Book: Тьма в бутылке



Тьма в бутылке

Юсси Адлер-Ольсен

Тьма в бутылке

Посвящается моему сыну Кесу

Благодарности

Выражаю сердечную благодарность Ханне Адлер-Ольсен за ежедневное вдохновение, поддержку и неоценимую помощь мудрыми советами. Спасибо также Элсебет Веренс, Фредди Мильтону, Эдди Кирану, Ханне Петерсен, Мику Шмальстигу и Карло Андерсену за необходимые и подробные замечания, Анне С. Андерсен за острый глаз и богатое разнообразие стиля. Отдельное спасибо Хенрику Грегерсену из газеты «ЛокальАвисен» (Фредерикссунд), Гитте и Петеру К. Раннес, а также Датскому Центру Авторов и Переводчиков «Хальд» совместно со Стивом Шайном за гостеприимство в особо интенсивные периоды творчества. Благодарю Бо Тистеда Симонсена, заместителя главы судебно-генетического отдела. Спасибо комиссару полиции Лайфу Кристенсену за щедро переданный опыт и поправки, касающиеся работы полиции. Инженеру Яну Андерсену и вице-комиссару полиции Рене Конгсгарту за разъяснительные занятия в стенах полицейского ведомства и полицейскому Кнуду В. Нильсену из копенгагенской Ассоциации помощи в организации похорон полицейских за предоставленный комфорт и оказанное гостеприимство.

Спасибо вам, мои замечательные читатели, посетившие мой сайт www.jussiadlerolsen.dk и вдохновившие меня на дальнейшее творчество своими письмами на мой электронный адрес jussi@dbmail.dk.

Пролог

Наступило уже третье утро, и запах смолы и водорослей начал въедаться в одежду. Под полом эллинга тихо плескалась ледяная каша, омывая сваи и пробуждая воспоминания о временах, когда все было хорошо.

Он приподнял верхнюю часть тела с лежанки, состоявшей из бумажного мусора, ровно настолько, чтобы иметь возможность разглядеть лицо своего младшего брата, от которого даже во сне веяло холодом и болью.

Скоро он проснется и примется с недоумением осматриваться вокруг. Обнаружит тугие кожаные ремни, стягивающие запястья и живот. Услышит стук цепи, которой прикован к стене. Увидит метель и свет, силящийся проникнуть сквозь просмоленные доски. И тогда он начнет молиться.

Бесчисленное множество раз отчаяние вспыхивало во взгляде брата. Вновь и вновь молитвы о милости Иеговы доносились сдавленным хрипом из уст, плотно заклеенных лентой.

Однако они оба знали, что Иегова не удостоит их ни единым взглядом, ибо они отведали крови. Крови, подмешанной похитителем в стаканы с водой, из которых он дал им попить, прежде чем рассказал, что в них содержится. Они испили воды с запретной кровью, и вот они осуждены навечно. А потому стыд жег их изнутри даже сильнее, чем жажда.

«Как ты думаешь, что он с нами сделает?» — вопрошал взгляд младшего брата. Но откуда ему было знать ответ? Он лишь инстинктивно чувствовал, что скоро все кончится.

Он вновь откинулся назад и в очередной раз осмотрел слабо освещенное помещение. Глаза его скользнули вдоль ригелей и сквозь запутанную паутину, отметив все выступы и неровности. Ветхие одно- и двухлопастные весла, висевшие на стенах. Прогнившие рыболовные сети, давным-давно принесшие свой последний улов.

И вдруг он заметил бутылку. Солнечный луч мгновенно скользнул по бело-голубому стеклу и ослепил его.

Она была так близко, и все-таки как же сложно было до нее дотянуться! Она торчала прямо позади него, зажатая между двумя досками, из которых был сложен пол. Он сунул пальцы в щель между досками и осторожно уцепился за горлышко. Воздух вокруг почти превратился в лед. Заполучив бутылку, он намеревался разбить ее и перерезать осколком ремень, сковывающий запястья, а как только ремень ослабнет, он онемевшими руками отыщет пряжку на спине и расстегнет ее, избавится от ленты, парализующей рот, скинет ремни, стягивающие талию и бедра, и, как только цепь, прикрепленная к кожаному ремню, падет, он бросится к брату и освободит его. Крепко прижмет его к себе и будет держать в своих объятиях до тех пор, пока их тела не перестанут дрожать.

Затем он изо всех сил примется резать стеклом деревянную дверь. Посмотрим, сможет ли он выдолбить доски в местах, где крепятся петли. А если случится страшное и автомобиль приедет раньше, чем работа будет закончена, он будет поджидать этого человека — караулить его за дверью с разбитой бутылкой в руке. Вот что он собирался сделать, так он себе представлял.

Он подался вперед, сложил ледяные пальцы за спиной и попросил прощения за свои злые мысли. Затем принялся дальше расцарапывать щель, чтобы заполучить бутылку. Он скреб и скреб до тех пор, пока бутылка не накренилась так сильно, что он мог взять ее.

Он навострил уши.

Неужели звук двигателя? Точно. Похоже на мощный мотор большого автомобиля. Но — приближается ли этот автомобиль к ним или просто проезжает мимо?

На мгновение звук усилился, и он так яростно потянул за горлышко, что хрустнули суставы на пальцах. Однако звук стал затихать. Может быть, это ветряная установка, которая воет и грохочет где-то снаружи? Возможно, и что-то другое. Он так и не понял.

Теплое дыхание просочилось через ноздри наружу и паром застыло в воздухе у самого лица. В данный момент он не испытывал особого страха. Чем больше он думал о Иегове и его милостивых дарах, тем лучше ему становилось. Сжал губы и продолжил дело. И как только бутылка наконец поддалась, он так яростно принялся колотить ею по доскам, что брат рывком поднял голову и в ужасе начал озираться.

Он бил бутылкой по половицам снова и снова. Сложно было размахнуться ею руками, связанными за спиной, слишком сложно. В конце концов, когда пальцы уже были не в состоянии удерживать бутылку, он бросил ее, повернулся и тупо уставился на нее. Пыль в тесной каморке летела с ригелей вниз.

У него не получилось разбить ее. Он просто был не в состоянии. Разбить какую-то ничтожную бутылку. Неужели это следствие того, что они пили кровь? Значит, Иегова их покинул?

Он взглянул на брата, который медленно завернулся в подстилку и рухнул на лежанку. Он молчал. Даже не пытался ничего промычать губами, залепленными лентой.

Потребовалось некоторое время, чтобы собрать все необходимое. Самым сложным оказалось растянуть цепь настолько, чтобы кончиками пальцев дотянуться до смолы, сочившейся из досок. Все остальное находилось в пределах досягаемости: бутылка, деревянная щепка от половицы, обрывки бумаги, на которых он сидел.

Тогда он стащил один ботинок и так глубоко ткнул щепкой в запястье, что глаза невольно наполнились слезами. Минуту или две кровь капала на блестящий ботинок. Затем он выдрал большой кусок бумаги из подстилки, окунул щепку в кровь, повернул торс набок, потянув за собой цепь, таким образом, чтобы видеть то, что он пишет за спиной. Сконцентрировав все свои способности, он мелкими буквами поведал об их беде. Подписав сообщение, скатал листок бумаги и запихнул его в бутылку, не забыв затолкать в горлышко немного смолы. Он выпрямился и несколько раз убедился со всей тщательностью, что все сделано правильно.

Едва закончив, он услышал глубокий звук гудящего двигателя. На этот раз сомневаться не приходилось. На секунду задержав взгляд на брате, он изо всех сил вытянулся в направлении света, пробивающегося сквозь широкую щель в стене — это было единственное отверстие, через которое можно было вытолкнуть бутылку наружу.

Затем дверь отворилась и небольшая фигура вошла внутрь в облаке белых снежинок.

Тишина.

Раздался шлепок по воде.

Бутылка была отпущена.

1

Карл проснулся, ожидая очутиться в более приятной обстановке.

Первое, что он заметил, — это источник кислоты, прорвавшийся у него в пищеводе; а затем, открыв глаза, чтобы осмотреться в поисках чего-нибудь, что могло устранить дискомфорт, обнаружил на соседней подушке искаженное лицо женщины, изо рта у которой слегка подтекали слюни.

«Проклятие, это же Сюссер», — пронеслось в его мозгу, и он попытался вспомнить, каких дров успел наворотить минувшей ночью. Прежде всего, Сюссер. Его не расстающаяся с сигаретой соседка. Балаболка предпенсионного возраста и мастерица на все руки из мэрии Аллерёда.

Ужасная мысль промелькнула в его голове. Карл медленно приподнял одеяло, после чего со вздохом облегчения констатировал — несмотря ни на что, он все еще был в трусах.

Карл выругался снова, спихивая жилистую руку Сюссер со своей груди. Такой головной боли у него еще не было с тех пор, как Вигга покинула дом.

— Благодарю, обойдемся без подробностей, — предупредил он, встретив на кухне Мортена и Йеспера. — Только объясните мне, что эта дама забыла на моей подушке.

— Старая ведьма весит целую тонну, — заметил его пасынок, поднося к губам только что открытый пакет с соком. Когда Йеспер научится пользоваться стаканом, не мог бы предсказать даже Нострадамус.

— Извини, Карл, — сказал Мортен, — но она никак не могла найти ключи, а ты все равно уже вырубился, вот я и подумал…

«Больше никаких гриль-вечеринок с Мортеном», — пообещал Карл сам себе и бросил взгляд в комнату на кровать Харди. С тех пор как две недели назад его старый коллега въехал в квартиру, ощущение домашнего уюта затрещало по швам. Вовсе не потому, что регулируемая по высоте кровать занимала четверть площади комнаты и частично загораживала вид на сад, и не потому, что висящая капельница или переполняющиеся мешки с мочой причиняли Карлу какое-то неудобство; даже не потому, что полностью парализованное тело Харди непрерывно испускало поток зловонных газов. Нет, причиной произошедшей перемены было чувство вины — за то, что у самого Карла обе ноги здоровые и он может перемещаться на них, когда и куда захочет. И еще ощущение, что он постоянно должен оправдываться за эту свою способность. Жертвовать чем-то. Все время что-то делать для обездвиженного мужчины.

— Успокойся, — упредил его Харди, когда они несколько месяцев назад обсуждали плюсы и минусы его перемещения из специализированной клиники спинномозговых травм в Хорнбэке. — Здесь между твоими посещениями проходит целая неделя. Так тебе не кажется, что я могу иногда обойтись и без твоего непосредственного внимания, если переберусь к тебе?

Но дело было в том, что Харди мог просто тихо дремать, как сейчас, и все же он присутствовал. Его присутствие отражалось на мыслях, на планировании дня, на словах, которые необходимо было тщательно взвешивать, прежде чем произнести вслух. Это было утомительно. А, что ни говори, в собственном доме невозможно испытывать постоянное утомление. К тому же добавлялись чисто практически вещи — стирка, смена белья, уход за внушительным телом Харди, закупка в магазинах, общение с медсестрами и представителями власти, приготовление еды. Конечно, с этим помогал и Мортен, но все же.

— Как спал, дружище? — осторожно спросил он, подойдя к постели Харди. Старый коллега приоткрыл глаза и медленно улыбнулся:

— Ну вот, отпуск и закончился. Добро пожаловать к штурвалу, Карл. Четырнадцать дней истекли, они были тяжелыми. Но мы с Мортеном справимся. Только передай привет парням от меня, ладно?

Карл кивнул. Как же тяжело сейчас Харди! Если бы кто-нибудь мог поменяться с ним местами хотя бы на один день…

Раздобыть бы где-нибудь один день для Харди.


Помимо охранников в будке, Карл не встретил ни одной живой души. Весь персонал полицейского управления словно ветром сдуло. Коридор между колоннами по-зимнему серый и неприветливый.

— Что, черт возьми, происходит? — закричал Карл, проходя в коридор подвала.

Он ожидал шумного приветствия, рассчитывал ощутить резкий запах мятной жвачки Ассада или услышать, как Роза напевает какую-нибудь классическую мелодию, но все словно вымерло. Неужели они покинули судно, пока он пребывал в двухнедельном отпуске по случаю переезда Харди? Карл заглянул в комнатку Ассада и в недоумении осмотрелся — ни фотографий престарелых тетушек, ни молитвенного коврика, ни коробок с сахарным печеньем. Даже лампы на потолке были выключены.

Он прошел по коридору и включил свет в своем офисе. Безопасные владения, где он уже раскрыл три дела и еще два оставил нераскрытыми. Место, в котором не действовал запрет на курение и где все старые дела, находящиеся на рассмотрении в отделе «Q», в целости и сохранности были аккуратно разложены по трем стопкам, согласно непогрешимой системе Карла.

Он замедлил шаг, увидев перед собой совершенно неузнаваемый полированный стол. Ни пятнышка. Ни клочка. Ни единого плотно исписанного листа бумаги, на который можно было положить уставшие ноги, а затем выбросить в мусорное ведро. Ни одного файла. Словом, все ветром сдуло.

— Роза! — закричал он настойчиво.

Голос полетел по пустому коридору. Карл, прямо как Палле, один на целом свете.[1] Он оказался последним живым человеком, петухом, лишенным курятника. Королем, готовым отдать свое царство за коня. Он схватил телефон и набрал номер Лизы, сидящей на третьем этаже в отделе убийств.

Прошло двадцать пять секунд, прежде чем трубку подняли.

— Секретариат, отдел «А», — произнес голос фру Серенсен, самой ненавистной Карлу сотрудницы. Это была волчица Ильза[2] собственной персоной.

— Фру Серенсен, — по-кошачьи мягко прозвучал его голос. — Это Карл Мёрк. Я сижу здесь в абсолютном одиночестве. Что случилось? Вы не знаете, где Ассад и Роза?

Ей потребовалась какая-то миллисекунда на то, чтобы бросить трубку. Вот паразитка.

Он встал и направился к месту дислокации Розы чуть дальше по коридору. Возможно, там удастся найти разгадку тайны исчезнувших материалов. Эта мысль казалась ему вполне логичной ровно до той мучительной секунды, когда он обнаружил, что на стене между офисами Ассада и Розы висело штук десять мягких оргалитовых плит с прикрепленными к ним делами, которые две недели назад лежали на его столе. Стремянка из полированной лиственницы отмечала место, где было приклеено последнее дело. Это было дело, которое им пришлось бросить. Уже второе подряд нераскрытое.

Карл сделал шаг назад, чтобы получить полную картину бумажного ада. Что, черт возьми, делают его бумаги на этой стенке? Ассад и Роза совсем сошли с ума? Так, может, поэтому этих придурков выставили?

Иначе быть не могло.


На третьем этаже обстановка была такая же. Никого. Даже место фру Серенсен за стойкой зияло пустотой. Офис начальника отдела убийств. Офис заместителя. Кухня. Комната совещаний. Везде пусто.

Что за чертовщина, подумал Карл. Может, была угроза взрыва? Или реформа полиции зашла настолько далеко, что сотрудников выгнали на улицу и приготовились продавать здание? Неужели новый министр юстиции рехнулся? A TV2 разогнали?

Он почесал в затылке, снял трубку и позвонил вниз охранникам.

— Карл Мёрк на проводе. Куда подевались отсюда все люди?

— Большинство на собрании в Мемориале.

— В Мемориале?! До 19 сентября еще больше, чем полгода. Зачем? Не на годовщину же интернирования датской полиции![3] Так что они там забыли?

— Глава полиции пожелал обсудить с несколькими отделами подробности реформы. Извини, Карл, мы думали, ты в курсе.

— Но я только что говорил с фру Серенсен…

— Видимо, она переадресовала звонки на свой мобильный.

Карл покачал головой. Всю жизнь они были недоумками. Не успел он переступить порог управления, как министр юстиции придумал что-то новенькое.

Он уставился на мягкое и манящее кресло начальника отдела убийств. Здесь, по крайней мере, можно побыть с закрытыми глазами без свидетелей.

Через десять минут он проснулся от того, что шеф положил ему на плечо свой кулак, мягкие смеющиеся глаза Ассада находились в десяти сантиметрах от его лица. Так, спокойствие кончилось.

— Идем, Ассад, — он привстал с кресла, — живо пошли в подвал срывать бумаги со стены. Понял меня? Где Роза?

Ассад покачал головой:

— Мы не можем, Карл.

Мёрк поднялся и заправил рубашку в брюки. Что он имел в виду? Конечно, они сейчас пойдут и сорвут. Разве не он сам определяет, что делать?

— Идем. И Розу захвати. Сейчас же!

— Подвал закрыт, — пояснил заместитель начальника Ларс Бьерн. — Осыпается асбест из изоляции труб. Приходили из инспекции по контролю за рабочими условиями. Такие вот дела.

Ассад закивал:

— Да, нам пришлось отнести вещи наверх, и нам тут не очень нравится. Но зато мы нашли отличное кресло для тебя, — добавил он, словно это известие могло кого-то утешить. — Да, остались только мы вдвоем. Роза не хочет сидеть наверху, так что она решила продлить себе выходные, но чуть позже подойдет.

Наверное, такой же эффект можно было произвести, пнув его в самую болезненную часть тела.



2

Она сидела, уставившись на свет свечей, пока те не догорели и ее не окутала тьма. Он и прежде много раз оставлял ее в одиночестве, но только не в годовщину свадьбы.

Глубоко вздохнула и встала. Она уже не замирала у окна в ожидании. Не писала его имя на стекле в образовавшемся от ее теплого дыхания круге.

Когда они встретились с ним, ее активно предостерегали. Подруга выражала свое сомнение, мать высказывалась прямо. Он был слишком стар для нее. В его глазах сидели злые занозы. Человек, на которого нельзя положиться. Поступки которого нельзя предугадать.

Поэтому она уже очень давно не виделась с матерью и подругой. От этого росло отчаяние, потребность в связи с ними стала огромна, как никогда.

С кем ей поговорить? Рядом никого не осталось.

Она смотрела на пустые прибранные комнаты, поджав губы, и на глаза наворачивались слезы.

Услышав, что ребенок зашевелился, взяла себя в руки. Вытерла нос пальцем и сделала два глубоких вздоха. Если муж ей изменяет, пускай и он на нее не рассчитывает. В жизни наверняка есть еще много всего интересного.

Муж проник в спальню беззвучно, лишь тень на стене разоблачила его. Широкие плечи, открытые объятия. Он лег и привлек ее к себе, не говоря ни слова. Теплый и нагой.

Она ждала нежных слов и исчерпывающего объяснения. Наверное, боялась еле уловимого запаха другой женщины и отяжеленного муками совести промедления, но вместо этого он схватил ее, грубо повернул и в порыве страсти сорвал с нее одежду. Луна освещала его лицо и разжигала ее страсть. Теперь время ожидания, разочарований, тревог и сомнений ушло прочь.

Последний раз он был таким шесть месяцев назад.

Слава богу, это случилось снова.


— Дорогая, тебе придется смириться с тем, что я уеду на некоторое время, — погладив малыша по щеке, неожиданно объявил он за завтраком, так рассеянно, словно речь шла о какой-то ерунде.

Она нахмурилась и поджала губы, чтобы на мгновение подавить в себе намерение задать неизбежный вопрос, затем положила вилку на тарелку и уставилась на омлет с кусочками бекона. Ночь была долгой и все еще всплывала ощущением нежности в области живота, воспоминаниями о завершающих ласках и теплых взглядах, и до сего момента заставляла забыть о времени и пространстве. Но только до сего момента. Потому что в эту секунду в комнату пробралось бледное мартовское солнце, как непрошеный гость, и ясно осветило данность: ее муж куда-то собрался. Опять.

— Почему ты не можешь рассказать мне, чем занимаешься? Я твоя жена. Я никому не скажу.

Вилка в его руке застыла в воздухе. Взгляд начал мрачнеть.

— Нет, на самом деле, — продолжала она. — Сколько времени пройдет, прежде чем ты будешь снова таким, как этой ночью? Мы вновь пришли к тому, что я понятия не имею, что ты делаешь и где на самом деле находишься мыслями, когда сидишь здесь.

Он взглянул на нее чересчур проницательно:

— Разве ты не знала с самого начала, что я не могу говорить о своей работе?

— Знала, но…

— Вот пускай так и будет.

Он уронил вилку с ножом на тарелку и повернулся к сыну с неким подобием улыбки.

Она дышала медленно и глубоко, но изнутри ее переполняло отчаяние. Это правда. Задолго до свадьбы он дал ей понять, что у него есть задания, о которых не принято говорить. Возможно, он намекнул на какую-то связь с разведкой, точно она уже не помнила. Однако, насколько ей было известно, люди, находящиеся на службе в разведке, вне работы жили вполне нормальной жизнью, а вот их с мужем семейную жизнь никак нельзя было назвать нормальной. Если, конечно, разведчики столь же усердно не тратили время на альтернативные задания типа супружеской измены, ибо в ее понимании все сводилось именно к этому.

Она собирала тарелки и размышляла, не выдвинуть ли ему свой ультиматум прямо сейчас, рискуя вызвать гнев, которого она хотя и опасалась, но реальные масштабы которого пока себе не представляла.

— Так когда я увижу тебя снова? — спросила она.

Он с улыбкой посмотрел на нее:

— Буду где-нибудь в районе следующей среды. Предстоящая работа займет восемь-десять дней.

— Хорошо, вернешься как раз к своему турниру по боулингу, — язвительно заметила она.

Он встал и со спины прижал ее к своему огромному телу, обхватив руками под грудью. Когда-то, чувствуя его голову на своем плече, она начинала трепетать. Но теперь отстранилась.

— Да, — сказал он, — я точно успею вернуться к турниру. Так что совсем скоро мы с тобой освежим в памяти события минувшей ночи. Договорились?

После того как он ушел и стих звук автомобиля, она еще долго стояла, скрестив руки, с рассеянным взглядом. Одно дело — жить в одиночестве. Другое — не иметь ни малейшего понятия о том, во имя чего ты должен платить такую цену. Шанс уличить такого человека, как ее муж, в какой-либо форме обмана, был минимальным, и она это знала, хотя никогда и не пыталась. Пространство его перемещений было огромным, а он был осторожным человеком, это демонстрировала вся их жизнь. Пенсии, страховки, двойная проверка дверей и окон, чемоданов и дорожных сумок, всегдашний порядок на столе — и никогда ни единого клочка бумаги или забытой квитанции в кармане или в ящике стола. Он был человеком, который не оставлял после себя лишних следов. Даже его запах сохранялся не больше пары минут после того, как он покидал помещение. И как же в таком случае уличить его в измене? Разве что нанять частного детектива, но откуда взять на него деньги?

Она выпятила нижнюю губу и медленно выпустила изо рта вверх теплую струю воздуха. Этот жест всегда предшествовал у нее принятию важного решения. Прыжку через самую высокую перекладину, выбору платья на конфирмацию… Да, озвученному согласию стать женой своего теперешнего мужа, а также выходу на улицу, чтобы проверить, не окрасится ли жизнь в иные краски на мягком естественном свете.

3

Скажем прямо: крупный добродушный сержант Дэвид Белл любил выезжать за город, усаживаться на берег и созерцать, как волны разбиваются о выступающие из воды скалы. Далеко-далеко у деревушки Джон ОʼГроутс, самой северной точки Шотландии, где солнце светило вдвое меньше по времени, но вдвое прекраснее. Здесь Дэвид родился, здесь же он и умрет, когда придет черед.

Дэвид был прямо-таки создан для неистового океана. Так почему же он влачил свое жалкое существование на шестнадцать миль южнее, в полицейском участке на Банкхэд-роуд в городе Вик? Нет, ленивый портовый городок ничего не имел против него, он никогда не скрывал этого.

Именно поэтому начальство отправляло именно его, когда необходимо было урегулировать какие-либо беспорядки в северных деревеньках. И Дэвид приезжал на служебном автомобиле и грозил возбужденным парням вызвать офицера из Ивернесса, после чего все успокаивалось. Здесь не желали, чтобы чужаки из города топтались во дворе, уж лучше лошадиная моча в «Оркней Скаллсплиттер». Было довольно обидно, что те, кто погружался на паром до Оркнея, проходили мимо.

Но как только страсти были погашены, его ждали волны, и если сержант Белл и любил потратить на что-то время, то именно на них.

И если бы не хорошо известная всем любовь к созерцательности Дэвида Белла, то бутылка так и сгинула бы к чертовой матери. Но сержант все-таки оказался в нужном месте в своей выглаженной форме; ветер теребил его волосы, фуражка лежала рядом на камне. И, таким образом, нашлось, кому извлечь бутылку из воды.

Вот так все и случилось.


Бутылка крепко застряла в траловой сети и немного поблескивала, хотя время и заставило ее изрядно поматоветь, и самый юный матрос на катере «БрюДог» сразу заметил, что она не совсем обычная.

— Выкини ее обратно в море, Симус, — крикнул шкипер, увидев внутри листок. — Такие бутылки приносят несчастье. «Бутылочная чума», так мы прозвали это явление. Дьявол скрывается в чернилах, и только и ждет, чтобы его освободили. Неужели ты не знаком с подобными историями?

Но юный Симус не знал никаких историй и предпочел передать бутылку Дэвиду Беллу.

Когда сержант наконец-то вернулся в участок в Вике, один из местных пьянчужек успел разгромить два офиса; сотрудники уже утомились удерживать хулигана на полу. Вот почему Белл скинул пиджак и бутылка выскользнула из кармана. И вот почему он поднял ее и поставил на подоконник, чтобы сосредоточиться на процессе усмирения пьяного идиота, сев ему на грудную клетку и слегка перекрыв доступ воздуха. Но, как получается всегда, когда вы прижимаете подлинного потомка викингов в Кейтнессе, тут коса нашла на камень. И пьянчужка так основательно разделал Дэвида Белла под орех, что у того все мысли о бутылке растворились в четких голубых вспышках, которыми взорвалась его измученная нервная система.

А потому всеми забытая бутылка так и простояла долгое время в ярко освещенном солнцем углу на подоконнике. Никто не замечал ее, никого не волновало, что конденсат, образовавшийся вследствие яркого солнечного света и скопившийся на стенках, не самым лучшим образом воздействует на бумагу, запрятанную внутри. Никто не взял на себя труд прочесть самую верхнюю строчку из полустершихся букв, а потому никто и не задумался, что конкретно имелось в виду под словом «ПОМОГИТЕ».


Бутылка вновь попала в чьи-то руки только тогда, когда некий недоумок, считавший, что его несправедливо оштрафовали за неправильную парковку, распространил целое море вирусов по внутренней компьютерной сети викских полицейских участков. В подобных ситуациях обычно вызывали эксперта по информационным технологиям Миранду МакКаллоу. Когда педофилы шифровали творимый беспредел, когда хакеры заметали следы после осуществленных банковских операций, когда грязные на руку представители государственных органов чистили свои жесткие диски, все начинали молиться именно на эту женщину.

Ее усаживали в офисе, сотрудники которого чуть не плакали, и обслуживали ее так, словно она королева. Постоянно наполненные термосы с горячим кофе, распахнутые настежь окна и радио, настроенное на волну «Радио Шотландия». О да, Миранду ценили повсюду, где она появлялась.

Благодаря открытым окнам и развевающимся занавескам она заметила бутылку в первый же день своей работы.

Какая аккуратненькая бутылочка, подумала она, перелопачивая бессчетные столбцы цифр, скрывавших вредоносные коды, и удивилась, обнаружив внутри какую-то тень. Поднявшись со своего места на третий день, вполне удовлетворенная проделанной работой и имея предположение о том, вирусов какого типа можно ожидать в будущем, она подошла к подоконнику и выудила бутылку, которая оказалась значительно тяжелее, чем предполагалось. Да к тому же теплая.

— А что там внутри? — поинтересовалась она у сидевшей неподалеку секретарши. — Письмо?

— Понятия не имею, — последовал ответ. — Однажды ее поставил туда Дэвид Белл. Мне кажется, чисто для прикола.

Миранда посмотрела бутылку на свет. Кажется, на бумажке видны буквы? Сложно было разглядеть что-то из-за конденсата на внутренних стенках.

Она покрутила ее и слегка наклонила.

— А где этот Дэвид Белл? На службе?

Секретарша покачала головой:

— К сожалению, нет. Несколько лет назад его убили недалеко от города. Они преследовали угнанный автомобиль, и все закончилось весьма трагично. Ужасная история. Дэвид был милым парнем.

Миранда кивнула, почти не слушая. Теперь она была уверена, что на бумаге что-то написано. Но ее привлекло даже не это, а то, что лежало на дне. Если поднести матовое стекло чуть ближе к глазам, создавалось впечатление, что там находилась коагулирующая масса перемешанной с водой крови.

— Как вы думаете, можно мне забрать бутылку? У кого мне спросить?

— Спросите Эмерсона. Он несколько лет работал с Дэвидом. Он, скорее всего, разрешит. — Секретарша повернулась лицом к коридору. — Эй, Эмерсон! — крикнула она так, что задрожали стекла. — Зайди-ка на секунду.

Миранда поздоровалась. Это был плотный добродушный парень с придающей его лицу печальный вид линией бровей.

— Можно ли вам забрать это? Да конечно, ради бога. Я, по крайней мере, не хочу иметь с ней ничего общего.

— Вы о чем?

— Наверняка это пустые домыслы, но Дэвид получил бутылку незадолго до своей гибели и говорил, что постарается ее откупорить. Ему дал ее рыбак, паренек из его родного городка, но спустя несколько лет после этого катер затонул вместе с тем самым мальчишкой и всем экипажем, и Дэвид подумал, что ради паренька он обязан посмотреть, что там внутри. Но Дэвид умер, так и не успев с ней ничего сделать, и это, наверное, дурной знак, правда? — Эмерсон покачал головой. — Так забирайте ее поскорее, с этой бутылкой не связано ничего хорошего.


Тем же вечером Миранда сидела у себя в таунхаусе в пригороде Эдинбурга Грантоне и пристально рассматривала бутылку. Около пятнадцати сантиметров в высоту, бело-голубая, слегка уплощенная, с довольно длинным горлышком. Похожа на флакон из-под духов, но великовата. Видимо, бутылка от одеколона, и, вероятно, достаточно старая. Миранда постучала по стенке. Изготовлена из толстого стекла. Она улыбнулась. «Какую тайну ты в себе скрываешь, моя дорогая?» — произнесла она, сделала глоток красного вина и принялась штопором отковыривать то, чем было закупорено горлышко. Этот комок состоял из некоей субстанции, пахнущей смолой, однако длительное нахождение в воде привело к невозможности определить происхождение вещества.

Миранда попыталась выловить клочок бумаги, но он был ветхим и влажным. Затем перевернула сосуд и ударила но дну, однако бумажка не сдвинулась ни на миллиметр. Тогда она отнесла бутылку на кухню и пару раз обрушила на нее топорик для рубки мяса. Это помогло — бутылка разбилась на множество синих кристаллов, которые разлетелись по столу, как колотый лед.

Миранда посмотрела на листок, лежавший на разделочной доске, и почувствовала, как нахмурились ее брови. Она блуждала взглядом по стеклянным осколкам и глубоко дышала.

Возможно, это была не такая уж и хорошая идея.


— Да, — подтвердил коллега Дуглас из технического отдела, — это кровь. Никаких сомнений. Ты верно определила. Кровь и сконденсировавшаяся влага въелись в бумагу характерным образом. Особенно вот здесь, где почти полностью стерта подпись. Ну да, цвет и характер впитывания совершенно типичные.

Он осторожно вытащил клочок пинцетом и снова посветил на него синим лучом. Следы крови по всей площади. Кровь высвечивается в каждой букве.

— Надпись сделана кровью?

— Несомненно.

— И ты, как и я, считаешь, что заглавная строчка содержит просьбу о помощи. По крайней мере, похоже на то.

— Да, я тоже так думаю. Однако сомневаюсь, что мы сможем восстановить что-то, помимо первой строки — письмо изрядно пострадало. Кроме того, ему, по-видимому, много лет. Теперь мы можем приступить к обработке и консервации, а затем, возможно, нам удастся восстановить время его написания. И, конечно, его стоит дать посмотреть эксперту-лингвисту — вероятно, он сможет определить, на каком языке оно написано.

Миранда кивнула. У нее уже была одна версия.

Язык, по ее предположению, был исландским.

4

— Карл, а вот к нам и пожаловал надсмотрщик за рабочими условиями, — Роза стояла в дверях и не думала двигаться с места. Возможно, она надеялась, что противоположные стороны разнесут друг друга в пух и прах.

Это был некрупный мужчина в прилежно выглаженном костюме, он представился как Джон Студсгорд. Такой карлик, и столько власти. Если не брать в расчет плоскую коричневую папку под мышкой, он вполне вызывал доверие. Доброжелательная улыбка, рука, протянутая для рукопожатия. Однако первое впечатление улетучилось, как только он открыл рот.

— При последней проверке в данном коридоре и в подвале были выявлены следы асбестовой пыли. Вследствие этого обстоятельства необходимо провести изоляцию трубы, чтобы сделать помещения пригодными для дальнейшей эксплуатации.

Карл поднял глаза к потолку. Чертова труба! Единственная на весь подвал, и вся рассыпается.

— Смотрю, вы тут обустроили офис, — продолжил зверек с папкой. — Надеюсь, вы согласовали это с соответствующей директивой полицейского управления и правилами пожарной безопасности?

Он собирался расстегнуть свою папку, так как наверняка там у него уже была припасена пачка бумажек, дающих ответ на этот вопрос.

— Какой офис? — переспросил Карл. — Вы имеете в виду помещение для отчетного архива?

— Отчетный архив? — на мгновение мужчина растерялся, но затем продолжил наступление: — Я не знаю, как это у вас называется, но ясно вижу, что здесь проводится большая часть рабочего времени за занятиями, которые я бы назвал напрямую относящимися к выполнению трудовых обязанностей.

— Вас смущает кофемашина? Так мы ее уберем.

— Вовсе нет. Меня смущает все. Письменные столы, доски для заметок, полки, вешалки, ящики с бумагами, канцелярские принадлежности, копировальные аппараты.



— Так! А вы знаете, сколько ступеней отсюда до третьего этажа?

— Нет.

— То-то. Может быть, вам также неизвестно, что наш отдел недоукомплектован и что мы потеряем половину рабочего времени, если будем скакать наверх всякий раз, когда необходимо сделать какую-то копию для архива? По-вашему, видимо, будет лучше, если по улицам будут разгуливать убийцы, чем мы будем выполнять свою работу?

Студсгорд намеревался возразить, но Карл пресек его попытку, подняв руку.

— Где асбест, о котором вы упомянули?

Мужчина нахмурился.

— Мы не обсуждаем, где и как. Мы обнаружили загрязнение асбестом, а этот материал провоцирует возникновение раковых опухолей. Его невозможно просто взять и стереть половой тряпкой.

— Роза, ты присутствовала при проведении инспекции? — спросил Карл.

Она показала пальцем в дальний угол коридора:

— Они обнаружили какую-то пыль вон там.

— Ассад! — Карл заорал так громко, что мужчина отступил на шаг назад. — Идем, Роза, покажешь мне.

В это время Ассад выскочил из своего офиса.

— Ассад, пошли. Возьми ведро, тряпку и свои чудесные зеленые резиновые перчатки. У нас есть задание.

Они прошли пятнадцать шагов по коридору, когда Роза остановилась и показала на какую-то белую порошкообразную пыль под своими черными ботинками.

— Вот! — констатировала она.

Человек из Инспекции по контролю за рабочими условиями протестовал и пытался объяснить, что их действия будут бесполезны, что это не устранит вред, что здравый смысл и инструкции требуют, чтобы загрязнение было удалено регламентированным способом.

Последнее возражение Карл отклонил:

— Ассад, отныне, смыв дерьмо, не забудь вызвать ассенизатора. Нам нужно было возвести стену, которая отгородила бы загрязненную, по мнению Инспекции, зону от нашего отчетного архива. Мы ведь не хотим видеть возле себя этот хлам, правда?

Ассад медленно покачал головой:

— Какое помещение ты только что имел в виду? Архив?..

— Ассад, давай уже, мой. Этот человек спешит.

Чиновник одарил Карла враждебным взглядом.

— Мы с вами свяжемся, — это было последнее, что он сказал, устремившись по коридору с крепко прижатой к животу папкой.

«Свяжутся они!» Да уж, можно себе представить.


— А теперь, Ассад, объясни мне, в чем тайный смысл того, что мои дела развешаны на стене? Надеюсь, что это копии.

— Копии? Если ты хочешь, чтобы висели копии, я тут же все сниму, Карл. И ты получишь копии всего, чего только пожелаешь. Я обещаю.

Карл сглотнул.

— Ты, что, прямо мне в лицо утверждаешь, что там сушатся подлинники моих дел?!

— Ну да. Но ты только взгляни на придуманную мной систему! Если она не кажется тебе великолепной, просто скажи. Все в порядке. Я не обижусь.

Карл откинул голову назад.

— Не обижусь, — повторил он. Четырнадцать дней отсутствовал на рабочем месте, а его подчиненные успели свихнуться от вдыхания асбестовой пыли.

— Смотри, Карл, — сияя от радости, Ассад достал две катушки с лентой.

— Ну да, вижу — ты откопал моток синей ленты и моток красной ленты с белыми полосочками. Теперь ты сможешь перевязать кучу свертков с подарками к Рождеству, которое наступит через девять месяцев.

Ассад стукнул его по плечу:

— Ха-ха, Карл. Отлично. Теперь я тебя узнаю.

Карл покачал головой. Совсем невесело было думать, что его предстоящая отставка будет связана с определенным возрастом, до которого было пока довольно далеко.

— Взгляни, — Ассад вытянул синюю ленту, оторвал кусочек скотча, прикрепил один конец ленты на одно из дел шестидесятых годов, протянул моток через множество страниц, перерезал ленту и второй конец приделал к делу восьмидесятых. — Не правда ли, чудесно?

Карл соединил руки сзади на затылке, словно пытаясь удержать голову на месте.

— Потрясающий шедевр, Ассад. Жизнь Энди Уорхола[4] прожита не зря.

— Энди кого?

— И что ты такое сделал, Ассад? Пытаешься связать эти два дела?

— Ну да, представляешь, если два дела действительно связаны, можно это просто увидеть, — он снова показал на синюю ленту. — Вот тут! Синяя лента! — Он щелкнул пальцами. — Значит, эти дела могут быть связаны.

Карл сделал глубокий вздох.

— Ага! Тогда я, кажется, знаю, для чего нужна красная…

— Ну да, на тот случай, если мы доподлинно знаем, что дела связаны. Правда, отличная система?

Карл снова вздохнул.

— Правда, Ассад. Однако в данный момент, кажется, у нас нет связанных между собой дел, и все же будет лучше, если они будут лежать у меня на столе, чтобы мы могли их просматривать, оʼкей?

Это не было вопросом, тем не менее последовал ответ:

— Да, шеф, оʼкей. — Ассад стоял и перекатывался с пятки на носок в своих стоптанных ботинках «Экко». — Тогда я через десять минут приступлю к копированию — верну тебе оригиналы и развешу копии.


Маркус Якобсен вдруг как-то постарел. В последнее время на его рабочем столе скопилось много дел. В первую очередь разборки криминальных группировок и эпизоды с перестрелками в Нёрребро и прилегающей округе, а также несколько странных пожаров — поджоги с огромными экономическими потерями и, к сожалению, с человеческими жертвами. Причем все случились в ночное время. Если Маркусу в среднем удавалось поспать три часа в сутки на прошедшей неделе, это был максимум. Возможно, и стоило пойти ему навстречу, что бы при этом ни лежало на сердце.

— Что стряслось, босс? Почему ты выцепил меня наверх? — поинтересовался Карл.

Маркус возился с начатой пачкой сигарет, бедняга. Эту привычку он так и не смог преодолеть.

— Карл, я понимаю, что у нас на этаже твоему отделу отведено не слишком много места, но, строго говоря, я все-таки не могу позволить тебе сидеть в подвале. А теперь еще позвонили из Инспекции по контролю за рабочими условиями и рассказали мне, что ты отказался выполнять директиву их человека.

— Маркус, всё под контролем. Мы построим в середине коридора стену с дверью и тэ дэ. Так что вся грязь окажется изолирована.

Круги под глазами Маркуса вдруг стали заметнее.

— Вот это все я не желаю даже слушать, — заявил он. — А потому вы с Розой и Ассадом вновь переберетесь сюда. Я не хочу проблем с контролирующим органом. Проблем и так хватает. Ты в курсе, как мне сейчас не хватает времени. Только взгляни на это. — Он указал на новый крошечный экран на стене, в котором TV2 резюмировал последствия вражды группировок. Требование разрешить похоронной процессии в честь одной из жертв пройти по улицам Копенгагена привело к нешуточному огню. Сейчас полиции приходилось искать виновных и усмирять уличный переполох. Да уж, Маркуса Якобсена совсем придавили.

— Хорошо, если ты переселишь нас сюда, следствием явится то, что ты в ту же секунду развалишь отдел «Q».

— Не шантажируй меня, Карл.

— И потеряешь восемь миллионов в год в виде грантов. Я не ошибаюсь, именно восемь миллионов было выделено отделу «Q»? Подумай хорошенько, действительно ли так высока цена бензина, заливаемого в то ржавое ведро, на котором мы потом разъезжаем, и, ах да, плюс, конечно, зарплата Розе, мне и Ассаду. Восемь миллионов. Вдумайся еще разок.

Глава отдела по раскрытию убийств вздохнул. Он находился между лезвиями ножниц. Без этого гранта его собственный отдел лишится как минимум пяти миллионов в год. Хитроумное перераспределение. Чем-то напоминает выравнивание в коммунальной сфере. Своего рода легальный грабеж.

— Принимаю ваши предложения по решению вопроса. Заранее благодарю, — наконец сказал он.

— Где ты рассчитывал нас посадить? — спросил Карл. — В туалете? У подоконника, где вчера сидел Ассад? А может, у себя в офисе?

— В коридоре есть место, — было видно, что Маркус Якобсен заранее скрючился, произнося эти слова. — В скором времени мы, вероятно, найдем другое место. Это ведь всегда предполагалось, Карл.

— Ладно, отличное решение, договорились. Но мы хотим получить три новых рабочих стола.

Карл спонтанно встал и протянул руку. Как-никак о чем-то договорились.

Начальник слегка отстранился.

— Минуточку, — сказал он. — Я чувствую в этом предложении какой-то подвох.

— Подвох? Вы закажете три лишних стола, а когда придут из Инспекции по контролю за рабочими условиями, я пришлю Розу, чтобы хоть как-то украсить пустующие стулья.

— Ни к чему хорошему это не приведет, Карл. — Маркус выдержал небольшую паузу. По-видимому, он сдался. — Но время покажет, как всегда говорит моя старая матушка. Присядь, Карл, у нас есть одно дело, на которое ты должен взглянуть. Помнишь коллег из шотландской полиции, которым мы помогали три-четыре года назад?

Карл неуверенно кивнул. Неужели сейчас он невольно ввергнет отдел «Q» в пучину извлекаемых из волынки звуков, похожих на треск паяльного аппарата и рубленого хаггиса?[5] Только не это. Довольно было того, что иногда приходилось иметь дело с норвежцами. Но еще и шотландцы!..

— Мы посылали им несколько проб ДНК, взятых у задержанного в Вестре шотландца, ты помнишь. Это было дело Бака. Таким образом, они раскрыли дело об убийстве. Теперь они прислали нам кое-что новенькое. Точнее, посылку прислал нам полицейский из Эдинбурга по имени Гильям Дуглас. В посылке письмо, которое они обнаружили в бутылке. Проконсультировавшись с лингвистом, они оказались перед фактом, что письмо, скорее всего, из Дании. — Он поднял с пола коричневую картонную коробку. — И хотят услышать от нас, как поступить с делом, если нам удастся что-то обнаружить. Так что, Карл, вперед!

Он протянул коробку и сделал знак, чтобы ее забрали и ушли.

— И что мне с ней делать? — спросил Карл. — Может быть, отдадим в Почту Дании?

Якобсен улыбнулся.

— Весьма остроумно, Карл. Так уж получается, что работники нашей почты не специализируются на раскрытии тайн; скорее уж, они их сами создают.

— У нас там, внизу, сейчас полно работы.

— Да-да, Карл, несомненно. Но все-таки изучите, это всего лишь маленькая вещица. К тому же она отвечает всем критериям отдела «Q»: старая, непонятная, и никто не желает к ней притрагиваться.

Опять я получил одно из тех заданий, которые мешают мне прирасти голенями к ящику стола, подумал Карл, по дороге вниз прикидывая вес коробки.

И все-таки — часом больше, часом меньше, это вряд ли каким-то образом отразится на дружественных отношениях между Данией и Шотландией.


— До завтра я управлюсь, Роза мне поможет, — заверил Ассад, прикидывая в уме, в какой из трех стопок по системе Карла изначально лежало дело, которое сейчас он держал в руках.

Карл заворчал. Коробка из Шотландии стояла перед ним на столе. Дурные предчувствия не покинули его, и аура, окружавшая картонную упаковку в таможенной клейкой ленте, определенно не предвещала ничего хорошего.

— Так у нас новое дело? — с интересом спросил Ассад, приковав взгляд к коричневому параллелепипеду. — А кто открыл коробку?

Карл воздел указательный палец к потолку и проорал в коридор:

— Роза, иди уже наконец сюда!

Прошло пять минут, прежде чем она появилась. Существовал некий тщательно отмеренный промежуток, за который до нее доходил сигнал о том, кто определял, что делать и, в особенности, когда. К этому уже привыкли.

— Роза, что ты скажешь на то, чтобы получить свое первое самостоятельное дело? — Карл деликатно подтолкнул к ней коробку.

Он не видел ее глаз, спрятанных под иссиня-черной челкой, но едва ли они светились от радости.

— Наверняка что-то о детской порнографии или торговле людьми. Я угадала, Карл? Что-то, к чему ты сам не хочешь прикасаться. Так что мой ответ — спасибо, нет. Если у тебя у самого не хватает духа этим заняться, пускай наш маленький погонщик верблюдов повозит эту грязь по манежному кругу. А мне есть чем заняться.

Карл улыбнулся. Ни ругани, ни хлопанья дверями. Она практически в прекрасном настроении. Он вновь подпихнул коробку.

— Здесь письмо, которое долгое время пролежало в бутылке. Я его еще не видел. Мы можем хотя бы распаковать его вместе.

Роза сморщила носик. Скептицизм был ее верным спутником.

Карл отстранил картонные закрылки, стряхнул пенопластовые шарики, выудил бумажную папку и положил ее на стол. Затем еще порылся в пенопласте и обнаружил пластиковый пакет.

— А тут что? — спросила она.

— Полагаю, осколки бутылки.

— Они ее разбили?

— Нет, просто слегка разобрали на части. А в папке находится инструкция, по которой можно вновь ее собрать. Плевое дело для столь ловкой и рукастой девушки, как ты.

Роза показала ему язык и прикинула вес пакета.

— Не очень тяжелый. Какого размера она была?

Карл протянул ей папку с делом:

— Сама прочитаешь.

Она оставила коробку на столе и вышла в коридор. После этого наступило спокойствие. Через час рабочий день заканчивается. Он сядет на поезд до Аллерёда, купит по дороге бутылку виски и порадует Харди и себя самого — одному бокал с соломинкой, а другому с кубиками льда. Вечер обещает быть тихим.

Карл прикрыл глаза и не успел подремать и десяти секунд, как перед ним возник Ассад.

— Я кое-что обнаружил, Карл. Идем, покажу. Прямо здесь, на стене.

Душевное равновесие явно восстановится после нескольких секунд, проведенных вдали от окружающего мира, констатировал Карл сам себе, в каком-то изумлении опираясь на стену в коридоре, а Ассад тем временем с гордостью тыкал на одно из дел, висевших на доске.

Карл заставил себя вернуться в реальность:

— Повтори, Ассад. Я думал о чем-то другом.

— Я говорю, не кажется ли тебе, что начальнику отдела убийств стоит немного поразмыслить вот об этом деле в связи с пожарами в Копенгагене?

Карл убедился, что твердо стоит на ногах, и чуть приблизился к тому делу на стене, на котором располагался указательный палец Ассада. Дело четырнадцатилетней давности. Пожар с жертвой, возможно, поджог с целью убийства, в окрестностях озера Дамхус. Дело об обнаруженном трупе, настолько пострадавшем от огня, что ни время смерти, ни пол, ни даже ДНК не могло быть установлено. Еще больше усложнял дело тот факт, что не нашлось никаких пропавших без вести лиц, которых можно было соотнести с трупом. В конце концов, дело было прекращено. Карл прекрасно это помнил. Это было одно из дел Антонсена.

— Ассад, а почему ты думаешь, что оно имеет какое-то отношение к пожарам, бесчинствующим сейчас?

— Бесчинствующим?

— Происходящим сейчас.

— Потому! — воскликнул Ассад и указал на детализированную фотографию скелетных останков. — Это небольшое углубление на кости маленького пальца. Об этом есть кое-какая информация и вот тут. — Он открепил от доски папку с файлами и извлек страницу отчета. — Вот описание: «Как будто долгие годы на палец было надето кольцо, — говорится здесь, — углубление по всей окружности».

— Ну и?

— Но на маленьком пальце, Карл!

— И что?

— Когда я просматривал дела наверху, в отделе «А», все началось с обнаружения в первом пожаре трупа, у которого маленький палец вообще отсутствовал.

— Ладно. Но это называется мизинец — понял? Одно слово, Ассад.

— Да, а во втором пожаре у погибшего мужчины обнаружили канавку на маленьком пальце. Такую же, как и здесь.

Карл ощутил, как его брови поднимаются все выше.

— Думаю, тебе стоит пойти на третий этаж и доложить шефу отдела по убийствам все то, что ты сейчас рассказал мне.

Улыбка растянулась у Ассада от уха до уха.

— Я бы ни за что не заметил, если бы фотография все это время не висела на стене на уровне моего носа. Забавно, правда?


Кажется, непроницаемая броня иссиня-черного высокомерия Розы с новым заданием дала небольшую трещину. По крайней мере, она не швырнула материалы ему на стол, а сначала отодвинула пепельницу, а затем бережно, почти благоговейно положила письмо на столешницу.

— Почти ничего невозможно прочитать, — сказала она. — Очевидно, написано кровью, и постепенно кровь была растворена в сконденсировавшейся влаге и въелась в более глубокий слой бумаги. К тому же буквы довольно коряво написаны. Зато легко различить заголовок. Смотри, какой он четкий. «Помогите», написано наверху.

Карл нехотя наклонился вперед и взглянул на то, что осталось от печатных букв. Возможно, когда-то бумага была белой, но теперь приобрела коричневый оттенок. Во многих местах недоставало небольших фрагментов по периметру — вероятно, они были утрачены, когда письмо после своего морского путешествия было наконец развернуто.

— Какие исследования были проведены, есть там какая-то информация об этом? Где обнаружено? Когда?

— Они нашли бутылку практически у самых Оркнейских островов. Она застряла в рыболовной сети. Говорят, в 2002-м.

— В 2002-м?! То есть они явно не спешили передать его дальше.

— Бутылку забыли на подоконнике. Потому-то там и образовалось столько конденсата. Она стояла прямо на солнце.

— Шотландские недоумки, — проворчал Карл.

— К письму прилагается довольно бесполезный ДНК-профиль. Также есть несколько ультрафиолетовых снимков. Они постарались подготовить письмо как можно лучше. Смотри-ка, вот попытка пословной реконструкции содержания письма. Здесь можно кое-что прочитать.

Карл посмотрел на фотокопию и решил не озвучивать реплику о шотландских идиотах. Ибо, сравнив оригинал письма с более яркой и тщательно проработанной попыткой реконструкции того, что там могло бы быть написано, нельзя было не впечатлиться.

Карл смотрел на записку. Вероятно, на протяжении веков многие пленялись идеей отправить сообщение в бутылке, которое извлекут и прочтут на другом конце земного шара, и желали таким образом дать жизнь новой удивительной истории. Но не в случае с данной конкретной бутылкой, почувствовал он. Данная ситуация была ужасающе серьезной. Тут не ребячья шалость, не сосуд-разведчик, пущенный в увлекательное плавание, никакой гармонии и синего неба над головой. Это письмо было именно тем, за что себя выдавало.

Отчаянным призывом о помощи.

5

Когда он покидал ее, вся его обыденная жизнь оставалась позади. Он ехал двадцать километров на север от Роскиле к захолустной фермерской постройке, расположенной примерно посередине между их жилищем и домом на фьорде, вывозил из сарая фургон, парковал вместо него «Мерседес». Отпирал дверь, наскоро принимал ванну и тонировал волосы, переодевался, минут десять стоял у зеркала, готовясь к выходу, в шкафах отыскивал все необходимое и затем с багажом направлялся к светло-синему «Пежо Партнер», на котором осуществлял свои вылазки. Автомобиль был лишен каких-то особых примет — не слишком большой, не слишком маленький, номера не так чтобы жутко грязные, но в достаточной степени нечитаемые. Абсолютно анонимное транспортное средство, зарегистрированное на имя, которое он присвоил себе, когда приобретал свою ферму. Естественно, преследуя определенную цель.

К этому моменту он был полностью готов.

Несколько тщательных проверок в Интернете и государственных архивах, способы доступа к которым он изучил за прошедшие годы, предоставляли ему необходимую информацию о потенциальных жертвах. У него было при себе много наличных. На заправочных станциях и при въезде на мосты он расплачивался средними купюрами, а потому ему всегда удавалось избежать внимания камер видеонаблюдения. Он всегда старался держаться подальше от всего необычного.

В этот раз областью его интереса стала Центральная Ютландия. Здесь сконцентрировалось множество религиозных сект, к тому же прошло уже несколько лет с его последнего набега на этот район. Да, он сеял смерть, не забывая об осторожности.

