Книга: Дагестанские святыни. Книга вторая



Дагестанские святыни. Книга вторая

Дагестанские святыни. Книга 2

Составитель А. Р. Шихсаидов

Купить книгу "Дагестанские святыни. Книга вторая" у автора Шихсаидов Амри

предисловие

Предлагаем читателям вторую книгу серии «Дагестанские святыни». Первая книга, опубликованная в 2007 году, была высоко оценена научной общественностью, многочисленные читатели отозвались о ней добрым словом. Издательский дом «Эпоха», представивший свою продукцию в номинации «Книги по гуманитарным наукам», получил Диплом XVII Международного конкурса «Лучшие книги России». Книга стала также лауреатом Конкурса на лучшую научную книгу 2007 года в номинации «Гуманитарные науки», организованного Фондом развития отечественного образования.

Издательский дом «Эпоха» планирует продолжение серии «Дагестанские святыни», посвященной выдающимся деятелям науки, образования, культуры, судьбоносным событиям многовековой истории дагестанского народа, первоклассным памятникам истории, городам и селениям, выдвинувшимся как административные, экономические, образовательные, интеллектуальные центры и определившим культурно-исторический облик дагестанского общества, непревзойденным памятникам письменной культуры.

Одним словом, наша научно-популярная серия рассказывает на своих страницах о памятниках, личностях, событиях, ставших священными для дагестанского общества.

В создании предлагаемой читателю второй книги «Дагестанские святыни» приняли участие ученые Дагестана, историки-востоковеды, археологи, литературоведы. Книга открывается обстоятельной статьей профессора М.С. Гаджиева о Даг-бары, всемирно известной Великой Кавказской стене – свидетельнице многих важнейших военно-исторических событий.

Раздел «Административные, торгово-экономические центры» представлен статьями профессора Б.Г. Алиева «Акуша – административный, историко-культурный, экономический центр» и научных сотрудников З.А. Магомедовой и С.Х. Газимагомедовой об историческом прошлом старинного селения Кудали.

В рубрике «Страна алимов, страна поэтов» представлена концептуальная статья академика Г.Г. Гамзатова о творческом величии Гамзата Цадасы. Здесь же – очерк профессора А.Р. Шихсаидова «Саид Араканский» о творческом и литературном наследии выдающегося деятеля просвещения и ученого, о его сложном жизненном пути. Об известных суфиях и мухаджирах второй половины XIX в. Мухаммад-хаджи и Шарапуддине из Кикуни рассказывает научный сотрудник З.Б. Ибрагимова.

Наиболее значительным по объему и весьма значимым оказался раздел «Памятники письменной культуры». Научный сотрудник Н.А. Тагирова дает очерк о жизни руководителя народно-освободительного движения на Северо-Восточном Кавказе имама Шамиля в Калуге «глазами его историографа Абдурахмана Газикумухского» на основе историко-этнографического трактата, написанного им на арабском языке в 1865 г. Рукопись-автограф Абдурахмана хранится в Институте рукописей Академии наук РАН в Санкт-Петербурге. О творчестве дагестанских катибов – переписчиков, создателей дагестанской арабоязычной литографической книги рассказывает кандидат исторических наук М.Н. Османова. Искусство художественного оформления дагестанской литографированной книги стало предметом исследования старшего научного сотрудника А.А. Исаева, автора большого числа книг и статей об арабографической литературе на дагестанских языках.

Дагестанская арабоязычная периодическая печать впервые стала объектом внимания в трудах кандидата исторических наук А.Р. Наврузова, основанных на основательном изучении знаменитой газеты «Джаридат Дагистан», важного историко-культурного памятника. Уже более 25 лет дагестанская историография не знает научных работ, посвященных богатейшему эпиграфическому наследию народов Дагестана. На этом фоне особую значимость приобретает обзор средневековых эпиграфических текстов из Чихтиля, сделанный заведующим кафедрой арабской филологии факультета востоковедения ДГУ, доцентом З.Ш. Закарияевым.

А.Р. Шихсаидов

Древние города Дагестана. Оборонительные сооружения

Даг-бары – Великая Кавказская стена

М.С. Гаджиев


В середине VI в. н. э. в центре Евразии произошли важные политические события – на арену истории вышло новое мощное кочевническое государственное образование – Тюркский каганат, который с первых лет своего существования начал вести активную внешнюю политику, стремясь взять под свой контроль основные торговые пути между Востоком и Западом и, прежде всего, Великий Шелковый путь, приносивший огромные доходы. Это неминуемо столкнуло экономические и внешнеполитические интересы Тюркского каганата и другой великой державы раннего средневековья – Сасанидского Ирана. Первоначальные союзнические отношения Ирана и каганата, скрепленные в 554 г. браком шаханшаха Хосрова I Ануширвана (531–579) с тюркской принцессой, вскоре (к 567 г.) переросли в откровенно враждебные. Официальным поводом к военным действиям послужило унизительное требование кагана Истеми-хана (хакан Синджибу арабских источников, Силзибул, Дизабул византийских авторов) выплаты дани. Основной же причиной войны были борьба за монополию в торговле шелком между Востоком и Западом, за контроль караванных путей и рынки сбыта.

Но еще накануне этих событий Иран испытал очередные, говоря словами албанского историка Мовсеса Каланкатваци (VII в.), «разбойничьи набеги врагов» – кочевников. Наиболее крупным из них явилось вторжение 551 г., когда «хазиры пленили страну Алуанк (Албанию. – М.Г.)», повлекшее перенос в 552 г. престола патриарха Албанской церкви из Дербента (Чора) в Партав. Это вторжение нашло отражение и в известии арабского историка ат-Табари (839–923) о нашествии в это время на кавказские владения Сасанидов «народов абхаз, банджар, баланджар и алан».

Ответной мерой Хосрова Ануширвана стали организация в 560 г. крупной военной кампании в Прикаспийский Дагестан, а затем в 562 г., после заключения в конце 561 г. мирного договора с Византией, нового успешного похода «в сторону хазар», т. е. в северо-западный Прикаспий, в результате которого Хосров, как выразился ат-Табари, «отомстил за обиды по отношению к его подданным». Усмирение кочевников Северо-Западного Прикаспия дало возможность приступить к укреплению существовавших оборонительных сооружений и созданию новых защитных рубежей. После этих успешных военных кампаний Хосров Ануширван, как информирует ат-Табари, «завоевал Бурджан, затем вернулся и построил ал-Баб ва-л-абваб», т. е. Дербент.

Между 567–570 гг. каган Истеми (Синджибу) подчинил себе кочевников Северо-Западного Прикаспия и приморского Дагестана – племена абхаз, банджар и баланджар, которые «изъявили покорность». Вслед за этим он предъявил Хосрову ультиматум с требованием выплаты денежных средств; в противном случае каган угрожал вторгнуться в пределы Ирана. Хосров Ануширван «не придал значения его угрозам и отверг то, что он требовал, надеясь на свои укрепления в области Ворота Сул», т. е. в районе Дербентского прохода. В ответ на это в 570 г. каган Синджибу, не будучи осведомлен о создании оборонительных укреплений в Дербентском проходе, со 110-тысячным войском предпринимает организацию крупного похода, но известие о неприступных сооружениях вынуждает его остановить начатую кампанию. И в следующем 571 г. Тюркский каганат уже был вынужден заключить мир на весьма выгодных для Ирана условиях.

Как показал комплексный анализ сведений письменных источников, среднеперсидской надписи № 3, высеченной на северной городской стене Дербента и содержащей дату строительства («год 37» правления Хосрова) и определение произведенных трудозатрат, сооружение укреплений Дербента на первом этапе работ (строительство северной городской стены и цитадели) было осуществлено в течение одного года – в 568–569 гг. К этому времени Иран обладал огромными финансовыми средствами, полученными от Византии в качестве контрибуции и по условиям договоров: по ирано-византийскому договору 531 г. Константинополь выплатил Ирану 110 кентинариев золота (3,6 т) на охрану и содержание кавказских проходов; в 540 г. Хосров получил с четырех византийских городов (Иераполь, Апамея, Халкида, Эдесса) выкуп в размере более 5 тонн серебра и 4 кентинариев (130 кг) золота; в 544 г. Эдесса вновь уплатила выкуп в 5 кентинариев (около 162 кг) золота; в 545 г. император Юстиниан за 5-летнее перемирие заплатил Хосрову 20 кентинариев (650 кг); согласно мирному договору 561 г. Византия уплатила Ирану в 562 г. 210 тыс. солидов (955,5 кг золотых монет), а в 568 г. еще 90 тыс. солидов (409,5 кг). Таким образом, Хосров Ануширван добился небывалого в истории взаимоотношений Ирана и Византии – с начала его правления и до 568 г. Константинополь выдал Ктесифону около 6 тонн золотой монетой. Эти огромные финансовые средства позволили Ирану решить важнейшие военно-стратегические и политические задачи по обеспечению своей безопасности и приступить к созданию колоссальной фортификационной системы на Восточном Кавказе – в Дербентском проходе и прилегающей к нему горной зоне.

Каменный оборонительный комплекс Дербента, сменивший сырцовые укрепления города, возведенные в 440-х гг. в правление шаханшаха Йездигерда II (439–457), стал вершиной фортификационного зодчества Сасанидского Ирана и венцом в системе кордонных, так называемых «длинных стен», опоясавших Каспий на востоке и западе, на границе между оседло-земледельческим и кочевническо-скотоводческим мирами.

Дербентская оборонительная система включила в себя два основных элемента. Первый – это собственно город, получивший название Дербент (точнее Дарбанд – от перс. дар ‘ворота’ и банд ‘узел, плотина, преграда’). Это имя впервые засвидетельствовано армянским ученым VII века Ананием Ширакаци в его «Географии» («Ашхарацуйц»): «…до него (Каспийского моря. – М.Г.) доходит хребет Кавказа, на котором построена стена Дарбанда, что значит «связка» и «ворота», город стражи Чора, огромная башня, сооруженная в море». Город архитектурно оформляли цитадель (носящая ныне название Нарын-кала), расположенная на вершине отрога Джалганского хребта и занимающая площадь 3,5 га, и две (южная и северная) городские стены, отходившие от цитадели и полностью перегородившие узкую (около 3,5 км) полоску приморской равнины и уходившие в море на расстояние около 150 м. Между городскими, почти параллельными, стенами, обнимавшими площадь свыше 140 га, и располагался собственно город (шахристан), обживаемая территория которого составляла в сасанидский период около 30 га.

Вторым основным элементом Дербентского оборонительного комплекса являлась Даг-бары – «Горная стена», которая брала начало у юго-западной угловой башни цитадели города и представляла собой систему оборонительных стен, башен, фортов, крепостей, протянувшуюся в горы на расстояние 42 км до неприступного хребта Кара-сырт («Черный хребет») и предотвращавшую возможность перехода на юг, в Закавказье, минуя Дербентский проход.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Расположение укреплений и фортов Даг-бары. Фото из космоса (по: Google Imagery, 2007).


Термин Даг-бары (Горная стена – тюрк, даг 'гора', перс, бара 'стена'), который бытует и поныне, впервые упомянут А.А. Бес-тужевым-Марлинским в 1832 г. в его эссе «Кавказская стена». Немного позже (в 1842 г.) это название фиксируется И.Н. Березиным, который замечает, что так ее именуют дербентцы. Насколько древним является название Даг-бары, сказать трудно.

Наиболее раннее наименование этой оборонительной линии приведено у Ширакаци (VII в.) – «стена Дарбанда». Это же название – «стена Дарбанда» упоминает Хамза Исфахани (Х в.). Персидское и, очевидно, более раннее название приводит Мухаммад ибн Исфандийар (нач. XIII в.) – Гав-бара «Бычья стена». Как заметил А.К. Аликберов, это древнее, видимо, восходящее ко времени сооружения Горной стены наименование связано с обозначением вполне определенных гор и корректнее переводить его как «Кавказская стена». Для обозначения Кавказских гор античными и раннесредневековыми авторами употреблялся и термин Тавр (‘бык’ – греч. ravpoc, лат. taurus; араб. thawr). Например, по Прокопию Кесарийскому (VI в.), хребет Тавр проходит и «по землям албанцев и иберов, а также других обитающих здесь племен, либо независимых, либо подвластных персам»; в горах Тавра он помещает и Каспийские ворота, через которые «гунны нападают на земли Персидские или Ромейские». В свете этих данных предложенная версия объяснения персидского наименования Гав-бара выглядит достаточно убедительной.

Ал-Масуди (ум. в 956 г.) называет эту оборонительную линию просто «Стена» (араб. садд). В «Трактате о Бабидах» (XVI в.), восходящем к более ранним источникам, и у Зайн ал-Абиди-на Ширвани (XVIII в.) Дербентский оборонительный комплекс вместе с Горной стеной именуется «Великой стеной» – соответственно ас-садд an-‘азам и бару-йи ‘азим, чем подчеркивается грандиозность и выдающееся значение этого памятника.

В различных более поздних источниках фигурируют и иные названия Горной стены – «Стена Александра» (Искандера) (например, у Адама Олеария) или «Кавказская стена» (например, у Дм. Кантемира). А А.-К. Бакиханов в своем «Гюлистан-и Ирам» (1841 г.) отмечал, что Дербендская стена «в народе и поныне называется Седди Искендер (Александрова преграда)».

В хронике «Дербенд-наме» Мухаммеда Аваби Акташи (XVII в.), автором протографа которого являлся, видимо, Йусуф ал-Лакзи (ум. до 1089 г.), зафиксировано еще одно древнее наименование Дербентского оборонительного комплекса. Хроника, рассказывая о градостроительной деятельности «амира войска» халифа ал-Мансура (754–775) Йазида ас-Сулами в 763–764 гг., сообщает о создании сети укрепленных населенных пунктов вдоль Дербентской оборонительной линии – тринадцати (названных поименно) городов и крепостей, и «эти все города назывались Дарпуш». В источнике термином Дарпуш обозначены и один из городов, и вся линия укреплений в целом. По обоснованному мнению А.К. Аликберова, в персидском названии Дарпуш представлено две лексемы – dar ‘ворота’, ‘горный проход’ и pūsh ‘заслон’, ‘заграждение’, ‘укрытие’ (ср.: ср. – перс. darpušt крепость, твердыня, форт, darpuštīh укрепление, фортификация’), а сам термин имеет значение «Заграждение ворот», что соответствует назначению сети крепостей и оборонительных заграждений, защищавших проходы на юг. Наименования Дар-банд и Дарпуш в значительной степени синонимичны.

По сообщению Захир ад-Дина Мар’аши (ум. в 1487 г.), автора «Истории Табаристана», укрепления Дербента возводил по поручению Хосрова I его наместник, правитель Дербента Нарсе б. Джамасп. Имена финансового распорядителя и некоторых других участников этого грандиозного строительства донесли до нас среднеперсидские надписи Дербента. Надпись № 29, выявленная нами в 1996 г., позволила правильно прочитать имя главы фискального ведомства области Адурбадаган (в которую входили все закавказские провинции Сасанидов) – амаргара Дариуша, контролировавшего и финансировавшего фортификационное строительство. В 2001 г. на форте Кеджерли-кала («Крепость, покрытая мхом») была обнаружена единственная зафиксированная на руинах Горной стены среднеперсидская надпись середины VI в. – в ней упоминается строитель или архитектор по имени Рашн. Кроме этих двух лиц, надписи Дербента сообщают нам имена еще трех участников этого колоссального строительства – Адургушнасп, Мошиг и Нарсакан, которые, вероятно, являлись ведущими архитекторами.

Имена же тысяч рядовых участников этой «стройки века» нам неизвестны, но на стенах Дербентского оборонительного комплекса имеются «автографы» многих из них в виде вырезанных знаков – различных знаков-нешанов, тамг. На укреплениях Дербента и Горной стены зафиксировано свыше 500 знаков строителей.

Важнейшим источником сведений о Дербенте и Горной стене являются сочинения арабских и персидских авторов ранне-исламской поры – IX–X вв., а также последующего времени. Но, прежде чем говорить о них, следует упомянуть древнейший арабоязычный письменный памятник, раскрывающий некоторые страницы истории Дербентского оборонительного комплекса. Это обнаруженная нами при исследовании Горной стены в 2001 г. в сел. Митаги большая плита (154x73x10 см) с великолепно вырезанной рельефной куфической надписью 176 г. хиджры (792–793 гг.). Текст ее гласит:

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Скажи: «Он – Аллах – един, Аллах – вечный, не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один». Мухаммад посланник Аллаха, который послал его с ведением по правильному пути и верой истины, чтобы открыть ему всю веру, хотя это и ненавистно многобожникам. Да благословит Аллах Мухаммада и приветствует.

Это построил Кисра и приказал [затем обновить это] раб божий Харун, повелитель правоверных, – да возвеличит его Аллах – в назначение ал-Амин Мухаммада, сына повелителя правоверных, наследником престола мусульманда возвеличит Аллах его [род] и его семью.

Построил………– да возвеличит его Аллах. [Написано] рукой Мухаммада сына Абдаллаха в сто семьдесят шестом году.




Дагестанские святыни. Книга вторая

Древнейшая официальная арабская надпись, рассказывающая о ремонтных работах на Даг-бары, 176 г.х.1792 г.


Это одна из древнейших в мире официальных мусульманских надписей. В надписи упоминаются «Кисра», т. е. шаханшах Хосров I Ануширван (531–579), «Харун, амир правоверных», т. е. знаменитый халиф Харун ар-Рашид (786–809), и «ал-Амин Мухаммад, наследник престола», т. е. старший сын халифа Мухаммад ал-Амин. Судя по большому формату плиты, надпись украшала монументальное сооружение, а указание в тексте ее на то, что «это построил Кисра», позволяет считать, что она была установлена в кладку Горной стены или одного из фортов этой оборонительной линии. Вместе с тем это древнейший письменный источник арабского происхождения, в котором документировано строительство Дербентского оборонительного комплекса в правление Хосрова I Ануширвана.

Большинство арабских и персидских авторов IX–X вв. (ал-Балазури, Ибн ал-Факих, ал-Масуди, ал-Истахри, Ибн Хордад-бех, Кудама, Ибн Рустэ, ал-Мукаддаси, Хамза Исфахани) строительство каменной Дербентской фортификационной системы также связывают с именем шаханшаха Хосрова. Например, ал-Балазури (820–892) в своей «Книге завоевания стран» приводит правдивый рассказ о том, как «царь царей» Хосров Ануширван, желая возвести непреодолимые укрепления в Дербенте для защиты своих владений от набегов кочевников, предложил хакану тюрок «мир, дружбу и согласие» и в знак этого «просил отдать ему в жены дочь» – тюркскую принцессу и «послал ему одну из своих рабынь, выдав ее за собственную дочь». Обрадованный возможным в будущем претензиям на трон Ирана, хакан, заключив в Баршалийи мир с Хосровом, отправил принцессу к шаху. Хосров же, воспользовавшись мирной передышкой и дабы воины соперничавших держав не враждовали, с согласия хакана возвел «стену из скалы и свинца от моря до вершины гор и повесил у входа железные ворота». Подобные сведения приводят и другие арабо-персидские авторы. Речь идет о браке Хосрова Ануширвана с дочерью Истеми-хана – правителя могущественного Тюркского каганата, который был заключен в 554 г. и закрепил союзные отношения двух великих держав.

Некоторые арабские авторы IX-Х вв. (Ибн ал-Факих, ат-Та-бари) и другие источники сооружение этой оборонительной линии связывают и с именем отца Хосрова – Кавада I (488–531) и даже его деда – Пероза (457–484). Но в свете установленного факта, что Дербентский каменный оборонительный комплекс возводился в правление Хосрова Ануширвана в сер. VI в., следует считать, что в их сообщениях отразились, с одной стороны, представление о невозможности проведения столь колоссальных строительных работ в правление одного государя и, с другой – факт ремонтно-строительных работ по укреплению ранее существовавшей сырцовой фортификации Дербента и при Перозе, и при Каваде, что, очевидно, действительно имело место.

Следует обратить внимание и на то, что и Ибн ал-Факих, и ат-Табари, и «Дербенд-наме» в своих повествованиях рассказывают о строительной деятельности Хосрова Ануширвана в Дербенте, связывая с ним создание каменного оборонительного комплекса. Так, Ибн ал-Факих сообщает, что Хосров построил не только город Баб ал-абваб (Дербент), но и «стену между собой и хазарами шириной в 300 локтей из камня и свинца так, что довел ее до вершины горы, а потом продолжил конец ее в море и сделал в стене железные ворота».

Далее Ибн ал-Факих приводит со ссылкой на Ахмада Йакуби (ум. в 897 г. или 905 г.) весьма важные данные о Горной стене: «Баб ал-абваб – стена, которую построил Ануширван, … один конец ее вдается в море, а противоположный морю конец стены выведен до такого места, где ничего не поделаешь против нее, и тянется она на 7 фарсахов (около 42 км. – М.Г.) до лесистой и обрывистой горы, через которую не пройдешь. Построена она из четырехугольного тесаного камня; один из этих камней не поднимут 50 человек; эти камни поставлены [один на другой] и пришиты друг к другу железными болтами. На протяжении этих 7 фарсахов устроено семь проходов, у каждого из этих проходов город, и живут в них персидские воины, называемые сийасикинами. Говорят, что мужчины из жителей Армении обязаны охранять эту стену и ворота; над каждым проходом привешены ворота, и ширина стены на вершине ее такова, что по ней проедет 20 всадников [в ряд], не теснясь». Эти данные почти дословно в XIII в. привел Закарийа ал-Казвини, но с интересным уточнением, что каждые из семи «железных ворот» – укреплений Горной стены охраняют сто воинов.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Руины Горной стены у сел. Камах.


Также и «Дербенд-наме», рассказывая о деятельности Хосрова на Восточном Кавказе, сообщает, что «он построил город Сул (т. е. Дербент. – М.Г.) и воздвиг над ним длинную стену, длина которой 92 расстояния (араб, масафа; тюрк. агач. – М.Г.)». В некоторых арабских и тюркских списках поясняется: «близ Дербента», «в трех агачах от Дербенда». Несомненно, что под этой «длинной стеной» понимается Даг-бары.

В отличие от них, Хамза Исфахани (X в.) сообщает, что «стена Дарбанда», сооруженная Хосровом, тянется «от моря до гор на расстоянии двадцати фарсахов», т. е. около 120 км. Еще большую протяженность Горной стены приводит ал-Масуди – по его данным, стена «тянется вдоль горы Кабх, по ее вершинам, ущельям и долинам на расстояние 40 фарсахов (около 240 км. – М.Г.), прежде чем достигнет крепости, называемой Табарсаран». Далее ал-Масуди добавляет, что «через каждые три мили, или больше, или меньше, в зависимости от дороги, для которой служили ворота, Ануширван построил железные ворота (баб ал-xadud)». Три арабских мили составляли фарсах (около 6 км), и, таким образом, по данным ал-Масуди, как это можно полагать, вдоль Горной стены было сооружено около 40 укреплений.

Сведения, сходные с информацией Ибн ал-Факиха и Йакуби, приводит ал-Бакуви (втор. пол. XIV – нач. XV вв.), дающий название горы, до которой доходит стена – Ашаб.

Об использовании «свинца и камня» при сооружении укреплений Дербентского оборонительного комплекса рассказывают многие авторы IX–X вв. – ал-Истахри, Ибн-Хаукал, Ибн ал-Факих, ал-Мукаддаси. Особый интерес вызывает информация Хилала ас-Саби (Х в.), который сообщает, что «в каждом каменном блоке имелись два отверстия, а в каждом отверстии – залитый свинцом железный стержень». Как отмечал акад. В.В. Бартольд (1869–1930), «это явно был тот же метод строительства, с которым, по сообщению ат-Табари, прежний архитектор царя Хосрова Парвиза познакомил арабов в Куфе: привезенные из гор Ахваза (Хузистан) камни просверливались и заполнялись свинцом и железными стержнями. В самом деле, такие отверстия могут быть обнаружены в отвалившихся от стен Дербента блоках; от железа и свинца уже давно ничего не осталось». При обследованиях руин одного из фортов в 2003 г. нами был зафиксирован подобный прием прочного соединения облицовочных камней кладки башни.

Интерес представляют сведения Ибн ал-Факиха о «персидских воинах, называемых сийасикин» и «мужчинах из жителей Армении», которые были поселены в укрепленных пунктах вдоль Даг-бары и были «обязаны охранять эту стену и ворота». Кудама также говорит о воинах Хосрова по имени сийасиджун, которым вменялась в обязанность охрана горных проходов и дорог вдоль Даг-бары. Ал-Балазури и позднее Ибн ал-Асир (1160–1234) поясняют, что эти воины были прозваны Хосровом сийасиджин (вар. саджун, сийабиджа), что указывает на нарицательный характер этого термина, обозначающего военных колонистов-поселенцев. Система таких пограничных гарнизонов, как писал Дж. Крамерс, «очень напоминает нам военную организацию в Византийской империи в VII веке, а также во многом пограничные посты, называемые рибат, в Исламской империи халифов».

Ал-Истахри (ум. в 934 г.) в «Книге путей и стран», в отличие от Ибн ал-Факиха, пишет не о семи укреплениях, а о четырнадцати крепостях, в которых живут «приставленные для охраны этих дорог, по которым ходят хазары в земли исламские», люди из Мосула, Дийар-Рабийа (область в Джазире) и Сирии (Шам) – «они известны под именем этих же племен, и язык сохраняется из рода в род; над ними нет никакого начальника, и они наблюдают над воротами». По данным ал-Масуди, Хосров «с внутренней стороны у каждых ворот поселил отдельные племена, чтобы охранять ворота и примыкающую часть стены; все это для отражения опасности со стороны народов, живущих по соседству с этой горой, а именно от хазар, аланов, различных тюрков, сарирцев и других неверных».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Руины форта Шелкени-кала.


О представителях различных племен, поселенных вдоль Даг-бары, ал-Масуди сообщает и в другом пассаже своего сочинения, в котором ярко подчеркнуто важнейшее военно-стратегическое значение Дербентского оборонительного комплекса: «Если бы Господь в своем всеведении, всемогуществе и милосердии не помог царям Ирана построить город ал-Баб и его стены на суше, в море и на горах, а также другие замки, а также поселить здесь людей различных народностей и назначить царей различных рангов, то цари хазар, аланов, сарирцев, тюрков и других народов, несомненно, дошли бы до областей Бардаа, ар-Ран, Байлакан, Азербайджан, Занджан, Абхар, Казвин, Хамдан, Дайнавар, Нихаванд и других мест … вплоть до Ирака».

Ему вторит Йакут ал-Хамави (1179–1229), обращая внимание не только на разноплеменной состав военных колонистов и значение этой оборонительной линии, но и подчеркивая ее политическое и экономическое положение и присутствие в числе поселенцев представителей местных восточнокавказских, главным образом южнодагестанских, народов: «Хосрои (т. е. сасанидские цари. – М.Г.) придавали этой пограничной области большое значение ввиду ее важности и внимательно следили за всеми ее делами. Поэтому для [обороны] этого места были назначены стражи из переселенцев из разных стран и людей, пользующихся у них доверием. Этим людям разрешалось строить все, что они считали необходимым для охраны края от разных тюркских племен, неверных и других врагов, и для этого они не запрашивали центральные власти и не обременяли ее расходами. В числе стражей, поставленных там, есть народ, именуемый табарсаран, соседний с ним народ филан, многочисленный и храбрый народ лакзов, лайзаны, ширваны и другие. Каждому из этих народов, располагавших большим количеством всадников и пеших воинов, было поручено для защиты определенное место».

Хамза Исфахани дополняет эти сведения, сообщая, что Хосров Ануширван назначенным «в каждую местность» предводителям (араб. куввад), т. е. главам военно-административного управления, предоставил войско и выделил «сук (земельный участок) в качестве дий’а (земельный надел), определил его вак-фом их потомкам. Их потомки стали с того времени охраной пределов страны». Здесь мы имеем важное свидетельство о такой категории земельной собственности, как дий’а, представляющей собой в данном случае земельные угодья, выделенные, очевидно, из государственного фонда и предоставленные в условное держание (в качестве военного лена) с правом наследования. Конечно, сами воины вряд ли обрабатывали эти угодья и, скорее всего, сдавали их арендаторам. Эти земельные наделы обеспечивали жизнеспособность и экономическую основу гарнизонов Горной стены, и очевидно, что доходы с них не облагались поземельным налогом (ср. – перс. хараг; араб. харадж), будучи предоставленными фактически в полное распоряжение воинов – владельцев этих участков.

Возможно, к этому времени относится и административно-территориальное разделение зоны Горной стены на определенные тасуки или рустаки – округа, включавшие деревни и их земельные угодья, которые обслуживали соответствующие воинские гарнизоны. Абу Хамид ал-Гарнати (1080–1169/70), который посетил Дагестан и Дербент во второй четверти XII в., в своем сочинении отметил деление Табасарана (через земли которого проходила Горная стена) на 24 рустака, «в каждом из которых находится сарханг подобно амиру». Можно, очевидно, полагать, что это военно-административное деление Табасарана восходит к сасанидской эпохе, и некоторые из фортов Горной стены, расположенных в Табасаране, являлись резиденциями сархангов.

Защита северных рубежей Иранской державы предполагала привлечение на свою сторону местных народов и владетелей политических образований Восточного Кавказа, включенных в состав государства Сасанидов, но обладавших значительной автономией. Важная роль в организации единой системы обороны отводилась представителям местной высшей власти и аристократии. Ал-Масуди сообщает, что царям различных народов, чьи воинские контингенты были размещены в укреплениях Горной стены, Хосров «дал различные степени, отличив каждого царя (малик) особым именем и определив ему границы…». Далее он упоминает эти «особые имена» – титулы некоторых из этих владетелей, и все они снабжены приставкой шах.

Пожалование правителям небольших, но стратегически важных государственных образований Восточного Кавказа, представлявших собой буферные политические структуры на северной границе Иранской державы, титула шах находилось в соответствии с нормами позднесасанидской номенклатурно-иерархической практики и являлось признанием значительной самостоятельности правителей этих пограничных областей. Также и в сообщении Хамзы Исфагани (Х в.) о пожаловании Хосровом Ануширваном правителям Восточного Кавказа халатов-каба с изображениями различных животных – популярных персонажей сасанидского искусства, представленных на тканях, штуковых панно, скальных рельефах, серебряных блюдах, резных камнях, – нашли отражение социальный статус, административный ранг и высокое политическое положение их обладателей.

Очевидно, что все воинские контингенты Сасанидов, размещенные в укрепленных пунктах Дербентского оборонительного комплекса, были подчинены единому командованию, представленному верховным главой военно-административного управления – марзбаном или шахрийаром Дербента. При Хосрове I Ануширване, в период строительства Дербента, марзбаном, очевидно, являлся Нарсе сын Джамаспа. Известны имена еще двух наместников Дербента – это фигурирующие у ат-Табари марзубан ал-Баба (т. е. Дербента) Биндуван, являвшийся братом известного сасанидского полководца Рустама сына Фаррухзада (погибшего в битве с арабами при Кадисийе в 637 г.), и шахрийар Дербента, бывший представителем знатного иранского рода Шахр-Вараз и ведший переговоры с арабами в 642–643 гг.

Командование на местах осуществляли, очевидно, сарханги – этим иранским титулом, применяемым для обозначения «офицера», командира, командующего воинской группой, подразделением, обозначены в приведенном сообщении ал-Гарнати главы 24 рустаков Табасарана. Абу Али Мухаммад Балами (ум. в 974 г.), рассказывая в своей «Истории Табари» о деятельности арабского полководца Сураки ибн Амра на Восточном Кавказе, в «стране ал-Баб» и его переговорах с наместником Дербента в 642–643 гг., сообщает, что Сурака заключил мир не только с наместником города, но и с военачальниками всех опорных укреплений (дербендов) оборонительной линии, которых он обозначат термином сарханг. Как установил А.Р. Шихсаидов, у Балами под термином дербенд «следует понимать отдельные дороги, проходы, отдельные ущелья или даже группу населенных пунктов, связанных с этими ущельями или путями своим расположением». В случаях, имеющих отношение к «стране ал-Баб», под дербендами, во главе которых стояли сарханги, надлежит понимать и укрепленные пункты (форты) Горной стены, расположенные в стратегически важных местах и контролировавшие горные проходы и ущелья, перевальные пути в обход Дербента. Вместе с тем ясно, что в подчинении сархангов находились отдельные участки Дербентской оборонительной линии. Можно думать, что таких участков вдоль Даг-бары было 7 или 14 – соответственно количеству основных проходов (ворот и крепостей), насчитываемых арабскими авторами вдоль Горной стены.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Руины форта Юхари-кала.


О привилегированном положении приграничных областей и населения Восточного Кавказа при последних Сасанидах свидетельствуют переговоры наместника Дербента Шахрбараза с арабами и текст охранной грамоты, выданной арабским полководцем Суракой ибн Амром, приведенные в труде Табари. Первые отряды арабских воинов, предводительствуемые знаменитыми полководцами Салманом ибн Рабиа, Абдурахманом ибн Рабиа, Суракой ибн Амром, Абдаллахом Хабибом ибн Масламой, появляются в Дербенте – Баб ал-абвабе в 642–643 гг.

Ат-Табари и Ибн ал-Асир сообщают, что в этот год наместник-шахрийар Дербента Шахрбараз – представитель знатного и древнего иранского рода – «заключил в арабами мир, но джи-зью (подушная подать с иноверцев. – М.Г.) платить не хотел». Подчеркивая особое военно-стратегическое положение и значение города, он заявлял: «Я нахожусь между двух врагов. Одни из них хазары, другие русы… Кроме жителей этих местностей, нет других, кто (мог бы) воевать в ними. Вместо джизьи мы будем воевать», «наша джизья вам – это помощь вам и выполнение [всего] того, что вы пожелаете; не унижайте нас посредством джизьи, [иначе] вы обессилите нас на пользу врагам вашим». С разрешения халифа Омара Сурака ибн Амр пожаловал Шах-рбаразу, жителям города «и тем, кто вокруг них» грамоту, по которой «он договорился с ними, что они будут участвовать во всех походах и выполнять всякое дело, которое правитель (вали) сочтет благим. Кто согласен на это, тот освобождается от [всех] повинностей (джиза), кроме призыва в войско (хашр), а призыв в войско – это замена их повинностей».



В охранной грамоте предусматривались не только безопасность жизни горожан, сохранность их имущества, но и религиозной общины (араб. милла), то есть свобода вероисповедания. В данном случае речь, очевидно, идет о зороастрийцах и христианах Дербента, которые, как и иудеи, относились к иноверцам – араб. зимми, что означало нахождение под защитой мусульман.

Как видно из текста охранной грамоты, арабами на самом высоком государственном уровне фактически было подтверждено особое положение Дербента и в целом Дербентской оборонительной системы, которое этот важнейший пограничный комплекс занимал при Сасанидах. Необходимо отметить, что ат-Табари для обозначения Дербента использует только название ал-Баб, под которым понимался не только город, но и страна (билад ал-Баб), а Балами прибегает как к арабской форме Баб ал-абваб, так и к персидской – Дербенд, Дербенд Хазаран. По Балами, мирный договор Сурака установил и с сархангом каждого дербенда, т. е. с главами определенных участков оборонительной системы: «все дербенды заключили мир с условием защитить мусульман от всякого дербенда и всякого врага, кто против них, чтобы мусульмане не держали там войска и чтобы впредь никакое войско не проникло в мусульманские земли; каждого из этих сархангов Сурака отправил в отдельный дербенд или город (шахр), который был в горах Дербенда». Балами, дополняя ат-Табари, сообщает, что «[с тех пор] стало правилом не брать ни джи-зьи, ни хараджа [с жителей] всех дербендов с тем, чтобы они удерживали неверных (кафиров) от мусульман, вели с ними своими силами войну».

Письменные источники содержат важные данные об укреплении арабами Дербентского оборонительного комплекса, включая Горную стену, начиная со времени правления халифа Хишама (724–743) в наместничество на Кавказе его брата Масламы, сына халифа Абд ал-Малика (685–705). Работы проводились и в нач. 750-х гг. при наместнике Абу Джафаре, брате халифа Абу-л-Аббаса ас-Саффаха (750–754), который затем сам стал халифом – основателем династии Аббасидов. В его правление (754–775), точнее – в 760-х гг., были проведены огромные работы вдоль Горной стены – сюда было переселено 7 тыс. человек из Шама, Джезиры, Мосула, 30 тыс. человек из других областей халифата, которые были размещены «во вновь построенных городах и крепостях», а также еще 30 тыс. воинов из Хорасана и 12 тыс. из Шама. Йазид ас-Сулами, «амир войска» и арабский наместник, с целью укрепления северных рубежей халифата от «злодеяний и вреда кафиров» по повелению халифа построил вдоль Горной стены «города» и крепости Дуара, Сегна (Сигна), крепость в долине бану Хашим, Сувар, Митаги, Камах, Семнан (Шелкени-кала), Дарвак, Йерси, Медине (Майдан?), Химейди (ал-Хумайдийа), Малый Ухейл и Большой Ухейл (Арджил?), Дарпуш, Йезидийе, Сермекийе, Мукатир и Махрака. Многие из упомянутых пунктов идентифицируются с ныне существующими селениями, расположенными вдоль Горной стены и бывшими важными опорными пунктами арабов. Арабы, утвердившиеся в Южном Дагестане, активно использовали в своем противостоянии с хазарами созданную здесь при шаханшахе Хосрове мощную оборонительную систему. Проведенные на ряде фортов Горной стены раскопки показали их функционирование на протяжении VI–XII веков. Об этом свидетельствуют и немалочисленные арабские надписи почерками куфи и насх, выявленные на укреплениях Даг-бары.

Ремонтные работы на Горной стене были проведены и при халифе Харун ар-Рашиде, как об этом свидетельствует обнаруженная нами древнейшая официальная арабская надпись 176 г. хиджры (792 г.).

Следует отметить, что среди жителей опорных пунктов (таких как Джалган, Митаги, Рукель, Кемах, Зидьян, Бильгади, Гимейди, расположенных вдоль Даг-бары) еще в недавнем прошлом были представлены таты-мусульмане, язык которых относится к юго-западной группе иранских языков и предки которых, как единодушно считают исследователи, были поселены на территории Восточного Кавказа и в зоне Дербента в качестве военных колонистов в результате переселенческой политики Сасанидов, особенно в период правления Хосрова Ануширвана и строительства Дербентского оборонительного комплекса.

В арабский период укрепления Даг-бары и особенно конкретные форты и опорные центры, расположенные вдоль этой оборонительной линии (Митаги, Кемах, Зидьян, Бильгади, Шалкани, Гимейди, Дарваг, Ерси и др.), с размещенными в них гарнизонами приобретают и новое качество – они выступают не просто военно-стратегическими пунктами, противостоящими угрозе «неверных», но оплотами и распространителями ислама в зоне пограничья (араб. сагр) или, как их называют источники (Йакут, Исфахани, «Тарих ал-Баб» и др.), «исламские центры» (араб. ал-маракиз ал-исламийа).

Превращаясь в «исламские центры», конкретные укрепленные поселения и форты Горной стены становились военно-религиозными аванпостами с размещенными в них гарнизонами «воинов ислама», газиев – «борцов за веру», которые, как известно, занимали высокое место в социальной структуре Дербента и играли важнейшую роль в политической жизни города. То есть эти укрепления Даг-бары становились рибатами, под которыми в VII–XII вв. понимались укрепления (форты, крепости) в районах военного противостояния мусульман и иноверцев (Малая и Средняя Азия, Северная Африка, Кавказ), в которых обитали вооруженные борцы за веру (мурабитун), как правило, добровольцы, участвовавшие в военных действиях с немусульманами и соблюдавшие строгие правила благочестия. По словам Дж. С. Тримингема, «рибаты в пограничных районах играли роль очагов ислама в немусульманском окружении. Это были наблюдательные станции и пограничные заставы – члены их гарнизонов нередко становились активными пропагандистами ислама». К XI в., как установил А.К. Аликберов, происходит трансформация пограничных рибатов, расположенных вдоль Дербентской оборонительной системы, в рибаты суфийские, чему в значительной степени способствовал именно газийский состав гарнизонов этих укреплений, представлявший собой своего рода религиозное воинство, которое приносило себя в жертву за веру в войне против «неверующих». Как отмечала А. Шиммель, «термин рибат, по происхождению связанный с приграничными поселениями солдат, защищавших ислам и распространявших его, мог также употребляться в значении центра (суфийского. – М.Г.) братства».

Усилия по укреплению Баб ал-абваба, «исламских центров» и всей оборонительной линии Даг-бары после арабов продолжили независимые правители «Баб ал-абваба и пограничных областей» – амиры местной династии Хашимидов (869-1077), а затем династии Аглабидов (1077– нач. XIII вв.). По данным «Тарих ал-Баб», в правление амира Хашима б. Сураки (869–884) «в делах пограничных областей и центров царствовал порядок». «Исламские набеги» (газв) газиев Дербента, пограничья (ас-сагр) и «исламских центров» во главе с амирами против «неверных» соседних царств и владений (Хазария, Шандан, Сарир, Карах, Зирихгеран), как и отражения нападений кафиров (хазар, алан, хайдаков, шанданцев, сарирцев, гумиков, русов), о которых рассказывает «Тарих ал-Баб» и другие источники (ал-Масуди, Абу Хамид ал-Гарнати), обуславливали необходимость соответствующего, отвечающего сложной военно-политической ситуации, содержания в должном порядке Дербентской оборонительной системы.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Руины одной из башен Горной стены.


В сведениях восточных авторов обозначены основные противники, против которых был возведен и противостоял Дербентский оборонительный комплекс. Причем, если в позднесасанидский период (VI-cep.VII в.) они представлены, главным образом, объединениями кочевников – это тюрки, хазары, аланы, абхазы (савиры), банджары (булгары), баланджары, то в арабский и последующий периоды (cep.VII–XI вв.), помимо хазар и алан, к ним добавляются русы, начавшие совершать набеги на западное и южное побережья Каспия, и местные народы – хайдаки, шанданцы, сарирцы, гумики. Последнее находит объяснение в том, что если при Сасанидах дагестанские этно-политические образования и их правители находились в союзнических отношениях с Иранской державой, то в последующие века, с выходом на историческую арену Кавказа арабов и последовавшим военным насаждением ислама, местные владетели стали активно противостоять захватнической политике халифата и чуждой им религиозной системе.

Свое значение Дербентская оборонительная система, включая комплекс укреплений Горной стены, продолжала сохранять и в последующем – в период появления и господства в Закавказье турок-сельджуков. В это время «исламские центры», рибаты продолжали активно функционировать.

Названия многих фортов Горной стены сохранялись еще в конце XIX – нач. ХХ вв.: Пирмешки (Пир-Дамешки), Короглы-кала, Сулар, Исти-сулар, Шурсу, Бурдж, Кеджерли-кала, Зевери-кала, Дюздан-кала. Види-кала, Бильгади, Сар-кала, Телль, Хамадан-кала, Мехмет-Карим-кала, Шелкени-кала, Капулу-кала, Душма-кала, Такка-кала, Патаюнг-кала, Новруз Али-кала, Хасан-бей-кала, Бабану-кала, Паланги-кала (Седжур-кала), Мугара-кала, Бегляр-кала, Дервиш-кала, Кобикала, Ишекли-кала, Махрагах-кала, Ахай-кала, Огрикала, Башим-дишим-кала, Чипсухан-кала, Орнург-кала, Абдулла-бег-кала, Рамазан-кала, Кадах-кала, Моти-кала, Мирза-кала, Ахме-кала, Новруз-кала, Эмизгя-кала, Харариль-кала, Зейдах-кала, Тулар-кала, Хим-ларик-кала и Чухна-кала (Чухун-кала). Некоторые из этих названий, закрепленных за конкретными фортами Горной стены, дожили до наших дней.

Начиная с XIV в. письменные источники, представленные уже европейскими и русскими авторами (Иоанн де Галонифон-тибус, Дженкинсон, Бэрроу, Ф. Котов, Олеарий), посещавшими Дербент, фиксируют наличие и состояние Горной стены, которая, как видно из их кратких описаний, пришла в упадок. Обращает внимание, что начало фиксации этими иностранными авторами положения укреплений Горной стены относительно совпадает с последними известиями о ее функционировании как единого комплекса. Можно считать, что XIII–XV вв. были периодом постепенного упадка этой оборонительной системы и прекращения функционирования многих ее фортов. Хотя в некоторых фортах, расположенных близ Дербента, некоторые авторы XVII в. (Олеарий, Стрейс) отмечают наличие сефевидских гарнизонов.

Отмечаемое авторами XVI–XVIII вв. разрушение Горной стены было результатом прекращения активного функционирования этой оборонительной линии как цельной фортификационной системы из-за потери ею своего основного военно-стратегического назначения и, как следствие, утраты контроля за ее состоянием. Это приводило к постепенной ломке укреплений местным населением с целью получения строительного камня. Начавшийся около 500 лет процесс уничтожения этого уникального памятника людьми и природой, к сожалению, продолжается и ныне.

Отдельные сведения о Горной стене содержатся в сочинениях различных путешественников, писателей, исследователей, натуралистов XVII–XIX вв. (О. Даппер, Т. Висен, Э. Кемпфер, Дж. Хэнвей, И. Стефангаген, Э. Ейхвальд, Дж. Бесе, Ф. Боден-штедт, И. Шопен, А. Пецхольд, Г. Абих, Ж. Байе, А. Дюма и др.), в трудах известных историков и этнографов XVIII–XIX вв. (Ж. Сен-Мартен, К. Кох, Б. Дорн, Ж. Морган, И. Березин и др.).

Важный вклад в исследование Горной стены в XIX–XX вв. внесли А.А. Бестужев-Марлинский, Дж. Эберкромби, П.И. Спасский, Е.А. Пахомов и особенно С.О. Хан-Магомедов, обследовавший ее в 1950-х гг. Тем не менее этот памятник, несмотря на свою грандиозность, на внимание к нему многих средневековых авторов, исследователей нового и новейшего времени, на серию публикаций о нем, до последнего времени оставался все еще малоисследованным. Не были известны, освещены или оставались спорными многие вопросы, связанные с историей этого уникального монументального памятника раннесредне-векового оборонного зодчества, функционировавшего на протяжении нескольких сот лет. Достаточно сказать, что не были определены точная протяженность этой оборонительной линии, количество укреплений, фортов, башен, важнейшие стратегические участки ее, не были решены другие важные историко-архитектурные вопросы. Между тем историческое значение и военно-стратегическая роль этой колоссальной оборонительной системы, сооруженной на границе двух миров – оседло-земледельческого и кочевническо-скотоводческого, были весьма велики.

На эти вопросы призваны были ответить исследования, проведенные Дербентской археологической экспедицией Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН благодаря поддержке Российского гуманитарного научного фонда (проекты №№ 98-01-18015, 99-01-18080, 00-01-18084е, 01-01-18023е, 02-01-18043е, 03-01-18030е, 04-01-18067е).

Первым объектом программы изучения этой грандиозной фортификационной линии стал форт 1, расположенный в 150 м на юго-запад от цитадели Нарын-кала. Раскопками 1998–2001 гг. было полностью вскрыто это укрепление, представляющее собой небольшую прямоугольную крепость с внутренними размерами 14,5х23,5 м при толщине стен 2,0–2,6 м. По углам форт был укреплен четырьмя башнями диаметром 4 м, еще одна башня фланкировала узкий вход в крепость. В арабский период (VIII–IX вв.) на территории форта сооружаются 8 помещений для гарнизона, а позже, в X–XI вв., в центре форта – крупный водосборный бассейн объемом ок. 30 тонн, к которому подходил водовод из керамических труб.

Как было установлено раскопками, в XI в. на форте проводятся крупные ремонтные работы – с южной стороны к крепости пристраивается новая оборонительная стена, которая увеличила диаметр башен и толщину стен в два раза. Эти археологические факты как нельзя лучше свидетельствовали о сложившейся в это время военно-политической ситуации на Восточном Кавказе. С сер. VI в., когда был возведен этот форт, и до X в. укрепления Дербента были направлены на север, против угрозы кочевников и их союзников, против «неверных». С конца же X в., с разгромом Хазарского каганата, распадом Арабского халифата и образованием на его просторах самостоятельных государств, на Восточном Кавказе возникают Дербентский эмират с его «республиканско-монархической» формой правления и южнее – государство ширваншахов. Вскоре они начали между собой многолетнюю кровопролитную войну за пальму первенства на западном побережье Каспия, за контроль над международной торговлей по Прикаспийскому пути, за решение территориальных претензий. В это время укрепления Дербента становятся направленными в значительной мере на угрозу с юга. Хроника «Тарих ал-Баб», написанная в Дербенте в нач. XII в., сообщает о частых сражениях между войсками Дербента и Ширвана, о неоднократных ремонтных работах по укреплению фортификации Дербента в кон. Х – 60-х гг. XI вв.


Дагестанские святыни. Книга вторая

План форта 1 – «Кала Суп».


В связи с проводившимися археологическими исследованиями на форте 1 особый интерес вызывает сообщение хроники «Тарих ал-Баб» о том, что после смерти эмира Дербента Лашкари в 1001 г. ширваншах Йазид предложил жителям ал-Баба (Дербента) дать согласие на восстановление «крепости ал-Баба (т. е. цитадели Дербента. – М.Г.) с крепостью Сул». «Народ ал-Баба» поначалу отклонил это предложение. Но в 1019 г., после ряда политических событий, горожане призвали на правление Йазида, который «восстановил крепость и разместил там гарнизон из своих войск». Ремонтные работы на укреплении нашли отражение в материалах раскопок форта. И эти взаимодополняющие данные письменного источника и археологии дали веские аргументы для отождествления данного форта с крепостью Сул (кала Сул), упомянутой в «Тарих ал-Баб» вместе с цитаделью Дербента, а также идентификации с Дербентом важного военно-политического и религиозного центра Кавказа III–VI вв., известного под названиями арм. Чор//Чол, груз. Чора, сир. Торайе, греч. Тзур, араб. Сул. Кстати, это древнее название Дербента отложилось и в ряде дагестанских языков, как на то неоднократно обращали внимание исследователи, начиная с известного языковеда, барона П.К. Услара – дарг. Чулли, кубач., лак. Чурул, авар. Чор.

Форт функционировал около 700 лет и потерял свое стратегическое значение в начале XIII в., после нашествия монголов, когда Дербент значительно ослаб. Но в XVII в., по сообщению Адама Олеария, в нем еще размещался небольшой гарнизон сефевидского наместника Дербента из племен аюрумлу и койдурша, которые располагались и в цитадели Нарын-кала. Это укрепление возвышалось еще в начале XVIII в., и оно обозначено на планах Дербента этого времени. Затем форт был почти полностью разобран, так что в наши дни студенты и рабочие, принимавшие участие в раскопках этого памятника, удивлялись тому, как археологи узнали, что на этом месте под землей находились такие внушительные руины древней крепости – крепости, вновь обретшей свое древнее имя Сул.

В 2001–2004 гг. были проведены тщательные разведочные работы вдоль всей оборонительной линии от форта 1 до последнего форта Чухун-кала на вершине хребта Кара-сырт в горном Табасаране. В результате были составлены подробный план Горной стены, планы фортов и башен, выяснены их архитектурные особенности, этапы строительства, определено время активного функционирования отдельных укреплений и фортификационной системы в целом, выявлены важные археологические объекты и находки – знаки строителей, зубцы-мерлоны и блоки машикулей VI в., водосборные ямы, обеспечивавшие гарнизоны водой, арабоязычные эпиграфические памятники VIII–XV вв., расположенные рядом с фортами надмогильные памятники и др. Вновь упомянем открытые уникальные памятники эпиграфики – среднеперсидскую надпись середины VI в. и древнейшую арабскую официальную надпись 792 г.

В ходе изысканий было установлено, что Даг-бары, имеющая протяженность 42 км, не представляла собой сплошную оборонительную стену, протянувшуюся от Дербента до горного Табасарана, на ряде участков она прерывается.

В одних случаях это было обусловлено отсутствием необходимости в строительстве такой сплошной линии, где рельеф местности становился естественным непреодолимым препятствием, в других – фортификационно-строительные работы, вероятно, не были завершены. Ныне в результате вековых разрушений на отдельных участках укрепления Горной стены полностью уничтожены, срыты, от них остались лишь траншеи, на других – стены возвышаются еще на высоту до 5-11 м. Вдоль Горной стены, шедшей по гребням водораздельных горных хребтов, были зафиксированы одна крепость (Бильгади), 4 полуфорта и 60 фортов, которые располагаются компактно, на расстоянии 150–500 м друг от друга, занимая, как правило, господствующие высоты. Обращает внимание, что почти со всех фортов открывается максимально возможный, на десятки километров, диапазон наблюдения, позволявший передавать информацию об опасности на протяжении всей оборонительной линии в считанные минуты.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Руины башни 13.


Форты Горной стены представляют собой прямоугольные в плане укрепления с четырьмя угловыми круглыми (диаметром 4,0–5,5 м) башнями; на ряде фортов имеется и пятая прямоугольная башня, фланкировавшая вход в укрепление. Внутренние размеры фортов – от 20х10 м до 28,5х16 м, при толщине стен 2,0–2,6 м. Самым крупным является форт Шелкени-кала – его внутренние размеры составляют 36,4х32,6 м. Наиболее важный стратегический пятикилометровый участок в долине между горой Джалган и сел. Митаги был защищен 12 фортами, 2 полуфортами и 28 башнями. Последние представлены глухими башнями (размерами около 5,3–5,9х7,3–8,2 м) и башнями (размерами около 5,3–5,6х7,4–8,8 м, толщина стен 1,8–2,0 м) с внутренней камерой, перекрытой ложным сводом, с центральным входом с безопасной стороны и боковыми проходами внутри нее, ведшими на верх прилегающих стен, соединявших башни и форты.

Проведенные археологические работы вместе с анализом сведений письменных источников позволяют осветить историю этой уникальной и грандиозной фортификационной системы, стоящей в одном ряду с такими шедеврами оборонного зодчества, как Великая Китайская стена, Стена Александра (перс. садд-и Искандар, тюрк. Кызыл илан), Римский лимес на Рейне и Дунае, Стена Адриана в Британии, и по праву образно именуемой Великой Кавказской стеной.

Литература

1. Аликберов А.К. Эпоха классического ислама на Кавказе: Абу Бакр ад-Дарбанди и его суфийская энциклопедия «Райхан ал-хака’ик» (XI–XII вв.). М., 2003.

2. Бартольд В.В. Дербент // Бартольд В.В. Соч. Т. III. М., 1965.

3. Бестужев-Марлинский А.А. Кавказская стена (Письмо из Дагестана) // Дагестан в русской литературе. Т. 1. Дореволюционный период. Сост., вступит. статья и комментарии У. Далгат и Б. Кирдана. Махачкала, 1960.

4. Гаджиев М.С. Определение абсолютной даты строительства цитадели и северной городской стены Дербента и произведенных трудозатрат // Вестник Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН. № 1. 2006.

5. Гаджиев М.С., Касумова С.Ю. Среднеперсидские надписи Дербента VI века. М., 2006.

6. Гаджиев М.С., Шихсаидов А.Р. 2005. Сведения Дербенд-наме о Харун ар-Рашиде и новооткрытая официальная арабская надпись 176 г. хиджры // Древности Кавказа и Ближнего Востока. Сборник статей, посвященный 70-летию со дня рождения проф. М.Г. Гаджиева. Махачкала.

7. Пахомов Е.О. До дослiдження Дагестанскоï стiни // Схiднiй свiт. № 10–11. Киев, 1930.

8. Пахомов Е.А. Крупнейшие памятники сасанидского строительства в Закавказье // Проблемы истории материальной культуры. № 9-10. Л., 1933.

9. Хан-Магомедов С.О. Раннесредневековая Горная стена в Дагестане // СА. № 1. 1966.

10. Хан-Магомедов С.О. Дербент. Горная стена. Аулы Табасарана. М., 1979.

11. Хан-Магомедов С.О. Дербентская крепость и Даг-бары. М., 2002.

12. Шихсаидов А.Р. Книга ат-Табари «История посланников и царей» о народах Северного Кавказа // Памятники истории и литературы Востока. Период феодализма. М., 1986.

13. Abercromby J. A Trip through the Eastern Caucasus, with a Chapter on the languages of the country. London, 1889.

Аулы-столицы. Административные, торгово-ремесленные центры

Дагестанские святыни. Книга вторая

Акуша – административный, историко-культурный, экономический центр

Б.Г.Алиев


Селение Акуша (Аъуша) – один из крупных населенных пунктов Дагестана сельского типа, центр Акушинского района. Расположена Акуша в горной части Среднего Дагестана на берегу притока Казикумухского Койсу (Акушинки), носящего местное название Хола хIеркI (Большая река), на расстоянии 149 км от столицы Республики Дагестан Махачкалы. Лежит Акуша в котловане и на невысоких горах, называемых ХIярбала бяхI, Шуллайчила и т. д. Высота селения над уровнем моря около 2 тыс. м.

Акуша состоит из 6 частей (кварталов): Первая Дайша, Вторая Дайша, Хъарша, Хьарша, Панжа и Семга.

Существуют различные версии о происхождении Акуша. По одним преданиям, когда-то на месте, где расположена основная часть селения (в котловане), занимавшая всю долину Акушинки, находилась болотистая долина с зарослями камыша и травы. Везде вокруг долины и на окружающих ее склонах гор находился лес, состоявший из сосен и лип. Поэтому, согласно преданиям, жителей этих мест называли «вацIа хIялла», т. е. жители лесов. Занимались они в основном животноводством, а население предгорных сел – земледелием. Поэтому последние ходили в горы обменивать зерно на скот и продукты животноводства (мясо, сало, сыр, шерсть). Дорога, связывающая горы и плоскость, проходила по долине Акушинки, где ныне Хьарша (Нижний квартал Акуша). Обычно путники, идущие для обмена продуктов земледелия в горы и обратно, останавливались здесь потому, что это было хорошее, богатое растительностью место. Этим объясняется и название местности, которая была известна как долина путников.


Дагестанские святыни. Книга вторая

С.Акуша. На переднем плане справа – дом А.-Г. Акушинского. Справа наверху – мечеть и квартал Хъарши. Фото Х.А. Амирханова.


Однажды вечером, продолжает предание, здесь встретились два даргинца, один из которых шел в горные селения, а другой, обменяв зерно на продукты животноводства, возвращался обратно домой. Ночь они провели вместе в долине. Рано утром до путников с противоположной горы донеслось эхо петушиного крика. Так как нигде не видно было селения, путник, который шел в горы и был в этих местах впервые, удивился и спросил у другого путника: «Разве бывает петух там, где нет селения?» («Ши агарси мерличиб дагъа бирусив?»). Второй путник был здесь много раз. Поэтому, показав на гору, у подножия которой они ночевали, сказал: наверху горы находится селение («музала ахъуб ши кIебси саби»). Отсюда, по преданию, и возникло название Ахъуша. «Ахъу» означает наверху, верхний, а «ша» – направительная форма от слова «ши» – селение. Следовательно, название Ахъуша переводится как «Верхнее» или наверху расположенное селение. Это название говорит о первоначальном расположении селения, которое находилось на крутом обрывистом холме, резко выступающем над долиной и имеющем платообразную поверхность. Это название говорит также о том, что селение еще не занимало склон горы, ибо в таком случае это название не могло возникнуть и, кроме того, оно тогда было бы видно из долины, где проходила дорога.

По другой версии, название Ахъуша возникло от слова «къуш» – шалаш, который якобы находился наверху горы. «Ахъкъуш» означает шалаш наверху. Существует и версия, согласно которой название Ахъуша связывается с именем человека по имени Ахъкъуш, который якобы основал это селение. Согласно преданию, это был бутринский хан (бек), изгнанный сельчанами за то, что он выгонял свой скот на сельском кладбище. Он бежал на место нынешнего селения Акуша и основал там селение. Здесь, таким образом, мы видим явное стремление подчеркнуть, во-первых, большую древность селения Бутри в сравнении с селением Акуша, во-вторых, независимость Бутри и отсутствие связи между названием Акуша и словом «ахъу» (в значении главный).

Акуша является одним из древних населенных пунктов Дагестана. Археологические памятники показывают, что окрестности Акуша были заселены людьми еще в древнейший период человечества, т. е. в каменный век. Недавними исследованиями под руководством члена-корреспондента РАН Х.А.Амирханова в окрестностях Акуша открыта серия памятников древнекаменного века – палеолита. Это, в частности, такие местонахождения, как Айникаб и Мухкай, возраст которых колеблется в пределах 1,2–1,5 млн. лет. Как отмечает Х.А.Амирханов, «полученные материалы служат надежным подтверждением концепции каспийского пути как одном из направлений первоначального заселения Евразии и, прежде всего, Юго-Востока Европы со стороны Западной Азии» (Амирханов Х.А. Исследование памятников на северо-восточном Кавказе, предварительные результаты. М., 2007. С.24). Эти материалы чрезвычайно важны для изучения и понимания процессов эволюции человека и развития его начальной трудовой деятельности. Кроме того, в урочище Дузани, расположенном в 3,5–4 км к югу от Акуша, на правом берегу Акушинки, обнаружены четыре кремневых мастерских по первичной обработке камня, которые относятся к новокаменному веку – неолиту.

Наиболее ранние письменные сведения об Акуша относятся к VI в. н. э., которые имеются в работах местных авторов, написанных на основе персидских, арабских, русских и др. источников и местных исторических хроник, не сохранившихся до наших дней. Так, автор дагестанской исторической хроники «Дербент-наме» Мухаммед Аваби Акташи, перечисляя народы, живущие в Дагестане в период правления в Иране Кубада-шаха и его сына Ануширвана, писал, что «здесь было племя Туман, расположенное от города Ихрана до Гумри и называемое теперь Тау-Лезги (горные лезгины), которых столица называется Аку-ша». А.-К.Бакиханов в работе «Гюлистан-Ирам» писал, что в период правления в Персии Ануширвана в Дагестане было «семь округов», одним из которых был «Нагорный Кумух», где ныне Казикумух и магалы Акушинские и некоторые Аварские.

На основании этих сведений можно предположить, что Акуша, как и другие окружающие ее селения даргинцев, в этот период истории находилась в составе политического образования, куда входили верхнедаргинцы, лакцы и часть аварцев.

Селение Акуша в этот период истории было расположено только на небольшой поляне наверху горы, где сейчас Верхний аул. Выбор такого места было вызвано необходимостью обороны от внешней опасности. С трех сторон селение было защищено естественной преградой, а с одной – западной стороны – можно было проникнуть в селение, только обогнув гору. Кроме того, селение со всех сторон было защищено оборонительной стеной с двумя воротами. Ввиду того, что площадка, где была построена Акуша, была небольшая, дома располагались очень близко друг от друга, селение было густонаселенным, так как рост его происходил только на территории, находящейся внутри оборонительной стены. Такое положение селения сохранялось до XIV–XV вв., так как опасность внешнего нападения продолжала существовать. Это было большое родовое (тухумное) поселение, жители которого занимались земледелием и скотоводством. Пахотные поля и пастбища были расположены в основном к юго-западу и северо-западу от поселения.

Согласно преданию, исповедовали жители Акуша в тот период христианство григорианского толка. Сами акушинцы считали, что они по происхождению армяне. В таком состоянии находилась Акуша к периоду арабских завоеваний в Дагестане, начавшихся в середине VII в. Сведения об Акуша этого периода находятся в исторических хрониках.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Старая квартальная мечеть XVII в., построенная в 1093 г. х. (1682 г.). Фото Х.А.Амирханова.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Мощеная улица в с. Акуша в районе старой мечети XVII в. Фото Х.А.Амирханова.


