Книга: Из XX в XXI век: История одной жизни



 

 

 

Владимир Баранов

 

 

 

 

 

 

Из XX в XXI век

история одной жизни

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва

2009

 

 

 

 

 

 

 

 

Книга В.Б. Баранова (род. в 1934 г.), относящаяся к жанру мемуарной литературы, уникальна тем, что она основана на 40-летних дневниковых записях чрезвычайно разностороннего человека – ученого с мировым именем, доктора наук и профессора механико-математического факультута МГУ, кандидата в мастера по шахматам (в студенческие годы – чемпиона МГУ), скрипача, много лет выступавшим в составе квартета ЦДРИ, а помимо всего прочего, футболиста-любителя, продолжающего играть и на 75-м году жизни. Книга сочетает взволнованное и непосредственное описание важнейших общественно-политических и культурных событий 2-й половины XX – начала XXI века с повествованием о частной жизни автора, связанной с его семьей, родными, друзьями и коллегами и отражающей практически все сферы его многообразной деятельности.

 

 

 

 

 

 

 

Посвящаю Ирэне – моей любимой жене и другу

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

Почти каждый раз, когда я садился за письменный стол, чтобы, либо по свежим впечатлениям, либо после длительных раздумий, оставить в дневнике свои скромные мысли, меня одолевали сомнения в целесообразности моих усилий, которые начались зимой 1968 года, примерно через восемь лет после хрущевской “оттепели”, когда страна уже почти четыре года жила в брежневском маразме. Однако, обладая от природы не очень хорошей памятью, я считал для себя недопустимым утерять что-либо еще не осознанное важное из тех событий второй половины ХХ и начала XXI века, свидетелем которых я являлся, из сильных впечатлений, из тех раздумий, которые время от времени одолевали. Мне кажется, что внутренний мир каждого индивидуума, размышлявшего о смысле своего существования, представляет собой ценность, утрата которой является маленькой, но невосполнимой потерей. Кроме того, мой опыт почти 40-летних дневниковых записей показал, что они являются хорошим средством самопознания, поскольку отражают не только изменения, происходящие в окружающей действительности, но и эволюцию собственной души, собственных настроений, указывают на ошибки в суждениях, оценках людей, с которыми приходилось сталкиваться в жизни. Возникло почти интуитивное желание передать следующему поколению дух эпохи с точки зрения одного из представителей так называемой "советской интеллигенции", детство которого совпало с периодом Второй мировой войны, студенческие годы – со смертью "вождя всех народов" и периодом хрущевской "оттепели", а зрелые годы – с периодом медленной деградации советского государства, закончившейся неожиданно быстрым крахом не только советской империи, но и всей мировой коммунистической системы.

Если вспомнить, что советская власть начала свое более чем 70-летнее триумфальное шествие с бесчеловечного расстрела царской семьи и с провозглашения В.И. Лениным в статье "Как организовать соревнование" (7-10 января 1918 г.) общей единой цели "очистки земли российской от всяких вредных насекомых" (В.И. Ленин, Собр. соч., 5-е изд., т. 35, стр. 204), то события конца XX века вселяли надежду на возможность построения свободной, демократической России, входящей в число цивилизованных государств.

В представляемой книге содержатся фрагменты из моих дневников и комментарии к ним, которые, надеюсь, будут интересны не только моим еще здравствующим сверстникам, но и людям следующих поколений, рожденным в послесталинский период и поэтому не всегда адекватно представляющим себе дух и реалии советской эпохи нашей многострадальной страны. В молодости мне трудно было вообразить, что моя жизнь продолжится и в XXI веке. Но это произошло, и я с опасением наблюдаю активные попытки искажения нашей недавней истории, способные сформировать в обществе тенденцию к воссозданию тоталитарного государства под лозунгом «демократических» преобразований. Я опасаюсь, что молодежь, которая почти лишена правдивой информации о советской эпохе, может попасть в ловушку популистских лозунгов необольшевиков, оказаться в плену идеи о необходимости «сильной руки» для укрепления российского государства. Я опасаюсь воссоздания неосоветского государства, отгороженного от цивилизованного мира огромной «колючей проволокой».

Первая часть книги, «Записки из советского «подполья», состоит из семи глав. Некоторые из этих глав представляют собой ретроспективу раннего периода моей жизни, который во многом определил мои взгляды на окружающий мир, определил мою дальнейшую судьбу. В остальных содержатся дневниковые записи, не предназначенные для открытого чтения в условиях советской тоталитарной системы. Дневниковые записи второй части, названной «Новый путь России», были начаты в те годы, когда так называемая «перестройка» привела, в конце концов, к краху всего социалистического лагеря. Многие события в стране стали достоянием гласности. Дневниковые записи уже не надо было скрывать от посторонних глаз. События требовалось фиксировать только для того, чтобы сохранить их в памяти и попытаться в них разобраться. Удалось это или нет – судить читателям, которые, как я надеюсь, будут снисходительны к несовершенству литературного стиля, поскольку у автора прежде был опыт написания только научных статей.

Дневники писались, как правило, по горячим следам происходящего. Я не пытался тщательно проверять излагаемые мною факты, события, их последовательность. В силу занятости научной работой, музыкой, спортом у меня всегда был дефицит времени. Вполне возможны ошибки в моем восприятии действительности, особенно в оценках окружавших меня людей. Поэтому я заранее прошу прощения у тех, кого несправедливо обидел, чьи поступки неправильно трактовал. Но я был искренен в своих дневниках. Мне было чрезвычайно интересно перечитывать их, поскольку жизнь претерпевала существенные перемены, вместе с которыми изменялись и мои представления о ней. Мне не хотелось закостенеть в консервативных взглядах, не хотелось отставать от быстротекущей жизни. Несомненно, оценки могут изменяться под влиянием изменяющихся жизненных условий, под действием вновь открывающихся фактов, при ясном осознании того, что отдельные личности с возрастом тоже могут быть подвержены изменениям, причем не всегда со знаком «плюс».

* * *

Эта книга не могла бы выйти на суд читателей без помощи моих друзей, учеников и других близких мне людей, в той или иной степени способствовавших ее изданию. Я хотел бы выразить благодарность своей жене Ирэне, Ларисе Константиновне Прониной и Лидии Сергеевне Новиковой, которые первыми прочли рукопись и сделали ряд полезных замечаний. Неоценимую помощь оказала мне редактор книги Наталья Буйлина. Но особую благодарность я испытываю к своему сыну Игорю Владимировичу Баранову, без помощи которого предлагаемые ниже мемуары никогда бы не появились на свет.

 

 

 

 

 

 

 

ЧАСТЬ I

Записки из советского «подполья»

 

 

 

 

 

 

 


ГЛАВА 1

ДЕТСТВО. ОТРОЧЕСТВО

Мне неоднократно приходилось убеждаться в том, что большая часть человеческого характера, человеческой души закладывается на генном уровне. Но и воспитание жизнью играет существенную роль в формировании личности на каждом этапе ее пути. Под действием реальностей жизни чистота детского восприятия окружающей действительности постепенно начинает трансформироваться. Но часто именно детские годы могут дать представление о путях формирования отдельного индивидуума. Поэтому фрагменты моих дневниковых записей начинаются с воспоминаний о детстве, которое во многом определило мой жизненный путь.

Бурные политические страсти бушевали в нашей стране в период моего раннего детства: год рождения совпал с годом начала первой чистки коммунистической партии Ягодой, а через три месяца после моего появления в этом мире был убит Киров. Никто из моих родственников не пострадал в период сталинских репрессий. Только мамин отец, не выдержав измены жены и лишения гражданских прав (он был тогда так называемым «лишенцем»), покончил жизнь самоубийством в Ленинграде за два года до моего рождения. Все эти события воссозданы по рассказам бабушки, мамы и тети. Фрагменты же детских лет отпечатались довольно ясно в моей памяти примерно с трех лет.

БАБУШКА СОНЯ. ПОДВАЛ У КРАСНЫХ ВОРОТ

Лет за семь до Октябрьской революции бабушку Соню (в девичестве Добровинскую) или, как я ее звал с детства, просто Соню, насильно выдали замуж, что довольно часто случалось в те далекие времена. Бабушке исполнилось тогда 18 лет, а ее муж, Вениамин Коган, был лет на двадцать старше. Я не знаю, чем занимался мой родной дедушка в городе Гадяче Полтавской области, но думаю, что он был довольно процветающим торговцем. В еврейских семьях мужчины становились торговцами часто не от большого желания заниматься торговлей, а от множества ограничений в получении образования, существовавших официально для евреев в царской России. От этого брака в 1913 году родилась моя мама, а через пять лет и тетя Фаня. Отец безумно любил своих дочерей и молодую красавицу-жену. Дети платили ему тем же. Но однажды, неожиданно для провинциального Гадяча, бабушка, собрав только личные вещи, сбежала со своим любовником в Москву. Самуил Михайлович Коган, так звали нового избранника моей бабушки, оказался очень мягким и добрым человеком, вся жизнь которого была подчинена своей избраннице. Побег из Гадяча случился где-то в 1929 году, то есть через пару лет после организации Сталиным Шахтинского дела, которое стало началом захвата полноты власти тираном и началом создания его культа. Трагический поворот в личной жизни Вениамина так подействовал на него, что он, бросив все свои дела в родном городе, отправился искать утешения у родственников в Ленинграде. К нему поехала его старшая дочь, а младшая отправилась в Москву к молодым любовникам, которые в это время уже имели довольно большую комнату в подвале у Красных Ворот с крысами, с непрерывно работающим электрическим освещением и со всеми прелестями, которые обычно сопровождают подвальные помещения. Забегая вперед, замечу, что любовники прожили около пятидесяти лет счастливой и щедрой для других жизнью, а мое детство и юность были освещены добротой и любовью ко мне родной бабушки и приемного дедушки.

Родной же дедушка не нашел утешения в Ленинграде. К тому же, он на себе испытал сталинский план коллективизации сельского хозяйства и индустриализации всей страны: как бывший «нэпман» он стал «лишенцем», то есть человеком, который лишался гражданских прав. Не выдержав выпавших на его долю испытаний, он повесился в ленинградской квартире, где в то время жил вместе с моей мамой. После трагической смерти любимого отца мама переехала в Москву, в тот же подвал у Красных Ворот.

Любопытную деталь о моей родственной связи с известным советским кинорежиссером Григорием Чухраем рассказала мне бабушка. Ее двоюродная сестра Роня Цифринович была в коротком браке с очень некрасивым Нисаном Рубиновым, сводным братом бабушки, который умер в 30-х годах. От этого короткого брака родился сын Григорий, впоследствии ставший известным кинорежиссером. Фамилию Чухрай он принял в соответствии с подпольной кличкой Рони – Клавдия Чухрай. Однажды я подговорил бабушку позвонить на московскую квартиру Чухрая (это было в конце 60-х годов), где в то время гостила его мать, жившая в Днепропетровске. Состоялся следующий диалог:

– Попросите, пожалуйста, Клаву.

– Я вас слушаю.

– Роня, это ты? Говорит твоя сестра Соня.

Ответное молчание несколько затянулось, после чего последовало:

– Какими судьбами?! Как я рада тебя слышать!

Сестры бурно пережили неожиданный телефонный разговор и договорились о встрече, но... на следующий день Роня-Клавдия без звонка отбыла в Днепропетровск. А ведь они не встречались около 40 лет! Мне же оставалось только строить догадки по поводу внезапного отъезда Рони. ФФФ1

Детские годы обычно отпечатываются в памяти отдельными фрагментами без какой-либо логической связи между ними. Логику же событий приходится воссоздавать либо по этим фрагментам, либо по случайным рассказам, услышанным в семейном кругу. В редких приливах сентиментальности я люблю иногда посещать места моего детства, восстанавливать в памяти образы давно ушедшего прошлого, с душевным трепетом обнаруживать, как безжалостное время уничтожает последние остатки вещественных доказательств воспоминаний. Недавно, очутившись в районе метро «Красные Ворота», я не выдержал и вошел в подворотню дома на Садовом кольце, расположенного между улицей Кирова (ныне Мясницкая) и Мясницким проездом. Пустынный двор, на который безмолвно смотрели глазницы нежилых помещений. Здесь я научился кататься на трехколесном велосипеде, здесь проходили игры с детскими друзьями. А вот и подвальное помещение с разбитым окном ниже уровня дворового асфальта. Напротив окна – остатки пристройки, почти полностью лишавшей квартиру дневного света. Здесь когда-то кипела жизнь нашего семейства. Почти с мистическим ужасом заглядываю в разбитое окно. Забытый склад какой-то рухляди вместо большой тридцатиметровой комнаты, где гостеприимные хозяева устраивали веселые застолья. Здесь за большим квадратным столом проходили картежные игры, ставшие впоследствии регулярными, вечерние семейные посиделки. Эта же комната служила одновременно и спальней. У противоположной от окна стены стояла большая железная кровать, на которой спали бабушка с дедушкой. Мои родители размещались на одном из двух узких диванов, стоявших у стен по обеим сторонам стола. На другом диване спал я. Тете Фане было предназначено место на кровати под лестницей, которая спускалась с улицы в нашу узкую прихожую. Был в квартире и чулан, совмещавший в себе функции кухни, продуктового склада и умывальни. По ночам туда ставился таз для отправления естественных нужд, чтобы не бегать в туалет, находившийся на втором этаже черного хода. Для борьбы с крысами и мышами, которые в обилии водились в нашем подвале, бабушка с дедушкой иногда держали кошку. В течение всей жизни одним из любимых их рассказов была история о том, как в раннем детстве я прибежал в комнату из прихожей, где стояло блюдце для кошачьей еды, и в радостном возбуждении закричал: «Соня, Соня, а я уже кошкино молоко выпил!» Мне было тогда, наверное, около двух с половиной лет.

Бабушка с дедушкой не имели общих детей, а с собственными дочерьми у бабушки никогда не было взаимной теплоты (ни мама, ни тетя Фаня не могли простить бабушке ее бегство из Гадяча). Поэтому все их нерастраченные родительские чувства вылились в самоотверженную любовь ко мне, к своему единственному внуку. И эта бескорыстная любовь сохранилась до самого конца их жизни в начале 70-х годов.

Энергичная, никогда официально не работавшая бабушка была главой семьи. Она вела хозяйство, принимала гостей, все время занималась общественной деятельностью по линии домоуправления, помогала сирым и убогим. В ее доме постоянно ночевали какие-то дальние родственники и друзья, приезжавшие в Москву из Гадяча, Днепропетровска, Ленинграда, Свердловска. Иногда даже трудно было понять, как все они размещались в этой небольшой подвальной квартире. Будучи очень гостеприимной, бабушка обожала устраивать в своем доме нечто вроде клуба, в котором при непрерывно подаваемом к столу чае со сладкими пирогами, выпеченными в «Чуде», гости играли в различные «азартные» игры: преферанс, девятку, лото. Я хорошо помню старенький патефон, под звуки которого друзья бабушки с дедушкой устраивали танцы. В основном это были фокстрот и танго. Мне особенно запомнились «Брызги шампанского», «Утомленное солнце», «На рыбалке, у реки тянут сети рыбаки...», «Рио-Рита». Каждому из этой компании было немногим более сорока лет.

Интересна небольшая история, которая приключилась со мной тридцать лет спустя. Однажды, возвращаясь после работы домой в автобусе 42 маршрута, я заметил очень пожилого мужчину с палочкой, сидящего на скамейке спиной к водителю (такие сидения были в автобусах старой конструкции). Он плоско шутил и как-то неприятно при этом хихикал. Что-то знакомое почудилось мне в этом смехе. Я стал мучительно вспоминать. И вдруг меня осенило. Перед тем, как выйти из автобуса на следующей остановке (тогда она называлась «38-а квартал»), я решительно встал и, обращаясь к пожилому гражданину, спросил:

– Скажите, пожалуйста, Ваша фамилия, случайно, не Лебедев?

– Лебедев?!– испуганно ответил гражданин. – Откуда Вы меня знаете?

– Тридцать лет назад, когда я был еще ребенком, Вы с женой были дружны с моей бабушкой Коган Софьей Михайловной и часто бывали у нее в гостях.

– ??! Она жива? Как ее самочувствие? Есть ли у нее телефон?

Я успел дать ему телефон, а он успел поведать мне о своем «выдающемся» сыне, спортивно-футбольном обозревателе газеты «Правда».



Несмотря на экзотику встречи, у меня остался от нее такой же неприятный осадок, как и от встреч с Лебедевым тридцать лет назад. Самоуверенный и развязный, он при появлении в нашем подвале всегда больно тыкал меня двумя пальцами в грудь, приговаривая: «Коза, коза рогатая забодает, забодает!» При этом он как-то неприятно хихикал. Именно этот смешок я и узнал в автобусе через тридцать лет. Лебедев позвонил бабушке и даже разговаривал с ней, но она была холодна, поскольку где-то после войны они рассорились: он занял у дедушки крупную сумму денег и не вернул.

В отличие от импульсивно-эмоциональной и внешне очень привлекательной бабушки, дедушка Муля (так я его обычно называл) был уравновешенным человеком, с довольно спокойным темпераментом, с некрасивым, несколько искривленным носом, с резко выдающейся вперед нижней частью живота. Последняя его особенность запомнилась еще и тем, что она служила предметом моих детских забав. Почти каждый вечер после работы дедушка ложился отдыхать на диван, сажал меня на свой живот и изображал скачущего коня. Радости моей не было предела. По вечерам я с нетерпением ждал его возвращения. Еще с порога я слышал голос: «Писюн (так шутливо иногда он звал меня), ты знаешь, что я тебе принес?»

Сломя голову, я бежал навстречу, залезал в карман его пальто и доставал мои любимые конфеты «Мишка косолапый». Помню счастливые дни, когда он брал меня за руку, и мы шли в магазин детских игрушек, где дедушка тогда работал заместителем директора. Боже, какие замечательные игрушки были выставлены здесь для продажи, и любая из них по первому же моему желанию могла быть моей собственностью. Глаза разбегались, но, очевидно, я был скромным ребенком. Дедушка сам предлагал различные варианты и, судя по всему, по моим загоравшимся глазам он и определял предмет детского вожделения.

Нужна вставка вместо сокращенного текста.

Где-то в конце 1933 года на пороге подвала появляется стройный, среднего роста, симпатичный голубоглазый юноша в обтрепанном пальто, в накинутом на шею стареньком кашне и в ботинках от разных пар. Это был мой будущий отец Баранов Борис Иванович. Ему тогда было немногим более двадцати лет. Бабушка с первого же взгляда полюбила его и до самой смерти отца в мае 1969 года помогала и материально, и душевно в его непутевой, так трагически сложившейся жизни. В конце сентября 1934 года бабушке с дедушкой преподнесли еще один «подарок». В подвале появился я. А вместе со мной появились и претензии молодой мамы. Можно себе представить, какая «веселая» жизнь началась в подвальной квартире тогда еще молодых хозяев. Интересно, как бы я себя повел на их месте? Особенно на месте дедушки, который еще принял неродных дочерей. Я думаю, что только их сильная любовь и доброта помогли вынести все эти трудности.

МОИ РОДИТЕЛИ. ПЕРЕЕЗД В ИЛЬИНКУ. РОДСТВЕННИКИ ОТЦА

Мама с папой познакомились в клубе фабрики им. Сакко и Ванцетти (карандашной фабрики) в Москве. Папа, обладая от природы прекрасным тенором, был солистом самодеятельного хора и работал электромонтером, а кем работала на фабрике моя мама, я не знаю и никогда уже этого не узнаю, хотя предполагаю, что она была секретарем-машинисткой. В клубе она могла петь в хоре, поскольку обладала хорошим слухом (в детстве ее даже обучали игре на фортепиано) и довольно звонким голосом, но, будучи очень активной натурой, могла заниматься и какой-нибудь организаторской деятельностью. Где-то в середине пятидесятых годов в клубе старого здания Московского университета на улице Герцена ко мне подошел руководитель фортепианного класса с фамилией Бирбраер и спросил:

– Володя, скажите, пожалуйста, имя и отчество вашего отца, случайно, не Борис Иванович?

На мой утвердительный ответ он неожиданно сказал:

– В начале тридцатых годов я руководил хором, солистом которого выступал Ваш отец. Он обладал прекрасным голосом, был очень светлым и чистым юношей. И было ему тогда столько же лет, сколько сейчас вам.

И подумав, с грустью добавил:

– Как быстро мчится время!

Нужна вставка вместо сокращенного текста.

В 1938 году мама получила половину дома в поселке Ильинская Казанской железной дороги. И наделил ее этим счастьем Наркомзем (Народный Комиссариат Земледелия), где она тогда работала стенографисткой. Начался новый этап нашей почти деревенской жизни с заготовкой дров на зиму, с весенними огородными посадками, с небольшим фруктовым садом под окном. После темного и сырого подвала, где я переболел почти всеми существующими детскими болезнями, Ильинка, с ее сухим микроклиматом, с чистым, наполненным ароматом сосен и елей воздухом, с простором для детских игр и забав, должна была показаться раем. Однако я помню ощущение праздника, когда мама и папа по выходным дням брали меня с собой в гости к бабушке с дедушкой в уютный подвал у Красных Ворот, в дом, где прошло мое раннее детство.

Посещали мы и родственников отца. Чаще всего это были какие-нибудь праздники или дни рождения. Особенно я любил Пасху. Собирались обычно в Сокольниках, в небольшой комнатенке коммунальной квартиры двухэтажного деревянного дома, который, чтобы не развалился, был подперт со всех сторон деревянными столбами. В этой комнате жила моя любимая тетя Женя, старшая сестра папы. Маленького роста, с волевым профилем, несколько с горбинкой носом, она была необыкновенно энергична и добра. Ее девиз, что не люди созданы для вещей, а вещи должны служить людям, давал возможность чувствовать себя раскрепощенным во время праздничных застолий. Тетя Женя была необыкновенно музыкальна, а на фортепиано творила просто чудеса. Ее эмоциональные импровизации, ее полная самоотдача в музыке, когда она играла на своем стареньком пианино, не могли не вызывать нашего восхищения. В тридцатые годы тетя Женя работала иллюстратором немого кино, сама сочиняла музыку, часть которой была издана. Замужем она была второй раз. Позднее меня всегда удивлял разительный контраст между ее серым мужем, очень плохим педагогом-виолончелистом, Петром Васильевым (она и звала его ласково «Серенький») и умницей тетей Женей. У нее не было своих детей, но почти всю свою жизнь она посвятила детям: после войны вела хореографические кружки в различных Домах пионеров, работала концертмейстером в Московском Хоре трудовых резервов. Дети обожали ее. Я никогда не забуду, как в октябре 1958 года на панихиде по поводу безвременной кончины тети Жени от мозговой опухоли (ей было всего 49 лет) Хор трудовых резервов так искренне и с таким чувством к своему любимому педагогу исполнил лирическую и очень грустную песню «Журавли» на музыку Цинцадзе, что все, включая исполнителей, плакали... А в это время родственники ее мужа в соседней комнате делили наследство… Уже более 50 лет в День учителя (в начале октября) благодарные ученики, которым сейчас существенно за 60, собираются вместе, чтобы принести цветы на могилу тети Жени на Пятницком кладбище, выпить рюмочку водки в память о ней, попеть песни их юности.

На Пасху к тете Жене приезжала и ее младшая сестра Ольга Ивановна со своим семейством. Она была полной противоположностью старшей сестре. Высокая, плотного сложения и с недобрым взглядом, она с детства вызывала у меня интуитивное чувство неприязни. Будучи замужем за солистом-тенором Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии Виктором Ивановичем Никитиным, в исполнении которого песни «Калинка-малинка» и «Друзья-однополчане» обошли в дальнейшем почти весь мир, она на моей памяти всегда жила в той роскоши, которую обычно обеспечивало Советское государство воспевающей его творческой элите. Я не любил бывать в их доме, где царил культ вещей, где необходимо было переодевать обувь, где нельзя было даже дотронуться до отполированной до блеска мебели. Как и ее сестра, тетя Оля профессионально работала в музыке, окончив хормейстерское отделение Московской консерватории. После войны она была главным хормейстером Хора трудовых резервов, в котором концертмейстером работала тетя Женя. Но какой же разительный контраст представляли собой две родные сестры и в музыкальной сфере! Обладая чрезвычайным честолюбием, напористостью в достижении цели и хорошей выучкой, тетя Оля несомненно могла добиваться определенных успехов в своей работе как ремесленник-профессионал. Но к музыке она, как мне кажется, не имела особого пристрастия. Единственной ее страстью с детства был мой отец, ее младший брат. Она его очень любила, а в школьные годы осталась даже на второй год, чтобы учиться с ним в одном классе.

Несмотря на мою нелюбовь к тете Оле, я всегда с нетерпением ждал появления Никитиных в Сокольниках. Вместе с ними приезжала и моя двоюродная сестра Мила. Она была на полтора года старше меня, и с ней было очень интересно. Бабуся (так звал я свою бабушку Анну Александровну) пекла изумительные куличи, равных которым по своим вкусовым качествам и по внешней красоте я не встречал больше никогда в жизни. Для каждого она пекла еще индивидуальные куличи разного размера. Самый большой всегда предназначался моему дедушке Ивану Матвеевичу, которого мы с Милой звали "папой Ваней", а самые маленькие – нам с Милой. Бабуся вообще была замечательной кулинаркой. До сих пор лучшими блинами, которые я когда-либо пробовал в своей жизни, мне кажутся бабусины блины. Тонкие, большие, во всю сковороду, со слегка поджаренной корочкой и каким-то необыкновенно аппетитным ароматом, они чаще всего и в больших количествах подавались на праздник Масленицы. Удавались бабусе и щи, которые она мастерски варила в русской печке, топившейся в комнате тети Жени.

Мне кажется, что бабуся относилась ко мне довольно прохладно, поскольку почти всю свою жизнь она посвятила семье Никитиных и особенно моей двоюродной сестре Миле. Интересно, что в памяти не осталось воспоминаний о совместной жизни бабуси и папы Вани. Бабуся всегда жила в семье Никитиных, а дедушка жил отдельно от всех. Он как-то сказал мне, что один из основных его жизненных принципов заключается в том, чтобы не мешать своим детям жить. Я всю свою жизнь пытаюсь следовать этому мудрому принципу. Однако, анализируя прошлое, никак не могу понять, каким образом и почему бабуся с папой Ваней были разделены. Ведь в момент моего рождения им пошел только пятый десяток. Что это? Отсутствие любви? Фанатичная преданность бабуси своей внучке? Независимый и гордый характер папы Вани? На эти вопросы мне уже никогда не удастся получить достоверные ответы. Но на семейных торжествах папа Ваня всегда занимал самое почетное место, а бабуся уделяла ему особое внимание. Чувствовалось, что в семье он очень уважаемый человек, к его мнению прислушивались, а в случавшихся иногда с ним вспышках гнева побаивались. Ко мне папа Ваня относился внешне сдержанно, всегда серьезно, без какого-либо сюсюканья, которым обычно грешат взрослые по отношению к детям, но интуитивно я ощущал в нем внутреннюю теплоту к себе. Я чувствовал силу его характера, чувствовал какую-то особую почтительность к нему в семье Барановых. Папа Ваня был глубоко верующим человеком, и именно он впервые познакомил меня с церковью, когда в один из Пасхальных дней взял меня за руку, и мы пошли в большую церковь около метро «Сокольники», где в это время проходила праздничная служба. Шел 1939 год.

Моя жизнь в Ильинке была довольно однообразной. Мама с папой работали в Москве, а меня оставляли с различными нянями, которые почему-то все время менялись. Одну из них, Федору, я ужасно не любил и всегда старался ей чем-нибудь насолить. Вечером, после возвращения с работы, мама сурово наказывала меня за это. Федора отвечала мне взаимностью. Зато другая няня, Шура, была еще молодой женщиной, мягкой и доброй. Я ее очень любил, но, к нашему сожалению, она вскоре вышла замуж, и мама вынуждена была с ней расстаться. Странно, но из всех многочисленных разговоров с Шурой мне запомнилась только одна ее фраза. Однажды, погладив меня по голове, она сказала: «У тебя красивые, как у коровки, глазки. Тебя будут любить девушки».

С наступлением лета все в Ильинке резко менялось. Начиналась пора дачников, вносивших большое оживление в нашу однообразную жизнь. Оживали заколоченные на зиму дачи, на участках закипали садово-огородные работы, появлялись новые друзья, новые игры. И как же грустно было расставаться со всем этим в конце августа, когда снова пустели дачные участки, приятели отъезжали со своими родителями в вожделенную Москву, прекращались летние игры. В такие дни меня охватывало жуткое чувство одиночества. Пожелтевшие листья деревьев, опустевшие сады как бы подчеркивали грусть расставания с летом. Ребенком я не любил осень. Только с возрастом проникаешься прелестью увядающей природы, грустью осеннего пейзажа.

Но детская печаль не может продолжаться долго. Приближался самый радостный праздник – день моего рождения. День, когда ты в центре внимания, когда к тебе все нежны и внимательны, когда собравшиеся на нашей открытой веранде родственники дарят тебе сказочно желанные подарки, когда мама хлопочет на кухне, чтобы приготовить что-нибудь вкусное. Не в последнюю очередь радость ожидания дня рождения заключалась еще и в том, что в этот день я становился на год старше.

Обычно после моего дня рождения начиналась активная подготовка к зиме. Родители заготавливали дрова, закладывали в погреб овощи, соления, утепляли окна, одним словом, делали все, чтобы во всеоружии встретить суровую и снежную зиму. Но зато как замечательно было сидеть дома в тепле, когда за окном мороз в тридцать градусов, сугробы пушистого, сверкающего белизной снега, а в комнате уютно потрескивает печка, мама готовит украинский борщ или мой любимый суп с галушками (наверное, эти блюда она научилась готовить еще в ее родном Гадяче), папа читает, а я, прильнув к кем-то подаренному радиоприемнику (помню даже его марку, СИ-235), с упоением слушаю детскую передачу. Я любил эти передачи. Одной из самых любимых была передача о юном барабанщике – сыне полка, которого трагически сразила вражеская пуля. Не помню, что это был за полк, в сражении с каким врагом погиб мой герой, но я помню тревожно-грустную дробь осиротевшего барабана в безнадежной тоске по своему погибшему хозяину. В этом месте меня душили тщательно скрываемые от родителей слезы. Мне было стыдно. Я был, наверное, сентиментальным ребенком.

Новый год. Какой замечательный детский праздник! С каким упоением я ждал, когда в нашем доме появится пахнущая свежей хвоей пушистая (она обязательно должна быть у нас пушистой и большой!) елка, мама с папой снимут с полатей коробку с уже забытыми старыми елочными украшениями, подкупят новые, и мы начнем ее наряжать. Иногда родители делали это ночью, без меня, чтобы наутро, заметив мое радостно-изумленное пробуждение, сообщить, что красавицу-елку принес мне ночью в подарок Дед Мороз. Я с удовольствием принимал этот нехитрый обман. Запомнилась и другая предновогодняя картина... Ночь. Небо усыпано таинственно-далекими звездами. Яркая луна оставляет свой след на пушистом, до голубизны прозрачно-белом снегу. Мороз пощипывает щеки и нос. Тихонечко крадемся в валенках по какому-то чужому оставленному дачниками, участку. В руках у папы маленький топорик. А вот и она – главная цель нашей с папой ночной вылазки. Цепенею от страха быть пойманным на месте преступления. Но таинственность происходящего и страстное желание встретить Новый Год именно с этой красавицей-елкой пересиливают. Никогда не забуду эту чудную ночь, это удивительное чувство таинственности и первозданности природы. Всю свою жизнь я прожил в городских условиях и всю свою жизнь тосковал по чистому зимнему пейзажу. Может быть, именно поэтому я до сих пор так люблю снежную и морозную зиму средней полосы России.

ПАПА ВАНЯ ДАРИТ МНЕ СКРИПКУ

Знаменательным был для меня сентябрь 1940 года. В день, когда мне исполнилось шесть лет, папа Ваня подарил мне футлярчик, в котором лежала маленькая скрипка. На крышке отделения для канифоли, на внутренней стороне футляра чернильным карандашом и аккуратным почерком было написано: «Вовочке от папы Вани, 16 сентября 1940 г.» Тогда я еще, конечно, не осознавал всю значимость этого подарка, да и скрипку я увидел впервые не на картинке, но сам инструмент, маленькая и уже видавшая виды «восьмушка», понравился. Понравился не только своим внешним видом с его причудливой формой, с натянутыми жильными струнами, с непонятными двумя прорезями на корпусе, через которые можно было прочитать какие-то непонятные слова, но и самим таинством возможности извлечения из инструмента загадочных звуков. И я, конечно, не предполагал, что этот подарок во многом определит мою дальнейшую жизнь, тесно свяжет меня с миром искусства, с миром музыки, с тем миром, любовь к которому не только не ослабевает с возрастом, а становится все глубже, все сильнее.



Обычно считается, что скрипка – инструмент, к игре на котором особенно способны евреи. Яша Хейфец и Миша Эльман, мой любимый скрипач Исаак Стерн и Давид Ойстрах, Ицхак Перельман и Иегуди Менухин, Олег Каган и Леонид Коган – это ли не доказательство высказанного утверждения. Однако я не слышал, чтобы по моей еврейской линии кто-либо играл на скрипке. Ни бабушка, ни дедушка не обладали даже достаточно хорошим музыкальным слухом. Папины же родственники были почти сплошь музыканты. Даже родной брат бабуси, Виталий Бирюгин, будучи музыкантом-любителем, славился в Сызрани своими импровизациями на фортепиано. Папа Ваня до революции работал регентом в какой-то сызранской церкви. Он не только сам умел играть на скрипке (правда, я никогда не слышал его игры), но и обучил моего отца, который достиг в этом искусстве таких «вершин», как ученические концерты Ридинга и Зейтца. Папа обладал природной кистевой вибрацией, приятным звуком и был очень музыкален, хотя крупные рабочие пальцы сильно ограничивали его технические возможности. Да и голосовые данные он, судя по всему, получил в наследство от своего отца.

Первым моим учителем по скрипке был Боря Хавин – скрипач оркестра музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко. Кажется, ранней весной 1941 года мама привела меня в маленький деревянный домик на окраине Москвы (вполне возможно, что теперь – это центр города), рядом с каким-то кладбищем. В нем жил Боря вместе со своей родной сестрой, близкой подругой бабушки Сони. Здесь, в маленькой комнате, из окна которой я с мистическим ужасом наблюдал иногда похоронные процессии, и состоялся мой первый урок игры на скрипке. Я делал успехи и где-то к маю уже играл "Желание" Шопена и "Сурок" Бетховена. Честолюбие родителей разгоралось. Мама иногда с ремнем в руках заставляла меня заниматься музыкой. И я подчинялся, хотя душа моя рвалась на улицу, к друзьям. Наконец, родители настолько уверовали в мою одаренность, что решили отдать меня в подготовительный класс Центральной музыкальной школы (ЦМШ) при Московской консерватории – школы для музыкально одаренных детей. Трудно передать словами ту кипучую деятельность, которую развила мама в своем страстном желании увидеть свое чадо учеником такой выдающейся школы. Консультации у профессора Сибора, частные уроки у дочери концертмейстера Большого симфонического оркестра Союза ССР Татьяны Анисимовны Берлин, занятия по отработке ритма и совершенствованию музыкального слуха чередовались одно за другим. Но... в конце этих, почти двухмесячных, гонок моих родителей ждало разочарование. Пройдя первый тур приемных экзаменов, я провалился на втором. Шел июнь 1941 года.

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Как-то в субботу мы с мамой приехали на два дня в гости к Красным Воротам (папа был в это время в командировке, кажется, в Баку). В воскресное утро, пока взрослые убирались в квартире и готовились к завтраку, я пошел погулять. Выйдя из нашего двора на Садовое кольцо, с удивлением обнаружил большие изменения в привычном городском пейзаже. Почти не ходили машины по обычно оживленному Садовому кольцу. Вместо них какие-то отдельные группы молодых (и не очень молодых) людей время от времени строем проходили по мостовой, четко печатая шаг. У репродуктора, который висел на здании Народного комиссариата путей сообщения или сокращенно НКПС (затем МПС), собралась толпа, внимательно слушавшая чей-то торжественно-тревожный голос. Мимо меня пробежал средних лет мужчина, громко крича: "Война! Война!" Я бросился в наш подвал сообщить обо всем увиденном. Включив радио, все услышали конец выступления В.М.Молотова, извещавшего о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. Началась Великая Отечественная война, в корне изменившая стиль нашей размеренной жизни, перепутавшая все наши планы, определившая судьбы сотен миллионов человек планеты. На календаре замер листок с датой: 22 июня 1941 года.

Папа так и не смог вернуться из командировки, чтобы повидаться с нами, поскольку прямо в Баку его мобилизовали в армию солдатом (на офицера он претендовать не мог, поскольку не имел диплома об окончании высшего учебного заведения). В полученном мамой известии не сообщались ни номер воинской части, ни ее местонахождение. Нам предстояло встретиться с отцом только через полгода. Мы же с мамой во избежание всяких неожиданностей военного времени снова стали жить в подвале у Красных Ворот. Наша дача в Ильинке надолго опустела. Зато закипела жизнь в Москве. Бабушка Соня как-то вся подтянулась: ни капли растерянности, выражение решительности и большой ответственности появилось на ее лице. Она сразу же вступила в какие-то отряды по борьбе с зажигательными бомбами противника. Во время воздушных тревог, когда мама, прихватив свое чадо, в панике мчалась в бомбоубежище или в служившее в то время тем же целям метро, бабушка бежала дежурить на крышу нашего дома, чтобы тушить возможные «зажигалки». Глядя на нее, всем нам становилось как-то спокойнее на душе. А в Москве становилось все «жарче». Участились воздушные тревоги, которые из учебных быстро превратились в реальные, полностью опустели прилавки магазинов. Немцы стремительно продвигались к столице. Не имея никаких сведений от отца, мама предприняла решительный шаг: она решилась на эвакуацию в Сызрань к родной тете моего отца Марии Александровне Зариной (в девичестве Бирюгиной).

ЭВАКУАЦИЯ. СЫЗРАНЬ

Тетя Маруся очень тепло приняла нас и выделила отдельную комнату. Она занимала половину большого, деревянного дома на Тимирязевской улице с фруктовым садом в довольно престижном для провинциального города районе. К моменту нашего приезда тетя Маруся жила вместе со своей дочерью Люсей, голубоглазой и очень симпатичной девушкой, работавшей музыкальным педагогом в сызранских детских садах и яслях. Думаю, что именно она помогла моей маме устроиться на работу инспектором этих же детских заведений. Во время нашего пребывания в этой гостеприимной семье тетя Маруся с Люсей были заняты хождениями по каким-то учреждениям в тщетных попытках выяснить причину постигшего их несчастья: неожиданного исчезновения незадолго до войны их отца и мужа Яна Карловича Зарина. Гораздо позже они узнали, что несчастного Яна Карловича, латыша по национальности, арестовали как неблагонадежного и выслали в какие-то сибирские лагеря, где он и умер, так и не попрощавшись со своими нежно любимыми дочерью и женой.

Вскоре в Сызрань приехала и тетя Оля с моей сестрой Милой. Они поселились в квартире еще одной родной сестры бабуси, Евдокии Александровны (все ее звали Дюкой). А к нам через пару месяцев приехали бабушка Соня с тетей Фаней. Гостеприимная семья Зариных и им предоставила отдельную комнату. Началась жизнь в эвакуации. Я не помню, чтобы в нашей сызранской жизни мы испытывали какие-либо лишения. Мамино положение инспектора по детским садам обеспечивало ей соответствующее внимание и уважение со стороны коллег и родителей, а я стал посещать один из лучших детских садов Сызрани, где музыкальным педагогом работала Люся Зарина. Последнее обстоятельство давало мне определенные преимущества.

Почти все свободное от детского сада время я проводил с Милой. Часто, сидя на крылечке дома тети Дюки, мы наблюдали стройные колонны отправляющихся на фронт красноармейцев и не скрывали нашего восхищения ими. Мы уже сознавали, что они, рискуя собственной жизнью, идут защищать нас, детей, и наших родных от коварного и жестокого врага (слово "фашист" было для нас синонимом слова "немец").

После тягостных ожиданий каких-либо сведений об отце мы получили приятную новость. Как бывшего студента МИХМа (Московского института химического машиностроения), изучавшего немецкий язык, его отправили на учебу в Институт иностранных языков Красной Армии, в котором готовили военных переводчиков. Письмо с этим известием было послано отцом из города Ставрополь-на-Волге (на месте маленького провинциального города с таким названием сейчас раскинут большой город Тольятти). Именно сюда был эвакуирован из Москвы этот институт.

Однажды поздним зимним вечером 1942 года, когда мы с мамой уже ложились спать, кто-то постучал в замерзшее от суровых январских морозов окно. Еще мгновение - и мы увидели родное радостно улыбающееся лицо отца. Этот замечательный сюрприз он преподнес нам, воспользовавшись отпуском, предоставленным ему в институте за хорошую учебу. Мне он привез в подарок настоящую буденовку, которую я тут же напялил на голову и, по-моему, не снимал ее всю ночь. Долгое время эта буденовка с красной звездой, с настоящими военными пуговицами была предметом моей гордости. Где-то в конце февраля мама совершила поездку в гости к отцу, преодолев при этом длинный путь (более ста километров) пешком или на санях, запряженных лошадьми, по замерзшему волжскому льду. Я думаю, что именно во время этого визита родители договорились о нашем с мамой переезде в Ставрополь-на-Волге.

В СТАВРОПОЛЕ-НА-ВОЛГЕ

Летом 1942 года мы покинули гостеприимный Сызрань и с остановкой на сутки в Куйбышеве (ныне Самара), где тогда находилось все советское Правительство, поехали к отцу. Помню маленький пароходик «Колхозник», курсировавший от Куйбышева до Ставрополя, живописные в этом месте волжские берега, Жигулевские горы, медленно проплывавшие, если мне не изменяет память, по левому борту нашего парохода. Неожиданно перед нами возникла экзотическая картина: на обнаженной породе отвесной скалы во всю высоту Жигулевских гор красовался портрет Сталина. Трудно было понять, каким образом и чем удалось нарисовать этот портрет. Позднее мы узнали, хотя я не очень доверяю полученной информации, что портрет был воспроизведен путем посадки каких-то очень неприхотливых мелких растений, цвет которых и давал изображение «вождя всех народов».

Год нашей безмятежной жизни в Ставрополе остался в памяти как одно из самых светлых моих воспоминаний. Институт иностранных языков Красной армии (почему-то позднее он стал называться Институтом красных переводчиков) располагался в пяти километрах от города, на территории бывшей кумысолечебницы, утопавшей в удивительных по своей красоте смешанных лесах. Эти леса были полны малины, земляники, черники. Здесь я впервые познакомился с неизвестной мне ранее ягодой – ароматной лесной клубникой. Такого количества грибов и такого их разнообразия я больше не встречал в своей жизни. Под стать окружающей природе была и сама территория института. Чистенькое белое здание главного учебно-административного корпуса, к которому примыкали здания клуба и столовой, ухоженные клумбы цветов, разбитые у фасада главного корпуса, аккуратно посыпанные желтым песком спортивные площадки. На этих площадках проходили соревнования по волейболу, легкой атлетике, теннису. Среди подразделений института регулярно проводились спартакиады, собиравшие большое количество болельщиков. Я неизменно находился среди них. Вполне возможно, что именно здесь зародилась моя привязанность к спорту, верность которой я сохранил до сих пор. Никогда не забуду той гордости, которую испытал, когда мой отец оказался победителем в беге на десять километров в одной из таких спартакиад.

Напротив столовой стояли два летних дощатых строения, в каждом из которых было по одной маленькой комнате с небольшим окошком. Стояли они прямо на земле, без фундамента, а стены комнат были обиты фанерой. В один из этих домиков и поселили наше семейство. Мы были счастливы, мы были снова вместе. Единственное, что нарушало нашу идиллию, это клопы. Они в огромном количестве развелись в опилках между фанерной обивкой и стенными досками. Я помню, как отцу удалось избавиться от них только путем большого риска спалить наш домик. Он оторвал фанеру и прошелся по клопам паяльной лампой.

Мама быстро устроилась работать в институте секретарем-машинисткой, что дало нам возможность получать продуктовые карточки. Отсутствие кухни возмещалось получением обедов на дом из воинской столовой. Я очень любил ходить за ними с судками. В очередной раз резкий поворот судьбы ожидал моего отца, сослуживший ему, в конце концов, плохую службу. Его назначили начальником маленькой электростанции, работавшей на солярке и на старых приводных ремнях. Эта станция была единственным источником электропитания всего института. Частые поломки старого оборудования приводили к авариям, к обесточиванию всей территории воинской части, к параличу работы институтских служб. И единственным специалистом в области электричества оказался мой отец, поскольку в МИХМе он учился на инженера-электрика, а до войны имел большой опыт работы электромонтером. Новая и очень тяжелая работа требовала полной самоотдачи. Днем он появлялся на обед обычно в рабочем комбинезоне, испачканном мазутом, лицо его было грязным от копоти, а глаза отражали усталость. Ночные аварии на электростанции усугубляли тяжесть его нового назначения. В таких условиях об учебе в институте не могло быть и речи, хотя он и предпринимал слабые попытки продолжать ее заочно уже на английском отделении.

Бедный отец! Сколько раз у него был шанс реализовать себя, свои способности, и каждый раз он упускал его. Обладая дарованными ему от природы великолепным голосом и музыкальностью, не окончил Музыкальное училище при Московской консерватории, куда был принят на вокальное отделение. Он не смог проявить настойчивости и силы воли, чтобы избавиться от привычки курения, губительной для вокалистов вообще, а для теноров особенно. Пришлось расстаться с мечтой о карьере певца. Ему оставалось только защитить дипломный проект, чтобы получить специальность инженера-электрика, но однажды ночью, возвращаясь уставшим с вечерних институтских занятий домой, в Ильинку, он уснул в электричке, проехал свою станцию и выскочил из вагона на следующей остановке, оставив при этом на полке свой дипломный проект. Повторить же проект ему не хватило силы воли. Так отцу не удалось получить высшего технического образования. Теперь здесь, в Ставрополе, новый поворот судьбы. Многие его друзья-студенты по Институту иностранных языков Красной Армии становились военными переводчиками высокого класса, их направляли на очень интересную работу в воинские штабы, на военные кафедры, в различные иностранные представительства и даже в нетронутые войной Соединенные Штаты Америки. И здесь отца подстерегала неудача. Зато с каким удовольствием в редкие дни своего отдыха он брал меня с собой либо на рыбалку на Волгу, либо в лес за грибами и ягодами. Отец был очень азартен. Любил играть только по-крупному, хотя выигрывал очень редко. Поэтому не любил удочки. Бредень и перемет были его любимыми рыболовными снастями. Если он собирал грибы или ягоды, глаза его загорались только при виде их россыпей. К отдельным особям он был равнодушен. Но и здесь часто подстерегали разочарования. Помню, как однажды, побродив с бреднем по какому-то волжскому затону, он наловил довольно много рыбы. Его охватил азарт, и оставив улов в лодке, пошел сделать еще один заход. Заход оказался неудачным. Вернувшись к лодке, он застал трагикомическую картину: последняя ворона стаи тащила в клюве оставшуюся от богатого отцовского улова рыбешку. ФФФ4

Я очень любил совершать с родителями поездки в Ставрополь, на базар или по каким-либо институтским делам. Пятикилометровая проселочная дорога из нашей кумысолечебницы (с тех детских лет я питаю страсть к настоящему кумысу) до города казалась мне сказочно красивой. Вековые сосны и ели сменялись озаренными солнцем опушками березовых рощ, зарослями орешника, ягодными кустарниками. Иногда мы ездили по этой дороге на машине, но чаще всего ходили пешком. Однако самым большим наслаждением для меня было преодолевать дорогу, управляя лошадью, запряженной обычно в заполненную до краев телегу. Радости не было границ, когда однажды мне доверили совершить такое путешествие в Ставрополь одному. Лошадь меня слушалась, а я чувствовал себя взрослым и самостоятельным.

Институтская жизнь доставляла мне дополнительные радости, связанные с различными воинскими ритуалами: построениями, утренними и вечерними перекличками, сменами караулов, солдатскими тренировками по преодолению препятствий. Почти каждый вечер в клубе крутили кино: «Свинарка и пастух», «Чапаев», «Александр Пархоменко», «Котовский», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Веселые ребята», различные фильмы о войне. Это далеко не полный перечень фильмов, под влиянием которых прошло мое ставропольское детство. Иногда в клубе устраивались концерты художественной самодеятельности. Я был их активным участником. Играл на скрипке свои коронные «Желание» Шопена и «Сурок» Бетховена, пел в трио с двумя девочками популярную тогда песню «Три танкиста, три веселых друга» (папа говорил, что в детстве у меня был довольно звонкий голос, и он надеялся, что его голосовые данные передадутся мне по наследству), танцевал матросский танец, читал какие-то патриотические стихи. Во время концертов художественной самодеятельности всеобщее оживление обычно вызывало появление на сцене моего отца. Гладко выбритый, в начищенных до блеска сапогах, в новенькой гимнастерке, туго затянутой портупеей, и в галифе он всегда выходил неуверенной походкой, смущенно улыбаясь, под бурные аплодисменты собравшихся в зрительном зале, которые привыкли видеть его в другой ситуации, в ситуации, когда во время киносеансов гас свет, и огорченные зрители скандировали: «Баранова! Баранова сюда!» Он появлялся, грязный и уставший, в тот момент, когда уже не было никакой надежды на продолжение сеанса, и через несколько минут загорался свет. В его исполнении романс Чайковского «Средь шумного бала», которым он в свое время покорил мою маму, вызывал неизменный восторг слушателей. Надо сказать, что в институте были довольно сильные самодеятельные коллективы. Существовал даже собственный эстрадный оркестр, которым некоторое время руководил прославившийся в дальнейшем композитор-песенник Сигизмунд Кац.

Здесь, в нашем небольшом поселке, произошло еще одно знаменательное для меня событие. Я впервые познакомился с шахматами, которые в дальнейшем стали постоянным спутником моей жизни, доставившим столько эмоциональных переживаний, столько радостных минут, что мне трудно представить себя вне этой замечательной игры.

Интересно, что именно здесь я впервые почувствовал, как жизнь маленького коллектива в большой степени зависит от его руководителя. Вначале начальником института был полковник Степанов. Грубый самодур, он создавал вокруг себя обстановку неуверенности и страха. Кричал на подчиненных, внешне демонстрировал свое превосходство, никогда не шел навстречу их просьбам или пожеланиям. Мой отец, обращавшийся к нему по проблемам электростанции, всегда уходил расстроенным. Картина резко изменилась с назначением начальником института генерала Биязи. Демократичный и интеллигентный, он создал вокруг себя обстановку доброжелательности и свободы. Люди как-то расправили плечи. Я почувствовал эти перемены интуитивно, детским чутьем. Много позже мне было приятно узнать, что после войны Биязи некоторое время занимал, кажется, должность командующего Закавказским военным округом, а затем длительный период времени входил вместе с моим дальним родственником Павлом Рототаевым в руководство альпинистским движением в СССР. По рассказам Павла, генерала Биязи уважали и очень любили.

С наступлением холодов, а зима была снежная и морозная, нам дали комнату в утепленном бараке на окраине институтского поселка, с настоящей русской печкой. Из большого окна, расположенного на уровне земли, открывался вид на прекрасный сосновый бор. Нашей соседкой оказалась пожилая школьная учительница. Этим подарком судьбы сразу же воспользовалась мама, которая договорилась с ней о частных уроках со мной за первый класс. Ведь в сентябре 1942 года мне исполнилось восемь лет.

Сейчас, спустя много лет, кажется, что в Ставрополе прошла большая часть моего детства. Даже странно, что этот период моей жизни охватывает всего лишь один год. Многое напоминало мне здесь Ильинку. Но я взрослел, и отец брал меня в помощники по заготовке дров на зиму. Помню огромную и еще сырую сосну, стоявшую почти под нашим окном. Ее нам «заклеймили» на дрова. Предстояло свалить сосну, освободить от сучков, а затем распилить и расколоть. Учитывая ее толщину и большие сугробы снега, все эти операции не так просто было сделать. В памяти это осталось мероприятием, в котором я впервые принимал участие как полноправный работник.

В середине зимы случилось событие, едва не стоившее жизни всей нашей семье. Как-то ночью я встал, чтобы справить естественную нужду в таз, который всегда для таких целей ставился в это время в комнате около печки. Не успев закончить свои дела, я без сознания рухнул на пол. Испугавшаяся мама тут же вскочила, чтобы помочь мне, но упала рядом. Проснувшийся отец сразу понял, что мы угорели. Он мгновенно вынес нас на свежий морозный воздух, чем и спас наши жизни.

Где-то в начале весны к нам в гости приехали бабушка Соня и тетя Фаня. Они приехали из Чапаевска, куда во время войны был переведен на работу дедушка Муля. Бабушка вскоре вернулась в Чапаевск, а Фаня осталась с нами. Ее острое желание снова попасть в Москву совпало со слухами о скором возвращении туда института. В Москву в то время можно было приехать только по специальному разрешению.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ЭВАКУАЦИИ В МОСКВУ

Я точно не помню, было это в конце весны или в начале лета, но в памяти ясно отпечаталась картина раннего утра, когда еще только начинался рассвет. Холодный, насквозь пронизывающий ветер с Волги. Мы стоим на пристани в ожидании опаздывающего парохода. Специальным рейсом он должен был перевезти Институт иностранных языков Красной армии в Москву. Взволнованное лицо Фани. Она не сотрудник института, и ее могут не взять в рейс. В попытках помочь ей куда-то с озабоченным лицом бегает отец. Ну вот, наконец, и пароход. Суматоха посадки, и мы в пути. Мама, папа и я вместе с вещами разместились в 4-местной каюте. Фани с нами нет. На все мои расспросы о ней родители отвечают как-то уклончиво. Загадка разрешилась только на третий день плавания, когда Фаня с таинственным видом появилась у нас в каюте. Оказывается, по просьбе отца ее нелегально поселил в каком-то служебном помещении старший помощник капитана.

Несмотря на огромное количество блох в каюте, это было чудесное восьмидневное путешествие. Я впервые был в настоящем многодневном плавании. Лежа на верхней полке, было чрезвычайно удобно созерцать через окно медленно проплывающие берега, почти сплошь заросшие лесами, маленькие деревушки и большие города, уютно встроенные в волжский ландшафт. Часто встречались другие пароходы и баржи, на которых кипела какая-то другая жизнь, с другими заботами. Проплывая мимо, кажется, Чебоксар, капитан объявил, что в городе выявлены случаи заболевания холерой и поэтому стоянки не будет. Смеркается. За бортом плещется как-то вдруг потемневшая вода. Берегов не видно. Говорят, что входим в Рыбинское водохранилище. Синоптики обещают шторм. Стало жутковато. Покачало, но сурового испытания не случилось. Неожиданная картина представилась нам в районе Калязина. Широкий волжский разлив, затопленные села, торчащие из воды верхушки деревьев, на воде плавают какие-то деревянные строения, из которых доносятся кудахтанье кур, хрюканье свиней, жалобное мычание коров.

В Москву прибываем в позднее вечернее время. Папа остается по каким-то делам на пристани, а мама, Фаня и я, пересаживаясь с одного вида транспорта на другой, продвигаемся к центру ночной Москвы. У сестер нет каких-то документов, и они тщательно избегают метро, поскольку именно около метро концентрируются наряды таинственных для меня патрулей. Расстаемся. Фаня отправляется к себе домой, в подвал у Красных Ворот, а мы с мамой едем к тете Жене в Сокольники. Стучимся в знакомую дверь. Раздается лай незнакомой собаки. Еще минута, и мы в объятиях тети Жени, а рядом с нами почти до потолка прыгает пушистый белый шпиц Мурзик, разделяя общую радость встречи.

Так закончился двухлетний период нашей эвакуации. Была ли она суровой? Ощутили ли мы холод войны? Вспоминая эти годы, я испытываю благодарность судьбе за то, что она отвела от меня все ужасы кровавой бойни. Хотя жили мы по карточкам, а кусочка сахара хватало на пять чашек чая, но мы не голодали. Эхо войны докатывалось до нас и в Сызрань, и в Ставрополь через сводки Совинформбюро, через газеты, через маленькие брошюрки о подвигах Зои Космодемьянской, Александра Матросова, Николая Гастелло.

СНОВА ИЛЬИНКА. ШКОЛА

И снова Ильинка. Она почти та же, что и два года назад. Но я уже другой. Мне почти девять лет, и я – уже многое повидавший мальчик. В сентябре предстоит пойти во второй класс настоящей ильинской средней школы. Помню холодные, не отапливаемые классы. В чернильницах замерзшие чернила. Сорок пять одетых в пальто девочек и мальчиков 2 «А» класса слушают объяснения учительницы Анны Федоровны. Она добрая и простая женщина лет сорока. Интуитивно чувствуется ее любовь к нам, детям. Отвечаем ей взаимностью. В классе я был единственным отличником и из класса в класс переходил с похвальными грамотами, на которых были изображены портреты Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина и лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Впервые у меня появился настоящий друг Алеша Симаков. Жил он в первом доме по улице Наты Бабушкиной, в десяти минутах ходьбы от нашей дачи. Не было случая, чтобы по дороге в школу, проходя мимо его дома, я не кричал: «Алеша-а-а! Алеша-а-а!», – и весь получасовой путь (школа наша находилась по другую сторону железной дороги) обычно преодолевался вместе. На обратном пути мы часто навещали Ильинский рынок, где покупали свои любимые деликатесы: постный сахар и жмых. Зимой путь до школы и обратно по протоптанным пешеходами заснеженным дорожкам я иногда преодолевал на коньках, прикручивая к валенкам «снегурочки», купленные родителями. Чуть позже у меня появились настоящие, на ботинках, коньки «английский спорт».

Весной 1944 года меня, как отличника учебы, одним из первых приняли в пионеры. Я торжественно поклялся «перед лицом своих товарищей, что буду верно служить делу Маркса – Энгельса – Ленина под руководством великого Сталина». При этом на шею надели красный галстук и скрепили его металлической пряжкой с изображением пионерского костра. А через некоторое время меня ожидало первое в жизни потрясение. Во время какой-то ссоры с одним из «своих товарищей» он назвал меня «жидом». Никогда не забуду чувства униженности, ощущения своей второсортности и в то же время невозможности что-либо изменить. Гораздо позже я понял, что никто, в ком не течет еврейская кровь, не в состоянии до конца понять этого состояния.

Летом 1944 года произошли два знаменательных события в моей жизни. Папа Ваня с бабусей решили, что мне нельзя дальше оставаться вне русского православного обряда крещения. В один из прекрасных воскресных дней меня нарядили в новенькую вышитую украинскую рубашку, подпоясали красным кушаком, и все отправились на станцию Удельная, где находилась замечательная по своей красоте и миниатюрности деревянная церковь. Здесь и состоялось мое крещение. Все было празднично и красиво, но до сих пор я не могу понять, почему крестной стала нелюбимая мной тетя Леля.

Другое событие было совершенно противоположного свойства. Я впервые узнал о замечательной спортивной игре, которая называлась футболом. Можно было бы и не вспоминать об этом событии, если бы футбол так же, как музыка и шахматы, не стал моим постоянным увлечением жизни. Помню летнюю дачу на пересечении улиц Ким и Парижской коммуны, помню мальчика лет одиннадцати, который приехал сюда с родителями на время дачного сезона, и замечательный новенький футбольный мяч. Мальчик показал его мне и сказал: «Давай, поиграем в футбол». На мой недоуменный вопрос, что это за игра, он сначала удивился такому невежеству, а затем принялся терпеливо объяснять основные ее правила. Позвав еще кого-то, он установил самодельные ворота, бросил нам в ноги мяч, и мы принялись с упоением его гонять. Новое увлечение оказалось настолько сильным, что летом 1944 года я практически не расставался с футбольным мячом. Мои познания в этой игре существенно расширились после того, как Алеша Симаков сделал удивительное открытие: оказывается, по радио передают репортажи о матчах на Кубок СССР по футболу, которые комментирует Вадим Синявский. С тех пор мы с Алешей не пропускали ни одного из его репортажей, а я на один год стал болельщиком ленинградской команды «Зенит», покорившей меня, судя по всему, тем, что в этом году она завоевала кубок. Алеша же стал болельщиком команды Центрального Дома Красной Армии (ЦДКА), проигравшей, кажется, в финале. На следующий год я переменил свои симпатии и стал болеть за тбилисскую команду «Динамо», которой был верен вплоть до преобразования ее в команду «Иверия» в период распада советской империи. Трудно понять, почему мы становимся приверженцами той или иной команды. Скорее, это из области неконтролируемых ощущений, данных нам извне. «Квасной» патриотизм (города, страны, района, дома), знакомые игроки, стадное чувство (мои друзья, коллеги), понравившийся стиль игры могут быть этими причинами. Ничего из этого у меня в то время не было. А покорен я этой командой был после страстного репортажа Вадима Синявского о полуфинальном матче на Кубок СССР между командами ЦДКА и «Динамо» (Тбилиси). Счет был 1:1, когда тбилисцы остались вдесятером (с поля был удален защитник Салдадзе). Несмотря на такую потерю, они продолжали атаковать, ведя техничную и комбинационную игру. Синявский не скупился на лестные эпитеты в адрес тбилисских футболистов, экзотические фамилии которых (Пайчадзе, Салдадзе, Джеджелава) сразу же покорили мое детское воображение. А на последней минуте игры два грузинских игрока после красивой комбинации и под неистовый эмоциональный вопль Синявского вместе с мячом влетели в сетку армейской команды, вырвав победу со счетом 2:1 к большому огорчению моего друга Алеши Симакова. Так я стал болельщиком тбилисского «Динамо».

С Алешей мы были практически неразлучны. Нас с ним объединяли не только общая школа, общие игры, общие друзья, но и детская духовная совместимость. Характером он, несомненно, был слабее меня и гораздо мягче. В нашей дружбе я был лидером, и Алеша признавал это лидерство, по-моему, безропотно. Однако в часто возникавших детских спорах он не всегда был на моей стороне. Обычно меня это очень раздражало. Несмотря на то что мой авторитет в учебе и спортивных играх был для него неоспорим, он не поддался, например, моим интригам в страстном желании переделать его в болельщика тбилисского «Динамо». От своих сверстников нас отличало чрезвычайно редко встречавшееся качество: мы считали постыдным ругаться матом, хотя матерный жаргон процветал и в школе, и на улице. Некоторые мальчики из нашего класса начинали курить, но мы не предались и этому порочному соблазну, несмотря на большое желание как можно быстрее стать взрослыми.

Уже чувствовалось приближение конца войны. Сводки с фронта всегда сопровождались перечислением населенных пунктов, оставленных немецкими войсками. У нас с Алешей была даже своеобразная игра. Обычно в сводках Совинформбюро назывались командующие, армии которых взяли те или иные населенные пункты. Моим кумиром был маршал Рокоссовский, а Алешиным – маршал Жуков. Выигрывал тот, чья армия заняла большее количество населенных пунктов.

Еще одним своим обличием явилась нам война в тихую, провинциальную Ильинку. Однажды к директору школы, в которой мы учились, обратились с просьбой устроить, кажется, предновогоднее посещение школьниками военного госпиталя, где лежали раненые солдаты. Впервые до моего детского сознания дошли все ужасы войны, когда я увидел этих несчастных, лежащих на койках и перевязанных бинтами людей. Некоторые из них были либо без руки, либо без ноги. Наше появление раненые встретили радостными улыбками, а мы раздали им подарки и устроили небольшой концерт. Я исполнил все тот же свой репертуар: «Желание» Шопена и «Сурок» Бетховена. Нас благодарили, долго не отпускали, у некоторых раненых на глазах были слезы...

В моем детском сознании запечатлелись споры взрослых о том, откроют американцы второй фронт или нет. Я, конечно, не понимал сути этих споров, но на своем детском опыте ощутил ту огромную помощь, которую США оказывали нашей стране во время войны. Помню грузовые машины марки «Студебеккер» или командирские машины марки «Виллис», которые своей высокой проходимостью были незаменимыми помощниками для оперативной помощи фронту. Помню изумительные по своим вкусовым качествам и по красивым консервным коробкам американскую свиную тушенку и ветчину, помню большие очереди в магазинах за очень вкусным (конечно, по детским воспоминаниям) американским молочным напитком под названием «Суфле».

КОНЕЦ ВОЙНЫ. СЕМЕН ИЛЬИЧ БЕЗРОДНЫЙ

9 Мая 1945 года. Этот день войдет в историю человечества как день великой Победы над фашистской Германией, основной вклад в которую внес Советский Союз. Последнее невозможно оспорить даже теперь, зная все (а может быть, еще далеко не все) страшные факты преступных решений, соглашений, приказов, осуществленных коммунистическим руководством нашей многострадальной страны. Мне было всего десять лет, когда по Москве провели сотни тысяч немецких военнопленных, когда в День Победы на Красной площади состоялся грандиозный салют с всеобщим народным ликованием, когда с фронта стали постепенно возвращаться в свои семьи солдаты.

Мне не дано было ощутить всей торжественности момента. В это время я жил в тихой Ильинке. Но в нашем маленьком семействе возник важный вопрос: что делать моему отцу в мирное время? В который уже раз фортуна отвернулась от него. Он так и не получил высшего образования. Из Института иностранных языков Красной Армии отец был отчислен сразу же после эвакуации и направлен служить в военную автороту. Оставаться на офицерской службе в армии он не хотел. Против его возвращения на завод электриком резко возражала сестра Ольга. Она не хотела, чтобы ее любимый брат с утра до вечера «батрачил» на заводе. В качестве эталона она приводила пример своего мужа Виктора, который, благодаря своему приятному тенору и знаменитой «Калинке-малинке», к этому времени стал одним из ведущих солистов Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии.

– Ты должен воспользоваться своими природными голосовыми данными и устроиться в какой-нибудь хор. Это может быть хор Свешникова или Краснознаменный ансамбль, – говорила она ему. – У тебя будет чистая работа и много свободного времени. Ты будешь иметь много денег и хорошую жизнь.

И отец, как выяснилось несколько позже, совершил роковую ошибку: он поступил в хор русской песни Всесоюзного радио. Там в то время блистала знаменитая исполнительница русских народных песен Ольга Ковалева.

Кончилась война. Начались мирные будни. Родители приняли решение о необходимости продолжения моего музыкального образования. Их терзали сомнения: не поздно ли для такого тонкого инструмента, как скрипка? В сентябре 1945 года я еще не знал, что моя спокойная жизнь в Ильинке скоро закончится, что четвертый класс будет последним годом моей учебы в ильинской средней школе.

На фоне грандиозных событий последнего времени промелькнуло сообщение о том, что американцы сбросили атомные бомбы на японские города Хиросима и Нагасаки. Еще сопротивлявшаяся до этого Япония мгновенно приняла решение о капитуляции. Я не помню, чтобы это событие особенно сильно взволновало родителей. Атомная бомба казалась каким-то страшным, но непонятным оружием. Трудно было себе представить количество человеческих жертв, уровень разрушений и тех страданий, которые явились следствием этой американской акции. Особенно непонятной была ее цель, поскольку война уже практически заканчивалась. И конечно, невозможно было предсказать ее политические последствия, определившие ситуацию в мире на десятки лет вперед. Я не думал тогда, что почти через пятьдесят лет судьба занесет меня на пару дней в Хиросиму и я увижу грандиозный мемориал, сооруженный японцами в районе падения атомной бомбы.

Летом 1946 года мама, проявив свойственную ей активность, договорилась с преподавателем детской музыкальной школы Свердловского района Москвы Семеном Ильичем Безродным о частных уроках по скрипке. Семен Ильич был замечательным, хотя очень нервным и раздражительным, педагогом. Уровень его требований к постановке рук, к чистоте интонации, к способам извлечения звука, к распределению смычка был чрезвычайно высок. Наверное, сказался опыт воспитания собственного сына, известного советского скрипача Игоря Безродного. Помню частые поездки с мамой из Ильинки в Москву на уроки Семена Ильича, когда после трехчасового путешествия сначала пешком до станции, затем в электричке, битком заполнявшейся на станции Малаховка, где в то время располагалась знаменитая московская барахолка, мы, уставшие, попадали на Пушкинскую площадь, в чистенький класс детской музыкальной школы. Семена Ильича, как правило, еще не было. Он появлялся всегда с опозданием, весь обвешанный какими-то сумками и авоськами, озабоченный и нервный. Жил он с семьей, как и мы, где-то в Подмосковье, и тяжесть добывания продуктов ложилась на его плечи. Я никогда не забуду его жестких уроков с криком, с выбиванием смычка из моих несчастных рук, с мамой, которая для смягчения ситуации угощала Семена Ильича собственной малиной, специально для этого случая привезенной из Ильинки.