В течение некоторого времени он наблюдал, но, как правило, ограничивался несколькими днями на одном и том же месте. В первый раз остановился у женщины в Хадерслеве, в последующие разы его приютила женщина в небольшом городке под названием Лённе. А потому риск быть узнанным в Виборгском округе, довольно отдаленном от этих населенных пунктов, был ничтожно мал.

Он выбирал между пятью семьями. Две из них являлись приверженцами Свидетелей Иеговы, одна — семья христиан-евангелистов, одна — Хранителей Греха и одна — последователи Церкви Матери Божией. На настоящий момент он склонялся к последней. Он приехал в Виборг около восьми вечера, возможно, слишком рано, принимая в расчет его намерения и учитывая размеры этого города; но никогда невозможно знать наперед, что может случиться.

Критерии для заведений, где он подыскивал себе женщин, подходящих на роль хозяек, оставались всегда одни и те же. Это должно было быть не слишком маленькое место, расположенное за пределами района, где все друг друга знают, не слишком облюбованное постоянными клиентами, не слишком запущенное, привлекательное для одинокой женщины определенного типа в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти пяти. Первое заведение, «Йулес Бар», оказалось чересчур тесным и мрачным, там было слишком много пивных бутылок и игровых автоматов. Следующий бар оказался поприличнее. Небольшой танцпол, набор достаточно разношерстных посетителей. То, что надо, если бы не гей, тут же примостившийся на ближайший стул. Даже если удастся найти здесь подходящую женщину, этот товарищ, несмотря на вежливый отказ, несомненно запомнит его, что совершенно не входило в его планы.

Лишь с пятого раза он нашел то, что искал. Даже надписи над барной стойкой подтверждали правильность выбора. Изречения «Кто больше молчит, тот сильнее кусает», «Снаружи хорошо, а в „Терминале“ лучше» и особенно «Лучшие души города обитают здесь» задавали нужный тон.

Довольно закрытый бар «Терминал» на улице под названием «Могильная», уже одиннадцать вечера, но народ разгорячен пивом «Ханкок Хойкер» и местным роком. Вот этих-то посетителей он и попробует на вкус до закрытия бара.

Он выбрал отнюдь не юную женщину, сидевшую у входа в зал с игровыми автоматами. Когда он заходил, она в одиночестве танцевала на крошечном танцполе, размахивая руками. Весьма приличная, не самая легкая добыча. Она затеяла серьезную охоту. Из разряда желающих связаться с мужчиной, на которого можно положиться. С тем, кто окажется достоин просыпаться рядом с ней на протяжении всей оставшейся жизни. И она не рассчитывала найти его здесь. Она пришла сюда с подругами с работы после утомительного рабочего дня, именно так. Это было понятно сразу. Точь-в-точь то, что требовалось.

В кабинке для курения стояли две ее фигуристые коллеги, то и дело вертелись и хихикали; остальная публика была неравномерно распределена между столиками. Видимо, посетители полностью обновлялись за небольшой временной интервал. В любом случае, как он успел понять, окружающие едва ли смогли бы описать его сколько-нибудь подробно спустя всего несколько часов.

Он пригласил ее на танец после пятиминутного визуального контакта. Она оказалась не сильно пьяной. Хороший знак.

— Говоришь, ты не из этих краев, — сказала она, остановив взгляд на его брови. — Что же ты делаешь в Виборге?

От нее приятно пахло, взгляд был твердым. Легко можно было догадаться, что именно она желала услышать в ответ. Ему нужно было сказать, что он приезжает в этот город довольно часто. Что Виборг ему нравится. Что у него хорошее образование и он одинок. Вот это все он и выдал. Спокойно, тихо, по порядку. Да он бы мог сказать все, что угодно, лишь бы сработало.

Спустя два часа они лежали в ее постели. Она — более чем удовлетворенная, а он — с уверенностью в том, что сможет прожить у нее несколько недель, прежде чем она станет задавать ему более навязчивые вопросы, чем обычно: действительно ли она ему нравится и настроен ли он на серьезные отношения.

Он избегал пробуждать в ней лишние надежды. Держался застенчиво, так что она не могла знать, из каких глубин личности появляются на свет его запоздалые ответы.

На следующее утро он встал в половине шестого, как и планировал, привел себя в порядок, осторожно покопался в ее вещах, узнав о ней много чего, прежде чем она начала потягиваться в постели. Разведена, как ему уже было известно. Взрослые дети, давно покинувшие родительский дом. И, само собой разумеется, сравнительно приличная и вполне ответственная должность в коммуне, которая, столь же само собой разумеется, отбирала у нее все силы. Ей было пятьдесят два года, и к настоящему моменту она оказалась готова ввергнуть свою жизнь в пучину приключений.

Прежде чем поставить поднос с кофе и тостами на постель рядом с ней, он приоткрыл шторы, чтобы она могла оценить его улыбку и свежий вид.

Затем она крепко прижалась к нему. Чувственно-уступчиво, с более явно очерченными ямочками на щеках, чем прежде. Она погладила его по щеке и хотела поцеловать шрам за ухом, но не успела до того, как он взял ее за подбородок и задал вопрос:

— Мне лучше разместиться в отеле «Палас» или вечером снова прийти к тебе?

Ответ был дан. Она снова нежно приникла к нему и сказала, где лежит ключ, а потом он отправился к фургону и покинул квартал таунхаусов.


Выбранная им семья имела возможность срочно заплатить миллионный выкуп, который он намеревался у них потребовать. Возможно, потребуется продажа акций, несмотря на то, что сейчас не самое подходящее для этого время, но зато эта семья в высокой степени консолидирована. Несомненно, кризисный период затруднял осуществление прилично оплачиваемых преступлений, однако, если подходить к выбору жертв с особой тщательностью, всегда можно найти выход. Во всяком случае, он рассчитывал, что у этой семьи найдутся возможности и желание удовлетворить его требование, и сделать это без лишней огласки.

Теперь с помощью своих наблюдений он хорошо изучил семью. Посетил их общину, после службы осторожно пообщался с родителями. Выяснил, сколько времени они являются членами секты, каким образом сформировалось их состояние, сколько у них детей и как их зовут, а также в общих чертах ознакомился с их распорядком дня.

Семья жила на окраине Фредерикссунда. Пятеро детей в возрасте от десяти до восемнадцати лет. Все живут вместе и являются активными членами Церкви Матери Божией. Двое старших посещают гимназию в Виборге, остальные на домашнем обучении у матери, бывшей учительницы из «Твинда»[6] сорока с лишним лет, которая в отсутствие иного неизбывного жизненного наполнения посвятила себя Богу. Именно она заправляла в доме, захватив светскую и духовную власть. Ее муж, будучи на двадцать лет старше, являлся одним из самых успешных коммерсантов в районе. Несмотря на то, что он жертвовал половину дохода в пользу Церкви Матери Божией, что обязаны были делать все приверженцы секты, денег оставалось немало. Все дело было в машинопрокатной станции, представлявшей собой невиданную роскошь для его собственного поколения. Зерно продолжало расти, даже когда банки заходили в тупик.

Единственной проблемой с данной семьей было то, что второй сын, который являлся приоритетным кандидатом, начал ходить на карате. Поводом нервничать являлся отнюдь не страх перед сколь-нибудь серьезной угрозой со стороны парнишки, а то, что он отсрочит выполнение плана.

Ибо именно о четких сроках шла речь, когда начинало попахивать жареным. Всякий раз.

Если не брать в расчет этот факт, в остальном второй сын и средняя дочка, четвертый ребенок по счету, обладали всем тем, что необходимо для успеха задуманного. Инициативные, они были наиболее выдающимися из детей и в большей степени, нежели остальные, задавали тон. Явно как зеницы ока для своей матери. Они являлись верными приверженцами Церкви Матери Божией, в то же время зачастую были склонны к бунту. Такие либо однажды занимают высшие посты в общине, либо подвергаются остракизму. Верующие и в то же время жизнерадостные. Идеальное сочетание.

Возможно, нечто похожее на то, каким он сам когда-то был.


Он припарковал фургон в некотором отдалении у изгороди между деревьями и сидел, не отводя от глаз бинокля, в моменты пауз в процессе домашнего образования наблюдая за детьми, когда они играли в саду рядом с фермой. У девушки, которую он выбрал, очевидно, было что-то припрятано в углу под деревьями. Что-то не предназначенное для чужих взглядов. Продолжительное время она стояла на коленях в высокой траве и копошилась там. Очередное подтверждение тому, насколько верен оказался его выбор.

Она делает что-то, чему не придают значения ее мать и предписания Церкви Матери Божией, подумал он и кивнул сам себе. Господь всегда подвергает испытанию лучшую овцу в стаде, и эта Магдалена, двенадцатилетний подросток, не является исключением.

Он провел еще несколько часов в фургоне, откинувшись на спинку сиденья и наблюдая за фермой, своим изгибом выдававшейся в Стангхеде. С помощью бинокля ему удалось ясно разглядеть модель ее поведения. Всякий раз, когда наступал очередной перерыв, она большую часть времени проводила в углу сада наедине с собой, а как только мать звала на следующий урок, что-то старательно прикрывала.

В целом девочке-подростку из семьи, посвятившей себя Церкви Матери Божией и всему ее существу, надо было уважать и соблюдать много чего. Танцы, музыка, любые печатные издания, помимо собственных брошюр секты, алкоголь, общение с лицами, не принадлежащими этой церкви, домашние животные, телевизор, Интернет — все было под запретом, и наказание за нарушение запретов было суровым: изгнание из семьи и из общины.

Он уехал, прежде чем два старших сына вернулись домой, с ощущением того, что семья вполне подходит ему. Теперь он собирался также еще раз пройтись по счетам фирмы и налоговым декларациям главы семейства, а следующим утром вновь выберется в укромное местечко у изгороди и, насколько представится возможным, проследит поведение избранных им детей.

Скоро путь назад будет отрезан, и ему доставляла удовольствие эта мысль.


Ее звали Исабель, женщину, приютившую его, но сама она едва ли была под стать своему экзотичному имени. Шведские детективы на полках, диски Анны Линнет. Она не съезжала на обочину с основного пути.

Он взглянул на часы. Она может приехать домой через полчаса. А значит, есть время проверить, не поджидают ли его здесь неприятные сюрпризы. Он сел за письменный стол, включил ее ноутбук, слегка поворчал, когда на экране возник запрос пароля, сделал шесть-семь неудачных попыток, после чего приподнял картонную подстилку, под которой обнаружил маленькую бумажку со всевозможными паролями — от аккаунта на сайте знакомств и интернет-банкинга до электронной почты. Тут редко случался промах. Такие, как она, преимущественно пользуются датами рождений, именами детей или собак, номерами телефонов или просто рядом чисел, чаще всего нисходящим, а если и не так, то предпочитают на всякий случай записывать коды. Очень редко случалось, что листок лежал на расстоянии более полуметра от клавиатуры. Ведь вставать лишний раз никому не хочется.

Он зашел в раздел переписки на сайте знакомств и с удовлетворением констатировал, что в его лице она нашла мужчину, которого искала уже давно. Возможно, несколькими годами младше, чем рассчитывала, но какая женщина будет против такого недостатка?

Он просмотрел список контактов в «Аутлук Экспресс». Одно имя чаще других встречалось в почтовых папках. Его звали Карстен Йонссон. Брат или бывший муж, не так существенно. Гораздо важнее было то, что этот адрес принадлежал домену politi.dk.

Этого только и не хватало, подумал он. Когда придет время, ему нужно будет остерегаться насильственных действий, а вместо этого говорить в ее адрес ругательства и разбрасывать повсюду грязное белье, ведь именно подобное поведение в ее анкете на сайте знакомств было описано как неприемлемое в другом человеке.

Он взял небольшую флешку фирмы Blue Tinum и воткнул ее в USB-порт; «Скайп», гарнитура, адресная книга — всё в одном. Набрал номер мобильного телефона своей жены.

В это время она обычно ходила по магазинам. Неизменно. Он попросит ее купить бутылку шампанского и положить в холодильник.

После десятой попытки он нахмурился. Раньше никогда не случалось, чтобы она не отвечала. Если его жена и была к чему-то привязана, так это, несомненно, к мобильнику.

Он снова набрал номер. И опять тщетно.

Наклонился вперед и уставился в клавиатуру, лицо его начинало гореть.

Он надеялся, что у нее найдется действительно хорошее объяснение. Ибо если вдруг обнаружатся прежде неведомые ему стороны ее личности, ему придется открыть совершенно новые грани своей собственной.

А этого он ей не пожелал бы.

6

— Да, должен сказать, что наблюдение Ассада дало нам пищу для размышлений, Карл, — признался начальник отдела убийств, накидывая на плечи кожаную куртку. Спустя десять минут он будет стоять на углу одной из улиц в Северо-Западном квартале и изучать пятно крови, оставшееся после ночной перестрелки. Карл не завидовал ему.

Мёрк кивнул:

— То есть ты вслед за Ассадом считаешь, что существует связь между пожарами?

— Одинаковые углубления в фалангах мизинцев у жертв двух пожаров из трех. Да, это определенно заставляет задуматься. Но давай посмотрим. В данный момент материал находится на судебно-медицинской экспертизе, так что скоро они дадут ответ. Но вот нос, Карл…

Он слегка коснулся характерной выдающейся части своего лица. Не многие носы на протяжении веков совались в такое огромное количество нечистых дел. Да, Ассад и Якобсен явно правы. Тут прослеживалась связь. Он и сам это видел.

Карл немного повысил градус бодрости в своем голосе. Это далось ему не так уж легко, учитывая, что часы показывали начало одиннадцатого утра.

— Так значит, если я верно понял, мы передаем дело вам.

— Да, пока да.

Карл кивнул. Затем он направился прямиком в подвал и пометил старое дело о пожарах как закрытое для отдела «Q».

Лишь бы приукрасить статистику.


— Карл, иди сюда. Роза кое-что хочет тебе показать, — прогремело так, словно целая стая обезьян-ревунов с Борнео захватила нижний этаж. Ассад явно не страдал катаром горла.

Он стоял с широкой улыбкой, держа в руках стопку ксерокопий. Причем не из журналов, насколько Карл мог судить. Скорее, это были увеличенные фрагменты какого-то изображения, которое в лучшем случае можно было назвать нечетким.

— Смотри, что она придумала.

Ассад указал в глубь коридора на перегородку, только что выстроенную рабочим для защиты их от асбеста; точнее, он указал на то место, где она должна была быть. Ибо в реальности и сама перегородка, и дверь в ней были напрочь залеплены множеством отксеренных страничек, тщательно скрепленных в одно целое. Если бы кому-то понадобилось пройти за перегородку, ему пришлось бы воспользоваться ножницами.

Даже с расстояния в десять метров было понятно, что речь шла о гигантской копии записки из бутылки.

«ПОМОГИТЕ» — гласила надпись посреди подвального коридора.

— Всего шестьдесят четыре листа А4. Здорово, правда? Я как раз несу пять последних. Двести сорок в высоту и сто семьдесят в ширину. Много, да? Правда, она просто суперумная?

Карл приблизился на пару метров, Роза лежала кверху попкой, готовая прикрепить в нижний угол страницы, принесенные Ассадом.

Сначала Мёрк посмотрел на попку, а затем на полотно. Многократное увеличение масштаба имеет свои преимущества и недостатки, сразу понятно. Участки, где буквы въелись в бумагу, оказались невероятно размытыми, а вот другие области, изначально с практически нечитаемыми непонятными буквами, которые шотландские реставраторы попытались восстановить, вдруг обрели какой-то смысл.

Короче говоря, теперь открылось как минимум двадцать дополнительных букв, которые можно было прочитать.

Роза на секунду повернулась к нему, проигнорировав его приветственный жест, и выдвинула стремянку в центр коридора.

— Залезай, Ассад. Теперь я скажу, где расставить точки, ладно?

Она отодвинула Карла в сторону и заняла ровно то место, где он только что стоял.

— Не очень нажимай, Ассад. Чтобы можно было стереть.

Тот кивнул со стремянки, держа наготове карандаш.

— Начни с «Помогите» перед «ен». Мне кажется, я вижу там три отдельных пятна. Ты согласен?

Ассад и Карл смотрели на пятна, подобно фиолетовым барашкам-облакам расположившемся в непосредственной близости от букв «е» и «н».

Наконец Ассад кивнул и поставил по точке у каждого из трех пятен.

Карл отодвинулся чуть в сторону. Похоже на правду. Под четким заглавным словом «Помогите» действительно располагались три расплывчатых пятна, предшествовавшие двум видимым буквам. Морская вода и конденсат сделали свое дело. Три буквы, написанные кровью, давным-давно растворились и впитались в бумажную массу. Знать бы, какие именно…

Мёрк мгновение наблюдал за сценой Розиного руководства над Ассадом. Утомительное занятие. Да и когда наконец оно будет завершено, к чему все это приведет? К бесконечным часам гаданий. И ради чего? Бутылке может быть несколько десятков лет. Кроме того, сохранялась возможность того, что это была всего лишь грубая шалость. Буквы казались настолько беспомощными, словно были написаны детской рукой. Несколько бойскаутов и маленькая царапина на пальце. Вот и готово. И все же?

— Прямо не знаю, Роза, — осторожно начал он. — Может, стоит просто забыть об этом? В конце концов, у нас полно другой работы.

Он прекрасно видел, какое действие оказала его реплика. Ее тело задрожало. Спина превратилась в трясущееся желе. Если заранее не знать, можно было подумать, что сейчас грянет хохот. Но Карл знал Розу, а потому отступил назад, всего лишь на один шаг, достаточный, однако, чтобы взрывная тирада из извергнутых с шипением бранных слов не сбила его с ног.

То есть она недовольна его вмешательством. Он не настолько непонятлив.

Карл кивнул. Как уже было сказано, полно другой работы. Он имел на примете по крайней мере пару важных дел, которые при удачном размещении полностью помогут скрыть лицо, пока он, воспользовавшись удобным случаем, примется реализовывать неудовлетворенную потребность в сне. А остальные тем временем пускай поиграют в бойскаутов.

Роза зафиксировала его малодушное отступление, медленно повернувшись и вперив в него свои зрачки, разящие с феноменальной точностью.

— Но выдумка замечательная, Роза. Действительно потрясающе, — поторопился выпалить Карл.

Однако Роза не клюнула на этот подхалимаж.

— У тебя есть два варианта на выбор, Карл, — прошипела она, пока Ассад вращал глазами, стоя на стремянке. — Либо ты заткнешься, либо я проваливаю домой. Я ведь могу прислать сюда свою сестру-близняшку, и тогда знаешь что?

Карл покачал головой. Он был совсем не уверен, хочет ли знать.

— Ну да, она явится с тремя детьми и четырьмя кошками, четырьмя постояльцами и полнейшей дрянью-мужем, да? Вот тогда в твоем офисе будет настоящее столпотворение. Таков твой ответ?

Она уперлась кулаками в бока и наклонилась к нему.

— Я не знаю, кто наплел тебе всю эту чепуху. Ирса живет вместе со мной, и у нее нет ни кошек, ни постояльцев.

В ее глазах, обведенных черными тенями, так и горело: «Придурок!»

Защищаясь, Мёрк поднял перед собой руки.

Кресло из офиса кротко манило к себе.


— Что там она говорила про свою сестру-близняшку, Ассад? Роза раньше угрожала подобным образом?

Ассад сделал несколько шагов вверх по лестнице, ведущей на ротонду, и Карл успел почувствовать, как ноги его наливаются свинцом.

— О, не воспринимай это так близко к сердцу. Роза подобна песку на верблюжьей спине — некоторым людям он попадает в задницу и зудит, а некоторым — нет. Все зависит от того, насколько ты толстокожий. — Он повернулся к Карлу, обнажив два белоснежных ряда безупречных зубов. Если чья задница с течением времени и покрылась броней из толстой кожи, то, несомненно, его.

— Она рассказывала мне о своей сестре. Я запомнил, что ее зовут Ирса, потому что созвучно Ирме. Мне показалось, они не такие уж близкие друзья, — добавил Ассад.

«Ирса? Неужели еще существуют люди с таким именем?» — думал Карл, пока они поднимались на третий этаж и его сердечные клапаны своим танцем словно издевались над ним.

— Привет, парни, — раздался удивительно знакомый голос из-за загородки. Значит, Лиза вернулась в их ряды. Сорокалетняя Лиза с телом в отличной форме и мозговыми клетками под стать. Настоящая радость для всех органов чувств, чего не скажешь о фру Серенсен, которая мягко улыбнулась Ассаду и подняла голову, как потревоженная кобра, на Карла.

— Лиза, расскажи господину Мёрку, как здорово вы с Франком съездили в Штаты, — старая карга зловеще улыбнулась.

— В другой раз, — поспешно ответил Карл, — Маркус ждет.

Он попытался потянуть Ассада за рукав.

Черт бы тебя побрал, Ассад, думал Карл, пока инфракрасные губы Лизы, сияющей от радости, повествовали о целом месяце путешествий по Америке с почти увядшим мужчиной, который неожиданно возник, подобно бизону, в двуспальной кровати автокемпера. Эти картины Карл изо всех сил старался отогнать от себя, как и мысли о собственном вынужденном целибате.[7]

Черт бы побрал фру Серенсен, думал он. Чертов Ассад и чертов мужик, подцепивший Лизу. И, наконец, чертовы эти «Врачи без границ»,[8] выманившие Мону, эпицентр его желания, в черную Африку.

— Когда возвращается домой твой психолог, Карл? — поинтересовался Ассад у двери в комнату для брифингов. — Как там ее, Мона?..

Карл проигнорировал издевательскую улыбку Ассада и открыл дверь в офис начальника отдела убийств. Здесь уже сидела большая часть отдела «А» и потирала глаза. Они провели несколько непростых дней в общественной трясине, но теперь догадка Ассада вытянула их на свет божий.

Марку Якобсену понадобилось десять минут на информирование руководителей групп, и оба они с Ларсом Бьерном проявляли некоторый энтузиазм. Несколько раз даже упомянули Ассада, и все эти несколько раз на его довольное лицо обращались прищуренные глаза, за которыми разрасталось изумление перед тем фактом, что этот черножопый уборщик вдруг очутился среди них.

Однако никто не посмел задать ни единого вопроса. Ведь, в конце концов, именно Ассад обнаружил, что между старыми и недавними пожарами действительно существует связь. У всех тел, обнаруженных на пепелищах, было углубление на нижнем участке фаланги мизинца левой руки, за исключением случая, когда мизинец отсутствовал вовсе. Причем оказалось, что патологоанатомы во всех делах внесли эти сведения в отчет, однако на совпадение просто не обратили внимания.

Вскрытия указывали на то, что двое погибших носили на мизинцах кольца. Причем углубления в костях образовались не в результате перегрева металла колец при пожаре, утверждали судмедэксперты. Более вероятной версией являлось то, что сгоревшие носили кольца с ранней юности, поэтому те оставили след до самой костяной ткани. Возможно, эти кольца несли некую культурологическую функцию, подобно китайскому заключению ног в колодки, таково было одно из предположений; другое гласило, что это могло быть связано с каким-то ритуалом.

Маркус Якобсен кивал. Да-да, нечто в этом роде. Ту или иную форму братства нельзя было исключать. Если кольцо однажды надевалось, потом его больше не снимали.

Другое дело, что не на всех трупах эти пальцы уцелели. На то могло быть множество причин. Отрубание, к примеру.

— Теперь осталось только выяснить, кто и зачем, — подвел итог заместитель начальника Ларс Бьерн.

Почти все закивали, кое-кто вздохнул. Ну да, осталось только выяснить это, а что может быть проще?

— Отдел «Q» проинформирует нас, если им удастся найти дополнительные параллельные дела, — сказал начальник, и один из детективов, который явно не будет участвовать в этом деле, хлопнул Ассада по плечу.

И вот они вновь оказались в коридоре.

— Ну, так что там у нас с Моной Ибсен, Карл? — продолжило чудовище ровно там, где остановилось. — Надеюсь, тебе удастся заполучить ее к себе домой, прежде чем твои шарики нальются, как пушечные ядра?


В подвале в основном все оставалось по-прежнему. Роза поставила табурет перед стеной с сообщением из бутылки и теперь сидела на нем, настолько глубоко погрузившись в размышления, что складки на ее лице можно было увидеть практически со спины. Очевидно, она никак не могла продвинуться дальше.

Карл поднял глаза на гигантскую копию. Совсем не простое задание. Отнюдь.

Роза аккуратно обвела буквы красным спиртовым маркером. Вероятно, не самое разумное решение, но это дало лучший обзор, он сразу заметил.

Кокетливым движением она провела изрядно перепачканными маркером пальцами с более-менее ровными ногтями по черным волосам, напоминавшим птичье гнездо, пригладив их. Чуть позже она, видимо, накрасит ногти черным лаком. Она имела такое обыкновение.

— Какой смысл это дает? Здесь вообще есть хоть какой-то смысл? — спросила Роза, когда Карл попытался прочитать.

Вот что получилось:

ПОМОГИТЕ

. ен….. вравл………. п… тили

. ас… ати. и…. сно. ст. но…… у… ут. оп…..

Бал….. — Челов…. р… 18……………. волос..

…………… — У него……. прра…. к….

… син….. гон Папа……. ммы… ним — Фр. д..

….. с Б —… урож…………. — .о… убъ… нас —

…. rу……….. о………… rst……

брат — Мы ехали….. час……. у… вад…..

.. мы……… З…. пл…… хн… — …… е…

……… r… рю. г… — ……………..

.. лет

П…….

Как уже говорили, крик о помощи, кроме того, упоминается какой-то мужчина, отец и прогулка. Подписано «П». И это все. Да уж, смысла тут маловато.

Что все-таки произошло? Где, когда и почему?

— Уверена, что это адресант, — сказала Роза, ткнув маркером в букву «П» в самом низу.

Откровенной тупицей она не была.

— Кроме того, я уверена, что это имя состоит из двух слов, в каждом из которых по четыре буквы, — добавила она и постучала по карандашной маркировке, сделанной Ассадом.

Карл перевел взгляд с ее ногтей, испачканных маркером, на точки, поставленные на записке из бутылки. Кто знает, уместна ли сейчас проверка зрения? Почему это она так уверена, что тут два раза по четыре буквы? Потому что Ассад поставил несколько точек на нескольких пятнах? По его-то мнению, вариантов было множество.

— Я сверила с оригиналом и обсудила с техническим специалистом из Шотландии. Мы полностью сошлись. Два раза по четыре буквы.

Карл кивнул. Технический специалист из Шотландии, говорит. Прекрасно! Она могла с таким же успехом обсудить все с гадалкой из Рейкьявика в черно-белых одеяниях. На его взгляд, большая часть письма представляла собой всего лишь неразборчивую мазню, что бы кто ни говорил.

— Я убеждена, что записка написана лицом мужского пола. Если исходить из того, что в подобной ситуации вряд ли кому-то придет в голову подписываться своим прозвищем, мне не удалось отыскать ни одного датского женского имени, которое начиналось бы на «П» и состояло из четырех букв. А если исключить датские, я смогла найти только следующие женские имена: Пака, Пала, Папа, Пеле, Пета, Пииа, Пили, Пина, Пинг, Пири, Поси, Прис, Пруэ.

Она перечислила их за одну секунду, даже ни разу не заглянув в свои записи. Какая же она все-таки чудная, эта Роза.

— Папа — какое-то странное имя для девочки, — проворчал Ассад.

Она дернула плечом. Опять двадцать пять. Ни одного датского женского имени на «П» из четырех букв, она же сказала. Исключено.

Карл посмотрел на Ассада, все лицо которого оказалось расчерчено многочисленными тиреобразными морщинками. Ни у кого не получилось бы думать столь пленительно наглядно, как у этого существа, отдающего себя без остатка.

— В то же время и мусульманского имени быть не может, — изрек он чуть позже с чересчур напряженным видом. — По крайней мере, мне не приходит в голову ничего, кроме Пари, а это имя иранское.

Карл удрученно скривился.

— Угу. А иранцев в Дании днем с огнем не найдешь, правда? И все же зови этого человека Поул или Паул, какое это было бы облегчение! Тогда мы бы отыскали его как раз плюнуть.

Тут морщины на лбу Ассада прорезались еще глубже.

— Ты сказал плюнуть? А куда?

Карл сделал глубокий вдох. Надо будет отправить своего младшего помощника к своей бывшей жене. Тогда он очень быстро выучит поговорки, от которых его огромные глаза полезут на лоб.

Карл взглянул на наручные часы.

— Ну ладно, пускай его зовут Поул, сойдемся на этом. Я пойду отдохну четверть часика, а вы пока найдете автора письма.

Роза попыталась проигнорировать его тон, однако ноздри ее широко растопырились.

— Ну да, Поул — явно хороший вариант. Как и Пиет, или Пеер, с двумя «е», конечно, Пэер, непременно через «э», или Петр. А также Пиит, Пиет или Пхил. Так много вариантов, Карл. У нас теперь мультиэтническое общество, вокруг столько новых имен. Пако, Паки, Палл, Паже, Паси, Педр, Пепе, Пере, Перо, Перу…

— Черт, Роза, хватит уже. Тут тебе не именной регистр. И что ты имеешь в виду под Перу? Это, кажется, страна, а не имя…

— …Пети, Пинг, Пино, Пиус…

— Пиус? Да, не забудь про пап.[9] Они ведь…

— Понс, Пран, Птах, Пакх, Пири.

— У тебя всё?

Она промолчала.

Карл снова посмотрел на подпись на стене. Как бы там ни было, но сказать что-то помимо того, что сообщение было написано кем-то, чье имя начиналось на «П», не представлялось возможным. Но кем же был этот самый «П»? Вряд ли это Пиит Хайн.[10] Тогда кто?

— Ведь имя может быть и двусоставным, Роза. Ты уверена, что между словами нет тире? — он показал на стершуюся область. — Так что тут вполне может быть написано Поул-Эрик или Пако-Паки или Пили-Пинг.

Он попытался зафиксировать свой улыбающийся взгляд на лице Розы, но она была далека от такого рода заискиваний, ну и черт с ней.

— Ну, тогда давайте оставим в покое гигантское письмо, пусть себе висит, а мы тем временем возьмемся за более конкретные задачи, а у Розы заодно появится время на то, чтобы выкрасить испорченные ногти в черный цвет, — подытожил Карл. — Никто ведь не мешает нам время от времени бросать взгляд на эту грязь, проходя мимо. Возможно, мимоходом на нас снизойдет озарение. Точно так же, как кроссворд спокойно лежит в туалете и дожидается следующего раза.

Роза и Ассад взглянули на него с недоумением. Кроссворд в уборной? Очевидно, они так долго не сидели на унитазе.

— Впрочем, нет, наверное, не стоит оставлять письмо висеть на перегородке, все-таки здесь бывают люди. Часть архива находится за дверью, как вам известно. Старые дела, наверняка вы в курсе?

Он развернулся на сто восемьдесят градусов и отправился прямиком к своему офису с удобным креслом, которое давно ожидало его. Ему удалось преодолеть ровно два метра, прежде чем резкий голос Розы вонзился ему в спину:

— Карл, повернись-ка сюда.

Он медленно обернулся и увидел, что она стоит и указывает на свой труд.

— Если ты считаешь, что у меня уродливые ногти, то я ничего не буду с ними делать, ясно? И еще — ты видишь слово на самом верху?

— Да, Роза. На самом деле, это единственное, что я отчетливо вижу. Довольно разборчиво там написано: «Помогите».

Она в предупреждающем жесте подняла перед ним разукрашенные черным маркером пальцы.

— Отлично. Именно это слово тебе в первую очередь придет в голову прокричать во всю глотку, если ты посмеешь убрать хоть один листок, понял?

Он избежал ее бунтующего взгляда и помахал напоследок Ассаду.

Вероятно, скоро пора будет проявить свой характер.

7

Глядя на свое отражение в зеркале, она думала о том, что заслужила в жизни большего. С идеальной персиковой кожей она по-прежнему могла бы исполнять роль спящей красавицы в школе городка Тюрегод. Раздеваясь, она все так же приятно удивлялась виду своего тела. Только, осознавая все это, ей непросто было справиться с одиночеством, ох как непросто.

Они слишком отдалились друг от друга. Он совсем перестал с ней видеться.

Когда он возвращался, она все собиралась попросить, чтобы он больше не оставлял ее, что есть другие виды деятельности. Хотела как следует узнать его, понять, чем он занимается, и настоять на том, чтобы он просыпался с ней каждое утро.

Все это она собиралась сказать ему.


В прежние времена неподалеку от Тофтебаккена располагалась небольшая свалка, на территории, предназначавшейся для психбольницы. Теперь отсюда исчезли гнилые матрасы с опилками и проржавевшие ножки от кроватей, и на их месте образовался оазис с обширным видом на фьорд и самым шикарным жильем в городе.

Здесь она любила стоять, скользя расфокусированным взглядом по светлой гавани с лодками и тенистой роще в направлении непрестанно меняющегося голубого фьорда.

Пребывая в таком месте и в подобном состоянии, легко сбросить с себя ответственность за случайности, происходящие в жизни. Возможно, именно поэтому она согласилась на предложение вместе выпить кофе, поступившее от молодого человека, подъехавшего к ней на велосипеде. Он жил в том же районе, что и она, и прежде они не раз приветствовали друг друга кивком в «Фётексе». Теперь они стояли рядом.

Она бросила взгляд на часы. Сына нужно было забирать только через два часа, так что времени оказалось предостаточно, да и что плохого в том, чтобы выпить чашечку кофе?

Но она совершила ужасную ошибку.


По вечерам она сидела, как старая дева, и раскачивалась на стуле. Прижимала руки к диафрагме и старалась унять мышечные сокращения. То, что она совершила, абсолютно неприемлемо. Неужели она действительно настолько выпала из действительности? Словно этот симпатичный мужчина ее загипнотизировал. Уже спустя десять минут она выключила мобильник и начала рассказывать о себе. А он все слушал.

— Миа, красивое имя, — сказал он.

Она так давно слышала свое имя, произнесенное вслух, что теперь оно прозвучало каким-то чужим. Ее муж никогда не называл ее по имени. Ни разу.

Этот парень оказался таким простым. Он спрашивал ее напрямую и отвечал столь же бесхитростно. Он был солдатом, звали его Кеннет, у него были красивые глаза, и когда он на виду у двух десятков окружающих накрыл своей ладонью ее руку, это ничуть не показалось ей неуместным. Нежно притянул к себе через кофейный столик и не собирался выпускать.

А она даже никак не воспротивилась этому.

Затем помчалась в ясли, ощущая рядом его присутствие.

Теперь ни поздний час, ни темнота не могли привести ее дыхание в нормальный ритм. Ей по-прежнему оставалось только кусать губы. Выключенный мобильник лежал на журнальном столике и с укором смотрел на нее. После кораблекрушения она попала на остров, лишенный какой бы то ни было точки обзора. Не у кого спросить совета. Некого молить о прощении.

Как же быть дальше?


Наступило утро, а она все еще сидела со спутанными мыслями, с вечера не успев даже раздеться. Вчера, когда она беседовала с Кеннетом, муж звонил ей на мобильный. Это она точно установила. Три пропущенных вызова, высветившихся на дисплее, неминуемо потребуют объяснения. Он позвонит ей и спросит, почему она не ответила, а после того, как она изложит свою лживую историю, он непременно разоблачит ее — этого она опасалась, как бы правдоподобно ни прозвучало объяснение. Он умнее, старше и опытнее, чем она. Он обязательно почувствует обман, и потому все ее тело уже тряслось от страха.

Обычно он звонил без трех минут восемь, непосредственно перед тем, как они с Бенджамином выходили из дома, садились на велосипед и уезжали. Сегодня она хотела поступить иначе и выехать на несколько минут раньше. Он мог бы вогнать ее в стресс, но этого нельзя было допустить. С самого начала все пойдет по-другому.

Она уже взяла сына на руки, когда телефон на столе предательски начал жужжать, завертевшись вокруг своей оси. Это маленькое, всегда доступное окошко в мир.

— Привет, дорогой! — сказала она как ни в чем не бывало, чувствуя, как пульс отдается в барабанных перепонках.

— Я пытался дозвониться до тебя несколько раз. Почему ты не перезвонила?

— Я как раз собиралась, — вырвалось у нее. Ну вот, он ее уже подловил.

— Ну конечно. Ты ведь уже собралась выходить с Бенджамином, я в курсе. Без одной минуты восемь. Я тебя знаю.

Она задержала дыхание и осторожно поставила мальчика на пол.

— Он сегодня немного приболел. Ты знаешь, с зелеными соплями не разрешают посещать ясли. Мне кажется, у него небольшая температура.

Она медленно вздохнула, все тело умоляло о глотке кислорода.

— Ну-ну.

Ей совсем не понравилась последовавшая пауза. Он ждал, что она что-то скажет? Не упустила ли она что-либо из виду? Попыталась сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь. На каком-нибудь предмете за двойными рамами стекол. На колышущейся глади моря. На голых ветвях. На людях, спешащих на работу.

— Я вчера звонил не один раз. Ты слышала, я уже говорил? — спросил он.

— Да-да. Извини, милый, мобильный забарахлил. Мне кажется, скоро придется менять батарею.

— Я заряжал его буквально во вторник.

— Да, вот именно, в этот раз он разрядился очень быстро. Уже через два дня, что странно.

— И ты сама его зарядила? Разобралась?

— Ну да.

Она позволила себе слегка беззаботно улыбнуться. Хотя это далось нелегко.

— Оказалось проще простого. Я ведь много раз видела, как ты подсоединял зарядку.

— Я думал, ты не знаешь, где лежит зарядное устройство.

— Ну да.

У нее задрожали руки. Он понял — тут что-то не так. В следующую секунду он спросит, откуда она взяла это проклятое устройство, а она и понятия не имела, где оно хранится.

«Быстрее думай, быстрее!» — стучала у нее в голове одна фраза.

— Я… — она повысила голос. — Нет, Бенджамин, не надо.

Она ногой пихнула малыша, так что он заверещал. Затем сверкнула глазами и толкнула его снова.

И к моменту, когда раздался вопрос — «Так где же ты нашла зарядку?», — ребенок наконец расплакался.

— Давай созвонимся попозже, — обеспокоенно сказала она. — Бенджамин ушибся.

Она захлопнула телефон, опустилась на корточки и сняла с мальчика комбинезон, целуя в щечку и шепча утешения:

— Ну, ну, Бенджамин. Прости, прости, прости. Мама немножко потолкалась. Нe хочешь печеньку?

Малыш всхлипнул, тут же простил ее, и в его грустных глазах выразилось горькое согласие. Она сунула ему в руки книжку с картинками, а сама пыталась прикинуть последствия свершившейся катастрофы: площадь их дома насчитывала триста метров, а зарядное устройство для телефона занимало пространства не больше, чем сжатый кулак.


Спустя час на первом этаже не осталось ни единого ящика или полочки, ни одного предмета мебели, который бы не был подвергнут проверке.

Тогда ей пришло в голову: а что, если у них только одно зарядное устройство и он забрал его с собой? У него такой же телефон, как у нее? Этого она не знала.

Она кормила ребенка, нахмурив брови и смиряясь с мыслью, что так все и обстояло. Он забрал зарядку с собой.

Она покачала головой и ложкой собрала остатки пищи с губ малыша. Нет, при покупке мобильного телефона всегда получаешь в придачу и зарядное устройство. Естественно. А потому где-то точно должна лежать коробка от телефона с руководством пользователя и, вероятно, новой зарядкой. Наверняка только не на первом этаже.

Она взглянула на лестницу, ведущую наверх.

В их доме были уголки, куда она почти никогда не заходила. Ни в коем случае не потому, что он ей запрещал, просто так уж повелось. Зато он никогда не появлялся в ее швейной комнате. У каждого из них были свои интересы и территории, как и время на собственные занятия. Просто у него всего этого было гораздо больше.

Она взяла ребенка на руки, поднялась по лестнице и оказалась перед дверью в его кабинет. Если она обнаружит коробку с зарядным устройством в одном из его ящиков или шкафов, как потом объяснить, что она туда полезла?

Она толкнула дверь.

В противоположность ее собственной комнате, находившейся этажом выше, это помещение было лишено какой бы то ни было энергетики. Лишено непередаваемого ощущения красочности и творческих идей, которое она сама обожала. Здесь присутствовали только бежевые и серые плоскости, больше ничего.

Она распахивала однообразные встроенные шкафы настежь и упиралась взглядом по большей части в пустоту. Если бы это были ее шкафы, из них обязательно посыпались бы омытые слезами дневники и безделушки, скопленные за сотни беспечных дней, проведенных с подругами.

А на этих полках лишь стопками лежали книги, имеющие отношение к работе. О стрелковом оружии, о работе полицейских и так далее. Также целая куча книг о религиозных сектах — о Свидетелях Иеговы, о Детях Божиих, о мормонах и множестве других, о которых она раньше никогда не слышала. Как странно, подумала она на секунду, прежде чем встала на цыпочки, чтобы заглянуть на верхние полки.

И вновь почти пусто.

Взяв ребенка на руки, свободной рукой она принялась один за другим выдвигать ящики письменного стола. Кроме серого оселка, похожего на тот, которым ее отец точил нож для рыбы, ничего, что привлекло бы взгляд. Только бумага, печати и несколько нераспакованных коробок с дискетами, какими давно уже никто не пользовался.

Заморозив в себе все чувства, она толкнула дверь. В данный момент она не узнавала ни своего мужа, ни саму себя. Все казалось сюрреалистичным и пугающим. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного.

Она почувствовала, как голова мальчика склонилась ей на плечо, и ее шеи касается ровное дыхание.

— A-а, мой малыш. Заснул? — шептала она через мгновение, укладывая ребенка в детскую кроватку.

Теперь нужно было не утратить контроль. Все должно идти своим чередом.

Она взяла телефон и позвонила в ясли.

— Бенджамин что-то засопливился, и я решила не приводить его сегодня к вам. Я только это хотела сказать. Простите, что поздновато позвонила, — механически сказала она и даже забыла поблагодарить, когда ей пожелали скорейшего выздоровления.

Затем повернулась к коридору и вперилась взглядом в узкую дверь, соединявшую кабинет мужа с их спальней. При переезде она помогала ему перетаскивать наверх прорву коробок. Разница между их образами жизни пролегла пропастью. Она переехала из комнаты в общежитии с несколькими компактными предметами мебели из «Икеи», он же перевез сюда все то, что накопилось за двадцать лет, составлявших разницу в их возрасте. Поэтому мебель в гостиной принадлежала разным временам, и пространство за дверью было заполнено множеством картонных коробок, о содержании которых она понятия не имела.

Она утратила мужество сразу, как только приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Ширина комнаты около полутора метров, но пространства в ней хватало ровно на четыре коробки в ширину и четыре в высоту. Как раз над последним рядом на противоположной стене проглядывало велюксовское окно. Около пятидесяти коробок в общей сложности.

— В основном вещи моих родителей и бабушки-дедушки, — сказал тогда он. По прошествии некоторого времени их можно было выкинуть. У него не было братьев и сестер, с которыми пришлось бы считаться.

Она окинула взглядом стену из картонных коробок и заранее отбросила свою идею. Не было никакого смысла прятать упаковку от телефона здесь. Это комната, в которой прошлое словно замкнулось в самом себе.

И все же, подумала она и остановила взгляд на нескольких пальто с огромными воротниками, кучей наваленных сбоку на одной из коробок заднего ряда. Не выглядят ли они неестественно вздутыми в середине? Может, под ними что-то лежит?

Потянулась к куче над коробками, но никак не могла достать. Тогда забралась на картонную гору, встала на колени и поползла вперед. Порывшись в куче пальто, с разочарованием констатировала, что под ними ничего не было. Вдруг колено провалилось внутрь одной из коробок.

Проклятие, подумала она, теперь он узнает, что я тут шарила.

Отодвинулась немного назад, расправила картонную крышку и увидела, что какое-либо повреждение отсутствовало.

Из коробки выглянули какие-то газетные вырезки. Они были не слишком старыми, вряд ли их сложили сюда на хранение родители мужа. Немного странно, что муж собрал эти вырезки, но, быть может, они каким-то образом были связаны с его работой или забытым теперь интересом.

— Бог с ними, — пробурчала она. С какой стати интересоваться статьями о Свидетелях Иеговы?

Она немного полистала вырезки. Материал в них был не таким однородным, как можно было бы предположить. Наряду со статьями о всевозможных сектах там также попалась информация о курсах акций и биржевом анализе, об анализе ДНК и даже объявления пятнадцатилетней давности о продаже дач и загородного жилья в Хорнсхерреде. Вряд ли ему все еще это нужно. Может, как-нибудь предложить ему освободить эту комнату? Можно было бы обустроить там гардеробную. Кто бы не хотел иметь такое помещение у себя дома?

Она соскользнула с коробок с охватившим ее чувством облегчения. Ей в голову пришла новая идея.

Затем для пущей уверенности она еще раз оглядела этот картонный ландшафт, и вмятина в средней коробке совсем не показалась особо привлекающей внимание. Да нет, он ничего не заметит.

И она прикрыла за собой дверь.


Идея заключалась в том, чтобы купить новое зарядное устройство. Прямо сейчас. Она возьмет из своих сэкономленных на хозяйстве денег, о существовании которых он не знает, поедет на велосипеде в «Сонофон» на Альгэде и купит его. А когда муж вернется, она подкинет зарядку в песочницу Бенджамина, чтобы придать ей потертый и бывалый вид, положит в корзину в коридоре, где лежат шапки и варежки Бенджамина, и, когда муж вновь спросит, покажет ему.

Конечно, он удивится, откуда она взялась, и, естественно, она изумится его удивлению. Тогда она выскажет предположение, что, раз эта вещь не их, возможно, ее у них кто-то оставил.

Она припомнит, когда в последний раз они принимали гостей. Ведь несколько раз такое случалось, хотя и давно. Собрание собственников жилья. Медсестра. Да-да, гипотетически любой человек мог бы запросто забыть у них зарядное устройство, хотя это и выглядело странным — кто же берет с собой в гости зарядку от мобильника?

Когда Бенджамин будет спать днем, она как раз успеет смотаться за зарядным устройством. Тихо улыбнулась, представив себе изумленное лицо своего супруга, когда он потребует предъявить ему зарядку, а она без промедления выудит ее из корзины с рукавицами. Несколько раз проговорила про себя фразу, чтобы придать ей необходимую убедительность и правильную интонацию.

«Но разве она не наша? Как странно. Тогда, видимо, кто-то ее у нас забыл. Может, кто-то из присутствующих на крестинах».

Ну да, объяснение очевидно. Настолько просто и незатейливо, что не подкопаешься.

8

Если у Карла когда-либо возникали сомнения в настойчивости Розы, теперь они улетучились без следа. Едва он позволил себе повысить свой уставший голос по поводу бесконечного проекта Розы по расшифровке письма из бутылки, как она выпучила глаза и заявила, что в таком случае пускай он сам берег и отчищает, и потрошит, и вообще запихнет себе в задницу осколки от этой долбаной бутылки.

Он даже не успел ничего возразить, прежде чем Роза небрежно закинула сумку на плечо и смылась. Даже Ассад был шокирован и на мгновение застыл как отмороженный, впившись челюстью в четвертинку грейпфрута.

Таким образом они на некоторое время застыли в тишине.

— Кто ее знает, может, и впрямь пришлет сюда сестру, — медленно прозвучало одновременно с тем, как кусок грейпфрута шлепнулся Ассаду в руку.

— Где твой молитвенный коврик? — проворчал Карл. — Если ты помолишься о том, чтобы этого не произошло, будешь мировым чуваком.

— Чу…??

— Очень хорошим мальчиком, Ассад. — Карл махнул ему в направлении гигантского письма. — А теперь давай уберем записку с двери, ее больше с нами нет.

— Уберем?

Карл с одобрением кивнул.

— Ты прав, Ассад. Не мог бы ты снять эту прелесть и повесить ее на стену рядом с твоими замечательными делами со шнурками? Только оставь, пожалуйста, между ними несколько метров пустого пространства, ладно?

Он уже долгое время сидел и с некоторым благоговением рассматривал необычное послание из бутылки. Несмотря на то, что оно успело побывать во многих руках и далеко не все одинаково бережно относились к тому, что вещица обладала потенциальной доказательной силой, он все же не преминул надеть свои хлопчатобумажные перчатки.

Бумага была очень хрупкая. Сидя с ней наедине, как он в данный момент, испытываешь какое-то особое чувство. Маркус называл его нюхом, старина Бак — проницательностью, бывшая жена — интуицией, делая особый акцент на звуке «у». Но как, черт возьми, то ни назови, эта небольшая записка вызывала некий внутренний зуд. Подлинность так и перла из нее. Написана явно в спешке. Несомненно, на неровной поверхности. Кровью, непонятным инструментом. Может, ручкой, обмакнутой в кровь? Нет, не похоже. Линии неодинаковые — местами, казалось, нажимали слишком сильно, местами еле касались бумаги. Карл достал лупу и попытался изучить углубления и неровности, однако документ слишком пострадал. Там, где прежде были углубления, от влаги они могли вздуться, и наоборот.

Мёрк вспомнил задумчивое лицо Розы и отложил письмо в сторону. Когда она придет утром, надо будет сказать ей, что она может потратить неделю на возню с ним. А потом нужно будет двигаться дальше.

Он размышлял, не попросить ли Ассада заварить еще сахарной жижы, однако, исходя из раздающегося в коридоре грохота, заключил, что тот еще не закончил ворчание по поводу вынужденного скакания вверх-вниз и бесконечного перемещения стремянки. Может, Карлу стоит сказать ему, что наверху около шкафа у Ассоциации помощи в организации похорон есть парная лестница, но он не потрудился озвучить эту мысль. Все равно за час его помощник справится.

Карл посмотрел на папку со старым делом о пожаре в Рёдовре. В очередной раз прочитав его, можно будет скинуть материалы шефу, который поместит их в архив на самую вершину настоящей альпийской горы дел, уже возвышающейся на его столе.

Речь шла о пожаре в Рёдовре в 1995 году. Недавно отремонтированная черепичная крыша на белом хозяйском хранилище в Дамхусдалене вдруг развалилась пополам, пламя поглотило верхний этаж за считаные секунды.

Когда пожар был потушен, обнаружили труп. Хозяин постройки не знал погибшего человека, однако несколько соседей подтвердили, что видели, как всю ночь в окнах на крыше горел свет. Поскольку тело так и не опознали, пришли к заключению, что это был бомж и что он неосторожно обращался с газом. Лишь после того, как организация «Природный газ в столичном регионе» заявила, что строение не было подключено к газопроводной трубе, дело пришлось передать в отдел убийств в отделение полиции Рёдовре, где оно и застряло в ящиках с документами вплоть до дня основания отдела «Q». Дело и тут могло продолжить свое незаметное существование, если бы Ассад не обратил внимание на выемку на нижней фаланге левого мизинца.

Карл схватил телефон, набрал номер шефа, но вместо него услышал навевающий меланхолию голос фру Серенсен.

— В общем, так, Серенсен, — начал он. — Сколько дел…

— А, товарищ Мёрк? Я переключу вас на кого-нибудь, кто не поломает об вас пальцы.

Однажды он подарит ей какое-нибудь смертельно ядовитое животное.

— Да, слушаю, — раздался голос Лизы.

Ну, слава богу. Значит, фру Серенсен не напрочь лишена сострадания.

— Скажи, пожалуйста, в скольких из последних пожаров установлена личность сгоревших? Да, во-первых, сколько всего этих дел?

— Ты имеешь в виду самые свежие? Всего три, и нам известно имя только одного погибшего, да и то нет стопроцентной уверенности.

— Нет уверенности?

— Да, мы узнали имя из медальона, который был на нем надет, но мы не знаем, кто это. Вполне можно допустить ошибку.

— Хм. Повтори-ка, где произошли эти пожары?

— Разве ты не читал дела?

— Так, — он тяжело выдохнул. — У нас вот был один в Рёдовре в 1995 году. А у вас?

— Один — в минувшую субботу на Стокгольмсгэде, второй — на следующий день после первого, в Эмдрупе, и последний — в Северо-Западном квартале.

— Стокгольмсгэде, звучит замечательно. Тебе известно, какое из этих мест меньше всего пострадало?

— В Северо-Западном, наверное. На Дортеавай.

— Удалось найти какую-либо связь между пожарами? Кто владельцы зданий? Был ли недавний ремонт? Соседи видели свет в ночное время? Связь с террористами?

— Я не в курсе. У нас занимаются этими делами несколько человек. Спроси у кого-нибудь из них.

— Спасибо, Лиза. Но все-таки пока это не мое дело.

Карл поблагодарил ее глубоким голосом, надеясь произвести некоторое впечатление, и положил папку на стол. Очевидно, они держат все под контролем, подумал он и тут же услышал в коридоре голоса. Видимо, снова пожаловали проклятые рыцари буквы закона из Инспекции по контролю за рабочими условиями, чтобы еще немного поругаться по поводу техники безопасности.

— Да, он у себя, — услышал он предательское каркание Ассада.

Карл следил за мухой, которая носилась по комнате. Если бы он мог правильно рассчитать время, то разнес бы ее в кашу прямо на инспекторе. Он встал на самом пороге с занесенной для удара папкой с делом о пожаре в Рёдовре. И тут в дверном проеме появилось не знакомое ему лицо.

— Добрый день, — незнакомец вытянул вперед кулак. — Меня зовут Идинг. Заместитель комиссара полиции, Западный округ, Альбертслунд.

Карл кивнул.

— Идинг? Это имя или фамилия?

Мужчина улыбнулся. Возможно, он и сам не знал.

— Я пришел в связи с пожарами, случившимися на днях. Именно я помогал Антонсену в ходе расследования в Рёдовре в 1995 году. Маркус Якобсен хотел бы выслушать устный отчет и попросил меня обратиться к вам, чтобы вы представили меня своему ассистенту.