Укрепившись в Дербенте, арабы отправились во внутренний Дагестан – в земли табасаранцев, кайтагов, даргинцев и лакцев. В «Дербент-наме» говорится, что, покорив казикумухцев, арабы вступили в Каракайтаг. После покорения Табасарана и принятия его жителями ислама арабы направились «к народам Тау (гор) и в Аварию и подчинили их». Азербайджанский ученый А.-К.Бакиханов писал, что «главное селение Тав ныне есть деревня Акуша». Согласно хроникам после этого похода арабы подчинили своей власти Дагестан. В связи с этим появилась концепция об арабском происхождении первых правителей дагестанских владений, в том числе и акушинского кадия. Так, в «Дербент-наме», а затем в работе А.-К.Бакиханова говорится, что, назначив в Кумухе правителем Шах-Бана и кадия при нем, в Кайтаге Эмир-Гамзу, в Табасаране Мухаммад-Маасума и двух кадиев для исполнения шариата, Абу-Муслим «пошел в Тав (Таг) и Авар и обратил тамошних жителей насильно в ислам, построил для них мечети и назначил кадиев». Алкадари также писал, что «в городе Акуша большая мечеть была построена» и что здесь, как и в других крупных центрах, как Казикумух, Цудахар, а также в Андалале и Сюрга, был назначен кадий.

Согласно преданиям, арабы действительно построили мечеть на территории Акуша. Но она была построена не в Хъарша, а в местности Шейхла гIинизла, расположенной в нескольких километрах от современного селения Акуша. Трехэтажная же мечеть была построена гораздо позже, так как, как указывают источники, ислам на территории расселения даргинцев в период арабских завоеваний еще не утвердился. Покорить акушинцев, как и другие народы Среднего Дагестана, арабам так и не удалось. Они не могли упрочить свое положение во внутреннем Дагестане, в связи с чем и совершались ими последующие походы. В 30-е годы VIII в. в Дагестан было совершено два похода арабов во главе с полководцем Мерваном. Первый поход в 735 г. был совершен со стороны Аланских ворот, правитель Дербента пошел с юга. В 739 г. был совершен новый поход по маршруту Серир-Туман-Зирих-геран-Хамзин. Однако и на этот раз закрепиться в горном Дагестане арабам не удалось, хотя все они были обложены налогом. Горцы совместно с хазарами постоянно совершали нападения на мусульманские центры – Ширван и Дербент. Активно боролись с арабами и акушинцы, входившие в этот период в состав государственного образования Шандан. Совместно с жителями Серира и других государственных образований Дагестана они не раз побеждали войска правителей Дербента и Ширвана.

Несмотря на все попытки арабов распространить среди жителей Шандана ислам, им это не удалось. Арабские источники прямо указывают, что «среди племен неверных в пограничной области (сагр) ал-Баба злейшим (врагом) мусульман был народ Шандана». Следовательно, акушинцы в IX–XI вв. еще не были мусульманами.

В социально-экономическом развитии акушинцы в этот период находились на стадии возникновения классовых отношений. Среди них уже, как говорят источники, выделились «знатные люди». Это была общинно-родовая знать, сосредоточившая в своих руках различное богатство. Жители Акуша занимались не только земледелием и скотоводством, высокого развития достигло здесь и ремесленное производство. Инвентарь средневекового могильника, обнаруженного в селении Акуша, который относится к IX–XI вв., дает возможность судить и о торгово-экономических связях акушинцев с другими народами Дагестана и Кавказа. Здесь обнаружены стеклянные браслеты, напоминающие браслеты наиболее поздних погребений Агачкалинского могильника, датируемого VIII–X вв. А обнаруженные здесь же серебряные витые браслеты из проволоки, аналогичны браслету, найденному на старом кладбище у селения Ахты. Ряд предметов, обнаруженных в акушинской катакомбе, напоминает по своему происхождению памятники алано-хазарской культуры VI–X вв. Так, подобные найденным в Акуша бусинам-печаткам из халцедона с изображением на одной стороне быка, опускающегося на передние ноги, а на другой – скорпиона, известны из погребений Комунты и Кумбулты (Сев. Осетия). По предположению ученых, печатки с изображением скорпиона и быка, вероятнее всего, сасанидского происхождения.

Идентичность археологических материалов из селений Аку-ша, Агачкала и Южного Дагестана с осетинскими археологи объясняют взаимодействием аланских и дагестанских племен.

Сведения арабского автора первой половины XIII в. Якута о том, что к Дербенту наряду с другими народами Дагестана и Кавказа «стекаются» и «шензаны», т. е. жители Шандана, свидетельствуют о наличии торгово-экономических связей акушинцев с основным торгово-ремесленным центром Дагестана и Кавказа в целом.

В середине XI в. Шандан распался под ударами мусульманского Дербента и его союзников. С этого времени и вплоть до XV в. по Акуша нет никаких письменных сведений. Согласно преданиям, после распада Шандана верхнедаргинцы попали в зависимость от хунзахского нуцала, которому стали платить дань зерном и скотом. Это обстоятельство послужило главной причиной объединения их и образования военно-политического союза во главе с бутринским правителем (талхъаном), куда вошла и Аку-ша, выступившая одним из инициаторов объединения. В предании говорится, что в один из неурожайных годов верхнедаргинцы попросили нуцала освободить их от уплаты дани на этот год. Но нуцал отказался удовлетворить их просьбу и снова послал к ним сборщиков дани. Тогда по инициативе акушинца по имени Айса на равнине Хъярбуки диркъа или ЦахIнабяхъла диркъа (поляна сбора, собраний) собрались представители даргинских обществ для обсуждения создавшегося положения.

Айса (очевидно, он был старшиной – «шила халал» Акуша) обратился к собравшимся со словами, что мы платим дань нуцалу потому, что разъединены и враждуем между собой. Нам надо объединиться. Было решено прекратить вражду, объединить все силы и перестать платить дань нуцалу. Когда явились сборщики дани, даргинцы увели их коней на кладбище и, привязав к надгробным памятникам, сказали: «Вот здесь ваши должники, попробуйте с них взять дань для своего нуцала, мы же свободные уздени, платить никому не обязаны и поэтому ничего не дадим и вашему нуцалу». Сборщики дани вернулись к нуцалу, последний собрал войско и пошел на даргинцев. Недалеко от селения Цудахар, у местности Сията, произошла вооруженная схватка, где нуцал потерпел поражение и ушел к себе. С тех пор даргинцы освободились от дани, решили постоянно быть вместе и отстаивать свою независимость. Так было положено начало одному из сильных политических образований Дагестана, во главе которого впоследствии стало селение Акуша под названием Акуша-Дарго. Но до этого еще некоторое время во главе верхнедаргинцев стояло селение Бутри, а потом главенство перешло к селению Усиша, и только после похода Тимура в 1396 г. в Усиша (Ушкудже – по источникам того времени), когда она была разорена и разрушена завоевателями, главенство в союзе верхнедаргинских обществ переходит к Акуша. С тех пор Аку-ша все больше и больше укреплялась и, возвышаясь как политический, экономический, религиозный и культурный центр, становится одновременно таковым и в масштабах Дагестана, играя важную роль во всех событиях, которые происходили не только на его территории, но и за его пределами.

Но полную политическую самостоятельность верхнедаргинцы получили только с середины XVII в. До этого еще было далеко. Освободившись от нуцала, они попали в зависимость от казикумухского шамхала. В начале XIV в. Казикумухское шамхальство являлось наиболее сильным феодальным владением Дагестана. Шамхалы стремились к расширению своей территории. Такая политика встречала сопротивление со стороны других владений. Как сообщал Мухаммед-Рафи, «в 1318 г. казикумухские шамхалы были низвергнуты соединенными силами хайдаков, аварцев и тюрок». Однако вскоре шамхалы не только оправились и восстановили свою власть, но даже захватили часть земель кумыков, даргинцев и аварцев. С этими событиями, надо полагать, связан и захват шамхалом территории верхнедаргинцев, в том числе и Акуша. Первое такое известие о зависимости Акуша от шамхала дает Мухаммед-Рафи. Перечисляя подати, которые ежегодно платили шамхалу за пастбища в горах, он писал и об Акуша, жители которой вместе с усишинцами обязаны были давать шамхалу 100 быков. Причем интересно, что в источнике сначала названа Усиша, а потом Акуша, что опять-таки является показателем того, что в этот период Акуша еще не была центром верхнедаргинцев. Как было отмечено выше, Акуша возвышается над другими селами только после похода Тимура, когда он в противовес разрушенному и разоренному его войсками Усиша (Ускиша), являвшейся не только политическим центром верхнедаргинцев, но и одновременно христианским центром, где находилась соборная церковь с епископом, возвышает Акуша как политический и идеологический центр.

Акушинцы самыми первыми приняли ислам среди верхнедаргинцев, а усишинцы, мугинцы и мекегинцы в период Тимура еще не были мусульманами. Поэтому против них и был предпринят поход Тимура в 1396 г., когда он возвращался, разгромив в 1395 г. Тохтамыша, разорив земли Поволжья, Придонья, Приазовья, Северного Кавказа и перезимовав в районе реки Кумы. Тимур не тронул Акуша. Напротив, он возвысил ее, подчинив акушинскому кадию все верхнедаргинские общества. Но возвышению Акуша способствовало не только иноземное вмешательство. Занимая очень выгодное географическое положение в центре верхнедаргинских обществ, через территорию которого проходили пути, свзывающие даргинские общества с лакцами, аварцами, Сюргинским обществом, приморским Дагестаном и т. д., Акушинское общество, кроме того, являлось и наиболее многолюдным среди других даргинских обществ. Следовательно, оно являлось и наиболее сильным. К тому же, как отмечалось и выше, раньше, чем усишинцы, мугинцы и мекегинцы, акушинцы приняли ислам. Поэтому Тимур и решил противопоставить Акуша остальным обществам не только как своих противников, но и как правоверных против неверующих для распространения среди них ислама. Это иноземное вмешательство ускорило возвышение Акушинского общества. Поэтому оно начинает фигурировать в исторической литературе после тимуровского похода. И все верхнедаргинцы после возвышения Акуша становятся известны в источниках под общим, собирательным названием – «акушинцы».

После смерти Тимура зависимость от иноземцев ослабла, в результате чего создались условия для хозяйственного возрождения. Как и повсеместно в Дагестане, у верхнедаргинцев во главе с Акуша это отразилось в процессе образования крупных населенных пунктов, протекавшем и завершившемся в этот период. Именно к этому времени относится объединение оставшихся от погрома маленьких населенных пунктов вокруг более крупных и на этой основе образование территориально-тухум-ных и территориальных сел. Согласно преданиям, в Акуша переселились жители из местностей Сидала кьакьри, Инзухъла, Халамижитла бекIлизила и Шейхла гIинизла. В результате этого объединения Акуша превратилась в еще более крупное селение и ее роль как центра верхнедаргинцев еще более возросла.

Образование крупных населенных пунктов имело большое значение в истории народов Дагестана. Как отмечает А.Р.Шихсаидов, «складывался тот центр, вокруг которого концентрировались другие населенные пункты. Объединение нескольких аулов вокруг одного повышало значение территориальной общины и усиливало ее обороноспособность. В то же время «образование крупных селений, в свою очередь, было возможно только на основе больших успехов хозяйственной жизни».

И действительно, хозяйственные успехи Акуша, ставшей крупным территориальным селением, были велики. Как показывают источники, Акуша с этого времени и вплоть до конца XIX в. являлась одним из крупных экономических центров Дагестана. Акушинцы в основном занимались полеводством, в чем основное место занимало земледелие. Еще в 1728 г. участник Каспийского похода Петра I 1722 г. майор И.-Г.Гербер писал, что акушинцы пашен не много имели, живя между горами, но они использовали для земледелия все удобные и неудобные земли, возводя террасы. В начале XIX в. ген. А.П.Ермолов, отмечал, что акушинцы хотя занимали гористые места, но среди них находились не весьма обширные, но прекрасные земли. «Земля оной (Акуша. – Б.А.) весьма плодородна и обработана с чрезвычайным тщанием, нет малейшего пространства не возделанного». О развитии земледелия в Акуша говорит и то, что у акушинцев было 15 мельниц, построенных начиная от местности Дузлагьала и кончая местностями Гъямг и Кавкази.

Сильно было развито у акушинцев животноводство. Основное место в нем занимало овцеводство. Акушинцы содержали огромное количество овец, которых в зимний период содержали на арендуемых на равнине пастбищах (кутанах) Ванаши хъарахъ, Айдихъарахъ, ГIинзбар и др., а также в Салатавии. По сведениям И.-Г. Гербера, вместе с другими горцами акушинцы только на зимние пастбища шамхала Тарковского перегоняли до 100.000 овец.

Была развита у акушинцев и торговля. Акуша была одним из известных центров торговли горного Дагестана. Раз в неделю здесь собирался базар, куда приезжали торговать со всего Дагестана. Сами акушинцы ездили для продажи продуктов животноводства, скота, шкур, сукна из овечьей шерсти, попон, войлока и т. д. не только в торгово-ремесленные центры Дагестана – Дербент, Тарки, Кумух, Эндирей, Маджалис, Ботлих, Кубачи и т. д., но и за пределы Дагестана – в Тбилиси, Телави, Сигнахи, Баку, Шемахи, Нуху, Кизляр, Астрахань, Нижний Новгород и др. русские города.

Период после тимуровского похода (конец XIV – начало XV вв.) характеризуется также усиленным распространением и укреплением ислама. В связи с этим в Акуша начинает широко распространяться арабоязычная культура. Об этом говорит появление здесь арабских книг, знатоков арабского языка и догм шариата, которые переписывали разнообразную по своему содержанию арабскую литературу. Так, житель Акуша Идрис, сын Ахмеда в 898 г.х. (1492 г.) переписал книгу «Талим мутаалим» («Наставление мутаалимам»), в 903 г.х. (1497 г.) – книгу восточного философа ал-Газали «Минхадж ал-абидин». Идрис также попытался создать даргинскую письменность на основе арабского алфавита. В 912 г.х. (1507 г.) он переписал книгу ал-Газали под названием «Ихья улум ад-дин» («Оживление религиозных наук»). На полях этой рукописи имеются надписи, в которых содержатся даргинские слова, примечания и целые предложения, написанные рукой переписчика.

После похода Тимура в Верхнее Дарго, видимо, была построена указанная выше главная акушинская мечеть, которая, по словам М.М.Ковалевского, являлась «одной из древнейших в Дагестане». Она была построена на изолированной вершине горы, называемой Хала мижит (примерно в 1 км от центра села), являющейся очень удобным в стратегическом и религиозном отношении местом.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дагестанские святыни. Книга вторая

Джума-мечеть в с. Акуша. Фото Х.А. Амирханова.


О строительстве главной акушинской мечети в послетимуровское время на указанной горе говорит то, что до этого здесь находилось тухумное поселение и после переселения его жителей в Акуша это место стало свободным именно в это время. Жители этого поселения переселились не в Верхнюю Акуша, а в долину, куда переселились жители и других тухумных поселений, в том числе и часть жителей из Верхней Акуша, плотно заселенной и не имеющей территории для дальнейшего расширения селения.

Занимая самое высокое место, мечеть как бы олицетворяла величие мусульманской религии. В то же время эта мечеть была труднодоступным для внешних врагов зданием, хорошим оборонительным сооружением. Это было большое трехэтажное здание. Первый этаж представлял собой крепость с бойницами. Он был предназначен для укрытия стариков, женщин и детей во время нападения и борьбы с внешними врагами. На втором этаже учились и жили мутаалимы. Третий этаж был предназначен для молитвы. Как рассказывают, чтобы ходить вниз за водой незамеченным, от мечети до реки Акушинки был построен подземный ход, а вокруг самой мечети находился глубокий ров.

Для строительства мечети был использован строительный материал разрушенной мечети в местности Шейхла гIинизла, в том числе и камень с арабской надписью о строительстве мечети в 115 г.х. (733–734 г.), который был вмонтирован в одну из стен мечети. Кроме того, при строительстве этой главной мечети был использован строительный камень из местности «МягIяра», находящейся на расстоянии 9 км от Акуша. Согласно преданиям, для строительства этой мечети из Аварии были приглашены 40 каменщиков по имени Магомед. Для содержания их до конца строительства мечети Акушинское общество содержало целую отару овец.

Акуша и в этот период истории оставалась в составе Казикумухского шамхальства. В указанный выше рукописи арабской книги «Аль-Ихья улум ад-дин» («Оживление религиозных наук»), переписанной акушинцем Идрисом, сыном Ахмеда, имеется запись о том, что она «переписана в Акуша – одном из селений Казикумуха».

Вхождение Акуша в состав Казикумухского шамхальства подтверждается и другими сведениями. На одном из старинных кладбищ Акуша в 50-е годы ХХ в. была обнаружена надгробная плита с надписью:

1 Это могила Т-б-ка б. Наджм ад-Дина,

2 мученика, который умер в бою с неверными

3 в начале сафара девятьсот восьмидесятого года.

Сафар 980 г.х. = 13.VI–VII.1572 г.

Надгробные плиты с аналогичными надписями сохранились также в некоторых лакских селениях, например, в Хосрехе, где за селением на дороге за речкой в 1958 г. А.Г.Гусейнаев обнаружил и передал известному этнографу Л.И.Лаврову, который и издал надписи двух надгробных плит, поставленных также погибшим в 980 г.х. в борьбе с неверными. На основе этих сведений Л.И.Лавров пришел к предположению, что акушинцы и лакцы участвовали в одном и том же сражении против «неверных» – московского царя или грузин. Кроме того, известно, что в 980 г.х. был «погребен и Сурхай-хан, сын Будай-шамхала, который мог погибнуть с ними в одном и том же бою».

Следовательно, акушинцы еще в те времена выставляли для шамхала свои воинские силы, что подтверждается и сведениями конца XVI в. Так, участник похода русских войск в Дагестан в 1593 г. под командованием Хворостинина Аллаги среди остальных владений Дагестана, которые выставляли шамхалу свои войска, перечисляет и «кабак Аркуша», где находился «шевкалов уздень Бурунчи», у которого было «30 человек конных». Очевидно, это постоянные дружинники-нукеры, не считая пеших ополченцев, которых, конечно, было в десятки раз больше, чем «конных».

Безусловно, как часть шамхальства, Акушинское общество было вовлечено во все политические события, имевшие место в тот период. Шамхальство же было втянуто в орбиту противоречий и противостояний военно-феодальных государств Востока-Сефевидского Ирана и Османской Турции. И не последнюю роль в событиях, связанных с политикой этих двух соперничавших государств в Дагестане, играла Акуша как влиятельная, многолюдная, сильная политическая структура.

Об этом говорят различные события, связанные с нежеланием народов Дагестана подчиняться диктату этих государств. Так, в 1611–1612 гг. акушинцы совместно с сюргинцами выступили против ставленника шаха Аббаса I в Шабране Юсуф-хана. На полях арабской рукописи «Халл ал-Иджаз», хранящейся в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН, имеется запись, где сказано, что, «когда шла война шиитов (персов) и Юсуф-хана с Дарго, Сюрга и Атразом, в конце концов Дарго победило над Юсуф-ханом и неприятелями. Из войск Юсуф-хана убили 2000 человек, носивших оружие».

Как видно, здесь в конце записи подчеркивается, что в конце концов победило Дарго. Значит, ставленник шаха Юсуф-хан был послан против Дарго, а остальные горцы помогали ему. Очевидно, Дарго, под чем часто имеется в виду Акушинское общество не только как собирательное понятие верхнедаргинцев, но часто само это общество как их центральная часть, главная структурная единица федерации Акуша-Дарго, не подчинилось диктату иранского шаха, и последний направил против него войска Юсуф-хана, которого постигла неудача.

Обозленный таким бесславным исходом первой карательной экспедиции, шах Аббас I в следующие годы посылает против Акуша-Дарго большие отряды, которые жестоко расправились с жителями союза за оказанное сопротивление. Сохранились письменные сведения и эпиграфические надписи, свидетельствующие о кровопролитном сражении, происшедшем между войсками Акушинского союза и персидскими войсками около селения Усиша. В надписи на одной из надмогильных плит в селении, который был обнаружен местным арабистом М.Гасамаховым в 1962 г. в Шукты, говорится, что хозяин его Магомед, сын Юсупа погиб в 1020 г.х. (1612 г.) в селении Усиша в борьбе с войсками кызылбашей (персов). Вместе с ним в один день было убито кызылбашами 4400 человек.

Сражение с завоевателями произошло около селения Усиша, надо полагать, потому, что здесь находится более просторное, ровное место в долине реки Усишинки, где и поджидали прихода войск Аббаса I верхнедаргинцы. И, конечно, основную силу против завоевателей выставили акушинцы. По рассказам старожилов селения Акуша, надгробных памятников с надписями, что хозяева их погибли в сражении с кызылбашами в 1020 г.х., только на одном из старых кладбищ, где в 30-е годы ХХ в. был построен дом культуры, находилось около 40.

Но покорить Акуша-Дарго персам не удалось. Поэтому и после указанного сражения шах посылал сюда новые войска. На полях одной арабской рукописи, хранящейся у жителя Усиша М.Галбецова, имеется запись о приходе войск рафизитов (персов) в местечко Усиша в области Дарго в 1022 г.х. (1613–1614 г.).

В конце XVI–XVII вв. Казикумухское шамхальство переживает период распада. Происходит дробление его территории, из него выделяются самостоятельные и удельные владения. Слабеет власть шамхала и в Акуша-Дарго. В 30-е годы XVII в., в период правления шамхала Сурхай Мирзы-хана, в Казикумухе образовалась враждебная шамхалу сильная оппозиция феодалов и феодализирующейся знати, которая принудила его переменить свою столицу. С переходом после этих событий шамхала в Тарки верхнедаргинцы во главе с Акуша окончательно отделились от шамхальства, хотя и в последующем они поддерживали крепкие политические и экономические связи с Тарковским шамхальством, находясь под сильным его влиянием из-за аренды на его территории зимних пастбищ.

В XVII–XVIII вв. продолжается усиление позиций ислама. В этих целях на территории Акуша-Дарго, в особенности в самом Акуша, строились новые мечети, открывались примечетские школы (медресе), в которых обучались Корану, арабскому языку и письменности. В квартале Хъарша сохранилось здание старой мечети с указанием даты его строительства – 1093 г.х. (1682 г.). Эта квартальная мечеть, известная как «Устарка мижит», была обнаружена в 1993 г. А.Р.Шихсаидовым. В прошлом небольшие мечети имелись в каждом квартале Акуша.

Акуша, подобно Хунзаху, Ахты, Цудахару, Цахуру и другим крупным селам, уже издавна славилась своими школами, где преподавание основ ислама переходило из рода в род. Не случайно из Акуша выходило много знатоков догм ислама и арабского языка, которые служили при мечетях даже за пределами Акуша-Дарго. Причем готовились они не только внутри союза, но и в других регионах Дагестана.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дом шейха Али-Гаджи Акушинского. Фото Х.А. Амирханова.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Могила-зиярат шейха Али-Гаджи Акушинского. Фото Х.А. Амирханова.


Сохранилась запись, что в 1100 г.х. (1698 г.) в Хунзахе мутаалимом был акушинец по имени Омар. Под непосредственным влиянием арабоязычной культуры выросли в Акуша известные во всем Дагестане ученые арабисты. В арабской рукописи Таджуддина Мухаммада ал-Карамани под названием «Хал-ал-иджаз» имеется запись, что она переписана в 1021 г.х. (1612–1613 г.) акушинцем Гаджи-Махмудом, сыном Магомеда, являвшимся «кадием эпохи».

Арабоязычная грамотность в Акуша, как и в других крупных селах, в XVII–XVIII вв. была распространена широко. Об этом говорят многочисленные надписи на полях арабских книг и надгробных памятниках.

В Акуша жило много знатоков арабского языка, которые переписывали арабские книги, разнообразные по своему содержанию. Помимо богословских книг, они переписывали книги по грамматике, словари, сочинения различных жанров, географическую литературу, книги по астрономии, медицине, мусульманскому праву (фикху) и т. д. Во время летних экспедиций в 1962–1993 гг. мы видели в Акуша, как и в других крупных селах, как Усиша, Муги, Цудахар, Куппа и т. д., многочисленные книги, переписанные местными арабистами. Акуша практически была центром подготовки арабистов для сел Верхней Даргинии, Сюрга, да и других народов Дагестана. В результате во многих селах Акуша-Дарго уже в XVI–XVIII вв. были свои знатоки арабского языка, которые переписывали арабские книги, о чем сохранились арабоязычные записи в переписанных ими рукописях. Все они собраны, переписаны и переведены на русский язык А.Р.Шихсаидовым. Так, арабская рукопись Мухаммада, сына Ахмада под названием «Канз ал-рагибин» («Сокровищница желающих») (мусульманское право) была переписана в 1103 г. х. (1691–1692 г.) жителем селения Танты Курбаном, сыном Мухаммада. Житель сюргинского селения Нахки Мухаммад, сын Махмуда в 1120 г.х. (1708–1709 г.) переписал книгу Али ибн Султан Мухаммад ал-Кари под названием «Ал-асрад ал-марфуат» – предание о пророке и книгу неизвестного автора под названием «Ал-Хуласат» («Краткое изложение»). Мухаммад, сын Шейха из селения Мекеги переписал книгу Мухаммада ал-Мар‘ата под названием «Тартиб ал-улум» («Упорядочение наук»). Таких примеров можно привести много.

Владея хорошо арабским языком, переписчики знакомились с содержанием переписываемых книг, которые, как отмечалось выше, были посвящены не только религиозной теме, но и различным наукам.

Важным показателем наличия грамотных людей и в то же время показателем высокого уровня арабоязычной письменности являются записи на полях арабских книг. В них не только имеются комментарии, но и зафиксированы разнообразные события общественно-политической и личной жизни как даргинцев, так и других народов Дагестана. Поэтому эти записи являются как памятниками письменности, так и важнейшими источниками по истории Акуша-Дарго и Дагестана в целом. Много книг с подобными записями имеются в библиотеке жителя Акуша М.Чаракова.

К памятникам письменности, являющимся вместе с тем, подобно записям на полях арабских книг, важнейшими источниками по истории как Акуша-Дарго в целом, так и селения Аку-ша и ценными историческими памятниками средневековья, относятся памятники эпиграфики – надписи на камнях. При строительстве общественных зданий в 20-30-е годы ХХ в. многие памятники эпиграфики были уничтожены и использованы в качестве строительного камня. Поэтому до нашего времени, особенно из древних памятников, сохранилось мало. Наиболее ранним памятником эпиграфики из сел. Акуша является приведенный выше надмогильный памятник 1572 г., имеющийся на одном из старых кладбищ квартала Дайша. Но раньше таких старинных надмогильных плит было множество.

Говоря о надмогильных памятниках, следует отметить, что они являются не столько памятниками письменности, сколько памятниками изобразительного искусства, памятниками художественной обработки камня. Сохранившиеся до наших дней памятники XVIII–XIX вв. вызывают восхищение оригинальностью искусства резьбы по камню каждого мастера в отдельности. Эти памятники отличаются не только разнообразием и богатством орнамента, но и стилем. Наряду с маленькими плитами с указанием лишь имени покойника, сохранились и большие, монументальные надмогильные плиты с пышным орнаментом, искусным оформлением, на которых умелыми руками местных мастеров отражена жизнь покойника. Изображаемые на памятниках арабские буквы высечены как декоративные украшения, в результате чего они как бы сливаются со всей сложной композицией геометрического орнамента. Подобных памятников на кладбищах Акуша весьма много.

Переписка книг, арабоязычные записи, эпиграфические памятники являются свидетельством распространения в Акуша, как и в других селах Верхней Даргинии, арабоязычной грамотности, арабской письменности. На арабском языке велась деловая и официальная переписка, почти вся литература писалась на арабском языке. Как отмечал академик И.Ю.Крачковский, на Кавказе (можно сказать, в том числе в Акуша) «вплоть до Октябрьской революции арабский язык был языком Корана… был языком общения интеллигенции, народов этой «горы языков».

Конечно, арабский язык и литература, поступающая из мусульманских стран, были доступны преимущественно представителям привилегированных слоев, как, например, представителям кадиевского тухума. Как отмечал А.М.Барабанов, как правило, носителями мусульманской религии и культуры до конца XVIII в. были только представители мусульманского духовенства и незначительная феодальная верхушка.

И все же, несмотря на все это, нельзя отрицать и большой положительной роли, которую играла арабская культура. Через поступающую разнообразную по жанру арабскую литературу акушинцы, как и другие народы Дагестана, знакомились с культурными достижениями других стран и в особенности с культурой Востока.

Акуша в XVII–XVIII вв. уже было довольно большим селением, разделенным на кварталы Хъарша, Хьарша, Дайша и Панжа. По сведениям академика И.А.Гюльденштедта, в 70-е годы XVIII в. селение Акуша было «многолюдно» и содержало «в себе до 1000 семейств».

В каждом квартале имелись тухумы, расселившиеся смешанно, а порою и поквартально. Среди них особое место занимали кадиевские тухумы, из среды которых и выбирались акушинские кадии. Это Кьадилачаракла, Зугьумла МахIямадхъала, Мусакьадихъали, МахIямадкьади хъали, ГIяшурала Зугьумла, Ухъяна Зугьумла и т. д.

В квартале Дайши проживали тухумы ЗалимхамахIямад-къали, ЧятяйхIяжихъали, Хялислан; в Хъарша – ХяхIяжиъали, Ухъяна Зугьумхъали; в Панжа – Петяхъуни, ТуплагIямархъали и т. д. Наиболее сильными были кадиевские тухумы, которые ранее входили в один тухум Кьадихъали, а затем из него образовались более мелкие тухумы, названия которых возникли от имени того члена, который становился кадием.

Многолюдность Акуша давала возможность акушинцам выставлять большое войско и играть важную роль в политической жизни Дагестана: вмешиваться в различные конфликты между политическими структурами и решать их, давать определенные советы, участвовать в различных походах как внутри Дагестана, так и за его пределами на стороне того или иного феодального владетеля или совершать самостоятельные военные акции и т. д. К помощи акушинцев обращались почти все основные феодальные владетели Дагестана (шамхалы, уцмии, аварские и казикумухские ханы, дербентские и кубинские владетели и т. д.). В 1712 г. акушинцы вместе с кайтагским уцмием участвовали в походе на Шемаху. В 1722 г. они поддержали уцмия, выступившего вместе с утамышским султаном Махмудом против войск Петра I, а в 1725 г. были на стороне шамхала Тарковского Адиль-Гирея, который выступил против русских войск, оставленных Петром I в Дагестане и находившихся в крепости Святого креста. События 1725 г. предопределили вступление Аку-ша в подданство России. Вместе с кайтагским уцмием, который, по словам И.-Г.Гербера, напугал акушинцев, что «русские намерены с войском в Акуша идти и их разорить», в 1725 г. они приняли «над собой власть России» и «обязывались принимать участие в военных действиях вместе с «войсками России».

После Гянджинского договора 1735 г., заключенного между Россией и Ираном, по которому Россия в силу создавшихся условий уступила Дагестан Ирану, акушинцы вместе с другими горцами, не желая подчиняться Ирану, поднялись на борьбу с войсками Надир-шаха. В 1735 г., когда Надир совершил второй поход в Дагестан и двинул свои войска на Казикумух, акушинский кадий «с главными жителями изъявил ему покорность». Однако, когда Надир ушел из Акуша-Дарго, акушинцы тайно помогали Сурхай-хану I. Узнав об этом, Надир, возвращаясь из лакских земель, послал против акушинцев карательный отряд, который встретил у местного населения упорное сопротивление. Но завоеватели опустошили территорию Акушинского союза. Было захвачено много пленных, которых Надир отпустил якобы из уважения к просьбе кадия, ходатайствовавшего перед ним от имени жителей союза принять их раскаяние.

Когда Надир-шах предпринял третий поход в Дагестан и сосредоточил свои войска в Андалальском союзе, на помощь аварцам сюда двинулись другие народы Дагестана, в том числе и акушинцы. Как известно, Надир-шах потерпел в Андалале позорное поражение, после чего ушел в Дербент, недалеко от которого построил крепость, получившее впоследствии название «Иран-Хараб» («Гибель Ирана»). Отсюда совершались набеги во все части Дагестана, в том числе и в Акуша-Дарго. В 1742 г. был совершен опять поход в Аварию через даргинские земли, чтобы смыть позор андалальского поражения. Персы снова потерпели поражение и вернулись, по словам А.И.Тамая, «захватив с собой лишь полученных ими от даргинских аулов заложников».

Не имея успеха, учитывая трудности зимы, распространение различных болезней, дезертирство персидских солдат и переход их на сторону дагестанцев, убедившись в безнадежности своих целей покорить горцев, Надир-шах в 1743 г. прекратил военные действия в Дагестане и в феврале того же года с остатками войска отступил на юг.

Большую роль в разгроме войск Надир-шаха под «Иран-Харабом» сыграли и акушинцы. «… в кровавой битве под Иран-Харабом…, – писал В.Потто, – акушинский народ нанес ему страшное поражение». После этих событий, писал далее он, акушинцы «слыли в горах непобедимыми и как сильнейший народ».

В конце XVIII в. роль Акуша в политической жизни Дагестана еще больше усиливается. Акушинцы активно участвуют во всех политических событиях Дагестана. К акушинскому кадию обращаются за помощью и советом по различным вопросам феодальные владетели и сельские общества. Все это время и вплоть до первой четверти XIX в. Акуша выступала против политики России в Дагестане. Но Россия не прекращала своей активной политики в Дагестане. В 1804 г. русские войска взяли Дербент. Шихали-хан Дербентский и Сурхай-хан II Казикумухский – наиболее ярые противники России – привлекали к борьбе против нее и даргинцев. Русские войска несколько раз разбивали войска Шихали-хана и Сурхай-хана II. Уставшие от бесконечных войн, горцы не желали поддерживать противников России. В 1811 г. был разгромлен Шихали-хан, а в следующем году – Сурхай-хан II, которому, когда он из Кураха бежал в Казикумух, как аварцы, так и акушинцы и цудахарцы отказали в помощи. Акуша и другие общества на просьбу Сурхай-хана II «дать ему пособие в войсках» ответили отказом, верхнедаргинцы решили вступить в подданство России. В июне 1812 г. к ген. Хатунцеву прибыли от «акушинского и всего даргинского народа кадии и почетные старшины с просьбой принять в подданство России весь даргинский народ». Они «от имени всего народа… учинили присягу на верность е.и.в., и почетнейшие из них утвердили оную своими печатями».

В 1813 г. в результате подписания с Россией и Персией Гюлистанского мирного договора Дагестан официально был присоединен к России. После этого начинается активизация колониальной политики России в Дагестане. Здесь размещались русские войска, строились укрепления и опорные пункты. Все это, естественно, вызывало недовольство феодальных владетелей. Некоторые из них, которые раньше сами обращались к кавказскому командованию с просьбой принять их в подданство России и охотно принимали условия, предложенные русскими властями, теперь решили оказать сопротивление.

Сторонником России практически оставался только шамхал Тарковский. В 1818 г. владетели Аварии, Кайтага, Мехтулы, Казикумуха, к которым «пристала Табасарань», решили напасть на шамхальство Тарковское. Шихали-хан Дербентский, как писал В.Потто, «привлек» на сторону союза дагестанских владетелей акушинского кадия и «поднял воинственный, сильный и в высшей степени свободолюбивый народ акушинский». А.П.Ермолов, назначенный в 1816 г. главнокомандующим на Кавказе, по словам того же В.Потто, понял, что «решающее значение в этом движении будут иметь акушинцы». Поэтому он приказал генералу Пестелю немедленно «с двумя батальонами пехоты и кюринскою конницей занять пограничный с Акушой Каракайтаг, а от акушинцев потребовать присяги и аманатов». Хотя Пестель и занял Кайтаг, его положение было критическим. Против него собралось 20 тыс. человек, среди которых были и акушинцы во главе со своим кадием.

Узнав о положении Пестеля, А.П.Ермолов двинул войска из Грозного. Через Засулакскую Кумыкию он двинулся на Мехтулу, и 12 ноября русские войска пришли в Параул и отсюда к Большому Дженгутаю. В 6 верстах от Параула стоял акушинский кадий с четырехтысячным отрядом. Тем временем Пестель отомстил башлинцам, истребив «город до основания». Горцы, до которых не дошли русские войска, после поражения Мехтулы и Кайтага ждали, что они двинутся и на них. Но Ермолов, как писал В.Потто, не «двинулся дальше, … он возвратился на линию. Окончательный расчет с акушинцами был отложен на следующий год».

Между тем волнения в горах продолжались и после разгрома Мехтулы и Кайтага. Владетели Дагестана (кроме шамхала и кюринского хана) готовили новую акцию, распределив, кому и куда идти. Они решили воспрепятствовать строительству крепости Внезапной. «Сильные акушинцы со своей стороны угрожали тем, которые хотели оставаться верными русским».

Ермолов начал борьбу с мятежниками. Сначала Мадатов, поставленный им во главе экспедиционного отряда, усмирил Табасаран, затем покорил Кайтаг и отстранил от власти уцмия Адиль-хана, который бежал в Акуша, а затем укрылся в Аварии.

Теперь очередь была за Акуша-Дарго, состоявшем из пяти союзов сельских общин (Акушинского, Усишинского, Мекегинского, Мугинского и Цудахарского) и его столицей Акуша. Это было, по словам В.Потто, «знаменитое в горах любовью к независимости и гордым, воинственным духом» общество. По его же словам, как отметили и выше, «акушинский народ нанес страшное поражение» Надир-шаху «в кровавой битве под Иран-Харабом, что значит «Гибель Ирана», «акушинцы после этой победы слыли в горах непобедимыми и как сильнейший народ привыкли с давних пор вмешиваться в посторонние распри и играть в событиях первенствующую роль». Этот народ и предстояло теперь покорить Ермолову. К этому времени Акуша-Дарго действительно стояло в одиночку против России. Россия покорила все Каспийское побережье, из своих земель были изгнаны уцмий Кайтага, Гасан-хан Мехтулинский и Шихали-хан Дербентский, лишенный генеральского чина аварский хан. Все они «стояли перед всем живым свидетельством грозящих опасностей».

В такой обстановке у дагестанских владетелей возникает идея объединиться в союз и противостоять проникновению Ермолова в горы и строительству здесь опорных пунктов, какие он поставил в Чечне и на Кумыкской плоскости. Во главе движения стояли «гордые акушинцы», и «акушинская земля должна была сделаться ареной кровавого столкновения». Акушинс-кий кадий принял на себя главное руководство, ему помогали аварский хан, уцмий, Сурхай-хан II Казикумухский, Шихали-хан Дербентский, располагавший значительными суммами, которые он получил из Персии.

Акуша-Дарго в это время на самом деле было наиболее сильной и активной политической единицей в Дагестане, и не без основания Ермолов писал, что «акушинцы служили твердою опорою всем прочим народам и могущественным своим влиянием их против нас (России. – Б.А.) вооружали». Уместно здесь привести и слова другого очевидца – полковника Н.Н.Муравьева-Карсского, посланного Ермоловым в Тарки начальствовать над двумя батальонами, завершить строительство Таркинской крепости и наблюдать за непокорными жителями. Он писал, что акушинцы богаты, многочисленны и сильны в Дагестане. «Общество сие отличается от прочих образований своим мудрым правлением и силою, всегда имело большое влияние на все другие общества и владения Дагестана, так что оно даже имело у себя в залоге сыновей владельческих (шамхалов сын находился в залоге до 1818 года). Многочисленные войска акушинцев считались непобедимыми до вторжения к ним Александра Петровича (Ермолова. – Б.А.)». Поэтому Ермолов писал, что «народ дагестанский Акушинцы» является «виновником всех беспокойств, и так далеко простирается его дерзость, что … я должен непременно идти для наказания сего народа».

Целью дагестанских владетелей было, объединившись в союз, отстоять общую независимость, восстановить весь политический строй Дагестана в том виде, в каком он существовал до появления русских, освободить все владения, занятые русскими. Было решено сначала разорить владения преданных России кюринского хана и шамхала. Ненависть к ним была настолько велика, что мать аварского хана, выдавшая за шамхала двух дочерей, писала к акушинскому кадию, чтобы тот постарался захватить шамхала живым и «доставил ей удовольствие напиться его кровью».

Конечно, в таких условиях новый поход в Дагестан был неизбежен. Успешно ведя военные действия в Чечне, Ермолов поспешил приступить к решительным действиям. Дав указание генералу Мадатову, находившемуся в Кайтаге, форсированным маршем идти к границам Акуша, сам он 11 ноября 1819 г. в холодную, буранную погоду пошел к Таркам. Мадатов, прибыв в Карабудахкент, послал к акушинцам прокламацию, в которой требовал аманатов и выдать пленных. Акушинцы ответили отказом. Они писали Ермолову: «Знай, что мы люди вольные, у нас нет эмиров, и нет могущественных владельцев в наших деревнях».

Сильные отряды акушинцев двинулись к границам шамхала, который, по словам Н.Н.Муравьева-Карcского, «боялся своих поданных и соседей Акушинцев». Акушинцы, которых, по данным В.Потто, было 25 тыс., могли преградить единственную дорогу, идущую в горы в этом месте. В такой обстановке Ермолов «мастерскими переговорами, то льстя, то угрожая акушинцам, задерживал их движение, усыпляя их внимание», и дал возможность отряду Мадатова, двигавшемуся из Кара-будахкента, занять выгодную позицию, и тем самым «дорога в Акуша была открыта».

Движению русских войск акушинцы не препятствовали. Проводники «охотно показывали, не веря успеху их предприятия и, быть может, желая именно заманить русских в глубь горной страны». Как писал В.Потто, «как бы в насмешку показывали они места, где были разбиты войска шаха Надира, дороги, по которым они бежали». «Таково было мнение о могуществе акушинского народа, – говорил Ермолов, – и немало удивляло всех появление наше в сей стране». И сам Ермолов в своих «Записках» отмечал, что «акушинский народ сильнейший в Дагестане и воинственный».

Первым населенным пунктом, взятым русскими, было селение Урма. Затем начались переговоры со старшинами акушинцев, которые вели себя дерзко и не соглашались на условия Ермолова. На помощь акушинцам приходили койсубулинцы и «многие другие вольные общества Дагестана». Вернувшись в лагерь, старшины рассказали, что у русских мало войск, солдаты изнурены и едва могут «достойно употребить оружие» против них. Успокоившись таким известием, «гордые акушинцы в сознании собственного могущества заснули спокойно». В это время русские «двинулись к неприятельской позиции». Обогнув акушинцев, они преградили дорогу в Акуша и с рассветом 19 декабря начался бой под Левашами. Мадатов занял Леваши. Переночевав здесь, русские войска двинулись вперед и 21 декабря заняли безлюдную Акуша, «город был пуст». Жители его бежали в соседние горы, писал В.Потто. Их не преследовали, не тронули их имущество. Разрушены были только дома, принадлежавшие друзьям Шихали-хана и участников действий против русских. Видя такое великодушие, постепенно акушинцы возвратились в село. Почтеннейшие 150 старшин акушинцев явились к Ермолову, чтобы объявить от лица народа покорность.

Когда везде воцарился порядок, акушинцы и собранные «главнейшие из старшин всех селений даргинского общества» были приведены к присяге русскому императору. В приказе по корпусу Ермолов говорил: «Труды ваши проложили нам путь в середину акушинского народа, воинственного и сильнейшего в Дагестане». Ермолов назначил главным кадием бывшего в этом звании до этого старца Зухума, сняв Магомед-кадия, от почетных старшин были взяты 24 аманата, наложена дань в 2000 баранов, и русские войска 24 декабря покинули Акуша.

Акуша-Дарго сохранило прежний образ управления на основе местных обычаев. Во главе союза по-прежнему оставался акушинский кадий, власть которого была наследственна в ка-диевском тухуме.

После этого Акуша и ее главный кадий были верны России и не принимали никакого участия в волнениях горцев. Даже в конце 1829 г., когда Газимагомеду повиновались Койсубула, Гумбет, Анди, Салаватия и другие общества Нагорного Дагестана, на его стороне были половина шамхальства, вся Мехтула, Казикумух, Кайтаг и Табасаран, Акуша-Дарго оставалось верным России. И только в 1844 г. под влиянием побед Шамиля над русскими войсками и под влиянием агитации и требований сторонников Шамиля Акуша-Дарго во главе с акушинским кадием Магомедом изменило данной России в 1819 г. присяге верности и примкнуло к восстанию горцев. Но вместе с шамилевскими войсками оно было разгромлено, после чего на его территории были размещены русские войска.

Все время, вплоть до присоединения к движению горцев и даже позже, Акуша со своим наследственным кадием являлась одним из самых значимых политических структур Дагестана. «Акушинский кадий и в этот период пользовался огромным авторитетом и влиянием на других правителей Дагестана». Акушинский кадий, – писал А.Комаров, – всегда пользовался большим почетом и, имея в своем распоряжении самое сильное из всех обществ Дагестана, имел важное влияние на дела соседей. «Акушинский кадий сам лично общался с феодальными владениями, их правителями и руководителями союзов сельских общин, и к нему, как к главному административному лицу, обращались правители и руководители за советом и помощью при решении различных вопросов. Личность акушинского кадия считалась священной. Во время съездов верхнедаргинцев на поляне «Хъярбуки диркьа», где на холме на особом месте восседал акушинский кадий, нельзя было смотреть в его сторону. В главную акушинскую мечеть, находящуюся на вершине горы, несмотря на крутой и длинный подъем, молящиеся должны были добираться пешком, и только акушинский кадий имел право ехать туда верхом. Акушинскому кадию принадлежало право короновать вновь избранного шамхала. В источнике сказано: «Так как акушинские общества были весьма сильны и страшны для соседей, то они были в особенности уважаемы у шамхала и ханов, и отсюда явился адат, что при короновании шамхала все 5 даргинских обществ приглашались на празднество с почетными людьми, и акушинский кадий надевал папаху как почетнейший, получая за это коня с седлом».

Авторитет и влияние акушинского кадия в Дагестане делали его власть в Акуша-Дарго еще сильнее, а столицу федерации сел. Акуша – одним из политических центров Дагестана. Таким практически оставалось селение Акуша и после присоединения Дагестана к России, и в годы гражданской войны, и в период Советской власти.

Литература

1. Акташи Аваби Мухаммед. Дербент-наме /Перев. с тюрк. и араб. списков, предисл. и библиогр. Г.М.-Р.Оразаева и А.Р.Шихсаидова. Махачкала, 1992.

2. Алкадари Г.-Э. Асари-Дагестан. Махачкала, 1929.

3. Амирханов Х.А. Исследование памятников Олдована на СевероВосточном Кавказе. М.: Таус, 2007.

4. Бакиханов А.-К. Гюлистан-Ирам. Баку, 1926.

5. Гербер И.-Г. Описание стран и народов вдоль западного берега Каспийского моря. 1728 г. //ИГЭД. М., 1958.

6. Древнейший письменный памятник на даргинском языке //Дагестанская правда. 6 июля 1959 г.

7. Ермолов А.П. Записки (1816–1827). М., 1866. Ч.П.

8. Котович В.Г. Каменный век Дагестана. Махачкала, 1964.

9. Магомедов Р.М. Даргинцы в дагестанском историческом процессе. Махачкала, 1999.

10. Мухаммед-Рафи. Извлечение из истории Дагестана //ССКГ. Тифлис, 1875. Вып. V.

11. Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв. М., 1965.

12. Потто В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях. 2-е изд. СПб., 1888. Т.2. Вып.2.

13. Тарихи Дербент-наме /Под ред. М.Алиханова-Аварского. Тифлис, 1898.

14. Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.: Л., 1941.

15. Тихонов Д.И. Описание Северного Дагестана. 1796 г. //ИГЭД. М., 1958.

16. Шихсаидов А.Р. Дагестан в Х-XV вв. Опыт социально-экономической характеристики. Махачкала, 1975.

Кудали: исторический очерк

З.А. Магомедова С.Х. Газимагомедова


Начиная с XI–XV вв. были созданы произведения особого жанра – региональной историографии. Происходит обращение местных творческих сил не к истории религии, а к истории своего народа, проходит особый этап в развитии местной культуры, связанный с её особым подъемом, с ростом самосознания народа. В данной работе сделана попытка собрать и обобщить все малоизвестные документы, архивные материалы, предания и легенды истории Кудали, а также упомянуть зафиксированные в письменных источниках имена кудалинцев, проживавших в указанное время.

О времени возникновения села Кудали нет достоверных данных. История образования села своими корнями уходит в глубокую древность. Старожилы не помнят, когда и кто впервые здесь поселился. Какое-то предположение о возникновении села можно сделать по преданиям и легендам, которые сохранились в памяти кудалинцев.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Кудали. Старая часть села.


Нынешнее Кудали образовалось от слияния более девяти мелких селений: Ухичур, Къавохъ, ЦIадгьарихъ, Гъунабазул болола, КIибичIараб ганчIихъ, Сидохъ, Укикь, Кудаламаарда, Агьадиб, Кьодохъ, БаIаралъул бакъдаб, Генчасул гъегъ. Эти села объединялись не сразу. В далеком прошлом это были небольшие поселения, которые были изолированы друг от друга и небольшими по численности и хозяйству. Их объединение произошло мирным путём и было вызвано необходимостью защитить себя от нападений соседей и внешней опасности. Ныне в этих сёлах частично сохранились древние развалины.

По мнению А.Р. Шихсаидова, процесс образования крупных населённых пунктов в Дагестане интенсивно протекал в XII–XV вв. Сёла объединились в одно большое под названием КIудиябросо, а впоследствии его стали называть Кудалиб. К XIII в. создалась такая обстановка, что для защиты своей территории селения приходилось охранять. Такую охрану, к примеру, выставляли сёла Гента, Тидиб, Хотода, Гоор, Кахиб, построив хутор Уриб, а в северной части отселок Зауриб для проживания охраны. У кудалинцев такими отселками были Дарада-Мурада, Маалиб, Кулиб. Так, участник Аварской экспедиции Костенецкий (1837 г.) познакомился в Мураде с первым поселенцем в этом месте из селения Кудали, которому тогда исполнилось 125 лет, а его жене 117 лет. К тому времени от старости он ничего не видел и не слышал. «Я бы не желал дожить до такой старости, у него 4 сына и 6 дочерей, от которых пошло их селение до 100 человек», – пишет Костенецкий в своих записках. И ныне жители селений Хвартикуни, Дарада, Мурада, Тунзи, Маали, Кулиб, Хварада, Горбониб, Багани, Хъуллиб, Силта, Укитль называют село не Кудали, а КIудиябросо. И население этих сёл говорит на кудалинском говоре хунзахского диалекта.

Названия исчезнувших кудалинских сёл дошли до нас с некоторыми изменениями. Данные об этих сёлах нам предоставил М.Х. Халималов – заслуженный учитель Республики Дагестан, краевед. Например, название кудалинского поселения Укикь произошло от слова «Икикь», что в переводе означает «в ореховой роще». Орех на кудалинском диалекте «ик», а на литературном языке – «цулакьо». На самом деле вокруг исчезнувшего села Укикь и ныне стоят ореховые деревья. Название села Ухичур произошло от аварских слов «ухи» – котел, «чур» – мойка. По мнению М. Х. Халималова, здесь жили лудильщики (кузнецы). Название села ЦIадгьар от слова «цад» – дождь, «гьар» – прошение, т. к. сюда выходили все жители села во время засухи просить у Аллаха дождя. Эта языческая традиция предков сохранилась и поныне. Село Сидохъ расположено на самой высокой горе с абсолютной высотой 2005 м. Название села произошло от аварских слов «си» – башня, «сидохъ» – на башне. На самом деле село служило сторожевой башней для охраны от нападений. Село Кибичараб ганчихъ было расположено там, где лежит огромная (раздвоенная) каменная глыба. Отсюда и название села «у раздвоенного камня». Местные жители используют развалины села Къавохъ, как место для загона скота. Рядом же расположены и остатки исчезнувшего села Рохьдол Хъавохъ. Другое село Гьунабазул болола расположено рядом с Ухичур и Кибичараб ганчихъ. Название села произошло от слов «гьуни» – оползень, «болола» – на голове, что в буквальном смысле – «на вершине оползня». Следующее село Кудаламаарда лежит на горе Рохьомеер (лесная гора). Название села произошло от слов «Кудали» и «маарда» – на горе. Отсюда и название – село на кудалинской горе. Село Генчасул гъегъ расположено на живописном берегу ручейка Агьадибгьар. Название села происходит от имени «генчав» – глухой и «гъегъ» – скопление камней. И сейчас на этом месте очень много камней. По предположению археологов, в IX–XII вв. на этом месте стояла средневековая крепость кудалинского феодала с дворцовыми сооружениями, укрепленными оборонительными стенами (100×100 м) толщиной 1,2 м.

Известно, что формирование и развитие типов и форм поселений, жилищ, хозяйственных построек тесно связано с природно-географическими условиями, образом жизни и, в первую очередь, с хозяйственной деятельностью населения.

Первым фактором при выборе места для поселения, которым руководствовались кудалинцы, как и другие народы, был оборонительный фактор.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Кудали. Общий вид.


Так, старая часть села расположена на вершине холма Оросиб, который служил в прошлом крепостью. Причиной, которой руководствовались жители, было стремление к недоступности поселения. «Такое стремление, – указывает М.-З.О. Османов, – часто превалировало над другими факторами. Так, часто встречаются аулы, которые расположены на гребне горы, в то время как вода есть только в речке или роднике, находящемся далеко внизу, у подножия».

Богатую и ценную информацию об основных занятиях жителей, а также статистические данные о населенных пунктах Андалальского общества второй половины XIX–XX вв. дает в своих работах Е.И. Козубский.

Так, например, статистические данные по селению Кудали выглядели таким образом:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дагестанские святыни. Книга вторая

Данные в период национально-освободительного движения под руководством Шамиля:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Данные за 1895 г. по Е.И. Козубскому:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Примечание: жители переведены Шамилем в горы; в 1860 г. часть возвратилась (отс. Асаб и Силта).

По данным списка можно определить, что в сел. Кудали в конце XIX – нач. XX вв. преобладала малая семья. Отделившись от семьи, малые семьи не теряли связь с отцовским домом. Эти родственные связи служили основанием для сохранения взаимной помощи при необходимости.

По данным А. Комарова, в 1869 г. в Кудали насчитывалось 216 дворов, мужского пола – 330 чел., женского – 353 чел.

Что касается вероисповедания, известно, что в XII в. на территории Андалала, в состав которого входило и Кудали, было ещё распространено христианство, видимо, православного толка, проникшее туда не ранее X в. из соседней Грузии.

Связанные с христианством архитектурные памятники, могильники и произведения изобразительного искусства были найдены в Кахибском, Гунибском, Тляратинском и некоторых других аварских районах.

В 1966 г., по сведениям 103-летней жительницы Кудали Хизриевой Патимат-КIудай, было выявлено христианское погребение в местности Агьада. После долгих работ на глубине 1,3 м была обнаружена каменно-грунтовая могила, относящаяся к XI-ХII вв. В погребении нашли женский скелет, лежащий на спине, головою на северо-запад. Из погребения были извлечены 2 медных браслета, 4 бронзовых, по 2 стеклянных и металлических перстня и металлические зеркала, бусы, горшки, чашки, кувшинчики и др.

При осмотре террасы, находящейся рядом с могильником, внимание привлекали развалы камня. Ближайшее знакомство археологов с ними не оставляло сомнения в том, что здесь в древности находилась небольшая крепость. Она располагалась на участке, надежно защищённом с трёх сторон обрывистыми склонами глубокого оврага и берегом реки. По всей окружности крепости прослеживались остатки оборонительных стен. Наиболее возвышенную и хорошо укрепленную часть крепости занимала цитадель. Обломки красноглиняных горшков с залощенной и заштрихованной поверхностью, собранные на территории крепости, а также особенности самих крепостных сооружений, характерных для периода становления феодальных отношений Дагестана, дали возможность установить время бытования крепости – ХI-ХIII вв. н. э.

Однако, несмотря на то, что могильник подвергся разграблению, одна могила осталась нетронутой. На дне гробницы были найдены останки молодой женщины. Она лежала на спине с уклоном на правый бок. У головы справа находился небольшой красноглиняный кувшин, с левой стороны – маленькая мисочка. Около неё было найдено ещё очень много дорогих украшений. На обе руки погребенной были надеты бронзовые браслеты, а на палец правой руки – бронзовое кольцо. Судя по сопровождавшему её инвентарю, она принадлежала к довольно зажиточной семье.

На груди был обнаружен бронзовый нательный крест (на нём сильно схематизировано изображение распятия Христа, концы креста имеют форму трилистника). Обряд погребения был определён как смешанный – языческо-христианский.

Христианство в центральной, горной части Дагестана в одних местах пустило достаточно глубокие корни, в других – сосуществовало наряду с языческой религией, а позже и с исламом. Христианизация Дагестана продолжалась и в период распространения ислама до XV века. По мнению археологов, женщина, носившая этот крест, не исповедовала христианство, а крест носила как украшение, поэтому её похоронили по всем обычаям языческой религии. Можно допустить и другое. При жизни молодую женщину приобщили к христианской религии, она носила крест как христианский символ, но окружавшие её люди продолжали придерживаться дохристианской, языческой религии. Так или иначе, но тот факт, что в средневековом могильнике Кудали найден крест, является ещё одним свидетельством распространения христианства в средневековую эпоху среди населения центральной части горного Дагестана.

О времени и путях принятия ислама в сел. Кудали существует мало документальных данных. В раннемусульманский период своей истории Андалал назывался Вицху и состоял из 12 авароязычных селений: Гамсутль, Гуниб, Кегер, Корода, Кудали, Обох, Ругуджа, Салта, Согратль, Хиндах, Хоточ, Чох. Одним из источников, где сохранились сведения о принятии ислама кудалинцами, является «Тарих Дагестан» Мухаммада Рафи. В одном из списков данного сочинения (а их насчитывается 38) приводится перечень селений, добровольно принявших ислам: «…Что же касается селений Вицху, то есть Чух, Сугул, Убухи, Мухуб, Гумсук, Кудалиб, Кухуриб, Салта, Куруда, Гуниб, Утч, Хунди, Кудахи, Ругуджи, то эти селения были обложены джизьей только в размере одного быка с каждого их селения в год назначения шамхала за то, что они добровольно приняли ислам… Все названные селения получили единое название Андалал ввиду освобождения их от хараджа при свидетельстве эмиров Гази-Гумика и их алимов». По ряду признаков А.Р. Шихсаидов относит этот перечень к XIV в., а Т.М. Айтберов – к XV в.

Согласно письменному историческому материалу в горном Дагестане в первые века 2 тысячелетия н. э. существовало множество удельных княжеств во главе с «князьями», «ханами». В указанный период, согласно традиции, существовали местные феодалы в Издагиша, Усиша, Муги, Гидатле, Анди, Кудали и т. д. В результате классовых противоречий многие из них были уничтожены или изгнаны. Один из этих ханов был в Кудали, о чём уверенно говорят фольклорные источники. Звали этого хана Ибрагим. В его ханство входило 23 поселения: Кудали, Силта, Укитль, Сидох, Къавохъ, Ухичур, Гьунабазул болола, Щадгьарихъ, Кудали-Маарда, Пахъушалиб и др.

Ибрагим был очень образованным и могущественным ханом своего времени и славился своей справедливостью. Он имел торговые и другие связи со странами Средней Азии. Об этом свидетельствуют находки в ханском могильнике.

Предание гласит, что арабы безуспешно пытались овладеть Аварским ханством. Кудалинский хан предложил свою помощь с условием, что занятые земли будут платить дань. Часть селения Гоцатль, в том числе и озеро, отошли к Кудали. Об этом свидетельствует запись Джамала Гоцат линек ого, одного из руководителей разгрома красных частей в Араканском ущелье, в которой говорится, что дом он построил в Гоцатле на территории, которая принадлежала в древности кудалинцам.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сохранившихся исторических памятников в сел. Кудали очень мало. Одно из самых примечательных – древнейшая мечеть. В сел. Кудали построено на сегодняшний день около 10 мечетей. Но самой старой считается Большая мечеть в местечке Оросиб. В древности она находилась в самом центре села. Так как сейчас село разрослось, мечеть оказалась на окраине, но на самом возвышенном месте. После реставрации мечеть изменилась. Вход перенесли на другую сторону. Но надписи, которые были вокруг двери, сохранили на том же месте. Одна из них гласит:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Время реставрации мечети 1307 /1889-1990 гг. Рядом с этой надписью есть и другая, которая трудно поддается расшифровке:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Эти ворота [построили] Ибрагим и…Цудахарский

Среди источников по истории Кавказа, в частности Дагестана, важную роль играют эпиграфические памятники.

Не менее интересными историческими памятниками являются надмогильные камни. Художественная обработка камня – один из древних и широко распространенных видов народного искусства. Среди памятников резьбы по камню особое место занимают надмогильные памятники с эпитафиями. Надмогильные сооружения XI–XV вв. делятся на три обширные группы: сундукообразные, прямоугольно-вертикальные и крестообразные.

В сел. Кудали всего три кладбища (Музда хIуриб, ХIоболазул кIалла, Исубиль хIуриб). В центре села расположено старинное кладбище с большим числом недатированных надмогильных камней. На краю кладбища находится небольшой мавзолей, весьма почитаемый верующей частью населения.

Будучи в составе археографической экспедиции под руководством А.Р. Шихсаидова, мы ознакомились с этим четырёхугольным зданием. По мнению М.Х. Халималова, это сооружение являлось мечетью, построенной до смерти знаменитого учёного Дауда Кудалинского. А также есть вероятность, что это сооружение надгробного характера, т. к. в более поздний период их устраивали только над могилами святых – шейхов, с помещением внутри его надмогильного камня. Мавзолей представляет собой четырёхугольное здание с 4-х скатной крышей. Длина его с северной стороны 7,3 м, высота с северной стороны – 1,55 м, с южной – 2,25 м. Вход расположен с восточной стороны. Сооружение не имеет на себе какой-либо резьбы или украшений. Только над дверью в каменной кладке мавзолея сохранилась надпись на арабском языке:


Дагестанские святыни. Книга вторая

«Мечеть учёного из учёных шейха Дауда ал-Кудали»


Мавзолей сложен из местного рваного, скальной породы камня. При входе в помещение расположена лестница в три ступени: длина – 1,33 м, ширина – 4,46 м. Наблюдаются перепады высот от северной стены к южной. На южной стороне находится михраб. Пол в помещении глинобитный и покрыт ковриками, подаренными сельскими жителями. Также внутри имеются два оконных проёма, а в восточной стороне – проём для освещения. На внутренних стенах штукатурка из местной глины. На потолке проём, который, по легенде, помогает жителям во время засух. Открывать проём имеют право только родственники шейха. Как и все жители, они из простых семей и занимаются сельским хозяйством. Известно, что в начале ХХ в. проём открывала дальняя родственница шейха Дауда Абдулахидова Батина. После её смерти и до сегодняшнего дня это делает её племянник Магомед-Мирза (1930 г.р.).

На крыше сооружения, нет прогонной балки, но имеется перекрытие из девяти балок, покрытых досками. Могила шейха Дауда ориентирована с запада на восток. Длина могилы – 2,38 м, ширина – 1,12 м. Вокруг места захоронения небольшой бордюр толщиной 0,21 см. С западной стороны установлена каменная стела высотой 1,5 м, шириной 43 см (нижняя часть), 57 см (верхняя часть). Толщина камня 10 см. У основания стелы лежат два камня: овальной и круглой формы. По мнению М.Х. Халималова, эти два камня должны располагаться на плите, и общий вид будет представлять собой очертания человека.

Что касается лицевой поверхности камня, то она разделена двумя вертикальными линиями на три участка. По схеме украшения можно определить «акушинский вариант». Две боковые полосы покрыты растительным орнаментом в мелком рельефе с изображением сердечка с пятилистником. Средняя полоса содержит врезную надпись в три строки:


Дагестанские святыни. Книга вторая

1. Эта могила

2. принадлежит учёному Дауду

3. шейху Кудали

Надпись не датирована.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Могила Дауда Кудалинского.


