умереть за него, а эти фрукты росли только в Чили и Парагвае. И тамошняя летняя клубника была размером с голову новорожденного.

Я включаю радио — только потому, что не знаю, что сказать, — и нахожу маленького бумажного слоника, заткнутого в уголке.

— Это она сделала, — говорит Серенити, и ей даже не нужно произносить имя Дженны, чтобы я понял.

Бумажка выскальзывает у меня из пальцев, как китайский мячик, и, описав идеальную дугу, оказывается в массивной фиолетовой сумочке Серенити, которая стоит открытая между нами, словно ковровая сумка Мэри Поппинс.

— Она сегодня объявлялась?

— Нет.

— Как думаешь почему? — Я наконец решаюсь перейти с Серенити на «ты».

— Потому что только восемь утра, а она еще подросток.

Я ерзаю на пассажирском сиденье.

— А не потому, что вчера я вел себя как придурок?

— Позвонит после десяти-одиннадцати. Сейчас, я думаю, она отсыпается, как и любой другой ребенок во время каникул.

Серенити сжимает руль, и я — уже не в первый раз! — не могу отвести глаз от мохнатой оплетки на нем. Голубого цвета, с летающими глазами и белыми клыками… Он похож на Бисквитное чудище[28], если бы оно проглотило руль.

— Что, черт возьми, это такое? — спрашиваю я.

— Брюс, — отвечает Серенити, как будто я задал глупый вопрос.

— Ты дала рулю имя?

— Дорогуша, с этой машиной меня связывают самые продолжительные отношения. А учитывая то, что твоего лучшего друга зовут Джек, а фамилия его Дэниелс, не думаю, что ты вправе меня судить. — Она широко улыбается. — Черт, я скучаю.

— По скандалам?

— Нет, по полицейской работе. Как будто мы Кэгни и Лейси[29], только ты выглядишь лучше, чем Тайн Дейли.

— Я не это имел в виду, — бормочу я.

— Знаешь, несмотря на твой скепсис, наши профессии похожи.

Я заливаюсь смехом.

— Да, только в моей необходимы научно обоснованные улики.

Она не обращает на меня внимания.

— Только подумай: мы оба знаем, какие задавать вопросы. Оба знаем, какие задавать не следует. Разбираемся в языке тела. Живем и дышим интуицией.

Я качаю головой. Моя работа не идет ни в какое сравнение с ее профессией.

— В моей профессии нет ничего паранормального. У меня не бывает видений, я сосредоточен на том, что вижу перед собой. Детективы — наблюдатели. Я вижу человека, который не смотрит мне в глаза, и пытаюсь понять причину: застенчивость это или печаль. Обращаю внимание на то, что заставляет человека плакать. Я прислушиваюсь, даже когда все молчат, — говорю я. — Тебе не приходило в голову, что такого понятия, как ясновидение, не существует? Что экстрасенсы — это всего лишь отличные детективы?

— А может быть, все наоборот? Может быть, хороший детектив потому и хорош, что обладает немного экстрасенсорными способностями?

Она въезжает на стоянку у склада Гордона.

— Я хватаюсь за соломинку, — признаюсь я Серенити, выбираясь из машины и прикуривая сигарету.

Она пытается не отставать от меня.

— А потом разговорим Гидеона Картрайта.

— Ты даже не знаешь, куда он отправился после закрытия заповедника.

— Мне известно, что он достаточно долго оставался в заповеднике и помогал перевозить слонов в их новый дом. А после этого… Да ты и сам догадываешься, — говорю я. — Думаю, все смотрители по очереди ездили за провизией. Если Гидеон собирался сбежать с Элис, возможно, он проговорился об этом.

— Нет уверенности, что за десять лет тут не сменились продавцы…

— Но нет уверенности и в обратном, — возражаю я. — Соломинка, помнишь? Никогда не знаешь, что вытащишь, когда потянешь за ниточку. Просто делай то, что я говорю.

Я давлю сигарету каблуком и вхожу в продовольственный склад. Это просторное деревянное строение, где суетятся молодые сотрудники в шлепанцах, с прическами из множества косичек, но есть и один старик, который складывает помидоры в гигантскую пирамиду. Выглядит впечатляюще, но в глубине души мне хочется вытащить помидор снизу, чтобы распалась вся куча.

Одна из продавщиц, девочка с кольцом в носу, тащит к кассе большую корзину со сладкой кукурузой и улыбается Серенити.

— Если понадобится помощь, зовите меня, — говорит она.

Я уже понял, что отделение «Гордон Продьюс», которое продает по себестоимости продукты в заповедник Новой Англии, должно было получить разрешение от владельца предприятия. Можете считать, что я сужу о людях предвзято, но я полагаю, что о моем деле знает скорее старик, а не вон тот хлыщ с налитыми кровью глазами.

Я надкусываю персик.

— Боже мой, Гидеон был прав! — говорю я Серенити.

— Прошу прощения, — откликается старик, — нельзя пробовать товар бесплатно.

— Я куплю это персик. Целый лоток. Мой приятель был прав — таких фруктов, как у вас, нигде не найдешь. Он мне сказал: «Маркус, если будешь в Буне, штат Нью-Гемпшир, и не заглянешь к Гордону — пожалеешь».

Старик улыбается.

— Спорить не стану. — Он протягивает руку. — Я Гордон Гордон.

— Маркус Латой, — отвечаю я на приветствие. — А это моя… жена Хельга.

Серенити улыбается ему.

— Мы как раз ехали на слет собирателей наперстков, — говорит она, — но Маркус настоял, чтобы мы остановились, как только увидел вашу вывеску.

И тут раздался грохот по ту сторону занавески из стекляруса.

Гордон вздыхает.

— Нынешняя молодежь… говорят об экологии и охране окружающей среды, а сами локоть от задницы не отличат. Прошу прощения, я на одну минутку…

Он уходит. Я поворачиваюсь к Серенити.

— Слет собирателей наперстков?!

— Хельга?! — очень похоже возмущается она. — К тому же это первое, что пришло мне в голову. Я не ожидала, что ты так нагло станешь обманывать старика, глядя ему прямо в глаза.

— Я не обманывал, а вел расследование. Какие-то вещи говоришь, чтобы получить признание, а люди замыкаются в присутствии следователя, потому что боятся накликать неприятности на себя либо на кого-то другого.

— И ты еще говоришь, что экстрасенсы — шарлатаны!

Тут с извинениями возвращается Гордон.

— Привезли червивую пак-чой, китайскую капусту.

— Вот незадача… — бормочет Серенити.

— Может быть, вас дыни заинтересуют? — предлагает Гордон. — Настоящий сахар.

— Это точно! Гидеон говорил, что жаль отдавать ваши продукты слонам, — продолжаю я.

— Слонам… — повторяет Гордон. — Вы Гидеона Картрайта имеете в виду?

— Помните его? — радуюсь я. — Поверить не могу. Просто поверить не могу! Мы жили в одной комнате в общежитии, но не виделись со студенческих времен. А он до сих пор здесь живет? Хотелось бы встретиться…

— Он давным-давно уехал, после того как заповедник закрыли, — отвечает Гордон.

— Заповедник закрыт?

— К сожалению. Одного из смотрителей затоптал слон. Тещу Гидеона.

— Должно быть, для них с женой это был настоящий удар, — разыгрываю я удивление.

— Грейс погибла за месяц до трагедии, — отвечает Гордон. — Так ничего и не узнала. Да оно и к лучшему.

Я чувствую, как напряглась стоящая рядом со мной Серенити. Для нее это оказалось новостью, но я смутно припоминаю, что во время следствия Гидеон упоминал о смерти жены. Потерять близкого человека — трагедия. Потерять двух, друг за другом, — похоже на удивительное совпадение.

Гидеон Картрайт был воплощением горя, когда погибла его теща. Возможно, стоило взглянуть на него в роли подозреваемого повнимательнее.

— А вы случайно не знаете, куда он отправился после закрытия заповедника? — спрашиваю я. — Хотелось бы с ним связаться. Выразить соболезнование.

— Знаю, что он направлялся в Нашвилль. Туда отправили слонов, в местный заповедник. Там и Грейс похоронена.

— Вы знали его жену?

— Милое дитя. Она уж точно не заслужила умереть молодой.

— Она болела? — спрашивает Серенити.

— Можно сказать и так, — отвечает Гордон. — Она вошла в реку Коннектикут, наложив в карманы камней. Целую неделю не могли найти тело.

Элис



Двадцать два месяца беременности — долгий срок.

Для слонихи это огромные затраты сил и энергии. Прибавьте к этому время и энергию, которая затрачивается на то, чтобы вырастить детеныша до того момента, когда он сможет жить самостоятельно, и вам станет понятно, что стоит на кону у слонихи. И неважно, кто вы и какие отношения связывают вас со слонами: встанете между ней и ее детенышем — самка вас убьет.

Мора сначала выступала в цирке, потом ее отправили в зоопарк, где уже находился африканский слон, в надежде получить потомство. Но все произошло совсем не так, как рассчитывали служители зоопарка, да и чему удивляться? На воле самка слона никогда не будет жить с самцом в непосредственной близости. Мора бросилась на своего «ухажера», разнесла ограждение и пригвоздила смотрителя к забору, сломав ему позвоночник. Когда она попала к нам, ей провели десятки ветеринарных анализов, включая и анализ на туберкулез. Но тест на беременность в перечень обязательных анализов не входил, поэтому мы понятия не имели, что у нее будет детеныш, почти до самого его рождения.

Когда мы поняли, в чем дело — напухшие железы, опущенный живот, — то на пару месяцев отсадили Мору в карантин. Слишком рискованно было оставлять ее рядом с Гестер, второй африканской слонихой, в одной загородке, поскольку мы не знали, какая последует реакция. Ведь у самой Гестер детенышей еще не было. К тому же нам не было известно, насколько Мора опытная мать, пока Томас не связался с бродячим цирком, в котором она раньше выступала, и не узнал, что однажды она уже рожала, сына. Это стало одной из многих причин, по которым ее признали опасной. Желая уберечься от агрессии, служители во время родов приковали Мору, чтобы забрать детеныша и самим заботиться о нем. Но Мора словно сошла с ума, трубила, ревела, бряцала цепями, пытаясь добраться до слоненка. Как только ей позволили к нему прикоснуться, она успокоилась.

Когда слоненку исполнилось два года, его продали в зоопарк.

Томас мне рассказывал об этом, когда я вышла погулять к загону, где паслась Мора и села, а у моих ног возилась моя дочь.

— Такого больше никогда не случится, — пообещала я ей.

Мы все в заповеднике обрадовались, каждый по-своему. Томас считал, что с появлением детеныша в заповеднике появится больше денег — хотя, в отличие от зоопарка, численность посетителей которого с появлением слоненка возросла бы на десять тысяч, мы не собирались выставлять слоненка на обозрение. Просто люди с большей готовностью дают деньги на содержание слонят. Нет ничего более умилительного, чем фотографии новорожденного слоненка, который, изогнув хоботок, как запятую, высовывает голову между похожих на колонны маминых ног. Все наши материалы по сбору средств пестрели такими снимками. Грейс еще никогда не видела родов. Гидеон и Невви за время работы в цирке дважды становились свидетелями этого и сейчас надеялись на счастливый конец.

А я? Знаете, я чувствовала свое родство с этим гигантом. Мора приехала в заповедник практически одновременно со мной, а полгода спустя я родила дочь. За последние восемнадцать месяцев я, наблюдая за поведением Моры, иногда ловила на себе ее взгляд. С моей стороны ненаучно так говорить, уподобляя слонов людям, но если не для протокола… Мне кажется, мы обе были счастливы, что оказались здесь.

У меня была прелестная дочь и замечательный муж. Используя аудиозаписи общения между слонами, которые предоставил Томас, мне удалось написать статью о проявлении сочувствия и когнитивных способностях у слонов. Я каждый день училась у этих умных, сострадательных животных и старалась не думать о плохом: о ночах, когда Томас засиживался за книгами; о том, как трудно содержать заповедник; о таблетках, которые он начал принимать, чтобы заснуть; и о том, что за полтора года пребывания в заповеднике я не видела ни одной смерти слона. Может, все, что произошло, — наказание за то, что я желала животным смерти, чтобы продолжить свои исследования?

Потом начались конфликты с Невви, которая полагала, что знает все лучше других, потому что больше времени провела со слонами. Она сводила на нет все мои усилия, потому что не верила, что поведение животных в дикой природе можно перенести и в неволю.

Иногда споры вспыхивали из-за мелочей: так, я готовила еду на всех слонов, а Невви каждому отдельно, потому что чувствовала, что Сире не нравится клубника, или потому, что от нектара у Оливии расстройство желудка (хотя доказательств подобным утверждениям я не находила). Но иногда она использовала свое служебное положение, чтобы досадить мне: например, когда я положила кости индийского слона в загон с африканскими слонами, чтобы наблюдать за их реакцией, она эти кости убрала, потому что считала подобное неуважением к умершему слону. Или когда она, занимаясь с Дженной, настаивала, что нет ничего страшного в том, чтобы дать ребенку мед, когда режутся зубки, хотя в каждой прочитанной мною книге говорилось, что детям до двух лет мед давать противопоказано. Когда я пожаловалась Томасу, он расстроился.

— Невви была со мной с самого начала, — сказал он, пытаясь все объяснить. Как будто мое намерение оставаться с ним до конца жизни не имело никакого значения.

Поскольку никто из нас не знал, когда Мора забеременела, можно было лишь строить предположения о времени родов — и опять мы с Невви не сошлись во мнениях. Глядя на набухшие соски Моры, я понимала, что уже со дня на день. Невви же настаивала, что роды всегда случаются в полнолуние, до которого еще три недели.

В дикой природе я видела лишь одни роды, но полагала, с учетом поголовья слонов, что доведется наблюдать этот процесс еще не раз. Тогда это была слониха по кличке Ботчело, что на местном наречии означает «жизнь». Наблюдая за другим стадом, я случайно наткнулась на стадо этой слонихи у русла реки. Вели себя слоны очень странно. Обычно они спокойно паслись, а сейчас сгрудились вокруг Ботчело, отпугивая всех и защищая слониху. Примерно полчаса слышалась какая-то возня, потом раздался всплеск. Слоны чуть переместились, и я увидела, как Ботчело разрывает околоплодный пузырь и подбрасывает его у себя над головой, словно это шар, а она — звезда вечеринки. В траве у ее ног лежал крошечный слоненок, девочка. Стадо мочилось, выделяло секрет, а потом все они уставились на меня, словно хотели, чтобы и я порадовалась вместе с ними. Каждый член стада ощупал слоненка от макушки до пяток, а Ботчело обхватила детеныша и засунула кончик хобота ему в рот: «Привет! Добро пожаловать!» Сбитый с толку слоненок лежал на боку, разведя ноги в стороны и напоминая морскую звезду. Ботчело ногами и хоботом несколько раз подняла дочку. Но только малышке удавалось встать на передние ноги, как она заваливалась вперед, кверху задом, или назад — словно тренога с ногами разной длины. Тогда Ботчело опустилась на колени, прижалась лбом к голове слоненка, а потом встала, словно показывая, как это делать. Когда детеныш попробовал и упал, Ботчело ногой придвинула чуть больше травы и земли, чтобы слоненок стоял более уверенно. Через двадцать минут под неусыпным руководством Ботчело маленькая слониха уже шла, пошатываясь, рядом с матерью. Ботчело каждый раз хоботом поднимала ее, когда малышка падала. В конце концов она спряталась под Ботчело, прижалась податливым хоботом к материнскому животу, открыла рот и присосалась пить молоко. Весь процесс рождения был таким прозаичным, таким коротким, но при этом самым невероятным событием в моей жизни.

Однажды утром я с Дженной в «кенгурятнике» по привычке пошла навестить Мору и заметила у ее ног пузырь. Я тут же помчалась к сараю с индийскими слонами, где Томас с Невви обсуждали грибок на ноге у одной из слоних.

— Пора! — запыхавшись, выдохнула я.

Томас повел себя так же, как в ту минуту, когда я сказала, что у меня отошли воды: принялся возбужденно метаться, пораженный, сбитый с толку. Он по радио связался с Грейс, чтобы та забрала Дженну домой и посидела с ней, а мы втроем поспешили к загону с африканскими слонами.

— Спешка ни к чему, — настаивала Невви. — Никогда не слышала, чтобы слоны рожали днем. Это всегда случается ночью, чтобы глаза слоненка могли привыкнуть.

Было понятно, что если Мора будет рожать до ночи, то, значит, что-то идет не так. Между тем все свидетельствовало о преждевременных родах.