Карл вздохнул с облегчением.

— Вы только что с ним говорили. Вон он там, на лестнице.

Идинг прищурился.

— В коридоре?

— Ну да. По-вашему, он недостаточно хорош? А ведь он в Нью-Йорке получил образование полицейского эксперта и прошел специальную подготовку в Скотланд-Ярде как аналитик ДНК-проб и фотографий.

Идинг попался на удочку и с уважением кивнул.

— Ассад, идем же, — закричал Карл, шлепнув папкой по мухе.

Он представил друг другу Идинга и Ассада, потом спросил:

— Закончил свое развешивание?

Веки Ассада как-то чересчур тяжело опустились. Довольно красноречивый ответ.

— Маркус Якобсен мне сказал, что оригинал досье из Рёдовре находится здесь, — сказал Идинг и протянул руку. — Вы, должно быть, в курсе, где оно.

Ассад протянул указательный палец в направлении Карла, пока тот размахивал папкой.

— Вон там, — сказал он. — Это все?

Сегодня явно был не его день. Вот и с Розой приключилась эта дребедень.

— Начальник отдела убийств поинтересовался об одной детали, которая вылетела у меня из головы. Можно мне пролистать несколько страничек?

— Да пожалуйста, — отозвался Карл. — У нас сегодня дел по горло, так что мы заранее просим извинить нас.

Он протолкнул Ассада через коридор и уселся за его рабочий стол под изящной репродукцией с какими-то руинами песочного цвета. Надпись на изображении гласила «Расафа».

— У тебя в чайнике что-нибудь есть? — спросил Мёрк, указывая на самовар.

— Можешь допить последний глоток, Карл. Потом я заварю себе свеженького.

Он улыбался. А взгляд говорил «спасибо».

— Когда этот чувачок провалит, нам с тобой надо будет прогуляться, Ассад.

— Куда?

— В Северо-Западный квартал, посмотрим на почти сгоревший дотла дом.

— Карл, но это же не наше дело. Остальные расстроятся.

— Да, поначалу, возможно. Но это пройдет.

Казалось, Ассада не удалось убедить. Но вскоре выражение его лица изменилось.

— Я обнаружил на стене еще одну букву, — сказал он. — И у меня есть очень неприятное подозрение.

— Вот как! И?..

— Я сейчас ничего не скажу. Ты просто рассмеешься.

Прозвучало так, словно это было самой радостной новостью за день.

— Спасибо, — в приоткрытую дверь заглянул Идинг и уставился на чашку с танцующими слониками, из которой пил Карл. — Я прихвачу это с собой наверх к Якобсену, ладно? — Он помахал несколькими документами.

Оба кивнули.

— И еще тебе привет от знакомого. Я только что встретился с ним в столовой наверху. От Лаурсена из Технического отдела.

— Томас Лаурсен?

— Да.

Карл нахмурился.

— Так он же выиграл десять миллионов в «Лотто» и подал в отставку. Он всегда говорил, что все эти мертвецы его достали. Что он тут делает? Неужто снова натянул форму?

— К сожалению, нет. В противном случае Технический отдел оказался бы неплохо экипирован. Единственное, что он натянул на себя, так это фартук. Он работает в столовой.

— Вот черт, — Карл представил себе массивного игрока в регби. Если только на фартуке у него нет какой-нибудь надписи типа «Выжиматель фарша», это должно выглядеть несколько странно. — А что стряслось? Он же инвестировал во все компании, в какие только можно было?

Идинг кивнул.

— Вот именно. А теперь они все сдулись. К его горю.

Карл покачал головой. Какая награда за попытку проявить рационализм… Все-таки хорошо, что у него самого нет ни гроша.

— И давно он здесь?

— Говорит, около месяца. Ты разве никогда не бываешь в столовой?

— Ты спятил? К этой полевой кухне ведет десять миллионов лестниц. Вероятно, ты заметил, что лифт сломан.


Если каких-то предприятий и организаций и не было на шестистах метрах улицы Дортевай за все время ее существования, значит, и нечего о них толковать. Сейчас здесь располагались антикризисные центры, студии звукозаписи, автошколы, дома культуры, этнические ассоциации и так далее. Старый промышленный район, который, по-видимому, никто не мог извести, если только он как-нибудь полностью не сгорит, как оптовый склад К. Франдсена.

Основные работы по разбору завалов на месте бывшей постройки закончились, чего нельзя было сказать о работе следователей. Множество коллег предпочли обойтись без приветствий. Карл расценил это как следствие зависти, которую он имел все причины возбуждать. Но он и сам проявил чрезмерное безразличие.

Мёрк расположился в самом центре пожарища перед подъездом склада К. Франдсена и изучал ущерб, причиненный постройке. Нельзя сказать, что вся конструкция была достойна сохранения, но оцинкованная заборная сетка была совсем новой. Этот контраст бросался в глаза.

— Я видел такое в Сирии, Карл. Когда керосинка раскаляется, бум… — Ассад закрутил в воздухе руками, как мельница, чтобы наглядно продемонстрировать взрыв.

Карл осмотрел второй этаж. Такое впечатление, что крыша приподнялась, а затем упала на прежнее место. Широкие обгоревшие балки вылетели из-под карниза и застряли на полпути к шиферному покрытию. Велюксовские окна повылетали к чертовой матери.

— Да уж, рвануло порядочно, — заметил он, размышляя над тем, что заставило людей добровольно остановиться в этом забытом богом и столь непривлекательном месте. Возможно, тут и скрывалось ключевое слово: добровольно ли?

— Карл Мёрк, отдел «Q», — представился он, когда один из молодых следователей проходил мимо. — Можно нам подняться и взглянуть? Техники уже закончили?

Парень пожал плечами.

— Тут можно говорить об окончании только тогда, когда все это дерьмо будет снесено, — ответил он. — Только осторожней. Мы положили на пол доски, чтобы не провалиться, но никакой гарантии нет.

— «Оптовая торговля К. Франдсена» — что именно они импортировали? — спросил Ассад.

— Товары для типографий. Все абсолютно легально, — ответил работник криминальной службы. — Они понятия не имели, что у них на чердаке кто-то обосновался, все работники компании в шоке. Хорошо еще, что все это дерьмо не сгорело дотла.

Карл кивнул. Подобные помещения должны быть расположены не менее чем в шестистах метрах от заправочных станций, как и в данном случае. Какое счастье, что местное пожарное отделение пережило очередной этап аутсорсинга[11] по инициативе ЕС.

Как и предполагалось, второй этаж сгорел полностью. Оргалитовые пластины лохмотьями свисали с наклонных стен, перегородки топорщились, как ощетинившиеся иглы, напоминая железные конструкции в эпицентре взрыва. Обугленный мир хаоса.

— Где лежало тело? — задал Карл вопрос пожилому мужчине, представившемуся следователем со стороны страховой компании. Страховщик указал на пятно на полу, явно свидетельствующее о месте нахождения трупа.

— Взрыв был мощным и имел два залпа с очень маленьким интервалом, — объяснил он. — Первый инициировал пламя, второй поглотил из помещения кислород и разом вновь выбросил его в помещение.

— Так, значит, это не был тлеющий пожар в общепринятом смысле, когда жертва задыхается угарным газом?

— Нет.

— Вы полагаете, человека сбила с ног первая волна, а потом он тихо и спокойно сгорел?

— Я не знаю этого. Останков настолько мало, что нельзя ничего утверждать. Нам вряд ли удастся обнаружить остатки дыхательных путей жертвы, так что мы не сможем ничего сказать о концентрации сажи в легких и трахее. — Он покачал головой. — Трудно поверить, что тело могло так сильно пострадать за такое короткое время. То же самое я недавно сказал вашим коллегам в Эмдрупе.

— Что именно?

— А то, что я считаю, пожар был подстроен таким образом, чтобы скрыть тот факт, что жертва на самом деле погибла в совершенно другом пожаре.

— Вы считаете, тело переместили? И что вам на это сказали?

— Да, я думаю, они полностью были согласны со мной.

— Так, значит, это убийство? Человека убивают, сжигают, а затем подкидывают в другой пожар…

— Да, но мы ведь не знаем, что жертву сначала убили. Однако, по моему мнению, весьма вероятно, что ее переместили. Я не представляю, чтобы столь кратковременный, хотя и очень интенсивный огонь мог уничтожить труп до самого скелета.

— А вы были на всех трех пожарищах? — поинтересовался Ассад.

— Я мог бы, так как работаю сразу на несколько страховых компаний, но на Стокгольмсгэде ездил мой коллега.

— А в остальных случаях помещения были подобны этому? — спросил Карл.

— Нет, разве что все они пустовали. Потому версия о том, что жертвы были бомжами, естественно, лежит на поверхности.

— Вы думаете, все эти пожары одинаковы? Что всякий раз погибших оставляли в пустом помещении, а затем поджигали? — снова включился Ассад.

Страховщик спокойно посмотрел на необычного следователя.

— Я полагаю, что во многих отношениях из этого можно исходить, действительно.

Карл задрал голову и посмотрел на почерневшие своды.

— У меня к вам есть пара вопросов. Затем мы оставим вас в покое.

— Задавайте.

— К чему два взрыва? Почему просто не дать этому дерьму сгореть своим чередом? У вас есть какое-либо предположение на этот счет?

— Не могу придумать иного ответа, кроме как то, что поджигатель желал держать все под контролем.

— Благодарю. Второй вопрос — можем ли мы вам позвонить, если у нас возникнут дополнительные вопросы?

Страховщик улыбнулся и вытащил свою визитку.

— Конечно. Меня зовут Торбен Кристенсен.

Карл сделал вид, что ищет в кармане визитную карточку, хотя прекрасно знал, что ее не существует и в помине. Вот и еще одно задание для Розы, когда она объявится.

— Не понимаю, — Ассад стоял неподалеку и чертил полоски по слою сажи на наклонной стене. Очевидно, он представлял собой тот тип людей, которые способны размазать крохотное пятно грязи со своего пальца по всей одежде и всему, что вообще их окружает. По крайней мере, в данный момент сажи на его голове и одежде хватило бы на то, чтобы покрыть тонким слоем небольшой обеденный стол. — Не понимаю, что значит, о чем вы там толкуете. Это все, конечно же, должно быть связано. В том числе и кольцо на пальце или отсутствующий палец, и трупы, и пожары, и всё-всё. — Затем он резко повернулся к страховщику: — Сколько получит за это от вас компания? Это же старый дерьмовый дом.

Кристенсен нахмурился. Версия о страховом мошенничестве была донесена до него, однако это не означало, что он обязательно был с ней согласен.

— Да, постройка не очень, и, тем не менее, компания имеет право на компенсацию. В данном случае мы говорим о страховании от огня. Плесень и гниль тут ни при чем.

— Так сколько?

— Хм… Навскидку, семьсот-восемьсот тысяч крон.

Ассад присвистнул.

— На плохоньком первом этаже можно выстроить что-то новое?

— Как пожелает застрахованная компания.

— Они также могут снести всё начисто, если захотят?

— Да, конечно.

Карл посмотрел на Ассада. Ну да, он что-то замыслил. Пока они спускались к машине, Мёрк понял, что, предприняв следующий шаг, они обретут внутреннего врага и что на этот раз врагом будут не преступники, а отдел убийств. Какой триумф, если удастся их опередить!

Карл на прощание сдержанно кивнул коллегам, все еще стоявшим во дворе. Он не желал с ними разговаривать.

То, что они хотят знать, могли бы и сами выудить. Ассад на мгновение остановился у служебной машины и теперь продирался через надпись граффити, сделанную зелено-бело-черно-красными буквами на отлично оштукатуренной стене. «Израиль, вон из сектора Газа. Палестина для палестинцев», — гласила она.

— Они не умеют писать по-человечески, — прокомментировал он и полез в машину.

«А ты умеешь?» — подумал про себя Карл. Черт возьми. Он завел мотор и взглянул на своего помощника, который сидел, уставившись на угловую панель. Тот был далеко.

— Эй, Ассад, ты где?

Но это не заставило его взгляд сдвинуться с одной точки.

— Да тут я, Карл, — только ответил он.

После этого на обратном пути в полицейский участок не было произнесено ни слова.

9

Окна в маленьком приходском помещении сияли, как металлические пластины. Значит, эти тупицы уже начали.

В предбаннике он снял пальто, поздоровался с так называемыми «нечистыми» женщинами, которые из-за менструации вынуждены были слушать хвалебные песнопения снаружи, и проскользнул через двойные двери внутрь.

Служба достигла той точки, когда атмосфера действительно накалялась. Он не раз присутствовал здесь раньше, и ритуал всякий раз повторялся. В данный момент священник стоял у алтаря в самодельном облачении и творил «утешение в жизни», как называлось это таинство. Вскоре все — дети и взрослые — поднимутся по его призыву, мелкими шажками приблизятся друг к другу и уткнут головы в свои невинные белые туники.

Это приближение к алтарю вечером четверга было кульминационным событием недели. Сама Божья Матерь в лице священника протягивала церкви чашу и предлагала им хлеб. Затем все без исключения соберутся в зале Богоматери и примутся радостно плясать и бесконечными словесными каскадами возносить хвалу Матери Божьей, давшей жизнь Иисусу Христу с помощью Святого Духа. Они дадут волю многоголосию речей, станут молиться обо всех нерожденных детях, заключать друг друга в объятия и вспоминать ту нежность, которой одарила Богоматерь Господа, и все в этом духе.

Так же, как и многое другое, что у них происходит, то есть полная галиматья.

Он тихо пробрался в глубь помещения и встал у стены. Ему преданно улыбались. Мы рады всем, говорили эти улыбки. И вскоре, когда толпа впадет в экстаз, они будут благодарить его за то, что он пришел к ним в своем стремлении к Матери Божьей.

Тем временем он приглядывался к выбранной им семье. Отец, мать и пятеро детей. В этих кругах редко у кого детей было меньше. За двумя старшими мальчиками стоял наполовину скрытый седовласый отец, а перед ними — три девочки, ритмично покачивающиеся из стороны в сторону, с распущенными развевающимися волосами. Впереди всех среди других женщин стояла мать — с приоткрытым ртом, закрытыми глазами и руками, свободно сцепленными на груди. В такой позе стояли все женщины. Далеко от окружающего мира, качаясь, охваченные порывом коллективного сознания, трепещущие в присутствии Богоматери.

Большинство молодых женщин были беременны. У одной из них, которая вот-вот должна была родить, на тунике в районе груди проступали смазанные пятна от сочащегося молока.

А мужчины смотрели на этих плодовитых женщин с самоотверженным восхищением. Ибо, за исключением менструального периода, женское тело почиталось величайшей святыней для приверженцев Церкви Матери Божьей.

В этом собрании, культивирующем плодовитость, все взрослые мужчины стояли, сложив руки на уровне причинного места, а самые маленькие мальчики веселились и старались подражать им без малейшего понимания, насколько глубокое значение было в этом заложено. Они просто пели и повторяли то, что делали родители. Тридцать пять человек составляли одно целое. Это была сплоченность, подробно описанная в наказе Матери. Сплоченность в вере в Матерь Бога, на основе которой строилась вся жизнь. Он наслушался об этом до тошноты.

У каждой секты своя недоступная, непонятная истина.

Он изучал среднюю сестру, Магдалену, пока священник бросал хлеб стоявшим ближе к нему и толкал речи. Она глубоко погружена в свои мысли. Размышляла ли она о послании, заложенном в таинстве? Или о том, что запрятано дома в саду на лужайке? О дне, когда они посвятят ее в служанки Матери Божьей, о том, как разденут ее и обмажут свежей овечьей кровью? Или о том дне, когда ей выберут мужа и благословят ее лоно, дабы оно принесло плод? Догадаться было нелегко. Что вообще происходит в головах двенадцатилетних девочек? Об этом знают только они сами. Возможно, она была просто напугана, но тут было от чего напугаться.

Там, откуда он пришел, через ритуалы проходили мальчики. Именно они должны были доносить свою волю и мечты до общины. Культивировать тело. Он помнил все это слишком хорошо. Все, все помнил.

Но тут все крутится вокруг девочек.

Он попытался поймать взгляд Магдалены. Неужели она и правда думала о своем сокровище в саду? Неужели это что-то подпитывало в ней более могущественные, чем вера, силы?

Вероятно, сломить ее сложнее, нежели брата, стоявшего рядом с ней. А потому еще не было решено окончательно, кого из них двоих он выберет.

Кого из них он убьет.


Он прождал около часа, прежде чем пробраться в дом, пока семья не уехала на богослужение, и мартовское солнце висело уже над самым горизонтом. Всего пара минут потребовалась ему на то, чтобы расправиться с окном и вторгнуться в комнату одного из детей.

Помещение, в которое он ворвался, принадлежало младшей девочке, он сразу это понял. Отнюдь не потому, что комната была выкрашена в розовый цвет или на диване лежали подушки с сердечками. Нет, тут не было кукол Барби или карандашей с плюшевыми медвежатами, под кроватью не стояли туфли с узкими ремешками на щиколотках. В этой комнате не было абсолютно ничего, что могло бы обозначить взгляд на мир и на себя, присущий среднестатистической десятилетней датской девочке. А понять, что это обитель именно младшей дочки, можно было потому, что крестильное платье все еще висело на стене, ибо так было принято в Церкви Матери Божьей. Крестильное платье представляло собой оболочку Богоматери, и эта оболочка хранилась и передавалась следующему новорожденному в семье. А пока этого не произойдет, самый младший изо всех сил должен был беречь это платье. Бережно чистить его каждую субботу перед часом отдыха. Отглаживать воротник и кружева на Пасху. И счастлив был тот член семьи, которому выпало заботиться об этом священном одеянии дольше остальных. Счастлив и потому особо удачлив, так говорилось.

Он вошел в кабинет главы семейства и быстро нашел то, что искал. Документы, подтверждающие благосостояние семьи, ежегодные свидетельства, выявлявшие со стороны Церкви Матери Божьей оценку положения, которое занимал в общине человек. Наконец он отыскал список телефонов, который обеспечил ему свежие сведения о географическом распространении данной секты не только по стране, но и по всему миру.

С последнего раза, когда он имел с ними дело, только в Центральной Ютландии к секте примкнуло около сотни новых членов. И эта мысль не внушала оптимизма.


Просмотрев все комнаты, он выскользнул в окно, захлопнув его за собой. Вгляделся в угол сада. Магдалена выбрала для игры неплохое место. Его было почти не видно из дома и из остального сада.

Он запрокинул голову и увидел над собой потемневшее небо. Скоро стемнеет, нужно поторопиться.

Он прекрасно знал, где нужно искать, иначе ему бы ничего не удалось, ведь тайник Магдалены выдавала только ветка, торчавшая на краю дерна. Он улыбнулся, увидев это место, осторожно отодвинул ветку и приподнял кусочек дерна размером с ладонь.

Углубление было выстлано изнутри желтым пакетом, на котором лежал сложенный лист цветной бумаги.

Он извлек его и улыбнулся.

А затем положил находку к себе в карман.

В приходском домике он долго рассматривал эту длинноволосую девочку и ее брата Самуэля с упрямой улыбкой. Они спокойно стояли вместе с другими членами общины. С теми, кто и дальше мог продолжить жить в безвестности, и с теми, кто очень скоро обременится невыносимым знанием.

Ужасающим знанием о том, что он намеревается с ними сделать.

После песнопения сектанты сомкнулись вокруг него и принялись поглаживать его по голове и торсу. Таким образом они выражали свою радость по поводу его прихода к Богоматери. А кроме того, демонстрировали свое доверие к нему, и каждый испытывал восторг и причастность, ибо они должны были указать ему путь к вечной истине. Затем толпа отступила на шаг назад, и все воздели руки к небу. Вскоре они начнут гладить друг друга ладонями. Эти поглаживания продолжатся до того момента, пока один из них не упадет на пол и не позволит Матери Божьей взять свое трепещущее тело. Он знал, кто именно окажется в этой роли. Экстаз уже сочился из женских зрачков. Молодая некрупная женщина, чьей главной заслугой были трое прыгающих вокруг нее пухлых ребятишек.

Когда это наконец произошло, он, как и все остальные, закричал, обратив лицо к потолку. Разница состояла лишь в том, что он удерживал в себе то, что окружающие изо всех сил старались выплеснуть наружу. Внутреннего дьявола.


Когда члены общины прощались на лестнице, он незаметно выступил на шаг вперед и сделал подножку Самуэлю. Мальчик рухнул в никуда с верхней ступеньки.

Когда Самуэль коснулся земли, его колени издали хруст. Похожий на хруст шеи в момент повешения.

Все произошло так, как и должно было.

Отныне он управлял ситуацией. Отныне все было предначертано.

10

Вернувшись вечером домой на Рёнехольтпаркен, когда мерцающие телевизоры рокотали в бетонных жилых блоках и на каждой кухне был различим силуэт хозяйки, Карл почувствовал себя немым музыкантом в симфоническом оркестре, лишенном нот.

Он все никак не мог понять, почему так случилось, почему он ощущал себя настолько выключенным из окружающего мира. Если у бухгалтера с объемом талии в 154 сантиметра или у компьютерного нерда[12] с плечами не толще зубочистки получалось устроить свою личную жизнь, почему, черт возьми, он никак не мог с этим справиться?

Карл осторожно помахал соседке Суссер, стоявшей в ледяном свете на своей кухне и что-то жарившей. Слава богу, она быстро убралась к себе после того неудачного утра в понедельник. Иначе неизвестно, что бы он мог наделать.

Он устало посмотрел на дверную табличку, где их с Виггой имена были заклеены более поздними исправлениями. Дело не в том, что он чувствовал себя одиноким в обществе Мортена Холланда, Йеспера и Харди, вот и теперь из-за забора слышался какой-то шум. Тоже ведь своего рода личная жизнь.

Вот только не совсем такая, о какой он мечтал.


Обычно Карл еще с порога успевал почуять, какое его ожидает меню, однако то, что внедрилось ему в ноздри в данный момент, не было похоже на следствие кулинарных изысканий Мортена. По крайней мере, он надеялся, что чутье его не подвело.

— Здоровенько! — прокричал он в гостиную, где имели обыкновение торчать Мортен и Харди. Ни души. На открытой террасе, наоборот, происходила некая активная деятельность. В самом центре под навесом он еле различил постель Харди с лекарствами и всеми прочими причиндалами, а вокруг стояла кучка соседей в пуховиках и поглощала колбаски-гриль и пиво. Судя по глупым выражениям их лиц, они тусовались уже несколько часов.

Карл попытался было локализировать резкий запах и схватил с кухонного стола кастрюлю, содержимое которой больше всего напоминало консервы, разогретые до степени разложения на атомы. В высшей степени неприятно. Особенно принимая во внимание будущее этой самой кастрюли.

— Что тут происходит? — поинтересовался он, выходя на террасу и не спуская глаз с Харди, который лежал и молча улыбался, накрытый четырьмя одеялами.

— Ты знаешь, что у Харди на самой верхней части плеча появился участок, который реагирует на прикосновения? — спросил Мортен.

— Ну да, он говорил.

Мортен был похож на мальчика, которому в руки впервые попал порножурнал и он собирается открыть его.

— А известно тебе, что у него появился слабый рефлекс в суставах среднего и указательного пальцев на руке?

Карл покачал головой и посмотрел на Харди.

— Что это такое? Неврологическое соревнование? В таком случае давайте обойдемся нижними провинциями, ладно?

Мортен обнажил окрашенные красным вином зубы.

— Карл, а два часа назад Харди слегка пошевелил запястьем. Дьявол, у него получилось! Я аж позабыл об обеде.

Он восторженно раскинул руки, так что можно было разглядеть его тучную фигуру, словно собирался напрыгнуть на Мёрка с объятиями. По крайней мере, он мог попытаться это сделать.

— Дай мне взглянуть, Харди, — сухо произнес Карл.

Мортен откинул одеяло, обнажив тем самым белую, как мел, кожу Харди.

— Давай, дружище, я посмотрю, — сказал Карл, а Харди прикрыл глаза и сжал зубы так, что у него заиграли желваки. Казалось, все без исключения импульсы тела были направлены через нервные стволы к запястью, находившемуся под пристальными взглядами. И лицевые мышцы Харди задрожали и трепетали еще долго, пока ему наконец не пришлось выдохнуть и оставить попытку.

— Оххх, — отозвалась кучка людей вокруг Харди, сопровождаемого всеми возможными формами ободрения. Однако запястье не пошевелилось ни на миллиметр.

Карл с утешением посмотрел на Харди и отвел Мортена к изгороди.

— Тебе придется объясниться, Мортен. Для чего весь этот шум? Ты ведь отвечаешь за него, это твоя работа. Так что прекрати давать этому бедолаге напрасные надежды, и хватит делать из него цирковую обезьяну. А теперь я поднимусь и переоденусь для пробежки, а ты тем временем отправишь людей по домам и вернешь Харди на место. Договорились? Позже обсудим.

Он не пожелал слушать никакие сомнительные объяснения. Объяснения пришлось применять для разгона оставшейся части народа.


— Повтори, — говорил Мёрк полчаса спустя.

Харди спокойно смотрел на своего старого товарища.

— Это правда, Карл. Мортен не видел, но он стоял совсем рядом. Запястье дергалось. И у плеча немного почувствовалась боль.

— Почему же ты не смог повторить?

— Я не знаю точно, что именно сделал, но это произошло не случайно. Не просто судорога.

Карл положил руку на лоб парализованного друга.

— Насколько мне известно, это из области практически невозможного, но, допустим, я верю тебе. Только не представляю, что нам с этим делать.

— Я знаю, — встрял Мортен. — У Харди в верхней части плеча еще сохраняется участок, не утративший чувствительность. Он и болит. Мне кажется, мы должны стимулировать это место.

Карл покачал головой.

— Харди, ты уверен, что это хорошая идея? Смахивает на какое-то сомнительное знахарство.

— Да, ну и что? — согласился Мортен. — Я все равно постоянно здесь. Чему это может навредить?

— Тому, что ты перепортишь все наши кастрюли. — Карл посмотрел в коридор. Снова одной куртки на вешалке не хватает. — А Йеспер не будет с нами ужинать?

— Он в Брёнсхойе у Вигги.

Странно. Что он забыл в этом холоднющем садовом домике? К тому же он терпеть не может нового возлюбленного Вигги. Не потому, что парень пишет стихи и носит большие очки, а скорее потому, что декламирует свои стихи и требует внимания.

— А почему Йеспер там? Он ведь, дьявол его возьми, не забивает снова на занятия?

Карл покачал головой. Всего несколько месяцев до экзамена. С такой идиотской системой оценок и поганой реформой гимназий ему просто нужно было немного почаще приходить, подольше задерживаться и делать вид, что он что-то учит. Иначе…

Тут цепь мыслей прервал Харди:

— Успокойся, Карл. Мы с Йеспером каждый день вместе занимаемся. Я проверяю его задания, прежде чем он отправляется к Вигге. Он все усваивает.

Усваивает? Звучало поистине сюрреалистично.

— А почему он все-таки у матери?

— Она ему позвонила, — ответил Харди. — Ей жаль, Карл. Она устала от своей жизни и хотела бы снова вернуться домой.

— Домой? Сюда?

Харди кивнул.

Более близкого к коллапсу состояния, вызванного шоком, Карл пережить не мог. Мортену пришлось ходить за виски два раза.

Ночь была бессонной, а утро — тоскливым. В итоге Карл оказался намного более уставшим, когда наконец добрался до офиса, чем накануне вечером, когда ложился в постель.

— Роза объявилась? — поинтересовался он, когда Ассад поставил перед ним тарелку с непонятными комками. Видимо, тут он должен был вдохновиться.

— Я звонил ей вчера вечером, но ее не оказалось дома. Так сказала ее сестра.

— Хорошо. — Карл отмахнулся от знакомой до боли и всегда находящейся поблизости мясной мухи и прикоснулся к одному из сиропных комков, лежащих на тарелке, но тот оказался крайне неподатливым. — А сегодня она придет? Сестра ничего про это не сказала?

— Да, сестра Ирса придет, не Роза. Она уехала.

— Что ты сказал?! Куда уехала Роза? А сестра… Она придет к нам?! Ты шутишь? — Мёрк размахивал своей мухоловкой. Подобные телодвижения требовали некоторых энергозатрат.

— Ирса сказала, что периодически Роза уезжает на один-два дня, но это не имеет никакого значения. Роза вернется, она всегда возвращается, утверждает Ирса. А пока к нам придет Ирса и будет выполнять ее работу. У них нет лишних средств, чтобы упускать заработок Розы, сказала она.

Карл дернул головой.

— Ага! Не имеет никакого значения, что наш штатный сотрудник сматывается, когда ему приспичит. Просто чертовщина какая-то. Видимо, Роза ненормальная. — Он обязательно скажет ей это, когда она вернется. — А эта Ирса… Она ни за что не пройдет через пост охраны на проходной, уж я об этом позабочусь.

— Ах, да. Я уже уладил все с охраной и Ларсом Бьерном, Карл. Все нормально, Ларсу все равно, лишь бы зарплата продолжала выплачиваться Розе. Ирса будет заменять Розу, пока та болеет. Бьерн даже рад тому, что мы нашли замену.

— Уладил с Бьерном? И ты сказал, что она заболела?

— Ну да, назовем это так, правильно?

Да это же мятеж чистой воды!

Карл взял трубку и набрал номер Ларса Бьерна.

— Алло! — прозвучал голос Лизы.

И что теперь?

— Привет, Лиза. Разве это не номер Бьерна?

— Да, я отвечаю на его телефон. Руководитель полицейской службы, Якобсен и Бьерн обсуждают ситуацию с личным составом.

— Ты не могла бы переключить меня на него? Он мне нужен буквально на пяток секунд.

— Наверное, речь идет о Розиной сестре?

Его лицевые мышцы скукожились.

— Ты ведь не имеешь к этому никакого отношения?

— Карл, может, ты забыл, что за списки исполняющих обязанности отвечаю я?

Да он вообще этого не знал.

— То есть ты хочешь сказать, что Бьерн утвердил на место Розы замену, не согласовав со мной?

— Ох, Карл, успокойся. — Она щелкнула пальцами на другом конце провода, словно хотела его разбудить. — У нас не хватает персонала. В данный момент Бьерн утвердит кого хочешь. Только посмотри, кто работает в других отделах.

Даже ее смех не разрядил ситуацию.


Компания «Оптовая торговля К. Франдсена» представляла собой акционерное общество с собственным капиталом в какие-то жалкие двести пятьдесят тысяч крон, но само оценивалось в шестнадцать миллионов. Одних только запасов бумаги по итогам последнего расчетного года хранилось на восемь миллионов, так что на данный момент они едва ли испытывали экономические трудности. Между тем проблема заключалась в том, что клиентами К. Франдсена были еженедельные и бесплатные газеты, а с ними финансовый кризис поступил довольно жестко. Насколько Карл мог судить, данное обстоятельство с большой долей вероятности нанесло неожиданный и ощутимый удар по кошельку господина К. Франдсена.

Но по-настоящему интересно стало, когда подобная картина обозначилась в отношении предприятий, владевших помещениями, которые сгорели в Эмдрупе и на Стокгольмсгэде. Компания в Эмдрупе «Джей Пи Пи Беслэг А/С» имела годовой оборот в двадцать пять миллионов крон, и в первую очередь обслуживала строительные рынки и крупные лесопилки. Вероятно, предприятие процветало в последние годы, чего не скажешь о текущем моменте. Как и фирма на Эстебро, «Паблик Консалт», живущая за счет составления проектов для крупных архитектурных художественных студий и явно тоже столкнувшаяся с уродливой непробиваемой стеной под названием «низкая конъюнктура».

Помимо достаточно сильного ущерба, нанесенного текущей финансовой ситуацией, ничего общего между тремя неудачливыми компаниями не нашлось. Ни общих собственников, ни общих клиентов.

Карл барабанил пальцами по столу. А как обстояло дело с пожаром в Рёдовре в 1995-м? Может быть, там тоже фигурировала фирма, внезапно оказавшаяся за бортом? Сейчас пригодилась бы помощь Розы, черт бы ее побрал.

— Тук-тук, — послышался шепот со стороны двери.

А вот и Ирса, подумал Карл и бросил взгляд на часы. Четверть десятого. Обалдеть как вовремя.

— Кто же в такое время приходит на работу? — сказал он, не поворачиваясь. Этому Мёрк обучился. Начальники, сидящие к тебе спиной, внушают почтение. Таких не проведешь.

— А разве мы договаривались о встрече? — в нос прозвучал мужской голос.

Карл развернул кресло, так что оно перекрутилось градусов на девяносто с лишком.

Перед ним стоял Лаурсен. Старина Томас Лаурсен, полицейский-техник и игрок в регби, выигравший целое состояние и тут же проигравший его, который теперь работал в столовой на втором этаже.

— Господи, Томас, что тебе надо у нас внизу?

— Твой симпатяга ассистент спросил, не хочу ли я с тобой поздороваться.

В этот момент в дверь просунулась плутовская голова Ассада. Что замыслил Ассад на этот раз? Неужели действительно начал наведываться в столовую? Неужели ему перестало хватать его переперченных фирменных блюд и «ужасов для желудка» домашнего изготовления?

— Я ходил за бананом, Карл, — сказал Ассад и помахал желтой кривулькой. Ради банана тащиться на второй этаж?

Карл кивнул. Ассад — что-то типа обезьяны. Он всегда это знал.

Они с Лаурсеном приветственно стукнулись кулаками, и каждый надавил от себя. Весьма болезненная шутка с прежних времен.

— Забавно, Лаурсен. Буквально недавно слышал о тебе от Идинга из Альбертелунда. Насколько я понял, ты добровольно вернулся на участок.

Он помотал головой.

— Да-а… Вообще-то сам виноват. Банк меня надул, заставив сделать заем для инвестирования, а это оправдано, только если у тебя есть какой-то капитал. И вот теперь у меня ни шиша.

— Но у них у самих должно быть разрешение на покрытие долга, — со знанием дела изрек Карл. Он слышал об этом из новостей.

Лаурсен кивнул. Вряд ли у него были какие-то сомнения в том, что Карл прав, но, как ни крути, вот он снова стоит перед ним. Последний человек в столовой. Приготовление бутербродов и мытье посуды. Один из самых искусных полицейских техников в Дании. Какая потеря!

— Но я вполне доволен, — сказал он. — Я встречаюсь со множеством старых знакомых по работе, и при этом мне совсем не нужно идти вместе с ними на рабочее место. — Он устало улыбнулся, как в старые добрые времена. — Мне опостылела работа, Карл, особенно те моменты, когда я застревал и копался в расчлененках черт знает где всю ночь напролет. За пять лет не было ни дня, чтобы я не подумал о том, чтобы свалить. Так что деньги помогли мне выбраться из этого, пускай я потом и потерял их. Нет худа без добра.

Карл кивнул.

— Ты вот не знаешь Ассада, но я-то уверен, что он притащил тебя сюда совсем не для того, чтобы обсудить столовское меню и пригласить тебя хлебнуть мятного чайку со старым коллегой.

— Он уже рассказал мне о письме из бутылки. Мне кажется, я более или менее в курсе. Можно взглянуть на письмо?

Вот именно!..

Томас расположился поудобнее, пока Карл бережно извлекал письмо из папки, а Ассад вальсируя вошел в кабинет, держа в руках стальной поднос с гравировкой, на котором стояли три крошечные чашечки. Собравшуюся компанию окутал аромат мяты.

— Тебе обязательно понравится этот чай, — разливая из чайника, сказал Ассад. — Он отлично помогает от всего. В том числе и вот тут. — Он слегка почесал между ногами, сопроводив жест красноречивым взглядом. Чтобы не осталось никаких неясностей.

Лаурсен включил настольную лампу и направил ее свет прямо на документ.

— Нам известно, кто подготовил находку?

— Да, лаборатория в Эдинбурге, Шотландия, — отозвался Ассад. Он вытащил схему расследования, прежде чем Карл успел сообразить, куда ее запихнул.

— Анализ представлен вот здесь, — Ассад положил бумаги перед Лаурсеном.

— Хорошо, — произнес Томас спустя несколько минут. — Насколько я вижу, расследование провел Гильям Дуглас.

— Ты его знаешь?

Лаурсен посмотрел на Карла с таким выражением лица, какое могло бы появиться у пятилетней девочки, у которой спросили, знает ли она, кто такая Бритни Спирс. Нельзя сказать, что взгляд выражал особое уважение, но он возбуждал любопытство. Черт его знает, кто такой этот Гильям Дуглас, известно только, что это парень, родившийся с противоположной стороны Ла-Манша.

— Мне думается, мы вряд ли сможем тут что-то добавить, — сказал Лаурсен и поднял чашку с мятным чаем двумя крупными пальцами. — Наши шотландские коллеги сделали все, что было в их силах, чтобы сохранить бумагу и выявить текст всевозможными световыми и химическими способами. Было обнаружено минимальное присутствие следов типографской краски, однако, видимо, не предпринималось никаких попыток определить само происхождение бумаги. На самом деле большую часть физического исследования они оставили нам. Документ побывал на криминально-техническом анализе в Ванлёсе?

— Нет, но мне и в голову не пришло, что техническое обследование еще не завершено, — попытался артачиться Карл. Это было его ошибкой.

— Вот тут внизу написано, — Лаурсен указал на нижнюю строчку рапорта исследования.

Почему они этого не заметили? Дьявол!

— Роза вообще-то мне говорила, Карл. Но она сомневалась, что нам пригодится знание о том, откуда могла взяться бумага, — вмешался Ассад.

— Ну, тем самым она совершила грубейшую ошибку. Дай-ка взглянуть. — Лаурсен поднялся и протиснул кончики пальцев в карман штанов. Нелегкое дело, когда твои накачанные ляжки стиснуты такими узкими джинсами.

Карл прежде много раз видел лупы, подобные той, которую извлек Лаурсен. Небольшой четырехугольник, который можно разложить, чтобы установить на предмет исследования. Похоже на нижнюю часть небольшого микроскопа. Стандартное оборудование для коллекционера марок и других безумцев, но в профессиональном исполнении, с высококлассной линзой от «Карл Цейсс», поистине необходимая вещь для такого технического специалиста, как Лаурсен.

Томас разложил ее на документе и теперь бухтел что-то про себя, потихоньку водя линзой над строчками. Очень тщательно — слева направо, строка за строкой.

— Ты можешь разобрать еще какие-то буквы с помощью своей стекляшки? — поинтересовался Ассад.

Лаурсен покачал головой, но промолчал.

Когда половина записки была пройдена таким образом, Карлу приспичило покурить.

— Я выйду на минутку, ладно?

Коллеги почти никак не отреагировали.

Он уселся на один из столов в коридоре и уставился на кучу простаивающей оргтехники. Сканеры, ксероксы и тому подобное. Это ужасно раздражало. В следующий раз надо будет дать Розе закончить дело, чтобы она не смылась в самом разгаре. Никудышное руководство.

Именно в этот неподходящий момент самопознания он услышал с лестницы серию ударов, похожих на удары баскетбольного мяча, медленно и планомерно скатывающегося вниз по ступенькам, затем последовал грохот, как от тачки, у которой сдулось колесо. Перед ним возникла некая персона в образе кашляющей бабушки, вернувшейся с морской прогулки в Швецию. Тяжелые туфли на высоком каблуке, плиссированная юбка в шотландскую клетку и почти столь же яркая сумка-тележка, которую она тащила за собой, — все это кричало о 50-х годах XX века громче, нежели сами эти 50-е годы. А венчала эту дылду клонированная голова Розы с такой изящной блондинистой завивкой, какую только можно было вообразить. Это было все равно что находиться на сцене вместе с Дорис Дэй[13] и не иметь представления о том, где находится запасный выход.

Когда такое случается, а у сигарет к тому же не оказывается фильтра, можно обжечь пальцы.

— О, черт! — закричал он и бросил окурок на пол прямо перед красочной фигурой.

— Ирса Кнудсен, — как ни в чем не бывало представилась она и протянула ему растопыренные пальцы с ногтями, покрашенными кроваво-красным лаком.

Никогда он не думал, что близнецы могут так сильно быть похожи — и в то же самое время кардинально разойтись по противоположным сторонам единого родового древа.

Карл собирался в первые же секунды продемонстрировать, кто тут главный, и тем не менее вдруг осознал, что отвечает на ее вопрос о том, где находится ее офис: она обнаружит свое место чуть дальше по коридору, напротив развевающихся на стене бумажек. Он позабыл все, что до этого собирался сказать. О том, кто он такой, о том, какую должность занимает, а затем позабыл высказать ряд внушений о том, что поведение сестер крайне недопустимо и этому как можно скорее должен быть положен конец.

— Я думаю, меня пригласят на небольшой брифинг, как только я обоснуюсь. Скажем, через час? — такова была ее заключительная реплика.

— Что это было? — спросил Ассад, когда Карл вернулся в офис.

Карл бросил на него взгляд, полный бешенства.

— Что это было?! На минуточку, это проблема. Твоя проблема! Через час ты введешь сестру Розы в курс дел. Ясно тебе?

— Так это и есть Ирса, та, что прошла мимо?

Карл подтвердил, прикрыв глаза.

— Ты понял? Ты ее проинструктируешь.

Затем он обратился к Лаурсену, который почти закончил просмотр документа:

— Лаурсен, ты что-нибудь обнаружил?

Техник, переквалифицировавшийся в варщика картошки, кивнул и выложил на небольшой кусок пластика нечто еле-еле видимое.

Карл наклонил голову максимально близко к предмету. Ну да, ясно различима какая-то заноза размером с кончик волоска, а рядом — что-то круглое, крошечное и плоское, к тому же почти прозрачное.

— Это деревянная щепка, — показал пальцем Лаурсен. — Я думаю, она откололась от кончика инструмента, которым написано письмо, так как она располагалась в направлении написания и была плотно вдавлена в бумагу. Вторая находка — рыбья чешуя.

Он выпрямился из согнутого положения и повращал плечами.

— Мы можем продвинуться дальше, Карл. Но нам придется отправить это в Ванлёсе, хорошо? Я не удивлюсь, если они довольно быстро смогут определить породу дерева, однако для того, чтобы установить вид рыбы по кусочку чешуи, тебе, видимо, придется обратиться к экспертам-океанологам.

— Все вместе звучит очень любопытно, — вставил Ассад. — Какой способный у нас коллега, Карл!

Способный? Он действительно это сказал?

Карл поскреб себя по щеке.

— Что еще ты можешь сказать относительно этого, Лаурсен? Есть еще что-нибудь?

— Да я не понимаю, правша или левша написал эту записку, что, вообще-то говоря, странно, принимая во внимание высокую степень пористости бумаги. В таких случаях всегда прослеживается наклон в определенном направлении. Отсюда можно заключить, что письмо писалось при затруднительных обстоятельствах. Возможно, на неровной поверхности или даже со связанными руками. Может быть, человек просто не умел достаточно хорошо писать. Кроме того, держу пари, что бумагу использовали для заворачивания рыбы. Насколько я вижу, там есть остатки слизи, и это явно рыбья слизь. Ведь нам известно, что бутылка была пустая, так что никакие рыбные останки не могли проникнуть внутрь во время ее нахождения в воде. Что касается вот этих теней на бумаге, я не вполне уверен. Возможно, они ничего и не значат, бумага явно немного заплесневела, однако более вероятным представляется то, что эти пятна образовались в результате долгого пребывания в бутылке.

— Как интересно! А что ты думаешь о письме в целом? Оно достойно изучения, или это просто шалость мальчишек?

— Шалость мальчишек?.. — Ларусен слегка вывернул верхнюю губу, так что обнажились два кривоватых передних зуба. Такая мимика означала отнюдь не усмешку; скорее, то, что сейчас надо его внимательно выслушать. — Я вижу на бумаге углубления, которые говорят о дрожащем почерке. Щепка, представленная вашему вниманию, давала узкую и глубокую царапину, до тех пор пока не сломалась. В некоторых местах след проступает настолько остро, словно сделан на виниловой пластинке. — Он покачал головой. — Нет, Карл, не думаю, что это детская шутка. Похоже, письмо написано трясущейся рукой. И опять-таки, возможно, в силу окружающих обстоятельств, но, вполне может быть, что и из-за того, что человек был до смерти напуган. Да-да, я готов прямо заявить: здесь все серьезно. Но, конечно, никогда нельзя знать наверняка.

Тут вмешался Ассад:

— Раз ты так тщательно изучал буквы, не удалось ли тебе расшифровать еще что-нибудь?

— Удалось, несколько штук. Но только до того места, где сломался кончик писчего инструмента.

Тут Ассад протянул ему копию увеличенного письма, висевшего на стене.

— Ты не мог бы дописать те из своих догадок, которых тут еще не хватает?

Лаурсен кивнул и вновь приставил лупу к оригиналу. Порассматривав первые строчки еще несколько минут, он сказал:

— Да, я предполагаю, что это так, однако голову на отсечение не дам.

И он дописал цифры и буквы, так что теперь первые строки обрели следующий вид:

ПОМОГИТЕ

.ен… 6 ф. вравля 1996 н… по. тили

.ас… сx…. ати. и… сно. ст. но. у.аут. опв… в

Бал… у… — Челов… р… ом 18… ко… ем. волос..

В течение некоторого времени они стояли и глазели на результат, пока Карл не прервал молчание:

— 1996! То есть бутылка путешествовала в море целых шесть лет, прежде чем ее выловили!

Лаурсен кивнул.

— Именно так. В годе я почти уверен, несмотря на то, что девятки написаны зеркально.

— Наверное, поэтому твои шотландские коллеги и не смогли это установить.

Лаурсен пожал плечами. Наверняка.

Рядом расположился Ассад, приподняв бровь.

— Что такое, Ассад?

— Оказалось, как я и думал. Еще худшее дерьмо, — изрек он, выделяя интонацией последние три слова.

Карл с пристрастием посмотрел на письмо.

— Если нам не удастся восстановить еще какие-нибудь буквы из второй части письма, нам придется очень, очень тяжело, — продолжил Ассад.

Теперь Карл понял, что тот имел в виду. Из всех людей, живущих на Земле, именно он заметил главную проблему. Человек, который прожил в этой стране всего несколько лет. Практически невероятно.

«Февраля», «похищены», «у автобусной остановки» — вот что должно было быть там написано.

Значит, автор этого письма не умел писать.

11

Ирса, расположившаяся в офисе Розы, не слишком шумела, что было хорошим знаком. Ибо если бы она продолжила в том же духе, вылетела бы домой на третий же день, и Розе пришлось бы поскорее вернуться.

Им же нужны были деньги, по словам Ирсы.

Поскольку в архивах не нашлось никакой информации о похищении людей в феврале 1996 года, Карл взял папку с делами о пожарах и позвонил комиссару полиции Антонсену в Рёдовре. Лучше уж пообщаться с дубоголовой крысой из своей области, чем с таким конторским грызуном, как Идинг. Почему этот придурок не отметил ничего в старом полицейском рапорте касательно экономического состояния сгоревшего в Рёдовре предприятия, превосходило возможности его понимания. Карл считал это халатным отношением к своим обязанностям. Кроме того, газовщики ведь объяснили, что постройка не была подключена к газовой сети, тогда что же так мощно рвануло в этой развалюхе? Пока подобные вопросы висели в воздухе, полиция должна была расследовать и возможность поджога с целью убийства, и вообще ВСЁ принимать во внимание.

— А, — произнес Антонсен, когда Карла с ним соединили, — имеем честь беседовать с Карлом Мёрком, специалистом по расчистке от пыли старых дел, — закудахтал он. — Ну как, вы уже обнаружили, кто убил «человека из Граубалле»?[14]

— Ага, и убийцу Эрика Клиппинга[15] тоже нашли, — парировал Карл. — А вскоре, кажется, раскроем и еще одно из ваших старых дел.

Антонсен засмеялся.

— Я прекрасно понимаю, о чем ты. Говорил вчера с Маркусом Якобсеном. Ты хочешь узнать подробности о местном пожаре, случившемся в 1995 году. Рапорт не читал?

Тут Карл позволил себе ввернуть пару ругательств, которые тупица Антонсен запросто мог бы отразить собственными образчиками, не менее смачными.

— А как же. Такое впечатление, что этот рапорт словно кота за хвост тянули. Работа кого-то из твоих ребят?

— О, Карл, какой вздор. Идинг постарался на славу. Чего тебе не хватает?

— Информации о компании, пострадавшей в пожаре, что этот состряпанный на славу труд полностью игнорирует.

— Да-да, я примерно это и подозревал. Но у нас хранится кое-что на месте. Спустя несколько лет в компании проводилась ревизия, завершившаяся заявлением в полицию. Из этого все равно ничего не вышло, зато нам удалось узнать о компании кое-какие дополнительные подробности. Мне можно переслать по факсу, или приползти к тебе на коленях и возложить к трону?

Карл рассмеялся. Нечасто попадались люди, способные отражать его нападки настолько обезоруживающе.

— Нет, я сам к тебе приеду, Антон. Можешь пока приготовить кофе.

— Нет-нет, — завершил он разговор, и никаких «до встречи».

Карл немного посидел, уставившись в экран на бесконечное обсуждение по каналу «ТВ2 Новости» бессмысленного убийства Мустафы Хсоунея, очередной случайной жертвы разборок между преступными группировками. Видимо, полиция разрешила провезти его тело по улицам Копенгагена. Наверное, кое-кто при виде этого подавится своей клубничной овсянкой, красно-белой, как датский флаг.

Вдруг с порога донеслось какое-то ворчание:

— Когда будут задания?

Карл был шокирован. Обычно у них в подвале тихо никто не перемещался. Так что если самой каланче Ирсе удалось в какой-то момент беззвучно пробраться сюда, а уже в следующий момент орать, как бешеная антилопа, значит, у него пошаливали нервишки.

Она отмахнулась от чего-то.

— О, мясная муха, терпеть их не могу. Они препротивные.

Карл проводил глазами насекомое. Бог его знает, где эта муха пряталась все это время. Он вывалил папку с делом на стол. Черт возьми, почему она не хлопнула?

— Я готова. Хотите проверить? — спросила Ирса голосом, удивительно похожим на голос Розы.

Хочет ли он проверить, каким образом она приготовилась? Вряд ли он желал чего-то меньше.

Карл оставил муху в покое и повернулся к Ирсе:

— Ты хотела бы чем-то заняться. Отлично. В общем-то, для этого ты и пришла. Тогда начни с звонка в Комитет контроля за предприятиями и запроси счета компаний «Оптовая торговля К. Франдсена», «Паблик Консалт» и «Джей Пи Пи Беслэг А/С» за последние пять лет, а также изучи их активы и краткосрочные займы. Ладно?

Она посмотрела на него так, словно он сделал ей какое-то непристойное предложение.

— Ну уж нет, можно я не стану выполнять это задание?

Ничего хорошего этот ответ не предвещал.

— Почему нет?

— Потому что намного проще отыскать всю требуемую информацию в Интернете, к чему висеть на телефоне за двадцать минут до конца рабочего дня?

Карл попытался проигнорировать, как его эго в один момент скрылось за плиссированными оборками ее юбки. Может, стоит дать ей шанс?

— Карл, взгляни-ка, — с порога обратился к нему Ассад, немного отодвинувшись, чтобы пропустить Ирсу. — Я долго всматривался, — продолжил он и протянул Карлу копию письма. — Что ты скажешь? Сначала я долго думал о том, что в третьей строке упоминается Баллеруп, затем заглянул в путеводитель «Кракс» и просмотрел все улицы Баллерупа, обнаружив, что единственная, которая подходит по написанию к слову перед буквой «в», — это улица под названием Лаутрупванг. Действительно, парень написал «Лаутроп», через «о», но ведь он не очень грамотный.

На секунду его взгляд остановился на мухе, носившейся кругами под потолком. Затем он посмотрел на Мёрка.

— Так что скажешь, Карл? Как считаешь, может такое быть? — и указал на соответствующий фрагмент в копии.

ПОМОГИТЕ

В день.6 февравля 1996 нас похиттили

Нас схватили у автобуссной остановки у Лаутропванг в

Баллерупе — человек ростом 18. … ко… ем. волос..

Карл кивнул. Выглядело действительно довольно правдоподобно. В таком случае оставалось как можно скорее порыться в архиве.

— Ты киваешь. Значит, ты принял это. Ай, Карл, здорово, — воскликнул Ассад, перегнувшись через стол и поцеловав его в макушку.

Мёрк отпрянул с настороженным взглядом. Он еще мог допустить сладости в сиропе и приторный чай. Но на эмоциональные порывы в свойственной обитателям Ближнего Востока концентрации он совсем не рассчитывал.

— Итак, теперь нам известно, что это случилось либо 16, либо 26 февраля 1996 года, — сосредоточенно продолжал Ассад. — Мы также знаем, где; а также то, что похититель — мужчина, ростом более 180 сантиметров. Нам не хватает всего одного слова в последней строке, каким-то образом характеризующего его волосы.

— Верно, Ассад. И еще какой-то мелочи в виде 65 процентов остального письма, — сказал Карл.

Однако в общем и целом интерпретация выглядела весьма похожей на правду.

Мёрк взял бумагу поднялся и вышел в коридор посмотреть на увеличенную копию письма. Полагая, что Ирса тем временем вовсю прочесывала счета пострадавших от пожаров компаний, он глубоко ошибался. Напротив, она стояла посреди коридора, абсолютно безразличная к происходящему вокруг, и впитывала в себя впечатление от содержания письма из бутылки.

— Эй, Ирса, нам надо тут кое-что сделать, — сказал Карл, но она не сдвинулась с места.

Хорошо знакомый с тем, насколько заразительным бывает поведение сестер, он пожал плечами и оставил ее в покое. Рано или поздно у нее заболит шея от долгого стояния в такой позе.