Но зато какое счастье наступало для меня после таких уроков, когда мы с мамой садились на трамвай и ехали в Столешников переулок (в то время один из номеров трамвая после Пушкинской площади поворачивал на Пушкинскую улицу), в кафе-закусочную, где заместителем директора работал мой дедушка Муля. С доброй и счастливой улыбкой он обычно встречал нас уже у входа в кафе, сажал за столик, покрытый белоснежной скатертью, и просил кого-нибудь из официантов обслужить нас. Нам подавали бутылочку настоящего «Ситро», еще шипящую в сковороде яичницу-глазунью и давно забытую, но желанную французскую булку. Дедушка тоже очень любил эти визиты.

За три месяца занятий Семен Ильич Безродный смог подготовить меня сразу к третьему классу музыкальной школы, хотя еще и были проблемы с сольфеджио и прочими музыкальными предметами. К тому времени я уже играл папин репертуар – концерты Ридинга и Зейтца, о чем так мечтал отец. Но к себе в класс Семен Ильич меня не взял. Для него я был переростком. Действительно, двенадцатилетнему ученику третьего класса трудно было рассчитывать на карьеру скрипача. Я очень благодарен родителям за то, что они не отступили, не оставили идею продолжения моего музыкального образования. Уже тогда во мне проснулось желание постичь вершины скрипичного мастерства, проснулась любовь к музыке, а я, наверное, был музыкальным ребенком...

Помню долгие зимние вечера в Ильинке, когда я с нетерпением ожидал начала трансляции концерта Краснознаменного ансамбля или концерта Хора русской песни под руководством А.В.Свешникова. Прильнув к радиоприемнику СИ-235, возвращенному нам после его изъятия во время войны, я, затаив дыхание, слушал любимые песни «Вечерний звон» в исполнении Георгия Виноградова, «Друзья-однополчане» в исполнении дяди Вити, хулигански веселую песню с припевом: «Десять лет мужа нет, а Марина родит сына. Чудеса, чудеса, славный малый родился», исполнявшуюся Владимиром Бунчиковым. Но особенно я почему-то любил пение а капелла, то есть без сопровождения оркестра. И в этом смысле для меня высшим наслаждением было слушать чистое и удивительно стройное звучание хора под руководством А.В.Свешникова. Очень любил я русские песни в исполнении С.Я.Лемешева, М.Д.Михайлова, Н.А.Обуховой. Что касается инструментальной музыки, то я не помню, чтобы в этом возрасте она производила на меня столь же сильное впечатление, как и вокальное искусство. Все, конечно, менялось по мере карабканья к невысоким вершинам скрипичного мастерства.

ПЕРЕЕЗД В БАРАК К ПАПЕ ВАНЕ. НОВАЯ ШКОЛА

В сентябре 1946 года я поступил в третий класс детской музыкальной школы Сокольнического района Москвы. Трудности, связанные с необходимостью частых поездок из Ильинки в Москву для продолжения музыкального образования и их совмещение с обучением в Ильинской средней школе, привели маму к гениальной идее о моем переезде в Москву к папе Ване в его маленькую комнатенку в бараке на 4-й Сокольнической улице. Общеобразовательная школа № 370 (ныне школа им. Николая Гастелло), где мне предстояло учиться, находилась на той же улице, напротив нашего барака. Это создавало дополнительные удобства. Так началась моя новая жизнь.

Общеобразовательная школа мне сразу понравилась. Особенно понравилось, что в московских школах, в отличие от областных, в то время ввели раздельное обучение для мальчиков и девочек. Класс у нас был чрезвычайно дружный и очень спортивный. Многие ребята просто великолепно играли в футбол. Наш класс подарил, например, спорту замечательного хоккеиста, заслуженного мастера спорта СССР, неоднократного чемпиона мира, игрока сборной СССР Константина Локтева, который в дальнейшем стал известным тренером. А тогда это был коренастый, небольшого роста, белокурый и веснушчатый мальчишка, который ничем особенным от нас не отличался, кроме хорошей техники владения футбольным мячом. Летом и зимой, после уроков и на больших переменах мы выкраивали свободное время, чтобы погонять мяч. Часто это был даже не футбольный мяч (в то время он был большим дефицитом), а что-нибудь круглое, например, теннисный мяч, или консервная банка, или набитый тряпьем чулок. Но с каким же упоением мы предавались этой замечательной игре, ничуть не смущаясь отсутствием настоящего футбольного мяча или настоящего футбольного поля!

Хорошо помню такую картинку. Зима. Только что окончились уроки второй смены. Уже почти темно. Под высоченными, ярко освещенными окнами школы, на утрамбованном снегу мы со страстью гоняем теннисный мяч. Но особенно нам нравились вылазки в Сокольнический парк на зеленый газон с настоящим футбольным мячом. Вот где можно было показать настоящую технику, вот где можно было забивать настоящие голы в почти настоящие ворота. Гол, забитый мной в одной из таких игр, остался в памяти как один из ярких моментов моей жизни. Я, как всегда, играл в нападении. Кто-то слева прострелил мяч вдоль ворот на высоте примерно в полтора метра от земли. Находясь в двух метрах от него, я ласточкой в падении так ударил головой по летящему мячу, что он влетел в верхний угол ворот. Это был мой звездный час.

Учился в школе я очень хорошо, хотя из пятого в шестой перешел без похвальной грамоты. Было несколько досадно, поскольку в Ильинке был круглым отличником. Но подвел немецкий язык. Здесь его учили уже второй год, а мне, как начинающему, предстояло еще всех догонять. В шестом классе все стало на свои места, хотя я и не вылезал из твердой тройки по новому для меня уроку рисования. К счастью, рисование не учитывалось в общем годовом зачете.

Ребята в классе были на редкость дружелюбные, без каких-либо амбиций. Они прошли суровую школу лишений военного времени. Многие были из простых рабочих семей, которые и составляли основное население района Сокольники. За два года моей учебы в этой школе я не помню ни одного случая какого-либо хулиганства или неприязненного отношения ребят друг к другу. Но зато хорошо помню поистине «тимуровскую» помощь (повесть Аркадия Гайдара «Тимур и его команда» была в то время чрезвычайно популярна), которую мы оказали заболевшей учительнице по географии. Группа ребят нашего класса, собравшись однажды глубокой осенью навестить ее, узнала, что учительница одинока и нет никого, кто помог бы ей с заготовкой дров на зиму (тогда в большинстве домов Сокольнического района не было центрального отопления). Незаметно прокравшись к сараю, мы начали активную пилку и колку дров, о чем она узнала в тот момент, когда работа уже подошла к концу. Наша учительница была очень растрогана, а мы были счастливы.

Воспоминания о двухлетнем периоде учебы в 370-й школе овеяны какой-то особой теплотой, особой трогательностью отношений не только ребят друг к другу, но и учителей к нам. Я не думаю, что это ностальгия по детству. Мне кажется, это одно из следствий только что окончившейся войны. Человеческая душа не может долгое время находиться в ожесточении. Она обязательно прорвется добротой.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКОЛА СОКОЛЬНИЧЕСКОГО РАЙОНА

Мои музыкальные успехи не вызывали сомнений. Детская музыкальная школа Сокольнического района не являлась передовой школой Москвы. Поэтому появление довольно музыкального мальчика с хорошим начальным скрипичным образованием было с симпатией встречено в школе. Смущало лишь то, что мальчику уже двенадцать лет, а он поступил только в третий класс. Однако в великовозрастности были и свои преимущества. Меня уже не надо было заставлять заниматься на скрипке, поскольку, во-первых, проснулась любовь к музыке и, во-вторых, я понял, что успехи в сильной степени зависят от вложенного труда. За четыре года учебы в этой школе (из пятого класса я перешел сразу в седьмой) у меня сменилось три педагога. Первый, по фамилии Жоленц, по-моему, был довольно профессиональным преподавателем. Однако через полгода он покинул школу, и мне пришлось с ним расстаться. Почти два года я занимался с другим преподавателем – Абрамом Ильичем Митавским, долгое время работавшим концертмейстером оркестра Малого театра. Это был удивительно мягкий, с несколько застенчивой улыбкой человек, но его искренняя любовь к музыке, к скрипке сделала его довольно требовательным педагогом. Он не считался со временем, когда пытался меня чему-либо научить, и искренне огорчался, если это ему не удавалось. Я же очень старался не огорчать его. Когда я учился в пятом классе, Абрам Ильич тяжело заболел. Предстояла серьезная операция на шейных позвонках с последующей инвалидностью, и он с грустью покинул школу. Помню его бедную комнатенку в коммунальной квартире на Красной Пресне, где проходили наши последние с ним занятия, помню задушевные разговоры о музыке, о жизни, о болезни, которая доставляла ему физические страдания. Мы с теплотой расстались. Последний раз я встретил его в середине восьмидесятых годов в метро. Вместе с женой (у него был очень поздний и бездетный брак), тоже скрипачкой, он ехал со скрипкой на репетицию в Малый театр, как это было сорок лет назад.

Много лет спустя меня попросили что-нибудь написать в стенную газету музыкальной школы по поводу пятидесятилетия ее основания. Я написал небольшую заметку о моей последней школьной учительнице Екатерине Алексеевне Матосовой. Долго раздумывая над ее заглавием, я обрадовался «находке» и написал: «Память сердца». Несмотря на журналистскую затасканность этого заголовка, он был абсолютно адекватен моим воспоминаниям. Небольшого роста, худенькая, с прямыми, сильно поседевшими черными и коротко подстриженными волосами, довольно крупным с горбинкой носом, она сразу же располагала к себе мягкой и доброй улыбкой, большими и выразительными глазами. Екатерина Алексеевна была заведующей струнным отделением школы, когда после ухода Абрама Ильича взяла меня к себе в класс. По-моему, для нее это был «звездный» час, поскольку класс был довольно слабым и никто не подавал каких-либо надежд на профессиональное музыкальное будущее. Я не думаю, что это утверждение является бахвальством, так как сохранились программы отчетных концертов школы, в конце которых всегда стояла моя фамилия и фамилия пианистки Леночки Якобсон (под фамилией Петрова она затем окончила ЦМШ и Московскую консерваторию по классу Г.Г.Нейгауза). Выступлениями лучших учеников школы обычно завершались такие концерты.

Трудно припомнить, что дала мне Екатерина Алексеевна в чисто скрипичном отношении, поскольку сама играть на инструменте почти не умела, да и опыта преподавания на профессиональном уровне у нее не было. Но ее поистине материнская забота обо мне, умение подбирать для меня репертуар, вера в мои способности придавали дополнительные силы. Хотелось быть лучше, хотелось не подвести ее, хотелось оправдать ее надежды. И я старался. Вся жизнь Екатерины Алексеевны была посвящена школе и заботам о своей старенькой и очень похожей на нее маме, они жили вдвоем в большой комнате коммунальной квартиры в районе Чистых Прудов. В памяти осталась довольно бедная обстановка при очень хорошей нотной библиотеке. До сих пор у меня сохранились какие-то скрипичные ноты, подаренные ею, с надписью фиолетовыми чернилами «Е.А.Матосова».

ПАПА ВАНЯ

Так началась моя жизнь вместе с папой Ваней. Жизнь аскетическая, жизнь с твердым распорядком дня: утром школа, затем наспех готовились уроки, чтобы осталось время для футбольных баталий, полтора часа занятий на скрипке (я освобождал себя от этих занятий в дни посещения музыкальной школы), игры со школьными друзьями и, наконец, вечерние часы с папой Ваней. В несколько удлиненной двенадцатиметровой комнате с окошком во всю стену, расположенном напротив входной двери, стояли две железные солдатские кровати, у изголовья одной из которых размещался довольно высокий комод. Над комодом висел маленький круглый репродуктор, весь утыканный какими-то щепками, чтобы звучал. У входа, сразу налево, стояла чугунная печурка, труба от которой через всю комнату направлялась в наше единственное окно. У окна – самодельный столик с тумбочкой. За ним я обычно делал уроки. Мама, приезжавшая довольно часто в первое время моей новой жизни для наведения порядка, заполняла эту тумбочку предметами первой необходимости и разными деликатесами. Папа Ваня не любил эти визиты: после них мелкие предметы его обихода оказывались не на тех местах, которые предназначались по раз и навсегда установленному порядку. Визиты становились все реже, а где-то в январе 1947 года я узнал ошеломляющую новость: мама ожидает ребенка.

Я любил то позднее время, когда мы ложились спать на свои кровати. Папа Ваня гасил свет, закуривал самокрутку, слушал последние известия по еле хрипевшему репродуктору, и начинались наши беседы об искусстве, о жизни, о политике. Говорил папа Ваня со мной всегда серьезно, предельно откровенно, никогда не пытался привлечь какую-нибудь «святую ложь» для освещения различных опасных для советского школьника вопросов. Самым трудным вопросом для меня был:

– Вот ты, сынок, учишь Конституцию СССР. Скажи, пожалуйста, чем отличается наш строй от монархии?

На мою неуверенную сентенцию:

– У нас нет частной собственности на орудия и средства производства, а поэтому нет и эксплуатации человека человеком, – он уверенно отвечал:

– Но у нас есть жестокая эксплуатация человека государством, а орудия и средства производства находятся в руках правящей элиты.

Я помню, как он возмущался, когда ежедневная газета «Правда» почти полосу в течение года выделяла для того, чтобы печатать поступившие приветствия в честь семидесятилетия «вождя всех народов» И.В.Сталина. Он ненавидел Сталина и его окружение, считая, что они загубили хорошую ленинскую идею построения в нашей стране сначала социализма, а затем и коммунизма. Как жаль, что папа Ваня не дожил до наших дней. Что бы он сказал сейчас? Но я благодарен ему за откровенность и прямоту, с детства подготовившие меня к острейшим событиям второй половины двадцатого столетия.

Любил он разговаривать со мной и об искусстве. Будучи до Октябрьской революции регентом, папа Ваня очень любил вокальное искусство. Его любимыми певцами были Леонид Собинов, Федор Шаляпин, Надежда Обухова. А об Иване Семеновиче Козловском он однажды сказал мне:

– Ну что твой Козловский! Как возьмет верхний си-бемоль, так и тянет, пока не посинеет. Разве это искусство? Это демонстрация своих возможностей, а не искусство...

О скрипке он однажды сказал:

– Самый совершенный музыкальный инструмент – это человеческий голос. Ближе всего к нему – голос скрипки. Поэтому скрипку называют царицей музыки.

В субботу вечером я обычно отправлялся на выходной день домой, в Ильинку, к теплому домашнему уюту, к играм уходящего детства, к ильинским друзьям. После недели напряженной жизни в Москве, после аскетических условий жизни в бараке семейный очаг в Ильинке казался раем. Но только на один день. И снова тянуло в Москву, снова хотелось окунуться в ее бурную послевоенную жизнь, в налаженный ритм моих учебных будней. Удивительно, но в своей самостоятельной жизни двенадцатилетнего мальчика этот ритм поддерживался строго выполнявшимся расписанием, которое я вывешивал на стене нашей комнаты. Я удивлялся, когда папа Ваня с восхищением отзывался об этой черте моего характера, поскольку уже тогда понимал необходимость жесткого распорядка дня, без которого невозможно было успешно вынести нагрузку двух школ и не оставлять любимого футбола.

Частенько холостяцкая жизнь с папой Ваней надоедала мне, и я отправлялся к Красным Воротам, к бабушке и дедушке, чтобы только на один вечер окунуться в атмосферу собственного культа, в атмосферу светской жизни, которая после их возвращения из эвакуации с новой силой расцвела в гостеприимном подвальчике. Именно здесь я впервые познакомился с еще одним чудом двадцатого столетия: дедушка купил удивительную игрушку, которая называлась «телевизором». Маленький экран первых советских телевизоров марки КВН доставлял большую радость появления кино в собственном доме, радость зрительного общения с полюбившимися нам телевизионными героями и, конечно, мы не представляли себе того, что этот новый вид вещания скоро превратится в массовое средство оболванивания советских людей.

СЮРПРИЗ РОДИТЕЛЕЙ. НОВЫЙ АФОН

Однажды вечером я в очередной раз приехал к Красным Воротам, чтобы послушать радиорепортаж о футбольном матче на первенство СССР по футболу между моей любимой командой тбилисского «Динамо» и «Торпедо» (Москва). Шла увлекательная борьба. Я был весь внимание, когда мимо окна быстрым шагом прошел папа, бережно держа в руках какой-то сверток. За ним почти пробежала мама. Еще мгновение – и они появились в комнате вместе с сестренкой Танечкой. Я не помню точно, какое впечатление произвело на меня это малюсенькое существо, но хорошо помню, что за несколько минут до конца игры тбилисцы, проигрывая, в острейшей борьбе сквитали счет, но буквально на последней минуте пропустили мяч в свои ворота и проиграли со счетом 3:4. Моему огорчению не было предела. Я почти рыдал. Так состоялось мое первое знакомство с новым членом нашей семьи, без которого мне теперь трудно представить свою жизнь. Шел конец апреля 1947 года.

Летом этого же года Радиокомитет выделил отцу две путевки в санаторий «Абхазия», который находился в Новом Афоне на самом берегу Черного моря. Трехмесячная Танюлька вместе с мамой остались в Ильинке, а мы с папой и его товарищем по хору Валентином Волковым отправились на юг. Теплое море, которое я увидел впервые в своей маленькой жизни, пряный аромат южных растений, чистенький санаторный номер с видом на море, беззаботная жизнь, от которой я уже почти отвык, вкусная еда произвели на меня большое впечатление. ФФФ5 Однако событием номер один для меня стала встреча с венгерским военнопленным. Я не помню ни имени его, ни фамилии, ни как отец познакомился с ним, но помню, как каждый день он поджидал нас после обеда, лежа на траве в тенистой части морского берега, в страстном желании пообщаться с нами и сыграть несколько шахматных партий. Играл он превосходно. Я не помню ни одного случая, чтобы кто-нибудь смог у него выиграть или хотя бы сделать ничью. Строго позиционный стиль игры вводил в заблуждение своей кажущейся безобидностью, но его фигуры постепенно захватывали ключевые шахматные поля, фигуры противника попадали в тиски, и как-то незаметно приходилось сдаваться. В дальнейшем он признался, что до войны был национальным мастером спорта и очень дружил с известным венгерским гроссмейстером Сабо, в то время одним из сильнейших гроссмейстеров мира. В конце войны он был мобилизован в армию, отправлен на фронт и сразу же попал в советский плен. В Новом Афоне военнопленные работали на какой-то стройке, а ему за хорошую работу предоставляли ежедневно пару часов свободного времени. При последнем нашем свидании он, указывая на меня, сказал отцу: «Ваш мальчик будет очень хорошо играть в шахматы».

ПАПУ ОСУЖДАЮТ НА ГОД ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

МАМА МЕНЯЕТ ИЛЬИНКУ НА МОСКВУ

Где-то в начале 1948 года нашу семью подстерегало большое несчастье, резко изменившее, казалось, налаженный ритм жизни. Суд приговорил отца к году тюремного заключения по статье 74-й УК СССР (за хулиганство в пьяном виде). Этого, конечно, не ожидал никто... Обладая слабым, безвольным характером, отец был очень увлекающейся, азартной натурой. Если он читал какую-нибудь интересную книгу, то читал ее запоем, не замечая времени, если он играл в преферанс, то мог играть несколько ночей подряд. Наши с ним шахматные баталии проходили до тех пор, пока голова переставала что-либо воспринимать. Уже после войны, служа в автороте, он пристрастился к спиртному, которое действовало на него как сильно возбуждающий наркотик (после выпивки он становился обычно очень хулиганистым). Губительная для него легкая жизнь в Русском народном хоре Всесоюзного радио обернулась трагедией. Короткие четырехчасовые репетиции, масса свободного времени, легкомысленные, любившие выпить дружки – все это привело к тому, что отец потерял контроль над собой. Я не знаю никаких подробностей трагического для отца происшествия, но знаю, что однажды, после работы он вместе с друзьями по хору, изрядно выпив, оказался в какой-то квартире, где и завязалась драка. Почему-то именно отец оказался главным ее виновником, именно на него хозяева квартиры подали в суд. Никто не защитил отца, а дружки по хору разбежались, оставив его одного. Мама осталась с годовалым ребенком на руках. В отчаянии она поменяла половину нашей дачи в Ильинке на тринадцатиметровую комнату в коммунальной квартире в Москве на 4-й Тверской-Ямской улице. Так мы стали москвичами.

К счастью, отца не отправили в отдаленный лагерь ГУЛАГа. Весь год он работал в каких-то подмосковных лагерях для заключенных. Я хорошо помню два наших с мамой свидания с отцом. В первый раз свидание состоялось на территории, окруженной колючей проволокой, на заваленном распиленным лесом берегу реки (может быть, это была Москва-река или Ока), по которой шел лесосплав. Впервые я видел отца остриженным наголо. Он был очень смущен и рассеян. Около двух часов мы просидели на открытом воздухе на каких-то бревнах, вели ничего не значащие, отвлеченные беседы о жизни на воле, о жизни в лагере... Второе свидание состоялось в специально отведенном для таких встреч помещении. Это был уже другой, довольно фундаментально отстроенный лагерь с типичными для такого заведения постройками: казармами, столовой, клубом. Отец не выглядел таким же смущенным, как в первое наше посещение. Работал он в лагере руководителем художественной самодеятельности, выполнял различные поручения по ремонту электрооборудования. Приближался день его освобождения. Папа Ваня ни разу не посетил своего сына в заключении. Думаю, что причина – в его независимом и гордом характере. Ему было стыдно...

178-Я ШКОЛА СВЕРДЛОВСКОГО РАЙОНА МОСКВЫ

C сентября 1948 года в связи с нашим переездом в Москву я стал учиться в седьмом классе новой для меня школы. Это была 178-я школа Свердловского района – одного из центральных районов столицы. И ребята были здесь совсем другими, чем в Сокольниках. Близость улицы Горького, которая в народе называлась «московским Бродвеем», престижные дома, где жили (хотя и в коммунальных квартирах) многие из моих новых школьных друзей, большое количество женских школ, с которыми мужские школы поддерживали тесные культурные контакты, создавали более светские, но менее искренние отношения. Моя наивность неиспорченного мальчика, все свое детство проведшего вне городских условий, вне светских развлечений, вне каких-либо детских компаний, стала предметом непрерывного розыгрыша моих новых, уже многое повидавших друзей. Тем более что кончалось детство. Начинался период полового созревания. Один из таких розыгрышей был переработан в новеллу, которая рассказывалась в течение многих лет при дальнейших, ставших позже традиционными, встречах бывших школьных друзей. Согласно этой новелле я однажды пожаловался моим новым друзьям Вале Агронову и Боре Горяеву, что у меня почему-то побаливают груди. Они порекомендовали обратиться к школьному врачу, поскольку, судя по всему, дело серьезное. На перемене я последовал их совету и отправился во врачебный кабинет. Врач внимательно выслушал меня и сказал, что ничего серьезного нет, и порекомендовал делать теплые компрессы. Окрыленный, я помчался в свой класс, где меня уже поджидали друзья, которым я все чистосердечно рассказал. Их восторгу, конечно, не было предела, но я не сразу все понял.

В новой школе я, кажется, сразу же пришелся ко двору, тем более что мой футбольный авторитет был уже к тому времени подкреплен авторитетом шахматным. Недаром все мое первое московское лето я пропадал в Доме пионеров Свердловского района, где в то время проводились квалификационные шахматные турниры под руководством тренера Ольги Вячеславовны Морачевской. С первого же захода я выполнил норму для присвоения мне сначала 5-й, а затем и 4-й категорий. В результате меня включили в сборную команду школы по шахматам, а Боре Горяеву и Вале Агронову суждено было стать моими первыми школьными друзьями (они также увлекались этой замечательной игрой).

Еще одно увлечение сплотило наш 7 «А» класс: игра под странным названием «Тики». Суть ее заключалась в том, что на каком-нибудь гладком столе (все центральные встречи чаще всего происходили на учительском столе) расчерчивалось футбольное поле с воротами. На этом поле два тайма по пять минут сражались два пятака. Каждый из нас имел собственный пятак. Футбольным мячом служила копеечная монета. Основная цель – загнать копейку в ворота при помощи поочередного удара по ней пятаком. Пятак же приводился в движение щелчком по нему пальцем руки. Какие это были баталии! Какие изумительные срезки (не хуже биллиардных) оказались возможными в этой игре! Для лучшего щелчка по пятаку некоторые специально отращивали ноготь ударного пальца. При этом техника щелчка у игроков сильно отличалась. Для гладкого скольжения пятака по столу одна из его поверхностей обычно полировалась, а на другой наклеивалась красочная бумажка с названием команды. Моя команда (то бишь пятак) называлась «Арсенал». Обычно мы с нетерпением ждали окончания урока, чтобы провести очередную игру на первенство или кубок класса. Валя Агронов кроме хорошей техники игры обладал еще прекрасным качеством красочно расписывать таблицы. Он сразу же выдвинулся в число ведущих игроков, а его команда «Атолл» чаще всех становилась «обладателем» либо кубка, либо чемпионского звания. Мой «Арсенал» также был одной из ведущих команд (я никогда не любил ходить в отстающих). Азарт этой игры не остыл у нас вплоть до окончания школы.

КЛАССНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ВАСИЛИЙ ФЕДОРОВИЧ БАЛАШОВ

Вспоминая о школьном периоде того времени, нельзя не вспомнить нашего классного руководителя Василия Федоровича Балашова. Худощавый, среднего роста, с несколько ввалившимися щеками, на фоне которых выделялись резко очерченные скулы, он впервые появился перед нами в военной форме, без знаков отличия, кроме орденской колодки на груди. Всем своим видом и зычным голосом он демонстрировал решимость и волю. Вел Василий Федорович русский язык и литературу. Это был удивительно чистый и доверчивый человек. Демобилизовавшись после войны из армии, он пришел в школу, искренне веря в коммунистические идеалы, в великую роль Сталина как в победе над фашистской Германией, так и в строительстве нашего «светлого будущего». Я никогда не забуду, как где-то в конце пятидесятых годов, уже после разоблачения «культа личности» Сталина, во время нашей традиционной встречи Василий Федорович с горечью воскликнул:

– Ребята! Что же это происходит? Я ведь искренне верил!

Он с трепетным придыханием относился к женской половине человеческого рода, всегда считая ее чище, мягче и порядочнее мужской. Мы были буквально потрясены, когда узнали историю возникновения его собственной семьи. До войны он полюбил девушку, которая стала его невестой. Но разразилась война, и Василия Федоровича мобилизовали на фронт. Свадьбу пришлось отложить. Она провожала его. Эшелон тронулся. Несколько шагов девушка пробежала за ним, прощально махая рукой, и неожиданно поскользнувшись, попала под колеса вагона, лишившись обеих ног... После войны они поженились, и от этого брака родился сын Василек. Они были счастливы.

Василий Федорович часто патетически рассказывал нам о чистой любви, типа любви Ромео и Джульетты, внушал, что любовь – это то, что возвышает душу, является стимулом к тому, чтобы стать лучше, стимулом к вдохновенному творчеству. Он восторженно относился к произведению Чернышевского «Что делать?» и к его главному герою Рахметову, к публицистике Писарева, Добролюбова, Белинского. Но любил он и Пушкина... Василий Федорович был искренен, и ребята это чувствовали. Поэтому относились к нему с уважением, хотя его патетика редко доходила до наших душ. Мне до сих пор трудно понять, почему педагогических качеств Василия Федоровича не хватило на то, чтобы передать нам свою влюбленность в литературу. Наоборот, до сих пор у меня не возникает ни малейшего желания обратиться к литературным произведениям, которые мы проходили в школе. Может быть, это связано с удивительно односторонними трактовками литературных образов через призму Белинского, Писарева, Чернышевского, Добролюбова, а может быть, происходило наше интуитивное отторжение литературы благодаря статьям наподобие «Лев Толстой как зеркало русской революции» Ленина, «Марксизм и вопросы языкознания» Сталина, которые входили в нашу обязательную программу. Почему-то с отвращением вспоминаю я односторонне вдалбливаемые нам образы «лишнего человека» в литературе XIX века – Онегина, Базарова, Печорина, а Платон Каратаев трактовался как чуть ли не главный герой романа Л.Н.Толстого «Война и мир». Хотя и неосознанно, но чувствовалась фальшь в таких помпезных произведениях о войне, как «Кавалер Золотой Звезды» Бабаевского или «Белая береза» Бубеннова, которые приходилось изучать в школе. Зато помню, как без школьного насилия я с упоением прочитывал двенадцатитомные собрания сочинений Толстого, Тургенева, Чехова, которые получали мои бабушка с дедушкой в качестве приложений к журналу «Огонек» в 1948, 1949 и 1950 годах во время моих частых визитов все в тот же подвал у Красных Ворот.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТЦА ИЗ ЗАКЛЮЧЕНИЯ. ДОМ ОТДЫХА «ПОЛЕНОВО»

Конец 40-х годов был очень трудным. Папа – в заключении, мама – без работы с полуторагодовалой Танюлькой на руках при почти полном отсутствии средств к существованию. Положение осложнялось проживанием в тесной коммунальной квартире с некультурными, малообразованными соседями, в 13-метровой комнате с некапитальной стенкой, через которую я изучил почти весь репертуар Вертинского, Утесова, Руслановой, с окнами, выходившими на довольно шумную 4-ю Тверскую-Ямскую улицу. Помню дни, когда на завтрак я выпивал чашку чая с засохшим кусочком черного хлеба и отправлялся в школу. Мне кажется, что только постоянная материальная и душевная поддержка бабушки Сони и дедушки Мули позволили нам прожить трудный период моих школьных лет. В памяти остались наши частые поездки на обеды в гостеприимную квартиру у Красных Ворот, непрерывное подсовывание мне и маме каких-то денег на мелкие расходы (иногда это делалось бабушкой втайне от дедушки), продуктовые вливания в виде разных круп, сахара, отдельных деликатесов, приготовленных бабушкой.

К лету 1949 года из заключения вернулся отец. О его возвращении в хор русской песни не могло быть и речи: после тюрьмы в Радиокомитет не брали. Остро стоял вопрос о возможности его проживания в Москве, поскольку после лагерей какое-то время запрещалось давать московскую прописку. Но с возвращением отца нам все-таки стало легче. Кто-то устроил его на работу электромонтером в Дом отдыха Большого театра. Дом отдыха располагался в живописном месте на высоком берегу Оки, в бывшем имении художника В.Д.Поленова. Мама устроилась на лето там же секретарем-машинисткой. Каникулы я провел с родителями. Это было восхитительное лето, которое стало как бы наградой за те лишения, которые мы испытали в прошедший 1948 год. Со сплошь заросшего смешанными лесами высокого берега Оки открывался великолепный вид на просторные заливные луга противоположного берега. Многочисленные родниковые притоки определяли чистоту окской воды, создавая прекрасные условия не только для водной фауны, но и для отдыхающих. Кажется естественным, что именно в этих краях, в расположенном в семи километрах от Поленово городе Таруса жил и писал замечательный русский писатель Константин Паустовский, чье творчество пронизано любовью к природе средней полосы России. Ухоженная территория Дома отдыха, прекрасные, покрытые желтым песком теннисные корты, великолепная летняя веранда для проведения концертов, танцев и других увеселительных мероприятий гармонично дополняли окружающий светлый пейзаж. И неудивительно, что основным контингентом отдыхающих в июньский период лета, когда еще продолжался театральный сезон, были художники. Они, как грибы, заполняли со своими мольбертами самые живописные уголки приокской природы... И каково же было мое разочарование, когда в начале шестидесятых годов я, решив навестить эти места со своим другом Петей Барашевым, увидел заросшие травой теннисные корты, обветшалые здания Дома отдыха, заболоченные берега Оки и вереницы туристов, которые по тропинке от пристани тянулись к открывшемуся Дому-музею В.Д.Поленова. Кругом было грязно и неуютно. Я не был удивлен увиденным, когда узнал, что в это время Дом отдыха принадлежал какому-то другому профсоюзу.

Но в те годы все было прекрасно. Довольно скучное общество художников в середине июля сменяла веселая компания артистов. Это были в основном артисты Большого театра и МХАТа, известные и неизвестные, талантливые и неталантливые, заслуженные и еще не получившие каких-либо титулов. Я помню Массальского и Грибова, Леокадию Масленникову и целое семейство Мессереров. По утрам известный трубач Большого театра, более чем стокилограммовый Павел Садовский из окна своей комнаты будил всех «Неаполитанской песенкой». Торжественно проводились соревнования по теннису, волейболу, городкам, собиравшие многочисленных болельщиков. С большой выдумкой организовывались локальные праздники типа праздника Бога Бахуса. Купались в Оке, загорали на песчаной отмели, совершали лодочные и пешеходные прогулки в Тарусу, Велегож, на родниковый ручей Громок. Ничто не омрачало беззаботного времяпрепровождения, хотя в то время прошло только три года с момента опубликования известных постановлений ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград» от 14 августа 1946 года и «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» от 26 августа 1946 года, положивших начало установлению жесткой послевоенной цензуры за творческой деятельностью в области культуры. Ни в школе, ни здесь, в Поленово, среди творческой элиты я не помню каких-либо обсуждений политических проблем. Может быть, в школьные годы эти проблемы меня просто не интересовали.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКОЛА

В сентябре 1949 года я перешел в 7-й класс музыкальной школы. Я полюбил музыкальные уроки, делал успехи, а учителя относились ко мне с большой теплотой. Дирижер школьного симфонического оркестра и доцент по классу скрипки Музыкального училища при Московской консерватории Лазарь Моисеевич Марьясин назначил меня концертмейстером и явно намеревался взять меня к себе в класс, а директор школы организовал фортепианное трио, где роль скрипача предназначалась мне. Наш коронный номер трио Ипполитова-Иванова «В ауле» пользовался неизменным успехом на многих концертах. В результате меня освободили от платы за обучение, что положительно сказалось на нашем скудном семейном бюджете. Внимание ко мне со стороны учителей и дирекции школы было очень приятно и, конечно же, льстило самолюбию, но я не зазнавался и не переоценивал свои силы. Наоборот, после разного рода выступлений всегда был недоволен своей игрой, всегда считал, что не смог показать все, на что был способен. Я слишком любил музыку. К различного рода похвалам по поводу моей игры был довольно равнодушен, хотя критика меня задевала.

В музыкальной школе даже посещение нелюбимого урока сольфеджио стало для меня праздником. Я приходил заранее и с трепетом ждал Ее появления. Она входила в класс своей легкой, стремительной походкой, стройная, с длинной светлой косой и, казалось, не замечая никого вокруг, садилась за первую парту. Правильные черты лица, голубые глаза и гордо откинутая голова делали Ее неотразимой. Я любовался Ею, но не отваживался на какие-либо шаги, чтобы добиться Ее расположения, хотя мне уже исполнилось пятнадцать лет.

В феврале 1953 года я забрел на бал студентов МГУ. Он проходил в старом клубе на улице Герцена. Я увидел девушку, которая была чрезвычайно похожа на давний предмет моего тайного обожания. Пригласив ее на танец, я спросил:

– Скажите, пожалуйста, Вы случайно не учились на фортепиано в музыкальной школе Сокольнического района?

– Училась! А Вы случайно не Вовка Баранов?

Так состоялось мое первое знакомство со студенткой 1-го курса биолого-почвенного факультета МГУ Тамиллой Есаковой. Но обаяние девичьей чистоты прошло, а вместе с ним прошла и первая юношеская любовь...

Моя музыкальная жизнь шла отдельно от школьных друзей. Это был только мой мир – мир, к которому они не имели никакого отношения.

ШКОЛЬНЫЕ ДРУЗЬЯ

Среди школьных друзей кипели другие страсти. Играли в настольный теннис, в карты (особенно популярны были кинг, козел, а позже преферанс), обсуждали школьные новости, а по вечерам приглашали девочек из соседних женских школ на танцы. Для Лени Портнова и его компании танцы были обычным и весьма привлекательным занятием, которому они предавались с седьмого класса. Я же с такого рода развлечением столкнулся впервые, не умел танцевать и страшно смущался, когда меня приглашали на белый танец. Девочки, особенно Марина Ротницкая, начали активно обучать меня, обладавшего неплохими слухом и ритмом, этому нехитрому искусству. Наиболее популярными были фокстрот и танго. Эти танцы, требующие близкого контакта между партнерами, волновали нашу уже начинающую пробуждаться плоть. Для храбрости иногда использовались алкогольные напитки. Может быть, именно поэтому я довольно снисходителен при виде современных подвыпивших молодых компаний: я помню, что и мы были такими же.

Образовался у нас и музыкальный костяк, центром которого были Миша Андреев и Валя Агронов – очень музыкально одаренные самоучки. Оба они обладали прекрасным гармоническим слухом и умели подбирать мелодии на фортепиано. Миша, кроме того, очень хорошо играл на аккордеоне, став в дальнейшем душой биофаковской самодеятельности МГУ. Вале же очень удавались разного рода шлягеры, которые он пел чрезвычайно эмоционально, с присущей ему хрипотцой в голосе. Я иногда приносил скрипку. Коронным моим с Мишей номером была мелодия русской народной песни «Выхожу один я на дорогу» в сопровождении аккордеона.

Кажется, с девятого класса образовались пары. Некоторые из них превратились в дальнейшем в семейные. К этому времени мы окончательно отдали предпочтение группе девочек, которые учились и дружили с Валей Шагаевой – соседкой Портновых по коммунальной квартире. Мама Вали, Анна Романовна, была актрисой Театра юного зрителя и, кажется, хотела моей дружбы со своей дочерью, очень неглупой миловидной девочкой, черненькой, небольшого роста, с несколько полноватой фигурой. Однако меня никогда не привлекали энергичные, знающие себе цену девушки, что в полной мере было присуще Вале. Моей избранницей стала Майя Шутова, голубоглазая, белокурая, худенькая девочка, с добрым и мягким характером, приятными чертами лица, выдающими, однако, какую-то неуверенность в себе, какую-то, как мне казалось, беззащитность. Наша чистая юношеская дружба продолжалась вплоть до окончания школы. Затем жизнь развела нас, но верность дружбе мы сохранили до сих пор.

Одним из постоянных наших развлечений были вечерние прогулки по улице Горького. Самым модным мальчишеским нарядом были сатиновые шаровары с резинкой у щиколоток. При этом чем шире – тем моднее. В старших классах в моду стали входить брюки «дудочкой» (очень суженные книзу), но из-за отсутствия денег немногие могли позволить себе такую роскошь. Девочки же наши были обычно одеты очень скромно. По крайней мере, я не припомню, чтобы кто-то из них носил какие-нибудь броские наряды.

МУЗЫКАЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ ПРИ МОСКОВСКОЙ КОНСЕРВАТОРИИ Ю.И.ЯНКЕЛЕВИЧ

Июнь 1950 года. Вечер, посвященный очередному выпуску Детской музыкальной школы Сокольнического района Москвы. У меня диплом с отличием и проблема поступления в музыкальное училище. Но какое? Лазарь Моисеевич приглашает меня в свой класс в Музыкальном училище при Московской консерватории. Но мамины планы идут гораздо дальше, и я ей чрезвычайно благодарен за это. Я не сомневаюсь в том, что надо всегда стремиться учиться по самому высшему уровню. ФФФ8 Узнав через справочную номер домашнего телефона Давида Федоровича Ойстраха, она звонит ему и просит прослушать одного очень талантливого мальчика на предмет возможности поступления этого мальчика в его класс. Неожиданно Давид Федорович соглашается. И вот я, мама, мой школьный концертмейстер Софья Борисовна Авербух и Екатерина Алексеевна Матосова в консерваторском классе Ойстраха. Он ждет нас в точно назначенное время. Играю 2-й концерт Шпора и "Народную мелодию" Львова. Страшно волнуюсь.

– Ничего, ничего! Я думаю, что ваш мальчик может поступать в училище, но я преподаю только в консерватории, – говорит Давид Федорович, обращаясь к маме после прослушивания.

– Мой сын очень хорошо учится в общеобразовательной школе, и мы пока не решили, что будет главным в его жизни. Могли ли бы Вы порекомендовать нам, стоит ли ему учиться дальше музыке или лучше поступать в какой-нибудь технический институт? – любопытствует мама.

– Трудно что-либо рекомендовать, но я считаю, что специальность инженера – это тоже очень хорошая специальность.

– А к кому Вы рекомендовали бы поступать в музыкальное училище? – не унимается мама.

– Замечательный педагог преподает в училище при Московской консерватории – Юрий Исаевич Янкелевич. Но к нему в класс трудно попасть.

И вот мы в том же составе в маленьком одноэтажном домике, расположенном внутри двора большого дома на Рождественском бульваре между Сретенкой и Трубной площадью. Здесь жил в то время знаменитый в будущем педагог Юрий Исаевич Янкелевич, воспитавший целую плеяду замечательных скрипачей: Нелли Школьникову, Виктора Третьякова, Владимира Спивакова, Ирину Бочкову, Григория Жислина, Михаила Копельмана, Аркадия Футера. Свершилось чудо. После прослушивания Юрий Исаевич неожиданно произнес:

– Сдавайте конкурсные экзамены к нам в училище и, если пройдете по конкурсу, можете подавать заявление в мой класс.

Так с сентября 1950 года я стал студентом училища по классу тогда еще доцента Янкелевича.

Класс Юрия Исаевича просто потряс меня. После Сокольнической школы мне было трудно представить такой высокий уровень скрипичной игры. Мой однокурсник Аркадий Футер (будущий концертмейстер камерного оркестра «Виртуозы Москвы» под руководством В.Спивакова), урок которого обычно проходил перед моим уроком, абсолютно свободно на инструменте работы Амати играл концерт Мендельсона, студент 3-го курса Валерий Звонов (будущий концертмейстер Большого симфонического оркестра под руководством Е.Светланова), урок которого был после моего, виртуозно исполнял сонаты Хандошкина, появлявшаяся иногда в классе студентка 1-го курса консерватории Нелли Школьникова разучивала концерт Чайковского. Можно себе представить, какой комплекс неполноценности мог бы во мне развиться, если бы... Где-то в глубине души я чувствовал, что время мое достичь вершин скрипичного мастерства ушло, а музыкальная студенческая среда активно мне не нравилась. Мне претил их так называемый «лабужский» жаргон (вместо девушка – «чувиха», вместо играть – «хилять», вместо пить – «кирять»), мне не нравилось обилие серых пошляков среди студентов, редкие из которых действительно были влюблены в музыку. Сближению с училищной средой не способствовало еще и то, что я, как ученик 9-го класса общеобразовательной школы, был освобожден от всех предметов, кроме специальности, музыкальной литературы и общего фортепиано. Кроме того, мне было уже шестнадцать лет, и с 3-го курса меня могли забрать в армию. Впереди маячила еще одна перспектива поступления в немузыкальное высшее учебное заведение. Комплекс неполноценности не развился, но я решил оправдать доверие Юрия Исаевича, взявшего меня в свой замечательный класс. До сих пор не могу точно объяснить, что в моей игре понравилось Юрию Исаевичу и почему он решил заниматься со мной. Одна из гипотез заключается в том, что он почувствовал мою природную музыкальность и, увидев отставание в технике, решил в течение года понаблюдать степень моей податливости в этой компоненте скрипичной игры. Этюды Крейцера, сонаты Генделя и Сенайе, «Импровизация» Кабалевского – вот мой учебный репертуар незабываемого года, проведенного в классе Юрия Исаевича. Очень строгий, но без каких-либо грубостей, лаконичный до предела и очень точный в своих замечаниях, он представлял для меня идеал педагога, от которого при желании можно было получить максимум доступного тебе скрипичного мастерства.

В чем же заключались главные отличия школы Юрия Исаевича от всех других? Прежде всего основное внимание уделялось аппарату, то есть постановке левой и правой рук, что для скрипки, в отличие от фортепиано, играет определяющую роль. Заметив, например, что у меня не очень длинный и кривой мизинец левой руки, Юрий Исаевич изменил мою привычку держать скрипку глубоко между большим и указательным пальцами. Он заставил держать ее у основания указательного. Для тесного контакта волоса смычка со струной он отрабатывал игру с низко опущенным локтем правой руки, заставляя иногда в качестве упражнения играть с локтем, прижатым к бедру. Он считал, что невозможно иметь хорошо звучащее деташе с высоко поднятым локтем. Я помню его упорство в отработке плавности смены смычка и перехода со струны на струну, для чего он заставлял меня отрабатывать специальные упражнения для кисти правой руки. Особое внимание Юрий Исаевич уделял интонации. Он не допускал ни малейшей фальши и безжалостно останавливал, даже если ты вошел в образ исполняемого произведения. Для закрепления навыков чистой игры он часто требовал играть при помощи энергичного поднимания и опускания на струну пальцев левой руки. Огромное внимание Юрий Исаевич уделял незаметному и плавному переходу на различные позиции, с неистощимой выдумкой изобретая все новые и новые упражнения. Занимаясь со студентами, он не считался со временем. Его уроки вместо положенного часа могли продолжаться два и больше, а мы терпеливо ждали своей очереди. Хвалил учеников он чрезвычайно редко, а его строгий, внимательный взгляд через большие и сильные очки, основательно посаженные на его довольно крупное лицо, заставлял нас быть предельно собранными. Но зато как счастливы мы были в те редкие минуты, когда Юрий Исаевич отпускал свои скупые похвалы.

Я быстро ощутил результаты педагогического мастерства Юрия Исаевича. Радостное ощущение свободы аппарата, качественное изменение уровня своей игры я почувствовал буквально через полгода занятий в его классе. Официальным признанием моих успехов были отличные оценки, выставленные экзаменационной комиссией в зимнюю и весеннюю сессии первого года обучения в училище. До сих пор сожалею, что на следующий год в силу своих не очень обоснованных амбиций я расстался с классом Юрия Исаевича и перешел в класс доцента Каюма Абдулловича Байбурова. В классе Юрия Исаевича ассистенткой работала молодая женщина Левия Давыдовна Гофман, которая часто занималась со студентами черновой работой. Примерно раз в месяц занимался с ней и я. В конце года занятий с Юрием Исаевичем он предложил мне в следующем году позаниматься с Левией Давыдовной, но с его консультациями раз в месяц. Я отказался, и мы по-доброму расстались. Мне очень понятны мотивы предложения Юрия Исаевича, особенно сейчас, когда я являюсь профессором Московского университета. Действительно, ему – педагогу, готовившему студентов к их будущей профессии по высшей мерке профессионального мастерства, было неэкономно тратить свои силы и энергию на исправление огрехов начального образования. А моим камнем преткновения были двойные ноты. Они доставляли мне большие мучения. На маршевом этюде Крейцера в двойных нотах я практически сломался. Ликвидировать этот недостаток или по крайней мере свести его к минимуму можно было только при огромных затратах труда. Но у меня была еще и общеобразовательная школа, спортивные увлечения, школьные друзья, и мне трудно было выкроить для занятий на скрипке более двух часов в день. Этого, конечно, слишком мало. Поэтому мои музыкальные успехи были не так впечатляющи, как хотелось бы Юрию Исаевичу, и он решил понаблюдать за мной со стороны еще один год. Свою ошибку я понял только тогда, когда год, который провел в классе Байбурова, прошел для меня бесследно.

Я бесконечно благодарен Юрию Исаевичу за то, что он дал мне тот скрипичный аппарат, который позволил не расставаться с инструментом всю свою жизнь и в меру моих сил и возможностей служить любимому виду искусства. Последний раз я встретил Юрия Исаевича три года спустя в актовом зале Московского университета на Ленинских горах, где давала сольный концерт его ученица Нелли Школьникова, только что ставшая лауреатом конкурса имени Жака Тибо и Маргариты Лонг. Ее игра настолько понравилась мне, что я не удержался и в перерыве подошел к Юрию Исаевичу со словами благодарности. Он узнал меня, с достоинством и без внешних проявлений эмоций принял поздравления, расспросил об успехах в качестве студента механико-математического факультета. Победа Нелли Школьниковой в престижном международном конкурсе наконец-то дала возможность Юрию Исаевичу получить самостоятельный класс в Московской консерватории, хотя и в мои годы учебы в училище он был связан с консерваторией как ассистент профессора А.И.Ямпольского.

Годы учебы в училище сопровождались повальным увлечением музыкальными концертами в Большом и особенно в Малом залах консерватории. Мы посещали классные вечера, камерные и сольные концерты известных и неизвестных музыкантов и ансамблей, отчетные концерты музыкальных училищ и консерватории. Это была прекрасная школа музыки. На одном из отчетных концертов нашего училища в Малом зале консерватории мне довелось услышать концерт для двух скрипок Баха в исполнении выпускниц училища Ирэны Зародзинской (первая скрипка) и Инги Ривкиной (вторая скрипка). Исполнение мне не понравилось, но я обратил внимание на первую скрипачку, симпатичную девушку с пышными светлыми волосами, которая неловкой угловатой походкой вышла на сцену в черном бархатном платье. И конечно, я не думал, что два года спустя она будет играть вместе со мной в симфоническом оркестре Московского университета, к тому же станет помощником концертмейстера (в то время концертмейстером был я), а еще через четыре года Ирэна Зародзинская станет моей любимой Ирэнкой Барановой, постоянной спутницей и другом всей моей жизни, матерью и бабушкой наших детей и внуков.

СЕРЬЕЗНОЕ УВЛЕЧЕНИЕ ШАХМАТАМИ

Вспоминая школьные годы, я не могу обойти вниманием свое страстное увлечение шахматами. Это было всерьез и надолго. Я тщательно изучал теорию дебютов, участвовал в различных шахматных турнирах. Готовясь почти к каждой партии, старался подготовить какое-нибудь непопулярное начало, чтобы ошеломить своего противника. Познакомившись по книгам с романтической игрой старых мастеров ХIХ века (Андерсена, Цукерторта, Морфи и др.), потрясенный блестящими комбинациями в таких партиях, как «бессмертная партия» Андерсен – Кизерицкий или «неувядаемая партия» Андерсен – Дюфрень, я стал ярым приверженцем острокомбинационного стиля игры.

Моим шахматным кумиром того времени был Давид Бронштейн. Как я болел за него в матче за мировое первенство с Ботвинником в 1951 году! Как я переживал его неудачи в последних партиях этого матча! С надеждой, не имея денег на билет, простаивал у входа в зал им. Чайковского, где проходил этот поединок, и ждал появления Григория Ионовича Равинского, который частенько проводил меня в зал без билета. Этот замечательный шахматный мастер почему-то очень симпатизировал мне и моей игре, хотя к тому времени я имел только второй шахматный разряд. Может быть, это было связано с тем, что я иногда играл за спортивное общество «Медик», в котором он руководил шахматной секцией.

Осенью 1951 года я возглавил шахматную команду Дома пионеров Свердловского района столицы. Играя на первой доске в финале командного первенства Москвы, я набрал 5 очков из 6 возможных и завоевал право участия в турнире перворазрядников. Уровень игры перворазрядников в то время был ничуть не ниже уровня нынешних кандидатов в мастера. В этом турнире мне удалась одна из лучших комбинаций, проведенных за всю мою жизнь. Эта комбинация восхитила мастера Бонч-Осмоловского, который сразу же после партии пытался найти в ней «брешь», но не смог этого сделать. Привожу эту не безошибочную партию целиком, ибо она показывает, что я не был лишен шахматных способностей.

Атрушкевич (Октябрьский д/п) – Баранов (Свердловский д/п)

Центральный дебют

1. e4 e5

2. d4 ed

3. Ф:d4 Kc6

4. Фe3 d6

5. Cd2 Kf6

6. Kc3 Ce7

7. 0-0-0 0-0

8. h3 a5

9. g4 d5

10. ed K:d5

11. Фf3 Ce6

12. Cg2 Kcb4

13. Kge2 c6

14. a3 b5!

Начало красивой комбинации с жертвой двух коней

15. ab ab

16. Kb1 Лa1

17. Kd4 Kc3!!

Нетривиальная жертва второго коня

18. bc Фa5

19. c4 C:c4

20. Cf4 b3

21. c3 Фa2

Белые сдались.

ПОСЛЕДНИЕ ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Музыка, школа, шахматы, футбол почти не оставляли свободного времени. Уже с детства я научился ценить время. Учеба не доставляла мне особых хлопот. Она давалась сравнительно легко, хотя и не без элементов халтуры. Такие предметы, как историю, географию, психологию, анатомию, я почти никогда не учил дома. Только на переменах и только перед угрозой большой вероятности вызова к доске. Историю я ненавидел лютой ненавистью. Может быть, это связано с детски-интуитивным неприятием ее лживой трактовки в то время, а может быть, с бездарностью преподавания. Я до сих пор остро ощущаю пробелы в своих исторических знаниях, но иммунитет к этому предмету, выработанный в школе, оказался очень стойким.

Биологию нам преподавала обезьяноподобная, с маленьким лобиком старая дева, глупая и блатная. Хотя она и приобрела для школьного кабинета великолепные биологические экспонаты, но на деньги, которые она вымогала у родителей учеников. У нее невозможно было получить отличную оценку без соответствующих вливаний в виде экспонатов для ее кабинета. Помню, как мы с Леней Портновым купили в магазине цветные плакаты выведенных Мичуриным сортов фруктовых деревьев и подарили их Таисии Васильевне (так звали нашу учительницу) для получения отличной оценки в аттестате зрелости. Эффект был стопроцентным...

С ней связана комичная история, которую мы вспоминали впоследствии долгие годы. Однажды на уроке анатомии один из учеников нашего класса невинно спросил:

– Таиса Васильевна, скажите, пожалуйста, зачем нужны мужчинам яйца?

Таисия Васильевна растерялась и неуверенно ответила:

– Никаких яиц у мужчин нет, они бывают только у женщин.

Гомерический хохот всего класса стал реакцией на этот выдающийся ответ.

Какие-то «уникальные» биологические «открытия» Лепешинской, критика «человеконенавистнической» теории Мальтуса, объявление кибернетики буржуазной лженаукой, прославление Лысенко как выдающегося советского биолога-селекционера, объявленная государственная война против преклонения перед Западом и многое другое из политической жизни нашей страны мало волновали нас. Мы жили как бы вне этих событий, не придавали им особого значения и, конечно, не имея правдивой информации, не могли оценить степень их достоверности. Мы принимали правила игры существующего режима и имели свои цели и стремления внутри системы, всячески подлаживаясь под нее.

Ясно помню, как отчаянно уклонялся я от вступления в комсомол, но в десятом классе с тяжелым сердцем вступил, так как знал, что двери Московского университета или другого какого-либо высшего учебного заведения будут закрыты для меня как некомсомольца. Наша юношеская доверчивость не могла представить себе, что коммунистические лозунги об улучшении жизни советских людей, об огромных успехах очередной пятилетки являются, мягко говоря, большим преувеличением. Я вполне искренне читал на школьном вечере стихотворение Маяковского:

Я знаю –

Город будет!

Я знаю –

Саду цвесть,

Когда такие люди

В стране советской есть!

Мы жили своей жизнью. И эта жизнь была полна надежд, полна планами на будущее. Мы были по-своему счастливы, хотя и знали, что где-то там, на Западе, далеком и недоступном, существует другое счастье, другие люди, другие цели и другие надежды. Но нас это абсолютно не волновало. Мы еще не окунулись в самостоятельную жизнь, мы еще не столкнулись с системой, мы еще находились в состоянии поиска. Я даже искал себя на театральной сцене, читая текст от автора в поставленном нами школьном спектакле «Майская ночь» по Гоголю. Помогала нам мама Вали Шагаевой – актриса Театра юного зрителя Анна Романовна.

Май 1952 года. Последний школьный звонок. Выпускные экзамены. Не выучил до конца "Во весь голос" Маяковского и поэтому только серебряная медаль. Но все равно эта медаль дает возможность поступать в высшее учебное заведение без экзаменов, тем более что в школу приходили вербовщики с механико-математического факультета МГУ, обещавшие лучших учеников принять без каких-либо осложнений. Директор школы Нина Васильевна Тимошенко рекомендовала меня и Мишу Андреева. Прощай, школа... ФФФ9

Я решил оставить музыкальное училище и поступать в МГУ. Но гложет червь сомнения. При заполнении анкеты должен в скобках написать девичью фамилию своей матери и ее национальность. Коган и русская. Как-то фальшиво. Как отреагируют на эту ложь неведомые мне люди, от которых зависит мое дальнейшее образование? Государственный скрытый антисемитизм был в полном расцвете. И нам это было известно.

Лето 1952 года. Колонный зал Дома союзов. Здесь собрались лучшие выпускники школ Москвы. Торжественное собрание. Принимается приветствие «гениальному вождю и мудрому учителю» Иосифу Виссарионовичу Сталину. Бурные, продолжительные аплодисменты, все встают. Я тоже встаю. Я тоже аплодирую. Никто не решается кончить первым. Мучительно тянется время. Все поглядывают друг на друга. Фальшь становится уже нестерпимой, когда кто-то из президиума дает команду на прекращение аплодисментов. Чувствуется облегчение. Кончился мой школьный период. Начинается новый этап моей жизни.


ГЛАВА 2

УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ГОДЫ

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПЕРВОКУРСНИКА

Манежная площадь. Старое здание Московского университета. Сюда пришел я студентом первого курса механико-математического факультета. Здесь впервые с головой окунулся в студенческую жизнь. Эта жизнь стала настоящей шоковой терапией для моего юношеского интеллекта. Как же сильно отличались однокурсники от тех школьных компаний, в которых я вращался до сих пор! Игорь Гирсанов, Володя Тихомиров, Яша Синай, Юля Радвогин, Леня Волевич уже прошли школу математических олимпиад, они уже познали основы высшей математики, они были психологически подготовлены как к сложнейшему процессу математического образования, так и к методам научного мышления. Они сразу же включились в научную студенческую жизнь, а лекции и семинары стали для них естественным продолжением и развитием школьного образования. Мне же сложный мир математических символов, пределов, пространств, в корне отличающийся от основ элементарной математики, так поверхностно изучавшихся в школе, показался чем-то чуждым, непонятным и тем самым внутренне отторгаемым.

Я никогда не забуду, как на одной из первых лекций по математическому анализу профессор Лев Абрамович Тумаркин прочитал нам лемму о вложенных отрезках. Тогда я впервые столкнулся с понятием бесконечно-малых величин, с понятием предела. Ошеломленный услышанным, я засомневался в правильности избранного мною жизненного пути. Но, к счастью, через пару дней Лев Абрамович зашел к нам в группу и в задушевной беседе поведал, что неподготовленному молодому человеку очень трудно сразу же после школы вжиться в мир высшей математики, в ее сложную символику. К этому миру необходимо сначала привыкнуть, а понимание придет позже и, конечно, нужно приложить определенные усилия. Лев Абрамович привел даже пример какого-то академика, который завалил свою первую экзаменационную сессию. На всю жизнь я запомнил этот терапевтический сеанс профессора Тумаркина.

Может быть, именно после этой беседы я стал посещать необязательный и непонятный спецкурс профессора Бориса Николаевича Делоне «Геометрия Лобачевского», как музыку слушать блестящие по форме лекции Александра Геннадиевича Куроша по высшей алгебре или остроумные лекции академика Павла Сергеевича Александрова по аналитической геометрии. Я тщательно записывал эти лекции, интуитивно ощущал их значимость, но ждал зимней экзаменационной сессии, чтобы детально разобраться в них. Надо мной не висел дамоклов меч школьного учителя, а пример математически эрудированных друзей только подавлял стремление к активному и систематическому труду. Мне казалось, что их невозможно догнать, и я искал свой путь вхождения в активную университетскую жизнь.

1953 год стал переломным в моем отношении к математическим дисциплинам, к учебному процессу. Активная подготовка к первой университетской экзаменационной сессии привела к тому, что я впервые понял стройную архитектуру (почти в стиле классицизма) курса высшей алгебры А.Г.Куроша, точность и логику математического анализа, простоту построений аналитической геометрии. Высшая математика приобрела для меня стройные очертания. Я перестал бояться ее. Мне стало ясно, что упорным трудом можно, в принципе, одолеть все ее вершины. Однако даже смутно я не мог еще представить не только область науки, которой мог бы заняться в будущем, но и мою возможную роль в ее развитии. Все наши академики и профессора были какими-то недостижимыми идеалами, знающими все и вся, умнейшими из умных, не только постигшими в совершенстве абстрактные проблемы высшей математики, но и умевшими их развивать, совершенствовать. В морально-этическом плане они казались мне безупречными. Каким же наивным я был тогда! Во многом пришлось впоследствии разочароваться.

СПОРТ И МУЗЫКА В МГУ

Меня сразу же увлекла культурно-спортивная жизнь Московского университета тех лет. Помню, как на одном из первых занятий по физкультуре на стадионе около здания клуба им. Русакова в Сокольниках (кажется, это был тогда стадион «Труд») нас пустили на футбольное поле, дали мяч и предложили поиграть «куча на кучу». За этой свалкой наблюдал футбольный тренер МГУ Виктор Павлович Листиков. В результате некоторые студенты-первокурсники, в том числе и я, были отобраны в центральную футбольную секцию, что освобождало от посещения обязательных уроков физкультуры. Я был счастлив.

Не остались незамеченными и мои шахматные заслуги. Меня сразу же привлекли играть на одну из последних досок за сильную шахматную команду факультета, почти сплошь состоявшую из перворазрядников (у меня к тому времени был только второй разряд с правом участия в турнире первой категории). Чуть позднее я подтвердил свои притязания на первый разряд и вскоре стал полноправным членом не только факультетской, но и университетской сборной шахматной команды. Шахматы на механико-математическом факультете были чуть ли не спортом номер один. Увлечение ими было повальное. Этому в немалой степени способствовало весьма компактное обучение на втором и третьем этажах старого здания. В перерывах между лекциями можно было видеть шахматные пары, расположившиеся либо на подоконниках, либо за столиками на балюстраде над Коммунистической аудиторией. Отсутствие шахматной доски не смущало нас: практиковалась игра вслепую. На третьем этаже, возле 74-й аудитории, разгорались жаркие шахматные бои блиц.

Недавно я забрел в трехзальный спортивный корпус на Ленинских горах. Шло первенство МГУ по баскетболу. Играли физики и геологи. Балконы для болельщиков были пусты, хотя это была одна из центральных встреч первенства. Все буднично и неинтересно. Какой же контраст по сравнению с тем, что было в тесном спортивном зальчике старого здания! Первенство МГУ 1952-53 учебного года по баскетболу. Играют мехмат и физики. В заполненном до отказа болельщиками зале яблоку негде упасть. Активная поддержка своих кумиров создает атмосферу праздничности и спортивного азарта. Здесь нет равнодушных, здесь бьет ключом студенческая спортивная жизнь.

Где-то в середине сентября 1952 года ко мне подошел студент второго курса нашего факультета Валерий Зобнин и сказал, что в МГУ уже второй год существует симфонический оркестр, которым дирижирует его организатор и главный руководитель Николай Иванович Грановский, а он, Валерий, является концертмейстером вторых скрипок и членом бюро оркестра. При этом добавил, что по имеющимся сведениям я играю на скрипке, и предложил стать участником оркестра. Соблазн был велик и в результате состоявшегося прослушивания уровня моего мастерства я был назначен концертмейстером студенческого симфонического оркестра МГУ к явному неудовольствию бывшего концертмейстера филолога Димы Александрова. Уровень оркестра был очень невысок, но его энтузиасты скрипачи Вика Князева, Тамара Маслова, Валера Зобнин, виолончелист Миша Кузьмин вместе с удивительно добрым старичком Николаем Ивановичем Грановским, бывшим виолончелистом, делали все возможное, чтобы вдохнуть в него жизнь. Они даже раскопали какие-то данные о том, что оркестр существовал, якобы, еще в прошлом веке, а в нынешнем с ним выступал знаменитый тенор Леонид Собинов. В годы моей учебы местом репетиций студенческого симфонического оркестра была комната № 5 клуба МГУ на улице Герцена. Короткий период его расцвета пришелся на 1953-1954 годы, когда дирижером оркестра стал известный музыкант Михаил Никитович Тэриан, вливший в его ряды большую группу профессиональных музыкантов из Московской консерватории. Особенно весомым было укрепление группы духовых инструментов. Лично для меня стало событием усиление в октябре 1953 года первого пульта первых скрипачей в лице моего помощника, студентки первого курса биолого-почвенного факультета МГУ Ирэны Зародзинской...

СМЕРТЬ «ВОЖДЯ ВСЕХ НАРОДОВ»

Март 1953 года. Я – студент 1-го курса механико-математического факультета МГУ. В аудиториях старого здания университета на Манежной площади (позже ее переименуют в площадь 50-летия Октября) неспокойно. По радио непрерывно сообщают о ходе болезни вождя. Жизнь почти замерла... Первые дни после смерти Сталина, по-моему, очень хорошо описаны в романе Галины Николаевой «Битва в пути». Какой-то жуткий ажиотаж. Толпы людей стараются буквально прорваться в Колонный зал Дома союзов, где установлен гроб с телом усопшего. Отовсюду слышны рассказы о задавленных и раненых в этих толпах. Свалка на Трубной площади привела к большому количеству жертв, хотя распространявшиеся цифры об их количестве были очень противоречивы. Я вглядываюсь в лица людей, идущих по Садовому кольцу к Колонному залу. Странное дело, не вижу в их глазах скорби об утрате. Скорее, спортивный азарт.

В час похорон почти вся студенческая молодежь собралась во дворе МГУ около памятника Ломоносову. Отсюда хорошо просматривалась пустая Манежная площадь. Стояла такая тишина, что жизнь казалась остановившейся... От Колонного зала Дома Союзов к Красной площади медленно движется траурный кортеж... Кончилась почти тридцатилетняя эра деспотического сталинского режима...

Смерть «вождя всех народов» И.В.Сталина 5 марта 1953 года стала началом еще одного нашего прозрения. Теперь уже политического. Только для немногих индивидуумов эта смерть не отождествлялась с государственной трагедией. Среди них оказался и я. Меня до сих пор не покидает чувство глубочайшей признательности папе Ване за его влияние на меня через нескрываемое чувство ненависти к Сталину, к созданному Сталиным лживому и деспотическому режиму. Но, конечно, я не мог себе представить всего цинизма, всех ужасов сталинских репрессий, вскрытых в историческом докладе Хрущева на ХХ съезде КПСС в 1956 году. Однако почти всегда зерно сомнения, зерно недоверия присутствовало в моей душе. Я с юмором относился, например, к известному периоду борьбы идеологов КПСС против преклонения перед Западом (или, как тогда говорили, борьбы с «космополитизмом»), когда слово «джаз» заменили «эстрадным оркестром», «футбольный матч» стал называться «футбольным состязанием», когда кибернетика была определена в «Советской энциклопедии» как «буржуазная лженаука», когда аэродинамическое число Маха переименовали в число неизвестно откуда взявшегося Майевского. И, конечно же, я не представлял тех трагических последствий для развития науки, искусства, литературы в нашей стране, которые сопровождали эту затянувшуюся идеологическую борьбу. Трудно было поверить и в «разоблачения» врача Тимашук, поведавшей в начале 1953 года всему миру о «заговоре кремлевских врачей», целью которого, якобы, являлось физическое устранение руководства партии и советского государства. Странным казался список «врачей-злодеев», который состоял почти сплошь из еврейских фамилий, странным казалось почти мгновенное награждение «врача-разоблачителя» орденом Ленина. Уже через месяц после смерти Сталина «дело врачей» было закрыто, а врачи полностью реабилитированы... Но в день его смерти даже некоторые наши профессора плакали. Многие были в смятении. А на вершине власти нарушилось равновесие, хотя за гробом Сталина понуро шли его верные ученики: В.Молотов, Л.Каганович, К.Ворошилов, А.Микоян, Л.Берия, Г.Маленков, Н.Булганин, Н.Хрущев...