— Думаю, у нас полчаса, не больше.

Я видела, как Томас перевел взгляд с Невви на меня, потом связался по рации с Гидеоном.

— Приезжай в африканский загон. И поспеши! — велел он.

Я обернулась, почувствовав на себе взгляд Невви.

Сперва настроение у нас было праздничным. Томас с Гидеоном спорили, кто был бы лучше — девочка или мальчик. Невви вспоминала, как рожала Грейс. Они еще шутили, можно ли слонам во время родов давать обезболивающие и как назвать эти лекарства — слоностезия? Я же сосредоточила все внимание на Море. Когда она ревела от боли во время схваток, по всему заповеднику раздавался ответный рев сестер. Сначала отзывалась Гестер, потом издалека — индийские слоны.

Прошло полчаса с тех пор, как я заставила Томаса поторопиться, час… Через два часа хождения по кругу Мора так и не родила.

— Наверное, следует позвать ветеринара, — сказала я.

Но Невви только отмахнулась.

— Я же говорила, что это случится после заката.

Я знакома с множеством егерей, которые видели, как слоны рожали в любое время дня и ночи, но прикусила язык. Жаль, что Мора сейчас не в дикой природе, что ни одна из сестер стада не может успокоить ее, заверить, что все будет хорошо, что волноваться не о чем.

Спустя шесть часов у меня появились в этом сомнения.

К тому времени Гидеон и Невви отправились кормить азиатских слонов и Гестер. Хотя мы и ждали появления детеныша, у нас было еще семь слоних, о которых нужно заботиться.

— Все-таки я думаю, что следует позвать ветеринара, — сказала я, видя, как пошатывается изможденная Мора. — Что-то идет не так.

Томас без колебаний ответил:

— Проверю, как Дженна, и позвоню. — Он бросил на меня обеспокоенный взгляд. — Ты побудешь с Морой?

Я кивнула, села у дальнего края забора и подтянула колени к груди, наблюдая, как страдает Мора. В памяти возникла Каджисо, слониха с мертвым детенышем, которую я нашла перед отлетом из Африки, но я отгоняла мысли о ней из суеверного страха навлечь несчастье на эти роды.

Не прошло и пяти минут после ухода Томаса, как Мора повернулась ко мне задом, и я смогла разглядеть свисающий у нее между ног околоплодный пузырь. Я встала, разрываясь между желанием дождаться Томаса и осознанием, что времени нет. Но выбирать мне не пришлось — из Моры в потоке жидкости стремительно выскользнул околоплодный пузырь, и на траву шлепнулся слоненок, весь в белой оболочке.

Если бы у Моры в стаде были сестры, они бы научили ее, что делать. Подсказали бы разорвать пузырь, помочь детенышу встать. Но у Моры кроме меня никого не было. Я сложила руки трубочкой и попыталась изобразить призывный клич — сигнал об опасности, который слышала от слонов, когда в поле зрения попадал хищник. Я надеялась, что он подвигнет Мору к решительным действиям.

Пришлось кричать трижды, прежде чем Мора наконец-то разорвала пузырь. Я уже понимала, что что-то не так. В отличие от того, как ликовала Ботчело и все стадо, Мора стояла сгорбившись. Глаза прикрыты, рот поник. Уши опущены и прижаты к голове.

Она напоминала Каджисо, узнавшую о смерти детеныша.

Мора пробовала поставить слоненка на ноги, толкала его передними ногами, но он не двигался. Она пыталась обхватить его хоботом и поднять, но слоненок выскальзывал. Тогда она оттолкнула послед и перевернула детеныша. У Моры текла кровь — на задних ногах были ручьи такие же темные, как и секрет из височных желез, — но она продолжала катать по земле слоненка, который так и не сделал ни одного вдоха.

Томас вернулся и застал меня в слезах. С ним приехал Гидеон, который сообщил, что ветеринар прибудет в течение часа. Заповедник словно замер. Остальные слонихи перестали отзываться, ветер стих, и даже солнце скрыло свой лик. Как обычно во время траура, плащ ночи оказался порван и в каждой крошечной прорехе сияла звезда. Мора стояла над сыном, закрывая его своим телом, словно зонтиком.

— Что произошло? — спросил Томас, и до конца жизни я буду считать, что он во всем обвинил меня.

Я покачала головой.

— Позвони ветеринару, — сказала я. — Он здесь не нужен.

Кровотечение у Моры прекратилось. Уже ничем не поможешь.

— Ветеринар захочет провести вскрытие детеныша…

— Только после того, как мать перестанет его оплакивать, — заявила я, и это слово передало молчаливое желание, которое я допустила в мыслях всего несколько дней назад: чтобы один из этих слонов умер и я смогла продолжать свое исследование. Я подсознательно хотела этой смерти. Может быть, Томас прав, что во всем винит меня.

— Я останусь здесь, — заявила я.

Томас шагнул вперед.

— Ты не должна…

— Я сама этого хочу, — отрезала я.

— А как же Дженна?

Я видела, как Гидеон отошел в сторону, когда мы заговорили громче.

— А что Дженна? — удивилась я.

— Ты ее мать.

— А ты ее отец!

Всего одну ночь за год жизни дочери я могу пропустить и не уложить ее в постель, чтобы понаблюдать, как Мора стоит над своим ребенком? Это моя работа. Будь я врачом, это было бы равносильно тому, что меня вызвали к тяжелобольному.

Но Томас не обратил внимания на мои слова.

— Я рассчитывал на этого слоненка, — пробормотал он. — Он должен был нас спасти.

Гидеон откашлялся.

— Томас, давай я отвезу тебя домой и попрошу Грейс принести Элис свитер.

Они уехали, а я стала записывать, сколько раз Мора провела хоботом по спине своего детеныша, и отмечать бесчисленное количество случаев, когда она швыряла околоплодный пузырь. Я описывала изменения в издаваемых ею звуках — начиная от воркующих, успокаивающих и заканчивая криком матери, которая зовет к себе детеныша, но ответа не получает.

Пришла Грейс со свитером и спальным мешком. Некоторое время мы молча сидели и смотрели на Мору, ощущая ее боль.

— Воздух здесь тяжелее, — прошептала Грейс.

Я знала, что смерть слона не влияет на показания барометра, но поняла, что она имела в виду. Тишина проникала сквозь стиснутые зубы, сквозь барабанные перепонки, грозя задушить нас.

Невви тоже пришла отдать дань уважения. Она ничего не сказала, только протянула мне бутылку воды и бутерброд и постояла в стороне — похоже, перебирая в памяти воспоминания, которыми ни с кем не хотела делиться.

В три часа ночи Мора в очередной раз обвила слоненка хоботом, но он все выскальзывал. Тогда она попыталась поднять его за шею — тщетно, за ноги — тот же результат. После нескольких неудачных попыток ей удалось спрятать детеныша под себя — она держала его, как охапку сена.

Слониха осторожно, неспешно двинулась на север. Вдалеке я услышала крик Гестер. Мора ответила негромко, приглушенно, как будто боялась разбудить слоненка.

Гидеон и Невви уехали на вездеходах, поэтому у меня не осталось другого выбора, кроме как идти пешком. Я не знала, куда Мора направляется, поэтому сделала то, чего делать не должна была: нырнула через отверстие в воротах, сделанное для автомобиля, и, прячась к тени, последовала за слонихой.

К счастью, Мора либо была слишком погружена в свое горе, либо же настолько сосредоточилась на ценном грузе, что не заметила, как я крадучись следовала за ней за деревьями. Нас разделяло метров двадцать. Мы миновали пруд, березовый лес, прошли через луг… Наконец Мора добралась до места, где любила нежиться в жаркие дни. Под тенью раскидистого дуба она опускалась на ковер из сосновых иголок и дремала.

Однако сегодня она положила под дуб детеныша и принялась укрывать его ветками, набрасывать ногами иголки и пучки мха, пока частично не спрятала тело. Потом Мора встала над слоненком — живой храм на ногах-столпах.

И я начала молиться.


Прошли сутки после того, как Мора родила детеныша, я продолжала бодрствовать вместе с ней. И самое плохое — она ничего не ела. Я знала, что слон может какое-то время продержаться без еды, но не без воды. Поэтому когда у дальнего безопасного конца забора меня встретил Гидеон, я попросила его об одолжении: нужно было, чтобы он принес один из неглубоких тазов, в каких мы в сараях отмачиваем слонам ноги, и литров восемь воды.

Услышав за спиной звук приближающегося вездехода, я посмотрела, как отреагирует Мора. Обычно африканские слоны выказывают любопытство, когда приходит время кормежки. Но Мора даже головы не повернула.

Гидеон остановился на тропинке.

— Слезай, — велела я.

То, что я намеревалась сделать, строго запрещено в заказнике, ведь я собиралась вмешаться в экосистему. А еще мой поступок был безрассуден, потому что я намеревалась покуситься на личное пространство скорбящей матери. Но мне было наплевать.

— Нет, — ответил Гидеон, тут же поняв, что я затеяла. — Лучше ты залезай.

Я послушалась, и мы через небольшое отверстие в заборе въехали в загон со слонихой. Мора, растопырив уши и тяжело топая, бросилась к нам. Я почувствовала, что Гидеон дал задний ход, и прикоснулась к его плечу.

— Стой! — велела я. — Заглуши двигатель.

Он оглянулся через плечо. Глаза его округлились, он разрывался между желанием послушаться меня и инстинктом самосохранения.

Вездеход, вздрогнув, встал.

Остановилась и Мора.

Очень медленно я слезла с вездехода и вытащила находящуюся сзади тяжелую резиновую ванночку. Я поставила ее в трех метрах от слонихи, налила воды. Потом все так же медленно уселась за спину Гидеона.

— Задний ход, — прошептала я. — Поехали.

Мора шагнула ближе и за раз выпила всю воду.

Потом развернулась так, что ее бивни оказались в нескольких сантиметрах от моей кожи, — достаточно близко, чтобы я смогла разглядеть зазубрины и шрамы, нанесенные временем. Настолько близко, что она взглянула мне прямо в глаза.

Мора вытянула хобот и погладила меня по плечу. Потом, тяжело ступая, вернулась к детенышу и вновь закрыла его своим телом.

Я почувствовала прикосновение Гидеона. В нем было и уважение, и желание успокоить меня.

— Можешь вздохнуть, — шепнул он.


Через тридцать шесть часов прилетели грифы. Они кружили над головой, как ведьмы на метлах. Каждый раз, когда они падали вниз, Мора хлопала ушами и ревела, отпугивая падальщиков. В ту ночь явились и куницы. Их глаза горели неоновым зеленым огнем, когда они подкрадывались к туше слоненка. Мора тут же очнулась от транса, как будто рубильник переключили, и бросилась на них, угрожающе опустив бивни к земле.

Томас перестал звать меня домой. Все перестали меня уговаривать. Я останусь здесь, пока Мора не будет готова уйти. Я стала ее стадом, напоминанием, что она должна продолжать жить, даже если ее детеныш не смог.

От меня не укрылась ирония судьбы: я играла роль слонихи, в то время как Мора вела себя совсем как человек, который отказывается прекращать горевать по своему мертвому сыну. Самое удивительное в скорби слонов в дикой природе — их умение тяжело скорбеть, но потом по-настоящему отпустить. Люди, похоже, на это не способны. Я всегда полагала, что это из-за религии. Мы надеемся в следующей жизни еще раз встретиться со своими близкими, где бы это ни случилось. У слонов такой надежды нет, только воспоминания об этой жизни. Возможно, именно поэтому им легче двигаться дальше.

Через семьдесят два часа после родов я попыталась сымитировать призыв «идем», который слышала в дикой природе тысячи раз и который указывал нужное направление. Я уже едва стояла на ногах, в глазах был туман. Мне привиделось, что через забор прорвался самец слона, но потом я поняла, что это вездеход. На нем сидели Гидеон и Невви, которая, посмотрев на меня, покачала головой.

— Ты прав, она сама на себя не похожа, — сказала Невви, потом обернулась ко мне. — Ты отправишься домой. Ты нужна дочери. Если не хочешь оставлять Мору одну, я побуду с ней.

Поскольку Гидеон боялся, что, сидя у него за спиной, я усну, я не стала садиться сзади. Я сидела впереди, в его объятиях, как мог бы сидеть ребенок, и клевала носом, пока он не остановился перед домом. Смутившись, я спрыгнула с вездехода, поблагодарила Гидеона и вошла.

К моему удивлению, у колыбельки Дженны на диване спала Грейс — прямо в гостиной, поскольку для детской у нас места не нашлось. Я разбудила ее и отправила с Гидеоном домой, а сама пошла по коридору в кабинет Томаса.

Как и я, он не переодевался с тех пор, как мы расстались три дня назад. Он склонился над гроссбухом и был настолько погружен в то, что изучал, что не заметил моего присутствия. В стороне на столе были рассыпаны таблетки из флакона, а рядом, как часовой, стояла пустая бутылка из-под виски. Я решила, что Томас заснул за работой, но, подойдя ближе, увидела, что глаза у него широко открыты, но при этом стеклянные, ничего не видящие.

— Томас, — негромко позвала я, — идем спать.

— Неужели ты не видишь, что я занят? — ответил он настолько громко, что в другой комнате захныкала Дженна. — Заткнись, черт побери! — заорал он, схватил книгу и швырнул ее в стену за моей спиной. Я вжала голову в плечи, потом наклонилась, чтобы поднять книгу. Если Томас и работал, то явно не с этим гроссбухом. Журнал был пуст.

Я поняла, почему Грейс не решилась оставить с ним ребенка.

Уже после свадебной церемонии в Бум-Таун-холл я нашла пузырьки с таблетками, которые, словно солдаты, выстроились в комоде. Когда я спросила, зачем это, Томас ответил, что его одолела депрессия. После смерти отца — последнего близкого родственника — ему не хватало сил даже на то, чтобы встать с постели. Я кивнула, пытаясь быть сострадательной. Скажу прямо, известие, что он справляется с отчаянием с помощью лекарств, поразило меня намного меньше, чем то, что я настолько поспешно выскочила замуж, что даже не знала, что родители мужа умерли. Томас не рассказывал мне больше ни об одном случае подобного срыва, но, если говорить откровенно, я и не спрашивала. И не уверена, что хотела бы знать ответ.

Покачав головой, я попятилась из комнаты и закрыла дверь. Взяла на руки Дженну, которая сразу затихла, и отнесла в постель, которую делила с чужим человеком, оказавшимся отцом моего ребенка. Несмотря ни на что, я тут же забылась глубоким, спокойным сном, и крошечная ручка дочери лежала в моей руке, как упавшая звездочка.


Когда я проснулась, солнце походило на скальпель, а в ухе у меня жужжала муха. Я отмахнулась, пытаясь ее отогнать, и тут поняла, что это не муха. Это было жужжание строительного оборудования, канавокопателя с обратной лопатой, который мы используем для земельных работ в заповеднике.

— Томас! — позвала я, но он не ответил.

Я подхватила Дженну, которая уже проснулась и улыбалась, и пошла в кабинет. Томас в бессознательном состоянии сидел за столом, уткнувшись лицом в гроссбух. Я увидела, как дважды поднялась и опустилась его спина, и поняла, что он жив. Потом усадила Дженну в слинг, как это делали африканские женщины, которые трудились на кухне в лагере нашего заказника, вышла из дома, села на вездеход и направилась на север заповедника, туда, где вчера ночью оставила Мору.

Первым, что я увидела, была проволока под напряжением. Перед ней расхаживала Мора, трубила, злилась, трясла головой, рыла бивнями землю и насколько могла близко, чтобы не ударило током, подходила к проводу. Несмотря на все свою агрессию, она не сводила глаз с детеныша.

Туша слоненка была прикована цепью к большому деревянному поддону, стоявшему рядом с Невви, которая как раз говорила Гидеону, где копать могилу.

Я проехала на вездеходе через забор, мимо Моры и остановилась в полуметре от Невви.

— Что, черт побери, вы делаете?

Она посмотрела на меня, на ребенка у меня за спиной, одним взглядом давая понять, что думает обо мне как о матери.

— То, что всегда делаем, когда умирает слон. Ветеринар сегодня утром уже взял образцы для заключения.

В моих ушах зашумела кровь.

— Вы разлучили скорбящую мать и ее детеныша?

— Три дня прошло, — ответила Невви. — Для нее же лучше. Я была рядом со слонихами, которые видели, как страдают их детеныши, и горе ломало их. Так произошло с Уимпи, и, если ничего не сделать, история повторится. Такую участь ты уготовила Море?