Карл и Ассад встали рядом с ней. При внимательном взгляде на предложенную Ассадом трактовку и при сравнении ее с тем, что висело на стене с не таким уж большим количеством букв, возникали размытые и все же вероятные очертания букв, которые ранее были абсолютно нечитабельными.

Да, действительно, все догадки Ассада выглядели достоверно.

— Ну, вполне может так и быть. Не так уж по-дурацки смотрится, — заметил Мёрк и затем поручил Ассаду выяснить, не было ли все же в архиве заявления о каком-либо преступлении на улице Лаутрупванг в Баллерупе в 1996 году, которое тем или иным образом могло быть связано с похищением людей.

Он наверняка справится с заданием ко времени возвращения Карла из Рёдовре.


Антонсен сидел в своем небольшом кабинете и пригласил войти в совершенно невероятную духоту, насквозь пропитанную запахом трубочного табака и сигарилл. Никто никогда не видел, как он курит, и тем не менее он курил. Ходили слухи, что Антонсен оставался на работе после того, как все служащие расходились по домам, и пару раз затягивался в тишине и спокойствии. Год назад его супруга объявила, что он бросил курить. Однако это произошло только по ее мнению.

— Вот описание предприятия в Дамхусдэлен, — с этими словами Антонсен протянул ему пластиковую папку. — Как ты можешь видеть по первой странице, речь идет об импортно-экспортной компании, чьи партнеры зарегистрированы на адреса в бывшей Югославии. Так что явно у фирмы настал непростой переходный период, когда на Балканах развернулась война и все сокрушила. На сегодня «Амундсен энд Муяджич А/С» — вполне процветающее предприятие, однако, когда случился пожар, они сидели на экономической мели. В тот момент ничто не подтвердило подозрений в отношении фирмы, да мы и до сих пор не изменили своего мнения. Но если тебе есть что добавить в этом деле, милости просим.

— «Амундсен энд Муяджич». Муяджич — вроде югославская фамилия, верно? — уточнил Карл.

— Югославская, хорватская, сербская… не все ли равно? Я думаю, сейчас у них не осталось ни Амундсена, ни Муяджича, но ты можешь сам заняться выяснением, если хочешь.

— Весьма откровенно.

Карл немного поерзал на стуле и посмотрел на своего давнего коллегу.

Антонсен — правильный полицейский. Он был несколькими годами старше Карла и всегда значился на чуть более высокой ставке; и все же у них случались совместные удачные профессиональные вылазки, которые подтверждали, что они одного поля ягоды. Ни у кого, ни у единого человека не получалось сбить их с толку. Это были не такие люди, которых можно было заболтать или запросто похлопать по плечу или затеять в коридоре пустой треп. Если кто в личном составе и не был приспособлен к дипломатическим действиям, то именно эти двое. Именно поэтому Антонсен так и не стал начальником полиции, а Карл вовсе ничего не добился. Вполне закономерно.

Но между ними встало кое-что, терзавшее Карла в данный момент, а именно — этот дурацкий пожар. Ибо, как и теперь, тогда тот же Антонсен находился у руля.

— У меня складывается впечатление, — продолжил Карл, — что ключ к объяснению последних пожаров в Копенгагене можно отыскать в деле о пожаре в Рёдовре. Тогда было обнаружено тело с отчетливыми следами на фаланге мизинца, которые указывали на то, что жертва в течение многих лет носила кольцо. В точности такой же опознавательный знак отличает сгоревших в свежих пожарах. И вот я задаю тебе свой вопрос: Антон, ты можешь утверждать со всей честностью, что в тот раз дело было тщательнейшим образом расследовано? Я спрашиваю без обиняков; ответь мне, и я ничего не стану предпринимать, мне просто нужно знать. Ты был как-то связан с этой фирмой? У тебя было или есть что-то общее с компанией «Амундсен энд Муяджич А/С», и поэтому ты вел дело именно таким образом и с именно с теми людьми?

— Ты обвиняешь меня в чем-то противозаконном, Карл Мёрк? — Его лицо вытянулось. Все добродушие куда-то улетучилось.

— Да нет. Но я просто не понимаю, почему вы в тот раз не установили со стопроцентной точностью причину пожара и личность погибшего.

— Так ты, значит, обвиняешь меня в невыполнении моих профессиональных обязанностей?

Карл посмотрел ему в глаза.

— Да, обвиняю. Так? Потому что мне нужно от чего-то отталкиваться дальше.

Антонсен протянул Карлу банку белого «Туборга», и Карл так и просидел с ней в руке до самого конца беседы. Старый лис сделал из своей банки большой глоток, вытер рот и выпятил нижнюю губу.

— Дело не вызвало у нас беспокойства, Карл, если отвечать напрямую. Пожар на чердаке и бомж, вот как все обстояло. И, если честно, оно действительно немного прошло мимо меня. Но не потому, что ты думаешь.

— Тогда почему?

— Потому что в тот момент Лола трахалась с одним из наших сотрудников, и я сидел в глубоком кризисе.

— Лола?

— Да, черт возьми. Послушай, Карл. Мы с женой прошли через это. Сейчас все так, как должно быть. Но я охотно признаюсь тебе в том, что мог бы больше внимания уделить тому делу.

— Ладно, Антон, хорошо. Сойдемся на этом.

Мёрк встал и посмотрел на курительную трубку Антонсена, похожую на корабль, застрявший в пустыне. Скоро она вновь отправится в плавание. В рабочее время или после.

— Ах да, — окликнул его Антонсен, когда Карл уже был в дверях. — Еще кое-что. Помнишь, когда этим летом произошло убийство в высотке в Рёдовре, я сказал тебе, что, если ваше отделение плохо обойдется с ассистентом полиции Самиром Гази, я надеру вам одно место? Я слышал, Самир возвращается к нам. — Тут он взял трубку и слегка потер ее. — Почему он это делает, не знаешь? Он сам мне ничего не сказал, но, насколько мне известно, Якобсен был им вполне доволен.

— Самир? Не-е, я не в курсе. Я его довольно плохо знаю.

— Ну ладно. Тогда скажу тебе, что и в отделе «А» все удивлены, а вот я слышал, что тут каким-то образом замешан твой человек. Ты совсем-совсем не в курсе?

Карл задумался. Почему тут должен быть как-то замешан Ассад? Он с первых дней держится подальше от этого человека.

Настала очередь Карла выпятить нижнюю губу. А почему непременно Ассад?

— Поспрашиваю, но я понятия не имею. Может, Самир просто захотел вернуться к лучшему в мире шефу, как тебе такая идея? — Он подмигнул Антонсену. — Большой привет Лоле.

Мёрк обнаружил Ирсу ровно на том же месте, где оставил ее: посреди подвального коридора перед сделанной Розой гигантской копией письма из бутылки. Она замерла с задумчивым взглядом, приподняв одну ногу, как фламинго, в состоянии, близком к трансу. Если не обращать внимания на одежду, к ним словно вернулась Роза. Аж как-то не по себе.

— Как дела с финансовой отчетностью из Комитета? — поинтересовался он.

Ирса взглянула на него с отсутствующим видом, царапая себе лоб карандашом. Оставалось только догадываться, заметила ли она вообще его присутствие.

Тогда Карл набрал побольше воздуха в легкие и снова попытался выдохнуть свой вопрос прямо ей на макушку. Это заставило женщину слегка вздрогнуть, но в целом ее реакция этим и ограничилась.

Ровно в тот момент, когда он уже собирался, покачивая головой, отвернуться, пребывая в полном замешательстве, как ему — да обрушатся на него все силы ада, черт возьми! — поступить с этими в высшей степени странными сестренками, она наконец спокойно ответила, произнося отдельно каждое слово:

— Я неплохо играю в скрэбл, разгадываю кроссворды, ребусы, справляюсь с айкью-тестами и судоку, у меня получается писать стихи и песни на конфирмацию, серебряную свадьбу, день рождения или в честь иной важной даты. Но вот тут произошла какая-то заминка. — Она обернулась к Карлу. — Вы можете оставить меня в покое еще на какое-то время, чтобы я имела возможность поразмыслить над этим жутким письмом?

Может ли он? Она простояла тут в течение всего времени, которое требуется, чтобы доехать до Рёдовре и вернуться обратно, плюс еще до этого, и он должен оставить ее в покое? Строго говоря, Ирса должна бы была сложить все южные фрукты обратно в свою маленькую страшную грязную авоську из тележки и в своем шотландском тряпье, вместе с волынкой и всем прочим барахлом, проваливать в Ванлёсе или откуда там она прикатила, черт ее возьми.

— Милая Ирса, — взял он себя в руки, — либо ты в течение ближайших двадцати семи минут предоставишь мне эти ничтожные счета, снабженные пометками, где мне нужно искать, либо я сейчас же любезно попрошу фру Лизу с третьего этажа выписать тебе зарплату за приблизительно четыре часа интенсивной работы. И в таком случае на пенсионные выплаты можешь не рассчитывать, ясно?

— Закрой рот. Извини за грубость, но прозвучало столько слов. — Она широко улыбнулась. — Кстати, неужели я забыла тебе сказать, как тебе идет эта рубашка? У Брэда Питта есть похожая.

Карл опустил глаза на клетчатый кошмар из «Квикли», вдруг почувствовав себя в этом подвале удивительно бесприютным.

Он прошел назад в так называемый кабинет Ассада и обнаружил, что тот сидел, водрузив ноги на верхние ящики стола, с телефоном, вплотную прижатым к иссиня-черной щетине. Перед ним лежали десять шариковых ручек, которых теперь, естественно, Карл не досчитается в своих запасах, а под ними виднелись бумажки с какими-то именами, цифрами и арабскими каракулями. Он говорил медленно, четко и удивительно чисто. Его тело излучало авторитет и покой, в руке он крепко держал крошечный картонный стаканчик с ароматным турецким кофе. Если быть не в курсе, можно было принять его за туристического агента из Анкары, которому только что удалось заказать огромный самолет для перевозки тридцати пяти нефтяных шейхов.

Он повернулся к Карлу и одарил его скомканной улыбкой. Очевидно, его тоже требовалось оставить в покое. Настоящая эпидемия.

Может, в связи с обстоятельствами устроить себе профилактический сон в офисном кресле? В таком случае можно было бы за сомкнутыми веками просмотреть фильм о пожаре в Рёдовре и надеяться на то, что дело окажется раскрытым, как только распахнутся веки.

Мёрк как раз успел усесться и задрать ноги, когда его привлекательный и способствующий продлению жизни план был прерван голосом Лаурсена:

— Карл, а у вас осталось что-нибудь от самой бутылки?

Карл заморгал.

— Ах, от бутылки? — Перед его глазами мелькнул заляпанный жиром фартук Лаурсена, и он опустил ноги на пол. — Да, если для тебя в понятие «что-нибудь» входят три с половиной тысячи осколков размером с муравья, то у меня их целый пакет. — Он отыскал прозрачный пакет и поднял его на уровень глаз Лаурсена. — Ну, что? По-твоему, это «что-нибудь»?

Тот кивнул и показал на один из осколков чуть крупнее остальных, лежащий на самом дне.

— Я только что разговаривал с Гильямом Дугласом, шотландским техником; он посоветовал мне отыскать самый большой осколок бутылочного дна и провести ДНК-анализ крови, которая на нем осталась. Вот такой осколок. Ты сам видишь на нем кровь.

Карл уже собирался попросить у него лупу, но все-таки смог увидеть и без инструмента. Крови было немного, и она казалась совершенно разбавленной.

— Они что, не исследовали кровь?

— Нет, он сказал, что они брали на анализ только фрагмент самого письма. И еще сказал, чтобы мы особо ни на что не рассчитывали.

— Потому что?..

— Потому что слишком скудный материал для взятия пробы и потому что прошло слишком много времени. А еще потому, что условия внутри бутылки и факт ее нахождения в морской воде в крайней степени неблагоприятны для сохранения наследственного материала. Тепло, холод, возможная примесь соленой воды. Меняющееся освещение. Все говорит о том, что ДНК не сохранилась.

— А ДНК может изменяться, когда разрушается?

— Нет, она не меняется, только разрушается. А учитывая все неблагоприятные факторы, к сожалению, так оно и произошло.

Карл посмотрел на крошечное пятнышко на осколке.

— А что, если они обнаружат целую ДНК? Что нам это даст? Мы не сможем идентифицировать никакое тело, потому что его нет в наличии. Мы не сможем сравнить полученный генный материал с материалом родственников — где мы их возьмем? Мы ведь даже не знаем, кто автор письма, так каким образом это нам поможет?

— Возможно, удастся определить цвет кожи, волос, глаз. Разве это не помощь?

Карл кивнул. Конечно, стоит попробовать. В отделении генной экспертизы Института криминологической медицины работали удивительные люди, Мёрк это знал. Он как-то слышал доклад заместителя заведующего отделением. Если кто-то и мог установить, что жертва являлась хромым шепелявым гренландцем из Туле, то именно они.

— Забирай эту дрянь и отправляйся, — согласился Карл, хлопая Лаурсена по плечу. — Скоро я поднимусь к тебе за говяжьим филе.

Лаурсен улыбнулся.

— Тогда не забудь захватить его сам.

12

Ее звали Лиза, но она называла себя Рахилью. Семь лет она прожила с мужчиной, от которого никак не могла забеременеть. Бесплодные недели, а затем месяцы в глиняных мазанках в Зимбабве, потом в Либерии. Классы, переполненные детишками с улыбками цвета слоновой кости на коричневых лицах, а также сотни бесконечных часов переговоров с местными представителями НДПЛ,[16] и под конец встреча с «гориллос» Чарльза Тейлора. Мольбы о помощи и мире. Эта эпоха не была такой, против которой запросто мог ополчиться преподаватель, только что прошедший подготовку на «Необходимом Семинаре».[17] Слишком много было ловушек и злого умысла, но такова уж Африка.

Когда ее насиловала целая группа солдат НДФЛ,[18] случайно проходящих мимо, ее возлюбленный даже не стал вмешиваться. Он вынудил ее справляться самостоятельно. Потому все и было кончено.

В тот же вечер она стояла на избитых коленях на веранде и сжимала окровавленные руки, впервые за свою безбожную жизнь призывая Царствие Небесное.

— Прости меня и оставь случившееся без последствий, — молилась она под грохочущим ночным непроглядным небом. — Оставь это без последствий и позволь мне обрести новую жизнь. Мирную жизнь с супругом и кучей ребятишек. Я прошу тебя об этом, дорогой Господь.

Утром, когда она собирала чемодан, у нее начались месячные, и она поняла, что Господь услышал ее. Ее грехи были прощены.

Ей на выручку пришли люди из небольшой общины, недавно основанной в соседнем государстве Берег Слоновой Кости в городе Данане. Их кроткие лица неожиданно встретились ей на дороге А701; они предложили ей пристанище после двухнедельных скитаний среди беженцев вдоль шоссе на Баобли и далее вплоть до границы. Люди, знакомые с великой нуждой и знавшие не понаслышке, что ране требуется время для исцеления. С этого часа ей открылся новый смысл жизни. Господь услышал ее, и Он указал ей, каким путем она должна направить свою жизнь.

Спустя год она уже вернулась в Данию, избавленная от Дьявола и всех его деяний и готовая к поискам мужчины, который должен ее оплодотворить.

Его звали Йенс, но вскоре он стал зваться Йошуа. Его тело было крайне соблазнительным для мужчины, в одиночестве живущего на машинопрокатной станции, унаследованной от родителей, и Йенс обрел блаженство путей Господних между ее раздвинутыми ногами.

Вскоре община на окраине Виборга пополнилась двумя приверженцами, а спустя десять месяцев Рахиль родила первенца.

С той поры Матерь Господня даровала ей новую жизнь и была к ней милостива. Результатом стали: Йозеф восемнадцати лет, Самуэль — шестнадцати, Мириам — четырнадцати, Магдалена — двенадцати и Сара — десяти. Всегда с интервалом ровно в двадцать три месяца.

Да уж, поистине Богоматерь печется о рабах своих.


Она уже не раз встречала этого новичка в Церкви Матери Божьей, и он одобрительно смотрел на нее и детей, когда они предавались хвалебным песнопениям. Они слышали лишь благие слова из его уст. Он производил впечатление искреннего и дружелюбного человека с глубокой душой. Довольно симпатичный мужчина, который вполне может привлечь в общину новую положительную женщину.

Все складывалось хорошо, таково было общее мнение. Йошуа называл его порядочным.

Когда тем вечером он в четвертый раз явился к ним в церковь, Рахиль абсолютно уверилась в том, что теперь он останется. Они предложили ему комнату у себя на хуторе, но он поблагодарил и отказался, сославшись на то, что остановился в другом месте и, между прочим, пытается найти себе дом для более длительного проживания. Но будет в их краях несколько дней и с удовольствием придет к ним в гости, если окажется неподалеку.

Так, значит, он намеревался подыскать себе дом… Об этом тут же пошли разговоры в общине, особенно среди женщин. У него сильные руки, хороший фургон, и он мог бы принести большую пользу своим товарищам. Наверняка он богат и успешен, к тому же хорошо одевается и весьма обходителен. Возможно, потенциальный священник. Или миссионер.

Они должны быть к нему еще более учтивы, чем обычно.


Прошли всего одни сутки, а он уже стоял у них на пороге и стучал в дверь. К сожалению, неудачный момент, ибо хозяйке нездоровилось — в висках стучало в преддверии менструации. В данный момент ей хотелось только одного — чтобы дети сидели по своим комнатам, а Йошуа занимался своими делами.

Однако Йошуа отворил дверь и усадил гостя на кухне за дубовый стол.

— Подумай о том, что, возможно, у нас не так много шансов, — шепнул он, настаивая на том, чтобы она поднялась с дивана. — Всего на четверть часа, Рахиль, а потом снова ляжешь.

С мыслью об общине, о том, насколько желанна для них свежая кровь, она встала, держась за низ живота, и вышла на кухню в твердой уверенности, что Богоматерь неспроста выбрала данный момент, чтобы подвергнуть ее испытанию. Она должна знать, что боль — только кара, наложенная Господом. Что тошнота — всего лишь пылающий песок пустыни. Она последователь церкви, а значит, ничто телесное не должно останавливать ее на этом пути.

Вот в чем было все дело.

А потому Рахиль встретила его с улыбкой на бледном лице и пригласила сесть и принять дары Господа.

Он побывал в Левринге и Эльсборге, осматривая жилье, рассказывал он, окутанный испарениями, исходившими от чашки с кофе; послезавтра или в понедельник он собирается в Равнструп и Ресен, где тоже есть разумные варианты.

— Господи Иисусе! — воскликнул Йошуа, поспешно извинившись перед женой, ибо она терпеть не могла, когда он всуе поминал имя сына Богоматери.

— В Ресен? — продолжил он. — Это не по пути ли к плантациям Сьёрупа? Дом Теодора Бондесена, верно? В таком случае я могу позаботиться о том, чтобы вам он достался за нормальную цену. Пустует уже как минимум восемь месяцев. Если не больше.

По лицу мужчины скользнуло странное выражение. Йошуа этого, конечно, не заметил, зато заметила она. Выражение довольно неуместное.

— По дороге к Сьёрупу? — переспросил мужчина, рыская по комнате взглядом в поисках опоры. — Не знаю. Но я расскажу вам в понедельник, после того как взгляну на дом. — Он улыбнулся. — А где ваши дети? Занимаются?

Рахиль кивнула. Он казался не слишком разговорчивым. Неужели она неправильно раскрыла его сущность?

— А где вы сейчас живете? — уцепилась она. — В самом Виборге?

— Да, в городе живет мой бывший коллега. Несколько лет назад мы вместе ездили. Теперь он пенсионер по инвалидности.

— Вот как. Организм износился, как у многих других представителей вашей профессии? — спросила она и поймала его взгляд.

Он вновь смотрел на нее добрыми глазами. Ответил не сразу, но, может, он просто сдержанный. По крайней мере, нельзя считать это дурной чертой.

— Износился? Нет, не в этом дело. Лучше бы было так, если можно этого пожелать. Нет, мой товарищ Чарльз потерял руку в ДТП.

Он ребром ладони показал, какую часть руки ему отрезали, и это заставило Рахиль ощутить приступ дурноты. Неприятные воспоминания. Он верно истолковал ее взгляд и опустил глаза.

— Да уж, неприятная вышла история. Но он оправился. — Неожиданно поднял голову. — Кстати! Послезавтра в Виндерупе состоятся соревнования по карате. Я подумал спросить у Самуэля — может, он захочет поехать со мной? Хотя, возможно, ему рановато с его больным коленом… Как у него дела? Он ничего не сломал, упав с лестницы?

Рахиль улыбнулась и взглянула на мужа. Вот оно, проявление сочувствия и заботы, которые проповедовала их церковь. «Возьми руку твоего соседа и нежно погладь ее», — так всегда говорил их священник.

— Нет, — ответил муж. — Колено у него распухло, как ляжка, но через несколько недель он поправится. Так вы говорите, в Виндерупе? Там будет соревнование, на которое можно приехать? — Он провел рукой по подбородку; наверняка вскоре захочет расспросить подробности. — Мы можем спросить у Самуэля. Как ты думаешь, Рахиль?

Она кивнула. Конечно, если они вернутся к часу отдыха, будет здорово. Может, и остальные дети отправятся с ним, если захотят?

Выражение его лица вдруг приобрело оттенок извинения.

— Ах да, мне бы доставило это огромное удовольствие, однако на переднем сиденье фургона можно разместиться только втроем, а сзади возить пассажиров запрещено. Но двоих я с радостью прихвачу. А остальных, может быть, в следующий раз. Как насчет Магдалены? Ей, случайно, не по вкусу такие развлечения? Она производит впечатление активной девочки. К тому же она, кажется, сильно привязана к Самуэлю?

Рахиль улыбнулась, а вслед за ней и ее муж. Прекрасное наблюдение и отличный вопрос. Создавалось ощущение, что в этот момент между ними установился близкий контакт. Словно он знал, насколько близки ее сердцу всегда были именно эти двое. Именно они из пятерых ее детей были похожи на мать больше остальных.

— Отлично, вот и договорились. Да, Йошуа?

— Да, конечно, — улыбнулся муж. С ним легко можно было договориться, если только ему шлея под хвост не попадала.

Рахиль хлопнула по руке гостя, плашмя покоившейся на столе. Удивительно, какой ледяной она была.

— Я уверена, что Самуэль с Магдаленой с удовольствием поедут. Когда им надо быть готовыми?

Он поджал губы и принялся высчитывать время на дорогу.

— Соревнования начинаются в 11. Нормально, если я заеду к 10?

Допив кофе, он собрал со стола чашки и сполоснул их, словно само собой разумеется. Затем улыбнулся хозяевам, поблагодарил их за гостеприимство и попрощался.

Когда он ушел, божественный покой окутал дом.

Боль внизу живота оставалась, но тошнота прошла.

Как же чудесно чувство любви к ближнему! Наверное, это самый прекрасный дар Господа человечеству.

13

— У нас не все гладко, Карл, — сказал Ассад.

Мёрк понятия не имел, о чем идет речь. Двухминутный сюжет на канале «Ди Эр Апдейт» про «зеленые» гуманитарные посылки, исчисляемые биллионами крон, и он погрузился глубоко в мир сновидений.

— Что именно у нас не гладко, Ассад? — услышал Карл собственный голос откуда-то издалека.

— Я обыскал всё и могу с уверенностью утверждать, что заявлений о похищении людей в этом районе не было никогда. Ни единого происшествия за все время существования улицы Лаутрупванг.

Карл протер глаза. Действительно, не очень хорошая новость, он согласен. Если, конечно, сообщение из бутылки не было шуткой.

Ассад стоял перед ним с пластиковой бадьей с арабскими надписями, до краев наполненной неопределенной субстанцией, из которой торчал видавший виды нож для чистки овощей. Он в предвкушении улыбнулся, отрезал кусочек и отправил его в рот. Над головой у него прожужжала недремлющая старая добрая муха.

Карл поднял голову. Может, стоит потратить немного энергии на то, чтобы ее прихлопнуть…

Он лениво повернул голову, чтобы отыскать взглядом собственное смертоносное оружие, и обнаружил его лежащим прямо перед собой на столе. Поцарапанная бутылка, сделанная из жесткого пластика, столкновения с которым гарантированно не перенесет ни одна муха.

Осталось только хорошо прицелиться, успел подумать он за секунду до того, как швырнул бутылку и констатировал, что пробка была закручена не очень хорошо.

Хлопок по стене заставил Ассада в изумлении посмотреть на белую массу, медленно стекающую на пол.

И муха исчезла.

— Очень странно, — пробурчал Ассад, не переставая тщательно жевать. — Я думал, что Лаутрупванг — это жилой квартал, а оказалось, это район с офисами и предприятиями.

— И? — спросил Карл, прикидывая, что за дерьмо бежевого цвета содержалось в его бутылке и издавало такую вонь. Неужели ваниль?

— Так вот, офисы и предприятия, — продолжал Ассад. — Что же делал там он, человек, утверждающий, что его похитили?

— Может, работал? — предположил Карл.

Эта фраза исказила выражение лица Ассада до гримасы, которую уместнее всего было бы назвать абсолютным скепсисом.

— О, Карл. Если он не умел писать настолько, что даже был не в состоянии написать название улицы…

— Вполне могло случиться, что он не обладал природной грамотностью, Ассад. Тебе знаком такой тип людей? — Мёрк повернулся к компьютеру и набрал название улицы. — Посмотри. Неподалеку от предприятий расположено множество учебных заведений, которые вполне могут предоставлять подобное образование иностранцам или молодым людям. — Он указал на один из адресов. — К примеру, Приходская школа Лаутрупа. Школа для детей с социальными и психологическими проблемами. К тому же все-таки это может оказаться забавой мальчишек. Вот увидишь, когда мы дешифруем остаток письма, вполне может случиться, что речь идет о том, чтобы досадить преподавателю или нечто в этом роде.

— «Дешифруем» и «досадить», ты употребляешь столько странных слов, Карл… А что, если это кто-то из служащих одной из фирм? Там их полно.

— Да. Но тебе не кажется, что фирма в таком случае заявила бы в полицию о пропавшем сотруднике? Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, но не будем забывать — никто никогда не заявлял ни о чем подобном, на что содержатся указания в письме. Кстати, не существует ли больше никаких Лаутрупвангов в стране?

Ассад покачал головой.

— Значит, ты говоришь, что ты не считаешь это настоящим похищением?

— Ну да, что-то типа того.

— Мне кажется, Карл, ты ошибаешься.

— Хорошо. Ассад, послушай. Если даже предположить похищение, кто может утверждать, что похищенный не был выкуплен в срок? Ведь могло такое быть, правда? А потом все предалось забвению. В таком случае мы ведь не станем продолжать расследование, верно? Может быть, существовало всего несколько посвященных людей, которые знали о произошедшем.

Ассад мгновение смотрел на него.

— Да, Карл. Вообще-то это то, чего мы не знаем, но мы и не узнаем никогда, если ты говоришь, что нам стоит прекратить расследование.

Он смылся из кабинета молча, оставив контейнер со своим клейстером и ножик на столе у Карла. Что, черт возьми, с ним случилось? Неужели реакция на неграмотность и иностранцев? Обычно он спокойно воспринимает намного более обидные вещи. Или настолько поглощен этим делом, что не в состоянии сосредоточиться ни на чем ином?

Карл наклонил голову и прислушался к голосам Ассада и Ирсы, доносившимся из коридора. Жалобы, жалобы, жалобы. Ничего больше — сто процентов.

Потом Мёрк вспомнил о вопросе Антонсена и поднялся:

— Разрешите мне на секунду прервать ваше воркование?

Он приблизился к двум своим сотрудникам, расположившимся перед огромной копией письма. Ирса стояла тут ровно с того момента, когда передала ему добытые счета акционерных обществ. В общей сложности уже четыре-пять часов за текущий день, не замечая ничего, кроме одной-единственной точки в тетрадке, брошенной ею на пол.

— Воркование! Ты фильтруй мысли в мозгах, прежде чем их высказывать, — выдала Ирса и вновь обратилась к копии письма.

— Ассад, послушай, комиссар полиции в Рёдовре получил ходатайство от Самира Гази. Самир хочет вернуться на их участок. Тебе что-то известно об этом?

Ассад непонимающе посмотрел на Карла, но явно насторожился.

— Почему мне должно быть что-то известно?

— Ты ведь избегал Самира, верно? Может, то, что вы друг другу не понравились, сыграло какую-то роль? Я прав?

Ему показалось, или он действительно выглядел обиженным?

— Я не был знаком с этим человеком. Видимо, он просто желает вернуться на прежнее место работы. — Тут Ассад чересчур широко улыбнулся. — Может, ему пришлись не по душе напитки в булочной?

— А, именно это я и должен сказать Антонсену, да?

Ассад пожал плечами.

— У меня есть еще несколько слов, — вклинилась Ирса, схватила стремянку и притащила ее на прежнее место. — Буду писать карандашом, чтобы потом легче было стереть, — прокомментировала она с предпоследней ступеньки. — Ну вот, теперь это выглядит так. Всего лишь предположение. Особенно после слов «У него» мне пришлось додумывать. Но три двухбуквенных слова подряд в одном предложении — не совсем обычно, так почему бы и нет? А еще автор письма имел большие проблемы с правописанием, но кое-где это даже помогает, так мне кажется.

Ассад и Карл переглянулись. Разве они сами уже не говорили ей об этом?

— Например, я абсолютно уверена, что вместо «урож» должно было быть написано «урожал», то есть имелось в виду «угрожал». — Она обвела взглядом свою работу. — А, да, еще я уверена, что слово «синии» — это «синий», но крючок от буквы «й» исчез. Ну, смотрите сами.

ПОМОГИТЕ

В день.6 февравля нас похиттили

Нас схватили у автобуссной остановки у Лаутропванг в

Баллерупе — человек ростом 18. с короткеми волосами

…………. — У него шрам на прравом… у…

… синии фургон Папа и мама знакоммы с ним — Фр. д… о.

… с Б — … урожал нам в … — он убъет нас

… рю… …. о…… рст…

Брат — Мы ехали почти 1 час… … … у вады …

… мы……… Здесь плоха пахнет — … е…

….р…. рю. г — ……

Лет

П… …

— Что скажете? — спросила она, не глядя в их сторону.

Карл несколько раз перечитал записку. И вынужден был признать, что выглядело вполне убедительно. Вряд ли это подстава для преподавателя или еще какой-то персоны, чем-то насолившей автору.

Однако хотя крик о помощи и выглядел аутентичным, полной уверенности все же не было. Нужно дать на изучение эксперту. Если и он подтвердит подлинность письма, несколько фраз должны вызвать особую обеспокоенность.

Там написано — «Папа и мама знакомы с ним». Такое вряд ли можно придумать. И наконец: «он убьет нас». Без какого бы то ни было «возможно».

— Мы не знаем, где именно на теле у похитителя шрам, и это меня бесит, простите за мой французский, — добавила Ирса, запустив руки в свои золотые локоны.

— Есть множество частей тела, состоящих из трех букв, — продолжила она. — Особенно если учесть, что он не умеет писать. Ухо, зуб, рот, шея, лоб, нос. Вам не кажется, что можно исходить из того, что шрам располагается где-то на голове? По крайней мере, мне не удается придумать ничего из трех букв, расположенного на туловище. Может, вы сможете?

— Ну, — произнес Карл после небольшой паузы. — Ну, например, бок. Но ты права, помимо этого, видимо, не существует больше слов из трех букв, обозначающих часть тела. И все-таки вряд ли речь идет о торсе. Я думаю, шрам должен быть на открытом месте.

— А что может быть за открытое место в январе месяце в этой стране-морозильнике? — спросил Ассад.

— Он мог быть без одежды, — предположила Ирса и просияла. — Он мог быть маньяком. Возможно, поэтому и похищал людей.

Карл кивнул. Вполне может быть. К сожалению.

— Когда так холодно, открыта только голова, — продолжил Ассад, уставившись на ухо Карла. — Уши могут быть видны, если волосы не слишком длинные, там и мог быть шрам. А что насчет рта? Вообще, возможен ли шрам на рту? — Он, очевидно, попытался представить себе такую картину. — Да нет, никакого шрама, — подвел он итог. — Только не на рту. Не может такого быть.

— Так, друзья, давайте пока остановимся. Мне кажется, у нас будет более ясная картина внешности преступника, если генетической экспертизе удастся обнаружить в бутылке какой-либо стоящий участок ДНК. Нам следует подождать, ибо это займет некоторое время. У вас есть предложения, каким образом мы можем продвинуться далее именно сейчас?

Ирса повернулась к ним лицом:

— Да, пришло время перекусить! Не хотите пряных булочек? Я прихватила с собой тостер!

Когда коробка передач начинает шуметь, требуется долить свежего масла, а в данный момент отдел «Q» испытывал невероятные сложности с ускорением.

Пришла пора поменять масло, подумал Карл и обратился к Ирсе и Ассаду:

— Покопаемся немного в имеющемся у нас на данный момент наборе фактов и попытаемся посмотреть на вещи с новой стороны. Вы готовы?

Они кивнули. Ассад, может, чуть помедлил — все-таки фраза была довольно сложной.

— Отлично. Тогда, Ассад, ты возьмешь на себя счета акционерных обществ. А ты, Ирса, займешься обзвоном организаций в районе Лаутрупванг.

Карл одобрительно кивнул про себя. Конечно же, такой свежий женский голос, как у нее, просто необходим, чтобы заставить офисных зануд лишний раз заглянуть в архив.

— Заставьте руководство поспрашивать у старых работников, не припомнит ли кто-либо из них учеников или сослуживцев, которые вдруг без предупреждения перестали приходить на предприятие, — проинструктировал он. — И еще, Ирса, снабди их ключевыми фактами, чтобы они знали, что произошло в феврале 1996 года. Напомни им, что квартал тогда только что построился.

Видимо, Ассад не выдержал несправедливости и поспешил убраться в свой кабинет. Несомненно, ему не понравилось распределение ролей. Но здесь решал Карл, так что ему пришлось смириться. К тому же дело о пожарах более материальное, и не менее важным было то, что им можно в гораздо большей степени прихвастнуть перед коллегами из отдела «А».

Так что Ассад преодолел досаду и засучил рукава. Тем временем почта из бутылки пускай движется рысцой по ложному пути вместе с Ирсой.

Карл подождал, пока она покинет его кабинет, и отыскал номер больницы спинномозговых травм в Хорнбэке.

— Я хочу поговорить с главным врачом, только с ним, — заявил он, зная, что не имеет права ничего требовать.

Прошло пять минут, прежде чем голос первого помощника главного врача наконец послышался из трубки. Нельзя сказать, что эскулап был особо рад.

— Да, я прекрасно знаю, кто вы такой, — устало сказал он. — Предполагаю, вы по поводу Харди Хеннингсена?

Карл кратко обрисовал ему ситуацию.

— Так, — пробурчал себе под нос врач. Черт, почему голоса всех врачей вдруг приобретают этот противный назальный оттенок, стоит им только повыситься в должности на пару ступеней? — Вы хотите узнать, вероятно ли, чтобы нервные цепочки восстановились в случае, подобном Харди? — продолжил он. — Проблема с Хеннингсеном заключается в том, что он больше не находится под нашим ежедневным наблюдением, а потому мы не имеем возможности делать те измерения, которые должны. Вы забрали его домой по своей собственной воле, не забывайте об этом. Несмотря на все наши предупреждения.

— Нет, если бы Харди остался у вас, вскоре его можно было бы считать мертвецом. По крайней мере, сейчас у него появилась хотя бы минимальная воля к жизни. Неужели это того не стоит?

На другом конце провода повисло молчание.

— Не мог бы кто-то из вас приехать и осмотреть его? — продолжил Карл. — Возможно, это даст повод оценить ситуацию по-новому. Я имею в виду, для нас с ним.

— Вы говорите, он почувствовал какое-то движение в запястье? — наконец произнес человек в халате. — Мы и прежде отмечали движение в паре суставов на пальцах — возможно, он путает с этим… Могут быть просто рефлексы.

— Тем самым вы утверждаете, что его поврежденный спинной мозг никогда не сможет функционировать лучше, чем в данный момент?

— Карл Мёрк, мы не обсуждаем, сможет ли он когда-нибудь ходить, ибо этого не произойдет. Харди Хеннингсен навеки прикован к постели, парализованный ниже головы, так-то вот. А окажется ли он в состоянии ощущать что-то некоторыми участками этой самой руки — совсем другой вопрос. Не думаю, что нам следует ожидать чего-то большего, чем подобные слабые сокращения.

— То есть никакого движения рукой?

— Я себе этого не представляю.

— И вы не осмотрите его у меня дома?

— Я этого не сказал. — Он порылся в бумагах. Наверняка листал календарь. — Когда вам удобно?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Посмотрим, что я могу сделать.


Когда Карл чуть позже решил заглянуть к Ассаду, того на месте не оказалось. На столе лежала записка. «Вот цифры», — гласила она, а внизу стояла формальная подпись: «Всего доброго, Ассад».

Неужели он действительно так сильно обиделся?

— Ирса! — закричал Карл в коридор. — Ты не знаешь, где Ассад?

Ответа не последовало.

Если гора не идет к Мухаммеду, придется Мухаммеду идти к горе, решил Мёрк и ринулся к ней в кабинет.

Он резко затормозил, едва просунув голову в дверь, как будто прямо перед ним мелькнула молния.

Спартанский черно-белый шкаф Розы из Исландии превратился в нечто, достойное повторения не одной десятилеткой, помешанной на Барби-королевстве. Неимоверно много розового цвета, куда ни кинь взгляд, и огромное количество безделушек.

Карл сглотнул и обратил взгляд на Ирсу:

— Ты не видела Ассада?

— Да, он ушел около получаса назад.

— В честь чего?

Она пожала плечами.

— У меня готова половина отчета о лаутрупвангской истории, хочешь ознакомиться?

Он кивнул.

— Удалось что-нибудь обнаружить?

Ирса сверкала своими по-голливудски накрашенными губами.

— Ни черта. Кстати, тебе кто-нибудь рассказывал, что у тебя улыбка, как у Гвинет Пэлтроу?[19]

— Разве Гвинет Пэлтроу не женщина?

Она кивнула.

Мёрк поспешил вернуться к себе в кабинет и набрал домашний номер Розы. Несколько дней, проведенные с Ирсой, — и тут будет полный сумасшедший дом. Ради сохранения отделом «Q» сомнительного знамени Розе придется как можно быстрее вернуться за свой рабочий стол.

На этот раз он наткнулся на автоответчик.

«Автоответчик Розы и Ирсы сообщает о том, что дамы отправились на аудиенцию к королеве. Как только прием окончится, мы перезвоним вам. Вы можете продиктовать свое сообщение, если ваше дело не требует отлагательств». Затем следовал звуковой сигнал.

Кто из них двоих надиктовал эту фразу, Бог его знает.

Затем Карл погрузился в свое кресло и затянулся. Кто-то сказал ему, что сейчас неплохо работается в почтовой службе доставки.

Звучало как мечты о рае.


Положение не улучшилось, когда спустя полтора часа он вошел к себе в гостиную и обнаружил, что врач склонился над кроватью Харди, а рядом стояла Вигга собственной персоной.

Мёрк вежливо поздоровался с врачом и немного подвинул Виггу.

— А ты что тут делаешь, Вигга? Если хотела повидаться, могла бы сначала позвонить. Ты знаешь, что я не люблю подобные спонтанные вторжения.

— Карл, дорогой, — она погладила его по щеке с каким-то шипением. Поистине более чем настораживающий жест. — Я думаю о тебе каждый божий день, и я решила вернуться домой, — выдала Вигга довольно уверенно.

Карл почувствовал, как вытаращились его глаза. Она действительно серьезно намеревалась устроить эту красочную оргию на грани развода.

— Вигга, ты не можешь. Я совершенно в этом не заинтересован.

Она несколько раз моргнула.

— Но этого хочу я. А половина дома пока еще принадлежит мне, друг мой. Не забывай.

Вот тут Карл и разразился приступом ярости, так что доктор вздрогнул, а Вигга расплакалась. Когда такси наконец-то отбуксировало ее прочь, он взял самый толстый маркер, какой только смог отыскать, и провел черную жирную черту на табличке с именем поверх слов «Вигга Расмуссен». Дьявол, давно было пора.

И будь что будет.

Результатом неизбежно явилось то, что большую часть ночи Карл провел в кровати, полусидя за бесконечными воображаемыми беседами с бракоразводными адвокатами, которые по локоть запустили руки в его кошелек.

Это станет его разорением.

Так что присутствие врача из клиники спинномозговых травм служило лишь малым утешением. Даже то, что он все же смог вполне отчетливо зарегистрировать, пускай и довольно слабую, активность в руке Харди. Как и то, что врач был приятно удивлен.


На следующее утро Мёрк стоял в проходной полицейского участка в половине шестого. Оставаться в кровати дольше было бессмысленно.

— Какая приятная неожиданность, Карл, что ты пришел в это время суток, — поприветствовал его охранник. — Уверен, что и твой помощник подумает так же. Только осторожней там, внизу, не напугай его.

Карлу нужно было повторить еще раз.

— Что ты имеешь в виду? Ассад уже тут? Сейчас?

— Да. В последнее время он каждый день в это время приходит. Обычно без чего-то шесть, но сегодня около пяти. Ты разве не знал?

Понятия не имел.


Несомненно, Ассад уже успел помолиться в коридоре, ибо его молитвенный коврик еще лежал на полу, и в тот день Карл впервые его увидел. В остальном ничего необычного на территории помощника не было. Он обустроил там все по-своему.

Карл ясно слышал, как Ассад с кем-то разговаривает в своем кабинете по телефону, причем его собеседник как будто туговат на ухо. Разговор вели на арабском языке, и общий тон не казался дружелюбным, хотя по этому языку иногда сложно было определить настрой.

Мёрк сделал шаг к двери и увидел, как пар от кипящего чайника окутывает шею Ассада. Перед ним лежали какие-то записи на арабском, а на плоском экране мерцало не очень качественное изображение пожилого человека с усами и в огромных наушниках. Теперь Карл заметил, что и на Ассаде надета гарнитура. Значит, он разговаривает по «Скайпу». Вероятно, с кем-то из сирийской родни.

— Доброе утро, Ассад, — поздоровался Мёрк.

Он никак не ожидал такой бурной реакции. Слегка вздрогнуть — еще ладно, все-таки Карл впервые так рано пришел на работу; но это всеохватное потрясение каждого нервного окончания в теле помощника — нет, для Карла это оказалось абсолютно неожиданным. Ассад вздрогнул сразу всеми конечностями.

Пожилой мужчина, с которым он разговаривал, встревожился и придвинулся ближе к экрану. Скорее всего, на своем мониторе он видел очертания Карла за спиной у Ассада.

Мужчина поспешно произнес несколько слов, после чего прервал соединение. Ассад тем временем пытался прийти в себя, сидя на краешке стула.

— Что ты тут делаешь? — сверкнул он глазами, словно его застукали погрузившим обе лапы в кассу с деньгами, причем размер кассы ощутимо превышал коробку из-под печенья.

— Извини, Ассад. Я не собирался пугать тебя до смерти. Ты в порядке? — Карл положил руку на его плечо. Оно было мокрым и холодным от пота.

Ассад кликнул мышкой на иконку «Скайпа», и картинка на экране сменилась. Может быть, он не хотел, чтобы Карл увидел, с кем именно он разговаривал.

Карл в извиняющемся жесте поднял руки:

— Не буду тебе мешать. Занимайся своими делами. Зайдешь ко мне попозже.

Ассад за все это время не произнес ни слова. Что было очень-очень не похоже на него.

Опустившись в офисное кресло, Карл уже почувствовал усталость. Всего несколько недель назад подвал под полицейским участком был в его полном распоряжении. Два сносных сотрудника и обстановка, которую в прежние времена можно было бы назвать уютной. Теперь Роза сменилась такой же странной особой, но странной по-своему, а Ассад стал сам не свой. На этом фоне сложно было оставаться в стороне от прочих жизненных неприятностей. Например, таких, как обеспокоенность тем, что произойдет, если Вигга потребует развода и половины имущества.

И тут дерьмо.

Карл поднял взгляд на плакат, повешенный им на доску несколько месяцев назад. Тот гласил: «Шеф королевской полиции». Должность как раз для него, подумал он. Ибо что может быть лучше работы с сотрудниками, которые кланяются и стелются, с рыцарским крестом, с дешевыми поездками и уровнем зарплаты, который даже Виггу заставит аплодировать? Семьсот две тысячи двести семьдесят семь крои, а еще откупные… На то, чтобы только произнести эту сумму вслух, уходит почти целый рабочий день.

Обидно, что нельзя на нее податься, подумал он.

В этот момент перед ним предстал Ассад:

— Карл, может, сначала поговорим об этом?

О чем? О том, что он трепался по «Скайпу»? О том, что Ассад так рано уже на работе? О том, что он перепугался?

Очень странный вопрос.

Карл покачал головой и посмотрел на часы. Оставался еще час до начала рабочего дня.

— Так, Ассад, что ты так рано делаешь на рабочем месте — это твои личные дела. И я с пониманием отношусь к тому, что хочется поговорить с людьми, которых не так часто видишь.

С него упал почти весь груз. Снова что-то странное.

— Я просмотрел счета «Амундсен энд Муяджич А/С» из Рёдовре, «К. Франдсена» с Дортеавай, как и «Джей Пи Пи Беслаг» и «Паблик Консалт».

— Хорошо. Ты обнаружил что-то, о чем хотел бы мне рассказать?

Он скреб свои черные кудри на голове так зверски, что показался кусочек кожи на макушке.

— Большую часть времени они функционируют как довольно солидные фирмы.

— Да, и что дальше?

— Но только не в месяцы, предшествующие пожарам.

— Каким образом ты это установил?

— Они берут кредиты. Значит, у них меньше заказов.

— То есть становится меньше заказов, затем у них не хватает денег, и они занимают?

Ассад кивнул.

— Именно так.

— А дальше что?

— Что дальше, можно пока видеть только на примере Рёдовре. Остальные пожары слишком свежие.

— И что там произошло?

— Так, сначала случился пожар, затем они получили страховку и выплатили кредит.

Карл потянулся за пачкой сигарет и закурил. Классика. Афера со страховкой. Но при чем здесь трупы с углублениями на мизинцах?

— О кредитах какого рода идет речь?

— Краткосрочные. На год. Для компании, сгоревшей в субботу — «Паблик Консалт», что на Стокгольмсгэде, — вообще всего на полгода.

— Срок платежа истекает, а у них по-прежнему нет денег?

— Насколько мне удалось установить, да.

Мёрк выпустил струю дыма, так что Ассад отклонился назад и замахал руками. Карл проигнорировал этот жест. Тут его владения и его дым. Что ни говори, а разница между королем Саломоном и шляпником Йоргеном[20] все же имеется.

— Кто предоставил им кредиты? — спросил он.

Ассад пожал плечами.

— Всегда разные организации. Копенгагенские банки.

Карл кивнул.

— Предоставь мне названия и узнай, кто за ними стоит.

Ассад слегка приуныл.

— Так, так, спокойно, Ассад, когда конторы откроются. Еще пара часов. Спокойствие.

Однако этот призыв не заставил Ассада повеселеть, скорее наоборот.

Как же раздражает это в обоих! С одной стороны, рот, как помело, а с другой — скрытое недовольство. Как будто они с Ирсой заразились друг от друга. Как будто это они раздавали задания. Если бы такое случилось, они бы заставили друг друга натянуть зеленые резиновые перчатки и натирать в подвале пол, пока тот не станет похож на зеркало.

Ассад поднял голову и спокойно кивнул:

— Я не буду тебя тревожить, Карл. Заходи сам, когда закончишь.

— Ты о чем?

Он подмигнул. На лице появилась кривоватая улыбка. В высшей степени сбивающая с толку трансформация.

— У тебя ведь теперь руки развязаны, — выдал он и снова подмигнул.

— Давай заново. О каком лешем, черт возьми, ты толкуешь, Ассад?

— О Моне, конечно. Только не говори мне, что ты не знаешь, — она вернулась.

14

Как и сказал Ассад, Мона Ибсен вернулась. Вся сияя от тропического солнца и перенасыщенности событиями, которые оставили след в виде деликатных, но вполне очевидных морщинок у нее вокруг глаз.

Тем утром Карл долго сидел у себя в подвале и подыскивал слова, которые изначально могли бы блокировать ее потенциальную оборону. Заставить ее посмотреть на него мягким, нежным взглядом, говорящим о готовности к сотрудничеству, если она вдруг решит заглянуть.

Но этого не произошло. Единственным проявлением женского присутствия в то утро оказался грохот Ирсиной тележки, да еще момент, когда она — несомненно, с самыми добрыми намерениями — спустя пять минут после появления встала посреди коридора и своим невыносимым дискантом запищала: «Мальчики, кому булочки из „Нетто“?» Как тут не почувствовать себя в стороне от счастливой обстановки, непринужденно воцарившейся на верхних этажах?

Несколько часов потребовалось Карлу на то, чтобы осознать — хочешь попытать счастья, придется подняться и самому пуститься на охоту.

Расспросив народ, он застал Мону в отделении судебных слушаний за спокойной беседой с референтом. На ней была кожаная куртка и линялые джинсы «Ливайс», и она совершенно не производила впечатление женщины, оставившей позади большую часть жизненных соблазнов.

— Здравствуй, Карл, — сказала она, не предполагая никакого продолжения. Ее взгляд был взглядом профессионала, приколачивающего семидюймовыми гвоздями, а в данный момент общего дела у них не было. Потому он только и смог, что улыбнуться, не произнеся ни единого слова.

Остаток дня мог бы пройти впустую в проносящихся размышлениях на тему его выветрившейся без остатка чувственной сферы жизни, но у Ирсы были другие планы.

— Кажется, мы напали на след в Баллерупе, — произнесла она с налипшими на передние зубы гренками и посмотрела на него, стараясь скрыть свой восторг. — В течение нескольких дней я настоящий ангел счастья. Точно как написано в моем гороскопе.

Карл взглянул на нее с надеждой. В таком случае ее ангельские крылья пришлись бы как нельзя кстати, чтобы занести ее куда-нибудь повыше в стратосферу, ведь тогда можно будет посидеть в тишине и покое, лелея мысли о своем печальном уделе.

— Вывернутым делом оказалось получить эти сведения, — продолжала она. — Сначала разговор со школьным инспектором из городской школы Лаутрупа, но он пришел на это место только в 2004-м. Затем — с учительницей, работающей со дня основания школы, но она ничего не знает. Потом — со сторожем, и ему ничего оказалось не известно, потом…

— Ирса! Если эти рельсы в конце концов куда-то привели, пожалуйста, пропусти промежуточные маневры. У меня куча дел, — прервал Мёрк, потирая затекшую руку.

— Ага, после я позвонила в Инженерную народную школу, и вот там-то кое на что напала.

Рука наконец отошла.

— Потрясающе, — воскликнул он. — Каким образом?

— Очень просто. Там в администрации оказалась преподавательница, Лаура Манн, которая как раз сегодня вышла после больничного. Она и рассказала мне, что работает там с самого дня основания в 1995 году и что речь может идти лишь об одном случае, если ей не изменяет память.

Карл выпрямился.

— Да, о каком же?

Ирса посмотрела на него, наклонив голову.

— Ага. Интерес нарастает, парниша? — Она шлепнула его по волосатому предплечью. — Не терпится поскорее узнать?

Что, черт возьми, происходит? По меньшей мере сотня сложнейших дел за все эти годы, и вот он сидит тут и играет в «почемучку» с какой-то случайной сотрудницей в салатовых колготках!

— Какой случай она припомнила? — повторил свой вопрос Карл и слегка кивнул Ассаду, просунувшему голову в дверь. Тот выглядел бледновато.

— Вчера звонил Ассад и интересовался тем же самым. Об этом другие сотрудники говорили за утренним кофе, и эта дама случайно услышала, — продолжала она.

Ассад слушал с интересом, вновь приобретая человеческий вид.

— Случай сразу же всплыл в ее голове, — рассказывала Ирса дальше. — У них тогда был один выдающийся ученик. Парень с каким-то синдромом. Он был достаточно молод, но настоящий монстр в области физики и математики.

— Синдром? — Ассад непонимающе посмотрел на нее.

— Ну да, что-то насчет феноменальных способностей в одной области и полного отсутствия таковых в другой. Не совсем аутизм, но нечто похожее. Как его там… — она нахмурилась. — Ах, точно, синдром Аспергера, вот чем он страдал.

Карл улыбнулся. Стопроцентно, и у нее могло быть то же самое.

— Так что там с этим парнем? — спросил он.

— Он начал у них учиться, получил высшие оценки в первом семестре, а потом бросил.

— Как это произошло?

— Он пришел в последний день перед зимними каникулами вместе со своим младшим братом, чтобы показать ему школу, и после этого никто его не видел.

И Ассад, и Карл прищурились. Вот оно.

— И как же его звали? — спросил Карл.

— Его звали Поул.

У Карла все внутри похолодело.

— Йес! — воскликнул Ассад и сделал жест рукой и ногой одновременно, словно марионетка.

— Преподавательница сказала, что она помнит его очень хорошо, так как Поул Холт был ближе всех к Нобелевской премии из тех, кто когда-либо имел отношение к их заведению. Кроме того, она больше никогда ни до ни после не встречала в Инженерной народной школе учеников с синдромом Аспергера. Он был особенным.

— И поэтому она его помнит? — спросил Карл.

— Да, именно поэтому. И еще потому, что он был в числе самой первой группы.

Полчаса спустя Карл повторил вопрос непосредственно в Инженерной народной школе и получил тот же ответ.

— Да уж, такое не забывается, — улыбнулась Лаура Манн. — Наверняка и вы помните ваше первое задержание?