Летом 1953 года в течение жаркого июльского месяца я тренировался в футбольной секции университетского спортивного лагеря «Красновидово». Палаточный лагерь располагался на высоком берегу Москвы-реки, густо покрытом березовыми и сосновыми рощами, смешанными лесами, орешниковыми кустарниками. ФФФ10 Великолепная природа, обилие грибов и ягод, прекрасное купание в довольно мелкой, но чистой реке, вечерние танцы с девушками из дружественных нам секций – все это создавало неповторимый колорит наших беззаботных студенческих каникул после напряженной экзаменационной сессии. Мы не интересовались политикой, не читали газет, и лишь иногда через хриплый репродуктор, установленный прямо на дереве у нашей палатки, доносились из Москвы до нас сведения о каких-то перестановках в руководстве партии и правительства. И даже сообщение о том, что «Пленум ЦК КПСС, заслушав и обсудив доклад члена Президиума ЦК тов. Маленкова Г.М. о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л.П.Берия, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала и выразившихся в вероломных попытках поставить Министерство внутренних дел СССР над Правительством и Коммунистической партией Советского Союза, принял решение – вывести Л.П.Берия из состава ЦК КПСС и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза как врага Коммунистической партии и советского народа», было встречено довольно равнодушно. Мы привыкли к таким формулировкам «нашей славной руководящей партии». Мы уже знали, каким исходом обернется без суда и следствия эта формулировка. В Москве шла жестокая борьба за власть. Студенты жили своей жизнью. Никто не обсуждал политические события, почти все знали правила игры.

Однако, зная эти правила, мы не знали устройства механизма, приводящего игру в движение, и не интересовались им. Мы еще ничего не знали о «культе личности» Сталина (об этом стало известно только в 1956 году из исторического доклада Хрущева), мы абсолютно не представляли масштаба внутренней слежки за советскими людьми, организованной Комитетом государственной безопасности, а историю советского государства постигали по читавшемуся для нас в обязательном порядке курсу лекций «История ВКП(б)». Информационная стена была почти непроницаема (а может быть, в силу студенческой занятости и беззаботности мы не очень-то пытались ее преодолеть). Только после 1956 года она начала давать течь. Я, например, хорошо помню, как всколыхнули многих из нас события в Венгрии, правдивую информацию о которых мы жадно ловили из различного рода «радиоголосов», активно заглушавшихся нашими спецслужбами. И только в конце 60-х годов, когда я уже был старшим научным сотрудником Института космических исследований Академии наук СССР, когда поток «запретной» литературы уже с трудом сдерживался органами КГБ, а открытую литературу многие научились читать между строк, у меня появился активный интерес к истинной нашей истории, к истинному устройству нашей политической системы, к осмыслению того, что с нами происходит. Особое впечатление на меня произвела книга Авторханова «Сталин», в которой изложение истории возникновения сталинского режима резко отличалось от того, что мы учили по учебнику «История ВКП(б)».

ПЕРЕЕЗД В НОВОЕ ЗДАНИЕ МГУ НА ЛЕНИНСКИХ ГОРАХ

День первого сентября 1953 года стал знаменательным в истории Московского университета: его естественные факультеты переехали в только что выстроенное высотное здание на Ленинских горах. Еще накануне мы выгребали из него последние остатки строительного мусора, а в этот день оно уже сверкало новизной своих аудиторий, торжественным убранством актового зала и клубной части, уютом студенческих общежитий. После общежития на Стромынке блоки из двух жилых комнат для двух студентов с отдельной комнатой для душа, умывальни и туалета казались раем. Официально работающие дежурные, сидевшие на каждом этаже, следили за порядком, путем специальных кнопок подзывали к телефону студентов (только позже мы узнали, что одной из их миссий была слежка за настроениями студентов), поддерживали чистоту в гостиных – местах отдыха обитателей общежития. Первое время девушки и юноши жили в разных секторах. Так, например, мужское общежитие мехмата размещалось в секторе «В», в то время как женское – в секторе «Б». Несколько позже такое разделение было отменено.

Новый спортивный комплекс МГУ производил большое впечатление. Специально построенное здание трехзального комплекса с площадками для баскетбола, волейбола, тенниса; великолепный бассейн, залы тяжелой атлетики и гимнастики, шахматный клуб в главном здании – все это не могло оставить равнодушными тех, кто хоть немного был причастен к спорту. Спортивные залы так восхитили мою спортивную натуру, что я не выдержал суровых испытаний необустроенных футбольных полей и перешел в центральную баскетбольную секцию МГУ. Мой рост и спортивные навыки способствовали (конечно, по университетским меркам) тому, что тренер Давидсон (впоследствии известный баскетбольный судья международной категории) с удовольствием принял меня в свою секцию. Лето 1954 года я провел в спортивном лагере "Красновидово" уже как баскетболист.

Все прелести нового здания МГУ так вдохновили одного из наших любимых профессоров Андрея Петровича Минакова, что первую свою лекцию по теоретической механике в новенькой аудитории 16-24 он начал с чтения отрывка «Эх, тройка, птица-тройка» из Гоголевских «Мертвых душ». Это, судя по всему, должно было олицетворять стремительный бег Советского государства к сияющим вершинам коммунистического завтра.

Однако с переездом в новое здание кое-что было и утеряно. Произошел территориальный раздел МГУ на естественников и гуманитариев, что привело к обособлению их друг от друга. Замкнутость жизненного цикла в стенах новых зданий на Ленинских горах привела к некоторому отчуждению студентов от культурных центров Москвы. Даже внутри отдельно взятого факультета не стало таких тесных контактов между студентами, как это бывало в старом здании на Манежной, чему в немалой степени способствовали маленькие аудитории, расположенные на множестве изолированных друг от друга этажах. В течение долгого времени у меня не проходила ностальгия по огромной балюстраде над Коммунистической аудиторией старого здания, где все мы собирались во время перемен, по его большим аудиториям с высокими потолками и во всю стену высокими окнами, где нам читались лекции и проходили семинары.

Но все же мы были счастливы. Мы были молоды, мы учились, влюблялись, с надеждой пытались заглянуть в будущее. Ничто не омрачало нашу жизнь. Знаменательную дату 200-летия Московского университета отметили грандиозной пьянкой с танцами в стенах роскошных общежитий. Симфонический оркестр и хор МГУ исполнили в актовом зале чью-то торжественную кантату с припевом, начинавшимся со слов: «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной...»

СТУДЕНТЫ МГУ В ПЕРИОД ХРУЩЕВСКОЙ «ОТТЕПЕЛИ»

УГРОЗА ЗАКРЫТИЯ МЕХМАТА

В середине пятидесятых годов студенчество поверило в необратимость либерализации общества. Помню жаркие диспуты в гостиной зоны «В» по поводу «Оттепели» Эренбурга и «Не хлебом единым» Дудинцева, попытки осмыслить историю Советского государства на семинарских занятиях по философии. Впервые в советской истории Московского университета была использована форма протеста в виде бойкота: в течение целого дня студенты бойкотировали сначала столовую общежития на Стромынке, а затем и столовую главного здания на Ленинских горах в знак протеста против некачественного приготовления пищи. Никогда не забуду осени 1956 года, когда в клубе МГУ на Ленинских горах состоялось закрытое комсомольское собрание механико-математического факультета по поводу издания стенной газеты «За передовой факультет». В этой газете с «легкой руки» ее главного редактора Володи Тихомирова, ставшего в дальнейшем профессором и заведующим кафедрой «Автоматические процессы управления» (АПУ), в течение нескольких выпусков публиковались заметки со свободным обсуждением событий культурной и политической жизни страны через призму произведений искусства. Никакой цензуры не было. Партком МГУ, конечно же, с трудом терпел такое свободомыслие. Чашу его терпения переполнила рецензия на вышедшую книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Рецензия была опубликована в газете с цитатой из книги: «Никто, кроме Ленина и Троцкого, не мог представить себе, что власть большевиков продержится более шести дней» (привожу цитату по памяти). Университетским коммунистам показалось кощунственным ставить рядом эти две фамилии (из ранних изданий книги Рида фамилия Троцкого опускалась).

Клуб МГУ переполнен. На сцене представители университетских парткома и ректората, факультетского деканата, приглашенные ответственные работники райкома партии. Рядом со мной в зрительном зале сидит какой-то подозрительный незнакомый тип, который записывает фамилии выступающих и конспектирует содержание их речей. Представитель ректората МГУ оповещает нас о том, что рассматриваемый вопрос о состоянии идеологической работы на факультете настолько серьезен, что факультету грозит закрытие. С назидательными речами перед студентами выступили профессор Х.А.Рахматуллин, академик П.С.Александров. Но если первый являлся одним из партийных лидеров факультета и воспитание комсомольцев – одна из основных его обязанностей, то мотивы выступления беспартийного Павла Сергеевича, прекрасного математика и инициатора «Александровских вечеров» классической музыки, трудно понять. Кто-то из выступавших студентов сравнил партком МГУ с царской охранкой, за что представитель райкома попытался силой стащить его с трибуны. Решением комсомольского собрания по предложению аспирантки Клавы Шуровой этот представитель был удален из зала. Гена Шефтер в своем выступлении раскритиковал довольно грубо выступившего Рахматуллина, за что впоследствии его лишили права поступления в аспирантуру. В заключение собрания от главного редактора газеты ждали покаяния за содеянное, но он сказал:

– Я считаю, что, несмотря на некоторые недостатки нашей работы, она являлась очень полезной, а содержание заметок, опубликованных в газете, показало, что факультет растет.

Намного позже, вспоминая эти годы, я записал в своем дневнике:* (*Здесь и далее сплошной чертой предваряются и завершаются поздние (внедневниковые) вставки автора.)

_____________________________________________________________________________

25 октября 1970 года

Стремление к правде, к искренности, к свободе открытого высказывания своих мыслей является потребностью каждого думающего и честного (как перед собой, так и перед обществом) индивидуума. Эти стремления были задавлены эпохой сталинизма.

«Оттепель» Эренбурга и «Не хлебом единым» Дудинцева были первыми ласточками наших ожиданий потепления в области освобождения человеческого духа. Ослабление контроля государства над творческой интеллигенцией сразу же проявилось в коротком расцвете искусства, литературы, театра, кино за период с 1956 по 1960 годы. Этот период продолжался, хотя и в трудной борьбе с органами цензуры, примерно до 1968 года, когда в связи с событиями в Чехословакии прошла новая волна репрессий против творческой интеллигенции, наиболее активно выступившей в защиту «Пражской весны».

Примерно с 1956 года начались контакты с интеллигенцией Запада, что благотворно сказалось на творчестве представителей советской литературы и искусства (эти контакты были почти исключены при сталинском режиме). Был создан театр режиссера Юрия Любимова «На Таганке», появились театральные постановки ранее запрещенных пьес М.Булгакова, таких, например, как «Бег» в Театре им. Ермоловой или «Дни Турбиных» в Драматическом театре им. Станиславского. Кинематограф прорвался замечательными фильмами «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Девять дней одного года». Вновь возродился в течение длительного времени опальный джаз, который время от времени появлялся на эстраде под кличкой «эстрадный оркестр». Были изданы запрещенные ранее произведения А.Платонова, М.Булгакова, Б.Пастернака.

Это был также период расцвета самодеятельных коллективов Московского университета. В частности, были созданы два замечательных театра: Эстрадный театр под руководством Марка Розовского и Студенческий театр, первым художественным руководителем которого стал Ролан Быков. Первый ставил сатирические обозрения и спектакли-сатиры "Сказ про царя Емельяна" С.Кирсанова, "Смех отцов" по мотивам рассказов М.Салтыкова-Щедрина, А.Платонова, М.Булгакова, М.Зощенко и др. Второй поставил пьесу чешского драматурга Когоута «Такая любовь», где впервые блеснула звезда Ии Саввиной в роли Лиды Матисовой. Несколько позже студенческий театр поставил, и весьма недвусмысленно, пьесу Е.Шварца «Дракон», которую партком МГУ быстро снял (в то время считалось кощунственным сравнивать сталинский и гитлеровский режимы), пьесу Б.Брехта «Карьера Артуро Уи», пьесу В.Войновича «Хочу быть честным».

Первый удар по творческой интеллигенции послесталинского периода был нанесен Н.Хрущевым сначала по поводу присуждения Нобелевской премии Б.Пастернаку за роман «Доктор Живаго» (1958 год), а затем в связи с опубликованием в журнале «Новый мир» записок писателя Виктора Некрасова (автора известной книги «В окопах Сталинграда») о его путешествиях в Италию и США. Однако травля Б.Пастернака и В.Некрасова еще не сопровождалась их тюремным заключением, как это случилось позже с А.Синявским и Ю.Даниэлем. Венцом этой кампании стала встреча Н.Хрущева с представителями литературы и искусства на его загородной даче. Встреча проходила в форме грубых нравоучений и носила директивный характер, хотя в печати публиковались фотографии «дружеских» застолий, прогулок, бесед, как, например, фотография Н.Хрущева в одной лодке за веслами с его вассалом писателем М.Шолоховым.

_____________________________________________________________________________

Взгляд в недалекое прошлое высвечивает в памяти в основном только те события, которые волнуют тебя сейчас. В начале семидесятых годов меня особенно волновали проблемы очередного витка репрессий по отношению к «инакомыслию», начало которого приходится на конец Хрущевского правления. Творческий потенциал, загнанный в сталинские застенки, в период "оттепели" освободился и привел к короткому расцвету искусства, литературы, кино, а последовавшая затем волна репрессий против инакомыслия привела к тому, что творческая интеллигенция почувствовала себя обманутой. Те, кто не захотел смириться с новой ситуацией и уйти в "подполье", превратились в официально гонимых "диссидентов". Остальные же либо пошли на служение новой партийной элите, либо превратились в сочувствующих, продолжая свою творческую деятельность в рамках официально разрешенных ее сфер. К последним, в частности, относились естественные науки, которые стали моей профессией после окончания Московского университета.

МОЯ СПОРТИВНАЯ И МУЗЫКАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ В МГУ

УНИВЕРСИТЕТСКИЙ СИМФОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР

Я не принимал участия ни в выпуске стенной газеты, ни в бойкоте столовой, ни в общественных мероприятиях политического характера. Другая жизнь поглотила меня: спорт и музыка. Через баскетбол мне не удалось войти в спортивную элиту Московского университета, хотя меня и ставили иногда за третью команду МГУ в первенстве вузов столицы и за сборную мехмата в первенстве МГУ. Но в первой сборной университета и в сборной механико-математического факультета по шахматам я стал одним из основных игроков, начиная примерно с 1953 года, когда подтвердил первый разряд. Поскольку в МГУ всегда было много мастеров и кандидатов в мастера, то играл я вначале на далеких от первой досках, но зато давал почти стопроцентный результат, что всегда очень выгодно в командных соревнованиях. В дальнейшем, когда в 1957 году я стал кандидатом в мастера, а в 1958 году чемпионом МГУ, то возглавил команду механико-математического факультета и играл на одной из первых досок за сборную МГУ.

Чрезвычайно популярным было командное первенство МГУ по шахматам, входившее в общий спартакиадный зачет. Шахматный клуб, занимавший тогда помещение, где в дальнейшем разместилась парикмахерская, на таких встречах, как, например, мехмат – физики, почти до отказа заполнялся болельщиками. Иногда репортажи с этих встреч транслировались по университетскому радио. В одной из таких встреч со мной произошел курьезный случай, когда, находясь в сильном цейтноте в партии с физиком Арцруни, я послал к черту одного из радиокорреспондентов, который в этот момент решил взять у меня интервью. Моя реплика попала в университетский эфир.

По понедельникам и четвергам в комнате № 5 клуба МГУ на улице Герцена проходили репетиции симфонического оркестра. Его ведущие музыканты составляли довольно сильную группу. На первом пульте первых скрипок я, концертмейстер оркестра, имел за спиной два года Музыкального училища при Московской консерватории, мой помощник Ирэна Зародзинская с отличием окончила то же училище по классу профессора Л.М.Цейтлина, концертмейстер виолончелей Альфред Суслов с золотой медалью окончил Центральную музыкальную школу при Московской консерватории, а концертмейстер альтов Валентин Дмитриев два года учился в Гнесинском училище. Все остальные музыканты струнной группы, как правило, имели семилетку детских музыкальных школ. ФФФ11 ФФФ12 Как я уже отмечал, в сентябре 1953 года Михаил Никитович Тэриан привел с собой сильное пополнение из Московской консерватории в виде духовой группы и группы контрабасов, и оркестру стал доступен довольно сложный репертуар. Играли первую симфонию Чайковского, первую симфонию Прокофьева, вторую симфонию Бетховена, «Неоконченную симфонию» Шуберта, соль минорную симфонию Моцарта. Часто наши интересы совпадали с интересами других творческих классов клуба, где было немало хороших пианистов, певцов, мастеров художественного слова. И тогда мы разучивали фортепианный концерт и вокальные эпизоды из «Пер Гюнта» Грига, «Эгмонт» Бетховена, различные произведения для хора и оркестра. Около полутора лет работал с оркестром М.Н.Тэриан, своим энтузиазмом, остроумием и мастерством буквально вдохнувший в него жизнь после довольно вялого существования при Николае Ивановиче Грановском, прекрасном человеке, но, к сожалению, обладавшем скромными творческими возможностями.

После Михаила Никитовича очень короткое время с нами работал дирижер «банды» Большого театра Алтаев, который отличался чрезвычайной грубостью, часто ругал нас при помощи нецензурных выражений, не очень при этом соответствуя нашим творческим и репертуарным устремлениям. Кончилось все тем, что однажды я не выдержал очередной его грубости, заявив при всем оркестре, что «с таким идиотом мне дальше не по пути», собрал скрипку и покинул репетицию и оркестр.

Однако моя деятельная натура не смогла долгое время быть отлученной от музыки, от репетиций, и я организовал камерный оркестр на базе скрипичного класса, который только что был создан в клубе под руководством первого скрипача квартета им. Комитаса, народного артиста Армянской ССР Авета Карповича Габриэляна. Авет Карпович согласился стать художественным руководителем вновь созданного оркестра, а лучшие музыканты симфонического с удовольствием приняли предложение в нем играть. Новый оркестр просуществовал недолго, но все же успел сыграть «Маленькую ночную серенаду» Моцарта в издательстве газеты «Правда» по случаю какого-то торжества.

Несколько позже убрали Алтаева, и я вернулся в симфонический оркестр. Художественным руководителем оркестра стал Анатолий Федорович Мускатблит, основным местом работы которого был Институт им. Гнесиных, где он руководил, кажется, духовым оркестром. Худой, маленького роста, с орлиным носом, экспансивный и общительный, он очень энергично взялся за дело, подыскивая интересный и разнообразный репертуар, организовывая различные гастроли. Но его бесталанность и нетребовательность привели в конце концов к тому, что уровень игры оркестра настолько упал, что я не смог вынести кощунственного исполнения классической музыки и где-то в начале шестидесятых годов окончательно расстался с этим ярким кусочком моей жизни...

Летом 1994 года, когда в полуразрушенном клубе на улице Герцена состоялся грустный вечер прощания бывших участников художественной самодеятельности МГУ с дорогим для их памяти зданием в связи с передачей его церкви святой Татьяны, мне вспомнилось то незабываемое время пятидесятых годов, когда в его маленьких, но уютных комнатках кипела репетиционная жизнь, когда наши глаза светились творческим энтузиазмом, когда наша клубная мама Тамара Ивановна Смирнова и рано ушедший из жизни директор клуба Савелий Михайлович Дворин вместе с нами переживали успехи и неудачи не только в творческой деятельности, но и в личных делах. Для меня же эти воспоминания особенно дороги, поскольку именно здесь, в клубе Московского университета, начиналась моя первая и единственная настоящая любовь, определившая всю мою последующую жизнь и сделавшая меня счастливым (это уже я могу твердо сказать в силу своего возраста).

ИРЭНА

Это не была любовь с первого взгляда, хотя миловидную, несколько угловатую девушку, ставшую в сентябре 1953 года помощником концертмейстера симфонического оркестра МГУ, я запомнил еще с момента упомянутого ранее отчетного концерта Музыкального училища в Малом зале Московской консерватории. Более того, мы почти год особенно не интересовались друг другом, хотя и сидели за одним пультом. Однако мне нравилась ее серьезность, нравилось то, что она не стремилась какими-то специальными, чисто женскими приемами привлечь к себе внимание. Одетая почти всегда в одно и то же голубое платье, сменявшееся во время ее сольных выступлений черным бархатным, в неказистых туфлях без каблуков и простых чулках, почти всегда читавшая в перерывах между репетициями какие-то учебные материалы, она производила впечатление скорее «синего чулка», чем девушки, за которой хотелось бы ухаживать. Вакуум женского внимания, образовавшийся после моей школьной дружбы с Майечкой Шутовой, я пытался заполнить путем общения с различными нравившимися мне девушками. Почему-то мне всегда везло на биофаковских девушек. Я с удовольствием вспоминаю мои невинные встречи с Тамиллой Есаковой, Леной Новиковой, Наташей Померанцевой, Тоней Глубокиной во время первых двух лет учебы в университете. Мы гуляли, ходили в кино, танцевали, иногда даже целовались. Но я отчетливо понимал, что это еще не любовь. В памяти у меня все время звучали слова папы Вани: «Любовь, сынок, это Божий дар. А взаимная любовь встречается очень редко. Я думаю, что один такой случай приходится на тысячу браков. Я очень хотел бы, чтобы ты нашел этот случай».

Зимние студенческие каникулы 1954 года. Коллектив художественной самодеятельности МГУ вместе с симфоническим оркестром приехал на гастроли в Киев как гость Киевского университета. Концерты, репетиции, экскурсии в Лавру, Софийский собор сменились последним прощальным банкетом, на котором Ирэна чрезвычайно эмоционально исполнила «Чардаш» Монти. Мне почему-то стало грустно. Впервые я вдруг почувствовал, что мне неприятны знаки внимания, которые оказывали Ирэне некоторые коллеги по самодеятельности и, в частности, наш довольно серый виолончелист Костя Бровкович. Но, избалованный женским вниманием, я терпеть не мог вступать в соперничество, хотя мне ужасно захотелось познакомиться с ней поближе. Только некоторое время спустя, уже по возвращении в Москву, я пару раз решился на то, чтобы проводить Ирэну после репетиции до троллейбуса, которым она обычно возвращалась домой на Сретенку.

С осени 1954 года наши встречи возобновились. Я уже не стеснялся провожать Ирэну после репетиций домой. Мне постепенно открывался ее внутренний мир – мир удивительно чистого существа, искреннего в своих часто нелогичных эмоциональных порывах, бескорыстно влюбленного в музыку, в скрипку. Ее внешний вид без тени рисовки, при абсолютной естественности поведения вместе с некоторой угловатостью движений, немодной одеждой и миловидной головкой с большой копной чуть золотистых волос с хвостиком, перетянутым большим черным бантом, не могли не привлекать к Ирэне внимание. А ее игра с приятным от природы звуком, с теплой вибрацией и несомненной музыкальностью обычно завораживала аудиторию. Я не помню случая, чтобы после ее выступлений (а в университетской самодеятельности Ирэна выступала очень часто) аудитория оставалась равнодушной. Ее неизменные «Мелодия» Глюка, «Размышление» Масснэ, «Вальс» Крейслера, «Чардаш» Монти обычно вызывали бурю оваций. На фоне моей стеснительности к сольным выступлениям (а в университетской самодеятельности, как солист, я выступил только дважды: на первом курсе сыграл «Народную мелодию» Львова и «Пчелку» Шуберта, а на четвертом – фа-мажорный «Романс» Бетховена) Ирэна буквально жила на сцене. Это была ее стихия, хотя с чисто профессиональной точки зрения ее игра не была лишена технических погрешностей.

Во время наших все более часто повторявшихся встреч мне раскрылась ее несколько необычная музыкальная судьба. Окончив с отличием Музыкальное училище при Московской консерватории по классу профессора Л.М.Цейтлина, она не прошла по конкурсу в консерваторию, получив оценку «хорошо» по специальности за срыв пассажа при исполнении концерта Мендельсона. Подготовка к поступлению туда же на следующий год была прервана неожиданной смертью обожаемого ею Льва Моисеевича. Эта трагедия настолько потрясла Ирэну, что по настоянию ее мамы Елены Адольфовны, она решила сменить профессию. Так Ирэна неожиданно для себя оказалась на биологическом факультете Московского университета.

Наша дружба крепла, все более и более перерастая в любовь. В зимние студенческие каникулы 1955 года, когда симфонический оркестр МГУ был гостем Ленинградского университета, нас уже все считали неразлучной парой. Во время одного из наших концертов произошел небольшой эпизод, который летом того же года имел свое продолжение. В перерыве между какими-то исполняемыми нами произведениями Ирэна со сцены указала мне на молодого человека, сидевшего в зале, который в упор смотрел на нас. Она рассказала мне, что зовут его Дмитрий Морачевский, что он студент, который влюбился в нее во время прошлогодних гастролей самодеятельности МГУ в Ленинграде, и что он даже приезжал объясняться в любви в Москву, общаясь в основном с ее мамой Еленой Адольфовной. В антракте я решительно подошел к нему, и мы вышли в длиннющий и почему-то пустынный коридор Ленинградского университета, стены которого сплошь были увешаны портретами великих ученых. Здесь состоялся жесткий разговор, в котором Морачевский попросил позвать Ирэну, чтобы предложить ей сделать выбор. Эта шекспировская сцена была прервана появлением Ирэны в конце коридора. После короткого разговора Морачевский резко сказал: «Больше Вы меня никогда не увидите!» – и решительно сбежал вниз по широченной лестнице. Нева была рядом, но мы почему-то не двинулись с места. Как выяснилось несколько позже, и правильно сделали.

Лето 1955 года. Звенигородская биостанция МГУ. Я приехал навестить Ирэну. Здесь она проходила летнюю студенческую практику. Катаемся на лодке, заполненной биофаковцами. Ирэна вместе с нами. На мне новенький венгерский костюм, купленный дедушкой Мулей. Надвигается гроза, и мы срочно причаливаем к берегу. Я стою на корме во весь рост, демонстрируя мехматскую удаль. Какой-то шутник дернул лодку. Мгновенно оказываюсь в воде в своем единственном за всю мою прошедшую жизнь костюме. Начинается ливень. Бросив лодку, все бегут к лесу. Я, весь мокрый, медленно вылезаю на берег. Около меня только Майечка Шутова, которая училась на том же курсе. Она достала мне сухую одежду, высушила и выгладила мой костюм, пристроила в какую-то палатку переночевать. Всю нашу совместную жизнь я шантажировал Ирэну этим эпизодом.

Наутро Ирэна была дежурной. В обязанности дежурного входило посещение Звенигородского почтового отделения, чтобы получать корреспонденцию для обитателей биостанции. Мы шли проселочной тропинкой, мирно взявшись за руки. Неожиданно услышали сзади какие-то шаги. Оглянувшись, увидели догонявшего нас Морачевского. Поравнявшись с нами, он сказал, что приехал навестить Ирэну и что, увидев нас, все понял и больше никогда не будет нас беспокоить. Повернувшись, он быстрым шагом пошел в сторону железнодорожной станции... В дальнейшем Морачевский некоторое время вел переписку с Еленой Адольфовной и даже нанес несколько визитов на ее квартиру в Малом Головине переулке. Много лет спустя, когда мы уже имели детей, он посетил нашу квартиру на улице Обручева и провел у нас вечер. Это был уже стареющий мужчина, жалкий и недалекий неудачник. С ним было абсолютно неинтересно и скучно. Мы выпили, закусили, о чем-то посудачили, и он распрощался. После этого его следы навсегда исчезли...

Кажется, именно здесь, в Звенигороде, я впервые объяснился в любви. В ответ, уже в Москве, я получил письмо, которое заканчивалось грустными словами: «...хотела бы написать тебе о том, что давно уже мучает меня, и о чем мы с тобой ни разу не говорили. Я даже не уверена, знаешь ли ты об этом, о том, что в июле мне стукнет 24?!» Ко дню рождения Ирэны 13 июля в ответ на эти слова я послал телеграмму: «Поздравляю пятидесятилетием, жду тринадцатого, Володя». Мое воображение не смогло представить себе более старческого возраста.

Наша любовь крепла, и к лету 1956 года мы уже и дня не могли проводить друг без друга. Я купил себе спортивный велосипед «Турист» и все лето почти каждый день совершал поездки по маршрутам Москва – станция Клязьма Ярославской железной дороги и Ивантеевка – Клязьма. На станции Клязьма обычно проводили дачный период родители Ирэны. Она почти всегда находилась при них. Ее мама, Елена Адольфовна, и отец, Зародзинский Здзислав Конрадович, имели там треть дачи с маленьким клочком земли. Хотя эта дача чем-то напоминала коммунальную московскую квартиру, родители очень любили ее и жили там почти до конца сентября. Мои же родители летом жили под Ивантеевкой, где отец, после тюремного заключения, приобрел участок в четырнадцать соток, взрастил сад в полсотни фруктовых деревьев и построил летний домик. На этом участке с четырнадцати лет и до продажи его семье Зародзинских где-то в семидесятом году я «батрачил» почти каждые свободные выходные дни, перекапывая глинистую, быстро зараставшую сорняками землю, навсегда возненавидев этот тяжелый труд землекопа. Думаю, что и мой отец окончательно подорвал свое здоровье на этой земле.

Какое восхитительное было это лето! Приезжал я обычно на весь день. Мы совершали велосипедные прогулки в лес, ходили купаться на Клязьму, ездили на станцию Мамонтовка, чтобы насладиться лодочными прогулками по широкой и чистой здесь Уче. Однажды во время одной из таких прогулок начался сильный дождь. Мы быстро выскочили из лодки и бросились в какие-то прибрежные кусты. Стало довольно прохладно. Я обнял Ирэну за намокшие плечи, чтобы ее согреть, и впервые робко поцеловал. Счастливые от нахлынувшего на нас чувства мы уже не могли остановиться. Мы ласкали друг друга, целовались и мечтали только о том, чтобы дождь как можно дольше не кончался... В те дни, когда я по каким-либо причинам задерживался, Ирэна появлялась на нашем дачном участке под Ивантеевкой на своем любимом мопеде «Анкер».

В ноябре коллектив симфонического оркестра решил собраться на дружескую вечеринку. По каким-то неведомым причинам эта встреча была назначена на канун 7 ноября. В просторной квартире в главном здании МГУ на Ленинских горах, в которой жила семья Алексея Алексеевича Богданова (впоследствии – известного академика, а тогда – второго скрипача оркестра и студента химического факультета), девушки хлопотали на кухне и сервировали стол. Ребята разговаривали, подготавливали какие-то сюрпризы, занимались подсобным физическим трудом. Ирэна в сшитом ею же новом коричнево-бежевом платье, которое ей было очень к лицу, принимала во всем этом активное участие. У всех веселое, праздничное настроение. Только что появился здесь и я, преодолев сомнения после страшного известия о смерти моего дедушки папы Вани, скончавшегося от рака на квартире своей дочери Ольги Никитиной. Когда я увидел праздничную обстановку вечера, родное лицо Ирэны, которое светилось любовью и радостью встречи, мне показалось невозможным хоть чем-то нарушить представшую передо мной картину бьющей ключом жизни. В этот момент я ей ничего не сказал. Но, оказавшись случайно один в отдельной комнате, я не смог сдержать душивших меня слез и разрыдался. Я помню, как изумилась от неожиданности Ирэна, обнаружив меня в таком состоянии. Я рассказал ей о постигшем нашу семью горе, и она долго утешала меня. В этот вечер боль утраты каким-то удивительным образом гармонировала со счастьем любви.

Осенью 1956 года Авету Карповичу Габриэляну пришла замечательная идея создания струнного квартета МГУ на базе ведущих музыкантов симфонического оркестра. После коротких поисков альтиста квартет начал свою длительную творческую жизнь в составе: Ирэна Зародзинская (первая скрипка), Владимир Баранов (вторая скрипка), Валентин Дмитриев (альт) и Альфред Суслов (виолончель). У нас в квартире висит фотография нашего незабвенного, горячо любимого Авета Карповича – музыканта высочайшего класса, профессионала в высоком понимании этого слова, безмерно влюбленного в музыку, чрезвычайно требовательного к себе, к своей игре, к игре своих учеников и в то же время детски непосредственного, я бы сказал, наивного и абсолютно непрактичного человека. Эта фотография напоминает нам об Учителе, который не только соединил окончательно наши с Ирэной души, но и почти на всю жизнь своей идеей организации квартета дал нам возможность радостного общения с одним из высочайших видов искусства, которым является камерная музыка... Я никогда не забуду его репетиций. Он не допускал ни малейшей халтуры, без устали требуя от нас абсолютной точности штриха, идеальной интонации. Его очень раздражали ансамблевые погрешности, связанные с игрой не вместе, с грубым окончанием фразы, с плохим выделением солирующего инструмента. Он бережно относился к исполняемому произведению, стремясь максимально раскрыть замысел композитора. Особенно он был требователен к исполнению классики, не допуская никакого отклонения от чистоты и строгости ее форм. Авет Карпович настолько пытался довести наши ансамблевые приемы до автоматизма, что и через двадцать лет те произведения, которые мы учили вместе с ним, восстанавливались так быстро, как если бы мы их учили неделю назад. К таким произведениям относится, например, квинтен-квартет Гайдна.

Наша увлеченность квартетной музыкой, непосредственность отношения к искусству, не обремененная заботами профессионала, и довольно высокий уровень музыкального образования сразу же были замечены Аветом Карповичем. По-моему, он по-настоящему увлекся работой с нами, чему в немалой степени способствовала музыкальная одаренность первой скрипачки. Подбирая репертуар, Авет Карпович, как мне кажется, исходил главным образом из ее музыкальных и технических возможностей. Весной 1957 года ему пришла идея подготовить квартет МГУ к конкурсу квартетов в рамках I Международного фестиваля молодежи и студентов, который открывался в том же году в Москве 27 июля... Этому дню было суждено стать днем нашей с Ирэной свадьбы. ФФФ13

Я никогда не забуду этот ясный, солнечный день. Белое свадебное платье, туфли на высоком каблуке, красивая прическа придавали особую прелесть юному, светлому облику моей невесты. Я в темно-синем костюме, который был не очень удачно сшит накануне в ателье на деньги, вырученные мной путем продажи велосипеда «Турист». На груди значок окончившего Московский Государственный Университет. В это раннее утро, когда мы шли регистрироваться в учреждение с прозаическим названием ЗАГС, мы были необыкновенно счастливы. Казалось, весь мир разделяет наше счастье. На улице Чайковского неожиданно встретили вдову Л.М.Цейтлина, хорошо знавшую Ирэну. Обращаясь ко мне, она сказала:

– У Ирэны светлая головка и верное сердечко. Берегите ее. Желаю вам счастья!

Входим в ЗАГС. Доброжелательная сотрудница под звуки мягко фонирующей музыки, раздававшейся из маленького радиоприемника, скрепила наш счастливый брак, который не без терний продолжается вот уже более 50 лет. Может быть, это счастье принес нам маленький, черненький слоник, приколотый у нас над кроватью. Его мы нашли в тот же день в фойе станции метро «Кировская» (ныне «Чистые пруды») при возвращении из ЗАГСа. В это утро ничто не омрачало нашего счастья. Мы были вдвоем, мы были одно, хотя еще и не обладали друг другом...

Вечер того же дня. Свадьба в огромной квартире Янины Адольфовны Шестаковой (тети Ирэны) в здании нынешнего посольства США (тогда только левое крыло здания принадлежало посольству). Сходка двух семей не показалась удачной. Мой отец – в глубокой депрессии в связи с обострением психической болезни, подтачивавшей его здоровье все последние годы. Польская сторона моих новых родственников с трудом простила моего дядю, Виктора Ивановича Никитина, за его слова «Будьте здоровы, пся крев!», которые он произнес в виде тоста, не подозревая об их значении (прощение состоялось только после его знаменитой «Калинки»). Да и отпочковавшаяся от семьи Зародзинских семья Рототаевых, глава которой Александр Сергеевич Рототаев был директором театрального музея им. Бахрушина, появилась на свадьбе только благодаря любви к Ирэне, поскольку была в ссоре с урожденными Ледоховичами (сестрами Елены Адольфовны). Мы с Ирэной чувствовали себя, как на вулкане, и мечтали только о том, чтобы все это скорее закончилось и чтобы можно было снова остаться вдвоем. И мы остались вдвоем, на следующий вечер после прекрасного свадебного дня, ясного и теплого, проведенного в кругу своих университетских и школьных друзей на даче Зародзинских на станции Клязьма. Мы были наивны и чисты, как дети. Мы в потемках обретали друг друга...

Но к этим знаменательным для нас дням мы пришли уже с некоторым запасом творческого багажа. Музыка скрепила нашу любовь. Бесстрастные строки в газете «Советская культура» от 13 июля 1957 года под рубрикой «Лауреаты художественных конкурсов Всесоюзного фестиваля советской молодежи, удостоенные золотых, серебряных и бронзовых медалей» в разделе «По альту, виолончели и квартету» гласили:

 

 

 

Золотая медаль:

Квартет: Тагиев М.Ю., Алиев С.Г., Алиев А.Г., Сейнд-Заде Р.(Азербайджанская ССР), Шаховская Н.Н. (виолончель) (РСФСР, г. Москва), Дружинин Ф.С. (альт) (РСФСР, г. Москва), Крамаров Ю.М. (альт) (РСФСР).

Серебряная медаль:

Квартет: Суслов А.А., Дмитриев В.Г., Баранов В.Б., Зародзинская И.З. (РСФСР, г. Москва), квартет: Цветкова К.М., Головина И.С., Байкова Н.В., Куренкова Л.А. (РСФСР, г. Москва), Одинец-Тимченко Г.И. (альт) (РСФСР, г. Москва), Васильева А.Е. (виолончель) (РСФСР, г. Москва), Куренкова Л.А. (альт) (РСФСР, г. Москва).

 

Бронзовая медаль:

Квартет: Панков И., Жук В.И., Жук С.А., Милославский И.С. (РСФСР, г. Москва), квартет: Бершадский А.И., Бушков Р.Е., Одинец-Тимченко Г.И., Фейгин В.Я. (РСФСР, г. Москва), квартет: Крылов Ю.П., Финк Р.А., Купферблат Р.А., Даян Э.А. (РСФСР), Рубанович (альт) (РСФСР, г. Москва).

Для нас случилось какое-то чудо: идея Авета Карповича Габриэляна о создании квартета, его вера в наши музыкальные возможности, его поистине самоотверженный с нами труд восторжествовали. Квартет МГУ в соревновании с профессиональными квартетами страны стал обладателем серебряных медалей. Это была сенсация! Нас даже зачислили в штат Московской филармонии, от которой мы неоднократно выступали в различных концертах, а оплату за эти выступления получали в ее кассе в здании Зала им. Чайковского. Но как самозабвенно готовились мы к этому успеху! Помню, как, увлеченный своей идеей, Авет Карпович требовал от нас почти ежедневных репетиций, хотя он отчетливо понимал нашу занятость как студентов университета. Захваченные его энтузиазмом и самим творческим процессом, мы с радостью откликались на его предложения устраивать дополнительные репетиции ранним утром, перед началом лекций и семинаров в МГУ. Помню Авета Карповича, появлявшегося на наши репетиции в восемь часов утра в своем консерваторском классе, еще заспанного, но уже готового к активной работе, с галстуком, небрежно накинутым на не до конца застегнутую рубашку, возбужденного и энергичного. Помню также, как во время майских праздников мы около недели жили и репетировали по многу часов в день в доме отдыха "Красная Пахра", где директорствовал тогда отец Алика Суслова. Рядом с нами был Авет Карпович вместе со своей прелестной женой Софьей Янушевановной. Солнечная погода сопутствовала нам.

Сразу же после «Красной Пахры» Ирэна отправилась в составе художественной самодеятельности советских профсоюзов покорять «Чардашем» Монти возбужденную событиями 1956 года Венгрию. Ее письмо с дороги в Будапешт начиналось: «Родной мой! Сейчас уже вечер, первый вечер вдалеке от тебя, а завтра будет еще дальше... Все это время, пока мы едем, я думаю только о тебе. Мне так грустно, как не было еще никогда, и я не представляю, что будет дальше, впереди еще все 20 дней. Ведь я совсем не могу без тебя...18 мая 1957 г.»

Август 1957 года. Закрытие I Международного фестиваля молодежи и студентов. Наш квартет приглашен стать участником торжественной церемонии закрытия на территории Кремля. Вдоль дорожки, вьющейся у внутренней стороны кремлевской стены, установлены временные концертные площадки. На одной из них расположился квартет МГУ. Мимо проходит карнавальное шествие, красочные маскарадные костюмы, жонглеры сменяются эквилибристами, кукольное представление сменяется джазовой музыкой. Мы исполняем 2-й квартет Бородина со знаменитым "Ноктюрном". Вдоль дорожки прогуливается молодежь разного цвета кожи, многоголосная и многоязычная, изредка задерживаясь у нашей эстрады. Все смешалось в кучу. Ничего различить нельзя. Красочный салют. Фестиваль стал «первой ласточкой» приоткрытия «железного занавеса», который возвела коммунистическая система между Страной Советов и остальным миром...

Завершить этот кусочек повествования мне хотелось бы во многом несовершенным, но удивительно трогательным и искренним стихотворением, которое много позже наш сын Игорь посвятил Ирэне.

Моей дорогой мамочке, 13 июля 1981 года

Родная, любимая мама!

Ближайший и лучший мой друг.

В глазах твоих нету обмана,

И ласка струится из рук.

Люблю твои добрые руки,

Одухотворенность лица.

Я счастлив, что даже в разлуке

Стучат рядом наши сердца.

И если исчезнут надежды,

Неверием вдруг заболею –

К себе ты прижмешь меня нежно

И скажешь: «А я в тебя верю».

Как искренне ты всегда рада

Успеху, стишку моему.

Любовь твоя мне – как награда –

За что? – я никак не пойму.

Душа твоя – чуткая скрипка.

Естественна музыка струн.

И лик, освященный улыбкой,

Так детски наивен и юн.

Любимая, чудная мама!

Пусть высохнут слезы твои.

Пусть жизнь твоя праздником станет.

Да! Праздником чистой Любви!

ПЕРВЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ ИНТЕРЕСА К НАУКЕ

МЕНЯ РЕКОМЕНДУЮТ В АСПИРАНТУРУ

Иногда мне кажется, что я слишком подробно занялся воспоминаниями о давно прошедших днях. Однако именно в эти годы закладывался фундамент моей последующей жизни. Без его анализа трудно было бы понять те переживания, те размышления, те события, которые отражены в моих дневниках.

Аспирантура являлась тем трамплином, при помощи которого удалось преодолеть барьер, отделяющий студенческую учебу от самостоятельных научных исследований. Именно наука дала мне возможность выразить себя, именно она определила тот творческий стержень моей жизни, который позволил создать свою Касталию, без которой невозможно было бы выжить морально в период гниения социалистической системы.

Спорт, музыка, любовь занимали существенную долю моего студенческого времени. Наверное, только природные данные и огромная работоспособность во время экзаменационных сессий (я мог готовиться к экзаменам по двадцать часов в сутки) позволяли учиться мне на «хорошо» и «отлично». Однако, начиная с 3-го курса, когда произошло разделение обучения по кафедрам, а я взял тему курсовой работы на кафедре аэромеханики и газовой динамики, которую в то время только что возглавил тогда еще член-корреспондент Академии наук СССР Георгий Иванович Петров, во мне проснулся интерес к самостоятельным исследованиям. И этот интерес нашел свое выражение в добросовестном выполнении курсовых работ, темы которых давались нам преподавателями кафедры. И здесь, судя по всему, я проявил последовательность и целеустремленность, ибо именно в самостоятельной научной работе, какой казалась курсовая работа, мне удавалось довести свой труд до результата, до его логического завершения. И я старался почти каждый день продвигаться к цели, не откладывая ничего на завтра. В награду моя дипломная работа по теории устойчивости течений вязкой, несжимаемой жидкости (течений в пограничном слое и в следе за телом), которая являлась продолжением курсовой работы 4-го курса, дала интересный результат. Он был замечен моим научным руководителем Георгием Ивановичем Петровым, а я был рекомендован в аспирантуру.

И снова, как и мое поступление семь лет назад в класс Ю.И.Янкелевича, эта рекомендация стала для меня полной неожиданностью. Пытаясь теперь объяснить ее, я прихожу к выводу, что немаловажную роль здесь сыграла моя целеустремленная работа во время преддипломной практики на предприятии п/я 1027 (впоследствии Научно-исследовательский институт тепловых процессов, переименованный в период перестройки в НИЦ им. М.В.Келдыша) летом 1956 года. Научным руководителем этого предприятия сильно закрытого типа был в то время академик М.В.Келдыш, впоследствии ставший Президентом Академии наук СССР, а лабораторией, где мне пришлось провести два месяца практики, заведовал Георгий Иванович Петров. В течение двух месяцев я проводил эксперименты по исследованию перехода ламинарного пограничного слоя в турбулентный в сверхзвуковом разрезном сопле, нанося тонкие пленки различных химических веществ на внутреннюю сторону сопла. Полученная мною в конце практики отчетливая фотография перехода приятно удивила сотрудников лаборатории. Меня стали уважать. Георгий Иванович, конечно же, заметил мой успех.

После свадьбы и после беззаботного медового месяца началась активная подготовка к поступлению в аспирантуру. Предстояло выдержать серьезный конкурс. И я его выдержал, получив по всем предметам «отлично» (все, кто получил хоть одну оценку «хорошо», не попали в аспирантуру). Передо мной открывалась какая-то новая и неизведанная жизнь. Планка высшего образования была преодолена с запасом. Мечтали ли об этом когда-нибудь мои родители? Мечтал ли когда-нибудь об этом я? Но уже в это время в моей душе появилась ответственность за будущее Ирэны, за будущее семьи, которую еще предстояло создать. Памятуя нищенскую жизнь родителей, я не отделял этого будущего от своих научных успехов. В моей душе, несомненно, присутствовал элемент умеренного прагматизма. Однако одним из главных вопросов тогда стал вопрос: где жить? В то время мои родители с десятилетней Танечкой занимали комнату в коммунальной квартире на улице Медведева. Эта комната была временно предоставлена им в связи со сломом дома на 4-й Тверской-Ямской улице. Родители Ирэны занимали две малюсенькие комнаты также в коммунальной квартире в Малом Головине переулке. Положение было почти безнадежным. Совместная жизнь с родителями не представлялась возможной. Но здесь нам улыбнулось маленькое счастье: удалось снять уголок в Селиверстовом переулке неподалеку от Зародзинских и от любимого мною подвальчика у Красных Ворот.

СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ГДР

Не успел я поступить в аспирантуру, как свершилось чудо. Нас с Ирэной в составе группы художественной самодеятельности советских профсоюзов отправили на концерты в Германскую Демократическую Республику (ГДР). Думаю, что наше свадебное путешествие в ГДР стало возможным только благодаря нашей дорогой «клубной маме» Тамаре Ивановне Смирновой, которая обожала Ирэну и ее игру, пользовалась ее безотказностью в проведении тех или иных клубных мероприятий и всегда поощряла ее. Думаю, что именно Тамаре Ивановне обязана Ирэна своими музыкальными поездками в Венгрию (1956 г.), ГДР (1957 г.) и Японию (1960 г.). А поездки в то время были чрезвычайно редки, и каждый раз они становились подарком судьбы, дающим возможность не только посмотреть мир и показать себя, но и средством приобретения материальных благ в виде всякого рода тряпок, радиоаппаратуры, сувениров. Иностранная же валюта, полученная за рубежом, обычно тратилась полностью, поскольку в СССР она превращалась в бумажки, а вероятность повторной поездки в ту же страну практически равнялась нулю. Для меня это был первый выезд за рубеж. Все казалось новым, прекрасным, необычным. Для гастролей мы с Ирэной выучили под наблюдением Авета Карповича Габриэляна маленький дуэт для двух скрипок Моцарта, двойной концерт Баха и пьесы для сопровождения номеров классического балета в исполнении самодеятельной группы из Ленинграда (Ирэна выучила «Славянский танец» Дворжака, а я – «Воспоминание» Глиэра). За три недели, с 23 октября по 14 ноября, мы проделали на автобусах путь Берлин – Котбус – Дрезден – Майсен – Карл-Маркс-Штадт – Эрфурт – Галле – Гернроде – Магдебург – Лейпциг – Берлин, выступая с концертами, принимая участие в многочисленных приемах и экскурсиях, посещая различные музеи, оперу, выставки. Наиболее запоминающимися были посещения Дрезденской галереи, бывшего концентрационного лагеря Бухенвальд и памятника советским воинам в Трептов-парке в Берлине. Несмотря на обилие впечатлений, большой концертный успех, роскошные двухместные номера гостиниц с очень непривычными перинами вместо одеял, мы с Ирэной уже ко второй неделе почувствовали острое желание снова оказаться дома, в снимаемой нами квартирке из двух малюсеньких комнат с соседями, в привычной университетской обстановке. Жизнь богемы с непрерывными переездами, приемами, ночными бдениями, суетней оказалась для нас слишком утомительной и неинтересной. Мы мечтали снова остаться вдвоем.

Перечитывая свой дневник путешествия по ГДР, я обратил внимание на то, что в нем нет ни слова каких-либо размышлений, критических оценок, суждений. Только фиксация событий, впечатлений. А я ясно помню неприятные ощущения, которые испытывал во время некоторых приемов при виде холуйствующих перед советским военным начальством местных немецких руководителей, как у меня похолодело на сердце во время марша пожарных в городе Галле, напомнившего мне картинки торжественных маршей фашистской армии во время парадов, неоднократно виденных мною в кино. Что это? Страх перед недремлющим оком стукачей, всегда в большом количестве присутствовавших в любых советских делегациях? Равнодушие к политическим проблемам? Наверное, оба элемента присутствовали в то время, но я жадно поглощал увиденное, проходил стадию накопления знаний, впечатлений и был еще мало образован.

АСПИРАНТСКИЕ БУДНИ

Вернувшись из ГДР, я окунулся в аспирантские будни. Сдавал кандидатский минимум, занимался поиском научной проблемы для работы над диссертацией, которой обычно должно оканчиваться обучение в аспирантуре, изучал обязательные иностранный (в моем случае немецкий) язык и марксистско-ленинскую философию. Поступив в аспирантуру, я решил больше не заниматься проблемами классической аэродинамики. Мне они показались либо скучными, либо тупиковыми. При почти полном отсутствии в то время в СССР и, в частности, в МГУ электронно-вычислительных машин (вот, где сказалась бездарная кампания против кибернетики, объявленной большевиками лженаукой!) многие проблемы, например, сверхзвуковой аэродинамики, уперлись в решение очень сложных математических задач, не поддающихся аналитическому исследованию. Исследование же таких задач численными методами при рутинной вычислительной технике было не для меня. Этого я вдоволь нахлебался при выполнении дипломной работы. Я очень благодарен Георгию Ивановичу, что он поддержал меня, когда я объявил, что больше не буду заниматься теорией устойчивости вязкой несжимаемой жидкости, а займусь новыми в то время проблемами магнитной гидродинамики. Это было чисто интуитивным решением, и я не ошибся. Правда, трудность заключалась в том, что мой научный руководитель Георгий Иванович Петров не мог быть здесь мне помощником. Он никогда не занимался этими проблемами. Но такая ситуация выработала во мне самостоятельность не только в поиске интересных научных проблем, но и в их решении. Мне не на кого было надеяться. Однако моральную и материальную поддержку со стороны добрейшего Георгия Ивановича я ощущал до самой его кончины в мае 1987 года.

Входя в ритм аспирантской и семейной жизни, я не оставлял спорт и музыку. С Ирэной мы продолжали бегать на репетиции симфонического оркестра и нашего, уже заслуженного, квартета. Репетиции чередовались концертами, а в феврале 1958 года мы были гостями Вильнюсского университета. К этим гастролям симфонический оркестр МГУ подготовил 2-ю симфонию Бетховена и «Неоконченную симфонию» Шуберта, а квартет выступил со своей конкурсной программой, в которую входили квинтен-квартет Гайдна и 2-й квартет Бородина. Не так активно, как в студенческие годы, но я продолжал баскетбольные тренировки, частенько поигрывал в футбол на факультетском уровне. В аспирантуре всю мою спортивную жизнь поглотили шахматы. В конце 1957 года я набрал норму кандидата в мастера спорта СССР, участвуя в 1/8 первенства Москвы. Появились у меня и печатные партии. Одну из них, опубликованную в «Шахматном бюллетене» (№ 2 за 1958 г.), привожу ниже.

Конторович – Баранов

Польский гамбит

1. Кf3 f5

2. e4 fe

3. Kg5 Kf6

4. d3 e3!

5. C:e3 e5

6. d4 d5!

7. de Kg4

8. Cf4 Cc5

9. Cd3 C:f2+

10. Kpf1 0-0

11. C:h7+ Kph8

12. Фf3 Ch4

13. Kpe2 K:e5

14. Фe3 Kc4

15. Фf3 Л:f4

16. Kf7+ Л:f7

17. Ф:f7 Cg4+

белые сдались.

Удивительной получилась эта партия. Романтика в духе мастеров XIX века. Интересно, что я не знал разыгранного дебюта и даже не слышал о его существовании. Поэтому очень удивился второму ходу белых е4. Ходы е3 и d5 я придумал за доской. Интересно, что много лет спустя на шахматном фестивале «Каунас-86» я применил этот дебют, но уже за белых, чтобы сделать подарок моей Ирэнке, получил выигранную позицию и... напутав в атаке, проиграл. Подарок не состоялся.

Чтобы оплатить снимаемые комнаты и быть по возможности максимально независимыми от родственников, я к своей скудной аспирантской стипендии добавлял почасовую зарплату за преподавание на подготовительных курсах в вечернем Машиностроительном институте. Ходил я и на железнодорожную товарную станцию подрабатывать на разгрузке овощей. Ирэна, в тех же целях, снялась в эпизодической роли в кинофильме «Ленинградская симфония». Пытались продавать и кое-какие вещи. Например, продали подаренный нам в ГДР проигрыватель. Очень помогал нам в течение определенного времени удивительно трогательный подарок на свадьбу, сделанный моим дедушкой Мулей. Он подарил сберегательную книжку на предъявителя с приличной на то время суммой. Но все эти трудности были ничто по сравнению со счастьем жить отдельно от родителей. К сожалению, этому счастью скоро наступил конец. В сентябре 1958 года у нас родился первенец, наша крошка Юленька. Хозяева отказались сдавать снимаемые нами комнаты, и мы вынуждены были переселиться к родителям Ирэны.

НАШ ПЕРВЕНЕЦ И ПЕРВЫЕ СЕМЕЙНЫЕ КОНФЛИКТЫ

КОМНАТА В ДЕГТЯРНОМ ПЕРЕУЛКЕ

С каким благоговением я наблюдал этим летом за быстро изменяющимся обликом моей Ирэнки. Каким чудом мне казался сам факт скорого появления на свет нашего ребенка. Я с трепетом вслушивался в его нетерпеливое желание скорее увидеть мир, скорее выбраться из заточения. Ирэна казалась мне героем. 16 сентября 1958 года на улице Медведева в комнате моих родителей праздновалось мое двадцатичетырехлетие. Кроме мамы с папой и одиннадцатилетней Танечки присутствовала моя любимая тетя Женя. Ирэна мужественно отпраздновала этот день, а на следующий я уже отвозил ее на такси в родильный дом. Она очень смущалась, считала, что еще очень рано, что она, наверное, мнительна, и не вернуться ли обратно домой, но утром 18 сентября я узнал, что у меня родилась дочь. Как сумасшедший, я почему-то помчался на Ленинградский проспект к сестре Елены Адольфовны Розалии, чтобы сообщить ей, а через нее и всему остальному миру нашу радость. Электричкой поехал на наш участок под Ивантеевкой, чтобы посадить березку в столь знаменательный день (сейчас эта маленькая березка-саженец превратилась в огромное, раскидистое дерево). От охватившего счастья я не знал, куда себя деть. Теперь я уже отец, и на мне лежит огромная ответственность воспитания нашей маленькой дочурки.

Но счастье часто переменчиво. Начались семейные будни одного из наиболее мрачных периодов нашей с Ирэной и с маленькой Юленькой семейной жизни – совместной с ее родителями жизни в двух маленьких комнатках в Малом Головине переулке. В борьбе за «место под солнцем» сошлись два довольно сильных, независимых и целеустремленных характера – мой и Елены Адольфовны. Но цели у нас были разные. Мое пребывание в очной аспирантуре без жесткого временного регламента создавало у Елены Адольфовны иллюзию большого количества моего свободного времени. Она считала необходимым всякими хитростями заставлять меня каждый день натирать полы, гулять с ребенком, помогать по хозяйству. Проходили дни, а мои аспирантские дела продвигались чрезвычайно медленно. В сложившейся обстановке я не мог ежедневно посвящать им свое время, а принудительный труд накапливал во мне внутреннее чувство протеста, которое обязательно должно было окончиться взрывом. Ночные бдения, усугублявшиеся пупочной грыжей нашей дочурки, также не способствовали моей научной и учебной работе. Я стал раздражительным и ершистым. Все время вступал в конфликты с Еленой Адольфовной, которая никак не хотела понять, что мое будущее является также будущим и ее дочери. А мои аспирантские успехи находились под большим вопросом еще и потому, что мне, оторванному от каких-то конкретных научных коллективов, не удавалось в то время самостоятельно найти диссертационную тему по магнитной гидродинамике, которой не занимались тогда на нашей кафедре. Ирэна же оказалась под перекрестным огнем наших взаимоотношений. Резкая ссора с Еленой Адольфовной, после которой я перестал с ней здороваться, несколько облегчила мое состояние. Я почувствовал себя свободным. Вспоминая эти дни, прихожу к выводу, что только любовь помогла пережить тяжелейшие полгода нашей жизни.

Господи, какое это было счастье получить пятнадцатиметровую комнату в многонаселенной квартире (еще семь семей) в Дегтярном переулке! Мы с благодарностью вспоминаем альтруистский поступок моей мамы, которая в марте 1959 года согласилась остаться в переселенческом фонде на улице Медведева, с тем чтобы ее сыну дали эту вожделенную самостоятельную жизнь. Перемены, произошедшие в моей душе, стали сюрпризом и для меня. Я не только стал с радостью разделять все трудности семейной жизни с Ирэной, но и успевал активно подключаться к аспирантской работе, строго выдерживая распорядок дня. Местом моих постоянных занятий стала библиотека им. Ленина. Родители помогали нам, а лето 1959 года не без конфликтов с Еленой Адольфовной мы провели на Клязьме, на даче Зародзинских.

ГЛАВА 3

НИИ ТЕПЛОВЫХ ПРОЦЕССОВ

 

ПЕРЕХОД В ЗАОЧНУЮ АСПИРАНТУРУ. ПЕРВАЯ НАУЧНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ

Несмотря на помощь родителей и бабушки с дедушкой Мулей, наша жизнь втроем все больше и больше отягощалась недостатком денежных средств, и в сентябре 1959 года я обратился к Георгию Ивановичу с просьбой взять меня на работу в институт с парадоксальным названием «Ордена Ленина п/я 1027». Институт этот был мне знаком, поскольку я проходил в нем преддипломную практику. Георгий Иванович удовлетворил просьбу, и с октября 1959 года началась моя трудовая жизнь. Я перевелся в заочную аспирантуру и стал работать в качестве старшего инженера крупного научно-исследовательского института в лаборатории, которую возглавлял мой научный руководитель. К нашей радости, Георгий Иванович в скором времени стал академиком за работы в области сверхзвуковых диффузоров.

Думаю, что мой решительный шаг был абсолютно правильным в то трудное для моей семьи время. Я окунулся в очень работоспособный и дружный коллектив, в котором не нужно было искать научные задачи. Они естественно возникали из потребностей практики, из потребностей ракетостроения, сверхзвуковой аэродинамики и при этом довольно щедро субсидировались государством. В то время был период увлечения поиском новых форм реактивных двигателей. В частности, весьма модными были идеи, связанные с разработкой плазменных ускорителей. Уже в декабре 1959 года мне пришла в голову идея плазменного ускорителя на бегущем магнитном поле. Быстро составив магнитогидродинамические уравнения для такого рода течений и решив их, я показал принципиальную возможность ускорения плазмы таким полем. На основании проведенных мной расчетов в начале 1960 года в журнале «Известия АН СССР», сер. «Механика и машиностроение», появилась первая в моей жизни статья. Трудно представить ту радость, которая овладела мной, когда я увидел ее в напечатанном виде. В этой радости, конечно же, многое было от честолюбия, но мне кажется, что главным было ощущение того, что годы учебы в МГУ не прошли даром. Эта работа придала мне уверенность в своих силах. Вспомнились слова одного из наших профессоров, сказавшего, что задачу университета в воспитании каждого из своих студентов можно считать выполненной, если он в течение жизни опубликует хотя бы одну научную статью. Я преодолел и эту планку.

ПОПЫТКА ПРОВЕДЕНИЯ ЭКСПЕРИМЕНТА. УВЛЕЧЕННОСТЬ

ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ФИЗИКОЙ

В институте я развил бурную деятельность по воплощению в жизнь моей идеи плазменного ускорителя. Благожелательность непосредственного начальства к моему проекту не в последнюю очередь была обусловлена покровительством Георгия Ивановича. Абсолютно неприспособленный к какой-либо экспериментальной деятельности я, тем не менее, составил технические условия для конструирования канала ускорителя, за государственный счет купил высокочастотный генератор для создания бегущего магнитного поля, вместе с сотрудниками лаборатории занялся строительством будущего экспериментального стенда. До сих пор удивляюсь своему необыкновенному нахальству в попытках создания ускорителя, но в то время меня чрезвычайно вдохновил на этот «подвиг» перевод моей статьи в американском «Журнале аэрокосмических исследований» с примечанием известного американского ученого Блевисса. Правда, в конце своего примечания он писал: «...однако советский коллега слишком оптимистично смотрит на возможности создания такого плазменного двигателя». Несмотря на то что оптимизм – основное свойство молодости, я не был полностью уверен в осуществимости моего проекта. Мне нужен был большой инженерно-конструкторский коллектив для проведения трудоемких рутинных работ. В условиях ограниченных финансовых возможностей на это трудно было рассчитывать. И я продолжал активные, чисто теоретические поиски, посещая университетские научные семинары академиков Л.И.Седова и Г.И.Петрова, активно слушая различные спецкурсы по магнитной гидродинамике и физике плазмы, читая в больших количествах научную литературу.

Именно в этот период жизни я совершил личный подвиг, который широко открыл мне глаза на красоты теоретической физики, на стройность физической науки в ее математическом представлении. Я самостоятельно изучил многотомный курс теоретической физики Л.Д.Ландау и Е.М.Лифшица, ликвидировав тем самым существенный пробел в моем мехматском образовании. Особенно меня потрясли предельные переходы от квантовой механики к классической, от релятивистской теории к нерелятивистской, а математическая задача на собственные значения для уравнения Шредингера приоткрыла для меня тайну возникновения спектральных линий. Большое влияние оказал на формирование моих научных представлений спецкурс профессора МГУ Ю.Л.Климонтовича «Статистическая теория неравновесных процессов в плазме», который я слушал чрезвычайно активно, тщательно прорабатывая только что прослушанную лекцию. Я нашел для себя в этих лекциях математический аппарат, который позволил мне представить в ясной форме теоретический фундамент, на котором стоит физика плазмы. Заметив в моем лице отзывчивого слушателя, Юрий Львович, кажется, с удовольствием вел со мной научные беседы в свободное от лекций время. Позже он стал приглашать меня принимать участие в ведении совместных научных семинаров. Наше научное общение переросло в дружбу, которая продолжалась более 40 лет…

Добавить вместо удаленной части.

НОВЫЕ НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ. РОЖДЕНИЕ СЫНА

И вот мы снова после первой длительной разлуки стали вместе, стали втроем с нашей маленькой Юленькой, отложив на неопределенный срок мечту о сыне. Какой же восхитительный отпуск мы провели с Ирэной «дикарями» во время бархатного сезона в Крыму, в живописном поселке Фрунзенское, на самом берегу ласкового, теплого моря, рядом со знаменитой Медведь-горой, по другую сторону которой раскинулся поэтический Гурзуф. На несколько дней к нам приезжали на своей машине Елена Адольфовна и Здзислав Конрадович. Этот сентябрь мы вспоминаем как один из лучших в нашей жизни отпусков, проведенных вместе. Но счастье редко бывает безоблачным. Возвратившись в Москву, мы застали нашу дочурку у моей мамы, на улице Медведева, выздоравливающей после тяжелейшей ангины, подхваченной в яслях. На фоне наших загоревших лиц она показалась нам худенькой и какой-то прозрачной. Необыкновенное чувство вины перед ней охватило нас. Мама всячески успокаивала, убеждала, что все страхи уже позади. Мы были ей очень благодарны.

Продолжая работу по созданию плазменного ускорителя, я набрел на заинтересовавшую меня чисто теоретическую проблему, связанную с влиянием очень сильных магнитных полей на различные течения электропроводных жидкостей и газов. Решение целого ряда задач по этой проблеме могло привести к новым результатам, развивающим основные результаты классической магнитной гидродинамики. Появилось много новых идей, которые я стал усиленно разрабатывать. В 1961 году в журнале «Прикладная математика и механика» появилась еще одна моя статья «О форме обобщенного закона Ома в полностью ионизованном газе», написанная совместно с Григорием Александровичем Любимовым (для меня Гришей Любимовым). Гриша, будучи старше меня на пару лет, имел к тому времени довольно много публикаций и уже был состоявшимся кандидатом физико-математических наук. Он оказал существенное влияние на мое формирование как научного работника, критически анализируя полученные мной результаты, нарождающиеся идеи, а наша совместная с ним работа придала мне еще больше уверенности в своих силах. Именно Грише на следующий год пришла идея оформить все полученные мной к тому времени научные результаты в виде кандидатской диссертации. Самому оценить собственные результаты не представлялось возможным (мне трудно было даже представить себя кандидатом физико-математических наук), а мой научный руководитель Георгий Иванович был далек от разрабатывавшихся в этом направлении проблем.

В июле 1961 года мы отдыхали на Рижском взморье. Ирэна была на четвертом месяце беременности... Хотя в материальном отношении нам стало существенно легче, поскольку работа в почтовом ящике приносила мне приличную по тому времени зарплату (170 рублей в месяц) и многочисленные премиальные, которыми государство щедро одаривало закрытые институты, наша жизнь в маленькой 15-метровой комнате с множеством соседей, с непрерывными заботами о воспитании дочери, с большой занятостью на работе, в аспирантуре, при непрекращающемся участии в самодеятельности МГУ была довольно трудна. Ежедневно ранним утром мне приходилось одевать нашу маленькую дочурку, чтобы до работы отвезти ее по еще темной Москве к Елене Адольфовне на Малый Головин переулок. Вечером мы забирали ее домой. Обычно это делала Ирэна. В сентябре 1961 года по рекомендации врачей Юлю пришлось поместить в детский санаторий по профилактике туберкулеза (у нее была положительная реакция Пирке). Санаторий располагался в моей родной Ильинке. Помню холодные осенне-зимние вечера, когда мы с Ирэной на электричке приезжали навестить нашу маленькую крошку, чтобы поговорить с ней, успокоить нашей любовью, угостить ее всякими деликатесами. На душе было тревожно. Сердце щемило от необходимости каждый раз оставлять ее одну в этом чужом и неласковом заведении, на попечении незнакомых нянечек и врачей, в кругу чьих-то незнакомых детишек. Однажды поздним ноябрьским вечером мы возвращались электричкой в Москву после одного из таких свиданий. Заметно пополневшая Ирэна смотрела в окно на пробегавшие мимо огни станций, на погруженные в темноту деревья дачных участков, о чем-то думала. Мне показалось, что она поглощена сейчас мыслями о нашем будущем ребенке, мыслями о том, что ждет нас впереди. Я не смог преодолеть охватившего меня чувства тоски по только что оставленной нами Юляшке и в сердцах сказал Ирэне, что ни за что на свете не хотел бы дать в обиду нашу дочь и буду любить ее не меньше, чем нашего будущего ребенка, даже если это будет сын.

В трудных условиях нашей жизни решение о втором ребенке можно было считать почти героическим. И главная заслуга в принятии этого решения принадлежала Ирэне. Она заявила, что осуществить нашу мечту можно только при полном пренебрежении какими-либо логическими построениями. Отчетливо помню то раннее утро 11 декабря, когда Ирэна разбудила меня где-то около 4 часов утра и сказала:

– Кажется, началось!

Мгновенно пропал сон. Необычайное волнение охватило меня. Напряженное ожидание. Около шести часов:

– Володенька, бери такси.

Мчимся в Институт акушерства и гинекологии, что на Большой Пироговской улице. В то время там работала Ирэна. Приемный покой. Еще темно. Сонная старушка, как мне показалось, добрая и приветливая, взглянув на Ирэну, коротко сказала:

– Будет сын.