В верхней части выбит большой медальон, внутри которого выступает двенадцатидольчатый медальон с шишкой. На нём можно прочесть надпись с формулами – восхвалениями Аллаха:


Дагестанские святыни. Книга вторая

По предположению А.Р. Шихсаидова, эти формулировки характерны для калакорейшских памятников XVII–XVIII вв.

На обратной же стороне плиты шейха Дауда надпись повторяется только другой системой письма. За могильной плитой стоит деревянный шест, к нему привязаны кусок ткани белого и зелёного цветов. В северо-западном углу стоит другой шест, который находится рядом с надмогильным сооружением Али Хажиява ал-'Убуди (из Обода). Плита небольшого размера с рельефной надписью на арабском языке:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Хозяин этой могилы…

Остальная часть текста стёрта.


Большую часть жизни Дауд Кудалинский прожил в с. Тлях Гунибского округа (ныне Шамильский р-на). После своей смерти он был похоронен там же, позже перезахоронен в с. Кудали. Благодаря стараниям жителей бывшее место захоронения в с. Тлях осталось неизменным. На месте захоронения стоит надгробный камень, который находится внутри надмогильного сооружения. В помещении стоят два надмогильных камня. Первый обработанный камень из белого мрамора высотой 80 см, толщиной 8 см, шириной 44 см. В центре выбита стилизованная шамхальская эмблема. По всему периметру текст в две строки на арабском языке:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Хозяин этой могилы Дауд,

Да освятит Аллах его дух.


По торцевым частям мелкий растительный орнамент. За ним стоит другой камень скальной породы с острым концом: высота – 110 см, ширина нижней части – 80 см, верхней – 40 см, толщина – 5 см. Длина надмогильного глиняного сооружения 2,25x56 см, высота – 35 см. Помещение ориентировано с запада на восток 2,50x3,20 см. У входа с западной стороны встроен камень с арабской надписью в четыре строки (размеры 50x32).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Надпись о реставрации могилы восьмого числа месяца Рабиуль-аввал 1315 г.х. / 1937 г.


Это место является зияратом для тляхинцев и кудалинцев.

Не менее важным историческим памятником является могила шейха Магомеда, которая относится к 1111 г.х. (1693 г.). Могила расположена на кладбище ХIоболазул кIалла. Его надмогильное сооружение относится к крестообразным. Вокруг могилы построена ограда из камня.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Могила шейха Магомеда.


Искусство резьбы по камню представлено растительным орнаментом. В селе такие плиты могли позволить себе только богатые или знаменитые люди. А по их количеству можно понять, что таких людей было мало. Ну и к полуцилиндрическим памятникам можно отнести могилу Ибрагима 1322 г. х. (1904 г.). Камень расписан очень красивым растительным орнаментом, а сбоку изображены рука и кинжал. На камне можно прочесть надпись:

Скончался сын Умара,

Да простит Аллах их обоих.


Селение Кудали известно такими учёными, как Гасан Старший из Кудали (нач. XVIII в.), Омар-Джан из Кудали (ум. в 1801 г.), Гасан Младший (ум. в 1878 г.), Муртаза Гасанов (1873–1937 гг.), Камиль Эльдаров (1886–1973 гг.), Халил Фаталиев (1915–1959 гг.).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дагестанские святыни. Книга вторая

Могила Зугьуни 1322.


Гасан Старший из Кудали (нач. XVIII в.), поэтическое наследие которого является значительным вкладом в историю аварской литературы раннего периода, родился в семье крестьянина Хаджимагомеда. Годы жизни точно не определены, и в литературе встречаются разногласия. Так, у М.-ССаидова дата смерти

Гасана Старшего относится к 1700 г., а у А. Гамзатова приблизительно к 1795 г. Вероятнее всего, что в статье М.-С. Саидова речь идёт о дедушке Гасана Старшего, который был современником Мухаммада Кудутлинского и учился с ним у известного ученого-арабиста Шабана из Обода (ум. в 1667 г.). Медресе, в котором они учились, пользовалось большой популярностью в Дагестане, а они были его лучшими учениками.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дом Гасана Младшего.


У А. Гамзатова речь идёт о Гасане Старшем, учениками которого были известные алимы Дагестана, такие как Омар-Джан из Кудали (ум. в 1801 г.), Нурмухаммад Аварский (ум. в 1834 г.), Сайд Араканский (ум. в 1834 г.), Мухаммад Ярагский (ум. в 1838 г.), Махди-Мухаммад из Согратля (ум. в 1840 г.).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Могила Гасана Младшего.


По преданию, Гасан Кудалинский обучался в Согратле, и в начале своего обучения наука давалась ему тяжело. Первый приезд из Согратля запомнился ему надолго. Дедушка, узнав о его трудностях в обучении, так поговорил с ним, что довёл его до психического расстройства. В эту ночь после долгих раздумий и переживаний у него наступило прозрение, и открылась память. После второго приезда из Согратля Гасан поразил деда своими знаниями.

Мухаммад Ярагский в своём сочинении «Асар» приводит множество цитат из трудов арабо-мусульманских мыслителей, в том числе и Гасана ал-Кудали.

Саид из Аракани, внук Абубакара из Аймаки (ум. в 1791 г.), с детства воспитывался у своего деда и учился у него грамматике, фикху и хадисам. Позже Саид продолжил изучение риторики, персидского и турецкого языков у лучшего друга своего деда – Гасана Кудалинского. Абубакар – хаджи и Гасан-эфенди составили свой аварский алфавит аджамской системы. По предположению М.-С. Саидова, алфавиты этих авторов по существу почти не отличаются от алфавита Таййиба (XVII в.).

Каждый год Гасан Кудалинский ездил в Ахалцих, где собирались учёные. И в одной из своих поездок Гасан Кудалинский взял Саида с собой, чтобы представить почётному кругу учёных, которые собирались для обсуждения новых работ. Это произвело на Саида огромное впечатление. По его словам, он очень любил и уважал своего учителя и не забывал до конца жизни.

Другой учёный Назир из Дургели пишет в своём сочинении «Нузхат ал-азхан фи тараджим улама’ Дагистан» о Гасане Кудалинском так: «Хасан ал-Кудали ал-Авари был выдающимся учёным своей эпохи, весьма проницательным человеком своего времени. Он наилучший из достойных, учился у знаменитых людей, которые окружали его».

По свидетельству Али Каяева, Гасан-эфенди был крупным знатоком математики, физики, астрономии, философии и оставил после себя ряд произведений на арабском языке.

Его основная работа – «Хашийа ‘ала шарх Талхис ал-мифтах». Будучи знатоком рационалистических наук, богословия и филологии, он является автором субкомментария к книге «Ал-Вафия шарх аш-Шафия» («Достаточная для комментария Шафия») по морфологии арабского языка. Автор комментариев по вопросам мусульманского права, в том числе к сочинению Джалаладдина ас-Суйути (ум. в 1505 г.) «Шарх ат-тасбит»; субкомментария из «Шарх ал-Мухтасар» к риторике («Хашийа ‘ала Дибадж ал-Ма‘ани»), комментария к теологии. Является автором трактата «Рисала».

Сохранилось несколько рукописей, переписанных им. Это труд Мухаммада ал-Баркави «Изхар ал-асрар» и комментарий Мухаммада Кудутлинского к мусульманской логике.

Гасан Кудалинский одним из первых создал на аварском языке стихи в жанре «турки». По мнению Б.М. Атаева, он тем самым показал возможность аварского языка «потягаться» с арабским языком, на котором принято было создавать стихи в этом трудном жанре. Его перу принадлежит 7 прекрасных стихов («турки») на аварском языке: «Цо лъаалалда жаниб ункъцол хисулеб дунял…» («Времена года»), «Данде Бер къазеанги мун хвалида божуге…»(«Не верь смерти»), «Жиндир акълу боса-рав нахъе енеккуларо…»(«Потерявший разум»), «Леян ахидал ахмакъ нухда нах вуссунаро…» («Тот, кого называют дураком, назад не возвращается») и т. д.

В творчестве поэта встречаются традиционные в горском обиходе пожелания и проклятия на аварском языке. Часто он обращается к пословицам, афоризмам, которые особенно отличаются литературной выработанностью. Вполне закономерно, что его двустишия, отдельные строфы вошли в аварский язык как мудрые афоризмы и пословицы.

Он написал историческое сочинение под названием «Манхул ал-Магази» («Достоверное о войнах за веру»), которое посвящено ранней истории халифата, ранним арабским завоеваниям, а также жизни пророка Мухаммада. Имеются подробные сведения о происходивших после смерти Мухаммада смутах и кровопролитиях среди его последователей.

Как указывает А.Р. Шихсаидов, этот труд упоминается в каталоге арабских рукописей, который хранится в библиотеке

Принстонского университета. В коллекции библиотеки сохранилось два списка этого сочинения, один из которых был переписан в сентябре 1826 г. для Даниял-Султана.

Полная версия сочинения «Манхул ал-Магази» переписана в 1232/1816 г. Переписчик – Исмаил б. Али из селения Курах. Данный экземпляр находится в Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН.

Известно, что Гасан Кудалинский был знатоком астрономии и, по преданию, имел редкие для того времени астрономические приборы, часть из которых он приобрёл в период пребывания на Востоке, а другая часть изготовлена по его чертежам в Дагестане. С помощью этих приборов он вёл наблюдения за небесными телами, предсказывая их перемещение, затмения солнца и луны.

Накануне своего отъезда в Мекку он передал эти приборы Нурмагомеду Аварскому, считая, что в Дагестане нет человека, который мог бы обращаться с ними подобно ему. Часть этих приборов хранится в кудалинском музее.

К концу жизни Гасан Кудалинский переехал из своего родного селения в Сирию. Он умер и похоронен в Дамаске приблизительно в конце XVIII в. Место расположения могилы неизвестно.

Творческое наследие, на наш взгляд, этой одной из интереснейших личностей в истории Дагестана требует глубокого изучения и исследования. В этом направлении предстоит проделать большую поисковую работу для того, чтобы открыть ещё одну сторону богатого исторического прошлого нашего края.

Другим видным учёным XVIII в. в Дагестане являлся Омар-Джан из Кудали. Сведения о его жизни очень скудны. Немного о его биографии мы можем узнать из «Антологии дагестанской поэзии» М. Гайдарбекова. Год рождения Омара установить не удалось. По всей вероятности, он родился в сороковых годах XVIII века, т. к. он являлся современником Гасана Старшего из Кудали.

В детстве Омар-Джан учился у алимов своего селения. Основным его учителем позитивных наук считается знаменитый Гасан Старший. У него же он выучил турецкий и персидский языки. Позже Омар продолжил изучение математики и астрономии у других известных преподавателей, таких как Исмаил Шиназский и Магомед Убринский.

Назир из Дургели пишет о нём так: «Кади Омар ал-Куда-ли ал-Авари, он же превосходный учёный по гуманитарным наукам, высокообразованный эрудит, великолепный искатель истины, смышленый, выдающийся знаток шариата и письма. Он был долгое время кадием в г. Таргу и был одним из самых близких людей шамхалов».

Тарковские шамхалы приглашали к себе самых лучших арабистов. Главным кадием у них становится Омар-Джан Кудалинский. Он был окружён всеобщим уважением и почётом до конца жизни. Главный кадий был очень близким и доверенным человеком у шамхалов. Самая важная переписка проходила через его руки. Он находил время и для своих любимых занятий – преподавания и сочинительства.

Омар-Джан был глубоко, всесторонне образованным учёным с широким кругозором. Он преподавал все науки, в том числе и естественно– математические. Но больше всего он был известен как замечательный логист.

Омар-Джан написал примечания «Фатх ал-Галиб ала ал-мубтадин ат-талиб» («Откровение побеждающего (Бога) начинающему ученику») к толкованию «Мулла-Оглы», который, несмотря на чрезвычайную трудность и запутанность, был очень популярен среди арабистов Дагестана. Не каждый мог объяснить и толковать его, а тем более преподавать по нему.

До нас дошло интересное предание о причине, заставившей Омар-Джана написать своё произведение «Фатх ал-Галиб». Как-то Гасан Старший спросил у вернувшегося сельчанина, который учился в Тарках, по какой книге он проходил обучение и кто был его учителем. Узнав, что книга называлась «Мулла-Оглы», а учителем был Омар Кудалинский, он насмешливо спросил: «Разве слепой Омар может видеть тонкости «Мулла-Оглы»? (Дело в том, что Омар на один глаз был слепой. – М.З., Г.С.)». Омар-Джан, узнав об этой злой шутке, решил доказать всем, что он не хуже других знает «Мулла-Оглы», и начал составлять «Фатх ал-Галиб».

Халил Тлярошский (ум. в 1892 г.) высказал серьёзные возражения против некоторых толкований Омара. Некоторые из них заканчиваются резкими выражениями вроде: «Подумайте серьёзно и не торопитесь, потому что высказывания многих из превосходных ученых, хотя они очень способны и образованы, могут показаться Тебе иногда миражом воды в пустыне!».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Махачкала. Могила Омар-Джана.


Кроме «Фатх ал-Галиб», Омар-Джан оставил и мелкие примечания, и комментарии почти по всем наукам. Из литературной и научной прозы Омара сохранились только несколько писем, посланий и научных статей.

Одним из лучших его стихосложений является стихотворный комментарий «Тахмис» на касыду имама Шафии, который начинается словами: «Ты разбуди свои веки, о несчастный, от дремоты…».

М. Гайдарбеков отмечает, что во всех его работах наблюдаются естественность, мягкость, уместность, так что такое обилие поэтических приемов не вызывает запутанности, искусственности и отталкивания.

Саид Кудутлинский относит Омар-Джана Кудалинского к одному из трёх самых красноречивых дагестанцев в области арабского языка, двое из которых были Саид Араканский и Йусуф Аксайский.

Омар-Джан Кудалинский умер в Тарках. Он похоронен на старом кладбище, на правом берегу Октябрьского канала. На его могиле стоял надмогильный камень, на котором было написано:

«Я буду искать знания или умру в городе, где редки слезы на моей могиле. Приобретенные знания, о моя душа и моё знание, – это не наследство моих достопочтенных предков или же родни. (Стихотворение арабского поэта).

Под этими строками следующее:

Да помилует Аллах моего брата,

Лучшего из кадиев, Омара ал-Кудали!

Клянусь Аллахом, он был горой среди гор науки.

В год 1216 от хиджры Пророка/ 1801-02 гг.».

Имя и наследие Гасана Кудалинского-младшего не были известны научной общественности до недавнего времени. Пока обнаружено только несколько его писем и работ, в том числе поэма, посвященная борьбе горцев под руководством Шамиля.

В этой поэме Гасан Кудалинский выступает как патриот, считающий эту борьбу справедливой, направленной против иноземных поработителей и ханов. Причины поражения горцев мыслитель усматривает, во-первых, в предательстве шамилёвских наибов, во-вторых, в том, что горцам и наибам надоела затянувшаяся война. Он резко осуждает многих наибов, которые своей жестокостью и несправедливостью оттолкнули горцев от борьбы.

Гасан Кудалинский, как и многие другие мыслители эпохи борьбы горцев, видел вину Шамиля только в том, что тот не сумел заставить наибов соблюдать справедливость и не нашел хороших людей.

Действительно, существующие в имамате условия не могли не породить новую знать и не возродить старые формы эксплуатации. Не понимая этого, Гасан Кудалинский искал причины неудач движения в явлениях морально-этического порядка – в испорченности нравов, подлости и продажности наибов. Обнаружено письмо, в котором изложены вопросы философского характера Зейда и ответы Гасана Кудалинского.

В Кудали сохранился дом, где жил Гасан. Сейчас в нём живут его родственники Гасановы.

Сохранилось очень мало сведений о жизни Гасана Кудалинского. Умер он в 1878 г. и похоронен в родном селе. Его могила находится на самом старом кладбище «музда хIуриб». Жители села посещают его могилу и по сей день. Свидетельство этого – большое количество завязанных кусков материи. Размер надмогильного камня примерно 1 м 30 см (длина) и 75 см (ширина). Размер могилы 2 м 20 см (длина) и 1 м 30 см (ширина). На камне можно прочесть надпись:

«Это могила друга Аллаха

шейха Хасана ал-Кудали».


Не менее известный учёный-арабист Дауд Кудалинский, по рассказам М.М. Халималова, большую часть жизни прожил в с. Тлях Гунибского округа (ныне Шамильский р-н) и проработал кадием, обучая детей исламским наукам в своём медресе. К нему приходили обучаться из всех близлежащих селений Гидатлинского общества.

Арабский учёный Ибн ал-Араби сказал: «Люди полагают, что шейх должен совершать чудеса и демонстрировать просветлённость. Между тем от учителя требуется лишь обладать всем тем, в чём нуждается ученик». А если проследить жизнь людей, которых называли шейхами, то это люди, которые были преподавателями мусульманских наук, суфиями или духовными наставниками.

Существует предание о том, что много лет тому назад из Аравии в Дагестан прибыли проповедники. По приезде они захотели встретиться с учёным-арабистом Даудом Кудалинским. По их просьбе их привезли в Кудали, но, к сожалению, они не застали учёного дома. Дауд был на свадьбе одного из жителей села. Гости остались ждать его дома, хотя засомневались: истинный ли он учёный-арабист, если ходит на свадьбы. В это время Дауду сообщили о приезде гостей, и он попросил привести их на свадьбу. Там их встретили очень радушно, посадили за один стол с Даудом, подали горячий хлеб и бузу. Шейх выпил со всеми и вышел из-за стола, только тогда арабы заметили, что в его стакане не буза, а молоко.

О смерти Дауда известно только то, что он умер в селении Тлях. Похороны проходили в тайне от его односельчан – кудалинцев, так как жители не допустили бы похороны шейха не на своей земле. Но долго скрывать смерть шейха Дауда им не удалось. Мужская часть населения отправилась в с. Тлях, ночью они тайно вошли в село, вскрыли могилу и выкрали тело. Из-за отсутствия носилок тело положили на деревянную лестницу. Женщина, жившая недалеко от кладбища, услышав шум, разбудила соседей. Жители, поняв, в чём дело, стали преследовать кудалинцев до ругуджинско-телетлинских гор. После долгих преследований и переговоров тляхинцы уступили. Дауд Кудалинский был похоронен в маленькой мечети, которая была построена при его жизни. С течением времени это сооружение многократно восстанавливалось благодаря М.М. Халималову. Оно является зияратом для жителей Кудали.

Муртаза Гасанов-Кудалинский (1873–1937) – учёный-арабист, астроном – родился в семье известного мастера по серебру Гасана Алибекова.

Ещё в раннем детстве Муртаза увлекся астрономией. Целыми ночами он наблюдал за движением небесных тел. Особенно его внимание привлекали солнечные и лунные затмения.

В 5–6 лет Муртаза, научившись у отца грамоте, умел прекрасно читать и писать по-арабски. Затем он обучался в местной мечети у известных арабистов Амиралава и Хосейн-диби-ра. Позднее Хосейн-дибир признавал, что его ученик Муртаза превзошёл учителя не только в богословских науках, но и в астрономии, арифметике и астрологии.

Большие способности к астрономии проявились у Муртазы во время его обучения в школах-медресе Кумуха, Согратля, Чоха, Хунзаха, Цудахара, Телетля, в которых он учился до 14 лет.

Часто Муртаза посещал родственников Дамадана Мегебского (учёного-энциклопедиста, математика, астронома), чтобы ознакомиться с его трудами, в частности с «Нужум» («Астрономия»).

С большим интересом он изучил «Новые Гурганские таблицы передвижения планет узбекского астронома М.Т.Улугбека с комментариями Дамадана Мегебского».

Молодой Муртаза не останавливался на достигнутом. Он искал и находил новых учителей – учёных в области астрономии. В с. Шангода он познакомился с популярным астрономом, медиком и астрологом Рафи-хаджи. Вместе с ним Муртаза впервые сделал попытку вычислить солнечные и лунные затмения.

В возрасте 17–18 лет Муртаза продолжил учебу у известного алима Али в с. Салта, который был поражен астрономическими и математическими способностями Муртазы. Он предложил юноше продолжить учёбу у известного учёного того времени Закарии-хаджи аль-Кудали из с. Силта. Однако обучаться у будущего учителя Муртазе не пришлось. Закария признал в Муртазе зрелого ученого-астронома. После этого Муртаза начал самостоятельно изучать труд Зейда Гасана по астрономии «МатIлагIу сугIуд» и «Таблицы движения планет» французского учёного-астронома Жозефа Лаланда. Однако новые книги поддавались ему трудно. Поэтому он часто ездил в Темир-Хан-Шуру к известному учёному-астроному Гамзат-хаджи Дациеву для консультации по непонятным вопросам.

После возвращения в родной аул Муртаза продолжал самостоятельно заниматься, делал вычисления солнечных и лунных затмений, составлял первые вечные календари, рузнаме, необходимые как для совершения молитв, так и для определения точного времени видимости Луны. Учёный с большой точностью составил таблицу восхода и захода Солнца, определил долготы дня и ночи для с. Кудали.

Муртаза часто рассказывал односельчанам о своих вычислениях, предсказывал солнечные и лунные затмения. По заказу Муртазы местный самоучка, мастер на все руки Магомед Далгатов изготовил ему деревянную модель небесной сферы «Кудра», секстант «Рубʹ ал-муджайиб», астролябию «Устурлаб».

Муртаза стал известен как ученый астроном в родном ауле и за его пределами. Обучаться астрономии к нему приходили ученики не только из Дагестана, но и со всего Северного Кавказа. У Муртазы обучались астрономии Али Каяев, Магомед Дибиров (сел. Гочоб), Абусуфьян Акаев (сел. Н.Казанище) и т. д.

В сентябре 1937 г. Муртаза Гасанов был арестован органами НКВД и без суда и следствия казнён в Махачкалинской тюрьме как «антинародный реакционный учёный». Родственники тайно, глубокой ночью, перевезли тело покойного в г. Буйнакск. Его похоронили на мусульманском кладбище города, рядом с мавзолеем учёного Сиражудина-хаджи из с. Инхо.

Все астрономические приборы и календари хранятся в школьном музее с. Кудали и у М.-М. Халималова Выходцем из с. Кудали был известный педагог и просветитель Эльдаров Камиль Магомедович, родившийся в 1886 г. Его родители владели арабской грамотой, которой обучили и своих детей.

У Камиля с детства проявились способности к языкам и большая тяга к знаниям. В семилетнем возрасте его отдали в медресе. Учеба продолжалась вплоть до 1917 г. Учился он в разных учебных заведениях Дагестана и Северного Кавказа. В совершенстве овладел арабской грамматикой, филологией, историей и канонами ислама, которым следовал до конца своей жизни. Его прекрасные способности к языкам позволили хорошо овладеть, кроме родного аварского, русским, арабским, кумыкским, турецким, персидским, узбекским и др. языками.

Февральскую революцию Камиль встретил в с. Н. Казанище, где продолжал совершенствовать своё образование. Он поступил на учительские курсы, чтобы продолжить свое светское образование. Занятия на них проводились на кумыкском и татарском языках.

После окончания курсов К.М. Эльдарова направили в распоряжение Гунибского наробраза. Затем, после месячной педагогической стажировки, назначили инспектором в с. Чох и делегировали для организации светских школ в Гунибском округе. Как полномочный представитель округа, он официально открыл школы во всех крупных аулах района – Чохе, Кудали, Согратле, Ругудже, Бацаде, Хоточе, Салте, Кулабе и т. д.

Немало усилий приложил К.М.Эльдаров к открытию школ в таких крупных селениях, как Телетль и Кахиб. В них он проработал несколько лет. Проводил большую разъяснительную работу среди земляков, говорил о плюсах светского образования, так как в те времена образование получали в основном религиозное. Много пришлось убеждать джамааты этих сел, чтобы выделили помещения для светских школ.

Очень сложно было в то время быть учителем, подобрать педагогические кадры, не хватало учебников, горцы неохотно отправляли в школы своих детей, особенно девочек. Жили дагестанцы бедно, и каждая пара рабочих рук в семье была на учете. Камиль Эльдаров часто вспоминал, как было трудно налаживать систему образования горцев в первые годы Советской власти. Было сильное противостояние со стороны богатых людей и духовенства. Зачастую в столице республики проходили жаркие дискуссии, споры интеллигенции об общественном устройстве Дагестана. Камиль Эльдаров очень симпатизировал Махачу Дахадаеву, с которым никто не мог сравниться в красноречии и логике. Он часто выполнял поручения Махача, а когда тот уехал в Астрахань, Камиль Эльдаров вернулся в свой Гунибский район.

Огромен вклад К.М. Эльдарова в открытие и организацию ликбезов, школ для обучения взрослых грамоте. Немного легче стало в середине 20-х гг. После нескольких лет просветительской деятельности учителя в сёлах постепенно стали пользоваться уважением. Педагогический состав пополнился новыми кадрами. В районе стало больше школ. К.М.Эльдаров стал любимцем народа, его популярность росла из года в год.

Перед войной Камиль Магомедович преподавал в Гергебильской школе, затем вновь в Кудалинской. Когда началась война, решил добровольцем уйти на фронт, но Гунибский военкомат отказал ему в этом, так как ему было 55 лет, к тому же в горах было трудно с учительскими кадрами. Пришлось вернуться в школу. В эти годы К.М.Эльдаров активно занимался литературным творчеством, опубликовал ряд патриотических стихов в газете. Он написал букварь в стихах, о содержании которого рассказал на республиканском совещании учителей, рукопись была представлена в Институт школ республики. Много внимания он уделял методике преподавания в начальных классах.

В послевоенные годы работал в Гунибском детдоме, даря сиротам отцовскую любовь, был им надежным старшим другом.

Проработав 40 лет учителем, он вышел на пенсию и до своей кончины в 1973 г. жил в родном Кудали. Продолжал активную литературную и общественную деятельность, писал стихи, статьи и рассказы. Многие его ученики стали известными учеными, деятелями народного хозяйства и культуры. Среди них известный дагестанский ученый Х.М.Фаталиев, профессора братья Гирей и Гаджи-Магомед Гиреевы.

К.М.Эльдаров внес неоценимый вклад в культурное возрождение Дагестана, он по праву занимает достойное место среди первых советских учителей.

Особое место в плеяде учёных-кудалинцев занимает яркая и многогранная личность Халила Магомедовича Фаталиева. Он родился в семье крестьянина 21 января 1915 г. Его отец для своего времени был человеком просвещённым, окончившим мусульманскую школу. Некоторое время он работал писарем (на местном языке) в канцелярии участкового наиба.

В 1924 г., поступив в Кудалинскую начальную школу, Х. М. Фаталиев перешёл в школу аула Салта, т. к. в Кудали не было 4-го класса. Затем воспитывался в школе-интернате.

С самого начала сознательной жизни Халила Магомедовича Фаталиева отличали поразительная сознательность и целеустремленность, понимание долга перед обществом. Несмотря на многочисленные общественные нагрузки, 4-годичный курс техникума был завершен Фаталиевым за 3 года. В 1932 г. Дагестанский обком ВКП (б) направил его на учёбу в рабочую аспирантуру МГУ. Вскоре аспирантура была ликвидирована, а Х.М.Фаталиева оставили на физико-математическом факультете МГУ для продолжения учёбы.

Можно только поразиться, как быстро освоился 17-летний парень из одного из самых глубинных сёл Дагестана в высокоинтеллектуальном коллективе Московского университета. Ведь ещё в те годы он был одним из лучших университетов Европы, а факультет, где обучался Фаталиев, – одним из самых трудных. С 1935 по 1939 гг. он проработал в институте хозяйства, а с 1939 г.

Фаталиев был доцентом на кафедре теоретической физики Военно-артиллерийской академии.

В предвоенные годы в Дагестане остро чувствовался недостаток квалифицированных специалистов. Поэтому в 1940 г. его направили для заведования кафедрой физики Дагпединститута в Махачкалу.

С первых же дней войны Х.М.Фаталиев обратился в военный комиссариат с просьбой отправить его на фронт. Но энергичные и преданные науке люди нужны были в республике. В те тяжёлые годы Халил Магомедович приобрёл огромный авторитет среди студентов и профессорско-педагогического состава. Он работал заведующим вновь созданного отдела школ Дагестанского обкома ВКП (б). В партийной характеристике Фаталиева отмечалось, что он обладает организаторскими способностями, быстро ориентируется в обстановке, правильно и принципиально подходит к решению вопросов. В республике ощущался острый недостаток школьных работников, многие школы были реорганизованы, росло количество беспризорных детей, для которых нужны были детские дома и интернаты. Как пишет в книге, посвященной 5-летию со дня гибели Х.М.Фаталиева его близкий друг М.О. Сайгидов, надо было серьёзно подумать о подготовке кадров для всех отраслей народного хозяйства республики из коренных народностей Дагестана.

За достижения в развития народного хозяйства и культуры Дагестана Президиумом Верховного Совета СССР в 1944 г. Х.М.Фаталиев был награждён орденом «Знак Почета».

Научные труды Х.М.Фаталиева отличаются стройной логической последовательностью, свидетельствуют о широкой эрудиции и глубоких познаниях автора. Его острый ум быстро и глубоко схватывал суть самых сложных вопросов науки. Он обладал даром с чрезвычайной ясностью и лаконичностью раскрывать любую трудную проблему слушателям и читателям.

Широкое признание как философ и блестящий лектор Х.М.Фаталиев получил и за рубежом. Его монографии переведены на французский, румынский, немецкий и английские языки, его выступление на XII Всемирном конгрессе философов в Венеции вызвало оживленную дискуссию.

Х.М.Фаталиев ушел из жизни трагически, в полном расцвете сил, не реализовав многочисленных творческих планов. Он погиб 23 октября 1959 г. в возрасте 44 лет в авиационной катастрофе. Вся его жизнь была отдана служению науке, народу.

Всей своей жизнью он снискал глубокое уважение и любовь научной общественности. Народы Дагестана высоко ценили и горячо любили Халила Магомедовича за его талант и творческую деятельность. В знак уважения и памяти воздвигнут бронзовый бюст профессора Х.М.Фаталиева перед зданием Дагестанского государственного университета. Физическая лаборатория университета им. В.И.Ленина, организатором которой был Х.М.Фаталиев, Гунибская средняя школа и совхоз на родине профессора, в сел. Кудали, тоже носят имя Халила Магомедовича Фаталиева.

Яркая, самобытная история Кудали, научное наследие его видных представителей на сегодняшний день изучены очень мало. Предстоит большая работа в данном направлении, сулящая множество интересных открытий, которые закроют многие белые пятна, до сих пор ещё существующие в истории Дагестана.

Литература

1. Абдуллаев М.А. Мыслители Дагестана XIX-нач. XX вв. Махачкала, 1969.

2. Агларов М.А. Сельские общества в Нагорном Дагестане в XVII-начале XIX вв. М., 1988.

3. Айтберов Т.М. Институт главного наследственного кадия в политической системе Андалаля конца 16 – пер. половины 18 вв.// Духовенство и политическая жизнь на Ближнем и Среднем Востоке в период феодализма. М.,1985.

4. Атаев Б.М. Аварцы. Махачкала, 2005.

5. Гамзатов А.Г. Избранные произведения дореволюционных аварских поэтов. На аварском языке. Махачкала, 1990.

6. Дебиров П.М. История резьбы по камню в бывших Андалальском и Гидатлинском «вольных» обществах // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН Ф.3. Оп.3. д.32.

7. Каяев А. Биографии дагестанских ученых арабистов // РФ ИИАЭ ДНЦ РАН Ф.25х ОП. 1. Д. 4. № 1678 / Пер. с турецкого яз. Г.М.-Р. Оразаева.

8. Костенецкий Е.О. Записки об Аварской экспедиции 1837 г. Ч.2 // Современник. Т.24. 1850.

9. Магомедов М.М., Мамаев М. Кудалинская крепость // Советский Дагестан. 1971.

10. Османов М. – З. О. Поселения даргинцев // Материальная культура даргинцев. Махачкала, 1967.

11. Пашаева Ш.Ю. Мухаммад ал-Яраги и кавказский мюридизм. Махачкала, 2003.

12. Саидов М.-С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. на арабском языке // Труды XXV Международного конгресса востоковедов. Т.2. М., 1960.

13. Тахнаева. П. И. Христианская культура средневековой Аварии в контексте реконструкции политической истории (VII–XVII вв.) Махачкала. 2004.

14. Халималов М.М. Муртаза Гасанов-Кудалинский // Вестник ДНЦ РАН. № 16. Махачкала, 1998.

15. Шихсаидов А.Р. Ислам в средневековом Дагестане. Махачкала, 1969.

Страна алимов, страна поэтов


Дагестанские святыни. Книга вторая

Современен каждому новому поколению

Г. Г. Гамзатов


Богатое и многогранное литературное наследие Цадасы, достойное и почетное место, которое занимает он в истории нашей национальной культуры, оригинальный вклад, внесенный им в сокровищницу многоликой поэзии страны, обусловили неослабевающий общественный интерес к его жизни и творчеству, к его гражданской и поэтической личности, к его имени и делам.

Путь Цадасы был отнюдь не простым, но чрезвычайно плодотворным. Семьдесят четыре года прожил поэт и шестьдесят из них отдал делу становления и развития родной аварской поэзии и всей дагестанской литературы. В сознание своего народа Цадаса вошел как талантливый мастер сатиры и юмора, популярный баснописец и драматург, автор эпических поэм и лирических стихов. С именем Цадасы неразрывно связано становление в национальной литературе целого ряда новых жанров, утверждение в ней принципов и традиций реализма.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Селение Цада. Дом, в котором родился и жил Гамзат Цадаса. Ныне мемориальный дом-музей поэта.


На протяжении многих десятилетий Цадаса оказывал огромное воздействие на формирование духовного облика и эстетических вкусов горского читателя. «Это был самый острый ум современной Аварии, поэт, убивавший словом врагов нового, мудрец, искушенный во всех тонкостях народного быта, беспощадный ко всему ложному, смелый борец с невежеством, глупостью, корыстью», – писал выдающийся русский поэт Н.С.Тихонов, вспоминая свои встречи с Цадасой.


Дагестанские святыни. Книга вторая

В 1950 году за книгу «Избранное» Гамзату Цадасе присуждена Государственная премия СССР.


Свыше полувека истекло с тех пор, как Гамзат Цадаса ушел из жизни. Но жива память о нем. Продолжает свою жизнь наследие его. Все богаче и краше становится стихия его бессмертной поэзии. Имя Цадасы носят Институт языка, литературы и искусства Дагестанского научного центра Российской академии наук, Аварский государственный музыкально-драматический театр, Гоцатлинский художественный комбинат, многие колхозы, школы, улицы. Бескрайние просторы мирового океана бороздит теплоход, на борту которого начертано бесконечно дорогое для нас имя – «Гамзат Цадаса».

I

«День рожденья моего позабыт в родном ауле», – писал Цадаса в поэме «Моя жизнь». Между тем скупые строчки записи, сделанной отцом будущего поэта Юсупил Магомой на шмуцтитуле одной арабской книги, воспроизводят точную дату рождения Гамзата – 21 августа 1877 года.

Родина поэта Цада – аварский аул, по образному определению Цадасы, «величиною с ослиную голову», принадлежал

Хунзахскому участку Аварского округа. От наименования родного аула псевдоним поэта: «Цадаса» означает «из Цада». Аварский округ отражал специфические черты, присущие социальному и духовному облику населения Нагорного Дагестана. А его административный и культурный центр, древний Хунзах, еще хранил отпечаток могущественной некогда резиденции Аварского ханства.

Родители будущего поэта – отец Юсупил Магома и мать Бегун – считались неимущими узденями. Гамзату было 7 лет, когда умер отец, «умер, так и не узнав про нательную рубаху». Вскоре покинула свет и тяжелобольная мать. «Среди семи платков один я носил папаху», – писал поэт, вспоминая о себе и сестренках, осиротевших вместе с ним.

В те времена, пожалуй, единственным доступным учебным заведением в Дагестане была арабская духовная так называемая примечетская школа – медресе. В аулах Гиничутль, Гоцатль, Хариколо в школах этого типа волею опекуна получил образование и Гамзат. Двадцать лет скитался он из аула в аул в поисках «хороших» учителей и «состоятельных» школ и сумел накопить обширные знания по богословию, логике, этике, мусульманскому праву, по некоторым естественным дисциплинам. Поэт преуспевал и в области грамматики, лексики и стилистики арабского языка, восточного стихосложения, получил доступ к литературным, историческим и философским сочинениям Востока, творениям великих художников – представителей мусульманского Ренессанса.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Первые народные поэты Дагестана Гамзат Цадаса, Абдулла Магомедов и Сулейман Стальский. 1934 г.


И все же куда основательней и плодотворней оказалась жизненная школа Цадасы. Еще юношей пришлось ему добывать хлеб для многострадальной семьи, нередко выезжать на отхожие заработки, гнуть спину на строительстве железной дороги в г. Грозном, трудиться лесосплавщиком у отрогов Главного Кавказского хребта. «Как продолжительна ни была учеба, но главные уроки мне преподала жизнь», – писал поэт. Науку жизни Цадаса постиг в ходе последующей служебной деятельности, главным образом в годы работы в должностях сельского дибира, шариатского судьи, учителя духовной школы.

Начало творческой биографии Цадасы относится к 1891 году, когда четырнадцатилетний юноша написал и обнародовал первое самостоятельное сочинение, известное под наименованием «Собака Алибека». Едкая сатира на состоятельного соседа поэта была воспринята сельчанами с ликованием, а хозяином собаки – с кровной обидой.


Дагестанские святыни. Книга вторая

На лужайке в родном ауле. 1948 г.


С самого начала поэтическому таланту Цадасы было свойственно стремление извлечь поэзию из жизни, обращение к образам и темам, подсказанным реалиями действительности, а не литературной традицией.

Не лежит моя душа к песнопениям любовным, Я хочу служить стране словом грозным, полнокровным, – писал поэт, характеризуя свое эстетическое кредо, которое получило красноречивое определение «третьей струны древнего горского пандура». Не случайно первые же стихи Цадасы своей напускной патетикой и иронией низводили предмет до смешного. Но замечательно то, что высшего эффекта Цадаса достигал пародированием не только явлений действительности, но и устоявшихся и устаревших жанровых и стилевых канонов национальной художественной практики, юмористической их стилизацией. Новаторски уловил Цадаса момент кризиса определенной модели национального художественного мышления, скажем, типа так называемых песен о набегах или песен о любовных похождениях.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гамзат Цадаса с супругой Хандулай. Махачкала, 1950 г.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гамзат Цадаса с сыном Расулом у родного аула Цада. 1948 г.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гамзат Цадаса с сыном Гаджи. Буйнакск, 1950 г.


Еще дореволюционный период творческого пути Цадасы позволяет признать, что самая сильная сторона его реализма состояла в сатирическом изображении действительности. Беспощаден был поэт, например, к таким отвратительным чертам социального зла, как стяжательство, накопительство, чинопочитание, различные проявления идеологии клерикализма и патриархальщины.

К чему мне богатство, добытое всюду,

Где подлость царит, где неволя тяжка?

Завидовать мелкой душонке не буду,

Что нагло жиреет за счет бедняка,

– писал поэт еще в конце XIX столетия в «Стихах о харчевне», утверждая нравственное превосходство честной бедности над тунеядством. В другом ключе решена проблема столкновения интересов народа и властей, проблема социальной несправедливости в стихотворении «Поход по тревоге». Аллегорично выражение Цадасы, по-эзоповски подразумевающее «сильных мира» и «послушных им рабов»:

Буйволы, сожравшие пшеничное поле, – на воле,

В темницу же загнаны телята беззубые.

Вот до какого впечатляющего сатирического обобщения действительности поднялся Цадаса. Строки эти уже тогда вошли в обиход лексической идиоматики аварцев. А сейчас они звучат как написанные сегодня. Или обратимся к знаменитой басне-сатире Цадасы «Дибир и Хомяк». В ней, как и в пародии «Алил Магома – дибиру», Цадаса вплотную подошел к отрицанию пресловутого непротивления злу насилием, реакционнейшей концепции примирения с действительностью. Это не просто проявления богохульства и непочтения к слою имущих. Критикуя ханжество и лицемерие, корысть и эгоизм новоявленных предпринимателей и реакционного духовенства, Цадаса шел к утверждению положительного идеала, и этот идеал был окрылен нравственно-эстетическими критериями реализма – гуманизмом и демократизмом.


Дагестанские святыни. Книга вторая

В 1944 г. Гамзат Цадаса награжден орденом Ленина в связи с 50-летием литературной деятельности.


Гуманизм и демократизм поэта лучше и ярче всего проявились в изначальной обращенности его творчества к социальным низам горского общества, обездоленным и задавленным жизнью и обстоятельствами, к людям малоприметным, слабым, безвольным, приниженным. Вместе с тем человеческая обычность и социальная конкретность как характерные черты типизации у Цадасы имеют своим подтекстом ощущение народа как потенциальной силы, ощущение тревог жизни, но не проповедь примирения, умиротворения, благополучия. Заселяя свои произведения не исключительными героями, а самыми обычными, простыми, так называемыми «маленькими людьми» из горской действительности, выписывая правдивые картины национального быта дагестанского аула, высказывая горькие истины о крестьянской психологии обреченных людей, о рабской привычке к повиновению и безмолвию, – вспомним исповедь Хасая, мол, «спина болит, коль ноша не давит», – Цадаса раскрывает горцам глаза на правду жизни, поднимает их самосознание. Обращаясь к мировоззренческим аспектам дореволюционного творчества Г. Цадасы, следует иметь в виду, что поэт принадлежал к плеяде национальной демократической интеллигенции, которая как бы ощупью, порой интуитивно шла к постижению окружающего мира в его социальных противоречиях, хотя и не представляла его в четких классовых категориях. Исходной позицией его реализма явился острый конфликт между народным самосознанием и несправедливостями современного общества. Этим обусловлен и происходивший в его дореволюционном творчестве процесс сосредоточения, накапливания и усиления элементов критического реализма. Критическое отношение Цадасы к действительности эстетически четко дифференцировано в сатире и юморе, в богатом многообразии их приемов и типов. Именно в сатире и юморе наиболее рельефно выразились верность правде жизни и народный характер видения действительности. В них же нравственный и демократический пафос творчества поэта. Сатира и юмор – творческий удел Цадасы как художника, как реалиста. Цадаса мог бы вслед за Львом Толстым повторить: «Герой моих произведений – правда».


Дагестанские святыни. Книга вторая

В гостях у Гамзата Цадасы делегация Союза писателей СССР. Сел. Арани, Хунзахская крепость близ аула Цада. Слева направо: комендант крепости красный партизан А.Магомаев, Газмзат Цадаса, Н.Тихонов, ВЛуговской, П.Павленко. 1933 г.


Идейно-художественные истоки творчества Цадасы следует видеть в родном фольклоре и литературных традициях народа. Без народного творчества, без предшествовавшей национальной литературы в лице создателей новой аварской поэзии – Али-Гаджи из Инхо, Эльдарилава из Ругуджа, Чанки из Батлаича, Махмуда из Кахаб-Росо – Гамзат Цадаса как национальный поэт был бы невозможен. Но, как известно, Цадаса не перепевал, а утверждал, развивал и обогащал накопленный до него художественный опыт. Это обстоятельство, очевидно, он и имел в виду, когда писал: «Я продолжил в горах свою тропу».

II

Сорок лет, полных забот и тревог, было за плечами Гамзата Цадасы, когда наступил семнадцатый год, ознаменовавший начало ломки современного социального и духовного уклада человека и общества. Логика всей предшествовавшей жизни с неизбежностью должна была привести и привела Цадасу к относительно безболезненному выбору в сложнейшей ситуации, когда «в течение трех зим и трех весен люди прожили в тумане», когда в Дагестане, «как стакан передают собутыльники друг другу, так один бандит и вор власть передавал другому». В переломный период истории своего края национальный поэт сумел чутко прислушаться к биению пульса родного народа. Он становится не просто сторонником, но и поэтическим глашатаем обновления жизни в горах. Поэт сотрудничает в органах новой народной власти, работает членом и председателем Аварского окружного шариатского суда, председателем продовольственного комитета и комиссаром народного хозяйства Хунзахского участка, секретарем редакции областной аварской газеты «Красные горы», секретарем Хунзахского районного и окружного исполкома.

Для Г. Цадасы это означало рубеж, за которым началась новая, несравненно более содержательная, более богатая, более вдохновенная полоса творческой и жизненной биографии. Отныне главным делом его жизнедеятельности становится литература, она определила его гражданское и общественное лицо как певца трудового народа.

«К горской бедноте» (1920) – так озаглавил Цадаса одно из первых своих послереволюционных произведений, опубликованных в 1921 г. в газете «Красные горы». Стихи эти представляли собой поэтическое воззвание к горскому крестьянину, разъяснявшее ему смысл «кровью обретенной свободы», предостерегавшее его от «дружбы с недругом».

«Кого выбирать в Советы» (1921) – ставит вопрос Цадаса в одноименном обращении к горцам, впервые за всю историю удостоенным права избирать и быть избранными в органы государственной власти, народного самоуправления, и сам же отвечает: избирайте из народа, ибо «подлинные герои таятся под овчинными тулупами».

Поищите в народе.

В народе всегда найдете,

– писал поэт в своем поэтическом наставлении. Цадаса верил в смысл революции, которую еще предстояло совершить в психологии горца, в его сознании; хотел, чтобы батрак научился хозяйскому отношению к новой жизни, чтобы он усвоил то, что завоеванная свобода – это его свобода и новая власть – это его власть. И что свобода эта не сама пришла, а взята силой и стоила немалых жертв. И пользоваться ею – дано им, батракам. «Государство – наше, мы сами – государство», – говорил Цадаса.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Первая книга стихов Гамзата Цадасы на аварском языке «Метла адатов». Издание 1934 г. Даггиз. Обложка худ. М.Юнусилау.


Новый угол зрения, новое направление искусства, новые принципы рождались и складывались в горниле борьбы за преобразование социального уклада общества, в защиту завоеваний трудового народа, преодоление сопротивления низвергнутых классов в ходе всенародного движения за новую культуру и новый быт, в стремительном наступлении на бастионы невежества, в походах «культсанштурма», в энтузиазме обновления и возрождения материальной и духовной жизни народа, за становление и упрочение творческих сил нового общества. Замечательным было то, что столь безболезненным и успешным оказался процесс вхождения огромного множества национальных литератур аварцев, даргинцев, кумыков, лакцев, лезгин и др., далеко не одинакового художественного опыта, несовпадающих эстетических традиций и стилевых течений, рационалистических и романтических навыков в новое и единое русло своего развития и переключение их на принципиально иной путь функционирования, путь осознанного и целенаправленного служения интересам народа.

Согласно меткой характеристике A.M. Горького, молодая советская литература жила «в состоянии войны со старым миром и в напряженном строительстве нового мира». Можно без преувеличения полагать, что немного – и не только в дагестанских литературах – художников слова, которые бы с такой идейной непримиримостью и эстетической убедительностью вели борьбу с неправдами старого мира, отрицали мерзости жизни, бросали дерзкий и отважный вызов такому могущественному и цепкому злу, как косность и предрассудки, рутина и пережитки, отсталые взгляды и вредные обычаи, которые претендовали на роль неизменных национальных традиций, с какой это делал Цадаса. При этом поэт безошибочно отличал подлинно национальное от псевдонационального. Всем нам понятна, например, беспощадная борьба Цадасы против варварского адата кровной мести, увековеченной стародавней дедовской моралью: «Кровь не высыхает, долг не пропадает».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Москва. На 1-м съезде советских писателей. Слева направо: в первом ряду – Э.Капиев, Г.Цадаса, Б.Астемиров, С.Стальский; во втором ряду – И.-Х.Курбаналиев, Т.Мелевич, А.Безыменский, Р.Нуров, Н.Тихонов, Р.Динмагомедов, Аткай. 1934 г.


Цикл сатир поэта на тему кинжала – это смелая и умелая нравственная дискредитация злого пережитка.

Тебе здесь нечего делать:

Теперь не дуло клинка,

А жатвенный серп и молот —

Народа мощь и рука.

Подлинный нравственно-этический суд совершил Цадаса над позорными проявлениями женского бесправия. Поэт ратовал за раскрепощение горянки, защищал ее от унижений, сетовал, что «из-за неверного взгляда на женщину мир хромает на одну ногу». В условиях, когда прошлое хотя и было перевернуто, но не изжито, а настоящее еще не проверено, не испытано, не подтверждено опытом, не закреплено, так важен сам угол зрения художника, вступающего в борьбу со старым миром.

Замечательно то, что эта борьба Цадасы с пережитками социального прошлого не сводилась к проповедничеству. Еще Эф. Капиев отмечал острую действенность сатиры аварского поэта. По свежим следам только что опубликованных стихотворных фельетонов и философско-этических наставлений Цадасы из районов и аулов гор поступали сообщения и отклики о том, как стихи поэта становились повесткой дня сельских сходов, на которых выносились решения об отказе горянок, скажем, от ношения чохто. Это же факт истории, что цикл сатир Цадасы, развенчавших культ кровной мести, возымел такой общественный резонанс, что в начале 30-х годов появилось массовое движение под девизом «Долой кинжал». Под тем же названием возникли в горах кустарные артели, занимавшиеся перековкой кинжалов на серпы. Примеры можно продолжать.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Справа налево: Сидят: Э.Капиев, Г.Цадаса, С.Милян. Стоят: Х.-Б.Аскар-Сарыджа, Н.Лаков, Р.Фатуев, М.Джемал. 1938 г.


Но бороться приходилось не только с элементами старого разложившегося общества. На пути вставали и трудности, возникновение которых связано с промахами новой власти. Сатирическое перо Цадасы развенчивало пороки бюрократизма и комчванства, всевозможные искривления и злоупотребления, проявления перерожденчества и отступничества, обывательщины и головотяпства.


Дагестанские святыни. Книга вторая

На Хунзахском плато у аула Цада. 1946 г.


Создавался своего рода совокупный сатирический образ новоявленного мещанина и приспособленца, подхалима и угодника, негодяя и мерзавца, который, как метко подметил А.М.Горький, «довольно успешно начинает строить для себя дешевенькое благополучие в стране, где народ заплатил потоками крови своей за право строить свою культуру». Как это созвучно тому, о чем писал Г. Цадаса и опубликовал еще в 1921 году в газете «Красные горы»:

О благодать, хурият,

Приволье-то какое!

Если бы только не мерзавцы в чинах,

Что рвут ее на части.

О Свобода – да живет она —

Как она прекрасна!

Если бы не хищники среди нас,

Что растаскивают добро.

(Подстрочный перевод)

Поэт оставался верен своей заповеди – «срамить публично лжеца и подлеца, невзирая на чин и ранг», «разоблачать в стихах несправедливости и непорядки, злоупотребления и глупость, невежество и лень». Цадаса как бы следовал ленинскому высказыванию о том, как «жизнь заставляет смотреть на себя, не отводя глаз и от самых возвышенных и от самых низменных ее сторон». В силу этого восприятие и утверждение нового мира и нового человека сопровождалось и достигалось отрицанием старого мира и прежнего, ложного героя. В критическом сознании народа до сих пор живы созданные Цадасой отрицательные типы, такие как Яхья, Султанбек и Кодолав…


Дагестанские святыни. Книга вторая

В кругу внуков. Сел. Цада, 1948 г.


Дагестанские святыни. Книга вторая

В родном ауле. 1947–1949 гг.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Встреча двух заочных друзей – народного поэта Дагестана и известного уральского сказочника П.Бажова на 1-й Всесоюзной конференции сторонников мира. Москва, Дом Советов, 1949 г.


Уникальным художественным явлением стал первый сборник стихов Г. Цадасы, получивший по воле автора красноречивое наименование «Метла адатов», чем-то родственное известной сатирической практике В. Маяковского. «Метла…» – это тоже своего рода правдивая картина данной эпохи в момент ее расставания с прошлым, расставания, так сказать, со смехом. Это смелый, дерзкий, уверенный рассказ умудренного опытом художника, пропущенный через фантазию и интуицию искусного мастера, виртуозно владеющего оружием сатиры. Это талантливая критика безобразного и порочного, правда, обращенная не в прошлое, а в будущее. Бытийная основа и житейская правда – вот на чем строился художественный мир «Метлы…» Цадасы.

Произведения Г. Цадасы отличаются высокой культурой смеха. Смех у него – не порождение раздражительности, желчного, болезненного расположения духа. Цадасе чужд смех ради забавы и праздного развлечения. В его основе – комизм живой правды. Смех этот добр, благороден, честен. Он разборчив, избирателен. Он легко различает «своих» и «чужих». Одних карает, других излечивает. Смех Цадасы всегда был очистительным и по сей день остается таким. Не случайно Гамзат любил называть себя «лекарем».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Слева направо: Председатель Совнаркома ДАССР А.Д.Даниялов, народный поэт Дагестана Гамзат Цадаса, Председатель Президиума Верховного Совета ДАССР А.-Г.Тахтаров, первый секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) А.М.Алиев, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда И.И.Мещанинов, 1949 г.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Поэт со своим литературным секретарем Магомедом Кебедовым у Хунзахского водопада. 1946 г.


Как известно, искусство в своей основе всегда есть борьба «за» и «против». Если одним крылом зарождавшейся и крепнувшей новой дагестанской литературы была борьба со старым, то вторым стало утверждение новых начал действительности. «Новый мир» – это было самое распространенное сочетание слов, свойственное эпохе 20-30-х годов. Оно служило наименованием печатных органов и поэтических сборников. Как не вспомнить: «чудо света» – Чохскую коммуну, прославленный Сталинаульский колхоз, новообретения аулов и людей, переселившихся из теснин гор на просторы равнин, красочный пейзаж садов, разведенных на склонах альпийского высокогорья, первый репродуктор в горном ауле и первую лампочку Ильича в сакле горца, первый автомобиль, мчавшийся по только что проложенным горным серпантинам, первый трактор, распахавший межи пашен, первый самолет над хребтами и долинами родного края – вот они, живые свидетели социальной нови, предмет восхищения и вдохновения художников слова Дагестана. Отсюда мажорность интонации, сгущенность настроения, возвышенность восприятия, «потребность часто не сказать, а крикнуть» (А. Воронский). На весь Дагестан прозвучал тогда голос Г.Цадасы:

Мы рек поседелых смирили стремнины,

И трудятся реки, вращая турбины.

Мы, большевики, – вдохновенные люди,

Еще и не то нами сделано будет!

Известная степень примеси романтики, идеальной трактовки явлений были свойственны в целом искусству 30-х годов. Нет, не о патетике, не о риторике в данном случае речь, а о пафосе как особом идейно-эмоциональном импульсе. Романтическая приподнятость литературы – от романтики самой действительности.

В поэзии Г. Цадасы трудовой подвиг соизмерялся с переделкой «человеческого материала», с закалкой людей, с совершенствованием личности. «Как куются люди?» – так назвал Г. Цадаса одно из лучших поэтических произведений начала 30-х годов, в котором к разработке темы труда подошел с философско-эти-ческой стороны.

Только труд растит людей,

Но труд с душой, вдохновением.

Если разом народ ударит,

То и киркой можно сокрушить скалы.

Дружное старание людей

Может воздвигнуть новые горы.

(Подстрочный перевод)

Незабываемое предвоенное время! Столько было в поэзии тех лет чувства любви к родине, гордости за ее защитников, уверенности в завтрашнем дне. Чутко дышала поэзия предчувствием грозных испытаний и грядущих побед. «Настанет день, настанет час, страна на подвиг кликнет нас», – писал Сулейман Стальский. Сухим держал порох и Гамзат Цадаса. И когда действительно настал час, поэт приравнял перо к штыку. И не только стихом сражался Цадаса. Он ездил по селам и аулам, живым словом ободрял людей. Не раз побывал престарелый поэт в воинских частях и на передовой фронта, вдохновляя бойцов на подвиг. Пламенное слово Цадасы звучало с трибун антифашистских митингов, со страниц центральной печати и по радио. И не только… Цадаса отправил на фронт двух своих сыновей, и они пали смертью храбрых – один в Севастополе, другой – под Сталинградом.

Особого разговора заслуживает трогательная переписка Цадасы с фронтовиками. Она была интенсивной, объемной, теплой. Письма шли не только от родных и близких, но и от далеких и незнакомых. Писали они, как говорится, и в прозе, и в стихах. Люди делились радостями и горем, спрашивали совета, «отчитывались» перед поэтом о своих боевых успехах. И Цадаса становится инициатором создания периодического печатного органа для этой переписки между фронтом и тылом. «Дагестан – своим фронтовикам» – так называлась газета, ставшая в те суровые годы явлением неповторимым и уникальным.

Однако главную роль играла, сражаясь и побеждая, все-таки поэзия Цадасы, патриотически-призывная, сатирически-изобличительная, острая, меткая, честная. Обогащенная в жанрово-стилевом многообразии, она была активной, действенной силой. И, как ни парадоксально, с особой силой заговорила в годы войны дагестанская лирика. Стихотворные послания на фронт и с фронта, письма подруги к любимому и его ответ с поля боя, песни матерей и сестер – огромен круг разновидностей лирических жанров, получивших бурный расцвет в творчестве Цадасы. Песни его пелись на фронте и в тылу.

III

Удивительно плодотворным оказался послевоенный период жизни и творчества старейшего поэта Дагестана. Теперь, на склоне лет, умудренный богатым жизненным опытом, Цадаса создает новые вдохновенные произведения, полные любви и признательности партии, Родине, народу. Глубокие раздумья о прожитом и пережитом, серьезная озабоченность будущим вылились у него в замечательный поэтический цикл, посвященный дружбе между народами, миру на земле.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Газета «Дагестан – своим фронтовикам» с обращением народного поэта Дагестана Гамзата Цадасы. 1943 г.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сын Гамзата Цадасы Магомед (1917–1943). Погиб под Сталинградом.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сын Гамзата Цадасы Ахильчи (1920–1942). Погиб под Севастополем.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Поэт с первой внучкой Патимат, дочерью погибшего на войне Магомеда. Махачкала, 1947 г.


Ярко прозвучал голос поэта в 1948 г. на I Всесоюзной конференции сторонников мира в Москве. Разумеется, Цадаса не был свободен от всесильных культовых веяний, но не они определяли пафос и содержание творческого облика поэта-реалиста, остававшегося верным правде жизни и только ей.

Ярчайшей страницей в творческой биографии Цадасы этого периода следует признать создание многопланового поэтического полотна – эпической поэмы «Сказание о чабане», расцененной литературной критикой как значительное явление в современной советской поэзии и выдержавшей многократные издания в стране и за рубежом. Это правдивая поэтическая летопись коренных социальных преобразований, осуществленных в горах, образный сказ о судьбах дагестанского крестьянства, картина борьбы со старым и утверждения нового, убедительная демонстрация того, как широко раздвинулись рамки духовного мира современного горца. Устами главного героя своей поэмы Али Хирачева Цадаса говорит:

Мы не только за район —

Мы за всю страну в ответе,

За державу, чей закон —

Справедливейший на свете.

Радостно отчизну-мать

Видеть в славе и расцвете,

И, когда хотите знать,

Мы за целый мир в ответе.

В понимании своей гражданской и патриотической ответственности за судьбы людей и общества, в утверждении этой ответственности состоит один из главных итогов творческого пути аварского поэта. Но поэт не просто декларирует свой идеал. Он дает целую программу его нравственного обоснования. Программа эта развернута поэтом в целостном цикле наставлений, обращенных к новому поколению, нравоучительных баснях и сказках, в замечательной этико-философской поэме «Уроки жизни» и др. Вот один из шедевров Цадасы:

В наших сутках есть ларцы,

Их всегда двадцать четыре,

Собираются туда

Нашей совести созданья.

В полночь ясную, когда

Тишина в подлунном мире,

Отопри их и взгляни,

Каковы твои деянья.

Сколько там никчемных дел.

Сколько важных, настоящих,

Сколько добрых и дурных,

Сколько тусклых и блестящих?

Заслужил ты похвалу

Иль достоин укоризны?

Сколько сделано тобой

Для народа, для Отчизны?

Нас не перестает поражать широта творческого диапазона Цадасы. Выдающийся мастер поэтического слова, он явился незаурядным драматургом, трагедии и комедии которого заложили основы национального театра аварцев. Цадаса известен и как автор замечательных басен и сказок, вошедших в сокровищницу словесного искусства народов Дагестана. Перу народного поэта принадлежит ценное исследование о творчестве бессмертного классика аварской лирики Махмуда из Кахаб-Росо и его современников. Исключительно плодотворной оказалась увлеченная работа Цадасы над переводами большого цикла политической лирики и поэмы «Руслан и Людмила» А.С.Пушкина, признанными лучшими образцами поэтического перевода на аварский язык.

В одном из интервью для прессы в 30-х годах Цадаса сетовал: «Мне как воздух нужна помощь, нужно больше общения с большим миром, с нашей великой страной, больше видеть людей и их жизнь». И помощь эта пришла к аварскому поэту прежде всего от далеких русских собратьев по перу – Николая Тихонова, Владимира Луговского, Петра Павленко и многих других, которые побывали в том далеком 1933 г. в Дагестане, в Ашага-Стале, в Цада. Это благодаря заботе и вниманию представителей русской культуры многие дагестанские художники слова получили выход на всесоюзную арену. Вошел в большой мир поэзии и Гамзат Цадаса.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гамзат Цадаса, писательница Кравченко и аварский поэт М.Сулейманов в Ташкенте на юбилее Алишера Навои в 1948 г.


На всю великую страну расширился круг его общения и дружбы. Близкими и родными стали для него имена С. Айни и Лахути, Джамбула и Гулиа, Купалы и Коласа, Табидзе и Леонидзе, Безыменского и Погодина… В переводе аварского поэта на русский язык приняли участие такие замечательные русские поэты, как Д. Бедный, Н. Асеев, Н. Тихонов, В. Казин, Н. Ушаков, Л. Пеньковский, особенно С. Липкин, с которым поэта связывала добрая дружба. Цадасу никогда не покидало чувство признательности великой русской культуре, русской художественной интеллигенции.

Незаурядной была личность Г. Цадасы, незаурядным был его талант. Они и принесли поэту всенародное признание. В 1934 г. одновременно с С. Стальским и А. Магомедовым Цадасе как «старейшему поэту, любимому широкими массами трудящихся горцев, сатирику, беспощадному разоблачителю пережитков старого быта и активному общественнику» присваивается только что учрежденное почетное звание «Народный поэт Дагестана». Тогда же поэт избирается членом Даг ЦИКа. Член Союза писателей СССР, Цадаса принимает участие в работе первых Вседагестанского и Всесоюзного съездов советских писателей в качестве делегата. Имя и дела Цадасы становятся достоянием всесоюзного читателя. В 1939 году Цадаса в числе видных советских писателей удостаивается высокой награды Родины – ордена Трудового Красного Знамени, а в 1944 и 1947 годах – орденов Ленина. В 1950 году народному поэту присуждается Государственная премия СССР. Цадаса избирается депутатом Верховного Совета ДАССР и Верховного Совета СССР.

Гамзат Цадаса достиг самых высоких ступеней признания и славы. Вместе с тем путь поэта не был сплошь усыпан розами, не всегда и не на всех этапах он был гладким и парадным. На этом пути были и крутые подъемы, и встречные ветры, и подводные рифы. Порой тяжело преодолевались барьеры и наскоки. Было время, особенно в 30-х годах, когда пролеткультовские ниспровергатели объявили поэта лишенным реальной перспективы. Вульгаризаторы зачисляли Цадасу в разряд попутчиков, дискредитировали его как выходца из чуждой среды, имея в виду духовное прошлое поэта. Со страниц республиканской газеты выдвигались хлесткие обличения Цадасы в «политической близорукости», а стихов его – в «контрреволюционной сущности». Непревзойденного мастера национального стиха высокомерно поучали, как писать стихи, и делали это случайные, малообразованные, окололитературные дельцы, карьеристы от искусства. Было время, когда поэт находился в полной изоляции. Как свидетельствовал Эф. Капиев в 1937 г., за полтора года не увидело света ни одно новое стихотворение Цадасы. Стихи его или браковались, или просто терялись в Союзе писателей Дагестана. То и дело занимались мелким подсиживанием народного поэта, а то и прямой травлей его.