Карл кивнул. Мелкий грязный пьянчужка, улегшийся прямо посреди Энгландсвай. Карл как сейчас видел соплю, пролетевшую по воздуху и приземлившуюся прямо на его значок полицейского, когда он пытался аккуратно погрузить этого идиота в автомобиль. Нет, первое задержание никак не забыть, это правда. Неважно, с соплями или без.

Он посмотрел на женщину, сидящую напротив. Иногда можно было увидеть ее по телевизору, когда требовалось озвучить мнение эксперта об альтернативных источниках энергии. «Лаура Манн, к. т. н.» и множество титулов, написанных у нее на визитке. Карл порадовался, что у него самого нет визитной карточки.

— У него была некоторая форма аутизма, верно?

— Да, но в мягком варианте. Люди с синдромом Аспергера часто бывают очень и очень одаренными. Большинство называет их нердами. Типа Билла Гейтса. Своего рода Эйнштейны. Однако у Поула был и практический талант. Он вообще во многом был особый мальчик.

Ассад улыбнулся. Он также отметил ее очки в роговой оправе и шейный платок. Да уж, подходящий преподаватель для Поула Холта. Нерд нерда видит издалека, как говорится.

— Вы говорите, что Поул взял с собой сюда младшего брата 16 февраля 1996 года, а затем его никто не видел. А откуда вы знаете, что это было именно в тот день? — спросил Карл.

— В первые годы мы вели протоколы встреч. Мы просто посмотрели, когда он перестал приходить. Он ни разу не появился после каникул. Хотите сами взглянуть в протоколы? Они у нас хранятся тут же, в соседней комнате.

Карл посмотрел на Ассада. Тот не проявил особого интереса.

— Да нет, спасибо, мы поверим вам на слово. Но ведь потом вы как-то связывались с семьей? Или нет?

— Да, но они разговаривали как-то уклончиво. В особенности когда мы предложили приехать к ним домой и обсудить ситуацию с Поулом.

— Так вы разговаривали с ним по телефону?

— Нет. Последний наш разговор с Поулом Холтом состоялся здесь, за неделю до начала зимних каникул. Когда позже я звонила ему домой, отец ответил, что Поул не хочет подходить к телефону. И больше ничего нельзя было поделать. Ему только что исполнилось восемнадцать, так что мальчик должен был сам решать, что ему дальше делать в жизни.

— Восемнадцать? Разве он был не старше?

— Нет, он был очень молод. Стал студентом в семнадцать, так что рано выпустился.

— У вас есть о нем какие-либо данные?

Лаура улыбнулась. Естественно, она уже все подготовила заранее.

Карл вслух зачитал, Ассад стоял сзади, заглядывая ему через плечо.

«Поул Холт, дата рождения 13 ноября 1977 года. Математическо-физический класс гимназии Биркерёде. Средний балл — 9,8».

Затем следовал адрес. Совсем недалеко отсюда. Максимум сорок пять минут езды.

— Относительно скромные успехи, если мы говорим о гении, не так ли? — заметил Карл.

— Согласна, но так уж получается, когда по всем естественно-научным дисциплинам сплошные 13 баллов, а по гуманитарным — одни семерки.

— Вы говорите, у него были проблемы с датским языком? — подключился Ассад.

Она улыбнулась.

— По крайней мере, с письменной речью. Его доклады были далеки от совершенства в плане языка. Но так происходит часто. Да и устно он выражался довольно примитивно, если тема разговора его не захватывала.

— Я могу забрать эту копию? — спросил Карл.

Лаура Манн кивнула. Если бы не ее желтые пальцы и жирная кожа, он бы даже обнял ее.


— Карл, фантастика! — провозгласил Ассад, когда они подходили к дому. — Мы получили задание и выполнили его в течение одной недели. Теперь мы знаем, кто является автором письма! Вот! А сейчас мы стоим перед домом его семьи! — Он с силой ударил по приборной панели, чтобы подчеркнуть их головокружительный успех.

— Да, — согласился Карл. — Теперь будем надеяться, что все это было шуткой.

— Если так, то как следует отругаем Поула.

— А если нет, Ассад?

Тот кивнул. Тогда перед ними открывалось новое поле для деятельности.

Они припарковались у садовой калитки и тут же заметили, что фамилия на табличке была отнюдь не Холт.

Когда они позвонили и спустя некоторое время им открыл некрупный мужчина на инвалидной коляске, уверивший их в том, что с 1996 года никто, кроме него, здесь не проживал, Карл ощутил тот самый непонятный инстинкт, который заставлял его поджимать губы и испытывать некое остервенение.

— Случайно, не у семьи Холт вы купили этот дом? — поинтересовался он.

— Нет, вообще-то я купил его у Свидетелей Иеговы. Хозяин дома был у них вроде священника. В большой гостиной было что-то типа зала собраний. Хотите пройти взглянуть?

Карл покачал головой.

— Так вы, значит, никогда не встречались с семьей, жившей тут прежде?

— Нет, — ответил мужчина.

После чего Карл и Ассад поблагодарили его и удалились.

— Ассад, у тебя тоже внезапно возникло впечатление, что это нечто иное, чем детская забава?

— Так, Карл. Только потому, что они переехали… — Он остановился посреди садовой дорожки. — Я, кажется, понимаю, о чем ты думаешь, Карл.

— А что, нет? Разве способен парень такого склада личности, как у Поула, на нечто подобное? И неужели мальчишке из Свидетелей Иеговы вообще может прийти в голову такая проделка? Что скажешь?

— Не знаю. Я только знаю, что они способны на ложь. Только вряд ли они лгут друг другу.

— А у тебя нет знакомых из Свидетелей Иеговы?

— Нет, но это характерно для множества религиозных людей. Члены общины защищают друг друга от окружающего мира всеми способами. В том числе и ложью.

— Верно. Однако похищение людей — это слишком. Тут что-то не так. Думаю, любой из Свидетелей Иеговы со мной согласится.

Ассад кивнул. Тут они сошлись во мнениях.

И что же теперь?


Ирса металась, как тысяча муравьев на единственной тропинке, туда-сюда между своим кабинетом и кабинетом Карла. В данный момент дело о похищении входило в ее компетенцию, и она хотела знать все и желательно в мельчайших подробностях. Как выглядит учительница Поула? Что говорила Лаура Манн о Поуле? Как выглядит дом, в котором они жили? Что еще им удалось выяснить о семье, помимо того, что они принадлежали к Свидетелям Иеговы?

— Спокойно, Ассад уже работает с Государственным регистром. Скоро мы разыщем их.

— Карл, ты не мог бы выйти в коридор? — попросила она и потащила его за собой к огромной копии на стене, где приписала снизу имя Поула и еще несколько мелких слов.

ПОМОГИТЕ

В день 16 февравля 1996 нас похиттили

Нас схватили у автобуссной остановки у Лаутропванг

в

Баллерупе — человек ростом 18. с короткеми волосами

…………. — У него шрам на прравой……

… сини фургон Папа и мама знакоммы с ним — Фр. д… и

… н. Б —… урожал нам… в… — он убьет нас —

… рю…… о…… рст…

Брат — Мы ехали почти 1 час……. у вады…

… мы……… Здесь плоха пахнет —… е…

….р…. рю. г —…….

Лет

Поул Холт

— Вот! Его похитили вместе с братом, — подвела итог Ирса. — Его зовут Поул Холт, и он пишет, что они были в пути почти час, и я еще думаю, что они направлялись к воде. — Она уперлась кулаками в свои узкие бедра. Она решительно готовилась высказать свое мнение. — Если мальчик страдал Аспергером или чем-то в этом роде, мне кажется, он не смог бы выдумать, что они направляются к воде. — Обернулась к нему. — Так?

— Писать мог и его младший брат. По большому счету, мы ведь ничего об этом не знаем.

— Нет, Карл, давай по-честному. Лаурсен нашел рыбью чешуйку на бумаге, на которой было написано письмо. Предположим, автор письма — младший брат. Неужто он поместил туда эту чешуйку, чтобы придать истории правдоподобие? И рыбью слизь — тоже?

— Он тоже мог быть непростым парнем, как и его старший брат. Только по-своему.

Тут она топнула ногой так, что эхо из ротонды разнеслось по всему подвалу.

— Дьявол, Карл, послушай. Приведи в действие свое серое вещество. Где их похитили? — Она погладила его по плечу, чтобы немного смягчить жесткую интонацию. Карл обратил внимание на то, что в связи с этим с него слетело немного перхоти.

— В Баллерупе, — ответил он.

— Правильно, и что ты думаешь по поводу того, что похитили их в Баллерупе, и все-таки они ехали почти час, прежде чем достигли берега? Если они направлялись в Хунестед, то, черт возьми, дорога туда не может занять целый час. Сколько нужно времени, чтобы добраться до Йуллинге из Баллерупа? Я считаю, максимум полчаса.

— Но они могли, к примеру, поехать в Стевнс, да? — Мёрк заворчал про себя. Никто не хочет добровольно запятнать свои интеллектуальные способности. И он в том числе.

— ДА! — Тут Ирса снова топнула. Если бы под ними жили крысы, они бы все уже передохли. — Но если наше письмо из бутылки все насквозь придумано, — продолжала она, — зачем было так все усложнять? Почему бы просто не написать, что они ехали полчаса и приехали к воде? Так бы и написал мальчик, сочиняющий хорошую историю. Потому я и склоняюсь к тому, что это не выдумка. Карл, пора уже воспринять письмо всерьез.

Мёрк глубоко вздохнул. Он просто не желал допускать ее до серьезного дела. Розу — возможно, но не Ирсу.

— Да, да, — прошипел он. — Посмотрим, какие произойдут подвижки, когда мы разыщем семью.

— Что тут происходит? — Голова Ассада выскочила из кабинета пигмеев. Очевидно, он хотел понять настроение коллег: ругались они или как? — У меня есть адрес, — сказал он и протянул ему бумажку. — С 1996 года они переезжали четыре раза. Четыре раза за тринадцать лет. Сейчас они живут в Швеции.

Этого только не хватало, подумал Карл. Швеция, страна с самыми крупными на свете комарами и с самой гадкой на свете едой.

— О боги, — произнес он вслух. — Наверняка они поселились где-нибудь ближе к северу, где пасутся дикие олени. Лулео, или Кебнекайсе, или что-то подобное?

— Халлабро. Населенный пункт называется Халлабро и расположен в Блекинге. Около двухсот пятидесяти километров отсюда.

Двести пятьдесят километров. К сожалению, довольно преодолимо. До свидания, ближайшие выходные.

Карл попытался сопротивляться.

— Хорошо. А их не окажется дома. А если позвонить заранее, их тоже не окажется дома. А если они все-таки окажутся дома, они наверняка говорят по-шведски, и кто в целом свете будет способен понять их болтовню, если мы приехали из Ютландии?

Ассад прищурился. Может, на его взгляд, прозвучала одна-две лишних фразы.

— Я звонил им. Они были дома.

— Неужели? Ах, ну тогда их наверняка не окажется дома завтра.

— Не-е, я ведь не сказал, откуда я им звоню. Я сразу бросил трубку.

Поистине два сапога пара, если учесть пристрастие к звуковым эффектам.

Карл потащился к себе в кабинет и позвонил домой. Дать краткий инструктаж Мортену на тему, что ему делать, если во время его отсутствия объявится Вигга. Кто знает, что ей придет в голову?

Затем он проинструктировал Ассада о дальнейшем расследовании пожарных дел и контроле над Ирсой в ее работе.

— Выдай ей список религиозных сект, на который можно ориентироваться. А потом поднимись к Лаурсену и попроси его позвонить в судмедэкспертизу и поторопить их с пробами ДНК, ладно?

Затем он сунул в сумку свой служебный пистолет. От этих шведов никогда не знаешь, чего ждать. Тем более когда они имеют датские корни.

15

Следующей ночью он позаботился о том, чтобы хозяйка и временная любовница не испытала оргазма. За несколько секунд до того, как она запрокинула голову и начала жадно заглатывать воздух всей диафрагмой, он вытянул свои ловкие пальцы из ее влагалища и оставил ее лежать, дрожа от напряжения, с блуждающим взглядом.

Он поспешно поднялся, оставив Исабель Йонссон в одиночестве решать, как лучше избавить тело от напряжения. Она пребывала в некотором замешательстве, да и было от чего.

Над ее небольшим домиком в Виборге лунный свет пытался пробиться сквозь густой пух облаков. Он нагишом стоял на террасе и смотрел на небо, дым от сигареты вырывался из его ноздрей.

Сейчас последует несколько часов в соответствии с отточенным образцом.

Сначала ссора. Затем любовница потребует объяснений, почему он прервался и почему именно в тот момент. Она примется выспрашивать у него, потом ругать, потом снова выпытывать ответ, и он наконец ответит ей, после чего она попросит его собрать вещи, и он навсегда исчезнет из ее жизни.

Завтра в десять часов утра он покинет Доллеруп Баккер вместе с детьми, расположившимися рядом на переднем сиденье автомобиля. А когда они удивятся тому, что он раньше времени свернул, он их оглушит. Он точно знал, в каком именно месте ему никто не помешает это сделать, уже заранее все продумано. Посреди густой рощи, которая скроет фургон и его грязное дело на несколько минут, пока он обездвижит детей и переместит их в кузов.

Спустя четыре с половиной часа после этого, включая завтрак у его сестрицы на Фюне, он уже достигнет причала у Нордсковена в Йэгерсприсе. Таков был план. Всего лишь двадцать шагов сквозь кустарник до помещения с низким потолком и цепями. Двадцать шагов с двумя ссутулившимися фигурами перед собой.

На этом коротком пути он и раньше слышал интимные мольбы о жизни. Придется выслушать их и теперь.

Лишь после этого начнется эпопея с родителями.

Он освободил легкие от дыма и бросил бычок на небольшую лужайку. Как ни крути, ему предстояла тяжелая ночь и не менее тяжелый следующий день.

Его страшные предположения о том, что дома творится какой-то непорядок, который может перевернуть с ног на голову всю его жизнь, могут пока подождать. Если жена ему изменила, ей же хуже.

Он услышал скрип двери и повернулся к недоуменному лицу Исабель. Халат только-только прикрывал дрожащее нагое тело. Через несколько секунд он объявит ей, что все кончено, потому что она слишком старая, но пока ей такое и в голову не могло прийти. Тело было возбуждающим и пикантным и излучало флюиды, пробуждающие ненасытность. Во многом жаль было разрывать эти отношения, но подобные мысли возникали у него и в предыдущие разы.

— Ты стоишь на таком холоде раздетый — это называется «умно»? Холодрыга жуткая. — Она наклонила голову, но не сфокусировала на нем свой взгляд. — Может, все-таки объяснишь мне только, что произошло?

Он встал напротив, взялся за воротник ее халата и холодно произнес, запахивая воротник на ее голой шее:

— Ты для меня слишком стара.

На мгновение она словно окаменела, готовая ударить или гневно закричать, выплеснув свое разочарование прямо ему в лицо. Ругательства вот-вот готовы были сорваться с ее языка, однако он знал, что она промолчит. Добропорядочная разведенная женщина, работающая в администрации коммуны, не устраивает сцен, когда перед ней на ее собственной террасе стоит голый мужчина.

Что подумают люди? Это хорошо было известно им обоим.

Когда ранним утром он проснулся, она уже собрала его барахло и запихнула в сумку. Никакого намека на утренний кофе; его встретил лишь шквал вполне адекватных вопросов, свидетельствующих о том, что она еще не совсем раскатана в лепешку.

— Ты заходил в мой компьютер, — констатировала она, хорошо владея собой, хотя и угрожающе бледная. — Ты выискивал сведения о моем брате. В моем персональном разделе ты оставил после себя более пятидесяти очевидных следов вторжения. Так неужели ты не мог заодно взять на себя труд изучить, чем я занимаюсь в коммуне? Но ты не сделал этого — так не было ли это проявлением глупости и непредусмотрительности с твоей стороны?

Он тем временем размышлял над тем, что ему придется воспользоваться ее душем, не обращая внимания на ее слова. Над тем, что семья, живущая близ Стангхеде, не отпустит своих детей с небритым мужчиной, провонявшим половыми секретами.

И лишь когда она произнесла следующую реплику, он ощутил острую необходимость мобилизовать все чувства.

— Я эксперт по хранению электронных данных в коммуне Виборг, причем эксперт с большой буквы. Именно я отвечаю за безопасность данных и компьютерные разработки. А потому, естественно, я узнала о твоих действиях. Для меня плевое дело прочитать архивные файлы в своем собственном лэптопе. А ты какого черта предполагал?

Она посмотрела на него очень проницательно. Совершенно спокойная. Она уже преодолела первый кризис. У нее был козырь, который возносил ее над жалостью к самой себе, плачем и истериками.

— Ты нашел мои пароли под подставкой для ручек, — продолжала она. — Но лишь потому, что я намеренно туда их положила. Я следила за тобой все эти дни, чтобы посмотреть, на что ты способен. Всегда странно иметь дело с мужчиной, который так мало о себе рассказывает. Очень странно. Понимаешь, обычно мужчины больше всего любят поговорить о себе, но ты, наверное, об этом понятия не имел. — Она криво ухмыльнулась, заметив усиление его бдительности. — «Почему же он никогда не выкладывает о себе никаких фактов?» — подумала я. Честно говоря, меня это заинтересовало.

Он нахмурился.

— А теперь ты считаешь, что знаешь обо мне все, потому что я молчал о своей личной жизни и проявлял любопытство относительно твоей?

— О да, любопытство, можно в этом не сомневаться. Я еще могу понять, что тебе было интересно увидеть мой аккаунт на сайте знакомств, но зачем тебе что-то знать о моем брате?

— Я думал, это твой бывший парень. Возможно, мне удалось бы понять, что у вас пошло не так.

Она не повелась на это объяснение. Ей было плевать на его мотивы. Он совершил жестокую ошибку. Никуда не денешься.

— К чести твоей, я должна отметить, что, несмотря ни на что, ты не опустошил мой электронный банковский счет, — продолжала она.

Он попытался снисходительно улыбнуться этой грубости с ее стороны, намереваясь подобной мимикой предварить свой поход в душ, однако его план не осуществился.

— Но знаешь, что? Мы стоим друг друга по части дурных поступков, — продолжала она. — Я ведь тоже покопалась в твоих вещах. И что же я обнаружила в карманах и сумке? Ровным счетом ничего. Ни водительского удостоверения, ни медицинской страховки, ни кредитной карточки, ни кошелька, ни ключей от машины. И, мой милый друг, что дальше? Как женщины всегда прячут свои пароли в совершенно очевидных местах, так и мужчины столь же гарантированно всегда кладут ключи от машины на переднее колесо, если им не хочется носить их с собой. Какой замечательный аккуратный шарик от боулинга у тебя на брелке! Ты и в боулинг играешь? Ты мне не рассказывал. На нем написана цифра «один». Неужели ты настолько преуспел?

Тут он начал немного потеть. Уже очень давно из его рук не ускользал контроль над ситуацией. А ничего хуже быть не могло.

— Ну, ну, поспокойней. Я положила ключи на место. И права. И документы на машину. И банковскую карточку. Всё-всё. Только успокойся. Всё лежит на своих местах в автомобиле. Отлично запрятано под резиновые коврики.

Он посмотрел на ее шею. Она не была тонкой, придется ухватиться как следует. Это займет всего несколько минут, времени у него было предостаточно.

— Действительно, я очень скрытная персона, — сказал он и придвинулся на шаг ближе, осторожно положив руку ей на плечо. — Послушай, Исабель. Я действительно сильно влюбился в тебя, но я не мог быть честен с тобой, понимаешь? Я ведь женат, у меня дети, и для меня все промелькнуло и скрылось. Потому мне пришлось поставить точку, ты понимаешь?

Она высокомерно подняла голову. Раненая, но не побежденная. Она уже встречала женатых мужчин, лгавших ей, он мог бы поклясться головой. Он был уверен в этом так же, как и в том, что сейчас ему стоит позаботиться о том, чтобы стать последним в ее жизни мужчиной, который сумел ее провести.

Она сбросила с себя его руку.

— Не знаю, почему ты так и не открыл мне своего настоящего имени, и не знаю, почему все остальное, что ты рассказывал мне, было ложью. Ты пытаешься убедить меня, что это из-за того, что ты женат. Но, знаешь, я этому не верю.

И она отодвинулась назад, словно прочитав его мысли. Словно была готова схватить оружие, которое уже лежало наготове.

Чувствуя себя стоящим на одной льдине с бешеным белым медведем, ты просчитываешь варианты своего поведения. В данный момент он видел перед собой четыре варианта.

Прыгнуть в воду и поплыть.

Перепрыгнуть на другую льдину.

Немного переждать, чтобы понять, сыт медведь или голоден.

И, наконец, убить медведя.

Все возможности имели свои преимущества и недостатки, и в данный момент он не сомневался в том, что четвертая была единственной приемлемой. Женщина, стоявшая перед ним, была задета и всеми средствами намеревалась защитить себя. Несомненно, из-за того, что он заставил ее влюбиться в себя всерьез. Ему стоило бы догадаться об этом раньше. Опыт подсказывал, что в подобных ситуациях женщины легко впадали в иррациональное поведение, а это зачастую имело фатальные последствия.

Непосредственно сейчас он не мог охватить разумом все неприятности, которые она могла ему причинить, а потому ему необходимо было избавиться от нее. Увезти тело с собой в фургоне. Уничтожить, как и многих других до нее. Разломать ее жесткий диск, очистить дом от любых следов его присутствия.

Он взглянул в ее красивые зеленые глаза и прикинул, сколько времени пройдет, прежде чем они утратят свой блеск навсегда.

— Я написала своему брагу, что я познакомилась с тобой, — сказала она. — И он знает номер твоей машины, номер водительского удостоверения, твое имя, номер твоего удостоверения личности и адрес, стоящий в регистрационном документе на автомобиль. Вообще-то брат не занимается такими пустяками, но он принадлежит к числу любопытствующих натур. Так что, если вдруг окажется, что ты каким-то образом обворовал меня, он тебя разыщет. Договорились?

На мгновение он словно оказался парализован. Естественно, он не разъезжал с документами или пластиковыми карточками, которые раскрывали его настоящее имя. Причиной подобной реакции было то, что никогда до настоящего момента никто не мог привязать его к чему бы то ни было, а уж тем более с участием полиции на заднем плане. В течение этого мгновения он не мог осознать, каким образом попал в данную ситуацию. Что он упустил, где ошибся? Неужели ответ заключался в простом факте — он забыл поинтересоваться у нее, чем она занимается в коммуне? Получается, так.

И вот он в капкане.

— Исабель, извини, — тихо произнес он. — Я зашел слишком далеко, я знаю. Извини. Но я без ума от тебя, поэтому так и произошло. Не думай о том, что я сказал тебе вчера. Я просто не знал, что мне делать. Сказать, что у меня есть жена и дети, или оскорбить тебя ложью? Я бы потерял свою семейную жизнь, если бы я остался с тобой, а я уже был готов на это. И все-таки я побывал в лапах соблазна. Настолько сильного, что я хотел знать о тебе все. Я просто не мог этому противостоять, понимаешь?

Она презрительно смотрела на него, а он тем временем взвешивал, что же ему делать на льдине. Скорее всего, белый медведь не повалит его без какой бы то ни было причины. Если он сейчас скроется и больше никогда не объявится в этих краях, вряд ли она станет обременять своего брата просьбой найти какие-то сведения о нем. Зачем ей это? Если он убьет ее или куда-нибудь увезет, напротив, будет повод для расследования. Даже самая тщательная уборка не избавит жилище от всех до единого волосков, остатков спермы, отпечатков пальцев. Они создадут тот или иной профиль, хотя и не смогут обнаружить его в регистре. Он мог бы поджечь дом, но пожарные могут успеть приехать, кто-то может увидеть, как он уезжает. Слишком ненадежно. А у полицейского по имени Карстен Йонссон теперь есть номер его автомобиля. А значит, и описание самого средства передвижения. Да уж, возможно, она снабдила своего братца-полицейского и другими подробностями относительно его персоны.

Он смотрел вдаль прямо перед собой, а она следила за каждым его движением. Несмотря на то, что он был мастером перевоплощений и старался не повторяться, в этих письмах могла содержаться абсолютно точная информация о его росте и комплекции, не говоря уж о более интимных частях тела. В общем, было совершенно неизвестно, что именно она рассказала, и именно в этом заключалась основная проблема.

Он всмотрелся в ее жесткий взгляд, и его осенило, что она никакой не медведь. Она василиск. Смесь змеи, петуха и дракона. А стоило человеку встретиться взглядом с василиском, он тут же обращался в камень. Да-да, только повстречайся ему на пути, и тут же погибнешь от змеиного яда. Никому, кроме василиска, больше не дано такого умения — прокукарекать миру свою версию истины. Ни единому существу. И лишь увидев свое отражение в зеркале, это чудище погибнет. Это было ему прекрасно известно.

А потому он сказал:

— Несмотря на твои слова, Исабель, я буду думать о тебе. Ты красивая и замечательная, и мне жаль, что я не встретил тебя раньше. А теперь слишком поздно. Я сожалею и прошу меня простить. Я не хотел причинять тебе боль. Ты прекрасна. Извини.

И он нежно погладил ее по щеке. Видимо, это сработало. По крайней мере, на мгновение ее губы задрожали.

— Думаю, тебе нужно уйти. Я больше не хочу тебя видеть, — вот что она сказала, сама того не желая.

Еще долго-долго она будет горевать о том, что все кончилось. Ведь именно таких переживаний очень не хватает в ее возрасте.

В этот момент он и перепрыгнул на другую льдину. Ни василиск, ни медведь за ним не последовали.

Она отпустила его, на часах еще не было семи.

16

По обыкновению, он позвонил жене около восьми. По-прежнему избегая конфликтных тем, живо рассказал ей о событиях, которые с ним никогда не происходили, и поведал о чувствах, которых в данный момент не испытывал. На пути из Виборга он остановился у супермаркета «Лёвбьерг» и наскоро умылся в туалете для клиентов, прежде чем отправиться далее к Хальд Эге и Стангхеде, где его ожидали Самуэль и Магдалена.

Теперь ничто не могло его задержать. Погода прекрасная. Еще засветло он наконец покинет этот край.

Семья встретила его запахом домашних булочек, возлагая на него большие надежды. Самуэль тренировался, несмотря на больное колено, Магдалена стояла, сверкая глазами, ее тщательно расчесанные волосы струились пушистыми прядями.

Они уже были собраны.

— Может, нам стоит сначала заехать в больницу и проверить колено Самуэля? Мы как раз успеем. — Он отправил в рот последний кусочек булки и посмотрел на часы. Без четверти десять.

Он прекрасно знал, что они откажутся от его предложения. Приверженцы Церкви Матери Божьей не посещают больницы по пустякам.

— Нет, спасибо, большое спасибо, у него обычный вывих. — Рахиль протянула ему чашку с кофе и показала на молоко, стоявшее на столе. Гость обслуживал себя сам.

— Так, а где проводятся соревнования? — поинтересовался Йошуа. — Может, мы чуть позже к вам присоединимся, если будет время.

— Не мели вздор, Йошуа, — пнула его Рахиль. — Ты прекрасно знаешь, когда у тебя есть время, а когда его нет.

Видимо, времени не было никогда, насколько он мог судить.

— В зале Виндерупа, — все-таки ответил он хозяину. — Их проводит клуб Буджуцукан. Возможно, информация есть в Интернете.

Никакой информации не было, зато точно было известно, что в доме нет Интернета. Очередное дьявольское изобретение, так его называли служители Церкви Матери Божьей.

Он схватился рукой за лицо.

— Ой, извините, я сглупил. Конечно, у вас нет Интернета. Простите. Чертово детище. — Он постарался выглядеть виноватым и отметил про себя, что кофе у них без кофеина. В этом доме все предельно политкорректно. — В общем, в зале Виндерупа, — заключил он.

Они махали на прощание. Вся семья выстроилась перед домом, взмахивая руками. Отныне им никогда не будет суждено пребывать в мире и терпимости, свойственной прежней жизни. Улыбающиеся люди, которые уже очень скоро поймут, что мировое зло не удержишь под контролем еженедельными богослужениями и отречением от божеств нового времени.

И он не жалел их. Они сами выбрали, на какой путь ступить, и путь этот пересекся с его дорогой.

Он посмотрел на двух детей, сидевших рядом с ним и махавших своей семье руками.

— Вам удобно? — спросил он, когда они проезжали полоски по-зимнему голых полей с торчащими черно-коричневыми стеблями кукурузы.

Просунул руку в пространство на боковой двери. Да, оружие лежало наготове. Мало кто заподозрит в этой вещице то, чем она является на самом деле. Точь-в-точь такая же форма, как у ручки дипломата.

Он улыбнулся им, когда они кивнули. Им было удобно, и мысли проносились стремительно. Они не привыкли к большим переменам в своем спокойном образе жизни, полной ограничений. Впереди их ждало знаменательное событие.

Нет, в дальнейшем вряд ли возникнут какие-то поводы для беспокойства.

— Дорога на Виндеруп очень красивая, — сказал он и предложил им по шоколадному батончику. Да-да, запрещенное дома лакомство, с целью создать между ними ощущение общности. А ощущение общности способствует уверенности. А уверенность незаменима для спокойной рабочей обстановки.

— Ах да, — сказал он, увидев их замешательство, — у меня еще есть с собой фрукты. Может, лучше угостить вас клементином?

— Я, пожалуй, лучше съем шоколадку. — Магдалена обнажила полукруг зубов в обезоруживающей улыбке. Как и пристало девочке, прячущей свои секреты под слоем садового дерна.

Потом он выразил восхищение вересковым ландшафтом и порадовался тому, что скоро насовсем переберется в этот район. А когда они добрались до перекрестка в Виндерупе, общее настроение вполне соответствовало его пожеланиям — расслабленное, доверительное и дружественное. Вот тут-то он и свернул.

— Эй, наверное, ты рановато повернул, — заметил Самуэль, прильнув к стеклу. — Поворот на Хольстебровайен должен был быть следующим.

— Да, я знаю. Но вчера, когда я ездил по округе и смотрел дома, я обнаружил этот прямой съезд на трассу 16.

Он снова свернул через несколько сот метров после памятника Эрику Клиппингу. На указателе стояло «Хессельборгвайен».

— Теперь нам нужно двигаться по этой дороге. Чуть медленнее, но напрямую.

— Правда? — Самуэль прочитал табличку, мимо которой они проехали. «Движение военного транспорта по ответвляющимся дорогам запрещено». — А я думал, там тупик, — сказал мальчик и снова откинулся на спинку.

— Нет-нет, мы только проедем желтый дом с левой стороны, потом будет заброшенная ферма, после которой мы опять свернем налево. Наверное, ты просто не знаешь эту дорогу.

Он кивнул сам себе, когда они проехали на несколько сот метров вперед и между колеями уменьшился слой щебня. Начались сплошные поля и леса. Конечный пункт путешествия ожидал их за следующим поворотом.

— Нет, смотри, — сказал мальчик и показал вперед. — Ты тут не проедешь. Думаю, вряд ли получится.

Здесь он допустил ошибку, но вдаваться в долгие объяснения было незачем. А потому он сказал:

— Вот черт, Самуэль. Ты прав. Поэтому нам сейчас придется разворачиваться. Извините. Но я был настолько уверен…

Он развернул машину поперек дороги, выехав на обочину, и сдал назад в деревья.

Едва мотор замолчал, он выхватил из боковой двери «Станган», снял его с предохранителя, приставил его к шее Магдалены и нажал курок. Дьявольское орудие, посылающее 1,2 миллиона вольт в тело жертвы и в мгновение ока парализующее ее. Крик от боли и дергание тела в не меньшей степени заставило Самуэля вздрогнуть. Как и сестра, он был застигнут совершенно врасплох. В его взгляде отражался страх, но в то же время и готовность к бою. В короткий миг, прошедший с того момента, когда сестра рухнула, и до момента, когда он понял, что на него направлено смертельное оружие, в организме мальчика пробудились все механизмы, способствующие выработке адреналина.

Поэтому ему не сразу удалось отреагировать, когда мальчик отпихнул сестру, дернул за ручку двери и после щелчка вырвался из автомобиля. И поэтому удар электрошока не был столь сильным.

Он выпустил в девочку еще один разряд и прыгнул за парнем, которому уже удалось немного удалиться от лесной дороги, поросшей низенькой травой, поджимая больное колено. Вопрос стоял лишь о количестве секунд, через которые наступит его очередь.

Добравшись до елей, мальчик резко обернулся.

— Чего ты хочешь? — прокричал он, призывая богов на помощь, словно из идеальных рядов еловых посадок сейчас же образуется группа ангелов, готовых к его защите. Он, хромая, сдвинулся чуть в сторону и схватил еловую палку с отвратительно острыми концами от обломанных веток.

Вот вляпался, пронеслось у него в голове. Все-таки сначала надо было заняться парнем. Почему, черт возьми, он не слушается своих инстинктов?

— Не приближайся, — ревел парень, размахивая у себя над головой палкой. Несомненно, он намеревался нанести удар. Парень будет бороться, он покажет все, чему успел научиться.

Именно тогда он решил, что нужно заказать по Интернету «Тазер С2». С помощью этого орудия он будет иметь возможность поразить жертву электрошоком с расстояния в несколько метров. Иногда нельзя было терять ни секунды, и сейчас как раз был такой момент. До фермерского дома отсюда было всего несколько сотен метров. И хотя место выбиралось очень тщательно, все же сам фермер или лесник вполне могли сюда забрести. Через несколько секунд младшая сестренка настолько оклемается, что и она сможет сбежать.

— Это тебе не поможет, Самуэль, — с этими словами он прыгнул навстречу ожесточенным движениям мальчика. Почувствовал, как палка обрушивается ему на плечо в то самое мгновение, когда прижал свой «Станган» к руке мальчика, и рев обоих слился в единый звук.

Однако бой был неравным, и после следующего разряда парень свалился.

Он посмотрел на то место на плече, куда пришелся удар Самуэля. Дьявол, по ветровке неровным пятном расползалась кровь.

— Да, к следующему разу непременно приобрету «Тазер», — пробормотал он, затаскивая мальчика в кузов фургона и прикладывая к его лицу лоскут, пропитанный хлороформом. Всего через мгновение мальчик устремил пустой взгляд перед собой и окончательно потерял сознание.

А через секунду то же самое произошло и с его сестрой.

Затем он надел им на глаза повязки, по обыкновению связал им клейкой лентой руки, ноги и заклеил рты и уложил ничком вниз с заломленными руками на толстый коврик на полу.

Он переодел рубашку, надел другую куртку и несколько минут внимательно смотрел на детей, чтобы удостовериться, что им не поплохеет, не стошнит и что они не захлебнутся собственной рвотой.

Уверившись в их нормальном состоянии, он сел за руль.


Сестра с мужем обосновались в небольшом фермерском доме на окраине Орупа. Беленьком и стоявшем у самой дороги. Всего в нескольких километрах от той самой церкви, где его отец нес свое заключительное призвание. Он сам мечтал поселиться здесь в последнюю очередь.

— Откуда ты пожаловал к нам на этот раз? — без какого бы то ни было интереса спросил деверь, указывая на пару поношенных тапок, которые всегда стояли у входа и в которых вынуждены были шаркать все гости этого дома. Словно их полы хоть когда-нибудь представляли собой какую-то ценность.

Он устремился на звук, доносившийся из гостиной, и обнаружил, что его сестра сидит, закутанная в плед, над которым поработало время и моль, и что-то напевает.

Ева всегда узнавала его шаги, но всегда молчала. С последнего раза она сильно поправилась. Килограммов на двадцать как минимум. Тело ее расплылось во всех направлениях и вскоре полностью поглотило картинку той сестренки, которая, как ненормальная, носилась по саду священника.

Они не поздоровались друг с другом. Так было всегда. Да и в доме их детства вежливые фразы не представляли особой ценности.

— Я совсем ненадолго, — сказал он и уселся перед ней на корточки. — Как у тебя дела?

— Вилли хорошо обо мне заботится, — ответила она. — Мы скоро будем обедать. Может, и ты с нами перекусишь?

— Спасибо, не откажусь. А потом поеду.

Она кивнула. В действительности ей было все равно. С той поры, как в ее глазах погас огонек, потребность слышать новости о своей родне и окружающем мире тоже притупилась. Может, так оно и должно было произойти. Может, поблекшие картины из прошлого чересчур переполняли ее чересчур волнительными воспоминаниями.

— Я привез вам денег. — Он вынул из кармана конверт и вложил ей в руку. — Тридцать тысяч. Так что, может, вам хватит до моего следующего приезда.

— Спасибо. Когда?

— Через несколько месяцев.

Ева кивнула и встала. Он хотел подать ей руку, но она справилась сама.

На кухонном столе красовалась клеенка, видавшая лучшие времена в иные годы, с алюминиевым подносом с дешевым печеночным паштетом и кусками какого-то поджаренного мяса. Вилли знал в районе людей, добывавших на охоте больше, чем они были способны съесть, так что в калориях недостатка они не испытывали.

Деверь по-астматически тяжко застонал, склонив голову на грудь и бормоча «Отче наш». И он, и сестра изо всех сил зажмурили глаза, однако всеми остальными органами чувств были прикованы к тому концу стола, где он сидел.

— Ты еще не пришел к Богу? — спросила затем сестра, обратив на него белесый мертвенный взгляд.

— Нет, — ответил он. — Отец вышиб его из меня напрочь.

Тут деверь медленно поднял голову и злобно посмотрел на него. Когда-то он был чудесным парнем. Задиристым, охваченным мечтой о дальних плаваниях; намеревался посетить все самые отдаленные уголки света и повидать всех до единой ласковых женщин. Когда он повстречал Еву, она пленила его своей уязвимостью и прекрасными речами. Он всегда был приверженцем Христа, однако тогда не считал его своим лучшим другом.

И только Ева научила его этому.

— Говори о тесте с уважением, — сказал деверь. — Он был святым человеком.

Он взглянул на сестрицу. Ее лицо абсолютно ничего не выражало. Если бы у нее был какой-то комментарий на этот счет, она бы его высказала, но никакой реплики не последовало. Естественно.

— Ты полагаешь, наш отец сейчас в раю, я правильно понял?

Деверь прищурил глаза. Это и являлось ответом. Не следовало и начинать этот разговор, неважно, брат ли он Евы или нет.

Он покачал головой и отразил взгляд деверя. Безнадежный темный человек, подумал он. Если представление о рае с непременным присутствием туповатого и ограниченного священника третьего ранга было для него настолько важно, то нужно было от всего сердца поспособствовать его скорейшему переселению туда.

— Хватит на меня так смотреть, — прервал он молчание. — Я оставил вам с Евой тридцать тысяч крон. И за эту сумму я требую, чтобы ты сдерживал себя на протяжении получаса, пока я здесь нахожусь.

Он посмотрел на распятие, висевшее на стене над покривившимся лицом деверя. Оно было тяжелее, чем казалось на вид.

Некогда он ощутил это на своем теле.


Он почувствовал какие-то толчки в кузове по дороге на мост Сторебэльтсброен и остановился перед платежным терминалом, чтобы открыть дверцу и добавить хлороформа двум сопротивляющимся телам.

Только когда внутри вновь воцарилось спокойствие, он продолжил путь, на этот раз со спущенными стеклами и раздражающим ощущением того, что последняя доза оказалась неконтролируемой.

Когда он добрался до эллинга в Северной Зеландии, было еще слишком светло для перемещения детей. Со стороны моря скользили первые в этом году, но последние в этот день лодки, направляясь к пристаням в Люнэсе и Кигнэсе. Попадись хоть одна любопытная душа с биноклем, все пропало. Проблема заключалась в том, что в кузове фургона было слишком тихо, и это обстоятельство начало его беспокоить. Если дети умерли от передозировки хлороформа, многомесячные приготовления пойдут прахом.

Спускайся уже, чтоб тебе пусто было, думал он, пристально следя за упрямым небесным колоссом, застрявшим на уровне горизонта, с горящими над ним облаками.

Он достал мобильный телефон. Семья в Доллерупе уже начала беспокоиться по поводу того, что он еще не привез детей. Он обещал им приехать к часу отдыха — и не сдержал свое обещание. Он представил их себе в этот момент, сидящих в ожидании за обеденным столом с зажженными свечами, в туниках и со сложенными на груди руками. Это последний раз, когда мы на него положились, говорит в этот момент за столом мать.

И как же мучительно она права.

Он позвонил. Предпочел не представляться. Просто сказал, что требует миллион крон. Старые купюры в маленьком мешочке, который они должны выбросить из поезда. Он сказал им номер поезда, где и когда нужно сделать пересадку, на каком перегоне им следует присматриваться к свету стробоскопа и на какой стороне путей. Он будет держать его в руке, и прибор будет сиять яркими вспышками. Никакого промедления, у них один-единственный шанс. Когда они выбросят мешок, вскоре вновь увидят своих детей.

И пусть не вздумают его обманывать. Впереди у них будут выходные и понедельник на обмен денег. А вечером в понедельник — тот самый поезд. Если денег не будет, дети погибнут. Если привлекут полицию, дети погибнут. Если поднимут шум, прежде чем передадут деньги, дети погибнут.

— И помните, — говорил он. — Деньги вы заработаете вновь, детей же потеряете навсегда. — В этом месте он всегда давал родителям мгновение передохнуть. Справиться с шоком. — И, кроме того, помните, что вы не можете постоянно стоять на защите ваших остальных детей. Если я почую неладное, вы будете жить в постоянной опасности. Это, а также то, что вы не сможете отследить данный номер мобильного телефона, — вот единственное, в чем вы можете быть уверены.

На этом он завершал. Все так просто. Спустя десять секунд телефон опустится на дно бухты. Он всегда забрасывал аппараты как можно дальше.


Дети были бледные, как трупы, но живые. Он приковал их в низеньком эллинге на достаточном расстоянии друг от друга, снял с них повязки и проследил, чтобы не выдали обратно то, что он дал им выпить.

После привычного сеанса с мольбами, рыданиями и страхами они немного поели, и он с чистой совестью заклеил им рты и уехал.

Он владел этим местом уже пятнадцать лет, и, кроме него самого, никто никогда не приближался к постройке. Жилой дом, к которому относился этот сарай для хранения лодок, был скрыт за деревьями, и участок, прилегавший к сараю, всегда густо зарастал. Единственная точка, с которой можно было разглядеть этот маленький домик, находилась в море, да и тут были некоторые помехи. Кому бы захотелось забираться в вонючее месиво из водорослей, наросших на рыболовную сеть? Сеть, которую он натянул между стойками однажды, когда кто-то из его жертв бросил что-то в воду.

Да, детишки могут тут пищать, сколько влезет. Их никто не услышит.

Вновь бросил взгляд на часы. Сегодня против обыкновения он не станет звонить жене, когда возьмет курс на Роскиле. К чему давать ей намек на то, когда следует ждать его домой?

Теперь он отправится на ферму у Ферслева, поставит фургон в сарай и помчится дальше на своем «Мерседесе». Менее чем через час он уже будет дома, так что время покажет, где она там шляется.

На последних километрах перед домом он испытал какое-то внутреннее спокойствие. Что в самом деле зародило в нем сомнение относительно жены? Не вызвано ли оно собственным изъяном? Эти беспочвенные подозрения и дурные мысли не подпитываются ли всей той ложью, которую он сам производил на свет и за счет которой жил? Может, это следствие его собственной жизни под прикрытием?

Нет, если говорить начистоту, нам хорошо вместе, такова была его последняя мысль перед тем, как он констатировал, что у въезда на их участок стоял прислоненный к иве мужской велосипед.

И велосипед был не его.

17

Некогда их телефонные беседы по утрам заряжали ее энергией. Одного звука его голоса было достаточно, чтобы целый день обходиться без контактов с людьми. Лишь мысль о его объятиях придавала ей силы.

Но она перестала испытывать эти ощущения. Волшебство исчезло.

Утром позвоню маме и помирюсь с ней, пообещала она сама себе. День прошел, настало утро, а она так этого и не сделала.

А что она могла ей сказать? Что ей жаль, что между ними распалась связь. Что она, видимо, заблуждалась. Что встретила другого мужчину, который заставил ее понять эту ошибку. Что он пленил ее речами, так что она больше ничего не слышала… Естественно, она не могла всего этого сказать матери, и тем не менее, такова была правда.

Бесконечное пространство пустоты, в котором муж постоянно ее оставлял, теперь заполнилось.

Кеннет гостил у нее не раз. Когда она отводила Бенджамина в детский сад, он уже стоял у ее двери. Несмотря на мартовскую прохладу, всегда в рубашке с коротким рукавом и узких летних брюках. Восьмимесячное пребывание с войсками в Ираке, а затем десять месяцев в Афганистане закалили его. Колючая зима внутри и снаружи обуздала привычку датских солдат к удобствам, так он говорил.

Это влечение было непреодолимо, абсолютно. И одновременно преступно.

Она слушала, как муж спрашивает про Бенджамина и беспокоится о том, выздоровел ли он после простуды. А также слушала, как он говорит в мобильный телефон, что любит ее и спешит вернуться домой. Что, возможно, он приедет раньше, чем рассчитывал. Однако теперь она не верила и половине того, что он говорил, вот в чем заключалась разница. Разница между той порой, когда его слова блистали, и настоящим, когда его слова всего лишь неприятно ослепляли.

И она боялась. Боялась его ярости, боялась его власти. Если он решит выгнать ее, у нее даже нет ничего своего, уж он об этом позаботился. Да, может, кое-что и было, но по большому счету — ничего. Возможно, она лишится даже Бенджамина.

Ведь у него была целая прорва слов на все случаи. Изощренных слов. Поверит ли ей хоть кто-нибудь, когда она скажет, что Бенджамину будет лучше с матерью? Но не она ли решила повернуть на попятную? Разве ее супруг не принес в жертву свою жизнь и теперь постоянно вынужден добывать для них пропитание вдали от дома? Она уже слышала их голоса. Людей из коммуны, из муниципалитета. Все эти блюстители нравов, которые со всей ответственностью подтвердят его мужественность и ее неправоту.

Она просто знала это, и всё.

Позвоню маме позже, решила она. Подавлю в себе весь стыд и расскажу ей обо всем. Она моя мать. Она мне поможет. Да-да. Решено.

И время шло, и подобные мысли угнетали ее. Почему она испытывает такие чувства? Неужели из-за того, что всего за несколько дней она намного сильнее сблизилась с незнакомым мужчиной, чем когда-либо сближалась с собственным мужем? А ведь так и было. Все, что она знала о своем муже, это то, что ей удавалось узнать за те немногочисленные моменты, когда они оба присутствовали в доме. А помимо? Его работа, его прошлое, коробки на втором этаже — все это было абсолютным белым пятном.

Однако одно дело — утратить чувства, и совсем другое — оправдывать эту утрату. Ибо разве он не был достаточно хорош, ее супруг? Не исключительно ли ее минутное замешательство блокировало перед ней всю перспективу?

Вот такие мысли ее занимали. И вот почему она опять оказалась на втором этаже и теперь стояла, разглядывая дверь, ведущую к куче коробок. Может, ей сейчас стоит раздобыть какое-то знание? Прямо сейчас преодолеть грань? Ведь теперь у нее нет пути назад?

Да, решающий момент настал.


Она по очереди вытащила коробки и расставила их в коридоре в обратной последовательности. Когда она поставит их на место, они должны располагаться точно так же, как раньше, плотно закрытые, с закинутыми на них пальто. Она представляла себе свой план только таким образом.

По крайней мере, на такое осуществление плана она надеялась.

Первый десяток коробок, стоявший дальше всего под велюксовским окном, подтверждал слова мужа. Сплошь семейное старье, едва ли приобретенное им самим. Типичные объекты наследства, похожие на те, что оставили после себя ее дедушка и бабушка: фарфор, всевозможные бумаги и какие-то штуковины, шерстяные ковры, кружевные скатерти, сервиз на двенадцать персон и всякие там сигарные щипцы, каминные часы и прочие безделушки.

Картина семейной жизни, которая давно закончилась и почти отошла в небытие. Точно как он ей описывал.

Содержимое следующих десяти коробок добавляли некоторые подробности, накладывающие странный отпечаток на сложившуюся картину. Тут появились золоченые фоторамки. Альбомы для наклеивания вырезок и сами вырезки в увеличенном формате. Альбомы с вклеенными в них событиями и памятными заметками. Все, что отражало его детство, причем все с налетом лжи и замалчиваний, которые постоянно сопровождали его взгляд, обращенный назад на детские тропинки, как на неизменных попутчиков.

Наперекор тому, что ее муж всегда утверждал обратное, вряд ли он был единственным ребенком в семье. У нее не осталось сомнения в том, что у него была сестра.

На одной из фотографий ее муж стоит в тельняшке, сложив руки на груди, и смотрит в камеру печальным взглядом. Ему не больше шести-семи лет. Нежная кожа и густые волосы, расчесанные на пробор. Рядом с ним стоит маленькая девочка. С длинными косичками и невинной улыбкой. Возможно, она фотографируется впервые в жизни. Прекрасный небольшой портрет двух абсолютно разных детей.

Она перевернула фото и увидела три буквы — «Ева». Там было написано еще что-то, но потом зачеркнуто ручкой.

Она принялась просматривать фотографии и переворачивать их — везде эти зачеркивания.

Ни имен, ни указаний на место. Все было вычеркнуто.

«Зачем зачеркивать имена и названия?» — думала она. Ведь таким образом люди исчезают навсегда.

Как часто она прежде сидела у себя дома и рассматривала старые черно-белые снимки людей, лишенные имен!

— Это твоя прабабка, ее звали Дагмар, — изредка комментировала мать, но это нигде не было зафиксировано. А когда не будет на свете матери, откуда взять все эти имена? Кто у кого родился? И когда?

Но у этой девочки было имя. Ева.

Несомненно, сестра мужа. Те же глаза, тот же рот. На двух фотокарточках, где они были одни, она смотрела на брата восхищенным взглядом. Это было трогательно.

Ева выглядела как совершенно обычная девочка. Светленькая и чистенькая, с распахнутым навстречу миру взглядом, который, помимо самого первого снимка, всегда вмещал больше обеспокоенности, нежели мужества.

Когда брат, сестра и их родители были изображены на фото все вместе, они стояли так тесно, словно хотели защититься от остального мира. Они никогда не обнимали друг друга, просто прижимались очень близко. На этих нескольких фотографиях, где они присутствовали все вчетвером, расположение фигур было одинаковым. Впереди дети с расслабленно опущенными руками, позади сестры — мать, положив ладони на плечи девочки, а ладони отца покоятся на плечах сына.

Словно эти две пары рук прижимали детей к земле.

Она пыталась понять этого мальчика с глазами старичка, который потом стал ее мужем. Было трудно. Все-таки между ее и его жизнями пролегла огромная пропасть лет, теперь она ощущала это как никогда.

Она запаковала коробки с фотографиями и открыла альбомы с вырезками, открывшие ей истину, что лучше бы им никогда не встречаться. Что на самом деле она была рождена, чтобы разделить судьбу с человеком, который жил через пять переулков oт нее. А не с тем, которого она увидела на этих снимках.

Его отец был священником, он никогда об этом не говорил, но это было понятно по многим фотографиям. Неулыбчивый мужчина с глазами, выражающими надменность и власть.

У матери мужа глаза были совсем не такие. Они вообще ничего не выражали.

По этим альбомам она догадалась, почему. Отец семейства контролировал все. Тут хранились церковные брошюры, где он обрушивался на безбожников, проповедовал неравенство и угрожал людям, ведущим неправедный образ жизни. Памфлеты о том, что нужно хранить слова Божии в своем кулаке и выпускать их, лишь чтобы швырнуть в лицо неверующим. Эти тексты явно свидетельствовали, что ее муж рос в условиях, совершенно не похожих на ее детство.

Слишком не похожих.

С пожелтевших страниц этих текстов сочилась отвратительная атмосфера зацикленного прославления родины, мрачных взглядов, нетерпимости, глубокого консерватизма и безграничного шовинизма. Естественно, дело было не в муже, а в его отце. И все же она ощутила в тот момент и в последующие дни при воспоминании об этом, что проклятия прошлого породили в нем тьму, которая полностью исчезала лишь во время их занятий любовью.

А это было неправильно.

Вообще, с этим детством что-то было не так. Всякий раз, когда упоминалось какое-то имя или название местности, эти слова были вычеркнуты ручкой. Причем всегда одной и той же.

Когда она спустится в библиотеку, нужно будет попробовать отыскать в «Гугле» дедушку Бенджамина. Однако для начала необходимо разобраться, кто он был такой. Ведь должно же хоть что-то в этих вырезках привести к его имени. А как только ей удастся найти хотя бы имя, возможно, еще реально обнаружить следы, оставленные этой выдающейся и далеко не благостной личностью. Пускай даже и в столь давние времена.

Может быть, можно будет поговорить об этом с мужем. Может быть, тогда что-то прояснится.

Затем она открывала множество обувных коробок, сложенных в одном из ящиков. На самом дне лежали всякие предметы, представлявшие определенный интерес, такие как зажигалка «Ронсон», которую она попробовала зажечь и которая удивительным образом работала безукоризненно, несколько запонок, нож для бумаги и кое-какие письменные принадлежности, которые находились в активном обиходе на протяжении какого-то периода времени.

Содержимое остальных коробок раскрывало иной период. Вырезки, брошюры и политические памфлеты. Каждый ящик приоткрывал очередной фрагмент бытия ее мужа, а все вместе они складывались в картину бесчестного и ранимого человека, который в результате сформировался в зеркальное отражение и вместе с тем полную противоположность своего отца. Мальчик, неизбежно отправившийся по пути, противоположному тому, что предписывали полученные в детстве доктрины. Подросток, перешедший от реакции к акции. Мужчина на баррикадах, оказывавший поддержку всякому проявлению тоталитаризма, не связанному с религией. Тот, что устраивает потасовки на Вестеброгэде, когда собирались «бисетовцы».[21] Тот, что сменил тельняшку на шерстяной пиджак, пиджак — на армейскую куртку, которую, в свою очередь, заменил партизанским платком. И, наконец, вот он, тот, что натягивал этот платок себе на лицо, когда приходило время.