— Я хочу одного: чтобы Мора сама приняла решение, когда настанет время отпустить боль! — закричала я. — Я думала, в этом и заключается философия заповедника. — Я повернулась к Гидеону, который перестал рыть могилу и неловко топтался в стороне. — Вы Томаса спросили?

— Да, — дернув подбородком, ответила Невви. — Он ответил, что я лучше знаю, что делать.

— Ты понятия не имеешь, как матери скорбят о своих детях, — заявила я. — Это не милосердно. Это жестоко.

— Сделанного не воротишь, — возразила Невви. — Чем скорее убрать тушу слоненка с глаз Моры, тем быстрее она забудет то, что произошло.

— Она никогда этого не забудет, — пообещала я. — И я тоже.


Чуть позже проснулся и Томас — подавленный, прежний Томас. Он задал Невви хорошую головомойку за то, что она сама стала принимать решения, искусно сняв с себя ответственность за то, что дал ей на это разрешение, находясь в невменяемом состоянии. Он рыдал, извинялся передо мной, перед Дженной за то, что его черт попутал. Обиженная Невви не появлялась до самого вечера. Мы с Гидеоном убрали с туши слоненка ремни и цепи, но с поддона снимать его не стали. Как только я отключила ток, Мора разорвала заграждение, будто соломинку сломала, и бросилась к сыну. Гладила слоненка хоботом, касалась задними ногами… Еще минут сорок пять она стояла рядом с ним, а потом медленно побрела в березовый лес.

Я подождала десять минут, прислушиваясь, не вернется ли Мора. Но слониха не возвращалась.

— Теперь можно, — сказала я.

Гидеон забрался на экскаватор, и ковш вгрызся в землю под дубом, где любила отдыхать Мора. Я пристегнула ремнями тушу слоненка к поддону, чтобы потом, когда яма будет достаточно глубокой, опустить его туда. Взяла лопату, которую принес Гидеон, и стала закидывать тушу землей — капля в море по сравнению с ковшами земли, что экскаватором сыпал Гидеон.

К тому времени, когда я пригладила сверху на могилке жирную землю цвета кофейной гущи, волосы мои растрепались, подмышки и спина вспотели. Мне было больно, силы закончились, и чувства, которые я последние пять часов тщательно сдерживала, внезапно нахлынули на меня, сбивая с ног. Я упала на колени и зарыдала.

Гидеон тут же оказался рядом и обнял меня. Он был крупным мужчиной, выше, чем Томас, и шире в плечах. Я прижалась к нему, как прижимаются щекой к твердой почве, упав с большой высоты.

— Все в порядке, — прошептал он, хотя это было не так, детеныша Моры не вернешь. — Ты была права. Нельзя забирать детеныша у матери.

Я отстранилась.

— Тогда почему ты забрал?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что самостоятельное решение часто приводит к неприятностям.

Я чувствовала его прикосновения, запах его пота. Посмотрела на его кожу, такую темную на фоне моей.

— Я решила, что вам это не помешает, — раздался голос Грейс.

Она держала кувшин с чаем со льдом.

Я не знала, когда Грейс подошла; не знала, что она подумала, когда увидела, как ее муж меня утешает. Ничего предосудительного мы не делали, но все равно отпрянули друг от друга, как будто нам было что скрывать. Я вытерла глаза рукавом, Гидеон потянулся за кувшином.

Даже когда Гидеон ушел, держа Грейс за руку, я чувствовала на своих плечах тепло его ладоней. Я вспомнила Мору, стоящую над своим детенышем, и то, как она старалась укрыть его, приютить, хотя было уже слишком поздно.

Дженна



Когда ты ребенок, большинство людей намеренно делают вид, что тебя не замечают. Бизнесмены и женщины не смотрят на тебя, потому что заняты разговорами по телефону или отправкой электронных писем своему начальству. Молодые мамы отворачиваются, потому что ты «гостья из будущего», из тех времен, когда их милое, пухленькое дитя превратится в очередного асоциального подростка с наушниками в ушах, отвечающего на все твои попытки поддержать разговор только мычанием. Прямо в глаза смотрят только те, кому необходимо внимание, — одинокие пожилые дамы и маленькие дети. Во-первых, невероятно легко попасть на автобус компании «Грейхаунд» даже без билета, что само по себе удивительно. У кого, скажите, есть лишних сто девяносто долларов? Я не отстаю от семьи, которая не умеет держаться вместе: младенец кричит, мальчишка лет пяти сосет большой палец, а девочка-подросток так быстро набирает сообщение, что, кажется, ее планшет вот-вот загорится. Когда раздается сигнал на посадку в автобус в Бостон, измученные родители пытаются сосчитать багаж и своих отпрысков. Я вхожу в автобус следом за их старшей дочерью, как будто я тоже с ними.

Никто меня не останавливает.

Я знаю, что водитель будет пересчитывать пассажиров перед отправлением, поэтому тут же иду в уборную, запираюсь на замок и сижу там, пока не чувствую, что автобус тронулся и что Бун и штат Нью-Гемпшир остались позади. Потом пробираюсь на заднее сиденье автобуса, туда, где никто и никогда не хочет сидеть из-за запаха из туалета, и делаю вид, что сплю.

Не будем говорить о том, что бабушка посадит меня под замок до самой старости. Я оставила ей записку, но намеренно выключила телефон, потому что не хочу слышать вопли бабушки, когда она обнаружит послание. Если она полагает, что поиски матери по Интернету разрушают мою жизнь, то ничуть не обрадуется, когда узнает, что я незаметно проникла в автобус, направляющийся в Теннесси, чтобы найти мамины следы.

Я немного злюсь на себя за то, что не додумалась до этого раньше. Может быть, из-за того, что отец вспылил, — совершенно необычное поведение для человека, который бóльшую часть времени проводит в бессознательном состоянии, — у меня освежилась память. Как бы там ни было, картинка сложилась, и я вспомнила Гидеона и то, какую роль он играл в моей и маминой жизни. Реакция моего отца на цепочку с кулончиком стала электрическим разрядом, тихо тлевшие много лет нейроны вспыхнули — и в голове высветилась неоновая вывеска, развернулись баннеры: «Обрати внимание!» Правда, если бы я и помнила Гидеона, то все равно не могла бы узнать, куда он уехал десять лет назад. Но я точно знаю — где-то он живет.

Когда мама исчезла, а предприятие отца обанкротилось, слонов увезли на юг, в слоновий заповедник в Хохенуолде, штат Теннесси. Осталось только поискать в Интернете, прочесть о том, как совет директоров, узнав о несчастье в новоанглийском заповеднике, постарался найти место, чтобы приютить бездомных животных. Слонов сопровождал единственный смотритель из старого заповедника.

Я не знала, оставил ли новый заповедник Гидеона ухаживать за нашими слонами или он отвез животных, а сам поехал дальше. Встретился ли он с мамой? Продолжают ли они держаться за руки, когда думают, что никто не видит?

Вот видите, еще одна особенность людей, которые не замечают детей: они перестают быть осторожными в их присутствии.

Знаю, это глупо, но я очень надеялась, что Гидеон там и не имеет ни малейшего понятия, где моя мама, — даже вопреки тому, что именно в поисках матери я втиснулась в автобус, натянув на голову капюшон, чтобы никому не смотреть в глаза. Если говорить откровенно, мне была невыносима мысль, что все эти десять лет мама жила счастливо. Я не желала ей смерти, не желала страданий. Но я хочу знать, почему не стала частью ее жизни.

Как бы там ни было, в голове я прокручивала несколько сценариев развития событий.


1. Гидеон работал в заповеднике и жил с мамой, которая взяла себя вымышленное имя, как Мата Хари или Юфония Лалик (или что-то подобное и такое же таинственное), чтобы никто ее не нашел. (Я не хотела гадать, от кого она прячется: от отца, от закона или от меня — ни одну из этих версий я не хотела рассматривать.) Гидеон, разумеется, узнает меня с первого взгляда, отведет к маме, которая невероятно обрадуется, будет молить о прощении и уверять, что постоянно думала обо мне.

2. Гидеон больше не работает в заповеднике, но, учитывая, что мир слонов довольно тесен, в деле осталась его контактная информация. Я появляюсь на пороге дома, дверь открывает мама… Остальное по сценарию 1.

3. Я наконец-то нашла Гидеона, где бы он ни находился, но он говорит, что, к сожалению, понятия не имеет, что случилось с моей мамой. Да, он любил ее. Да, она хотела убежать с ним от отца. Возможно, смерть Невви каким-то образом даже связана с этим запутанным любовным многоугольником. Но с годами, пока я росла, отношения между ними не сложились, и она оставила его, как когда-то оставила меня.


Это, разумеется, худший из сценариев. Но есть еще один, мрачнее. Вернее, настолько мрачный, что я едва приоткрываю дверцу воображения и сразу же захлопываю ее, пока он не проник в каждый уголок моей души.


4. Через Гидеона я нахожу маму. Нет ни радости воссоединения, ни чуда. От меня отказались. Она лишь вздыхает и говорит: «Не нужно было тебе меня искать».


Как я уже говорила, даже рассматривать эту возможность не хочется, чтобы, как уверяет Серенити, энергия, посланная во Вселенную шальной мыслью, на самом деле не имела таких последствий.

Думаю, Верджил сразу догадается, куда я направилась. Он придет к тому же выводу, что и я: Гидеон каким-то образом связан с моей мамой. Может быть, из-за него она сбежала? Возможно, он и есть та связь между ней и смертью в результате несчастного случая? А может, никакого несчастного случая не было? Мне немного не по себе, что я не предупредила Серенити, куда еду. С другой стороны, она зарабатывает на жизнь гаданием и, надеюсь, сможет предвидеть, что я собираюсь вернуться.

Только не одна.


В Бостоне, Нью-Йорке и Кливленде пересадки. На каждой остановке я, затаив дыхание, покидаю автобус, уверенная, что здесь меня уж точно поджидает полицейский, чтобы отвезти домой. Но для этого бабушке необходимо подать заявление о моем исчезновении, и, если помните, один раз у нее это уже не получилось.

Я не включаю телефон, потому что не хочу, чтобы мне звонили она, Верджил или Серенити. На каждой остановке я проделываю примерно одно и то же: ищу семью, которая не обратит внимание на то, что я затесалась в их ряды. Сплю я урывками и сама с собой играю: если я увижу подряд три красные машины на шоссе I-95 — значит, мама мне обрадуется. Если увижу «Фольксваген жук» раньше, чем досчитаю до ста, — значит, мама убежала потому, что у нее не было выбора. Если увижу катафалк — значит, она умерла, поэтому и не стала меня искать.

Если вам интересно, скажу, что катафалков я так и не встретила.

Через один день, три часа и сорок восемь минут после отъезда из Буна я оказываюсь на станции Нашвилль, штат Теннесси. Волна горячего воздуха бьет мне под дых.

Станция находится посреди города. Я поражена шумом и царящей там суетой. Я словно окунулась в головную боль. Тут снуют мужчины в узких длинных галстуках и туристы с бутылками воды, а перед магазинами на гитарах играют музыканты, собирая монеты. Кажется, что все носят ковбойские сапоги.

Я тут же возвращаюсь в прохладное помещение вокзала, нахожу карту Теннесси. Местечко Хохенуолд, где расположен заповедник, находится на юго-западе от города, в полутора часах езды. Похоже, туристы не очень в него стремятся, потому что общественный транспорт туда не ходит. Но я не дура, на попутках не поеду. Похоже, последние сто километров преодолеть будет сложнее, чем тысячи перед этим.

Какое-то время я рассматриваю висящую на стене огромную карту Теннесси, удивляясь, почему американские дети не учат географию, — возможно, тогда бы я знала что-то полезное об этом штате. Я делаю глубокий вдох и выхожу из здания вокзала в центр города, заглядываю через окна в магазинчики, продающие ковбойскую атрибутику и костюмы, и рестораны с живой музыкой. Вдоль улиц стоят машины и грузовики. Смотрю на номерные знаки, многие взяты напрокат. Но в некоторых установлены детские автокресла, а на полу разбросаны компакт-диски — свидетельства того, что у машины есть хозяин.

Потом я начинаю читать наклейки на бамперах. Какие-то я ожидала увидеть («Американец от рождения, южанин по милости Божьей»), а от других меня едва не выворачивает («Спаси оленя, пристрели гомосека»). Но я ищу намеки, подсказки, как искал бы их Верджил. Что-то, что могло бы больше рассказать о семье, которая владеет этим автомобилем.

Наконец на одном грузовичке-пикапе я вижу наклейку «Горжусь своим студентом-отличником из университета Колумбия!». Сразу убиваю двух зайцев: во-первых, в кузове можно спрятаться, во-вторых, Колумбия — согласно карте на остановке в Грейхаунде — как раз по дороге в Хохенуолд. Я становлюсь ногой на задний бампер, чтобы запрыгнуть в кузов и спрятаться там.

— Что ты делаешь?

Я настолько была поглощена изучением прохожих, чтобы понять, есть ли им до меня дело, что не заметила у себя за спиной маленького мальчика. Ему лет семь, и у него во рту не хватает стольких зубов, что оставшиеся больше напоминают надгробия на кладбище.

Я присаживаюсь, вспоминая годы, когда присматривала за детьми.

— В прятки играю. Хочешь со мной поиграть?

Он кивает.

— Классно! Только это означает, что ты должен хранить тайну. Сможешь? Сможешь не рассказать ни маме, ни папе, что я здесь прячусь?

Мальчик энергично кивнул.

— А потом будет моя очередь прятаться?

— Обязательно! — пообещала я, залезая в кузов.

— Брайан! — зовет запыхавшаяся женщина, выбегая из-за угла. За ней, скрестив руки, угрюмо шагает девочка-подросток. — Немедленно иди сюда!

Железный кузов раскалился на солнце. Я буквально ощущаю, как на ладонях и сзади на ногах вспухают волдыри. Я выглядываю, чтобы встретиться с мальчиком глазами, и прижимаю палец к губам: «Молчи!»

Подходит его мама. Я ложусь и скрещиваю руки, затаив дыхание.

— Я следующий, — говорит Брайан.

— С кем ты разговариваешь? — спрашивает его мама.

— Со своей новой подругой.

— Кажется, мы уже обсуждали с тобой привычку врать, — говорит она и отпирает дверцу машины.

Мне жаль Брайана, причем не только потому, что мама ему не верит, но еще и потому, что я не собираюсь уступать ему очередь в прятках. Когда его очередь настанет, меня уже здесь не будет.

Кто-то в салоне открывает сзади окно, чтобы было попрохладнее. Я слышу радио, Брайан с сестрой и мамой едут, как я надеюсь, в Колумбию, штат Теннесси. Когда солнце начинает припекать, я закрываю глаза и представляю себя на пляже, а не в железном кузове.

Песни, звучащие по радио, — о том, как водить такой грузовичок, либо о девушках с золотым сердцем, которых кто-то обидел. Для меня они все на один лад. У мамы было такое стойкое отвращение к банджо, что скорее походило на аллергию. Помню, как она каждый раз выключала радио, когда в голосе певицы проскальзывал хотя бы намек на гнусавость. Неужели женщина, которая ненавидела музыку кантри, решила начать новую жизнь в пугающей близости от знаменитого концертного зала «Грэнд оул оупри»?[30] Или она воспользовалась этой нелюбовью как завесой, решив, что любой, кто ее знал, никогда не станет искать ее в самом центре кантри-штата?

Пока я трясусь в кузове, думаю:


1. На самом деле банджо — это круто.

2. Возможно, люди с годами меняются.

Элис



Сказать, что для слонов период спаривания — это период песен и плясок, означает ничуть не преувеличить.

Как и все общение между этими животными, вокализы часто сопровождаются жестами. Например, в обычный день матриарх трубит: «Идем!» — и корпусом разворачивается в ту сторону, куда хочет повести свое стадо.

Однако звуки в период спаривания намного сложнее. В дикой природе мы слышим повторяющийся гортанный рев половозрелых самцов — глубокий, низкий, протяжный. Такое впечатление, что тянешь смычок гормонов по скрипке злости. Еще самцы могут издавать во время гона рев, когда бросают вызов другому самцу, когда пугаются приближающегося автомобиля, когда ищут самку. Каждый слон ревет по-разному, при этом машет ушами и часто мочится.

Когда «поет» половозрелый самец, ему хором отвечает целое стадо самок. Эти звуки привлекают не только самца, который начал «разговор», но и всех подходящих одиноких самцов, чтобы самки в сезон спаривания имели возможность выбрать самого привлекательного партнера: под словом «привлекательный» имеется в виду не самый импозантный из самцов, а скорее тот, у которого больше шансов выжить, — здоровый, взрослый слон. Слониха, которой не понравился какой-то самец, может убежать, чтобы найти себе пару получше, даже если он уже на нее взгромоздился. Но, конечно, при этом предполагается, что у нее есть выбор.