Но Цадаса был испытанный борец. И он карал клеветников и пером, и словом.

Если кто спросит, скажи тихо и нежно,

Что нет покоя от воробьев да сорок.

Расскажи, что нет отбоя от своры клеветников,

Что запутан в паутине уличных склок.

То открываю, то закрываю двери судебных палат,

Сюда я не был вхож до нынешних седин.

Родословную деда взялись расследовать,

Того, кто слег под плитой за век до революции.

(Подстрочный перевод)

И в последующем широко в ходу были различного рода надуманные упреки и претензии, искусственно увязанные с известными «установками» по так называемому безродному космополитизму, по преодолению раболепия перед Востоком, по пресечению апологии «реакционного прошлого», «идеализации Шамиля и мюридизма». То и дело выдвигались стандартные обвинения в отсутствии в сатирах Цадасы положительного героя и преобладании отрицательных типов. Вкусовщина в оценках, перехлест в суждениях, ниспровергательский ажиотаж, страсть неусыпно бдеть – все это создавало ложные стереотипы реального процесса, а Гамзату Цадасе как сатирику доставалось больше всех. Но поэт оставался непоколебимым. Смело отстаивал он свои убеждения, хотя это было не всегда безопасно для его благополучия.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гамзат Цадаса. Последняя фотография во время болезни. 1951 г.


В республике помнят, например, публичные выступления Цадасы в защиту легендарного героя Хочбара, которого в 30-х годах пытались опорочить как одиночку-разбойника, в защиту народно-освободительного характера движения горцев Дагестана, которое пытались в конце 40-х годов представить как реакционное и инспирированное из-за рубежа, в защиту подлинно национальной природы творчества знаменитого Махмуда из Кахаб-Росо, неповторимый талант которого пытались поставить в полную зависимость от средневековой арабской поэтической традиции. Цадаса с большим тактом, чуткостью и редкостной разборчивостью обращался с исторической и духовной памятью народа и умел отличать подлинно национальные, прогрессивные, гуманистические традиции от псевдонародных, реакционных наслоений и искажений. В этом проявился светлый облик Цадасы как убежденного гуманиста и просветителя, как подлинно народного поэта.

* * *

«Способность творчества есть талант, – писал В. Г. Белинский в статье, посвященной И. А. Крылову, – а способность быть народным в творчестве – другой талант, не всегда, а, напротив, очень редко являющийся вместе с первым». Гамзат Цадаса обладал и одним, и «другим». Творчество его – о народе и для народа. Он был народным поэтом в самом глубоком, широком, истинном смысле этого понятия. «Я поэт, рожденный народом, и оружие у меня, отточенное народом. И библиотекой у меня был народ, и аудиторией у меня был народ. У народа брал, народу отдавал», – говорил поэт в 1950 году в речи перед избирателями.

Наследие Гамзата Цадасы продолжает свою жизнь. Оно всегда современно. Оно живо и сегодня. Он как убежденный борец против косного и рутинного, как сторонник всего передового и прогрессивного – вместе с нами, в числе подлинных борцов за преодоление зла, за оздоровление нравов, за обновление жизни.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Памятник Гамзату Цадасе, установленный в центре столицы Дагестана Махачкале. Скульптор – заслуженный деятель искусства Дагестана Хас-Булат Аскар-Сарыджа.


…В маленьком аварском ауле Цада, расположенном у подножия скалистых обрывов на высокогорном Хунзахском плато, в скромной горской сакле, сложенной из простого местного камня, там, где родился и провел многие десятки лет жизни Гамзат Цадаса, вот уже четыре десятка лет функционирует Государственный литературно-мемориальный музей дагестанского поэта. Идут в этот музей люди из самых разных краев – из родной Аварии и многоликого Дагестана, из дальних и близких областей и республик страны, нередки и гости из-за рубежа. Идут поколения за поколениями. И вспоминаются слова, сказанные в 1977 году на юбилейном вечере Гамзата Цадасы замечательной русской поэтессой Людмилой Татьяничевой: «Юношей и девушек в далеком двухтысячном и трехтысячном году ожидает радостная встреча с вечно молодым, жизнеутверждающим талантом Гамзата Цадасы.

Вечное да живет вечно!»

Саид Араканский

(Краткий очерк жизни и творческой деятельности)[1]

А. Р. Шихсаидов


XVII–XIX вв. – эпоха расцвета дагестанской арабоязычной литературы, дальнейшего развития собственно дагестанкой художественной и исторической традиции. Литературное наследие трех веков неразрывно связано с именами Шабана из Ободы, Мухаммада из Кудутля, Таййиба из Харахи, Дамадана из Мегеба (ал-Мухи), Мухаммада из Убры, Дауда из Усиши, Мирзаали из Ахты, Дибиркади из Хунзаха, Мухаммада сына Манилова, сына Араба, Исмаила из Шиназа, Мухаммада Яраги, Гасана из Кудали, Муртазаали из Урады, Джамалудина из Гази-кумуха, Саида из Аракани, Зейда из Куркли, Курбанали из Аргвани, Абдурахмана из Газикумуха, Мухаммадтахира ал-Карахи, Гасана Алкадари, Абусуфьяна Акаева из Нижнего Казанища, Джамаладдина Карабудахкентского, Назира из Дургели, Али Каяева и многих других.

Тематически это наследие дагестанских авторов охватывало многие дисциплины в сфере науки того времени – грамматику арабского языка, мусульманское право, комментарии к Корану, историю, догматику, этику, суфизм, поэзию, математику, медицину и др.

Как отмечал академик И.Ю. Крачковский, литература, созданная дагестанскими авторами, писавшими в XVII–XIX вв., носила универсальный характер: «… она энциклопедична, но в центре ее внимания лежат науки канонические, особенно экзегез и право… Дагестанские ученые того времени владели уже всей полнотой общеарабского наследия своих веков. В равной степени их интересовали и науки… и трактаты по математике… или по астрономии». При таком, казалось бы, богатом литературном арсенале приходится с огорчением отметить, что ни об одном из названных дагестанских авторов нельзя сказать, что его творческое наследие собрано хотя бы наполовину.

В этом контексте наиболее выгодно выгладит творчество Сайда Араканского (1763-4-1834), крупного дагестанского ученого, известного религиозного деятеля, преподавателя медресе, блестящего знатока арабского языка, арабской литературы, духовной культуры мусульманского мира, неутомимого переписчика рукописей, владельца уникальной библиотеки, автора научных работ по истории, грамматике арабского языка, арабской поэзии.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Общий вид.


Сайд Араканский родился в селении Аракани (ныне Унцукульского района) в 1177 г. хиджры (этот год хиджры начался 12 июля 1763 г. европейского летоисчисления). Его отец – Мухаммад (ум. в 1764 г.), сын Хаджи Абубакра Аймакинского, видного и популярного в Дагестане ученого, поэта, основателя и преподавателя медресе, автора большого числа трудов. Сайд рано приобщился к чтению, получил блестящее образование по многим дисциплинам (Коран, тафсиры, турецкий язык, персидский язык, грамматика арабского языка, мусульманское право, хадисы, риторика). Становление Сайда – человека широкой эрудиции – определялось тем, что он учился у двух выдающихся алимов того времени – Абубакара Аймакинского и Гасана Старшего Кудалинского.

Генеалогию Сайда Араканского традиция возводит к курай-шитам, племени пророка Мухаммада (Саид-Мухаммад-Абубакар Аймакинский – Муавия – Муавия II – Абдулдибир Буцринский, Алеппский, Мекканский, Курайшитский).

Возведение рода к курайшитам принадлежит исторической традиции, достоверность которой следует еще подтвердить. Эту генеалогию лично записал Абубакар в конце рукописи под названием «Минах ал-Маккийа» Ибн Хаджара ал-Хайсами. Но это была генеалогия по восходящей линии.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Старая часть села.


Обратимся к генеалогии нисходящей. У Абубакара Аймакинского и у его жены-араканинки по имени Хаджи-баба, или Айшат (дочери Гитинаваса), было четверо детей (Ахмад, Аминат, Абдурахман и самый младший по имени Мухаммад). Мухаммад родился в Аракани в 1144/1736, получил хорошее образование, в 20 лет уже хорошо знал «ал-Фава’ид ад-Дийа’ийа» Абдаррахмана Джами (ум. в 1492 г.) и другие грамматические сочинения. Мухаммад умер в селении Аракани в молодом возрасте в 1764 г., незадолго до этого у него родился сын, которому дали имя Саид.

Многие видные деятели науки и образования (Гасан Алкадари, Али Каяев, М. Гайдарбеков, М.-С. Саидов, Н.И. Покровский и др.) высоко ценили творчество ученого, его практическую деятельность по сохранению памятников письменной культуры, неутомимые усилия по приобщению своих учеников к знаниям и нравственному совершенствованию.

Литературное наследие Саида Араканского огромно. Однако оно не изучено, не собрано в полном объеме, не издано. Списки его сочинений разбросаны по всему Дагестану, попали в Америку, Европу, в страны Ближнего Востока. Но, тем не менее, литературному наследию Саида Араканского повезло больше, чем наследию других его современников. Благодаря усилиям М.Г. Нурмагомедова сохранено 500 писем ученого, в большинстве автографов, более 70 сочинений из его книжной коллекции. Али Каяеву, Магомед-Саиду Саидову, Магомеду Нурмагомедову, Мансуру Гайдарбекову принадлежит заслуга по выявлению ценных биографических сведений о нем, о литературном наследии ученого.

Мансур Гайдарбеков писал о следующих сочинениях Саида Араканского, дошедших до нас:

1) «Ад-Дурра аз-закийа фи шарх ал-Васийа ас-Сарсарийа» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
). Это комментарий к касыде религиозного, дидактического характера (Rudolf Mach. 1977. № 2867). Касыда написана в 1196/1781 г., когда автору было 19 лет. Автограф этого сочинения принадлежит М.Г. Нурмагомедову

2) «ал-Хаватир ал-лавами‘ фи асрар ал-каса’ид ал-джавами‘» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) («Сверкающие идеи о тайнах всеобъемлющих касыд»). Это комментарии и объяснения, которые Саид Араканский дал к стихам своего деда Абубакара Аймакинского на арабском языке. Касыд всего 13, все они на аварском языке, это в основном проповеди и дидактические тексты. Саид выбрал для комментирования только пять касыд. Эта работа выполнена в 1783 г., когда был жив еще его знаменитый дед, который одобрил работу внука, но выражал сожаление, что ряд аварских касыд остался без комментариев.

Относительно комментариев М.Г. Нурмагомедов писал: «Такое или подобное такому никто не слышал от людей науки в Дагестане, кроме как от Саида, который был юношей 20 лет. Оба этих сочинения, написанные собственноручно Саидом, хранятся у меня на правах наследника, так как я шестой «по генеалогии» Саида: мой отец Нурмухаммад, сын Каримат, дочери Кади Саду, сына Хаджи-баба, дочери выдающегося ученого Саида, а я шестой в этом перечне)».

3) «Касыда о порядках и методах обучения, она встречается почти во всех библиотеках дагестанских алимов и знатоков арабской литературы».

4) Касыда о «сердечных заболеваниях» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) чисто суфийская тема. (РФ ИИАЭ, ф. 14. № 2092(и).

5) «Нисф ал-иман», (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) текст чисто религиозного содержания. Рукопись также хранится в фонде восточных рукописей Института ИАЭ, в копии Хасана аш-Шукди (Ф. 14. № 106).

6) «Танбих ал-талиб ан тазйин умрихи-л-галиб» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) (об артикуляции в арабском языке, об относительных прилагательных. Рукопись хранится в фонде восточных рукописей (РФ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 104). Переписчик – Хасан аш-Шукди, 1272/1855.

7) «ан-Наджат фи тахридж ал-махаридж ва-с-сифат» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) – сочинение по фонетике, о месте и способах артикуляции. Рукопись хранится в фонде восточных рукописей (Ф. 3. Оп. 1. Д. 193). Автограф хранится у М.Г. Нурмагомедова.

8) Грамматический анализ и искусство чтения суры «ал-Фатиха» под названием «ал-Вадиха фи таджвид ал-Фатиха» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
).

9) Материалы продолжительной письменной полемики по самым разным вопросам между Саидом Араканским и Махди-

Мухаммадом Согратлинским. Они хранились, по словам Мансура Гайдарбекова, в библиотеке Махди-Мухаммада в Согратле и в других рукописных собраниях.

10) «ал-Кавл ас-садид фи джаваб Саид» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) (РФ. Ф. 14. № 654). Переписчик Джамаладдин ал-Гумуки.

11) Завещание Саида Араканского, оно переписано в 1291/1874 г. Али из Усиши (Фонд М.-С Саидова № 55 (34). Копия завещания отмечена 1305/1837.

12) Наибольшей популярностью пользуется его историко-биографический трактат «ал-Джавахир ар-рафийа фи хакикат мазхаб ахл ас-сунна (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) – «Благородные драгоценные камни об истинности мазхаба суннитов») – это история раннего халифата, точнее, жизнеописание пророка Мухаммада, рассказы о знаменитых религиозно-правовых школах. Однако содержание трактата гораздо шире (например, много места уделено обязанностям имама, характерным чертам имама – он должен быть справедливым, благородным, сильным сердцем; имеется экскурс на тему об имамах в истории).

Сочинение было широко распространено в Дагестане, но до сих пор не изучено, не издано. Лучший рукописный список «ал-Джавахир ар-рафийа» хранится в США, в Принстонском университете. Он переписан в 1240/1824 г., а написан Саидом в 1818 г. по просьбе Махди-шамхала, предложившего ученому составить книгу относительно «мазхаба суннитов». Археографическая экспедиция обнаружила в Дагестане другой список этого сочинения, который переписал «лучший из кадиев, крупный ученый Газимухаммад из Йерси, кади Маджалисского участкового суда».

Кстати, в библиотеке Принстонского университета хранятся два ранее неизвестных сочинения, принадлежащих перу Саида Араканского. Первое (Robert Mach, № 5160) носит название «Аджвиба ан ас’илат ад-Дарбанди» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

– «Ответы на вопросы ад-Дарбанди») – это ответы Саида на вопросы дербентского ученого по проблемам права, морали, этики, догматики. Второе – это ответы Араканского на вопросы местного правителя – шамхала по проблемам теории власти халифата, легитимности имамата.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Район старого селения.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Старая улочка.


Мы можем проследить истоки интереса Саида Араканского к этой теме. И.Ю. Крачковский обратил внимание на то, что знаменитый историк и историограф Шамиля Мухаммадтахир ал-Ка-рахи (1809–1880) упомянул книгу «Инсан ал-уйун» – очень популярную биографию Мухаммада, составленную ал-Халаби, иначе называемую «ас-Сира ал-Халабийа» (GAL II, 307). Эта рукопись была переписана Саидом Араканским. Когда Шамиль вынужден был покинуть Ахульго, «он вышел из дому в боевом снаряжении, оставив свои книги и все пожитки там. Он ударил рукой по рукописи «Инсан ал-уйун», переписанной известным ученым Саидом ал-Харакани, и воскликнул: «Какому врагу в руки ты попадаешь!». Впоследствии эта рукопись опять оказалась в библиотеке Шамиля. Как писал ал-Карахи, «Аллах Всевышний своим прекрасным могуществом вернул эту книгу в руки Шамиля: он овладел ею вновь через некоторое время». Ныне эта рукопись хранится в библиотеке Принстонского университета США.

Перед исследователями творчества Саида Аракансакого стоит задача как адекватного академического перевода с арабского языка всех сочинений ученого, так и сравнительного анализа различных списков, обнаруженных в последнее время. Подобного рода работа не проведена. Однако этому должна предшествовать еще одна работа – издание библиографических исследований и переводов текстов, выполненных М. Гайдарбековым и М.Г. Нурмагомедовым и находящихся в настоящее время в Рукописном фонде Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН.

Саид Араканский оставил богатое эпистолярное наследие. М.Г. Нурмагомедов пишет о находящихся у него 500 письмах ученого, но не уточняет, идет ли речь об автографах или же о копиях. Эти письма – ценное наследие ученого. Именно в них отразились многогранный литературный талант автора, его жизненная позиция, его огромные знания, интерес к реальной жизни. Письма эти – самые актуальные, самые злободневные отклики на общественно-политические события и на обыкновенный быт времени.

Они обращены как к правителям (Махди-шамхал, Аслан-хан, Сурхай-хан, Ахмед-хан), знаменитым ученым (Мухаммад ал-Йараги), так и к простым людям, к джамаатам, жителям многих селений (Урахи, Урма, Салта, Могох, Усиша, Аракани, Акуша, Губден, Кудутль, Кумух, Харахи, Чох, Гимры). Ряд писем Араканского хранится в РФ ИИАЭ (Ф. 16. Оп. 2. № 719, 738, 908, 1052; Ф. 16. Оп. 3. 1330–1347) и в Фонде М.-С. Саидова.

Тема писем адресатам или ответы на письма – злободневные общественные отношения и обычно бытовые заботы: продажа земельного участка, назр у мусульман, порядок принятия шахадата, возвращения долга, проблема ишкиля, получения жира для освещения мечети, «принципы» развода, определение начальных дней месяца, наследственное право, полнолуние, судьба рукописей «ас-Сахих» ал-Бухари и «Тафсир ал-Джалалайн» – т. н. «Комментария к Корану двух Джалалов», т. е. Джаладдина ал-Махалли (ум. в 1459 г.) и Джаладдина ас-Суйути (ум. в 1505 г.), наставление правителю с призывом к справедливости, жалоба по поводу уничтожения богатой библиотеки ученого.

Мансур Гайдарбеков дал прекрасную характеристику переписке Саида. «Это настоящий клад, своими бесчисленными, красноречивыми, написанными замечательным, своеобразным почерком письмами он прямо наводнил весь Дагестан. Кому только он ни писал: он писал ханам и шамхалам, богачам и беднякам, алимам и невеждам, аулам и обществом – это письма любых форм и содержания… все они написаны со вкусом, простым, плавным классическим арабским языком, не допуская не только малейший грамматической ошибки, но и стилистических и риторических несоответствий и неясностей». Мансур Гайдарбеков писал также, что Саид прекрасно знал арабскую поэзию, в частности, макамы Бади‘ аз-Заман (ум. 1007) и цикл новелл ал-Харири.

В коллекции М.-С. Саидова хранятся фотокопии писем, написанных Саидом Араканским (от своего имени и от имени других лиц, от сельских обществ). В числе адресатов – ученые, духовные, политические деятели, частные лица – письма первому имаму Газимухаммаду, правителю Ахмед-хану, правителю Тарковского шамхальства Махдихан-шамхалу, выдающемуся дагестанскому ученому, устаду накшбандийского тариката Джамаладдину Газикумухскому, сельским кадиям.

Перевод нескольких писем Саида Араканского издан Гаджиевым В.Г. и Рамазановым Х.Х. В Фонде восточных рукописей хранится также около 20 писем ученого (РФ. Ф. 16. Оп. 1. № 379, 843, 1579, 1976, 1685; Оп. 2. № 234, 238, 519, 722, 877, 1457, 1640; Оп. 3. № 1330, 1347).

Среди них – письмо ученому ал-Азхара Шафи ас-Сугури (Согратлинскому) – ответ по проблемам назра; кади Нурмухаммаду ал-Кудуки (из сел. Кудутль) о наследовании имущества; кади Хасану (Гасану) с просьбой вернуть книгу «Шарх Шама’ил» ат-Тирмизи; записки об ишкиле «в наши дни» и др.

В чем феномен Саида Араканского? Что лежало в основе становления его личности? Как известно, XVIII век занимает особое место в истории письменной культуры и духовной жизни дагестанского общества, в формировании особого характера литературной традиции. Для Дагестана это была эпоха универсализации научной мысли, четкого обозначения научных школ (школы Мухаммада из Кудутля, Дауда из Усиши, Гасана Старшего из Кудали, Дамадана Мегебского, Дибир-кади Хунзахского, Саида Шиназского), время повышенного интереса к некораническим наукам – арифметике, математике в целом, медицине, практической астрономии.

Это было время значительного роста письменной культуры, ориентированной на дагестанское селение. Политическая децентрализация, своего рода демократизация общественной жизни, выдвинув сельские общества и их союзы на гребень политической жизни, не прошли бесследно и для сферы культурной жизни. Как никогда раньше, крупные населенные пункты стали очагами культурных традиций. Административные, политические и экономические центры выполняли функции интеллектуальных лидеров. Эти крупные селения выступали в роли городов. В них была сосредоточена интеллектуальная жизнь микрорегиона, связи микрорегионов в сфере культуры были обычным явлением.

Цахур, Рутул, Ахты, Могох, Хучни, Кумух, Корода, Эндирей, Мачада, Унцукуль, Хунзах, Цудахар, Акуша, Гапшима, Кахиб, Тарки, Карата, Урахи, Хуштада, Кубачи, Цугни, Курах и многие другие селения – в них существовали большие мечети, медресе со значительным фондом разнообразной книжной продукции. Кстати, в XVIII в., особенно в его середине, в связи с разгромом Надир-шаха вырос престиж медресе (в Мегебе в 1744 г. построена, например, мечеть в честь разгрома «грозы Вселенной»).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Бигорафия Сайда Араканского, составленная М.Г. Нурмагомедовым. Начало. Рук. фонд ИИАЭ.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Список писем Сайда Араканского, составленный М.Г. Нурмагомедовым (фрагмент).


Одним из таких селений является Аракани, древний аварский населенный пункт, имевший устойчивые литературные традиции. Здесь жил Мухаммад, сын Дибирилава Араканского (умер в 1743 г.), ученик Мухаммада из Кудутля, автор грамматического комментария к толкованию Динкузи «Марах ал-ар-вах» Ибн Масуда. В коллекции М.-С. Сидова (№ 67(58) имеется сборник астрологических и математических трактатов и текстов различных авторов, в том числе и Мухаммада, сына Дибирилава Араканского, составленный в 1154/1739-40 г.

Здесь жил другой Мухаммад, сын Дибирилава Араканского, который в 1783 г. написал трактат по теории стихосложения «Рисала фи ‘илм ал-‘аруд» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
), копия которого хранится в Принстонском университете.

В 1188/1793 г. Кебед, сын Газиява из Аракани, переписал «Дербенд-наме» – важное историческое сочинение, составленное в Эндирее в конце XVI в., но посвященное событиям V–X вв. Имеются и другие сочинения, переписанные им же. Например, 25 сафара 1227/10 марта 1812 г. он переписал «ал-Мавахиб ал-ладунийа» Ахмада ал-Аскалани. Д.М. Алхасова обнаружила в РФ Института ИАЭ текст «Футухат ал-Маккийа», переписанный им в Аракани в 1204/1790 г.

В Аракани жил Мухаммад, сын Мусита, который переписал в 1778 г. два грамматических трактата – сочинение Хасана ал-Астарабади (ум. в 1315 г.) под названием «ал-Вафийа ли-Шарх ал-Кафийа» и комментарий дагестанского ученого Мухаммада, сына Манилава (XVII в. – начало XVIII в.) под названием «Истиара» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
«Метафора»). В свое время оба этих сочинения были куплены Шамилем в 1845 г., с собственноручной записью имама: «Из книг Шамиля. Она куплена законным путем у наследников Мухаммада, сына Мусита». Именно в Аракани написано сочинение по морфологии арабского языка «Ха-шийат Дибирилав» Дибиром Араканским (РФ ИИАЭ. Оп. 14. Ф. 1. № 140), переписчик – Мухаммад б. Нурмухаммад ал-Уради. 1271/1854 г.).

Так выглядело в XVIII в. Аракани, в котором учился, жил и творил Саид Араканский, селение, где традиции арабо-му-сульманской научной жизни заняли надежные позиции. Но был еще один фактор, не менее значимый, чем факторы, уже названные. У Саида были замечательные учителя. Он учился у нескольких преподавателей, но становление Саида – человека широкой эрудиции – определилось прежде всего под влиянием двух выдающихся алимов своего времени – Абубакара Аймакинского и Гасана Старшего Кудалинского.

Абубакар Аймакинский, дед Саида и «один из наиболее известных в Дагестане правоведов» (М.-С. Саидов), умер в 1791 г., похоронен в селении Аракани. Надмогильная эпитафия гласит:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Перевод: «Это усыпальница шейха имама, обладающего знаниями (о Боге) Хаджжи Абубакара ал-Аймаки (Аймакинского) – по месту рождения, ал-Аракани (Араканского) – по месту жительства, ал-Макки ал-Курайши (Мекканского, Курайшитского) – по происхождению и генеалогии 1205 год». Этот год соответствует 1791 г.

Ниже имеется следующий текст:


Дагестанские святыни. Книга вторая

«Это надмогильное сооружение поставили Мухаммад, сын Хаджиява и Мухаммад, сын Мухаммы, сына Атилава. 1127 (очевидно, 1227/1812 – А.Ш.). [Это] могила шейха, выдающегося ученого, его внука [Саида…]». Продолжение текста не сохранилось.

Сравнение различных текстов показало, что наиболее точная дата смерти Абубакара Аймакинского – 10 июня 1791 г. В рукописи, принадлежащей жителю селения Охли Левашинского района, мы нашли (1971 г.) следующую запись:

Перевод: «Истинный ученый ал-Хаджж Абу Бакр (Абубакар) ал-Аймаки скончался 8 шавваля 1205. Его могила находится на кладбище (селения) Аракани». 8 шавваля 1205 г. хиджры соответствует 10 июня 1791 г. Дата рождения Абубакара Аймакинского точно неизвестна, но М.Г. Нурмагомедов сообщал, что ученый жил более 82 лет.

Абубакар Аймакинский учился в Аймаки, Аргвани, Зирих-геране, Акуша, Аракани, его учителями были Ибн Дибирилав, ученик Мухаммада из Кудутля, Али Хаджияв, Аишил Али. Он получил блестящее образование (сначала он учился в медресе деда, где изучал грамматику, фикх, хадисы, завершил свое образование у Гасана Старшего из Кудали, у которого прошел курс риторики), был одним из самых известных и влиятельных правоведов (он был кадием в Могохе, Кудутле, Аракани, Кубачи), пропагандистом арабо-мусульманской культуры в Дагестане, поэтом. Он основал медресе, где и преподавал.

Абубакару Аймакинскому принадлежит ряд трудов, среди них:

1) «Васа’ил ал-лабиб Шарх Фада’ил ал-хабиб» – биография Мухаммада, написанная в селении Акуша. Копия 1272/1839 г.

В селении Дибгалик Дахадаевского района, в коллекции Кадила (Раджаба) имеется экземпляр «Васа’ил ал-лабиб», переписанный сыном ученого Абдаррахманом: «Завершил бедняк Абдаррахман (переписку) книги «Васаил ал-лабиб», принадлежащей перу его отца Абубакара ал-Аймаки в зу-л-када 1182 (март или апрель 1769 г.). Переписка выполнена для его брата Хаджж… Али Зирихгеранского в Большом Кубачинском медресе». В Рукописном фонде ИИАЭ имеется текст 1284/1867-8 г., переписанной Мухаммадом ал-Кулзи (Кульзеб, ныне Кизилюртовского р-на), и другие более поздние списки.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Северо-восточная часть селения.


2) Написанный в 1191/1777 или в 1194/1780 г. юридический трактат «И‘лам ат-тилмиз би ахкам ан-набиз» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
) – об отношении к употреблению вина (РФ. Ф. 14. оп. 1. № 88, 1910 а, 2069 а). Автограф хранится у М.Г. Нурмагомедова. Сочинение закончено в 1191/1777 г. у «достойного, совершенного, истинного, тонкого ученика Мухаммада, сына Багучилава ал-Мачади. В колофоне так и указано: «Сочинение Илам ат-тилмиз би-ахкам ан-набиз в 1191 г. (переписанное у достойного, совершенного, истинного, глубокого алима Мухаммада, сын Багучилава из Мачады».

В РФ ИИАЭ (Ф. 14. № 2069 а) – копия 1224/1966-7, выполненная Гази ал-Карати (из сел. Карата, ныне Ахвахского района). Имеется также список 1194/1780 г.

3) Несколько полемических трактатов, в том числе и «аз-За-джир ан мавалат ал-фаджир»

Дагестанские святыни. Книга вторая
(РФ Ф. 14. Оп. 1. № 1656 а) – трактат, направленный против идеи несправедливости. Сочинение это известно в нескольких списках (в сборной рукописи, принадлежащей жителю сел. Охли Левашинского района Расулу Мирзагаджиеву – список 1327/1909 г., в копии ал-Хаджж Дибир ал-Ма‘али (из селения Маали, ныне Гергебильского района). Автором сочинения («составил и сочинил») назван Абубакар Аймакинский («с Муавиивии Буцринского» из сел. Буцра, ныне Хунзахского района). В этом же сборнике стихотворение Аймакинского.

4) 13 стихов на аварском языке. Они изданы Мухаммад-Мирзой Мавраевым.

Абубакар Аймакинский был хорошо знаком с известным ученым Ибрахим-Хаджиявом из Урады, Мухаммадом и Пати-матилавом из Мачады. Дагестанские востоковеды обнаружили ряд ценных рукописей, переписанных Абубакаром или же в его медресе:

1. В 1170/1756-57 г. «Али, сын Мирза ал-Варайми переписал у великого устада, выдающегося ученого Хаджжи Абубакара ал-Аймаки «Тафсир ал-Джалалайн» («Комментарий двух Джалалов»)» – знаменитый комментарий, написанный двумя знаменитыми Джалалами – учителем и учеником Джамаладдином Мухаммадом ал-Махалли (ум. в 1459) и Джаладдином Абдаррахманом ас-Суйути (ум. в 1505).

2. Во время учебы у Аишил Али аз-Зирихгерани в Кубачи Абубакар переписал «Шарх Джам‘ ал-джавами‘», о чем сделана соответствующая запись в конце рукописи. Это сочинение шафиитского законоведа Абдалваххаба Таджаддина ас-Субки (ум. в 771/1370) по проблемам мусульманского права.

3. Известно письмо Абубакара Аймакинского жителям Эндирея, Аксая и др. с призывом вести борьбу за чистоту ислама, против неверующих (хранится в Дагестанском объединенном историческом и архитектурном музее).

4. Во время археографической экспедиции автор этой статьи видел в селении Дургели третью часть «Тухфат ал-мухтадж Шарх ал-Минхадж» известного правоведа Ибн Хаджара ал-Хайсами (ум. в 974/1567), переписанную «с почерка» Абубакара Аймакинского в 1212 (1803).

5. В 1907 г. в Темир-Хан-Шуре, в типографии М.-М. Мавраева был издан популярный трактат «Минхадж ат-талибин» ан-Навави (ум. в 1277). Переписчиком литографического издания был известный каллиграф Мухаммад ал-‘Ури (из сел. Уриб), который сверял текст с рукописью Абубакара Аймакинского, считавшейся особо надежной.

6. В библиотеке Абубакара Аймакинского имеется экземпляр «Минхадж ал-абидин» ал-Газали, переписанной в 1088/1677-78 Хамзатом, сыном Хасана ал-Кухури (из Гоора).

7. В 1984 г. археографическая экспедиция обнаружила в акушинской мечети сочинение Ибн Хаджара (восьмая четверть «Тухфат ал-мухтадж»), переписанное в 1170/1777 Мухаммадом Акушинским «у его шейха, подвижника, (глубокого как) море, превосходящего своих сверстников, уникума эпохи шейха (единственного в своем роде) Абубакара Аймакинского».


Дагестанские святыни. Книга вторая

8. В Дагестанском объединенном историческом и архитектурном музее имеется рукопись «Тафсира», переписанного у Абубакара Аймакинского.

9. В коллекции М.Г. Нурмагомедова хранится сборная рукопись, почти полностью переписанная (или написанная) Аймакинским. Состав сборника: Завещание Абубакара Аймакинского, без даты; Рассказ Аймакинского о его пребывании в хадже в 1160/1747 г., автограф; часть «Китаб ал-идах» ан-Навави, переписанная Абубакаром в 1160/1747 г.; «Китаб аз Заваджир ан ифтирак ал-каба-ир» – книга Ибн Хаджара о 467 тяжких грехах, переписанная им же в 1160/1147 г.; большое число стихов, касыд, принадлежащих средневековым арабским поэтам. Завершает книгу переписанный Аймакинским «Чудесный рассказ, легенда о сказочных событиях, имевших место в сел. Ириб в 1076/1667-8 г.».

10. В РФ Института ИАЭ хранится рукопись (Ф. 14, № 145) «Хашийат Дауди» с предисловием Абубакара ал-Аймаки.

Абубакар Аймакинский передал Саиду не только свои обширные знания, к внуку по праву перешли его рукописное наследие, богатая библиотека и, конечно, его медресе. М.Г. Нурмагомедов, потомок Саида, рассказывал, что в его коллекции имеется 72 рукописи, переписанные Аймакинским (рукописная коллекция изучается А.Р. Шихсидовым, Н.А. Шихсаидовой и А.М. Нурмагомедовым).

Во времена Саида Араканского союз знаний и учебы был обычным явлением. Ученый одновременно создавал свое медресе, руководил им, преподавал там. Все видные дагестанские алимы считали само собой разумеющимся единство научного знания и образования. Отсюда – особый престиж отдельных медресе, преподавателей, широкая практика передачи способного ученика от преподавателя к преподавателю.

Медресе Саида Араканского пользовалось огромной популярностью, считалось одним из лучших в Дагестане, в нем прошли обучение представители многих народов Дагестана. В их числе видные впоследствии политические деятели, ученые, преподаватели мусульманских школ, имамы Газимухаммад, Гамзат, Шамиль, идеолог освободительного движения в Дагестане и Чечне Мухаммад (Магомед) ал-Яраги, историограф и единомышленник Шамиля Мухаммадтахир ал-Карахи, известные алимы, наибы, политические деятели Даитбек из Голотля, Загалав из Хварши, Ташев-хаджи и Идрис-хаджи из Эндирея, Нурмухаммад-хаджи из Хунзаха, Йусуф из Аксая, Мирзаали из Ахты, Абдурахман из Казанища и многие другие. Как рассказывает М.Г. Нурмагомедов, Сайд Араканский говорил, что только хороших учеников у него было 400. У Сайда были ученики из Ширвана и Карачая. В медресе преподавали фикх, логику философию, астрономию, языки. Рассказывали, что он любил преподавать на четырех языках (арабском, кумыкском, тюркском, кубачинском).

Он отличался исключительным трудолюбием, жаждой знаний, высоко ценил памятники письменной культуры. Его библиотека – богатейшая на Кавказе (900 рукописей). Книжная коллекция хранила произведения лучших представителей научной мысли народов Ближнего Востока, Средней Азии, Дагестана. К сожалению, эта уникальная коллекция до нас не дошла в полном объеме, вернее, до нас дошли ее жалкие остатки.

В своем письме к Мухаммаду ал-Яраги Сайд Араканский жаловался на печальную судьбу рукописей во время нападения Гамзатбека на селение Аракани: «разрушили дом, ограбили имущество и множество драгоценных книг».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Письмо Сайда Араканского Сурхай-хану (фрагмент).


В личной беседе с автором статьи М.Г. Нурмагомедов рассказал (1975), что библиотека Саида Араканского была разрушена в 1830 г. отрядом во главе с Газимухаммадом, который «ворвался в дом Саида в Аракани, когда тот был в гостях у Аслан-хана Кюринского, разрушил дом ученого, вылил вино, бросив в него рукописи (их было до тысячи). Передают, что по пути в Аракани Саид встретил одну старуху, которая ехидно сообщила ему о гибели библиотеки: «Саид, что-то твои рукописи плавают в вине». Саид не выдал своего горя и ответил: «Ну и пусть! Это им по заслугам – они же противоречили друг другу».

Впоследствии (1980 г.) М.Г. Нурмагомедов рассказал, что «внук Саида собрал остатки разгромленной коллекции – 71 книгу, и все они находятся сейчас у меня».

Переписка книг была одним из важных путей пополнения книжного собрания. Мы пока мало знаем о Саиде Араканском как о переписчике. Исследователи отмечают, что он скопировал 200 рукописей. Однако мы знаем около десятка рукописей, переписанных им или же в его медресе.

В одной из частных библиотек Махачкалы мы нашли рукопись по практической астрономии, переписанную в 1325/1907 г. Ханмухаммадом Аварским, но с копии, выполненной Саидом. В свое время это сочинение было в руках знаменитого Мухаммада Кудутлинского, который записал в конце, что он скопировал ее с авторского экземпляра в 1115/1700 г.

В Принстонском университете (Rudolf Mach, № 2136) хранится знаменитое сочинение Мухаммада ал-Биркави (ум. в 1573) по мусульманской догматике «ат-Тарикат ал-Мухамадийа», переписанное Саидом Араканским в 1221/1806 г. В 1241/1825 г. он переписал «Хайат ал-вусул ила Шарх Лубб ал-усул» Закарийи ал-Ансари (материалы археографической экспедиции).

В политической жизни Саида Араканского были, однако, действия, которые вызывали острую критику многих современников, получили неоднозначную оценку. В частности, по отношению к движению 20-50-х гг. XIX века на Северо-Восточном Кавказе Саид Араканский и имамы стояли на различных, явно противоположных точках зрения. Он был противником активных военных действий против царских войск, пропагандировал мирное решение взаимоотношений с Россией. Его многочисленные ученики разделились также на два противоположных лагеря: одна часть из них активно участвовала в народно-освободительном движении (Газимухаммад, Гамзат, Шамиль, Саид Игалинский, Мухаммадтахир ал-Карахи, Дайтбек Гоготлинский, Идрис Эндиреевский, Загалав из Хварши, Ташев-хаджи Эндиреевский и др.), а другая часть выступала сторонниками царских властей (Нурмухаммад-кади Хунзахский, Йусуф ал-Йахсави, Кади из Ак-сая, Мамакиши Эндиреевский, Мирзаали Ахтынский, Абдаррахман Казанищенский, Аййуб-кади Дженгутаевский).

Он вынужден был бежать в Дженгутай под покровительство Ахмед-хана Мехтулинского. Скончался он в 1834 г. в селении Аракани, где и похоронен. В одном из своих писем к Мухаммаду ал-Йараги он писал: «Моему любимейшему ученику… Мое желание – быть похороненным в могиле, которую выкопал рядом с могилой моего деда».

Значение Саида Араканского в культурной, идеологической жизни дагестанского общества огромно. Политическую, духовную, идеологическую жизнь Дагестана конца XVIII – и всего XIX века невозможно представить без личности Саида Араканского. И.А. Казем-Бек писал: «В номенклатуре ученых Востока более пятидесяти громких имен принадлежат Дагестану; там были, как и есть ныне отличные (по мусульманской оценке) филологи, философы и законоведы».

Выдающийся востоковед определил место дагестанских ученых в общей системе арабо-мусульманской культурной традиции. Саид Араканский занимает ведущее место в рядах представителей духовной элиты Дагестана последней четверти XVIII – первой четверти XIX вв.

Предстоит значительная текстологическая и источниковедческая работа, выявить все сочинения и письма Араканского, осуществить сравнительный анализ различных списков его основных сочинений. Конечно, большие трудности встанут на пути тех, кто возьмется за перевод многочисленных арабских текстов Саида Араканского с учетом идеологических приоритетов того времени и политических взглядов ученого. Особое внимание следует уделить изучению сельской общины и духовного облика селения в XVIII в., работы араканского медресе, творческого наследия Абубакара Аймакинского, его рукописной коллекции, т. е. тех факторов, которые определили становление личности и творческого наследия одного из самых ярких представителей дагестанской науки и культуры второй половины XVIII – первой трети XIX вв.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Главный вход в старое здание мечети.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Мечеть и медресе.


Творчество Саида Араканского давно стало предметом всевозрастающего внимания исследователей официальных царских властей, современной историографии.

Историограф Шамиля Абдурахман Газикумухский одним из первых в дагестанской историографии обратил внимание на «известнейшего из дагестанских ученых, наиболее сообразительного и искуснейшего из них во всех науках Саида Араканского». Абдулла Омаров среди известнейших ученых в Дагестане называет Абубакара Аймакинского, Дауда Усишинского, Мухаммада Кудутлинского и продолжает: «Потом Дамадан Мухинский… Затем известен Саид Араканский, явный враг шариатистов и противник бывшего своего ученика Кази-Магомы (Казимуллы), который вызвался первый восстановить в народе шариат и уничтожить адат…» Абдулла Омаров обратил также внимание на «свободомыслие» Саида в некоторых вопросах мусульманских предписаний: «Саид Араканский, по словам одного из горских писателей, позволял себе и даже другим курить, пить хлебную водку и бузу, доказывая, что это не запрещено шариатом. Я сам видел также Муртузали Гидатлинского, как он иногда курил. Он не был отступником шариата, но, тем не менее, терпеть не мог тех из мулл, которые соблюдали слишком строго всякие мелочи религиозных правил».

Секретарь и историограф Шамиля Мухаммедтахир ал-Кара-хи (1809–1880) в своем знаменитом трактате «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах» передает, что после смерти Газимухаммада Саид Араканский давал советы относительно останков первого имама: «Известный ученый Саид ал-Харакани приказал русским не оставлять трупа для захоронения в гимринской земле, доказывая им, что если они похоронят его в Гимрах, то мюриды будут посещать его могилу, собираться и приводить в движение междоусобицы и пороки». Его совета послушали: Газимухаммад был похоронен в Тарках.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Эпитафия на могилах Абубакара Аймакинского и Сайда Араканского.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сел. Аракани. Сооружение над могилами Абубакара Аймакинского и его внука Сайда Араканского.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Духовное завещание Сайда Араканского.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Члены археографической экспедиции у сел. Аракани.


О научном наследии Саида и его знаменитого деда Абубакара упомянул известный дагестанский ученый, поэт и просветитель Гасан Алкадари (1834–1910): «К числу ученых писателей в Дагестане относится также Гаджи Абубакар-эфенди Ибн Мо-авия. Этот просвещенный житель селения Аймаки Аварского ханства был весьма правдивой и благочестивой личностью. У него есть несколько самостоятельных произведений по юриспруденции. Умер он в 1205 (1791). Также к числу настоящих ученых писателей в Дагестане относятся Гаджи-Ибрагим-эфенди Урадинский, Гасан-эфенди Кудалинский, Салман-эфенди Тлохский, Хадис-эфенди Мачадинский, Богчалау-эфенди Мачадинский, Харад-эфенди Арчинский, Саид-эфенди Шиназский, Гасан-эфенди Салтинский, Юсуф-эфенди Салтинский, Саид-эфенди Араканский и Магди-Магомед-эфенди Согратлинский. У каждого из них есть свои произведения. В частности, Араканский Саид-эфенди много преподавал, написал собственноручно много арабских книг и оставил много трудов своих. Почерк у него был весьма убористый и красивый; у него много стихотворений и прозаических произведений».

Исследователи творчества Гасана Алкадари справедливо отметили, что ученый не только писал о творчестве Саида Араканского, но также впервые в дагестанской историографии поставил вопрос о культурном наследии XVIII–XIX вв. как неотъемлемой части дагестанской арабо-мусульманской литературной традиции.

Политический же аспект творческой деятельности Саида Араканского ясно прозвучал в книге известного историка Н.И. Покровского. В разделе, посвященном дагестанскому ученому, он писал: «Среди мусульманских ученых мулл были не только сторонники тариката, а тем более – его радикальных мер. Нашлось много мулл, которые предпочли не участвовать в проповеди газавата. Наиболее видным представителем этой группы явился кадий Араканский Саид. Он вообще не был склонен к слишком точному следованию шариатским правилам… Саид Араканский был широко известен в Дагестане как ученый и пользовался большим авторитетом. Но он нисколько не сочувствовал отмене адатов и готов был выступить против Курали-Магомы и его учеников. Уже это одно обстоятельство сближало Саида с позициями ханов и царизма».

Российская официальная печать также уделила серьезное внимание жизни и творческой деятельности Саида Араканского.

Наиболее обстоятельную характеристику жизни и творческой деятельности с использованием большого числа местных источников на арабском языке и богатого полевого материала, на базе изучения сочинений Саида Араканского и его деда Абубакара Аймакинского дали сотрудники Института ИЯЛ (ныне Институт ИАЭ) М. Гайдарбеков (РФ Ф. 3. Оп. 1. Д. 162. С. 161–180) и М.Г. Нурмагомедов (РФ Ф. 3. Оп. 1. Д. 9436). Подробно о вкладе этих двух замечательных знатоков дагестанской литературной традиции и арабской поэзии будет изложено в самостоятельной статье. М.-С. Саидов также интересовался творчеством Саида. В фонде его рукописей хранится около 100 фотокопий, в том числе копий его писем (имаму Газимухаммаду аварскому, правителю Ахмад-хану, правителю Тарковского шамхальства Махдихан-шамхалу, устаду накшбандийского тариката Джамалуддину Газикумухскому, сельским кадиям и т. д.). М.-С. Саидов озаглавил этот набор фотокопий «Переписка Саида Араканского и других».

В коллекции М.-С. Саидова имеются также сборник назиданий и наставлений «Йакутат ал-мава‘из» Абу-л-Фарадж Ибн Джавзи, переписанный Саидом Араканским в 1239/1824-25 н.; сочинение Абдалмалика ал-Саалиби (ум. в 1038 г.) по грамматике арабского языка «Самар ал-кулуб фи-л-мадаф ва-л-мансуб» (

Дагестанские святыни. Книга вторая
), переписанный Саидом в том же году.

В 2004 г. в селении Аракани Гергебильского района состоялась научная конференция, посвященная 140-летию со дня рождения Саида Араканского. В ее работе приняли участие ученые, преподаватели вузов Дагестана и земляки ученого. Затем юбилейная научная конференция прошла в Махачкале, в актовом зале Дагестанского научного центра РАН.

Обстоятельному анализу жизненного пути и деятельности Саида Араканского посвящена работа ведущего сотрудника

Института истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН профессора А.С. Гаджиева, опубликованная в 2006 г.

А.С. Гаджиев на основе материалов официальной прессы и литературы XIX в., сведений дагестанских авторов, еще не введенных в научный оборот (Мансур Гайдарбеков), известных страниц русской литературы первой четверти XX в. (Николай Залетный) дал обзор жизни и общественно-политической деятельности Саида Араканского, в том числе и сведения об участии Саида Араканского в освободительной борьбе народов Дагестана.

Автор привлек большое число опубликованных работ российской прессы, сочинения дагестанских авторов (в том числе и хранящиеся в Рукописном фонде Института ИАЭ ценные опубликованные материалы Мансура Гайдарбекова, Магомеда Нурмагомедова), впервые ввел в научный оборот текст стихотворения русского поэта Николая Залетного, посвященного Саиду Араканскому.

Литература

1. Абдурахман из Газикумуха. Книга воспоминаний Саййида Абдурахмана, сына устада шейха тариката Джамалуддина ал-Хусайни о делах жителей Дагестана и Чечни. Пер. с араб. М.-С. Саидова. Редакция перевода, подготовка фиксимального издания, комментарии и указатели А.Р. Шихсаидова и Х.А. Омарова. Махачкала, 1997.

2. Гаджиев А.Г. Саид Араканский – выдающийся ученый арабист, общественно-политический деятель, пропагандист прогрессивной роли России, русского народа в истории Дагестана. Махачкала, 2006.

3. Гайдарбеков М. Саид из Аракани. РФ ИИАЭ. Ф. 3. Оп. 31. Д. 162, 1965.

4. Гамзатов Г.Г., Саидов М.-С., Шихсаидов А.Р. Арабо-мусуль-манская литературная традиция в Дагестане. Проблемы изучения // Гамзатов Г.Г. Дагестан: историко-литературный процесс. Вопросы истории, теории методологии. Махачкала, 1990.

5. Гамзатов Г.Г., Шихсаидов А.Р. Алибекова П.М. Антология дагестанской арабоязычной поэзии. Текстологические исследования. // Словесная культура Дагестана. Махачкала, 2006.

6. Гасан-эфенди Алкадари. Асари Дагестан. Перевод и комментарии Али Гасанова. Махачкала, 1929.

7. Крачковский И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе // Избранные произведения. М, 1960, Т. VI.

8. Мухаммед Тахир ал-Карахи. Хроника о дагестанских войнах в период Шамиля. Пер. с арабского А.М. Барабанова. М.-Л., 1941.

9. Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля. М., 2000.

10. Саидов М.-С. Дагестанская литература XVIII–XIX вв. на арабском языке // Труды Двадцать пятого международного конгресса востоковедов. М., II., 1963.

11. Шихсаидов А.Р., Тагирова Н.А., Гаджиева Д.Х. Арабская рукописная книга в Дагестане. Махачкала, 2001.

12. Шихсаидов А.Р., Омаров Х.А. Каталог арабских рукописей (коллекция М.-С. Саидова). Махачкала, 2005.

13. Rudolf Mach. Catalogue of Arabic manuscripts (Yahuda Section in the Garret collection. Princeton University Library. Princeton Studies on the wear East. Princeton, 1977.

Сокращения:

GAL – Brockelmann C. Geschichte der arabischen Litteratur. Bd. I–II. Weimar-Berlin. 1898–1902.

РФ ИИАЭ – Рукописный фонд Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН.

Мухаммад-хаджи и Шарапуддин Кикунинские – суфии, мухаджиры

З.Б. Ибрагимова


Жизнь и творческое наследие шейхов суфийского братства, суфийского накшбандийа Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских остаются в настоящее время малоизученными. С их личностями связано множество народных преданий, до сих пор представители духовенства не пришли к общему мнению: являлись ли они истинными шейхами или же «ложными».

Мухаммад-хаджи был одним из многочисленных учеников влиятельного накшбандийского шейха Абдурахмана-хаджи Согратлинского, от которого получил иджазу на иршад (разрешение на руководство мюридами). Именно наличие этой иджазы и оспаривается представителями духовенства.

Мухаммад-хаджи принимал активное участие в восстании против царизма 1877 г. в Дагестане, во главе которого стоял его наставник. В частности, Мухаммад-хаджи Кикунинский возглавил известное нападение горцев на Георгиевский мост.

После подавления восстания некоторое время шейх скрывался в горах. Однако 29 сентября 1889 г. Мухаммад-хаджи был схвачен царскими властями и препровождён в крепость Гуниб. 11 октября 1889 г. он был отправлен в пожизненную ссылку в город Иркутск.

Известно, что аналогичной была участь многих уцелевших участников восстания 1877 г. В местных дагестанских источниках указывается от 17000 до 30750 дагестанцев, высланных за пределы Родины. Среди них было большое количество представителей мусульманского духовенства: Хаджияв Гунухский, Абубакар Цулдинский, Мухаммад Телетлинский, Мухаммад Игалинский, Исмаил-кади, Шамсуддин, Абдурахман-хаджи, Абубакар, Апанди Кумухские, Ага-Мирза из Кагани и многие другие.

В ссылке Мухаммад-хаджи Кикунинский женился на вдове одного из участников восстания (уроженке селения Гергебиль). Оказавшись беспомощной на чужбине, с ребёнком на руках, женщина, как гласит предание, сама попросила Мухаммада-хаджи взять её в жёны. Когда в 1893 г. мюриды устроили ему побег из ссылки, шейх вернулся в Дагестан вместе со своей семьёй.

Однако возвращаться в родное селение было рискованно, и Мухаммад-хаджи некоторое время остался жить в соседнем сел. Гергебиль. Там он некоторое время прожил в родительском доме своей жены. Возможно, причина выбора убежища заключалась в том, что большинство мюридов и доверенных лиц шейха проживало в близлежащих селениях – в самом Гергебиле, Кикуни, Хаджалмахи, Аймаки и др. Из Гергебиля также было легче поддерживать связь со своими односельчанами и родными.

Наиболее частым гостем в доме Мухаммада-хаджи и Хавы (его жены) был в то время племянник шейха – Шарапуддин. Шарапуддин получил мусульманское образование не только у своего дяди, но и у других дагестанских алимов, в частности, он обучался в медресе селения Гоцоб (ныне Гергебильский район). Ему, в то время ещё молодому человеку, шейх предрекал большое будущее и связывал с ним огромные надежды. В народной памяти сохранились предания о том, как с самого рождения Шарапуддин отличался от своих сверстников. Он слыл ребенком неординарным, необычайно набожным, даже «святым».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Селение Гергебиль.


Сохранились также воспоминания старожилов о том, каким уважением пользовался сам шейх Мухаммад-хаджи среди гергебильцев (вплоть до того, что каждое утро подметалась дорога, по которой он ходил в джума-мечеть и т. д.). Существует также множество преданий о его караматах выбора места для поселения дагестанских мухаджиров (эмигрантов). Была выбрана местность с наиболее выгодным географическим положением и благоприятными климатическими условиями. Первоначально поселение называлось Рашадийа, затем было переименовано в Гюней-кёй.

Будучи в эмиграции, племянник шейха Мухаммада-хаджи Шарапуддин женился на его дочери. Позже, незадолго перед смертью, шейх Мухаммад-хаджи передал ему иджазу на руководство мюридами. Уже тогда шейх Шарапуддин Кикунинский, как и его дядя, являлся одним из духовных лидеров дагестанских мухаджиров в Турции.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Селение Кикуни.


Со временем Гюней-кёй стал одним из крупнейших поселений выходцев с Северного Кавказа, в основном дагестанцев. В настоящее время в нём проживает около 350 семей – потомков мухаджиров.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Шарапуддин Кикунинский.


В Турции Гюней-кёй называют «малым Дагестаном». Компактное расселение и сплочённость помогли дагестанцам выжить вдали от Родины, сохранив при этом свой язык, культуру и традиции.

Население Гюней-кёя (в то время Рашадийи) увеличивалось за счёт прибываемых переселенцев, эмигрировавших под воздействием писем-воззваний как самих шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина, так и ранее последовавших за ними мюридов. В этих письмах были призывы к переселению в «страну единоверцев», рассказывалось о лучшей жизни мухаджиров в Турции, в сравнении с затруднительным положением оставшихся на Родине. Поддерживалась связь со своими «духовными» братьями, им, как представителям своих шейхов, давались всякого рода поручения.

В 1913-14 г. шейх Мухаммад-хаджи Кикунинский, будучи уже в преклонном возрасте, умер. Его дело продолжил шейх Шарапуддин. Он лично руководил постройкой селения, дорог к г. Ялова (15 км). Благодаря его дальновидности турецкие «дагестанцы» имеют обширные орошаемые земельные угодья. Рядом с Гюней-кёем есть родник с минеральной водой, средства, получаемые от ее реализации, жители и в настоящее время используют для дальнейшего благоустройства селения.

Во время греко-турецкой войны шейх Шарапуддин организовал эвакуацию жителей Гюней-кёя и тем самым спас жизнь не одному дагестанцу. К сожалению, поселение было полностью разрушено, всё имущество мухаджиров погибло в огне, потеряны и рукописные документы. Но в 1923–1924 гг. Гюней-кёй был восстановлен, и в настоящее время большую часть его населения составляют потомки дагестанских мухаджиров.

15 августа 1936 г. шейх Шарапуддин Кикунинский умер. Он был похоронен в селении Гюней-кёй рядом с шейхом Мухаммадом-хаджи.

С именами шейхов Кикунинских связано три зийарата (места поклонения), где верующие выполняют обряд зийара (посещения).

Зийара (посещение) – паломничество к могилам пророков, «святых», шейхов, посещение живых суфийских шейхов и других «святых» мест. Это явление в мусульманской религиозной практике специалистами рассматривается как сравнительно позднее, сложившееся в связи с появлением и развитием культа «святых».

Зийаратом (местом поклонения) может являться как место захоронения, так и место, каким-либо образом связанное со знаменательным событием или же с периодом жизни шейха.

Во время зийара верующие совершают обряд, включающий в себя чтение отдельных сур Корана, раздачу милостыни. Сердечные мольбы, произнесенные во время зийара, считаются наиболее предпочтительными Аллаху.

С именем одного суфийского шейха могут быть связаны несколько зийаратов: например, как шейхов Шуайба Багинубского, Абдурахмана Ассабского, так и в случае шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских.

В Дагестане – на родине шейхов – сохранены два зийарата. Один из них находится в их родном селении Кикуни, другой – в с. Гергебиль.

Зийарат в с. Кикуни – это хорошо сохранившийся до наших дней дом, в котором родился и жил шейх Шарапуддин. Дом расположен на горе в старой части селения, представляет собой трехкамерное строение и внешне ничем не отличается от окружающих его домов. В одной из комнат находятся очаг и столб, подпирающий несущую балку. Рядом с этим столбом, согласно преданию, мать родила шейха Шарапуддина. Среди местного населения распространено поверье о чудотворных свойствах этого столба, приносящего исцеление при бесплодии.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дом Шарапуддина Кикунинского.


В доме шейха местными жителями поддерживаются чистота и порядок, проводится необходимый косметический ремонт. На стенах зийарата висят полотна с сурами из Корана, фотографии шейхов. Здесь же хранится рукописный Коран, принадлежащий шейху Шарапуддину и перевезенный из Турции на его родину. Можно сказать, что в настоящее время дом представляет собой небольшой музей шейха Шарапуддина Кикунинского.

Второй зийарат, посещаемый мюридами шейхов Кикунинских, находится в с. Гергебильдом, в котором жил шейх Мухаммад-хаджи после побега из сибирской ссылки. В настоящее время, в отличие от Кикунинского зийарата, это не пустующий, а жилой дом. В нем проживает внучатый племянник жены шейха Мухаммада-хаджи – Далгат Курахмаев.

Очевидно, что дом подвергался реконструкции. Комната, в которой жил шейх, находится на втором этаже, в правом крыле дома, а левое крыло было пристроено позже. Столб, подпиравший несущую балку в комнате шейха, был вынесен во двор и в настоящее время служит опорой для навеса. В целом же комната шейха сохранилась нетронутой. Это небольшое помещение с соответственно небольшим оконным отверстием, в настоящее время представляет собой своего рода молельную комнату.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Могила шейха Мухаммада-хаджи.


В доме Далгата Курахмаева хранится предмет, являющийся для последователей шейха реликвией. Это туфля Мухаммада-хаджи. Сохранилась лишь одна из пары, да и та изрядно пострадала. Кусочки кожи от туфли мюриды просили для себя в качестве талисмана. Последователи шейхов верят в то, что от вещей суфийских шейхов и даже от предметов, к которым прикасались шейхи, исходит барака (благодать). Поэтому с целью получения барака совершающие обряд зийара дотрагиваются до ручки ворот дома, т. к. к ней часто прикасался сам шейх.

Третий зийарат Кикунинских шейхов находится на территории Турции (с. Гюней-кёй). Этот зийарат представляет собой мраморный мавзолей, сооруженный в середине 60-х годов на месте скромной усыпальницы (худжры) над могилой шейха Мухаммада-хаджи. В письме к своему мюриду, датируемом 1919 г., шейх Шарапуддин сообщает о намерении «…начать на священной могиле шейха Мухаммада-хаджи постройку добротного мазара, воздвигнуть на его усыпальнице высокое здание с комнатами для халвата (уединения) мюридов, а над зданием – высокий купол, радующий смотрящих…» Также сообщается о закладке фундамента зийарата шейха Мухаммада-хаджи (письмо из личного архива Х.А. Омарова). По каким-то причинам планы шейха Шарапуддина при его жизни не осуществились, однако в какой-то мере были исполнены его мюридами. В современном мавзолее находится 11 могил – самих Кикунинских шейхов, их сестер, дочерей и сыновей.

Дагестанцы в настоящее время пользуются возможностью совершить паломничество к могилам шейхов Кикунинских, а потомки дагестанских мухаджиров приезжают из Турции в Дагестан для посещения местных зийаратов.

Сохранились стихи религиозного содержания шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина на аварском и арабском языках. Шейху Мухаммаду-хаджи принадлежат сочинения, в которых он отмечает огромное значение суфизма в жизни мусульманской общины. Наибольшую известность в Дагестане получило сочинение Мухаммада-хаджи «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» («Светило в обучении народа»).

В ходе археографических экспедиций Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра Российской академии наук в сотрудничестве с Дагестанским государственным университетом в рамках программы «Интеграция» в частных коллекциях было обнаружено несколько печатных и рукописных экземпляров этого сочинения.

В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ РАН также хранится сборник, составленный М.-С. Саидовым в 1975 г. В него входят 19 самостоятельных частей – отрывки из сочинений дагестанских ученых, среди которых и «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам». В кратком каталоге арабских рукописей Института востоковедения РАН упоминается еще один рукописный экземпляр этого сочинения, переписанный в 1896 г.

В Темир-Хан-Шуринской типографии М.-М.Мавраева «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» с параллельным свободным переводом на аварский язык (аджам) Мухаммада Салтинского был издан в 1905 г. В это же издание включены восхваление шейха Мухаммада-хаджи Кикунинского, написанное на аварском языке Газимухаммадом Урибским, и два произведения Али-Гаджи из с. Инхо.

Факт выхода в свет печатного издания произведения бывшего ссыльного, нелегально покинувшего страну, говорит о недосмотре цензуры или же о лояльном отношении властей, что более вероятно.

«Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» – сочинение религиозного характера, написанное в форме наставлений, что в целом очень характерно произведениям духовной литературы, в особенности суфийским произведениям. От начала до конца в сочинении повторяется обращение «Йа валади» («О сын мой!»). В тексте оно выделяется крупным написанием и красными чернилами (в рукописном варианте). Это обращение стоит в начале каждого смыслового отрезка и придает эмоциональную окраску всему сочинению, благодаря чему создается эффект тесной связи между читателем и автором.

В «Наджм ал-анам фи рийадат ал-авам» шейх Мухаммад-хаджи дает указания по этике поведения мусульманина. Он призывает наставляемого быть воздержанным от мирских утех, быть немногословным, иначе его сердце будет закрыто завесой от Всевышнего. Лишь в тарикате Мухаммад-хаджи видит лучший путь к укреплению шариата.

Сочинение по сути своей предназначено мусульманину, только вступившему в суфийское братство, направлено на разъяснение той важной роли, которую играют суфийские шейхи как наставники простого народа. Шейх приводит хадис пророка Мухаммада о том, что мусульманин должен стремиться к сближению с «людьми Аллаха», чтобы и самому быть близким к Всевышнему. Необходимо отметить, что все сочинение изобилует высказываниями пророка Мухаммада, которые автор приводит как неоспоримые доказательства своей правоты.

В одном из писем шейха Шарапуддина Кикунинского своему мюриду Маккашарипу Игалинскому (письмо из Турции в Дагестан) упоминается другое произведение шейха Мухаммада-хаджи – «Манакиб ал-махрум». Шейх поручает использовать его в обучении мюридов для «вовлечения их в наилучшее».

В 1997 г. на аварском языке (перевод с арабского языка М. – Р. Мугумаева) издан 1-й том книги «Хикматазул асарал» – составитель Салман-эфенди ар-Рашади, верный мюрид шейха Шарапуддина. Это сборник жизнеописаний суфийских шейхов как самых ранних, так и поздних, входящих в силсилу Кикунинских шейхов. Данное произведение представляет собой огромный интерес, так как в нем содержатся различные сведения из жизни суфиев, описания их внешности, случаи из жизни и т. д. Как указывает сам Салман-эфенди, сборник составлен «мин фамм» (т. е. со слов) его шейха – Шарапуддина Кикунинского. Несомненно, присутствуют и дополнения от составителя, как, к примеру, рассказ о самом шейхе Шарапуддине.

В настоящее время продолжается работа по выявлению материалов, относящихся к творческому наследию Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских.

Последователи шейхов Кикунинских в настоящее время проживают не только в Дагестане, но и за его пределами. Таким образом, силсила (цепь преемственности) не только не прервалась, а, наоборот, получила множество ответвлений. Так, силсила одного из влиятельных суфийских шейхов – Мухаммада-Назима ал-Кипруси восходит к шейхам Кикунинским. Во время посещения Республики Дагестан в 1997 г. шейх Мухаммад – Назим передал свою иджазу дагестанским последователям шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских. В настоящее время его преемниками в Дагестане являются Мухаджир Атаев и Фатах-Мухаммад из с. Дургели, Муртазали Карачаев из с. Тарки, Абдулвахид из с. Апши и Идрис-хаджи Идрисов – имам одной из мечетей г. Махачкалы.