Это был хамелеон, безошибочно определяющий, какой цвет примерить на себя и в какой момент. И только теперь она это поняла.

Она секунду постояла, размышляя над тем, не убрать ли все коробки обратно, благополучно забыв обо всем, что она в них обнаружила. Ведь тут лежали вещи, о которых он сам явно не желал помнить.

Не стремился ли он в каком-то смысле упрятать под колпак свою прежнюю жизнь? Да, именно этого он хотел. Иначе рассказал бы ей обо всем. Иначе не стал бы ничего зачеркивать.

Но как ей теперь можно было остановиться? Не погрузившись с головой в его жизнь, она никогда не будет способна по-настоящему его понять. Она никогда не узнает, кем в действительности является отец ее ребенка.

И она вновь обратилась к его жизни, аккуратно упакованной в коробки, стоящие в коридоре. Архивные папки в обувных коробках, обувные коробки в ящиках. Все хронологически упорядоченно.

Она с нетерпением ожидала момента, когда он перестанет решать проблемы на баррикадах, и вот что-то заставило его изменить направление кардинально. Как будто бы однажды он успокоился.

Каждому периоду соответствовала своя картонная папка, снабженная указанием года и месяца. Очевидно, один год он посвятил изучению юриспруденции. Другой — философии. Несколько лет путешествий по Центральной Америке, где, согласно другим брошюрам, он жил временной работой в отелях, на виноградниках и скотобойнях.

По-видимому, лишь вернувшись домой, он постепенно начал становиться тем человеком, которого, как предполагалось, она знает. Вновь эти тщательно упорядоченные папки. Армейские брошюры. Кривые записи о школе сержантов, военной полиции и пограничном корпусе. На этом личные заметки и коллекция маленьких реликвий завершались. Ни разу никаких имен или указаний на местопребывание или личные отношения. Исключительно последовательные пространные зарисовки уходящих лет.

Последнее, что могло дать какой-то намек на дальнейшие планы, была маленькая стопка проспектов на различных языках. О морском образовании в Бельгии. Листы, агитирующие за вступление в Иностранный легион, с прекрасными видами Южной Франции. Всевозможные копии бланков-заявлений о поступлении на обучение торговому делу.

О том, какой именно путь он избрал для себя в итоге, ничего не говорилось. Только сведения о мыслях, характерные для него в определенные моменты жизни.

В каком-то смысле все выглядело абсолютно хаотично.

И пока она расставляла эту кипу коробок по местам, о себе заявил страх. Она знала, что он поступил на некую секретную работу — по крайней мере, так он говорил. И до сих пор как-то само собой разумелось, что эта работа на благо общества. Служба в разведке, служба полицейского под прикрытием или нечто подобное. Но откуда такая уверенность, что он трудится во благо? Разве у нее были какие-то доказательства?

Единственное, что ей было известно, так это то, что у него никогда не было нормальной жизни. Он расположился где-то с краю. Его жизнь протекала на грани.

И вот, перелопатив первые тридцать лет его жизни, она по-прежнему ничего о нем не знала.

Наконец пошли коробки, стоявшие на самом верху. Какие-то она просмотрела предварительно, но не все. Теперь, когда она планомерно, одну за другой открывала и изучала их содержимое, возникал ужасающий вопрос: каким образом эти коробки могли стоять в столь доступном месте?

А ужасал ее этот вопрос потому, что она прекрасно знала ответ.

Коробки стояли там исключительно по той причине, что немыслимо было себе представить, что она станет в них копаться. Просто-напросто. Что могло являться лучшим свидетельством его власти над ней? Беспрекословное согласие с тем, что тут его владения. Что на них наложено табу.

Подобную власть над кем-либо может иметь лишь человек, сам желающий ее применить.

И она вскрывала коробки дальше, сосредоточенно и с большим беспокойством. Губы крепко сжаты, дыхание глубокое и обжигающее ноздри.

Коробки были переполнены папками формата А4 на пружинке, всевозможных цветов, но все с неизменно мрачным содержимым.

Первые папки свидетельствовали о периоде, когда он, очевидно, искал оправдания периоду своего безбожия. Вновь эти брошюры. Брошюры всевозможных религиозных движений, аккуратно вставленные в папки. Листовки, вещавшие о вечности и неизменном божественном свете, о верном способе постижения истины. Буклеты новообразованных религиозных общин и сект, все как одна претендовавшие на то, чтобы дать исчерпывающий ответ о человеческих бедствиях. Такие названия, как Сатья Саи Баба, Церковь Сайентологии, Церковь Божьей Матери, Свидетели Иеговы, Общество Вечников и Дети Бога, перемешивались с Семьей Тонгил, Школой Четвертого Пути, Миссией Божьей Святости и множеством других, о которых она не имела никакого понятия. И, независимо от ориентации церкви, каждая из них провозглашала себя единственным истинным путем к спасению, гармонии и любви к ближнему. Единственным истинным путем, столь же неоспоримым, как «аминь» в церковной проповеди.

Она покачала головой. Чего он искал? Он, который мощно и властно отверг мрачную школу детства и христианские догмы. Насколько она знала, ни один из этих многочисленных вариантов не снискал благосклонности ее мужа.

Нет, слова «Бог» и «религия» никак не являлись теми словами, которые легко могли проникнуть в их виллу красного кирпича под величественной тенью Роскильского собора.


Забрав Бенджамина из детского сада и немного поиграв с ним, она усадила его перед телевизором — лишь бы цвета поярче да картинка не слишком статичная, и он был вполне доволен, — а сама отправилась на второй этаж, размышляя над тем, что все-таки пора остановиться. Убрать последние коробки, не заглядывая в них, и оставить в покое мучительную жизнь своего мужа.

Двадцатью минутами позже она радовалась тому, что не уступила этой внезапной мысли. Теперь она сидела и всерьез думала о том, чтобы собрать вещи, открыть крышку банки с деньгами, оставленными на хозяйство, и найти подходящий поезд. Настолько она была потрясена.

Она вполне рассчитывала на то, что в этих коробках окажутся вещи, имеющие отношение к тому времени и той жизни, частью которой являлась она сама, однако и подумать не могла, что она, очевидно, стала реализацией одного из его проектов.

Во время их самой первой беседы он сказал ей, что стремительно влюбился в нее, она и сама как будто это чувствовала. Теперь она знала, что это была не более чем иллюзия.

Ибо каким образом их первая встреча в кафе могла быть случайностью, когда у него хранились вырезки о соревнованиях по бегу с преодолениями препятствий, проходивших в парке Бернсторффа, когда она впервые оказалась на подиуме победителей? А это ведь было за много месяцев до их первой встречи. Откуда у него эти вырезки? Если он наткнулся на них позже, наверное, он показал бы их ей, разве нет? Помимо того, там лежали программы состязаний, в которых она участвовала задолго до этого. У него даже имелись ее фотографии, сделанные там, где она точно никогда не была с ним вместе. Получается, он не упускал ее из виду в течение долгого времени, предшествующего их так называемой первой встрече.

Он лишь ждал подходящего момента для реализации своего плана. Она была выбрана, и это отнюдь не льстило ей, принимая во внимание последующее развитие событий. Совсем нет.

Это вызывало у нее мурашки.

Мурашки побежали у нее по спине и тогда, когда она открыла деревянный архивный ящик, лежавший тут же в коробке. На первый взгляд он не представлял собой ничего выдающегося — просто ящик со списками имен и адресов, которые ни о чем ей не говорили. И лишь подробнее изучив эти бумаги, она испытала неприятные эмоции.

Почему эти сведения были так важны для ее мужа? Она не могла понять.

К каждому имени из списка прилагалась отдельная страница, на которой в определенном порядке были представлены сведения о данной личности и семье в целом. Сначала — к какой религии они принадлежали. Затем — какой статус занимали в своей общине, и наконец — как долго являлись ее членами. За более личными фактами следовало множество подробностей о детях этой семьи. Их имена, возраст и, что вызывало наибольшее беспокойство, характерные особенности каждого. Например:

«Виллерс Шу, пятнадцать лет. Не маменькин любимчик, однако отец к нему сильно привязан. Непокорный парень, не является постоянным участником собраний общины. Большую часть зимы страдает простудой и дважды был прикован к постели».

Чего добивался ее муж подобными подробностями? И каким образом его касались семейные доходы? Неужели он был шпионом на службе у социальной администрации? Или он был приставлен проверять секты, существующие в Дании, на предмет инцеста, насилия или иных пороков? В чем вообще дело?

Именно это «в чем дело» и являлось наиболее неприятным вопросом.

Очевидно, он работал на территории всей страны, так что вряд ли находился на службе у государственных органов. По ее глубочайшему убеждению, он вообще не мог являться государственным служащим, ибо кому из них придет в голову хранить личную информацию такого рода у себя дома в картонных коробках?

А что же тогда? Частный детектив? Или он нанят каким-то богачом для притеснения различных религиозных сообществ в Дании?

Возможно.

И она пребывала с сознанием этого «возможно» до тех пор, пока не обнаружила листок бумаги, в самом низу которого под сведениями о семье была надпись: «1,2 миллиона. Никаких отклонений».

Она долго просидела, положив этот лист себе на колени. Как и в других случаях, речь шла о многодетной семье, связанной с религиозной сектой. Отличие от остальных заключалось лишь в этой последней строке, да в еще одной детали: рядом с одним из детских имен стояла галочка. Шестнадцатилетний мальчик, о котором было написано лишь то, что его любил весь свет.

Почему напротив его имени стоит значок? Потому что его любили?

Она кусала губы, лишенная каких бы то ни было планов и идей. Она знала только то, о чем кричало все внутри, — нужно бежать. Но было ли это верным решением?

Возможно, все это будет обращено против него. Возможно, таким образом она обезопасит Бенджамина. Только пока она не знала, как.

Она поставила на место две оставшиеся коробки с какими-то вещами, которым не нашлось применения в их общем доме, и наконец аккуратно положила сверху пальто. Единственным следом проявленной ею неаккуратности была вмятина на одной из картонных крышек, оставшаяся после поисков зарядного устройства для мобильника. А это сущий пустяк.

Отлично, подумала она.

Тут в дверь позвонили.


В сумерках стоял Кеннет, в его глазах играл огонек. Как они и договаривались, он поступил точно так же, как в прошлые разы, — держал в руках свернутую свежую газету, готовый спросить, не им ли предназначалось это издание. А дальше сказать, что она валялась прямо на дороге, и заметить, что разносчики газет борзеют на глазах. Все это на тот случай, если она, отворив дверь, выражением лица просигнализирует об опасности или если против ожидания дверь откроет ее муж.

На этот раз ей сложно было решить, что выразить лицом.

— Входи, но только на минуту, — просто сказала она.

Выглянула на дорогу. Уже в течение какого-то времени на улице царила темнота. Все было спокойно.

— Что стряслось? Он едет домой? — спросил Кеннет.

— Нет, не думаю. Он бы позвонил.

— Тогда в чем дело? Тебе плохо?

— Нет. — Она кусала губу. Чего она добьется, впутывая его во все это? Не лучше ли оставить его в неведении до поры и пока не вмешивать в то, что неизбежно произойдет? Кто сможет обнаружить между ними связь, если на время прервать контакт? Она кивнула про себя. — Нет, Кеннет, я сейчас сама не своя.

Он замолчал и посмотрел на нее. Из-под светлых бровей выглядывали чуткие глаза, научившиеся выявлять опасность. С их помощью он тут же констатировал — тут что-то неладно. С их помощью он получил сигнал, что тут каким-то образом замешаны те чувства, которые он более не желал сдерживать. И в нем проснулся инстинкт самосохранения.

— Скажи, что случилось, Миа? Не хочешь?

Она втащила его в гостиную, где перед телевизором спокойно сидел Бенджамин, как могут сидеть только маленькие дети. Именно вокруг этого крошечного существа нужно было сконцентрировать все силы.

Она хотела повернуться к нему лицом и сказать, чтобы он не волновался, но на некоторое время ей придется исчезнуть.

Именно в эту секунду свет от фар «Мерседеса» ее мужа просочился сквозь палисадник.

— Кеннет, тебе нужно уходить. Через заднюю дверь. Сейчас же!

— Может…

— Сейчас, Кеннет!

— Хорошо, но мой велосипед стоит у входа. Что делать с ним?

Она почувствовала, как у нее намокают подмышки. Может, сбежать вместе прямо сейчас? Просто выскочить через запасную дверь с Бенджамином на руках… Нет, она не решится. Она на такое не решится.

— Я придумаю какое-нибудь объяснение, иди. Через кухню, чтобы Бенджамин тебя не увидел!

Задняя дверь хлопнула за миллисекунду до того, как в замке зазвенел ключ и входная дверь открылась.

Она сидела на полу перед телевизором, отведя в сторону ноги и крепко обнимая сына.

— Ну вот, Бенджамин, — сказала она. — Пришел папа. Теперь нам будет намного веселее, правда?

18

Туманная мартовская пятница не добавляла прелести магистрали Е 22, ведущей к Сконе. Если убрать дома и указатели, можно было с таким же успехом подумать, что находишься посреди шоссе Рингстед — Слэгельсе. Довольно плоский, полностью освоенный ландшафт, напрочь лишенный какой-либо изюминки.

И все же как минимум у пятидесяти его коллег из управления в глазах загорались рождественские огоньки, стоило только сложить губы для произнесения первого звука в слове «Швеция». По их мнению, непременное умиротворение снисходит на каждого незамедлительно при взгляде на пейзаж с полощущимся сине-желтым флагом. Карл выглянул в окно автомобиля и покачал головой. Видимо, он напрочь был лишен свойственного коллегам чувства. Этого особого гена, возбуждающего восторг, как только на палитре возникали слова «брусника», «картофельное пюре» и «колбаски».

Лишь когда он добрался до Блекинге, ландшафт понемногу преобразился. Говорилось, что у богов от усталости уже тряслись руки, когда они распределяли по земле камни и, в конце концов, дошли до Блекинге. Пейзаж стал поприятнее, и все же… Много деревьев, много камней, целая пропасть между выпитой рюмкой водки и наступающей развязностью. Все-таки это Швеция.

Почти нет шезлонгов и кемпинг-трейлеров «Кампариер», подумал Карл, доехав до Халлабро и миновав привычное заведение, представлявшее собой смесь ларька, автозаправки и автосервиса с акцентом на лакокрасочных работах. Далее он направился по Гамла Конгавэген.

Дом симпатично смотрелся в этот спокойный час, потихоньку накрывающий город сумерками. Каменная кладка обозначала границу участка, и три светящихся окна указывали на то, что семью Холт не спугнул звонок Ассада.

Он постучал в дверь потрескавшимся молоточком и не услышал в доме никаких признаков чрезмерной активности.

Дьявол, подумал он, сегодня же пятница. Кто его знает, соблюдают ли Свидетели Иеговы шаббат? Если евреи соблюдали шаббат по пятницам, наверняка об этом есть свидетельства в Библии, которой Свидетели следуют так буквально.

Он опять постучал. Может, они ему не открывают, потому что не смеют… Неужели во время шаббата запрещено любое движение? И в таком случае что ему теперь делать? Вышибить дверь? Не самая лучшая идея для местности, где у каждого под матрасом спрятано охотничье ружье.

Он на мгновение остановился и огляделся. Городок тихо и спокойно утопал в сумерках, когда каждый предпочитает другим занятиям задрать ноги на стол, не думая о минувшем дне.

«Интересно, можно ли в этом захолустье где-нибудь переночевать?» — подумал он, как вдруг за дверным стеклом зажегся свет.

Мальчонка лет четырнадцати-пятнадцати просунул в дверную щель серьезное и бледное лицо и молча посмотрел на Карла.

— Привет, — поздоровался Карл. — Мама или папа дома?

Тогда мальчик так же молча закрыл дверь и запер ее на замок. Лицо его выражало спокойствие. Он отлично знал, что ему надо делать, и в круг этих обязанностей явно не входило приглашать в дом нежданных гостей.

Затем прошло несколько минут, в течение которых Карл просто стоял, уставившись на дверь. Иногда подобное поведение помогало, при условии достаточного упорства.

Несколько местных жителей, прогуливаясь при свете уличных фонарей, припечатывали его взглядами, словно вопрошавшими: «Кто ты такой?» В каждом городке есть подобные преданные ищейки.

Наконец в стекле показалось мужское лицо, так что выжидательная тактика сработала и на этот раз.

Это лицо, лишенное какого бы то ни было выражения, изучающе смотрело на Карла, словно глава семейства ожидал встретить определенного человека.

Затем дверь открылась.

— Ну-ну, — произнес он, ожидая, что Карл перехватит инициативу.

Тут Карл вытащил свое удостоверение.

— Карл Мёрк, отдел «Q», Копенгаген, — представился он. — А вы Мартин Холт?

Тот с явным неудовольствием взглянул на удостоверение и кивнул.

— Могу я пройти в дом?

— О чем идет речь? — ответил он тихим голосом и на безупречном датском языке.

— Может, поговорим об этом внутри?

— Не думаю. — Он отодвинулся назад и хотел уже вновь захлопнуть дверь, но Карл ухватился за ручку.

— Мартин Холт, могу я обменяться парой слов с вашим сыном Поулом?

Хозяин на мгновение замешкался.

— Нет, — произнес он. — Его здесь нет, так что не получится.

— А где мне его найти, можно поинтересоваться?

— Я не знаю. — Он пристально посмотрел на Карла. Чересчур пристально для такой реплики.

— У вас нет адреса вашего сына Поула?

— Нет. А теперь мы хотим, чтобы нас не беспокоили. У нас библейский час.

Карл вытащил записку.

— У меня тут выписка из государственного регистра народонаселения с информацией о том, кто проживал по вашему домашнему адресу в Грэстеде на 16 февраля 1996 года, когда Поул бросил Инженерную народную школу. Как вы можете заметить, это были вы, ваша жена Лайла и ваши дети — Поул, Миккелине, Трюггве, Эллен и Хенрик. — Он отвел взгляд от листа. — Исходя из персональных номеров, я предполагаю, что сейчас вашим детям тридцать один, двадцать шесть, двадцать четыре, шестнадцать и пятнадцать лет, соответственно. Верно?

Мартин Холт кивнул и прогнал в дом мальчика, стоявшего позади и с любопытством выглядывающего из-за его плеча. Тот самый мальчик. Явно это был Хенрик.

Карл проследил взглядом за мальчиком. У него был безвольный, мертвенный оттенок во взгляде, свойственный людям, которые самостоятельно решают только, когда им опорожнять кишечник.

Карл поднял глаза на мужчину, который, вероятно, держал свою семью на коротком поводке.

— Нам известно, что Трюггве и Поул были вместе в Инженерной народной школе в тот день, когда Поула видели там в последний раз. Так что, раз Поул здесь не проживает, может, я мог бы тогда поговорить с Трюггве? Всего пару минут?

— Нет, мы с ним больше не общаемся. — Он произнес это абсолютно холодно и безэмоционально.

Фонарь над входом освещал его серую кожу, какая характерна для людей, имеющих изнурительную работу. Слишком много дел, слишком много решений, и слишком мало позитивных событий. Серая кожа и тусклые глаза. И эти глаза были последним, что увидел Карл, прежде чем мужчина захлопнул дверь.

Через секунду свет над входом и в прихожей погас, но Карл знал, что хозяин все еще стоит по ту сторону двери и ждет, пока он уйдет.

Карл осторожно потопал на месте, так что могло показаться, что он спускается с крыльца.

В тот же миг отчетливо послышалось, как мужчина за дверью начал молиться.

«Удержи наши языки, Господи, от страшных неправедных слов, и праведных слов, не вполне соответствующих истине, и чистой правды беспощадной. Ради Иисуса Христа», — молился он по-шведски.

Он отказался даже от своего родного языка.

«Удержи наши языки» и «мы с ним больше не общаемся», сказал он. Черт возьми, что значат эти фразы? Им возбранялось говорить о Трюггве? Или он имел в виду Поула? Дело в том, что оба мальчика оказались изгнаны из-за того самого происшествия? Они оказались недостойны Царства Божьего? Все дело в этом?

В таком случае это никоим образом не касалось государственного служащего при исполнении.

«И что теперь?» — размышлял он. Может, все же стоит позвонить в полицейское управление в Карлсхамн и попросить их о помощи? Но каким образом он аргументирует свою просьбу, будь она неладна? Ведь семья не сделала ничего противоправного. По крайней мере, насколько ему было известно.

Мёрк покачал головой, беззвучно сбежал по лестнице, сел в машину и, включив заднюю передачу, проехал чуть дальше до более удачного места парковки. Тут он открутил крышку своего термоса и констатировал, что содержимое было ледяным. Мило, подумал он, совсем не это имея в виду. Прошло как минимум десять лет с его последнего ночного выезда, причем тогда это было совсем не добровольное предприятие. Промозглые мартовские ночи в автомобиле без нормального подголовника и с холодным кофе в пластиковой крышке — совсем не к этому он стремился, поступая на работу в полицейское управление. И вот теперь он сидит здесь. Свободный от каких бы то ни было идей, если не считать идиотского въедливого инстинкта, подсказывающего, каким образом следует понимать человеческие реакции и к чему они могут привести.

Этот мужчина из дома на пригорке реагировал неестественно, тут не могло быть сомнений. Мартин Холт вел себя слишком уклончиво, бесцветно и бесчувственно говоря о двух своих старших сыновьях, и в то же время не проявлял никакого интереса относительно того, что привело комиссара копенгагенской полиции в этот скалистый край. Чаще всего понять, что дело нечисто, можно по тому, что люди не задают вопросов и отказываются от излишнего любопытства. И данный случай подтверждал это.

Карл посмотрел в направлении дома, скрытого за поворотом, и поставил чашку с кофе между коленей. Теперь он медленно прикроет глаза. Восстановительные пять минут сна — вот эликсир жизни.

Всего на пару минут, подумал он и, проснувшись через двадцать минут, обнаружил, что все содержимое чашки уже вовсю охлаждает его гениталии.

— Дьявол! — прорычал он, смахивая кофе с брюк. То же ругательство он повторил секундой позже, когда свет автомобильных фар скользнул от дома и двинулся в направлении Роннебю.

Пришлось оставить в покое кофе, который впитывался в сиденье, и схватиться за ручку переключения скоростей. Темнота была, хоть глаз выколи. Едва обе машины оказались за пределами Халлабро, остались только звезды — и фургон впереди на фоне скалистого ландшафта Блекинге.

Так они ехали десять-пятнадцать километров, пока фары не осветили кислотно-желтый дом, стоящий на холме настолько близко к дорожному полотну, что, казалось, при малейшем порыве ветра жуткое строение превратит дорожное движение в полнейший хаос.

Во двор перед домом и свернул фургон — и простоял в течение десяти минут у въезда, прежде чем Карл вышел из машины на обочину и медленно стал подкрадываться к дому.

Только теперь он заметил, что внутри автомобиля сидело несколько человек. Неподвижные и темные силуэты. Всего четыре фигуры разной величины.

Он выждал несколько минут, потратив их на то, чтобы осмотреться. Если не считать цвета, прямо-таки светившегося в темноте, этот дом не представлял собой веселого зрелища. Мусор, какие-то старые железки и древние инструменты. Создавалось впечатление нежилого строения, которое предоставлено само себе уже много-много лет.

Глубокая пропасть разделяет элегантный родовой дом в самом престижном квартале Грэстеда и этот медвежий угол, подумал Карл и проследил взглядом за конусами света от автомобиля, быстро выехавшего из Роннебю и скользнувшего к фронтону дома и припаркованному во дворе автомобилю. На секунду вспышка света осветила заплаканное лицо матери, молодую женщину и двух подростков на заднем сиденье. Все присутствующие в фургоне находились под сильным впечатлением от происходящего. Они сидели молча, с нервными и испуганными выражениями лиц.

Карл подобрался к дому и прислонил ухо к гнилой дощатой стене. Теперь он видел, что только слой краски не давал дому развалиться на части.

Внутри обстановка была накалена. Очевидно, двое мужчин затеяли отчаянную дискуссию, и единство мнений явно не вписывалось в создавшуюся ситуацию. Создавалось ощущение ожесточенного крика и непримиримой интонации.

Когда они замолчали, Карл едва успел заметить мужчину, с силой хлопнувшего дверью и почти бросившегося на водительское место ожидающего фургона.

Колеса взвизгнули, когда автомобиль семьи Холт задним ходом выехал на шоссе и умчался в южном направлении. А Карл сделал свой выбор.

Этот вопиюще страшный желтый дом словно что-то шептал ему.

А он слушал во все уши.

На именной табличке было написано «Мамочка Бенгтссон», однако женщина, отворившая желтую дверь, никак не могла прозываться «мамочкой». Двадцати с небольшим лет, светловолосая, с кривоватыми передними зубами и весьма прелестная, как сказали бы в минувшие времена.

Все-таки в Швеции что-то было.

— Да, я исхожу из того, что мое появление здесь в той или иной степени ожидаемо. — Он показал ей свое удостоверение. — Я найду тут Поула Холта?

Она затрясла головой, но улыбнулась. Если происходивший здесь только что скандал действительно был серьезным, значит, она держалась от него на расстоянии.

— Ну, а Трюггве?

— Войдите внутрь, — коротко ответила она и указала на ближайшую дверь. — Трюггве, вот он и пришел! — прокричала она в гостиную. — Я пойду прилягу, хорошо?

Она улыбнулась Карлу так, словно они были давними друзьями, и оставила их наедине со своим парнем.

Он был длинным и тощим, как голодный год, но чего можно было ожидать? Карл протянул руку и получил в ответ крепкое рукопожатие.

— Трюггве Холт, — представился парень. — Да, мой отец предупредил меня.

Карл кивнул.

— А у меня создалось впечатление, что вы не общаетесь.

— Это правда. Я изгнан. Я не разговаривал с ними уже четыре года, однако часто видел, как они проезжают мимо.

Его глаза выражали спокойствие. Ни намека на то, что он сильно затронут создавшейся ситуацией или недавней руганью. Так что Карл сразу перешел к делу.

— Мы нашли бутылку с письмом, — начал он и сразу же отметил волнение на самоуверенном лице юноши. — Да, скажем так, ее уже много лет назад выловили у берегов Шотландии, но мы в полицейском управлении Копенгагена получили ее всего восемь-десять дней назад.

Тут произошла перемена. Причем потрясающая, и причиной ее стало словосочетание «бутылка с письмом». Словно именно оно накрепко застряло в голове парня и переполняло его изнутри. Возможно, он только и ждал момента, когда кто-нибудь произнесет его. Возможно, оно и являлось ключом ко всем ребусам, наполнявшим его существо. Вот какое действие оно возымело.

Он закусил губу.

— Вы говорите, что нашли письмо в бутылке?

— Да. Вот оно. — Он протянул копию письма молодому человеку.

За пару секунд Трюггве стал ниже на полметра, обернувшись вокруг своей оси и сметя на пол все, что попало под руку. Если бы не рефлекс Карла, то и он растянулся бы на полу.

— Что там такое принесли? — раздался голос возлюбленной. Она появилась на пороге комнаты с распущенными волосами, в футболке, едва прикрывавшей нагие бедра. Девушка уже приготовилась ко сну.

Карл показал на письмо. Она подняла его. Быстро пробежала взглядом и протянула парню.

Затем в течение нескольких минут все молчали.

Наконец оклемавшись, парень покосился на письмо так, словно оно являлось секретным оружием, которое могло в любой момент наброситься и разделаться с ним. Словно единственное противоядие против него — прочитать его снова, слово за словом.

Подняв голову на Карла, он уже был не тот, что прежде. Спокойствие и уверенность в себе вытянуло из него сообщение из бутылки. Шея пульсировала, лицо покраснело, губы дрожали. Несомненно, нежданная почта вызвала в воспоминаниях крайне травматичные переживания.

— О Боже, — тихо произнес он, закрыл глаза и провел ладонью по губам.

Девушка взяла его за руку.

— Ну-ну, Трюггве, перестань. Все давно закончилось, теперь все снова хорошо!

Он вытер глаза и повернулся к Карлу.

— Я никогда не видел этого письма. Я только видел, что оно писалось.

Он взял письмо и вновь принялся читать, в то время как дрожащими пальцами то и дело притрагивался к уголкам глаз.

— Мой брат был самым умным и самым прекрасным на свете, — проговорил он трясущимися губами. — Просто ему было сложно формулировать свои мысли. — Затем положил письмо на стол, сложил руки крест-накрест и слегка перегнулся посередине. — Это стоит признать.

Карл хотел положить руку ему на плечо, но Трюггве покачал головой.

— Давайте поговорим об этом завтра? — предложил он. — Сейчас я не смогу. Вы можете переночевать на диване. Я попрошу Мамочку постелить, ладно?

Карл взглянул на диван. Коротковат, но очень удобно расположен.


Мёрка разбудил звук свистящих по мокрому асфальту шин. Он распрямился из скрюченного положения и повернулся к окнам. Время определить сложно, но было еще довольно темно. Напротив в двух потертых креслах из «Икеи» сидели, держась за руки, двое молодых людей, поприветствовавших его кивками. Чайник уже стоял на столе, письмо лежало рядом.

— Как вы знаете, его написал мой старший брат Поул, — приступил Трюггве, когда Карл после первых глотков проявил признаки жизни. — Он писал его связанными за спиной руками. — Взгляд Трюггве блуждал, когда он произносил эти слова.

Связанными за спиной руками! Значит, предположение Лаурсена было близко к реальности.

— Я не понимаю, как он смог, — продолжал Трюггве. — Но Поул был очень основательным человеком. Он прилично рисовал. В том числе и вот это. — Парень печально улыбнулся. — Вы даже не понимаете, как много значит для меня ваш приход. Что я сейчас держу в руках это письмо. Письмо Поула.

Карл посмотрел на бумажку. Трюггве Холт приписал на копии еще несколько букв. Эти дополнения должны быть верными.

Карл сделал большой глоток кофе. Если бы не его относительно хорошее воспитание, он схватился бы за горло и издал гортанные звуки. Этот кофе был жутко крепким. Чернющий кофеиновый яд.

— А где Поул сейчас? — спросил он, сжав губы и сдерживаясь изо всех сил. — И почему вы написали это письмо? Нам бы очень хотелось это выяснить, чтобы заняться другими делами.

— Где Поул сейчас? — Трюггве печально посмотрел на Карла. — Если бы вы задали мне этот вопрос много лет назад, я бы ответил, что он в раю вместе со ста сорока четырьмя тысячами остальных избранных. Теперь я просто скажу, что он мертв. Вот это самое письмо — последнее, что он написал в своей жизни. Последнее свидетельство его жизни.

Он замолчал под тяжестью сказанного и на мгновение перевел дух. Затем произнес настолько тихо, что едва можно было расслышать:

— Поула убили меньше чем через две минуты после того, как он бросил бутылку в воду.

Карл выпрямился на диване. Он предпочел бы услышать это сообщение, имея на себе одежду.

— Вы утверждаете, что его убили?

Трюггве кивнул.

Карл нахмурился.

— Похититель убил Поула, а вас пощадил?

Мамочка протянула свои тонкие пальцы к лицу Трюггве и вытерла слезы на его щеке. Он опять кивнул.

— Да, этот урод пощадил меня, и за это я проклял его тысячу раз.

19

Если бы ему пришлось выделить в себе какую-то особенность, то это стала бы способность угадывать неискренность во взгляде.

В моменты, когда вся семья собиралась перед большими тарелками, стоящими на кухонной клеенке, и произносила «Отче наш» с елейными выражениями лиц, он прекрасно знал, что отец незадолго до этого бил мать. Видимых подтверждений этому не было — он никогда не наносил удары непосредственно по лицу; несмотря ни на что, тут он соображал. Нужно ведь было учитывать, что они много общались с прихожанами. А мать подыгрывала ему и по обыкновению сидела с неимоверно ханжеским видом, внимательно следя, чтобы дети благопристойно вели себя за столом и съедали отмеренное количество картофелин с надлежащей порцией мяса. Однако за невозмутимо моргающими глазами скрывались страх, ненависть и внутреннее бессилие.

Он всегда это замечал.

Иногда и в глазах отца он отмечал печать этого фальшивого невинного взгляда, но гораздо реже. На самом деле выражение его лица почти всегда было одинаковым. Жизнь должна была наполниться более масштабными вещами, нежели ежедневное телесное наказание в виде расширения ледяных зрачков этого человека, пронизывающих до самых костей.

Так обстояло дело со взглядами тогда, так же было и теперь.


Едва переступив порог, он тут же заметил нечто чуждое в глазах своей жены. Она улыбалась — и слава Богу; но улыбка ее трепетала, а взгляд останавливался на пустом пространстве прямо перед его лицом.

Если бы она не прижимала ребенка, расположившись на полу, возможно, он бы списал все на усталость или головную боль, но она сидела, обнимая мальчика, и казалась чужой.

Явно тут было какое-то несоответствие.

— Привет, — поздоровался он и втянул в себя домашний конгломерат запахов. Какой-то ароматный оттенок в этом привычном домашнем запахе показался ему незнакомым. Слабый привкус проблем и нарушенных границ.

— Сделаешь чаю? — попросил он и погладил ее по щеке, такой горячей, словно у нее поднялась температура. — Ну, а как твои дела, дружище? — Он поднял на руки сына и посмотрел в его глаза — ясные, радостные и усталые. На лице тут же появилась улыбка. — А сейчас он выглядит вполне нормально.

— Да. Но буквально до вчерашнего дня он жутко сопливился, а вчера неожиданно все кончилось. Ну, ты знаешь, как обычно бывает. — Она слегка улыбнулась, и даже это выглядело как-то неестественно. Как будто она постарела на много лет за несколько дней его отсутствия.


Он сдержал свое обещание. Он любил ее столь же страстно, как и неделю назад. Однако на это потребовалось больше времени, чем обычно. Больше времени понадобилось ей, чтобы расслабиться и отделить тело от разума.

Затем он привлек ее к себе и положил себе на грудную клетку. Раньше она запустила бы тонкие чувственные пальцы в волосы на его груди и гладила бы основание его шеи. Но сейчас она этого не сделала. Она сосредоточилась на том, чтобы восстановить дыхание и вести себя как можно тише.

Поэтому он и спросил так прямо:

— У въезда на участок стоит мужской велосипед. Ты не знаешь, откуда он там взялся?

Она сделала вид, что уже спит.

К тому же было совершенно неважно, что бы она ответила.

Спустя несколько часов он лежал, положив руки за голову, и наблюдал мартовский рассвет — ленивый свет проскользнул по потолку, готовый к планомерному расширению своей территории миллиметр за миллиметром.

В его голове воцарилось спокойствие. У них была кое-какая проблема, но он решит ее раз и навсегда.

Когда она проснется, он соскоблит с нее весь налет лживости, слой за слоем.


Серьезный допрос начался только тогда, когда она посадила малыша в манеж. В точности как она и предполагала.

Четыре года они прожили, не сомневаясь во взаимном доверии, и вот настал другой момент.

— Велосипед на замке, явно не краденый, — заметил он и посмотрел на нее нарочито нейтральным взглядом. — Как будто его тут не случайно поставили, как ты считаешь?

Она выпятила нижнюю губу и пожала плечами. Откуда ей об этом знать, всем своим видом показывала она, но муж не смотрел на нее.

Она почувствовала, как постепенно предательские капли пота скапливаются в подмышках. Скоро и лоб увлажнится.

— Мы наверняка сможем выяснить, кому принадлежит велосипед, если только захотим, — констатировал он и снова посмотрел на нее. На этот раз склонив голову.

— Думаешь? — Она пыталась показаться удивленной, а не застигнутой врасплох. Подняв руку ко лбу, сделала вид, что ее что-то смутило. Ну да, лоб уже мокрый.

Он пристально уставился на нее. Кухня вдруг стала какой-то тесной.

— А как мы можем это выяснить? — не сдавалась она.

— Можно поспрашивать у соседей, не видели ли они, кто его сюда поставил.

Она сделала глубокий вдох, точно зная, что на это он не пойдет.

— Ну да, можно. Но, может, он в какой-то момент исчезнет сам по себе? Мы могли бы просто выставить его к дороге.

Он слегка откинулся назад. Больше расслабился. Чего нельзя было сказать о ней. Она опять потрогала лоб.

— Ты вспотела, — заметил он. — Что-то случилось?

Она закусила губы и медленно выдохнула. Сохраняй самообладание, приказала она сама себе.

— Да, меня слегка лихорадит. Видимо, Бенджамин меня заразил.

Он кивнул и наклонил голову.

— Кстати, а где ты нашла зарядное устройство? — спросил он.

Она взяла очередную булочку и разломила ее.

— В коридоре, в корзине с головными уборами. — Теперь она чувствовала большую уверенность. Нужно сохранять это ощущение и дальше.

— В корзине?

— Я не знала, куда мне ее деть после того, как я зарядила телефон, и я положила ее обратно.

Он молча встал. Скоро он снова сядет и спросит, как вышло, что зарядка там оказалась. И тогда она скажет, как и собиралась, что, видимо, устройство пролежало там кучу времени.

Тут она осознала свою ошибку.

Велосипед, стоявший у ворот, портил всю историю. Муж свяжет два этих факта, таков уж он был.

Она уставилась в гостиную, где Бенджамин стоял и возился с сеткой манежа, похожий на зверька, пытающегося выбраться на волю.

И в этом они с ним были схожи.

Зарядное устройство выглядело крошечным в руке ее мужа. Словно он мог раздавить его одним сжатием ладони.

— Откуда оно взялось? — последовал вопрос.

— Я думала, это твое, — ответила она.

Он не отреагировал на ее ответ. Значит, свое он забрал с собой, отправляясь на задание.

— Прекрати, я вижу, что ты лжешь.

Она попыталась выразить возмущение своим видом. Это удалось без труда.

— Абсолютно честно. Почему ты так говоришь? Если оно не твое, видимо, кто-то забыл. Наверняка оно лежало там с самых крестин.

И тут она угодила в капкан.

— С крестин?! Прошло уже полтора года. Тоже мне выдумала, крестины! — Он явно считал такое предположение смехотворным, но ему было не до смеха. — У нас было десять-двенадцать гостей. В основном престарелые тетушки. Никто из них не остался с ночевкой, и не у многих из них имеется мобильник, уж в этом я уверен на все сто процентов. А даже если и имеется, зачем тащить с собой на крестины зарядное устройство? Абсолютная бессмыслица.

Она собиралась поспорить, но он остановил ее движением руки.

— Нет, ты лжешь. — Он указал в направлении велосипеда. — Это его зарядное устройство? Когда он был тут последний раз?

Реакция со стороны подмышечных потовых желез последовала незамедлительно.

Он крепко схватил ее за предплечье, его рука была мокрой. Чего она только ни передумала, обнаружив содержимое коробок на втором этаже, но на окончательное решение повлияла эта жесткая и уверенная хватка, похожая на тиски. Сейчас он меня изобьет, подумала она. Однако он этого не сделал. Наоборот, развернулся, поняв, что она не собирается отвечать, и с силой захлопнул за собой входную дверь. Больше ничего не произошло.

Она поднялась, чтобы удостовериться, что его тень проскользнет по садовой тропинке. Как только она будет уверена, что он ушел, то возьмет Бенджамина и сбежит. Через сад, к изгороди, отыщет подкоп, который вырыли дети бывших жильцов, и проползет сквозь него. Они будут у Кеннета через пять минут. Ее муж ни за что не догадается, куда они подевались.

А потом она будет действовать оттуда.

Однако тень на тропинке так и не появилась, более того — сверху раздался какой-то грохот.

Боже, пронеслось у нее в голове, что он там делает?

Она всматривалась в свое прыгающее и смеющееся дитя. Сможет ли она вместе с ним пробраться к изгороди, чтобы муж их не услышал? Открыты ли все еще были окна на втором этаже? А он, возможно, стоит у одного из них и поджидает, чтобы не упустить их из виду?

Она закусила верхнюю губу и посмотрела на потолок. Что он делает наверху?

Затем взяла свою сумку и опрокинула в нее банку с домашними сбережениями. Она не посмела выйти в коридор и взять комбинезон Бенджамина и свою куртку, но если Кеннет дома, ничего страшного.

— Пойдем, маленький, — сказала она и взяла малыша на руки.

Когда калитка была открыта, до изгороди можно было добраться максимум за десять секунд. Вопрос заключался в том, остался ли на прежнем месте тот подкоп. Она видела его в прошлом году. Тогда, по крайней мере, он был довольно широким…

20

Когда они с сестрой Евой были детьми, они жили в совсем другом мире. Когда отец запирался у себя в кабинете, в голове воцарялся покой. Тогда они могли заниматься своими делами у себя в комнатах, предоставив Богу заниматься всем остальным.

Однако в другие моменты, когда их принуждали к непременному посещению библейских занятий или когда они стояли на богослужении в гуще воздетых к небесам рук и восторженных криков, среди взрослых людей, пребывающих в экстазе, они обращали взгляд вовнутрь и погружались в собственную реальность.

У каждого из них были свои пути. Ева тайком рассматривала обувь и одежду присутствующих женщин и прихорашивалась. Аккуратно кончиками пальцев разглаживала плиссированные складки на юбке, пока они не проступали явно и не начинали лосниться. В душе она была принцессой, свободной от строгого надзора и жестоких слов. Или феей со светлыми легкими крылышками, которые при малейшем дуновении ветерка возносили ее над домашней серой действительностью и жесткими требованиями.

Она напевала про себя по дороге домой, с очарованным взглядом и семеня крошечными шажками, и родители пребывали в спокойном убеждении, что она находится в надежных руках Господа и что эти оживленные движения являются своеобразной манерой преклонения.

Но он понимал ее лучше. Ева мечтала о туфлях и платьях и о мире, построенном из боготворимых зеркал и нежных слов. Он был ее братом. Он просто знал об этом.

Сам он мечтал о мире, состоявшем из смеющихся людей.

Там, где они жили, никто не смеялся. Морщинки, появившиеся на лицах от улыбок, он видел только в городе и считал их уродством. Нет, в его жизни не было ни смеха, ни радости. С тех пор как ему исполнилось пять лет и его отец соборовал священника народной церкви, которого с ругательствами и проклятиями изгнал оттуда, он никогда не слышал его смеха. А потому его детской душе потребовались годы на то, чтобы понять — смех может сопровождать нечто иное, помимо торжества над горем ближнего.

Когда он наконец это понял, то остался глух к наставлениям и издевательствам отца и научился остерегаться.

У него появились секреты, приносившие ему радость, но одновременно и несчастье. Под кроватью, в самом дальнем углу под чучелом горностая хранились его сокровища. Журнал «Дом и Семья» с безумными рисунками и рассказами. Каталоги универмага «Дэллс»[22] с почти голыми девушками, которые смотрели прямо на него и улыбались. У него также имелись журналы с такими чудными названиями, что они вызывали у него смех. Старые потрепанные пестрые журналы с жирными пятнами и загнутыми страничками. «Полчаса юмора», «Даффи», «Скуби Ду». Журналы, которые возбуждали и провоцировали, но ничего не требовали взамен. Их можно было найти в соседском помойном ведре, выбравшись из окна после наступления темноты, и он частенько это проделывал.

А затем всю ночь лежал под одеялом и усмехался про себя.

Это происходило в тот период его жизни, когда он старался оставлять приоткрытыми все двери в доме, чтобы быть в курсе, где находится каждый член семьи. Период, когда он научился высматривать беспрепятственные пути, чтобы, не рискуя, пронести в дом свои трофеи.

Период, когда он научился внимательно прислушиваться, как летучая мышь на охоте.


С момента, когда он оставил свою жену в гостиной, и до момента, когда он увидел, как она пробирается через калитку с ребенком на руках, прошло максимум две минуты. Примерно на это время он и рассчитывал.

Она не была глупой. Конечно, она молода, наивна, легко разгадать ее намерения, но глупой она не была. А потому она знала, что он заподозрил неладное, и по той же причине испытывала страх. Он отчетливо видел это по ее лицу и слышал по ее интонации.

Теперь она хотела сбежать.

Едва почувствовав, что он на безопасном расстоянии, она незамедлительно отреагировала. Вопрос заключался только во времени, и он это хорошо понимал. Именно поэтому он встал у окна на втором этаже и принялся топать ногами по половым доскам, остановившись лишь тогда, когда она почти добежала до изгороди.

Да уж, как просто было найти подтверждение своим мыслям, и это подкашивало его изнутри, хотя он уже давно привык к человеческому обману. Да-да, к этому привыкаешь, ведь больше ничего не остается.

Он посмотрел на женщину с ребенком. Жизнь ускользала от него. Скоро они скроются в подкопе.

Изгородь прилично заросла, так что он еще мгновение подождал и лишь потом в два прыжка преодолел лестницу и бросился в сад.

Она была заметной и сразу привлекала взгляд, эта молодая, красивая женщина в красном платье с ребенком на руках, так что преследовать ее было проще простого, даже несмотря на то, что она оказалась уже в самом конце улицы, когда он протиснулся сквозь кусты.

У главной улицы она свернула и пробежала по боковому переулку, а затем скользнула в заросли бирючины, которыми был огорожен квартал вилл.

Такого поворота он не ожидал.

Тупая телка, подумал он, наставляешь мне рога на моей собственной территории?!


В то лето, когда ему исполнилось одиннадцать, община отца установила в городе палатку у площади для выставки животных.

— Раз уж огненные дьяволы это делают, — заявил отец, — то мы, свободная церковь, можем и подавно.

Все утро они трудились над этим заданием. Работа была не из легких, но остальные дети тоже помогали. Когда в палатке был наконец положен пол, отец похлопал всех чужих детей по голове. Своих собственных детей он никак не поощрил, зато снабдил их новым занятием — установкой складных стульев. А стульев было много.

Ярмарка открылась. Четыре желтых нимба светились над входом в палатку, путеводная звезда развевалась на центральной стойке. «Прими Иисуса в свои объятия — впусти его в себя», — гласила надпись на одной из стен.

И явилась вся община и приветствовала устроенное мероприятие, что было, то было. Несмотря на обилие ярких брошюр, с которыми они с Евой повсюду носились и предлагали всем и каждому, к ним не подошел никто посторонний.

Гнев и разочарование отца выплеснулись на мать, когда поблизости не оказалось свидетелей.

— Проваливайте, дети, — шипел он, — и на этот раз сделайте все как положено.

Они потеряли друг друга из вида на краю площади рядом с ларьком лавочника. Ева застряла, восхищенная кроликами, но он отправился дальше. Это был единственный способ, которым он мог помочь матери.

«Возьмите у меня брошюру», — умоляли его глаза, но народ проходил мимо. Если кто-то возьмет брошюру, возможно, когда вечером они вернутся домой, мать избежит побоев. Тогда, возможно, она не проплачет всю ночь.

И он стоял и выискивал дружелюбное лицо, которое может пожелать разделить свою набожность с другими. Прислушивался к голосу, обладающему той мягкостью, которую проповедовал Иисус.

Тут-то он и услышал детский смех. Не тот, который слышал, проходя мимо школьного двора или осмеливаясь немного посмотреть детскую программу перед магазином электротоваров. Нет, они смеялись так, словно голосовые связки вот-вот лопнут, и весь мир обратит на них свое внимание. Он сам никогда не гримасничал подобным образом дома под одеялом, и это манило его.

И сколько бы внутренний голос ни шептал ему о злобе и покаянии, он не мог пройти мимо.

Это оказалась небольшая группка людей, собравшихся у лавочки. Взрослые и дети в прекрасном единении. Кривыми красными буквами на плакате из белого холста было написано: «Захватовающей видио-фильм заполцыны лиш сиводня», а на сколоченном из досок столе стоял телевизор, самый маленький из тех, что он когда-либо видел.

Дети смеялись как раз над одной из мерцающих черно-белых сцен на экране, и он скоро засмеялся вместе с ними. Засмеялся так, что заболело в грудине и той части его души, которая в тот миг впервые показалась на свет во всем своем великолепии.

— Такого, как Чаплин, больше нет, — произнес кто-то из взрослых.

И все расхохотались над человеком, выделывающим разные пируэты и боксировавшим на экране. Смеялись над ним, когда он крутил свою трость и приподнимал черный цилиндр. Смеялись, когда он передразнивал толстых дам и мужчин с глазами, обведенными черной тушью. Он тоже смеялся над Чаплином до спазмов в животе, и нечто чудесное, неподконтрольное и нежданное открылось ему, и никто не дал ему за это подзатыльник, никто вообще не обратил на это внимания.

Этот эпизод нелепым образом изменил его жизнь, как и жизни многих других людей.


Его жена не оборачивалась. Она вообще мало что замечала вокруг, позволяя ногам нести себя и ребенка через квартал с виллами, словно ее маршрут и скорость диктовались некими невидимыми силами. А когда человек подобным образом поднимается над реальностью, какие-то мелочи могут привести к катастрофе. Как болт, развинтившийся в крыле самолета, как капля воды, замкнувшая реле в легком, сделанном из железа.

Он заметил голубя, усевшегося на дерево над женой и сыном, когда они собирались перейти дорогу; не укрылся от его внимания и сгусток птичьего помета, слетевший вниз и шлепнувшийся, как будто привидение оставило отпечаток пальца на кафельной плитке. Он увидел, как малыш показывает пальцем на это пятно, и жена опускает глаза. Ровно в тот момент, когда она вышла на дорогу, из-за поворота вывернула машина и направилась прямо на них с убийственной точностью.

Он мог бы закричать. Криком или свистом предупредить ее. Но он промолчал. Момент был для этого неподходящий. Испытываемые в данный момент чувства к этому не располагали.

Тормоза автомобиля засвистели, тень за лобовым стеклом вжалась в руль, и мир замер.

Он увидел, как его ребенок и жена дрожат от страха и медленно крутят головами. А тяжелый автомобиль накренился вбок, оставив на асфальте следы от шин, как уголь на бумаге.

Жена так и осталась стоять, впечатанная в сточную канаву, когда машина помчалась дальше, а он сам застыл с повисшими плетьми руками в полуметре от изгороди. Чувство уязвимости мешалось со странной формой опьянения; то же самое он ощущал, когда впервые совершил убийство. Он предпочел бы не испытывать его сейчас.

Он выпустил из легких сжатый воздух, по телу расплывалось тепло. Он стоял чуть дольше, чем следовало, ибо Бенджамин успел заметить его, повернув голову и собираясь уткнуться лицом в шею матери. Он явно был испуган, потому что мать отреагировала на происходящее очень бурно. Но поднятые домиком брови и дрожащие губы тут же расслабились, когда он увидел своего папу, поднял руки и засмеялся.

Тогда она обернулась и заметила его, и выражение шока на ее лице, появившееся за секунду до того, только укрепилось.

Через пять минут она сидела перед ним в гостиной, отвернувшись в сторону. «Ты добровольно вернешься домой, — сказал он ей. — Иначе ты больше никогда не увидишь нашего сына».

И теперь ее взгляд был полон ненависти и отвращения.

Если он захочет выяснить, куда она направлялась, он вытянет из нее это признание.


Для них с сестрой изредка наступали чудесные моменты.

Когда он останавливался в определенном месте спальни, ему оставалось десять коротких шагов до зеркала. Ступни широко расставлены, голова крутится из стороны в сторону, трость вращается в воздухе. Десять шагов, преодолев которые он становился другой персоной в зеркальном мире отражений. Там он не был мальчиком, лишенным товарищей по играм. Не был сыном человека, перед которым трепетал и лебезил весь городок. Не был и избранной овцой в стаде, которая призвана сеять вокруг слово Божье и разить им людей, как громом. Он был маленьким бродягой, заставлявшим всех смеяться, в том числе и себя самого.

— Меня зовут Чаплин, Чарли Чаплин, — говорил он и дергал губами под воображаемыми усами, а Ева от смеха чуть не падала с родительской кровати. Она точно так же реагировала и раньше, когда он проделывал этот свой номер, однако этот раз оказался последним.

С тех пор она никогда не смеялась.

Через секунду он ощутил хлопок по плечу. Одного движения указательным пальцем было достаточно, чтобы дыхание замерло, а в горле пересохло. Когда он обернулся, отец уже был готов нанести удар в грудь. Вытаращенные глаза из-под густых бровей. Ни звука, помимо хлопка от удара, и еще нескольких последовавших за ним.

Когда у него пылали все внутренности, а желудочная кислота обжигала горло, он отступил на шаг назад и с непокорством посмотрел отцу в глаза.

— Ну-ну, теперь, значит, тебя зовут Чаплин, — прошептал его отец, вперившись в него таким взглядом, который он приобретал в Страстную Пятницу, подробно описывая путь Иисуса Христа на Голгофу. Вся мировая печаль и боль легла на подставленные им плечи — сомневаться в этом не приходилось, несмотря на то, что он был всего лишь ребенком.

Потом отец ударил снова. На этот раз размахнувшись рукой со всей силы, иначе он бы не достал. Он уж точно не собирался ни на шаг подходить к непокорному ребенку.

— Как тебе в голову пришла эта бесовщина?

Он посмотрел вниз, на ноги отца. Отныне он будет отвечать только на те вопросы, на какие хочет. Отец может бить сколько угодно, он все равно будет молчать.

— Значит, не хочешь отвечать. Тогда придется тебя наказать.

Он подцепил его за ухо, отвел в свою комнату и с силой толкнул на кровать.

— Будешь сидеть тут, пока мы не придем и не выпустим тебя, ясно?