Окрыленный и взволнованный, сую старушке какие-то случайно оказавшиеся у меня в руках деньги и мчусь на работу. Где-то в половине двенадцатого раздается телефонный звонок:

– Володя, пляши, у тебя родился сын, – сообщает мне Елена Адольфовна.

Радости моей нет предела.

Может быть, что-нибудь добавить вместо удаленного текста.

КАНДИДАТСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ

Август 1962 года наша пополнившаяся семья проводила на Клязьме. Я по совету Гриши Любимова взял отпуск на работе, чтобы написать диссертацию. Стояли ясные солнечные дни. Домашних забот было предостаточно. Пришлось проявить силу воли. Я поставил жесткие условия перед Ирэной и ее родителями: на мою помощь можно рассчитывать только после пяти часов вечера. Эти условия они неукоснительно соблюдали. С утра же, забравшись на отдаленную террасу, я писал чисто теоретическую кандидатскую диссертацию под названием «Об уравнениях магнитной гидродинамики для полностью ионизованного газа и некоторые задачи, связанные с анизотропией свойств переноса». Процесс написания длился всего две недели. Легкость и быстрота, с которой мне удалось собрать текст диссертации, были связаны с тем, что основной ее материал был уже опубликован в открытой печати. Плазменный ускоритель на бегущем магнитном поле не вписывался в ее тематику, и я не включил его в диссертацию.

В декабре 1962 года на Ученом совете механико-математического факультета МГУ состоялась ее защита. Я стал кандидатом физико-математических наук, а на работе – старшим научным сотрудником. Последнее обстоятельство существенно улучшило наше материальное положение.

Поскольку новое направление научных исследований почти полностью поглотило мое рабочее время, а помощи от начальства в создании экспериментальной установки я никакой не получил, пришлось расстаться с идеей плазменного ускорителя. Плексигласовая камера для ускорения плазмы скоро превратилась в аквариум, что в течение длительного времени являлось предметом шуток сотрудников нашей лаборатории, а закалочный генератор на 400 киловатт и 400 килогерц был кому-то продан. Так закончилась моя карьера экспериментатора. Не могу сказать, что она закончилась бесславно, поскольку два года спустя в США была осуществлена моя идея ускорения плазмы. Описание проведенного в США эксперимента и его результаты были опубликованы авторами в американском «Журнале аэрокосмических исследований». Хотя ссылок на мою статью в этой публикации и не было, но из нее следовало, что американская установка была создана на тех же параметрах, которые я предлагал для своего ускорителя. Значит, я не ошибался. Это, конечно же, еще больше придало мне уверенности в своих силах. Правда, создать бортовой реактивный двигатель на моем принципе плазменного ускорителя было бредовой идеей из-за большого веса требуемых генераторов энергии.

ПЕТУХ

В НИИ тепловых процессов родилась моя короткая, но яркая дружба с Петей Барашевым. Длинный, худой, с несколько вытянутым лицом и стриженой под бобрик головой, он появился у нас в лаборатории где-то в сентябре шестидесятого года после окончания Московского физико-технического института. Без тени смущения он зашел несколько вразвалку в нашу комнату, оглядел всех своими близорукими, в очках, глазами и, протянув мне руку, дружелюбно сказал:

– Здорово! Меня зовут Петя.

С первых же дней он почему-то именно меня выбрал своим институтским приятелем. Скоро эти отношения переросли в настоящую дружбу, которая оказала на меня довольно сильное влияние. Петя прекрасно рисовал. Особенно ему удавались цветные карикатуры, в которых он непрерывно подшучивал над своими друзьями и коллегами, с выдумкой сочиняя при этом дружеские шаржи. По неподтвержденным слухам он в свое время брал уроки в студии известного советского карикатуриста Бориса Ефимова. Будучи холостяком, он с особой теплотой относился ко мне и моей семье, почти каждую неделю заходил к нам в Дегтярный переулок, дарил нашим детям подарки, с большой выдумкой затевал с ними различные игры. Дети очень любили его визиты. Иногда Петух (так он часто именовал себя) после работы заходил со мной в детские ясли за Юлей, которая из-за моей ссоры с Еленой Адольфовной временно посещала это детское учреждение. И тогда наше возвращение домой в переполненном автобусе не казалось испытанием на выносливость.

Он был мастер на разного рода розыгрыши. Это могли быть розыгрыши в общественном транспорте, на работе, во время застолий, а я по дружбе вынужден был принимать в них самое активное участие. Можно вспомнить множество его милых шуток.

Однажды я обратился к врачу в связи с тем, что в течение нескольких дней у меня побаливал желудок и немного подташнивало. На следующее утро на моем рабочем столе появилась научно-образовательная книга о раковых заболеваниях с закладкой на странице, где излагались признаки рака матки. Рядом с книгой лежала цветная карикатура, изображавшая врача, который щипцами извлекал из моего желудка черта...

На всю лабораторию стала известна история о том, как я знакомил Петю с одной понравившейся ему девушкой. Однажды, выиграв у меня какое-то пари на желание, он немедленно воспользовался своим выигрышем. Петя потребовал от меня, чтобы я познакомил его с девушкой, которую он регулярно встречал на конечной автобусной остановке 72 маршрута у метро «Новослободская» (этим маршрутом мы ежедневно ездили на работу). Несмотря на стеснительность, я вынужден был подчиниться требованиям пари. В то утро я проснулся на полчаса раньше обычного и отправился к подворотне у автобусной остановки, условленном месте нашей встречи с Петей. Притаившись, мы стали ждать.

– Идет, – тихо сказал Петя.

Выглянув из подворотни, я увидел очень миловидную стройную девушку лет двадцати, среднего роста, с крупными карими глазами, которые были красиво обрамлены чуть-чуть подведенными тонкими бровями. Несколько оторопев от увиденного, я, подталкиваемый Петей, ринулся вслед за нею в переполненный автобус. Хотя весь путь до Савеловского вокзала, где вышла преследуемая нами «жертва», я находился под бдительным оком Петра, мне не хватило мужества, чтобы перебороть робость... Рабочий день был сорван: сотрудники лаборатории, спровоцированные Петухом, непрерывно заходили в мою комнату и всячески поносили меня за трусость и необязательность. Терзаемый угрызениями совести, я твердо обещал выполнить свою миссию на следующее утро, но при одном условии, что Петя не будет при этом присутствовать. Утром следующего дня я, наконец-то, познакомился с Раей (так звали девушку), объяснив ей обстоятельства, при которых вынужден был к ней обратиться. Мирно беседуя, мы вышли из автобуса у Савеловского вокзала, откуда электричка обычно увозила ее в подмосковный город Долгопрудный. Там находилась Центральная аэрологическая обсерватория (ЦАО), где она работала. Мы распрощались, и я, пересев на другой автобус, продолжил свой путь в НИИТП. Неожиданно в автобусе я обнаружил Петра. Оказывается, он наблюдал за выполнением моего обещания, спрятавшись за одним из фонарных столбов, стоявших на вокзальной площади.

Много последующих дней мы проделывали путь втроем по маршруту: автобусом до Савеловского вокзала, затем электричкой до Окружной, а в заключение, оставив Раю в электричке, мчались к автобусу 22 маршрута, чтобы успеть на работу. Часто приходилось писать объяснительные записки по поводу наших неоднократных опозданий. К сожалению, эта история имела неожиданное странно-печальное продолжение. Однажды Петя, желая доказать Рае свою любовь, отхватил кухонным ножом фалангу своего мизинца и срочно направился в медпункт. Этот нелепый поступок привел в ужас его возлюбленную, и они вскоре расстались.

Петины юмор, шутки, розыгрыши сильно раскрепостили мою стеснительную и не очень находчивую на мгновенные реплики натуру. И я ему очень благодарен за это, хотя наши пути в дальнейшем сильно разошлись. Но больше всего я благодарен Петру за его приглашение совершить совместный поход на Памир. Этот поход – одно из самых ярких впечатлений моей жизни.

Может быть, краткое описание похода на Памир вместо дневника.


РАСПАД КВАРТЕТА МГУ. ЗАВЕРШЕНИЕ ШАХМАТНОЙ «КАРЬЕРЫ»

Года за четыре до памирского похода распался наш квартет. Алик Суслов, обремененный сначала аспирантскими, а затем и семейными заботами, оставил занятия на виолончели, а потом и продал ее. Заменившая же его Лида Дмитриева, жена нашего альтиста Вали, существенно уступала Алику как в мастерстве, так и в отношении к искусству, хотя и была профессиональной виолончелисткой. Почти все репетиционное время Авет Карпович уделял Лиде, борясь с ее фальшивой и небрежной игрой. Такие репетиции сильно раздражали. Топтание на месте окончилось тем, что мы даже обрадовались появившемуся поводу для прекращения репетиций: у Дмитриевых родилась дочь... Новое рождение квартета состоялось только через десять лет – в 1970 году...

Нам с Ирэной распад квартета в эти годы пришелся кстати. Жертвовать временем в эти трудные для нас годы можно было бы только ради настоящей творческой работы, а не ради той любительщины, которая возникла на репетициях после ухода Алика Суслова. Слишком мало свободного времени оставляли для нас появившиеся новые заботы, связанные с рождением сына и с началом приобщения нашей дочурки к музыке. Мы решили учить Юлю игре на фортепиано и с этой целью сначала наняли частную учительницу, а затем отдали в Центральную музыкальную школу при Московской консерватории.

Несмотря на большую загруженность основными обязанностями, гены игрока, доставшиеся мне, судя по всему, по наследству от отца, не оставляли меня в покое. Кроме футбольного мяча, который я два раза в неделю продолжал гонять на стадионе «Динамо», меня безудержно влекли к себе шахматы. Хотя я отчетливо сознавал, что серьезные занятия шахматами несовместимы с активной научной работой, мне не хватало силы воли бросить их. Тем не менее я никогда в своей жизни не пожалел об этом. Эта прекрасная игра, воплотившая в себе элементы искусства, науки и спорта, привлекала меня не только чисто спортивным азартом, но и тем, что она давала шанс дополнительного самовыражения в честном, как мне тогда казалось, соревновании. Немаловажный фактор для достаточно честолюбивого человека! Ощущая в себе определенные потенциальные возможности для дальнейшего роста творческих шахматных успехов, я принимал активное участие в шахматной жизни Москвы. Став победителем 1/8 финала первенства Москвы в ноябре 1965 года, я уже в декабре принял участие в 1/4 финала, что автоматически давало мне право войти в число сильнейших кандидатов в мастера. Оставалось сделать небольшой шаг, чтобы стать претендентом на звание мастера спорта СССР. Для этого надо было войти в тройку победителей 1/4 финала, а в полуфинале набрать норму мастера. Первую часть этой программы я фактически выполнил, выиграв в хорошем атакующем стиле решающий поединок у одного из главных претендентов на выход в полуфинал. Привожу эту партию.

Баранов – Богомолов

Защита Уфимцева

1. е4 g6

2. d4 Cg7

3. h4 h5

4. Kc3 c6

5. Cc4 b5

6. Cb3 b4

7. Фf3! e6

8. Kce2 d5

9.Cg5 Фb6

10. 0-0-0 Kd7

11. Kh3 Kgf6

12. Kg3 Ca6

13. Лhe1 0-0

Оригинально разыгранный дебют. Фигуры белых нацелены на атаку

14. Kf4 Лae8

15. e5 Kg4

16. Kf:h5! gh

17. K:h5 f5

18. Фg3 C:e5

19. Л:e5! Еще одна жертва

… Kd:e5

20. f3 Kpf7

21. de Ke3

22. Лe1 Kf1

23. Фf4 Лb8

24. g4 Атака продолжается.

… Фf2

25. Kpd1 c5

26. gf Ф:d4+

27. Ф:d4 cd

28. fe+ Kp:e6

29. Kf4+! Л:f4

30. C:f4 Остальное – дело техники.

… Лf8

31. Лe4! d3

32. cd Лg8

33. Лd4 Cb7

34. Л:b4 Cc6

35. Kpe1 Kg3

36. Kpf2 Kf5

37. h5 Лh8

38. Ca4 C:a4

39. Л:a4 Л:h5

40. Лa6+ Kpd7

41. Л:a7+ Kpe6

42. Лa6+

41. Л:a7+ Kpe6

42. Лa6+

Черные сдались.

После этой победы я догнал Богомолова по очкам и, поделив с ним 3-4 места (первые три места считались победителями), был уверен в своем выходе в полуфинал, поскольку в личной встрече я оказался сильнее, да и по таблице Бергера, обычно используемой в шахматных соревнованиях, я был выше. Однако третье место и выход в полуфинал присудили Богомолову. Мне сообщили, что это решение принято по критерию, связанному с большим количеством побед, одержанных моим соперником (или, как пошутил один из моих приятелей, с большим количеством поражений). Разгадка столь странного решения пришла скоро: тренер Богомолова мастер Васильчук оказался членом Шахматной федерации Москвы (я никогда не имел никаких тренеров). Обидевшись на вопиющую несправедливость, я написал письмо протеста в Федерацию. В ответ мне было предложено принять участие, якобы, в более престижном турнире с мастерской нормой, который должен был пройти где-то в Крыму. Занятый научной работой, я категорически отказался от такого «подарка» околошахматных функционеров и навсегда прекратил выступления в серьезных шахматных соревнованиях. Этому решению способствовало еще и то, что я ясно понял необходимость серьезной дополнительной работы над теоретическими основами шахматной игры для дальнейшего роста творческих возможностей. Времени на такую работу, конечно же, трудно было найти... В дальнейшем, по просьбе студентов, мне не раз приходилось принимать участие в командных первенствах МГУ, выступая за механико-математический факультет.

КОНЕЦ «ОТТЕПЕЛИ». ПРОЦЕСС НАД ДАНИЭЛЕМ И СИНЯВСКИМ

Моя бурная, насыщенная событиями жизнь почти не оставляла свободного времени для систематического чтения художественной литературы, для осмысления мира, в котором мы живем, для активного участия в жизни нашего общества, начинавшего отходить от принципов "оттепели", провозглашенных Никитой Сергеевичем в 1956 году. Сильный дефицит во времени связан был еще и с тем, что я не оставлял спорт, регулярно участвуя в первенствах Москвы по шахматам, в первенствах Центрального шахматного клуба, два раза в неделю гоняя футбольный мяч на стадионе "Динамо" в так называемых группах ОФП (общей физической подготовки). Тем не менее я следил за новой литературой, выписывал журнал "Новый мир", который возглавил тогда Твардовский, обсуждал на работе волновавшие нас новые произведения. Я не был безучастным наблюдателем происходивших вокруг событий, хотя и не обладал в достаточной мере достоверной информацией. Некоторые ретроспективные записи в дневнике подтверждают мои переживания 60-х годов по поводу грубейших нарушений прав человека в СССР (материалы о процессе над Даниэлем и Синявским я, судя по всему, почерпнул из запретной тогда «Белой книги» Александра Гинзбурга).

_____________________________________________________________________________

26 октября 1970 года

В 1962 году в «Новом мире» была опубликована повесть А.Солженицына «Один день Ивана Денисовича», которая потрясла художественной мощью, правдой пережившего все ужасы сталинских лагерей человека, особенностями языка. Это была первая и при этом талантливейшая повесть о концентрационных лагерях сталинской эпохи. Многие писатели, среди которых были А.Твардовский, В.Каверин и др., заявили в печати, что этой повестью открыт новый и очень талантливый русский писатель.

И если язык «Одного дня Ивана Денисовича» носил новаторский характер, то появившиеся вслед за повестью его прекрасные рассказы были написаны отточенным русским языком, свидетельствовавшим о богатой языковой палитре автора. Особое впечатление произвел на меня рассказ «Матренин двор» о жизни русской деревни нашего времени. Появились слухи, что в портфеле «Нового мира» лежит роман Солженицына «Раковый корпус». Однако этому роману, как и другим новым произведениям Солженицына, не суждено было быть опубликованными в СССР из-за жесткой цензуры. Они были опубликованы на Западе. Успех «Одного дня Ивана Денисовича» был настолько велик, что на страницах газет замелькали робкие заметки о возможности выдвижения этой повести на Ленинскую или Государственную премию.

Но политическая ситуация в СССР менялась. Разоблачение культа и преступлений Сталина потрясло основы социалистической системы. Маленькие сталины в некоторых малых странах социализма попытались проводить независимую от СССР политику. События в Венгрии в 1956 году, откол от социалистического лагеря Албании и Румынии являлись непосредственным следствием такой политики. Оскорбленным почувствовал себя Мао Цзе-дун, культ которого процветал в Китае. Результатом явилось начало вражды Китая и СССР. В СССР появились признаки насаждения нового культа – культа Хрущева. Симптомом появления этой болезни являлся прогрессирующий карьеризм родственников и друзей Хрущева. Муж его дочери Рады, Алексей Аджубей, становится главным редактором газеты «Известия» и депутатом Верховного Совета СССР; сын Хрущева Сергей сначала распределяется на работу в одно из крупнейших КБ (конструкторское бюро) по созданию космических кораблей, а затем назначается заместителем его руководителя Владимира Челомея. Вскоре после этого В.Н.Челомей стал действительным членом АН СССР. Жена Хрущева возглавила множество международных женских комитетов. Волей Никиты Сергеевича всячески поощрялась антинаучная деятельность академика Лысенко, известного своими иезуитскими речами на печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ в конце 40-х годов. На совести Лысенко гибель в сталинских застенках знаменитого русского селекционера Николая Вавилова. Антинаучные работы Лысенко отбросили советскую науку о наследственности, по отзывам специалистов, на двадцать лет назад.

Все указания Хрущева принимались без какого-либо серьезного обсуждения. По его указанию вместо интенсификации сельского хозяйства началось освоение целинных земель. В течение длительного времени в совхозах и колхозах повсеместно внедрялась кукуруза (и даже в заведомо невыгодных для этой культуры районах). По его идее начали создаваться Совнархозы – еще одна чиновничья структура для управления народным хозяйством. Не будучи интеллигентным человеком, он был груб в общении с людьми не только внутри страны, но и при контактах на международном уровне. Широкую огласку, например, имел его поступок во время выступления в ООН, когда он снял ботинок и постучал им по трибуне. Все его поступки единогласно одобрялись советской печатью. При этом пресса активно занялась насаждением нового культа без какого-либо противодействия со стороны властных структур. Село Калиновка, где родился Хрущев, стало центром притяжения для газетных статей, наперегонки пытавшихся сделать из него эталон, которому поклонялись бы все села страны, а председатель его колхоза был осыпан орденами за трудовые заслуги. В связи с двадцатилетием битвы на Курской дуге и Сталинградской битвы в центральных газетах появлялись многочисленные статьи и фотографии, насаждавшие миф о том, что Хрущев сыграл определяющую роль как в этих битвах, так и в войне вообще. На экранах кинотеатров появляется фильм «Наш Никита Сергеевич», а на предприятиях чуть ли не силой организуются его общественные просмотры. За книгу «Лицом к лицу с Америкой» о поездке Хрущева в США присуждается Ленинская премия в области журналистики, хотя до этого момента Ленинские премии не присуждались в этой области. Премию получили: А.Аджубей, Н.Грибачев, П.Сатюков, О.Трояновский и др.

В речах Хрущева и его соратников царило безудержное прожектерство, самовосхваление, бахвальство. Лозунгами «Догнать и перегнать Америку по мясу и молоку», «Каждой молодой советской семье – отдельную квартиру к 1970 году», «Бесплатные обеды на государственных предприятиях» и др. пестрела печать. Одновременно началось новое гонение на советскую интеллигенцию. Академик Дубинин, занимавшийся классической генетикой, за критику «учения» Лысенко был снят с должности директора научного института. С «легкой руки» Хрущева началась травля Пастернака за его роман «Доктор Живаго», удостоенный Нобелевской премии, и писателя Виктора Некрасова за опубликованные в «Новом мире» публицистические заметки о поездках в Италию и США. Резким нападкам за свои новые литературные труды подвергся Солженицын. В газете «Известия» появился грязный пасквиль журналиста Виктора Полторацкого на рассказ Солженицына «Матренин двор» под недвусмысленным названием «Матренин двор и его окрестности». После появления этого пасквиля было отклонено выдвижение «Одного дня Ивана Денисовича» на Ленинскую или Государственную премию, запрещено печатание новых произведений Александра Исаевича. Стало казаться, что приближается эпоха нового «культа личности», новых репрессий. Атмосфера лжи и карьеризма приводила в отчаяние всех честных людей, уже почувствовавших запах свободы в короткий послесталинский период.

Октябрь 1964 года. Утро. Еду в автобусе на работу. Раскрываю газету. Ошеломляющая новость: Хрущева освободили от занимаемой им должности «по собственному желанию» (конечно, мы уже знаем цену такой формулировки). Ура! Неужели новому «культу» пришел конец? Неужели все-таки возможна демократизация нашего общества? Как поведут себя новые руководители Советского государства Л.И.Брежнев, Генеральный секретарь ЦК КПСС (новая должность в партии, которая ранее называлась Первый секретарь), и А.Н.Косыгин, Председатель Совета Министров СССР? Появились новые надежды. Правда, смущала картина, которую я однажды наблюдал по телевизору: Председатель Президиума Верховного Совета СССР Брежнев вручает очередную Золотую Звезду Героя Социалистического Труда Первому секретарю ЦК КПСС Хрущеву и с подобострастной улыбкой трижды лобызает последнего в щечки. Поцелуй Иуды?

Не хотелось бы касаться всех вопросов политики и экономики последних лет, но хотелось бы отметить, что новое руководство еще больше стало закручивать гайки в своем отношении к творческой интеллигенции. Сентябрь 1965 года. Арестовываются Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Первый – писатель и литературный критик, член Союза советских писателей, автор книги «Поэзия первых лет революции», автор глубокого исследования творчества Бориса Пастернака. Второй – переводчик с украинского и еврейского языков. Им предъявлено обвинение по первой части статьи 70 УК РСФСР: «Агитация и пропаганда, проводимая в целях подрыва и ослабления Советской власти, либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания – наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет, и со ссылкой на срок от двух до пяти лет». Это обвинение было предъявлено им за публикацию «антисоветских произведений за границей». Синявский под псевдонимом Абрам Терц опубликовал «Любимов», «Суд идет» и «Социалистический реализм», а Даниэль под псевдонимом Николай Аржак – «Говорит Москва» и «Искупление». Вместе с государственным обвинением (О.П.Темушкин) от Союза советских писателей были выдвинуты и общественные обвинители А.Васильев и З.Кедрина.

С сентября 1965 года до начала «открытого» суда в феврале 1966 года Синявский и Даниэль находились под арестом.

2 ноября 1970 года

Поток писем с Запада: в Союз советских писателей – Алексею Суркову, в Совет Министров СССР – Алексею Косыгину, в ЦК КПСС – Леониду Брежневу, лауреату Нобелевской премии – Михаилу Шолохову и множество других от писателей Индии, Чили, Японии, Англии, Франции и т.д. Массовый протест мировой интеллигенции. Основной тезис всех писем – это первый в истории арест писателей за свободное выражение своих мыслей. При этом указывается, что в советском законодательстве нет пункта, по которому писателю запрещается публиковаться за границей и под псевдонимом. Кроме того, ни один из писателей или литературоведов не находит в произведениях Синявского и Даниэля ничего антисоветского.

За несколько дней до Дня Конституции в Московском университете и в нескольких гуманитарных институтах было распространено «Гражданское обращение», призывающее принять участие в митинге гласности на площади Пушкина в Москве 5 декабря 1965 года. В нем, в частности, говорится: «В прошлом беззакония властей стоили жизни и свободы миллионам советских граждан. Кровавое прошлое призывает нас к бдительности в настоящем». Около 200 человек приняли участие в демонстрации на Пушкинской площади 5 декабря. Примерно 20 человек были доставлены в штаб народной дружины, находившийся в здании Моссовета. Однако после короткого допроса все были отпущены. В дальнейшем их «поведение» обсуждалось на комсомольских собраниях по месту учебы, несколько человек исключили из комсомола, а некоторых студентов – из института.

В письме жены А.Синявского Генеральному секретарю ЦК КПСС, Генеральному прокурору СССР и Председателю КГБ, в частности, говорится: «Многие действия, сопровождающие незаконный арест А. Синявского имеют также незаконный характер:

а) В ордере на обыск предписывалось изъять антисоветскую литературу – изъяли Цветаеву, Мандельштама, Пастернака, Ахматову, Гумилева, Ремизова, Хомякова и прочих авторов, которые никогда антисоветскими писателями не были, причем книги и рукописные материалы были изъяты без описи; мне даже не дали толком ознакомиться со всем имуществом, которое вынесли из моего дома.

б) Методы ведения следствия зачастую ничего общего не имеют с гарантированными нашими законами нормами: меня систематически запугивают, регулярно намекают, что я на свободе человек временный, что меня готовятся арестовать, а на последнем допросе следователь мне прямо сказал, что он вышлет меня из Москвы. Подслушивают все мои разговоры, вскрывают все мои письма, следят за каждым моим шагом. Моих многих знакомых вызывают и при этом объясняют им, что общение со мной грозит им, как самое малое, неприятностями по службе.

в) На все мои просьбы о свидании с мужем (даже по окончании следствия) мне отвечают неизменным отказом, а это тем более убеждает меня в справедливости моих самых страшных опасений... Сейчас у меня нет даже работы... Все мое состояние: моя жизнь, мой годовалый сын, любимые книжки... Годы культа личности сделали свое дело, люди у нас запуганы, а случай с Синявским и Даниэлем слишком напомнил всем прежние страхи».

Из письма жены Ю.Даниэля, Ларисы Даниэль, Генеральному прокурору СССР и Председателю КГБ: «Старший следователь подполковник Г.П.Кантов говорил мне еще до суда: «Ваш муж виновен и понесет наказание». Кроме того, он не рекомендовал мне договариваться с адвокатом о защите по следующим мотивам: (а) это мне материально не по силам; (б) адвокат все равно бесполезен в этом деле и не повлияет на ход суда и его решение. И это говорит следователь. Говорит заранее!»

Редактор журнала «Синтаксис» Александр Гинзбург (впоследствии автор «Белой книги» по делу Даниэля и Синявского, опубликованной эмигрантским издательством «Посев» в 1967 году) написал письмо А.Косыгину, указав на незаконность ареста двух литераторов.

13 января 1966 года в газете «Известия», официальном органе Верховного Совета СССР, появилась гнусная статейка Д.Еремина «Перевертыши», в которой в духе сталинской эпохи автор обрушивается на арестованных литераторов. При этом цитаты из их книг подобраны так, что слова отрицательных героев вкладываются в уста авторов. В редакцию «Известий» поступило протестующее письмо кандидата физико-математических наук Ю.И.Левина. С протестами выступили искусствовед Ю.Герчук, литературный критик И.Роднянская. Многие зарубежные газеты опубликовали статьи и письма протеста.

Об Андрее Синявском как о талантливейшем литераторе высказался кандидат филологических наук, заведующий сектором структурной типологии славянских языков Института славяноведения АН СССР В.В.Иванов. В своем заключении, направленном в юридическую консультацию, он показал, что в изданных произведениях А.Терца и Н.Аржака нет ничего антисоветского. В защиту писателей выступили: поэт-переводчик А.Якобсон, научный сотрудник АН СССР А.Д.Меникер, искусствовед И.Голомшток, художник-реставратор И.Кишилов и другие. Суд отклонил отзывы В.Иванова, Л.Копелева и К.Паустовского на литературное творчество Даниэля и Синявского. В официальной печати – только тенденциозное освещение хода процесса.

3 ноября 1970 года

В своем последнем слове А.Синявский сказал: «Слово – не дело, а слово: художественный образ условен, автор не идентичен герою. Это азы, и мы попытались об этом говорить. Но обвинение упорно отбрасывает это как выдумку, как способ укрыться, как способ обмана... Позиция обвинения такая: художественная литература – форма агитации и пропаганды; агитация бывает только советская и антисоветская, раз не советская, значит, антисоветская. Я с этим не согласен. А из Зощенко не вытаскивали антисоветского содержания? Ильф и Петров – у них тоже находили клевету. Даже у Демьяна Бедного – и то была усмотрена клевета; правда в другое время. Я не знаю крупного писателя-сатирика, у которого не отыскивали бы такие вещи. Но, правда, еще никогда не привлекали к уголовной ответственности за художественное творчество. В истории литературы я не знаю уголовных процессов такого рода, включая авторов, которые тоже печатали за границей, и притом резкую критику...

Я не отношу себя к врагам, я советский человек, и мои произведения – не вражеские произведения. В здешней наэлектризованной, фантастической атмосфере врагом может считаться любой «другой» человек. Но это не объективный способ нахождения истины. А главное – я не знаю, зачем придумывать врагов, громоздить чудовища, реализуя художественные образы, понимая их буквально...»

В своем последнем слове Ю.Даниэль, в частности, сказал: «Вот меня спрашивали, почему я написал повесть «Говорит Москва». Я отвечал: потому что чувствовал реальную угрозу возрождения культа личности... Именно в те годы (1960-1961) ряд событий заставил думать, что культ личности возобновляется... Общественный обвинитель писатель Васильев сказал, что обвиняет нас от имени погибших на войне, чьи имена золотом по мрамору написаны в Доме литераторов. Я знаю эти мраморные доски, знаю эти имена павших; я знал некоторых из них, был с ними знаком, я свято чту их память. Но почему обвинитель Васильев, цитируя слова из статьи Синявского – «...чтобы не пролилась ни одна капля крови, мы убивали, убивали, убивали...» – почему, цитируя эти слова, писатель Васильев не вспомнил другие имена – или они ему неизвестны? Имена Бабеля, Мандельштама, Бруно Ясенского, Ивана Катаева, Кольцова, Третьякова, Квитко, Маркиша и многих других. Может, писатель Васильев никогда их не читал и не слышал их фамилии? Но тогда, может быть, литературовед Кедрина знает имена Левидова и Нусинова? Наконец, если обнаружится такое потрясающее незнание литературы, то, может быть, Кедрина и Васильев хоть краем уха слышали о Мейерхольде? Или, если они далеки вообще от искусства, может быть, они знают имена Постышева, Блюхера, Косиора, Гамарника, Якира... Эти люди, очевидно, умерли от простуды в своих постелях – так надо понимать утверждение, что «не убивали»? Так как же все-таки: – убивали или не убивали? Было это или не было? Делать вид, что этого не было, что этих людей не убивали, – это оскорбление, простите за резкость, плевок в память погибших.

Нам говорят: оцените свои произведения сами и признайте, что они порочны, что они клеветнические. Но мы не можем этого сказать, мы писали то, что соответствовало нашим представлениям о том, что происходило. Нам взамен не предлагают никаких других представлений, не говорят, были такие преступления или не были, не говорят, что нет, люди не ответственны друг за друга и за свое общество – просто молчат, не говорят ничего.

Все наши объяснения, как и сами произведения, написанные нами, повисают в воздухе, не принимаются в расчет... Как доказать антисоветскую сущность Синявского и Даниэля? Тут применялось несколько приемов. Самый простой, лобовой прием – приписать мысли героя автору; тут можно далеко зайти... Есть еще и другой прием: изоляция отрывка из текста... Еще один прием: подмена обвинения героя вымышленным обвинением советской власти, т.е. автор говорит какие-то слова, разоблачая героя, а обвинение считает, что это про советскую власть говорится... Еще один сильный прием доказательства антисоветской сущности: выдумать идею за автора и сказать, что в произведении есть антисоветские выпады, когда их там нет... И, наконец, еще один прием – подмена адреса критики: несогласие с отдельными явлениями выдается за несогласие со всем строем, с системой...

Ничто здесь не принимается во внимание: ни отзывы литературоведов, ни показания свидетелей. Вот, говорят, Синявский антисемит, но ни у кого не возник вопрос, откуда тогда у него такие друзья: Даниэль, ну, хоть Даниэль сам антисемит, но моя жена Бухман, свидетель Голомшток... Проще всего – не слышать... Я хочу еще сказать, что никакие уголовные статьи, никакие обвинения не помешают нам – Синявскому и мне – чувствовать себя людьми, любящими свою страну и свой народ».

После суда и жестокого приговора (7 лет тюремного заключения Синявскому и 5 лет Даниэлю) журналистские проститутки всех мастей с рвением «одобрили» свершившееся беззаконие (А.Набоков «Люди с двойным дном», «Вечерняя Москва» от 14 февраля 1966 г.; Г.Петров «Приговор клеветникам», «Правда» от 15 февраля 1966 г.; Б.Крымов «Удел клеветников», «Литературная газета» от 15 февраля 1966 г.). В «Вечерней Москве» от 15 февраля 1966 г. с позорной статьей выступила народная артистка СССР Е.Гоголева.

Отзывы за границей: «Способ, которым вели это дело, приносит больше вреда Советскому Союзу, чем произведения Синявского и Даниэля», – заявил господин Джон Голлан, Генеральный секретарь Британской компартии. В газете «Юманите», органе Французской компартии, от 16 февраля 1966 года было опубликовано «Заявление Луи Арагона», в котором, в частности, говорится «...наказание применено к людям, не обвиненным ни в чем, кроме того, что они писали и печатали тексты, которые, с точки зрения обвинения, составляют антисоветскую пропаганду; при этом обвиняемые не признали себя виновными... Каким бы ни был вес компартии в нашей стране, коммунисты свидетельствуют о своей верности политической демократии, традиционным французским принципам и, в частности, заявляют, что насколько это будет зависеть от них, никакая судебная процедура в будущем не будет облачена полномочиями вести процессы о мнениях...»

Аналогичного содержания протесты были присланы от Национального комитета писателей Франции, Французской ассоциации юристов-демократов. Жена Даниэля дала интервью представителю Агенства французской печати, в котором, в частности, сказала, что писатель Паустовский послал адвокату Синявского письмо, в котором он протестует против процесса, возбужденного против обоих, но это письмо, как и другие письма в пользу обвиняемых, не зачитывалось в зале суда. Это интервью опубликовано в журнале «Монд» от 21-22 февраля 1966 года.

В Президиум XXIII съезда партии и в Президиум Верховного Совета СССР и РСФСР было направлено письмо 62 писателей, среди которых члены ССП К.Чуковский, И.Эренбург, В.Шкловский, П.Антокольский, Л.Славин, В.Каверин, Е.Дорош, а также Б.Ахмадулина, Ц.Кин, Л.Копелев, Ю.Нагибин, Б.Окуджава, М.Поповский, С.Рассадин, Л.Чуковская. В этом письме его авторы, характеризуя Синявского и Даниэля как очень талантливых людей, осуждали самым решительным образом процесс по их делу и требовали выпустить писателей «на поруки».

На XXIII съезде КПСС с погромной речью выступил писатель М.Шолохов, который поносил не только Синявского и Даниэля, но и их защитников. Он, в частности, сказал: "Попадись эти молодчики (Даниэль и Синявский) с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а "руководствуясь революционным правосознанием", ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите, еще рассуждают о "суровости приговора". Отповедь погромщику дала Л.Чуковская (дочь Корнея Чуковского), написавшая Шолохову открытое письмо, посланное в различные советские газеты и, конечно же, ненапечатанное. В нем она писала: «Писателя, как и всякого советского гражданина, можно и должно судить Уголовным судом за любой проступок – только не за его книги. Литература Уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не лагеря и тюрьмы. Вот это вы и должны были заявить своим слушателям, если бы вы в самом деле поднялись на трибуну как представитель советской литературы. Но вы держали речь как отступник ее. Ваша позорная речь не будет забыта историей. А литература сама отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит вас к высшей мере наказания, существующего для художника, – к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят приговор от вашей головы".

После суда начались репрессии по отношению к тем, кто на суде пытался защитить Синявского и Даниэля. Свидетель Голомшток был приговорен к 6 месяцам принудительных работ по месту основной работы (с 20% удержания зарплаты), уволен из МГУ единственный свидетель защиты В.Л.Дувакин, доцент филологического факультета с 27-летним стажем. В связи с этим снова посыпались письма и телеграммы протеста.

6 ноября 1970 года

Суд над Даниэлем и Синявским всколыхнул интеллигенцию мира (в том числе и часть советской). Однако подавляющее большинство советских людей осталось глухо к этому процессу. Мыслящая же интеллигенция, которая пыталась активно отыскивать правдивую информацию, читала официальную прессу между строк и была неравнодушна к происходящему в нашей стране, не могла остаться безразличной. Как мне кажется, настроение этой части интеллигенции наиболее ярко выражено в «Письме старому другу», опубликованному в «Белой книге» А.Гинзбурга:

«Элемент духовного террора, который был в истории с Пастернаком, здесь перерос в террор физический. Процесс Синявского – первый открытый политический процесс при советской власти, когда обвиняемые от начала до конца – от предварительного следствия до последнего слова подсудимых – не признавали себя виновными и приняли приговор как настоящие люди... У нас в памяти бесконечно омерзительные «раскаяния», «показания», «исповеди» процессов тридцатых годов... Случись это 20 лет назад – Синявского и Даниэля застрелили бы в каком-нибудь подвале МГБ или пустили бы на следственный «конвейер»... Нет, сдвиг есть, время идет. Но нужно помнить, что Синявский и Даниэль написали первые вещи в 1956 году, сразу после ХХ съезда. Они поверили правде, которая была только что сказана. Поверили и стали ее укреплять, ибо с трибуны XX и XXI съездов партии повести Синявского и Даниэля не могут быть осуждены даже с точки зрения «социалистического реализма» (что и понял отлично Арагон и ряд западных коммунистов).

Нужно помнить, что Синявский и Даниэль первыми принимают бой после чуть ли не 50-летнего молчания. Их пример велик, их героизм бесспорен... Всякий писатель хочет печататься. Неужели суд не может понять, что возможность напечататься нужна писателю как воздух. Сколько умерло тех, кому не дали печататься? Где «Доктор Живаго» Пастернака? Где Платонов? Где Булгаков? У Булгакова опубликована половина, у Платонова – четверть всего написанного. А ведь это лучшие писатели России. Обычно достаточно было умереть, чтобы кое-что напечатали, но вот Мандельштам лишен и этой судьбы... Советское общество приговором по делу Синявского и Даниэля повергается снова в обстановку террора, преследований...»

_____________________________________________________________________________

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ В НИИ ТЕПЛОВЫХ ПРОЦЕССОВ

С 1964 года уже в ранге кандидата физико-математических наук я начал свою педагогическую деятельность. Георгий Иванович Петров пригласил меня на нашу родную кафедру для чтения нетрадиционного для отделения механики механико-математического факультета МГУ спецкурса «Динамика плазмы». Инициатива подготовки такого спецкурса принадлежала мне, поскольку к этому времени я задумал написать книгу по гидродинамической теории плазмы, обобщающей все, что познал и сделал в данной области науки за последние шесть лет.

Пользуясь покровительством Георгия Ивановича, я продолжал в свободном режиме работать и в НИИ тепловых процессов, стараясь всячески избегать каких-либо секретных работ. К счастью, в 4-й лаборатории был дружный коллектив, и мне не приходилось замечать чьих-либо косых взглядов по поводу моего привилегированного положения. Мне даже казалось, что сотрудники лаборатории с уважением относятся к моим научным достижениям, поскольку я часто брал на себя роль эксперта по различным вопросам физики плазмы, которая в то время входила в моду в институте. А в теоретических вопросах этого раздела науки я уже был признанным институтским авторитетом. Кроме того, по всему было видно, что и в человеческом плане коллектив лаборатории принял меня. Думаю, немаловажную роль в этом играла моя общественная деятельность. Я возглавлял шахматную команду института, выступал в институтском первенстве по футболу и баскетболу, участвовал в конкурсе художественной самодеятельности, играя на скрипке. До сих пор у меня хранятся чемпионская медаль за первенство НИИ тепловых процессов по баскетболу и подаренные мне шахматы, на доске которой приклеена металлическая пластинка с надписью: «Баранову В.Б., участнику шахматной команды, завоевавшей кубок горкома профсоюзов. 1964 год».

Я не замечал каких-либо интриг среди сотрудников. Все знали свое место в институтской иерархии, все были заняты конкретным делом, никого не волновали этические вопросы, связанные с работой по военной тематике, на которую государство не жалело средств. Институт же был в фаворе, поскольку он занимался самыми модными техническими направлениями того времени: разработкой сверхзвуковых реактивных двигателей нового поколения, теплозащитой аппаратов, входящих в плотные слои атмосферы с первой и второй космическими скоростями, и многими другими проблемами, позволившими Советскому Союзу в течение некоторого времени занимать лидирующее место в мире по исследованию космического пространства. Немаловажную роль сыграл институт в запуске в СССР первого искусственного спутника Земли в 1957 году, также как и в рождении эры космонавтики, начавшейся 12 апреля 1961 года полетом вокруг Земли Юрия Гагарина на космическом корабле «Восток». Многие ведущие ученые НИИ тепловых процессов были обласканы государством премиями, правительственными наградами, званиями. Георгий Иванович Петров стал академиком АН СССР, а научный руководитель института академик М.В.Келдыш в 1961 году был избран Президентом АН СССР. Интересно, что по соображениям секретности в открытых статьях по космическим исследованиям вместо фамилии Келдыш фигурировало «Главный теоретик космонавтики» (для С.П.Королева было придумано «Главный конструктор космических кораблей»).

Я же продолжал посещать главную библиотеку страны – Библиотеку им. Ленина, научные семинары академиков Седова и Петрова в МГУ, участвовать в семинарах Климонтовича по неупругим процессам в плазме и по теории турбулентности, писать и публиковать научные статьи по проблемам обтекания тел ионизованным газом в присутствии сильных магнитных полей и по общим проблемам гидродинамического описания динамики плазмы. Фактически мои научные интересы были вне стен прикладного института, в котором работал. Уже в то время я задумывался о дальнейшей моей научной судьбе. Я жил в научном коллективе, который в основном занимался секретными разработками новых технических устройств для нужд гиперзвуковой аэродинамики. В технике же я был полным профаном. Сами по себе сопла, диффузоры, реактивные двигатели, плазменные подогреватели, борьба за их максимальные коэффициенты полезного действия мало волновали мою несколько романтическую натуру. Одна только мысль о том, что всю свою оставшуюся жизнь я должен буду ровно в девять часов утра проскакивать через проходную института в страхе «не опоздать», чтобы ровно в пять вечера покинуть стены секретного заведения без названия, казалась мне дикой. Мне всегда представлялось, что наука, также как и искусство, должна развиваться свободно, без какого-либо принуждения, без какого-либо насильственного навязывания научных тем. Разрешение всех моих сомнений произошло как в сказке, без всяких усилий с моей стороны. И моим добрым гением снова оказался Георгий Иванович Петров...

В начале 1966 года Президент АН СССР Келдыш предложил Георгию Ивановичу стать директором вновь создаваемого Института космических исследований (ИКИ АН СССР). Георгий Иванович согласился, чем вызвал волнение в рядах сотрудников возглавляемой им 4-й лаборатории, над которой в это время нависла угроза сокращения штатов. Многие надеялись быть приглашенными Георгием Ивановичем в новый академический институт. Однако такое приглашение получил только я. Это было большой неожиданностью для всех, включая и мою персону. Мне казалось, что невозможно создавать новый коллектив без определенного количества верных тебе людей, на которых можно опереться и которым можешь полностью доверять. Много лет спустя я убедился, что мои предчувствия оказались верными... Немного подумав, я дал согласие на предложение Георгия Ивановича и с августа 1966 года стал старшим научным сотрудником п/я 2856, как вначале назывался Институт космических исследований Академии наук СССР. Свои первые шаги новый институт делал на территории Института прикладной математики АН СССР, директором и организатором которого был тогда Келдыш. Началась новая жизнь, резко изменившая мою научную судьбу...

Я никогда в дальнейшем не жалел о случившемся. Именно счастливый случай дал мне возможность не только реализовать свой научный потенциал, но и сделал мою жизнь разнообразной, не зажатой рамками секретности, полной эмоциональных переживаний, интересных встреч, насыщенной разнообразными впечатлениями, интересными поездками. Но я всегда буду благодарен судьбе за то, что она дала мне возможность окунуться в атмосферу прикладного института, в стенах которого я приобретал опыт самостоятельности в научных исследованиях, опыт поиска новых научных задач, где почувствовал уверенность в своих силах, где нашел новых друзей.

ГЛАВА 4

ПЕРВЫЕ ГОДЫ РАБОТЫ В ТОЛЬКО ЧТО СОЗДАННОМ ИКИ АН СССР

РОЖДЕНИЕ ИНСТИТУТА КОСМИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ АН СССР

Лето 1966 года прошло в мучительных ожиданиях зачисления меня старшим научным сотрудником в ИКИ АН СССР, поскольку возникли какие-то трудности со штатными единицами. Но вот все трудности позади, и я начинаю свою новую научную жизнь, начинаю постигать новое для меня научное направление при самом непосредственном участии в процессе рождения нового института. Мне всего 32 года, я полон энергии, надежд, сил.

Есть прекрасная книга известного советского астрофизика Иосифа Самуиловича Шкловского «Звезды. Их рождение, жизнь, смерть». Как всякий живой организм, научно-исследовательские институты также проходят эти классические три стадии своего развития. Не исключением являлся и Институт космических исследований АН СССР. Мне пришлось принять участие в его рождении и жизни, а медленное его умирание в период перестройки пришлось наблюдать со стороны.

Я думаю, что идея создания ИКИ принадлежала Президенту Академии наук СССР академику Мстиславу Всеволодовичу Келдышу, который одновременно возглавлял Межведомственный научно-технический совет по космическим исследованиям при Президиуме АН СССР или сокращенно МНТС. Совету принадлежала главная роль в определении программы космических исследований в СССР и состава исполнителей проектов, в распределении академических бюджетных средств на эти исследования. В то время СССР был ведущей в этой области державой. Ведущее положение было обусловлено приоритетным созданием мощных ракет-носителей, позволивших запустить первый искусственный спутник Земли и впервые вывести на орбиту корабль "Союз" с космонавтом на борту. Хотя Постановление Совета Министров СССР о создании Института космических исследований АН СССР было подписано 15 мая 1965 года, официальное распоряжение Президиума АН СССР появилось где-то в начале 1966 года, а первым его директором стал соратник М.В.Келдыша по НИИ тепловых процессов академик Георгий Иванович Петров. Его заместителем был назначен Ученый секретарь МНТС доктор физико-математических наук Геннадий Александрович Скуридин.

Искренняя, открытая и демократичная натура Георгия Ивановича в сочетании с худобой, подчеркивающей его высокий рост, несколько мешковатой походкой и с благородной сединой, обрамлявшей всегда сильно загоревшее вытянутое лицо, составляла разительный контраст с образом его заместителя. Низенького роста, с мягкой кошачьей походкой, расчетливый и честолюбивый, с бледным и узким лицом, Геннадий Александрович был типичным представителем академической чиновничьей элиты, избалованной различными привилегиями, испорченной властью. Пользуясь доверчивостью Георгия Ивановича, он сразу же начал проводить политику набора научных кадров в соответствии со своими пристрастиями, со своими представлениями о развитии космических исследований, хотя и не обладал для этого достаточной эрудицией. На заманчивый огонек будущего института, приютившегося сначала в двух-трех комнатах возглавлявшегося тогда Келдышем Института прикладной математики АН СССР, потянулись разношерстные научные кадры. Разросшийся через десять лет штат ИКИ до величины в более чем тысяча человек к осени 1966 года составлял всего лишь два-три десятка научных сотрудников и десятка сотрудников вспомогательных служб. Несмотря на малочисленность научных кадров, как грибы, стали плодиться структурные подразделения института. По инициативе Льва Михайловича Мухина, в годы «перестройки» ставшего научным советником Посольства России в США, был создан Отдел космической биологии. Отдел магнитосферных исследований возглавил сам Скуридин, а для создания Отдела астрофизики и планетных исследований был привлечен из ГАИШа (Государственного астрономического института им. Штернберга) И.С.Шкловский. Несколько позже из НИИ ядерной физики МГУ (НИИ ЯФ МГУ) был приглашен доктор физико-математических наук Н.Л.Григоров для создания подразделения по исследованию космических лучей. Было сформулировано и стратегическое направление деятельности нового института: исследование космического пространства при помощи космических аппаратов. Такой формулировкой сразу же исключались наземные методы исследований, например, астрономические наблюдения при помощи наземных телескопов.

Георгий Иванович, хорошо понимая, что без научного коллектива, на который он мог бы опереться при выработке программы исследований возглавляемого им института, обойтись невозможно, создал при себе Отдел космической газовой динамики. Его первоначальный бесструктурный состав выглядел довольно разношерстно (впрочем, как и научный состав всего института), хотя и состоял из одних кандидатов физико-математических наук. Входившим в отдел геофизику Маю Николаевичу Изакову, физику-экспериментатору Владасу Бронислово (Брониславовичу) Леонасу и занимавшемуся ранее определением плотности атмосферы Земли по траекторным расчетам движения спутников Михаилу Яковлевичу Марову, ставшему впоследствии Ученым секретарем МНТС, трудно было в начале функционирования отдела найти общий научный язык со мной и Инной Марковной Яворской, окончившими механико-математический факультет МГУ и мыслившими в категориях дифференциальных уравнений. К счастью, стремление понять друг друга, искреннее желание помочь Георгию Ивановичу в становлении нового института оказалось главным в наших взаимоотношениях. Однако разношерстность состава института мало способствовала становлению коллектива как единого организма. Среди новых научных сотрудников попадались малообразованные карьеристы, пытавшиеся ухватить свой кусок от «лакомого пирога». Их нравственные барьеры были настолько низки, что они в основном стали заниматься интригами, нашептываниями, доносами. Георгию Ивановичу, в силу его мягкости, доверчивости и неоперативности в принятии решений, трудно было пресечь в зародыше нарастающие в небольшом тогда коллективе негативные явления. С ростом числа сотрудников они только усиливались. Я все больше приходил к убеждению, что привлечение на руководящие посты преданных Георгию Ивановичу научных и административных кадров, которым он мог бы полностью доверять, на которые он мог бы опереться в проводимых им организационных работах, могло бы изменить ситуацию. Демократические принципы не работают в условиях создания нового института. Директор должен быть жестким проводником своих идей. Мягкость Георгия Ивановича могла бы, конечно, быть компенсирована жесткостью его заместителя, если бы последний проводил линию директора. Но у Скуридина были собственные цели.

АККЛИМАТИЗАЦИЯ В НОВОМ ИНСТИТУТЕ

После НИИ тепловых процессов, где каждый знал свое место в служебной и научной иерархии, мне трудно было привыкнуть к нездоровой обстановке нового Института, в котором активная борьба за эту иерархию только начиналась. Я не мог не быть втянутым в нее, поскольку своим долгом считал помогать Георгию Ивановичу по административной линии. Отдел космической газовой динамики фактически пал на мои плечи. Мне приходилось писать научные планы и отчеты, присутствовать на разных собраниях и заседаниях, заниматься проблемами набора научных кадров, принимать участие в различных общественных мероприятиях, организовывать научные семинары отдела, которые в силу его привилегированного положения, как директорского, фактически являлись институтскими семинарами. Загруженность административной работой, конечно же, отражалась на моей научной работе, но я не мог позволить себе расслабиться. Отсутствие постоянного рабочего места в ИКИ компенсировалось тем, что большую часть своего времени я проводил в научном зале Библиотеки им. Ленина. Я изучал азы тех наук, которыми должен был заняться, пытался самостоятельно разобраться в тех научных проблемах в области космической газовой динамики, которые можно было бы поставить для их решения, пытался постичь уровень тех задач, на который предстояло выйти для продолжения научной работы. Для плодотворной поисковой работы пришлось охватить довольно широкий круг незнакомых ранее научных проблем. Солнечный ветер, магнитосферы Земли и планет, динамика верхних атмосфер планет, газодинамические оболочки звезд и Солнца, структура галактик – вот далеко не полный перечень проблем, которые пришлось изучать в то время. Для пополнения своего образования я стал посещать спецкурс известного астрофизика Соломона Борисовича Пикельнера "Строение звезд", который он читал на физическом факультете МГУ, а в мае 1967 года отправился в двухнедельную командировку в Крымскую астрономическую обсерваторию (КРАО) для изучения проблем, связанных с физикой Солнца. В августе 1967 года вместе с Леонасом я провел две чудесные недели на озере Байкал в бухте Песчаной, где проходила в то время геофизическая школа, собравшая весь цвет советской геофизической науки. Там мне посчастливилось познакомиться с удивительным человеком…

МАРК БЕРДИЧЕВСКИЙ

Именно здесь, на Байкале, мне суждено было встретиться с человеком, который открыл мне глаза на реалии нашей жизни и на многие годы определил мой интерес не только к политике, но и к глубокому постижению литературы, поэзии. Не знаю, почему при первом же знакомстве он оказал мне полное доверие, но помню, как однажды, сидя вечером на лавочке, с которой открывался великолепный вид на изумрудную гладь Байкала, подсвеченную лучами заходящего солнца, он поведал мне об английском писателе Дж.Оруэлле, о романе В.Гроссмана «Все течет...», о ходивших в рукописи романах Солженицына «В круге первом» и «Раковый корпус» и о многом другом, о чем даже говорить в то время было опасно. Он же просто сказал, что все эти произведения у него есть в Москве, и он мог бы дать их мне почитать. Через неделю я испытал буквально шоковое состояние, когда в ночь перед прощанием с Байкалом Марк в течение шести часов наизусть читал нам, участникам прощальных посиделок, стихи Мандельштама и Пастернака, иногда «разбавляя» их стихами Тютчева, Фета, Пушкина. Для меня, не увлекавшегося ранее поэзией, все казалось чем-то нереальным, непостижимым. Керосиновая лампа, стоявшая на маленькой тумбочке, чуть освещала лагерную палатку и наши посерьезневшие лица, размягченные небольшим количеством принятого спиртного...

Моя дружба с профессором-геофизиком геологического факультета МГУ Марком Наумовичем Бердичевским продолжалась еще многие годы, хотя после Байкала удавалось все реже встречаться, все меньше было возможностей обсудить интересующие нас вопросы. Однако, эпизодически встречаясь, мы часто с юмором вспоминали парадоксальную ситуацию, когда через двадцать лет после байкальских встреч, собравшись у Марка на квартире, чтобы отпраздновать его шестидесятилетие, с энтузиазмом произнесли тост за здоровье Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева. Перестройка только начиналась. Быстрый крах коммунистического «сегодня» казался тогда сбывающейся фантастикой.

НА КОНРЕССЕ МАФ В БЕЛГРАДЕ

КОРОТКАЯДРУЖБА С ТИМУРОМ ГАЙДАРОМ

Через месяц после Байкальской геофизической школы произошло событие, в которое трудно было тогда поверить: мне разрешили поездку на конгресс Международной Астронавтической Федерации (МАФ). Он состоялся в столице процветающей в то время Югославии – Белграде. И это после семи лет моей работы в закрытом почтовом ящике! Чтобы попасть в группу научного туризма, я заплатил 280 рублей, которые занял у тещи Гриши Любимова, моего соавтора по некоторым ранним научным публикациям, сдал выездные документы в Иностранный отдел АН СССР и с волнением ждал результата. Причин для волнения было предостаточно: вторая форма секретности, всего год прошел с момента моего увольнения из закрытого научного института (не истек «карантинный» срок в пять лет), моя беспартийность, в анкетной графе «девичья фамилия матери» стоит «Коган», а в графе «национальность» – «русская»... Последнее «чистилище» – райком партии. Мне задают традиционный вопрос:

– Какая у вас общественная нагрузка?

В растерянности переминаюсь с ноги на ногу. Выручает секретарь партийной организации ИКИ Юрий Павлович Шиляев:

– Баранов активно участвует в политических семинарах, ведет кружок по философским проблемам научных исследований.

Уверенное вранье Шиляева мгновенно успокаивает райкомовского деятеля. Я облегченно сажусь... И вот чудо свершилось. Я в поезде Москва – Белград.

 

Выдержки из дневника в Югославии

 

«22 сентября 1967 года. 0 часов 40 минут по московскому времени. Поезд медленно подходит к Будапешту. Старый и довольно тесный вокзал. Много ожидающих поезда людей. У лавки валяется пьяный. Из дверей вокзального ресторана слышны звуки венгерских мелодий. Захожу. Старый скрипач, совершая прогулки между столиками и как бы растворяясь в клубах сигаретного дыма, играет в сопровождении оркестра. Многие уже под большим градусом. Какой-то русский офицер умывается, чтобы хоть немножко протрезветь. Возвращаюсь к поезду. Остается всего 20 минут до его отхода, ночной город посмотреть не удастся.

23 сентября. Проезжаем город Нови-Сад. Он стоит на берегу Дуная. Еще полтора часа езды – и мы в Белграде. Маленький вокзал, построенный в середине XIX века, когда число жителей Белграда не достигало и 100 тысяч человек. Роскошным автобусом «Интурист» нас доставляют в пятнадцатиэтажную гостиницу «Славия». После завтрака – экскурсия по городу. После обеда выдали по 500 динар (36 рублей). Вечер посвятил обходу магазинов. Обувь стоит довольно дешево (до 100 динаров).

24 сентября. Регистрация участников XVIII конгресса МАФ. У регистрационного стола толпится много людей. Неожиданно кто-то хлопает меня по плечу. Оборачиваюсь. Улыбающийся Ярослав Голованов с рыжеватой бородой и с несколько отросшим брюшком. Сюда прибыл как специальный корреспондент «Комсомольской правды» для освещения хода конгресса. Сразу же он знакомит меня с очень подвижным и энергичным мужчиной лет под сорок, довольно маленького роста, несколько полноватого и с солидными залысинами. Это Тимур Гайдар, сын известного советского писателя Аркадия Гайдара. Вот уже год, как он живет в Белграде в качестве постоянного корреспондента газеты «Правда». Вместе с ним здесь его жена Ариадна Павловна и сын Егор, которому около десяти. Тимур сразу же предлагает свою машину, чтобы посетить выставку «Космос – миру». Выставка мало интересна для меня. Мальчишки торгуют фотографиями советского космонавта Павла Поповича, который прибыл на открытие выставки.

После обеда Тимур предлагает нам со Славкой автомобильную экскурсию в Нови-Сад на международную выставку «Охота и рыболовство». Сам Президент Югославии Иосип Броз Тито открывал эту выставку. Около 75 км едем по довольно узкому шоссе. За рулем Тимур... Выставка организована прекрасно. Много экспонатов, состоящих главным образом из удивительно разнообразных оленьих рогов. Имеются шкуры медведей, чучела антилоп и зубров. Под каждым экспонатом – фамилия его владельца и дата отстрела. Поздно вечером возвращаемся в Белград. На ужин нашей туристической группы не иду. Ярослав с Тимуром везут меня в гости к начальнику советского пароходства в Югославии Шерстневу. Как отреагирует начальство нашей туристической группы на мое отсутствие? Заезжаем на квартиру Гайдаров. Особняк на окраине Белграда, три-четыре комнаты на втором этаже, телевизор, низкая мебель, все обставлено скромно, но с большим вкусом. Очаровываюсь семьей Тимура. Тимур рассказал о том, что по профессии он моряк-подводник. Он и в мыслях не хотел менять свою профессию, а тем более на профессию журналиста или писателя. Однако его часто просили писать в газету «Красная звезда», и вскоре он стал ее корреспондентом. Однажды, ему предложили длительную командировку на Кубу в качестве журналиста. Он не смог отказаться и с тех пор остался в журналистике... Попойка в доме Шерстнева, на этом маленьком советском островке Белграда, прошла грандиозно, по-русски... Около часу ночи Тимур привез меня в номер отеля «Славия», который я делю с Ученым секретарем ИКИ АН СССР Валентином Шваревым.

25 сентября. Утро. После вчерашнего вечера мутит. Трудно себе представить, как я пойду на открытие конгресса. Выпиваю чашку кофе. Больше ничего организм не принимает. У входа во Дворец молодежи, где должен проходить конгресс, встречаю Ярослава. У него довольно помятый вид. Оказывается, он вернулся около 5 часов утра, поскольку его возили еще к каким-то местным художникам. Для улучшения моего самочувствия он дает мне таблетку и угощает стаканом минеральной воды. Около 12 часов лег поспать. После часового сна сильно полегчало. Пошел даже на торжественный доклад Л.И.Седова, которого иностранцы считают "отцом советской космонавтики", хотя к этому делу он никакого отношения не имеет. Его доклад производит жалкое впечатление. И это неудивительно, поскольку он не профессионал по космосу... По рассказам, живут в Югославии довольно прилично. Средний заработок учителя – 1200 динаров, в то время как бутылка хорошего коньяка стоит около 16 динаров, хорошее женское шерстяное платье – 250 динаров, мужской костюм – до 600, а обувь – до 100. Уже начинает здесь надоедать от безделья.

26 сентября. Утром зашел на секцию System Design. Было очень скучно... Со Славкой и Тимуром посетили кафедральный собор. Посмотрели службу. Очень забавно было видеть поклон спецкора газеты «Правда» коммуниста Тимура Гайдара, когда во время службы священник окурил его кадилом. Голованов наблюдал за девушками... До часу ночи вставлял формулы в английский текст своего доклада, который был посвящен проблеме магнитной защиты космических аппаратов от теплового разогрева при их вхождении в плотные слои атмосферы.

27 сентября. Весь день готовлюсь к докладу. Хочу хоть что-то сказать на английском, который никогда специально не изучал... В 6 часов 30 минут – прием в Советском посольстве. Чинно прохаживаемся. А-ля фуршет. Подают вина, коньяки, воду, сэндвичи. Душно. Скучно. Не выдерживаю и ухожу в гостиницу продолжать готовиться к докладу.

28 сентября. Предстартовое волнение. Выверяю английские фразы моего доклада. Болеть за меня пришли Гайдар с Головановым, что сильно подбадривает. В зале наушники синхронного перевода, поэтому буду говорить на русском. Вчера спросил Нелю Пащенко, как сказать по-английски: «Я собираюсь говорить по-русски». Она предложила сказать: «I am going to speak russian». Выхожу на огромную сцену большого зала. За длинным столом сидят члены оргкомитета. На меня цепляют микрофон. Я громко ору в него: «I am going to russian». В ответ гомерический хохот зала. Спохватываюсь, что забыл произнести глагол «speak». Оказывается, я удачно сострил. Хотя я и не понял, в чем моя острота, но в зале воцарилась непринужденная обстановка. Говорят, что доклад прошел успешно, а переводчики успевали за мной. Все копии моего доклада мгновенно разошлись.

После заседаний местные власти устроили коктейль. Познакомился с известными аэродинамиками Валио-Лауриным и Ван-Дейком. Они смеялись над моей "остротой" во время доклада, поздравляли. Я нагло вываливал на них весь мой запас английских слов. Со слуха английский почти не понимаю.

В 7 часов вечера – прием в здании Совета Министров Югославии. Тимур подбрасывает меня на машине и дарит мне свою книгу "Из Гаваны по телефону" с дарственной надписью. Перед зданием Совета Министров изумительный фонтан: его струи с разнообразным цветным подсветом все время меняют высоту, направление, перекрещиваются и внезапно становятся параллельными. Очень динамичная картина струй. Внутри здания тоже очень красиво: современные живопись и скульптура украшают залы, полы покрыты роскошными коврами, всюду кондиционеры. А-ля фуршет. Тимур и Славка в качестве журналистов берут интервью у различных советских ученых. Я с интересом слушаю. У меня со Славкой интересная дискуссия о литературе, искусстве, науке. Он поведал мне, что в журналистике прошел уже три стадии: (1) когда хочется написать большую статью и чтобы ее опубликовали и читали; (2) когда хочется написать необязательно большую статью, но чтобы девочки вздыхали над ней в саду; (3) когда безразлично, большая или маленькая статья, читают ли ее или не читают, но главное – это то, чтобы я и мои ближайшие друзья, которым я доверяю, знали, что это хорошо. В любом виде творчества это правильно.

После приема заезжаем за женой Тимура и отправляемся в кафе «Мадера». Пьем вино, воду, едим сыры, сладости, спорим о законе стоимости, и как он выполняется в странах с разным политическим строем, беседуем о противоречиях в таких странах, как Югославия, Куба, обсуждаем труд журналиста, затрагиваем вопросы науки... Приятно проводить время в кругу таких милых, умных, веселых людей. Без них мне было бы очень тоскливо здесь. Тянет домой, к моей Ирэнке. Скорее бы дали квартиру! Шварев утверждает, что этот вопрос уже решен положительно.

29 сентября. Вечером закрытие конгресса и банкет в кафе «Мажестик». На банкете в центре внимания космонавт Павел Попович. В помятом кителе, увешанном орденами, он раздавал автографы. Президент МАФ профессор Наполитано (Италия) поднял за него тост. Оркестр играл «Полюшко, поле». Мимо нашего стола, покачиваясь, прошел один из наших «надсмотрщиков» Миловидов и пьяным голосом произнес «Вольно!» Чувствуется выучка.

30 сентября. Отправляемся туристическим автобусом в путешествие по стране. За 70 км до Загреба автобус резко замедляет движение. Затор машин. Много санитарных и полицейских машин. Картина страшной катастрофы предстала перед нашими глазами: жалкие остатки туристического автобуса, около двух десятков трупов, покрытых брезентом. Из-под брезента видны окровавленные ноги... Настроение резко упало. Вот и столица Хорватии – город Загреб. Проводим здесь около трех часов и едем дальше. Наш путь в столицу Словении – Любляну. Словению называют здесь югославской Швейцарией. В 6 часов вечера прибываем в Любляну.

1 октября. После завтрака едем на озеро Блед, которое в 53 км от Любляны. Изумительный горный пейзаж, чем-то напоминающий Карпаты, но еще прекраснее. Изумительное горное шоссе. Слева внизу вьется река, на островах множество старинных замков. Почти на самых вершинах небольших гор, покрытых лесами и лугами с сочной, ярко-зеленой травой, видны современные виллы, часовенки. По пути встречаются отели, кемпинги. Вот и живописнейшее озеро Блед. Его окружают леса и горы, виллы и рестораны. На скале у самого берега возвышается старинная крепость. Здесь, на площадках крепости, югославские и иностранные туристы, сидя за столиками с различными яствами, любуются открывающимися отсюда видами. Старинный костел отзванивает часы. Их звон долгим, почти незатухающим звуком повисает над чистыми водами озера, по которому плавают гондолы с отдыхающими. Посередине озера – остров, на котором старинный замок. Только мы с Рязанцевым отважились на купание в этот поздний осенний день.

Вечером – экскурсия по Любляне. Плохой гид не смог убедить нас в красоте столицы Словении. Завтра в 6 часов подъем. Отправляемся на Адриатическое море.

2 октября. Наш путь – в курортное место Опатия с получасовым заездом в самый крупный порт Югославии – Риеку. Дорога очень живописна. Крутой подъем. Кругом леса. Проезжаем знаменитую Отстойную яму с ее естественными пещерами. К сожалению, не останавливаемся здесь. Море открылось неожиданно и с большой высоты. Сегодня оно очень спокойное. Особняки, рестораны, санатории буквально жмутся вдоль его берега. Это – Опатия. Целый день купаемся в удивительно соленом море. От соли щиплет глаза. Такого я еще не встречал. Вечером возвращаемся в Любляну. Считаю дни до отъезда домой...

3 октября. Снова Загреб. Беготня по магазинам. Большое впечатление произвело посещение знаменитого Музея примитивистов. К сожалению, музей сильно обеднел из-за того, что многие картины были скуплены американцами и уплыли за океан. Югославские примитивисты являются изолированной группой, которая не имеет никакой школы живописи. Они пишут, как правило, гладко, без передачи индивидуальности предмета, без соблюдения пропорций, без перспективы. Очень яркие цвета. Среди примитивистов есть и абстракционисты... Завтра в 7 утра отправляемся в Белград.

4 октября. К полудню возвращаемся в Белград. Последние покупки. Во время прощального ужина в «Славии» появился Тимур. Он пришел проститься. Выпили пива, тепло побеседовали. От общений с Тимуром у меня остались очень приятные воспоминания.

5 октября. 6 часов утра по Будапештскому времени. Мы – в Будапеште. Еще темно, но быстро светает. Идем по улице Ракоши. Сворачиваем на улицу Жозефа. Затем автобусом едем по улице Ленина до моста, который проходит рядом со знаменитым островом Маргет. Отсюда открывается прекрасный вид на Будапешт. Удивительный по красоте и архитектуре ансамбль у здания Парламента. Памятники Ракоши и Кошуту. Вдали, на той стороне Дуная (Буда), видны Кремль и цитадель с памятником советским воинам, освободившим город от немецких оккупантов. Берем такси и отправляемся к Кремлю, от которого открывается изумительный вид на Пешт.