Конечно, продолжатели силсилы Кикунинских шейхов были в Дагестане и задолго до визита шейха Мухаммада-Назима (Мухаммад-хаджи Балаханский, Сулейман-хаджи Апшинский, Маккашарип Игалинский, Мухаммад-хаджи Чиркейский, Талхат и Осман-хаджи Хаджалмахинские др.).

В настоящее время мюриды Кикунинских шейхов на территории Дагестана проживают в основном в селениях Кикуни, Гергебиль, Хаджалмахи, Доргели и Апши.

Несмотря на то, что иджаза Мухаммада-хаджи и Шарапуддина оспаривается последователями других ветвей братства накшбандийа в Дагестане, в сердцах их последователей они остаются истинными шейхами. Неоспоримо то, что и Мухаммад-хаджи и Шарапуддин Кикунинские сыграли не последнюю роль в жизни дагестанской диаспоры в Турции. В памяти народа надолго останутся предания, связанные с их жизнью.

В ходе полевой работы в селениях Кикуни и Гергебиль нами выявлено около 10 стихотворных панегириков, принадлежащих разным авторам, в честь Мухаммада-хаджи и Шарапуддина Кикунинских, которые и в настоящее время исполняются на различных собраниях, религиозных празднованиях.

Литература

1. Айтберов Т.М., Дадаев Ю.У., Омаров Х.А. Восстание дагестанцев и чеченцев в послешамилёвскую эпоху и имамат 1877 г. Книга 1. Махачкала, 2001.

2. Бобровников В.О. Ал-Кикуни//Ислам на территории бывшей Российской империи. Энциклопедический словарь. Вып. 2. М., 1999.

3. Ибрагимова З.Б. Зийараты шейхов Мухаммада-хаджи и Шарапуддина ал-Кикуни.\\ Наш Кавказ. Сборник научных статей о Кавказе. Вып.2. Махачкала, 2003.

4. Исаев А.А. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана. (Дореволюционный период). Махачкала., 1989.

5. Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991.

6. Магомеддадаев А.М. (составитель) Эмиграция дагестанцев в Османскую империю. Книги I–II. Махачкала, 2000–2001.

7. Магомедова З.Б. Шейхи Кикунинские – основатели турецкого «малого Дагестана» //Материалы Всероссийской научной конференции 11–14 сентября 2001 г. Москва-Ставрополь, 2001.

8. Мусаев М.А. Мусульманское духовенство 60-70-х годов XIX века и восстание 1877 года в Дагестане. Махачкала, 2005.

9. Рощин М. Современный суфизм в Дагестане. Россия и мусульманский мир. 2003 (12). Бюллетень реферативно-аналитической информации. М.,2003.

10. РФ ИИАЭ ДНЦ РАН. Ф. 3. Оп. 1. № 236 Гайдарбеков М. Хронология истории Дагестана. (Переводы с арабских документов) 1970-71 гг. Т. 14; Ф.14. Оп.2 № 2178; ФМС № 62; ФМС № 95.(Назир из Дургели. Нузхат ал-азхан фи тараджим уламаи Дагистан)

11. Халидов А.Б. Краткий каталог арабских рукописей Института востоковедения АН СССР. Москва, 1986. Т.2.

12. Шарапуддин Устар из Кикуни. Сборник чудес. Т.1. Махачкала, 1997.

13. Шейх Абдурахман-Хаджи ас-Сугури. Ал-Машраб ан-накшбан-дия. Пер. с араб. Наврузова А. Комм. и прим. Мухаммада Хани ал-Мисри. //Абдуллаев М.А. Деятельность и воззрения шейха Абдурахмана-Хаджи и его родословная, Махачкала, 1998.

14. Шихалиев Ш.Ш. Из истории появления в Дагестане последователей накшбандийского и шазилийского тарикатов. // Государство и религия в Дагестане. Информационно-аналитический бюллетень Комитета Правительства РД по делам религии. № 1 (4). Махачкала. 2003.

15. Nadîr ad-Durgilîs Nuzhat al-adhan fî tarağim ‘ulama’ Dağistan / herausgebgen, übersetzt und kommentiert von Michael Kemper und Amri R. Sixsaidov // Muslim Culture in Russia and Central Asia. Vol. 4: Die Islamgelehrten Werke. Berlin, 2004.

Памятники письменной культуры


Дагестанские святыни. Книга вторая

Шамиль в России (Глазами историографа Шамиля Абдурахмана Газикумухского)

Н.А.Тагирова


В 1859 году завершилась героическая, продолжавшаяся десятилетиями освободительная борьба горцев Северо-Восточного Кавказа против царских колонизаторов. Вдохновителем и руководителем этой борьбы был имам Шамиль, выдающийся государственный деятель и полководец, храбрый воин, имя которого было широко известно на Кавказе и далеко за его пределами.

Как известно, в августе 1859 года русские войска, руководимые генералом А.И.Барятинским, направились из Чечни в Дагестан. Шамиль вынужден был отступить в Гуниб. Построив ряд оборонительных сооружений, мюриды Шамиля превратили это высокогорное селение в почти неприступную крепость. Однако судьба Гуниба была решена. Окруженные 360-тысячной армией генерала Барятинского, Шамиль и 400 самых преданных его сподвижников после предпринятого царскими войсками штурма были вынуждены сложить оружие. 25 августа того же года Шамиль сдался в плен. Недалеко от Гуниба, последнего оборонительного укрепления Шамиля, в березовой роще имама принимал командующий войсками и наместник царя на Кавказе генерал, князь А.И. Барятинский. Освободительная борьба горцев против колониального и феодального гнета завершилась поражением. Императору Александру II было направлено срочное донесение: «Гуниб взят, Шамиль в плену». Для царской России это было событием огромной важности. Оно отмечено мемориальной записью на стене храма «Спас на Крови» в Санкт-Петербурге:


1859 и 1864,

Покорение Кавказа

Взятие Гуниба и пленение Шамиля

25 августа 1859 года

Окончание Кавказской войны

25 мая 1864 года.


После пленения имаму Шамилю были оказаны всевозможные почести. Вместе с семьей и близкими ему людьми Шамиль был отправлен в столицу Российского государства – Санкт-Петербург для представления царю. Маршрут пленных пролегал через Темир-Хан-Шуру Ставрополь, Чугуев, Харьков, Тулу, Курск, Москву. По дороге, во время кратковременных стоянок в городах и населенных пунктах, всюду почетному пленнику оказывали тёплый прием и знакомили с достопримечательностями. В Чугуеве он был принят императором Александром II, прибывшим сюда на смотр войск. В Туле Шамиль осматривал оружейный завод, оснащенный паровыми машинами. В Москве ему показали главные достопримечательности – Кремлевский дворец, Оружейную палату, Царь-колокол и Царь-пушку, а также Большой театр. В Москве состоялась встреча Шамиля с бывшим кавказским наместником, генералом А.П.Ермоловым. После двухнедельного пребывания в Петербурге, где знаменитый пленник был представлен императрице, местом жительства Шамилю был определен, по высочайшему соизволению, город Калуга, обычный провинциальный город того времени.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Гуниб – последний оплот Шамиля.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Шамиль и его сыновья Газимухаммад и Мухаммадшафи. Калуга, 1869 г.


В числе спутников Шамиля был и молодой Абдурахман Газикумухский (род. в 1837 г.), его сподвижник и родственник, будущий автор воспоминаний о жизни Шамиля и его семьи в России. Абдурахман так описывает начало нового периода в жизни Шамиля и его ближайшего окружения[2]*: «В 1276/[1859] году Шамиль со своей семьей остановился на горе Кегер (Кухир)1 по соседству с генералом Барятинским в превосходной палатке, устланной коврами, в которой также было много других превосходных и дорогих предметов обстановки, которые трудно описать словами. Нам сразу дали повара-мусульманина, так как полагали, что их пища не понравится нам. Нам приносили вкусную еду и различные восхитительные фрукты на золотых и серебряных блюдах…

В то время как имам находился в таком благоприятном положении, пришел к нему полковник Алибек Аксаевский2, бывший переводчиком между Шамилем и главнокомандующим (сардар), и сказал: «Меня послал к тебе генерал, который поручил мне переписать членов твоей семьи, чтобы сделать им достойные подарки и высокие награды». Получив нужные сведения от имама, Алибек вернулся обратно.

На следующий день пришел опять этот переводчик к имаму с подарками от генерала, разложил эти подарки перед ним и, показывая их один за другим, приговаривал: «Это для того-то, это для того-то». И так далее. Среди подарков были двое часов, украшенных бриллиантами, а бриллианты – это драгоценные камни, известные у нас под названием «алмаз», – для каждой из жен имама – нашей сестры Захидат3 и госпожи Шуанат4. Каждые из этих часов стоят в среднем по тысяче рублей. Два перстня для двух замужних дочерей Шамиля – моей жене Нафисат5 и жене моего брата Фатимат6. Две броши, прикалываемые к платью на груди, также украшенные бриллиантами, как и перстни, для двух жен двух сыновей имама – Каримат и Аминат7. Самому имаму подарили меховую шубу стоимостью в 2 тысячи рублей. Эта шуба принадлежала главнокомандующему, и он пожаловал ее имаму в знак особого уважения».

Далее Абдурахман продолжает свой обстоятельный рассказ: «Затем мы отправились с горы Кегер в крепость Темир-Хан-Шура, и пока мы жили там, русские оказывали нам такой почет и уважение, что даже и рассказать невозможно. Отсюда имам отправился [дальше] вместе с Газимухаммедом, двумя его мюридами – Хаджиявом, сыном Газиява ал-Карати8 и Тавуш Мухаммедом9, бывшим секретарем имама Абдулкеримом10, сыном кади Тахмас-хана ал-Чиркави и переводчиком полковником Алибеком Аксаевским. Семья имама оставалась в крепости вместе с его сыном Мухаммедшафи. Меня не было с ними в это время, однако я описываю со всеми подробностями все то, что они видели во время поездки к царю, как если бы я присутствовал при этом, со слов имама.

Они ехали, сидя в карете главнокомандующего, подобной которой не видели в России, не считая кареты царя, но нет необходимости упоминать об этом, пока не прибыли в город Чугуев11 и встретили там царя… Император встретил Шамиля и сказал ему: «Не беспокойся, ты не пожалеешь, что прибыл ко мне». И действительно, то, что было, превзошло ожидания».

Как же сложилась дальше судьба легендарного имама Шамиля, более 25 лет отстаивавшего независимость и свободу в своем государстве, а теперь направлявшегося в центр Российского государства вместе с членами своей семьи и некоторыми другими лицами в качестве почетного царского пленника? Многие события этого периода жизни Шамиля отражены в упомянутом сочинении Абдурахмана Газикумухского. Оно посвящено последнему периоду деятельности имама Шамиля на Кавказе и его жизни в России после пленения и было написано Абдурахманом Газикумухским в Калуге в 1281/1864-65 г. на арабском языке. Полное название этого труда «Хуласат ал-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил» («Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля автора саййида Абдурахмана ибн Джамалуддина ал-Хусайни ал-Кибуди ал-Гази-гумуки ад-Дагестани. – В Калуге. Год 1281/1864-65»). Идея создания произведения была подсказана ему приставом при Шамиле в Калуге Аполлоном Руновским, о чем автор сообщает читателю в самом начале сочинения: «Попросил меня, – а я, добивающийся милости Господа моего саййид Абдурахман, сын Джамалуддина ал-Хусайни ал-Кибуди, – тот, кто занимал в моём сердце почётное место… Аполлон Руновский, который был приставлен великим императором… при имаме Шамиле ал-Гимрави…, чтобы я написал для него небольшой рассказ о некоторых шамилевских событиях в последние дни священной войны в Дагестане, а также упомянул об императорских милостях по отношению к Шамилю…».

Дагестанские святыни. Книга вторая

Абдурахман Газикумухский.


Сам Аполлон Руновский восторженно отзывался об авторе: «…Абдурахман, сын известного дагестанского муршида Джемал-эддина и зять Шамиля, женатый на его старшей дочери Нафисат. Это очень умный молодой человек, имеющий, впрочем, наклонность к схоластическому образованию, которое он и продолжает в Калуге под непосредственным руководством Шамиля. Будучи ревностным мусульманином и исполняя поэтому все самые мелочные требования религии в точности, Абдурахман находит, однако, в промежутках намазов и чтения богословских книг достаточно свободного времени для занятий литературой, которой он отдает полное предпочтение перед всеми удовольствиями калужской праздной жизни».

Образованность Абдурахмана и склонность к занятиям литературой снискали ему расположение и любовь Шамиля, ему было доверено быть его секретарем, а фактически – историографом. Абдурахман прожил в Калуге более 6 лет вместе со своей женой Нафисат и другими лицами, сопровождавшими Шамиля в Россию. Здесь он и составил свою книгу, ставшую ценным источником по истории Шамиля, его семьи и ближайшего окружения, особенно в период их пребывания в России.

Абдурахман начал записывать свои воспоминания по частям около 1279/1862 г., как уже указывалось, по просьбе пристава при Шамиле А.Руновского и закончил их в 1281/1864-65 г. Впоследствии он внес в свои записки небольшие вставки и комментарии, касающиеся более поздних событий. Последней из дат, встречающихся в приписках, является 1300/1883 г. В период создания этого произведения Абдурахману было приблизительно 25–27 лет.

Сочинение Абдурахмана композиционно разделено на две части. Первая часть содержит описание событий последнего периода деятельности Шамиля на Кавказе и обстоятельств его сдачи. Она начинается кратким описанием событий, предшествовавших переходу Шамиля на Гуниб, рисует сложную внутриполитическую ситуацию в имамате и раскол в окружении Шамиля.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Невский проспект у Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова).


Сюжет, посвященный обороне Гуниба, ставшей последней трагической страницей в многолетней мужественной борьбе народов Дагестана за свою независимость, – одно из наиболее сильных, впечатляющих и драматичных описаний в сочинении Абдурахмана. Абдурахман был очевидцем описываемых событий, сам лично пережил их и поэтому смог передать их столь выразительно («Если вы спросите про утро осады, то лучше не спрашивать, потому что это – день Страшного суда»).

Дагестанские святыни. Книга вторая

Литография Иванова по рисунку Садовникова.


Следуя арабской литературной традиции, Абдурахман самые острые и драматичные жизненные ситуации передает в стихотворной форме, усиливая тем самым эффект самовыражения, а также и восприятия читателем:

«Превратности этих ночей преградили дорогу назад,

И смертоносная стрела пущена в разные стороны.

Несправедлива эпоха в эти дни,

когда стали отдавать правителей земли под заклад.

Есть ли кто-нибудь, кому не изменила судьба?

Были враждебны по отношению к нему эти ночи,

придя на смену радости.

Напоили нас эти ночи из чаш,

в каждом глотке которых перемешались удары судьбы.

Сколько раз поили они нас из водоемов,

наполненных до краев бедствиями и великими несчастьями.

Сколько раз обрушивался на нас проливной дождь,

И как наполнилось море до краев несчастьями.

И какой поток бедствий устремился [на нас] —

его источники подобны бескрайним морям.

Они затопили нас штормами,

и громы судьбы ревели с небес трагедии.

Молнии стремительно преследовали цель,

и их быстрые [вспышки] тревожили темноту мрака.

Сколько обрушилось ударов грома,

сотрясавших своими раскатами высокие горы…».

Эту эмоциональную касыду автор вложил в уста Шамиля, переживающего трагический, переломный момент в своей жизни.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Императорская Публичная библиотека.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Прогулка Шамиля по Санкт-Петербургу. В.Тимм.


Вторая часть сочинения посвящена «калужскому», мирному периоду жизни Шамиля и его семьи, его взаимоотношениям с представителями местных властей, описанию местных достопримечательностей и поездке в Петербург, имевшей место в месяце мухаррам 1277/июле 1860 г. Абдурахман с восторгом и удивлением описывает увиденное в С.-Петербурге и его окрестностях, рассказывает о поездке в Кронштадт, где Шамиль осматривал военные корабли, о посещении Шамилем Адмиралтейских верфей, Петропавловской крепости, Монетного двора, обсерватории. Подробно описывает он фонтаны Петергофа, железную дорогу из Москвы в С.-Петербург и телеграф, парад в Красном Селе, где происходит встреча Шамиля с императорской семьей. Детально описаны дом в Калуге, где был поселен Шамиль с семьей и сопровождавшими его лицами, а также различные промышленные и культурно-бытовые объекты (сахарный и стекольный заводы, бумажная фабрика, зоологический сад, цирк и др.).

В России перед Абдурахманом открылся совершенно иной, незнакомый ему, новый мир со своими обычаями и нравами, с развитым хозяйством, успехами промышленности, военного дела, блестящим столичным городом Петербургом с его прекрасными архитектурными ансамблями и окрестностями. Всё ему было в диковинку – и фонтаны Петергофа, и Петропавловская крепость, телеграф и железная дорога, цирк, зоопарк, военные корабли, пароход, на котором пленники плывут по морю в загородную резиденцию императора. Абдурахман не скрывает своего восторга от увиденного. Его наблюдения точны, высказывания искренни, хотя, с точки зрения образованного европейца, порой и наивны.

Академик И.Ю. Крачковский писал, что сочинение Абдурахмана одинаково интересно и для биографии Шамиля, и для бытовой картины России в начале 60-х годов XIX в.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Кратко описывает Абдурахман маршрут пленного Шамиля по пути следования в Петербург. В Харькове состоялась встреча Шамиля с императором Александром II, прибывшим сюда на смотр войск. Император встретил Шамиля и пригласил сопровождать его в месторасположение военного лагеря. Здесь бывший имам воочию смог убедиться в военной мощи Российского государства. Военные маневры, свидетелем которых стал Шамиль, произвели на него и его спутников огромное впечатление:

«Затем царь верхом выехал в степь для смотра своих конных войск, которые находились в Харькове и его окрестностях постоянно, что он делал, по своему обыкновению, каждый год. Это были его лучшие войска. И среди них – различные подразделения: гусарский полк, уланы и пр. и пр. В тот день их было около 15 тысяч. Они устроили там взаимное состязание, разделившись на два лагеря, и тренировались, стреляя из пушек и ружей одни в других так, что издалека казалось, что там происходит большое кровопролитное сражение. А царь проезжал на своем коне то справа, то слева, осматривая войска. Имам сопровождал его, сидя в дорогой коляске, а царь спрашивал его: «Как ты находишь это и это?». Шамиль отвечал ему соответственно положению их обоих. Затем царь велел ему отправиться в местожительство царя, город Петербург, к госпоже царице, исполняя данное ей обещание сделать это, если он победит его. Шамиль отправился со своим любимым сыном, сопровождающими его лицами (букв.: товарищами) и переводчиком.

Когда царица увидела Шамиля, то справилась о его здоровье и спросила, как он чувствовал себя в пути, хорошо или плохо. Она сказала ему то же самое, что сказал царь во время первых встреч с ним. От неё он вернулся туда, где он поселился.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Затем ему показали все достопримечательности дворцов царя, красота которых не поддается описанию. Какое там оружие, сокровища и постройки! Не слыхивали совершенно, чтобы подобное было у [других] царей. Таково же прочее снаряжение – пушки и мортиры и так далее, а также церковь – одно из чудес света по своим размерам и высоте.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Посещение Шамилем Императорской Публичной библиотеки. В. Тимм. Из книги «Ленинград. Из истории города».


А вся красота ее в гладком мраморе. Построил этот собор покойный император Николай – отец нынешнего царя. И говорят, что не было счёта деньгам при её строительстве. И если ты спросишь: «Можно ли нам входить в этот собор без их разрешения?», – я скажу: «Нет, это запрещено без разрешения с их стороны, как это установлено в надлежащем месте…».

Абдурахман не дает подробного описания этой поездки Шамиля в Петербург в сентябре – начале октября 1859 г., т. к. его самого в тот момент с ним не было. Зато визит прославленного пленника в Петербург подробно освещался в прессе. Все газеты того времени расписывали буквально каждый день пребывания имама в столице, где он провел около двух недель.

Шамиль прибыл в Петербург ранним утром 26 сентября 1859 г. по железной дороге из Москвы и был поселен в Знаменской гостинице. Сначала он, «как это положено», нанес визит дежурному генералу и генерал-губернатору. Затем совершил прогулку в открытом экипаже по Невскому проспекту, Большой Морской, Английской набережной, осматривал памятники Петру I и Николаю I. На следующий день он был представлен императрице в Царском Селе, где также встретился с князем В.И. Барятинским, братом генерала князя А.И.Барятинского, и другими известными лицами. В Петербурге он осматривал Музей Академии наук (Кунсткамеру), побывал в Исаакиевском соборе, проявив интерес к истории храма и событиям, связанным с его строительством. Шамиль побывал в итальянской опере, а также в Большом театре (старом Большом театре в Петербурге), где с интересом посмотрел два комических спектакля.

В один из дней Шамиль по приглашению генерал-адмирала совершил поездку в Кронштадт, где внимательно осматривал различные сооружения. Он также побывал в Инженерном замке, где генерал-майор фон Кауфман продемонстрировал Шамилю различные модели крепостей и давал разъяснения, связанные с их обороной. В Военно-топографическом депо он внимательно рассматривал рельефную карту Кавказа и пожелал уточнить местоположение на ней его родного аула Гимры. Шамиля сфотографировали в фотографическом отделении Главного Штаба. В Академии художеств состоялось его знакомство с известным художником академиком В.Тиммом, который впоследствии сделал несколько зарисовок, иллюстрировавших пребывание Шамиля в Петербурге.

Шамиль посетил также I Кадетский корпус, в котором воспитывался его покойный сын Джамалуддин, отданный в заложники после взятия Ахульго в 1839 г. и получивший образование в Петербурге. Шамиля интересовало здесь буквально все: от аудиторий, где обучались кадеты, и он даже принял участие в опытах «над электрической машинкой», до уроков по фехтованию, гимнастике, занятий танцами и посещения столовой, где он отведал кушанья.

1 ноября Шамиль посетил Императорскую Публичную библиотеку, где был встречен ее директором бароном М.А.Корфом. Он осматривал залы и книжные витрины библиотеки, проявил живой интерес к одной из древнейших русских рукописей – «Остромирову Евангелию» и внимательно просматривал его. В отделении иноязычных писателей Шамилю показали 22 сочинения о нем, изданных на русском, английском, немецком. французском, итальянском, голландском, шведском, польском, венгерском, латышском языках.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Автографы Шамиля и его сына в книге читателей Императорской Публичной библиотеки.


Директором библиотеки в дар Шамилю был вручен богато украшенный Коран XVIII в., один из великолепных дублетов Императорской Публичной библиотеки, что очень тронуло имама. Шамиль и его сын Газимухаммед оставили записи в Книге записи посетителей библиотеки по-арабски: «Смиренный Шамиль вошел в этот дворец 15 [числа] месяца раби'-ал-уля 1276 года [1 ноября 1859 г.]», а сын его приписал внизу: «И я, смиренный Гази-Мухаммед, его сын, был с ним в это время».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Шамиль в гостях у профессора Казем-Бека. В. Тимм.


В пятницу, 3 ноября, Шамиль посетил своего выдающегося земляка, первого декана и профессора Восточного факультета Санкт-Петербургского университета Мирзу Александра К. Казем-Бека. Они беседовали на различные темы, Шамиль рассматривал рукописи и книги, проявил живой интерес к сочинениям самого А.К.Казем-Бека, о которых он был хорошо осведомлен. Среди многочисленных рукописей университетской библиотеки, показанных Шамилю, особое внимание имама обратила на себя рукопись известного египетского философа и мистика XVI в. Абдал-ваххаба аш-Ша'рани «Мизан» («Весы») о разногласиях четырех школ суннитского вероисповедания. Шамиль произвел огромное впечатление своей образованностью, учтивостью, блестящим знанием арабского языка, юриспруденции, богословия, мусульманской традиции, других наук и рукописного наследия в целом. Казем-Бек подарил Шамилю несколько рукописей. Он писал об имаме: «Вообще поведение Шамиля в продолжение его пребывания в Петербурге отмечается замечательным тактом и делает честь его уму, что и оценено достойно нашей публикой».

Насыщенный, полный впечатлений двухнедельный визит Шамиля в Петербург подходил к концу. Последний день перед отъездом он провел в уединении в своем номере в гостинице Знаменской, занимаясь чтением книг и в молитвах. Можно только догадываться, какие чувства испытывал легендарный имам и что происходило в душе почетного пленника. Именно в этот день издатель «Русского Художественного Листка», академик В.Тимм смог сделать с него портрет, который понравился Шамилю. 7 ноября Шамиль отбыл из Петербурга к месту ссылки в Калугу.

Дальнейшие события нашли подробное отражение в труде Абдурахмана «Хуласат ат-тафсил».

После встречи с императором на смотре войск недалеко от Харькова и недолгого пребывания в Петербурге, где произошло знакомство Шамиля с императрицей, он был поселен, по величайшему соизволению, в Калуге, обычном провинциальном городе того времени. Абдурахман детально описывает дом Шамиля в Калуге: «Затем царь определил ему местом жительства город Калугу, который похож на наши места во многих отношениях – чудесным воздухом, красивым обликом, обилием лесов, рек, холмов и так далее. Говорят, что когда заболела мать этого царя, она переехала туда и жила там некоторое время, вылечилась там от болезни и возвратилась обратно в место своего основного жительства… И поселили его в превосходном доме, лучше которого не было в Калуге. Этот дом был арендован для него за тысячу рублей из средств казны. А перед этим домом – редкий по красоте огромный сад с плодами, цветами и обильной растительностью для того, чтобы можно было выходить в него погулять, когда захочется. И сад этот скрыт от посторонних [взглядов]. В саду есть баня для тех, кто хочет искупаться и быть чистым зимой.

И было приказано правителю города восстанавливать за счёт казны всё, что придёт в негодность. И когда мы въехали в этот дом, мы нашли все помещения подготовленными, обставленными всем необходимым – стульями, креслами, скамейками, домашней обстановкой, коврами, одеялами, подушками, зеркалами, часами и пр. – всего в количестве, сумма которого превышает 7 тысяч рублей, по меньшей мере. И помимо того, дров для отопления из средств казны больше, чем на двести туманов ежегодно. Приставили также при имаме человека, которому Шамиль сообщал бы о своих нуждах, а тот писал бы о них царю, а также двух переводчиков – русского и казанского [татарина] – с жалованием, превышающим четыре тысячи рублей… А то, что было назначено имаму ежегодно, составляет 20 тысяч рублей в соответствии со всем этим, т. е. чтобы обеспечивали его всем необходимым. Вызывает удивление беспрецедентный почет, подобно которому не было по отношению к кому-либо во времена других царей… Через некоторое время после поселения имама в Калуге великий царь подарил ему великолепную дорогую карету. Говорят, что она стоит тысячу рублей, если её оценить. И были куплены для имама две великолепные быстрые лошади за семьсот рублей. Хвала Аллаху – владетелю миров!».

Абдурахман сообщает о назначении в качестве пристава при Шамиле в 1277/1860-61 г. А.Руновского, с которым у Шамиля сложились очень дружеские, доверительные отношения: «Что касается приставленного к имаму человека, капитана Аполлона Руновского, то он проявлял заботу об имаме всё время, пока он был с ним, охранял его неприкосновенность и исполнял его желания. И я слышал в то время, когда мы с ним находились во дворце царя во время нашей поездки в Петербург, что царь сказал ему в устной беседе: «Я доволен тобой за твою верную службу».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Дом Шамиля в Калуге.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Калуга. Вид на церковь Георгия «за верхом». Худ. В. Манаенков.


С интересом, вниманием и любопытством был встречен прославленный пленник жителями Калуги. Абдурахман описывает доброжелательность и гостеприимство её обитателей. Любопытный взгляд обывателя фиксировал буквально всё: внешний вид, благообразный облик, гордая осанка, экзотическое одеяние бывшего «грозного» имама вызывали восхищение горожан, с нескрываемым любопытством изучавшим Шамиля и его окружение.

«А теперь опишем вкратце, какой почет был оказан имаму жителями города Калуги и всеми, кто посетил его из начальников (раисов) и правителей (эмиров), генералов и других знатных лиц населения [города]. Мы жили среди них [достаточно] времени, чтобы многое узнать об их образе жизни и качествах, однако человеку не дано понять истинного положения вещей, …как сказал Аллах Всевышний: «Даровано вам знание, только немного». Аят (Коран, 17, 87). Но, несмотря на это, полагается постоянно человек на знание. И за всё это время мы не видели от них – ни от старых, ни от малых – ничего, что было бы нам неприятно или обидело бы нас словом или делом, тайно или явно, кроме уважения и почета во всём и во всякое время (букв.: и днём, и ночью). Даже когда мы их встречали на улицах и в обществе, они приветствовали нас, снимая головные уборы, рукопожатиями, приятной беседой на устах и тому подобное. А если мы приходили к ним в гости по приглашению или без него, они оказывали нам уважение и предлагали нам то, что было у них из еды и питья. Даже если мы желали совершить молитву в их присутствии, когда наступало время [молитвы], они освобождали для нас помещение – а это [проявление] уважения к нам с их стороны…Затем, когда к имаму приходили посетители отовсюду из числа знатных людей и лиц, особенно тех, у кого имеется какой-либо высокий сан у царя, великого императора, источника великодушия и благородства, они любезно обходились с ним, доброжелательно беседовали и обращались к нему с хвалебными речами, скрашивая [своим приходом] имаму одиночество и отдаленность от родины. Они подбадривали его трогательными утешениями и увещеваниями положиться на решение могущественного владыки…Затем, при прощании с имамом, они желали ему добра от того, в чьих руках ключи добра и зла, и проявляли по отношению к нему уважение и почёт. Они говорили ему: «Мы любим тебя за хорошие качества характера и достоинства, которыми ты прославился среди людей и в странах мира среди всех народов».

Так начался «калужский период» жизни Шамиля, который продлился чуть более 10 лет. Статус почётного пленника не ограничивался чередой спокойных, скучных будней. Шамилю предоставили возможность знакомиться с достопримечательностями небольшого российского города и его окрестностей, столичного Санкт-Петербурга и его знаменитых пригородов, а также встречаться с чиновничеством, городской элитой и простыми горожанами. Он посетил Калужское дворянское собрание, внимательно осматривал город, общался с людьми, интересовался их жизнью и бытом. Добрые слова и пожелания горожан, встречавшихся с Шамилем, удивили пленника – на улицах повсюду его окружали люди, с ним знакомились, проявляя расположение и дружелюбие. Шамиль видел, что простой народ не был настроен против горцев, долгие десятилетия воевавших против царской России за свободу и независимость. К Шамилю неоднократно приходили и побывавшие у него в плену в горах русские солдаты, выражавшие ему свою благодарность и расположение за доброе отношение к ним в плену. Городская элита устраивала в его честь обеды, балы и вечера. Повсюду прославленный пленник и его спутники находились в центре внимания.

Для того чтобы скрасить досуг Шамиля, перед ним выступил известный фокусник «француз Кери», демонстрировавший «чудеса чёрной магии и экспериментальной физики». Он был приглашен также на цирковое представление заезжим английским акробатом, и этому посещению Абдурахман посвятил целый рассказ, где он попутно сообщает также о социальной и сословной иерархии российского общества: «…Утверждают, что он (акробат) – самый искусный из людей в выполнении упражнений с различными предметами. Назначил этот англичанин день для выступления во дворцах Калуги, построенных для того, чтобы в них могла собираться знать города для совещания или по другому поводу, и называются эти дворцы на их языке дворянское собрание, а значение его – собрание эмиров для совещания или для развлечения. А они (эмиры) – это те, которые отличаются от остальных наличием подчиненных, при том разнообразии сословий людей, которое существует в России, от самых низших к самым высшим. Самый низший из людей по положению – мужик. Они (мужики) – подчиненные эмиров и слуги их во всем. Они (эмиры) возложили на них поземельный налог (харадж), взимаемый с них каждый год, и они платят им его безропотно. Однако теперь они, по их соизволению, подобны другим свободным людям и вместе с тем платят им этот налог, возложенный на них высочайшим императорским указом после того, как освободил их великий царь…


Дагестанские святыни. Книга вторая

Калуга. Усадьба купца Золотарева (краеведческий музей). Худ. В. Манаенков.


Затем тот, кто выше его (мужика) по сословному положению, называется мещанином, а он подобен мулу, рожденному от лошади и осла. Затем – те, кто выше по положению, чем они (мещане), – это торговцы. Затем – более высокие, чем торговцы, те, кого называют дворянином. Потом – граф, потом – князь, т. е. эмир, и над ним нет никого [выше], кроме царя. И эти люди, т. е. упомянутые мужик, мещанин, торговец, граф и т. д., различаемые по сословиям, не имеют возможности переходить из одного сословия в другое, кроме как по велению закона.

А этот вышеупомянутый англичанин пригласил Шамиля в тот дворец. Мы были вместе с ним, и, кроме нас, не было больше никого из жителей Калуги. И он продемонстрировал нам свое искусство…». В своем рассказе Абдурахман даёт подробное описание разнообразных акробатических упражнений и цирковых номеров, свидетелями которых они стали.

По приглашению Аполлона Руновского Шамиль посетил бумажную фабрику и сахарный завод: «…Когда мы прибыли на фабрику, мы нашли ее владельца готовым принять нас, как будто он знал о нашем приезде к нему за месяц до этого. А это было ему известно благодаря стараниям Аполлона. Хозяин фабрики показал [нам] все находящиеся там диковинки, созданные благодаря его искусству. Мы упоминаем о некоторых из них.

Во-первых, они установили на фабрике большие круглые котлы, подобные шару, постоянно вращающиеся, а около них множество тряпья и лохмотьев. Они бросают это тряпье в котлы, чтобы очистить его от грязи. После очистки котлы выбрасывают это тряпье в другой отсек – «резальню», подобно тому, как выбрасывается зерно из жерновов, а в нем [этом отсеке] установлено устройство наподобие топора, который размельчает тряпье подобно нарезанной траве, и то, что нарезано, помещается в другие котлы, в которых [находится] вода, для того, чтобы оно очищалось тщательным мытьём путём вращения в них. Затем то, что получилось, перерабатывается в других [котлах], так что, наконец, становится наподобие похлёбки. На этой фабрике есть железные колёса, канаты и другие приспособления, изготовленные руками искусных мастеров… А в конце этих колёс и вокруг них видны листы бумаги, которые падают сверху вниз в виде квадратов, готовых для письма. И там, где они падают, [стоят] два мальчика, не достигшие совершеннолетия, которые собирают падающую с жёлоба, подобного мельничному, на пол бумагу. И вся работа там осуществляется при помощи железных колес, не требующих никакой помощи со стороны, кроме бросания в котлы тряпья, о чём упоминалось раньше. Затем владелец этой фабрики пригласил нас в гости. И мы возвратились от него, удовлетворённые тем, что мы там увидели».

Как сообщает Абдурахман, по прошествии некоторого времени Шамиль получил приглашение посетить также сахарный завод: «Этот завод был расположен в двенадцати верстах от города Калуги. На завод имам отправился вместе с нами. Когда мы прибыли туда, то нашли владельца завода Жукова приготовившимся, как будто он ожидал прибытия к себе почётного гостя, и перед ним стояли накрытые столы… Сразу после нашего прибытия нас повели на завод. И вот на этом заводе такие же, как и на бумажной фабрике, колеса, канаты и котлы, без какого-либо отличия, разве только этот завод значительно грязнее, чем бумажная фабрика. Мы немного расскажем вам о нем. Например, мы видели там много разных сортов свеклы, которая называется на нашем языке «чакулта». На этом заводе все время стоят рабочие, которые бросают эту свеклу в котлы, вращающиеся подобно жерновам. Они размельчают ее, пока она не станет подобно похлёбке. Затем эта масса процеживается через льняные полотна, и сок стекает вниз, а на полотне остается нечто вроде осадка. Сок кипятится до тех пор, пока он не загустеет и не станет полузатвердевшей крепкой массой наподобие мёда. Потом эту вскипяченную массу выливают в другие котлы, быстро вращающиеся, и, наконец, она становится как застывшее масло. Затем эту вскипячённую массу выливают в формы из белого железа для приготовления сахарных головок. Потом кладут их в очень холодное помещение на открытом ветру для того, чтобы сахар стал твёрдым, таким, как ты сейчас видишь. И это почти готовый сахар, только в нём остается желтизна, которую необходимо очистить. А это можно сделать следующим образом: нужно взять кости, хорошо пережечь их, растолочь пережжённое так, чтобы оно стало таким же мягким, как мука. Затем использовать такое его количество, которое необходимо для отбеливания, – так нам сказали на этом заводе, но мы не видели этого [процесса] своими глазами…».

Одними из удивительных достопримечательностей и достижений науки и техники того времени стали для пленников телеграф и железная дорога, которые произвели на Абдурахмана огромное впечатление. Железная дорога настолько его удивила и восхитила, что он дает ее схематическое изображение. Чертеж сопровождается пояснениями в деталях, без которых, как кажется автору, не всё будет понятным неискушенному читателю, ведь у него на родине и не слышали ни о чём подобном.

«В 1277/[1860-61] году поступил по телеграфу высочайший фирман из города Петербурга, в котором царь приглашал Шамиля к себе. А телеграф – это полый железный провод, протянутый от одного города к другому. Например, они провели такой провод из Москвы в разные стороны – на восток и на запад, на юг и на север, и из Петербурга в Москву, Варшаву, Харьков,

Одессу и во многие другие большие города для того, чтобы узнать в скорейшее время посредством телеграфа о том, что происходит хорошего или плохого [в мире] и о важных делах. И я думаю, что такие провода дойдут скоро и до наших краёв, т. е. до Кавказа…

Мы отправились с Шамилем, и нас сопровождали капитан Руновский и фельдъегерь, присланный из города Петербурга для сопровождения имама в пути, а фельдъегерь – это посланец от имени царя, которого срочно посылают по какому-либо особо важному делу. Имам ехал со своим старшим сыном в великолепной коляске, а мы – в другой, пока не достигли Москвы. Затем мы поехали по железной дороге, построенной между Москвой и Петербургом. И было это путешествие в месяц мухаррам. Давайте дадим краткое описание рассказа о ней (железной дороге)… Они протянули эту дорогу из города Москвы в город Петербург, выравнивая возвышенные места и засыпая впадины и прокладывая железные мосты через водоёмы и русла рек. Затем засыпали эту дорогу мелким гравием, чтобы сделать её прочной, и утрамбовали ногами. Затем положили поперёк дороги квадратные (четырёхугольные) обтёсанные брёвна (шпалы) и укрепили поверх в длину, вплоть до самого Петербурга, железные полосы (рельсы) в виде двух линий, между которыми расстояние размером в локоть. Ширина этих линий не превышает двух исб‘а (мера длины, равная 3,125 см). Вот изображение этой дороги:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Линия в длину в центре – это изображение дороги, а линии, которые начерчены поперёк, – это обтёсанные брёвна (шпалы), а две линии вдоль дороги – это железные полосы (рельсы), на которых установлена железная повозка, а на ней – квадратные дома над протянутыми полосами (рельсами) по обеим сторонам дороги. Подлинно, я не могу здесь дать изображение этих домов, которые летают поверх дороги с большей скоростью подобно быстрой молнии, потому что я не умею хорошо рисовать, как это необходимо [в данном случае]. Кто желает увидеть её, пусть обращается к русским книгам. А суть заключается в том, что после того, как они сделали квадратные дома, одинаковые по форме вверх и вниз, в длину и в ширину, выкрашенные в различные цвета, каждый из которых вмещает около десяти человек или больше, со всем тем, что необходимо, – а в них зеркала, стулья, подушки и места для хранения всех постельных принадлежностей, – они сделали для каждого из этих домов короткие железные цепи для сцепления одного дома с другим. Затем соорудили впереди них огромный круглый котёл из меди, похожий на самовар, в котором кипит чай. У этого котла есть дымоход. В котёл наливают воду и разводят под ним огонь, и при сильном кипении воды он (поезд) бежит подобно пароходу по поверхности воды. Во время отправления поезда этот котёл издает ужасный звук, то сильный, то слабый, т. е. у него есть рукоять, за которую держится машинист, и если он повернёт её немного в сторону, то раздается звук, неприятный для слуха, а если в другую сторону, не раздается звука. И удивительно, что дома, которые вмещают тысячи мужчин и женщин, едут со скоростью при помощи воды и огня, а этот человек (машинист) между тем держится за рукоять и опускает её, когда пожелает. Хвала тому, кто создал подобное, и велика его сила, поскольку он подчинил воду и огонь человеку. И то, и другое – самые большие силы, и обе они служат человеку.

Затем они выстроили великолепные дворцы между двумя городами – Москвой и Петербургом, чтобы пассажиры, которые едут из одного города в другой, [могли делать] остановки, а в них [этих дворцах] есть всё, что только пожелаешь и что радует глаз из еды, фруктов, одежды и всевозможных вещей, однако всё это за деньги, не бесплатно. А чтобы сделать остановки для пассажиров в местах, где это необходимо, [назначено] определённое время по часам. Например, в одном месте – десять минут, в другом – двадцать, в третьем – четверть часа, полчаса, одна восьмая часа, одна шестая часа, одна седьмая часа и так далее… А для посадки тех, кто едет по этой дороге в Петербург или из Петербурга в Москву, [существует] определенное время, ни раньше, ни позже, а кто опоздает сесть на поезд в соответствии с упомянутым временем, тот остаётся в этом месте до следующего дня, пока не приедет следующий поезд».

В своем сочинении Абдурахман упоминает и полковника Богуславского, с которым пленники встретились по прибытии в Петербург и который был первым приставом при Шамиле, впоследствии состоял драгоманом Министерства иностранных дел с 1862 по 1870 гг.: «После того, как имам и мы сошли с железной дороги, мы встретили на окраине города Петербурга (сразу как только вышли) друга имама и его любимца, умного и сметливого, искусного переводчика, [находящегося] теперь в качестве посланника его величества в хранимом [Аллахом] городе Стамбуле, полковника Богуславского, который говорит и переводит на арабском, персидском, английском, французском, турецком и других европейских языках. Тогда он был адъютантом у дежурного генерала, помощника царского министра, который управлял всеми военными делами русского государства. Богуславский был человеком, которому принадлежит первенство в уме, проницательности и верности. Поэтому его неоднократно назначали переводчиком между имамом и великим падишахом, а также между имамом и генералом-фельдмаршалом князем Барятинским. Мы нашли при нем (Богуславском) великолепную коляску, приготовленную для имама. Этот полковник подошел к имаму, поздоровался с имамом за руку, поприветствовал его в связи с его прибытием и предложил свое гостеприимство. Он говорил с имамом на арабском языке, и с каким необыкновенным искусством он говорил! А сказал он следующее: «Добро пожаловать, благородный уважаемый гость, приглашенный остановиться у справедливого, великого государя, который никогда не перестает быть щедрым. Вы прибыли в добрый час». Таким образом, они вдвоем поехали в этой коляске, сыновья Шамиля – во второй, а его спутники – в третьей [и ехали] до тех пор, пока не прибыли к дворцам, пятиэтажным или шестиэтажным, а у них большинство домов таких, даже некоторые из них семиэтажные, и остановились в них. Они очень хорошо обставлены и украшены различными тканями – столами и стульями, обтянутыми разноцветной парчой. На них различные яства и множество фруктов, «которые не прекращаются и никогда не запрещаются» (Коран, 56, 32), и возвышающиеся постели. Как будто это какой-то рай, и «гроздья его близки» (Коран, 69, 23).

Богуславский сказал нам: «Ешьте и пейте на здоровье. Это уважение специально тебе оказал царь, о имам!..».

Встреча Шамиля с императором, состоявшаяся во время второго визита имама в Петербург, а точнее в июле 1860 г., описана Абдурахманом со всеми предшествовавшими этому событию необходимыми процедурами:

«На следующий день утром он (полковник Богуславский) пришел к нам и сказал: «Сейчас мы сначала отправимся к дежурному генералу – помощнику министра, как это положено». Мы отправились к нему, а с нами и наш друг капитан Руновский. Когда мы прибыли к дежурному генералу, он поднялся навстречу имаму и приветствовал его словами: «Добро пожаловать! Вы прибыли весьма кстати». И встретил его доброжелательными и подбадривающими словами…Имам изложил ему свое желание отправиться к министру и [спросил], когда ему будет можно это сделать. Генерал ответил ему: «Когда пожелаешь».

Получив разрешение на встречу, Шамиль отправился к министру Милютину в его дом. Нас встретили у него так же, как встретили до этого у его помощника дежурного генерала, с уважением, почтением и приятными беседами. Имам попросил у министра довести до сведения царя о том, что он хочет встретиться с ним, и [спросить], когда это будет ему разрешено».

Далее Абдурахман сообщает о встрече Шамиля с императором в Красном Селе во время приготовлений последнего к военному параду: «Через день или два пришел высочайший фирман [с приглашением] явиться к царю. И вот мы прибыли в Красное Село. А это селение близ Петербурга, в нескольких верстах от него, в котором великий падишах живет летом из-за свежего воздуха. Это селение окружено садами и деревьями, в нем – неисчислимые красоты. Царь занимался тогда приготовлениями для выезда в военный лагерь, [расположенный] в обширной степи, где находились войска в течение двух времен года – весны и лета. [Когда мы прибыли туда], то мы нашли царя в великолепных дворцах, а у ворот – толпу знатных людей и государственных вельмож, дожидающихся у дверей, когда царь выйдет к ним, как это принято у знати, а особенно тогда, потому что он был занят приготовлениями к выезду. Ему не представилось удобного случая пригласить нас в свой дом, и мы стояли поэтому вместе со всеми [собравшимися] у дверей. Как только император случайно брошенным взглядом увидел имама с лестницы дворца, он направился прямо к нему, не обращая внимания на тех, кто находился вокруг. Он остановился перед Шамилем, а люди, находившиеся там, смотрели на них и удивлялись тому, с каким огромным уважением отнесся царь к Шамилю. Царь спросил имама о его здоровье. Имам выразил свою радость и счастье по поводу того, что видит его снова здоровым и невредимым под [всеведущим] взглядом смотрящего на него глазами милосердия и заботы. Беседа продолжалась недолго. Царь посоветовал имаму поехать в военный лагерь, если он желает полюбоваться зрелищем парада, который Шамиль хотел посмотреть в прежние дни…». «Немного позже из этих дворцов вышел брат великого императора высокочтимый князь Николай или Михаил, затем – царица со свитой из знатных женщин. Все они направились вслед за царем в военный лагерь».

Парад в Красном Селе, куда был приглашен Шамиль, и встреча с императором и императрицей также подробно описаны Абдурахманом. Взору Шамиля и его спутников предстали последние достижения военного дела, различные подразделения войск – конные войска, пехота и др., прекрасное обмундирование и золоченые головные уборы с изображениями златоглавых орлов – герба Российского государства. Особое внимание Абдурахмана и его спутников привлекли великолепные кони, послушно исполнявшие свои обязанности во время парада. Абдурахман воспевает их в стихах, цитируя древних арабских поэтов. Все увиденное не оставляло никаких сомнений в могуществе царя и Российского государства, о чем неоднократно повторяет автор.

«Когда мы прибыли в лагерь, мы сошли с колясок и сели верхом на лошадей, специально приготовленных для верховой езды. Мы остановились, будучи верхом, в стороне, неподалеку от царя, а он объезжал на коне справа и слева между [рядами] солдат и говорил: «Здорово, молодцы!». Они отвечали ему в один голос: «Здравия желаем Вашему императорскому величеству!». После чего он объезжал расположение солдат таким образом, сидя на своем коне… И всякий раз, когда проходила перед ним группа верховых или пехотинцев, он говорил: «Здорово, молодцы!». И они отвечали ему в один голос: «Здравия желаем Вашему императорскому величеству!». А группы эти не походили одна на другую в средствах передвижения, одежде и форме. Более того, у каждой из этих групп был особый вид формы, отличающийся один от другого. Например, среди них [есть такие], головные уборы которых позолочены, сделаны спереди с изображениями орлов, и издалека кажется, будто на головах у них птица из чистого золота в сиянии, великолепии и блеске. Одежда их также позолочена в большом количестве. И лошади их все как одна по цвету и величине, как будто бы их отливали по форме. Таким образом перед ним прошло множество групп, различающихся одеждой, вооружением и лошадьми…

Затем великий император объявил благодарность начальнику войск за то, что он нашел в хорошем порядке их организацию. И другим так следует. После того, как прошли всадники, вслед за ними вышла пехота. Среди них (пехотинцев) находился его сын (т. е. сын императора. – Авт.). Он шел так же, как и все, и делал то же, что делали они. Когда царь увидел его в рядах пехоты, он показал Шамилю на него и сказал: «Видишь этого мальчика? Это мой сын». Прошел перед ним также [другой] его сын в другом ряду, и царь указал на него имаму, как и в первый раз с такими же словами. Затем вышел отряд всадников, лучше предшествовавших оружием, лошадьми и выправкой. Нам сказали, что это лучшая часть из находившихся там войск. В их авангарде находился старший сын царя – наследник высочайшего императорского престола – в отличном обмундировании. Он проехал перед ним на коне, а за ним [другие] всадники. И вот, когда он приблизился к [тому] месту, где находился его отец, [оказавшись] сзади него, тот отдалился немного от него, довольный им, отдавая должное ему и его положению.

Затем великий император, его сыновья, братья и все войска возвратились… с поля. Мы тоже сели в коляски и прибыли в Царское Село, а значение его на их языке – селение, принадлежащее царю. Он живет здесь вместе со своей семьей большей частью летом по причине хорошего воздуха в нем. От него до самого Петербурга [проходит] железная дорога. Император [может] добраться по ней в мгновение ока, если пожелает. Затем мы возвратились из этого прекрасного селения в Петербург после того, как завершился смотр войск».

Увлекательным путешествием стала для пленников поездка в Петергоф, расположенный на Балтийском побережье между Петербургом и Кронштадтом. Пароходом, еще одним из «чудес» времени, прибыли они в царскую резиденцию на самом берегу моря. Прогулка пленников по аллеям роскошного сада с бесчисленными, необыкновенной красоты фонтанами и дворцовыми комплексами не оставила никого из гостей равнодушными. Абдурахман описывает палаты дворцов, великолепные ансамбли фонтанов с их мощными каскадами, золоченые и мраморные статуи, сверкающие на солнце. Огромное впечатление на посетителей произвели уникальные каскады и аллеи фонтанов, протянувшиеся к самому берегу моря, каналы и пруды, многочисленные скульптуры с изображениями мифологических персонажей, античных богов и героев и особенно «Большой каскад» с фигурой Самсона, раздирающего пасть льва, в самом центре парка. В подробностях и не без чувства юмора поведал он читателю и о впечатлениях посетителей от фонтана-шутки в виде зеленого дерева, который ввел в заблуждение спутников Шамиля.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Рассказывая об увиденном в Петергофе, Абдурахман проявляет интерес к мельчайшим деталям и инженерно-техническим достижениям, благодаря которым стали возможными подобные «чудеса». Его внимание привлекла и оригинальная гидротехническая система – самотечный водовод, построенный с учетом природного ландшафта и бесперебойно снабжающий фонтаны Петергофа без всяких насосных устройств, только силой естественного напора воды.

«По прошествии двух или трех дней после этого мы отправились к генералу – фельдмаршалу князю Барятинскому, который всегда уважал имама и любил его. Он находился тогда в селении, выстроенном на морском берегу, протянувшемся до Петербурга. Оно называется Петергоф, что означает на их языке селение, принадлежащее прежнему царю Петру Великому. Подобным образом увековечивались имена основателей селений и городов, к примеру, Александрии и Маджидийи. А первый – это город, известный благодаря основателю его Искандару зу-л-Карнайну (Александру Македонскому), а второй – покойному султану Абд-ал-Маджиду, оба они [находятся] во владении великого султана Османского государства Абд ал-Азиз-хана.

После того, как мы увидели в этом превосходном селении то, что удивляет слушающего, не говоря уже о смотрящем, я упомяну здесь о некоторых из его диковинок для того, кто желает. Мы прибыли туда из Петербурга по морю на пароходе, принадлежащем брату величайшего императора великому князю Константину Николаевичу, а он был командующим всеми военно-морскими силами России. А пароход – это удивительное двухэтажное сооружение, в котором есть все, что пожелает душа и что радует глаз. Обстановка его из красного бархата ослепляет великолепием. Нас расположили во дворце великого царя, окруженном тем, что не поддается описанию. После того, как мы пообедали, нас пригласили к генералу, находившемуся в других императорских дворцах. Имам вошел к нему с полковником Богуславским. Мы оставались в прилегающем к нему помещении до тех пор, пока не окончилась их беседа…».

Рассказывая об императорских дворцах Петергофа и их внутреннем убранстве, Абдурахман не забывает сообщить важную, на его взгляд, информацию об их прежнем владельце императоре Петре I и его законодательной деятельности, о царице Екатерине, «которая управляла делами Российского государства после смерти Петра», а также о царе Николае I:

«Затем, когда мы вышли от генерала, мы вошли в сад великого царя, который находился на берегу моря. В этом саду [находятся] дворцы, принадлежавшие прежнему царю Петру, упомянутому выше, известному у них необыкновенным умом и дипломатией. Ему приписывается также большинство мероприятий, касающихся порядков, которых требуют их законы. Мы видели в этих домах обстановку и даже чашки, из которых Петр пил чай, а также другие предметы, которые остались от него и [сохранились] до нашего времени. Они хранят их как память для последующих поколений. В этих домах хранятся его мантия, шарф и туфли его жены Екатерины, которая управляла делами Российского государства после смерти Петра [т. е. когда она стала царицей у них]. Там же находятся старые монеты, на которых изображена женщина в короне. Они были отчеканены во времена Екатерины. В этом же саду находится и оружие, инкрустированное драгоценными камнями, такими, как яхонт, изумруд и им подобными. Там же находится лошадь покойного царя Николая, вернее, чучело лошади. Она стоит подкованная, оседланная, как будто живая. Жилы ее проступают в положенных местах под шкурой. Безусловно, нас удивило то, что хранилась эта лошадь в великолепном дворце, и мы даже пришли в замешательство от того, что ей не надо давать корм. Слава тому, чья мощь велика настолько, чтобы создать подобное. В этом дворце находятся знамена мусульман, захваченные в наших краях или в других местах во время битв, а также там находятся серебряные медали, которые обычно прицепляются на грудь тех, кто проявил отвагу в битвах. На них выгравированы выражения, известные у нас: «Кто думает о последствиях, тот не храбр» или: «Это знак храбрости», «Этот юноша – совершенна в битвах его отвага», «В битвах подобен льву» или: «Эта медаль – дал ее имам тому, кто проявил храбрость среди людей» и тому подобное…».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Знаменитым фонтанам Петергофа Абдурахман посвятил увлекательный рассказ: «.. Упомянем вкратце о диковинках этого сада… В нем есть различные позолоченные фигуры, каких не увидеть на всей земле, как мы слышали. Среди них – фигура, стоящая на огромном камне в пруду с водой, пристально смотрящая в небо. Из нее ключом бьёт вода подобно столбу, высота которого в воздухе превышает двадцать локтей. У другой вода бьёт из ноздрей, у третьей – из пробора её головы, у четвертой – из пальца… Есть фигура в виде лягушки, из неё тоже бьёт фонтан. И множество других подобных фигур. Они как будто сделаны пустыми, затем установлены с помощью железных колес. Затем были сделаны круглые желоба и проложены под землёй наподобие провода. По ним подвели к этим фигурам воду, и она бьёт из них, как из пустых, через отверстие, обмазанное смолой… Как много создано умом человека, и нет сомнения в существовании того, чему не перестаешь удивляться.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Между тем, пока мы ходили по этому саду, обращая свое внимание то на одно, то на другое, то направо, то налево, мы подошли к деревянной скамейке, установленной в этом саду, чтобы сидеть. Мы стали садиться под взглядами присутствовавших [людей]. И тогда брызнул на нас лёгкий дождь. Мы удивлённо посмотрели и сказали: «Что за чудо! Сегодня солнечный день, на небе нет ни одного облачка, откуда же этот дождь?». Тогда сказал один из нас: «Этот дождь из этого дерева». Другой счел его глупцом и произнес: «О глупец! Как может идти дождь из этого зелёного дерева. На нём нет ничего, кроме листьев». Тот ответил: «Это ты – глупец. Поистине, русские заставили идти дождь из сухого дерева, не говоря уже о зелёном, или ты не видишь, что они заставили течь воду из медных фигур, на которых нет совершенно влаги, и уж тем более из дерева, в котором есть естественная влага. И разве одно не удивительнее другого?». Затем, после того, как нам не удалось разрешить их спор и снять завесу невежества и непонимания с того, что они пытались постичь, они подошли к этому дереву, протёрли свои глаза и поняли, что на них пелена, которая мешает им видеть. Они увидели, что у дерева полые ветви и листья, сделанные из железа, окрашенные в зелёный цвет. Клянусь Аллахом, оно – как будто одно из деревьев этого сада! А хитрость заключается в том, что вода льётся наподобие дождя из его ветвей. Оно сделано с полыми корнями под землёй. У основания его, в том месте, где корни сходятся, сделан кран. К нему подведена издалека вода. Когда они хотят, чтобы из него шел дождь, то поворачивают кран в сторону. Корни впитывают воду, пока она не достигнет ветвей, и под силой собственного давления в местах выхода вода выливается из ветвей. Когда же они хотят прекратить движение воды, то поворачивают этот кран в другую сторону…».

Также по морю отправились гости в Кронштадтскую крепость. Шамиль и его спутники осматривали корабли, пушки и военное снаряжение, потом посетили «кузницы» (доки) Адмиралтейства:

«Затем, после того, как мы возвратились из Петергофа, упомянутого выше, в город Петербург, мы отправились на пароходе по морю в крепость, укрепленную для них (т. е. для русских. – Авт.), построенную руками заключенных посреди моря. Она называется Кронштадт. Между нею и Петербургом небольшое расстояние. Пароход тот принадлежал славному князю Константину – брату нашего царя. На нем мы ездили в Петергоф вместе с главнокомандующим. Об этом было упомянуто.

А теперь я расскажу вам вкратце об этой крепости для того, чтобы этот рассказ был свидетельством мощи русского государства. Когда мы прибыли туда, мы были доставлены на большие корабли, которые стояли там в семь рядов и которые были снабжены большими орудиями. Эти орудия расположены одно над другим по [всем] четырем сторонам, чтобы было удобно стрелять в противника в любом его положении. Нам сказали, что количество орудий на одном корабле больше ста, но мы точно не знаем их количество. Мы только не видели в России других орудий, подобных этим по толщине и длине. У нас тоже были большие орудия в Дагестане, но они уступали этим по величине. Они были оставлены в селении Аргвани (Аргуна) и в крепости Цатаних12, в крепости Зирани13 и в крепости Каркиб14, в селении Карата15 и в селениях Ириб16 и Чох17.

После того, как мы осмотрели эти корабли и то, что на них из огромных пушек и военного снаряжения, подобно которым не существует, будь то винтовки или орудия, и все то огромное количество всего того, чем заполнены эти корабли летом и зимой, нас привели в помещение, в которых неисчислимое множество кузнецов. Одни из них изготовляют только болты (гвозди?) для кораблей, другие – листовое железо [для обшивки кораблей]. Часть из них делает другие заготовки для кораблей, пушек и тому подобное, т. е. у каждого из них есть определенное занятие, которое они не прекращают ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой, укрепляя эту крепость день за днем. Сейчас она подобна стене Александра зу-ль-Карнайна (Александра Македонского), о которой упомянул Аллах Всевышний в благородном Коране, а рассказ о ней известен, и поэтому я не привожу его здесь. У этих кузнецов есть огромный молот весом, как нам сказали, в тысячу пудов или больше. И, несмотря на его вес, его приводит в движение с легкостью один человек при помощи железных колес. Этот молот разбивает громадный, докрасна раскаленный кусок железа немногими ударами так, что делает его тонким. Мы видели там множество подобного этому и удивительного».

Потом последовали экскурсия на стекольный завод и посещение Петропавловской крепости и Монетного двора. Абдурахман подробно описывает производственные процессы, связанные с чеканкой монет:

«Затем мы отправились на Монетный двор. Он находится в крепости в Петербурге, которая называется Петропавловская крепость, укрепленной большими каменными стенами, а вокруг нее – глубокая гладкая вода, по которой ходят корабли. А в центре крепости – превосходная, высокая церковь, превышающая сто локтей в высоту. Похоронен там император Николай, отец нынешнего великого императора, а рядом с ним – могилы остальных русских царей. На Монетном дворе [работает] большое количество искусных мастеров. И среди них – те, которые кладут в огонь плитки чистого серебра, и когда они покраснеют, помещают их между двумя большими железными катками, которые вращаются подобно колесу, прессуют эти плиты и раскатывают их до известной им величины. Затем они (вынимают) их после раскатывания и разрезают на вес аб-баси[3] и шести шахи[4] или двух шахи или полтинника (букв.: половина маната[5]) с помощью других железных валов, чтобы отчеканить на плитках точно так, как кузнец продырявливает подковы лошадей при помощи железного орудия. После этого другие их шлифуют, остальные лудят их с обеих сторон, потому что сначала их чеканят черными при помощи этих двух валиков. Потом взвешивают их на многих весах, которые находятся одни над другими или в три этажа – верхний, нижний и средний. И монеты, отчеканенные указанным образом, одинаковые по весу, падают со средних весов подобно тому, как падают зерна пшеницы в маленькой мельнице из желоба. А остальные – более тяжелые и легкие – падают с верхних и нижних. И то, что падает с них, собирает служащий и возвращает мастерам, чтобы отчеканить их вторично до тех пор, пока они не станут одинакового веса и размера.

У каждого из этих рабочих есть самостоятельное занятие, в котором не принимает участия никто другой из них, т. е. согласно этому порядку одни из них, например, делают только серебряные плиты, другие – разрезают их, третьи – просеивают то, что отчеканено с помощью удивительных железных сит. Четвертые только считают монеты, пятые наполняют посуду [различной] емкости и [специальные] сумки и относят их в другое помещение, чтобы отчеканить монеты и их качество (достоинство), т. е. чтобы отчеканить монеты в деньги. Некоторое количество денег они помещают в [специальное] отверстие, пока оно не заполнится, после чего монеты сбрасывают (ся) на нижний [уровень], постепенно, [проходя таким образом последовательный процесс] чеканки. Большая часть [работы] при чеканке монет осуществляется при помощи железных машин, т. е. рабочие не обременены большим количеством работы».

Довольно любопытен рассказ Абдурахмана о посещении зоологического сада и описание им различных животных и птиц – обитателей зоопарка:

«Когда мы возвращались с Монетного двора, то встретили по пути зверинец, т. е. помещения, в которых находятся ручные звери – различные виды птиц и диких животных, обезьян, крокодилы, змеи, тигры, медведи, шакалы, ласки, гиены, быки, удивительные видом и нравом, дикие кошки, дикобразы и тому подобное, всех видов и пород, будь то птица или животное, даже попугай, одна из его разновидностей, а это птица, которая знает язык, т. е. понимает то, что ей говорят, и [сама] произносит иногда слова. Мы видели в этих помещениях медведя белого, как снег, и черного, как уголь, и обезьян, и обезьян с детенышами, и другие их разновидности. Шкура у них, как у летучей мыши, а лицо, как у человека, без каких-либо [признаков] различия. А живут они в клетках, подобно птицам. Что касается льва – царя зверей, то мы не видели среди них кроткого и терпеливее, чем он. И поэтому сравнивают с ним благоразумного храбреца…».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Поездка Шамиля и его спутников в Петербург завершается аудиенцией у Александра II: «Когда имам вознамерился возвратиться из Петербурга, он захотел вторично встретиться с великим императором, который оказал ему великую честь, что не скрыто от разумного и проницательного… И вот фирманом властным и постановлением славным было разрешено имаму то, о чем он просил, и велено прибыть к царю. А я, мой брат Абдурахим18 и друг имама, приставленный к нему от высокого государства, капитан Руновский остались в помещении, находящемся перед тем, куда ввели имама.