Именно поэтому за несколько дней до течки слониха издает эструс-рев[31] — мощный призыв, на который откликается сразу несколько самцов, следовательно, круг возможных партнеров для спаривания расширяется. Когда слониха чувствует себя готовой к спариванию, она исполняет призывную песню. В отличие от рева половозрелых самцов, песня слонихи — лирическое, повторяющиеся, горловое воркование, тон которого быстро идет вверх, а потом замирает. Слониха громко хлопает ушами, из височных желез выделяется секрет. После спаривания к ней присоединяются остальные слонихи стада: раздается симфония рева и трубных звуков, похожих на те, которые знаменуют любое другое общественно значимое событие — рождение детеныша или воссоединение семьи.

Нам известно, что у других животных, например у китов, самки добиваются те самцы, чьи песни оказываются наиболее сложными и виртуозными. В царстве слонов наоборот — половозрелый самец спаривается со всеми возможными самками. Здесь поют самки, и их пение обусловлено биологически. У слоних период течки продолжается всего шесть дней, а свободный самец может находиться на расстоянии многих километров. При такой отдаленности феромоны не действуют, поэтому слонихам приходится прибегать к другим хитростям, чтобы привлечь потенциальных партнеров.

Уже доказано, что самцы китов передают свои песни из поколения в поколение и что поют все киты, вне зависимости от места обитания. Мне всегда было интересно, справедливо ли подобное утверждение и для слонов. Может, маленькие слонихи учатся у своих матерей и старших подруг песням-призывам во время сезона спаривания, поэтому, когда приходит их черед исполнять эструс-песни, они знают, как петь, чтобы привлечь самого сильного, самого энергичного самца? И могут ли дочери учиться на ошибках своих матерей?

Серенити



Я, кажется, еще не успела рассказать, что однажды, еще в мою бытность известным экстрасенсом, я утратила способность общаться с духами.

Я гадала одной студентке, которая хотела пообщаться с умершим отцом. Она привела с собой мать, обе принесли диктофоны, чтобы потом иметь возможность прослушать все, что происходило во время сеанса. Целых полтора часа я пыталась вызвать его по имени, отчаянно пыталась с ним связаться. Но в голову приходила только одна мысль — что мужчина застрелился.

А дальше — тишина.

(Совсем как сейчас, когда я пытаюсь связаться с мертвыми.)

Я чувствовала себя ужасно. Эти две женщины заплатили за полтора часа, а в результате не получили ничего. И несмотря на то что я предложила вернуть им деньги, как медиум я еще никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной. Поэтому я извинилась.

Девушка, расстроенная исходом сеанса, разрыдалась и попросила разрешения воспользоваться уборной. Как только она вышла, ее мать (которая во время всего действа в основном молчала) открыла мне тайну, которую не знала дочь.

Ее муж действительно застрелился из пистолета. Он был известным в Северной Каролине баскетбольным тренером, у которого случилась интрижка с одним из парней из его команды. Когда жена об этом узнала, то сказала, что будет настаивать на разводе и разрушит его профессиональную карьеру, если он не заплатит за молчание. Муж отказался, заявив, что по-настоящему полюбил паренька. Тогда жена ответила, что он может оставаться со своим новым возлюбленным, но она отсудит у него все до копейки и расскажет всем, как он с ней поступил. Такова цена любви.

Он спустился в подвал и вышиб себе мозг.

На похоронах, прощаясь с мужем, она прошептала: «Сукин сын! Не надейся, что теперь, когда ты мертв, я прощу тебя. Туда тебе и дорога!»

Через два дня мне перезвонила ее дочь и рассказала, что случилось невероятное. Кассета с записью нашего сеанса была пуста. Хотя мы вели беседу, во время повторного проигрывания слышалось только шипение. Но что еще более странно: то же произошло и с записью, которую делала ее мать.

Мне стало ясно, что покойный услышал все сказанное женой на похоронах и поймал ее на слове. Она не желала иметь с ним ничего общего, поэтому он решил держаться подальше от нас всех. Всегда.

Разговор с духами — это диалог. Говорить должны двое. Если ты пытаешься изо всех сил, но не выходит, значит, либо дух не хочет общаться, либо экстрасенс не умеет этого делать.


— Это тебе не кран повернуть, — резко отвечаю я, пытаясь отодвинуться от Верджила. — Я не могу это закрыть или открыть.

Мы стоим на стоянке у оптового склада Гордона, пытаясь переварить информацию о самоубийстве Грейс Картрайт. Я ожидала услышать нечто другое. Верджил убежден, что это важный фрагмент головоломки.

— Давай начистоту, — серьезно говорит он. — Уверяю тебя, я очень хочу верить, что экстрасенсорные способности — не пустой звон. Я искренне хочу дать твоему… таланту шанс проявиться. А ты не хочешь даже попытаться?

— Ладно, — раздраженно отвечаю я.

Опираюсь на передний бампер машины, встряхиваю плечи и руки, как это делает пловец на старте, закрываю глаза.

— Ты можешь заниматься этим прямо здесь? — не выдерживает Верджил.

Я приоткрываю левый глаз.

— А разве ты не этого хотел?

Он заливается краской.

— Я думал, что тебе может понадобиться… ну, не знаю… шатер или что-то в этом роде.

— Можно работать и без хрустального шара и чайных листьев, — сухо отвечаю я.

Я не призналась ни Дженне, ни Верджилу, что уже давно не общаюсь с духами. Просто позволяю им верить: то, что я наткнулась в старом заповеднике на бумажник Элис и ее цепочку, — не счастливая случайность, а подлинная прозорливость экстрасенса.

Может быть, я и себя в этом убедила. Поэтому я закрываю глаза и думаю: «Грейс, Грейс, приди, поговори со мной».

Так я раньше поступала.

Но в ответ ничего. Такая же пустота и неподвижность, как и в тот раз, когда я пыталась связаться с тренером баскетбольной команды из Северной Каролины, который застрелился.

Я смотрю на Верджила.

— Есть что-нибудь?

Он что-то набирает на телефоне, пытаясь раздобыть в Интернете информацию о Гидеоне Картрайте из Теннесси.

— Ничего, — признается он. — Но на его месте я взял бы другую фамилию.

— Что ж, у меня тоже пока глухо, — говорю я Верджилу, впервые правду.

— Может быть, нужно… громче звать?

Я подбочениваюсь.

— Я тебя учу работать? — спрашиваю я. — С самоубийцами такое бывает.

— Какое?

— Иногда им слишком стыдно за то, что они сделали.

Самоубийцы, по определению, становятся призраками — остаются привязанными к этому миру, потому что отчаянно хотят извиниться перед родными и потому что стыдятся своего поступка.

Я тут же вспоминаю Элис Меткаф. Возможно, я не могу связаться ней, потому что она, как и Грейс, покончила с собой?

Я тут же выбрасываю из головы такое предположение. Мне хочется оправдать ожидания Верджила, но причина, по которой я не могу связаться с Элис — как и с любым другим потенциальным духом, — черт побери, кроется во мне, а не в них!

— Позже еще раз попробую, — обманываю я. — А что нам нужно от Грейс?

— Хочу знать, что заставило ее покончить с собой, — поясняет он. — Зачем женщине, счастливо живущей в браке, имеющей постоянную работу и семью, накладывать в карманы камней и входить в пруд?

— Потому что она была несчастлива в браке, — отвечаю я.

— Вот у нас и есть подозреваемый, — заявляет Верджил. — Например, ты узнаёшь, что муж спит с другой. Что будешь делать?

— Буду искать утешение в том, что вообще вышла замуж.

Верджил вздыхает.

— Нет. Ты либо спрашиваешь у него прямо, либо убегаешь.

Я размышляю над сказанным.

— А если Гидеон хотел развестись, а Грейс отказалась? Что, если он убил ее, а все обставил как самоубийство?

— Патологоанатом, производя вскрытие, сразу же понял бы, что произошло: убийство или самоубийство.

— Серьезно? Потому что у меня складывалось впечатление, что полиция не всегда может точно установить причину смерти.

Верджил не обращает внимания на мою колкость.

— А если Гидеон и Элис хотели убежать, а Томас об этом узнал?

— Ты же сам отправил Томаса в психбольницу до того, как Элис сбежала.

— Но с таким же успехом они могли поссориться еще в начале вечера, поэтому она и побежала в вольер. Может быть, Невви Рул просто оказалась не в то время не в том месте. Она попыталась остановить Томаса, но вместо этого он остановил ее. Тем временем Элис убегает, ударяется головой о ветку и теряет сознание. Гидеон приехал к ней в больницу, и вместе они разработали план, как ей оказаться подальше от злого мужа. Нам известно, что Гидеон сопровождал слонов в их новый дом. Может быть, Элис сбежала и встретилась с ним там?

Потрясенная, я скрещиваю руки на груди.

— Отлично!

— Если только, — продолжает строить догадки Верджил, — все не произошло иначе. Предположим, Гидеон сказал Грейс, что хочет получить развод, чтобы убежать с Элис. Потрясенная Грейс сводит счеты с жизнью. Чувство вины за смерть Грейс заставляет Элис пересмотреть свой план, но Гидеон не хочет ее отпускать. По крайней мере, живой.

Я задумываюсь над сказанным. Гидеон явился в больницу и убедил Элис, что ее дочь в беде… или сказал что угодно, лишь бы она ушла с ним. Я не дура, смотрю «Закон и порядок». Столько убийств совершается потому, что жертвы доверяют тем, кто приходит в дом, просит о помощи или предлагает подвезти…

— Тогда как погибла Невви?

— Ее тоже убил Гидеон.

— Зачем ему убивать свою тещу? — спрашиваю я.

— Ты шутишь, да? — удивляется Верджил. — Об этом же мечтает любой мужчина! Если Невви узнала, что Гидеон спит с Элис, она, скорее всего, сама затеяла драку.

— А может, она Гидеона и пальцем не тронула? Может быть, она отправилась за Элис в вольер, а Элис побежала, чтобы спастись, и потеряла сознание? — Я смотрю на Верджила. — Именно об этом постоянно твердила Дженна.

— Не смотри на меня так, — хмурится Верджил.

— Надо ей позвонить. Возможно, она что-то вспомнит о Гидеоне и своей матери.

— Мы и без Дженны справимся. Нужно только добраться до Нашвилля…

— Она не заслуживает того, чтобы оставаться в стороне.

Секунду кажется, что Верджил будет возражать. Но он достает свой телефон, смотрит на него.

— У тебя есть ее номер?

Я звонила ей как-то, из дома, не по мобильному. С собой у меня номера нет. Но в отличие от Верджила, я знаю, где его можно поискать.

Мы едем ко мне домой. Он с тоской смотрит на бар, который приходится миновать, чтобы добраться до лестницы.

— Как ты держишься? — бормочет он. — Это все равно что жить над китайским рестораном.

Верджил ждет в дверях, пока я роюсь в кипе почты на обеденном столе, чтобы найти гроссбух, куда прошу записываться своих клиентов. Конечно, самым последним посетителем была Дженна.

— Можешь войти, если хочешь, — приглашаю я.

Еще секунда мне нужна, чтобы отыскать телефон, который прячется на столе под кухонным полотенцем. Я беру трубку и набираю номер Дженны. Но телефон, похоже, не работает.

Верджил разглядывает фотографию на каминной полке — я в компании Джорджа и Барбары Буш.

— Как приятно, что вы снисходите до того, чтобы общаться с такими, как Дженна и я, — ерничает он.

— Тогда я была другим человеком, — отвечаю я. — Кроме того, известность не так приятна, как все думают. На снимке этого не видно, но рука президента лежит на моей заднице.

— Могло быть и хуже, — бормочет Верджил. — Это могла быть рука Барбары.

Я вновь набираю номер Дженны — глухо.

— Странно, у меня что-то с линией, — говорю я Верджилу, который достает из кармана мобильный.

— Давай я попробую, — предлагает он.

— Забудь, тут нет сотовой связи — только если надеть на голову фольгу и свеситься с пожарной лестницы. Прелести жизни в пригороде.

— Можно было бы воспользоваться телефоном в баре, — предлагает Верджил.

— Черта с два! — отвечаю я, представляя, как буду оттаскивать его от виски. — До того как стать детективом, ты был патрульным?

— Да.

Я прячу гроссбух в сумочку.

— Тогда поехали на Гринлиф-стрит.


Район, где живет Дженна, похож на сотни других районов в округе: подстриженные аккуратными квадратами лужайки, дома с красно-черными ставнями, лающие за заборами невидимые собаки. По тротуарам на велосипедах катаются дети. Я останавливаюсь у тротуара.

Верджил смотрит на дворик перед домом Дженны.

— По внешнему виду дома можно многое сказать о человеке, — вслух размышляет он.

— Например?

— Сама знаешь. Флаг часто означает, что человек консерватор. Если ездит на «приусе» — более либеральных взглядов. В половине случаев это чепуха, но само по себе наблюдение интересное.

— Похоже на предсказание. И я уверена, такое же точное.

— Что ж, как ни крути, но я не ожидал, что Дженна выросла в таком… респектабельном районе. Если ты понимаешь, о чем я.

Я понимаю. Тупики, прилизанные домики, мусорные контейнеры у тротуара, в среднем 2,4 ребенка в каждом дворе — это так похоже на Степфорд. В Дженне есть что-то неправильное, резкое, она как-то не вписывается в эту картинку.

— Как зовут ее бабушку? — спрашиваю я у Верджила.

— Откуда я, черт побери, знаю? — удивляется он. — Не имеет значения, днем она все равно на работе.

— Тогда ты останешься в машине, — предлагаю я Верджилу.

— Почему?

— Больше шансов, что Дженна не захлопнет у меня перед носом дверь, если ты не будешь стоять рядом, — объясняю я.

Может, у Верджила и шило в заднице, только он не дурак. Он съеживается на пассажирском сиденье.

— Как скажешь.

Я иду по вымощенной дорожке к входной двери. Она розовато-лилового цвета, к ней прибито маленькое деревянное сердечко, на котором выведены слова: «Добро пожаловать, друзья». Я звоню, через секунду дверь сама по себе распахивается.

По крайней мере, мне так кажется, пока я не замечаю перед собой малыша, который сосет большой палец. Ему года три, хотя я плохо разбираюсь в возрасте детей. Я тут же вспоминаю мышей, которые сгрызли мои любимые кожаные туфли и повсюду оставляли крошки и экскременты. Я настолько поражена, что у Дженны есть родной брат, — по-видимому, он родился уже после того, как она переехала жить к бабушке, — что не могу найти слов и поздороваться.

Малыш вытаскивает палец изо рта, как пробку из сливного отверстия, — неудивительно, что начинается наводнение.

Тут же прибегает молодая женщина, подхватывает его на руки.

— Простите, — извиняется она, — я не слышала звонка. Чем могу помочь?

Говорит она громко — разумеется, потому, что малыш ревет еще громче. И уже смотрит на меня неодобрительно, как будто я его обидела. Я же изо всех сил пытаюсь понять, кто эта женщина и что она делает в доме Дженны.

Я растягиваю губы в своей самой приветливой телевизионной улыбке.

— Похоже, я не вовремя, — отвечаю я. — Я ищу Дженну.

— Дженну?

— Меткаф, — уточняю я.

Женщина устраивает сына на бедре.

— Наверное, вы ошиблись адресом.

Она хочет закрыть дверь, но я просовываю в просвет ногу и достаю из сумки гроссбух. Он сразу же открывается на последней странице, где витиеватым подростковым почерком выведено: 145, Гринлиф-стрит, Бун.

— Это 145, Гринлиф-стрит? — уточняю я.

— Адрес правильный, — отвечает хозяйка, — только здесь нет людей с таким именем.

Она закрывает дверь у меня перед носом. Я таращусь на книгу, которую продолжаю держать в руках. Ничего не понимая, возвращаюсь к машине, сажусь и швыряю книгу Верджилу.

— Она провела меня, — сообщаю я. — Дала вымышленный адрес.

— Зачем ей это?

Я качаю головой.

— Не знаю. Может быть, не хотела, чтобы я присылала ей рекламные буклеты.

— А может быть, она тебе не доверяла, — предполагает Верджил. — Она не доверяет никому из нас. И ты понимаешь, что это значит. — Он ждет, пока наши взгляды встретятся. — Она на шаг впереди нас.

— Ты это о чем?

— Она достаточно умна, чтобы понять, почему отец так странно отреагировал. Должно быть, она уже знает о своей матери и Гидеоне и делает как раз то, что мы должны были сделать еще час назад. — Он поворачивает ключ зажигания. — Мы едем в Теннесси. Ставлю сто баксов, что Дженна уже там.