Он не ответил и на этот раз. Отец некоторое время стоял с удивленными глазами и приоткрытым ртом, словно детское упрямство предвещало приближение часа суда и всепоглощающий потоп. Потом взял себя в руки и приказал:

— Возьми все свои вещи и выложи в коридор.

Сначала он даже не понял, чего хочет отец, но тот уточнил:

— Кроме одежды, обуви и постельного белья. Все остальное.


Он унес ребенка с глаз жены и оставил ее сидеть в одиночестве в полосках бледного света, падающего ей на лицо от жалюзи.

Без ребенка она никуда не денется, он прекрасно это понимал.

— Он спит, — сказал он, спустившись со второго этажа. — Скажи мне, что происходит?

— Что происходит? — Медленный поворот головы. — Разве не я должна задать этот вопрос? — спросила она мрачно. — Что у тебя за работа? Чем ты зарабатываешь столько денег? Ты делаешь что-то противозаконное? Шантажируешь людей?

— Шантажирую? С чего ты взяла?

Она отвернулась.

— Неважно. Просто отпусти нас с Бенджамином. Я больше не хочу здесь оставаться.

Он нахмурился. Она задавала вопросы. Она выдвигала требования. Неужели он где-то недоглядел?

— Я спросил: с чего ты взяла?

Она пожала плечами.

— А почему бы и нет? Тебя никогда нет дома. Ты ничего не рассказываешь. Твои коробки после переезда стоят запертые в одной-единственной комнате, словно какая-то святыня. Ты лжешь о своей семье. Ты…

Не он прервал ее. Она умолкла сама. И опустила глаза на пол, не в состоянии собрать в кучу все те слова, которые никогда не должны были сорваться с ее губ. Пораженная собственной самоуверенностью.

— Ты рылась в моих коробках? — тихо спросил он, но внутри под кожей уже огнем горело признание.

Значит, она знает про него то, чего знать не должна.

Если он от нее не избавится, он пропал.


Отец проследил, чтобы все вещи из комнаты были свалены в кучу. Старые игрушки, книги Ингвальда Либеркинда[23] с иллюстрациями животных, всякие мелочи, которые он собирал. Удобная ветка для чесания спины, горшок с крабовыми клешнями, окаменевший морской еж и болотный огонек. Всё в кучу. Когда он закончил, отец отодвинул кровать от стены и перевернул ее на бок. Там, под сплющенным горностаем, лежали его сокровища. Журналы, комиксы, а с ними и все моменты беспечности.

Отец быстро все это изучил. После чего отложил журналы отдельно и принялся считать. После каждого журнала он слюнявил кончики пальцев и считал дальше. Каждый экземпляр озвучивался. Очередное число — очередной удар.

— Двадцать четыре журнала. Я не стану спрашивать, откуда они у тебя взялись, Чаплин, это меня не интересует. Сейчас ты повернешься ко мне спиной, и я ударю тебя двадцать четыре раза. И впредь я не желаю видеть подобное безобразие у себя дома, ясно?

Он не ответил. Просто взглянул на груду журналов и мысленно попрощался с каждым из них.

— Не отвечаешь? Придется удвоить наказание. Чтобы научился отвечать к следующему разу.

Но он так и не научился. Несмотря на красные полосы вдоль всей спины и яркие кровоподтеки на шее, он не издал ни звука, когда отец вправлял ремень в штаны. Даже не всхлипнул.

Труднее было удержаться от плача десятью минутами позже, когда ему было приказано сжечь во дворе все свое добро.

Вот что оказалось самым трудным.


Она, ссутулившись, смотрела на коробки. Слова вылетали из уст ее мужа непрерывным потоком, пока он тащил ее за собой по лестнице, но она не собиралась ничего говорить. Вообще ничего.

— Сейчас мы разберемся с двумя вопросами, — сказал он. — Отдай мне свой мобильник.

Она вынула его из кармана, прекрасно зная, что в телефоне не найдется ответа ни на один вопрос. Кеннет научил ее стирать список вызовов.

Он включил телефон и посмотрел на дисплей, так ничего и не обнаружив, что обрадовало ее. Обрадовало то, что он ошибся. Что теперь он намеревался делать со своим подозрением?

— Наверное, ты научилась редактировать список вызовов, я прав?

Она промолчала. Вытащила телефон у него из руки и положила обратно в карман.

Затем он указал на тесное помещение с коробками.

— Выглядит аккуратно. Ты хорошо поработала.

Она перевела дух с облегчением. Он и тут не сможет обнаружить никаких доказательств. И, наконец, отпустит ее.

— Но недостаточно, как видишь.

Она моргнула несколько раз, пытаясь охватить взглядом сохранность помещения в прежнем виде. Неужели пальто лежат не там? Или вмятина в коробке так и не выправилась?

— Взгляни на эти линии. — Он наклонился и указал на небольшой участок на передних частях двух коробок. Узкая линия по краю одной коробки и узкая линия по краю другой. Почти стыкующиеся друг с другом, но все же не совсем.

— Когда вытаскиваешь такие коробки, а потом ставишь их обратно, они встают друг на друга несколько кривовато, сама видишь. — Тут он показал на две другие линии, которые тоже не стыковались. — Ты вытаскивала коробки и запихивала обратно, все просто. И ты расскажешь мне, что обнаружила в них, понятно?

Она покачала головой.

— Ты ненормальный. Это всего лишь картонные коробки, какой мне в них интерес? Они стоят тут ровно с того момента, как мы въехали. Они просто просели, каждая в своей степени.

Отлично, пронеслось у нее в голове, удачное объяснение.

Но он замотал головой. Значит, для него недостаточно удачное.

— Ладно, тогда проверим, — сказал он и прижал ее к стене.

«Не двигайся с места, иначе будет хуже» — казалось, говорили его ледяные глаза.

Она осталась в коридоре, а он между тем принялся извлекать коробки из середины. В таком ограниченном пространстве особо ничего не предпримешь. Скамеечка рядом с дверью в спальню, ваза на мансардном подоконнике, шлифовальный аппарат под наклонной стеной.

«Если я стукну его скамейкой прямо по шее, то…»

Она сглотнула и сцепила руки. С какой силой нужно ударить?

Тем временем ее муж показался в дверном проеме и с грохотом поставил коробку к ее ногам.

— Ну, посмотрим вот сюда. Скоро мы раз и навсегда узнаем, шарила ты в них или нет. Согласна?

Она внимательно наблюдала, как он открывает крышку. Эта коробка стояла в самом низу и в самой середине. Две полоски картона оставалось до могильного ящика, вмещающего в себе его самые сокровенные тайны. Вырезка с ее изображением в Бернстоффспаркене. Деревянная архивная шкатулка с множеством адресов и сведений о семьях и их детях. Он точно знал, где она стоит.

Она закрыла глаза и постаралась успокоиться. Если есть на свете бог, то сейчас он должен ей помочь.

— Я не понимаю, зачем ты вытаскиваешь все эти старые бумаги. Какое я к ним имею отношение?

Он встал на одно колено, вытащил первую стопку вырезок и отложил в сторону. Он не хотел, чтобы она увидела их сейчас, пока он еще явно не обнаружил ее вину. Она совсем сбила его с толку.

Затем он осторожно извлек архивную шкатулку. Ему даже не потребовалось ее открыть. Уронил голову и тихо-тихо произнес:

— Почему ты не могла просто оставить мои вещи в покое?

Что он заметил? Что она не учла?

Она вперила взгляд ему в спину, затем перевела на скамейку и вновь обратила на его спину.

Какое значение имеют эти бумаги в деревянной шкатулке? Почему он сжал руку так, что побелели суставы?

Она дотронулась до шеи и ощутила бешеное биение пульса.

Он обернулся к ней, прищурившись. Этот взгляд был ужасен. Отвращение достигло такой концентрации, что она едва могла дышать.

До скамейки все-таки оставалось три метра.

— Я не рылась в твоих вещах, — сказала она. — Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, я знаю.

Она сделала небольшой шаг к скамейке. Он никак не отреагировал на это движение.

— Смотри! — Он повернул к ней шкатулку передней стенкой. Там не на что было смотреть.

— Куда я должна смотреть? — спросила она. — Там ничего нет.

В снегопад во время оттепели можно наблюдать, как снежинки испаряются в полете к земле. Как вся их красота и легкость впитывается в воздух, где они и завершают свой путь, и волшебное мгновение заканчивается.

Такой вот снежинкой ощущала она себя, когда он сгреб руками ее ноги и дернул на себя. Падая, она увидела перед глазами собственную растворяющуюся жизнь, и все, что она знала, рассыпалось в порошок. Она даже не почувствовала, как ее голова хлопнулась об пол, только ощущала, что он по-прежнему крепко держит.

— Вот именно, на шкатулке ничего нет, а должно быть! — прорычал он.

Она заметила, что из виска сочилась кровь, но боли не было.

— Я не понимаю, о чем ты, — услышала она сама себя.

— На крышке лежала нитка. — Он наклонил голову близко-близко к ней, продолжая крепко держать ее. — А теперь ее тут нет.

— Отпусти меня. Дай мне подняться. Она, скорее всего, слетела вниз сама. Когда ты вообще последний раз залезал в эти коробки? Четыре года назад? Чего только ни произошло за эти четыре года! — Она собрала весь воздух в легких и закричала что есть мочи: — ДА ОТПУСТИ ЖЕ МЕНЯ!

Но он не собирался ее отпускать.

Она видела, что расстояние до скамейки все увеличивается, когда он тащил ее в комнату с коробками. Видела полоску крови, тянущуюся по полу. Слышала его проклятия и пыхтение, когда он поставил ногу ей на спину и прижал ее к полу.

Она хотела закричать снова, но без воздуха не могла.

Затем он убрал ногу, резко и жестко поднял ее под мышки и втащил в комнату. И она лежала там, блокированная коробками, истекающая кровью и парализованная.

Возможно, она и успела бы отреагировать, если бы могла предвидеть то, что произошло. Только зафиксировала, как его ноги быстро отступили на пару шагов и как коробка поднялась высоко над ее головой.

А затем тяжело опустилась ей на грудь.

На мгновение из нее улетучился весь воздух, однако инстинктивно она немного повернулась набок и положила одну ногу на другую. Затем на нее полетела вторая коробка, которая прижала предплечье к ребрам и обездвижила ее. За второй последовала третья.

В общей сложности три коробки — это слишком, слишком тяжело.

Она еле различала дверной проем и коридор там, где кончались ее ноги, но и этот вид скрылся, после того как он водрузил стопку коробок ей на голень и в довершение поставил еще один штабель на пол у самой двери.

Он проделал все это молча. Молча же захлопнул дверь и надежно запер ее снаружи.

Она даже не успела позвать на помощь. Да и кто мог бы ей помочь?

«Он хочет оставить меня тут?» — подумала она. Диафрагма двигалась от дыхательных движений в грудной клетке. Она могла видеть лишь полосы света от велюксовского окна у себя над головой да коричневые картонные поверхности.

Когда наконец наступила полная темнота, у нее в заднем кармане зазвонил телефон.

Он звонил и звонил, пока не перестал.

21

За первые двадцать километров дороги к Карлсхамну Карл выкурил четыре сигареты «Сесиль», чтобы справиться с периодическими приступами дрожи, одолевавшими его после жуткого утреннего кофе у Трюггве Холта. Если бы они закончили допрос накануне, он сразу же отправился бы домой и в данный момент лежал бы в своей тепленькой постельке с газетой на животе, вдыхая обеими ноздрями ядреный запах оладьев Мортена.

Мёрк принюхался к собственному несвежему запаху изо рта.

Субботнее утро. Через три часа он будет дома. А пока что остается только держаться.

Карл едва настроился на «Блекинге Радио», как затрезвонил вальс в исполнении хардангерфеле.[24]

— Ну и что? Ты где, Калле?[25] — поинтересовался голос на другом конце провода.

Мёрк вновь взглянул на часы. Девять часов. Запахло жареным. Когда последний раз его пасынок поднимался в такую рань в субботу?

— Йеспер, что стряслось?

Парень был расстроен.

— Я больше не желаю оставаться у Вигги. Возвращаюсь домой, ладно?

Карл приглушил звуки польки.

— Домой?! Эй, Йеспер, послушай. Только что Вигга поставила мне ультиматум. Она тоже хочет вернуться домой, а если меня это не устроит, она потребует продать дом, чтобы смыться со своей долей. И где, черт возьми, ты тогда будешь жить?

— Но она же не может так поступить?

Карл улыбнулся. Поразительно, насколько плохо мальчик знает свою маму.

— В чем дело, Йеспер, почему ты хочешь домой? Устал от дыр в крыше садового домика? Или, может, вчера пришлось самому мыть посуду?

И снова улыбнулся. Подколы отлично помогали сокращениям диафрагмы.

— До гимназии Аллерёда отсюда охренеть как далеко. Час на дорогу в один конец. Это сумасшествие. И Вигга постоянно плачет. Мне надоело это слушать.

— Плачет? Как это? — Карл пожалел о таком вопросе — как можно было спрашивать такую глупость? — Нет, Йеспер, забудь. Я не желаю ничего об этом слышать.

— Господи, Калле, не в том смысле! Она плачет всякий раз, когда в хозяйстве не оказывается мужика, и сейчас его как раз не оказалось. Просто кошмар какой-то!

Сейчас не оказалось мужика? А что же случилось с поэтом, обладателем очков в роговой оправе, будь он неладен? Нашел себе музу с более толстым кошельком? И которая способна хоть иногда закрывать рот?

Карл посмотрел на промозглый пейзаж. GPS-навигатор советовал ехать через Рёдбю и Брекне-Хоби, дорога была извилистой и слякотной. Одному черту известно, сколько в этой стране деревьев!

— Поэтому она и стремится обратно в Рённехольтпаркен, — продолжал парень. — Там у нее будешь хотя бы ты.

Карл покачал головой. Дерьмовый комплимент получился.

— Хорошо, Йеспер. Ни при каких обстоятельствах Вигга не вернется домой. Послушай: я готов выложить тысячу, если ты ее отговоришь.

— Ну ладно. А как это сделать?

— Как? Найди ей какого-нибудь мужика, мальчик, неужели ты не справишься сам? Две тысячи, если ты устроишь это в ближайшие выходные. А еще в этом случае тебе можно будет вернуться, иначе никак.

Двух зайцев одним выстрелом. Карл был весьма доволен собой. Парень на другом конце провода оказался совершенно растерян.

— И еще одна вещь. Когда вернешься, я больше не желаю слышать никакого брюзжания по поводу того, что у нас живет Харди. Если тебе не нравится запах булочной, можешь оставаться в степном домике.

— Что-что?

— Ты понял? Получишь две тысячи, если уладишь все в эти выходные.

На мгновение Йеспер замолк. Новой мысли нужно было пройти через подростковый фильтр привычной лени и упрямства, смешанных с изрядной долей похмельной тупости.

— Ты говоришь, две тысячи, — наконец произнес он. — Хорошо, я дам объявление.

— Ну-ну.

Карл сомневался в таком методе. Он уж скорее представил бы себе, что Йеспер соберет в летнем домике разорившихся художников, чтобы они собственными глазами увидели, какую чудесную и совершенно бесплатную студию могут заполучить вместе с потрепанной хиппушкой в придачу.

— И что же ты намерен писать в объявлении?

— Да кто его знает, Калле. — Он на секунду задумался. Тут явно нужен был особый подход. — Что-то типа: «Привет. У меня симпатичная мама, которая ищет симпатичного парня. Унылым беднякам и убогим неудачникам просьба не беспокоиться». — Он рассмеялся.

— Ну-ну. Возможно, тебе придется еще раз продумать все хорошенько.

— Отлично! — Йеспер вновь с похмелья хрипло рассмеялся. — Чувак Калле! Можешь отправляться в банк за деньгами. — И он положил трубку.

Карл слегка рассеянно посмотрел поверх приборной панели на пейзаж, состоявший из красных домиков и пасущихся на моросящем дожде коров.

Никакие современные технологии были не в состоянии устранить основополагающие элементы жизни.


Харди встретил Карла жалкой унылой улыбкой, когда тот вошел в гостиную.

— Где ты был? — тихо спросил он, пока Мортен вытирал картофельное пюре с уголков его рта.

— А-а-а, ездил в Швецию. Доехал до Блекинге, там и переночевал. Утром предстал перед основательным полицейским участком в Карлсхамне и постучал в запертую дверь. Они, кажется, работают еще хуже, чем мы. Пиши пропало, если преступление совершается в субботу.

Он позволил себе ироничную улыбку, однако Харди это совсем не показалось веселым.

На самом деле все происходило не совсем так, как рассказывал Карл. У двери участка висел домофон. «Нажмите „Б“ и изложите свою проблему», гласила надпись на табличке, располагавшейся рядом. И он попытался, но не понял ни черта, когда дежурный ему ответил. Потом мужчина перешел на так называемый английский язык с жутким шведским акцентом, из которого Карл опять ничего не понял.

После чего он уехал.

Карл похлопал своего могучего квартиранта по плечу.

— Спасибо, Мортен. Давай теперь я покормлю. А ты не сделаешь мне чашку кофе? Только, пожалуйста, не очень крепкого.

Карл проследил взглядом, как бомба, представлявшая собой зад Мортена, проследовала в сторону кухни. Он, что, на протяжении последних нескольких недель питался исключительно сливочным сыром? Его зад больше напоминал пару тракторных покрышек.

Мёрк повернулся к Харди.

— Ты сегодня какой-то грустный. Что-то случилось?

— Мортен медленно и верно меня убивает, — прошептал Харди, тяжело дыша. — Он насильно кормит меня весь день напролет, как будто больше нечем заняться. Жирной пищей, от которой я постоянно сру. Я не понимаю, чего он хочет, он ведь сам потом убирает дерьмо. Ты не мог бы попросить его оставить меня в покое? Хотя бы на время? — Он затряс головой, когда Карл поднес к его рту очередную ложку. — И еще целый день эта его болтовня. Я схожу с ума. Пэрис Хилтон, и закон о престолонаследии, и выплата пенсий, и прочее говно. Какое мне дело до всего этого? Темы пролетают по воздуху жирным, безразличным, нефильтруемым потоком.

— А ты сам ему не можешь сказать?

Харди закрыл глаза. Оʼкей, он, очевидно, уже пробовал. До Мортена не так легко было достучаться.

Карл кивнул.

— Конечно, Харди, я с ним поговорю. А в остальном как дела? — Он задавал этот вопрос крайне осторожно, ибо тот относился к разряду вопросов, расположенных в самом центре минного поля.

— У меня фантомные боли.

Карл увидел, как кадык Харди совершает глотательные движения.

— Дать тебе воды? — Он вынул бутылку из держателя на краю кровати и аккуратно вставил изогнутую трубку в уголок рта Харди. Если Харди и Мортен поссорятся, кто будет делать все это в течение дня? — Ты говоришь, фантомные боли. А где именно?

— Мне кажется, в коленях. Точно невозможно сказать. Но болит так, словно кто-то стучит по мне стальной щеткой.

— Ты хочешь укол обезболивающего?

Харди кивнул. Мортен сделает ему инъекцию.

— А что с чувствительностью в пальце и плече? Ты все еще можешь пошевелить кистью?

Уголки рта у Харди опустились. Это был красноречивый ответ.

— Насчет фантома. Ты, случайно, не сотрудничал с полицией Карлсхамна по какому-нибудь делу?

— Что? Какое отношение это имеет к фантомным болям?

— Никакого. Просто ассоциация. Мне нужен полицейский художник, чтобы составить фантомный портрет убийцы, то есть фоторобот. У меня в Блекинге есть свидетель, который может его описать.

— И?

— Да, мне нужен художник здесь и сейчас, а идиотские шведские полицаи так же торопятся закрыть свои местные полицейские участки, как и мы. Как я уже сказал, сегодня в семь утра я стоял перед огромным желтым зданием на улице Эрика Дальсберга в Карлсхамне и глазел на табличку: «Закрыто по субботам и воскресеньям. Открыто с 9.00 до 15.00 по будним дням», вот так.

В субботу закрыто!

— Ага. И что я могу с этим поделать?

— Ты можешь попросить своего товарища из Карлсхамна оказать отделу «Q» из Копенгагена услугу.

— А кто, черт возьми, сказал, что он еще работает в Карлсхамне? Прошло по меньше мере шесть лет.

— Тогда он наверняка уже в другом месте. Я могу поискать его, только скажи, как его зовут. Наверняка он до сих пор шведский полицай; он ведь настоящий зубрилка, правда? А ты всего-навсего попросишь его снять трубку и позвонить эксперту по составлению фотороботов. Едва ли может быть что-либо проще. Или ты сам не сделал бы этого для нашего шведского коллеги, если бы тот вдруг попросил?

Потяжелевшие веки Харди не предвещали ничего хорошего.

— Работа в выходные обойдется слишком дорого, — произнес он. — Если вообще рядом с твоим свидетелем найдется хоть один специалист, который пожелает этим заняться.

Карл взглянул на чашку кофе, которую Мортен поставил на прикроватный столик. Если не знать, что это такое, можно было бы подумать, что он взял кувшин масла и выпарил его во что-то еще более темное по цвету.

— Хорошо, что ты пришел, Карл, — сказал Мортен. — Теперь я могу уйти.

— Уйти? А куда ты собрался?

— Поеду на погребальное шествие в честь Мустафы Хсоунэя. Оно начинается в два часа у станции Нёрребро.

Карл кивнул. Мустафа Хсоунэй — очередная невинная жертва борьбы за гашишный рынок между байкерами и бандами беженцев.

Мортен поднял руку и помахал флагом, вероятно, иракским. И откуда только он его взял?

— Когда-то я учился в одном классе с парнем, который жил неподалеку от Мьелнепаркена, где Мустафа был застрелен.

Другой, наверное, промолчал бы, имея такой сомнительный аргумент для солидарности. Но Мортен не таков.

Они лежали почти рядом: Карл — в уютном уголке, задрав ноги на журнальный столик, а Харди — на больничной койке со своим длинным парализованным телом, повернутым на бок. Глаза его закрылись в тот момент, когда Карл включил телевизор, а печальные очертания рта, казалось, медленно сгладились.

Они походили на пожилую супружескую чету, которая наконец-то после дневных забот попала в неизбежное общество новостей и нагримированных телеведущих. Благополучно дремлющую субботним вечером. Для довершения картины им не хватало только держаться за руки.

Карл приподнял отяжелевшие веки и констатировал, что телегазета, которую он смотрел, неожиданно оказалась последней в этот день. Значит, пора было укладывать Харди на ночь и самому отправляться в постель.

Он пялился на экран, где похоронная процессия Мустафы Хсоунэя медленно двигалась по Нёрреброгэде, преисполненная спокойствия и размеренности. Тысячи молчаливых лиц проходили мимо камеры, и на катафалк из окон падали розовые тюльпаны. Беженцы всевозможного сорта, но не меньше и этнических датчан. Многие держались за руки.

Ведьмовской котел сейчас перестал бурлить. Война группировок — это не всеобщая война.

Карл про себя кивнул. Хорошо, что Мортен пошел туда. Там явно не так много народу из Аллерёда. По крайней мере, он-то сам не пошел.

— Вон стоит Ассад, — услышал он тихий голос Харди.

Карл посмотрел на него. Неужели он все это время бодрствовал?

— Где?

Он обратил взгляд на экран и в тот же миг заметил круглую голову Ассада, торчавшую из толпы, заполонившей тротуар. В отличие от остальных, тот смотрел не на катафалк, а на шествующих за ним людей. Его голова делала еле заметные движения из стороны в сторону, словно он был хищником, выслеживающим жертву из густой чащи. Он был серьезным. Затем картинка исчезла.

— Какого черта? — сказал Карл, скорее сам себе.

— Он напоминает сотрудника ПЕТа,[26] — проворчал Харди.


Карл проснулся в собственной постели около трех ночи с бешено колотящимся сердцем, одеяло как будто весило двести килограммов. Самочувствие хреновое. Похоже на молниеносно возникшую простуду. Словно толпа вирусов поселилась в нем и поразила симпатическую нервную систему.

Мёрк принялся глотать воздух и схватился за грудь. «С чего у меня вдруг паника?» — подумал он и не сразу обнаружил свою руку.

Распахнул глаза в черное пространство.

Я уже испытывал это раньше, констатировал он и воскресил в памяти свой кошмар, а пот тем временем совсем приклеил футболку к телу.

В тот раз это была стрельба по ним с Анкером и Харди на Амагере, этот эпизод словно лежал бомбой и тикал.

Неужели снова то же?

«Пройди в голове весь эпизод от начала до конца, тогда одержимость отступит», — советовала Мона во время сеансов психологической помощи.

Карл сцепил руки и припомнил, как затрясся пол, когда Харди ранили, а ему самому пулей поцарапало лоб. Ощущение тела на теле, когда Харди в падении увлек его за собой и перепачкал кровью. Героическая попытка Анкера остановить бандитов, хотя он сам был тяжело ранен. И вот последний роковой выстрел, навеки поразивший сердце Анкера, вбив его в грязные половые доски.

Мёрк прокручивал это в голове множество раз. Вспоминал свой стыд из-за того, что сам ничего так и не предпринял, и удивление Харди, почему так произошло.

И сердце Карла вновь заколотилось.

— Вот ведь дьявол! — проворчал он несколько раз, зажигая свет и затягиваясь.

Завтра надо позвонить Моне и сказать, что у него снова проблемы. Он позвонит и произнесет это как можно очаровательнее, добавив щепотку бессилия. Возможно, тогда она согласится на нечто большее, чем консультация. Ведь надеяться никогда не запрещено.

Карл улыбнулся при этой мысли и втянул дым глубоко в легкие. Потом закрыл глаза и снова ощутил, что сердце ведет себя, как гидравлический бурильный молот. Он действительно болен, или как?

Обеспокоенный Карл поднялся и проковылял на первый этаж. Не лежать же ему в самом деле наверху в одиночестве в ожидании сердечного приступа.

Здесь он и рухнул. И здесь же очнулся вновь, когда Мортен со следами нарисованного на лбу иракского флага принялся трясти его.


Движение бровей дежурного врача говорило о том, что Карл упустил время. Вердикт был краток: переутомление.

Переутомление! Редкостное оскорбление, после которого последовали типичные замечания врача относительно имевшего место стресса, а затем две таблетки, погрузившие Карла в страну снов, где он пробыл до самой обедни и даже больше.

Когда он пробудился в воскресенье в половине второго дня, голова его пухла от ужасных картин, зато сердце билось нормально.

— Тебе надо позвонить Йесперу, — сообщил Харди со своего ложа, когда Карл наконец притащился вниз. — Ты в порядке?

Мёрк пожал плечами.

— В моей башке крутятся какие-то образы, от которых я не в состоянии избавиться, — ответил он.

Харди попытался улыбнуться, а Карл готов был проглотить свой язык. Вот что хреново в том, что Харди всегда рядом. Нужно хорошенько подумать, прежде чем открывать рот.

— Я тут подумал насчет Ассада, — сказал Харди. — Карл, а что ты вообще про него знаешь? Может, тебе стоит встретиться с его семьей? Не пришло ли время нанести ему визит?

— Почему ты вдруг об этом заговорил?

— А разве это не нормально — интересоваться своими сослуживцами?

Сослуживцами?! Ассад, значит, теперь его сослуживец?

— Харди, я знаю тебя, — сказал он вслух. — У тебя что-то на уме. О чем ты думаешь?

Тот скривил губы в некоем подобии улыбки. Всегда приятно, когда тебя правильно понимают.

— Я имею в виду лишь то, что я вдруг увидел его по телевизору с другой стороны. Как будто я его не знаю. А ТЫ знаешь Ассада, как ты считаешь?

— Лучше спроси меня, знаю ли я что-нибудь вообще. Кто кого, черт возьми, знает в действительности?

— Тебе известно, где он живет?

— На Хаймдальсгэде, кажется.

— Кажется?

Где он живет, какая у него семья? Какой-то перекрестный допрос, ей-богу. А ведь, увы, Харди прав. Он все еще ни черта не знает про Ассада.

— Так я должен позвонить Йесперу, говоришь? — перевел он тему.

Харди слегка качнул головой. С этой эпопеей с Ассадом он явно еще не закончил. И зачем только ему это понадобилось?

— Ты звонил, — через мгновение говорил он Йесперу по мобильнику.

— Можешь идти в кассу, Калле.

Карлом неожиданно овладел моргательный рефлекс. Парень звучал чертовски уверенно.

— Карл! Меня зовут Карл, Йеспер. Если ты еще раз назовешь меня Калле, я тут же прикинусь глухим. Я тебя предупредил.

— Хорошо, Калле. — Он почти явно засмеялся в трубку. — Посмотрим, услышишь ли ты сейчас. Я отыскал для Вигги бедолагу.

— Так. А он точно достоин двух тысяч, или она избавится от него на следующий день, выплеснув вместе с водой из ванны, как этого прощелыгу-поэта? Если так случится, можешь распрощаться со своими деньжатами.

— Сорок лет. Владелец «Форда Вектры», магазинчика и девятнадцатилетней дочки.

— Ну, ну, ну. И где же ты его подобрал?

— Я приклеивал объявление в его магазине. Это было самое первое объявление.

Ладно. Можно считать, эти деньги достались ему легко.

— А почему ты думаешь, что Вигга западет на господина Маринованная Сельдь? Неужели он похож на Брэда Питта?

— Калле, ты мечтатель. Если только после того, как Питт целую неделю проспит на солнце.

— То есть он черный?

— Не скажу, что черный, но офигенно близко к тому.

Карл задержал дыхание, пока с непогрешимой точностью излагалась оставшаяся часть истории. Мужчина — вдовец с застенчивыми карими глазами. Как раз то, что надо Вигге. Так что Йеспер притащил его на участок, кандидат похвалил картины Вигги и внезапно признал летний домик самым уютным жилищем, которое когда-либо в жизни ему доводилось видеть. Итак, сделка была заключена. По крайней мере, на данный момент они договорились пообедать в ресторане в центре города.

Карл покачал головой. Он должен быть доволен, как сам черт, а вместо этого в животе у него появилось неприятное ощущение.

Когда Йеспер закончил, он медленно закрыл мобильник и обратил взгляд на Мортена и Харди, которые смотрели на него, как две уличные собаки в ожидании подачки.

— Скрестите пальцы — кажется, мы на время спасены. Йеспер познакомил Виггу с идеальным мужчиной, так что кое-что свидетельствует о том, что мы еще можем пожить в такой компании.

Тут Мортен раскрыл рот и осторожно хлопнул руками.

— Боже, скажи-ка на милость! — воскликнул он. — И кто же этот белый принц Вигги?

— Белый? — Карл попытался улыбнуться, но вышло чересчур натянуто. — Согласно Йесперу, Гюркамаль Сингх Панну является самым темным индусом к северу от экватора.

Ему показалось, или он действительно услышал вздох облегчения, исходивший от них обоих?


Вся внешняя часть района Нёрребро окрасилась в сине-белые цвета и изобиловала в тот день опечаленными лицами. Никогда прежде Карлу не доводилось видеть сразу такое количество фанов «Футбольного клуба Копенгаген», высыпавших на тротуары и напоминавших переваренное яблочное пюре. Флаги волочились по земле, банки с пивом оказалось непомерно тяжело донести до рта, кричалки смолкли, кое-где сменившись разочарованным бормотанием, висевшим над городом, подобно крику боли, исходящему от степных антилоп гну, загнанных насмерть стаей львов.

Их футбольные кумиры проиграли «Эсбьергу» со счетом 0:2. После четырнадцати побед на собственном поле — поражение от команды, за целый год не выигравшей ни единого матча в гостях…

Город был подавлен.

Карл припарковался где-то в середине Хаймдальсгэде и огляделся вокруг. С тех пор как он патрулировал эту улицу, тут, как кротовые норы, выросло множество магазинчиков, принадлежавших эмигрантам. Жизнь кипела в них даже по воскресеньям.

Он отыскал на дверной табличке имя Ассада и нажал на кнопку. Лучше уж остаться с носом, чем получить отказ по телефону. Если Ассада не окажется дома, он отправится к Вигге, чтобы проверить, что теперь у нее на уме.

За истекшие двадцать секунд так никто и не ответил.

Мёрк сделал шаг назад и посмотрел на балконы. Постройка, совсем не характерная для гетто. На самом деле здесь было удивительно мало параболических антенн и совсем не было сохнущего белья.

— Вы хотите войти? — раздался бодрый голос позади него, и светловолосая девушка из тех, что одним только взглядом сразу парализуют голосовые связки, отворила дверь.

— Спасибо, — буркнул он и проскользнул в бетонную коробку.

Он нашел нужную квартиру на третьем этаже и обнаружил, что, в отличие от исписанных вдоль и поперек табличек на дверях двух его арабских соседей, имя Ассада стояло на двери в гордом одиночестве.

Карл пару раз нажал на кнопку звонка, зная заранее, что приехал напрасно. Тогда он наклонился и широко распахнул крышку над прорезью, предназначенной для почты.

Квартира казалась пустой. Помимо рекламы и нескольких конвертов с прозрачными окошками, не было ничего, если не считать двух потертых кожаных кресел в дальнем углу.

— Что ты тут делаешь?

Карл повернул шею и уперся взглядом в свободные спортивные штаны белого цвета с лампасами.

Выпрямившись, Карл уткнулся в бодибилдера с коричневыми ляжками на месте плечей.

— Я хотел навестить Ассада. Вы не знаете, он был сегодня дома?

— Шиа? Нет, не было.

— А что насчет его семьи?

Парень слегка наклонил голову.

— Ты уверен, что с ним знаком? Не ты ли, наглая рожа, врываешься в наши квартиры? Что ты там высматривал в ящике? — Он прижал Карла своей непробиваемой грудью.

— Эй, погоди, Рэмбо. — Мёрк ткнул рукой в переплетающиеся мышцы пресса качка и пошарил у себя в кармане. — Ассад — мой друг, как, впрочем, и ты, если ты прямо здесь и сейчас ответишь на мои вопросы.

Парень уставился на полицейское удостоверение, которое Карл сунул ему в лицо.

— Да какой придурок вообще захочет иметь в друзьях чувака с таким страшным удостоверением? — сказал он, обиженно поджав губы, и уже собрался отворачиваться, но Карл поймал его за руку.

— Может, вы все-таки ответите на мои вопросы? Это не…

— Можешь подтереть свою бледную задницу своими же тупыми вопросами, придурок.

Карл кивнул. Через три с половиной секунды он покажет этому переросшему любителю протеинового порошка, кто тут придурок. Может, парень и широк в плечах, но все-таки не до такой степени, чтобы противостоять парочке крепких трясок за воротник и угрозе задержания за оскорбление полицейского при исполнении.

Тут сзади послышался голос.

— Эй, Билаль, что ты делаешь? Разве ты не видел его удостоверения?

Карл обернулся и увидел еще более широкоплечего парня, основным занятием которого явно также являлось поднятие тяжестей. Своеобразная демонстрация спортивного барахла со всех магазинных полок сразу. Если эта огромная тишотка[27] была куплена в обычном магазине, то это должен быть магазин с немыслимым разнообразием ассортимента.

— Ох, простите моего брата, он употребляет слишком много стероидов, — сказал он и вытянул вперед кулак размером с провинциальный городок средней величины. — Мы не знакомы с Хафез эль-Ассадом. На самом деле я видел его всего-то пару раз. Такой забавный шароголовый парень с круглыми глазами, да?

Карл кивнул и расслабился.

— Нет, правда, — продолжал парень. — Я думаю, он здесь не живет. По крайней мере, точно не с семьей. — Он улыбнулся. — Не очень-то удобно было бы разместиться в одной комнате, правда?


Еще пару раз тщетно набрав номер Ассада, Карл вылез из машины и сделал глубокий вдох, прежде чем крикнуть в глубину садовой дорожки, где располагался летний домик Вигги.

— Привет, ангел мой, — встретила она его.

Из крошечных динамиков в гостиную лилась музыка, подобной которой он никогда прежде не слышал. Так звучат ситары? Или эти звуки издают какие-то бедные животные, которых истязают?

— Что там происходит? — спросил он с непреодолимым желанием заткнуть уши руками.

— А правда, очаровательно? — Она проделала несколько танцевальных па, которые сложно было назвать уместными, имея хоть какое-то самоуважение. — Гюркамаль дал мне послушать диск. И обещал еще несколько.

— Он здесь?

Глупый вопрос, учитывая, что в доме всего две комнаты.

Вигга великолепно улыбнулась.

— Он у себя в магазине. Его дочка пошла на керлинг, так что она не может сейчас присматривать за делом.

— Керлинг?! Я не ослышался? Да уж, сложно найти более типичный для Индии вид спорта.

Она слегка пнула его.

— Ты сказал — для Индии. Я бы сказала — для Пенджаба. Ибо он приехал именно оттуда.

— Ах, вот как. То есть он пакистанец, не индус.

— Нет, индус. Но тебе не стоит забивать этим голову.

Карл тяжело опустился в продавленное кресло.

— Вигга, это невыносимо. Йеспер скачет туда-обратно, ты угрожаешь то одним, то другим… Я уже перестал понимать, кому я сам принадлежу в собственном доме.

— Ха, так всегда и бывает, когда ты все еще женат на женщине, которой принадлежит половина имущества.

— Вот и я о том же. Может, мы нормально все уладим и я выкуплю дом?

— Нормально? — Она произнесла это слово с такой интонацией, что оно прозвучало отвратительно.

— Да. Если бы мы с тобой составили закладную, скажем, на двести тысяч, я мог бы выплачивать тебе по две тысячи ежемесячно. Разве это не здорово?

Можно было видеть, как ржавый механизм у нее внутри сдвинулся с места и принялся производить подсчеты. Когда речь шла о кронах и эре, Вигга запросто могла просчитаться, но когда на кону оказывались числа с большим количеством нулей, она справлялась превосходно.

— Милый друг, — приступила она, а значит, этот раунд был проигран. — Такие вещи не решаются за вечерней чашкой чая. Возможно, когда-нибудь. Возможно, когда будет предложена сумма гораздо крупнее. Но кто знает, что ожидает нас в этой жизни?

Тут она совершенно некстати рассмеялась, и полная неразбериха вновь вернулась на круги своя.

Карл хотел собраться с силами и сказать, что они могли бы нанять адвоката, чтобы помочь разобраться в их ситуации, однако так и не осмелился.

— Но, Карл, знаешь что. Мы ведь одна семья, и мы должны поддерживать друг друга. Я в курсе, что вам с Харди, Мортеном и Йеспером нравится жить в Рённехольтпаркене, и было бы непростительным грехом разрушать вашу идиллию. Я все понимаю.

Он уже видел по ней, что через секунду последует удар под дых.

— Поэтому я решила пока оставить тебя и остальных в покое.

Легко было сказать. Ну, а что будет, когда этот «Куркумаль» устанет от ее непрестанной болтовни и носков домашней вязки?

— Но и ты в свою очередь должен оказать мне услугу.

Такая фраза, произнесенная именно этими устами, могла означать совершенно непреодолимые проблемы.

— Мне кажется… — успел вымолвить он, прежде чем был прерван.

— Моя мама очень хочет, чтобы ты навещал ее. Она так часто тебя вспоминает, Карл, ты по-прежнему ее любимчик. А потому я решила, что ты будешь заглядывать к ней раз в неделю. Договорились? Можешь начать прямо с завтрашнего дня.

Карл в очередной раз сглотнул. Вот что и впрямь может способствовать абсолютному пересыханию мужского горла. Мать Вигги! Эта совершенно особая бабенка, которой понадобилось четыре года на то, чтобы сообразить, что Карл и Вигга поженились. Женщина, живущая в твердом убеждении, что Господь создал мир исключительно для ее удовольствия.

— Да, да, Карл, я прекрасно знаю, что ты думаешь. Но она уже не так невыносима. Только если ей не перечить.

Карл тяжело вздохнул.

— Не знаю, получится ли каждую неделю, Вигга. — Он заметил, как черты ее лица молниеносно стали резче. — Но я постараюсь.

Она протянула ему руку. Так у них повелось, что он давал ей пять всегда, когда был вынужден соглашаться на то, что для нее являлось временным урегулированием ситуации.


Мёрк припарковался в переулке у болота Уттерслев и почувствовал себя очень одиноким. У него в доме наверняка кипела жизнь, но это была не его жизнь. На работе он тоже думал о другом. У него не было никакого хобби, спортом не занимался. Карл терпеть не мог тусоваться с плохо знакомыми людьми и не испытывал настолько сильной тяги к алкоголю, чтобы напиваться для бодрости духа в пивных барах.

И вот мужчина в тюрбане навострил лыжи и сразил наповал его почти бывшую жену за более короткое время, чем требуется, чтобы взять напрокат порнофильм.

Его так называемый сослуживец не проживает по тому адресу, который он указал, так что и с ним тоже не потусуешься.

Ясный пень, ему было хреново.

Карл медленно втянул воздух болотистой местности между вытянутых губ и вновь почувствовал, как по рукам побежали мурашки, а пот прошиб его насквозь. Неужели ему сейчас опять станет ни до чего? Уже второй раз за одни сутки.

Он болен?

Карл взял мобильник с пассажирского сиденья и долго смотрел на номер, выбранный из записной книжки, значившийся под именем «Мона Ибсен». Насколько опасное предприятие?

Просидев так двадцать минут и ощущая, как учащается сердцебиение, Мёрк набрал номер в надежде на то, что воскресный вечер не является табу для сотрудника психологической помощи.

— Здравствуй, Мона, — тихо произнес он, когда из трубки донесся ее голос. — Это Карл Мёрк. Я…

Здесь он собирался сказать, что ему плохо. Что ему нужно поговорить. Но он не успел.

— Карл Мёрк! — воскликнула она, явно не слишком расположенная к контакту. — А я после возвращения домой как раз ждала твоего звонка. Так что ты как раз вовремя.


Сидеть на диване у нее в гостиной, насквозь пропитанной женским ароматом, — это ощущение было сравнимо с тем, когда он во время школьной поездки в Тольне Баккер[28] стоял позади деревянных бараков, а длинноногая девочка засунула свою руку глубоко ему в штаны. Дьявольское замешательство, и в то же время дерзкое прикосновение к запретному и возбуждение.

А Мона не какая-нибудь там конопатая дочка булочника с Альгэде, это явственно следовало из реакций его тела. Всякий раз, когда с кухни доносились ее шаги, он ощущал угрожающие удары в районе нагрудного кармана. Дьявольски неприятно. Того и гляди лишишься чувств.

Они обменялись любезностями и немного обсудили его последний приступ. Выпили по бокалу «Кампари Сода», затем, воодушевившись, еще по паре. Поговорили о ее поездке в Африку и оказались головокружительно близки к поцелую.

Возможно, именно мысль о том, что вот-вот произойдет, спровоцировала чувство паники.

Мона принесла блюдо с какими-то небольшими треугольничками, которые назвала легким ужином, но как можно было думать о еде, когда они оказались один на один, а на ней настолько сногсшибательно обтягивающая блузка?

Давай же, Карл, подумал он. Если мужик по имени Гюркамаль, который плетет из своей бороды косички, может, то ты тем более.

22

Он заблокировал свою жену в темнице из тяжелых коробок, в которой она должна была оставаться, пока все не окончится. Она слишком много знала.

В течение нескольких часов он слышал царапанье по полу, доносящееся сверху, а вернувшись с Бенджамином домой, — и сдавленный стон.

И только сейчас, когда он сложил все вещи мальчика в автомобиль, в чулане воцарилась полная тишина.

Он поставил в магнитолу диск с детскими песенками и улыбнулся сыну в зеркало заднего вида. Когда они проедут около часа, настанет покой. Так всегда действовала на него поездка по югу Зеландии.

Голос сестры в телефоне звучал заспанно, но она резко оживилась, стоило ему упомянуть, сколько он собирался им платить за заботу о Бенджамине.

— Да, ты все правильно услышала, — сказал он. — Три тысячи крон в неделю. Я буду изредка наведываться и проверять, что вы делаете это как положено.

— Заплати нам за месяц вперед, — ответила она.

— Хорошо, договорились.

— И, кроме того, ты будешь платить нам, как обычно.

Он кивнул про себя. Он ожидал услышать это требование.

— Я ничего не меняю. Успокойся.

— На сколько положили твою жену?

— Не знаю. Посмотрим, что будет дальше. Она действительно серьезно больна. Возможно, надолго.

Ева ни в какой форме не выразила сочувствия или сожаления. Она была не такой.


— Ты должен пойти к отцу, — строго приказала мать. Ее волосы были растрепаны, платье перекручено на талии. Значит, отец снова до нее добрался.

— Зачем? — спросил он. — Мне нужно прочитать Послания к Коринфянам к утренней молитве, отец сам так сказал.

В детской наивности он полагал, что она спасет его. Вступится за него. Отстранит от удушающих объятий отца и хотя бы в этот единственный раз предоставит ему оправдание. Чаплин — это всего-навсего игра, которую он полюбил. От этого никому нет никакого вреда. Ведь и Иисус тоже играл, когда был ребенком, они же знали это.

— Сейчас же отправляйся к нему! — Мать сжала губы и толкнула его в шею. Этот толчок столько раз предшествовал побоям и унижению.

— А я расскажу, что ты пялишься на нашего соседа, когда он снимает в поле майку, — заявил он.

Она встрепенулась. Они оба понимали, что это нехорошо. Что даже малейшая вспышка свободы и мерцание иной жизни были прямой дорогой в ад. Они слышали об этом в общине, из обеденных молитв и из каждого слова, запечатленного в черной книжице, которая вечно была наготове в кармане отца. Сатана прятался во взглядах, которыми обменивались люди. Сатана скрывался в улыбке и в любой форме прикосновений. Вот что было написано в книжице.

Нет-нет, совсем нехорошо, что мать глазела на соседа, однако отцовские руки постоянно были распущены, они никому не позволяли извлечь пользу из сомнения.

И мать сказала то, что навсегда разделило их с этого момента.

— Ах ты, дьяволово отродье, — холодно прозвучало из ее уст. — Поскорей бы Сатана забрал тебя туда, откуда ты явился. Пусть пламя чистилища спалит твою кожу и наделит тебя вечной болью. — Она кивнула. — Да, ты выглядишь напуганным, но Сатана уже овладел тобой. Отныне мы не станем больше о тебе заботиться.

Она распахнула дверь и толкнула его в пропахшую портвейном комнату.

— Подойди сюда, — приказал отец, обматывая спасательный пояс вокруг запястья.

Шторы были задвинуты, так что сквозь них просачивалось совсем мало света. За письменным столом стояла Ева, в своем белом платье похожая на соляной столб. Видимо, он не бил ее, так как руки не были подняты и она была в состоянии контролировать свой плач.

— Так ты все еще играешь в Чаплина, — лаконично проговорил он.

В тот же миг он догадался, почему Ева избегает смотреть в его сторону.

Теперь будет действительно тяжело.


— Вот документы Бенджамина. Лучше пусть они будут у вас, раз он пока будет жить у вас. На случай болезни.

Он протянул деверю всякие свидетельства.

— Ты считаешь, он может заболеть? — с волнением спросила сестра.

— Это маловероятно. Нет, Бенджамин крепкий и здоровый мальчик.

Он уже понял по глазам деверя — тот хочет больше денег.

— Мальчики в возрасте Бенджамина едят очень много, — сказал он. — Одни только подгузники обойдутся в тысячу крон в месяц, — добавил он. Если кто-либо решился поставить это под сомнение, они бы тут же нашли доказательства в «Гугле».

И деверь потер руками, как скупой Скрудж из «Рождественской истории». Дополнительно пяти тысяч крон единоразово будет вполне достаточно, сообщали эти движения.

Однако деверь их так и не получил. Все равно они промелькнули и исчезли в кармане проповедника, из тех, кто с презрением относится к тому, какая община и за что платит.

— Если возникнут какие-то проблемы с тобой или с Евой, наш договор будет пересмотрен, понятно вам? — предупредил он.

Деверь нехотя согласился, а сестра уже была далека отсюда. Нежная кожа малыша была тщательно прощупана неумелыми пальцами.

— Какого цвета у него сейчас волосы? — спросила она невидящим взглядом, полным блаженства.

— Такого же, как у меня в его возрасте, если ты, конечно, еще помнишь, — ответил он, отметив, как ее тусклые глаза потупились.

— И избавьте Бенджамина от своих чертовых молитв, понятно? — изрек он напоследок, перед тем как расстался с деньгами.

Он видел, как они кивнули, но их молчание ему не понравилось.

Через двадцать четыре часа на него свалятся деньги. Миллион крон чудесными подержанными купюрами.

В этом он абсолютно не сомневался.

Теперь он отправится к эллингу и проверит, что дети в более-менее нормальном состоянии, а утром, когда произойдет обмен, он снова приедет сюда и убьет девочку. Парня он накачает хлороформом и в ночь на вторник выкинет на поле неподалеку от Фредерикса.

Он проинструктирует Самуэля, что тот должен сказать родителям, чтобы они знали, что именно им всегда будет необходимо иметь в виду. Что убийца его сестры имеет сообщников и постоянно будет в курсе, где находится семья. Что у них достаточно детей для того, чтобы он поступил так же опять, и чтобы они не чувствовали себя в безопасности. Если у него возникнет малейшее подозрение, что они кому-то о чем-то рассказали, это будет стоить им еще одного ребенка. Все это должен был поведать им Самуэль. У этой угрозы не было временных рамок. Кроме того, они должны знать, что он маскируется. Того человека, которого, как они считают, они знают, в действительности не существует, и в своих маскировках он никогда не повторяется.

Всякий раз это действовало. У семей была их вера, в которой они искали утешения и в нее погружались с головой. Мертвых детей оплакивали, а живых оберегали. История об испытаниях Иова служила им якорем.

А в кругу знакомых объяснение исчезновению ребенка сводилось к изгнанию. В данном конкретном случае в такое объяснение было несложно поверить, ибо Магдалена была особенной и чересчур уж блестящей, а в их кругу это не считалось преимуществом. Родители скажут, что ее взяла на воспитание другая семья. Тогда община не будет сильно беспокоиться, и он будет в безопасности.

Он улыбнулся про себя.

Вот и еще на единичку меньше станет число тех, кто ставит Бога превыше человека и отравляет мир.


Крах семьи священника случился зимним днем, всего через несколько месяцев после пятнадцатилетия сына. В предшествующие месяцы с его телом начало происходить что-то странное, необъяснимое. Его начали преследовать греховные мысли, о которых предупреждала община. Случайно он увидел женщину в узкой юбке, которая за чем-то наклонилась, и тем же вечером при воспоминании об этом у него произошло первое в жизни семяизвержение.

Он обнаружил, как пятна пота стали молниеносно расползаться под мышками, а голос распространился во всех направлениях сразу. Шейные мышцы напряглись, волосы затопорщились по всему телу, темные и жесткие.

Он вдруг ощутил себя кротовьей норой, вздыбившейся посреди гладкого поля.

Только сильно постаравшись, он слабо узнавал себя в тех мальчиках общины, которые подверглись подобной трансформации раньше его, однако не догадывался, в чем дело. Ни в коем случае это не являлось темой, которую можно было затрагивать в доме, обозначаемом отцом как «богоизбранный».

В течение трех лет отец и мать обращались к нему, только когда была крайняя необходимость. Они не обращали внимания на его старания, никогда не замечали, когда он выкладывался в полную силу во время общих молитв. Для них он был лишь отражением Сатаны по имени Чаплин, вот и все. Чем он занимался и что придумывал, не имело значения.

И община провозгласила его иным, одержимым и собиралась на молитвы о том, чтобы остальные дети не последовали его примеру.

Лишь Ева оставалась в стороне. Его младшая сестренка, которая от случая к случаю предавала его и под давлением отца докладывала, как он клеветал на собственных родителей и насколько не желал подчиняться им и слову Божию.

После этого священник взял на себя вторую миссию — сломать сына. Бесконечные приказы без какой-либо цели. Ежедневная порция издевательств и брани, побои и психологический террор на десерт.

Поначалу в общине нашлось несколько человек, у которых он находил утешение, но затем и этому пришел конец. В тех кругах гнев и проклятия Бога сгущались над людским милосердием, и в подобной тени набожный человек выигрывает как перед лицом Бога, так и перед своим собственным.

Они повернулись к нему спиной и решили не вмешиваться. В конце концов, ему ничего не осталось, как подставить вторую щеку.

В точности как предписывала Библия.

И в сердцевине этого дома теней, где нельзя было даже дышать, их с Евой связь медленно зачахла. Сколько раз она забывала попросить у него прощения? А он, в свою очередь, сколько раз оставался к ней глух?

В итоге у него не осталось больше и сестры, а в тот зимний день все совсем испортилось.

— Твой голос похож на поросячий визг, — заявил отец перед тем, как они уселись за обеденный стол. — Да ты и выглядишь не лучше. Как свинья. Только посмотри в зеркало, какой ты безобразный и неотесанный. Принюхайся своим уродливым рылом, и ты обнаружишь, как сильно от тебя воняет. Иди и отмойся хорошенько, скверное ты существо.

Именно так начинались унижения и приказания. Вот так коварно. Небольшими порциями. Планомерной вереницей. Такие мелочи, как приказ пойти помыться, постепенно разрастались до неимоверных размеров, и вскоре все стало предсказуемым. Завершив свою тираду, отец наверняка потребует отмыть все стены в комнате, чтобы избавиться от вони.

Почему бы сразу не перейти к сути?

— Я выскребу свои стены дочиста хоть щелоком, еще прежде чем ты закончишь раздавать свои сумасшедшие указания, понятно? Но все-таки чисти их сам, старый пень, — кричал он.

Тут отец начинал потеть, и в диалог вмешивалась матушка. Кто он вообще такой, чтобы подобным образом разговаривать с отцом?