Царь беседовал с имамом долго. Я не знаю, о чем они тогда разговаривали, только когда имам вышел от царя, его лицо сияло от большой радости и удовлетворения, вызванных тем почетом и царской щедростью, которые он увидел. [Это было] такое огромное уважение, которое превосходит все упомянутое прежде. Среди подарков царя имаму была очень дорогая золотая сабля, подаренная рукой уважения и почитания. И известно, что среди живущих в Калуге не было никого, кроме Шамиля, кому была бы преподнесена в дар такая сабля в то время.

Затем царь пригласил к себе меня и капитана Аполлона Руновского, который был тогда со мной. Когда мы приблизились к нему, то мы приветствовали его по обычаю русских, т. е. наклоном головы. И вот я увидел признаки веселья и радости на его лице и природной живости, по причине чего называют его обычно люди царем с добрым сердцем, [верным] слову и делу. Он побеседовал со мной кое о чем. Например, он спросил: «Как ты нашел Петербург?» – и прочее, и прочее. Я отвечал ему в меру своих знаний и ума. Затем он обратился к Руновскому и сказал ему: «Поистине, я доволен твоей службой». [Затем] он вышел, мы также вышли вслед за ним из его дома и отправились в Петербург.

Через день после этого пришли посланцы царицы с дорогими подарками для жен имама и его дочерей. Они показывали имаму все подарки, которые были с ними, приговаривая: «Это – для такой-то, это – для такой-то», называя имена каждой из них по отдельности. Я перечисляю здесь эти подарки, чтобы они выглядели более наглядно в глазах внимательного и любознательного слушателя. Среди подарков были трое четок из жемчуга стоимостью каждой из них в триста рублей. Две четырехугольные коробки, в каждой из которых – птица из золота, издающая удивительные трели. Мы не видели подобного прежде никогда в жизни. Эти коробки были сделаны из бумаги. Две булавки из золота, украшенные драгоценными камнями, прикалываемые к платью на груди, которые предназначались для двух жен имама, и такие же – для всех его дочерей. Забыть эти непрекращающиеся милости со стороны царя и царицы мог только тот, кому недостает справедливости и мужества. И как еще может отблагодарить их Шамиль в ответ на это почитание, кроме как пожеланием добра им обоим… С этими подарками и великим почетом возвратился имам из Петербурга, скованный и плененный цепями оказанных ему милостей и связанный по рукам путами проявленного по отношению к нему почитания…».

Находясь в ссылке в России, Шамиль большую часть свободного времени проводил в чтении книг, занятиях с членами своей семьи. Абдурахман, например, продолжает в Калуге свое образование под непосредственным руководством Шамиля. В Калугу Шамиль привез и свою библиотеку, а точнее, ее сохранившуюся часть. Долгое время находившаяся в пути и прибывшая туда со значительным опозданием, библиотека стала предметом обеспокоенности имама. Обоз с книгами, постоянно следовавший за Шамилем по дорогам войны, и без того уже значительно поредел, подвергаясь нападениям и разграблению. М.Казем-Бек в своей работе «Мюридизм и Шамиль» писал о Шамиле: «Хотя он вовсе не из сентиментальных, но часто он вздыхал при упоминании о прошедшем. Два раза меня поразил его глубокий вздох. Первый раз у меня, когда при обзоре моей восточной библиотеки он вспомнил, что и у него также была большая библиотека, которую совершенно разграбили его мюриды». Библиотека Шамиля и без этих утерянных книг была значительной по количеству и составу. Рукописи, бывшие при Шамиле в Калуге, доставлены из Дагестана «…вместе с семейством Шамиля. Для них одних назначена была тройка.

Зато кроме книг, да еще подушек, никакого другого имущества не вывезено». «Утром 5 января, – пишет А.Руновский в «Записках о Шамиле», – на дворе занимаемого Шамилем дома явилась почтовая тройка с багажом, состоявшим из нескольких огромных тюков, обшитых персидскими коврами. Это была библиотека Шамиля, о потере которой он получил ложное сведение, погрузившее его в почти такую же печаль, какую наводила на него неизвестность об участи его семейства. Зато и радость его была велика». Шамиль посещает Императорскую Публичную библиотеку, встречается с образованными людьми, профессурой, в т. ч. и с деканом Восточного факультета С.-Петербургского университета М.Казем-Беком, своим земляком. Беседы, встречи, общение с интересными людьми и ближайшим окружением Шамиля, внимание и почтительное отношение к прославленному пленнику со стороны царских властей, частые выезды в свет и прогулки по городу – все это должно было скрашивать Шамилю тяготы жизни в плену. Пристав при Шамиле А.Руновский, узнав, что Шамиль очень любит слушать музыку, незамедлительно приобретает для него орган. «Публика проявляла к Шамилю большое внимание и симпатию, он поразил всех своей общительностью, утонченной светскостью, необыкновенным тактом, умом и рассудительностью» (Шамиль. Иллюстрированная энциклопедия. С.173).

И все-таки Шамиль отдавал предпочтение скорее затворническому образу жизни, частые выезды в свет и долгие вечера в обществе утомляли его. Ему нравился более естественный, природный и гармоничный образ жизни, а также занятия литературой, научные беседы и чтение рукописных текстов и книг, чему он посвящал всё своё свободное время. В сочинении Абдурахмана мы находим любопытные эпизоды, свидетельствующие о прекрасном знании Шамилем арабской классической литературы, поэзии, произведений известных средневековых арабских авторов и дагестанских ученых.

Описание событий, связанных с жизнью Шамиля в плену, автор завершает рассказом о посещении пленниками обсерватории и сообщает об исцелении ног дочери Шамиля, которое стало возможным благодаря искусству российских врачей.

В конце книги он пишет о своем отце Джамалуддине Газикумухском, одном из крупнейших мусульманских ученых и религиозных деятелей Дагестана эпохи Шамиля, и приводит его письма, адресованные Шамилю и сыну.

На этом события обрываются. Поэтому остались недописанными важные страницы жизни Шамиля: его дорога в хадж через Киев, Турцию, Египет, Саудовскую Аравию в Мекку и Медину. Шамиль, достигший преклонного возраста и стремившийся исполнить священный долг каждого мусульманина – совершить паломничество в Мекку, отправляется к святым местам. А сам Абдурахман остается в Дагестане после приезда сюда в 1866 г. для похорон дочери Шамиля Нафисат, своей жены. Впоследствии он оказывается в Тифлисе в Кавказском конном полку, а затем возвращается в Темир-Хан-Шуру, где он и скончался в самом начале XX в. В Тифлисе в 1869 г. он завершит еще одно сочинение – «Воспоминания» («Тазкира»), историко-этнографический труд о Дагестане, о его селениях, жителях, хозяйстве, ставший настоящей энциклопедией по истории, этнографии и культуре дагестанского общества того времени.

А теперь немного о судьбе самой рукописи «Хуласат ат-таф-сил». Сочинение, посвященное жизни Шамиля в России, было задумано и написано Абдурахманом в Калуге. Долгое время, почти двадцать лет, рукопись находилась в руках ее автора, который продолжал работать над ней, дополняя и комментируя. Следовательно, она находилась при нем и в момент возвращения из Калуги в Дагестан, а затем и в Тифлисе. Впоследствии рукопись снова оказывается в Санкт-Петербурге. Судя по инвентарной записи, рукопись поступила в Азиатский музей в 1908 г.

Этот уникальный памятник дагестанской историографии хранится ныне в Санкт-Петербургском отделении Института востоковедения РАН. В сопроводительной записке академика В.В.Бартольда, процитированной И.Ю.Крачковским в статье, посвященной изучению данного памятника, содержится следующая информация: «Рукопись пожертвована для Азиатского музея Академии наук Евгением Густавовичем Вейденбаумом, членом совета наместника Его Величества на Кавказе (Тифлис. Ул. Петра Великого, д. 1).

«История последних действий Шамиля и его пребывания в России; автор – зять Шамиля, Абд ар-Рахман ибн Джамал ад-дин из Гази Кумуха; впоследствии казий в том же селении; занимал эту должность еще в 1308 (1890–1891) г… Абд ар-Рахман часто упоминается в «Дневнике» приставленного к Шамилю полковника А.И.Руновского (Акты, собранные Кавказской археографической комиссией, т. XII, с. 1395–1526). Рукопись по заглавному листу есть автограф автора».

Неизвестно, каким образом рукопись попала к Е. Г. Вейденбауму Можно предположить, что она была передана ему Абдурахманом Газикумухским для подготовки ее к изданию. Однако это только предположение.

Академик Игнатий Юлианович Крачковский, впервые определивший общенаучное значение данного сочинения как важного памятника дагестанской историографии и арабоязычной литературы и посвятивший ей обстоятельную статью, поставил перед учеными задачу изучения и подготовки сочинения Абдурахмана к изданию: «Издание и перевод этого памятника представляется делом осуществимым, хотя и потребует немалого труда. Нужно положить начало опубликованию этих памятников, и записки Абд ар-Рахмана имеют право на одно из первых мест в такой серии». Эти слова были высказаны более 60 лет назад, однако все эти годы никто так и не взялся за изучение и перевод уникального памятника. Краткое археографическое описание рукописи содержится в Каталоге арабских рукописей, подготовленном А.И.Михайловой в 1965 г.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Титульный лист и начало сочинения Абдурахмана Газикумухского.


Дагестанские святыни. Книга вторая

«Хуласат ат-тафсил» Абдурахмана Газикумухского. фрагмент.


Идея подробного изучения этого памятника возникла у автора данной статьи еще в период учебы на восточном факультете Ленинградского государственного университета. Сочинение Абдурахмана было положено в основу сначала курсовых, а потом и дипломной работы, которая так и называлась: «Арабская рукопись воспоминаний о Шамиле». Работой руководил выдающийся отечественный востоковед, заведующий кафедрой истории стран Ближнего Востока ЛГУ, проф. И.П.Петрушевский. Начатое исследование впоследствии было продолжено сначала в стенах Ленинградского университета под руководством заведующей кафедрой арабской филологии, проф. О.Б.Фроловой, а потом в

Ленинградском отделении Института востоковедения РАН, где автор проходила учебу в аспирантуре под руководством проф. О.Г.Большакова. Перевод сочинения Абдурахмана Газикумухского с обстоятельными историко-филологическими комментариями был издан на средства гранта «Интеграция» в Москве в издательской фирме «Восточная литература» РАН в 2002 г.

Сочинение Абдурахмана – это не только историческое и этнографическое произведение, содержащее уникальный материал для биографии Шамиля и истории Дагестана XIX в., в особенности обстоятельств его присоединения к России, но и оригинальный памятник дагестанской литературы на арабском языке. Написанное вдали от родины и имевшее своим объектом российскую действительность, оно представляет интерес прежде всего тем, что позволяет нам взглянуть на Россию глазами мусульманина, человека, воспитанного в сугубо мусульманской среде, получившего традиционное схоластическое образование, а таких свидетельств на арабском языке немного.

По своему характеру сочинение Абдурахмана представляет собой «типичное произведение «арабской» литературы, насквозь традиционное, в которое автор хотел вложить всю проникавшую его книжную мудрость». «Автор переполнен традиционным арабским материалом, он цитирует стихи, пословицы, приводит исторические рассказы… Свои собственные стихи он сочиняет по всякому поводу и без особого труда, приводя и короткие отрывки, и образцы больших пьес-касид» (И.Ю.Крачковский). Изобилующее поэтическими вставками и стихотворными цитатами из произведений арабских и дагестанских авторов, изречениями и пословицами, многочисленными философскими отступлениями и размышлениями, сочинение Абдурахмана дает интересный материал не только для историка местной культуры, но и для истории арабской литературы в целом. Все приемы, используемые автором, основаны на «давней и хорошо известной литературной традиции», с которой связана и композиция произведения, и сама форма изложения. Большая часть изречений и стихотворных цитат, приводимых Абдурахманом, также как и другими дагестанскими авторами, представляют собой, по мнению И.Ю. Крачковского, «блестки того общего золотого фонда арабской литературы, который был хорошо известен во всех странах, отражавших арабскую культуру. Важно то, что они вошли здесь в обычный, каждодневный обиход жизни. Они с большой яркостью показывают, что эта литература для Кавказа не была экзотикой или завозным украшением внешней учености: ею действительно жили. Эти хроники в самом деле читали и перечитывали, с волнением переживая вновь отраженные там события. Эти стихи действительно находили отзвук в живых чувствах каждого человека, отвечали его настроению в определенные моменты жизни».

Сочинение «Хуласат ат-тафсил» написано человеком, прорусская ориентация которого уже определилась, который значительно «русифицировался» за время долголетнего пребывания в России (И.Ю.Крачковский). В произведении Абдурахмана встречаются многочисленные заимствования из других языков, вполне объяснимые новыми условиями, в которых оказались Шамиль и его окружение. В основном это термины военно-административного и социального характера, географические названия, а также русские имена. К некоторым из этих новых терминов и слов, которые Абдурахман старается точно воспроизвести в арабской передаче, он дает краткие объяснения (например, «дворянское собрание» – «а значение его – собрание эмиров для совещания»; «фельдъегерь» – «а это посланец от имени царя»; слово «князь» сопровождается объяснением «над ним нет никого, кроме царя», а слово «мещанин» автор иронически толкует как «мул, рожденный от лошади и осла»).

Характеризуя арабскую литературу на Северном Кавказе, академик И.Ю.Крачковский писал: «…эта местная провинциальная арабская литература на Кавказе приобретает общее и широкое значение – не только исторического источника, не только литературоведческого материала, но и живого человеческого документа, настоятельно требующего к себе внимания современности».

Арабская литература на Северном Кавказе представляет собой, по мнению академика И.Ю. Крачковского, своеобразную линию развития «как бы боковой ветви арабской литературы, параллели к которой было бы трудно подыскать.

Памятники ее гораздо более разнообразные, чем казалось издали по первому взгляду, представляли интерес не только для местной истории, но и для арабистики, для общей истории арабской литературы».

Примечания

1. Кегер (Кухир) – гора и селение (ныне в Гунибском р-не) близ Гуниба, где располагались позиции русских войск под командованием ген. – адъют., кн. Барятинского.

2. Алибек Аксаевский (ал-Яхсави, Алибек из Аксая) – полковник царской армии. В 1859 г. при осаде Гуниба и пленении Шамиля был переводчиком у главнокомандующего Кавказской армией кн. А.И.Барятинского. См.: Хроника Мухаммеда Тахира ал-Карахи о дагестанских войнах в период Шамиля. М.-Л., 1941. С. 278–279.

3. Захидат (Загидат) – третья жена Шамиля, дочь Джамалутдина Газикумухского (ал-Газигумуки), ученого и духовного наставника Шамиля.

4. Шуанат – четвертая жена Шамиля, дочь богатого армянского купца, в христианстве – Анна Ивановна Улусова, была взята в плен при нападении на Моздок в 1840 г. и привезена в имамат.

5. Нафисат – старшая дочь Шамиля, жена Абдурахмана Газикумухского. Умерла в Калуге.

6. Фатимат – вторая дочь Шамиля, жена Абдурахима, родного брата Абдурахмана Газикумухского.

7. Аминат – дочь чохского наиба Инкав Хаджи (Энькау-Хаджио), жена Мухаммедшафи (Магомед-Шафи), третьего сына Шамиля. Умерла в Калуге.

8. Хаджияв, сын Газиява ал-Карати (из Караты) – ученый, мюрид, сподвижник Шамиля, сопровождал его после пленения в поездке в Россию.

9. Тавуш Мухаммед ал-Карати (из Караты) – мюрид Шамиля, находился с Шамилем в ссылке в России.

10. Абдулкерим, сын кади Тахмас-хана ал-Чиркави (из Чиркея) – бывший секретарь Шамиля, сын Тахмас-хана, кадия Чиркея.

11. Чугуев – город, расположенный недалеко от Харькова (ныне в Харьковской области).

12. Цатаних – селение (ныне в Унцукульском р-не).

13. Зирани – селение (ныне в Унцукульском р-не).

14. Каркиб – очевидно, сел. Гергебиль (ныне в Гергебильском рне).

15. Карата – селение (ныне в Ахвахском р-не).

16. Ириб – селение и крепость (ныне в Чародинском р-не).

17. Чох – селение и крепость (ныне в Гунибском р-не).

18. Абдурахим (Абдаррахим) – сын Джамалуддина Газикумухского, младший брат Абдурахмана, зять Шамиля, женатый на его дочери Патимат.

Литература

1. [Абд ар-Рахман ибн Джамал ад-Дин ал-Хусайни ал-Кибуди ал-Гази-Гумуки ад-Дагестани]. Хуласат ат-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил («Резюме подробного изложения о том, что касается имама Шамиля. Калуга. 1281/1864-5 г.). Отдел рукописей Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН. Шифр А.710. (На арабском языке).

2. Саййид Абдурахман, сын Джамалуддина ал-Хусайни ал-Газигу-муки ад-Дагестани. Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля. Калуга, 1281 г.х. Хуласат ат-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил. Перевод с арабского, введение, комментарии и указатели Н.А.Тагировой. М., 2002.

3. Казем-Бек М.-А. Мюридизм и Шамиль. – В кн.: Казем-Бек М. Избранные произведения. Баку, 1985.

4. Крачковский. И.Ю. Арабская рукопись воспоминаний о Шамиле. – Избр. соч. Т.VI. М.-Л., 1960.

5. Крачковский. И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе. – Избр. соч… Т.VI. М.-Л., 1960.

6. Крачковский И.Ю. Над арабскими рукописями. М., 1965.

7. Михайлова А.И. Каталог арабских рукописей Института народов Азии Академии наук СССР. Вып. 3. История. М., 1965. С. 143–145.

8. Руновский А. Записки о Шамиле. СПб., 1860.

9. «Русский Художественный Листок», № 31. 1 ноября 1859.

10. Шарафутдинова Р.Ш. Имам Шамиль в Петербурге. К юбилею

Шамиля (1797–1997). Кунсткамера. Этнографические тетради. Вып. 11. Санкт-Петербург, 1997.

11. Шарафутдинова Р.Ш. Шамиль и Публичная библиотека. – Восточный сборник. Вып. 6. Санкт-Петербург, 2003.

12. Tagirova N.A. und Šixsaidov A.R. ‘Abdarrahman al-Gazigumuqi und seine Werke // Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18-th to the Early 20-th Centuries. Hrsg. von Michael Kemper, Anke von Kűgelgen, Dmitry Yermakov. Berlin, 1996.

В статье использованы рисунки художников Б.М. Калаушина, Я.И. Крестовского, Ю.В. Смольникова из книги «Ленинград. Из истории города». Ленинград, 1957 г.

О художественном оформлении дагестанских литографированных книг

А.А.Исаев


Искусство создания и оформления книги является составной частью духовной культуры народа. Проникновение и распространение арабо-мусульманской культуры обогатило традиционное искусство Дагестана. Говоря об этом, М. Маммаев справедливо отмечает: «Исламское искусство Дагестана формировалось на основе синтеза арабо-мусульманского искусства и богатых традиций доисламского декоративно-прикладного искусства, народной архитектуры и словесного художественного творчества», а также графического искусства древних охотников и земледельцев.

Изобразительное искусство Дагестана своими живительными корнями уходит в далекое прошлое. К числу наиболее древних произведений искусства Дагестана относятся сохранившиеся до наших дней на поверхности каменных скал, пещер, а также на гончарных и других бытовых изделиях дагестанских художников и мастеров многочисленные рисунки диких зверей, домашних животных, людей, орудий труда и охоты и другие замысловатые изображения. Одни из них доступными древним художникам средствами графического искусства (точки, штрихи, линии, кресты, овалы, круги и т. д.) нарисованы разноцветной (красной, желтой, черной, белой) охрой, а другие вырезаны острым твердым предметом.

Исторический процесс дальнейшего развития изобразительного искусства Дагестана нашел свое яркое отражение в художественном и каллиграфическом оформлении зданий мусульманской культовой архитектуры (мечети, минареты, михрабы), а также надгробных памятников, стен медресе, жилых домов, боевых башен, предметов быта и т. д. Так, стены, двери, окна, порталы, михрабы, минареты мечетей, стены архитектурных сооружений изящно украшены резными растительными, геометрическими и ленточными орнаментами и узорами в искусном сочетании с художественными особенностями арабографического письма. Многие надгробные памятники и архитектурные сооружения Дагестана на высоком профессиональном уровне расписаны разными орнаментами и аккуратно вырезанными текстами аятов Корана, арбоязычных афоризмов, а также исторического и строительного содержания надписями (имена, даты кончины и другие сведения о покойниках – на надгробных памятниках; имена мастеров-строителей, дата построения или ремонта мечетей и других сооружений).

При этом многие культовые и исторические памятники украшены также изображениями животных, птиц, людей, а также рисунками оружия и других предметов, которыми пользовался покойный при жизни.

В связи с этим следует отметить, что в востоковедческой научной литературе говорится о «запрете ортодоксального ислама изображать живых существ». Так, О.Г.Большаков отмечает, что, «несмотря на то, что в Коране запрета изображать живых существ не содержится», «в IX веке мнение запретности изображения приобрело право гражданства». Известный востоковед А.Б.Халидов отмечает: «Как бы ни объясняли нам историки, почему в арабо-мусульманском мире не было принято изображать живые существа, почему там не знали скульптуры и слабое развитие получила живопись… факт остается фактом: запрет действовал эффективно».

В статье «Почему мы отстаем от других народов», опубликованной в газете «Мусават» (Равенство) (№ 4 от 4 мая 1917 г.), М.-М.Мавраев писал: «Некоторые люди говорят, что знания об искусстве у нас не получили развитие из-за того, что якобы ислам не разрешал заниматься им и это послужило причиной тому, что наши люди отстали в своих познаниях от других народов». Далее, критикуя такие взгляды, М.-М.Мавраев писал: «Нет ничего более бросающего грязь на нашу религию, на наши знания и мастерство, чем эта клевета… Такие сплетни и клевету пускают и распространяют те, кто не знаком с сущностью нашей религии. Наша религия, наоборот, требует от людей овладевать наукой и искусством. Об этом сказано во многих стихах (аятах) Корана и хадисах пророка Мухаммада».

Подвергая аргументированной научной критике тех, кто отрицает «в мусульманской культуре традиций» наличие портретного, изобразительного искусства, Гарун Курбанов в своей статье приводит большое количество памятников монументального и изобразительного искусств скульпторов и художников багдадской, тебризской (XIII в.), ширазской, гератской (XVI в.), исфаханской, бухарской, азербайджанской (XVI–XVIII вв.), каирской (начала ХХ в.) и других арабо-мусульманских школ живописи и изобразительного искусства. К числу таких произведений относится, например, скульптура в алжирском городе Оране шейха Абд ал-Кадира, возглавившего в 1832–1847 годах национально-освободительную борьбу против французской колонизации в Алжире, скульптуры других исторических лиц в городах мусульманского Востока, а также многочисленные изображения животных, птиц и людей. Более того, мастерами тебризской школы живописи была создана серия изображений пророка Мухаммада и его ближайших сподвижников. Это иллюстрации к рукописи «Сборник летописей» Рашид ад-Дина, переписанной в 1306–1314 годах.

Для подтверждения своих наблюдений и выводов Г.Курбанов далее отмечает, что «в аяте Корана: «Вы поклоняетесь вместо Аллаха идолам и говорите ложь», – речь идет о скульптурных изображениях божества, а не о скульптуре вообще, как некоторые склонны думать… Более того, коранические аяты не исключают применения скульптуры, рельефов в светских и мирских целях. Свидетельство тому – многочисленные скульптурные памятники раннего халифата, украшавшие дворцы, замки и средневековые города».

Изображения живых существ и людей имеются и на многих надгробных памятниках, на стенах различных архитектурных сооружений, а также на страницах литографированных книг и в других изданиях дореволюционного Дагестана. При этом следует отметить, что у ряда обнаруженных мною изображений животных, зверей и людей разбиты головы и другие части тела.

По этому поводу Саид-афанди ал-Чиркави пишет: «Изображения на бумаге, в том числе и фотографии, не являются запретными». По его мнению, запретными являются изображения, имеющие форму человека и животных (памятники, скульптуры, идолы) и «дающие тень». Говоря о фотографиях, он далее пишет: «Я видел, и у меня тоже есть фотографии таких богословов и суфиев, как Мухаммад Бухари (шейх Бахаудин), имам ал-Газали, Мухиддин Араби…, Нажмуддин из Гоцо, Узун-хаджи вместе с большим количеством людей и другие».

Говоря об отношении ислама к искусству, Е.Г.Яковлев отмечал: «Несмотря на враждебность, откровенно проявленную исламом по отношению к изображению, творческий дух народов, его эстетическое сознание, художественное видение мира нельзя было окончательно и бесследно заглушить». Об этом свидетельствуют не только высокохудожественное оформление и изящное украшение сохранившихся до наших дней многочисленных надмогильных памятников, а также культовых и других архитектурных сооружений, предметов домашнего обихода и т. д. Дагестана, но и наличие в составе их художественного убранства изображений людей, животных, зверей и птиц.

Традиции изобразительного искусства Дагестана нашли свое яркое отражение и развитие в искусстве каллиграфического и художественного оформления дагестанских рукописных и печатных (литографированных) книг.

В каллиграфическом и художественном оформлении рукописной и литографированной книг имеется много общего. Дагестанские мастера книжного искусства при оформлении литографированной книги творчески использовали принципы и методы, сложившиеся в течение веков в процессе зарождения и развития дагестанской рукописной книги, а также практический опыт и достижения в искусстве оформления книги народов восточных стран и России.

Главную роль в создании как рукописных, так и литографированных книг, а также в их каллиграфическом и художественном оформлении в условиях дореволюционного Дагестана играли переписчики (катибы).

Благодаря кропотливому, настойчивому и трудному, но поистине благородному труду катибов произведения дагестанских и других авторов распространялись среди населения Дагестана, и многие из них, миновав пламя огня столетий, в том числе и 1920-1930-х годов, сохранились до наших дней.

Почти все необходимые для каллиграфического и художественного оформления рукописных и литографированных книг инструменты и материалы (разноцветные чернила, туши, ручки (каламы), кисточки, линейки, ножи, разные трафареты (мистар), пеналы (каламдар) и т. д. изготавливали сами переписчики по определенным образцам. Каждый катиб имел специальную коробку для хранения письменных принадлежностей. Говоря о дагестанских катибах, мастерах книжного искусства, П.Пржецлавский в 1867 г. писал: «Каждый писец носит в кармане жестяной, раскрашенный, длиною в 10 и шириною ¾ вершка ящичек для хранения ножика и камышовых перьев. В одном конце этого ящика есть нечто вроде чернильницы с крышкой, в которой лежит напитанная разведенною водою тушью хлопчатая бумага, заменяющая чернила».

Профессиональные катибы Дагестана по определенным рецептам изготавливали устойчивые к воздействию влаги и света разноцветные сорта чернил, туши, красок, а также жидкое серебро и сусальное золото. Их рецептура представляет собой сложные химические смеси из множества компонентов: соков разных растений и фруктов, продуктов питания, цветных металлов, кислот и т. д.

Об изготовлении и широком применении в Дагестане устойчивых к воздействию воды и света разноцветных сортов чернил, туши, красок, кроме прочего, ярко свидетельствуют написанные и переписанные мастерами книжного искусства Дагестана в XV–XVIII веках и в дальнейшем черными, красными, зелеными, желтыми чернилами и тушью и украшенные киноварью и жидким золотом и сохранившиеся до наших дней со всей свежестью и яркостью многочисленные рукописные книги.

В начале ХХ века наиболее квалифицированные дагестанские мастера книжного искусства работали катибами (переписчиками) в «Исламской типографии» («Матбаа Исламиййа») М.-М.Мавраева в Темир-Хан-Шуре и в типографии «Каспий» А.М.Михайлова в Порт-Петровске. К их числу относятся Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля (ныне Хунзахский район), Абусуфьян, сын Акая из Н.Казанища (ныне Буйнакский район), Асадулла, сын Магомеда из Амуши (ныне Хунзахский район), Газимагомед, сын Магомедали из Уриба (ныне Шамильский район), Хасан, сын Ибрагима (Катиб Хасан) из Н. Казанища (ныне Буйнакский район), Давудгаджи, сын Магомеда из Урари (ныне Дахадаевский район), Иса, сын Магомедмирзы из Куллы (ныне Гунибский район), Исмаил, сын Абакара из Шулани (ныне Гунибский район), Магомед, сын Абдулазиза из Хаджалмахи (ныне Левашинский район), Маллапачах, сын Рамазана из Сумбатля (ныне Кулинский район), Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты (ныне Унцукульский район), Нурулислам, сын Курбанали из Унчукатля (ныне Лакский район) и другие.

Катибы получали от владельцев типографий заказ переписать и художественно оформить то или иное сочинение дагестанских и недагестанских авторов, написанное на их родных и неродных языках, и они аккуратно и без ошибок переписывали и подготавливали их к литографскому изданию за определенное вознаграждение.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Первопечатник и просветитель Дагестана Мухаммадмирза, сын ученого Мухаммадали, сына ученого Мухаммадмирзы, сына Мухаммадали, сына Хаджиали, сына Мавра из Чоха из рода Нахибашевых (1878–1964). Фото 1914 г.


Мастера книжного искусства Дагестана работали упорно и настойчиво, прилагали все свои физические усилия, профессиональные познания к тому, чтобы книги были в каллиграфическом и художественном отношениях оформлены и подготовлены к литографскому изданию на высоком профессиональном уровне. Говоря об этом, в конце изданной в 1915 году в типолитографии М. – М.Мавраева двухтомной книги «Тафсир ал-Куран» Газимагомед, сын Магомедали из Уриба писал: «Я приложил все усилия, чтобы красиво издать ее… В типографии я работаю 12 лет. В течение этих лет чернила не высыхали на моей ручке и ручка не удалялась от моих пальцев».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гасан Ибрагимов (Катиб Хасан) из Н.Казанища (1875–1942).


Отдельные высокопрофессиональные катибы Дагестана носили поэтические псевдонимы, а также титулы, показывающие степень профессионального мастерства. Так, замечательного дагестанского мастера книжного искусства Гасана, сына Ибрагима из Н.Казанища звали «Катиб Хасан», и в колофонах и титульных листах написанных им книг вместо «Хасан, сын Ибрагима» нередко написан его скромный псевдоним – Катиб Хасан. Талантливый мастер книжного искусства Дагестана Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля носил титул Ахсан ал-Куттаб («Лучший из переписчиков»).

Многие дагестанские катибы, в том числе Абусуфьян, сын Акая и Гасан, сын Ибрагима из Н.Казанища, Газимагомед, сын Магомедали из Уриба, Давуд-хаджи, сын Магомеда из Урари, Магомед, сын Абдулазиза из Хаджалмахи и другие, занимались не только перепиской рукописей и подготовкой их к литографическому изданию, но и сами создавали различного содержания и разных жанров произведения на арабском и дагестанских языках, собирали и публиковали произведения дагестанской письменной литературы и фольклора, а также переводили с арабского и других недагестанских и дагестанских языков на свой родной язык произведения дагестанских и недагестанских авторов и издавали их в типографиях Дагестана.

Книга – синтезированный продукт духовной и материальной культуры и искусства народа. В ее содержании, в каллиграфическом и художественном оформлении отражаются уровень социально-экономического развития народа, его духовные потребности, эстетические вкусы, творческие способности.

Искусство оформления рукописной и литографированной книги охватывает собой каллиграфию, орнаментально-декоративное искусство, переплетное дело и другие области художественного творчества.

Важное значение в создании рукописной и печатной книги имеют переплет, его оформление, а также материал, из которого он сделан.

Для дагестанской рукописной и литографированной книги характерны два основных вида переплета: картонный и кожаный. Картонный переплет обычно изготавливали путем склеивания один на другой около десяти листов писчей, нередко использованной (исписанной) бумаги.

Кожаный переплет изготавливался из твердого картона или деревянной доски, с внешней стороны обтянутой обработанной телячьей или козлиной кожей (сафьян). Изнутри переплет склеивался бумагой или более тонкой кожей.

В целях предохранения книги со стороны ее наружного поля переплет обычно снабжали трапециевидным клапаном, который как бы продолжал нижнюю крышку переплета и укладывался под верхнюю крышку. Если переплет и клапан были изготовлены из картона, то клапан укрепляли на наружном поле крышки с помощью кожаного загиба. С помощью кожаных загибов иногда аккуратно закрепляли также края верхнего, наружного, и нижнего полей картонных переплетов. На наружных полях крышек отдельных книг помещали застежки для закрепления верхней и нижней крышек переплета.

На переплете, как правило, никаких записей не делали, но зато немало внимания уделялось художественному оформлению кожаного переплета. Наиболее распространенный образец художественного оформления переплета дагестанских книг имеет тисненый декор, обычно состоящий из центрального медальона удлиненной формы с фестончиками по краям и четырех угловых виньеток, представляющих четвертую часть центрального медальона. Эта композиция обычно заключена в орнаментальный бордюр, исполненный в виде переплетенного шнура с двумя и более прямыми линиями по бокам.

В темно-красного цвета кожаный переплет обычно переплетали Коран, Тафсир ал-Коран и другие произведения по вероучению ислама и мусульманскому праву. Цена книги также зависела от ее переплета: книга с кожаным переплетом стоила дороже. Например, изданная в 1911 году в типографии М. – М. Мавраева на арабском языке на средства шейха Маммала Алихаджи из Аку-ша четырехтомная объемистая книга по мусульманскому праву «Шарх ал-Махалли» в кожаном переплете стоила 11 рублей, а в картонном – 10 рублей; однотомная «Шарх Джами ал-Джавами» – соответственно 3 рубля и 2 рубля 80 копеек.

В отличие от рукописной книги, для литографированной книги характерным становится наличие титульного листа. В рукописных книгах название произведения, имя автора и другие краткие сведения об авторе и сочинении, как правило, писали в предисловии, а сведения о переписчике – в колофоне, то есть в конце произведения (книги).

На титульном листе литографированной книги фиксировали название сочинения, сведения об авторе, переводчике и составителе, название и местонахождение типолитографии, имя ее владельца, год и номер издания книги. На титульных листах многих изданных в 1904–1907 гг. книг указано, что она издана с разрешения Санкт-Петербургской цензуры от такого-то числа; что данная книга издана на средства автора, переводчика, составителя, переписчика и других лиц. Здесь же изредка указывалось, что право на переиздание данного произведения принадлежит тому-то. Иногда на титульном листе в форме стихов или в прозе вкратце сказано о содержании данной книги.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Мухаммадали, сын Мухаммадмирзы. Масаил ва ажвабат. (Вопросы и ответы). Бахчисарай. 1902 г. (На араб. яз.).

Здесь и далее имена авторов, переводчиков, составителей книг написаны так, как они написаны на титульных листах книг:

Мухаммадали, сын Мухаммадмирзы, но не Магомедали Магомедмирзаев.


Соблюдая традиции дагестанской арабоязычной литературы, записи на титульных листах и колофонах большинства книг, изданных на языках народов Дагестана, сделаны на арабском языке.

Записи на титульных листах производились по стандартизированной форме. Для дагестанских каллиграфов стало традицией писать название книги (произведения) в верхней части титульного листа. Чтобы название литографированной книги легче отделить от остальных записей, его писали крупными и жирными буквами. При этом нередки случаи, когда слова и буквы названия книги (произведения) написаны не в строку, а «этажами», то есть слова над словами и буквы над буквами. Такой метод написания заглавия книг, а также записей на надмогильных памятниках придает художественность и воспринимается как сложное и искусное произведение графического искусства, но порождает излишние трудности при их чтении.

Ниже названия книги мелкими буквами (по сравнению с почерком заглавия) писали сведения об авторе, о сочинении и другие сведения. Эти записи производились в ровных строках и текст записей писался в форме прямоугольника, треугольника, трапеции, круга. В самой нижней части титульного листа писали сведения о типографии, ее владельце, а также указывали местонахождение типографии и дату издания книги.

Дагестанские катибы при оформлении титульных листов старались не только аккуратно и каллиграфическим почерком писать заглавия и другие сведения, но и путем умелого сочетания орнаментальной вязи арабографического письма с растительным узором и геометрическим орнаментом со вкусом, художественно оформлять их.

Для художественного оформления титульных листов абсолютного большинства написанных, переведенных и переписанных для литографирования Абусуфьяном Акаевым (их около 50) книг характерна такая художественная композиция. Титульный лист во всю длину и ширину обрамлен прямоугольной рамкой из двух или трех линий. Во всех четырех углах этой рамки аккуратно нарисованы ветки с листьями и цветами. На верхней части рамки жирными, крупными буквами написано название книги (произведения), и эта запись заключена в круглые скобки, украшенные растительным или геометрическим орнаментом.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Ми 'радж ан-наби. (Восхождение к небесам пророка Мухам м ад а). Темир-Хан-Шура. 1913 г. (На араб. яз.).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Будаймухаммад из Куппы и Таджудин из Цудахара.

Талмиз ал– авам (Ученик народа).

Петровск: тип. А.М.Михайлова. 1327 г. х./1909 г. (на дарг. яз.).


В центре верхней половины рамки красиво нарисована круглая, иногда и овальная виньетка с растительным мотивом. Внутри виньетки написаны сведения об авторе, произведении и т. д. Ниже виньетки сделаны записи об очередности издания (издание 2-е, 3-е и т. д.) и другие сведения в прозе или в стихах.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Говоря о художественном оформлении литографированных книг Дагестана, следует отметить, что не все книги, изданные в дагестанских типолитографиях, украшены изобразительно-выразительными средствами. Титульные листы многих литографированных книг ничем не украшены, за исключением прямоугольной рамки на всю их длину и ширину.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Важное место в оформлении дагестанской литографированной книги занимало художественное и каллиграфическое оформление унвана, т. е. начальных страниц произведений, а также первых страниц глав и разделов.

В оформлении унвана дагестанские мастера книжного искусства путем умелого сочетания растительных и геометрических мотивов и орнаментов с художественными особенностями арабографического письма нередко создавали сложные композиции. Эту композицию они обрамляли с трех или четырех сторон орнаментальным бордюром или простой рамкой из двух или более параллельных линий. Такая художественная композиция обычно занимала верхнюю половину или одну третью часть верхней половины начальной страницы произведения.

Из изданных в дагестанских типолитографиях книг наиболее красочно в художественном и каллиграфическом отношении выполнен Коран, изданный в 1913 г. в типолитографии М. – М. Мавраева под названием «Калам шариф». Это объемистая (682 с.) и крупного формата (25х36 см) книга написана на желтой толстой бумаге и представляет собой замечательное произведение художественного мастерства и каллиграфического искусства. Каллиграфическое и художественное оформление этого фолианта осуществил великолепный мастер книжного искусства Дагестана Газимагомед, сын Магомедали из Уриба.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Бужылтны ичинде уьч китап бардыр. (В этом сборнике имеются три произведения). Перевод и составление Абусуфийана, сына Акая из Н.Казанища. Темир-Хан-Шура, 1908 г. (На кумык, яз.)


На 2-й и 3-й страницах Корана путем умелого использования растительных мотивов, геометрических узоров, элементов архитектурного стиля и художественных особенностей арабографического письма, а также удачного подбора цветов красной, желтой, зеленой, синей, черной туши (краски) выполнена весьма сложная и очень продуманная сюжетная композиция с богато обрамленными бордюрами. Газимагомед, сын Магомедали богато украсил не только начальные страницы «Калам шариф», но и начала каждой суры, внешние поля, а также страницы.

Так, все 114 сур священной книги начинаются с красочно выполненных художественных полос-аншлагов, внутри которых каллиграфическим почерком «дагестанский насх» написаны название суры, количество стихов (аятов) в ней, а также название местности ее создания (мекканская, мединская).

Внешние поля данного издания украшены 128 довольно крупного формата и разной формы миниатюрами, выполненными, как и аншлаги, черными красками в удачном сочетании растительных и геометрических узоров, а также арабесок.

В конце каждого стиха (аята) черными чернилами нарисованы довольно большого формата и ярко заметные шестилепестковые цветочки с кружочками в центре. Эти изображения выполняют двоякую функцию: а) отделяют аяты (стихи) Корана друг от друга, тем самым выполняя роль знаков препинания; б) с другой стороны, являются важнейшими элементами художественного оформления всей книги.

По сведениям дагестанского ученого-арабиста Магомедра-сула Мугумаева, в 1955 году на Всемирной выставке печатных Коранов в индийском городе Калькутте первое место было присуждено Корану, изданному на высоком профессиональном уровне художественного мастерства и каллиграфического искусства в «Исламской типографии» М.-М.Мавраева в 1913 году.

Изданные в типолитографиях Дагестана и восточных стран на арабском, персидском, тюркском и дагестанских языках на арабографическом письме и ныне хранящиеся в фонде восточных рукописей Института ИАЭ ДНЦ РАН, в личных и мечетских библиотеках Дагестана и других книгохранилищах книги показывают, что в Коране и в целом книгах религиозного содержания отсутствуют изображения живых существ, в том числе человека. Однако в рамки этой традиции не укладывается оформление произведений художественной литературы, трудов по истории, географии, биологии, учебных пособий и других светских произведений дагестанских и других авторов, изданных литографским и наборным способами.

В 1915 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на кумыкском языке была издана повесть «Лайла и Маджнун». К литографированию ее подготовил известный дагестанский катиб Хасан, сын Ибрагима из Н.Казанища.

На ее титульном листе сделана нехарактерная для титульных листов дагестанских литографированных книг запись: «Он ерде суратларыда бар» («В десяти местах имеются рисунки»). Действительно, на ее 10, 22, 40, 52, 65, 79, 88, 93 и 111-й страницах мы находим 10 рисунков, выполненных весьма посредственно, но реалистично ручкой и черными чернилами. По своему содержанию и композиции рисунки носят иллюстративный характер и помогают наглядно воспринять те или иные моменты повести. Поэтому рисунки сопровождаются комментариями, раскрывающими их содержание. Рисунки обрамлены прямоугольными рамками из двух параллельных линий.

Так, на 10-й странице нарисован момент учебы Лайлы и Маджнуна в мектебе. Лайла, Маджнун и еще двое других учеников сидят за столом, на котором лежат их учебники и листы с записями, а напротив них сидит мударрис (учитель). Над изображениями Лайлы и Маджнуна написаны их имена, а внизу запись: «Лайла и Маджнун в мектебе».

На 22-й странице изображены Маджнун вместе с его отцом; на 40-й странице – Лайла в своей комнате; на 52-й странице – Маджнун с воином; на 65-й странице – Маджнун вместе со зверями; на 79-й странице – Лайла разговаривает с Луной; на 88-й странице – прислуги Лайлы; на 93-й странице – Маджнун с дикими оленями и птицами; на 111-й странице имеются два рисунка: на одном из них нарисован сон Заида, а на другом – Лайла и Маджнун, стоящие вместе.

В 1911, 1914 гг. в той же типолитографии дважды была издана в переводе Газимагомеда, сына Магомедали из Уриба на аварский язык повесть «Тахир и Зухра». На 31-й странице в обоих изданиях имеются изображения Тахира и Зухры.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Абдулгалим Ибрагимов. Лайла и Маджнун. Темир-Хан-Шура, 1915 (колофон).


В дагестанских типолитографиях в 1910–1915 годах массовыми тиражами были изданы крупноформатные цветные плакаты, наглядные пособия для дагестанских школ, а также портрет имама Дагестана и Чечни Шамиля.

Портрет имама Шамиля форматом 36x50 см с четырех сторон обрамлен широким бордюром из геометрических и растительных узоров. Внутри бордюра красными и синими красками крупными буквами на арабском языке написаны стихи, посвященные имаму Шамилю. Каллиграфическое оформление портрета осуществил Асадуллах, сын Магомеда из Амуши.

Внутри бордюрной рамки нарисован портрет Шамиля. На портрете имеется арабографическая запись: «Х.Мусаюф». Следовательно, портрет Шамиля нарисовал Халилбек Мусаев из Чоха.

Халил Мусаев работал художником выходившего в типолитографии М.-М.Мавраева в Темир-Хан-Шуре с 20 августа 1917 по сентябрь 1918 гг. на кумыкском языке общественно-политического и литературно-художественного журнала «Танг чолпан» («Утренняя звезда»).


Дагестанские святыни. Книга вторая

В журнале было опубликовано довольно большое количество рисунков, сюжетов и зарисовок Х.Мусаева. На многих из них имеются написанные на арабографическом письме его автографы: «Халил», «Мусаюф», «Мусаюф Халил» или же просто первые буквы его имени и фамилии. Наряде работ сведения об авторе не зафиксированы.

Отмечу некоторые из них. На страницах журнала опубликованы портреты К.Маркса, Г.В.Плеханова, членов

Социалистической группы Дагестана Махача Дахадаева, Джалалутдина Коркмасова, Алибека Тахо-Годи, Магомед-Мирзы Хизроева. В разных ситуациях даны рисунки Шамиля, Кази-Магомеда, Хаджи-Мурада, Степана Разина и других исторических личностей.

В журнале помещен ряд портретов женщин: внучки Шамиля, издателя на аварском и кумыкском языках газеты «Заман» («Время») Написат Дахадаевой, девушки-андийки в ярком национальном костюме, такой же портрет девушки-курдианки.

В «Танг чолпане» в качестве иллюстраций опубликовано и много других рисунков, эскизов и зарисовок из жизни и быта горцев и природы Дагестана.

Высокого совершенства в оформлении литографированной книги дагестанские мастера книжного искусства старались достичь не только путем искусного художественного оформления, но и за счет каллиграфического почерка, а также аккуратного и рационального расположения текста произведения на странице.

Исследователи письменной культуры народов Востока отмечают, что у мусульман письмо и книга считались священными. Представление о священности арабографического письма было широко распространено и среди населения дореволюционного Дагестана. Буквы арабского алфавита употребляли в качестве талисманов, им приписывали лечебные, предохранительные и др. волшебные свойства. По этому поводу Умар Алиев писал, что в сознании масс арабская письменность «окружена была ореолом святости, так что, к примеру, если правоверный горец находил брошенный клочок бумаги, газеты и др. на арабском алфавите, то он бережно поднимал, прикладывал его к устам и ко лбу и нес домой, как молитвенник».

Учитывая бытовавшее среди населения представление о священности арабографического письма, а также в целях дальнейшего развития каллиграфического мастерства дагестанские каллиграфы большое внимание уделяли внешнему виду и рисунку письма, безошибочной и грамотной передаче в письме текста и т. п.

Подчиняя письмо требованиям удобочитаемости и художественности, талантливые катибы развивали каллиграфическое искусства. Так, на основе общераспространенного почерка «насх» дагестанские каллиграфы создали новый и очень красивый стиль этого почерка под названием «дагестанский насх». Этим почерком написаны почти все написанные и переписанные дагестанскими переписчиками рукописные и литографированные книги (произведения).

Искусство художественного, четкого и красивого почерка считалось важной областью духовной культуры, поэтому его высоко ценили и превозносили в Дагестане, его считали даже мерилом учености и таланта. Одним из признаков своего счастья или удачи горцы Дагестана считали, как отмечал известный ученый и просветитель Дагестана Гасан Алкадари, «достать себе Коран, написанный выдающимся почерком».

Дж. Коркмасов отмечал, что в Дагестане широкое распространение получили такие арабские изречения, как: «Чернила ученого столько же достойны уважения, как и кровь мученика», «Рай столько же существует для тех, кто владеет пером, столько для тех, кто пал от меча».

Исходя из общественного спроса, многие дагестанские мастера книжного искусства писали каллиграфическим почерком и на высоком профессиональном уровне оформляли рукописные и литографированные книги.

Труд каллиграфа был тяжелым и продолжительным, требующим не только грамотности и умении писать, но и таких навыков, как быстрота переписки, четкость и аккуратность почерка. От написанной каллиграфическим почерком рукописи требовалось, чтобы она была переписана от начала до последней строки единым, каллиграфически совершенным почерком, с соблюдением единой пропорции букв и их соединений, «худобы» и «полноты» линий, компановки букв в слове и слов в строке.

Важным моментом оформления рукописной и литографированной книги выступало композиционное комплектование печатных полос и всей книги.

В начале многих произведений имеются написанные на арабском и на местных языках предисловия авторов, составителей, переводчиков. В них содержатся очень ценные сведения об истории Дагестана, общественно-политической и духовной жизни его населения. Из дагестанских авторов особенно широко писал предисловия Абусуфьян Акаев. Почти все его произведения начинаются предисловиями, посвященными той или иной проблеме истории или духовной культуры населения Дагестана.

В рукописной книге отсутствовала пагинация, т. е. нумерация страниц. Последовательность страниц устанавливалась тем, что на левой стороне нижнего поля предыдущей страницы писалось начальное слово или его часть следующей страницы.

В литографированной же книге все ее страницы стали нумеровать арабскими цифрами. В отдельных сборниках произведений (конволют) нумерация страниц каждого произведения осуществлялась раздельно. Цифру, обозначающую порядковый номер страницы, писали в середине верхнего края и редко – в середине наружного поля. При этом цифру, обозначающую порядковый номер страницы, обрамляли в круглые скобки, иногда украшенные каким-нибудь геометрическим орнаментом.

При пагинации лицевые стороны листов обозначали нечетными цифрами, а оборотные стороны – четными.

Вместе с тем, продолжая традиции оформления рукописной книги, на левой стороне нижнего поля оборотной стороны листа литографированных книг продолжали писать начальное слово следующей лицевой стороны листа (ректо). Такая запись, называющаяся кустодом или хафизом (хранитель), облегчала чтение, а также обеспечивала правильную подборку листов в тетради (джуз) при переплете.

В середине нижнего поля лицевой стороны каждого печатного листа (джуз) литографированной книги писали краткое название данного издания (норма). Норма обозначала принадлежность печатного листа к данной книге. С другой стороны, при отсутствии титульного листа норма помогает определить название данной книги.

Перед нормой писали порядковый номер печатного листа (сигнатура). Сигнатура служила для контроля правильной последовательности комплектования тетрадей (джузов) в книжный блок.

В 1913 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на даргинском языке был издан сборник стихов Абдулла-хаджи из Урахов под названием «Таргиб ас-саликин ила матлаб Рабб ал-аламин». Объем книги – 151 страница, формат – 17х25 см. Книга состоит из 9 джузов. Соответственно с этим на нижних полях 9 левых страниц (17, 33, 49, 65, 81, 97, 113, 129 и 145) данной книги написана арабская буква дж, что означает джуз. За этой буквой написана цифра 2, на следующих (33, 49, 65, 81, 97, 113, 129, 145) страницах соответственно цифры (3, 4, 5, 6, 7, 8, 9), что означает порядковый номер джуза. После цифры идет запись: «Мин тар-гиб ас-саликин». Таким образом, написано краткое название книги с добавлением предлога «Мин» («Из»).

Если же книга представляет собой издание из нескольких томов или частей, изданных отдельными книгами, то в области сигнатуры производили те же самые записи, только после буквы дж в скобках писали порядковый номер джуза, а за скобками писали цифру, обозначающую порядковый номер данного тома, а затем – краткое название книги с добавлением предлога «Мин».

Печатная полоса каждой страницы большинства литографированных книг обрамлена прямоугольной рамкой из одной и более параллельных линий. С внешней стороны рамки оставляли свободные места – поля: корешковое, нижнее, верхнее и наружное. На верхнем, иногда и на наружном полях писали цифры пагинации, а на нижнем поле – норма, сигнатура и кустод. Размеры полей определялись содержанием и форматом книги. Для Корана, коранических изданий, а также для книг большого формата, как правило, оставляли широкие поля.

В печатных полосах текст произведения укладывали в прямые строки, на равных и одинаковых расстояниях (интерлиньяж) друг от друга. Чтобы на страницах литографированной книги было одинаковое количество строк, одинаковый интерлиньяж, прямые строки и одинакового формата поля, дагестанские каллиграфы, продолжая традиции оформления рукописной книги, использовали специальные трафареты (мистар).

В центре печатной полосы литографированных книг, как правило, писали текст самого произведения, а на верхних, наружных и нижних полях – комментарии (шарх) на данное произведение или текст другого произведения. При этом нередки случаи, когда тексты в центральной части печатной полосы и на полях одной и той же книги написаны разными катибами. С другой стороны, в практике книгоиздательского дела в Дагестане были случаи, когда один переписчик начинал переписку произведения, а другой заканчивал. Так, в 1903 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на арабском языке была издана объемистая (519 с.) книга под названием «Шарх Джам ал-джавами». Как отмечено на ее 264 и 519 страницах, до 264-й страницы включительно ее переписал Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля, а с 265 до конца (519 с.) – Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты.

С особой тщательностью и аккуратностью осуществлялось художественное и каллиграфическое оформление сборников поэтических произведений.

В 1904–1917 годах в дагестанских типолитографиях на местных и арабском языках было издано довольно значительное количество сборников поэтических произведений дагестанских и недагестанских авторов.

Каждый переписчик старался как можно аккуратнее оформить их страницы. Печатные полосы с поэтическими текстами разбивали на две, три, четыре вертикальные колонки, каждую из которых обрамляли в аккуратную прямоугольную рамку из двух и более линий.

Во многих сборниках поэтических произведений перед каждым стихотворением начерчена прямоугольная картуш-рамка, а внутри нее крупными буквами написано название произведения. Притом названия стихотворений, как правило, написаны на арабском языке, а тексты самих поэтических произведений – на местных языках.

С большой аккуратностью и на высоком профессиональном уровне оформлены изданные в дагестанских типолитографиях 4-х, 5-ти, 6-ти, 7-язычные переводные словари арабского, аварского, даргинского, кумыкского, лакского, русского и чеченского языков, а также различные календари.

Лексический материал каждого языка в этих многоязычных словарях расположен в прямоугольниках аккуратно начерченной на всю длину печатной полосы схемы из тонких и прямых линий. В начале каждого раздела на всю ширину печатной полосы начерчена прямоугольная рамочка, внутри которой более крупными и жирными буквами написано название каждого раздела.

Традиционным элементом оформления как рукописной, так и литографированной книги Дагестана и стран Востока выступал колофон (последняя страница, концовка произведения).


Дагестанские святыни. Книга вторая

89-я страница сборника стихов (тулкни) Абдуллаххаджи, сына Мамата из Урахов.


Дагестанские святыни. Книга вторая

2-я страница семиязычного словаря.


При оформлении колофона переписчик, руководствуясь эстетическими соображениями, путем искусной компоновки текста и рамок создавал колофон в форме треугольника, ромбика, прямоугольника, трапеции, полукруга и т. д.

В том случае, когда на печатной полосе последней страницы литографированной книги оставалось много свободного пространства, переписчик, стараясь заполнить всю длину печатной полосы, растягивал колофон путем компоновки его текста в два, три и более между собой связанных треугольников и ромбиков, размеры которых постепенно уменьшаются по направлению к нижнему полю.

Колофоны многих литографированных книг Дагестана обрамлены бордюрами и украшены геометрическими узорами и растительными мотивами.

Колофоны содержат ценнейшие сведения о переписчике, авторе произведения, о времени его написания и переписки и т. д.

Свое имя переписчик дает, как правило, развернуто, то есть после своего имени перечисляет имена своего отца, деда, прадеда с добавлением впереди слова «ибн» или «валад» (сын).

Некоторые колофоны помогают нам установить родословную переписчиков, авторов произведений. В колофоне изданной в 1915 г. в типолитографии М.-М. Мавраева на кумыкском языке книги «Лайла и Маджнун» написано: «Переписал Хасан, сын Ибрагима родом из Гуниба и проживающий в Казанище». Запись показывает, что предки знаменитого дагестанского каллиграфа Хасана, сына Ибрагима (Катиб Хасан) жили на территории Гунибского округа, а затем переселились в Н. Казанище.

После своего имени переписчик писал название населенного пункта, в котором он живет. При этом нередки случаи, когда переписчики указывали название не только своего села, но и округа, области, края и т. д. Так, в колофоне изданной в 1905 г. на арабском языке книги «Шарх ал-Иззи» Абу Исхак Исмаил из Шулани писал о себе: «Переписал Абу Исхак Исмаил ад-Дагес-тани, ал-Андали, ал-Чухи, аш-Шулани».

При этом следует отметить, что, фиксируя в рукописных и изданных книгах краткие сведения о себе, дагестанские ученые и катибы не указывали свою национальную принадлежность. Но зато хорошей традицией стало для них называть себя «дагестанским», что свидетельствует об их стремлении подчеркнуть свою принадлежность к общедагестанской исторической, этнокультурной общности, то есть для них чуждо было не только националистическое, но даже узконациональное чувство.

Об этом свидетельствует не только то, что они называли себя «дагестанским», но и то, что дагестанские ученые занимались разработкой вопросов истории и культуры всего Дагестана, а также религиозно-духовных проблем общемусульманского характера. А дагестанские катибы подготавливали к литографскому изданию произведения, написанные как на своих родных языках, так и на других дагестанских и недагестанских языках.

Вслед сведениям о себе переписчики в колофоне указывали время завершения переписки данной книги. В подаче таких сведений у дагестанских переписчиков не было единства. Сведения о числе, месяце и годе в одних колофонах написаны цифрами, в других – словами; в одних колофонах писали по хиджре, в других – по христианскому летоисчислению, в третьих – по хиджре и по христианскому летоисчислению. В ряде колофонов, что нам особенно ценно, указано время, когда переписчик начал переписывать данную книгу, и время ее завершения.

Для литографированной книги характерным структурным элементом становится оглавление. Оглавление, как правило, давали в конце книги, но иногда его писали и в начале произведения. Так, например, в 1909–1910 гг. в Темир-Хан-Шуре на лакском языке была издана двухтомная объемистая книга Курбанали, сына Ибрагимхалила из Унчукатля «Насихат ал-анам». Книгу переписал для литографирования его сын Нурислам. К первому тому книги предпослано подробное оглавление на 13 страницах, ко второму – на пяти страницах. Притом в оглавлении названия глав и разделов даны одновременно на двух языках: арабском и лакском.

Творческие поиски дагестанских мастеров книжного искусства отразились и в написании и оформлении оглавлений книг. Отдельные из них писали оглавления своих книг стихами.

В период зарождения книгоиздательского дела в Дагестане практиковались рецензирование произведений и публикация рецензии в начале или в конце данного произведения. В начале или в конце некоторых произведений встречаются по 5–6 кратких рецензий-отзывов на данное произведение.

Таким образом, сравнительный анализ художественного и каллиграфического оформления дагестанской рукописной и литографированной книг показывает, что в литографированной книге получил свое дальнейшее развитие ряд моментов художественного и каллиграфического оформления ее предшественницы – рукописной книги.

Вместе с тем, исходя из технических особенностей издания в сравнительно больших тиражах книг в типолитографиях, не все традиционные формы и методы оформления рукописной книги были использованы в оформлении литографированной книги. Так, позолота, цветные чернила и краски во многих литографским способом изданных книгах были заменены черными чернилами, все реже и реже становилось художественное оформление обложек печатных книг и т. д.

При этом в литографированной книге появился и стал широко применяться ряд новых структурных элементов, а также моментов оформления. К числу таких новшеств относятся титульный лист, предисловие, рецензии-отзывы, пагинация, норма, сигнатура, оглавление и др.

Для многих дагестанских литографированных книг характерны скромность, строгость и профессиональное мастерство в их каллиграфическом и художественном оформлении. Они производят хорошее впечатление аккуратностью и тщательностью своего оформления, четкостью, гармонией и симметричностью всех элементов арабографического письма.

Литература

1. Акаев Абусуфьян. Пайхамарны ёлу булан. Махачкала, 1993. С. 53–69 (Сост. Оразаев Г.М.-Р.). На кумыкском языке.

2. Алиев У. Латинизация письменности, борьба за новый алфавит и наши успехи // Революция и горец. 1928. № I. С. 29.

3. Алкадари Гасан. Асари Дагестан. Махачкала, 1929.

4. Большаков О.Г. Ислам и изобразительное искусство // Труды Государственного Эрмитажа. Л., 1969. С. 144.

5. Дебиров П.М. Резьба по дереву в Дагестане. М., 1982.

6. Исаев А.А. Магомедмирза Мавраев – первопечатник и просветитель Дагестана. Махачкала, 2003.

7. Исаев А.А. Предметы и материалы письма // Ас-салам, 1995. № 13–14.

8. Исаев А.А. Книжная культура Дагестана. Махачкала. 2008.

9. Исаев А.А. Три километра и 15 тысяч лет // Советский Дагестана. 1977. № 6. С. 76–77.

10. Коркмасов Дж. Роль и значение печати в Дагестане. Махачкала, 1926.

11. Котович В.М. Древнейшие писаницы горного Дагестана. М., 1976.

12. Курбанов Г. Память в «рамках шариата» // Дагестанская правда. 15 января 1997 г.

13. Лавров Л.И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа на арабском, персидском и турецких языках, Ч. I. М., 1966; Ч. 2. М., 1968; Ч. 3. М., 1980.

14. Маммаев М.М. Декоративно-прикладное искусство Дагестана. Махачкала, 1989.

15. Маммаев М.М. Исламское искусство Дагестана – весомый вклад в историю мировой культуры // Дагестанская правда. 11 января 1997 г.

16. Омаров Абдулла. Воспоминание муталима // ССКГ. Вып. II. Тифлис, 1868. С. 36–67.

17. Пржецлавский П. Дагестан, его нравы и обычаи // Вестник Европы. Т. 3. Петербург, 1867. С. 162.

18. Розентал Ф. Функциональное значение арабской графики // Арабская средневековая культура и литература. М., 1978.

19. РФ ИИАЭ ДНЦ РАН: Ф. 15. №№ 1203, 734, 758, 1021; Ф. 30. Оп. 2. № 21, 38; Ф. 30. Оп. 1. № 50, 78, 128; Оп. 2. № 86; Ф. 2. Оп. 21.

20. Саид-афанди ал-Чиркави. Сокровищница благодатных знаний. М., 2003.

21. Фихрист ал-кутуб. Темир-Хан-Шура, 1914.

22. Халидов А.Б. Книжная культура // Очерки истории арабской культуры V–XV вв. М., 1982. С. 292–293.

23. Шихсаидов А.Р. Надписи рассказывают. Махачкала, 1969.

24. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана. М., 1984.

25. Яковлев Е.Г. Искусство и мировые религии. М., 1985.

Дагестанские катибы

М.Н. Османова


В начале ХХ века в Дагестане функционировало около 10 типографий, однако книги на арабском языке печатались только в трех из них: в типографии А.М. Михайлова «Каспий» в Порт-Петровске (с 1904 г.), типографии «ал-Матба‘а ал-исламийа» М.-М. Мавраева в Темир-Хан-Шуре (с 1907–1908 гг.), типографии И. Нахибашева в слободе Хасавюрт (с 1910 г.).

Книги в типографии М.-М. Мавраева «ал-Матба‘а ал-исла-мийа» в большинстве своем издавались литографским способом. Наборный способ, введенный в действие М.-М. Мавраевым в 1911 году, не стал популярным и не прижился, поскольку дагестанские покупатели книг хотели видеть в них произведения каллиграфического искусства.

Качество литографированных книг зависело от мастерства переписчиков (катибов), поэтому невозможно говорить об оформлении книг, не затрагивая деятельность катибов.

Слово «катиб» первоначально возникло как термин, обозначающий в Арабском халифате чиновника, секретаря, в чьи обязанности входило составление официальных писем и документов административного характера; также он применялся к личным секретарям сановников, хранителям документов в канцелярии («диван») визирей (Халидов А.Б.). Известия о первых переписчиках книг восходят ко времени Умаййадов. Уже тогда различались 2 категории переписчиков: профессиональные и непрофессиональные (любители). Ко второй категории прежде всего относились учащиеся, поскольку сам процесс обучения в арабо-мусульманском мире включал переписку учебной литературы как обязательное условие. Широко была распространена любительская переписка Корана: переписать один раз в жизни его текст считалось богоугодным делом и едва ли не обязанностью каждого верующего, если только он овладел грамотой.