Элис



Умереть от горя — наивысшая жертва, но с точки зрения эволюции это нереально. Если бы горе было настолько оглушительным, все виды просто бы исчезли. Однако нельзя утверждать, что подобное в царстве животных не случалось. Я знаю историю об одной кобыле, которая неожиданно скончалась, и ее друг, с которым она долгое время жила в одной конюшне, вскоре последовал за ней. Еще была пара дельфинов, которые работали в дельфинарии в парке аттракционов: когда самка умерла, самец несколько недель плавал кругами с закрытыми глазами.

После смерти детеныша на физиономии Моры постоянно было выражение боли и двигалась слониха так осторожно, как будто даже трение о воздух причиняло ей неимоверные страдания. Она уединялась у могилки, по ночам не возвращалась в сарай. И рядом не было семьи, которая могла бы утешить ее, вернуть к жизни.

Я решила не дать ей захлебнуться собственным горем.

Гидеон прицепил к забору огромную щетку со щетиной — подарок от департамента общественных работ, когда они купили новую машину для уборки улиц, шикарное приспособление, о которое раньше Мора очень любила почесываться. Но Мора даже не взглянула в сторону грохочущего молотка, когда Гидеон ее прилаживал. Грейс пыталась развеселить Мору, угощая красным виноградом и арбузами — ее любимыми лакомствами, но Мора отказывалась есть. Ее отсутствующий взгляд, впечатление, что она как-то усохла, заставили меня вспомнить Томаса, который таращился в пустую книгу в своем кабинете через три дня после той ночи, когда умер детеныш Моры. Физическая оболочка здесь, а мысли где-то в другом месте.

Невви полагала, что стоит пустить Гестер в вольер — возможно, ей удастся утешить Мору, но я считала, что пока еще не время. Я видела, как матриархи бросались на сестер из своего стада, близких родственниц, если они слишком быстро подходили к живому и здоровому детенышу. Кто знает, на что способна в горе Мора, чтобы защитить уже мертвого.

— Пока рано, — ответила я Невви. — Подождем, пока я не увижу, что она готова жить дальше.

С научной точки зрения было интересно наблюдать, как слониха в одиночестве, без поддержки стада, сможет справиться со своей утратой. Но от этого зрелища сердце разрывалось. Я часами записывала поведение Моры, потому что это была моя работа. Брала с собой Дженну, когда за ней не могла присмотреть Грейс, потому что Томас и сам был очень занят.

Пока мы все продолжали неспешно двигаться под влиянием тягучего горя, которое окружало Мору, Томас вновь превратился в само воплощение деловитости. Он был настолько собран и энергичен, что я стала подумывать, не привиделось ли мне, как он валялся в бессознательном состоянии на письменном столе в ночь после смерти детеныша. О деньгах, которые он рассчитывал получить от спонсоров, с нетерпением ожидавших рождения слоненка, больше речь не шла, но у него появилась новая идея, как обеспечить финансирование. И эта идея полностью его поглотила.

Если уж говорить откровенно, я не возражала против того, чтобы подставить плечо и взять управление заповедником на себя, пока Томас занят. Все же лучше, чем видеть его сломленным, недостижимым. Такого Томаса — который явно существовал до того, как мы с ним познакомились, — я больше видеть не желала. Я надеялась, что именно благодаря мне он так изменился. Что одного моего присутствия достаточно, чтобы в будущем подобного не повторилось. И чтобы не создавать поводов для нового срыва, который может сломать Томаса, я делала все, о чем бы он ни попросил. Я хотела стать его самой надежной группой поддержки.

Через две недели после смерти детеныша — так я начала новый отсчет времени — я отправилась на оптовый склад Гордона за запасом провизии на неделю. Но когда стала расплачиваться кредиткой, платеж не прошел.

— Попробуйте еще раз, — посоветовала я.

Тот же результат.

Сгорая от стыда — ни для кого не было тайной, что у заповедника финансовые проблемы, — я пообещала Гордону, что съезжу к банкомату и привезу ему наличные.

Когда я вставила карточку, банкомат денег не дал. «Счет закрыт», — появилось на экране. Я бросилась в банк, решив поговорить с управляющим. Это явно какая-то ошибка.

— Ваш муж снял все деньги со счета, — сообщила служащая банка.

— Когда? — потрясенно уточнила я.

Она сверилась с компьютером.

— В прошлый четверг, — ответила она. — В тот же день, как попросил вторую закладную.

Мои щеки запылали. Я — жена Томаса. Как он мог принимать подобные решения, предварительно не обсудив их со мной? У нас семь слонов, чей рацион резко сократится, если на этой неделе не привезти продукты. А еще три смотрителя, которые в пятницу рассчитывают получить зарплату. Насколько я понимала, больше у нас денег нет.

Я не стала возвращаться на склад к Гордону, а поехала прямиком домой, рывком вытащила Дженну из автокресла — дочка расплакалась, — ворвалась в дом и стала звать Томаса, но он не откликался. В загоне с азиатскими слонами я застала Грейс, которая готовила жмых, и Невви, которая обрезала побеги дикого винограда, но Томаса никто не видел.

Кода я вернулась домой, меня уже поджидал Гидеон.

— Ты что-нибудь знаешь о доставке из питомника? — спросил он.

— Питомника? — повторила я, думая о детях. О Море.

— Да, питомника для растений.

— Не принимай доставленный груз, — велела я. — Заблокируй.

И тут появился Томас, который, размахивая руками, велел грузовику въезжать в ворота.

Я передала Дженну Гидеону и схватила мужа за руку.

— Можно тебя на минутку?

— Вообще-то нет, — ответил он.

— И все-таки, — не уступила я и затащила его в кабинет, закрыв за собой дверь. — Что в грузовике?

— Орхидеи, — ответил Томас. — Только представь: целое поле пурпурных орхидей простирается до самого загона с азиатскими слонами! — Он улыбнулся. — Я мечтал об этом.

Он купил целый грузовик экзотических цветов, которые нам были совсем не нужны, потому что мечтал о них? Орхидеи на этой почве расти не будут. И они не дешевое удовольствие. Эта покупка — выброшенные на ветер деньги.

— Ты купил цветы… Твоя кредитная карточка закрыта, а на счету ни копейки!

К моему изумлению Томас просиял.

— Я не просто цветы купил. Я вложил деньги в будущее. Как я раньше до этого не додумался, Элис? — воскликнул он. — А место над сараем? Я оборудую там обсерваторию. — Он говорил так быстро, что слова путались, словно упавшая с колен пряжа. — Оттуда все видно. Все угодья. Когда я выглядываю в окно, кажется, что я король мира. А представь, когда будет десять окон… Стеклянная стена… Денежные тузы будут приезжать и наблюдать оттуда за слонами. Или арендовать место для торжеств…

Сама по себе идея неплохая, но совершенно не ко времени. У нас нет денег, чтобы вложить их в реконструкцию. Мы едва сводим концы с концами.

— Томас, мы не можем себе этого позволить.

— Сможем, если не будем никого нанимать со стороны.

— У Гидеона нет времени…

— Гидеон? — Он засмеялся. — Не нужен мне Гидеон. Я сам справлюсь.

— Как? — удивилась я. — Ты же не разбираешься в строительстве!

Томас как-то странно взглянул на меня.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

И глядя ему в спину, я подумала, что он сам не знает, насколько прав.


Я сказала Гидеону, что произошла ошибка и орхидеи необходимо вернуть. До сих пор не представляю, как ему удалось совершить чудо, но он вернулся с деньгами, которые мы тут же отвезли на оптовый склад Гордона в уплату за тачки с капустой, перезревшими кабачками и переспевшими дынями. Казалось, Томас даже не заметил, что орхидеи уехали; он был слишком занят строительством на чердаке сарая с африканскими слонами: что-то пилил и стучал от заката до рассвета. И каждый раз, когда я спрашивала, как продвигаются дела, он только рявкал в ответ.

Возможно, размышляла я как ученый, у Томаса такая реакция на горе? Может быть, он с головой окунулся в новый проект, чтобы не думать о том, что мы потеряли? И я решила, что лучший способ отвлечь его от новой прихоти — помочь вспомнить то, что у него еще осталось. Поэтому я придумывала изысканные блюда, хотя раньше ничего сложнее макарон с сыром не готовила, собирала перекусить и, приведя Дженну к сараю с африканскими слонами, приглашала Томаса присоединиться к нам за обедом. Однажды я спросила у него о проекте.

— Позволь хоть одним глазком взглянуть, — взмолилась я. — Я никому ничего не скажу.

Но Томас покачал головой.

— Это стоит того, чтобы немножко подождать, — пообещал он.

— Я могла бы тебе помочь. Я хорошо рисую…

— Ты много чего хорошо делаешь, — ответил Томас и поцеловал меня.

Мы много занимались сексом. После того как Дженна засыпала, Томас приходил из сарая, принимал душ и забирался ко мне в постель. Наши занятия любовью скорее походили на безысходность — как будто я пыталась убежать от воспоминаний о детеныше Моры, а Томас пытался привязать себя к чему-то, чтобы было за кого зацепиться. Казалось, я ничего для него не значу и ему подошло бы любое женское тело, но я не винила мужа, потому что тоже пользовалась им, чтобы забыться. Устав, я засыпала, а посреди ночи, когда моя рука пыталась нащупать Томаса, его уже не было.

Сначала во время наших обедов на свежем воздухе я отвечала на его поцелуи. Но однажды его рука скользнула мне под рубашку, нащупывая застежку на бюстгальтере.

— Томас! — прошептала я. — Мы же не одни.

И дело не только в том, что мы сидели в тени сарая, куда в любой момент мог подойти кто-нибудь из смотрителей. На нас смотрела Дженна. Вот она встала на ножки и нетвердой походкой двинулась к нам — крошечная зомби.

— Томас, она ходит! — выдохнула я.

Томас лицом зарылся мне в шею. Рука легла на грудь.

— Томас! — оттолкнула я его. — Смотри!

Он раздраженно отпрянул. Глаза за очками стали почти черными, и, несмотря на то что он промолчал, я совершенно четко услышала: «Как ты смеешь…» Но тут ему на колени упала Дженна. Томас подхватил ее на руки, поцеловал в лоб и обе щеки.

— Совсем большая девочка, — сказал он, когда Дженна залепетала у него на плече. Он поставил ее на землю и подтолкнул в мою сторону. — Интересно, это счастливая случайность или вновь приобретенный навык? — спросил он. — Может быть, стоит еще раз провести эксперимент?

Я засмеялась.

— Эта девочка обречена, у нее оба родителя ученые. — Я протянула руки. — Иди ко мне! — позвала я.

Я обращалась к дочери. Но могла бы позвать и Томаса.


Несколько дней спустя я помогала Грейс готовить еду для азиатских слонов и поинтересовалась, ссорятся ли они с Гидеоном.

— А что? — неожиданно насторожилась она.

— Просто кажется, что вы так хорошо между собою ладите… — ответила я. — Даже немного обескураживает.

Грейс расслабилась.

— Он не опускает стульчак в туалете. Злюсь ужасно.

— Если это его единственный недостаток, я бы сказала, что тебе невероятно повезло. — Я подняла большой нож, которым разрезала дыни пополам, внимательно следя, чтобы из них не вытекало много сока. — У него есть от тебя тайны?

— Например, что он подарит мне на день рождения? — Она пожимает плечами. — Конечно.

— Я имею в виду не такие секреты. Я говорю о тех, которые заставляют думать, что он что-то скрывает. — Я откладываю нож и смотрю ей прямо в глаза. — В ночь, когда погиб детеныш… ты же видела Томаса в кабинете, верно?

До этого мы ни разу не обсуждали ту ночь. Но я знала, что Грейс не могла не видеть, как он раскачивается на кресле — глаза совершенно пустые, руки дрожат. Я знала, что именно поэтому она не захотела оставлять с ним Дженну.

Грейс опустила глаза.

— У каждого свои демоны, — пробормотала она.

И по тому, как она это произнесла, я поняла, что уже не в первый раз она видела Томаса в подобном состоянии.

— Подобное ведь и раньше случалось?

— Он всегда приходил в норму.

Неужели я единственная в заповеднике, кто этого не знал?

— Он заверил меня, что такое произошло только один раз — когда умерли его родители, — заметила я с пылающими щеками. — Я-то думала, что брак — это союз, понимаешь? В горе и в радости. В болезни и в здравии. Почему он меня обманывал?

— Хранить тайну — не значит лгать. Иногда это единственный способ защитить того, кого любишь.

Я усмехнулась.

— Ты так говоришь только потому, что никогда не была по ту сторону баррикады.

— Нет, — негромко согласилась Грейс. — Я как раз из тех, кто хранит тайны. — Быстрыми, ловкими движениями она принялась лопаткой накладывать арахисовое масло в половинки дынь. — Я люблю присматривать за твоей дочерью, — добавила она ни с того ни с сего.

— Я знаю и очень тебе благодарна.

— Я люблю присматривать за твоей дочерью, — повторила Грейс, — потому что своих детей у меня никогда не будет.

Я посмотрела на девушку, в эту секунду она напомнила мне Мору — в ее глазах залегла какая-то тень, которой я раньше не замечала. Я списывала все на молодость и неуверенность, но это могло быть и свидетельство утраты того, чего она, по сути, и не имела.

— Ты еще очень молода, — успокоила я.

Грейс покачала головой.

— У меня бесплодие, — уточнила она. — Какой-то гормональный сдвиг.

— Можно обратиться к суррогатной матери. Можно усыновить. Вы с Гидеоном обсуждали варианты?

Она не сводила с меня глаз, и я поняла: Гидеон ничего не знает. Именно эту тайну она от него хранила.

Грейс неожиданно схватила меня за руку, да так крепко, что стало больно.

— Ты же ему не скажешь?!

— Нет, — пообещала я.

Она успокоилась, взяла нож и продолжила резать фрукты. Несколько минут мы работали молча, а потом Грейс опять заговорила.

— Дело не в том, что он недостаточно сильно тебя любит и поэтому не говорит правду, — произнесла она. — Дело именно в том, что он любит тебя так сильно, что не может потерять твою любовь.


После полуночи Томас выскользнул из спальни, я сделала вид, что сплю. Подождала, когда услышу шум льющейся в душе воды, встала с кровати и осторожно, чтобы не разбудить Дженну, вышла из дома. Когда глаза привыкли к темноте, я промчалась мимо домика Грейс и Гидеона — свет у них не горел. Представила, как они спят, обнявшись, крепко-крепко прижавшись друг к другу.

Винтовая лестница была выкрашена в черный цвет. Я оцарапалась о нее и поняла, что уже достигла дальнего угла сарая с африканскими слонами. Двигаясь тихо, чтобы не разбудить животных, а те не подняли тревогу, я стала взбираться по лестнице, прикусив губу от боли. Дверь наверху была заперта, но в заповеднике все открывалось одним ключом, поэтому я знала, что смогу попасть внутрь.

Первое, что я увидела там, как Томас и предсказывал, — это невероятный вид на залитые лунным светом просторы. Он еще не установил окна, но вырезал и вставил в отверстия куски прозрачного пластика. Через них я и могла видеть каждый метр заповедника, который освещала полная луна. Я представила себе смотровую площадку, обсерваторию, куда люди приходят полюбоваться удивительными животными, которых мы приютили, не нарушая их покоя и не заставляя быть частью зрелища, как это происходит в цирке или зоопарке.

Может быть, я слишком бурно реагирую? Может быть, Томас просто пытается сделать то, что и говорил: спасти наше предприятие? Я принялась шарить по стенам, пока не нащупала выключатель. Помещение залил такой яркий свет, что на мгновение я ослепла.

Комната была пуста. Ни мебели, ни ящиков, ни инструментов, ни одной щепки. Стены, пол и потолок были выкрашены в ослепительно белый цвет. Но каждый сантиметр был исписан буквами и цифрами, надписи наслаивались друг на друга в каком-то петлеобразном коде.

C14H19NO4C18H16N6S2C16H21NO2C3H6N2O2C189H285N55O57S.

Казалось, ты в храме, где на стенах кровью нарисованы каббалистические знаки. У меня перехватило дыхание. Стены надвигались на меня, цифры расплывались перед глазами. Опустившись на пол, я поняла, что плачу.

Томас болен.

Томасу нужна помощь.

И хотя я не психиатр и раньше никогда не сталкивалась ни с чем подобным, мне было ясно, что на депрессию это совсем не похоже. Зато очень похоже на… сумасшествие.