Поезд отправляется из Будапешта. Скоро Чоп, Россия, Ирэна, ребята, родные. Ура!»

ОТДЕЛЬНАЯ КВАРТИРА. ДВА ПЕРВЫХ ВИЗИТА В США

В декабре 1967 года, как и утверждал в Югославии Ученый секретарь ИКИ Валентин Шварев, мне действительно дали квартиру. Это было чудо, в которое трудно было поверить. В Академии наук я оказался одним из наиболее нуждающихся в жилье старших научных сотрудников, «обремененных» кандидатской степенью. После маленькой 15-метровой комнаты в коммунальной квартире в центре Москвы наша трехкомнатная квартира в квартале 38-а (ныне улица Обручева) Юго-запада столицы показалась раем. Чистый воздух с хвойным запахом лесного массива, начинавшегося сразу же за нашим 16-этажным «академическим» домом, отдельные кухня, ванная и туалет, к которым мы были абсолютно непривычны после длительной жизни в коммуналках, возможность выделения отдельных комнат для детей и спальни для нас создавали ощущение необыкновенного счастья, чувства бытовой свободы и независимости. Да и в материальном отношении стало существенно лучше: уже пару лет я по приглашению Георгия Ивановича работал на родной кафедре в МГУ в качестве доцента (по совместительству). Жизнь была полна радужных надежд...

Поездкой в Югославию было «прорублено окно» на Запад. Начались почти регулярные мои командировки на международные конференции и симпозиумы, посещения различных научных центров в США, Италии, Германии, Франции, Болгарии и многих других стран. В июле 1968 года мне предстояло выступление на международном симпозиуме по динамике разреженных газов в одном из самых престижных высших учебных заведений США – Массачусетском технологическом институте (MIT). К этому времени я довольно свободно переводил необходимую мне научную литературу на английском языке, хотя и не имел в нем никакого образования (и в школе, и в университете я изучал немецкий). Работа же в закрытом для иностранцев институте отнюдь не стимулировала активное изучение иностранных языков. Я боялся вымолвить даже слово на английском. Чтобы подготовиться к предстоящему докладу, предложил педагогу образовавшейся в ИКИ разговорной группы проводить на каждом занятии маленькие научные семинары, на которых каждый из участников должен был сделать научное сообщение на английском. Такие сообщения оказали мне в дальнейшем большую услугу. Выверив текст, расставив интонационные стрелки и изготовив иллюстрационные слайды, я в составе небольшой советской делегации, возглавлявшейся академиком В.В.Струминским, отправился в США. Дрожа от волнения, взбираюсь на трибуну и начинаю доклад. С ужасом обнаруживаю, что во время показа слайдов, когда гасится свет, абсолютно не вижу размеченного мной текста. Почему-то сразу же успокаиваюсь и начинаю нагло, на память рассказывать содержание прямо по слайдам. Доклад о лабораторном моделировании обтекания Земли и планет солнечным ветром, кажется, был понят американцами, а я получил первое боевое крещение.

Чем же больше всего запомнилась моя первая высадка на американском континенте? Прежде всего меня ошеломил Нью-Йорк, где мы пробыли около двух дней. Поселился я в бедной гостинице «Winslow», кажется, на 48 Street, деля с научным сотрудником Института прикладной математики Юрой Сиговым комнатушку за 15 долларов на двоих (Академия наук СССР выделяла тогда не более 8 долларов гостиничных на человека в день). Весь интерьер нашей комнаты состоял из двух кроватей, покрытых несколько изодранными одеялами, и забитый грязью и довольно шумно работающий кондиционер, встроенный в окно. Из окна открывался вид на довольно мрачный двор, окруженный со всех четырех сторон серыми стенами нашей гостиницы. Хотя это все нас и не смутило (простой советский человек был приучен ко всему), но, тем не менее, показалось странным, что это возможно в процветающей стране. Позже мы узнали, что в такого класса гостиницах живут только простые негры и советские ученые, приезжающие в короткую командировку.

Американцы говорят, что Нью-Йорк – это не США. Это город контрастов, где уживаются богатство с ужасающей нищетой, огромные небоскребы и фешенебельные магазины в центре Манхэттена с ветхими строениями и довольно бедными еврейскими лавочками Даунтауна, чистые аллеи Центрального парка с загрязненными улицами разных авеню и стритов, чинно и официально одетая публика Уолл-стрита с хиппующей молодежью района Гринвич-Виллидж. Я не смог бы ответить на вопрос о том, какая мода господствовала тогда в США, поскольку ее фактически не было. Создавалось впечатление, что люди разного цвета кожи, разных вероисповеданий, разного возраста, образования и культуры собрались в этом городе на какой-то шумный фестиваль, не обращая при этом никакого внимания друг на друга. Все были заняты своим делом, и только отдельные зеваки останавливались около небольших самодельных трибун, с которых какие-то ораторы произносили свои предвыборные речи.

Стояла невыносимая июльская жара. Температура воздуха поднималась до +40 (Нью-Йорк находится примерно на широте Стамбула), а узкие и почти без растительности раскаленные улицы центра Нью-Йорка, заполненные разномастным народом, шумом городского транспорта, грохотом довольно старого подземного метро (оно построено в начале ХХ века и углубляется под улицы не более чем на несколько метров), еще больше усиливали наши трудности. Вечером становилось чуть прохладнее, и мы пользовались случаем, чтобы побродить по сверкающему рекламными огнями Бродвею, съесть кукурузный початок или аппетитный хот-дог, поглазеть на диковинные для простого советского человека витрины магазинов секса и стоящих на углах вызывающе одетых проституток. Своей сексуальной направленностью особенно выделяется знаменитая 42-я улица (42 Street).

Гуляя по улицам Манхэттена, изнывая от жары, я находил утешение в уютных Нью-Йоркских музеях, в которых благодаря кондиционерам всегда прохладно, можно расслабиться от напряжения живущего бурной жизнью города. Особо сильное впечатление произвели на меня богатейшие коллекции живописи музея Метрополитен; удивительно оригинальная архитектура Гугенгейма с его сменной экспозицией и винтообразной пологой дорожкой, двигаясь по которой невозможно пройти мимо какого-либо экспоната; непривычная для советского человека того времени коллекция Музея современного искусства с проволочными силуэтами, абстрактной живописью, портретами, написанными на поверхности зеркала, с какими-то статическими устройствами, которые создают впечатление динамических (вибрирующих, пульсирующих, движущихся).

Я не смог пройти мимо соблазна посетить знаменитый Карнеги-холл. Заплатив десять долларов за билет на галерку, я оказался на концерте Израильского камерного оркестра. Особенность этого концерта заключалась в том, что, как я понял из его торжественной части, это было первое выступление ансамбля из многострадальной страны в столь престижном концертном зале США после короткой победной войны с арабским миром. Перед началом концерта прозвучали гимны Израиля и США, а публика стоя слушала их. Сам концерт не произвел особого впечатления. Однако меня поразила богато разодетая, но абсолютно просто и непринужденно ведущая себя публика, которая отлично просматривалась с высоты моей галерки. Экзотическое зрелище представлял партер во время антракта. Моему взору предстали пустующие кресла с наброшенными на них манто из норки, котика, соболя и других ценнейших мехов. Весь концерт меня ослеплял блеск какого-то драгоценного камня на руке молодой и прекрасной леди, сидевшей в центральной ложе рядом с пожилым, представительным мужчиной…

Принстон... Сколько я наслышан об этом замечательном пригороде Нью-Йорка, освященном именем великого Альберта Эйнштейна, с его знаменитым Принстонским университетом. Чуть более часа электропоездом от Нью-Йорка и несколько минут автомобилем – и мы попадаем в небольшой и уютный университетский городок, застроенный невысокими симпатичными домиками, разделенными прекрасно асфальтированными, утопающими в зелени прямыми улочками, по которым практически не курсирует городской транспорт. Воздух удивительно чист. Городской пейзаж гармонично сливается с вросшими в него невысокими зданиями университета, с одноэтажными коттеджами университетских профессоров, не отделенных друг от друга привычными для европейского глаза заборами. Вся жизнь городка подчинена учебной и научной работе студентов, профессорско-преподавательского состава, ученых. Кругом разливается свет спокойствия, мудрости, достатка. Трудно забыть этот райский уголок!

Во время осмотра главного корпуса Принстонского университета, где обычно проходят основные заседания Ученого совета, бросилась в глаза поразившая меня деталь. В вестибюле здания установлены мемориальные доски, на которых выгравированы имена и фамилии студентов и преподавателей, погибших в различных войнах. Всего несколько имен, погибших во Вторую мировую войну, и целый список более чем 100 человек, погибших во время войны в Корее... Вечером известный профессор-аэродинамик с почти русской фамилией Багдонофф устроил для нас теплый, радушный прием в своем коттедже, окруженном аккуратно подстриженным травяным газоном, незаметно переходящим в лесной массив.

В те далекие времена мне пришлось побывать в США еще дважды: в январе 1969 и 1971 годов (на 7-й и 8-й конференциях американского аэрокосмического общества AIAA). В эти перелеты через океан мне по нескольку дней снова приходилось останавливаться в Нью-Йорке. Стояла типичная для этого города зимняя погода с температурой чуть выше 0, с влажным, пронизывающим ветром с Гудзона, с мелким моросящим дождем, с иногда выпадающим и сразу же тающим снегом. Я плохо переношу жару, и поэтому мои зимние приезды в Нью-Йорк были гораздо легче.

В 1969 году мне посчастливилось посетить одну из нью-йоркских достопримечательностей – знаменитую статую Свободы. Пятнадцатиминутная паромная переправа – и мы у подножия монумента. Входим внутрь и сразу же оказываемся у витрины-выставки под названием "Великие переселенцы из России". Мелькают имена Рахманинова, Стравинского, Хейфеца, Стерна, Менухина и многих других российских эмигрантов. Хотя лифт и поднимает на смотровую площадку, находящуюся где-то в районе ног статуи, но мы с Юрой Рязанцевым, гидромехаником из Института механики АН СССР, взбираемся по винтовой лестнице, демонстрируя высокий уровень спортивной формы. Со смотровой площадки открывается великолепный вид на Нью-Йорк с его необычайно причудливой архитектурой и на широкие просторы Атлантического океана. Еще один переход – и мы в довольно обширном помещении, освещаемом дневным светом, проникающим через маленькие окошки, расположенные почти под потолком. Это помещение – «содержимое» головы уникального сооружения, олицетворяющего мир, свободу и демократию.

Во время второго своего приезда в США в 1969 году я вместе с начальником Отдела научно-технической информации ИКИ АН СССР Ю.В.Зоновым посетил Годдардовский центр космических исследований. Наш путь пролегал через Вашингтон. Здесь нас встретил известный ученый-экспериментатор из Годдардовского центра Норман Несс и сразу же пригласил на обед в ресторан «Blackie's Hause of Beef». После изысканного обеда мы отправились осматривать Вашингтон. Многие впечатления уже поблекли за прошедшие годы, стерлись в памяти. Однако мне никогда не забыть богатейшей коллекции живописи, которая собрана в Вашингтонской национальной галерее. До сих пор мне кажется, что она гораздо богаче коллекций Лувра или Эрмитажа. За баснословные цены шедевры переезжали в Вашингтон из лучших музеев мира. В частности, один из таких шедевров, «Мадонна с младенцем на фоне пейзажа» Рафаэля, куплен в 30-х годах в СССР из коллекции Эрмитажа (советская власть таким кощунственным способом затыкала бреши в своем бюджете). До сих пор не могу простить себе, что не купил каталог картин Вашингтонской галереи. Пожалел 12 долларов. Правда, в то время у меня их было всего 15...

Неожиданно сильными впечатлениями сопровождалось наше посещение Арлингтонского военного кладбища. Огромное поле ровно подстриженного травяного покрова. Никаких холмов, никаких крестов (конечно, это по памяти) – только белые столбики с именами и титулами похороненных. Около одного из них растет дерево и горит небольшой факел вечного огня – это могила Президента США Джона Кеннеди. Рядом небольшое здание, в котором расположены экспонаты Музея боевой славы США. У входа – ритуально вышагивающий почетный караул из двух солдат с невозмутимыми, непроницаемыми лицами. Неподалеку от музея – огромный монумент, поставленный в память об американских солдатах, погибших в различных войнах. По периметру постамента – надписи с перечислением количества жертв в каждой из таких войн. Читаю: «Погибло 200 всадников». Кажется, это было самое большое число жертв...

После турне по маршруту Goddard Space Flight Center – MIT, где я уже довольно уверенно выступал на семинарах по проблеме анизотропии температуры в солнечном ветре, мы вернулись в Нью-Йорк прямо к заключительному приему по поводу окончания 7-й конференции AIAA (American Institute Aeronautics and Astronautics). Он состоялся в роскошном отеле «Хилтон». На этом приеме со мной произошел забавный эпизод, который послужил хорошим уроком в моих последующих визитах в США. В свой первый приезд в США я заметил, что во время банкета по поводу открытия симпозиума по динамике разреженных газов многие из его участников были одеты без соблюдения какого-либо этикета, а один из маститых ученых (я не помню его фамилии) появился даже в ярко разрисованной тенниске, в шортах и в босоножках, обутых на голые ноги. Такая непринужденность мне очень понравилась, и я решил, что несоблюдение этикетов, свобода выбора во всем – главная особенность, характерная для американцев. Меня не насторожило даже то, что во время завтрака в гостиничном ресторане Принстона, куда я пришел в нейлоновой рубашке, метрдотель попросил меня надеть галстук и пиджак. В Хилтон-отеле я появился в куртке с воротничком реглан, под которую была надета цветная рубашка без галстука. Фуршет проходил в довольно непринужденной обстановке. Было выпито много вина и более крепких напитков, велись полунаучные беседы. Ко мне подходит один из молодых шведских ученых и на английском языке восхищенно говорит:

– Как я рад в такой официальной обстановке встретить человека, который пренебрегает этикетом!

«БДИТЕЛЬНОЕ ОКО» КГБ

Мои поездки за рубеж, постоянные встречи с иностранными учеными неожиданно для меня оказались под «бдительным оком» Комитета государственной безопасности. Впервые это «око» я ощутил на себе во время Ленинградской сессии КОСПАР, которая состоялась в мае 1970 года. Об этом свидетельствует запись в моем дневнике от 23 мая 1970 года.

_____________________________________________________________________________

23 мая 1970 года

Только что вернулся из Ленинграда с сессии КОСПАР (Международная комиссия по исследованию космического пространства или по-английски COSPAR). На сессии было множество иностранных ученых из США, Японии, Англии и других стран. В фойе Таврического дворца, где проходило открытие сессии, продавалась чья-то гнусная брошюра "Научные контакты и идеологическая диверсия". Большое количество сотрудников КГБ, их назойливые расспросы о том, с кем встречался, где и когда проходили эти встречи и о чем велись разговоры, – все это создавало какую-то гнетущую обстановку. Такая обстановка на международном форуме очень омрачает научные контакты с иностранными учеными, а я с этим столкнулся впервые.

С облегчением вздохнул после досрочного возвращения домой. Наконец-то все это кончилось...

_____________________________________________________________________________

В последней записи я по какой-то причине не отразил историю моего первого маленького конфликта с органами КГБ, сотрудник которого Игорь Присевок "курировал" в то время Институт космических исследований АН СССР. Узнав о том, что в 1969 году во время моего визита в Goddard Space Flight Center (США) я познакомился с известным американским ученым Норманом Нессом, который вел почти все эксперименты на космических аппаратах по исследованию межпланетного и околопланетного магнитных полей, Присевок предложил мне пригласить Нормана в один из Ленинградских ресторанов для "прощупывания" его возможной разведывательной миссии в СССР. При этом он цинично добавил:

– Во время встречи последите за тем, чтобы он употреблял больше алкогольных напитков, чем вы. В этом случае его язык может развязаться.

Преодолевая брезгливость и понимая, что возможная резкая реакция на его предложение могла бы плохо для меня кончиться, я сказал:

– У меня действительно очень хорошие отношения с Норманом, а во время нашего с Юрием Васильевичем Зоновым визита в Годдард он очень щедро угощал нас в одном из вашингтонских ресторанов. Поэтому я хотел бы воспользоваться его визитом на сессию COSPAR, чтобы в ответ пригласить в какой-нибудь ленинградский ресторан. Но для этой цели у меня, к сожалению, осталось мало денег.

– Деньги у нас есть, а места для вас с Нессом и Юрием Васильевичем мы закажем,– быстро ответил Присевок.

Тут я не вытерпел:

– Я не привык пользоваться чужими деньгами, но если смогу их где-нибудь занять, то приглашу Нормана самостоятельно и в нужном мне месте.

Моя встреча с Норманом состоялась в одном из центральных ресторанов Ленинграда. На этой встрече присутствовал и Юрий Васильевич Зонов Мы прекрасно провели время. Пили, закусывали, разговаривали на разные светские темы, вспоминали нашу вашингтонскую встречу. В конце вечера Юрий Васильевич хотел расплатиться с официантом, но я воспротивился этому и все оплатил сам. Наутро Зонов подошел ко мне, чтобы поделиться своими впечатлениями о проведенном вечере, добавив в заключение:

– Все было прекрасно, но я не понял, все-таки почему ты не взял денег?

ТРЕТИЙ РАЗ В США. ИСТОРИЯ С КАРТОЙ ЛУНЫ

В январе 1971 года я снова оказался в США. И снова основная цель визита – участие в конференции AIAA. Маршрут посещений также остался прежним: Годдардовский центр космических исследований – Массачусетский технологический институт. На сей раз я не одинок. Со мной мой друг Владас Леонас. Он – не Зонов, который к науке не имел никакого отношения, но, судя по всему, имел определенное задание от соответствующих органов. Владас – настоящий ученый, физик-экспериментатор, с хорошо развитым чувством юмора, умница, красив собой, высокого роста, с густой шевелюрой. Мы с ним едины в неприятии коммунистического режима, «бдительного ока» КГБ. Наше неприятие возмещаем шутками, юмором. Причин для юмора более чем достаточно. Перед отъездом из Москвы нашу делегацию собрали в Государственном комитете по науке и технике (ГКНТ) за круглым столом. Ответственный чиновник ГКНТ опрашивал каждого из собравшихся о целях его участия в Нью-Йоркской конференции. Очередь дошла до какого-то довольно «кондового» мужичка с глазами, в которых отсутствовали хоть какие-нибудь признаки интеллекта. Он (назовем его Василь Василичем, поскольку я не помню его имени и фамилии) бодро вскочил со стула и не менее бодро заявил, что его основная цель – охранять советских ученых от происков империалистической разведки. Еще в самолете Василь Василич поведал нам, что ни одного слова он не знает по-английски и ни разу не бывал в США. И сразу же стало понятно, что охрана советских ученых в надежных руках.

Нашу делегацию поместили в захудалую гостиницу где-то в районе 70-х улиц. У нас с Леонасом номер за 16 долларов. От Василь Василича получаем первые инструкции о мерах предосторожности, которые необходимо соблюдать в столь коварной стране.

– Не оставляйте в номере свои советские паспорта, обязательно забирайте их с собой. Вечером, перед сном, к входной двери номера пододвигайте стул, чтобы ночью кто-нибудь не пробрался в вашу комнату.

Энергично киваем головой в знак несомненного «одобрения» столь эффективных мер предосторожности. И каждый вечер, перед тем как ложиться спать, вместо традиционного «Спокойной ночи!» мы с Владасом осведомлялись друг у друга, не забыл ли кто-то из нас пододвинуть к двери стул, а услышав шум унитаза в туалетной комнате, изображали страх перед установленным в нашем номере подслушивающим аппаратом.

Василь Василич почему-то очень боялся высунуться на улицы Нью-Йорка. Видимо, его смущала столь разношерстная и говорящая на каком-то непонятном языке американская публика. Особенно он боялся шумного Бродвея. Но зато каждый день его можно было видеть сидящим в кресле около портье, когда утром мы отправлялись на конференцию, а вечером возвращались в свои номера после прогулок по городу или после каких-нибудь встреч. При этом он всегда радостно приветствовал нас. Очевидно, он не мог скрыть своей радости оттого, что мы никуда не сбежали, никто нас не арестовал, никаким провокациям мы не подвергались и с нами можно просто по-русски потрепаться. Только служебная необходимость заставила его пару раз посетить заседания конференции AIAA, где его сразу же «вычислили» американские ученые скорее всего по его абсолютно «ненаучной» физиономии. Но одновременно и страшная и манящая перспектива потратить выданные Василь Василичу суточные деньги необыкновенно волновала его воображение. Как он решил столь сложную задачу, нам с Леонасом не суждено было узнать, поскольку перед отлетом в Москву мы совершили пятидневный вояж в Goddard Space Flight Center и в MIT. Однако вечер нашего возвращения в свой нью-йоркский номер был ознаменован нерешительным стуком в нашу дверь. На пороге стоял Василь Василич. С приветливой улыбкой он пригласил нас зайти в его номер. Глазам предстала великолепная картина галантерейной лавки, где все экспонаты, включая колготки, нижнее женское белье, различные дешевые украшения и прочее и прочее были разложены на кровати, на стульях, на вещевых тумбочках. Василь Василич при этом все время приговаривал: «Это для жены, это для дочери, это для тещи, это для...» Нам с Леонасом удалось изобразить искреннее восхищение увиденным.

Интересно, что по возвращении в Москву я случайно узнал, что Василь Василич написал отчет о своей командировке в США, в котором он подробнейшим образом описал провокацию, которая, якобы, была совершена против него в Нью-Йорке. Однажды, когда он наконец-то решился выйти на какую-то улицу огромного города, с верхнего этажа одного из домов выпал кусочек стекла и сделал порез на рукаве его драгоценного пальто...

Еще одна странная история приключилась со мной в этот приезд в США. Оформлением наших выездных документов занималась комиссия, которую возглавлял академик Благонравов. В свое время этой комиссии предназначалось быть открытым на Запад лицом космических исследований в СССР вместо закрытого для посторонних глаз уже упоминавшегося мной МНТС во главе с Главным теоретиком космонавтики. Перед самым отъездом из Москвы меня вызвал к себе в кабинет ее Ученый секретарь Генрих Саркисович Балаян.

– Владимир Борисович, – обратился он ко мне, – вот уже пару лет мы просим у американских ученых продать или подарить нам карту обратной (невидимой с Земли) стороны Луны, но мы не получаем какой-либо реакции на нашу просьбу. Не могли ли бы Вы попросить об этом Нормана Несса во время планируемого Вами визита в Годдард? Вы – настоящий ученый, и он может положительно отреагировать на Вашу просьбу. Деньги на покупку карты вам передадут в Нью-Йорке.

– В принципе у меня нет возражений против вашей просьбы, но я не хотел бы, чтобы с меня брали какую-нибудь расписку за полученные мной деньги, – ответил я, вспомнив ряд рассказов о методах вербовки органами КГБ.

– Об этом не беспокойтесь. Деньги не будут кому-либо подотчетны.

Однажды поздним дождливым вечером в наш с Владасом номер нью-йоркской гостиницы кто-то позвонил. Незнакомый голос на русском языке попросил к телефону Баранова. Представившись сотрудником Советского представительства в Нью-Йорке по фамилии Азаренков (фамилию пишу по памяти), он напомнил мне о просьбе Балаяна и предложил встретиться на улице вблизи гостиницы. На мое предложение встретиться в нашем номере по причине сильного дождя он ответил решительным отказом. Под проливным дождем, прогуливаясь по какой-то прилегающей к Центральному парку улице, Азаренков сообщил мне:

– Для покупки карты с обратной стороной Луны у меня есть для Вас 250 долларов, некоторую сумму из них Вы можете потратить, если это Вам понадобится, на такси или на какие-нибудь другие виды транспорта.

На мой вопрос: «Нужно ли мне будет за дополнительные расходы отчитываться квитанцией или каким-либо другим документом?» – Азаренков ответил отрицательно. Для себя решаю, что кроме карты ни цента не потрачу на другие нужды...

Кабинет Нормана Несса в Goddard Space Flight Center. Через несколько минут начинается научный семинар с моим докладом, посвященным газодинамической модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой. Решаюсь обратиться с просьбой:

– Норман, в Москве меня попросили купить карту обратной стороны Луны. Не мог бы ты помочь мне в этом деле?

Норман удивленно вскидывает брови:

– Я могу узнать, но, кажется, это дорого стоит.

Вытаскиваю из кармана 250 долларов и демонстрирую их Норману. Он изумлен: часто бывая в СССР, он привык к нищенскому содержанию советских ученых. После семинара Норман вручил мне аккуратно запакованную карту, за которую по квитанции я заплатил немногим более 200 долларов...

За день до нашего отлета из Нью-Йорка в Москву раздался неожиданный телефонный звонок. Звонил Азаренков:

– Владимир Борисович, я хотел бы сейчас встретиться с вами вблизи вашей гостиницы, – слышу в телефонную трубку.

Через пятнадцать минут встречаемся в условленном месте. Показываю квитанцию об уплате за карту. Оставшиеся от 250 долларов деньги возвращаю. Азаренков вытаскивает из портфеля какую-то ведомость и просит меня расписаться за полученную сумму.

–Но ведь мы договаривались с Балаяном, что никаких расписок я давать не буду.

Азаренков нервничает, снова просит меня расписаться. Я отвечаю категорическим отказом. Начинаются какие-то замаскированные угрозы.

– Вы меня за кого-то не того принимаете, – резко заявляю я и решительно прощаюсь.

На следующее утро у здания Советского представительства нашу делегацию ждал автобус для доставки в аэропорт Кеннеди. Сидим с Владасом на одной из последних скамеек автобуса, мирно беседуя о прошедших днях. Неожиданно входит Азаренков и снова начинает уговаривать меня подписать все ту же бумагу. Снова решительно отказываюсь. Окинув меня злобным взглядом, он быстро удаляется... Некоторое время спустя, уже в Москве, я узнаю, что в США я вел себя непристойно, хамски разговаривал с американскими учеными, пренебрежительно относился к членам делегации и вообще заслуживаю самого сурового наказания. Все эти сведения, конечно же, были получены все от того же Азаренкова. К счастью, они прошли через М.Я.Марова, который, по его рассказу, не дал этому доносу разрастись до больших для меня неприятностей. Думаю, что главную роль в благополучном исходе инцидента сыграла моя близость к Георгию Ивановичу. И, конечно же, я могу только догадываться, зачем Азаренкову нужна была моя подпись.

ПЕРВЫЕ ШАГИ В ИССЛЕДОВАНИИ ФИЗИКИ

КОСМИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА

С февраля 1968 года я начал делать постоянные дневниковые записи. Однако первые три года в них почти полностью отсутствовали сиюминутные зарисовки, сиюминутные размышления, оценки только что прошедших событий. Воспоминания недавнего прошлого, выписки из прочитанных книг, публицистических выступлений, статей, из заинтересовавших меня высказываний – вот основное содержание моего дневника в те уже далекие годы. Все события того времени приходилось восстанавливать по памяти, сохранившимся отдельным документам. Но без детального разбора прошлого невозможно понять логику настоящего, мотивацию тех или иных поступков в этом настоящем, сделать посильный прогноз на будущее.

Переход в ИКИ АН СССР возлагал на меня большую ответственность не только перед Георгием Ивановичем, которому я обязан был помогать в деле становления института, в деле организации его собственного научного отдела, но и перед молодыми научными сотрудниками. Они нуждались в моей поддержке и как непосредственного начальника, и как старшего товарища. От меня они ждали помощи в освещении того круга научных задач, в котором они могли бы плодотворно трудиться. Мои же трудности заключались в том, что, во-первых, возникавшие научные проблемы для меня также были новыми и приходилось постигать их впервые, а во-вторых, мехматское образование воспитало привычку ставить задачи, отталкиваясь не от научных проблем исследования того или иного физического объекта, а от научных проблем, связанных с возможностью решения тех или иных дифференциальных уравнений применительно к различным задачам физики. В физике же и, в частности, в астрофизике хорошая идея, основанная на приближенных оценках, на сильно упрощенных моделях, часто ценится гораздо выше, чем скрупулезное, достигаемое длительными и трудоемкими расчетами решение математически точно поставленной проблемы. Изменения наших представлений об окружающем нас мире часто происходят быстрее, чем время, затрачиваемое на решение точно поставленной задачи. И в этом отношении качественные и быстрые оценки бывают важнее длительных количественных исследований тех или иных научных проблем. Диалектика взаимодействия двух таких подходов, по-моему, аналогична взаимодействию активной и пассивной систем во всяком механическом устройстве: гироскоп (пассивная система) предохраняет ракету от самоуничтожения при отклонении ее траектории от расчетной. Главное – использовать оба подхода в разумной пропорции. Я на всю жизнь запомнил высказывание известного американского физика Р.Фейнмана в его популярных «Лекциях по физике»:

«Каждый, кто хочет всерьез анализировать свойства вещества, должен сначала написать основные уравнения и попытаться решить их. Но каждого, кто начинал с этого, ждала неудача. Успех приходил лишь к тем, кто подходил к делу как физик: у этих людей сначала не было ничего, кроме грубой идеи, а затем они находили верное приближение, соображая, что в этой трудной ситуации можно считать большим, а что малым. Задачи в этой области столь сложны, что даже не очень четкая и половинчатая идея оправдывает затраченное на нее время, и можно то и дело возвращаться к одной и той же задаче, приближаясь понемногу к ее точному решению» (Фейнмановские лекции по физике, т. 4, «Мир», Москва, 1965 г., стр. 6).

Новое пополнение Отдела космической газовой динамики в основном состояло из выпускников кафедры аэромеханики и газовой динамики механико-математического факультета МГУ, заведующим которой был Георгий Иванович и на которой я преподавал тогда в качестве доцента. И естественно, что недостатки мехматского мышления были присущи этому новому пополнению. Опыт почти семилетней работы в прикладном НИИ тепловых процессов пригодился мне здесь в полной мере. Продолжая работать в духе мехматского образования над проблемами исследования линейных и нелинейных волн в разреженной плазме, описываемой уравнениями Чу, Гольдбергера и Лоу при отсутствии «столкновений» между заряженными частицами и магнитогидродинамическими уравнениями с учетом Холловской дисперсии при определяющей роли таких «столкновений», я не оставлял размышлений о необходимости создания хороших математических моделей для окружающих нас в космическом пространстве физических явлений. Я ясно сознавал, что для успеха должна возникнуть какая-то хорошая идея, но мне еще было неясно, в какой из областей космической физики. Первая удача пришла абсолютно неожиданно. Хотя она и не стала источником моих последующих исследований, но явно придала мне уверенности в правильности избранного пути.

Вместо притчи о Подгорном надо заполнить каким-либо текстом о моделироввании.

РОЖДЕНИЕ ХОРОШЕЙ НАУЧНОЙ ИДЕИ

Я продолжал дальнейшие поиски научных задач в области космической газовой динамики. В том же 1969 году, размышляя о чисто математической проблеме сращивания решения для сверхзвукового солнечного ветра с решением для окружающего солнечную систему межзвездного газа, мне случайно удалось узнать от Димы Курта, ученика Шкловского, что все звезды и, в частности, Солнце движутся друг относительно друга со скоростью, равной примерно 20 км/сек. Мне тут же пришла в голову мысль, что при таком движении звезд они с той же скоростью могут двигаться относительно межзвездного газа. Если это так, то при температуре межзвездного газа в 10 тысяч градусов Солнце движется в нем со сверхзвуковой скоростью. Возникает интересная задача о взаимодействии сверхзвукового солнечного ветра со сверхзвуковым потоком межзвездной среды. Необходимо было сделать следующий шаг: построить математическую модель возникающего при этом сложного течения. Удача сопутствовала мне.

Сентябрь 1969 года. В Крыму в одном из санаториев Мисхора проводится 6-й Международный симпозиум по космической газовой динамике. Присутствует весь цвет советской и иностранной астрофизической науки. Здесь же и Андрей Геннадиевич Куликовский (ныне академик РАН), с которым нас связывают не только теплые чувства друг к другу, но и старые научные связи, совместные работы. Он не астрофизик. Талантливый и скромный ученик Леонида Ивановича Седова, он, будучи еще студентом 3-го курса механико-математического факультета, одним из первых в СССР начал заниматься вопросами магнитной гидродинамики. Его книга "Магнитная гидродинамика" (Москва, Физматгиз, 1962 г.), написанная совместно с Гришей Любимовым, стала классической и была удостоена премии АН СССР им. С.А.Чаплыгина. Работая в Математическом институте АН СССР им. Стеклова, Андрей свободно владел математическим аппаратом механики. При этом он обладал и прекрасной физической интуицией, что чрезвычайно редко бывает в математической среде. Именно ему я и рассказал в Крыму возникшую идею построения модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой. Андрей очень удивился, что такая задача математически еще не решена, и предложил решить ее в упрощенном гиперзвуковом приближении тонкого слоя. Лежа на пляже под еще палящими лучами щедрого южного солнца, мы составили основные уравнения, которые описывали возникающее газодинамическое течение, и пришли к заключению, что для их численного решения в наиболее общем случае необходимо кого-нибудь привлечь. К счастью, здесь же, на конференции, находился молодой сотрудник нашего Отдела космической газовой динамики ИКИ Костя Краснобаев, впоследствии под моим научным руководством защитивший кандидатскую диссертацию (ныне он профессор кафедры аэромеханики и газовой динамики МГУ). Ему мы и предложили численно решить поставленную задачу. Наша совместная статья была подготовлена к печати в феврале 1970 года и представлена академиком Петровым в «Доклады АН СССР». В этом журнале она и опубликована под названием «Модель взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой» (ДАН СССР, т. 194, № 1, 1970).

Подробно рассказываю об этой работе только потому, что она стала классической, если под этим термином понимать работы, на которые имеются ссылки в научной литературе в течение более 20 лет после их публикации. Докладывая ее в январе 1971 года на семинаре в Goddard Space Flight Center, я еще не предполагал, что она послужит источником ряда идей в таких астрофизических проблемах, как проблема обтекания межзвездных глобул межзвездной средой или проблема взаимодействия звездных ветров в двойных системах. И тем более я не предполагал, что во второй половине 70-х годов в США будут запущены четыре космических аппарата «Вояджер-1» и «Вояджер-2», «Пионер-10» и «Пионер-11», основной целью которых будет исследование внешних областей солнечной системы, а наша модель станет основой для интерпретации экспериментов, выполняемых на этих аппаратах. Несколько десятилетий почти все силы моей лаборатории были направлены на разработку этой модели в свете все новых данных, получаемых из космоса. Уже сейчас можно сказать, что многие предсказания физических явлений, полученные в нашей современной модели, подтверждены экспериментальными данными, получаемыми на космических аппаратах.

ПОЕЗДКА В ИТАЛИЮ ПЕРЕД ЗАЩИТОЙ ДОКТОРСКОЙ ДИССЕРТАЦИИ

После того как в декабре 1969 года мне удалось закончить очень трудоемкое математическое исследование классической газодинамической задачи о волнах Римана, но в несколько экзотической магнитной гидродинамике Чу, Гольдбергера и Лоу, у меня стали возникать мысли о докторской диссертации. Мучительно трудно оценивать свои собственные работы. При представлении кандидатской диссертации ее оценка ложится на плечи научного руководителя. Оценить же свои работы для возможности представления их в качестве докторской диссертации ты должен сам. И за результаты ее защиты также приходится отвечать самому. Наконец я решился. Решимость основывалась не на том, что я высоко оценивал уровень собственных работ, сделанных за восемь лет с момента защиты кандидатской диссертации, а на том, что к 1970 году в ИКИ появилось много докторов наук, уровень знаний которых так же, как и их научный кругозор, были существенно ниже моего. Я думаю, что этот факт был обусловлен двумя причинами. Первая причина связана с тем, что в новый институт потянулось много номенклатурщиков, которых больше всего волновала новая «кормушка», а соответствующие степени они получили «по случаю». Например, занимавшему ранее административный пост Ученого секретаря МНТС Г.А.Скуридину докторская степень была присуждена без оформления диссертации и без защиты, просто за запуски искусственных спутников Земли. Вторая причина, как мне кажется, была обусловлена сильно отличающимися требованиями к диссертациям в различных областях научных знаний. Для себя, например, я открыл новый тип появившихся в ИКИ ученых, которые называются «интерпретаторами». Не зная глубоко ни теории, ни эксперимента, они пытаются объяснять результаты проведенных другими экспериментов, поверхностно пользуясь увиденными ими теоретическими формулами. Особенно много неквалифицированных интерпретаторов среди геофизиков, занимающихся космической физикой. Многие из них были уже возведены в степень докторов наук и претендовали на роль руководителей научных направлений. Деятельность таких ученых казалась мне даже опасной для науки, поскольку часто приводила к неверным трактовкам, к неверным выводам, к неверным представлениям о развитии перспективных исследований. Чтобы эффективно сопротивляться возникшей опасности, я не должен был быть ниже их рангом.

К маю 1970 года я составил план диссертации, но ее написание пришлось отложить на три месяца. В июле, через два месяца после Ленинградской сессии КОСПАР, мне предстояла поездка в Италию на 7-й Международный симпозиум по динамике разреженного газа. Симпозиум проходил в городе Пиза с его знаменитой падающей Пизанской башней, изумительной по готической красоте Соборной площадью, старинным университетом. В здании университета и проходили наши заседания. В качестве доклада я представил работу по исследованию волн Римана в гидродинамике Чу, Гольдбергера и Лоу, которая должна была вот-вот появиться в «Известиях АН СССР», в серии «Механика жидкости и газа».

В Италии я не утруждал себя наукой. Мне необходимо было отдохнуть после напряженного года, перед тяжелым трудом написания диссертации и ее защитой. Моему отдыху чрезвычайно способствовало то обстоятельство, что жили мы в живописном курортном городке Террения, расположенном на берегу Лигурийского моря, в 60 километрах от Пизы. После утомительных дневных заседаний вечерние купания в море сразу же снимали напряжение, приводили нас в состояние умиротворенности и покоя.

В один из выходных от симпозиума дней я решил совершить индивидуальную экскурсию во Флоренцию. У меня сохранилась карта, на которой шариковой ручкой прочерчен проделанный мною путь по этому городу-музею. Пешком я пересек его за какие-нибудь три часа от Центрального вокзала до самой высокой точки Флоренции, площади Микеланджело, и обратно. Мой путь к площади Микеланджело пролегал через Piazza Signoria, Ponte Vecchio и парк Boboli, а обратно я шел через Ponte Alle Grazie, Piazza S.Croce, Piazza S.Maria Novella и Piazza Duomo. Мне доставляет истинное наслаждение повторять все эти названия на итальянском языке, ибо они звучат, как музыка, а сам город освящен гением великих художников эпохи Возрождения. По пути я посетил картинные галереи Уффици и Питти, прошел мимо дома, где некоторое время работал Достоевский. Горький привкус остался от росписей, оставленных современными итальянскими варварами на многих великих памятниках зодчества. Трудно себе представить, что к творениям Микеланджело или Леонардо да Винчи можно относиться не как к святыням.

В отличие от камерной Флоренции, Рим произвел на меня неизгладимое впечатление великого города. Сюда наша делегация, состоявшая из пяти человек, приехала всего на сутки по приглашению профессора Шиндлера, работавшего в то время во Фраскатти, пригороде столицы Италии. Это был тот самый Карл Шиндлер, который одновременно со мной занимался исследованием возможностей лабораторного моделирования обтекания Земли солнечным ветром. Списавшись с ним из Пизы, я попросил его рассмотреть возможность нашей встречи для обсуждения научных проблем, представлявших общий интерес. Вместе со мной он пригласил и остальных советских ученых. Субботнее утро мы провели во Фраскатти, но где-то около полудня уже были в Риме, чтобы утром в воскресенье вылететь в Москву. Никогда в жизни я не ходил так много пешком, как в этом вечном городе: с двенадцати часов дня до трех часов ночи, почти без отдыха, почти без копейки денег, почти без еды.

Чисто советская история связана с нашим безденежьем в Риме. Обычно членам советских делегаций суточную валюту почему-то раздавал специально выделенный для этой миссии человек и то только по приезде в страну назначения. Иногда ее давали не сразу всю, а по частям. А вдруг ученый раньше времени растратится? А если ему отдать всю валюту сразу, то не сбежит ли, не останется ли в капиталистическом раю? На этот раз столь почетная обязанность лежала на старшем научном сотруднике Вычислительного центра АН СССР Всеволоде Павловиче Шидловском. Во всех наших с ним совместных поездках именно ему доверяли эту миссию официальные советские органы. Для поездки в Италию часть денег, на нашу беду, ему выдали в советских именных чеках, которые он по какой-то неведомой нам причине до конца поездки не хотел обменивать на лиры. Так мы и приехали в Рим, надеясь, что Шидловский наконец-то отдаст наши кровные денежки. Но не тут-то было. Единственный банк, который обменивал советские чеки, оказался в субботу и воскресенье закрыт. Так мы лишились по 25 долларов каждый, а чеки были возвращены в Академию наук СССР.

Рим – это одно из сильнейших впечатлений моей жизни. Это еще одно, как и Памир, чудо света. Я никогда не забуду древнего его величия с остатками знаменитого Колизея, с загадочным Пантеоном, с закованным в высоченные гранитные берега, почти пересохшим в то время Тибром, с потрясающим по своей красоте собором Св. Петра, от которого полукругом, окаймляя площадь с тем же названием, расходится колоннада, увенчанная скульптурами святых. Валясь с ног от усталости после почти двенадцатичасовой ходьбы по городу, я не смог отказать себе в удовольствии отправиться ночью к фонтану Треви, чтобы по установившейся туристической традиции бросить в его воды монету на счастье побывать здесь еще раз...

Вернувшись в Москву, я решил взять отпуск и приступить к написанию диссертации. Это был один из самых замечательных моих отпусков. Стояло прекрасное солнечное лето. Вооружившись картой Подмосковья и бутербродами, я каждое утро отправлялся в поход, чтобы в вечерние часы возвращаться домой, в свою новую квартиру, свой совмещенный со спальней рабочий кабинет для написания очередных страниц своего никому ненужного, кроме будущих оппонентов, опуса. Цель моих походов заключалась, во-первых, в ознакомлении с достопримечательностями абсолютно неизведанных мной окрестностей города, в котором я родился, и, во-вторых, с огромным желанием расслабиться в прогулках по лесным тропинкам, в купаниях в подмосковных речушках. Обычно я выбирал те участки этих речушек, которые еще не прошли городское «чистилище».

В это лето я открыл для себя Дом-музей И.Тютчева в двух километрах от станции Ашукинская, который заботливо сохранялся какими-то его дальними родственниками, Мелеховскую усадьбу – музей Чехова, где написан «Вишневый сад», великолепный ансамбль Звенигородского монастыря, в четырех километрах от которого находится малознакомая для москвичей деревня Дютьково, где жил и работал русский композитор Танеев и где его связывали узы трогательной дружбы с замечательным художником-пейзажистом И.Левитаном...

Забавная сцена произошла со мной во время одного из таких походов. Однажды, собираясь в очередную вылазку к известной церкви в деревне Уборы, мне очень захотелось по дороге посмотреть дачу Хрущева, где проходила знаменитая по своей скандальности его встреча с деятелями литературы и искусства. Миновав поселок Введенское, я перешел мостик через Москву-реку и оказался у лодочной станции, которая, судя по всему, и являлась отправным пунктом лодочной прогулки, фотографиями которой пестрела десять лет назад пресса. Пройдя немного вдоль берега реки, я решил подняться по крутому подъему к лесному массиву, у входа в который висела табличка «Посторонним вход воспрещен!» Было безлюдно. Среди деревьев мелькнули строения усадьбы. От нее отходила великолепно асфальтированная дорога с выстроившимися вдоль нее фонарными столбами. Не встречая никого, я снял рубашку, чтобы подставить свое оголенное тело жарким лучам летнего солнца, и, посвистывая, двинулся вдоль этой дороги к конечной цели. Мое беспечное настроение было прервано странной картиной в духе итальянского детектива. Под одним из фонарных столбов, прислонившись к нему спиной, сидел милиционер и... крепко спал. Ноги его были вытянуты, а в руках он держал винтовку. Видимо, разбуженный моим свистом, милиционер испуганно вскочил и быстро спросил:

– Что Вы здесь делаете? Здесь ходить нельзя!

Не растерявшись, на его вопрос отвечаю вопросом:

– Скажите, пожалуйста, где здесь деревня Уборы?

За его спиной я уже видел знакомую мне по картинкам трехъярусную церковь, выполненную в стиле московского барокко...

В сентябре 1970 года в качестве подарка к моему 36-летию моя 12-летняя дочь подарила мне вылепленную из пластилина скульптурную группу, изображавшую «новорожденного», который, заложив ногу за ногу, сидит на лавочке перед каким-то храмом и любуется им. На колене его – котомка с бутербродами и купальными принадлежностями.

В том же сентябре я представил к защите докторскую диссертацию под названием «Гидродинамические течения анизотропной плазмы». Ее защита проходила через три месяца в помещении... столовой ИКИ. К тому времени Институт космических исследований уже два года, как перебрался в собственное помещение на Юго-западе столицы. Огромная многоэтажная коробка основного здания еще строилась, когда дирекция и еще немногочисленные сотрудники разместились во временных помещениях, которые сразу же были прозваны "парикмахерскими". Их внешний вид напоминал салоны-парикмахерские, строившиеся тогда по всей Москве в виде двухэтажных стеклянных зданий. Здесь же временно располагалась и небольшая столовая. По площади она представляла в то время единственно пригодное в институте помещение для заседаний Ученого совета ИКИ, для проведения научных семинаров, партийных и хозяйственных активов.

Помню маленький зальчик, заполненный членами Ученого совета, оппонентами, сотрудниками института и друзьями. Здесь же и Елена Адольфовна, отношение которой ко мне резко менялось в лучшую сторону вместе с моим карабканьем вверх по лестнице научных званий. Заседание открывает Ученый секретарь ИКИ Юра Рылов. Ему абсолютно не подходит эта случайно доставшаяся должность. Талантливый физик, окончивший кафедру теоретической физики МГУ, автор классических работ по общей теории относительности и по квантовой механике, человек высоких нравственных качеств, он вынужден был занять административный пост из-за трений с начальством Отдела космических лучей, где он перед этим работал. Мне выпало в дальнейшем счастье принять его в свою лабораторию, в которой он уже много лет продолжает трудиться над своими оригинальными исследованиями. Сильно заикаясь от волнения, Юра зачитал мои анкетные данные. Его слова, заглушаемые нудным гудением работающего холодильника, едва ли доходили до присутствующих в зале. Позже Гена Шефтер рассказал мне, что Елена Адольфовна с недовольным видом просила его прекратить посторонние разговоры из-за плохой слышимости происходящего спектакля. Мне тоже пришлось изрядно переволноваться: один из основных оппонентов, известный аэродинамик Горимир Горимирович Черный, ныне академик, появился на защите с опозданием на десять минут. Однако все кончилось благополучно, а Ученый совет ИКИ единогласно присудил мне степень доктора физико-математических наук. Банкет я устроил во вновь открывшемся тогда ресторане «Славянский базар» на улице 25-го Октября.

«НОВЫЙ МИР» – ДУХОВНЫЙ ЛИДЕР МЫСЛЯЩЕЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ «ПРАЖСКАЯ ВЕСНА»

В эти же годы меня продолжали волновать политические события, проходившие в мире и, в частности, в нашей стране. Вдохнув свежего воздуха периода хрущевской «оттепели», меня особенно волновали те процессы внутри страны, которые указывали на возможность возвращения политических репрессий в отношении к «инакомыслящим» или, как их тогда называли, «диссидентам». И первой ласточкой этих тенденций стал процесс над Даниэлем и Синявским. Именно после этого процесса я постоянно был записывать волновавшие меня проблемы в своем дневнике и, в частности, делать выписки из диссидентской литературы, которую на короткое время мне давали верные друзья и единомышленники. Поэтому неудивительно, что первыми записями были выписки из такой литературы.

_____________________________________________________________________________

 

 

6 февраля 1968 года

«Несвободный человек всегда идеализирует свою неволю. Так было в средние века, на этом всегда играли иезуиты. Юрий Андреевич не выносил политического мистицизма советской интеллигенции, того, что было ее высшим достижением или, как тогда бы сказали, – духовным потолком эпохи...

Участились микроскопические формы сердечных заболеваний. Это болезнь новейшего времени. Я думаю, ее причина нравственного порядка. От огромного большинства из нас требуют постоянного, в систему возведенного криводушия. Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь; радоваться тому, что приносит тебе несчастье. Наша нервная система не пустой звук, не выдумка. Она – состоящее из волокон физическое тело. Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас, как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно...

Я думаю, коллективизация была ложной, неудавшейся мерой, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности. Отсюда беспримерная жестокость ежовщины, обнародование не рассчитанной на применение конституции, введение выборов, не основанных на выборном начале» (Б.Пастернак «Доктор Живаго»).

24 марта 1968 года

«Скептицизм у меня – сарай при дороге – пересидеть непогоду. Но скептицизм есть форма высвобождения догматического ума, вот в чем ценность» (А.Солженицын «В круге первом»).

Я не был безразличен к судьбе моей страны, с которой тесно переплеталась и моя судьба. Воспитание нашего поколения основывалось на социалистической морали, фундамент которой составляли коммунистические догмы: социализм есть переходный этап от капитализма к коммунизму; общественное всегда выше личного (отсюда – личность всегда должна подчиняться обществу); учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина есть наивысшее достижение человеческой мысли; любые средства хороши для достижения основной цели – построения самого справедливого коммунистического общества. Перечисление этих догм можно было бы и продолжить. Однако главное заключается в том, что эти догмы вдалбливались в наши несчастные головы в детском саду, школе, средних и высших учебных заведениях, на работе через организованные почти повсеместно политические кружки не для построения, как тогда говорили, «светлого будущего» человечества, а для укрепления власти правящей элиты путем порабощения собственного народа. Всякое открытое несогласие с этими догмами, всякая попытка собственными силами разобраться в истине путем чтения запрещенной государством литературы (а разрешенной была только такая литература, которая служила правящему классу) карались по всей строгости так называемой социалистической законности.

Советскому человеку было отказано даже в праве знать свою собственную историю. Ему предлагалось изучать ее по учебнику «История СССР» в школе, который время от времени существенно перерабатывался в угоду политической конъюнктуре (чего стоит, например, требование учителей замазывать в учебнике довоенного издания портреты известных маршалов Тухачевского и Блюхера), или по «Краткому курсу истории ВКП(б)» в других учебных заведениях. Содержание этих учебников предлагалось как истина в последней инстанции.

Чтобы высвободить воспитанный с детства догматический ум, требовалось набраться определенной доли скептицизма, как рекомендует Солженицын в вышеприведенной выписке, а чтобы понять истину самому, требовалась правдивая информация. Долей скептицизма я уже обладал, поскольку мой дедушка Иван Матвеевич на многое, происходившее в СССР, открыл мне глаза. Правдивую информацию можно было получить, читая между строк официально разрешенную прессу или диссидентскую литературу, слушая активно заглушаемые зарубежные радио «Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкая волна» и др.

В конце 60-х годов, когда я уже был старшим научным сотрудником Института космических исследований, когда поток запретной литературы уже с трудом сдерживался органами КГБ, а открытую литературу многие научились читать между строк, у меня появился активный интерес к истинной нашей истории, к истинному устройству нашей политической системы, к осмыслению того, что с нами происходит. Конспекты книги Авторханова «Сталин», которые я делал в редкие минуты свободного времени, дали мне возможность по-новому взглянуть на нашу ближайшую историю. Интерес к политике усиливался еще и тем, что мое новое научное направление, связанное с исследованием физических процессов в условиях космического пространства, предполагало полную открытость, необходимость тесного сотрудничества с зарубежными учеными. Следующие выписки из моего дневника характеризуют круг моих вненаучных интересов того времени.

_____________________________________________________________________________

10 ноября 1970 года

 

В 1967 году состоялся Четвертый съезд писателей СССР. Этот съезд прошел под знаком сильного давления государственного аппарата на писательскую среду, под знаком грубого вмешательства в свободу творчества писателей. Больше всего досталось журналу «Новый мир», возглавляемому А.Твардовским. Военная повесть В.Быкова «Мертвым не больно», оригинальные автобиографические работы В.Катаева «Святой колодец» и «Трава забвенья», критические статьи В.Лакшина, новые произведения В.Некрасова, остро полемическая публицистика – все это, конечно, не нравится правящей элите, продажной прессе, продажным и (или) реакционным писателям, таким, как В.Кочетов, возглавляющим прокоммунистический журнал «Октябрь», или М.Шолохов. Все труднее публикуются новые интересные произведения в единственном либеральном журнале «Новый мир», все жестче работает цензура.

Повесть А.Солженицына «Раковый корпус» в течение длительного времени лежит в портфеле «Нового мира», но, судя по всему, так и не увидит свет.

Может быть, краткое содержание письма.

Как же пришлось разочароваться в моем кумире 60 – 70-х годов! Особенно после высказываний Александра Исаевича при триумфальном возвращении на Родину в конце 90-х годов и после прочтения его последних книг «Как обустроить Россию», «Россия в обвале», «Двести лет вместе». Ничего не понял в происходившем в нашей стране один из основных могильщиков коммунистической системы за время своего 18-летнего пребывания в Вермонте.

_____________________________________________________________________________

18 ноября 1970 года

Начало 1968 года... Журнал «Новый мир» продолжает быть духовным лидером мыслящей интеллигенции СССР. В виде литературного разбора пушкинского «Медного всадника» Даниил Гранин публикует «Два лика». Снова заостряется вопрос Достоевского: можно ли убить беззащитного, никому не нужного старика во имя какой-то светлой идеи, оправдана ли при этом жестокость? Печатается острая литературная и театральная критика Лакшина. Отдел публицистики «Нового мира» балансирует на грани дозволенного. Журнал под непрерывным обстрелом реакционного «Октября», руководимого главным редактором В.Кочетовым.

События литературной жизни совпали с необычными политическими событиями в «дружественной» Чехословакии. Снят Первый секретарь ЦК КПЧ А.Новотный, в течение длительного времени возглавлявший партию коммунистов этой страны. С именем Новотного, одного из последователей Сталина, связаны перемены, характерные для деспотического режима (карьеризм, удерживаемая штыками власть, создание состоящего из всякого рода подхалимов руководящего клана, удушение демократических свобод). Вместо него назначается Александр Дубчек, который сразу же начал преобразования с отмены цензуры над средствами массовой информации. Это дало толчок к развертыванию свободной дискуссии на самые различные темы. Его сторонники, такие, например, как Й.Смрковский и О.Шик, подвергли резкой критике экономические основы, заложенные в государстве Новотного. Стали подвергаться сомнению принципы дружбы между СССР и Чехословакией. Высказывалось недовольство тем, что СССР является фактически диктатором в этой дружбе.

Все это, естественно, не могло не вызвать резко негативной реакции руководства СССР. Газеты «Правда», «Известия» и др. переполнены тенденциозными сообщениями о событиях в Чехословакии. Статьи вещают об «антисоветских» выступлениях в чехословацкой прессе, по телевидению, на митингах; о «ревизионистских» выступлениях О.Шика по экономическим вопросам, о создании различных «антисоветских» клубов. В чехословацкой прессе высказываются соображения о необходимости выхода ЧССР из Варшавского пакта.

Обеспокоенные тенденцией к демократическим преобразованиям в Чехословакии сверху, что «грозило» усилением аналогичного процесса в СССР снизу, советское руководство в лице Брежнева и Косыгина устраивало различные встречи со своими марионетками В.Гомулкой в Польше, В.Ульбрихтом в ГДР, Я.Кадаром в Венгрии, Т.Живковым в Болгарии. В результате этих встреч началось бряцание оружием войск Варшавского пакта вблизи чехословацкой границы. Всячески раздувались бредовые версии о возможном проникновении западных немцев в Чехословакию и о сосредоточении их войск у западных границ ЧССР. Все это вместе с многочисленными предупреждениями об «опасных тенденциях» развития событий в Чехословакии накаляло и без того напряженную обстановку.

В то же время режим А.Новотного распался, как карточный домик (по-моему, именно так должен происходить распад в условиях диктаторского режима), а Александр Дубчек стал национальным героем. Его действия по отмене цензуры, демократизации всего аппарата, а также лояльное отношение к различным точкам зрения не могло не привлечь на его сторону подавляющего большинства населения страны, долгое время находившейся в цепких объятиях Советского государства. Чехословакия готовилась к съезду КПЧ, на котором должны были узаконить преобразования, происшедшие в партийном аппарате. Этого, конечно же, не могло допустить советское руководство!

Утром 21 августа 1968 года все центральные газеты СССР ошеломили советский народ сообщением ТАСС о вступлении войск СССР, ПНР, НРБ, ВНР и ГДР в Чехословакию. В сообщении цинично говорится: «ТАСС уполномочен заявить, что партийные и государственные деятели ЧССР обратились к Советскому Союзу и другим союзным государствам с просьбой об оказании братскому чехословацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами...» Где же здесь имена тех деятелей, которые обратились с этой просьбой? О них никто не знает и никогда не узнает, поскольку их просто нет. Далее в сообщении: «Советские воинские подразделения вместе с воинскими подразделениями названных стран 21 августа вступили на территорию Чехословакии. Они будут незамедлительно выведены из ЧССР, как только создавшаяся угроза завоеваниям социализма в Чехословакии, угроза безопасности стран социалистического содружества будет устранена, и законные власти сочтут, что в дальнейшем пребывании там этих войск нет необходимости...» Позднее мы узнаем, что, согласно «мирному» договору, пребывание советских войск на территории ЧССР будет узаконено на неопределенное время.

Таким образом, только силой оружия советскому руководству удалось предотвратить опасность, которую она видела в процессе демократизации государственного и партийного аппарата ЧССР. Операция по захвату Чехословакии была проведена неожиданно, быстро и с военной точки зрения блестяще. По непроверенным слухам Дубчек, Смрковский и некоторые другие члены нового руководства ЧССР были арестованы и привезены в Москву. Оказавшиеся в это время в Югославии О.Шик, И.Гаек, Ф.Власек, Ш.Гашпарек объявили, что они за пределами Чехословакии будут выполнять правительственные функции. 23 августа 1968 года в Москву с визитом прибыл Президент ЧССР Людвиг Свобода. По слухам, на приеме у Брежнева он вытащил пистолет, чем вызвал панику среди присутствовавших, и заявил, что тут же покончит с собой, если не освободят Дубчека и Смрковского.

Чехословацкая интеллигенция выступила с обращением под названием «Две тысячи слов», подписанным сильнейшим шахматистом ЧССР гроссмейстером Л.Пахманом, олимпийским чемпионом стайером Эмилем Затопеком, всемирно известным путешественником И.Ганзелкой и многими другими известными чехословацкими деятелями литературы, искусства, науки. В этом обращении, в частности, отмечается, что партийная работа должна стоять рядом с государственной работой, а не над ней, и должна сводиться только к идеологической работе, а не к политической диктатуре. Эта идея была особенно опасной для партийных боссов, поскольку проведение ее в жизнь означало лишение их аппарата политической власти через посредство вооруженных сил. Поэтому обращение «Две тысячи слов» подверглось особенно ожесточенным нападкам со стороны советской прессы, а его авторы сразу же превратились в «диссидентов».

Югославское и румынское правительства, группа Мао Цзе-дуна в Китае вместе с подавляющим большинством западных стран резко осудили действия СССР в Чехословакии, что можно было уловить из непрерывных сообщений ТАСС, опубликованных в советской печати после 21 августа. Неожиданно 28 августа в газетах появляется «Коммюнике о советско-чехословацких переговорах», на которых со стороны ЧССР присутствовали Президент Л.Свобода, Первый секретарь ЦК КПЧ А.Дубчек, Председатель Национального собрания ЧССР, член Президиума ЦК КПЧ Й.Смрковский, О.Черник и другие. Не есть ли это подтверждение слуха об ультиматуме Л.Свободы, упомянутого выше? Ведь 23 августа его встречали одного (газетные фотографии подтверждают это). С советской стороны на переговорах присутствовали Брежнев, Косыгин, Подгорный и др. С подписания коммюнике в ЧССР началось отступление от принципов «Пражской весны», как позднее стал называться короткий всплеск процесса демократизации в этой социалистической стране. Сила оружия сыграла свою зловещую роль. Первым секретарем ЦК КПЧ был назначен Густав Гусак – бывший Первый секретарь ЦК КП Словакии. Смрковский, Дубчек и все их единомышленники были сняты со всех своих постов.

В Москве на Красной площади группа интеллигенции устроила демонстрацию протеста против вторжения войск в Чехословакию. В группе протестующих были Лариса Даниэль, жена Ю.Даниэля, и Павел Литвинов, внук первого советского министра иностранных дел. Все, кто принимал участие в этой демонстрации, были арестованы, а затем сосланы.

21 декабря 1970 года

Так была закончена расправа с Чехословакией, осмелившейся мирным путем выйти из «дружеских» объятий СССР. Несколько позже Дубчек, Смрковский и их единомышленники были изгнаны сначала из ЦК КПЧ, а затем и из самой партии. Декларировавшийся вначале вывод советских войск из Чехословакии так и остался на бумаге, а их пребывание на территории суверенного государства было обосновано «мирным договором». Людвиг Свобода остался при этом Президентом ЧССР. Снова ввели цензуру, а чехословацкие газеты стали цинично печатать «многочисленные проявления любви и дружбы народов Чехословакии к народам СССР». Советские представители, посетившие Чехословакию после этих событий, рассказывали, что на каждом шагу они испытывали на себе враждебное отношение к русским. В мае 1969 года я должен был поехать в Прагу на сессию КОСПАР, но, испытывая чувство стыда перед чехами, отказался от поездки. Разве могло быть иначе? Какие чувства может испытывать человек по отношению к своему поработителю? Разве может чех забыть день, когда вся Прага провожала в последний путь Яна Палаха, покончившего жизнь самосожжением в знак протеста против оккупации Чехословакии (сцену похорон я наблюдал по телевизору, находясь в январе 1969 года в Нью-Йорке)? Но танки и пушки сделали свое черное дело. Внешне в Чехословакии все стало спокойно. Однако моральный урон, нанесенный простому русскому человеку, трудно переоценить! А что же русский человек? Он остался почти глух к событиям в Чехословакии. Многие даже поверили россказням советских газет о том, что ввод войск Варшавского пакта в Чехословакию якобы предотвратил вторжение туда войск стран Запада.

1969 год ознаменовался новым наступлением реакции на литературу и искусство в СССР. Продолжает преследоваться журнал «Новый мир». Ходят слухи о возможном снятии А.Твардовского с поста главного редактора. Октябрьский и ноябрьский номера «Нового мира» публикуют нашумевшие записки Л.Гинзбурга (автора «Бездны» о краснодарском процессе над гитлеровскими карателями) «Потусторонние встречи». В этих записках бросаются в глаза аналогии событий в СССР с теми событиями, которые происходили в гитлеровской Германии (преследование инакомыслящих, поголовное вступление в нацистскую партию по карьеристским соображениям, любовь к лозунгам, воспевание фюрера и т.п.). В газете «Правда» сразу же появляется статья, в которой говорится: «Следует сказать и о фактах невзыскательности отдельных редакций при отборе материалов для публикации. Серьезными недостатками страдают помещенные в 10 и 11 номерах журнала «Новый мир» за 1969 год заметки Л.Гинзбурга «Потусторонние встречи». Автор сосредоточился на всяческих подробностях «жития» Гитлера и приближенных к нему деятелей нацизма. Одного за другим, будто каких-то заслуживающих внимания людей, представляет он читателю такие политические трупы, как Ширах, Шахт, Шпеер, Эссер, детально описывает встречу с личной секретаршей «фюрера» Юнге, с сестрой гитлеровской любовницы Евы Браун... И все ради чего? На этот вопрос трудно ответить. По крайней мере, о «Потусторонних встречах» не скажешь, что они помогают разоблачению социально-классовой сущности фашизма. А вот дурной сенсационностью от них отдает» («Правда» от 13 апреля 1970 года, автор А.Дмитрюк, заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС).

Трудно поверить, что столь «высокопоставленная личность» не понимает основной идеи этих записок. Кроме аналогий, в записках Л.Гинзбурга поднимается вопрос о том, почему люди, участвовавшие в столь чудовищных преступлениях, не считают себя виновными, не считают себя даже участниками злодеяний. Все они либо военные люди, исполнявшие приказы свыше, либо они ничего не знали о происходящем, либо считали своим священным долгом защищать отечество. Они «обычные» люди, любящие детей, цветы, природу, музыку...

2 января 1971 года

 

РАЗГОН «НОВОГО МИРА». НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ А.И.СОЛЖЕНИЦЫНА

 

1970 год ознаменовался новыми репрессиями в отношении свободного литературного творчества. Одной из их жертв стал главный редактор «Нового мира» А.Твардовский. Он был снят с этой должности. Вместе с ним из журнала изгнан ряд членов его редколлегии, включая критика Лакшина. Главным редактором назначен малознакомый читательской аудитории В.А.Косолапов. С этого момента журнал медленно, но неуклонно стал выходить из поля либерализма.

Прошедший год совпал со столетием со дня рождения В.И.Ленина. И почти весь год было тошно от беспрерывного славословия по радио и телевидению в адрес основоположника советского государства, нескончаемого потока статей в газетах и журналах об этом «выдающемся» событии. Буквально опостылели почти насильственные мероприятия в клубах, в министерствах, на заводах, в школах, в институтах, которые были приурочены к столь знаменательной дате. Под флагом ленинских принципов «партийности литературы», «невозможности мирного сосуществования в области идеологии», «непримиримости к буржуазной идеологии», запрудивших страницы официальной прессы, власть принялась за новый зажим литературы и искусства.

Между тем в рукописи распространялось письмо академика Сахарова, доктора физико-математических наук Турчина и историка Роя Медведева, адресованное советскому руководству, в котором авторы выражали свое беспокойство по поводу событий, происходящих в СССР. В письме приводились статистические данные о провале наших экономических планов, о сильном отставании по темпам развития хозяйства и предлагались некоторые рекомендации, касающиеся возможностей ликвидации этих негативных явлений. В частности, в письме указывалось на необходимость развивать демократию, давать людям свободно высказывать свои мысли, а наиболее талантливым давать возможность высказывать опережающие суждения о развитии нашего общества. Только раскрепощение духа может стать стимулом в резком скачке экономики. Письмо передавалось всеми радиостанциями западных стран... Руководство осталось глухо и к этим призывам, а авторы письма были преданы анафеме.

Неожиданно изгнанному из Союза советских писателей Солженицыну была присуждена Нобелевская премия в области литературы за 1970 год. Некоторое время советские газеты хранили по этому поводу полное молчание. И вдруг, в газете «Правда» появилась циничная заметка об идеологической диверсии шведской академии, присудившей премию «отвергнутому советским народом писателю, выведенному из ССП в связи с его антисоветскими писаниями». И снова все делается «от имени народа»! Для партийного руководства нобелевский комитет был хорош, когда премия присуждалась Шолохову!

Виолончелист М.Ростропович, находясь в зарубежном турне, выступает с письмом в защиту Солженицына, который жил у него на загородной подмосковной даче в Жуковке. В этом письме Ростропович напоминает о событиях 1948-1949 годов, во время которых были подвергнуты гонению композиторы Д.Шостакович и С.Прокофьев, а также многие деятели литературы, науки, искусства за их «космополитизм». По возвращении на Родину Ростропович был подвергнут тщательному и грубому таможенному досмотру. В знак протеста Ростропович отменил свой концерт в Большом зале Московской консерватории, который был назначен на 28 декабря 1970 года. На этом концерте он вместе с Д.Ойстрахом и С.Рихтером должен был играть тройной концерт Бетховена.

СОБЫТИЯ В ПОЛЬШЕ

Не обошлось без бурных событий и в лагере социализма. Все побережье Польши было охвачено восстанием польских рабочих, недовольных экономическим положением, тоталитарным режимом. Подавление восстания танками и армией, открыто стрелявшей в свой народ, было отмечено большим кровопролитием с многочисленными жертвами. Оценка официальной польской прессы: антисоциалистические силы подняли голову, организовав мятеж. Но... через два дня был снят со всех постов В. Гомулка – главный руководитель Польской Народной Республики (ПНР). Кончилась эра отъявленного польского антисемита! У руля ПНР встал Эдвард Герек. В первом же своем выступлении по польскому радио и телевидению он сказал: «Города побережья Гданьск, Гдыня, Щецин и Эльблонг стали местом выступлений, рабочих эксцессов, уличных столкновений. Погибли люди... Последние события болезненным путем напомнили нам о той основной истине, что партия должна всегда поддерживать тесную связь с рабочим классом и всем народом, что ей нельзя утратить общий язык с трудящимися...»