В Средние века на Востоке труд переписчика считался высококвалифицированным и оплачивался на уровне мастеров художественных ремесел. Люди стремились заполучить переписанные известными переписчиками книги и готовы были отдать самую высокую плату за их труд. В эпоху рукописного размножения книг требования к отчетливости и добротности письма были весьма высокие. С хорошего почерка в юности начиналась карьера у ряда известных лиц, по почерку судили о профессиональной пригодности при поступлении на самые различные чиновничьи должности.

Интересны также данные о производительности труда переписчиков книг: обычная норма составляла 10 листов в день; 40 листов в день – очень большая норма. Самые известные переписчики Средневековья за год изготовляли копии 3–4 книг.

Катиб считался человеком ученым, к нему относились с уважением.

В типолитографии М.-М. Мавраева работали лучшие дагестанские каллиграфы, которых он разыскивал по всему Дагестану. В «Каталоге печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период)», составленном А. А. Исаевым, перечислены следующие катибы: 1) Гасан Ибрагимов из Нижнего Казанища; 2) Гази-Магомед, сын Магомед-Али из Уриба; 3) Абдуллатиф, сын Нурмагомеда из Накитля; 4) Гаджи-Дауд, сын Магомеда из Урари; 5) Исмаил, сын Абакара из Шулани; 6) Асадулла, сын Магомеда из Амуши; 7) Магомед, сын Абдул-Азиза из Хаджалмахи; 8) Абусуфьян Акаев из Нижнего Казанища; 9) Иса, сын Магомед-Мирзы из Куллы; 10) Моллапа-нах, сын Рамазана из Сумбатля; 11) Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты; 12) Нурулислам, сын Курбанали из Унчукатля; 13) Джанай из Хубара; 14) Магомед-Карим, сын Карима из Мехельты.

При рассмотрении литографий на арабском языке появилась возможность дополнить перечень катибов, приведенный в «Каталоге печатных книг…» А.А. Исаевым:

1) Хаджи-Али из Акуша;

2) Йунус, сын Магомед-Мухтара из Хучни;

3) Муртазаали, сын Магомеда из Шодроды;

4) Муджахид из Казанища;

5) Магомед, сын Хаджи-Урдаша из сел. Кулла;

6) Абдаллатиф Гоцинский (возможно, он не работал переписчиком, но сам переписал текст своего сочинения при подготовке его к литографированию).

Таким образом, становится очевидным, что в типографии М.-М. Мавраева разновременно работали более 20 переписчиков, хотя вполне вероятно, что даже при этом дополнении число переписчиков было значительно большим, учитывая размах деятельности типографии.

В настоящий момент на основании материалов, полученных при изучении литографированных книг (автор сделала своеобразный «срез» коллекции старопечатных книг, собранных в Рукописном фонде Института ИАЭ ДНЦ РАН), изданных на арабском языке в начале ХХ века в типографии М.-М. Мавраева, типографии А.М. Михайлова в г. Порт-Петровске, а также изданных М.-М. Мавраевым и М.Х.Асадовым за пределами Дагестана (в типографиях Бахчисарая, Симферополя, Казани), можно говорить о деятельности следующих переписчиков:

1) Абусуфьяна Акаева; 2) Гази-Магомеда (Газимухаммада) из Уриба; 3) Исмаила из Шулани; 4) Гасана Ибрагимова из Нижнего Казанища (Катиба Хасана); 5) Абдаллатифа из Накитля (ал-Гамами); 6) Исы из Куллы; 7) Магомеда (Мухаммада) из Куллы; 8) Михахилава из Ашильты; 9) Муртазаали из Шодроды; 10) Йунуса из Хучни; 11) Хаджи-Али из Акуши; 12) Ильдархана из Эрпели; 13) Асадуллы из Амуши.

Прежде чем говорить об отличительных чертах работы каждого переписчика в отдельности, следует заметить, что их труд был подчинен общим требованиям и принципам оформления, сохранившимся с того времени, когда все книги переписывались только от руки, то есть со времен Средневековья.

Формат средневековой арабской рукописи мало отличается от нынешних печатных книг, отражая некую норму, диктуемую практическим удобством. Форматы большинства рукописей обычно укладываются в пределах от 18 до 35 см в высоту и от 13 до 25 см в ширину, но иногда в небольшом количестве встречаются миниатюрные и крупноформатные рукописи (А.Б. Халидов).

Поля у рукописей широкие – от 4–5 до 10–11 см. Текст на странице укладывается в прямоугольную рамку, строки ровные и прямые, одинаково отстоят друг от друга, так как переписчик все вымерял и расчерчивал.

Арабские рукописи строги в оформлении. Заголовки и подзаголовки выделяются более крупным почерком, надчеркиванием, цветными чернилами (обычно красными) либо комбинацией этих элементов.

Арабская рукописная книга не знает таких элементов, как заглавная буква, красная строка и деление на абзацы. Титул и имя автора помещаются на отдельной, первой странице или перед текстом. Название части, раздела, главы или иной структурной единицы сочинения выделяется обычно более крупным почерком и пишется на отдельной строке, иногда – на отдельной странице; оно может быть написано с использованием орнамента, или цветными чернилами, или взято в рамку, которая тоже бывает украшена орнаментом.

Знаки препинания в арабском письме применяются крайне мало и редко. Таковыми служат кружочки, овалы, сердечки, звездочки, цветочки, которые ставятся в конце книги, главы, отрезка текста, так как понятие «предложение» не было выработано в арабской филологии. Знаками препинания отделялись смысловые отрезки текста, на которые сплошной текст делился весьма произвольно.

Старейший способ количественного исчисления объема арабской рукописи – тетрадями (курраса, джуз, дафтар, муджаллад) по 4, 5, 6 парных листов; порядковый номер куррасы пишется в начале, в верхнем левом углу первой страницы, словами или цифрами.

Часто рукописи лишены какой-либо пагинации, и определить порядок страниц помогают хафизы-кустоды. Однако в дальнейшем появляется постраничная пагинация.

Главным украшением арабской рукописной книги считалось само письмо, качеству выполнения которого придавали большое значение.

То же самое можно сказать и о дагестанских рукописях. При сравнении рукописной и литографированной книги становится очевидным, что, хотя многое в литографированной книге взято из рукописной, в ней также встречаются новые элементы и черты.

Приведу такой пример.

В Рукописном фонде ИИАЭ ДНЦ имеется рукопись «ал-Фаваид ад-Дийаийа», переписанная в 1758 году переписчиком Мухаммадом б. Абдаллахом ал-Гулуди ал-Джари (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

При сравнении ее с литографией «Мулла Джами», переписанной в 1330 г. хиджры (1912 г.) Асадуллой, сыном Мухаммада из Амуши, данный экземпляр является единственным в работе образцом письма этого переписчика (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
), изданным в типографии Мавраева в г. Темир-Хан-Шуре, можно обнаружить в этой рукописи некоторые черты, которые отсутствуют в литографии, и наоборот.

Хотя основной текст у рукописи и литографии совпадает, встречаются различия в сносках (или подсказках) и их расположении. В рукописи гораздо больше сносок, чем в литографии.

Естественно, в литографии отсутствуют цветные украшения и выделения в тексте ввиду способа ее изготовления; отсутствуют также кустоды при наличии арабской пагинации, хотя в большинстве литографий кустоды присутствуют как один из элементов рукописи.

Текст литографии расположен на листе более компактно: при формате листа 27,5 х 17,5 см основной текст, будучи написанным в 13 строк, уложен в рамку размером 15 х 10 см; основной текст рукописи форматом 22 х 11 см написан в 14 строк при формате листа 34,5 х 22 см.

Существенно отличается и колофон – в рукописи он представляет собой целое произведение искусства с использованием самых ярких и насыщенных цветов в характерной манере исполнения в виде треугольника величиной почти на страницу; в литографии он занимает небольшое место на поле страницы за пределами текста (который отделен от полей двойной рамкой) в левом нижнем углу; такой колофон, выполненный в трапециевидной форме, почти не привлекает к себе внимание и на первый взгляд смотрится как продолжение комментария. Однако, как мы увидим ниже, далеко не все переписчики прибегали к такому «незаметному» способу подписи.

Теперь об оформлении печатных книг. Одним из главных носителей информации о книге, изданной в какой-либо типографии, является титульный лист. Обобщая свои наблюдения по оформлению печатных книг, можно подчеркнуть, что структура титульного листа большинства книг, изданных в начале XX века на арабском языке, содержит определенный набор сведений (сверху вниз):

1) название книги (иногда на самом верху, над названием, указывалось, к какой отрасли науки относится данное произведение);

2) имя автора:

а) в случае, если книга представляла собой учебник, составленный с использованием нескольких произведений, относящихся к одной и той же отрасли науки, имя автора не указывалось (например, учебник по грамматике «Дурус нахвийа»);

б) в случае, если книга представляла собой комментарий или супракомментарий какого-либо произведения, то указывались все относящиеся к книге авторы – автор матна, шарха и хашийа (матн – основной текст, шарх – комментарий, хашийа – субкомментарий); иногда указывались только авторы шарха и хашийа и т. д.;

в) иногда имя автора указывалось как название книги, например: «Мулла Джами», «Ташкубри», «Нуман», «Аджурру-мийа», «Динкузи» и т. д.;

3) сведения о повторности издания (встречаются эти сведения только в том случае, если книга представляет собой второе или третье издание; «первое издание» зафиксировано нами только в одном случае – «Матн Кифайа» ал-Биркави, 1917–1918 гг.);

4) краткая аннотация на титульном листе:

а) у большинства рассмотренных книг имеется краткая аннотация на титульном листе, где вкратце говорится о содержании данного произведения;

б) иногда краткая аннотация содержит сведения о комментаторах и субкомментаторах данного произведения;

в) встречаются краткие аннотации в стихотворной форме;

5) выходные данные книги – место издания, дата издания, издатель:

а) у большинства экземпляров указаны выходные данные книги;

б) встречаются экземпляры без указания либо даты, либо места издания, либо типографии;

в) в большинстве случаев издатель указан тогда, когда он издает книгу в чужой типографии;

г) надпись «издана с ведома…», как и надпись «издана на средства…», означает, что это лицо и есть издатель – в этом случае обычно указывалась типография;

д) при рассмотрении арабских литографий нами выявлено несколько человек, издававших книги в типографии М. – М. Мавраева за свой счет: Мухаммад-Хусейн Асадов; переписчик Муджахид из Казанища; купец Курбан, сын Абдулкады-ра из Инхо; шейх Имам-хаджи Мамма-Али из Акуши; Нажмуддин Гоцинский;

6) сведения о разрешении цензуры:

а) примерно в 1/3 рассмотренных книг титульная страница содержит запись, что книга издана «с разрешения цензуры С. – Петербурга» от такого-то числа;

б) в типографии М.-М. Мавраева сведения о цензуре обычно указаны тогда, когда книга является первым изданием произведения, во втором и третьем изданиях этого же произведения сведения о цензуре уже не указаны;

в) в книгах, изданных за пределами Дагестана (в Симферополе, Казани, Бахчисарае), сведения о разрешении цензуры указаны всегда (даже в случае, если книга является вторым изданием);

г) в разных экземплярах одного и того же произведения, изданных за пределами Дагестана в разное время, встречаются идентичные сведения о разрешении цензуры, то есть по одному разрешению цензуры издана одна и та же книга дважды – в разных типографиях и разными издателями. Скорее всего, процедура получения разрешения цензуры С.-Петербурга за пределами Дагестана была более простой;

7) пагинация и кустоды есть в большинстве книг:

а) в экземплярах книг, изданных за пределами Дагестана, а также в типографии А.М. Михайлова встречается параллельная пагинация (восточная и обычная арабскими цифрами – на одной и той же странице);

б) в книгах, изданных наборным способом, нет кустодов;

8) сведение о том, что право на издание принадлежит владельцу типографии М.-М. Мавраеву, в рассмотренных нами книгах зафиксировано только один раз – в экземплярах литографии «Хашийа Давуд ‘ала Шарх ал-Марах» Давуда ал-Усиши, изданной в 1909 году;

9) большинство книг имеет введение, где говорится о характере данной книги (иногда содержатся сведения об авторе и комментаторах).

Оформление колофонов, также как и оформление титульных листов, подчинено определенным принципам:

1) в колофонах переписчики указывали свое имя, имена ближайших предков (иногда и потомков, как указывал, например, Исмаил из Шулани – «Абу Исхак Исмаил»….. и т. д.), а также место рождения или проживания (часто давалось полное наименование села, округа, области и т. д.);

2) в большинстве случаев указывалась дата переписки (часто переписчики указывали дату по мусульманскому и христианскому летоисчислению, иногда только по одному из них, сочетая цифры и слова; встречаются случаи, когда указано время суток, к примеру, «… после полуденной молитвы…»), а также с какого оригинала переписано данное произведение (кое-где указано, кто предоставил оригинал для переписки); иногда указывали, чьим заказом является данное издание;

3) иногда переписчик изобретал определенный «штамп» подписи, присущий только ему (например, Газимухаммад из Уриба);

4) часто переписчики говорили о себе в уничижительных выражениях типа «бедняга», «печальный», «несчастный» и т. д., соблюдая мусульманский традиционный этикет, и превозносили своих учителей и наставников – «солнце науки», «опора ислама» и т. д.

Говоря о переплетах книг, следует отметить тот факт, что встречаются случаи, когда одинаковые экземпляры переплетены по-разному. Это можно объяснить тем, что первоначально книги выпускались в мягких бумажных переплетах, что стоило дешевле. Покупатель книги мог по своему вкусу заказать переплет: либо картонный (самый дешевый), либо матерчатый, либо самый дорогой – кожаный (экземпляры с таким переплетом встречаются в наименьшем количестве).

О том, что можно заказать любой переплет для книги, говорится в рекламном торговом каталоге «Фихрист ал-кутуб» за 1914 год: «Для принятия заказа необходимо с предельной точностью указать название книги, а также объяснить, какая форма переплета необходима или она вообще не нужна (по выбору заказчика)».

Однако большая часть сохранившихся переплетов сделана кустарным способом – очевидно, в целях экономии покупатели книг предпочитали не тратиться на переплеты и обклеивали бумажные обложки книг ненужными исписанными листами бумаги в несколько слоев.

Еще одна, пожалуй, самая главная общая черта – все рассмотренные экземпляры литографий написаны почерком, называемым «дагестанский насх», разработанным на основе широко распространенного в арабском письме почерка насх, самого популярного почерка рукописных книг. Насх остается самым распространенным почерком на всем мусульманском Востоке вплоть до наших дней. В настоящее время почти все печатные шрифты (газеты, журналы, книги) создаются на его базе. Всеобщее признание почерк получил благодаря присущей ему четкости, ясности, сбалансированности и соразмерности буквенных начертаний и соединения их в слове, а также, что весьма важно, сравнительной легкости обучения.

Соотношение прямолинейных и криволинейных элементов в этом почерке приблизительно равное.

В переписке книг обычно употребляется насх мелкий, реже – среднего размера и очень редко – крупный.

Впервые он упоминается под названием «почерк переписчиков» («калам ан-нассах»), выделившись как отдельный стиль письма уже в конце VIII века и получив распространение к концу следующего. Насх (или насхи) возник как ясный, открытый и округлый почерк; он стал еще изящнее, когда стал употребляться в переписке Корана и лицевых списков других сочинений.

Традиционная этимология этого термина – «уничтожение, отмена, перечеркивание» в смысле «отменяющий другие почерки». Однако ряд арабских и персидских авторитетов объясняет его как «новый», «свежий».

Изобретателями почерка насх один из ведущих востоковедов России А.Б. Халидов называет братьев Ибн Мукла один из которых, Мухаммад б. Али ал-Хасан ибн Мукла, был реформатором арабской каллиграфии и ввел также «пропорциональное письмо» («хатт мансуб»), при которой все буквы арабского алфавита приводятся в соответствие с геометрическими фигурами, а их величина соотносится с длиной первой и ключевой буквой арабского алфавита – алифа.

Арабская традиция, однако, различает множество самостоятельных почерков, которые классифицировались по функциональному признаку. Основными видами округлых курсивных канцелярских почерков, применявшихся при переписке книг и составлении документов, считались джалил, рихани, мухаккак, рика’, тавки’, йакути, хотя на самом деле их было более 20 видов.

Художественное оформление арабских рукописных книг было относительно скромным и непритязательным. Распространенным элементом оформления служил унван в начале книги, выполняемый в красках в половину, треть или четверть страницы перед текстом (на оборотной стороне первого листа); преобладают синий, красный, золотой и зеленый цвета; форма унвана – в виде купола (овального, полукруглого) или прямоугольная. Поле унвана расчерчивается и обрамляется. Изредка унван делается в развернутый лист и повторяется дважды. Обычно унван лишен надписей, но иногда в него вписывают название сочинения.

На долю иллюстрированных книг приходится небольшой процент арабских рукописных книг. Миниатюрами снабжали крайне ограниченный круг сочинений, в их числе: «Макамат» («Макамы») ал-Харири, сборники сказок, басен и притч, космографии, ботанико-медицинские разделы некоторых научных трудов, книги по военному делу. Наиболее популярные арабские книги лишены иллюстраций. Чертежи, схемы, таблицы как изображения абстрактные, не антропоморфные не были запрещены, поэтому встречаются в научных сочинениях довольно регулярно. Однако в Дагестане они распространения не получили.

Теперь постараюсь, насколько это возможно, остановиться на творчестве некоторых упомянутых выше переписчиков.

Из рассмотренных нами книг самый ранний экземпляр книги, изданной М.-М. Мавраевым в г. Бахчисарае в 1902 г. в типолитографии газеты «Тарджуман» (правильное название газеты – «Терджиман» (транскрипция с татарского языка)), – «Масаил ва аджвибат» – был переписан Абусуфьяном Акаевым (1872–1931), сподвижником и другом М.-М. Мавраева, снискавшим себе славу не только выдающегося ученого, но и переписчика (из рассмотренных выше книг 2 экземпляра были выпущены в типолитографии газеты «Терджиман», второй экземпляр – «Шарх ал-Мафруд» Мухаммадтахира ал-Карахи, изданный в 1903 г., – не содержит сведений о переписчике, хотя почерк переписчика очень похож на почерк Абусуфьяна Акаева и отличается большой четкостью и разборчивостью).

Книги, изданные М.-М. Мавраевым в Бахчисарае, оформлены по-особому: на титульных листах книг имеется издательский знак М.-М. Мавраева. Композиционно он состоит из круглой небольшой виньетки диаметром 2 см с растительным орнаментом в виде венка. На верхней части виньетки выведено слово «нашир» (издатель), в центре – «Мухаммад-Мирза», в нижней части – «Маврайуф» (иллюстрации 1–2).

Оформление титульных листов бахчисарайских изданий практически одинаковое: титульные листы взяты в двойные рамки так же, как и листы в тексте (за исключением того, что на экземпляре литографии «Масаил ва аджвибат» название книги и сведения об авторе «взяты в венок», а в книге «Шарх ал-Маф-руд» эти сведения «взяты в круг»); структура титульного листа также совпадает. Еще одна деталь – у экземпляра «Масаил ва аджвибат» в тексте отчеркнуты углы, чего нет в экземпляре «Шарх ал-Мафруд».

Точно такой же издательский знак имеется на литографии «Шарх ал-Унмузадж» Мухаммада ал-Ардабили, изданной М. – М. Мавраевым в Симферополе в хромолитографии и фототипии В.И. Якубовича в 1903 г. (эта литография также не содержит сведений о переписчике).

Однако на титульном листе литографии «Шарх ал-Иззи» ат-Тафтазани, изданной в той же типографии в Симферополе в 1905 г., такой издательский знак отсутствует. Переписчиком этой литографии является Исмаил из Шулани. Исмаилом из Шулани приблизительно в 1904 г. переписаны также 2 литографии: 1) «ал-Иззи фи т-тасриф» аз-Занджани; 2) «Авамил миат» ал-Джурджани, объединенные в один грамматический сборник. На титульных листах этих книг не указаны место и дата издания; написано только, что они изданы с разрешения М.-М. Мавраева.

Оформление титульных листов литографий, переписанных Исмаилом из Шулани в 1904 и 1905 гг., можно назвать похожим: тройные рамки, отчеркивание углов, структура титульного листа, написание названия сочинения.

Начало текста он украшал или растительной виньеткой, или сочетанием геометрических фигур, по форме напоминающих башню, т. е. отличался художественной изобретательностью.

Отличаются колофоны: в изданиях 1904 г. они просто написаны углом без подчеркиваний в характерной для большинства катибов манере, а в изданиях 1905 г. они расчерчены на геометрические фигуры, а имя переписчика вписано внутри треугольника в центре листа.

Почерк Исмаила из Шулани, на мой взгляд, отличается некоторой неразборчивостью, хотя А.А. Исаев считает, что Исмаил из Шулани «на основе «дагестанского насха» в начале XX века создал новый стиль почерка, по рисунку похожий на «наста-лиг». Как известно, стиль почерка «насталик» (или «насталиг») не был характерен для арабских рукописей – он считался довольно популярным у иранских каллиграфов и использовался обычно в персидской рукописной книге.

По мнению специалистов в области теории художественного письма, стиль почерка «насталик» (или «таликовый насх») появился в результате органического соединения наилучших черт, присущих насху (математическая пропорциональность, четкость, ясность и удобочитаемость) и та’лику (экономная и курсивная скоропись, т. к. все буквы в слове соединялись друг с другом). Традиция приписывает создание этого стиля почерка знаменитому тебризскому каллиграфу Мир Али б. Хасан ас-Султани Тебризи, жившему во 2 пол. XIV – 1 пол. XV вв. в Тебризе. Насталик был популярен у иранских каллиграфов, которых привлекали в нем такие качества, как убористость, быстрота письма, удобочитаемость, элегантность, импульсивность и четкость. Особенно удобным насталик оказался для передачи поэтических строк (Акимушкин С.Ф.). О том, что насталик был широко распространенным стилем персидского письма вплоть до начала XX в., свидетельствуют описания литографий в «Каталоге литографированных книг на персидском языке в собрании ЛГУ» (Щеглова О.П.).

Исмаил из Шулани был человеком образованным и знал персидский язык, как и Абусуфьян Акаев. Вполне возможно, что, изучая персидские рукописи, он «взял на вооружение» и позже использовал такие элементы насталика, как соединение всех букв в слове друг с другом, курсивная скоропись. Однако эти элементы письма варьировались им по-разному, поэтому, на мой взгляд, можно говорить скорее об использовании элементов почерка «насталик», а не о выработке стиля «дагестанский наста-лик». Кроме того, у Исмаила из Шулани не было последователей – все остальные катибы пользовались стилем письма насх, поэтому говорить о стиле «дагестанский насталик» преждевременно.

Подписывался он также вариативно: 1) в изданиях 1904 г. – Абу Исхак Исмаил аш-Шулани ал-Чухи; Абу Исхак Исмаил ад-Дагистани аш-Шулани; 2) в изданиях 1905 г. – Абу Исхак Исмаил ад-Дагистани ал-Андали ал-Чухи аш-Шулани; у него не было выработано определенного штампа.

Мухаммад, сын хаджи Урдаша из с. Кулла – еще один катиб, сотрудничавший с М.-М. Мавраевым с самого начала его деятельности за пределами Дагестана (хотя возможно, что М.-М. Мавраев взял с собой в Крым текст, переписанный в Дагестане).

Литография «Хадаик ад-дакаик» Сададдина ал-Бардаи, изданная М.-М. Мавраевым в г. Симферополе в хромолитографии и фототипии В.И. Якубовича в 1905 г., была переписана Мухаммадом из Куллы. Оформление можно охарактеризовать как самое обыкновенное – начало текста украшено скромным растительным орнаментом, листы взяты в тройные рамки с отчеркиванием угла; на титульном листе указаны название произведения, имя автора, имя издателя, сведения о разрешении цензуры на арабском и русском языках, наименование типографии и дата издания.

Колофон тоже ничем не примечателен – написан в 5 строчек «треугольником» с использованием характерных для катибов самоуничижительных фраз; происхождение переписчика подробно расписано: (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Литография «Вафийа шарх Шафийа» Ахмада б. Мухаммада б. Аби Бакра, изданная М.-М. Мавраевым в 1904 или 1905 г. без указания выходных данных (возможно, тоже в Симферополе), оформлена Мухаммадом из Куллы практически точно так же, за исключением подписи переписчика на колофоне, которая немного отличается, а именно: (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Внимание привлекает топонимика названия села Кулла: в первом случае он пишет «ал-Куллави»

Дагестанские святыни. Книга вторая
, а во втором случае «ал-Кулли»
Дагестанские святыни. Книга вторая
.

Мухаммад из Куллы продолжает свое сотрудничество с Мавраевым, и в его типографии в г. Темир-Хан-Шуре в 1910 г. на средства купца Курбана, сына Абдулкадыра из Инхо была издана литография «Динкузи» Ахмада Динкузи ар-Руми, переписчиком которой был Мухаммад.

Данная литография сильно отличается своим оформлением от предыдущих его работ: титульный лист красиво оформлен рамками с растительным орнаментом в углах; на титульном листе указано, что книга снабжена супракомментариями Дауда ал-Усиши; листы текста взяты в рамки с отчеркиванием угла.

Подпись на колофоне на этот раз несколько укороченная: (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
).

Наибольшее количество литографий написано рукой Газимухаммада из с. Уриб, по датам они охватывают от 1905 по 1911 гг. Вполне возможно, что Газимухаммад из Уриба начал свою деятельность в качестве катиба в типографии А.М. Михайлова, поскольку все литографии, изданные М.-М. Мавраевым в типографии Михайлова, были переписаны Газимухаммадом; либо Газимухаммад одновременно работал в 2-х типографиях, однако в типографии М.-М. Мавраева он начал работать не раньше 1907–1908 гг., поскольку эта типография официально начала свою работу в Дагестане не ранее этого периода. Это подтверждают литографии, переписанные Газимухаммадом, с полными выходными данными, датированные 1908 г., к примеру, книга «Шарх ал-Иззи» ат-Тафтазани.

Почерк Газимухаммада из Уриба отличался четкостью и красотой. У него совершенно по-разному оформлены титульные листы, но, как правило, все они – с элементами геометрического орнамента. Начало текста всегда оформлено одинаково. Что касается его колофона, то тут мы имеем несколько разновидностей:

1) В литографиях, изданных в 1905–1906 гг. в типографии А.М. Михайлова, Газимухаммад пользовался довольно сложным колофоном (например, при оформлении литографии «Шарх Мулла Джами»), включающим элементы геометрического орнамента; подписывался он таким способом: Газимухаммад, сын Мухаммадали, сына Амирхана ал-Ури и т. д. Иногда он также писал свое имя, но без геометрического орнамента (см. книгу «Шарх Исагуджи фи ‘илм ал-мантик», Петровск, 1905–1906 гг.). Он подписался точно таким же способом в колофоне литографии «Тухфат ал-мутаваджидин» Хаджи-Кади ал-Ала-хи, изданной М.-М. Мавраевым в той же типографии;

2) Литография «Шарх ал-Иззи», изданная в типографии М. – М. Мавраева в 1908 г., дает нам возможность увидеть еще один вариант оформления титульного листа, опять же с использованием геометрического орнамента (тройные рамки, отчеркивание углов), только в более усложненном исполнении. Здесь Газимухаммад показал себя как искусный художник: титульный лист окаймлен рамкой в виде многочисленных, затейливо переплетенных линий; начало текста украшено растительной виньеткой, чего не встречалось ранее; что касается колофона, то сведения о переписчике даны в той же манере, что и ранее;

3) В 1910 г. мы наблюдаем появление интересного штампа колофона у Газимухаммада – что-то вроде двустишия:

(араб

Дагестанские святыни. Книга вторая

означающего, что это «переписано наибеднейшим из рабов Творца Газимухаммадом ал-Ури». При этом основные элементы оформления титульного листа и текста остаются теми же.

В дальнейшем это двустишие становится постоянным штампом колофона Газимухаммада из Уриба.

Следующий катиб, заслуживающий пристального внимания, – Гасан Ибрагимов из Нижнего Казанища (Катиб Хасан).

Гасан Ибрагимов активно сотрудничал с Мухаммад-Хусей-ном Асадовым, известным издателем и распространителем книг, хозяином книжного магазина «Иттихад», который, однако, не имел своей типографии и издавал книги как в Дагестане, так и за его пределами.

Так, литографии, переписанные Катибом Хасаном, были изданы Мухаммад-Хусейном Асадовым в разных типографиях: в типохромолитографии В.В. Вараксина в Казани; в типолитографии А.М. Михайлова в г. Петровске; в исламской типографии М.-М. Мавраева в г. Темир-Хан-Шуре.

Складывается впечатление, что для издания книг в пределах Российской империи М.-Х. Асадов пользовался услугами только одного переписчика – Катиба Хасана, однако это пока нельзя с точностью утверждать.

Скорее всего, Катиб Хасан выполнял заказы для литографирования, находясь в одном месте, т. е. в Темир-Хан-Шуре, либо он работал в разное время во всех трех типографиях, либо он работал в какой-то одной типографии, но выполнял заказы на переписку и для других типографий.

Отличительные черты литографий, переписанных Катибом Хасаном, следующие (иллюстрации 5–7):

1) титульные листы, как правило, совершенно по-разному, но очень красиво и затейливо оформлены, название книги обрамлено растительным орнаментом – «венком» (иногда в «венок» брались имена авторов матна и шарха);

2) оформление колофонов также отличалось разнообразием и ни в одном случае не совпадает друг с другом (кроме того, что во всех случаях применен геометрический орнамент);

3) почерк отличается исключительной разборчивостью и красотой;

4) подписи Катиба Хасана на колофонах литографий не имели какого-либо определенного штампа, а всегда несколько отличались друг от друга, например: «Катиб Хасан, сын Хаджи Ибрахима ад-Дагистани ал-Казанищи» (иногда он менял местами слова ад-Дагистани и ал-Казанищи) («Валадийа», автор – Сачакли-зада ал-Мараши, Казань, 1907), или «Хасан ад-Дагистани ал-Казанищи» («Ташкубри», Темир-Хан-Шура, 1908); иногда он подписывался так: «… Рукой бедняги, нуждающегося в милости Всемогущего Аллаха катиба Хасана, сына Хаджж Ибрахима ад-Дагистани ал-Казанищи…» («Шарх ас-Суллам фи-л-мантик», Темир-Хан-Шура, 1908 г.) (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Еще один вариант подписи: «Бедняга Хасан ад-Дагистани ал-Казанищи, сын Хаджи Ибрахима…» («Шарх Адаб ал-бахс», Казань, 1907).

Следующий катиб, о деятельности которого следует рассказать, – Абдаллатиф из Накитля. Он начал работать в типолитографии М.-М. Мавраева в 1907 г. Имеется литография «Дурус нахвийа» (учебник по грамматике), переписанная им в 1907 г.

Оформление этой литографии – крайне простое: никаких орнаментальных украшений, за исключением двойной рамки. Почерк отличается четкостью и легко читается. На титульном листе написаны только название книги, год и место ее издания (с указанием типографии). Колофон также очень просто оформлен – никаких украшений, геометрических фигур, бывших излюбленным средством катибов по украшению рукописей и литографий. Имя свое он подписывал так: «…рукой скорбящего в печали Абдаллатифа ал-Гамами (из Накитля)…» (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
).

Подпись дана в несколько строчек, скомпонованных «под треугольник».

В 1909 г. Абдаллатиф переписал грамматическое сочинение «Хашийа Давуд ала Шарх ал-Марах» Давуда ал-Усиши, которое было издано на средства М.-М. Мавраева.

Здесь наблюдается уже более сложный вариант оформления – название книги написано «лестницей», на титульном листе дана краткая аннотация произведения, но и тут Абдаллатиф остается верен себе – не использует украшения и орнаменты, только двойные рамки на титульном листе и в тексте. Зато на этот раз катиб Абдаллатиф упростил колофон, написав свое имя одной строчкой: (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
).

Смысл подписи остается тем же, зато последовательность слов отличается от предыдущей подписи, то есть отсутствует «штамп» подписи.

Имеется экземпляр книги «Валадийа», автор Сачакли-зада ал-Мараши, изданный в 1912 году, переписчиком которого был Абдаллатиф (переписан 11 мая 1330 г. хиджры). Переписывая это произведение, Абдаллатиф несколько усложнил оформление титульного листа и листов текста – они окаймлены многочисленными рамками с отчеркиванием угла. На титульном листе даны сведения об авторе и выходные данные книги. Колофон также не совпадает с предыдущими вариантами – имя переписчика написано очень мелким почерком, чего не наблюдалось раньше.

Особенность этого колофона – Абдаллатиф впервые пишет «ал-Авари» (т. е. из Аварии) – (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Обращает на себя внимание то, что Абдаллатиф в основном не упоминает имени своего отца.

Впервые он упоминает имя своего отца (Нур-Мухаммад) в колофоне экземпляра «Шарх ал-Унмузадж», изданого в 1908 г., подписавшись следующим образом:

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Единственная общая у всех его подписей черта – это то, что в качестве названия своего села Накитль (по-аварски «облако») он писал «ал-Гамами»

Дагестанские святыни. Книга вторая
, что в переводе с арабского языка означает «заоблачный» (иллюстрации 8–9).

Другой переписчик, также любивший простоту в оформлении, был Михахилав, сын Муртазаали из Ашильты. Литографии, переписанные им, также отличаются отсутствием орнаментов, двух-трехлинейными рамками и очень похожи на литографии, оформленные Абдаллатифом.

Мною рассмотрено небольшое количество экземпляров литографий, переписанных Михахилавом. Они датированы 1913–1914 годами, поэтому невозможно сказать, работал ли он у Мавраева с момента основания типографии или нет (возможно, он выполнял отдельные заказы М.-М. Мавраева).

В 1913 году им переписаны: «Идах ал-мубхам» Ахмада ад-Даманхури; «Асас ад-дин» Хаджи Абдаррахмана ал-Ахти.

В обоих случаях колофоны отличаются друг от друга:

в первом случае подпись упрощена: «…рукой Ашильтинского Михахилава, сына Муртазаали….»

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

во втором случае Михахилав использует цветистые выражения, принятые у катибов: «… рукой, предопределенной милостью господа, бедняги Михахилава, сына Муртазаали из Ашильты…»

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Точно такая же подпись – в литографии «Дурус нахвийа» и «Хадаик ад-дакаик» Сададина ал-Бардаи, изданной в 1914 г.

Складывается впечатление, что Михахилав усложнил свою подпись после того, как некоторое время проработал катибом в типолитографии М.-М. Мавраева.

Иса, сын Мухаммад-Мирзы из с. Кулла также относился к числу известных переписчиков, работавших в типографии М. – М. Мавраева.

Автору данной статьи довелось рассмотреть 9 литографий, переписанных им, самая ранняя из которых датирована 1909 годом. Это книга по основам религии «Асас ад-дин ва л-иман» Хаджи Абдаррахмана ал-Ахти. Книга написана четким мелким почерком, оформлена очень просто, без использования каких-либо видов орнамента. Единственное, что показалось примечательным на титульном листе, – это то, как Иса из Куллы написал имя М.-М. Мавраева

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Свое имя он подписал так: «… милостью божьей бедняга Иса, сын Мухаммад-Мирзы ал-Куллави ал-Андали ад-Дагистани….».

В этом же 1909 году он уже применяет другие способы оформления: титульный лист сборника «Мухтасар фи байан ал-иман ва л-ислам ва-с-сунна» больше напоминает картину – так изысканно и затейливо он оформлен.

Подписался Иса из Куллы уже несколько по-другому: «Переписал данную книгу Иса, сын Мухаммад-Мирзы ал-Куллави ал-Андали ад-Дагистани».

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Однако постоянного «штампа» подписи у него не появилось: достаточно взглянуть на колофон литографии «Мухтасар ал-кабир» Али ал-Гази-Гумуки, чтобы увидеть третий вариант подписи.

Муртазаали, сын Мухаммада из Шодроды – один из катибов, имя которых ранее нигде не упоминалось. При работе с литографиями, напечатанными в типолитографии М.-М. Мавраева, было обнаружено 3 книги, переписчиком которых был Муртазаали, сын Мухаммада из Шодроды; все они датированы 1915 годом, поэтому не представляется возможным определить дату начала его сотрудничества с М.-М. Мавраевым.

Одна из них – «Вафийа шарх Шафийа» Ахмада б. Мухаммада б. Аби Бакра – является вторым изданием этого произведения. Титульный лист этой литографии ничем особенным не отличается: «ступенчатое» написание названия книги; под ним отдельно друг от друга указаны авторы матна и шарха (матна – слева); еще ниже идет краткая аннотация произведения с указанием отличительных черт данного второго издания; в самом низу – выходные данные книги. Одна интересная деталь: имя владельца типографии взято в скобки, чего в других литографиях не встречалось, а также указаны точная дата издания (в мусульманском и христианском летоисчислениях: 28 января 1915 г. или 26 дня месяца раби’а ал-аввал 1333 г. хиджры).

Колофон книги имеет стандартное для дагестанских катибов оформление, имя свое Муртазаали из Шодроды подписал так: «…рукой бедняги Муртазаали, сына Мухаммада аш-Шудру-ди ал-Андали ад-Дагистани….»

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

Другой экземпляр переписанной им книги – «Тахрир ал-кава‘ид ал-мантикийа» Махмуда б. Мухаммада ар-Рази, изданной на средства М.-М. Мавраева 2 мая 1915 г. (или 5 дня месяца раджаб, 1333 г. хиджры) и являющейся вторым изданием данного произведения. Титульный лист и колофон оформлены точно так же, как и в первом случае, вплоть до мелочей.

О деятельности Йунуса, сына Мухаммад-Мухтара из Хучни мы можем судить по единственному экземпляру литографии «Тахрир ал-каваид ал-мантикийа» Кутбаддина ар-Рази, изданному в типографии М.-М. Мавраева 1 мая 1907 г. Его почерк, на мой взгляд, отличается некоторой неразборчивостью: при оформлении он использует прием ступенчатого написания слов, который затрудняет чтение. Подпись на колофоне не отличается какой-либо оригинальностью: «…рукой Йунуса, сына Мухаммад-Мухтара Хаджиява ал-Хушни ал-Багичи…»

Хаджи-Али из Акуши также является переписчиком, о котором прежде нигде не упоминалось. Его почерк отличается красотой, изяществом и разборчивостью. Удалось выявить и проанализировать 4 идентичных экземпляра (в разной степени сохранности) книги «Хамс каса’ид» Мухаммада ал-Араджа ал-Каи, изданной в 1913 г. в типографии М.-М. Мавраева.

Титульный лист оформлен очень просто, без украшений и содержит набор стандартных сведений; интерес, на мой взгляд, представляет колофон: имя переписчика написано внутри цветка, который является продолжением колофонного треугольника, и не сразу бросается в глаза: «… написано бедным познавателем наук Хаджи-Али вторым ал-Акуши»

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
)

В 1325 г. хиджры (ориентировочно в 1907 г.) в типографии М.-М. Мавраева работал Ильдархан, сын Дакая из Арфали (Эрпели). Об этом свидетельствует литография «Шарх ал-Адудийа» Касима ас-Самарканди, переписанная им «…в 9 день месяца джумада аввал 1325 г. хиджры…».


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сочинение по грамматике «Масаил ва аджвиба».

Автор – Мухаммадали Чохский (XIX в.), переписчик – Абусуфьян Акаев из Нижнего Казанища.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Колофон сочинения по грамматике «Масаил ва аджвиба», переписано в 1320 г.х. (1902 г.).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Титульный лист сочинения по грамматике «Шарх ал-Иззи», автор – ат-Тафтазани (ум. 1390 г.).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Колофон сочинения «Шарх ал-Иззи», переписчик – Абу Исхак Исмаил аш-Шулани ад-Дагистани.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Колофон сочинения «Шарх Адаб ал-бахс» по искусству диспута (΄илм алмуназара, издано в Казани в 1907 г, переписчик – Катиб Хасан 1325 г (1907 г).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Титульный лист сочинения «Нуман» по логике, издано в г. Темир-Хан-Шуре, в исламской типографии М.-М.Мавраева, 1908 г. Переписчик – Катиб Хасан.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Колофон сочинения по логике «Нуман», переписчик – Катиб Хасан (1326 г.х.).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сочинение по грамматике «Шарх ал-Унмузадж», автор – ал-Ардабили (ум. 1249 г.), издано в 1912 г. вг. Темир-Хан-Шуре, в исламской типографии М.-М.Мавраева, переписчик-Абдаллатиф из Накитля (ал-Гамами).


Дагестанские святыни. Книга вторая

Колофон сочинения «Шарх ал-Унмузадж», переписчик– Абдаллатиф из Накитля.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Титульный лист сочинения «Хадаик ад-дакаик» по грамматике, издано в г. Темир-Хан-Шуре, в исламской типографии М.-М.Мавраева (1914 г.), переписчик-Михахилав из Ашильты.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Колофон сочинения «Хадаик ад-дакаик»

Сададдина ал-Бардаи (нач. XV в.), переписчик – Михахилав из Ашильты.


Оформление отличается простотой: тройные рамки, отчеркивание угла, указаны авторы комментируемого произведения и комментария. Интересным показалось написание слова «Темир-Хан-Шура», что означает «крепость Темир-Хан-Шура» – (араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
, в отличие от стандартного написания «город Темир-Хан-Шура» (араб.
Дагестанские святыни. Книга вторая
).

К сожалению, данная литография является единственной из числа рассмотренных нами работой Ильдархана из Эрпели, поэтому невозможно определить, как долго он работал у Мавраева и работал ли еще в какой-либо другой типографии, издававшей книги на арабском языке.

Подписался он так: «… бедняга, милостью, предопределенной Господом Ильдархан, сын Дакая, сына Мурадхана, сына Баммата ал-Арфали…»

(араб.

Дагестанские святыни. Книга вторая
Дагестанские святыни. Книга вторая
)

В конце XIX – начале XX вв. в Египте и Казани типографии переходят на наборный способ книгопечатания как на более эффективный, дешевый и менее трудоемкий. Что касается книг, издаваемых в Турции, то среди них продолжают преобладать литографированные издания. В Дагестане литографский способ книгопечатания долго оставался популярным еще и потому, что здесь были очень сильны традиции рукописной книги. Читатели хотели видеть в покупаемой книге не безликое творение машины, а произведение каллиграфического искусства какого-либо определенного переписчика. Старопечатные литографированные книги не менее интересны, уникальны и важны, чем рукописи, а творчество известных дагестанских переписчиков продолжает восхищать нас и по сегодняшний день.

Литература

1. Акимушкин С.Ф. Персидская рукописная книга. // Рукописная книга в культуре народов Востока. Книга I. М., 1987. С 330–406.

2. Исаев А.А. Искусство оформления рукописной и литографированной книги Дагестана //Письменные памятники Дагестана XVIII–XIX вв. Махачкала, 1989. С. 76–92.

3. Исаев А.А. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период). Махачкала, 1988.

4. Каталог арабских рукописей ИИЯЛ им. Гамзата Цадасы Дагфилиала АН СССР. Вып. I. М., 1977.

5. РФ ИИАЭ ДНЦ – Ф. 14. Оп. 1. Инв. № 253; Ф. 15. (старопечатные книги на арабском языке).

6. Фихрист ал-кутуб. Темир-Хан-Шура, 1914.

7. Халидов А.Б. Арабские рукописи и арабская рукописная традиция. М., 1985.

8. Халидов А.Б. Рукописная книга в арабской культуре // Рукописная книга в культуре народов Востока. Книга 1. М., 1987. С. 241–300.

9. Щеглова О.П. Каталог литографированных книг на персидском языке в собрании Восточного отдела научной библиотеки им. А.М. Горького Ленинградского государственного университета. М., 1989.

10. Te Encyclopaedia of Islam. New edition. Leiden, 1976. Volume I V. Fasc. 71–72.

Газета «Джаридат Дагистан» как историко-культурный памятник

А.Р.Наврузов


Дагестанские святыни. Книга вторая

Основные задачи и назначение газеты

Газета «Джаридат Дагистан» начала издаваться 7 января 1913 года.

Согласно законам царского правительства, каждый из сельских судов Дагестанской области должен был осуществлять подписку на официальную газету. Среди официальных газет в г. Темир-Хан-Шуре (ныне Буйнакск) была газета «Дагестанские областные ведомости», где публиковались распоряжения и приказы царского правительства, которые оно хотело довести до сведения жителей Дагестанской области. Однако царское правительство не могло обязать население сел и аулов

Дагестана подписаться на нее, так как большинство населения не знало русского языка. Издание же официальной газеты на дагестанских языках никак не входило в планы военной администрации. Был и другой язык, который был распространен в большей или меньшей степени повсеместно в селах Дагестана – арабский, который под видом заботы о благе мусульман области военная администрация хотела использовать для сдерживания растущего самосознания мусульманских народов Дагестана и проведения своего влияния среди них.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Бадави Саидов.


По имеющимся исследованиям – Ю.В.Меджидова, публикации Ильяса Каяева – внука А.Каяева, а также согласно воспоминаниям известного знатока арабского языка и арабоязычной литературы М.Г.Нурмагомедова инициатива издания газеты принадлежала Бадави Саидову (1877–1927), служившему начальником канцелярии военного губернатора Дагестанской области.

В № 1 за 1918 г. газеты «Джаридат Дагистан» в передовице под названием «Биография газеты», посвященной началу шестого года ее издания, указывается, что первым из правителей Дагестана, кому пришла в голову идея издания газеты на арабском языке, был военный губернатор Дагестанской области.

Эта версия (об инициативе генерала Сигизмунда Викторовича Вольского в издании газеты на арабском языке) кажется нам наиболее правдоподобной. Генерал Вольский, а не Бадави Саидов, как это сказано у Ю.В.Меджидова, будучи ставленником царской администрации, усматривал в этом выгоду для государства, а именно – «представить в розовом цвете политику царского самодержавия в кругах арабо-мусульманской интеллигенции и привлечь, тем самым, на свою сторону эту влиятельную среди горцев прослойку населения».

Дагестанские святыни. Книга вторая

Губернатор Дагестанской области С.В.Вольский.


Генерал Вольский отдает распоряжение своему начальнику канцелярии Бадави Саидову издавать ее с тем, чтобы она была переводом с русского «Дагестанских областных ведомостей». А также приказывает сельским судам подписаться на нее.

Бадави Саидов ответил на его распоряжение согласием и начал работу по ее изданию, но, поставив условие, что она будет не переводом с русского, а самостоятельной газетой. И публиковал в ней только те приказы царского правительства, в которых была необходимость для народов Дагестана. Он же был официальным редактором газеты до 19 января 1918 г.

С 7 января 1913 г. по 31 января 1914 г. газета издавалась на средства царской администрации, а когда она оказалась убыточной и не оправдала возложенных на нее областной военной администрацией надежд, ее перестали финансировать. С 31 января 1914 г. по 19 января 1918 г. газета издавалась на личные средства Бадави Саидова, а с 19 января 1918 г. еще и при финансовой поддержке Мухаммад-Мирзы Мавраева (1878–1964).

То, что редактором газеты был Бадави Саидов и что она находилась под его опекой и заботой, а также то обстоятельство, что она издавалась на литературном арабском языке – все это повлияло на то, что газета не стала объектом пристального внимания цензуры… Поэтому газета не только смогла сохраниться в течение относительно долгого времени, но и публиковать на своих страницах статьи по самым животрепещущим вопросам жизни народов Дагестана, давать объективную оценку политике царской администрации в Дагестане до революции, а также положению в Дагестане в послереволюционный период.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Али Каяев.


Большой удачей для газеты явилось то, что к работе в газете был привлечен Али Каяев (в газете он подписывался как Али ал-Гумуки, Али б. Абдулхамид, Али б. Абдулхамид ал-Гумуки. В дальнейшем для удобства мы будем называть его Али Каяев), который выполнял фактически всю работу по подготовке издания к печати. Об этом свидетельствует и большая часть статей, опубликованных им в научном разделе газеты, а также его критические ответы и рецензии от имени редакции, помещаемые в конце статей.

Али Каяев работал в газете с 7 января 1913 г. в качестве неофициального, а с 19 января 1918 г. – официального редактора газеты. С этого времени газета называется «Дагистан».

Необходимо отметить и третье лицо, роль и поддержка которого были значительными в издании газеты «Джаридат Дагистан», – это Мухаммад-Мирза Мавраев, в паровой типолитографии которого издавалась газета и к которому, как к своему другу, в январе 1918 г., в один из самых тяжелых периодов газеты, за помощью обращается Бадави Саидов. К чести М.-М.Мавраева, он взял на себя решение проблем по изданию газеты в необходимые сроки, как финансовых, так и организационных.

Газета с благодарностью была принята населением Дагестана, которые подписывались на нее, присылали многочисленные статьи и благодарственные письма (о них подробнее в разделе писем настоящей статьи). Она распространялась не только в Дагестане, но и среди многочисленных читателей Чечни, Черкесии, Притеречья, Кубани, Ставрополья, Туркестана, Азербайджана, которым она доставлялась по подписке.

Общие сведения о газете

Газета на арабском языке «Джаридат Дагистан» четырехполосная, размером 42х29 см.

Первую полосу, или, вернее, половину ее размера (полосы), занимает титульный лист. В верхнем правом углу указан порядковый номер газеты. В этой же строке – год издания, Григорианский и лунный (хиджры), затем – место издания Темир-Хан-Шура (ныне Буйнакск). Ниже, крупным планом, по-арабски, почерком «дагестанский насх», дается само название газеты. Под названием следует строка, указывающая, что газета является еженедельной и издается по понедельникам[6] на русском[7] и арабском языках.

Затем ниже в двух столбцах, обведенных орнаментной рамкой и расположенных с правого и левого края газеты дается информация следующего характера:

«Администрация газеты, канцелярия губернатора в г. Темир-Хан-Шуре Дагестанской области. Двери администрации открыты для каждого желающего переписываться с ней. Администрация принимает заявку на подписку и объявления каждый день с 10 часов утра до 2 часов дня, кроме праздников.

«Объявления» – плата за строку одного объявления, помещенного в газете – 15 коп; за 2 (два) или 3 (три) объявления сразу – соответственно 20 и 25 копеек. Стоимость одного экземпляра газеты – 5 коп.; 3 рубля за год, 1 руб. 50 коп. – на полгода, 5 руб. – на арабском и русском вместе.

Каждый, кто не получил своевременно газету, должен без промедления известить об этом редакцию и потребовать её у неё. А в отношении того, кто не сделает это сразу, редакция вправе оставить без внимания подобные требования.

Редакция принимает только ту корреспонденцию, где указаны имя отправителя, его адрес и т. д. и оставляет за собой право внесения поправок, в т. ч. право сокращения материала корреспонденций и т. д.».

С 1 июня 1917 г., № 21, цена стала 4 рубля за год; 2 рубля за полгода; 1,5 рубля за 4 месяца; 1 руб. 20 коп. за 3 месяца; стоимость 1 экземпляра и строки объявлений остались прежними;

С 19 января 1918 г. стоимость газеты стала 6 руб. за год, за полгода 4 рубля; плата за строку объявлений 30 копеек.

Между столбцами, на одном с ними уровне, изображен герб Дагестанской области, утвержденный 5 июля 1878 года, в виде связанных в нижней части двух венков, внутри которых в прямоугольной рамке – в виде круглой скобки снизу различаются открытые ворота крепости с возвышающимися над ней четырьмя башнями, двумя высокими по обе стороны ворот и двумя пониже, поодаль.

На уровне высоких башен между ними находится полумесяц. Над ним профиль головы льва с открытой пастью и вытянутым языком. На уровне верхних концов венков над рамкой расположена царская корона. С 15 июня 1917 г., т. е. с 23 номера газеты, рисунок с башнями, львом и короной уже отсутствует.

В нижней части пространства, под эмблемой, между столбцами под двумя линиями указаны число, месяц, год издания газеты – сначала по григорианскому летоисчислению, ниже – по мусульманскому (хиджра).

В самом низу титульного листа, под жирной чертой, имеется справка о том, что все приказы, распоряжения и объявления, напечатанные в официальном разделе газеты, по своему статусу, изданы самими правителями согласно статье № 543, II тома свода законов Дагестанской области и согласно приказам первых лиц Дагестанской области и др. и имеют законную силу после опубликования в этом разделе, а что касается того, кто проявит попустительство в этом, это считается небрежностью с его стороны и не принимаются никакие извинения о якобы незнании его об этом.

С 3 января 1915 г., т. е. с 1 номера третьего года издания, газета стала «еженедельной арабской газетой, издаваемой по субботам».

С 19 января 1918 г. газета стала уже частной, а не государственной и стала называться «Дагистан». Титульный лист также изменил свой вид. Строка под названием газеты указывала, что газета является еженедельной, литературной, научной, общественно-политической.

Ниже, в одной большой рамке, следовал текст: «Редакция принимает статьи, приходящие к ней, в которых усматривает общественную пользу, без оплаты с условием, что отправитель указывает свое имя и адрес. У нее право исправления того, что она считает нужным. Редакция не возвращает неопубликованные статьи авторам, не принимает корреспонденции, присланные без марки. Не принимает подписку на срок менее чем полгода. Это адрес редакции тем, кто хочет переписываться и подписываться на газету (по-арабски)». Затем дается адрес по-русски: «Город Темир-Хан-Шура, Дагестанская область, М. – М. Мавраеву. Редакция газеты «Джаридат Дагистан». Также на последней (четвертой) странице газеты после объявлений в левом нижнем углу газеты указываются: редактор газеты по-русски и по-арабски – место печатания газеты: паровая типолитография М.-М.Мавраева, г. Темир-Хан-Шура.

Официальный раздел

Здесь публиковались приказы, распоряжения, объявления официального характера, имевшие место быть изданными как на территории Дагестанской области, так и за его пределами (в пределах России), обязательные для исполнения после опубликования в газете. Это было основным побудительным мотивом и основной причиной издания газеты на арабском языке со стороны царской администрации. Это с одной стороны.

С другой, находясь в составе царской России, нельзя было быть не в курсе приказов и распоряжений по Дагестанской области, издававшихся царской администрацией. Их публиковали все газеты, в т. ч. и «Джаридат Дагистан». К чести Бадави Саидова, он поставил себе задачей публикацию и разъяснение событий, фактов, приказов и распоряжений, которые имели непосредственное отношение к Дагестану, а не просто их перепечатку из «Дагестанских областных ведомостей». Среди них, например «Закон о прекращении зависимых отношений поселян к бекам в Дагестанской области и Закаталах», о реализации планов создания института мировых посредников и назначения таковых, ряд материалов о реформе (горских) адатных судов в правовые и связанных с ними мероприятиях, к примеру, приказ губернатора Вольского о введении письмоводительства на русском языке в судах Дагестана, об образовании новых территориальных округов и о формировании новых органов местного управления в них; о создании правовых судов и назначении судей в них вместо судов по адату и другие.

Отражение событий и их публикация на страницах газеты само по себе имело объективно-прогрессивное значение. Газета просвещала народы Дагестана, причем делала это на близком и относительно доступном им арабском языке.

«Джаридат Дагистан» старалась объективно информировать обо всех изменениях в общественно-политической жизни страны. В частности, газета приветствовала победу Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. и свержение царизма, на ее страницах публиковались многочисленные материалы о раскладе общественно-политических сил, партий и движений в этот период, о провозглашении Дагестанского Временного и постоянного исполнительного комитетов. Как видно из материалов газеты, она была ориентирована и выражала в основном интересы трудовых крестьянских масс, к пробуждению которых к активной общественно-политической жизни она стремилась. Вопросы ликвидации частной собственности и превращения ее в общественную, ликвидации аренды, наследования земли, передачи ее в руки тех, кто ее обрабатывает, – вот основные проблемы, которые часто обсуждались на страницах газеты и решение которых крестьянские массы возлагали на Учредительное Собрание..

Али Каяев, освещая внутриполитическую обстановку в России и Дагестане, публикует многочисленные материалы и о деятельности большевиков. Так, в частности, он переводит из газеты «Правда» и публикует некоторые материалы Апрельской партийной конференции большевиков, приход их к власти, материалы о формировании правительства большевиков во главе с Лениным, о подписании условий и утверждении Всероссийским Съездом Советов мирного договора с Германией.

Неофициальный раздел

В этом разделе публиковались сообщения из стран Европы, Ближнего и Среднего Востока; новости, полученные из-за рубежа по телеграфу, в т. ч. перепечатки из других газет («Дагестанские областные ведомости», «Терек», «Русское слово», «Терские ведомости», «Петербургские ведомости», «Голубой журнал», «Тифлисский листок», «Народная воля» и др.). Здесь же печатались местные новости неофициального характера в пределах страны и области.

Литературный раздел

Здесь публиковались статьи литературоведческого плана. Например, даны обзор истории арабской литературы и ее периодизация от Аббасидов до настоящего времени, состояние арабского языка и литературы в эпоху правления Аббасидов и после, развитие прозы и поэзии в эту эпоху Аббасидов, серия статей на нравственную тематику Ибн Хазма. Так, в № 23 газеты автор пишет, что человек должен думать о жизни, обстоятельствах, которые происходят с ним. После смерти остаются только его деяния, и было бы хорошо, если бы говорили о нем только хорошее; в № 24 газеты некто ругает другого, что тот потратил свою жизнь на изучение грамматики, составление комментариев к книгам. «Повернись к жизни! – призывает он его. – Твоя жизнь не вечна! Ты уже потратил молодость на это!» В № 25 автор приводит сатирическое стихотворение на тему лицемерия. «Религия не для показухи, – говорит он. – Ты открыл магазин для продажи вещей, а не для продажи религии» и т. д.

В этом разделе встречаются стихи как арабских, так и дагестанских авторов: стихи о любви к родине и привязанности к ней (без автора); «Бейты о шейхах тариката» и их последователях из книги «Сады прекрасных сердец» – стихи на суфийскую тематику шейха Хасана Ризвана ал-Хусейни, суфия из Египта, стихи Абу Бакра ал-Йамани «О дьявольских проделках» – о хитроумных уловках, к которым прибегают люди в правовых вопросах, о ростовщичестве, о том, как Аллах Всевышний запрещал давать деньги в рост, стихи Абдуллаха из Согратля о Мухаммаде, Коране и Сунне и др.

В этом разделе публиковались пословицы, поговорки.

Письма

Через этот раздел была налажена теснейшая связь газеты со своими читателями. Редакция газеты оперативно реагировала на нужды и запросы читателей, их пожелания, выражая в конце статьи свое мнение по тому или иному вопросу. Очень много было писем-статей, благодарящих за издание газеты на арабском языке. Приведем некоторые из них.

Так, Абусуфьян Акаев писал: «Одним из плодов усилий нашего губернатора является арабская газета, которая призвана распространять знания среди нас. Мы должны благодарить Его Превосходительство и оценить его усилия. Да продлит Аллах срок его пребывания губернатором и умножит его успехи в распространении знаний и науки среди нас».

Или письмо Мухаммада Дибирова из Темир-Хан-Шуры, в котором он просит редактора газеты «Джаридат Дагистан» опубликовать его письмо и выражает благодарность военному губернатору генерал-лейтенанту Вольскому за открытие газеты и желает ему здоровья и благополучия.

В своем письме Хаджи Кунш из Ругуджи пишет: «Мы благодарим губернатора нашей области за издание им арабской газеты, которая является основной причиной и величайшим средством прогресса для нас, дагестанцев, нашего подъема к высотам знаний и совершенству, нашего знакомства с изменениями, происходящими в мире, а также знакомства с нациями и народами и политикой государств».

Хаджиали сын Мухаммада из Согратля (тухум из Гапшимы) [Буйнакский р-н Республики Дагестан. – А.Н.] пишет: «Не секрет для всякого здравомыслящего человека, что потребность наций и отдельных лиц в газетах, в чтении их подобна потребности еды в соли и еще сильнее…».

Через газету была налажена обратная связь редакции с читателями. Так, спустя год после начала издания газеты, когда газета испытывала большие трудности, Бадави Саидов, как редактор, обращается к своим читателям: «Газета – пионер прогресса, без ее чтения не может обойтись тот, кто хочет быть в курсе событий эпохи, диковинках бытия и извлекать уроки из них. И поэтому предъявляет спрос на неё тот, кто стремится к культуре и науке. Мы сделали эту нашу газету на арабском языке, который знают большинство ученых Дагестана и не могут читать на другом языке, кроме него, несмотря на трудность его и несмотря на то, что газета нуждается в больших затратах и не несет их ни один, ни второй.

Если бы не помогло нам государство и не снабдило тем, в чем нуждаемся из затрат, то мы бы потерпели большие убытки в прошлом году и были бы вынуждены остановить ее издание в этом… Мы просим господ благородных ученых помочь нам в этом нашем деле и побудить людей подписаться на газету и писать в нее каждого, кто может помочь людям советом и наставлением, кто пробудит их от их спячки, в которой они еще пребывают. Двери газеты открыты для таких людей все время. Лучший из людей тот, кто помогает людям, и мир тому, кто идет верным путем».

Объявления

В этом разделе, обычно располагавшемся в левом крайнем столбце газеты на четвертой странице, печатались объявления о пожертвованиях. Например, некий «Джабраил Дахадаев из Унцукуля преподнес в дар гимринской школе Макка Шариф, которая открыта в Темир-Хан-Шуре, 1000 рублей и обещал еще 2000 рублей на расходы как благодеяние. Аллах Всевышний принял его милость и сделал это уроком для подобных ему богатых людей».

В газете помещались объявления о продаже книг, календарей. К примеру: «В конторе Мухаммад-Мирзы Мавраева продается календарь на 1914 г. (Григорианского летоисчисления), соответствующий 1332 г. по хиджре, по цене 30 копеек. Этот календарь очень точный, на нем написаны дни года хиджры на арабском, а дни солнечного года на русском языках. Числа, обозначающие мусульманские дни и русские праздники, выделены красными чернилами».

Или объявления о пропаже: «Хаджи Мухаммад сын Али из Гимры нашел на дороге, что между г. Темир-Хан-Шурой и с. Каранай, деньги на сумму от 50 до 100 руб. Пусть потерявший эти деньги ищет их в с. Гимры».

Объявление о разыскиваемых беглецах выглядело так: «Бежали Истакай сын Арсланали, житель села Алисултан-Янги-юрт и Абудурауф сын Абулатифа Таркинского из Темир-Хан-Шуринского округа, сосланные в с. Каякент. Необходимо их разыскать и прислать обоих к правителю Нижнего Кайтага». Объявление о происшествии: «15 января Бинт Динмухаммад, супруга писаря начальника местечка Сирха Даргинского округа, шла на рынок и встретила по дороге Фирдавсу Динмухам-мад, у которой в руках было 2 кинжала и два ружья из оружия ее гостей, которые она взяла у них на сохранение, пока они вернутся с рынка. Они обе остановились на дороге поболтать о своих делах. Одно из ружей в руках последней выстрелило и тяжело ранило в живот ее подругу».

Порой на страницах появлялись объявления о лечебной практике: «Зубной врач и стоматолог Убайдуллах сын Хаджи Абдурахмана из Кумуха прошел освидетельствование в «Обществе зубных врачей» Тифлиса и Владикавказа на предмет лечения и изготовления зубных протезов. Ему вручен диплом – «Аттестат» и разрешение протезировать в том городе, где он захочет.