Я встала, попятилась и выскочила из комнаты, не заперев дверь. Времени было мало. Но вместо того, чтобы пойти к себе, я отправилась к домику, где жили Гидеон и Грейс, постучала в дверь. Дверь открыла Грейс. На ней была только мужская футболка, волосы падали на лицо.

— Элис? — удивилась она. — Что случилось?

«Мой муж психически болен… Заповедник умирает… Мора потеряла детеныша…»

Сами выбирайте.

— Гидеон дома? — спросила я, хотя знала, что дома. Не у всех муж тайком ускользает среди ночи и пишет всякую абракадабру на потолке, полу, стенах пустой комнаты.

Гидеон показался в двери в одних шортах с голым торсом. Рубашку он держал в руке.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала я.

— Проблемы с кем-то из слоних? Что-то не так?

Я ничего не ответила, только развернулась и зашагала к сараю с африканскими слонами. Гидеон, натягивая футболку, поспешил за мной.

— Кто?

— Со слонами все в порядке, — дрожащим голосом ответила я. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал и при этом не задавал вопросов. Можешь?

Гидеон взглянул на меня и кивнул.

Я поднималась по винтовой лестнице, как на эшафот. Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, так оно и было. Возможно, это были первые ступеньки к длинному, фатальному падению. Я открыла дверь, чтобы Гидеон увидел интерьер.

— Черт побери! — выдохнул он. — Что все это значит?

— Не знаю. До утра нужно все это закрасить.

И тут ниточки хладнокровия лопнули, я согнулась пополам — не могла дышать, не могла больше сдерживать слезы. Гидеон потянулся ко мне, но я отшатнулась.

— Поторопись! — прохрипела я и побежала вниз по лестнице назад, в наш домик.

Успела я как раз вовремя — Томас, весь в клубах пара, открывал дверь ванной.

— Я тебя разбудил? — спросил он и улыбнулся той особой, неправильной улыбкой, которая в Африке заставляла меня ловить каждое его слово и которая всегда стояла передо мной, когда я закрывала глаза.

Если у меня были шансы спасти Томаса ради него самого, то я должна была заставить его поверить, что я ему не враг. Он должен верить, что я верю в него. Поэтому я постаралась улыбнуться в ответ.

— Показалось, что Дженна заплакала.

— И как она?

— Крепко спит, — ответила я Томасу, проглатывая кость правды, вставшую у меня в горле. — Наверное, приснился кошмар.


Я обманула Гидеона, сказав, что не знаю, что написано на стене. Но я знала.

Это была не просто цепочка беспорядочных букв и цифр. Это химические формулы лекарств: анисомицин, U0 126, пропанолол, дициклоцерин, нейропептид-Y. Я писала о них в своих ранних работах, когда пыталась найти связь между памятью слонов и когнитивной способностью. Эти соединения, если ввести препараты сразу после травмы, взаимодействуют с мозжечковой миндалиной и не позволяют памяти закодировать то или иное воспоминание как болезненное либо травмирующее. Проводя опыты на крысах, ученым удалось исключить страх и стресс, которые вызывают определенные воспоминания.

Только представьте себе последствия этих экспериментов! А кое-кто из медиков уже представил. Возникли споры вокруг тех больниц, где намеревались вводить подобное лекарство жертвам изнасилования. Помимо практической стороны дела (останется или нет заблокированная память таковой навсегда), была еще и моральная: в состоянии ли жертва дать разрешение на использование подобного препарата, если уже по определению она находится в состоянии стресса и не может рассуждать логично?

Зачем Томас полез в мои бумаги и как все это может быть связано с планами заработать денег для заповедника? А может быть, никакой связи и нет? Если Томас действительно свихнулся, он и в ответах на кроссворд может разглядеть что-то важное, и в прогнозе погоды усмотреть смысл. Он создавал действительность из повседневных связующих звеньев, где остальным места не было.

Это было давно, но в заключение своей статьи я написала, что мозг не случайно устроен так, чтобы память могла подавать нам сигналы об опасности. И если это может помочь избежать грядущей опасности, неужели в наших интересах отключать память с помощью химических соединений?

Неужели я когда-нибудь забуду ту комнату, изрисованную граффити из химических формул? Нет, даже после того, как Гидеон вновь перекрасил все в белый. А возможно, оно и к лучшему, потому что она будет напоминать мне, что человек, которого, как мне казалось, я полюбила, совершенно не похож на того, кто сегодня, посвистывая, вошел в кухню.

У меня были идеи. Я хотела помочь Томасу. Но не успел он отправиться в свою обсерваторию, как явились Невви и Грейс.

— Нам нужна твоя помощь, чтобы перевести Гестер, — сказала Невви, и я вспомнила, что обещала ей сегодня попробовать посадить двух африканских слоних в один загон.

Я могла бы отложить перевод, но Невви поинтересовалась бы, в чем причина. А мне не хотелось обсуждать с ней вчерашнюю ночь.

Когда Грейс протянула руки к Дженне, я вспомнила наш вчерашний разговор.

— А Гидеон… — начала я.

— Закончил, — ответила она. Все, что мне было необходимо знать.

Я последовала за Невви в загон с африканскими слонами, вглядываясь в чердак сарая, откуда пахло свежей краской, и в стены, заделанные пластиком. Неужели Томас там? Даже сейчас? Разозлился, когда обнаружил, что его работа уничтожена? Раздавлен? Равнодушен?

Подозревает, что это моих рук дело?

— Ты где витаешь? — спросила Невви. — Я задала тебе вопрос.

— Прости. Плохо спала ночью.

— Хочешь убрать забор или выманить ее?

— Воспользуюсь воротами, — ответила я.

Мы поставили проволочный забор и пустили по нему ток, чтобы разделить Гестер и Мору, когда поняли, что последняя беременна. Откровенно говоря, если бы одна из слоних захотела оказаться по другую сторону, она легко бы могла разорвать проволоку. Но они недостаточно долго пробыли вместе, чтобы привязаться друг к другу. Они были знакомыми, но не подругами. Пока никаких особо теплых чувств они друг к другу не испытывали. Именно поэтому я и полагала, что план Невви не сработает.

В Ботсване есть поговорка: «Go o ra motho, ga go lelwe» — «Друзья приходят — горе уходит». Доказательство этому можно увидеть в дикой природе, когда слоны оплакивают смерть одного из членов стада. Через какое-то время несколько слонов отделяются и направляются к источнику. Другие уходят искать пропитание. Остаются один-два слона — обычно дочери или юный самец, сын упавшей слонихи, — которые не спешат вернуться к обычной жизни. Но стадо всегда возвращается за ними. Могут все вместе, могут послать одного-двух эмиссаров. Они издают рев «Идем!» и разворачиваются таким образом, чтобы пригласить скорбящего слона присоединиться к ним. В конечном итоге слоны слушаются. Но Гестер и Мора — не сестры. Они просто две африканские слонихи. Мора может не захотеть ее слушать. Стала бы я соглашаться на приглашение совершенно незнакомого человека, который бы просто подошел и предложил пообедать?

Пока Невви на вездеходе отправилась на поиски Гестер, я отсоединила забор от резистора и смотала проволоку, создав таким образом ворота. Дождалась, когда услышу рев двигателя, и увидела мирно следующую за Невви слониху. Она очень любила арбузы, а в вездеходе ее ждал целый арбуз, который мы собирались положить ближе к загону Моры.

Я запрыгнула на вездеход, и мы направились к могиле детеныша, где неподвижно, опустив хобот к земле, стояла поникшая Мора. Невви заглушила мотор, я спрыгнула с вездехода и положила для Гестер арбуз чуть поодаль от Моры. Мы и для Моры привезли угощение, но, в отличие от Гестер, она к своему даже не прикоснулась.

Гестер бивнем проткнула арбуз — сок закапал ей прямо в рот. Потом она хоботом обхватила большую ягоду, сняла ее с бивня-шампура и раздавила челюстями.

Мора не подавала виду, что заметила присутствие Гестер, но я увидела, как напряглась ее спина, когда она услышала хруст арбуза.

— Невви, — негромко сказала я, забираясь на вездеход. — Заводи мотор.

Мора молниеносно развернулась и бросилась на Гестер, качая головой и хлопая ушами, — драчунья, грозовое облако. Гестер взревела и отпрянула, но уступить не пожелала.

— Поехали! — велела я, и Невви развернула вездеход таким образом, чтобы отогнать Гестер до того, как она приблизится к Море.

Слониха даже голову не повернула в нашу сторону, пока мы отгоняли Гестер за проволочное заграждение. Просто стояла у свежей могилы своего детеныша, напоминающей темную плешь посреди травы.

Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, я принялась прилаживать проволоку и подключать клеммы, пока Невви уводила Гестер подальше в африканский вольер. Через несколько секунд она вернулась, я как раз заканчивала работу.

— Ну что? Я же тебя предупреждала, — сказала я.


Воспользовавшись тем, что за Дженной присматривает Грейс, я остановилась у сарая с африканскими слонами, чтобы поговорить с Томасом. Взобралась по винтовой лестнице и не услышала ни звука из комнаты на чердаке. Я начала гадать: увидел ли Томас выкрашенные стены? Достаточно ли этого для того, чтобы вернуть ему душевное равновесие? Я повернула ручку, вошла в комнату и увидела, что одна стена полностью исписана теми же символами, которые я видела вчера, а вторая — наполовину. Томас стоял на стуле и так яростно писал, что, казалось, краска вот-вот загорится. Я почувствовала, что окаменела.

— Томас, нам нужно поговорить, — сказала я.

Он оглянулся через плечо — настолько был поглощен работой, что даже не заметил, как я вошла. Казалось, он нисколько не смущен и не удивлен. Просто разочарован.

— Я готовил тебе сюрприз, — сказал он.

— Какой сюрприз?

Он слез со стула.

— Это называется молекулярная теория консолидации. Уже доказано, что воспоминания находятся в эластичном состоянии, прежде чем посредством химических реакций перекодируются головным мозгом. Нарушишь этот процесс — и можно изменить способ обращения к памяти. Сейчас ученые добиваются успеха только тогда, когда ингибиторы вводятся сразу после потрясения. Но давай предположим, что организм уже пережил травму. А если попробовать вернуться к моменту потрясения, чтобы ввести лекарство? Сможет ли мозг в этом случае забыть травму?

Я растерянно таращилась на мужа.

— Это невозможно.

— Возможно, если научиться перемещаться во времени.

— Что?!

Он закатил глаза.

— Я строю не «ТАРДИС»[32], не машину времени, — ответил Томас. — Это было бы сродни безумию.

— Безумию… — повторила я, и это слово прорвало плотину рыданий.

— Это не буквальное изменение четвертого измерения. Но можно изменить восприятие отдельно взятого индивидуума, чтобы повернуть время вспять. Можно через измененное сознание вернуть его в стрессовую ситуацию и заставить переживать эмоциональную травму столько, сколько понадобится, чтобы подействовало лекарство. А вот что удивит тебя больше всего. Подопытной у нас станет Мора.

Услышав кличку слонихи, я пристально вгляделась в его глаза.

— Мору не трогай!

— Даже если мне удастся ей помочь? Даже если я заставлю ее забыть о смерти детеныша?

Я покачала головой.

— Томас, так не бывает.

— А если бывает? Подумай, какие последствия это будет иметь для людей. Представь, что можно будет помочь ветеранам, страдающим от поствоенного синдрома. Представь, что наш заповедник закрепит за собой звание важного научного центра. Мы могли бы получить деньги от Центра нейроисследований Нью-йоркского университета. А если они согласятся с нами сотрудничать, внимание прессы привлечет инвесторов, что компенсирует то, чего мы лишились, потеряв слоненка. Может быть, и Нобелевскую премию дадут.

Я сглотнула.

— А что позволяет тебе думать, что можно добиться регресса в работе головного мозга?

— Мне сказали, что я смогу.

— Кто сказал?

Он полез в задний карман и достал клочок фирменного бланка заповедника. На нем был написан телефон, который я тут же узнала. Я звонила по нему на прошлой неделе, когда у Гордона не был авторизирован мой платеж.

«Вас приветствует Сити-банк мастеркард».

Под телефоном горячей линии шел перечень анаграмм для слов «Остаток на счету»: «счуте ан котатсо, отт асток утна ечс, ана уоост тксчет». Таких было множество.

Последние слова были так жирно обведены, что бумага начала рваться.

— Видишь? Это код. «Во всем важен учет». — Томас прожигал меня взглядом, как будто объяснял смысл жизни. — Верь не всему, что видишь.

Я подошла к нему, нас разделяли считаные сантиметры.

— Томас, — прошептала я и коснулась ладонью его щеки, — малыш, ты болен.

Он схватился за мою руку, как за спасательный трос. И только тут я поняла, насколько сильно меня колотит.

— Правильно, черт побери! — прошептал он, сжимая мою ладонь так, что я согнулась от боли. — Мне тошнит от того, что ты во мне сомневаешься. — Он наклонился ко мне так близко, что я видела оранжевые круги вокруг зрачков, бьющуюся на виске жилку. — Я стараюсь ради тебя! — заявил он, выделяя каждое слово и выплевывая его мне в лицо.

— Я тоже стараюсь для тебя, — заплакала я и, выбежав из душной комнаты, бросилась вниз по винтовой лестнице.


Университет Дартмута находился в ста километрах к югу. Там располагалась окружная больница. И так уж случилось, что именно там имелась ближайшая к Буну психиатрическая лечебница. Не знаю, почему психиатр согласился меня принять без предварительной записи, хотя в приемной сидело довольно много людей, чьи проблемы были не менее важными. Единственное, о чем я могла думать, прижимая к себе Дженну и устраиваясь напротив доктора Тибодо, что врачу одного взгляда на меня будет достаточно, чтобы решить: я его пациент. «Какой к черту муж! — скорее всего, думал он, глядя на мою мятую форму, немытые волосы и плачущего ребенка. — Ей самой нужен психиатр».

Полчаса я рассказывала врачу все, что знала об истории Томаса, и то, что увидела вчера ночью.

— Мне кажется, он не выдержал напряжения, — сказала я.

Сказанные вслух, слова раздувались, как яркие воздушные шары, заполняя собой все пространство комнаты.

— Судя по описанию, у больного мания. Это часть биполярного заболевания — мы называем его маниакально-депрессивным расстройством. — Он улыбнулся. — Страдать от биполярного расстройства — как будто находиться под воздействием ЛСД. Это означает, что и все твои чувства, и воображение чрезвычайно обострены. Как говорится, если маньяк совершает что-то из ряда вон выходящее и это оказывается открытием, его считают гением, а если не оказывается, то сумасшедшим. — Доктор Тибодо улыбнулся Дженне, которая как раз жевала одно из его пресс-папье. — Хорошо лишь то, что, если ваш муж действительно страдает от подобного заболевания, оно лечится. Препараты, которые мы выписываем пациентам с перепадами настроения, обычно приводят их в норму. Время от времени Томас уходит из реальности в свой мир, в маниакальный бред. Потом он начинает это осознавать и впадает в другую крайность — становится подавленным. Как же иначе, если все его переживания вдруг оказываются игрой больного воображения?!

«В этом мы похожи», — подумала я.

— Ваш муж поднимал на вас руку?

Я вспомнила тот момент, когда он схватил меня за руку, как я услышала хруст костей и заплакала.

— Нет, — ответила я. Я уже достаточно предала Томаса, не стоит говорить еще и об этом.

— А может поднять, как по-вашему?

Я смотрю на Дженну.

— Не знаю.

— Ему необходимо обследоваться у психиатра. Если мы имеем дело с биполярным расстройством, вашему мужу, вероятно, нужно полежать в стационаре, чтобы врачи стабилизировали его состояние.

Я с надеждой взирала на врача.

— Значит, его можно положить к вам?

— Нет, — ответил доктор Тибодо. — Уложить кого-то в больницу — это ущемление прав человека; мы не можем насильно госпитализировать его, если он не обижает вас.

— И что же мне делать? — спросила я.

Доктор посмотрел мне прямо в глаза.

— Вы должны убедить его прийти по собственной воле.

Он протянул мне визитную карточку и велел звонить, когда я почувствую, что Томас готов лечь в больницу. На обратном пути в Бун я размышляла над тем, что же сказать, чтобы убедить Томаса обратиться к врачу в Ливане. Можно было бы сказать, что Дженна заболела, но почему тогда мы не обратимся к педиатру? Если я скажу, что нашла донора или невролога, которого заинтересовал его эксперимент, то смогу только выманить Томаса из дома. Как только мы окажемся у стойки информатора психиатрического отделения, он поймет, что я затеяла.