Какое признание! Это первое признание собственных ошибок главой коммунистической партии и государства в истории социалистических стран! Но не так ли начинал и В.Гомулка после сталинской тюрьмы?!

_____________________________________________________________________________

ТАМАРА СТЕПАНОВА

Наблюдая экономическую и политическую ситуацию, сложившуюся в СССР в эти годы, я видел ее неуклонное движение в пропасть. Меня волновали проблемы страны, и не хотелось слепо брести по ухабам нашей жизни в социалистическом государстве. Я должен был понять, что с нами происходит и попытаться предсказать, что с нами станет в ближайшем будущем. Я хотел встретить его во всеоружии. Последние же сведения, связанные с движением «диссидентов», с политическими репрессиями относительно тех или иных лиц, посвятивших свою жизнь этому движению, я часто получал от подруги Ирэны Тамары Степановой. Она регулярно слушала «вражеские голоса», сообщала мне последние новости и регулярно снабжала «диссидентской» литературой. Врач по образованию, в довольно молодом возрасте получившая инвалидность, она мужественно оказывала медицинскую, материальную и моральную помощь Арине Гинзбург, племяннице ее мужа художника «Мосфильма» Кости Степанова. Не боясь преследований КГБ, Тамара посещала квартиру Гинзбургов на улице Волгина в самые трудные периоды их жизни. Именно в этой квартире произошел обыск с «обнаружением» подброшенной иностранной валюты, якобы используемой Александром Гинзбургом для своей «диссидентской» деятельности. Помню, как однажды поздним вечером я провожал Арину домой после какого-то вечера у Тамары. Сойдя с автобуса у улицы Волгина, я предложил Арине проводить ее до дома. Но она категорически отказалась: ее квартира под наблюдением сотрудников КГБ, и она не хочет подвергать меня опасности. Однажды Тамара собирала деньги в Фонд помощи семьям людей, пострадавших из-за политических репрессий, который возглавил А.Гинзбург после высылки из страны А.Солженицына. Мы с Ирэной внесли свою посильную лепту.

Наиболее опасным призраком, нависшим над страной, мне казалась реальная угроза возвращения сталинского режима, возвращения ГУЛАГА, описанного в уже прочитанной к тому времени книге Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Прочитав вышедшую на Западе книгу Федосеева «Западня», я смог четко сформулировать причины крушения экономики СССР, причины экономической нежизнеспособности социалистической системы хозяйствования. Автор книги был одним из крупнейших в СССР инженеров-конструкторов. Он в течение длительного времени руководил КБ (конструкторским бюро), создававшим в Советском Союзе радиолокационные системы и поэтому имел ясное представление о взаимодействии разных чиновничьих структур социалистической системы хозяйствования. Ее нежизнеспособность он видел во взаимодействии Госплана (отсутствие рыночного регулирования), Госконтроля и репрессивного аппарата, который начинал работать после неудачного планирования. В 1971 году, находясь в составе советской делегации на авиасалоне Бурже в Париже, Федосеев тайно сбежал в Англию.

Всю свою жизнь я ощущаю благодарность Тамаре Степановой за то, что она придала мне моральные силы отражать домогательства партийных деятелей ИКИ АН СССР в их требованиях пополнить моей персоной ряды «направляющей и организующей» силы советского государства. «Диссидентская» литература, которую она мне давала читать, и через которую я узнавал правду, ее мужественные поступки сделали невозможным для меня поступиться принципами ради пресловутой карьеры. Да и началом ведения своего дневника я обязан Тамаре, поскольку первая запись в нем, приведенная выше и датированная 6 февраля 1968 года, – это фрагмент романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» – запрещенной в то далекое время книги, которую я получил от нее для тайного прочтения в две бессонные ночи.

ИРЭНА БРОСАЕТ НАУКУ. ВОЗРОЖДЕНИЕ КВАРТЕТА МГУ

«Сократ говорил, что юношам подобает учиться, взрослым – упражняться в добрых делах, старикам – отстраняться от всяких дел как гражданских, так и военных, и жить по своему усмотрению без каких-либо определенных обязанностей» (Мишель Монтень, «Опыты», т. 1, стр. 264). Судя по всему, я, как человек позднего развития, в середине 60-х годов находился еще в юношеском возрасте.

А в нашей жизни происходили большие изменения. Еще за год до моего перехода в ИКИ АН СССР Ирэна окончательно порвала с биофизикой. Ее непоследовательная, эмоциональная и очень доверчивая натура была явно не приспособлена к упорному, целеустремленному научному труду. Мне это казалось очевидным. И когда начались ее робкие попытки оставить науку, снова вернуться в музыку, я не сопротивлялся. Наблюдая ее мучения в Институте медицинского инструментария и оборудования Минздрава СССР, где она проработала около двух лет, ее почти четырехлетние бесплодные попытки работы над проблемами раннего определения беременности в Институте акушерства и гинекологии Минздрава РСФСР, я в то же время видел ее непреодолимую любовь к музыке, природный музыкальный талант. Поддерживая, в принципе, ее стремление резко изменить свою судьбу и чтобы окончательно убедиться в своей правоте, я настоял на переходе Ирэны в Институт биохимии им. Баха АН СССР. Мне надо было убедиться, что не прикладная наука отчуждала ее от работы в биологии, а склад натуры. Эксперимент продолжался менее года, и с сентября 1965 года Ирэна стала педагогом Детской музыкальной школы № 8 Кировского района г. Москвы. Слава директору школы Юрию Ефимовичу Левиту, который поверил ей, поверил в искренность ее увлечения музыкой, пренебрег давностью ее диплома о среднем музыкальном образовании! Он вдохнул в Ирэну новую творческую жизнь.

В сентябре 1971 года на квартире у Алика Суслова у метро «Сокол» праздновалось 20-летие со дня возрождения симфонического оркестра МГУ под руководством Н.И.Грановского. После более чем десятилетней разлуки мы были счастливы встретиться друг с другом. Под шутливой вывеской «Мускатблитиана» (от фамилии последнего дирижера симфонического оркестра МГУ А.Ф.Мускатблита) вечер прошел весело и непринужденно. Ностальгия по былым временам буквально захлестнула нас. На вечере возникла сумасшедшая идея: а почему бы снова не возродиться квартету МГУ после более чем 10-летнего перерыва? Эта мысль вдохновила нас, но было одно препятствие: не возникнет ли ревности у Лиды Дмитриевой, если Алик Суслов вернется в квартет? Ведь она – профессиональная виолончелистка и жена альтиста квартета. Спасла гениальная находчивость Вали Дмитриева. Он предложил создать струнный квинтет с двумя виолончелями при клубе МГУ.

Менее чем через полгода в дорогом нашему сердцу клубе МГУ на улице Герцена состоялась первая репетиция под руководством виолончелиста Ивана Монигетти – к тому времени еще студента Московской консерватории, но уже мужа моей сестры Тани. В программе репетиций – До-мажорный квинтет Боккерини со знаменитым виолончельным Рондо в финале. Так неожиданно произошло наше музыкальное возрождение, которое дало нам возможность продолжить нашу музыкальную жизнь.

Время неумолимо движется вперед. Необходимо чутко улавливать бег этого времени и делать только то, что соответствует твоим возможностям, что найдет понимание со стороны окружающих тебя людей. В то время мне казалось, что возрождение квартета созвучно этим принципам. И мне не пришлось разочароваться. Окончательное расставание с квартетом произошло только в начале XXI века и на довольно высокой ноте: в храме Непорочного зачатия Девы Марии на Малой Грузинской улице мы с подъемом исполнили квартет Й.Гайдна «Семь последних слов Иисуса Христа на кресте»…

ОТ РЕТРОСПЕКТИВЫ К ДНЕВНИКАМ ТЕКУЩЕГО МОМЕНТА

Почти три года я записывал в дневниках выдержки из читавшейся по ночам «диссидентской» литературы или описывал события давно прошедших дней в преломленном временем сознании. Однако воспоминания давно минувших лет часто окрашиваются эмоциями сегодняшнего дня, преломляются в событиях прошлого, искажаются несовершенством человеческой памяти. В них трудно восстановить действительность прошедшего настоящего, прочувствовать дух того прошедшего времени, на которое ты смотришь с высоты современных представлений о жизни. Ибо сегодня – ты уже не тот, кем был вчера. Меняешься не только ты, но и сама жизнь. Именно поэтому мгновенные зарисовки настоящего, воспроизведение переживаемых тобой эмоций «по горячим следам», в данный короткий промежуток времени, запись именно сейчас овладевших тобой размышлений представляют собой, прежде всего, ценный материал для самопознания, для критического анализа самого себя, для исправления тех ошибок, которые ты сделал в прошлом. И главным здесь является желание воспользоваться этим материалом, чтобы, оставаясь самим собой, попытаться не отстать от жизни, а идти в ногу с событиями времени и правильно их оценивать, не быть равнодушным к настоящему, попытаться до конца жизни оставаться интересным окружающим тебя людям.

Начиная с января 1971 года, довольно систематические записи в моем дневнике отражают в основном сиюминутные настроения, сиюминутные размышления, сиюминутные интересы.


ГЛАВА 5

СЕМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

 

УВЛЕЧЕНИЕ ДОСТОЕВСКИМ

В тайниках моей души «подпольного диссидента» сидели глубоко запрятанные переживания, связанные с уязвленным самолюбием раба, вынужденного под строгим оком государственного аппарата часто делать то, к чему не лежит душа, молчать о том, о чем хочется кричать, произносить вслух слова, которые противны твоим мыслям. Душа искала выхода из тупика. И она нашла этот выход в скрытых от посторонних глаз кратких записей в дневниках, которые оставались такими вплоть до середины 80-х годов – периода обвала коммунистической системы.

В начале 70-х меня стала чрезвычайно интересовать мотивация тех или иных поступков, совершаемых отдельными личностями, психологические особенности индивидуумов. Наверное, этот интерес возник в связи с тем, что, являясь «любимчиком» директора нового института и фактическим руководителем большого научного отдела, мне просто необходимо было оценивать окружающих меня людей с точки зрения их нравственного уровня, научной компетентности, искренности выражения их чувств по отношению к моей персоне, к моим научным исследованиям. До работы в ИКИ мне почти не приходилось сталкиваться с лестью, интригами, корыстью. Первое время меня удивляли знаки внимания, которые оказывали мне некоторые маститые научные сотрудники Института космических исследований, среди которых было много неизвестных мне ранее геофизиков, астрофизиков, географов, биологов. Они мало понимали в том, над чем и как я работал в науке, что я есть в действительности, но отпускали при этом различные комплименты. Приходилось быть бдительным: не поддаваться лести, пытаться отличать друзей от недругов, порядочных от непорядочных, любящих себя в науке или саму науку. Это была суровая школа, которая чрезвычайно пригодилась через три года, когда в ИКИ пришел новый директор.

Будучи от природы максималистом в оценке людей, мне пришлось перевоспитывать себя. Но одной практики было явно недостаточно. И тут повезло... Однажды мне случайно попались «Зимние заметки о летних впечатлениях» Достоевского. Раньше не приходилось серьезно вникать в его творчество, а те случайные произведения, которые попадали в руки, не производили особого впечатления. Может быть, я был еще тогда слишком молод для глубокого восприятия Достоевского, а может быть, постоянный дефицит времени не позволял мне вникнуть в его творчество. Но эта книга настолько увлекла меня искренностью описания впечатлений, тонкостью подмеченного, неумолимой научной логикой рассуждений, что захотелось глубже проникнуть в суть литературного наследия Достоевского, попытаться понять смысл его философии, нравственные критерии поведения отдельного индивидуума, его психологию. После «Записок из мертвого дома» и его «Дневников писателя» меня уже невозможно было оторвать от творчества Ф.М.Достоевского. И я счастлив, что именно эти его произведения пришли ко мне первыми в возрасте 35 лет, когда я был уже подготовлен к их активному восприятию. В книгах Достоевского я нашел ответы на многие волновавшие меня проблемы. Почти весь 1971 год я занимался такими исканиями, и это нашло свое отражение в моих дневниковых записях. Выписанные мысли я хотел на всю жизнь запечатлеть в своем начинавшем просыпаться гуманитарном сознании.

 

13 марта 1971 года

«Скажи мне сам прямо, я зову тебя, – отвечай: представь, что это ты возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулаченком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!

– Нет, не согласился бы, – тихо проговорил Алеша.

– И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастье на неоправданной крови маленького замученного, а, приняв, остаться навеки счастливыми?

– Нет, не могу допустить...»

(Ф.М.Достоевский «Братья Карамазовы». Из разговора Ивана и Алексея Карамазовых.)

15 августа 1971 года

«Свобода, равенство, братство... Что такое свобода? Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона. Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно. Что же из этого следует? А следует то, что, кроме свободы, есть еще равенство, и именно равенство перед законом. Про это равенство перед законом можно сказать, что в том виде, в каком оно теперь прилагается, каждый француз может и должен принять его за личную для себя обиду. Что же остается из формулы? Братство...

Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в действительности. Что делать? Надо сделать братство во что бы то ни стало. Но оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается, дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной, его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем собственном Я, сопоставления этого Я всей природе и всем остальным людям, как самоправного отдельного начала, совершенно равного и равно ценного всему тому, что есть кроме него. Ну, а из такого самопоставления не могло произойти братства. Почему? Потому что в братстве, в настоящем братстве, не отдельная личность, не Я, должна хлопотать о праве своей равноценности и равновесности со всем остальным, а все это остальное должно было бы само прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я и само, без его просьбы должно бы было признать его равноценным и равноправным себе, то есть всему остальному, что есть на свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и требующая личность прежде всего должна была бы все свое Я, всего себя пожертвовать обществу и не только не требовать своего права, но, напротив, отдать его обществу без всяких условий...

Самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по-моему, признак высочайшего развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли.

Сильно развитая личность, вполне уверенная в своем праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого страха, ничего не может и сделать другого из своей личности, то есть никакого более употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все были точно такими же самоправными и счастливыми личностями. Это закон природы; к этому тянет нормально человека. Но тут есть один волосок, один самый тоненький волосок, но который если попадется под машину, то все разом треснет и разрушится. Именно: беда иметь при этом случае хоть какой-нибудь самый малейший расчет в пользу собственной выгоды...

Надо жертвовать именно так, чтобы отдавать все и даже желать, чтоб тебе ничего не было за это обратно, чтоб на тебя никто ни в чем не изубыточился. Как же это сделать? Ведь это все равно, что не вспоминать о белом медведе. Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться. Как же сделать? Сделать никак нельзя, а надо, чтоб оно само собой сделалось, чтоб оно было в натуре, бессознательно в природе всего племени заключалось, одним словом: чтоб было братское, любящее начало – надо любить...

Что же делать социалисту, если в западном человеке нет братского начала, а, напротив, начало единичное, личное, беспрерывно обособляющееся, требующее с мечом в руке своих прав. Социалист, видя, что нет братства, начинает уговаривать на братство. За неимением братства он хочет сделать, составить братство. Чтоб сделать рагу из зайца, надо прежде всего зайца... В отчаянии социалист начинает делать, определять будущее братство, рассчитывает на вес и на меру, соблазняет выгодой, толкует, учит, рассказывает, сколько кому от этого братства выгоды придется, кто сколько выиграет, определяет заранее расчет благ земных... А уж какое тут братство, когда заранее делятся и определяют, кто сколько заслужил и что каждому надо делать?» (Ф.М.Достоевский «Зимние заметки о летних впечатлениях»).

_____________________________________________________________________________

О, Боже! Как же далеко еще надо идти человечеству, чтобы хотя бы приблизиться к осуществлению этих трех состояний общества! Я вспоминаю, как моя мама посчитала почти кощунственными процитированные мной мысли Достоевского о братстве. Она даже представить себе не смогла, что можно и даже должно делать добро, не ожидая обратного добра за сделанное. Часто ли мы, творя добро, не оставляем в своей душе надежду на ответную благодарность? Часто ли мы, не получая ее, не осуждаем неблагодарных? Как часто родители упрекают своих детей в отсутствии к себе внимания! И во многих случаях незаслуженно.

В математике известно, что иногда проблему можно понять, рассматривая крайние предельные случаи. Разбирая природу человеческой души, Достоевский сполна пользовался этим приемом. Помните речь защитника Фетюковича из «Братьев Карамазовых»?

«Вид отца недостойного, особенно сравнительно с отцами другими, достойными, у других детей, его сверстников, невольно подсказывает юноше вопросы мучительные. Ему по-казенному отвечают на эти вопросы: «Он родил тебя, и ты должен любить его». Юноша невольно задумывается: «Да разве он любил меня, когда рожал, – спрашивает он, удивляясь все более и более, – разве для меня он родил меня: он не знал ни меня, ни даже пола моего в ту минуту, в минуту страсти, может быть разгоряченной вином, и только разве передал мне склонность к пьянству – вот все его благодеяния... Зачем же я должен любить его, за то только, что он родил меня, а потом всю жизнь не любил меня?»

Интересно, что аналогичную мысль я нашел в трудах мудрейшего философа эпохи Возрождения.

«Существовали народы, у которых, согласно обычаю, дети убивали своих отцов, равно как и такие, у которых, напротив, отцы убивали детей, как будто бы и те и другие в чем-то мешали друг другу, и жизнь одних зависела от гибели других. Бывали также философы, питавшие презрение к этим естественным узам, как, например, Аристипп; когда ему стали доказывать, что он должен любить своих детей хотя бы уже потому, что они родились от него. Он начал плеваться, говоря, что эти плевки тоже его порождение, и что мы порождаем также вшей и червей» (Мишель Монтень, «Опыты», т. 1, стр. 205).

Сейчас, когда наши дети уже взрослые, мы стараемся жить своей жизнью, не обременяя их напоминаниями о наших родительских заслугах. Однако в отдельные моменты жизни, поддаваясь несовершенству человеческой природы, нас настигало чувство обиды за какие-то признаки непонимания, за отдельные проявления черствости, излишней их самоуверенности. Но естественная привязанность родителей к своим детям ни в коем случае не должна перерастать в упреки за, якобы, их неблагодарность. Иначе нас ждет неминуемое взаимное отторжение. Любовь не может быть несвободной. Именно поэтому я часто рассматриваю своих детей, у которых уже свои дети, свои семьи, как бы со стороны, как бы впервые постигая их внутренний мир. И поэтому мои суждения о них, как и всякие субъективные суждения, могут быть ошибочными, могут быть излишне резкими. Но это уже моя натура, мой характер. По большому счету нам с Ирэной грех жаловаться на наших детей. Мы можем гордиться ими.

_____________________________________________________________________________

23 ноября 1971 года

Этот год – год 150-летия со дня рождения Ф.М.Достоевского. В Москве ажиотаж вокруг подписки на юбилейное издание его «Полного собрания сочинений». Ходят слухи, что это издание запретят. Официальные власти видят «крамолу» в трактовках произведений Достоевского. Однако Родина мирового гения литературы не могла не отметить его юбилей. 10 и 11 ноября в газетах появились статьи о творчестве Достоевского, но ни одна из них не обошлась без указаний на «попытки буржуазной идеологии поставить творчество писателя на службу империализма».

Сегодня, наконец-то, состоялась подписка на академическое 30-томное издание «Полного собрания сочинений» Достоевского. За десять дней до этого события почти трехтысячная очередь была зарегистрирована в магазине «Академкнига» на улице Вавилова. Каждый день в определенный час дежурные по очереди занимались перекличкой. Из всей огромной очереди только тысяча счастливчиков стали обладателями подписки... Среди них и я.

_____________________________________________________________________________

НАЧАЛО ДНЕВНИКОВ ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ

В течение нескольких первых лет работы в ИКИ АН СССР я занимал должность старшего научного сотрудника, а роль заведующего Отделом космической газовой динамики исполнял на общественных началах. Георгий Иванович считал неудобным двигать в начальники близких ему людей. И если вначале отдел состоял всего из нескольких разрозненно работавших сотрудников, то к переезду института в новое здание на Профсоюзной улице в него влились компактно работавшие экспериментальные группы Леонаса и Подгорного. После защиты докторской диссертации в декабре 1970 года меня официально назначили заведующим Лабораторией космической газовой динамики, которая входила в состав отдела вместе двумя группами экспериментаторов. Мне пришлось также продолжать помощь Георгию Ивановичу в руководстве разросшимся до 25 человек отделом. В своих дневниках начала 70-х годов я не нахожу записей, связанных с моей научной работой. Очевидно, административная нагрузка сильно ограничила возможности продолжения активной научной деятельности. Кроме того, после защиты докторской диссертации я, судя по всему, несколько расслабился. Однако политические проблемы внутри страны и события, происходившие в мире, продолжали меня волновать. Хотелось оценить их с моих сиюминутных позиций, с позиций, которые не совпадали с официальной оценкой. Сделать это было возможно только через скрытые от чужого глаза дневники.

Очень тяжелым оказался 1972 год. Ко всем политическим проблемам добавилась страшная засуха, приведшая к лесным пожарам во многих областях СССР.

_____________________________________________________________________________

10 марта 1972 года

 

ПОХОРОНЫ ХРУЩЕВА И ТВАРДОВСКОГО

В газете «Правда» в правом нижнем углу первой страницы появилась маленькая заметка о смерти бывшего секретаря (так и написано, с маленькой буквы) ЦК КПСС Хрущева. Заметка появилась утром того же дня, что и похороны на Новодевичьем кладбище (почему же не у Кремлевской стены, как всех великих того же ранга?!). По слухам, покойнику отведено место в самом отдаленном уголке этого кладбища. Все переулки, окружающие подступы к кладбищу, были оцеплены милицией. Очевидно, власти боялись каких-нибудь манифестаций. По тем же слухам, на коротком траурном митинге кто-то выступил с благодарностью от имени детей отцов, замученных в сталинских застенках. Кладбище в этот день было закрыто для посетителей по случаю «санитарного дня»...

В отличие от тихой смерти Хрущева, о смерти Твардовского почти все газеты известили большими некрологами. Те, кто устраивал на него гонения, кто изгонял его из «Нового мира», теперь роняли крокодиловы слезы, поставив свои подписи под этими некрологами. Гроб с телом покойного был установлен в Центральном доме литераторов (ЦДЛ). Прощание с Твардовским вылилось в демонстрацию огромной благодарности человеку, чья деятельность являлась олицетворением всего передового, что было сделано в литературном творчестве за последние почти два десятилетия. Говорят, что на траурном митинге выступил А.Солженицын...

НАЧАЛО МАССОВОГО ИСХОДА ЕВРЕЕВ ИЗ СССР

Прошедший 1971 год ознаменовался рядом заявлений, поданных евреями об их желании переехать на постоянное место жительства в Израиль. Математик Л.Франк уже выехал, а физик, член-корреспондент АН СССР А.Левич сначала подал заявление а затем, говорят, забрал его обратно под влиянием академика Я.Б.Зельдовича и члена-корреспондента АН СССР Е.М.Лифшица. Кинорежиссер Калик (автор замечательного фильма «Человек идет за солнцем») уже отбыл, а дирижер симфонического оркестра Юрий Аранович и целая группа его музыкантов только подали заявления. Эти события привели к еще большим ограничениям при поступлении в высшие учебные заведения или на работу лиц еврейской национальности. Руководство научных и учебных институтов стало прямо, не стесняясь, заявлять об этих ограничениях, поскольку оно боится санкций со стороны государственных и партийных структур в случае отъезда или подачи заявления на отъезд в Израиль студента вуза или сотрудника научного института. Поистине замкнутый круг!

 

17 августа 1972 года

 

ЗАСУХА

Лето выдалось жаркое и сухое – лето 50-летия Советского государства. Уже почти три месяца – ни единой капли дождя. В Васильсурске, где мы отдыхали у друзей, весь июль температура не опускалась ниже +36-37. Дороги покрылись толстым слоем пыли. В высохших лесах нет ни ягод, ни грибов. Высохли луга. Все говорят, что будут большие трудности с кормами. С высокого берега Волги, на котором стоит Васильсурск, видно, как горят леса Поволжья.

Вот уже две недели над Москвой нависает, по выражению многих газет, «дымная мгла»: это горят леса и торфяники в Шатурском, Павлово-Посадском, Егорьевском и Ногинском районах. Пожаром охвачена территория примерно в 3500 гектаров. Дым вместе с 35-градусной жарой создали почти невыносимые условия жизни. Особенно тяжело пожилым людям. Авиация и военная техника, специальные воинские и пожарные подразделения брошены на борьбу с пожарами. Согласно опубликованной статистике на каждые 40 потушенных пожаров приходится около 30 очагов новых. Москвичей не пускают на подмосковную природу. Из-за гари невозможно открывать окна.

 

14 сентября 1972 года

 

ТРАГЕДИЯ НА ОЛИМПИЙСКИХ ИГРАХ В МЮНХЕНЕ

 

Неделю назад весь мир потрясли события на очередных Олимпийских играх в Мюнхене. В 4 часа утра, как сообщили газеты, восемь вооруженных молодых людей в спортивной форме проникли через забор к помещению, где проживали спортсмены Израиля. Они заявили, что всю спортивную делегацию этой страны будут держать в заложниках до тех пор, пока не будет удовлетворено их требование об освобождении около 200 палестинцев, заключенных в израильские тюрьмы. Объявив себя представителями террористической группы «Черный сентябрь», они пригрозили, в случае невыполнения их требований уничтожением всей делегации Израиля (около 20 человек). При захвате заложников бандиты убили тренера по борьбе и борца, которые, судя по всему, попытались оказать сопротивление. К месту происшествия были стянуты полиция и войска бундесвера. Начались трудные переговоры с террористами, в результате которых террористы согласились вместе с заложниками отправиться в одну из арабских стран. К месту события был спущен вертолет, который доставил всех в аэропорт близ Мюнхена. Здесь уже наготове стоял самолет. Однако полиция устроила около самолета засаду. В завязавшейся перестрелке был убит полицейский, пятеро террористов, а один из террористов гранатами уничтожил всех заложников и вертолет вместе с летчиком... Так закончилась эта страшная история.

В знак траура по погибшим Олимпийские игры были приостановлены на один день. Олимпийская делегация СССР выразила глубокое сожаление по поводу случившегося и осудила акты террора. Израиль предпринял ряд военных мер против Сирии и Ливана, на территории которых расположены партизаны палестинского сопротивления.

 

1 ноября 1972 года

ВЕЯНИЕ ВРЕМЕНИ – ЗАХВАТ САМОЛЕТОВ ТЕРРОРИСТАМИ

Веяние времени – угон самолетов с самыми различными целями: бегство из страны (например, из СССР), вооруженный захват с целью получения заложников и т.п. Не прошло и двух месяцев с момента мюнхенских событий, как накатилась новая волна аналогичных инцидентов. Группа вооруженных людей захватила в Стокгольме самолет шведской авиакомпании с сотней пассажиров на борту. Бандиты потребовали выдачи группы арестованных усташей (националисты, действовавшие во время войны в Югославии), которые были причастны к убийству посла Югославии в Швеции. При невыполнении их требований они пригрозили взрывом самолета вместе с пассажирами. После переговоров самолет с пассажирами и террористами улетел из Стокгольма и приземлился в Мадридском аэропорту. Здесь террористы сдались в плен.

Другой инцидент. Группа вооруженных людей захватила самолет турецкой авиакомпании «Боинг-707» со 150 пассажирами на борту, вылетавший из Стамбула. Вместо пункта назначения самолет приземлился в Софии. Требования террористов: освободить турецких политзаключенных, изменить Конституцию Турции. В противном случае они взорвут самолет вместе с пассажирами. Турецкое Правительство отказалось вести переговоры с террористами, после чего последние оставили самолет. По слухам, болгарское Правительство переправило их на Кубу.

Еще один пример самолетного террора. Самолет «Боинг-727» немецкой авиакомпании Люфтганза (ФРГ), направлявшийся по маршруту Бейрут – Мюнхен с 13 пассажирами на борту, был захвачен террористами. По их требованию посадка самолета была произведена в Загребском аэропорту. Они потребовали от правительства ФРГ выдачи оставшихся в живых участников террористической группы «Черный сентябрь», виновных в трагедии на Олимпийских играх в Мюнхене. Немцы выполнили требование террористов, после чего самолет улетел в Ливию. Здесь пассажиры были освобождены, а террористы возведены в ранг героев. Где же ООН? Почему некоторые государства фактически поощряют бандитизм?

СНОВА О ЕВРЕЙСКОМ ВОПРОСЕ В СССР

Где-то в июле-августе Правительство издало негласный декрет о суммах, которые должны выплачивать евреи за полученное ими в СССР образование в случае их желания эмигрировать в Израиль. Если еврей – доктор наук, то за свое желание уехать из страны он должен был заплатить какую-то фантастическую сумму (чуть ли не 25 тысяч рублей). Этот декрет совпал по времени с подачей целого ряда заявлений на эмиграцию в Израиль представителями советской интеллигенции. В частности, подали заявление виолончелист Мирон Ямпольский (в прошлом году он окончил Московскую консерваторию по классу М.Ростроповича) и математик Ира Браиловская с мужем и ребенком (в 1960 году она окончила мою родную кафедру в МГУ, а в настоящее время активно работает в области вычислительной аэродинамики). Декрет практически лишил их возможности и уехать из страны, и работать по специальности, поскольку они были тут же уволены с работы.

Но времена меняются. Несколько дней назад стало известно, что (по неофициальным слухам) под нажимом сената США, который в ответ на декрет советского правительства потребовал пересмотра торгового соглашения с СССР, из страны отпускаются около 200 советских граждан еврейской национальности без выплаты соответствующей «компенсации».

Интересно, сколько лет работы требуется отдельному человеку, чтобы оправдать деньги, затраченные государством на его образование? Неужели доктор наук только брал от государства, ничего ему не отдавая? Почему такая бешеная компенсация потребовалась для того, чтобы он мог выбрать место своего жительства? А все-таки протесты Запада начинают иногда помогать.

_____________________________________________________________________________

ТЯЖЕЛЫЕ УТРАТЫ

Возня людей за место под солнцем, интриги мелких людишек в борьбе за обладание земными благами, за утверждение своего собственного Я, что они по сравнению с вечностью?! Рождение – жизнь – смерть. Все во Вселенной проходит этот путь, все подчинено этой неумолимой последовательности. Человеку часто становится жутко от неизбежности последнего ее этапа, но страшно также представить себе и последствия его отсутствия. В детстве я очень боялся близости кладбищ, вида похоронных процессий или лиц умерших. Сейчас же посещения могил родителей, родных, друзей как-то очищают мою душу, настраивают на философский лад, сбрасывают груз мирской суеты. Приходится смиряться с горечью утрат, с тяжестью расставания навечно с любимыми тобой людьми. Ведь жизнь продолжается, и ты до конца должен пронести свой крест. И пронести его достойно...

9 мая 1969 года от рака легкого скончался мой отец. Его мучительно тяжелая кончина в светлый праздник Дня Победы была парадоксальным завершением его непутевой жизни. Жизни, о которой он сам говорил, что она является примером того, как не надо жить. Ему было всего 57 лет, из которых последние пятнадцать он провел на инвалидности, в глубокой душевной депрессии.

Несколько позже меня постигли еще две тяжелые утраты. В августе 1972 года умер мой дедушка Муля, а в июле 1973 года ушла из жизни бабушка Соня. И если дедушка ушел из этой жизни легко, без мучений, то бабушке пришлось пережить страшные муки старческой гангрены ног с их ампутацией. Горе мое было несравнимо ни с чем. Еще долгое время я с трудом сдерживал рыдания, когда заходил в квартиру на Дмитровском шоссе, куда дедушка и бабушка перебрались в конце пятидесятых годов из своего уютного подвальчика у Красных Ворот. Несмотря на то что оставшаяся в ней тетя Фаня переняла от бабушки самоотверженную любовь ко мне и всегда была счастлива при моих появлениях в их осиротевшей квартире, она не могла заполнить образовавшуюся душевную пустоту.

ВИКТОР ГВОЗДЕЦКИЙ. РАСЦВЕТ СТРУННОГО

КВИНТЕТА-КВАРТЕТА ЦДРИ

В тяжелые для меня первые годы 70-х успех сопутствовал на ниве нашей музыкальной деятельности. По рекомендации Ивана Монигетти с нашим квинтетом начал заниматься педагог квартетного класса Московской консерватории Виктор Николаевич Гвоздецкий. Музыкально одаренный скрипач с глубоким пониманием и знанием музыки, особенно камерной, трепетно относившийся к ней и щедро делившийся всем этим с учениками, он влил в нас свежие силы, заразил своим энтузиазмом. Гвоздецкий довольно точно определил уровень наших технических, музыкальных и интеллектуальных возможностей и в соответствии с ними подбирал репертуар. При этом в отличие от Авета Карповича Габриэляна, он не пытался (да и не любил) на репетициях заставлять нас помногу раз отрабатывать отдельные фразы, отдельные куски разучиваемых произведений, доводить их до полного ансамблевого автоматизма. Его замечания всегда относились к смыслу исполняемого произведения в целом, к цельности и чистоте звучания инструментов. Он легко прощал небольшие технические шероховатости, если видел в исполняемом произведении воплощение своего видения замысла композитора. Витя (так мы его обычно называли) редко и скупо хвалил. Поэтому мы особенно вдохновлялись в те моменты, когда это происходило. Он знал себе цену. Будучи достаточно честолюбивым, Гвоздецкий очень любил выражения нашей признательности ему, восхищения его музыкальной одаренностью. Помню, как однажды Виктор играл концерт Баха в сопровождении нашего квартета. Играл замечательно, особенно медленное адажио. Трепетное и нежное звучание скрипки было настолько проникновенным, что один из слушателей спросил у Гвоздецкого после концерта:

– Скажите, пожалуйста, у вас скрипка работы Гварнери или Амати?

– Это скрипка советской фабрики, которую вчера я взял напрокат на консерваторском складе инструментов.

К сожалению, Виктор страдал большим недостатком, который, в конце концов, привел его к трагедии. Он имел слабость в отношении спиртных напитков, иногда по неделе находился в глубоком запое. Думаю, что именно этот недостаток был причиной того, что к моменту нашего знакомства он не имел собственного камерного класса в консерватории, работая ассистентом в классе профессора Талаляна. Его педагогический талант не вызывал сомнений. Так, по просьбе музыкантов Вильнюсского квартета и квартета Московской консерватории (в составе последнего были Катилюс, Кушнир, Монигетти, Сулыга) он, втайне от Талаляна, стал готовить их к международным квартетным конкурсам. Успех был стопроцентным.

В обычной жизни Виктор был довольно замкнутым и не очень общительным человеком. Его уроки иногда проходили несколько суховато и не очень интенсивно. Однако при небольшой дозе принятого спиртного его душа раскрывалась, на него находило вдохновение. В эти моменты его музыкальные откровения буквально сыпались на нас, и приходилось только стараться не пропустить их, попытаться запомнить и воплотить в исполняемом произведении. Но в тяжелых запоях он полностью отключался от каких-либо дел. Помню день, когда Витя позвонил мне на работу и сказал: «Володя, я очень прошу тебя приехать ко мне. Мне очень плохо!»

Сорвавшись с работы, я помчался на квартиру Гвоздецких у метро «Щербаковская». Его жена Нина уже неделю как находилась с их маленькой дочкой у своих родителей в Вологде. Виктор, весь какой-то опухший, встретил меня у входной двери. Войдя в квартиру, я увидел страшную картину – батарею пустых бутылок, выстроившихся вдоль стены. Нигде я не нашел даже признаков продуктов питания. Холодильник был также пуст. Взяв сумку, я собрался пойти в магазин.

– Купи что-нибудь выпить, – попросил Витя.

– Если я и куплю, то только сухого вина.

Виктор брезгливой миной выразил свое неудовольствие. Вернувшись, я по очереди вынимал из сумки кефир, яйца, хлеб, огурцы, разные закуски. Он внимательно следил за моими действиями и каждый раз разочарованно отводил глаза. И только когда со дна сумки я достал бутылку коньяка, его глаза потеплели. Он энергично принялся за приготовление пищи. Впервые в жизни я разделил с ним яичницу на десять яиц...

Гвоздецкий с энтузиазмом взялся за работу с нашим квинтетом. Думаю, что ему импонировали наша неподдельная любовь к музыке, самоотверженность, с которой мы жертвовали ради нее почти всем свободным временем, и, наверное, определенные музыкальные способности. Как мне кажется, ему также доставляло удовольствие просто общение с нами. Сын профессора географического факультета МГУ, Виктор чувствовал в нас среду, отличную от музыкальной, и с которой он, вероятно, был генетически связан. Он был широко образованным, любознательным и умеющим слушать человеком. С ним всегда было интересно. Со своей стороны, мы чрезвычайно ценили талант Виктора и были благодарны за его музыкальные интерпретации. От Гвоздецкого мы узнали, что в музыкальной литературе имеется хоть и ограниченный, но довольно широкий репертуар для квинтета, состоящего из двух скрипок, альта и двух виолончелей. Не говоря уже о Боккерини, который был виолончелистом и написал довольно много музыки для такого состава инструментов, в наш репертуар вошли гениальный квинтет Шуберта, квинтет Бородина, квинтет Танеева.

Однажды, вспоминая жизнь квартета при Габриэляне, мы сыграли Виктору квинтен-квартет Гайдна. Это произведение настолько крепко сидело в наших пальцах, что через 15 лет после фестиваля молодежи 1957 года оно казалось нам только что выученным. Через некоторое время у него родилась идея подготовить нас к записи на пластинку. Предложенный им для этой цели репертуар состоял из квинтета до-мажор Боккерини и квинтен-квартета Гайдна. К счастью, жена нашего альтиста Вали Дмитриева Лида не стала препятствовать в восстановлении старого состава квартета и удовлетворилась игрой только в квинтетном репертуаре.

Помню жаркое июньское лето 1973 года. Дом звукозаписи на улице Станкевича. Мокрые от пота по нескольку раз проигрываем каждую часть из своего репертуара. Мы с Валей сняли ботинки, чтобы дурная привычка отстукивать такт не помешала записи. Полупьяный Гвоздецкий из звукорежиссерской будки пытается руководить нами. В первый день записываем квартет Гайдна, а во второй – квинтет Боккерини. От непрофессиональности болят спина и руки. Безумно трудно с полной отдачей играть много раз подряд одно и то же произведение. Но без этого нельзя. Из сыгранных лучше всего кусков звукорежиссер компонует все произведение. Только здесь понимаем, почему записи часто не производят цельного впечатления.

Осенью 1973 года пластинка вышла в свет. Сначала в студийном издании, в котором на конверте изображен почему-то сидящий полукругом квинтет, а затем и массовым тиражом Апрелевского завода с изображением мастерской Страдивари – копией старинной картины неизвестного автора. К нашему чрезвычайному удивлению, пластинка была быстро распродана. В сентябре мы ее «обмыли» в ресторане «Узбекистан» в счет будущего гонорара, но... гонорара нам не дали. Музыкантам-любителям, которые не имеют ставки, гонорар не полагается. Таков был официальный ответ. ФФФ20

За месяц до записи на пластинку в творческой судьбе Ирэны произошел еще один решительный поворот. В мае состоялся конкурс камерных ансамблей педагогов детских и средних музыкальных учебных заведений Москвы. Ирэна и Лида Дмитриева, будучи педагогами районных детских музыкальных школ, заявили на этот конкурс наш квинтет. Шарм ансамблю придавало участие в нем трех профессиональных научных работников (Дмитриев и Суслов были уже в то время кандидатами физико-математических наук).

Сыграв в первом туре квинтет Боккерини, а во втором – первую часть квинтета Шуберта, мы с большим отрывом заняли первое место. Председатель жюри пианист Дмитрий Благой сказал, что для него было большим сюрпризом услышать такой замечательный коллектив. На заключительном концерте в Центральном Доме работников искусств (ЦДРИ) нам предоставили все второе отделение, в котором мы сыграли оба квинтета. Ирэна в этот вечер играла вдохновенно, ее заметили и... пригласили на работу педагогом музыкальной школы при училище Московской консерватории. Нам вручили дипломы за первое место, в которых Валя, Алик и я были записаны как педагоги районных детских музыкальных школ Москвы.

В этом же году квинтет стал струнным квинтетом Центрального Дома работников искусств СССР. Решение это было принято художественным советом ЦДРИ после прослушивания нас М.Н.Тэрианом. Вплоть до 1982 года бессменным нашим руководителем был В.Н.Гвоздецкий. Летом 1982 года его сердце не выдержало тяжелого запоя, и он ушел из жизни в возрасте немногим более сорока лет. Мы только что вернулись с гастролей в новосибирском Академгородке и успели только к траурной панихиде в Каминном зале ЦДРИ. Московское трио в составе: Иванов, Бондурянский, Уткин играло траурную мелодию из ми-бемоль-мажорного трио Шуберта.

Милый, милый Витя! Трудно переоценить то, что дал он нам за десять лет нашего общения. Он заставил нас поверить в себя, поверить в полезность наших усилий на ниве музыкальной деятельности. Он вернул нас к музыке, доказав, что и мы можем внести свою крохотную лепту в ее благородную миссию служения духовности, можем доставлять радость людям. Его отношение к нам однажды выразилось в следующей сентенции:

– Вы, конечно, не являетесь профессионалами, и у вас нет того технического мастерства, которое давало бы возможность играть любой камерный репертуар. Кроме того, профессиональные квартеты ежедневно репетируют по нескольку часов, отрабатывая фразы до совершенства и закрепляя отдельные элементы исполняемых произведений. Вы же от силы репетируете два раза в неделю по три часа. Поэтому, в ваших выступлениях обязательно появляются разные ансамблевые, интонационные и технические «сюрпризы», носящие случайный характер. Но в вашей игре есть индивидуальность, свое отношение к музыкальному произведению, вы умеете заставить публику слушать себя, умеете зажечь ее. Значит, ваша музыкальная деятельность нужна.

Гвоздецкий тактично и в то же время решительно убедил Лиду Дмитриеву в необходимости возродить квартет образца фестиваля молодежи 1957 года. Ранние квартеты Гайдна и Моцарта, поздние фа-минорный и «Рассвет» Гайдна, квартет Шуберта «Девушка и смерть», квартет Грига, первый квартет Шостаковича – вот далеко не полный перечень разученного с Виктором репертуара.

Основной сценой для нас был Малый зал ЦДРИ. Прекрасная акустика и доброжелательная публика, обычно полностью заполнявшая этот небольшой и уютный зал, способствовали нашему приподнятому настроению. В этих концертах мы обычно играли лучше, чем на репетициях, а Виктор в эти моменты всегда был с нами, всегда тщательно готовил нас к выходу на сцену. Нередко выезжали мы и на гастроли. Музыкальные встречи с преподавателями и студентами Киевской консерватории, концерты в новосибирском Академгородке, гастроли в Вильнюсе по приглашению друга Гвоздецкого известного литовского композитора Баркаускаса, серия концертов в различных храмах Латвии и в Малом зале Рижской консерватории, конечно же, требовали от нас, занятых своей основной профессиональной деятельностью, огромного напряжения, огромной затраты духовных и физических сил. Но мы были счастливы, мы не могли быть вне музыки. И счастьем ее обретения мы были обязаны Виктору Николаевичу Гвоздецкому или просто Вите.

ТРУДНОСТИ СТАНОВЛЕНИЯ ИКИ АН СССР. ЦИНИЧНАЯ СМЕНА ВЛАСТИ

Я почти не встречал плохих людей за бутылкой вина, во время беспечного отдыха, то есть в те моменты, когда не сталкиваются интересы, когда сфера действий строго ограничена рамками определенных правил. Лишь в борьбе за одну единственную кость проявляются истинные характеры людей. Как они проявляются, мне пришлось наблюдать при рождении и становлении нового Института космических исследований, на манящий огонек которого начали слетаться научные сотрудники разного калибра – как в научном, так и в человеческом отношении. В следующих записях в своем дневнике, сделанных уже после отставки Георгия Ивановича Петрова с поста директора, я попытался разобраться в противоречиях начального этапа становления ИКИ АН СССР.

 

18 августа 1973 года

Идеальное место для исследования людей, их характеров, их психологии, их порядочности – это Институт космических исследований АН СССР, созданный семь лет назад, и в котором я имею честь работать в настоящее время. Его первый директор академик Георгий Иванович Петров, милейший человек, умница, приятный собеседник, ученый, за которым тянется след великолепных достижений в области прикладной аэродинамики, но который никогда не работал над проблемами космической физики и никогда не занимался организацией столь крупного института, вынужден впервые этим заняться в свои 54 года. Будучи от природы не очень организованным человеком, он трудно принимал решения, был недостаточно оперативен в делах, довольно плохо разбирался в своем окружении. Даже в такой маленькой организации, как кафедра аэромеханики и газовой динамики МГУ, все дела определял не ее заведующий Георгий Иванович Петров, а энергичный доцент С.Г.Попов, которому в то время было уже существенно за 60 лет. Черты характера Г.И.Петрова, так же как и его наследственная интеллигентность, не позволяли ему решительно и быстро проводить свою линию ни на кафедре, ни в ИКИ.

Где-то к 1968 году, когда Институт космических исследований начал перебираться поближе к строящемуся для него новому зданию, Г.И.Петров имел уже двух заместителей по науке: назначенного Келдышем в 1966 году Геннадия Александровича Скуридина и приглашенного позже Юлия Константиновича Ходарева. Между ними сразу же началась откровенная вражда. Пользуясь слабостями директора, они начали активную борьбу за сферы влияния. Ходарев – полный, энергичный мужчина, с техническим образованием, так же как и Георгий Иванович, не очень оперативный в решениях, но приятный в общении, стремился полностью подчинить себе все институтские службы, а основным научным направлением считал создание технических средств для проведения физических исследований космического пространства. Плохо разбираясь и в людях, и в фундаментальных научных исследованиях, он окружил себя большим количеством некомпетентных людей, основной целью которых было стремление погреть руки у истоков нового научного направления в СССР.

Скуридин, конечно же, не мог смириться с активной деятельностью нового зама, поскольку ИКИ АН СССР он считал почти своим детищем. Будучи вхож во все министерства и ведомства, он превратился в довольно неплохого чиновника и отлично пользовался этим, покупая на выбиваемые им ставки лично преданных ему научных сотрудников. Не стесняясь, он ставит подписи под научными статьями, к которым не имеет никакого отношения. По всему видно, что у Скуридина укоренилась привычка паразитировать на научных исследованиях, пользуясь данной ему властью. А власть в космических исследованиях часто играет определяющую роль. Именно ей принадлежит право решать проблему установки того или иного научного прибора на космический аппарат, дать или не дать воспользоваться результатами уже проведенного не тобой эксперимента. Иногда Скуридин попадает впросак, подписываясь под абсолютно безграмотными работами. Но надо отдать ему должное, что главным научным направлением он считал не создание технических средств для проведения космических исследований, а сами исследования космического пространства при помощи запускаемых космических аппаратов.

В борьбе двух замов, двух антиподов чаша весов все больше начинала склоняться в пользу Ходарева, который в этой борьбе сумел расположить к себе доверчивого Георгия Ивановича.

22 августа 1973 года

 

Программа Ходарева встретила сопротивление со стороны научной общественности. Мы с Леонасом также считали, что основной деятельностью института должны стать фундаментальные исследования физики космического пространства, а не техника. Последняя должна быть подчинена первой. Георгий Иванович придерживался нейтральной позиции. Он считал необходимым создавать технические средства, чтобы зарабатывать деньги на фундаментальные научные исследования.

Уже к 1970 году конфликт между Петровым и Ходаревым, с одной стороны, и почти всей научной общественностью института, с другой, грозил перерасти в окончательный раскол. Нам казалось странным, что Георгий Иванович поддерживал техническое направление, хотя всегда был предан фундаментальной науке. Он неоднократно заявлял, что в научных исследованиях надо исходить не от созданного прибора, имеющегося в руках исследователя, а от научной проблемы. Но часто поступки Георгия Ивановича почему-то расходились с этими заявлениями.

Подразделения института плодились не по дням, а по часам. Медленно, но верно ИКИ превращался в институт начальников без подчиненных, в институт без научных планов и без твердого руководства. Никакой проверки выполнения издаваемых приказов не проводилось. Все службы института, начиная от административно-хозяйственного отдела до производства, никакой ответственности за выполняемую работу не несли. Каждый в этой мутной воде пытался отхватить себе лакомый кусок. Приказом директора снимается с должности его заместитель Скуридин, но еще полтора года (вплоть до начала 1972 года) этот приказ не утверждается Президиумом АН СССР. При этом Президент АН СССР предъявляет Г.И.Петрову ультиматум: приказ не будет утвержден до тех пор, пока Скуридин не будет проведен на должность заведующего лабораторией через Ученый совет ИКИ.

Все это создает крайне нервозную обстановку в институте. Нервничает дирекция, находясь в таком, мягко говоря, «подвешенном состоянии», нервничают подхалимы, не зная, на кого ставить свою игру, нервничают научные работники, находясь под прессом разных интриг. Кулуарному обсуждению обстановки, кажется, нет конца.

В этих условиях мы с Леонасом решились на серьезный разговор с Георгием Ивановичем. Мы попытались убедить его в опасности создавшегося положения и в необходимости принятия решительных мер. Мы откровенно сказали Георгию Ивановичу о пагубном влиянии на него Ходарева, заявили о необходимости срочного создания твердой структуры института и предложили ее ориентировочный вариант, информировали о хаосе, творящемся в институте... Георгий Иванович с благодарностью выслушал нас, но... никаких действий с его стороны в дальнейшем не последовало. Ему, к сожалению, снова не хватило твердости характера. Мешали интеллигентность и демократизм. Он, в частности, продолжал считать «неудобным» выдвигать на руководящие посты близких ему людей. Но на кого же тогда рассчитывал Георгий Иванович опереться?

В конце 1971 года новым заместителем директора был назначен Георгий Степанович Нариманов. Бывший генерал, полный мужчина лет 50, с болезненным обрюзгшим лицом, хитрый политик, знакомый со всеми правилами политических интриг, он перед переходом в ИКИ находился на каких-то министерских постах. Кроме того, Георгий Степанович занимал пост заместителя председателя МНТС при Президенте АН СССР.

С первых же дней пребывания Нариманова в институте началась новая схватка двух заместителей Нариманова и Ходарева за власть. Первый не имел никаких связей внутри института и искал их. Второй всячески препятствовал налаживанию таких связей. В этой еще более осложнившейся обстановке Георгию Ивановичу не хватило решительности, чтобы четко разграничить функции своих замов. Тяжелое положение усугубилось необходимостью переезда в новое специально для ИКИ построенное здание, необходимостью справедливого распределения помещений среди подразделений института. Новое здание, кроме того, оказалось плохо подготовленным для активной работы. Намечавшиеся по плану кондиционеры отсутствовали, а через щели в окнах дуло, как в аэродинамической трубе. Зимой температура в комнатах опускалась до +8. Отсутствие в новом здании столовой, дефицит рабочей мебели и подключенных телефонов, не работавшая библиотека создавали дополнительные трудности. Работа в это время шла только на энтузиазме...

В конце 1971 года Президиумом АН СССР была создана комиссия по обследованию состояния дел в ИКИ АН СССР. Председателем этой комиссии был назначен академик Роальд Зиннурович Сагдеев.

24 августа 1973 года

 

Прежде чем продолжить рассказ о дальнейшем драматическом развитии событий в ИКИ АН СССР, немного субъективного о Р.З.Сагдееве.

Сравнительно молод (41 год) и довольно одарен от природы, низенького роста, светлые волосы, зачесанные набок, очень подвижен, говорит быстро и несколько вкрадчиво, внешне очень прост в общении с людьми, но довольно коварен в своих поступках. Легкая доступность обманчива. Она усыпляет бдительность. Мастер политических интриг. С позиции силы всегда говорит очень остро и резко. Обладая блестящей памятью, повышенной эмоциональностью и хорошей интуицией в физике плазмы, публикует множество совместных работ, не гнушаясь, как мне кажется, сомнительными соавторствами.

Будучи молодым и подающим надежды физиком, он на заре своей научной юности написал совместную с Веденовым и Велиховым классическую работу по квазилинейным волнам в плазме. Работая в Институте атомной энергии в отделе академика Арцимовича и женившись на дочери известного физика профессора Д.А.Франк-Каменецкого, который работал в том же отделе, Сагдеев пользовался полной поддержкой окружающей его физической элиты. Где-то в 1959-1960 годах опубликовал небольшую работу и обзор по бесстолкновительным ударным волнам. После этого начал активное внедрение в умы советских физиков мифа о том, что именно ему принадлежит идея образования таких ударных волн, хотя ранее ученые США уже обсуждали эту научную проблему. В эти же годы было создано Сибирское отделение АН СССР. Сагдеев сразу же отправился в Новосибирск в НИИ ядерной физики, который возглавил академик Будкер. В качестве награды за переселение в Новосибирск и при соответствующей поддержке влиятельных академиков, окружавших Сагдеева, он становится членом-корреспондентом АН СССР по Сибирскому отделению.

В конце 1969 – начале 1970 годов он предпринимает попытку вернуться из Сибири в Москву, но неожиданно возвращение не состоялось. Злые языки утверждали, что именно это было причиной избрания его в академики АН СССР по тому же Сибирскому отделению. Получив звание академика, он с начала 1972 года все чаще и чаще стал наведываться в Москву, приглядываясь к различным институтам. И, наконец, его заметил директор НИИ высоких температур (НИИ ВТ АН СССР) академик Кириллин. Сагдеев был приглашен на должность заведующего отделом в этом институте. Но я думаю, что Роальд Зиннурович смотрел существенно дальше. Являясь одновременно заместителем Академика-секретаря Отделения общей физики и астрономии АН СССР Л.А.Арцимовича, Сагдеев стал приглядываться к различным академическим институтам, которые входили в это отделение. Его глаз, судя по всему, упал на неблагополучный Институт космических исследований. Очень быстро и хитро он втерся в доверие к бесхитростному Георгию Ивановичу и стал почти его «другом». Поскольку все это происходило на моих глазах, то уже в это время я заметил, что Георгий Иванович быстро почувствовал в нем соперника. Он стал предлагать Сагдееву должность заведующего Отдела плазменных исследований на любых условиях: за деньги или на общественных началах. Сагдеев всячески маневрировал, то соглашаясь, то отказываясь. Я думаю, что уже в этот момент он почувствовал возможность прыгнуть в кресло директора ИКИ АН СССР. Неожиданный и приятный для него сюрприз (а может быть, заранее спланированная акция?!): Президиумом АН СССР он был назначен председателем комиссии по обследованию состояния дел в ИКИ АН СССР...

Ради объективности надо заметить, что выводы комиссии были довольно суровыми, но, на мой взгляд, справедливыми. Под влиянием ее решений в ИКИ произошли некоторые преобразования. Наконец-то была создана его структура, в необходимости которой мы с Леонасом так долго убеждали Георгия Ивановича. Но какая нелепая структура была создана! Геологи и фотографы, биологи и аэромеханики, физики и инженеры – все без разбора были разделены на отдельные разношерстные подразделения в надежде на «притирку». В результате работы комиссии Президиум АН СССР утвердил приказ Петрова об окончательном снятии Скуридина с поста заместителя директора и назначении его заведующим Лабораторией магнитосферных исследований. Был ликвидирован гипертрофированно разросшийся в ИКИ Отдел космических лучей. Многие из его сотрудников вернулись на место своей прежней работы в НИИ Ядерной физики МГУ. С муками начался переезд в новое, еще не достроенное до конца здание.

В начале марта (или апреля) 1973 года у Георгия Ивановича истекал срок пребывания в должности директора института. Он должен был пройти обычно формальную процедуру переизбрания на очередной срок через Отделение общей физики и астрономии АН СССР. Но... ввиду «болезни» Академика-секретаря отделения Арцимовича это мероприятие проводилось его заместителем – академиком Сагдеевым. Было предложено не переизбирать Георгия Ивановича на очередной срок, а продлить срок его полномочий в качестве директора ИКИ на один год. Мотив – дать ему возможность за этот год попытаться исправить положение дел в институте. Обиженный Георгий Иванович, лауреат Ленинской и Государственной премий, Герой Социалистического труда, 60-летний действительный член АН СССР, подал Президенту АН СССР академику Келдышу заявление о своей отставке. Говорят, Келдыш долго уговаривал Георгия Ивановича остаться, но последний был неумолим. Через два месяца отставка была принята, а директором ИКИ АН СССР назначен... председатель комиссии АН СССР по обследованию ИКИ академик Р.З.Сагдеев. Это произошло 7 июня 1973 года. С этого дня начинается отсчет «новой» истории ИКИ АН СССР.

Цинизм Сагдеева, который до назначения его директором всячески поносил ИКИ, очевиден. Политическая же его хитрость обнаружилась сразу после назначения. С целью сохранения своего лица в глазах широкой академической общественности он начал активно уговаривать Георгия Ивановича и его окружение остаться в ИКИ на любых условиях. В частности, он предложил создать «чисто научный», «по-Сагдееву», Отдел космической газовой динамики под руководством Петрова. «По-Сагдееву» – это означало, что новое подразделение не должно принимать активного участия в космических программах. При этом он мотивировал свое хитрое условие тем, что ему якобы неудобно дергать Георгия Ивановича по техническим мелочам организации научного эксперимента. Неожиданно Георгий Иванович согласился на предложение нового директора. В тот же день Георгий Иванович вызвал нас с Леонасом к себе в кабинет и грустно поведал о своем решении. При этом он спросил, готовы ли мы войти во вновь организуемый отдел. В свою очередь он обещает, что не будет мешать в нашей работе. Мне было безумно жалко нашего славного 60-летнего человека, моего учителя и друга. Мы с Леонасом, конечно же, не могли покинуть его в этот тяжкий момент, да и работа в области космических исследований в прошедшие шесть лет уже увлекла нас.

Какой же замечательный полигон для исследования сущности человеческой натуры представлял собой наш институт в это смутное время! Как необыкновенно резко изменились взаимоотношения людей! Повыползали подхалимы, забившиеся в свои норы в неясный период времени, повернулись спиной к своим прежним «друзьям» перестраховщики, убоявшись нового начальства, новую «добычу» стали вынюхивать дельцы от науки. Власть переменилась, началось налаживание новых связей. Интересно, что же будет дальше?

За это время в рамках Отделения общей физики и астрономии также произошли перемены. Неожиданно скончался академик Л.А.Арцимович, и вместо него Академиком-секретарем был назначен академик А.М.Прохоров – лауреат Нобелевской премии в области квантовой электроники. Вражда Прохорова со своим учеником, тоже лауреатом Нобелевской премии, академиком Н.Г.Басовым привела к отпочкованию от некогда знаменитого ФИАНа (Физического института АН СССР им. П.Н.Лебедева) нового института – Института общей физики АН СССР. Возглавил этот институт новый Академик-секретарь. Интересно, что будет происходить в АН СССР дальше? Полная аналогия того, что происходит в нашем государстве, но на другом характерном масштабе…

_____________________________________________________________________________

Р.З.САГДЕЕВ – НОВЫЙ ДИРЕКТОР ИКИ АН СССР

Как ни странно, смещение близкого мне человека и моего учителя Георгия Ивановича с поста директора ИКИ АН СССР положительно отразилось на моей жизни. Существенно урезанные административные обязанности освобождали время для научной работы. «Лакомый кусок» в советское время часто ненужных заграничных поездок, которые отнимали много времени и сил, стал проходить мимо Отдела космической газовой динамики. Этими привилегиями в полной мере пользовалось окружение нового директора. Я наивно полагал, что приток научных сотрудников, специалистов в области физики плазмы, положительно отразится на нашей работе по созданию газодинамических моделей физических явлений, встречающихся в космическом пространстве. Мне казалось, что такому объединению могут способствовать и мои не совсем официальные взаимоотношения с Сагдеевым, который был любителем футбола и шахмат. Друг друга мы звали по имени и были на «ты», поскольку еще студентами неоднократно встречались в шахматном клубе МГУ, а во время конференции по физике плазмы, проходившей в 1970 году в Киеве, Роальд организовал футбольную встречу участников конференции со студентами Киевского университета. Мы выиграли со счетом 2:1, а он забил решающий гол с моей выверенной подачи.

Чтобы ознакомить нового директора с научным потенциалом моей лаборатории, я предложил ему принять экзамен «минимума Ландау» у моих молодых сотрудников Вити Мазо и Миши Рудермана, окончивших мехмат. Это нестандартное предложение было сразу же одобрено Сагдеевым, хотя никаких продолжений не последовало (только существенно позже я понял, что основная его цель – это продвижение по служебной лестнице своего окружения и захват власти, а не научные интересы). Однако мне удалось убедить нового директора в необходимости создания симметричной структуры нашего отдела. К моей теоретической лаборатории добавилась экспериментальная, которую возглавил Леонас. При этом Сагдеев обещал в течение 10 лет не вмешиваться в работу отдела Георгия Ивановича Петрова.

ПОЕЗДКИ С ПОПУЛЯРНЫМИ ЛЕКЦИЯМИ В РАМКАХ

ОБЩЕСТВА «ЗНАНИЕ»

Освободившись от общественной нагрузки, я смог более интенсивно заниматься новым научным направлением. У меня появилась также возможность больше времени уделять продолжавшимся репетициям и выступлениям нашего квартета. Кроме того, специфика ИКИ и первые успехи научных программ исследования Луны, Марса и Венеры при помощи космических аппаратов, осуществленных при первом директоре, дали мне в руки хороший материал для популярных лекций в рамках общества «Знание» (СССР и РСФСР). В семидесятые годы это общество сыграло довольно большую роль в моей жизни. Жажда посмотреть мир своими глазами, заглянуть вглубь человеческого бытия, убедиться в правильности или ошибочности моих представлений о жизни и мыслях простых людей неудержимо тянула меня к путешествиям, к накоплению новых впечатлений. Общество “Знание”, которое являлось удивительным пропагандистским порождением социалистической системы, каким-то странным образом было выгодно всем его участникам. Непосредственно мне оно давало возможность бесплатно посетить буквально все уголки огромного Советского Союза и одновременно улучшить материальное благосостояние моей семьи. Центральному обществу “Знание” лекции были выгодны из-за денежных отчислений из местных его филиалов. Местные же филиалы должны были использовать выделенные им государством деньги на просветительскую работу. В случае, если эти деньги не использовались в текущем году, то бюджет на следующий год уменьшался. Круг замыкался.

Замученная лекциями специалистов в области общественных наук, пропагандировавших «преимущества» социалистической системы, аудитория обычно живо воспринимала мои рассказы об исследованиях Марса, Венеры, магнитосферы Земли, о «черных дырах» и представлениях, объясняющих спиральную структуру многих галактик, об открытии пульсаров и о расширении Вселенной. В наиболее неподготовленных аудиториях приходилось объяснять, что такое «спутник» и какова его роль в том, что астрономия стала всеволновой. Обычно мои лекции сопровождались показом цветных картинок или слайдов, иллюстрировавших рассказы.

Видимо, до руководства общества «Знание» дошли слухи о том интересе, который проявляют слушатели к моим лекциям. В результате, в 1973 году мне предложили поехать в Германскую Демократическую Республику (ГДР) для чтения популярных лекций в рамках общества «Урания», немецкого аналога общества «Знание». В дальнейшем общество «Знание» еще несколько раз командировало меня в аналогичные поездки. Дважды я совершал поездки в Венгрию по приглашению общества «Тит» и еще один раз посетил ГДР. Однако моя первая поездка в ГДР почему-то запомнилась больше всего.

Почти две недели вместе с переводчицей фрау Веген и шофером, которого звали Гюнтер, мы на автомобиле советской марки «Волга» исколесили почти всю страну по прекрасным немецким автобанам при великолепной погоде, при радушно встречавших нас хозяевах. Очень помогали в пути те начальные знания немецкого языка, которые мне дала школа и университет. Берлин – Потсдам – Дрезден – Майсен – Росток – Берлин – вот далеко не полный маршрут нашего путешествия. Мы очень подружились с Гюнтером и часто наедине общались с ним в откровенных беседах о жизни, о политическом режиме в наших странах и многом другом, чего фрау Веген не должна была слышать. Нам хватало того скудного запаса немецких слов, которым располагала моя память. Гюнтер почему-то доверял мне. Может быть, это связано с тем, что в своих лекциях я ни разу не позволил себе опуститься до уровня пропагандистских трюков, а научные достижения не делил на советские и зарубежные. Из этой поездки запомнились два эпизода.

Помню, как после напряженных дней, проведенных в Ростоке, местные партийные товарищи повезли нас для однодневного отдыха в Варнемюнде, курортное место на самом берегу Балтийского моря. Они с гордостью сообщили мне о том, что ночевать я буду в апартаментах Генерального секретаря ЦК СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии) Эрика Хонеккера... Это была незабываемая ночь в пятидесятиметровой спальне с высокими потолками, с двойной широченной кроватью, со стенами, украшенными какими-то картинами в позолоченных рамках, и балконом, выходящим прямо на берег моря. Роскошь моего пребывания в этих апартаментах подчеркивали белоснежная ванная комната, увешанная зеркалами и разного назначения халатами, небольшой уютный рабочий кабинет с резной работы секретером и просторная гостиная с телевизором, мягким диваном и журнальным столиком, уставленным фруктами и различными бутылками прекрасного немецкого пива. Через чуть приоткрытую дверь балкона успокаивающе шумел морской прибой... Наутро я совершенно разбитый встал, чтобы выехать на нашей «Волге» в Берлин: всю ночь я так и не смог заснуть в этих роскошных апартаментах.

В этой поездке запомнился еще один эпизод моей короткой беседы с фрау Веген. Сухонькая, маленького роста, с узким лицом и небольшой головкой, обрамленной довольно редкими, седеющими волосами, она в свои пятьдесят лет представляла собой, по-моему, тот тип женщин, которому никогда в жизни не светили радости семейной жизни. Во время нашего путешествия по ГДР она сокрушалась по оставленному в Берлине любимому коту, присмотр за которым она поручила своей подруге.

– Вам трудно себе представить, как я люблю его. Он живет у меня уже двенадцать лет, и каждый раз, когда я куда-нибудь уезжаю, то тоскую по радости нашей предстоящей встречи. Он мне – настоящий друг, – говорила фрау Веген.

– А у меня никогда не было домашних животных, хотя я их тоже очень люблю. Их век очень короток, и я очень переживал бы потерю любимого существа. Кстати, фрау Веген, скажите, пожалуйста, вашему коту уже 13 лет и осталось ему жизни всего каких-нибудь пару лет. Что вы будете с ним делать, когда он совсем одряхлеет, и вы не сможете оставлять его на кого-то?

– Очень просто, я пойду к ветеринару, и ему сделают усыпляющий укол, – был хладнокровный ответ.

Мне стало не по себе...

Но до поездки в ГДР общество «Знание» дало мне возможность совершить мое единственное путешествие на Сахалин.

_____________________________________________________________________________

30 августа 1973 года.

САХАЛИН

Январь 1973 года. Я – на Сахалине. Здесь по командировке общества "Знание" РСФСР должен прочитать ряд популярных лекций по исследованию физики космоса. Южно-Сахалинск – главный город Сахалина. Небольшой мороз от -10 до -12 С. Сырость буквально висит в воздухе. Снег, покрывший улицы этого провинциального города, черный от сажи, поскольку отопительная система города работает на угле. Собаки и кошки – тоже черные от копоти. Примитивные четырех- и пятиэтажные домишки. Архитектуры никакой. Сам город создает какое-то унылое впечатление. Но сопки! Окружающие город, покрытые изумительной белизны снегом, лесами, подсвеченные ярким солнцем, они радуют глаз. Единственное в городе здание, которое вызывает хоть какие-то положительные эмоции, – это здание краеведческого музея. Оно – одна из немногих построек, оставшихся от японцев. Это здание (бывший дворец императора), построено в каком-то смешанном японско-китайском стиле.

Холмск – Невельск – Макаров и другие города западного и восточного побережья Южного Сахалина составляли маршрут моих лекционных гастролей. Этот маршрут я проделал по железной дороге – узкоколейке. Интересно, что железнодорожный путь кончается как раз там, где проходила раньше русско-японская граница. Японцы оставили нам свою цивилизацию.