Все знают, что он занимается протезированием в своем доме в Газикумухе и установил плату за протезирование одного отдельного зуба 4 рубля и 2 рубля – не отдельного. Оплата за обычный (съемный в любое время) протез 30 руб., а протез более высокого качества 45 руб.» Или, например объявление хирурга Будэ, сына Али из Согратля: «Больные и раненые в нашей стране (здесь Дагестане) занимаются самолечением или лечением у врачей невысокого уровня. А зовут опытных и искусных врачей и хирургов только после того, что произошло и когда больной на грани смерти. И становится очень трудно исправить то, что «вытворено» такими горе-врачами. И пусть знают поэтому люди, что каждый, кто хочет позвать меня для лечения своей болезни или раны, пусть позовет меня до того, как начнут лечиться у таких (горе. – А.Н.) – врачей и усугубят болезнь или рану, особенно, если это рана на голове. Пусть знают люди также, что я лечу бедных и несчастных бесплатно, во имя Аллаха Всевышнего».

Научный раздел

Этот раздел был наиболее интересным для читателей. Здесь печатались статьи научно-просветительского характера. Газета в этом плане являлась своеобразным учебным пособием и источником, откуда читатели могли черпать информацию научного характера по самым различным вопросам светской и духовной жизни. Многие из них продолжают оставаться актуальными и по сей день. Спектр охватываемых проблем этого раздела был очень широк и разнообразен – статьи по проблемам образования и просвещения, исламу, истории ислама, суфизму, литературе, географии, медицине, климату, экологии, положению сельского хозяйства в Дагестане, астрономии, философии и т. д. В этом разделе, кроме Али Каяева, который, наряду с написанием статей, отвечал от имени редакции на запросы читателей или комментариями по той или иной проблеме, также публиковались очень многие из дагестанцев. Ниже мы попытаемся дать обзор наиболее важных, с нашей точки зрения, статей этого раздела. Для удобства пользования статьи будут систематизированы по тематическому признаку.

Образование и просвещение

В статьях Али Каяева и других авторов в газете «Джаридат Дагистан» показано, как впервые в истории дагестанской литературной общественной мысли так четко, конкретно, целенаправленно и убедительно зафиксированы мнения передовых мусульманских деятелей об отсталости дагестанского общества, их озабоченность судьбой культуры и духовного развития дагестанцев, необходимостью совершенно новых подходов в овладении знанием, грамотой, приобщения к памятникам духовной культуры народов мира.

На страницах «Джаридат Дагистан» выступала плеяда сторонников просветительских идей, просвещения народа на новом уровне и в новых условиях. Не отрываясь от основных принципов ислама, они в то же время видели недостатки, которые тормозили поступательное движение дагестанского общества. Это пренебрежение «крупных ученых» к деятельности ученых нижнего звена, схоластический характер «упорной работы» авторов комментариев и субкомментариев и непонимание сущности научных знаний (прежде всего рационалистических), упорное нежелание изучать историю, географию и другие науки, неправомерное деление наук на науки для мусульман и немусульман. И один из главных недостатков – нищее, бедственное положение населения, когда, в принципе, пропадает всякий интерес не только к науке, но и ко всему вообще.

Одной из основных причин застоя, отсталости и невежества народов Дагестана в этот период явились устаревшие методы обучения подрастающего поколения. Эта мысль проходит красной нитью во многих статьях, опубликованных на страницах «Джаридат Дагистан». Авторы статей остро переживают создавшееся положение и предлагают пути выхода из него путем реформы старых и создания новых методов обучения в школах Дагестана.

Проблема языка обучения в школах Дагестана возникла, как следует из статьи Али Каяева, когда дагестанцы достоверно убедились, что языки, на которых они разговаривают сегодня, не годятся для изучения наук, и потому необходим другой язык, научный – такой, как арабский, турецкий или русский. Однако, считает Али Каяев, дагестанцы расходятся в выборе одного из этих трех языков. В первую очередь, как считает А.Каяев, надо, чтобы начальное обучение было на дагестанских родных языках, чтобы дагестанские (родные) языки утвердились в молодых сердцах, чтобы молодые люди знали, кто они, а кто другие. Когда родной язык утвердится, то пройдет страх перед обрусением, отуречиванием или арабизацией. А затем их можно обучать и арабскому, и турецкому, и русскому, и всем европейским языкам.

Женский вопрос

Среди проблем, волновавших дагестанских просветителей, был и женский вопрос. Это было неизбежно, потому что они мечтали о новом обществе и новом человеке, а в начале жизненного пути нового человека – мать.

В последней четверти XIX начале XX века отмечается всплеск интереса к женскому вопросу. Газета «Джаридат Дагистан» также не могла обойти вниманием этот вопрос. Али Каяев писал, что «женщины – это начальные школы для детей и первые учительницы для своего потомства». Он считает, что рационалистические и исторические науки просвещают, очищают умы от всяческих вымыслов и иллюзий и пробуждают людей для счастливой жизни. Это беда, с сожалением пишет он, что среди дагестанцев есть люди, которые считают, что занятие женщиной наукой является большим грехом, что непростительно никому. Обучение женщин чтению и письму некоторые считают явным грехом, а оставление их в невежестве и незнании обо всем на свете – обязательным предписанием шариата. Упаси боже от этого, с возмущением пишет Али Каяев, чтобы божественный шариат был ниспослан, чтобы распространять невежество, глупость и заблуждение.

Хотя по некоторым вопросам, таким как равенство супругов в браке, многоженство, редакция газеты придерживалась традиционных исламских взглядов, однако газета была открыта и для выражения других точек зрения, связанных с женской эмансипацией и общим всплеском интереса к женскому вопросу и положению женщины в обществе в этот период. Это было связано также и с приверженностью Али Каяева, как редактора газеты, идеям исламского модернизма.

Адаты

Адаты в Дагестане наследовались от старшего в роде к старшему в семье, от своих отцов и дедов. Они были стержнем существования народов Дагестана в мирской жизни. Степень уважения народов Дагестана к своим адатам можно проследить на таком факте, приведенном в газете «Джаридат Дагистан»: «… когда появился шейх Шамиль и начал жестоко преследовать адаты и тех, кто следует им и приобретает какие-либо книги по адату, один мужчина из народа «авар» спрятал книгу адатов, унаследованную им от своих отцов, в корнях дерева и оставил ее там насколько повелел ему Аллах; и когда шейх Шамиль был пленен и ослабла его мощь, этот мужчина вынес эту книгу к людям и подарил ее жителям своего села, а они радовались ей и благодарили его за это».

В газете «Джаридат Дагистан» можно было найти письма респондентов с описанием самых различных адатов и их отношения к ним. Например, адат, связанный с завещанием, делаемым завещателем при смерти или до этого; или адат завещать умирающим денежные суммы на чтение Корана на своей могиле или на могиле другого и нанимание чтеца Корана для этого; или обычай вычитания не совершенных покойным при жизни молитв определенным количеством дирхемов, которые специально определяют ему. Среди дел, касающихся приверженности дагестанцев адатам и наносящих им огромный вред, называюся пожертвования сельчан после смерти, т. е. когда умирает дагестанец, на равнине или в горах, то пожертвования бывают не менее двухсот и более и доходит до четырехсот и пятисот рублей, и затем расходуется это все на еду для скота.

А школы и мечети подобны развалинам, нет в них ни учителей, ни ковров, ни ламп, нет ученых из-за низкой оплаты их труда и малого уважения к ним со стороны людей. Все пожертвования расходятся обычно на еду. Никто не завещает ничего из того, что остается, в интересах школы, для студентов, на обучение детей правильному чтению Корана (таджвиду), для создания благотворительных обществ, чтению маулидов и на исследования духовных проблем.

Широко распространены были среди дагестанцев обычаи уплаты махра, платы за кровь – «дийа», время которых давно уже прошло, но которые остались незыблемыми и почитаемыми среди дагестанцев.

В статьях Али Каяева и других респондентов газеты «Джаридат Дагистан» содержалась острая критика этих адатов и обращение к дагестанцам отказаться от них и не следовать им.

Астрономия

В связи с практической необходимостью мусульман в определении начала месяца Рамадан, 9-го месяца мусульманского лунного календаря, и связанного с ним поста у дагестанцев возникало много вопросов по этому поводу, и это нашло отражение на страницах «Джаридат Дагистан».

Среди них статьи Мухаммада Дибирова из Темир-Хан-Шуры о лунном месяце, большое количество остатей дагестанского астронома Муртадаали из села Кудали о возможности видения полумесяца Рамадан ясно, высоко на горизонте Дагестана.

Статьи Али Каяева показывают разницу между условным исчислением, используемым в календарях (так называемые Рузнамат), и реальным исчислением по видению полумесяца.

Али Каяев пишет, что редакция газеты получает много писем от имамов деревень, где они спрашивают, когда же точно считать начало месяца Рамадан в этом (т. е. 1916) году.

В редакционной статье Али Каяев выражает сожаление, что мусульмане Дагестана издавна продолжают придерживаться различных мнений в определении дней начала поста, разговения и других религиозных праздников, когда, например, население одной деревни держит пост сегодня, другой – завтра, третьей – послезавтра. Также разнятся и дни праздников разговения. Это было бы оправдано, если бы они обосновывали это каким-то образом. Однако, считает автор, в оправдание этого у них нет ни одного правильного аргумента или довода.

Эта проблема сохраняется в Дагестане и по настоящее время.

География

Этой теме посвящено более 30 статей в «Джаридат Дагистан». Автором являлся сам Али Каяев. Первая статья является вступительной, где дается определение науке географии и составляющих ее поднаук: что представляет собой география физическая, политическая, экономическая, математическая и историческая и какую пользу извлекает человек из их изучения.

Затем Али Каяев знакомит нас с первыми арабскими географами и их трудами по географии. Другие статьи посвящены географическим терминам: даются краткие определения более 30 географических терминов по-арабски, таким как государство – республиканское, монархическое и конституционное; народ, нация, колония, остров, полуостров, мыс, пик, залив, гора, вулкан, порт, море, озеро, архипелаг и т. д.

Более 20 статей Али Каяев посвящает экономико-географическому, политико-историческому и этнографическому обзору ряда стран Европы, Азии и Африки по следующей схеме: географическое положение страны, полезные ископаемые, население – его численность, нации и народности, проживающие в стране, их официальный язык, вероисповедания, традиции, обычаи, ремесла, форма управления, уровень образования и просвещения, степень развития промышленности и финансов, вооруженные силы, внутренняя и внешняя политика государства, краткая история страны со времени образования и до наших дней (до 1913 г.).

Отдельной статьей даются страны африканского континента с указанием, какие из них являются независимые, а какие – колониями европейских государств, с численностью населения в них и количеством мусульман.

В этих статьях особенно ярко проявилась деятельность Али Каяева как просветителя и популяризатора географических знаний.

Медицина и здравоохранение

Ряд статей «Джаридат Дагистан» посвящены теме медицины и правилам, которые должен соблюдать каждый человек для сохранения своего здоровья.

Али Каяев пишет, что ислам опередил все человечество в установлении подлинных принципов относительно здоровья человека, которое строится на взаимосвязи здоровья ума и здоровья тела, и сделал их одними из основ веры. Но ислам не ограничивался этим, считает он, а, кроме того, установил одним из первых принципов сохранения здоровья чистоту и гимнастику тела и души. А что касается болезней, то ислам считает их наказанием от Аллаха, которое ниспослано больному в знак возмездия за ослушание и нарушение установленных принципов по сохранению здоровья.

В разделе статьи Али Каяева о перевороте в науке, сделанном Луи Пастером с открытием микробов, врачебные советы тем, у кого выпадают волосы, плохое зрение, кто страдает бессонницей, болями в желудке и зубов. Пишет о вреде использования никелированной посуды, о пользе яблок и груш для пищеварения, о вреде спиртного, курения, о важности дыхания для организма человека, значении сна в его жизни, правильном питании, освещает и многие другие вопросы сохранения здоровья. В этих статьях во весь рост предстает образ Али Каяева – ученого, деятеля просвещения и популяризатора медицинских знаний.

Климат и положение сельского хозяйства в Дагестане

На страницах газеты «Джаридат Дагистан» публиковались и статьи посвященные климату и положению сельского хозяйства в Дагестане. В основном это статьи агронома Дагестанской области Вартанянца. Указанные им проблемы – вырубка лесов, ведущая к высыханию родников, облысению гор, оползням и, как следствие, засушливости климата Дагестана, – имеют место и сейчас.

На наш взгляд, нужна комплексная программа мер, которая была бы направлена на приостановление этих пагубных для климата и жизни людей процессов. Это, прежде всего, газификация этих районов; обеспечение водой, прекращение вырубки лесов в качестве топлива населением Дагестана; планомерная высадка саженцев в местах прежних вырубок и местах облысения гор; проведение соответствующей разъяснительной работы среди населения, чтобы восстановить естественный баланс между природой и человеком, который был в старину и который был нарушен в результате неправильной хозяйственной деятельности человека в последующие годы. Многие из указанных проблем находятся в настоящее время в стадии реализации различных проектов.

Общая история и история ислама

Обзор статей «Джаридат Дагистан» по данной теме было бы целесообразней начать со статьи Али Каяева, где он пишет, что история – одна из славнейших наук у всех наций и народов, которую изучают во всех учебных заведениях. Автор статьи дает представление о предмете изучения науки истории, ее принципах. Упоминает о том, что многие ученые-историки, предшественники и позднейшего периода, составили многие тома по общей истории, о народах и поколениях, известных выдающихся ученых; по истории главных городов ислама; жизнеописания

Пророка, четырех праведных халифов, четырех имамов, а также по истории Мекки и Медины, Иерусалима, Багдада, Египта, Сирии; труды о разрядах халифов, комментаторов (Корана), хадисоведов, факихов, кадиев; разрядах ханафитов, шафиитов, маликитов, ханбалитов, богословов, аш‘аритов, му‘атазилитов, святых, языковедов, грамматистов, стилистов, писателей; труды историков Ибн Халдуна, Ибн Халликана (1211–1282), ал-Макризи, Абу-л-Фида (1273–1331) на арабском языке и неоднократно переведенные на многие иностранные языки. Несмотря на это, высказывает свое сожаление Али Каяев, это наиболее пренебрегаемая со стороны людей наука. Они, считает он, не воздают должное ей, не считают ее полезной, и мало найдется среди них тех, кто знал бы события прошлого, пусть даже самые важные и значительные из них, которые являлись бы поучительным уроком и назиданием.

Таким образом, газета также являлась распространителем и популяризатором и исторических знаний: по общей истории, истории ислама, истории философии, истории арабского языка и литературы и др. Отдавая должное науке истории, Али Каяев, автор всех статей по данной теме, призывал к вдумчивому отношению к событиям прошлого, пробуждал умы дагестанцев, учил их думать, сопоставлять, делать выводы из прошлого, чтобы лучше разбираться в событиях реальной действительности.

Богословские и правовые проблемы ислама

Эта тема научного раздела вызывала у читателей газеты «Джаридат Дагистан» не меньший интерес, ибо здесь они находили ответы, разъяснения и комментарии по богословским, правовым (фикх) и др. практическим вопросам ислама, возникавшим в их повседневной жизни и требовавшим своего решения.

Уплата заката с бумажных денег – «ассигнаций» или «банкнот»

Среди них вопрос уплаты заката с бумажных денег или «ассигнаций», казначейских обязательств, которые выпускались царским правительством и которые были в тот период на руках у многих дагестанцев.

Закат (закят) – налог в пользу нуждающихся мусульман. Мусульманские правоведы толкуют этот термин как «очищение» (уплата очищает, делает безгрешным пользование богатством, с которого он уплачен).

Эта проблема затрагивается в многочисленных статьях на страницах газеты в полемике между Гамзатом ал-Черкеси и Али Каяевым, а также в статьях кадия Гамзата Цадасы и ответах на них Али Каяева и других респодентов.

Али Каяев считает, что владельцу бумажных денег (ассигнаций) следует платить закат с них, все равно использовал он их в торговых целях или нет.

О пятничной молитве и повторении полуденной молитвы после нее

Другая проблема, вызывавшая споры в духовной жизни мусульман Дагестана (расхождение и споры по данному вопросу сохранились среди мусульман Дагестана и по настоящее время) и нашедшая отражение на страницах газеты «Джаридат Дагистан», – это проблема повторения полуденной молитвы после пятничной.

Муртада из Кудали пишет, что повторение полуденной молитвы после пятничной в селениях Дагестана не выходит за пределы того, чтобы быть обязанностью. И следует кадиям, муэдзинам и др. разъяснять невежественным массам месяц за месяцем, что повторение полуденной молитвы после пятничной не есть долг, предписание, «фард», а только для того, чтобы выйти из противоречия, следуя за выдающимися имамами; разъяснять, что это делается в качестве предосторожности во время совершения самой величественной религиозной церемонии (обряда), чтобы массы не уверовали, что это дополнительная обязанность «фард», т. е. два «фарда» – пятничная и полуденная молитва.

А тот, считает А.Каяев, кто совершает пятничную молитву, а затем после нее полуденную, т. е. в обязательном порядке, в равной степени ханафит он или шафиит, он совершает ересь по отношению к религии, делает то, чего нет в ней, добавляет к пяти (5) предписанным молитвам шестую, без никакого законного аргумента на это, ссылаясь на слабые доводы и условия, которых нет ни в Коране, ни в сунне.

В целом, заключает другой автор-Ахмед Рида, полуденная молитва после пятничной – есть ересь «бид‘а», которую совершают люди после пророка, ересь, которую запрещали Аллах и пророк нам.

О «хутбе» не на арабском языке

Следующий вопрос, вызвавший оживленную дискуссию читателей на страницах газеты «Джаридат Дагистан», – можно ли читать «хутбу» не на арабском, а на местных языках?

Один из авторов статей по данному вопросу замечает, что «хутба» имеет две стороны. Одна – упоминание и приветствие, вторая – увещевание, наставление. Первую ее часть, по его мнению, разрешается читать по-арабски, даже если присутствующие не знают и не понимают смысла проповеди. Здесь тот случай, считает автор, когда непонимание смысла упоминаний и приветствий не вредит. Однако основная цель «хутбы», заключает автор статьи, – это наставление, и нельзя читать ее иначе, кроме как на языке собравшихся, так как наставление достигает цели при понимании смысла, а не при отсутствии его.

О вакфах и их использовании

Другой вопрос, интересовавший читателей газеты «Джаридат Дагистан» в письмах, адресованных и опубликованных на ее страницах, как надлежит использовать вакфы.

Вопрос использования вакфов очень интересно, на наш взгляд, рассмотрен в одной из статей Али Каяева на страницах «Джаридат Дагистан». Он пишет, что добропорядочные люди в Дагестане стали часто завещать имущество на частные и общественные благотворительные цели, даже стали завещать вакфы на различные виды благ и общественные и частные интересы. Однако, замечает А.Каяев, большинство дагестанцев неправильно делают выбор банков для своих вакфов, не удается им вложить их в места наиболее выгодные, полезные и нужные для людей, как, например, школы; ученых из студентов и учителей; бедняков, сирот, несчастных, как это имеет место в традиции за пределами нашего Дагестана.

И в заключение Али Каяев пишет, что нет ничего не только ни в Коране и сунне, но и в «иджма», в «кийасе», где был бы запрет на продажу вакфа, чтобы купить за стоимость проданного то, что является вчетверо больше этого, и это будет вместо предыдущего вакфа. Али Каяев добавляет, что он говорит о разрешенности продажи вакфа и т. д., что он упомянул, в правильных целях, которые имеют длительность и непрерывность.

О посте

Среди вопросов, также вызывавших интерес читателей и затронутых на страницах газеты «Джаридат Дагестан», – это мудрость установления поста в исламском культе.

Пост – одно из пяти основных обязательных предписаний ислама.

Кроме поста, в месяц Рамадан считается богоугодным делом поститься добровольно[8] в другие дни, особенно в течение белых дней, т. е. 13, 14 и 15 числа каждого месяца, затем по понедельникам и четвергам каждой недели, 9 и 10 Мухаррама, во время солнечных и лунных затмений, большой засухи и т. п., но поститься в дни празднования большого и малого праздников, ровно как и в так называемые «аййам ат-ташрик»[9] положительно запрещено.

Али Каяев пишет, что Аллах Всемогущий установил пост и сделал его общей обязанностью в культе мусульман не зря и не ради только измора их голодом и водой, безо всякой для них пользы, а установил для знания сокровенного, высоких целей, смысла и великих интересов людей.

Среди них – тренировка души держащего пост, чтобы управлять злом [в себе] и подчинять свою душу: уметь держать ее в своих руках так, чтобы облегчить обуздание ее, подчиняясь дисциплине; удерживать от плохих дел и от ненависти, если они постигли тебя. И это для того, что кто привык подчинять свою душу и удерживать ее от сильных желаний, приучил к голоду и жажде в жару и холод в течение целого месяца каждый год, тот овладел собой и тому легче удерживаться от своих капризов и удержать ее от возбуждения и не во время поста также, т. е. и в другое время.

Далее Али Каяев пишет, что пост побуждает постящегося человека к состраданию к бедным и несчастным.

Суфизм

Статьи, опубликованные в газете «Джаридат Дагистан», посвящены суфиям современности. Среди них статья Шарафутдина сына Кади Мухаммада из Кумуха.

Дагестанские суфии, укоряет автор статьи, не могут отказаться от своих стремлений и притязаний, а их любовь к Аллаху – есть не что иное, как «стремление к высокому положению, деньгам, славе среди людей».

Он продолжает свою мысль, что «в суфизме есть большая польза для людей в направлении и воспитании их морали». Сетует, что суфии сегодняшнего дня несведущи в Коране и сунне, истории, небесных науках, подобно имамам ал-Газали и ал-Фахр ар-Рази, шейху Мухидину Ибн Араби, которые «овладели суфизмом, науками и знаниями и выправляли в них то, что было подпорчено суфиями-невеждами до них в здании суфизма».

Таким образом, делает он вывод, пагубно и вредно для людей и религии, если имеют отношение к суфизму «люди несведущие, неподготовленные в науках

О хидре

У мусульман есть святой, своего рода покровитель всех мореходов по имени Хидр, но не все верят в него. Он персонаж мусульманских преданий, праведник, один из первых людей, человек, которому дарована вечная жизнь, чтобы поддерживать в людях веру в Аллаха. Один из четырех бессмертных в мусульманской мифологии наряду с Исой, Ильясом, Идрисом. Для суфиев он – вали (святой), один из самых почитаемых и могущественных. Иногда его считают самым главным из них. Ал-Хидр пользуется огромной популярностью в бытовом исламе, во многих мусульманских странах есть места поклонения ему, включающие в себя реликты доисламских верований, часто связанных с божествами плодородия.

Большинство комментаторов Корана идентифицируют с ал-Хидром раба из рабов Аллаха, обладающего от Аллаха знаниями и опекаемого им.

Али Каяев остановился на этом вопросе на страницах газеты. Он приводит высказывания ученых, которые говорят, что он жив, а также ученых, которые говорят о его смерти. Али Каяев упоминает о шейхе Ахмаде Фаруки ас-Сарханди ан-Накшбанди, известном как имам Раббани и названном новатором второго тысячелетия, что он также отрицает видение суфийскими шейхами ал-Хидра. Али Каяев пишет, что ал-Хидр из мира духов, но Аллах Всевышний придал ему силу, с помощью которой ал-Хидр принимает многочисленные различные формы. Али Каяев полагает, что если такой накшбандийский имам признает смерть ал-Хидра и что он из мира духов, то не следует обращать внимания на высказывание тех, кто утверждает, что он жив со времен Моисея до сегодняшнего дня.

Ал-иджтихад и традиция

Среди вопросов, нашедших отражение на страницах газеты, проблема ал-иджтихада и ат-таклида.

Али Каяев, автор статей по проблеме ал-иджтихада и ат-таклида, опубликованных в «Джаридат Дагистан», будучи в Египте в ал-Азхаре и обучаясь у Мухаммада Рашид Рида, ученика Мухаммада Абдо, проникся этой проблемой. Являясь их последователем, он призывал к абсолютному ал-иджтихаду, а также смело изучать Коран и сунну и выводить из нее заповеди в соответствии с требованиями эпохи.

За то, что Али Каяев отвергал традицию и призывал к абсолютному ал-иджтихаду, консервативная часть духовенства совершенно необоснованно навесила на него ярлык «ваххабита».

Маулид

Маулид ан-Наби – «место рождения», «время рождения» пророка Мухаммада, отмечаемый 12 раби‘ ал-аввал. Поскольку точная дата рождения Мухаммада не известна, то маулид ан-Наби приурочен ко дню его смерти. Согласно суннитским источникам, первый маулид ан-Наби был организован Музафар ад-Дином Кёкбюри, зятем Салах ад-дина, в городе Ирбиле в Верхней Месопотамии в 1207 г.

Маулид – праздники дней рождения или смерти (т. е. рождения для вечной жизни) «святых», имамов, шейхов суфийских орденов, в которые считается наиболее предпочтительным паломничество к местам их погребения. Такие паломничества часто становятся массовыми народными праздниками.

Эту проблему затрагивает и Али Каяев в газете, где пишет, что люди нашли его нужным и считали хорошим новшеством из-за обилия в нем благ, а также из-за того, что он свободен от пагуб дурного и отвергаемых поступков. День рождения пророка, продолжает Али Каяев, – это день, заслуживающий почитания и уважения, и не запрещается празднование его, но в рамках шариата и исламской этики.

Среди недостатков в праздновании маулидов, пишет Али Каяев, то, что многие дагестанцы расточают на них большие суммы денег, не заботятся о бедных, несчастных и нуждающихся, вдобавок к этому имеет место смешение мужчин и женщин, слушание возбуждающих песен и стихов, побуждающих к соблазнам и низменным страстям.

Основное в маулиде, пишет Али Каяев, – это то, что люди собираются в мечетях для благодарения Аллаха Всевышнего, воскрешения в памяти образа жизни пророка, напоминания того, какие муки, невзгоды, лишения он претерпел от язычников (мушриков). Какое бремя пророчества и миссии он выполнил, какими мистическими талантами наделил его Аллах Всевышний, какие превосходные чудеса он явил перед ним. И поэтому, считает Али Каяев, ученые этих веков согласились с людьми в том, что они устраивают маулид, так как он содержит в себе великие положительные качества.

На современном этапе в Дагестане празднование маулида несколько отошло от своего первоначального значения, так как его празднование не обязательно связывают только с днем рождения пророка. Празднование его приобрело более обобщенный смысл, и сегодня маулиды устраивают в связи с поминовением усопшего, рождением ребенка, наступлением круглой даты, в связи с празднованием других знаменательных событий в жизни мусульман.

Роль и заслуга газеты «Джаридат Дагистан» в пропаганде мусульманских идей просвещения в силу ряда причин по достоинству не оценены до сих пор. Её роль, место и значение трудно переоценить. Газета по праву занимала достойное место в пропаганде просветительских идей среди мусульманских народов Дагестана и Северного Кавказа.

Созданная по инициативе царской колониальной администрации, газета «Джаридат Дагистан» не стала перепечаткой «Дагестанских областных ведомостей», а смогла стать вполне независимой, имеющей самостоятельное направление газетой. Она не была органом помещичье-клерикального блока, не проповедовала пантюркистские и исламистские идеи, тем более не была печатным органом «Общества исламистов» и органом милликомитета. Она старалась объективно информировать читателей обо всех изменениях в жизни страны.

Возникшая в периоды зарождения и развития революционного просветительства, для которого просвещение – необходимое условие сознательного изменения существующей действительности, газета «Джаридат Дагистан» способствовала культурному развитию и классовому осмыслению явлений действительности. Она, несомненно, способствовала внутреннему сближению различных общественных групп, формированию общественного мнения и складыванию прослойки либеральной интеллигенции на почве общих интересов, культуры и просветительских идей вообще.

Благодаря деятельности Бадави Саидова, стоявшего у истоков создания газеты, Али Каяева, являвшегося фактически ее редактором (сначала неофициальным, а затем официальным), и Мухаммад-Мирзы Мавраева, оказывавшего финансовую и организационную помощь, газета сплотила вокруг себя наиболее прогрессивных деятелей арабоязычной интеллигенции, таких так Абусуфьян Акаев, Аскер Кади из Дженгутая, Гамзат из Цада, Мухаммад Дибиров из Караха, Масъуд из Могоха, Муртада из Кудали, Масъуд из Чечни, Ахмед Каради Закуев из Кумуха, Сайд Габиев, Сейфулла Башларов, Тут ал-Баруки и Яхйа аш-Шафари из Черкесии, Хаджиали из Согратля, Кади Мухаммад Алхасов из Урахов, Хаджи Идрис из Костека, Муса из Сумбатля, Ахмед Рида из Бакуги, Гази Мухаммад из Аварии и многих других.

Газета, действительно, стала притягательным центром, очагом и организатором всего мусульманского, просветительского движения в Дагестане и на всем пространстве Северного Кавказа в период с 1913 по 1918 годы. Благодаря ее деятельности у передовой части интеллигенции формировались представления о дальнейших путях развития дагестанского общества, из его среды была подготовлена и вышла плеяда выдающихся организаторов и руководителей его дальнейшего переустройства.

Газета «Джаридат Дагистан» не потеряла своей актуальности и значимости и в наши дни. По культуре оформления и насыщенности подаваемого материала она могла бы соперничать со многими современными светскими периодическими изданиями в Дагестане и на Северном Кавказе. Написанная на литературном арабском языке, газета является ценным научным, справочным, методическим пособием с охватом широкого круга вопросов как светского, так и духовного характера. Статьи научного раздела газеты содержат арабские термины почти по всему спектру знаний, которые являются ценным подспорьем для изучения арабского языка. Газета служит объективным источником для исследования истории и культуры Дагестана и Северного Кавказа в 1913–1918 гг.

Ниже приведены фотографии активных респондентов и подписчиков газеты «Джаридат Дагистан.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Абусуфьян Акаев.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сейфулла Башларов.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Сайд Габиев.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Мухаммад Дибиров.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Гасан Гузунов.


Литература

1. Газета «Джаридат Дагистан». Темир-Хан-Шура.1913–1918 гг. (на арабском языке).

2. Каяев И. Али Каяев – выдающийся дагестанский ученый // Молодежь Дагестана, 30 октября 1998 г. № 43.С.9.

3. Коран. 18:59/60-81/82.

4. Левин З.И.Развитие общественной мысли на Востоке. Колониальный период. М.1993.

5. Магидов Ш.Г. Проблемы языка обучения и письменности народов Дагестана в культурной революции. Махачкала, 1971. С.52.

6. Меджидов Ю.В., Абдуллаев М.А. Али Каяев. Махачкала,1993.

7. Мухаммад Абдалмуним Хафаджи. Ал-Азхару 1000 лет. Бейрут-Каир, 1988.

8. Пиотровский М.Б. Ал-Хадир // Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991. С.262.

9. Резван Е.А. Маулид // Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991. С.163.

10. Степанянц М.Т. Мусульманские концепции в философии и политике XIX–XX вв. М., 1988.

11. Фан Ден Берг Л.В.С. Основные начала мусульманского права согласно учению имамов Абу Ханифы и Шафии. СПб,1882.

12. Халидов А.Б. Ас-саум // Ислам. Энциклопедический словарь. М., 1991. С.208.

Средневековые памятники Чихтиля

З.Ш. Закарияев


Дагестан славится памятниками истории и культуры, многие из которых находятся под открытым небом. Однако далеко не все из них широко известны. К числу подобных объектов относится комплекс средневековых памятников в Чихтиле.

Чихтиль – название местности в историческом «Верхнем» Табасаране, на территории современного Хивского района Дагестана, практически на границе с Табасаранским районом. Здесь, на плоской вершине холма, вблизи табасаранских селений Вертиль, Фурдаг, Джули, Кулик, в старину входивших в состав союза сельских общин Сувак (Сувккар), находится обширное старинное кладбище, среди надмогильных памятников которого наибольший интерес представляют обнаруженные нами в 2006 г. средневековые надгробия XII–XIII вв. с арабскими куфическими надписями.

Не меньший интерес представляют также средневековые памятники ансамбля открытой (так называемой «летней») мечети, расположенной на южной окраине чихтильского плато.

Чихтильские памятники сооружены в разные века и отличаются удивительным типологическим разнообразием. Здесь встречаются прямоугольные, трапециевидные, крестообразные, квадратные плиты; памятники в форме колонны, полукруга и даже ступенчатой лесенки. Некоторые плиты одновременно являются прекрасными образцами средневекового искусства резьбы по камню. Ниже приводится комплексное описание лишь некоторых, наиболее интересных, на наш взгляд, чихтильских памятников.

На северной окраине Чихтиля нами обнаружена и исследована группа из трех надгробий весьма редкого в Дагестане, на Восточном Кавказе в целом так называемого «крестообразного» типа. Отличительной особенностью антропоморфной формы этих подтрапециевидных надгробий являются ярко выраженные остроконечные «плечики». Другой характерной особенностью внешнего облика этих плит является наличие верхнего и боковых полукруглых выступов. В научной литературе надгробия этого архаичного типа получили также название «крестовидных» (стеловидных) плит.

Всего в Дагестане до недавнего времени было выявлено и описано лишь шесть крестовидных памятников: один в селении Джули (Табасаранский район), один в Цахуре (Рутульский район) и четыре в Хиве (Хивский район). За пределами Южного Дагестана памятники этого типа не обнаружены.

Наиболее ярко и выпукло маркирующие признаки крестовидных плит выражены в самом древнем и монументальном из них – известном памятнике из селения Джули, расположенном неподалеку от Чихтиля. Джулинская стела не датирована, однако по совокупности датирующих признаков, в первую очередь палеографических, датируется специалистами самое позднее XII–XIII вв. Цахурский памятник сооружен в 1396 году, а датированные плиты из Хива – во второй половине XIV – первой половине XV века.

Крестообразные плиты Чихтиля обнаруживают полное типологическое сходство с хорошо известным памятником кладбища «Асккан никьар» в селении Джули. Во многом эти памятники идентичны. Общие черты прослеживаются в палеографии арабских текстов эпитафий, особенностях формы, композиции и декора памятников.

Самый крупный памятник группы чихтильских крестообразных надгробий поражает своей мощью и монументальностью, имея внушительные размеры: высота – 282 см, ширина – 168 см, толщина – 28 см, что даже превосходит показатели джулинской плиты. Таким образом, этот чихтильский памятник является самым крупным среди выявленных памятников крестовидного типа и относится, безусловно, к числу самых монументальных средневековых надгробий Дагестана.

Как и все другие чихтильские памятники, плита высечена из местного серого песчаника. Она наклонена назад и подпирается у основания с тыльной стороны двумя крупными камнями. Памятник имеет выраженную антропоморфную форму и увенчан полукруглым выступом, почти на одном уровне с которым находятся «плечики» в виде остроконечных выступов, скошенных внутрь. Полукруглые выступы имеются также на боковых частях плиты.

Углубленное центральное поле (186/39 см) вытянуто в длину и антропоморфно. В верхней части поле соединяется с углубленным, слегка заостренным рельефным кругом. Высота центрального поля не имеет аналогов в Дагестане.

Главной деталью декора лицевой поверхности плиты являются крупные рельефные розетки. На джулинской плите таких фигур пять, и все они круглые, на нашем памятнике – семь, причем круглые лучевые розетки (они идентичны нижней паре джулинского памятника) помещены внутри трех полукруглых выступов. Верхний выступ обрамлен «веревочным» орнаментом. Остальные четыре розетки помещены внутри квадратов. Одна пара этих квадратных фигур расположена под «плечиками», а другая – под боковыми выступами. Кроме того, небольшие треугольные фигуры вырезаны на выступах «плечиков».

Надо отметить, что лучевая розетка с радиальными лучами, непосредственно связанная с древней солярной символикой, весьма популярна в искусстве горцев Дагестана, Северного Кавказа и Закавказья. Однако именно в орнаменте Дагестана данный мотив получил наибольшее распространение и композиционную разработку.

Второстепенное значение в декоре лицевой части плиты играют также мягко утопленные относительно поверхности небольшие пуговицеобразные шишечки и гофрированные круги.

Арабский текст эпитафии глубоко врезан в центральное поле и выполнен архаичным почерком «куфи», который характерен для эпиграфических надписей Дагестана VIII–XIV вв. Палеографические особенности надписи, манера письма имеют много общего с надписями на памятнике из Джули. Характерными чертами арабского письма являются строгое, угловатое начертание букв, переносы слов и отсутствие огласовок. Надпись (не менее 9 строк) полустерта, и чтение ее затруднено. Уверенно читаются первые три строки – басмала.

Ввиду отсутствия даты на первый план в качестве датирующего материала надписи выступают данные палеографии, а также орнаментальные мотивы. Джулинскую надпись специалисты датировали по-разному. Э.В. Кильчевская и А.С. Иванов датировали ее IX–X вв. (1959 г.). Этой же датировки вначале придерживался и искусствовед П.М. Дебиров (1966 г.), однако впоследствии датировка надписи была изменена им на XI–XII вв. (2001 г.). Л.И. Лавров (1966 г.) относил этот памятник к текстам не позднее XIII века. А.Р. Шихсаидов (1984 г.) на основе анализа и сопоставления палеографических данных надписи с датированными текстами относит джулинский памятник к XII–XIII вв.

Бесспорное типологическое родство, схожесть почерковых особенностей текста и орнаментальных мотивов нашего памятника и плиты из селения Джули позволяют нам датировать данный чихтильский памятник в пределах XII–XIII вв.

Как известно, тыльная сторона джулинской плиты лишена декора. На нашем же памятнике задняя поверхность богато орнаментирована, причем по богатству декора эта сторона даже превосходит лицевую поверхность. Здесь также присутствует вытянутое центральное поле в форме стрельчатой арки, которое имеет выраженную трапециевидность. Поле лишено текста и трактовано в двух разных плоскостях относительно поверхности плиты. Оно увенчано углубленной, сильно заостренной кверху фигурой, напоминающей шлем средневекового воина.

В верхнем полукруглом выступе вырезан рельефный круг с выпуклой центральной частью и окаймленный «веревочным» мотивом. Под остроконечными выступами «плечиков» расположена пара прямоугольников с помещенными внутри лучевыми розетками. Правая из розеток четырехдольчатая, а левая – восьмидольчатая. В боковых полукруглых выступах находятся четырехдольчатые лучевые розетки. Под ними помещена еще одна пара аналогичных розеток, только меньшего размера.

Наконец, в самой нижней части плиты по обе стороны от центрального поля вырезаны квадраты с трехполосными ромбами внутри. Эти геометрические фигуры перекрещены крестообразно и Х-образно также трехполосными лентами. Помимо этих крупных деталей декора, в «плечиках» надгробия выбиты две розетки небольшого диаметра.

Таким образом, по своей монументальности данный крестовидный памятник Чихтиля легко соперничает с известной аналогичной плитой кладбища Асккан никьар из селения Джули, а по богатству декоративно-художественного оформления превосходит ее.

Рядом находится и другой крестообразный памятник группы, аналогичный по форме. Подтрапециевидная плита 195/122/20 см наклонена вперед. Здесь также имеется крупное антропоморфное поле в углублении размерами 98/38 см. Внутри круглой части поля рельефные круги с ямочкой в центре.

На примере данного памятника представляется возможность проследить трансформацию формы антропоморфного поля. Помимо уменьшения в размерах, меняются и его очертания. Если в предыдущем памятнике круг имел едва заметную связь с основной, вытянутой частью поля, существуя как бы отдельно от него, то на данной плите эта связь становится более очевидной. Это достигается путем расширения «шеи» антропоморфного поля и соединения, таким образом, «головы» и «туловища» углубленного поля в единую фигуру. В дальнейшем, на более поздних памятниках, форма поля продолжает эволюционировать в указанных направлениях, выкристаллизовавшись в итоге в классическую форму антропоморфного поля плит Табасарана и других соседних областей Дагестана. В результате нижняя часть поля получает прямоугольную форму.

Еще одним новым элементом в оформлении поля данного памятника является орнаментальная кайма в виде двухленточного «жгута». В три полукруглых выступа помещены рельефные лучевые розетки, идентичные по конфигурации розеткам предыдущей плиты. Аналогичные розетки расположены под «плечиками». Еще ниже, по обе стороны от центрального поля, вырезаны выпуклые кружки с выпуклой центральной частью. Кружки окаймляет жгутообразный орнамент.

Врезной арабский текст эпитафии в 10 строк выполнен куфическим почерком. Письмо сохраняет присущую данному почерку угловатость. Хорошо сохранились и уверенно читаются лишь первые две строки (басмала) и начало третьей:


Дагестанские святыни. Книга вторая

Крестовидный памятник XII–XIII вв.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Тыльная сторона.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Одна из крестообразных плит.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Антропоморфное поле крестообразной плиты с куфическими надписями.


1) «Бисмиллахи ар-

2) Рахмани ар-Рахим

3) Аллах…»

Возможное чтение последней строки: «Мухаммад сын Умара».

Остальные строки эпитафии либо полустерты, либо стерты совершенно. Первые строки отличаются большим размером букв. Имеют место и переносы.

По совокупности датирующих признаков, в первую очередь палеографических, памятник отнесен нами к XIII веку.

Типологически однороден с двумя предыдущими и третий крестовидный памятник группы. Плита размерами 147/135/22 см наклонена назад. Она также имеет вытянутое, закругленное кверху поле, не сохранившее надписей и элементов декора. Предположительно датируется XIII–XIV вв.

Недалеко от группы крестовидных надгробий расположены памятники круглой формы с отверстием посередине. Надписи на них отсутствуют. В Южном Дагестане памятники подобного типа получили наименование «чарх» (колесо).

Следует отметить, что территория Чихтиля и окрестных селений относилась раньше к исторически значимой части оборонительного комплекса «Дарпуш» и считалась частью земель, подвластных Дербенту.

Куфические надписи встречаются не только на крестовидных памятниках чихтильского комплекса. Они нанесены, в частности, на плиту прямоугольной формы 213/72/14 см, находящуюся на земле на полубоку. По обе стороны от глубокого антропоморфного поля расположены четыре пары крупных розеток, аналогичных по форме и технике исполнения розеткам на крестовидных плитах Чихтиля. Более крупные розетки находятся в верхней части памятника. Над антропоморфным полем выбита квадратная восьмилепестковая розетка.

Глубоко врезанный текст поля выполнен крупным почерком «куфи». Техника нанесения надписей и манера письма аналогичны надписям на крестообразных памятниках. Характерными чертами письма являются отсутствие огласовок и переносы слов.

Нижняя часть эпитафии находится в земле, поэтому читаются лишь верхние 5 строк. Первые три строки занимает традиционная формула «басмалы». Далее читаем: «Это могила Ибрахима, сына…»

Стилистические особенности письма позволяют датировать плиту XIII–XIV вв.

В 10 метрах от группы крестовидных плит расположено надгробие трапециевидной формы 130/76/13 см. Глубоко трактованное антропоморфное поле (71/20 см) вытянуто в длину. Его окаймляет (исключая нижнюю часть) широкая орнаментальная полоса в виде «жгута». Над полем, в верхней части плиты, крупная, глубоко врезанная фигура с завитками (символ «Великая матерь природы», по П.М. Дебирову). В центре завитков врезные многолистники.

Справа от центрального поля стилизованная врезная надпись – басмала. Эпитафия в 10 строк врезана в антропоморфное поле и сохранилась полностью. Она выполнена почерком «полукуфи», характерным для арабоязычных эпиграфических надписей Дагестана XIV–XV вв. Несмотря на очевидное влияние «насха», особенно заметное в написании начального «айна», начальной «ра», срединной «йа» и других букв, письмо сохраняет в целом угловатость. Зубцы «сина» скошены влево, соединены горизонтальной чертой и резко теряют в высоте по мере перехода влево. «Каф» имеет ромбовидную форму, конечный «заль» в виде острого угла. Буквы «ха» и «мим» трактованы в форме треугольников, а начальная «ха» исполнена в виде овала, пересеченного горизонтальной чертой. Конечные «нуны» в форме дуги и открыты слева. Для начальной «ха» характерен отросток наверху.

В тексте присутствуют огласовки и ташдиды. Дважды отмечены над буквами вертикальные «алифы» долготы. Особенностью начертания огласовок «фатха» и «кясра» является исполнение их в виде горизонтальных черточек. Характерны переносы слов. Надпись гласит:

1) «Во имя Аллаха 2) Милостивого, Милосердного 3) Нет Бога, кроме Аллаха 4) Мухаммад – посланник 5) Аллаха, истинно. 6) Это могила 7) Азиза, сына 8) Сиха (вариант: Синха) 9) [да будет] милость Аллаха 10) над ними обоими».

Дагестанские святыни. Книга вторая

Надгробие XIV–XV вв. с эпитафией полукуфи.


Имя владельца эпитафии (Азиз) начертано без долготы «йа». Имя отца покойного «Сиха» немусульманское. Палеографические особенности почерка позволяют отнести надпись к XIV–XV вв.

В центре тыльной стороны плиты расположена крупная круглая композиция в характерной «плетеной» манере, традиционный для табасаранских памятников последующих веков, в виде расходящихся из центра за пределы круга четырех «лепестков», органично вплетенных в ткань круглой композиции. В углах задней стороны помещены многодольчатые розетки.

Следует отметить, что так называемый «плетеный» мотив – один из излюбленных в орнаментике не только каменных памятников, но и деревянных конструкций Табасарана и соседних областей.

Следующее надгробие (200/82/12 см) имеет прямоугольную форму. Глубоко врезанная эпитафия заключена в центральном антропоморфном поле, рядом с которым расположены еще два небольших антропоморфных поля, лишенные надписей.

Основное поле окаймляет орнамент в виде двухленточного «жгута». Аналогичный орнамент нанесен и по бордюру плиты. Декор плиты дополняется различными «плетеными» мотивами.

Врезной текст эпитафии в 6 строк выполнен почерком, сохраняющим угловатость. Вместе с тем почерк смягчен влиянием «насха».

1) «Это 2) могила 3) Б.л. (Бала?), сына 4) Мухаммада 5) [да будет] милость 6) Аллаха над ними».

Особенности почерка эпитафии характерны для эпиграфических надписей Дагестана XIV–XV вв.

Неподалеку расположено небольшое приземистое надгробие 100/79/8 см прямоугольной формы. Плита наклонена назад. Удлиненное центральное поле клиновидной формы углублено. Над полем крупная «плетеная» композиция с «лепестками» с мотивом «Великая матерь природы». По обе стороны от поля вертикальные жгутообразные полосы. Декор памятника дополняют круглые дольчатые розетки.

Врезной текст поля сильно поврежден и сохранил следы эпитафии почерком «полукуфи». Памятник датируется в пределах XV в.

Дагестанские святыни. Книга вторая

Надгробие с клиновидным полем.


На чихтильском кладбище нам удалось обнаружить еще один памятникик крестовидного типа с ярко выраженными остроконечными «плечиками». Размеры памятника – 160/78/20 см. Он имеет все типологические признаки крестовидных плит, кроме боковых полукруглых выступов. Сильно вытянутое углубленное поле антропоморфно. Художественное оформление плиты состоит из нескольких пар многодольчатых розеток.

В отличие от описанных выше крестовидных памятников, врезной текст поля нанесен почерком насх без признаков угловатости. Надпись трафаретна, читается частично:

«[Это] могила Мухаммада, сына М.р. ху (?)»

Предположительно XV в.

Следующий средневековый памятник кладбища – прямоугольной формы с антропоморфным полем в углублении. Орнамент плиты состоит из «плетеных» окружностей с узелками. Эпитафия в 5 строк глубоко врезана в поле. Почерк переходный от «куфи» к «насху».

1) «Это могила 2) Адама, сына 3) Мухаммада 4) милость 5) Аллаха…»

Памятник датируется не позже XV в.

Прямоугольную форму имеет и другое надгробие кладбища 116/62/11 см. Длинное углубленное поле закруглено сверху. Декор отсутствует. Врезная эпитафия в 7 строк нанесена почерком «полукуфи». Характерной особенностью манеры письма является начертание арабской буквы «тамарбута» в виде кружка с двумя точками.

1) «Обитательница (сахиба) 2) могилы 3) К.д. б 4) дочь Мухаммада 5) [да будет] милость Аллаха 6) над ними 7) …»

Палеографические особенности надписи позволяют датировать надгробие предположительно XV в.

Единственное датированное надгробие чихтильского мемориального комплекса расположено на северной его окраине, в отдалении от прочих памятников и представляет собой плиту трапециевидной формы 180/92/16 см. Углубленное антропоморфное поле имеет размеры 90/26 см.

Декор плиты состоит из крупных Х-образных фигур. Центральное поле заполнено арабским текстом-эпитафией в 10

строк. Надпись врезная и выполнена размашистым «насхом». Эпитафия гласит:

1) «Во имя Аллаха

2) Милостивого

3) Милосердного. [Это]

4) могила бедняги

5) Шабана.

6) Он умер в [году]

7) девятьсот

8) и девять

9) от хиджры

10) пророка».

Девятьсот девятый год хиджры соответствует 1503–1504 гг. по григорианскому календарю.

Изучение и анализ эпиграфических памятников Дагестана привел А.Р.Шихсаидова к весьма интересному выводу о том, что общее количество обнаруженных памятников эпиграфики XVI–XVII вв. значительно меньше надписей XI–XV вв. По мнению ученого, одной из главных причин этого факта является процесс образования крупных населенных пунктов. Дело в том, что крупный аул, сложившийся в основном к XV веку, в последующем разрастался, занимая новую территорию, в том числе и ту, что была занята надписями-эпитафиями XVI–XVII вв.

Еще реже встречаются датированные надписи XVI–XVII вв. Что же касается датированных надписей начала XVI в., то в Дагестане их обнаружены единицы. Выявленный нами памятник Шабана из Чихтиля – в их числе.

Считается, что на заброшенных поселениях эпиграфический материал сохранился в более удовлетворительном состоянии, чем в населенных пунктах, ныне функционирующих. Это положение в полной мере относится к памятникам Чихтиля. На территории комплекса в настоящее время не сохранилось материальных следов поселения, но, вполне возможно, оно существовало здесь в прошлом.

Что касается памятников XVIII века, то на территории чихтильского комплекса нами обнаружено лишь одно датированное надгробие. Оно расположено вблизи группы крестовидных памятников, рядом с так называемым «священным» деревом (ясень). Жители окрестных селений избегают здесь рубить и собирать дрова. Считается, что нарушившего этот запрет постигнет несчастье.

Надгробие представляет собой крупную плиту прямоугольной формы 222/70/19 см. В нижней ее части глубокое (3 см) антропоморфное поле размерами 60/18 см с врезной эпитафией в 8 строк, выполненной арабским почерком «насх». Текст эпитафии имеет огласовки.

Лицевая поверхность памятника имеет оригинальный декор – кресты в обрамлении геометрического орнамента, состоящего из выемчатых черточек. Орнамент нанесен с сохранением окружающего фона.

Эпитафия гласит:

1) «Нет помощи, кроме как от Аллаха!

2) Обладатель этой

3) могилы Мухаммадали

4) сын Мухаммада, сына Шахаба

5) да простит Аллах их грехи!

6) Он переселился из

7) здешнего мира в обитель милости

8) в 1194 году».

1194 год хиджры соответствует 1780 г. христианского летоисчисления.

Как известно, ранний ислам в противоположность христианству тяготел к идее богослужения под открытым небом. Открытые мечети получили и в некоторых районах Кавказа широкое распространение; местное население называло их летними или праздничными. По мнению А.К. Аликберова, первые мечети мусульманских переселенцев в горах, прилегающих к Дербенту, скорее всего, были открытыми.

Следы летних мечетей до сих пор сохранились в горах Дагестана на территории заброшенных поселений. Одна из таких мечетей находится в южной части чихтильского плато. Ее ансамбль довольно хорошо сохранился. Чихтильская открытая мечеть представляет собой огороженный камнями прямоугольный участок площадью примерно 100 кв. м, южная сторона которого ограждена плотно установленными друг к другу крупными плитами различной конфигурации, обращенными на север. Некоторые из плит имеют арабские надписи и орнамент.

Данная огороженная камнями площадка являлась в прошлом открытой, так называемой «летней» мечетью. Об этом пишут П.М. Дебиров, исследовавший орнаментику отдельных плит участка, и А.К. Аликберов, который называет мечеть «вертильской» по названию одного из окрестных селений. Р.И. Сефербеков приводит народное название этой открытой мечети – Машкврин гъулгнин мист (Мечеть праздничной молитвы).

От местных жителей мы слышали, что в данном месте происходили также сходы жителей этого магала Табасарана. Окрестные селения составляли в прошлом союз сельских общин Сувак (Сувккар). Сходы жителей собирались здесь для решения важных вопросов, касающихся населения всего союза, и проходили под руководством местных старшин (кавха) и кадиев.

Поражает типологическое многообразие представленных на участке каменных плит: прямоугольные, трапециевидные, стеловидные (с острыми «плечиками» и полукруглыми выступами) и даже в виде ступенчатой лесенки. Некоторые памятники отличаются еще и богатой орнаментикой. Все плиты ансамбля высечены из местного серого песчаника.

Среди плит ограждения выделяется своей массивностью, а также богатством и оригинальностью декора плита почти квадратной формы (136/134/16 см). В центре памятника вытянутое углубленное поле в форме клина, окаймленное широкой орнаментальной полосой в виде трехленточной «косы». Эта полоса расходится от вершины клиновидного поля в стороны в форме крупных завитков, образующих полукруги. Внутри полукругов гармонично помещены геометрические фигуры также в форме завитков. По обе стороны от полукругов высечены кресты и небольшие четырехдольчатые розетки.

Ниже, с двух сторон от центрального поля, расположены две пары круглых розеток. Верхние розетки шестилепестковые с вкрапленными пуговицеобразными кружками. Нижняя левая розетка имеет внутри Х-образный крест, в то время как правая – «плетеная» с узелками. В центральной части поля небольшое врезное изображение купола с крестом.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Памятники открытой мечети. Общий вид.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Плиты ограждения.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Вотивная колонна ансамбля открытой мечети.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Минбар открытой мечети.


Дагестанские святыни. Книга вторая

Одна из плит ограждения открытой мечети.


Врезной текст центрального поля, выполненный арабским почерком «насх», сильно поврежден и читается частично. В верхней части поля уверенно читается слово «кувва» («сила, могущество»). Возможно, сохранившееся слово являлось составной частью известной формулы «Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха».

Нам удалось разобрать две строки в средней части поля:

1) Сделал (фаала) этот камень … 2) Джулинский по воле Всевышнего Аллаха».

Селение Джули расположено поблизости от ансамбля открытой мечети. В надписи зафиксировано одно из наиболее ранних упоминаний данного селения. Первая буква в названии селения приводится в надписи посредством арабской буквы «зайн» с тремя точками вверху. Аналогичная форма зафиксирована нами в эпитафии на одном из джулинских надгробий XIX в. Точка буквы «заль» помещена не над буквой, а внутри нее, что характерно, в частности, для надписей-эпитафий из табасаранского селения Бурханкент, исследованных А.Р. Шихсаидовым и датируемых XIV в.

На лицо факт участия общины Джули (либо мастера – выходца из этого селения) в сооружении «летней» мечети Чихтиля.

В средневековой арабской эпиграфике Дагестана строительный термин-глагол «фаала» (делать) встречается крайне редко. Ранее исследователями был зафиксирован лишь единственный случай его употребления.

По нашему мнению, описанный выше памятник чихтильского ансамбля следует отнести ко времени не позже XV в.

Справа от данного памятника находится плита с характерными остроконечными «плечиками», лишенная декора. Подобные антропоморфные «плечики» присутствуют на описанных выше архаичных дагестанских надгробиях так называемого «крестообразного» типа. Самые поздние памятники этого типа датируются XV веком. На плите высечено всего одно арабское слово «тарих» (дата).

В центре линии ограждения расположена каменная пятиступенчатая лесенка, украшенная врезными крестами и лучевыми розетками. Очевидно, лесенка была предназначена для предстоятеля (имама) на молитве.

Слева от лесенки находится массивная плита, ширина которой превышает ее высоту. Плита имеет лишенное надписей углубленное поле, окаймленное мотивом двухленточного «жгута» и трехленточной «косы». В декоре плиты присутствуют также композиции четырехленточного «жгута» и переплетающихся окружностей с узелками. В верхней части вырезаны две крупные лучевые розетки. По бордюру плиту окаймляет геометрический орнамент из двух рядов выемчатых треугольников.

Еще левее расположена трапециевидная плита с антропоморфным углубленным полем, увенчанным стрельчатой аркой. Плита декорирована жгутообразным орнаментом и многодольчатыми розетками.

Практически в центре участка открытой мечети, напротив лесенки, в отдалении от прочих памятников ансамбля возвышается стеловидный вотивный столб прямоугольного сечения с навершием. Совершенно очевидно, что, являясь частью ансамбля мечети, столб имел сакральное значение. Дело в том, что практика сооружения вотивных колонн (лат. votivus – «посвященный богам», от votum – «обет, желание») имела место еще в эпоху античности. Вотивные колонны устанавливались с целью исцеления, удовлетворения просьбы или во исполнение обета. Удивительная схожесть чихтильского вотивного столба с аналогичными античными сооружениями проявляется еще и в том, что античные вотивные колонны также устанавливались отдельно. Как правило, вотивная колонна – это отдельно стоящая колонна на священном участке у античного храма. На колонне обычно изображались вотивные предметы, посвященные божествам.

Чихтильская колонна впечатляет своей монументальностью и стройностью пропорций (285/46/32 см). Его оригинальная конфигурация не имеет аналогов в Дагестане.

С одной стороны, с памятниками так называемого крестообразного типа колонну роднит наличие характерных верхнего и боковых полукруглых выступов. Однако крестообразные памятники имеют, как правило, остроконечные «плечики», в то время как на чихтильском столбе «плечики» оформлены в виде все тех же полукруглых выступов. К тому же крестообразные плиты массивны и широки, а наш памятник вытянут в

длину, имея, таким образом, совершенно иные пропорции. Еще одной особенностью антропоморфной формы столба является то обстоятельство, что его ширина имеет слегка выраженную тенденцию к утончению по направлению к центру, причем как сверху вниз, так и снизу вверх. Таким образом, образуется своего рода «талия». Боковые полукруглые выступы расположены чуть ниже центра колонны. Памятник не только весьма высок (285 см), но и имеет внушительную толщину (32 см) – редко встречающийся показатель.

Уникальной особенностью памятника является наличие сразу четырех антропоморфных полей, расположенных на одном уровне на всех четырех сторонах столба. Подобное не зафиксировано еще ни на одном из средневековых памятников Дагестана. Все поля небольшого размера, углублены и расположены в верхней части столба.

Чихтильский столб отличается весьма также богатым и разнообразным декором, покрывающим все четыре его стороны. С лицевой стороны столб орнаментирован тремя ярусно расположенными разнообразными сетчатыми композициями. В них используются структурообразующие мотивы различных схем.

Искусствовед П.М. Дебиров, изучавший орнаментику столба, отмечает, что на памятнике схема первого порядка (ряды окружностей с узелками), наложенная на схему второго порядка или четырехленточный «жгут», а затем соединенная краями с такой же двойной схемой, образует уже более сложную сетчатую композицию (схему третьего порядка). Такой узор расположен в центре лицевой и задней стороны колонны. С обеих сторон композиции завершают плетеные круги. Остальные участки орнаментированы мотивами обыкновенного (двухленточного) «жгута», трех-, четырех– и даже пятиленточной «косы», а также полосой оригинальной «решетки». Композиционная схема последней состоит из косо переплетающихся растянутых окружностей. Второстепенную роль в декоре столба играют лучевые розетки разной величины и гофрированная линия. Розетки помещены также и в полукруглые выступы. Линии ребер столба оформлены «веревочным» мотивом.

Следует отметить, что мотив многоленточной «косы», присутствующий в орнаменте чихтильского столба, очень редко встречается в декоре каменных памятников. Этот мотив характерен, скорее, для орнамента деревянных конструкций Табасарана, Агула и некоторых других сопредельных территорий.

Исходя из стилистических особенностей орнамента, П.М. Дебиров относил чихтильский каменный столб, как и весь ансамбль «летней» мечети, к XIII–XIV вв.

Однако А.К. Аликберову, обследовавшему «летнюю» мечеть в 1985 году, удалось прочитать в центральном поле колонны следующую надпись: «Тарих: В году тысяча девяносто девятом от хиджры Пророка, – да благословит его Аллах [и приветствует]». Указанная в надписи дата соответствует 1687–1688 г.

Таким образом, по А.К. Аликберову, чихтильский столб следует датировать концом XVII века.

Во время нашего обследования столба и комплекса мечети в апреле 2006 г. и повторного посещения объекта в июне 2007 г. текст центрального поля был сильно поврежден и не поддавался прочтению. Зато удалось разобрать врезной текст левого бокового поля, выполненный размашистым «насхом» в 7 строк. Текст гласит:

1) «Написал 2) мулла Махди 3) [и] мастер (уста) 4) Мухаммад 5) в селении 6) Кувик (вар.: Кулик) [да будет] милость 7) Аллаха над ними».

Селения Кувик и Кулик расположены по соседству с ансамблем чихтильской мечети.

Таким образом, в надписях на памятниках «летней» мечети Чихтиля присутствуют названия двух соседних табасаранских селений – Джули и, возможно, Кувик. Оба селения входили в союз сельских общин Сувак.

Вероятно, столб и плиты ограждения были сооружены в разное время, во всяком случае форма памятников ограждения мечети кажется более архаичной. В пользу данного мнения говорит также и то обстоятельство, что плиты ограждения имеют центральные углубленные поля большого размера, что характерно для более ранних памятников.

Все арабские надписи на памятниках ансамбля мечети выполнены почерком «насх», что лишает возможности использовать данные палеографии, ее датирующие возможности.

Чихтильский столб и плиты ансамбля открытой мечети являются замечательными образцами средневекового искусства резьбы по камню и частью историко-культурного наследия народов Дагестана.

Уникальный комплекс средневековых памятников чихтильского плато, имеющий значительную историко-культурную ценность, необходимо внести в список памятников истории и культуры Дагестана, подлежащих охране государством.

Литература

1. Алиев Б.Г., Умаханов М.-С.К. Историческая география Дагестана XVII – нач. XIX вв. (Книга II). Махачкала, 2001.

2. Аликберов А.К. Эпоха классического ислама на Кавказе: Абу Бакр ад-Дарбанди и его суфийская инциклопедия «Райхан ал-хака’ик» (XI–XII вв.). М., 2003.

3. Дебиров П.М. История орнамента Дагестана: Возникновение и развитие основных мотивов. М., 2001.

4. Шихсаидов А.Р. Эпиграфические памятники Дагестана X–XVII вв. как исторический источник. М., 1984.

Примечания

1

В основу статьи положен доклад, прочитанный на юбилейной научной сессии, посвященной 240-летию со дня рождения известного дагестанского ученого и деятеля просвещения Саида Араканского. Статья подготовлена в рамках проекта РФФИ № 07-06-00 456 «Дагестанская историческая традиция на арабском языке» и проекта РГНФ № 07-01-18034е «Археографические исследования в Дагестане».

2

Все переводы с арабского выполнены автором данной статьи. См.: Саййид Абдурахман, сын Джамалуддина ал-Хусайни ал-Газигумуки ад-Дагес-тани. Краткое изложение подробного описания дел имама Шамиля. Калуга, 1281 г.х. Хуласат ат-тафсил ан ахвал ал-имам Шамуил. Перевод с арабского, введение, комментарии и указатели Н.А.Тагировой. М., 2002.

3

Аббаси – иранская серебряная монета весом ок.8 г, равная 4 шахи (здесь: 20 копеек).

4

Шахи – мелкая иранская монета; 6 шахи соответствовали 30 коп.

5

Манат – серебряный рубль.

6

С 22 номера за 1913 г. по многочисленным просьбам подписчиков газета начала издаваться по субботам, об этом в № 19 от 13 мая 1913 г. есть соответствующее объявление редакции.

7

На русском языке газета «Джаридат Дагистан» не издавалась.

8

Этот добровольный пост называется нафилат.

9

Так называются три дня, следующие за принесением жертв в долине Мина.


Купить книгу "Дагестанские святыни. Книга вторая" у автора Шихсаидов Амри

на главную | моя полка | | Дагестанские святыни. Книга вторая |     цвет текста   цвет фона