Я пришла к выводу, что единственный способ заставить Томаса лечь в психиатрическое отделение — дать ему понять, откровенно и без прикрас, что так будет лучше для него. Что я до сих пор его люблю. Что мы вместе это преодолеем.

Полная решимости, я приехала в заповедник, остановилась у нашего домика, уложила спящую Дженну на диван и пошла закрыть дверь, которую оставила приоткрытой.

Когда Томас схватил меня сзади, я закричала.

— Ты напугал меня! — воскликнула я, поворачиваясь к мужу лицом и пытаясь определить его состояние.

— Я думал, ты бросила меня! Решил, что ты взяла Дженну и больше не вернешься.

Я взъерошила ему волосы.

— Нет, — пообещала я. — Никогда.

Томас обнял меня с отчаянием человека, который пытается спастись. Когда он меня целовал, я верила, что все будет в порядке. Верила, что мне больше никогда не придется обращаться к доктору Тибодо, что Томас скоро станет уравновешенным. Я убеждала себя, что могу в это поверить, — и совсем не важно, что мои надежды были безосновательными и маловероятными. А еще я не осознавала, что в этом мы с Томасом очень похожи.

Был один нюанс памяти, о котором не подумал Томас. Воспоминания — не видеозапись. Они субъективны. Это осмысление того, что произошло. И неважно, насколько воспоминания точны; важно только, насколько они значимы именно для вас. Учат ли чему-то, что вы обязаны знать.


Пару месяцев казалось, что жизнь в заповеднике вернулась в прежнее русло. Мора уже надолго отлучалась от могилы слоненка, но каждую ночь возвращалась на прежнее место. Томас вновь работал у себя в кабинете, а не строил смотровую площадку. Мы заперли и забили досками комнату на чердаке — как город-призрак. Неожиданно нам дали грант, на получение которого Томас подавал заявку несколько месяцев назад. Стало немного легче с покупкой провизии и выплатой зарплат.

Я начала сравнивать свои записи поведения скорбящей Моры с поведением других слоних, потерявших детеныша. Целыми часами мы гуляли с Дженной, я приноравливалась к неспешным шажкам дочери, показывала ей дикие цветы, учила новым словам. Мы с Томасом спорили, насколько безопасно для Дженны находиться в вольере. Я любила эти перепалки — они были просты и понятны.

Однажды жарким днем, когда Грейс и Дженна спрятались от духоты, я в сарае мыла хобот Дионн. Мы научили этому слоних, чтобы иметь возможность брать анализ на туберкулез: наполняли шприц солевым раствором, вводили в ноздрю, затем заставляли слониху как можно выше поднять хобот. А потом подставляли под хобот большую емкость, и слониха выливала туда жидкость. Собранные образцы укладывались в контейнер и отправлялись в лабораторию. Некоторые слонихи терпеть не могли эту процедуру, но Дионн была из тех, с кем работалось легко. Возможно, я потеряла бдительность, поэтому не заметила, как в сарай решительно вошел Томас. Схватил меня за шею и оттащил от слонихи, чтобы она не могла достать нас через металлическую решетку.

— Кто такой Тибодо? — заорал Томас, толкнув меня на решетку с такой силой, что в глазах затуманилось.

Я честно не понимала, о чем он говорит.

— Ти-бо-до, — повторил Томас. — Ты должна знать. Его визитная карточка у тебя в кошельке.

Его рука, словно тиски, сжала мое горло. Легкие горели огнем. Я вцепилась в его пальцы. Он тыкал мне в нос маленьким белым прямоугольником.

— Вспомнила?

Я ничего, кроме звездочек в глазах, не видела, однако каким-то чудом сумела разглядеть эмблему лечебницы Хичкока в Дартмуте. Психиатр, с которым я консультировалась… он-то и дал мне эту визитку.

— Хотела в психушку меня запереть? — кричал Томас. — Хотела украсть мое исследование? Ты, наверное, уже позвонила в Нью-Йорк в университет, чтобы взять кредит? Но тебе не повезло, Элис, потому что ты не знаешь код, чтобы позвонить на «горячую линию» коллоквиума, и не понимаешь, что выставляешь себя… самозванкой.

Дионн ревела, билась о двойную решетку сарая. Я попыталась объяснить, хоть что-то сказать… Томас еще сильнее ударил меня о железные прутья. В глазах у меня потемнело.

Внезапно я очнулась и смогла вздохнуть. Упав на цементный пол, я жадно ловила ртом воздух, внутри у меня все горело. Повернувшись на бок, я увидела, как Гидеон ударил Томаса так сильно, что голова у того дернулась назад, а изо рта и носа хлынула кровь.

Я встала и выскочила из сарая. Но убежала недалеко, ноги отказали. К своему удивлению, я не упала, Гидеон подхватил меня. Осмотрел мою шею, коснулся красного «ожерелья» — следов от пальцев Томаса. Он был так нежен, как шелк на ране… Что-то внутри меня оборвалось.

Я оттолкнула его.

— Я не просила тебя помогать!

Он тут же, не скрывая удивления, отпустил меня. Я пошла прочь, подальше от того места, куда я знала, Грейс водит Дженну купаться. Направилась прямо к Томасу в кабинет, где он проводил бóльшую часть времени, вел бухгалтерию и заполнял личные дела каждой из слоних. На письменном столе лежал гроссбух, куда мы записывали наши доходы и расходы. Я села, пролистала несколько первых страниц, где были отмечены доставка сена и оплата услуг ветеринара; просмотрела счета из лаборатории и контракт на поставку продуктов питания. Потом взглянула на последние страницы.

C14H19NO4C18H16N6S2C16H21NO2C3H6N2O2C189H285N55O57S.

C14H19NO4C18H16N6S2C16H21NO2C3H6N2O2C189H285N55O57S.

C14H19NO4C18H16N6S2C16H21NO2C3H6N2O2C189H285N55O57S.

Я положила голову на стол и заплакала.


Повязав вокруг шеи голубой газовый шарф, я решила посидеть с Морой у могилы ее детеныша. Через час туда подошел Томас. Он стоял по другую сторону забора, руки в карманах.

— Я хотел сказать, что на какое-то время уеду, — произнес он. — Я там уже бывал раньше. Там мне помогут.

Я ответила, не поворачивая головы:

— Хорошая мысль.

— На кухонном столе я оставил телефон и адрес. Но тебе не разрешат со мной поговорить. Так у них… заведено.

Я не думала, что, когда Томас уедет, мне понадобится ему звонить. Мы и так сами управляли заповедником, даже когда он находился на территории.

— Передай Дженне… — Он покачал головой. — Нет, ничего не передавай. Скажи только, что я ее люблю. — Томас сделал шаг вперед. — Знаю, мои слова ничего не стоят, но я сожалею. Я не… это был не я… там. Это не умоляет моей вины. Но это единственное мое оправдание.

Я не провожала его взглядом. Сидела, крепко обхватив ноги руками. Метрах в десяти от меня Мора подняла упавшую ветку с кисточкой из сосновых иголок и принялась подметать перед собой землю.

Она проделывала это пару минут, а потом пошла прочь от могилы. Через несколько метров она обернулась и посмотрела на меня. Отошла еще немного, остановилась, подождала…

Я встала и последовала за ней.

Было влажно, одежда липла к телу. Говорить я не могла, ужасно болело горло. От горячего дыхания ветра на моих плечах, подобно бабочкам, порхали концы шарфа. Мора шла медленно, не торопясь, пока не подошла к проволочному запору. И там с надеждой уставилась на пруд в дальнем конце вольера.

У меня не было ни инструментов, ни перчаток — ничего, чтобы обесточить заграждение. Я молила Бога помочь мне открыть коробку ногтями и отключить батарею. Я напрягла все силы, чтобы развязать импровизированные ворота, которые сама связала несколько недель назад, хотя проволока впивалась мне в пальцы, а руки стали липкими от крови. Потом я оттянула забор, чтобы Мора могла пройти.

Она вошла, но остановилась у кромки воды.

Неужели мы зря проделали весь этот путь?

— Идем купаться, — прошептала я, сбросила туфли и вошла в воду.

Она была холодной, чистой и невероятно свежей. Рубашка с шарфом прилипли к моему телу, шорты вздулись на бедрах. Я нырнула, распустила волосы, вынырнула на поверхность и заработала ногами, чтобы оставаться на плаву. Потом набрала горсть воды и плеснула в Мору.

Она сделала два шага назад, опустила хобот в пруд и обдала меня водой, как из душа.

Ее поведение было привычным и в то же время — столь неожиданным и… игривым после стольких недель отчаяния, что я громко засмеялась. Смех совершенно не походил на мой. Срывающийся, резкий, но при этом радостный.

Мора осторожно вошла в воду, повернулась сначала левым боком, потом правым, выпустила струю воды себя на спину, потом снова на меня. Это напомнило мне стадо, которое я показывала Томасу в Ботсване, — тогда я думала, что моя жизнь сложится совсем не так. Я наблюдала, как Мора плещется и перекатывается на воде, и тоже стала медленно покачиваться на волнах.

— Она играет! — с дальнего берега прокричал Гидеон. — Значит, она отпустила.

Я не заметила, как он пришел, не знала, как давно он за нами наблюдает. Я должна извиниться перед Гидеоном. Я не просила меня спасать, но это не значит, что мне не нужна была помощь.

Я чувствовала себя такой глупой. Такой невоспитанной. Переплыв на другой берег пруда, я оставила Мору и вышла из воды, мокрая до последней нитки. Я не знала, что сказать.

— Прости, — извинилась я. — Я не должна была так с тобой говорить.

— Ты как? — участливо поинтересовался Гидеон.

— Я… — Я задумалась, потому что не знала, что ответить. Успокоилась? Нервничаю? Напугана? Но потом я улыбнулась: — …мокрая.

Гидеон улыбнулся, принимая игру. Вытянул руки.

— Полотенца у меня нет.

— Я не предполагала, что буду купаться. Просто Море необходимо было показать пример.

Он не отрывал от меня глаз.

— Может быть, ей просто нужно было знать, что она кому-то не безразлична.

Я ответила ему таким же пристальным взглядом. Неожиданно Мора обдала нас фонтаном воды. Гидеон отпрыгнул от холодной струи, но для меня это было словно духовное очищение. Словно новая жизнь.


Вечером я собрала всех сотрудников. Сообщила Невви, Грейс и Гидеону, что Томас отправился за границу искать инвесторов и нам придется самим управлять заповедником. Я видела, что ни один из них мне не поверил, но все из жалости сделали вид, что поверили. На ужин я дала Дженне мороженое и разрешила ей спать в моей постели.

Потом пошла в ванную, размотала шарф — он так и высох на мне после нашего купания с Морой. На шее проступила цепочка следов, темных, как жемчужины Южного моря.

Синяк — это реакция тела на нанесенные увечья.

Я осторожно прошлась в темноте по коридору, нашла записку, которую оставил на столе Томас. «Морган-хаус, — вывел он четким, витиеватым подчерком. — Стоу, штат Вермонт, тел. 802-555-68-68».

Я сняла трубку и набрала номер. Я не собиралась говорить с мужем, мне только нужно было знать, что он благополучно добрался до места. Что теперь с ним все будет в порядке.

«Набранный вами номер больше не существует. Пожалуйста, проверьте номер и перезвоните».

Я так и сделала. Потом села за компьютер в кабинете Томаса и поискала лечебницу «Морган-хаус» в Интернете, но с таким именем нашелся только профессиональный игрок в покер из Вегаса и реабилитационный центр для беременных подростков в Юте. Ни одного стационара с таким названием не было.

Верджил



Мы сейчас еще на чертов самолет опоздаем.

Серенити заказала билеты по телефону. Обошлись в месячную квартплату. (Когда я заикнулся о том, что сейчас у меня нет возможности с ней расплатиться, Серенити только отмахнулась. «Дорогой, — ответила она, — именно для этого уже давно придумали кредитные карточки».) А потом мы на бешеной скорости мчались по шоссе в аэропорт, потому что рейс в Теннесси отправлялся через час. Поскольку поклажи у нас не было, мы бросились к автоматам, проверяющим билеты, надеясь избежать очередей, в которых стояли пассажиры с багажом. Билет Серенити прошел без проблем и выдал купон на бесплатный напиток. Когда же я ввел код-подтверждение, на экране вспыхнуло: «Обратитесь к служащему аэропорта».

— Что за хрень! — бормочу я, глядя на очередь. По громкоговорителю я слышу, как объявили посадку на рейс 5660 до Нашвилля, выход 12.

Серенити смотрит на эскалатор, ведущий к стойке безопасности аэропорта.

— Есть и другой рейс, — говорит она.

Но к тому времени одному Богу будет известно, где Дженна, добралась ли она до Гидеона. А если Дженна придет к тем же выводам, что и я: что Гидеон каким-то образом причастен к исчезновению, а возможно, даже к смерти ее матери? И кто знает, на что он способен, чтобы заставить девочку держать язык за зубами?

— Лети одна, — велю я, — если мне не удастся попасть на борт. Найти Дженну не менее важно, чем разыскать Гидеона, потому что если она выйдет на него первая, то может случиться беда.

Должно быть, Серенити услышала тревогу в моем голосе, потому что едва ли не взлетела по эскалатору, и ее поглотила очередь угрюмых пассажиров, которые снимали обувь, пояса, ноутбуки.

Очередь у касс меньше не становится. Я нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу. Смотрю на часы. Потом подобно спущенному с привязи тигру бросаюсь к началу очереди.

— Прошу прощения, но я опаздываю на самолет, — извиняюсь я.

Ожидаю злобных окриков, изумления, проклятий. Я даже приготовил отговорку о рожающей жене. Но никто не успевает возмутиться, так как меня перехватывает служащая аэропорта.

— Так нельзя, сэр.

— Прошу прощения, — говорю я. — Но мой самолет вот-вот взлетит…

На вид ей намного больше лет, чем тем, кого обязательно оправляют на пенсию. И тут она произносит:

— Вы еще не родились, а я уже здесь работала. И заявляю вам определенно: правила есть правила.

— Пожалуйста! Дело не терпит отлагательств.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Вам здесь не место.

К кассе подходит следующий пассажир. Мне хочется схватить его за шиворот и оттащить, но я смотрю на старушку, и ложь о беременной жене застревает в горле. Я слышу, как отвечаю:

— Вы совершенно правы. Но мне позарез нужно попасть на этот рейс, потому что у человека, который мне небезразличен, могут быть неприятности.

И вдруг понимаю, что за все годы работы в полиции и частным сыщиком я впервые признаюсь в чем-то подобном.

Служащая вздыхает, подходит к свободному компьютеру, жестом приглашая меня следовать за ней. Берет код-подтверждение, который я ей протягиваю, и так медленно вводит буквы, что между каждым касанием клавиш я успел бы набрать весь алфавит.

— Служу здесь сорок лет, — признается она мне. — Редко встретишь таких, как вы.

Эта женщина помогает мне; настоящий человек, который хочет сотворить для меня чудо, а не оставляет на милость давшему сбой компьютерному терминалу, — и я прикусываю язык. Кажется, проходит целая вечность, но наконец она протягивает мне посадочный талон.

— Только помните: что бы ни происходило, в конечном счете все туда попадем.

Я хватаю посадочный талон и бегу к выходу. Перепрыгиваю через две ступеньки эскалатора. Если говорить откровенно, даже не помню, как прошел через охрану, вижу, что бегу по коридору к выходу 12, когда слышу, что по громкоговорителю объявляют, что заканчивается посадка на рейс до Нашвилля — как будто диктор объявляет мою судьбу. Подбегаю к воротам, когда стюардесса уже собирается закрыть дверь, бросаю ей посадочный талон.

Ступаю на борт самолета, запыхавшись так, что даже говорить не могу, и вижу Серенити рядов через пять. Плюхаюсь рядом с ней, когда стюардесса уже просит пристегнуть ремни.

— Все-таки успел! — радуется Серенити и поворачивается к сидящему у окна слева от нее парню. — Похоже, я всех напрасно побеспокоила.

Тот в ответ натянуто улыбнулся и погрузился в чтение журнала, как будто всю жизнь только и мечтал о том, как бы почитать о лучших полях для гольфа на Гавайях. Похоже, что Серенити ему все уши прожужжала. Хочется за нее извиниться.

Но вместо извинений я похлопываю Серенити по руке, которую она положила между нами на подлокотник.

— Повезло, — признаюсь я.


Я в ожидании логического завершения.