Удивительно, что на Сахалине в магазинах практически отсутствуют красная икра, различные сорта рыбных продуктов и прочие морские деликатесы. Все это теперь дефицит. Но, как говорят местные жители, можно «достать».

Очень много на Сахалине корейцев. Основная их проблема – получить советское гражданство. Почти никто из корейцев, живущих на советском Сахалине, не имеет его. Это не дает им возможности без специального разрешения выехать на материк. Один из молодых корейцев во время ужина в ресторане рассказал мне, что разрешение на получение советского гражданства не дает им корейская сторона. И это несмотря на то, что у него русская жена.

Из разговоров с жителями Сахалина создается впечатление, что все они здесь временные. Кто-то только что завербовался сюда в погоне за длинным рублем, кто-то, заработав, собирается в скором времени отбыть отсюда. А те, кто по каким-либо причинам не может покинуть Сахалин, безнадежно махнули на свою жизнь рукой. Климат здесь действительно скверный. Сыро, ветрено, морозно. Неудивительно, что на Сахалине серьезно заболел А.П.Чехов. Народ в основном низкорослый. Это особенно было заметно во время одной из моих лекций в средней школе. Мое наблюдение подтвердили и местные жители, которые причину этого видят в том, что основным продуктом питания на Сахалине является рыба. Мясо здесь дефицит...

Провожал меня Южно-Сахалинск холодным, пронизывающим до костей ветром. Вместе с морозом от -20 до -25С его трудно выдержать. Однако на всю жизнь запечатлелась прекрасная картина морского прибоя, как-то экзотически гармонировавшего с обледенелыми берегами, которые поросли почти русскими березками, запорошенными искрящимся на солнце белым снегом.

_____________________________________________________________________________

Дневники писались урывками, в те редкие моменты, когда удавалось выкроить минуты в заполненном до предела временном пространстве, когда душевные переживания, сомнения искали выход из тесных рамок сегодняшнего Я. Большие перерывы в записях заполнялись описанием и анализом событий недавнего прошлого. Меня продолжали волновать политические события, происходившие не только в стране, но и внутри нашего института во главе с новым директором Сагдеевым.

 

8 октября 1973 года

 

ТРАВЛЯ А.Д.САХАРОВА И А.И.СОЛЖЕНИЦЫНА

По определению Достоевского, «человек – это такое существо, которое ко всему привыкает». Вот и я уже привык к тем разнообразным событиям, которые произошли со мной в этом году.

Через общество «Знание» состоялись мои запоминающиеся поездки на Сахалин и в ГДР. Под моим научным руководством защитил кандидатскую диссертацию болгарин М.Д.Карталев. Квартетные успехи Ирэны привели к тому, что ее пригласили на педагогическую работу в Музыкальное училище при Московской консерватории. В то же училище поступила наша дочь в класс доцента Бориса Шацкеса. Чрезвычайным событием для нас был выход в свет пластинки с нашей записью квинтен-квартета Гайдна и квинтета с двумя виолончелями Боккерини. Резким контрастом стала мучительная смерть моей любимой бабушки Сони. Никакие радостные события не могли заполнить пустоту, образовавшуюся в моей душе после ее ухода из жизни. Этот страшный июльский день, по трагической случайности совпавший с днем рождения моей Ирэнки, навсегда останется в моей памяти. Но время залечивает раны...

Весь сентябрь прошел под знаком проблемы академика Сахарова. После визита Брежнева в США на встречу с Президентом Р.Никсоном показалось, что наступает некоторое потепление во взаимоотношениях двух стран. В частности, конгресс США рассматривал вопрос о режиме наибольшего благоприятствования в торговле с СССР и о возможности предоставления ему кредитов. При этом советская пресса обрушилась на Сахарова, который якобы фальсифицирует улучшение взаимоотношений между странами. Поводом для такого обвинения послужило интервью, которое Андрей Дмитриевич дал шведскому телевидению. В нем, по версии прессы, утверждалось, что надо быть осторожным при выдаче СССР кредитов, так как они могут пойти на увеличение военной мощи Советского государства.

В лучших традициях советской печати эти статьи-комментарии лишь грубо ругали Сахарова, не давая возможности народу познакомиться с мотивами его выступлений. По проторенным тропинкам началась публикация осуждающих Сахарова писем. Такое письмо, в частности, было опубликовано в газете «Известия». Его подписали около 50 академиков, среди которых Л.И.Седов, А.Ю.Ишлинский, М.В.Келдыш, Н.Г.Басов. Среди подписавших мы не находим академиков М.А.Леонтовича, П.Л.Капицы, Г.И.Будкера, Г.И.Петрова, Р.З.Сагдеева... За академиками начались «письма» писателей, художников, рабочих, колхозников. Большинство авторов этих писем вообще впервые узнали о существовании академика Сахарова – Героя Социалистического Труда, одного из авторов советской водородной бомбы.

В защиту Сахарова выступил Солженицын. Он тоже подвергся злобным нападкам прессы. Трудно было представить, к чему эта травля может привести. Стало, например, модой отпускать в загранпоездки «диссидентов», а затем лишать их гражданства, не впуская обратно. В частности, летом этого года в газете «Правда» появилось решение Президиума Верховного Совета СССР о лишении советского гражданства биолога Жореса Медведева во время его научной командировки в Англию. Но вдруг... газетное преследование диссидентов прекратилось. Прошли слухи, что американские ученые во главе с Президентом АН США прислали письмо с требованием прекратить травлю Сахарова. В противном случае они обратятся в Конгресс США с просьбой о прекращении всяких переговоров с СССР по экономическим вопросам. Палата представителей конгресса США предъявила ультиматум, в котором потребовала, чтобы в СССР была узаконена свобода эмиграции. Только в случае выполнения этого ультиматума возможны торговые соглашения с СССР по режиму наибольшего благоприятствования.

 

7 ноября 1973 года

 

По сообщениям западной прессы к Сахарову на дом явилось несколько человек, представившихся террористами из организации «Черный сентябрь». Они потребовали, чтобы Сахаров отказался от своей якобы произраильской позиции в новом арабо-израильском конфликте. Террористы заявили, что в таких случаях они сразу же расправлялись с политическими деятелями, но физика Сахарова они пока только предупреждают. Телефонные провода на квартире Андрея Дмитриевича оказались при этом перерезанными. После ухода террористов Сахаров созвал иностранных журналистов и сообщил им о случившемся.

 

6 февраля 1974 года

 

Новая волна травли поднялась вокруг Солженицына. Гнев советских властей вызвало издание во Франции его книги «Архипелаг ГУЛАГ». Снова, как и прежде, советскую печать заполонили статьи под названиями «Путь предательства» («Правда» от 14 января 1974 года, автор И.Соловьев), «Отпор литературному власовцу» («Литературная газета» от 30 января 1974 года, авторы А.Ананьев, Ф.Кузнецов, В.Липатов, Ю.Мацкявичус, А.Рекемчук), «Кому выгодна антисоветская шумиха» («Литературная газета» от 16 января 1974 года, псевдоним автора Литератор) и др...

ДВУХНЕДЕЛЬНЫЙ ОТПУСК НА ПОЛЯРНОМ УРАЛЕ

Вчера вернулся с Полярного Урала (Большая Ходота). Взяв для этой поездки двухнедельный отпуск в ИКИ, я завербовался лаборантом в экспедицию со знакомыми гляциологами из Института географии АН СССР. Удивительный край снега и гор, полярных сияний и крепчайших морозов, сильных и смелых людей и... беспробудного пьянства. Зарабатывая большие деньги (вездеходчики зарабатывают до 1000 рублей в месяц) и не имея возможности их тратить, рабочий люд заливает себя водкой и вином. Люди вербуются сюда на несколько лет, оставляя свои семьи где-нибудь в Молдавии, на Украине, в Белоруссии или на Кавказе. Многие из них, заработав деньги, спускают их в пьянстве по пути домой, к семьям. Оказавшись без денег, они не добираются до мест своего постоянного жительства и возвращаются обратно на новые заработки. Такой замкнутый круг может повторяться много раз.

В поезде до поселка Лабытнанги я наблюдал следующую картину. К чуть подвыпившему вездеходчику, направлявшемуся домой после больших заработков, подсела группа безработных, именующих себя «бичами». Артистически завоевав доверие работяги, бичи брали у него деньги на покупку вина, водки, закуски. Совместный пир продолжался до тех пор, пока окончательно захмелевшая жертва не осталась без копейки денег. После этого бичи куда-то мгновенно исчезли. В поезде Воркута – Москва моим глазам предстала циничная картина того, как проводники и бригадиры поездов наживаются на работягах, отправляющихся с Севера либо в отпуск, либо к своим семьям. В моем купе бригадир поезда без всякого стеснения навязчиво оказывал парню-шахтеру, ехавшему в гости к сестре в Брянск, различные мелкие услуги. Чуть подвыпивший шахтер пользовался этими услугами, втридорога оплачивая принесенную ему водку, горячие сосиски, компостирование билетов и пр. Расплачиваясь, он почти не считал деньги, большая часть которых, естественно, оседала в кармане бригадира.

Из окна поезда часто видны окруженные колючей проволокой заброшенные территории со строениями барачного типа. Это остатки лагерей ГУЛАГа. Действующих же лагерей еще много в этих краях. В наше купе однажды вошла группа людей для проверки документов. На мой вопрос, с чем связана такая проверка, они ответили:

– Выезжаем из Коми АССР.

Снабжение продовольственными товарами здесь достаточно хорошее. Масло и мясо, сахар и крупы, овощи и картофель имеются в продаже. По сравнению со скудным ассортиментом этих товаров в Забайкалье, на Южном Урале, в средней полосе России, здесь снабжение ими существенно лучше.

 

14 февраля 1974 года

 

СОЛЖЕНИЦЫН ЛИШЕН ГРАЖДАНСТВА СССР

Сообщение ТАСС: «Указом Президиума Верховного Совета СССР за систематическое совершение действий, несовместимых с принадлежностью к гражданству СССР, лишен гражданства СССР и 13 февраля 1974 года выдворен за пределы Советского Союза Солженицын А.И. Семья Солженицына сможет выехать к нему, как только сочтет необходимым» («Правда» от 14 февраля 1974 года).

Десять лет назад за те же действия писателей сажали в тюрьмы. И снова «письма негодования» по поводу поведения Солженицына, снова письма в поддержку Указа Президиума Верховного Совета СССР. В печати с такими письмами выступили писатели Борис Полевой и Валентин Катаев, академики-математики А.Н.Колмогоров и П.С.Александров и многие другие известные деятели литературы, науки, искусства. Для меня необъяснимым является то, что такие замечательные математики, как Колмогоров и Александров, написали подметные письма! На страницах прессы снова появился образ «литературного власовца». Как все это осточертело!

_____________________________________________________________________________

НЕМНОГО О МЕХМАТЕ МГУ

С 1967 года, уже работая в ИКИ АН СССР, я начал свою преподавательскую деятельность. Заведующий кафедрой аэромеханики и газовой динамики механико-математического факультета МГУ и научный руководитель моей кандидатской диссертации Г.И.Петров принял меня на работу в качестве доцента (по совместительству). Я полюбил педагогическую деятельность, поскольку чувствовал в ней свое призвание, и мне особенно стала небезразлична судьба кафедры, факультета, университета. Я видел постепенное снижение уровня преподавания на факультете. Старые кадры профессоров и доцентов, которые высоко держали планку высшего образования в МГУ, старели или уходили из жизни, а новые набирались по принципу принадлежности их к КПСС, а не по принципу профессиональной подготовленности. Беспартийный академик Георгий Иванович Петров неоднократно возмущался, что не может принять на кафедру способного человека без разрешения парткома факультета.

РЕОРГАНИЗАЦИЯ ИКИ АН СССР. БОЛЕЗНЬ М.В.КЕЛДЫША

После публикации статьи в журнале «Доклады АН СССР» (1970 г.) по модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой мне приходилось много времени думать над перспективами работы вверенной мне лаборатории, которая в основном состояла из молодых научных сотрудников, бывших моих студентов МГУ. Активно читая научную литературу по физике космоса, я понял, что большинство моделей физических явлений, встречающихся в условиях космического пространства, строилось в рамках науки, которая называется «космическая газовая динамика». Гидроаэромеханика была основой этой науки, а астрофизики часто неквалифицированно использовали ее математический аппарат. Кафедра же Г.И.Петрова в МГУ готовила специалистов высшей квалификации в этой области, и у меня появилась идея создать лабораторию, сотрудники которой были бы экспертами в тех областях астрофизики, где модели строятся на основе уравнений гидроаэромеханики. С этим, очевидно, связано было некоторое затишье в публикации моих мало-мальски значимых научных исследований. Естественно, меня беспокоила судьба отдела Г.И.Петрова, в котором я работал, и перспектива возможности продолжения исследований в понравившейся мне новой области науки. Это беспокойство усиливалось теми преобразованиями, которые происходили в ИКИ. Мои субъективные оценки этих преобразований отражены в нижеследующих записях.

____________________________________________________________________________

7 мая 1974 года

 

Уже год, как Институтом космических исследований правит академик Р.З.Сагдеев. За это время в институте произошли существенные перемены. Пользуясь официальным сокращением штатов по Академии наук, из института последовательно вместе с неспособными убирали и неугодных. Последние изгонялись по малейшему подозрению в недоброжелательности к новому директору. В ноябре – декабре 1973 года в институте была создана крайне нервозная обстановка. Все ждали своей участи. Никакой научной программы не объявлялось. Часто решения принимались по эмоциональным всплескам директора, хотя эти всплески, очевидно, были заранее продуманы. Снят с должности Ученого секретаря ИКИ ставленник Георгия Ивановича Л.В.Леонтьев, переведены в другие институты или сокращены несколько кандидатов и докторов наук, реорганизовано или ликвидировано несколько лабораторий и отделов. Появляется множество приказов о создании новых отделов с новыми начальниками. Нервозная обстановка обострена еще и тем, что каждый боится попасть в немилость директора, каждый старается ему угодить. Как в тоталитарном государстве, страх делает свое дело: дисциплина в институте стала медленно улучшаться.

Укрепление института пошло, прежде всего, по линии привлечения в него известных имен, а также лично преданных Сагдееву. В частности, академик Яков Борисович Зельдович перевел свою группу из Института прикладной математики (ИПМ АН СССР) в ИКИ и создал из нее Отдел теоретической астрофизики под своим руководством на общественных началах (без зарплаты), заместителем директора по науке назначен сын министра заготовок В.Г.Золотухин, начальником Отдела солнечно-земной физики приглашен ученик Сагдеева, член Центрального комитета ВЛКСМ, доктор физико-математических наук А.А.Галеев.

Приняв ИКИ, Сагдеев вступает в КПСС, хотя до этого в частной беседе со мной гордился своей беспартийностью. За ним тут же в партию вступил и А.А.Галеев. Началось активное строительство столовой для сотрудников, бара для руководства института и иностранцев, полы покрываются коврами, стены отделываются под дерево, появляется зимний сад, цветы.

Предвыборная кампания в институте по выборам в Верховный Совет СССР прошла с большой помпой. В депутаты выдвигались Л.И.Брежнев и М.В.Келдыш. На собрании коллектива с "яркой" речью по выдвижению этих кандидатур выступили Г.И.Забиякин и А.А.Галеев. Сагдеев в своем выступлении активно поддержал выдвижение. Многие газеты на следующее утро уделили должное внимание этому «выдающемуся событию в жизни Института космических исследований».

Чем объяснить весь этот ажиотаж в ИКИ, который бесхитростному Георгию Ивановичу даже не снился? К чему стремится «демократ» Сагдеев? Кстати, на вопрос редколлегии стенной газеты ИКИ, кончилась ли реорганизация в институте, Сагдеев остроумно ответил, что реорганизация, вообще говоря, окончилась, но поиски наилучших организационных форм продолжаются.

Многое за истекший год было разрушено. Вместо этого еще ничего не создано. Пока только внешняя показуха без каких-либо конкретных научных планов. Возникает вопрос: а будет ли что-нибудь построено? По этому вопросу есть несколько точек зрения. Но, как говорят, история рассудит.

Как мне кажется, Сагдеев, оглянувшись на свою жизнь, понял, что вся его предыдущая научная деятельность не будет золотыми буквами вписана в историю физики. А как бы этого ему хотелось! Что нужно для этого сделать? Попытаться внести вклад в теоретическую физику? Но уже поздно: все-таки уже 41 год. Кроме того, в теоретической физике наблюдается кризис жанра (не начинать же с нуля заниматься вопросами теории элементарных частиц). Перспективные направления исследований уже заняты другими учеными, хотя «мы» и пытались делать «основополагающие» доклады и по лазерному термояду, и по термояду на встречных пучках, и по активным плазменным экспериментам в космосе. Может быть, попытаться стать Президентом АН СССР? Может быть, сделать научную карьеру в области далекой астрофизики, пользуясь открывающимися возможностями измерений вне атмосферы Земли? Может быть?..

Эти метания и растерянность, судя по всему, нашли свое отражение в нервозной обстановке в ИКИ, в отсутствии четкой программы действий в исследовании космоса.

Неожиданно в газетах появилось сообщение о переносе празднований, посвященных 250-летию основания Российской академии наук, с мая на более поздние сроки. Обосновывалось такое странное перенесение тем, что ученые, якобы, должны за это время выступить перед рабочими и колхозниками, а издатели закончить целый ряд юбилейных изданий. Истинная же причина заключалась в болезни Президента АН СССР. Год назад (или еще раньше) Келдышу сделали операцию по пересадке искусственных сосудов в связи с прогрессировавшим тромбофлебитом. В январе-феврале текущего года он лежал в больнице в связи с сильным нервным переутомлением. Сейчас же он снова в больнице в связи с какими-то мозговыми явлениями... Уже давно ходят слухи о возможной его замене на посту Президента АН СССР. Келдыш очень переживает по этому поводу. Рассказывают о его резкой реакции в тот момент, когда кто-то из членов правительства предложил провести празднование юбилея Академии наук без его участия.

Сегодня состоялось торжественное заседание Ученого совета ИКИ. Сагдеев заявил, что ИКИ резко пошел в гору и "даже ушел с последнего места в высшей лиге, оставив его для МНТС" (Совет Академии наук по космосу, возглавляемый Келдышем). Этот явный выпад Сагдеева некоторыми был воспринят как слабость позиции Келдыша.

БОЛЬШОЙ ЗАЛ КОНСЕРВАТОРИИ. ОТЪЕЗД ИЗ СССР М.РОСТРОПОВИЧА

В этот период нашей ближайшей истории все больше известных творческих личностей собрались покинуть СССР. Особенно большие потери намечались в области исполнителей классической музыки. И это естественно. Классическая музыка интернациональна. Композиторы, дирижеры, исполнители всех стран говорят на единственном доступном для них музыкальном языке – языке нот, а гастроли советских музыкантов по городам Советского Союза при нищенской оплате их труда обычно организовывались крайне плохо. Отсутствие афиш к концертам, расстроенные инструменты, на которых приходилось играть, часто не приспособленные для отдыха и подготовки к концертам неблагоустроенные номера гостиниц, навязываемый властями репертуар, мягко говоря, не способствовали раскрытию творческих возможностей. Известная советская скрипачка Нелли Школьникова, лауреат международного конкурса им. Жака Тибо и Маргариты Лонг, рассказывала мне, что для выступления с каким-то провинциальным оркестром она вынуждена была везти в поезде партитуру и оркестровые партии скрипичного концерта Моцарта. Серебряному призеру конкурса им. П.И.Чайковского виолончелисту Ивану Монигетти однажды предложили сыграть номер в каком-то парке в перерыве между танцами и обещали заплатить как за полный филармонический концерт. Особенно тяжело приходилось так называемым невыездным музыкантам, т.е. тем, кому по политическим мотивам не разрешали выезд в зарубежные страны.

Перед 5 Международным конкурсом им. Чайковского в Москве прошли слухи, что собираются отбыть из СССР на неопределенное время виолончелист Мстислав Ростропович и дирижер Геннадий Рождественский, подали заявление на отъезд в Израиль руководитель камерного оркестра и альтист Рудольф Баршай, скрипач Борис Гольдштейн. Мне удалось присутствовать на прощальном концерте М.Ростроповича в Большом зале Московской консерватории.

 

15 мая 1974 года

10 мая 1974 года. Большой зал Московской консерватории. На подступах к нему спрашивают «лишний билетик». Сегодня объявлен концерт студенческого оркестра консерватории. Дирижер М.Ростропович, солист Иван Монигетти. В программе: танцы из «Щелкунчика», вариации для виолончели с оркестром «Рококо» и 6-я симфония Чайковского.

Уже первое появление Ростроповича на сцене вызывает бурю оваций. По всему чувствуется, что сегодня не столько концерт великого артиста, сколько его проводы. Прошли слухи, что он на неопределенное время покидает Родину. Овации, крики «Браво», цветы сопровождали каждый номер программы... В перерыве Галина Вишневская, жена Ростроповича, окруженная в фойе толпой знакомых и слушателей, раздает автографы. Сегодня в зале композитор А.Хачатурян, пианист Д.Башкиров, сын Д.Шостаковича дирижер Максим Шостакович и много других известных музыкантов.

Последние минорные аккорды симфонии. Зал застывает. Несколько секунд – необыкновенная тишина. Затем взрыв оваций. Снова букеты цветов. Стоя, аплодирует оркестр. Около 40 минут продолжалась эта необыкновенная манифестация в знак благодарности мужественному человеку, выдающемуся музыканту и педагогу. Манифестация продолжилась и на улице, во дворе Большого зала. Толпа восторженных слушателей шумно приветствовала появление Ростроповича из служебного выхода. Вместе с Галиной Вишневской он садится в машину и сопровождаемый кортежем милицейских машин отъезжает, посылая воздушные поцелуи...

И снова пришлось убедиться в том, что возврата к прежнему нет. Я думаю, что лет 20 назад многие участники такой манифестации были бы арестованы.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О НЕЭФФЕКТИВНОСТИ ЭКОНОМИКИ СОЦИАЛИЗМА

 

В то время я уже не мог не раздумывать о том, как долго может продержаться страна без каких-либо реформ в экономике, поскольку страну все более и более одолевало появление разного рода дефицитных товаров, сопровождающееся обычно огромными очередями. Мне стало казаться, что социалистическое плановое хозяйство ведет экономику в тупик. Критика же существующего режима всегда приводила к усилению репрессивного аппарата.

_____________________________________________________________________________

 

30 сентября 1974 года

Иногда, соприкасаясь с «порядками», имеющими место на производстве, в научно-исследовательских институтах, в сфере бытового обслуживания, в высших учебных заведениях, приходится только удивляться, как такое государство может существовать и развиваться в течение длительного времени. Уже не удивляешься нашему быстрому отставанию в науке, технике, образовании от наиболее высокоразвитых капиталистических стран.

В СССР, как мне кажется, нарушены два принципа, на основе которых должно развиваться каждое государство: принцип материальной заинтересованности и принцип обратной связи. Действительно, в сфере бытового обслуживания (в столовых, магазинах, на плодоовощных базах, в ремонтных мастерских и т.п.) нищенские надбавки за «перевыполнение плана» никого не интересуют. Воруя или получая взятки, можно заработать несравнимо больше.

Нарушение упомянутых выше двух принципов можно легко проиллюстрировать на примере издания научной книги Сэмпсона «Излучение в газовой динамике», переведенной с английского языка мной и моим товарищем и однокурсником Володей Стуловым. Эта редкая по содержанию в нашей научной литературе книга была мгновенно раскуплена после ее выхода в свет. Даже для себя я не смог достать больше одного (авторского) экземпляра. В издательстве «Наука» нам сказали, что выпустить еще один тираж гораздо труднее, чем заключить новый договор на новый перевод. Связано это с тем, что матрицы сразу же рассыпаются после выхода книги в печать. Удивительно! Не правда ли? Интересно, кто заинтересован в получении прибыли от продажи книг? Масса невостребованной литературы лежит на прилавках магазинов в течение многих лет, а тираж раскупаемых книг невозможно увеличить. Парадокс социалистического способа хозяйствования! Таким же образом обстоят у нас дела с выпуском одежды, продуктов питания, бытовых приборов и т.п. Сначала должен изучаться спрос на ту или иную книгу, после чего ее можно выпустить небольшим тиражом. По мере спроса тираж может быть увеличен.

Уже много лет студенты высших учебных заведений должны во время летних каникул после тяжелого учебного года выезжать на стройки СССР. Если в меру, то это было бы и полезно. Но после утомительной двухмесячной работы в стройотрядах весь сентябрь студентов заставляют работать на полевых уборочных работах в колхозах и совхозах. Отказ от таких работ влечет за собой выговор по комсомольской линии, а возможно, и исключение из института. Кто подсчитает тот ущерб, который наносится учебному процессу, подготовке квалифицированных кадров? Я уже не говорю о снижении уровня преподавания из-за безответственной политики набора педагогических кадров по партийному принципу. Все эти примеры, конечно же, можно продолжить.

 

3 февраля 1975 года

«Шигалев стал продолжать: ...Я запутался в собственных данных и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом..."

"Мне книга его (Шигалева) известна. Она предлагает, в виде конечного разрешения вопроса, разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будет работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания всего человечества, весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны» (Ф.М.Достоевский, «Бесы», Полное собр. соч., «Наука», Москва, 1974, т. 10, стр. 311, 312).

_____________________________________________________________________________

КАК УДАЛОСЬ ИЗБЕЖАТЬ ВСТУПЛЕНИЯ В КПСС?

У меня никогда не возникало желания вступать в партию «бесов». Работая в НИИ тепловых процессов, институте закрытого типа, мне не раз приходилось отбиваться от домоганий партийных деятелей с предложением стать коммунистом. После разоблачений «культа личности» Сталина на гребне хрущевской «оттепели», при полном отсутствии объективной информации о происходящем в СССР и окружающем его мире вступление в коммунистическую партию не казалось таким уж невозможным. Хотелось верить в то, что провозглашенные лозунги построения справедливого общества искренни, а компартия, «очищенная» от скверны сталинизма, не является партией «бесовщины». Но моей натуре, прежде всего, была чужда идея демократического централизма в партии, при которой необходимо подчинение меньшинства воле большинства. Для меня не было секретом, что не коллективное решение любой партии чаще всего оказывается правым, а индивидуальная мысль талантливого индивидуума. Законы природы, включая законы развития общества, невозможно установить путем голосования. Они устанавливаются, прежде всего, путем титанических усилий отдельных личностей. Мне не хотелось терять своего собственного Я в угоду партийного большинства. Кроме того, мне претило удивительное единодушие руководства партии и ее рядовых членов по любому спущенному сверху вопросу. Ложь и криводушие поразило ее ряды. Еще не вышел из комсомольского возраста, еще не дорос до партии, вступлю, но несколько позже – вот основные отговорки, которые помогали вначале оставаться вне ее рядов.

После описанных выше встреч Хрущева с представителями советской интеллигенции, после беспардонного снятия его со всех постов, после процесса над Даниэлем и Синявским, после вторжения советских войск в Чехословакию, после моего знакомства с «запрещенной» литературой я считал для себя просто постыдным вступать в ряды коммунистической партии. Уже тогда я решил, что этого не произойдет никогда.

Помню, как за полгода до моей защиты докторской диссертации ко мне подошел заместитель директора ИКИ по хозяйственной части В.М. Ратнер и сказал:

– Володя, ты фактически возглавляешь большой отдел академического института. Тебе просто необходимо вступать в партию.

– Владимир Михайлович, я очень не люблю совершать поступки, которые плохо пахнут: мне не хотелось бы вступать в партию перед защитой докторской диссертации. После защиты мы можем вернуться к этому разговору.

Прошло несколько лет. Директором ИКИ уже два года был Сагдеев, а его замом по хозяйству – все тот же Ратнер. Однажды утром Владимир Михайлович встретил меня у входа в институт, ласково обнял и тихо сказал:

– Пора тебя брать... Зайди ко мне сегодня в кабинет.

Через пару часов я зашел к нему. Он пригласил меня сесть в кресло, рядом с которым стояла огромная пальма.

– Ты помнишь наш разговор несколько лет назад перед твоей защитой?

Мучительно думаю над формой своего ответа. В это время в комнату заходит институтский завхоз с прозвищем «Комариха». Шея Ратнера багровеет, и он начинает яростно кричать на нее за какие-то невыполненные ею поручения. Тихонечко встаю из-под пальмы и на цыпочках выхожу из кабинета. Больше я не помню попыток втянуть меня в коммунистическую партию.

_____________________________________________________________________________

ПОГРАНЗАСТАВЫ МУРМАНСКОЙ ОБЛАСТИ. АРХАНГЕЛЬСКАЯ ОБЛАСТЬ И СОЛОВКИ. АМУРСКАЯ ОБЛАСТЬ И ТЫНДА

Я продолжал разъезжать по стране по путевкам общества «Знание». Мне нравилось читать популярные лекции, поскольку только здесь я непосредственно чувствовал полезность моей научной деятельности, просвещая довольно темных в среднем людей, занятых в основном добыванием средств для своего существования. Мне всегда казалось, что от природы мне дано так необходимое для артиста качество – чувство связи с аудиторией. И мне было приятно видеть благодарность в глазах слушателей, которым я старался не лгать. Мне кажется, что врач – это самая благородная профессия, где ты непосредственно можешь облегчать страдания больного. Читая свои лекции, я ощущал связь с этой профессией. И, конечно же, общество «Знание» помогало несколько улучшать мое материальное благосостояние.

_____________________________________________________________________________

2 сентября 1975 года

Памир, Полярный Урал, Байкал, Кольский полуостров, Соловецкие острова... Как замечательно велика и многообразна наша страна, как богата ее природа!

По путевке общества «Знание» СССР в июле отправился в Мурманскую область для чтения лекций на пограничных заставах. Я не мог отказаться от заманчивого предложения выступить перед столь экзотической для меня аудиторией. Первая застава, на которой состоялась лекция, была тыловой. Она находилась примерно в 50 километрах от границы с Финляндией, неподалеку от поселка Тулома, раскинувшегося на берегу одноименной реки. Пограничная зона представляет собой полосу примерно в 100 километров. Небольшой, окруженный низеньким забором дворик этой тыловой заставы находится в глубине густого, смешанного леса. У входа – вышка для пограничника-часового. Внутри двора – корпус для пограничников, несколько домиков для семей офицеров, постройки для ведения подсобного хозяйства. В корпусе для пограничников размещены столовая, спальня, красный уголок, рабочие комнаты для офицеров. Всего на заставе 25-30 человек. Примерно столько же и на других...

Начальник погранзаставы – веселый лейтенант, охотник и балагур, заядлый шахматист и футболист. Родом он из Ленинграда, окончил пограничное училище. Побывав затем на многих заставах, я убедился, что характер службы на них сильно зависит от характера начальника. Пограничники на этой тыловой заставе какие-то раскованные. Лихие шутки и смех сопровождают их службу. Живое восприятие пограничниками моей лекции сопровождалось интересными вопросами: о теории Большого Взрыва, о красном смещении, об образовании планет... Незадолго до моего посещения заставы она отличилась тем, что ее пограничники поймали нарушителя границы. В жизни каждой заставы это большое событие. Молодой дезертир из Советской армии в течение месяца скрывался в лесах, пытаясь перебраться на Запад. В операции по его вылавливанию принимало участие несколько сот пограничников, снабженных всевозможной техникой: вездеходами, «газиками» и пр. Некоторые из них длительное время сидели в засаде, яростно кусаемые злыми здесь комарами. Во время лекции я обратил внимание на сидящего в зале пограничника, лицо которого было сплошь покрыто расчесанными до кровавых ссадин укусами комаров.

Час езды на газике – и я на другой погранзаставе. Застава расположена прямо на границе с Финляндией. На ней находится контрольно-пропускной пункт (КПП), через который в Мурманск из Финляндии едут туристы. Сюда их привлекают в основном спиртные напитки. В Мурманске они существенно дешевле, чем в Финляндии. Многие финны, изрядно «погуляв» в субботу и воскресенье, почти без сознания от обилия принятого спиртного возвращаются через тот же КПП домой. Как туристический, город Мурманск, по-моему, не представляет особого интереса. Интересен только огромный морской порт. Но финнов этим не удивишь.

Далее мой путь проходил вдоль северо-западной границы на север до заставы в поселке Раякоски. Здесь СССР граничит с Норвегией. Вдоль всей границы – распаханная полоса с колючей проволокой, к которой, кажется, подведена сигнализация. Полоса находится в 10-15 километрах от границы. Основная забота пограничников заключается в восстановлении системы «проволока-сигнализация» после нарушения ее лосями, медведями, птицами. Нарушители попадаются крайне редко. Финские и норвежские пограничники считают свою службу абсолютно ненужной, поскольку границу надежно охраняет советская сторона.

Мне пришлось убедиться, что жизнь заставы зависит не только от ее начальника, но и от замполита (заместителя начальника по политической работе). На одной из именных погранзастав все пограничники, с которыми я разговаривал и для которых прочитал свою лекцию, были какими-то угрюмыми, забитыми. Они нехотя выполняли приказания начальства. На подошвах сапог многих из них были вырезаны три буквы ДМБ, что означало демобилизация. Познакомившись с начальством заставы, я понял причину такого поведения рядового состава. Начальник заставы, жесткий и суровый капитан лет 35, в грубой форме непрерывно распекает своих пограничников. Стоя навытяжку, они обязаны все это выслушивать и отвечать «Есть!» Под стать ему и замполит. Красавец-лейтенант, парень лет 23-х со светлыми волосами и голубыми глазами, он сквозь зубы разговаривает с подчиненными. Весь его внешний вид демонстрирует собственное превосходство над ними. В глазах подчиненных мелькают недобрые огоньки униженного достоинства. Несколько сгладило резко негативное впечатление от этой погранзаставы мое знакомство с женой начальника. Молодая женщина ухаживает за коровой с телочкой, возится с хозяйством, приютила лосенка-сироту. Свои многочисленные заботы она выполняет с какой-то радостью и добротой. От нее веет настоящим человеческим теплом.

Погранзастава с КПП в Раякоски построена норвежцами. Они же построили и гидроэлектростанцию на территории СССР. Она снабжает электричеством только норвежцев и только за валюту. Раякоски – это поселок, в котором дома построены в типично скандинавском стиле. Они добротны и красивы, сделаны из великолепно обработанного норвежцами дерева.

В августе я еще раз использовал общество «Знание», чтобы посмотреть жизнь в Архангельской области с тайной надеждой попасть на Соловецкие острова. Сначала я попал в Плисецк. Плисецкий район – это район лагерей для заключенных и лесозаготовок, район разработки бокситовой руды и беспробудного пьянства. Неподалеку известный в СССР космодром. В Плисецке меня попросили выступить с лекцией на так называемых Ломоносовских чтениях, организованных обкомом партии в память о М.В. Ломоносове – уроженце Архангельской области. В Плисецке, как и везде, свои проблемы. Главные предприятия города, шиферный и цементный заводы, имеют свой собственный прекрасный поселок, построенный по типу академгородков. Здесь всюду чистота и порядок, но снабжение продуктами неважное, одолевает бандитизм. Бандитизм – дело рук выпущенных на волю зэков.

И если на заводах все более или менее в порядке, то в леспромхозах существенно хуже. Лес вырубается повсеместно, почти без всякого плана, а отношение к нему абсолютно безответственное. Сплавляемый по рекам вырубленный лес часто настолько намокает, что опускается на дно. Оттуда его никто не извлекает, и он гибнет. Беспорядочная вырубка леса, по утверждениям старожилов, приведет к тому, что лет через пять его вообще здесь не станет. Процветает пьянство.

Малые Карелы – место в часе езды на автобусе от Архангельска. Здесь создается Музей деревянного зодчества Архангельской области. Мельницы и церквушки, дома зажиточных помещиков и бедных крестьян, амбары и другие деревянные строения свозятся сюда со всех уголков области. Здесь же они реставрируются и размещаются на территории огромного лесного парка, прекрасно вписываясь в естественный пейзаж. Я почти уверен, что пройдет некоторое время, и Малые Карелы станут местом паломничества туристов.

Катер-теплоход «Соловки». Местное общество «Знание» оказало мне большую любезность, достав туристическую путевку на Соловецкие острова. Теплоход очень маленький и неудобный для туристов. Кормят отвратительно. В баре полно пьяных. Раннее утро после 18 часов плавания от Архангельского порта. Вдали появляется Большой Соловецкий остров. Этот остров – один из Соловецких островов. Видим очертания монастыря. Чем ближе к острову, тем яснее становятся видны облупленные стены монастырских строений. Абсолютно не чувствуется их величие и мощь, которые я ощутил при приближении по Волге к Ипатьевскому монастырю под Костромой. Правда, Соловецкий монастырь построен в 1429 году, т.е. существенно раньше Ипатьевского.

Сойдя на берег, я понял еще одну причину некоторого разочарования, постигшего меня при виде Соловецкого монастыря с моря. Во время войны в 1941 году здесь была создана школа юнг. Для этой цели прямо перед стенами монастыря строились бытовые строения барачного типа, казармы для школьников. Учебные корабли для юнг, потрепанные временем, до сих пор стоят на рейде. Все это, естественно, портит внешний вид монастыря, засоряет окружающий пейзаж, создает чувство разочарования. И только знакомство с гравюрой XIX века, хранящейся в монастырском музее, дает истинное представление о фасаде Соловецкого монастыря со стороны Святых ворот.

Побродив внутри монастыря, узнав его историю, пообщавшись с местными жителями, проникаешься чувством причастности к свершившемуся прошлому, чувством благоговения перед величием человеческого духа, чувством ужаса перед жестокостью человеческой природы. Трудно себе представить другое место на земле, где бы сочеталось, казалось бы, несоединимое: бесчеловечная тюрьма и место духовного уединения монахов.

Интересна история основания Соловецкого монастыря. Монах Савватий, ученик Кирилла Белозерского, основателя Кирилло-Белозерского монастыря (1396 год), был чрезвычайно популярен в народе. Тяготясь мирской славой, он отправился искать уединения. В результате вместе с другим монахом Германом он попал на Большой Соловецкий остров. Здесь ими были построены два скита. Через год или два, испытывая острый недостаток в пропитании, они вернулись на материк. Здесь Савватий и скончался. Однажды Герман, встретившись с монахом Зосимой, рассказал ему о своем житии на Соловках вместе с Савватием. После состоявшегося между монахами разговора они решили вместе отправиться на Соловки. Здесь в 1429 году и был ими заложен Соловецкий монастырь. При Иване Грозном монастырь окончательно построил Филипп Колычев – будущий патриарх всея Руси. В дальнейшем Колычев был злодейски задушен в своей келье главным опричником Ивана Грозного Малютой Скуратовым. Причина убийства – свободомыслие Колычева.

Почти в течение всей своей истории Соловецкий монастырь был самой страшной тюрьмой России. Здесь сидели в заточении князь Василий Лукич Долгоруков, граф Толстой, декабрист Горожанкин, последний атаман Запорожской Сечи Петр Кальнишевский. Особенно интересна история последнего. Кальнишевский 25 лет просидел на Соловках, из которых 16 лет – в каменном мешке страшной Головлевской тюрьмы. В письме, адресованном Екатерине II, указывалось, что Запорожская Сечь изжила себя, не нужна России и может стать центром бунтарства. Предлагалось посадить атамана Сечи на Соловки. «Посему быть», – начертано рукой Екатерины II на этом документе. Так 75 летний атаман оказался безвинным узником Соловецкой тюрьмы. Отсидев в тюрьме, уже ослепший Петр Кальнишевский отказался от возвращения на материк. Остаток жизни он решил провести в монастыре. Умер Кальнишевский на Соловках в возрасте 112 лет! Здесь же и его могила.

После революции монастырская служба была ликвидирована. Но тюрьма на Соловках осталась. В советский период здесь провели долгие годы многие представители лучшей части русской и советской интеллигенции. Но история советской тюрьмы на Соловках нигде не освещается.

В составе туристической группы совершили лодочное путешествие по многочисленным озерам Большого Соловецкого острова, по его удивительным каналам, построенным еще монахами для соединения озер. Своей первозданностью и красотой природа острова оставила глубокий след в моей душе. Очень хотелось бы вернуться сюда хотя бы еще раз.

 

13 ноября 1976 года

Прошло почти полгода с момента последней записи. Жизнь отпускает чрезвычайно мало свободного времени, чтобы собраться с мыслями, попытаться разобраться в происходящем, сделать свои выводы. Эти полгода были заполнены напряженной работой, связанной с окончанием монографии «Гидродинамическая теория космической плазмы», с созданием и первым чтением на механико-математическом факультете МГУ обязательного спецкурса «Гидроаэромеханика», с продолжением интенсивной научной работы над моделью взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой, с квартетными репетициями и выступлениями. Продолжались и мои поездки по стране с лекциями в рамках общества «Знание».

Летом совершил путешествие с популярными лекциями по Амурской области. И снова в этих целях я использовал общество «Знание».

Благовещенск – столица области и пограничный город. Только Амур отделяет его от китайского берега с городом Хэйхэ. Жара около 35. По мутной воде Амура плавают советские и китайские пароходы. Граница с Китаем проходит по фарватеру. Всего несколько метров условной границы отделяют китайские колесные пароходики от наших речных «Ракет» и «Метеоров».

Мое путешествие прошло по маршруту: из Благовещенска самолетом АН-2 до Райчихинска, затем машиной до Новобурейска, поездом Завитинск – Белогорск – Благовещенск, самолетом ЯК-40 до Тынды, и в заключение, поездом в Благовещенск (через Невер и Белогорск).

Одним из основных богатств Амурского края является, по-моему, уголь. Залегает он здесь очень близко к поверхности и поэтому добывается легко. Бросается в глаза большое количество оставленных карьеров. После выработки угля опустошенные карьеры остаются на произвол судьбы, производя печальную картину загубленной природы. По инструкции места бывших разработок должны облагораживаться: необходимо выравнивать поверхность, производить посадки зеленых насаждений. Но для советской бесхозяйственности нет никаких инструкций. Основной лозунг: после меня – хоть потоп.

Однако следы человеческой деятельности не могут пока нарушить богатства природы Амурского края. Одно из самых ярких впечатлений оставляют здесь реки. Приток Амура река Бурея величественно несет с огромной скоростью зеркальную гладь своих вод. И это не пустые слова, не преувеличение. Стоя на берегу Буреи, я не мог не восхищаться ее ровной поверхностью, почти полным отсутствием на ней какой-либо ряби, каких-либо волн. И все это с легким шумом проносилось мимо меня, заставляя замереть от восхищения увиденным. Начало свое Бурея берет в горах, что приводит к большому перепаду уровня ее воды за очень короткие промежутки времени. Жители Новобурейска неоднократно страдали от неожиданно возникавших наводнений. Под стать Бурее другой гигантский приток Амура, река Зея. На этой реке построена одна из крупнейших в СССР гидроэлектростанций – Зейская ГЭС.

Но самое впечатляющее в Амурском крае – это Тында, столица Байкало-Амурской магистрали (БАМ), являющейся ударно-комсомольской, образцово-показательной, рекламной советской стройкой века. Бросается в глаза нескончаемый поток автомобилей, из-за которого трудно переходить дороги. Желтого цвета грузовые машины немецкой марки «Магирус», экскаваторы японской фирмы «Като», газики для начальства – все это гудит, ревет, движется, оставляя за собой смрадный шлейф отработанных выхлопных газов. На весь город только одна гостиница, если так можно назвать одноэтажный домишко, в коридорах которого прямо на полу или на мешках спят люди, не испытавшие счастья найти место в номере. Чтобы попасть в свой отдельный номер, любезно предоставленный мне местным начальством как лектору общества «Знание» РСФСР, я вынужден был в темноте перешагивать через спящих людей. Воду развозят по домам в бочках. Вода здесь – острый дефицит. Водопровод отсутствует из-за вечной мерзлоты, которая, по утверждениям местных жителей, достигает в глубину нескольких десятков метров. Хилые хибарки деревенского типа, вагоны-теплушки, в которых еще живет рабочий люд, барачные домики – вот почти весь ассортимент жилых помещений. Правда, уже построено несколько больших девятиэтажных домов с лоджиями. Говорят, что их возвел Главмосстрой. Однако пока неясно, как в этих домах будут зимой жить люди, поскольку к ним еще не подведен водопровод, и отсутствует отопительная система. Увиденное является большим контрастом с тем, что ежедневно появляется на экранах телевизоров об этом городе.

Колоритную картину контрастов представляют собой не только постройки и нескончаемые потоки машин, но и снующие по улицам Тынды люди. В спецовках и резиновых сапогах работяги, какие-то лохматые и бородатые молодые люди, в пиджаках и при галстуках начальники, стоящие в очередях за апельсинами, трикотажем и прочим женщины – все перемешалось в этом городе. Здесь можно встретить как идеалистов, приехавших на великую стройку века по призыву партии, так и стяжателей, погнавшихся за длинным рублем и часто паразитирующих на тяжелом труде других. Но и у тех и у других, как мне рассказал парторг одного из местных гаражей, все тот же социалистический принцип: после меня – хоть потоп. Отсюда бесхозяйственное отношение к технике, к природе, к жилью. Условия для работы чрезвычайно трудные. Морозы зимой достигают -50С, а летом одолевают комары. Работу сильно тормозит труднопроходимая тайга. Прибавку же к зарплате за сложные условия в последнее время существенно снизили. Кроме того, не всякий выдерживает суровые строительные будни. Отсюда большая текучка в кадрах. Мне рассказывали, что из 100 молодых специалистов, выпускников профессионально-технических училищ (ПТУ), обычно удерживаются на стройке около пяти. Остальные либо пытаются вернуться домой, например, в Свердловск, либо спиваются, превращаясь в бичей.

Интересно, что некоторые участки БАМа строят корейцы. Про них говорят, что работают очень добросовестно. Производят они и корейскую водку, которую продают русским за деньги или выменивают на собак. Собаки у них – большой деликатес.

Уезжал из Тынды по железной дороге, поскольку аэродром был размыт дождями. До ближайшей железнодорожной станции Невер около 150 км. Водитель автобуса, который вез нас, за три часа положил в свой карман 125 рублей: с 25 пассажиров он взял по 5 рублей. Прощай, Тында! Ты предстала передо мной своеобразным Клондайком. Но только советским, и не таким красочным, как в телевизионной программе «Время».

ПОЛУЧАЮ ЗВАНИЕ ПРОФЕССОРА МГУ

Летом получил звание профессора, хотя абсолютно таковым себя не ощущаю. Неумолимо течет время, меняются люди, меняются наши представления об окружающем нас мире. Раньше мне казалось, что наука – святой храм. И в этом храме действуют святые ученые, святые профессора. В студенческие годы они казались мне непостижимо умными индивидуумами, основная цель которых – постижение научной истины. Боже! Как я ошибался! При ближайшем рассмотрении мои представления оказались иллюзией. Когда-то «святой» для меня академик Л.И.Седов, у которого я многому научился благодаря его лекциям и семинарам, ведет яростную и довольно грязную кампанию против своих врагов академиков Я.Б.Зельдовича и А.Ю.Ишлинского, члена-корреспондента АН СССР директора Института океанологии А.С.Монина, профессора Г.И.Баренблатта. Кампания ведется под лозунгом борьбы «за чистоту науки», хотя к ней привлекаются сомнительные от науки люди вроде кандидата физико-математических наук Партона и ему подобных. Почуяв запах «жареного», последние пытаются использовать удачное стечение обстоятельств, связанное с влиятельностью Седова, чтобы как можно дальше продвинуться в своей научной карьере. За поддержку или лесть Седов платит довольно щедро. В «Дневниках писателя» Достоевский предсказал разложение общества, включая науку, в периоды длительного мира (статья «О беседе с парадоксалистом»). По Достоевскому, общество едино только в периоды справедливой войны. Парадокс, замеченный великим писателем.

_____________________________________________________________________________

ДНИ СОВЕТСКОЙ НАУКИ И ТЕХНИКИ В АВСТРИИ. ВЫДВИЖЕНИЕ

В ЧЛЕНЫ-КОРРЕСПОНДЕНТЫ АН СССР

Учитывая успехи на ниве чтения популярных лекций, меня стали часто приглашать на разные международные мероприятия, связанные с демонстрацией преимуществ социалистической системы хозяйствования через достижения СССР в космических исследованиях. Одним из таких мероприятий были Дни советской науки и техники в Австрии. Конечно же, совесть моя страдала, когда я соглашался участвовать в таких мероприятиях, поскольку видел, как американские космические программы начинают с большим ускорением обгонять советские. Запуск в середине 70-х годов в США аппаратов «Voyager 1 и 2» и «Pioneer 10 и 11», целью которых было исследование околосолнечного космического пространства на расстояниях в десятки астрономических единиц, представлялся просто научной фантастикой. Кроме того, запуск этих аппаратов дал стимул моей лаборатории и мне лично для развития предложенной нами в 1970 году модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой. Однако желание посмотреть мир вне «колючей проволоки», оградившей СССР, возможность привезти близким заморские подарки и сознание, что я не буду лгать на этом политическом мероприятии, обычно пересиливало ощущение нечистой совести.

В конце 1976 года меня неожиданно выдвинули кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР по Отделению механики и процессов управления. Это событие я отметил в дневниковой записи от 23 февраля 1977 года. По натуре я игрок и не люблю проигрывать. Впервые приняв участие в предвыборной гонке в Академии наук, я, конечно же, нервничал. И, конечно же, мне хотелось быть избранным. Иначе, зачем подавать документы? Но я принципиально не участвовал во всей этой, как потом оказалось, грязной кампании, замкнувшись в своей рабочей комнате. В эти дни мне было стыдно давать о себе знать. Я считал, что мои научные заслуги могут быть оценены и без меня. Моим продвижением занялся Георгий Иванович Петров. Однако полностью изолировать себя от внешнего мира не удавалось. В комнату заходили мои «болельщики» Инна Яворская и Владас Леонас. Они несли последние вести о ходе выборов, о раскладке сил, все больше заводя мою эмоциональную натуру. Победа несомненно укрепляла бы наши научные ряды в ИКИ. Но я проиграл и, как после любого проигрыша, расстроился. Друзья меня успокаивали, говорили, что с первого раза быть избранным случается очень редко. Меня еще много раз выдвигали в члены-корреспонденты, но я уже знал правила игры, знал истинную ценность большинства избранников и не очень переживал при очередных «неудачах».

_____________________________________________________________________________

23 февраля 1977 года

 

Прошло более трех месяцев с момента последней записи. Эти месяцы были заполнены множеством событий личного характера. Но сначала о некоторых впечатлениях от первой поездки в Австрию, где в октябре я прочитал три лекции по космическим исследованиям в рамках Дней советской науки и техники в Австрии. Вена – Грац – Инсбрук – Зальцбург – Вена. Таков маршрут поездки.

Грац. Сюда я приглашен для выступления в стенах Грацского технического университета его ректором профессором Вилли Ридлером. Грузный, высокого роста, чуть прихрамывающий из-за болезни ног, он оказался удивительно гостеприимным хозяином. Во второй половине дня в пасмурную погоду с мелко моросящим дождем он привез меня на своей машине в Грац из Вены. Пообедав вместе с ним в каком-то изумительном ресторане на вершине холма, который расположен почти в центре города, отправились на мою лекцию в университет. Вечером я был приглашен Вилли в его дом, на дружеский вечер. Ридлер оказался любителем и большим знатоком классической музыки, что очень сблизило нас. Я подарил ему нашу пластинку с квинтетом Боккерини и квинтен-квартетом Гайдна. Ночевал в двадцати километрах от города, в тихой гостинице «Ониме», чтобы уже утром отправиться в Вену. Рано проснувшись, из окна своей комнаты обнаружил пасторальный пейзаж: в пятидесяти метрах от гостиницы стояла церквушка с колокольней, окруженная небольшим ухоженным кладбищем, густой лес покрывал окрестные склоны довольно высоких гор. Колокольный звон пробивался сквозь утренний туман, как бы подчеркивая открывшуюся мне умиротворяющую картину.

Инсбрук – город зимних Олимпийских игр. Он окружен заснеженными вершинами, ослепительно сверкающими под лучами яркого солнца. Старый город заполнен праздношатающимися туристами, каким-то беззаботным местным людом. Все в этом городе располагает к отдыху. Приходится только удивляться, что здесь есть университет, в котором мне предстоит выступить с лекцией. В Инсбруке при мне – переводчик, молодой парень, окончивший Институт иностранных языков. Кроме функции переводчика он, по-моему, выполняет задание КГБ «опекать» меня. Около пяти часов состоялась моя лекция. Председательствовал профессор Чап – специалист в области физики плазмы. Он неоднократно посещал Институт атомной энергии им. Курчатова, знает многих физиков этого института. Познакомившись с группой преподавателей и студентов Инсбрукского университета во время вечерней встречи в местном пивном баре, я убедился в невысоком уровне преподавания и научной деятельности в этом довольно крупном учебном заведении.

Поезд Инсбрук – Вена останавливается в Зальцбурге. Появилась идея хоть на мгновение побывать на родине Моцарта, подышать воздухом его детства. Следующий поезд из Зальцбурга до Вены отправляется через пару часов. Сообщаю об этой идее своему переводчику. Он почему-то пугается и просит меня не изменять планы, тем более что он далек от классической музыки. Я предлагаю ему оставить меня и ехать в Вену, а я приеду следующим поездом. Этой мысли он не допускает, из чего заключаю, что у него действительно есть задание от КГБ. В конце концов, он принимает мой план. Старинный австрийский городок, тихий и уютный, с большим количеством церковных колоколен. По его улицам разъезжают кареты, катающие по городу праздную публику. Мерно цокают копыта лошадей. Над городом возвышается холм, на вершине которого видна старинная крепость. Звон колоколов, отраженный от склонов холма, гулким эхом повисает в воздухе. Кажется естественным, что именно в этом городе родился гений музыки, а благодарные потомки должны благоговейно чтить его память. Но, странное дело, несколько местных жителей не смогли указать точно месторасположение домика, где родился Моцарт. К сожалению, я не смог осмотреть этот дом-музей. Он был на ремонте.

Вена – это город музыки, город, в котором буквально из-под каждого куста выглядывают памятники великим композиторам. Моцарт и Шуберт, Бетховен и Штраус, Гайдн и Брамс – уже одно только перечисление этих имен приводит в трепет. Дворцы, бульвары, парки украшают центр Вены внутри главного его кольца.

Резким контрастом на фоне центра выглядит район Пратера, выходящий прямо на берег грязного, а не голубого Дуная. Это район венской голытьбы, район проституток, район, где нашли свое прибежище еврейские эмигранты из многих стран, большинство которых из СССР. Эмигранты содержат небольшие дешевые магазинчики, еле-еле сводя концы с концами. Многие из них говорят по-русски. Побродив по этому району, побеседовав с продавцами и хозяевами магазинчиков, я понял, что это в основном мелкие торгаши, бурным потоком хлынувшие из СССР в Израиль за легким заработком. Среди них оказалось много грузинских евреев. Встретив в Израиле большую конкуренцию, они не выдержали ее, разорились и хлынули обратно. Некоторые стали подавать заявления на возвращение в СССР, но советское посольство отказывает им в возвращении на родину. Слепота наших официальных органов очевидна: возвращение этих людей в СССР являлась бы наглядной агитацией в пользу «преимуществ социалистической системы». Не имея никакого гражданства, они затерялись в районе Пратера, промышляя себе на жизнь мелкой торговлей. Интересна их будущая судьба. Как поступит Австрия с ними? Ведь количество эмигрантов с каждым днем все увеличивается, и они, не находя работы, пополняют ряды жуликов и бандитов.

По дороге в аэропорт посетил Венское кладбище. Удивительно, что и здесь нам с трудом удалось найти знаменитое место захоронения великих венских композиторов. Посетители кладбища знали места захоронения знатных австрийских вельмож с величественными семейными склепами, но не знали того небольшого места, площадью не более 100 кв. м, где стоят скромные надгробные памятники Бетховену, Шуберту, Брамсу, Гайдну, Рихарду и Иоганну Штраусам. Стоит здесь и памятник Моцарту, хотя истинная его могила до сих пор неизвестна. Что касается науки, то Австрия показалась мне глубокой научной провинцией.

Через месяц после возвращения из Австрии ИКИ выдвигает меня в члены-корреспонденты АН СССР. Выдвижение поддерживает механико-математический факультет МГУ. Моя фамилия красовалась в газете «Известия» в списках кандидатов, а родственники, знакомые и друзья активно поздравляли с этим «успехом». Через месяц меня успешно прокатили на выборах, но знаков соболезнования уже не было. Однако я познал изнутри характер таких выборов, их нравственный уровень. Для меня это была хорошая школа жизни. Кто не окунулся в грязное болото выборов, не сможет этого понять.

Бывают, конечно, случаи выдвижения и избрания достойных людей. Но эти случаи единичны и скорее являются редким исключением из общих правил. Здесь, как и во многих проявлениях нашей жизни, процветают разнузданный карьеризм, авантюризм, избрание по знакомству, по блату. Родители из академической братии всячески тянут в Академию наук своих детей, карьеристы «обхаживают» академиков и членов-корреспондентов своих отделений в погоне за голосами, образуются кланы из академиков и членов-корреспондентов, занимающиеся куплей и продажей голосов. «Сегодня я протащу твоего кандидата, а завтра ты моего», – вот основной лозунг кланов. Избрание угодного кандидата укрепляет данный клан, а избранному дается дополнительная власть, устойчивость к переменчивости научной судьбы и пожизненная академическая стипендия. За все это стоит драться. Все средства хороши для победы в этой драке. Как все это далеко от основной цели научной мысли – стремления понять непонятое!

Можно приводить бесконечно много конкретных примеров таких грязных игр. Вот некоторые из них. Сын известного авиаконструктора А.Туполева получил в наследство от отца мощное конструкторское бюро. Ему нужна власть. И он тут же был выдвинут в члены-корреспонденты. На такое же академическое звание на прошлых выборах был выдвинут и избран сын известного математика академика М.А.Лаврентьева. На этих выборах младшего Лаврентьева, который, по отзывам знавших его однокурсников, является довольно серой личностью, тащили уже в академики. На сей раз, правда, не удалось. Среди математиков образовался антисемитский клан под предводительством директора Математического института АН СССР им. Стеклова академика И.М.Виноградова. Евреев в свои ряды Математическое отделение АН СССР не допускает. Эти примеры можно продолжить.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ В СССР В КОНЦЕ 70-Х ГОДОВ

В конце 70-х годов все большие масштабы приобретало диссидентское движение в СССР. Оно постепенно расшатывало основы социалистического государства. Этому процессу способствовало и небезразличное отношение западного мира к событиям, происходившим в СССР. Инициированная сверху мирная революция 1968 года в Чехословакии, жестоко подавленная войсками Варшавского пакта, и забастовки польских рабочих высветили трещины в социалистическом содружестве. Отношение большей части советской интеллигенции к диссидентскому движению, как мне кажется, было сочувствующим, но пассивным. Конечно, в этом была заложена бомба замедленного действия, которая в полной мере проявила себя в первые годы перестройки. Эта бомба созревала в дискуссиях в семейном кругу, на дружеских посиделках, в дневниках, спрятанных от глаз посторонних.

___________________________________________________________________________

26 февраля 1977 года

 

НОВЫЙ АРЕСТ АЛЕКСАНДРА ГИНЗБУРГА. АРЕСТ ЮРИЯ ОРЛОВА

Начало января ознаменовалось новыми событиями во внутриполитической жизни страны. Органами КГБ был проведен обыск на квартирах некоторых диссидентов. Обыск был проведен одновременно на квартирах Александра Гинзбурга, возглавляющего «Комитет помощи семьям людей, пострадавших из-за политических репрессий», и физика Юрия Орлова («Комитет защиты прав человека»).

Утром в дверь квартиры Арины Гинзбург (жены Александра Гинзбурга) позвонил человек в штатском. Через закрытую дверь он сказал, что у него есть пакет для мужа. Арина ответила, что муж вернется только через час (после отбывания тюремного срока Александр Гинзбург поселился в Тарусе, так как ему было запрещено жить в Москве). Человек в штатском сказал, что у него нет времени ждать час и он хотел бы передать пакет через жену. Как только Арина приоткрыла дверь, он просунул ногу в образовавшуюся щель, а со следующего этажа «посыпались» люди в сапогах. В дверной глазок их не было видно. Вся эта братия ворвалась в квартиру, в которой, кроме Арины, находились еще двое ее детей. Начался обыск, который продолжался около суток.

Безобразны детали обыска. Изымали даже личные вещи. В туалет был подброшен пакет с иностранной валютой, который и был «обнаружен» при обыске. Эта "находка" должна была служить доказательством связи Гинзбургов с иностранной разведкой. Иностранная валюта далее фигурировала в гнусной статье бывшего члена Союза писателей Александра Петрова (Агапова), опубликованной в «Литературной газете» от 2 февраля 1977 года. В своей статье Петров утверждал, что он сидел в одной камере с Гинзбургом также за антисоциалистическую деятельность и подтверждает факт получения валюты Гинзбургом от иностранной разведки. До чего же везет органам КГБ на таких подонков!

А.Гинзбург и Ю.Орлов были снова арестованы. Госдепартамент США выступил с заявлением о нарушении прав человека в СССР. Эти права были сформулированы ООН. На их основе были подписаны знаменитые Хельсинкские соглашения. Соглашения были подписаны и Брежневым. 20 января 1977 года вступил в полномочия новый Президент США Джимми Картер.

 

12 декабря 1977 года

 

НОВАЯ КОНСТИТУЦИЯ СССР

Почти год, как я не общался с дневником. Может быть, это связано с отсутствием событий, которые могли сильно волновать. Правда, за прошедший год кое-что и произошло. Торжественно прошли празднования 60-летия Октября. За месяц до этого была принята новая Конституция СССР, которая по-старому не будет выполняться. Новый свод законов советского образа жизни содержит статью 39, которая гласит: «...использование гражданами прав и свобод не должно наносить ущерб интересам общества и государства, правам других граждан».

Однако в Конституции не указано, кто и как будет определять, наносит или не наносит ущерб государству то или иное использование прав и свобод отдельными гражданами. Очевидно, что судьей будет руководство тоталитарного режима. Брежнев занял сразу два главных поста государства: по партии он стал Генеральным секретарем, а в законодательном органе Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Н.Подгорный неожиданно был снят с последней должности. Ныне 8 октября – «светлый» праздник Новой Конституции.

Все эти события внутри страны почти совпали с открывшимся недавно в Белграде совещанием представителей стран, подписавших Хельсинкские соглашения. Одним из основных вопросов на нем является вопрос о правах человека и, в частности, вопрос о невыполнении в СССР и в других странах социализма пункта соглашений, касающегося этих прав. Последний вопрос был поднят по инициативе делегации США. Нарушение положения о свободе эмиграции, преследование диссидентов, злоупотребление медициной и, в частности, психиатрией для борьбы с диссидентами – вот в чем обвинялись СССР и другие страны социализма. Приводились конкретные примеры таких нарушений. Например, было отмечено, что А.Гинзбург и Ю.Орлов уже длительное время находятся в заключение без суда и следствия...

БЕГСТВО ВИКТОРА КОРЧНОГО ИЗ СССР

Удивительные спортивно-политические события происходят в борьбе за мировую шахматную корону. После отказа Роберта Фишера от защиты звания чемпиона мира по шахматам в матче с победителем финального матча претендентов Анатолием Карповым последний был провозглашен чемпионом мира. В финальном матче с Виктором Корчным Карпов победил с преимуществом в одно очко. Корчной сделал ряд заявлений, в которых утверждал, что на него было оказано давление с целью заставить проиграть этот матч. Советская печать дружно набросилась на Корчного с резким осуждением его высказываний. После одного из международных турниров в Голландии Корчной неожиданно отказался возвращаться в СССР. В Ленинграде у него остались жена и сын, студент Политехнического института. Из знаменитостей Корчной стал еще одним «невозвращенцем»...

Советская пресса предрекала Корчному деградацию шахматного творчества в отрыве от «социалистической Родины», но... на новом этапе борьбы за чемпионское звание он последовательно побеждает в 1/4 финала Тиграна Петросяна (экс-чемпиона мира), а в полуфинале с крупным счетом Льва Полугаевского. Сейчас, когда проводится финальный матч претендентов, Корчной побеждает Бориса Спасского со счетом 5:2. Этот счет фактически предрешает исход матча. Фантастический взлет уже стареющего гроссмейстера (ему около 50 лет) приходится как раз на период получения им подданства Голландии. Советская пресса в очередной раз была посрамлена.

КНИГА ФЕДОСЕЕВА «ЗАПАДНЯ»

Недавно прочитал книгу Федосеева «Западня». Ее автор в течение длительного времени руководил крупнейшим конструкторским бюро (КБ), создававшим в СССР радиолокационные системы. Где-то в 1971 году, находясь в составе советской делегации на авиасалоне Бурже в Париже, Федосеев тайно сбежал в Англию. Интересно, что в составе этой делегации был и Георгий Иванович Петров.

Пользуясь большим опытом руководителя крупнейшего КБ в СССР по созданию новейшей военной техники, Федосеев в своей книге, написанной уже в Англии, провел глубокий анализ социалистической экономики. Все ее пороки он видит в обобществлении средств производства. Последнее автоматически приводит к созданию Госплана и Госконтроля. Экономику он сравнивает с живым мозгом человека, который рефлекторно реагирует на различные изменения внешних условий. Например, отдергивание руки при соприкосновении с горячим, мгновенный испуг без осознания его причины. Если бы мозг реагировал на все это не автоматически, а сознательно, то организм не смог бы выжить. Отсюда вывод, что Госплан неизбежно ведет экономику к гибели, так как он стремится все делать организованно, сознательно. К тому же, бездарность руководителей приводит к дополнительным неудачам. Пытаясь свалить все неудачи на еще оставшуюся частную собственность, они требуют ее окончательного уничтожения. Создается Госконтроль, начинаются репрессии.

Интересно, что Федосеев часто основывается на подлинных документах, так или иначе освещавшихся в официальной советской прессе. Например, из речи Байбакова (председателя Госплана СССР) следовало, что государство присваивает себе около 50% национального дохода. Чтобы подсчитать эту цифру, достаточно из общего национального дохода вычесть среднюю заработную плату без подоходного налога и умножить на число работающих. Капиталисты Западной Европы присваивают (по их статистике) около 7% национального дохода, в царской России помещики и капиталисты присваивали около 30%. Здесь трудно что-нибудь опровергнуть! Федосеев приходит к выводу, что рано или поздно такое государство должно придти к развалу.

 

 

 

17 марта 1978 года

 

СТРАНА НЕУКЛОННО КАТИТСЯ В ПРОПАСТЬ

Государство резко завинчивает гайки на фоне, по-моему, полной экономической деградации. Такое впечатление, что все силы экономики брошены на укрепление военной мощи СССР и на обеспечение коммунистического сегодня для власть имущей верхушки. Когда на экране телевизоров появляется Генеральный секретарь ЦК КПСС и Председатель Президиума Верховного Совета Брежнев, то невооруженным глазом видно, что он в полном маразме. Он плохо выговаривает (вернее, вычитывает) слова, еле держится на ногах, в его речах, написанных помощниками, не содержится ни грана какой-либо заслуживающей внимания мысли. Весь вид его говорит о дряхлости. И этот человек вершит делами огромного государства!

Чем больше дряхлеет глава, тем больший фимиам курится вокруг него. Его бесконечно награждают различными орденами, славословят в речах и докладах, собираются издать полное собрание его «трудов», хотя это не труды, а абсолютно бессодержательные доклады. В речи министра обороны СССР Д.Ф.Устинова по поводу 60-летия вооруженных сил СССР имя Брежнева упоминалось раз семь. Наконец, апофеоз всего этого: повесть Брежнева «Малая Земля», опубликованная во втором номере «Нового мира». Плохо кем-то написанное «автобиографическое» сочинение о событиях, происходивших во время Второй мировой войны на Малой Земле, в которых принимал участие наш герой, преподносится прессой как шедевр советской литературы, а сами события чуть ли не центральными в этой войне. Вспоминается, как лет пятнадцать назад вытаскивалась выдающаяся роль Хрущева во Второй мировой войне. Невозможно привыкнуть к продажности прессы!