Самолет из-за грозы мягко приземлился в Балтиморе, мы спим прямо в креслах у выхода в аэропорт, ждем, когда прояснится и мы сможем лететь дальше. Мы поднимаемся в воздух в начале седьмого утра и уже в восемь, потрепанные и уставшие, оказываемся в Нашвилле. Серенити с помощью той же кредитной карточки, которой расплатилась за билеты на самолет, арендовала машину. Она спросила у автодилера, знает ли он, как добраться до Хохенуолда, штат Теннесси, и пока он рылся в поисках карты, я сидел и ждал, пытаясь не заснуть. На кофейном столике лежал иллюстрированный журнал «Спорт» и телефонный справочник за 2010 год с загнутыми уголками.

В справочнике слоновьего заповедника не оказалось, хотя я проверил и на букву «С» — слоновий, и на букву «З» — заповедник. Но зато в справочнике нашелся Г. Картрайт из Брентвуда.

Неожиданно я опять ощущаю тревогу, как будто, как уверяет Серенити, кто-то извне дает нам подсказки.

Каковы шансы на то, что Г. Картрайт тот самый Гидеон Картрайт, которого мы надеялись найти? Разве можно было не проверить это? Учитывая, что и Дженна тоже пытается его найти?

Рядом с фамилией не было телефона, только адрес. Поэтому вместо того, чтобы ехать в Хохенуолд, штат Теннесси, и вслепую искать Гидеона Картрайта, мы отправились в местечко под названием Брентвуд, в окрестностях Нашвилля, где он, возможно, живет.

Улица оказывается тупиком, что, в общем, неплохо. Серенити останавливается у тротуара, и какое-то время мы разглядываем здание, которое выглядит необитаемым. Ставни на втором этаже свисают под разными углами, сам дом нуждается в том, чтобы его оштукатурили и покрасили. То, что некогда было лужайкой и садом, по колено заросло бурьяном.

— Гидеон Картрайт — настоящий неряха, — говорит Серенити.

— С этим не поспоришь, — бормочу я.

— Представить не могу, что здесь живет Элис Меткаф.

— А я не могу представить, что здесь вообще кто-то живет.

Я вылезаю из машины и шагаю по неровным камням, которыми выложена дорожка к дому. На крыльце в горшке стоит пожухлый паучник, а табличка «На это владение наложен арест», вывешенная городскими властями Бретвуда, выгорела на солнце.

Сетка на двери падает, когда я открываю ее, чтобы постучать во входную дверь. Я приставляю ее к стене дома.

— Если Гидеон и обретался здесь, то очень давно, — говорит Серенити. — Как говорится, по данному адресу больше не проживает.

С ней трудно не согласиться. Но я не хочу говорить о том, что если Гидеон виновен в загадочной смерти Невви Рул, приступе бешенства Томаса Меткафа и в исчезновении Элис, то ему есть что терять, если Дженна начнет его об этом спрашивать. И если он захочет от нее избавиться, именно здесь ее никто не будет искать.

Я стучу еще раз, сильнее.

— Позволь я буду говорить, — прошу я.

Не знаю, кто из нас больше удивился, когда мы слышим по ту сторону двери шаги. Дверь распахивается, перед нами стоит неряшливая женщина. Седые спутанные волосы заплетены в грязную косу, блуза вся в пятнах. На ногах разные туфли.

— Чем могу помочь? — спрашивает она, не глядя мне в глаза.

— Простите, что беспокоим, мадам. Мы ищем Гидеона Картрайта.

Мой ум заработал. Я пытаюсь запомнить все, что вижу у нее за спиной. Похожая на пещеру гостиная без мебели. С притолоки спускается паутина. На полу — побитый молью ковер, разбросанные письма и газеты.

— Гидеон? — повторяет она и качает головой. — Сто лет его не видела.

Она смеется и стучит палкой по дверному проему. Я только сейчас замечаю, что у палки белый наконечник.

— Если честно, я уже много лет никого не вижу.

Она слепая.

Гидеону повезло с соседкой, если он действительно жил здесь и ему было что скрывать. Больше всего мне хотелось войти и удостовериться, что Дженна не заперта в подвале или в какой-нибудь бетонной клетке на обнесенном забором заднем дворе.

— Но этот дом принадлежит Гидеону Картрайту? — настаиваю я на ответе, пока еще формально не нарушая закон и не вваливаясь в дом без ордера. И не зря.

— Нет, — отвечает женщина. — Он принадлежит моей дочери, Грейс.

Картрайт Г.

Серенити бросает на меня взгляд. Я хватаю ее за руку и сжимаю, чтобы она не успела открыть рот.

— Как вы сказали, вас зовут? — спросила женщина, нахмурившись.

— Я не представился, — признаюсь я. — Но я удивлен, что вы не узнали меня по голосу. — Я протягиваю старухе руку. — Это я, Невви. Томас Меткаф.

По выражению лица Серенити я вижу, что она лишилась дара речи. И слава Богу!

— Томас! — ахает женщина. — Давно это было.

Серенити толкает меня локтем. «Что ты вытворяешь?!» — одними губами произносит она.

Мой ответ: понятия не имею. Я разговариваю с женщиной, на мешке с телом которой на моих глазах застегивали молнию. И которая сейчас, по-видимому, живет с дочерью, как будто когда-то покончившей с собой. И при этом я делаю вид, что являюсь ее бывшим начальником, который, возможно, десять лет назад сошел с ума и напал на нее.

Она протягивает руку, пальцами ощупывает мои нос, губы, скулы.

— Я знала, что однажды ты приедешь к нам.

Я отстраняюсь, пока она не поняла, что я не тот, за кого себя выдаю.

— Конечно, — подтверждаю я. — Мы же когда-то были одной семьей.

— Вы должны войти в дом. Грейс скоро вернется, а мы пока побеседуем.

— С удовольствием, — отвечаю я.

Мы с Серенити входим в дом. Все окна закрыты, поэтому воздух спертый.

— Прошу прощения, если не сложно, не могли бы вы дать мне стакан воды? — спрашиваю я.

— Ничего сложного, — отвечает Невви.

Она ведет нас в гостиную — большое помещение со сводчатым потолком и мебелью, прикрытой белыми чехлами. На одном из диванов чехла нет. На него садится Серенити, а я пока заглядываю под покрывала, пытаясь найти письменный стол, шкаф для хранения документов, любую информацию, которая могла бы что-то объяснить.

— Что, черт побери, происходит? — шипит на меня Серенити, как только Невви перебирается в кухню. — Скоро вернется Грейс? Я думала, она умерла. Мне казалось, что Невви затоптал слон.

— Я тоже так думал, — признаюсь я. — И точно видел тело…

— Ее тело?

На это я ответить не мог. Когда я прибыл на место происшествия, Гидеон сидел, баюкая на коленях жертву. Помню треснувший, как дыня, череп, и слипшиеся от крови волосы. Но я не помню, подходил ли настолько близко, чтобы разглядеть ее лицо. А если бы и рассмотрел, все равно не мог бы сказать, была ли это Невви Рул, поскольку не видел ее фотографии. Я поверил Томасу на слово, когда он, опознав в трупе своего смотрителя, назвал ее имя.

— Кто в ту ночь вызвал полицию? — спросила Серенити.

— Томас.

— Может быть, он хотел, чтобы вы поверили, будто Невви умерла?

Но я качаю головой.

— Если бы Томас был тем, кто бросился за ней в заповедник, сейчас она бы нервничала намного больше и уж точно не пригласила бы нас в дом.

— Если только она не собирается нас отравить.

— Тогда не пей воду, — советую я. — Тело нашел Гидеон. Следовательно, он либо ошибся — во что я не верю! — либо хотел, чтобы окружающие подумали, что это Невви.

— Но она же не могла просто встать и уйти со стола патологоанатома, — говорит Серенити.

Я молча выдерживаю ее взгляд — что тут скажешь.

Одна из потерпевших в ту ночь уехала в целлофановом мешке. Вторую пострадавшую обнаружили без сознания — ее ударили по голове, что могло в результате привести к слепоте, а потом увезли в больницу.

И тут в гостиную входит Невви с подносом, на котором стоят кувшин воды и два стакана.

— Давайте помогу, — предлагаю я, забирая поднос у нее из рук, и ставлю его на накрытый простыней кофейный столик. Беру кувшин и наливаю каждому из нас по стакану воды.

Где-то в доме есть часы, я слышу, как они тикают, но самих часов не вижу. Наверное, под одним из чехлов. Как будто всю комнату населяют призраки бывшей мебели.

— И как давно вы здесь живете? — интересуюсь я.

— Уже и счет потеряла. Понимаете, обо мне заботится Грейс… после того несчастного случая. Не знаю, что бы я без нее делала.

— Несчастного случая?

— Сам знаешь. Та ночь в заповеднике. После которой я ослепла. После такого удара по голове все могло закончиться гораздо страшнее. Мне еще повезло. Так говорят. — Она присаживается, не обращая внимания на застеленное покрывалом кресло-качалку. — Я ничего из этого не помню, что, наверное, и к лучшему. Когда Грейс придет, она все объяснит. — Она смотрит в мою сторону. — Как невежливо с моей стороны! Я и не поняла, что ты пришел не один.

Я в панике смотрю на Серенити. Придется представить ее так, чтобы это не противоречило версии, что я Томас Меткаф.

— Нет-нет, это я невежа, — извиняюсь я. — Вы же помните мою жену Элис?

Стакан выскальзывает из рук Невви и разбивается. Я присаживаюсь, чтобы вытереть лужу одной из простыней, что прикрывают мебель.

Но, видимо, делаю это недостаточно быстро. Вода проступает через простыню, лужа становится больше. Колени на моих джинсах намокли, пролитая жидкость превратилась в настоящую лужу. Она достигает ног Невви, ее непарных туфель.

Серенити оглядывает комнату.

— Господи Боже…

На обоях потеки воды, с потолка капает. Я смотрю на Невви — старушка откинулась в кресле, ухватилась за подлокотники, лицо мокрое от слез и текущей сверху воды.

Я не могу пошевелиться. Не могу объяснить, какого черта здесь происходит. Я вижу, как над головой, посредине потолка, образуется трещина, которая все растет. И только вопрос времени, когда упадет штукатурка.

Серенити хватает меня за руку.

— Беги! — кричит она.

Я вслед за ней выскакиваю из гостиной. Мои туфли шлепают по лужам, которые образовались на деревянном полу. Мы, тяжело дыша, останавливаемся только у тротуара.

— Кажется, я потеряла свой парик, — говорит Серенити, проводя рукой по голове. Ее розовые мокрые волосы заставляют меня вспомнить окровавленный череп пострадавшей в слоновьем заповеднике.

Я наклоняюсь, продолжая хватать ртом воздух. Дом на холме выглядит таким же ветхим и неприветливым, как и в тот момент, когда мы только подъехали. Единственное свидетельство нашего визита — беспорядочная дорожка мокрых следов на тропинке, но они быстро высохнут в такую жару, и получится, будто мы никогда туда и не заходили.

Элис



За два месяца может случиться многое.

Я не знала, где Томас, и не была уверена, что хочу это знать. Не знала, вернется ли он. Он бросил не только нас с Дженной, он бросил и семь слоних и служащих заповедника. А это означало, что кто-то должен был взять бразды правления в свои руки.

За два месяца можно вновь начать чувствовать себя уверенно.

За два месяца можно выяснить, что ты не только ученый, но и очень хороший предприниматель.

За два месяца ребенок может научиться бойко щебетать, придумывая с помощью простых фраз и перекрученных слогов названия всему, что его окружает, и кажется, что ты вместе с ним заново открываешь для себя мир.

За два месяца можно начать новую жизнь.

Гидеон стал моей правой рукой. И хотя мы обсуждали вопрос о том, чтобы нанять еще одного работника, денег на это не было. Но он уверял меня, что все у нас получится. Если я смогу совмещать свои научные изыскания с решением еще более сложных финансовых вопросов, он будет тяговой силой. Поэтому он часто работал по восемнадцать часов.

Однажды вечером, подхватив на руки Дженну, я отправилась туда, где Гидеон пытался починить забор. Взяла ножницы для резки метала и начала ему помогать.

— Ты не обязана это делать, — сказал он.

— И ты тоже, — ответила я.

Обычно после шести часов вечера мы работали в тандеме над тем, что осталось в бесконечном перечне «Необходимо сделать». Мы брали с собой Дженну — она собирала цветы, гонялась за дикими зайцами, которые водились в высокой траве.

Как-то это вошло у нас в привычку.

И как-то раз мы не смогли устоять.


Мора снова обитала с Гестер в одном вольере. Они подружились, и теперь их редко можно было встретить по отдельности. Мора была за главную: когда она налетала на Гестер, молодая слониха поворачивалась, обнажая брюхо, — явное свидетельство подчинения. Я только однажды после нашего вечернего купания с Морой видела, как она навещала могилку своего детеныша. Ей удалось отсечь горе, жить дальше.

Я каждый день брала Дженну к слонам, даже несмотря на то, что знала — Томас считал это опасным. Но Томаса здесь не было, он больше не имел права голоса. У моей малышки были все задатки настоящего ученого. Она бродила по вольеру, собирала камешки, траву и полевые цветы, а потом раскладывала их по кучкам. Чаще всего у Гидеона тоже находилась работа где-то неподалеку, поэтому он мог посидеть и немного отдохнуть рядом с нами. Я стала брать бутерброд и для него, наливать больше чаю со льдом.

Мы с Гидеоном беседовали о Ботсване, о слонах, которых я там видела, о том, насколько они отличаются от живущих здесь. Обсуждали истории, которые он слышал от смотрителей, перевозивших слонов, когда те приезжали в заповедник: как животных избивали или загоняли в узенький проход, когда дрессировали. Однажды он рассказал мне о Лилли, слонихе, чья нога так правильно и не срослась после перелома.

— До этого она выступала в другом цирке, — рассказывал Гидеон. — Судно, на котором ее перевозили, было пришвартовано в Новой Шотландии, когда случился пожар. Судно затонуло, некоторые животные погибли. Лилли выжила, но на спине и ногах у нее были ожоги второй степени.

Лилли, о которой я заботилась больше двух лет, пострадала еще больше, чем я предполагала.

— Удивительно, — сказала я, — как они не винят нас за то, что с ними сделали другие..

— Я думаю, они умеют прощать. — Гидеон взглянул на Мору, чьи уголки рта обвисли. — Надеюсь, что умеют прощать. Как думаешь, она помнит, что я забрал ее детеныша?

— Да, — спокойно ответила я. — Но больше она не держит на тебя зла.

Казалось, Гидеон хочет что-то сказать. Внезапно его лицо застыло, он вскочил и бросился бежать.

Дженна, которая прекрасно знала, что нельзя подходить близко к слонам, и которая раньше всегда слушалась, сейчас стояла меньше чем в метре от Моры и словно зачарованная смотрела на слониху. Повернулась ко мне, улыбнулась…

— Слон! — заявила она.

Мора вытянула хобот и дунула на «мышиные хвостики» Дженны.

Миг опасности и ожидания чуда. Слоны и дети непредсказуемы. Одно неверное движение — и Дженну затопчут.

Я встала, во рту пересохло. Гидеон уже был там. Он двигался медленно, чтобы не напугать Мору. Как будто играючи подхватил Дженну на руки.

— Пойдем к маме, — сказал он и оглянулся через плечо на Мору.

И тут Дженна начал кричать.

— Слон! — вопила она. — Хочу!

Она пинала Гидеона в живот, билась, как пойманная на крючок рыбка.

Это была настоящая истерика. Крики напугали Мору, которая с диким ревом бросилась в лес.

— Дженна! — сказала я резко. — К слонам близко не подходить! Будь осторожна!

Мой голос дрожал от страха, и дочка заплакала еще сильнее.

Гидеон охнул, когда одна из ее маленьких кроссовок заехала ему прямо в промежность.

— Прости… — извинилась я, протягивая руки за Дженной, но Гидеон отвернулся.

Он продолжал качать, баюкать Дженну на руках, пока крики не затихли, а рыдания не перешли в икоту. Она сжала в кулачке ворот его красной форменной рубашки и стала тереться щечкой об уголок — как она делала с одеялом, когда засыпала.

Через пару минут Гидеон уложил малышку у моих ног. Дженна раскраснелась, ротик приоткрылся. Я опустилась рядом с ней на колени. Она казалась фарфоровой, сотканной из лунного света.

— Она слишком устала, — сказала я.

— Она испугалась, — поправил Гидеон, присаживаясь рядом. — Уже после случившегося.

— Спасибо тебе.

Я взглянула на него.

Он не сводил глаз с деревьев, где исчезла Мора.

— Она убежала?

Я кивнула.

— Она тоже испугалась. — Я покачала головой. — Знаешь, за все те годы, что занимаюсь исследованиями, я ни разу не видела, чтобы слониха вышла из с