Газеты непрерывно трубят о повышении цен на продукты питания в капиталистических странах на 2%-5% и в связи с этим якобы резким ухудшением материального положения жителей этих стран. У нас то же самое делается либо тайно, либо при помощи разных ухищрений. Тайно почти в два раза поднялись цены на кооперативные квартиры, буханка белого хлеба, стоившая 20 копеек, почему-то продается по цене в 28 копеек, многие товары изменили свое название и стали стоить существенно дороже, хотя остались теми же. Для успокоения трудящихся применяются и другие ухищрения. Декларируется повышение цен на одни товары при одновременном понижении на другие. Но... цены повышаются на ходовые товары, а понижаются на те, которые никто не покупает, например, на галоши. Цена на кофе в марте скакнула с 4 руб. 50 коп. до 20 рублей за килограмм, подорожал шоколад, конфеты, бензин стал стоить 15 коп. за литр. Тайно и очень сильно прыгнули вверх цены на обувь, на одежду.

 

23 мая 1978 года

 

РЕПРЕССИИ ПРОТИВ ДИССИДЕНТОВ ПРОДОЛЖАЮТСЯ. РАСПРАВА

НАД НОВОЙ РЕДАКЦИЕЙ «ПИКОВОЙ ДАМЫ»

После полутора лет заточения в камере предварительного заключения, наконец, состоялся суд над физиком Юрием Орловым. В результате суд приговорил члена-корреспондента Академии наук Армянской ССР Ю.Ф.Орлова к семи годам тюрьмы и пяти годам ссылки. Суд, как и всегда в таких случаях, осуществлен почти при полностью закрытых дверях, хотя формально вход был свободным. Однако в зал не пустили друзей подсудимого (якобы, из-за отсутствия свободных мест!), отказали в визе английскому адвокату, выразившему желание защищать Орлова, запретили присутствовать на суде иностранной прессе. Но были и положительные сдвиги по сравнению с процессом над Даниэлем и Синявским. В частности, статьи разных подонков об антисоветской деятельности Орлова появились только после суда.

Аналогичные политические суды состоялись в Тбилиси над музыковедом Костава и над писателем, кажется, Гамсахурдия. Но здесь подсудимые раскаялись в содеянном, и им дали только по три года тюрьмы и два года ссылки.

В знак протеста против суда над Ю.Орловым некоторые американские физики отказались от участия в ряде научных конференций, проводившихся в СССР. Компартии Англии, Франции, Италии выступили с протестом против преследования инакомыслия в СССР. С протестами также выступили некоторые частные и официальные лица иностранных государств. Несмотря на все эти протесты, в камере предварительного заключения продолжают сидеть без суда и следствия А.Гинзбург, А.Щаранский и другие представители героической части советской интеллигенции...

«За антисоветскую агитацию за рубежом» лишены советского гражданства Мстислав Ростропович и его жена, известная оперная певица Галина Вишневская. В своем интервью журналистам Ростропович заявил, что он возмущен этим бесчеловечным актом. На эту акцию советского правительства Солженицын, проживающий сейчас в США, сказал, что «лишают гражданских прав в СССР люди, которые сами на них не имеют права!» Гораздо более коварно поступило советское Правительство с известным правозащитником Петром Григоренко. Дав разрешение Григоренко, которому более 70 лет, на поездку в США вместе со своей женой для посещения проживающего там сына и для лечения, советское Правительство не разрешило ему вернуться обратно. Оно при этом не посчиталось с его огромными заслугами перед советским государством: генерал Григоренко являлся участником Гражданской и Великой Отечественной войн, награжден самыми почетными боевыми орденами и медалями.

Еще один «перл», создающий тягостное впечатление возвращения давно минувших лет. 11 марта в газете «Правда» появилась статья с броским названием «В защиту «Пиковой дамы». Статья-письмо в газету было подписано дирижером Большого театра Жюрайтисом. Письмо начинается так: «Готовится чудовищная расправа! Ее жертва – шедевр гения русской музыки П.И.Чайковского...» Заканчивается оно словами: «Не проявили ли СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ОРГАНЫ попустительство этому издевательству над русской классикой». А после письма справка: «Опера П.И.Чайковского «Пиковая дама», «осовремененная» композитором А.Шнитке, готовится к постановке в Париже режиссером Ю.Любимовым. Дирижер Г.Рождественский». Невольно напрашивается вопрос: почему в свое время разрешили Родиону Щедрину «исправить» музыку Бизе и создать «Кармен-сюиту» для Майи Плисецкой?

Интересно, какие репрессии теперь будут применены к главному режиссеру знаменитого Театра на Таганке Юрию Любимову и к одному из ярчайших представителей в СССР современной классической музыки Альфреду Шнитке?

Зато советский народ дождался еще одного «шедевра» маразмирующего руководителя нашего государства. Вышло в свет новое «художественное» произведение Брежнева «Возрождение» («Новый мир», № 5, 1978 год). Прошли новые волны собраний и читательских конференций сразу по двум книгам Брежнева «Малая Земля» и «Возрождение». Они прошли в различных союзных республиках, научных организациях, заводах и фабриках и... конечно же, в ИКИ. Собрание в Институте космических исследований проходило 23 мая 1978 года. Меня на нем не было, поскольку с сотрудниками своей лаборатории трудился на плодоовощной базе. Заведующий лабораторией, доктор физико-математических наук, профессор, то есть я, старший научный сотрудник, кандидат физико-математических наук Ю.Г.Малама и младший научный сотрудник О.Г.Онищенко разгружали вагон с мешками, в которых находились грецкие орехи... Но говорят, что зал был заполнен комсомольцами, которые прибыли сюда по зову партбюро в добровольно-принудительном порядке. Обсуждение произведений Брежнева прошло с энтузиазмом.

УСТРОЙСТВО ИКИ АН СССР КАК МАЛЕНЬКАЯ МОДЕЛЬ

УСТРОЙСТВА СССР

Я был большим идеалистом, когда надеялся, что с приходом на директорский пост в ИКИ Сагдеева профессионалы в области физики плазмы, появившиеся вместе с ним, сольются в творческом экстазе с астрофизиками и аэродинамиками, уже в то время работавшими здесь, для исследования интереснейших проблем физики космоса. Но как же я ошибался! Сагдеева, по-моему, вообще перестала интересовать какая-либо наука. Наука в институте стала не целью, а средством добывания материальных благ.

Руководителями подразделений стали назначаться, главным образом, не научные авторитеты, а лично преданные Сагдееву люди. Какой-то, как говорят, дальний родственник директора А.С.Охотин назначается начальником специально созданного Отдела физической технологии в космосе. По-моему, абсолютно бездарный человек, работавший ранее в сельскохозяйственной области, а затем на преподавательской должности в Институте стали и сплавов. Непосредственно из-под его пера, по-моему, не вышло ни одной научной работы по космосу. Однако он успешно стал паразитировать на руководящем посту, подписываясь под работами своих подчиненных. Думаю, что только пристрастие к алкоголю не дало ему возможности выйти на более высокую орбиту.

Ученик Сагдеева Альберт Абубакирович Галеев не лишен определенных способностей. Он молод, завоевал себе имя в физике плазмы, член ЦК ВЛКСМ. Его привез из Новосибирска сам Роальд Зиннурович. Галеев всем обязан Сагдееву и поэтому, конечно же, не сделает ни одного самостоятельного шага без ведома своенравного шефа. Одна из главных его привилегий – многочисленные заграничные командировки. Кроме того, Сагдеев не забывает назначать его на различные престижные и руководящие посты в международных научных сообществах.

В.Г.Золотухин приглашен на роль заместителя директора по науке. Кто он? Что он сделал в науке? В чем он является специалистом? Понимает ли что-нибудь в космических исследованиях? Никто о нем ничего не знает, кроме того, что он является сыном министра заготовок СССР, приехал из Новосибирска и лично предан Сагдееву. Но, пользуясь институтской властью, Валерий Григорьевич явно хочет погреть руки около исследований планеты Венеры, пытаясь вытеснить из этой области М.Я.Марова, правой руки Келдыша и руководителя работ по планетным исследованиям. Ясно, что завладеть этой областью знаний он может только под непосредственным покровительством Сагдеева, который молод, энергичен, честолюбив, полон сил. У него в этом плане большое преимущество перед тяжело больным Келдышем.

Идет непрерывная реорганизация института. Упраздняются одни отделы, создаются другие. Как перчатки, меняются заместители директора, главные инженеры, завхозы. Фавориты – сегодня, становятся гонимыми завтра. Какой-то калейдоскоп перемен без каких-либо признаков целенаправленной научной работы.

К счастью, наш Отдел космической газовой динамики оставлен в покое. Сагдеев выполняет свое обещание не трогать отдел Петрова. Правда, все административные обязанности по отделу пали на мои плечи. Георгий Иванович появляется в институте только раз в неделю на своем отдельском семинаре. Кроме обязанностей по отделу мне уже пять лет приходится руководить собственной теоретической лабораторией. Оказывается, в науке легче всего работать без внимания начальства. Вместе с Костей Краснобаевым мне даже удалось написать монографию «Гидродинамическая теория космической плазмы» («Наука», Москва, 1977 год). К нашему удивлению, она уже почти распродана.

Самовосхваление и восхваление преданного окружения стало одним из основных орудий создания «научного авторитета» власть имущих. Например, Сагдеев всюду расхваливает одну из сереньких работ Галеева по проблеме исследования магнитосферы Земли. На всех собраниях он преподносит ее как самую лучшую работу в геофизике за последние пять лет, хотя я уверен, что это однодневка. И таких примеров можно привести множество. В ответ сагдеевское окружение насаждает в сознание научного мира миф о Сагдееве как об отце теории бесстолкновительных ударных волн.

К власти Сагдеев рвется при помощи самых разнообразных средств. Вступив в ряды КПСС, он организовал научно-популярные лекции по космическим исследованиям для слушателей Высшей партийной школы при ЦККПСС. В институте не снимаются объявления об их визитах в ИКИ для ознакомления с проводимыми работами. Сагдеев чутко улавливает, что «встречают по одежке». Поэтому строится роскошный Центр Отображения для заседаний, торжественных приемов, международных семинаров. Полы покрываются коврами, ставятся мягкие кресла, устанавливаются пять телевизоров. Институт украшается всяческой мишурой. Прямо по закону Паркинсона!

Сам Сагдеев, по-моему, занимается в основном интригами в высших сферах академической власти, создавая у сотрудников вверенного ему института чувство страха за свою судьбу. А вверху намечаются большие перемены. Нынешний Президент АН СССР академик А.П.Александров, заменивший на этом посту Келдыша, уже стар. Ему около 76 лет. На смену рвется молодая академическая поросль: недавно ставший вице-президентом академик Е.Велихов, академик-биолог Ю.Овчинников и другие. Думаю, что приглядывается к креслу президента и Сагдеев. Стремительная карьера Велихова уникальна. Почти всех своих столь высоких титулов он добился путем одних обещаний: он обещал построить магнитогидродинамический генератор, обещал решить проблему управляемого термоядерного синтеза и пр. Под обещания ему давали деньги, власть и звания. Кроме того, удачно женившись, он стал родственником А.Н.Косыгина, получив мощную поддержку уже в высших эшелонах государственной власти. Борьбу за власть в Академии наук резко осложнила неожиданная гибель в горах ректора МГУ академика Рема Викторовича Хохлова. Именно его прочили в Президенты АН СССР, поскольку он не входил ни в какие научные кланы и, практически, устраивал всех.

Занятость директора активными интригами вне стен ИКИ отражалась самым непосредственным образом на работе самого института. Главной силой ИКИ стал партком, секретарем которого под бдительным оком Роальда Зиннуровича избран доктор физико-математических наук Валентин Иванович Шевченко. «Выписанный» Сагдеевым из Харькова вместе со своим учителем, доктором физико-математических наук В.Д.Шапиро, он сделал все, чтобы выслужиться перед своим благодетелем. С первых дней существования всесильного парткома нового состава он целиком состоял из людей директора. Кроме секретаря парткома Шевченко в него вошел сам Сагдеев, его ученик Галеев, а также разные подхалимы и несостоявшиеся в науке люди. Все они стали активными проводниками основной политики Сагдеева, связанной с завоеванием всей полноты власти во вверенном ему институте. За это они получили от него злачные должности и многочисленные поездки за рубеж. Институтское инакомыслие было полностью подавлено. Устройство ИКИ все больше стало напоминать в миниатюре устройство нашего государства в целом.

_____________________________________________________________________________

В дневниках этого периода моей жизни большое место занимает анализ событий, происходивших в Институте космических исследований и, в частности, анализ поведения его нового директора Р.З.Сагдеева. И это вполне естественно, поскольку, во-первых, непосредственно касалось моей научной судьбы и, во-вторых, с приходом в ИКИ моим хобби стал анализ мотивации тех или иных поступков окружающих меня людей. А ИКИ в период смены руководства представлял собой великолепный полигон для такого анализа. Перечитывая свои дневники, прихожу к выводу, что довольно правильно оценивал личность Сагдеева. В этом я окончательно убедился гораздо позже, когда он уже жил в США, убедился по статье Я.Л.Альперта, опубликованной в американском журнале «Physics Today» (июль 1995 года) и в журнале «Природа» (№ 4, 1995 г.). Хотя я не очень ценю Якова Альперта как физика, работавшего когда-то в ФИАНе АН СССР и эмигрировавшего сначала в Израиль, а затем в США, тем не менее его отклик на автобиографическое вранье Роальда Зиннуровича «Становление советского ученого», изданного в США, кажется, в 1994 году, впечатляет.

В бурной смене жизненных коллизий множество прошедших событий, которые тебя волновали, начинает выпадать из памяти, путается их историческая последовательность, сглаживается острота сиюминутного восприятия, а каждая попытка их воспроизвести в условиях дефицита во времени приводит к некоторой хаотичности записи, несбалансированности по степени значимости происшедшего. Следующая запись является таким примером.

 

2 января 1979 года

 

КАЛЕЙДОСКОП СОБЫТИЙ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ 1978 ГОДА

Более полугода я не общался со своим дневником. Но сколько событий за эти полгода! Игорь стал студентом механико-математического факультета МГУ. Юля разводится с Колей Афанасьевым, с которым она прожила в браке, как я и предсказывал, около семи месяцев, и, кажется, снова выходит замуж за Никиту Тихонова. Ее новый избранник, приятный в общении молодой человек лет 27, дипломник режиссерского отделения ГИТИСа, представляется мне лучшей для нее парой.

В июне совершил еще одну поездку в ГДР по линии общества "Знание" СССР. Читал популярные лекции по космическим исследованиям во многих городах ГДР. С сентября меня захватили волны различной интеллектуальной деятельности: писал статьи, оппонировал докторскую диссертацию, интенсивно читал художественную литературу. Прочитал почти всего В.Набокова. С интересом познакомился с опубликованными в «Новом мире» воспоминаниями Валентина Катаева «Алмазный мой венок». Хотя эти воспоминания о его современниках – писателях, изложенные в безличной форме и довольно оригинальным языком, показались мне занятными, но они оставили какой-то неприятный осадок, во-первых, из-за очевидной неправды в описании некоторых образов и, во-вторых, из-за чрезмерной кичливости автора. Впервые познакомился с поэзией И.Бунина. Небольшой сборник его стихов я случайно купил в книжном киоске Петрозаводска и всю ночь не мог оторваться, читая в купе поезда Петрозаводск – Москва. Бунинская поэзия меня просто потрясла. Особенно понравились мне «Листопад» и «Ночь». Мне кажется, что как поэт он где-то даже выше, чем прозаик.

В Петрозаводске выступал на школе-семинаре лекторов общества «Знание» СССР. Делился опытом лекционной деятельности, рассказывал о космических исследованиях. Впервые посетил Кижи. За прошедшие полгода я, кроме того, принял участие в недельном совещании в Юрмале по магнитогидродинамическим проблемам в астрофизике и возможностям их моделирования в лабораторных условиях и выступил на 5-й Всесоюзной конференции по динамике разреженных газов в МФТИ. Очень сильно был занят педагогической деятельностью в МГУ, поскольку впервые читал обязательный для 3-го курса годовой спецкурс «Гидроаэромеханика и газовая динамика».

В июне скончался М.В.Келдыш, который до конца своей жизни возглавлял в СССР космические исследования. Начинается завершающий этап борьбы за власть в этих исследованиях.

Чемпион мира по шахматам А.Карпов с трудом победил В.Корчного, претендента на это звание. За свой подвиг А.Карпов награжден орденом Трудового Красного Знамени. Мне казалось, что он получит по крайней мере Героя Социалистического Труда, поскольку перед этим обменялся телеграммами с Брежневым. Карпов рапортовал о победе, а Брежнев поздравлял. Ведь победили «предателя» советского народа.

К общей деградации музыкального искусства в СССР добавился еще один «сюрприз»: не вернулся с гастролей в Голландии дирижер Кирилл Кондрашин. Особенно удивительно то, что «невозвращенцем» стал член партбюро Московской консерватории.

На внутреннем экономическом фронте бурными темпами нарастает инфляция. Перед самым Новым годом в Москве полностью исчезло мясо, хотя на рынке оно и продается по 7 рублей за 1 килограмм. Огромные очереди в магазинах почти за всеми продуктами. Сливочное масло в одни руки отпускают только по 0,5 кг. Невооруженным глазом можно заметить большое количество иногородних покупателей. Они снуют по магазинам в тщетных попытках закупить что-нибудь для дома. Правда, 31 декабря кое-что появилось на прилавках. В довершение всех бед ударили сорокоградусные морозы. Из-за аварии на теплоцентрали во многих районах Москвы было отключено отопление. В ИКИ полопались трубы, вода хлынула в помещения и затопила вычислительные машины, телефонные аппараты, экспериментальное оборудование. Поскольку все это произошло в выходные дни, 30, 31 декабря и 1 января, то удивленному взору сотрудников, пришедших на работу 2 января, предстала фантастическая картина наступления в их комнатах ледникового периода. Такие стихийные бедствия произошли, по рассказам, на многих предприятиях столицы при полной беспомощности аварийных служб.

По всей стране продолжается выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, а Брежнев получил очередную звезду, но уже Героя Советского Союза (в связи с 72-летием со дня рождения!). Директор ИКИ академик Сагдеев, конечно же, не мог пройти мимо таких торжественных событий. Он выступил с яркой речью в информационной телевизионной программе «Время» по поводу выдвижения Брежнева в депутаты. Отметил, что по книгам кандидата в депутаты учится вся страна, и приветствовал появление нового произведения «Целина» (журнал «Новый мир», № 11 за 1978 год). Цинизм либерала-демократа Сагдеева не знает границ! Неужели это плата за приобретение материальных благ, за приобретение власти?

Уехала из СССР прекрасная еврейская семья: Кира и Гера Липкины и трое их детей. Они уехали от отчаяния, уехали от бесперспективности жизни своей семьи в СССР, где на государственном уровне развивается антисемитизм. Грустно, когда уезжают люди, с которыми были теплые контакты, приятные встречи. А как их провожает Родина... Уже куплены билеты на самолет Москва – Вена (отлет 5 ноября), а ЖЭК не дает справку о сдаче квартиры в связи с неисправностью унитаза. Унитазы в СССР – большой дефицит, а без жэковской справки не будет и разрешения на выезд. К счастью, неделя отчаянных поисков увенчалась успехом, и справка в кармане. Но... вывозить из СССР почти все запрещено. Нельзя вывозить не только золото, серебро, антиквариат, но и мельхиор. Ножи и вилки из нержавеющей стали еще можно вывозить. На пять человек можно обменять не более 600 долларов США. Купить в магазинах на вырученные от продажи своих вещей деньги почти ничего невозможно – все является дефицитом. Круг замыкается, и сделать ничего нельзя... В таможне ждут новые испытания. Таможенные начальники заявляют, что досмотр вещей будет закончен не ранее 7 ноября. Но ведь билеты на 5 ноября! Однако в таможне есть «Марья Ивановна», которая за 50 рублей «может помочь»... Наконец, в таможне все улажено, но остались еще грузчики. Вымогательство здесь развито ничуть не меньше, чем на кладбищах. При отсутствии соответствующей мзды вместо сервиза будут доставлены осколки, вместо мебели дровишки. Жаловаться некому и некогда. Прощай, Россия! Прощай, Москва! Прощай, Родина!

 

3 марта 1979 год.

 

О СИТУАЦИИ В ИКИ АН СССР (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

В Институте космических исследований – очередное людоедство. Якобы для повышения зарплаты низкооплачиваемым научным сотрудникам объявлено сокращение штатов. На отдел Георгия Ивановича, состоящий из 23 человек, выделена сумма для сокращения в 500 рублей. Такую сумму, приблизительно, стоят два старших научных сотрудника. Основной удар – по научным кадрам, поскольку административный аппарат продолжает сильно разбухать. И снова напрашиваются аналогии с государственным устройством.

31 марта 1979 года

Начну с последней записи. Несмотря на приказ о сокращении штатов, вот уже в течение двух месяцев в ИКИ происходит тихий его саботаж. Отделы либо не представляют списки сокращаемых сотрудников, либо представляют их в сильно урезанном виде. Наш отдел представил список на сокращение в размере 90 рублей вместо 500. Однако дирекция по каким-то неведомым нам причинам молчит, не проявляет твердости. Строились разные гипотезы: выборы в Верховный Совет СССР, выборы в АН СССР (12-15 марта). Но вот все прошло, а дирекция продолжает проявлять импотенцию. И вдруг, словно взрыв бомбы, пронесся слух, что Сагдеев подает заявление об освобождении его от должности директора ИКИ, которую занимает уже шесть лет. При этом Отделение общей физики и астрономии якобы поддерживает его в этой просьбе.

В чем дело, что случилось? Ходят слухи, что на Сагдеева потоком идут анонимки в райком партии и в Академию наук. Его обвиняют в злоупотреблении институтской властью, в отсутствии научных планов, в создании в ИКИ злачных мест для дирекции (сауны, спецбуфета и пр.), в создании научной мафии. Имеются также подозрения, что заявление Сагдеева есть следствие каких-то передвижек в правительственных верхах. Но все это, конечно, только догадки. Предварительно стало известно, что Президент АН СССР академик А.П.Александров отклонил просьбу Сагдеева. Все это, по-моему, какая-то хитрая политическая игра, хотя я не исключаю положения неустойчивого равновесия Сагдеева на посту директора ИКИ. Ведь говорят, что у него не сложились взаимоотношения с руководством промышленности, ответственной за создание аппаратуры для космических исследований. Но мне совершенно очевидно, что эти события внутри института являются выражением общего беспорядка в государстве.

НОВЫЕ ВЫБОРЫ В АКАДЕМИЮ НАУК СССР

Поразительная аналогия во всех структурах советского строя. После Келдыша Академия наук не смогла найти ему достойную замену на должность президента, а выполнять его обязанности с трудом согласился 76-летний директор Курчатовского института А.П.Александров. Воюющие за власть в Академии наук группировки не смогли перебороть друг друга, и прошел «факир на час». В государственном аппарате – то же самое. Именно поэтому импотент Брежнев остается на всех руководящих постах. Думаю, что смена советского руководства в самом ближайшем будущем должна пройти в яростной борьбе за власть.

Только что прошли выборы в АН СССР. Меня снова выдвигали в члены-корреспонденты. Был уверен, что шансы близки к нулю, поскольку уже знал механизм выборов, а по натуре неспособен организовать мощную избирательную кампанию. К такой конкуренции я всегда испытывал искреннее отвращение. Что касается конкурентов, то по действительному вкладу в науку их было не так уж и много, но я был уверен, что пройдут в основном не по заслугам, а по конъюнктуре. Как и прежде, успех того или иного кандидата определялся силой научного клана, который его поддерживал, успехом торговли и спекуляции голосами выборщиков (академиками и членами-корреспондентами), активностью самого кандидата в предвыборной и выборной кампаниях. Один из примечательных примеров. По Отделению механики и процессов управления АН СССР в члены-корреспонденты был выдвинут абсолютная бездарь, специалист в области теории упругости Партон. Именно его Л.И.Седов ранее использовал в качестве орудия борьбы против своего врага академика Я.Б.Зельдовича. Партона я хорошо знал по механико-математическому факультету, который он окончил на пару лет позже меня. Надменный взгляд, непрерывное бахвальство, околоспортивная деятельность и… слабая успеваемость – вот, в основном, чем он мне запомнился со студенческой скамьи. Его основное достижение – это удачная женитьба на дочери председателя Госкомитета по внешнеэкономическим связям Скачкова. Пользуясь именем могущественного тестя (возглавляемая им организация занимается в основном поставками оружия в «нужные» страны), Партон обрабатывал буквально каждого члена отделения путем разного рода обещаний. Не гнушался он и прямыми угрозами в адрес конкурентов. После резкого выступления Г.И.Петрова на экспертной комиссии против кандидатуры Партона последний на следующий же день позвонил своему однокурснику, парторгу кафедры аэромеханики и газовой динамики МГУ В.П.Мясникову и предупредил, что ему, заведующему кафедры Г.И.Петрову, и мне, как ближайшему к Георгию Ивановичу человеку, не избежать разного рода неприятностей. Несмотря на откровенный шантаж, Партон, к счастью, не был избран. Кто же был избран? По Отделению механики и процессов управления, по которому баллотировался и я, академиками, в частности, были избраны: В.С.Авдуевский (за ним стоял министр общего машиностроения Афанасьев), ректор Физико-технического института О.М.Белоцерковский (у него были большие возможности покупать голоса). Членами-корреспондентами стали В.В.Сычев (заместитель директора ЦАГИ), Туполев (сын покойного авиационного конструктора, унаследовавший от своего отца крупное конструкторское бюро) и др. Поистине Академия наук перестает быть академией! И это не обида за себя, неизбранного, а констатация истинного положения дел в АН СССР. Я искренне считаю, что такой, например, ученый, как Андрей Куликовский, был более достойным кандидатом, чем я. Но он – талантливый ученый, а не конструктор и не начальник, также не был избран в члены-корреспонденты АН СССР.

А какие эмоции возникли в связи с прошедшими выборами! Академик Зельдович на общественных началах заведовал Отделом астрофизики ИКИ. Два сектора отдела возглавляли его любимые ученики И.Д.Новиков, с которым Яков Борисович написал несколько монографий, и Р.А.Сюняев, с которым у него множество совместных работ. И Новиков и Сюняев, обладая достаточно высокой научной эрудицией, по характеру являются абсолютными антиподами. Они, конечно же, не могли быть одинаково любимы своим руководителем. В прошедших выборах Зельдович решил сделать ставку на Сюняева. При этом он не выдвинул в члены-корреспонденты Новикова, который, в результате, был выдвинут Шкловским. На выборах не прошли ни Сюняев, ни Новиков. После этого и неожиданно для всех Зельдович заявил, что не хочет больше иметь отдел в Институте космических исследований, полностью устраняется от совместной работы с Новиковым, а последний может искать себе работу где-нибудь в другом месте. Дело дошло до того, что Сагдеев попросил меня взять в наш отдел Новикова вместе с его сектором. Сорокатрехлетний Игорь почти в предынфарктном состоянии. Характер Якова Борисовича таков, что его решения всегда бесповоротны. По рассказу секретаря партбюро ИКИ, все эти эмоции начались с того, что сотрудники сектора Сюняева пришли перед выборами к Зельдовичу и попросили Якова Борисовича не выдвигать их непосредственного начальника в члены-корреспонденты. Зельдович решил, что такая акция является делом рук Новикова. Зная характеры Сюняева и Новикова, я уверен в ошибочности этой гипотезы. Но гипотеза Зельдовича не может быть неверной.

ГЛАВА 6

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ «ЗАСТОЙНОГО ПЕРИОДА»

 

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НА 70-Е ГОДЫ

Окидывая оценивающим взглядом свою жизнь 70-х годов, мне кажется, что именно в этот период времени закладывался научный фундамент, который помог и помогает моему окружению выжить в трудную эпоху горбачевского и постгорбачевского времени. Как часто кажущиеся неприятности оборачиваются благом! Нам казалось, что уход Г.И.Петрова с поста директора ИКИ АН СССР в начале 1973 года обернется отлучением от работы в области космических исследований, а на деле это событие дало нам возможность все рабочее время посвящать науке. В роли пасынков мы не считали нужным отдавать большую часть своего времени общественной деятельности (помогать Георгию Ивановичу в становлении института и Леонас и я считали своим долгом). Материальные блага, заграничные командировки перестали сыпаться на нас «золотым дождем», но мы обрели возможность тихо, как говорят, «не высовываясь» заниматься своим любимым научным трудом.

Именно в это время я противостоял нажиму со стороны сотрудников моей лаборатории перейти в Институт проблем механики АН СССР по приглашению академика Александра Юльевича Ишлинского, c которым Георгия Ивановича связывала университетская дружба. Я считал просто необходимым продолжать исследования в области космической газовой динамики и, в частности, в области развития ставшей неожиданно актуальной модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой, предложенной нами в публикации 1970 года. Мне казалось, что в новом институте, который был занят в основном прикладными задачами, нам не дадут заниматься проблемами космоса. Понимая, что положение Отдела космической газовой динамики не может быть при новом директоре устойчивым и чтобы застраховать себя от всякого рода неожиданных поворотов судьбы, в начале 1976 года мне пришла в голову идея написать монографию по космической газовой динамике, подводившей итоги моей почти десятилетней деятельности в области космических исследований. А чтобы написать ее достаточно быстро и заполнить брешь в области исследования межзвездной среды, в качестве соавтора я пригласил сотрудника своей лаборатории Костю Краснобаева, несколько лет назад защитившего под моим руководством кандидатскую диссертацию. Хорошо зная его деловые качества, я был уверен, что мой выбор правилен. И не ошибся... Около года напряженного труда были вознаграждены тем, что уже в 1977 году издательство «Наука» выпустило нашу монографию «Гидродинамическая теория космической плазмы», которая неожиданно для нас была почти мгновенно раскуплена. Этот факт нашел отражение в моей записи от 23 мая 1978 года. В 1982 году за эту монографию мы получили премию АН СССР им. С.А.Чаплыгина.

В семидесятые годы появились первые мои ученики, одним из которых стал Костя Краснобаев (ныне доктор физико-математических наук, профессор МГУ). Но если Костя пришел ко мне после окончания аспирантуры, то защитивший кандидатскую диссертацию в 1973 году Моньо Карталев стал работать под моим руководством со студенческой скамьи. Болгарский школьник из Софии, он как один из лучших учеников был рекомендован для поступления в Ленинградский университет, где и провел два года. Затем его перевели на кафедру гидромеханики механико-математического факультета МГУ, которой руководил академик Л.И.Седов. В начале сентября застенчивый, довольно высокого роста и плотной фигурой студент-четверокурсник подошел ко мне, чтобы попросить тему курсовой работы. Я был несколько удивлен тем, что студент с другой кафедры хочет работать под моим руководством, но все же положительно отнесся к его просьбе. Моньо оказался вдумчивым и очень работоспособным студентом. С отличием окончив МГУ, он через пару лет снова приехал в Москву, чтобы поступать ко мне в аспирантуру. Блестяще защитив диссертацию, Моньо остался на стажировку в моей лаборатории Института космических исследований. От его застенчивости не осталось и следа: он оказался на редкость энергичным и предприимчивым человеком. К сожалению, эта предприимчивость оказала ему плохую услугу. Увлекшись организацией болгарской космической науки, он практически перестал систематически заниматься научными проблемами. Сейчас в научной литературе я редко нахожу его работы, хотя им и создана Лаборатория геофизической гидродинамики при Софийском университете. Но в 70-е годы мы вели большую работу в рамках Совета АН СССР «Интеркосмос», опубликовали несколько совместных статей, а мне не раз приходилось выезжать в Болгарию в научную командировку.

В эти же годы у меня появился один из самых талантливых учеников. Где-то в конце шестидесятых я вел научный кружок для студентов 2-го курса. Эта форма работы часто использовалась для привлечения наиболее способных студентов на кафедру. На одном из заседаний кружка доклад делал симпатичный черноволосый юноша, с правильными чертами лица, спортивного телосложения, с подкупающе доброй улыбкой и острыми смышлеными глазами. Это был Миша Рудерман. Я сразу же оценил его возможности: доклад по модификации уравнения Больцмана для заряженных частиц в приближении «ведущих центров» он сделал просто блестяще, продемонстрировав в этой труднейшей теме высокую математическую подготовку, ясность мышления и физическую интуицию. Я без колебаний взял его к себе сначала на кафедру в качестве студента, а после окончания МГУ и в свою лабораторию ИКИ научным сотрудником. Математический талант вместе с чистотой натуры, добрым и мягким характером сразу же снискали к нему любовь и уважение. Но каких же трудов стоила мне его научная судьба! С фамилией Рудерман он не поступил в аспирантуру МГУ (его «завалили» на «Истории КПСС» после блестяще сданного экзамена по специальности). А через месяц мне пришлось долго убеждать сотрудницу Отдела кадров АН СССР, чтобы Мишу приняли ко мне на работу.

– Он живет в Клину и не сможет каждый день ездить в Москву, – убеждала она меня.

– Но сотрудников Академии наук, живущих в области и каждый день приезжающих на работу в Москву очень много, – возражал я. – Кроме того, его родители собираются менять квартиру в Клину на квартиру в Химках.

Не выдержав моей настойчивости и не подозревая о моем полуеврейском происхождении, она с раздражением сказала:

– Не беспокойтесь, они устроятся еще лучше вас, – и со злостью подписала путевку о зачислении Миши в штат ИКИ АН СССР. Думаю, что над нею довлело положение Георгия Ивановича, который был еще тогда директором института.

Любопытно, что родители Миши никакого отношения к науке не имели: отец был тренером по легкой атлетике и организатором крупного легкоатлетического центра в Клину, а мать (кстати, русская) работала медсестрой в психиатрической клинике того же подмосковного города... Развивая идеи, заложенные еще в его дипломной работе, Миша в 1977 году стал кандидатом физико-математических наук. Более 20 лет он был сотрудником моей любимой лаборатории, хотя позже материальные трудности на заре перестройки привели к тому, что несколько лет он работал по контракту в Левенском университете (Бельгия), а теперь стал профессором Шеффилдского университета.

Любопытный эпизод произошел между нами перед его первым отъездом в Бельгию. Миша в течение многих последних лет занимался проблемами распространения нелинейных магнитогидродинамических волн. Успехи в этой области дали ему возможность опубликовать целый ряд статей в довольно престижных научных журналах. Я неоднократно обращался к нему с предложением оформить докторскую диссертацию по этой теме, на что Миша неизменно отвечал, что, во-первых, он очень занят научной работой, а, во-вторых, не видит смысла в защите в столь трудное для российской науки время. И вдруг... Примерно за месяц до отлета в Бельгию он положил на мой стол текст своей докторской диссертации. Я был приятно удивлен и постарался ускорить ее прочтение. Недели через две мы встретились, и я поделился впечатлением от прочитанного.

– Миша, прошло уже более 25 лет с тех пор, как мы познакомились. Вам скоро будет 45, и можно подвести некоторые итоги. Ваш природный талант и трудолюбие заслуживали гораздо больших научных успехов, но вы, занимаясь проблемами физики, увлеклись их чисто математической стороной. В физике же хорошая идея иногда гораздо ценнее далеко продвинутых математических исследований в довольно узкой научной области. Тем более что математический аппарат, которым вы пользуетесь, более или менее известен. К сожалению, и в вашей диссертационной работе очень мало уделяется внимания физическим проблемам, хотя она достойна докторской степени.

Я думал, что Миша обидится, начнет мне возражать, что-нибудь доказывать, но неожиданно он сказал:

– Владимир Борисович, Вы абсолютно правы, но я мечтал стать математиком. Однако из-за фамилии я не стал подавать документы на математическое отделение…

В 1979 году в международном журнале «Astrophysics and Space Science» появилась одна из моих основных работ по взаимодействию солнечного ветра с межзвездной средой. Путем численных расчетов удалось отказаться от приближения тонкого слоя, которое мы использовали в нашей первой работе 1970-го года («Доклады АН СССР»), и полностью рассчитать структуру переходной области. Моими соавторами в этой работе были Миша Рудерман и Миша Лебедев. Михаил Глебович Лебедев в то время работал в Вычислительном центре МГУ, занимаясь проблемами вычислительной аэродинамики, и его помощь в расчетах была решающей.

14 июля 1979 года

ПОЕЗДКА В ВЕНГРИЮ ПО ЛИНИИ ОБЩЕСТВА «ЗНАНИЕ»

В течение 12 дней мая мне удалось побывать в Венгрии. Поездка состоялась по линии общества «Знание» СССР и по приглашению аналогичного венгерского общества «Тит». После короткой остановки 12 лет назад в Будапеште (на пути из Белграда), у меня остались воспоминания о Венгрии как об одной из самых бедных стран социализма. То, что я увидел в этот приезд, превзошло все мои ожидания. По уровню жизни населения Венгрия сделала очень большой скачок за прошедшие годы. Создается впечатление, что этот уровень в настоящее время самый высокий из стран социалистического лагеря. Венгрия, по-моему, переживает нечто подобное НЭПу в России 20-х годов. Много частных магазинов. Одним из таких магазинов является популярный в Будапеште магазин по продаже женских кофт. Он принадлежит вдове недавно скончавшегося популярного венгерского футболиста Й.Божика. При магазине имеется пошивочная мастерская, где мадам Божик вместе со своими помощницами шьет модные кофты. Они быстро раскупаются. Предприятие процветает, хотя и приходится платить большие налоги.

В магазинах много товаров, богат их ассортимент. Яношу Кадару каким-то удивительным образом удается сочетать в своей стране частное предпринимательство с социалистической системой хозяйствования, не вызывая при этом гнева со стороны «хозяев» из СССР. Терпимо в Венгрии относятся и к своим диссидентам...

Лекции по физике космоса, по-моему, были встречены с большим интересом. Успеху лекций в немалой степени способствовал их эмоциональный перевод симпатичной девушкой-переводчицей, сопровождавшей меня во время поездки.

СССР ПРОИГРЫВАЕТ США В СОРЕВНОВАНИИ

ПО ИССЛЕДОВАНИЮ КОСМОСА

Продолжается соревнование между СССР и США по исследованию космоса. В этом соревновании США быстрыми темпами уходят вперед. Хотя на орбитальной станции «Салют» вот уже больше четырех месяцев летают советские космонавты Ляхов и Рюмин, изучая околоземное космическое пространство, американцы сильно продвинулись вперед по исследованию далеких планет. При помощи космического аппарата «Вояджер-1» они сделали блестящие снимки поверхности Юпитера, наблюдали извержение вулканов на Ио, одном из спутников Юпитера, сфотографировали все его спутники, выполнили множество других экспериментов вблизи этой планеты-гиганта. При этом все фотографии были сделаны цветными. Кроме фотографий был отснят также цветной кинофильм. Закончив облет Юпитера, эта автоматическая станция двинулась к планете Сатурн. Для СССР передача информации с таких огромных расстояний является большой и пока нерешенной проблемой. Слишком мала чувствительность наших приемных антенн.

 

31 августа 1979 года

 

ВТОРОЕ ПОСЕЩЕНИЕ СОЛОВКОВ

Только что вернулись с Игорем из Архангельска и Соловецких островов. Второй раз я посетил этот прекрасный край. Но как много изменений за прошедшие с того момента четыре года! Архангельск сильно преобразился. Оформлена набережная Двины, построена новая гостиница «Юбилейная», появилось много современных строений. Однако резко сократился ассортимент продуктовых товаров. В магазинах совсем нет колбас и мяса, а продажа сыра является большой редкостью. В Архангельске, одном из крупнейших портов СССР, почти нет в продаже рыбы. Овощи, хотя и есть в продаже, но, как правило, очень плохого качества. Молочные продукты бывают только утром, а зимой и весной молоко продавалось в основном по рецептам детских поликлиник. Женщина из г. Мезени Архангельской области рассказывала, что у них введены талоны на мясо.

Несмотря на некоторые лишения, связанные со скудным питанием, мы с Игорем были счастливы посетить этот изумительный уголок нашей огромной страны. Игорю очень понравился Музей деревянного зодчества в Малых Карелах, а в художественном музее Архангельска мы были просто потрясены экспозицией икон, выполненных архангелогородскими мастерицами шитья позолоченными нитками на парчовом материале. Местное отделение общества «Знание» помогло мне в пропусках на Соловецкие острова, которые к этому времени были уже закрытой для свободного посещения зоной. Короткий авиационный перелет – и мы на Соловках, где провели несколько незабываемых дней. Жили в монастырской келье, плавали на лодке по озерам, купались, загорали, совершали пешие прогулки по Соловецким островам.

БЕГСТВО СОВЕТСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Все новые и новые представители советской интеллигенции покидают СССР. Подали заявление об отъезде скрипач и дирижер камерного оркестра Лев Маркиз с женой Флорой и дочерью, лауреат многих международных конкурсов, ученик недавно умершего Якова Флиера пианист Владимир Фельцман (сын известного советского композитора-песенника Оскара Фельцмана) и многие другие...

В газетах под броскими заголовками типа «Провокация в нью-йоркском аэропорту» появились гневные статьи по поводу задержания в течение трех дней самолета «Аэрофлота» ИЛ-62М с пассажирами на борту. Среди пассажиров находилась мало кому известная советская гражданка Л.Власова, с которой американские представители требовали почему-то встречи, а наши почему-то отказывали им. Из советских газет невозможно было понять причину возникшего инцидента. Только из «Голоса Америки» удалось узнать, что артистка балета Большого театра Л.Власова является одновременно и женой солиста того же балета А.Годунова, который решил не возвращаться в Советский Союз. Свое решение стать «невозвращенцем» Годунов мотивировал отсутствием свободы творчества в СССР. Сотрудниками советского представительства в Нью-Йорке его жена была срочно препровождена в самолет для отправки в Москву. Официальные представители США потребовали свидания с ней. В соответствии с соблюдением прав человека они хотели выяснить, по собственному желанию или нет она покидает США и своего мужа. Только личные переговоры между Д.Картером и Л.Брежневым привели к разрешению конфликта. Встреча с Л.Власовой состоялась, и самолет был выпущен из аэропорта Кеннеди. Уже не приходится удивляться цинизму и продажности нашей прессы. Во всех первых публикациях по поводу этого инцидента имя А.Годунова вообще не упоминалось. Затем, без всякой связи с задержанием самолета, о Годунове стали писать как об исчезнувшем при неясных обстоятельствах. При этом советская пресса обрушилась с гневным обвинением «американских молодчиков» в «бесчеловечном» задержании самолета, на борту которого находились и дети. Однако она ни словом не обмолвилась о том, что всем авиапассажирам, кроме Л.Власовой, было предложено улететь другими рейсами, а советская сторона не дала разрешения на эту гуманную акцию...

 

29 сентября 1979 года

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ РАБСКОГО ТРУДА НАКАНУНЕ

ОЛИМПИЙСКИХ ИГР В МОСКВЕ

1980 год – год летних Олимпийских игр в Москве. Сейчас же Москву охватила предолимпийская лихорадка, но чисто по-советски. Окончательно сбесились райкомы партии: нехватку рабочей силы на строящихся олимпийских объектах они требуют возмещать интеллигенцией, служащими, студентами. На взгляд партийных деятелей эти категории советских людей не создают материальные ценности и поэтому могут не только собирать корнеплоды на полях, загружать овощебазы, убирать мусор на улицах, размахивать флажками на уличных встречах иностранных делегаций, но и строить олимпийские объекты в качестве подсобных рабочих. При этом никого не заботит факт невыполнения ими своей основной работы. Примеры слишком очевидны.

Студенты 3-го курса механико-математического факультета МГУ еще в начале сентября посланы на работу в колхозы, но до сих пор не вернулись. И это – в укороченный учебный год, год кануна Олимпийских игр. Уже 1-го мая должны быть прекращены все занятия, а 5-й семестр будет продолжаться всего полтора-два месяца, поскольку с 1-го декабря – экзаменационная сессия. Партийное руководство факультета не волнует колоссальная учебная программа, характерная для этого переломного курса. Главное – выполнять распоряжения вышестоящих партийных боссов. Говорят, что в Узбекистане студенты собирают хлопок почти от сессии до сессии. За низкий уровень знаний нет ответственных. На корню рубится «советская наука»!

Неэффективное использование добровольно-принудительного труда усугубляется из рук вон плохой его организацией. Не по специальности используемые люди толпами стоят на овощных базах без какого-либо дела в ожидании вожделенной справки об отработанных часах. Руководство базы также не знает, чем можно загрузить пригнанных райкомами партии людей, поскольку не хватает техники, контейнеры под овощи сломаны, а сами овощи прибывают на базу крайне неравномерно. И это – не плод моей разыгравшейся фантазии. Это – быль, которую я видел, например, в последнее воскресенье 23 сентября на Бирюлевской плодоовощной базе, куда по разнарядке райкома партии должно было быть пригнано 250 человек из нашего славного Института космических исследований. Основная цель собравшихся на базе людей состояла в том, чтобы получить справку на 250 человек, хотя явилось около 120. И такая справка была получена. Никого не волновал объем выполненных нами работ. Главное – это отчитаться перед партийным начальством. Факты такого издевательства над людьми известны и руководству ИКИ во главе с Сагдеевым, и райкомовским деятелям, но они делают вид, что, разделяя наше возмущение, не имеют власти что-либо изменить. И это – в столице СССР! Я представляю, что делается на периферии.

МАССОВАЯ ЭМИГРАЦИЯ СОВЕТСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

В связи с ситуацией в стране не приходится удивляться массовому отъезду (официальному и неофициальному) советской интеллигенции. Писатели (А.Синявский, В.Некрасов, А.Кузнецов), виолончелисты (М.Ростропович, А.Герингас, Б.Пергаменщиков), пианисты (В.Ашкенази, Е.Новицкая, В.Афанасьев, В.Фельцман), скрипачи (Б.Гольдштейн, Л.Маркиз, Р.Дубинский), дирижеры (К.Кондрашин, Ю.Аранович), танцовщики (М.Барышников, А.Годунов), ученые (член-корреспондент АН СССР В.Левич) – вот далеко неполный перечень оставшихся на Западе видных представителей нашей интеллигенции. Сильно обеднел и наш спорт. Покинули СССР шахматисты В.Корчной, Л.Шамкович, Н.Лейн, Р.Джинжихашвили, Алла Кушнир. Неделю назад стали «невозвращенцами» из Швейцарии чемпионы мира в парном фигурном катании Л.Белоусова и О.Протопопов. Этот список можно было бы и продолжить.

Страна постепенно разваливается. По образному выражению моего ученика Миши Рудермана, приходится удивляться не факту развала страны, а тому факту, что метро начинает работать ровно в 6 часов утра.

Быстрыми темпами идет инфляция. Уже никого не удивляет, что три гладиолуса на рынке стоят 6 рублей, килограмм мяса – 6 рублей, творога – 4 рубля, стакан арахиса – 50 копеек, столько же пучок укропа и другой зелени. Среднюю же заработную плату в ИКИ подняли менее чем на 20% (минимальная ставка младшего научного сотрудника академического института стала 140 рублей в месяц вместо 120).

6 января 1980 года

ВТОРЖЕНИЕ СОВЕТСКИХ ВОЙСК В АФГАНИСТАН

На фоне напряженного положения в Иране, где продолжают удерживаться в качестве заложников сотрудники американского посольства, а США, используя все возможные экономические и политические средства давления на иранское руководство, стягивают свой военный флот (включая атомный ракетоносец) в район Персидского залива, трагические события произошли в соседнем Афганистане.

Еще в апреле 1978 года в Афганистане произошла так называемая революция: был свергнут шах Дауд. На самом деле это был типичный государственный переворот сверху, основными исполнителями которого были Тараки, Хафез Амин и Бабрак Кармаль. В результате переворота первый стал Генеральным секретарем народно-демократической партии Афганистана, главой государства и «большим другом» Советского Союза. В октябре 1979 года в результате еще одного государственного переворота, совершенного уже Х.Амином, заместителем Тараки, последний был убит "в перестрелке", о чем советская пресса умолчала. Х.Амин возглавил просоветскую партию и был тут же обласкан Генеральным секретарем ЦК КПСС Брежневым. Цинизм ситуации заключался еще и в том, что за неделю до своей гибели Тараки, возвращаясь с конференции неприсоединившихся стран на Кубе, посетил СССР и был дружески принят Брежневым. Была выпивка, были взаимные лобызания.

Действуя сталинскими методами, Х.Амин начал расправляться со своими конкурентами. Но 27 декабря газета «Правда» опубликовала «Обращение к народу», подписанное уже Бабраком Кармалем. В обращении говорилось, что «кровавая машина Амина пала до последнего кровавого винтика». В лучших традициях сталинизма в этом обращении Амин назывался американским агентом ЦРУ. На следующий день советские газеты сообщили о том, что новое руководство Афганистана во главе с Бабраком Кармалем попросило СССР об оказании военной помощи в борьбе против «империалистических сил», якобы действующих на территории этой страны. Хафез Амин был судим и сразу же расстрелян. Около 50 тысяч советских солдат были переброшены по воздуху в Афганистан для, как указывалось в официальном сообщении, «установления порядка и защиты ислама». Как все похоже на события августа 1968 года в Чехословакии!

Совершенно очевидно, что новый государственный переворот в Афганистане, в результате которого на «престол» посажен Бабрак Кармаль, был организован по инициативе наших спецслужб. Это очевидно, по крайней мере, для тех, кто умел между строк читать нашу прессу. Большинство же оболваненных советских людей слепо верило в опасность проникновения в Афганистан империалистических сил. Мне же хотелось бы знать ответы на несколько вопросов.

Зачем понадобилась советскому руководству военная акция в Афганистане? Кому она выгодна? В чем ее основная цель? Зачем на территории Афганистана гибнут наши люди? Советская пропаганда цинично заявляет о том, что акция предпринята в соответствии с уставом ООН и на основе договора о дружбе и взаимопомощи, заключенном между СССР и Афганистаном. Только недалекие люди верят этой лжи.

Почти весь мир единодушно осудил вторжение советских войск в Афганистан. Президент США Д.Картер отложил ратификацию договора ОСВ-2, приказал приостановить продажу Советскому Союзу около 17 миллионов тонн зерна, которое СССР закупил в США для развития животноводства, высказал соображение о необходимости бойкотирования летних Олимпийских игр в Москве. В ответ наши официальные лица стали почти открыто осуждать США за их политику давления на Иран. Они «забыли», что при захвате американских заложников произошло вопиющее нарушение Ираном международного права о неприкосновенности дипломатических представительств. Международная обстановка резко накалилась. А.Д.Сахаров заявил, что политика СССР в Афганистане поставила мир на грань ракетно-ядерной катастрофы.

Создается впечатление, что и в верхних эшелонах советской власти тоже происходят какие-то события. Уже в течение 3-х месяцев не появляется «на людях» глава правительства Косыгин. Говорят, что у него тяжелый инсульт. Ни в прессе, ни на телевидении в течение последних трех недель не появляется Брежнев. Вполне возможно, что это связано с состоянием полного маразма Генерального секретаря ЦК КПСС, которому идет восьмой десяток лет. Вместе с международными событиями все это создает чувство тревоги. Как бы не было мировой катастрофы!

 

3 февраля 1980 года

АРЕСТ И ССЫЛКА САХАРОВА. АРИНА ГИНЗБУРГ

Десять дней назад на одной из улиц Москвы был арестован академик Сахаров. Почти сразу же он был выслан вместе со своей женой Еленой Боннэр в закрытый для иностранцев город Горький. Решением правительства он лишен звания Героя Социалистического Труда, звания лауреата Государственных премий СССР, орденов и медалей. А.Д.Сахаров является трижды Героем Социалистического Труда, что по закону должно было бы приводить к установке бюста на родине героя. Но на страницах советской печати традиционно началась его травля. В центральных газетах опубликовано Постановление Президиума АН СССР об осуждении "преступной деятельности" академика Сахарова, хотя не было принято решения о проведении открытого голосования по поводу исключения Андрея Дмитриевича из действительных членов Академии наук. В защиту сосланного в Горький Сахарова выступили многие ученые во всем мире. В знак протеста они требуют прекращения всех научных контактов с СССР. Освободить Сахарова из ссылки потребовали руководители компартий Англии, Италии и даже просоветски настроенный Генеральный секретарь французской коммунистической партии Жорж Марше.

В пятницу 1 февраля рейсом Москва – Париж отбыла к своему мужу Арина Гинзбург с двумя маленькими сыновьями и свекровью. Приемного сына Гинзбургов Сергея все же не отпустили официальные советские органы. Жизненный подвиг Арины восхищает. После блестящего окончания филологического факультета МГУ около 20 лет назад ее ожидала не менее блестящая научная карьера филолога в области французской литературы. Но вмешалась любовь к Алику Гинзбургу. Их любви не могли помешать ни Владимирская тюрьма, куда был посажен Александр Гинзбург за свою "Белую книгу" о судебном процессе над Даниэлем и Синявским, ни угрозы сотрудников КГБ. Во Владимирской тюрьме состоялось бракосочетание. В качестве свидетелей присутствовали их друзья и... надзирательница тюрьмы.

Уже после возвращения Алика из заключения в семье Гинзбургов родились два сына. Нормальному человеку трудно представить себе те условия, в которых Арина вынуждена была воспитывать своих детей. Постоянную слежку за их квартирой на улице Волгина, обыски, время от времени проводившиеся сотрудниками КГБ, второй арест и новое тюремное заключение мужа могла пережить только сильная и мужественная женщина. Даже в этих неимоверно трудных условиях она не только воспитывала сыновей, но и продолжала огромную работу по оказанию помощи семьям политзаключенных. Тяжелое положение Арины усугублялось еще и тем, что ее мать, не желая рисковать благополучием своего сына, типичного советского служащего, работающего по закрытой тематике, фактически прервала всякие отношения со своей дочерью и внуками. Она даже попросила Арину не писать ей из-за границы письма. Каким же жестоким должен быть политический режим, чтобы разрушить даже материнские инстинкты!

30 января, за два дня до отлета Арины в Париж, я встретился с ней на поминках ее дяди и моего друга художника Кости Степанова. Костя скоропостижно скончался от второго инфаркта в возрасте 52 лет. Собравшись в квартире его жены Тамары, мы смотрели Костины картины, вспоминали прошлое, обсуждали политические проблемы, грустили. Обращаясь к Арине, я сказал:

– Я очень рад за вас, за вашу семью. Наконец-то вы будете вместе. Несмотря на грусть расставания, я почему-то уверен, что мы еще встретимся, а вы вернетесь на Родину.

– Удивительно, но у меня точно такое же предчувствие, – ответила она...

В Тегеране по-прежнему в качестве заложников держат американских дипломатов. Американские военные корабли концентрируются в районе Персидского залива. На конференции в Исламабаде 40 исламских стран резко осудили агрессию СССР в Афганистане. Такую же резолюцию приняла и ООН. Только 10 стран социалистического лагеря выступили против этой резолюции. К голосу осуждения советской агрессии присоединились социалистические Румыния и Югославия...

 

4 апреля 1980 года

ПРОДОЛЖЕНИЕ «ЗАГНИВАНИЯ» СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА

Как и в 40-е годы, почти полностью опускается «железный занавес». Органы КГБ все больше берут власть в свои руки. Все увеличивается количество препятствий для контактов советской интеллигенции с интеллигенцией Запада. Два примера.

Некоторых научных сотрудников Института космических исследований не пустили на конгрессы в Италию и Германию только потому, что они являются экспертами, оценивающими степень секретности или несекретности работ, представляемых в научные журналы. Ярлык «осведомленности» в секретных работах приклеивается даже к тем, кто никогда не касался таких работ. Ведется активная борьба против «западного» влияния на советские телевидение, кино, эстраду. Это влияние партийное руководство видит в проникновении поп-музыки, в ярких иллюминациях, в экстравагантных одеждах. Все очень напоминает борьбу с «космополитизмом» в конце 40-х годов.

Зато Брежнев получил Ленинскую премию в области литературы за свои бездарные мемуары. На торжественном заседании по поводу этого «знаменательного события» выступили вице-президент АН СССР Ю.Овчинников (Президентом АН СССР был переизбран 76-летний А.П.Александров), поэт Межелайтис и некоторые другие «яркие» представители советской интеллигенции. Их речи пестрели эпитетами: «Дорогой и любимый Леонид Ильич», «Выдающийся продолжатель дела Ленина»... Я не могу привыкнуть к тому, что даже мое поколение, к которому принадлежит академик Ю.Овчинников, способно на такие низменные поступки: ведь наше поколение пережило унижение культом личности Сталина и короткий период «оттепели». С ответной речью благодарности выступил новорожденный лауреат. По-моему, он принял какой-то сильно возбуждающий наркотик. Всю комедию передавали по телепрограмме «Время».

Американская администрация развила активную деятельность по организации бойкота летних Олимпийских игр в Москве. В частности, Правительство США отказалось финансировать свою олимпийскую команду для поездки в СССР, хотя в частном порядке такие поездки не запрещаются. К такому решению американского правительства присоединились правительства Англии, Голландии, Португалии и ряда других стран. В противовес своим правительствам Олимпийские комитеты почти всех стран выступили с заявлениями о том, что нельзя спорт смешивать с политикой. Они выступили против бойкота Олимпийских игр в Москве. Ситуация стала довольно сложной. Наша пресса негодует по поводу попыток сорвать праздник спорта.

 

1 мая 1980 года

МАКС УОЛЛИС

Отшумела трескотня по поводу 110-летия со дня рождения Ленина, уехал в свой родной Кардифф ученый из Великобритании Макс Уоллис, которого я принимал по случаю его желания перевести на английский язык нашу с Краснобаевым книгу «Гидродинамическая теория космической плазмы». Наконец, в моей жизни наступило некоторое затишье, и мне снова, после длительного перерыва, удалось остаться наедине со своим дневником.

Сначала о Максе Уоллисе (Max Wallis). Большой ребенок – вот, по-моему, для него самое емкое определение. 38-летний ученый-физик, он окончил Оксфордский университет, после которого работал в США, Англии, Швеции. В настоящее время Уоллис является сотрудником Отделения физики и астрофизики Кардифф-колледжа. Я не был с ним лично знаком, хотя и знал его классическую работу 1975 года по проникновению атомов водорода из межзвездной среды в солнечную систему. Эта работа основывалась на модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной плазмой, предложенной нами еще в 1970 году, и во многом стимулировала дальнейшее развитие нашей модели. Находясь с ним в переписке по научным проблемам, я узнал, что он читает научную литературу на русском языке. В одном из своих писем Уоллис неожиданно предложил мне перевести нашу монографию на английский. Я согласился и пригласил его в Москву, чтобы обговорить детали перевода.

Встречая Макса Уоллиса в аэропорту, мне с трудом удалось отождествить его с английским ученым. Его внешний вид был настолько экзотическим, что я чуть было не пропустил его у прохода через таможню. Худой, подвижный, в сильных очках, с седыми, торчащими в разные стороны волосами и большой лысиной посередине крупного темени, он был без пиджака, в лыжной куртке, накинутой прямо на обычную цветную рубашку без галстука. На нем мешком сидели бесформенные брюки, а на ногах красовались большие лыжные ботинки. В руках он держал зеленого цвета маленький рюкзак и сильно потрепанный небольшого размера портфельчик.

По дороге в гостиницу я спросил, какие культурные мероприятия он хотел бы посетить в СССР. Выяснилось, что ни музыку, ни театр, ни живопись Макс не любит, но очень любит цирк и ходить пешком. Не любит он ездить в метро и в автомобилях... Но этот чудаковатый человек, на которого сотрудники ИКИ ходили специально смотреть как на какую-то диковинку, оказался довольно талантливым и очень трудолюбивым физиком с хорошими идеями и, как мне показалось, с чистой и наивной душой.

Серьезно занимаясь физикой комет, Макс Уоллис попросил организовать ему посещения советских коллег по этой проблеме в Киеве и в Ленинграде. В Киев его сопровождал Миша Рудерман, а Ленинград он посетил вместе со мной. В заключение своего визита Макс заготовил два сюрприза. Перед началом своего доклада на семинаре в Центре отображения ИКИ он сделал на английском языке заявление: «Дорогие коллеги! В связи с событиями в Афганистане и гонениями на академика Сахарова американские ученые бойкотируют научные контакты с советскими учеными. В надежде на изменение ситуации в СССР в лучшую сторону английские ученые пока не объявляли такого бойкота, хотя и осуждают репрессии против своего коллеги академика Сахарова. Поэтому я приехал и буду рассказывать о проблеме взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой».

Такое заявление Макса подействовало как холодный душ на трусливую научную общественность ИКИ, почти полностью заполнившую зал. От ожидания беды лица участников семинара повытягивались, а после каждого показа Уоллисом слайдов, когда зал погружался в темноту, часть слушателей исчезала. К концу семинара в зале сидело не более трех человек.

Перед самым отлетом в Лондон, который был запланирован на 30 апреля, Макс преподнес еще один сюрприз. Неожиданно он заявил, что хочет остаться в Москве на майские праздники. Это было, по меньшей мере, абсурдным желанием, поскольку виза у него была только до конца апреля, а продлить ее на праздничные дни не было никакой возможности. Тем не менее он продолжал настаивать. С трудом удалось ликвидировать возникший конфликт. Пришлось иметь объяснения с заместителем начальника ИКИ по режиму Чернышовым (естественно, сотрудником КГБ), который также сказал, что хочет поговорить со мной еще раз после праздников. Интересно, о чем? Думаю, что о выступлении Макса перед его семинаром.

_____________________________________________________________________________

Дневники чрезвычайно полезны с точки зрения самовоспитания. Через много лет имеется возможность прочитать когда-то записанное, проанализировать ошибки прошлых представлений, оценок, суждений, сделать выводы из прочитанного.

Сейчас, когда прошло много лет с момента нашей первой встречи с Максом Уоллисом, мне смешно читать свою оценку его, как «большой ребенок». Его чудаковатость, экстравагантные поступки в Москве в записи от 1 мая, по-моему, оказались связаны чисто с психической болезнью. Иначе трудно объяснить все его последующие действия.

После отъезда из Москвы он до декабря не проявлял никаких признаков жизни, хотя мы договорились об оперативном редактировании английской версии нашей книги в соответствии с его замечаниями. Он не сообщил нам даже о банкротстве издательства «Adam Hilger», через которое собирался издать ее перевод. Но неожиданно я получил от него поздравление с Новым годом, после чего он снова замолк на длительное время. В конце 1986 года получаю гневное письмо, в котором он возмущается тем, что в Препринте ИКИ по обтеканию комет солнечным ветром я не упомянул какую-то его работу. В конце письма стояла приписка, что копию он посылает Р.З.Сагдееву. Я не ожидал такого предательства от Макса Уоллиса после моего гостеприимства в Москве и написал ответ. В нем я заявил, что не считал себя обязанным упоминать его работу, если не пользовался ее результатами. Однако чтобы удовлетворить его честолюбие, пообещал сделать ссылку на нее в своей ближайшей статье.

В 1988 году в Хельсинки состоялась очередная сессия КОСПАР. В перерыве между заседаниями захожу в роскошный туалет со сверкающими белизной раковинами для мытья рук. Около одной из раковин стоит какой-то лысый человек и тщательно моет в ней ногу. Рядом с другой ногой – потрепанный портфель. Узнаю Макса Уоллиса. Увидев меня в зеркале, он от неожиданности вздрогнул, а я высказал ему все, что думаю о его предательстве. В дальнейшем мы довольно часто пересекались на различных конгрессах, и каждый раз, увидев меня, он быстро куда-то убегал. В 1993 году Макс Уоллис оказался рефери очень важной для нас с Юрой Маламой статьи для американского журнала «Journal of Geophysical Research», в которой мы завершили многолетнюю работу по созданию модели взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой. В своем отзыве Уоллис обвинил нас в том, что мы сознательно не сослались на работу поляка Сташека Блежинского. Причину он увидел в том, что мы с Юрой являемся продуктами социалистической системы, а замалчивание упомянутой работы связано с эмиграцией Сташека из Польши. Моя реакция была очень быстрой. Я написал главному редактору журнала Гомбоши, что Сташек Блежинский является моим другом, и что он сделал работу на том материале, который я ему в свое время любезно предоставил. Тем не менее мы раскритиковали его работу в нашей предыдущей статье. В конце ответа я написал, что ни я, ни Малама никогда не были коммунистами, а Макс Уоллис был членом коммунистической партии Великобритании. Я готов отвечать на научную критику, но не собираюсь вступать с ним в политическую дискуссию. Вскоре наша статья была опубликована и стала в дальнейшем одной из самых цитируемых в научной литературе.

Надо отдать должное научным способностям Макса Уоллиса. Он был первый, кто в 1970 году заметил нашу пионерскую работу по созданию модели взаимодействия солнечного ветра со сверхзвуковым потоком межзвездной среды и на качественном уровне предложил блестящую идею о влиянии границы их раздела на проникновение атомов водорода в солнечную систему через процессы резонансной перезарядки. Публикация этой идеи в журнале «Nature» за 1975 год на долгие годы определила направление дальнейших исследований в этой области и, в частности, исследований моей группы. В течение длительного времени занимаясь кометами, он натолкнул меня на мысль об идентичности газодинамических задач о взаимодействии кометных атмосфер с солнечным ветром и солнечного ветра с межзвездной средой. Именно он сподвигнул нас на решение первой задачи во время своего визита в Москву. В результате, мы оказались готовы к исторической миссии космических аппаратов по исследованию кометы Галлея в марте 1986 года и отправили в печать статью за два месяца до их встречи с этой активной кометой. К сожалению, хорошие работы Уоллиса встречаются очень редко. На десяток плохих – одна хорошая.

_____________________________________________________________________________

15 мая 1980 года

К счастью, историю с Максом Уоллисом заместитель начальника ИКИ по режиму Чернышов решил спустить на тормоза. Он попросил меня написать подробную объяснительную записку по поводу политического заявления Макса перед семинаром, но из ИКИ она не вышла.

Получил неприятное известие. Мне не оформили документы для поездки в ФРГ на рабочее совещание по проблеме взаимодействия солнечного ветра с межзвездной средой. И это несмотря на то, что директор Института аэрономии им. Макса Планка (г. Линдау) профессор Аксфорд пригласил меня с полной оплатой моего пребывания. Вначале мне объяснили, что не могут отпустить меня из-за того, что я осведомлен в секретных работах как член экспертной комиссии ИКИ (до сих пор я не написал ни одной секретной работы). Затем, когда мои документы все же были отправлены в Управление внешних сношений АН СССР, они через некоторое время были возвращены назад. Причина – их поздняя подача. Снова приходится убеждаться, что «железный занавес» опускается все ниже...

 

17 июля 1980 года

ЛЕТНИЕ ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ В МОСКВЕ

Послезавтра в Москве – открытие летних Олимпийских игр. Последние спешные приготовления. Мостят нашу улицу Обручева. Через нее будет проходить путь в Битцевский парк, где построен стадион для конноспортивных соревнований. В магазине около нашего дома появились колбаса и сыр, и даже «выкинули» некоторые овощи. За апельсинами сразу же выстраиваются длинные очереди. По требованию райкома партии в ИКИ издан приказ, согласно которому 70% сотрудников должны находиться на своих местах, поскольку для Олимпиады-80 могут потребоваться люди в народную дружину, для охраны порядка в городе, в агитационные бригады, для уничтожения «предполагаемых» вражеских листовок в связи с событиями в Афганистане и пр. В отпуск можно уходить только в том случае, если есть виза парткома ИКИ. Рабочих и служащих города замучили непрерывными добровольно-принудительными субботниками и воскресниками по уборке мусора на улицах. Ко всем этим неприятностям добавилась газетная трескотня по поводу подготовки к очередному «историческому» XXVI съезду КПСС, который открывается 23 февраля. В связи с этим событием партком ИКИ требует взять на себя «дополнительные социалистические обязательства». Заниматься наукой становится просто невозможно! Тоталитарный режим силен своей организацией – организацией насилием. И в этом его сила. Поэтому, на удивление, к сроку закончено строительство большинства олимпийских объектов, новых гостиниц, кое-как наведен порядок в городе. Однако в знак протеста против вторжения советских войск в Афганистан Олимпиаду-80 бойкотируют около 50 стран. Чтобы хоть как-то успокоить мировую общественность, руководство СССР объявило о частичном выводе своих войск из Афганистана, но выполнение этого решения практически невозможно проверить. Среди стран, бойкотирующих Олимпиаду в Москве, – США, ФРГ, Бельгия, Канада, Израиль, Япония, Египет, Иран, Пакистан, Аргентина, ряд африканских и южноамериканских стран. Число туристов на Олимпиаде-80 оказалось существенно меньше, чем ожидалось. Хотя этот факт и принес Советскому Союзу большой материальный ущерб, но явно облегчил работу строителей и огромной армии милиционеров и сотрудников КГБ из разных регионов СССР, заполонивших Москву в эти дни. Райкомы партии проводят активную разъяснительную