Она попытается толкнуть его в угол, он хорошо знал ее. Станет орать, чтобы он убирался из их жизни, пока он, наконец сытый по горло всем этим абсурдом, не хлопнет дверью и не пропадет на полночи. Подобную тактику она часто применяла весьма удачно, когда ситуация накалялась, но теперь у нее ничего не выйдет.

Он ощутил, как напряглось его обновленное тело. Как участился пульс в шейной артерии и потеплели мышцы. Если отец подойдет со своими стиснутыми кулаками слишком близко, пускай почувствует его в деле.

— Исчадие ада, оставь меня в покое, — предупредил он. — Я ненавижу тебя, как чуму. Чтоб подохнуть тебе от кровохаркания, потаскун несчастный. Держись от меня подальше.

Видеть лицемерного человека, являвшегося их отцом, который столкнулся с потоком слов, подаренных человечеству дьяволом, оказалось для Евы чересчур. Робкая фиалка в переднике, погрязшая во всевозможных повседневных заботах, подпрыгнула и затрясла его изо всех сил. Пускай не разрушает их жизнь дальше, он уже и так достаточно натворил, орала она своему брату, пока мать пыталась расцепить их, а отец подскочил к шкафу под раковиной и выхватил оттуда пару бутылок.

— А теперь отправляйся наверх и щелоком дочиста отскребай стены, как ты сам предложил, Чаплин-Дьявол, — прошипел он с мертвенно-бледным лицом. — А если ты этого не сделаешь, уж я позабочусь, чтобы ты не поднимался со своей кровати нескольких суток подряд, ясно тебе?

После этого отец плюнул ему в лицо и пихнул в руки одну из бутылок, а затем с презрением принялся наблюдать, как плевок стекает по его щеке.

Тогда он отвинтил крышку у бутылки и перевернул ее, так что разъедающая жидкость пролилась на пол.

— Черт тебя дери, что ты творишь, недоумок? — заорал отец и попытался вырвать бутылку у него из рук, так что отрава брызнула во все стороны.

У отца вырвался глубокий рев, сотрясающий все вокруг, однако по громкости ничто не могло сравниться с визгом, изданным Евой.

Она тряслась всем телом, руки ходили ходуном у лица, словно она никак не решалась дотронуться до него. За считаные секунды щелок проник ей в глазницы и лишил возможности смотреть на мир.

И пока комната переполнялась рыданиями матери, воплями Евы и его собственным ужасом от сознания содеянного, отец стоял и смотрел на свои руки, вздувающиеся волдырями от щелока, а лицо его стало из красного синим.

Он вдруг вытаращил глаза, схватился за грудь, накренился вперед, хватая губами воздух с изумленным и безбожным выражением на лице. И когда он наконец рухнул на пол, жизнь его, какой они ее знали, была кончена.

— Господи Иисусе Христе, Господь Отец Всемогущий, предаюсь в руки Твои, — прохрипел отец с последним вздохом и испустил дух. Скрестив руки на груди и с улыбкой на губах.

Он мгновение стоял, глядя на улыбку на застывшей предсмертной маске отца, мать призывала божью милость, а Ева верещала.

Жажда мести, державшая его на плаву последние годы, вдруг осталась без подпитывающего источника. Отец умер от сердечного приступа с улыбкой и именем Господа на устах.

Не об этом он мечтал.

Всего пять часов спустя семья распалась. Ева с матерью отправились в больницу Оденсе, а он — в детский дом. Об этом позаботились члены общины, такова оказалась его награда за жизнь вдали от Господа.

Теперь ему оставалось лишь отплатить той же монетой.

23

Вечер был ошеломительным. Тихим и темным.

За фьордом еще мелькало несколько огоньков парусников, на клочке луга южнее дома шелестела трава, готовая к наступлению весны. Скоро выгонят на выпас коров, близилось лето.

Именно в Вибегордене оно ощущалось лучше всего.

Он любил это место. Когда придет время, он возведет стену из красного кирпича, снесет эллинг и расчистит вид на воду.

У него отличный сельский домик. Именно здесь он хотел бы встретить старость.

Он открыл наружную дверь, зажег переносной фонарик, висевший на столбе, и опустошил большую часть десятилитровой канистры в бак генератора.

Обычно, когда он подбирался к данному этапу и дергал за пусковой шнур, у него возникало приятное ощущение, что он проделал свою работу отлично.

Он включил электрическое освещение и погасил фонарик. Перед ним стоял старый огромный нефтяной бак, свидетель давних дней, и вот в очередной раз сейчас он будет пущен в ход.

Он потянулся к верхней части бака и приподнял металлическую крышку, предварительно выкрутив ее. Ну вот, сухой внутри и в отличном состоянии, а значит, последний раз был опустошен правильно. Все шло так, как и должно было.

Затем он взял сумку, стоявшую на полке над дверью. Содержимое ее обошлось ему в более чем пятнадцать тысяч крон, оно было на вес золота. С этим «Ген ЭйчПиТи 54 Найт Вижн» ночь превращалась в день. Боевые очки для ночного применения, точь-в-точь такие, какими солдаты пользуются на войне.

Он застегнул ремни на голове, опустил ночные очки на глаза и включил. После чего вышел на вымощенную плиткой дорожку, покрытую жижей из живых и мертвых слизняков, и спустил резиновый шланг, торчащий из подвала дома, в море. С помощью этих очков он без затруднений различал эллинг, притаившийся между кустарником и камышами; да, на самом деле он отлично видел все на своем участке. Серо-зеленые постройки и лягушек, в испуге отпрыгивающих в сторону при его приближении.

Если не считать тихого плеска воды и гудения генератора, все было спокойно, когда он со шлангом в руках вошел в море.

Самым слабым звеном во всей цепочке был этот генератор. Раньше он работал бесперебойно в течение всего процесса, однако спустя несколько лет уже через неделю начинал пронзительно скрипеть, так что теперь приходилось дополнительно приезжать сюда, чтобы запустить его заново. На самом деле неплохо бы поменять его.

Водяной насос, напротив, был замечательным. Прежде приходилось вручную набирать бак водой, теперь необходимость в этом отпала. Он удовлетворенно кивнул и прислушался к равномерному журчанию в шланге, сопровождавшемуся фоновым шумом генератора. Всего полчаса требовалось на то, чтобы наполнить бак водой из фьорда, но времени было предостаточно.

Вот тут-то он и услышал какие-то звуки из домика на сваях.

После приобретения «Мерседеса» ему ничего не стоило застать врасплох своих пленников. Машина была дорогая, но комфорт и бесшумный мотор оправдывали немалую цену. Теперь он мог подобраться вплотную к эллингу, уверенный, что дети, запертые внутри, не догадываются о его приближении.

Так было и на этот раз.

Самуэль и Магдалена представляли собой особый случай. Самуэль — потому что он напоминал ему самого себя, каким он был когда-то: изворотливым, строптивым и вспыльчивым. Магдалена была почти полной его противоположностью. Первый раз наблюдая за ней через потайное отверстие в стене домика, он был потрясен, до какой степени она напомнила ему о запретной влюбленности и о том, к чему эта влюбленность привела. О событиях, которые резко изменили всю его жизнь. Да-да, он вспоминал очень отчетливо ту девушку, когда смотрел на Магдалену. Те же потупленные глаза, то же мученичество, такая же тонкая кожа, на которой проступали тонкие вены.

Дважды до этого момента он подкрадывался к лодочному домику и отковыривал кусок смолы, прикрывающий потайной глазок.

Прижав голову вплотную к отверстию, он имел возможность разглядеть все, что происходило внутри. Дети находились на некотором расстоянии друг от друга: Самуэль чуть глубже, Магдалена у самой двери.

Магдалена много, но тихо плакала. Когда ее хрупкие плечи начинали дрожать в тусклом свете, брат дергал свой кожаный ремень, чтобы привлечь ее внимание и чтобы она нашла утешение в его теплом взгляде.

Он ее старший брат, и готов был на все ради того, чтобы освободить ее от стягивающих ремней, вот только он ничего не мог поделать. Поэтому Самуэль тоже плакал, но не показывал этого. Сестра не должна была видеть его слез. Он на мгновение отворачивался, овладевал собой, а затем опять обращал взгляд на нее, пытаясь даже паясничать — кивать головой и резко вздрагивать торсом.

В точности они с сестрой, когда он подражал Чаплину.

Он слышал, как Магдалена смеялась с заклеенным лентой ртом. Смеялась совсем недолго, после чего страх и ужас от осознания действительности вновь возвращались. Тем вечером, в последний раз придя утолить их жажду, еще издалека он услышал тихую песню девочки.

Он приложил ухо к доскам домика. Несмотря на ленту, можно было ощутить чистоту и свет, исходивший от ее голоса. А слова были ему знакомы. Они преследовали его все детство, и он ненавидел каждое из них.

«Не скрой от меня лица Твоего; не отринь во гневе раба Твоего. Ты был помощником моим; не отвергни меня и не оставь меня, Боже, Спаситель мой!»

Он осторожно отодвинул смоляную затычку и приблизил прибор ночного видения к отверстию.

Ее голова была наклонена вперед, плечи опустились, так что она выглядела еще меньше, чем была на самом деле. Медленно ее тело поворачивалось из стороны в сторону в такт с псалмом, который она пела.

Закончив, она села и резко втянула ноздрями воздух. Как и наблюдая за мелкими запуганными животными, можно было почти ощутить, как тяжело приходилось сердцу справляться со всем происходящим. Мысли, жажда, голод, страх перед грядущим. Он обратил свой зеленый взгляд на Самуэля и сразу заметил, что тот не был придавлен к земле подобно своей сестре.

Напротив, он сидел у наклонной стены, непрерывно раскачиваясь верхней частью туловища. И на этот раз не кривлялся.

И вот теперь он услышал, что это было. Прежде он считал, что звук издает неисправный генератор.

Было очевидно, чем занят мальчик. Явно он перепиливал кожаный ремень перекладинами наклонного потолка. Изнурительно работал, чтобы ремень поддался.

Возможно, он обнаружил на перекладине небольшой выступ, об который можно было перетереть ремень. Или какой-то нарост.

Теперь он лучше разглядел лицо мальчика. Кажется, он улыбается? Неужели он настолько продвинулся, что есть повод для улыбки?

Девочка кашлянула. Последние ночи выдались сырыми, и это подорвало ее здоровье.

Тело немощно, подумал он, когда она откашлялась скованными лентой устами и вновь принялась напевать.

Он испытал настоящий шок. Этот псалом являлся неизменным атрибутом его отца на всех похоронах.

«Будь рядом со мной! Вечер опустится на землю, вскоре тьма накроет свет, не оставляй меня! Когда помощь и утешение ближнего бессильны, Ты, спаситель безутешных, будь рядом со мной! Скоро истечет короткий век моей земной жизни, весь блеск и радость мира ускользнут от меня, все приготовится к низвержению и горестной перемене, но Ты, неизменный, будь рядом со мной!»

Он с отвращением отвернулся и направился к сараю. Снял с гвоздя две добротных цепи в полтора метра каждая и извлек из ящика под верстаком два висячих замка. Последний раз он отметил, что кожаные ремни, обмотанные вокруг детей, выглядели слегка изношенными, они ведь использовались уже долго. А если Самуэль так интенсивно работал над ними, нужно было позаботиться об укреплении.

Дети в замешательстве посмотрели на него, когда он включил свет и пробрался внутрь. Мальчик, сидевший в углу, в очередной раз дернул свои узы, но это ни к чему не привело. Он брыкался и яростно противился, когда цепь обматывалась вокруг его тела и пристегивалась к той, что торчала из стены. Однако сил для настоящего сопротивления уже не осталось. Дни, проведенные в голоде и скованном положении, сделали свое. Сидя со скрещенными ногами на полу, он выглядел довольно жалко.

Как и все остальные жертвы.

Девочка немедленно прекратила пение. Его присутствие вытянуло из нее всю энергию. Может быть, она верила в то, что старания брата не пройдут напрасно. Теперь она понимала, что все было зря.

Он наполнил чашку водой и оторвал ленту от ее рта.

Она пару раз захлебнулась, затем вытянула шею и открыла рот. Несмотря ни на что, рефлексы выживания еще действовали.

— Не торопись, Магдалена, — прошептал он.

Она подняла голову и на мгновение посмотрела в его глаза. С недоумением и страхом.

— Когда мы будем дома? — спросила она трясущимися губами. Никакого бурного протеста. Лишь этот простой вопрос. И просьба дать еще воды.

— Через день или два, — ответил он.

В ее глазах стояли слезы.

— Я хочу домой к маме и папе, — заплакала она.

Он улыбнулся ей и поднес к ее губам чашку.

Возможно, она почувствовала то, что творилось у него внутри. Во всяком случае, она перестала пить, на мгновение взглянула на него ясными глазами и повернулась лицом к брату.

— Самуэль, он убьет нас, — дрожащим голосом произнесла она. — Я это знаю.

Он повернул голову и посмотрел на мальчика в упор.

— Самуэль, твоя сестра в замешательстве, — тихо сказал он. — Естественно, я не собираюсь вас убивать. Все будет хорошо. Ваши родители состоятельные люди, а я совсем не чудовище.

Он вновь обратился к Магдалене, которая сидела понурившись, словно уже оказалась лицом к лицу со своей кончиной.

— Я много знаю о тебе, Магдалена. — Он погладил ее волосы тыльной стороной ладони. — Я знаю, ты хотела бы, чтобы тебе разрешили подстричься. Ты хотела бы иметь возможность принимать больше самостоятельных решений. — Засунул руку во внутренний карман и извлек наружу бумажный сверток. — Я хочу кое-что тебе показать. Узнаёшь?

Он заметил, как ее передернуло, хотя она и постаралась скрыть свою реакцию.

— Нет, — только и вымолвила она.

— Да-а, Магдалена, прекрасно узнаешь. Я наблюдал за тобой, когда ты сидела в уголке сада и смотрела на свой тайник. А ты часто это делала.

Она отвернулась. Ее невинность была поставлена под сомнение. Теперь она устыдилась.

Он держал лист бумаги перед ее головой. Это была страничка, выдранная из журнала.

— Пять знаменитых женщин с короткими волосами, — сказал он и прочитал: — Шэрон Стоун, Натали Портман, Холли Берри, Вайнона Райдер и Кира Найтли. Некоторых из них я не знаю, но все они актрисы, да? — Взял Магдалену за подбородок и повернул лицом к себе. — Почему же тебе запрещено на них смотреть? Неужели из-за того, что у них короткие волосы? Потому что такие прически нельзя носить приверженцам Церкви Божьей Матери? — Он кивнул. — Ну да, я понял, именно поэтому. А ты тоже хотела бы такую прическу, да? Ты мотаешь головой, но я все-таки думаю, что хотела бы. Но послушай, Магдалена. Разве я рассказал твоим родителям про твою тайну? Нет. Так, выходит, не такой уж я и плохой, верно?

Он слегка отстранился, достал из кармана складной нож и раскрыл его. Всегда чистый и наточенный.

— Вот этим самым ножом я могу одним махом отрезать твои волосы.

Он схватил прядь ее волос и отхватил, от чего девочка вздрогнула, а ее брат принялся тщетно дергаться и вырываться, чтобы прийти ей на помощь.

— Вот так!

Она вела себя так, словно он вонзил нож в ее плоть. Короткие волосы являлись беспрекословным табу для девушки, всю свою жизнь прожившей с религиозной догмой, говорившей о том, что волосы священны, и это все помнили.

Она рыдала, пока он заклеивал ей рот. Штаны и бумага под ней промокли насквозь.

Он обратился к ее брату и повторил процедуру с отклеиванием ленты и питьем из чашки.

— А ведь и у тебя, Самуэль, есть свои тайны. Ты засматриваешься на девушек, не принадлежащих к общине. Я видел, как ты глазеешь на них по дороге домой из школы вместе со старшим братом. Разве тебе это разрешено? — спросил он.

— Я уничтожу тебя, как только смогу, и Бог мне поможет, — ответил мальчик, прежде чем его губы оказались вновь заклеены. Больше делать было особо нечего.

Ну да. Выбор сделан верно. Избавиться надо от девчонки. Именно она, несмотря на свои мечты, была переполнена всеохватным благоговением. Именно в ней религия укоренилась глубже всего. И из нее, возможно, могла бы вырасти новая Рахиль или Ева.

А что еще ему нужно было знать?

Успокоив детей тем, что он вернется и освободит их, как только отец ему заплатит, он отправился в сарай и обнаружил, что нефтяная бочка переполнена. Он остановил насос, скатал шланг, воткнул штепсель нагревателя в генератор, погрузил нагреватель в генератор и включил. По опыту он знал, что щелочь действовала намного быстрее, когда вода имела температуру выше двадцати градусов, тем более что сейчас еще могли случиться ночные заморозки.

Он достал канистру щелочи с полки в углу и отметил, что в следующий раз придется привезти очередной запас. Затем перевернул канистру вверх дном и целиком вылил в резервуар.

После убийства девочки и погружения трупа в бочку тело растворится за несколько недель. Потом останется только пройти вброд около двадцати метров в глубь фьорда со шлангом в руках и вылить содержимое бочки в воду. Только дождаться бы мало-мальски ветреного дня, чтобы все дерьмо унесло подальше от берега.

Две промывки бочки, и все следы будут уничтожены.

Исключительно вопрос химической реакции.

24

В кабинете Карла стояла невероятная парочка: Ирса с кроваво-красными губами и Ассад с такой воинственной щетиной на подбородке, что, пожелай он чмокнуть кого-нибудь в щечку, его несбритая растительность могла бы считаться оружием.

Ассад выглядел ужасно недовольным. Карл даже не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь излучал такое неодобрение, как сейчас.

— Надеюсь, Ирса ошибается! Неужели мы не заполучим этого Трюггве к нам в Копенгаген? А как же отчет?

Карл прищурился. Образ Моны, открывающей дверь спальни, то и дело возникал на его сетчатке и выдергивал из действительности. На самом деле он все утро не мог думать ни о чем ином. Так что пускай Трюггве и прочие глупости обождут, пока его разум не прояснится.

— Так-так, что? — Карл выпрямился в офисном кресле. Уже давно его тело не переполнялось такой нежностью. — Трюггве? Нет, он все еще в Блекинге. Я попросил его приехать в Копенгаген, предлагал даже приехать за ним, однако он не посчитал это для себя возможным, так он сказал; не мог же я его заставить. Не забывай, Ассад, он в Швеции. Если он отказывается приехать добровольно, мы не можем заполучить его сюда без помощи шведской полиции, а для подобных шагов пока рановато, правда?

Он рассчитывал на скромный кивок со стороны Ассада, но ничего подобного.

— Я напишу заявление Маркусу, ладно? А там посмотрим. А помимо этого, я не представляю, что мы можем предпринять прямо сейчас. Речь идет о деле тринадцатилетней давности, которым никто никогда не занимался. Нам необходимо предоставить Маркусу Якобсену право решить, кому принадлежит данное дело.

Ассад наморщился, Ирса поддержала его. Неужели он действительно имеет в виду, что отдел «А» должен честно заниматься своей работой?

Ассад посмотрел на наручные часы.

— Мы сейчас же поднимемся и проясним ситуацию. По понедельникам Якобсен приходит рано.

— Хорошо, Ассад. — Карл выпрямился. — Но для начала давай обсудим кое-что между собой.

Он бросил взгляд на Ирсу, которая стояла, покачивая бедрами, в ожидании какого-то решения.

— Мы с Ассадом, Ирса. — Показал на свои глаза. — С глазу на глаз, если так понятнее.

— А. — Пару раз моргнула. — Мужской разговор, — отрезала она и оставила их в облаке духов.

Мёрк вперился в Ассада, стянув брови к самому основанию носа. Возможно, это поспособствует тому, что собеседник сам все выложит, однако Ассад смотрел на него так, словно в следующий момент был готов предложить ему глоток растворенного в воде порошка от изжоги.

— Ассад, вчера я приходил к тебе домой. На Хаймдальсгэде, 62. Тебя там не оказалось.

На щеках Ассада проступили легкие морщинки, которые он тут же каким-то чудесным образом превратил в лукавую сеточку.

— Обидно. Надо было позвонить перед приходом.

— Я пробовал. Но ты не отвечал на мобильный, Ассад.

— В любом случае, Карл, это здорово. Может, как-нибудь в другой раз получится.

— Ага, но только не там, да?

Ассад кивнул и попытался слегка смягчить тему.

— Ты имеешь в виду, что мы можем встретиться где-нибудь в городе? В каком-нибудь уютном местечке?

— Можешь захватить с собой жену, Ассад. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться. И с твоими дочками.

Тут Ассад прищурил один глаз. Как будто ему меньше всего на свете хотелось тащить с собой жену куда-то в свет.

— Ассад, я поговорил кое с кем на Хаймдальсгэде.

При этих словах у помощника прищурился второй глаз.

— Ведь ты там не живешь, уже давно. А что касается твоей семьи, они вообще никогда там не жили. Ну и где же ты обитаешь?

Ассад развел руками.

— Там очень маленькая квартира, Карл. Мы не могли там жить.

— А разве ты не должен был уведомить меня о переезде и отказаться от этой маленькой квартирки?

Ассад, казалось, призадумался.

— Да, Карл, ты прав. Так и следовало мне поступить.

— И где же ты сейчас живешь?

— Мы сняли дом, теперь это дешево. У многих одновременно оказалось по два дома. Рынок недвижимости таков, ты понимаешь.

— Ладно, замечательно. Но, Ассад, — где? Мне нужен адрес.

Ассад приуныл.

— Карл, мы снимаем нелегально, иначе будет слишком дорого. Поэтому — нельзя ли сохранить наш прежний адрес в качестве почтового?

— Ассад, где?

— Хорошо. В Хольте, Карл. Небольшой домик на Конгевайен. Но не мог бы ты заранее звонить? Моя жена не любит тех, кто заявляется без предупреждения.

Мёрк кивнул. К этой теме он еще как-нибудь вернется.

— Еще один вопрос. Почему на Хаймдальсгэде мне сказали, что ты шиит? Разве не ты говорил мне, что приехал из Сирии?

Ассад вывернул наизнанку свою пухлую нижнюю губу.

— Ну да, и что?

— В Сирии вообще есть шииты, Ассад?

Густые брови моментально взлетели на самую середину лба.

— А как же, Карл, — улыбнулся он. — Мусульман-шиитов ты можешь отыскать повсюду.


Спустя полчаса они стояли в зале для брифингов вместе с пятнадцатью по-понедельничному бурчащими коллегами, обступившими Ларса Бьерна и начальника отдела убийств Маркуса Якобсена.

Никто не пришел сюда, чтобы повеселиться, это было ясно.

Именно Маркус Якобсен пересказал всем рассказ Карла, ибо такова была процедура в отделе «А». В случае возникновения вопросов народ задавал их по ходу дела.

— Младший брат убитого Поула Холта, Трюггве Холт, рассказал Карлу Мёрку, что семья была знакома с похитителем, точнее говоря, с убийцей, — вещал Маркус Якобсен, излагая дело так, словно находился в самой гуще расследования. — Одно время убийца регулярно посещал молитвенные собрания, которые отец семейства, Мартин Холт, устраивал для местных приверженцев Свидетелей Иеговы, и все полагали, что этот человек собирается вступить в общину.

— У нас имеется портрет мужчины? — поинтересовалась вице-комиссар полиции Бента Хансен, одна из прежних коллег Карла по команде.

Заместитель Бьерн покачал головой.

— Нет, но у нас есть описание его внешности, а также его имя — Фредди Бринк. Имя, несомненно, фальсифицированное, отдел «Q» уже это проверил, и не удалось обнаружить никого, соответствующего предполагаемому возрасту. Мы попросили коллег из Карлсхамна прислать к Трюггве Холту специалиста по составлению фотороботов. Посмотрим, что это нам даст.

Начальник отдела стоял у белой доски и тем временем выписывал ключевые слова.

— Итак, он похитил мальчиков 16 февраля 1996 года. Это была пятница, день, когда старший брат Поул пригласил своего младшего брата Трюггве в Инженерную школу в Баллерупе. Упомянутый Фредди Бринк поджидал их в своем голубом фургончике и порадовался, что они случайно повстречались так далеко от Грэстеда. Он предложил подвезти их домой. К сожалению, Трюггве не смог описать фургон более детально, вспомнив только то, что спереди он был округлый, а сзади угловатый.

Мальчики сели на переднее сиденье, а чуть позже они остановились на безлюдной стоянке, и он поразил их ударами электрошока. У нас нет сведений о том, как именно, но, очевидно, воспользовавшись какой-то моделью «Стангана». Затем их затолкали в кузов, уткнув лица в тряпки, видимо, смоченные хлороформом или эфиром.

— Можно мне только заметить, что Трюггве Холт не вполне уверен в том, что дело происходило именно так, — вставил Карл. — Он ведь находился в полубессознательном состоянии от удара током, а в последующем информация, которую он мог получать от своего старшего брата, была весьма ограниченна, поскольку их рты были заклеены лентой.

— Да, — продолжил Маркус Якобсен. — Но, если я правильно понял, Поул дал понять своему младшему брату, что они ехали около часа. Впрочем, на это нам не следует особо полагаться. Поул страдал особой формой аутизма и не вполне правильно оценивал окружающую действительность, хотя и был невероятно одаренным ребенком.

— Наверное, у него был синдром Аспергера? Я обратила внимание на дословное содержание письма и на тот факт, что Поул указал точную дату в той ужасной ситуации, в которой он оказался. Разве это не типично? — заметила Бента Хансен, не выпускавшая из рук карандаша с блокнотом.

— Возможно. — Начальник кивнул. — После поездки на машине мальчиков бросили в эллинг, где стоял резкий запах смолы и зацветающей воды. Это было очень маленькое помещение, где можно было стоять, только сильно сгорбившись. Оно не предназначалось для весельных лодок и яхт, скорее для складирования каноэ и каяков. Там они находились в течение четырех-пяти дней до убийства Поула. Временные рамки указаны со слов Трюггве, но нам не стоит забывать, что ему тогда было всего тринадцать лет и он был чрезвычайно напуган. Поэтому большую часть времени он проспал.

— А какие-либо указания на место у нас имеются? — поинтересовался Петер Вестервиг, один из парней команды Вигго.

— Нет, — ответил шеф. — В тот момент, когда мальчиков вводили в домик, у них на глазах были повязки. Однако, несмотря на то, что они ничего не видели снаружи, Трюггве утверждает, что они слышали глухой гул, похожий на работу ветряной установки. Этот звук доносился до них часто, но время от времени он становился тише. Вероятно, громкость его зависела от направления ветра и погодных условий.

Начальник на мгновение задержал взгляд на пачке сигарет, лежавшей на рабочем столе. Пока что для обретения новой порции энергии ему не требовалось большего. Ну и хорошо.

— Нам известно, — продолжил он, — что этот домик находился на самом берегу, вероятно, даже стоял на сваях, так как волны плескались непосредственно под деревянным полом. Дверь располагалась на расстоянии полуметра от земли, так что можно было пробраться в помещение с низким потолком ползком. Трюггве считает, что строение действительно было сооружено для хранения каяков и каноэ, так как внутри еще находились двухлопастные весла. Кроме того, он думает, что оно было построено не из того сорта дерева, которое обычно связывают со скандинавской традицией, потому что древесина была более светлой и другой плотности, однако об этом мы кое-что узнаем чуть позже. Лаурсен, наш старый добрый товарищ из технического отдела, обнаружил занозу, вдавленную в письмо из бутылки и отколовшуюся от куска щепки, которую Поул использовал в качестве писчего инструмента. В настоящий момент она находится на экспертизе. Возможно, это поможет нам установить породу дерева, из которой был построен лодочный домик.

— Каким образом убили Поула? — раздался голос из заднего ряда.

— Этого Трюггве не знает. В тот момент ему на голову надели матерчатый мешок. Он слышал какой-то шум, а когда мешок был снят, брата уже не было.

— Откуда он тогда знает, что брата убили? — продолжал расспрос тот же голос.

Маркус сделал глубокий вдох.

— Звуки оказались более чем красноречивыми.

— Какие звуки?

— Стоны, потасовка, глухой удар и тишина.

— Удар тупым предметом?

— Скорее всего, да. Продолжишь с этого места, Карл?

Все обратили взгляды на него. Это был всего лишь жест со стороны шефа, причем отнюдь не всеми из собравшихся одобренный. Была бы их воля, они предпочли бы, чтобы Мёрк был выдворен из помещения и забился бы подальше в какое-нибудь захолустье. За прошлые годы им хватило его по горло.

Карлу было все равно. Где-то в самом центре его гипофиза все еще бурлили отзвуки сумасшедшей ночи. Блаженные ощущения, которые, судя по тухлым мордам собравшихся, испытывал только он один.

Мёрк откашлялся.

— После того, как брат был убит, Трюггве проинструктировали, что именно он должен рассказать своим родителям: Поул убит, и их знакомец не преминет совершить очередное убийство, если они проболтаются кому-нибудь о случившемся.

Он поймал взгляд Бенты Хансен. Она единственная отреагировала на его слова. Карл кивнул ей. Она всегда была нормальной теткой.

— Да уж, произошедшее должно было оказаться ужасной травмой для тринадцатилетнего парнишки, — продолжал Карл, обратившись непосредственно к ней. — Позже, когда Трюггве вернулся домой, он узнал, что преступник связывался с родителями перед совершением убийства и требовал выкуп в миллион крон. Деньги, которые они, между прочим, честно заплатили.

— Они заплатили? — удивилась Бента Хансен. — До или после убийства?

— До, насколько мне известно.

— Я абсолютно не понимаю, что к чему, Карл. Ты не мог бы вкратце разъяснить? — попросил Вестервиг. В их кругах редко кто честно признавался в том, что он чего-то не понимает. Достойно всяческого уважения.

— Охотно. Семья знала, как выглядит убийца, он ведь участвовал в их собраниях. Скорее всего, они с высокой степенью точности могли бы идентифицировать его самого и его автомобиль, как и массу других вещей. Однако преступник обезопасил себя от их похода в полицию, причем очень просто и жестоко.

Несколько человек стояли облокотившись на стену. Мысли их уже обратились к делам, лежавшим у них на столах. Байкеры и шайки эмигрантов к настоящему моменту совершенно обнаглели. Меньше суток назад на Нёрребро случилась очередная перестрелка, уже третья за неделю, так что служащим отделения было чем заняться. Теперь даже «Скорая» не осмеливалась выезжать в тот район. Угрозы так и сыпались со всех сторон. Несколько коллег раскошелились на облегченные бронежилеты, и даже сейчас парочка сотрудников надела их под обычную одежду.

В каком-то смысле Карл понимал их. Какое им дело до бутылки с письмом 1996 года, когда им и так не продохнуть? И в то же время — разве не сами они виноваты в своей сумасшедшей загруженности? Разве не большая часть собравшихся здесь людей голосовала за партии, погрузившие страну во все это дерьмо? Реформа полиции и провальная политика интеграции… То-то, сами и виноваты. Бог его знает, вспоминал ли об этом кто-то из них в два часа ночи, сидя в служебном автомобиле, в то время как жена мечтала о мужчине, к которому можно прижаться.

— Похититель выбирает семью со множеством детей, — продолжал Карл, стараясь найти лица, достойные его обращения. — Семью, которая во многих смыслах живет в изоляции. Семью со множеством укоренившихся традиций и строго ограниченным образом жизни. В данном конкретном случае состоятельная семья связана со Свидетелями Иеговы. Не самая зажиточная, но в достаточной степени. Затем преступник выбирает двоих детей, которые так или иначе обладают особым статусом. Похищает их обоих, а как только требуемая сумма выплачивается, убивает кого-то из детей. Отныне семья понимает, что он способен на все. После чего убийца припугивает их тем, что в любой момент может убить еще одного ребенка без какого бы то ни было предупреждения, если у него появится хоть малейшее подозрение о том, что они посвятили в случившееся полицию или общину или пытаются разыскать его. Второй ребенок возвращается в семью, которая беднеет на миллион крон, но сохраняет остальных детей в целости и сохранности. И семья молчит о своем горе. Они молчат, дабы избежать претворения в жизнь угроз со стороны убийцы. Молчат, дабы получить возможность вновь жить более или менее нормальной жизнью.

— Но ребенка не вернуть! — вмешалась Бента Хансен. — А как насчет окружающих? Кто-то ведь должен заметить, что ребенок вдруг пропал?

— Верно, кто-то должен заметить. Однако мало кто в столь узком кругу обеспокоится, если окружающим скажут, что ребенка отдалили от себя по религиозным причинам, хотя зачастую подобное решение выносится особым советом. Именно объяснение об исключении пользуется наибольшим доверием в определенных религиозных сектах. Кстати, в некоторых из них даже запрещено иметь контакты с изгнанником, а потому никто и не пытается. Община всегда солидарна в таких вопросах. Убитый Поул Холт был провозглашен изгнанным своими родителями. Якобы они отослали его от себя для того, чтобы он привел мысли в порядок, и на этом все вопросы были пресечены.

— Хорошо, а вне общины? Кто-то извне должен был обеспокоиться.

— Да, можно предположить такое. Однако чаще всего подобные общины не имеют контактов с внешним миром. Вот тут-то и проявился дьявольский расчет в выборе жертв именно из этой среды. В действительности, лишь школьный наставник Поула впоследствии связался с семьей в данном случае, да и это ни к чему не привело. Нельзя ведь заставить человека вернуться за парту, если он не желает, правда?

В этот момент можно было услышать, как пролетит муха. Теперь все осознали.

— Да уж, мы прекрасно знаем, что у вас на уме, ибо и у нас бродят те же мысли. — Заместитель начальника Ларс Бьерн оглядел собравшихся. По обыкновению он пытался выглядеть более значимым, чем являлся на самом деле. — Когда о столь серьезном преступлении никто так и не заявляет и когда оно совершается в таком закрытом сообществе, значит, вполне возможно неоднократное повторение подобных случаев.

— Это какое-то сумасшествие, — послышалось от одного из новичков.

— Да, добро пожаловать в полицейскую префектуру, — отреагировал Вестервиг, но осекся под взглядом Якобсена, перерезавшим его пополам.

— Я должен подчеркнуть, что нам не стоит делать окончательных выводов прямо сейчас, — сказал шеф, — но в любом случае мы закрыты для прессы, пока не узнаем подробностей. Договорились?

Все закивали, Ассад — с особым рвением.

— То, что происходило с семьей с тех пор, ясно показывает, какую власть имел над ней убийца, — сказал Маркус Якобсен. — Карл?

— Да. По словам Трюггве Холта, семья переехала в Лунд уже через неделю после его освобождения. С этого момента всем членам семьи запрещалось упоминать Поула.

— Наверное, это было непросто для младшего брата, — вставила Бента Хансен.

Карл вспомнил лицо Трюггве. Что верно, то верно.

— Параноидальный страх семейства перед воплощением угроз преступника проявлялся всякий раз, когда они слышали датскую речь. Они переселились из Сконе в Блекинге и переезжали еще два раза, прежде чем обрели покой по своему теперешнему адресу в Халлабро. Однако все домочадцы получили от отца строгий наказ не впускать в дом никого, говорящего на датском языке, и не иметь дело ни с кем вне общины.

— И Трюггве воспротивился этому? — спросила Бента Хансен.

— Да, и сделал это по двум причинам. Во-первых, он не желал молчать о Поуле, которого очень любил и который косвенным образом пожертвовал жизнью ради него. И к тому же он полюбил девушку, не принадлежащую к Свидетелям.

— И потому его исключили, — добавил Ларс Бьерн. Прошло уже много времени с момента, как он в последний раз слышал свой собственный, измененный насморком голос.

— Да, Трюггве исключен, — подтвердил Карл. — Вот уже три года как. Он переселился на несколько километров южнее, укрепил отношения с девушкой и поступил на работу ассистентом по продаже леса в Белганет. Семья и община не общаются с ним, хотя место его работы расположено близко к родительскому дому. Контакт случился лишь однажды, после того как я обратился к ним. И отец тогда был готов на все, лишь бы заставить Трюггве молчать, и тот согласился, насколько я понял. И он молчал, но ровно до того момента, когда я показал ему письмо из бутылки. Оно дожало его. Или, скорее, наоборот. Оно вернуло его в реальность, можно так сказать.

— После случая с похищением убийца когда-нибудь давал им о себе знать? — спросил кто-то.

Карл покачал головой.

— Нет, и, я думаю, этого никогда не случится.

— Почему?

— Прошло тринадцать лет. Неужели ему больше нечем заняться?

В комнате вновь воцарилась поразительная тишина. Единственное, что можно было услышать, — это периодическая болтовня Лизы, доносившаяся из смежной комнаты. Кто-то ведь должен был отвечать на телефонные звонки.

— Карл, а есть хоть какие-то свидетельства о том, что имели место похожие случаи? Вы исследовали вопрос?

Карл с благодарностью посмотрел на Бенту Хансен. Она была единственным человеком в комнате, с которым у него на протяжении всего времени не было серьезных расхождений во мнениях, и, видимо, единственной из собравшихся, кто никогда не нуждался в самоутверждении. Настоящий кремень, лучше не скажешь.

— Я попросил Ассада и Ирсу, заменяющую Розу, связаться с обществами, которые оказывают поддержку людям, исключенным из различных сект. Возможно, таким образом нам удастся кое-что узнать об изгнанниках или о сбежавших детях, некогда принадлежавших каким-либо общинам. Это очень тонкий след для продвижения в деле, но если мы обратимся в общины напрямую, то вообще ничего не узнаем.

Несколько человек посмотрели на Ассада, который словно только что поднялся с постели. Причем поднялся полностью одетый, надо заметить.

— Может, вам следует передать дело нам как профессионалам, которые понимают в этом толк? — произнес кто-то.

Карл поднял руку вверх.

— Кто это сказал?

Один из собравшихся выступил вперед. Задира Пасгорд. Невероятно способный малый, но из числа тех, кто рвется вперед на интервью, распихивая всех локтями, когда репортеры оказываются тут как тут. Видимо, метил в начальники через несколько лет. Пусть провалится пропадом.

Карл прищурился.

— Хорошо. Раз ты такой умный, может, будешь так любезен поделиться с нами своими выдающимися знаниями о сектах и религиозных сообществах Дании, для которых может представлять угрозу человек, убивший Поула Холта? Будь добр, назови нам несколько. Хотя бы пяток.

Парень было заартачился, но кривая улыбка Якобсена довлела над ним.

— Хмм! — Он оглядел помещение. — Свидетели Иеговы. Баптистов вряд ли можно назвать сектой, тогда — Семья Тонгил… сайентологи… сатанисты и Отчий Дом. — Он победно посмотрел на Карла и кивнул остальным.

Карл постарался выглядеть впечатленным.

— Отлично, Пасгорд. Понятное дело, баптистов нельзя назвать сектой, но едва ли стоит называть так и сатанистов, если, конечно, не подразумевать конкретное движение Церковь Сатаны. Так что придется тебе подыскать замену. Слабо?

Парень опустил уголки рта, а все обратили взгляды в его сторону. Все крупные мировые религии пронеслись у него в голове и были отброшены. Можно было практически наблюдать за тем, как слова формировались на его беззвучных губах. Наконец раздалось: «Дети Господа», — что вызвало спорадический всплеск аплодисментов.

Карл последовал примеру остальных и немного похлопал.

— Очень хорошо, Пасгорд, давай на этом и завершим препирательства. В Дании множество сект и сектоподобных свободных церквей, и невозможно держать в голове все их названия сразу. Естественно, это нереально. — Он обратился к своему помощнику: — Правда, Ассад?

Невысокий крепышок потряс головой.

— Да, для начала придется изучить вопрос.

— Ты изучил?

— Пока не совсем до конца, и все же могу добавить пару названий, если надо. — Ассад посмотрел на начальника отдела убийств, который чуть заметно кивнул. — Хорошо. Тогда, мне кажется, стоит назвать квакеров, Общество Мартинуса, Церковь Троицы, Сатья Саи Баба, Церковь Матери, евангелистов, Дом Христа, уфокосмологов, теософов, кришнаитов, Трансцендентальную Медитацию, шаманистов, Общество Эмина, Стражей Греха, Ананда Марга, движение Йеса Бертельсена, последователей Брахмы Кумариса, Школу Четвертого Пути, Слово Жизни, Ошо, Новый Век; можно еще Церковь Преображения, Провозвестников, В Свете Мессии, Золотой Круг, а также, возможно, Внутреннюю Миссию. — Он сделал глубокий вдох, чтобы восстановить дыхание.

На этот раз никто не аплодировал. Все поняли, что у экспертизы может быть много граней.

— Да. — Карл слегка улыбнулся. — Есть множество религиозных сообществ. И многие из них поклоняются лидеру или группе лидеров таким образом, что вскоре автоматически превращаются в замкнутые анклавы. При соблюдении определенного ряда условий в них действительно можно выделить несколько зажиточных членов, которые служат приманкой для такого психа, как тот, что убил Поула Холта.

Шеф отступил на шаг назад.

— Теперь вы в курсе событий, окончившихся убийством. Вероятно, не в нашем полицейском округе, но очень близко. И никто не имел ни малейшего понятия о том, что произошло. Пускай эти слова будут последними на этом собрании. Карл со своими помощниками продолжает расследование дела. — Он обратился к Мёрку: — Обращайтесь за помощью, когда сочтете необходимым. — Якобсен повернулся к Пасгорду, равнодушно-инертные веки которого уже нависли над холодными глазами. — А тебе, Пасгорд, я скажу, что твое рвение достойно подражания. Отлично, что ты считаешь нас экипированными для подобного задания, и все же мы у себя на третьем этаже постараемся для начала справиться с текущими делами. А их ведь тоже предостаточно, правда? Как ты считаешь?

Идиот кивнул. Любая другая реакция с его стороны выглядела бы еще более идиотски.

— Да, и все-таки, если ты полагаешь, что мы лучше справились бы с делом, чем отдел «Q», нам следует над этим задуматься. Допустим, мы могли бы пожертвовать одним человеком ради этого. И тут, Пасгорд, я вынужден указать на тебя, раз ты выказываешь такую заинтересованность.

Карл почувствовал, как его нижняя челюсть слабеет, а воздух так и распирает легкие. Но это же бред — неужели им придется работать с этим выскочкой?

Маркус Якобсен разрешил дилемму за одно мгновение.

— Я так понял, что в бумаге, на которой написано письмо, была обнаружена рыбья чешуйка. Так вот, Пасгорд, не мог бы ты заняться выяснением, во-первых, того, что это за рыба, а во-вторых, где именно она обитает в часе езды от Баллерупа? — Начальник отдела убийств игнорировал выпучившиеся глаза Карла. — И, наконец, Пасгорд, не забудь, что это место с большой долей вероятности находится вблизи ветряка или чего-то, издающего похожий звук, а также то, что этот самый источник звука должен был существовать там и в 1996 году. Все понятно?

Карл облегченно выдохнул. Пусть Пасгорд забирает это задание на здоровье.

— У меня нет времени, — ответил тот. — Мы с Йоргеном собирались обойти все подъезды в Сундбю.

Якобсен обратил взгляд на крепыша, стоящего в углу. Тот кивнул. Отлично.

— Значит, Йоргену пару дней придется справляться одному, — сказал Якобсен. — Договорились, Йорген?

Крепыш пожал плечами. Он не был особо вдохновлен. Семья, стремившаяся поскорее раскрыть нападение на своего сына, тоже вряд ли будет довольна.

Якобсен вновь обратился к Пасгорду:

— Два дня тебе хватит на то, чтобы справиться с подобной мелочью, правда?

Таким образом шеф утвердил назидание: «Не плюй против ветра».

25

Случилось самое страшное, и Рахиль была повержена.

Сатана объявился в их кругу и наказал их за легкомыслие. Как могли они позволить абсолютно незнакомому человеку увезти с собой обоих ее любимцев, да еще и в этот святой день? Накануне они должны были все вместе сидеть за чтением Библии и готовиться к блаженному спокойствию духа, как и в любой шаббат? Они должны были сложить руки во время часа покоя и принять снисходящий на них дух Богоматери, несущий с собой умиротворение.

А теперь? Теперь десница Господа простерлась над ними подобно молнии. Они покорились всем соблазнам, которым противостояла всевышняя Дева Мария. Лесть, дьявольские наряды, пустословие.

Вот явилось и наказание. Магдалена и Самуэль пребывают во власти грешника, минули ночь и полдня, и они ничего не могут поделать.

И Рахиль отчетливо ощутила унижение. В точности как тогда, когда ее насиловали и никто не пришел ей на подмогу. Но тогда она могла что-то предпринять, теперь же нет.

— Ты должен раздобыть эти деньги, Йошуа, — кричала она своему мужу. — Ты обязан!

Он выглядел плохо. Белки его глаз и лицо сравнялись по цвету.

— Но у нас их нет, Рахиль. Я позавчера уплатил добровольный налог, ты же знаешь. Миллион с хорошим процентом, как обычно. — Он уронил голову на руки. — Как мы всегда делаем, во имя Иисуса. В точности, как у нас заведено!

— Йошуа, ты слышал, что он сказал по телефону. Если мы не достанем деньги, он их убьет.

— Тогда придется нам обратиться к общине.

— НЕТ! — Она выкрикнула это так громко, что их младшая дочка заплакала в гостиной. — Он забрал наших детей, и именно ты вернешь их обратно, понятно? Если ты проговоришься, мы их больше не увидим, я абсолютно уверена.

Он поднял взгляд на нее.

— Откуда ты знаешь, Рахиль? Может, он врет. Может, нам просто стоит обратиться в полицию.

— В полицию! Да что ты можешь знать? Вдруг этот мелкий кошмарный человек состоит на службе у Дьявола? Ты точно уверен, что он не узнает об этом? Ручаешься?

— Ну ладно. Но наши друзья? Члены общины будут молчать. Если мы объединимся с ними, то сможем достать деньги.

— А что, если он уже поджидает тебя у кого-нибудь, когда ты явишься за помощью? Что, если у него в нашей среде имеются сообщники, о которых мы не знаем? На протяжении некоторого времени он так сблизился с нами, при том что мы не видели его подлинного лица. Как же тогда узнать, что и остальные не подобны ему? Как, Йошуа?

Она взглянула на младшую дочку, которая стояла, уцепившись за дверной косяк, и смотрела на них покрасневшими глазами.

Он должен был найти какое-то решение.

— Йошуа, тебе придется найти какое-то решение, — произнесла она и встала из-за обеденного стола. Подойдя к малышке, встала перед ней на колени и прижала ее голову к себе.

— Сара, не отчаивайся. Богоматерь оберегает Магдалену и Самуэля. Просто молись, и твои молитвы им помогут. А если все-таки случится что-то нехорошее, потому что мы поступили так, как не нужно было поступать, мы получим прощение от молитвы. Так что тебе остается только молитва, мое сокровище.

Она заметила, как девочка забеспокоилась при слове «прощение». Как ее глаза заблестели после этого слова. Она хотела что-то сказать, но уста не повиновались ей.

— Что такое, Сара? Ты хочешь о чем-то рассказать маме?

Уголки рта у Сары поползли вниз, а губы задрожали. Что-то было не в порядке.

— Что-то про того человека?

Девочка кивнула, у нее тихо потекли слезы.

Рахиль неосознанно задержала дыхание.

— Что такое, скажи мне?

Малышка испугалась строгой интонации, но рот наконец раскрыла.

— Я делала кое-что из того, что вы мне запрещали.

— Что же, Сара, ответь.

— Я рассматривала фотоальбом в час покоя, пока вы все сидели на кухне с библиями. Прости, мама. Я знаю, что это было дурно.

— Ах, Сара. — Голова ее упала. — Это всё?

Дочка покачала головой.

— И на фотографию человека, забравшего Магдалену и Самуэля, я тоже смотрела. Поэтому все случилось? Мне нельзя было на него смотреть, раз он оказался Дьяволом?

Рахиль втянула воздух в самую глубину легких. Она не знала ответа.

— Там есть его фотография?

Сара всхлипнула.

— Да, перед домом для сбора общины, когда все собрались на венчание Йоханнаса и Дины.

Неужели он действительно оказался запечатлен на той фотографии?

— Где этот снимок? Покажи мне, Сара. Сейчас же!

Она с шумом вытащила альбом и указала на фото.

Уф, думала Рахиль, для чего оно может пригодиться? Пустое.

Она с отвращением посмотрела на снимок. Вытащила его из держателя. Погладила дочку по волосам и успокоила ее, сказав, что та прощена. Затем взяла фотографию и бросила ее на стол перед своим неподвижным мужем.

— Вот, Йошуа, это твой противник, — указала на голову, видневшуюся в последнем ряду. Голова была совсем крошечной, он словно специально пристроился подальше, спрятавшись за впереди стоящими, и не смотрел в объектив фотоаппарата. Его голову можно было принять за чью угодно, если не приглядываться. — Завтра утром как можно раньше ты пойдешь в налоговую инспекцию и скажешь им, что твой страховой взнос был уплачен по ошибке. Что нам необходимо получить эти деньги обратно, иначе мы разоримся. Ты понял, Йошуа? Утром все сделаешь.

Утром в понедельник Рахиль глядела в окно на поднимающееся за церковью Доллерупа солнце. Длинные дрожащие лучи в жемчужной дымке, во всем своем величии протянутые Богом. Как могла эта безграничная красота взвалить на нее такой тяжкий крест? И как осмеливалась она, Рахиль, задаваться подобным вопросом? Она ведь прекрасно знала — пути Господни неисповедимы.

Рахиль вытянула губы, чтобы не разрыдаться, вновь сложила руки и прикрыла глаза.

Всю ночь она молилась, как делала не раз и прежде, обволакиваемая умиротворяющими объятиями общины, однако теперь на нее не снизошло умиротворения. Ибо настало время испытаний, роковой час Иова, и боль не покидала ее.

Когда солнце погрузилось в гущу облаков и Йошуа уехал в коммуну, чтобы искать поддержки в своем желании вернуть добровольный взнос, поступивший от «Машинопрокатной станции Крогха», силы оказались почти на исходе.

— Йозеф, тебе придется остаться дома после гимназии и присмотреть за сестрами, — попросила она старшего. Ей было необходимо отвлечься от Сары и Мириам, чтобы собраться.

Когда Йошуа вернется, он — Господь позаботился об этом — принесет с собой деньги. Они договорились, что он обратится с чеком в «Вестюск Банк» и попросит раскидать всю сумму, сделав переводы на соответствующие счета в «Нордеа», «Дэнске Банк», «Юске Банк», «Спарекассен Кронюлланд» и «Альминели Бранд Банк». В итоге конечная сумма сложится из наличных выплат из каждого банка примерно по сто шестьдесят пять тысяч крон, и все это можно было проделать без каких бы то ни было затруднений. Если Йошуа где-нибудь выдадут новые купюры, их можно будет запачкать или помять и перемешать их с купюрами из других банковских отделений. Таким образом они гарантировали, во-первых, получение всей суммы денег, а во-вторых, то, что дьявол, похитивший их детей, не заподозрит их в том, что купюры меченые.

Рахиль заказала билеты с местами на вечерний междугородний поезд, прибывающий в Оденсе в 19:29, и далее на скорый поезд до Копенгагена, и принялась ждать мужа. Она рассчитывала, что он придет в двенадцать-час, но он явился уже в половине одиннадцатого.

— Йошуа, деньги у тебя? — спросила она, хотя с первого взгляда поняла, что денег у него не было.

— Все не так просто, Рахиль. Но я предполагал это, — ответил он слабым голосом. — В коммуне готовы попытаться нам помочь, однако счет принадлежит налоговым органам, а там разбираются небыстро. Это ужасно.

— Ты настаивал, Йошуа, да? Ты ведь настаивал? У нас нет в запасе и дня. Банки работают до четырех. — Теперь она пришла в отчаяние. — Что ты им сказал? Скажи мне.

— Я сказал, что мне нужны деньги. Что это была ошибка с моей стороны, то, что они оказались выплачены. Что у меня проблемы с компьютером и я не смог вовремя заметить неполадку. Что переводы на наши счета произошли по ошибке, и что из моего компьютера пропали все фактуры, на что я сначала не обратил внимания. Потом сказал, что сегодня ко мне обратились несколько поставщиков и что мы потеряем самых важных из них, если не заплатим им немедленно. Что поставщики находятся под сильным давлением финансового кризиса и вынуждены просить свои жнейки обратно, чтобы продать их клиентам, которые, в свою очередь, желают приобрести их с большими скидками. Я сказал, что мы утратим наши лизинговые преимущества и что это обойдется нам слишком дорого. Что настоящий момент критичен и для нас.

— О господи. Неужели обязательно было так все усложнять, Йошуа? Зачем?

— Я смог додуматься только до этого. — Он тяжело опустился на стул и положил на стол пустой портфель. — Мне тоже тяжело, Рахиль. Я не могу думать так, как обычно. Я не спал всю ночь.

— Мой Бог… Что же нам теперь делать?

— Придется нам обратиться к общине. Что еще?

Рахиль сжала губы и представила себе Самуэля и Магдалену. Бедные невинные детки, что такого они могли натворить, чтобы заслужить столь горькую участь?


Они удостоверились, что настоятель их общины у себя дома, и, едва успели накинуть верхнюю одежду, собираясь идти к нему, как в дверь позвонили.

Что до Рахили, она бы не открыла, но ее супруг имел не такую ясную голову.

Они не были знакомы с женщиной, стоявшей в дверях с папкой в руке, и совершенно не желали с ней разговаривать.

— Исабель Йонссон. Я из коммуны, — представилась она и вошла в прихожую.

При этих словах у Рахиль затеплилась надежда. Наверняка эта женщина принесла с собой бумаги, которые им нужно подписать. Она все уладила. Значит, муж у нее не так уж и глуп.

— Проходите. Мы можем сесть на кухне, — сказала она с облегчением.

— Я вижу, вы куда-то собираетесь. Так что не буду вас сейчас задерживать. Могу зайти к вам завтра, если вас это устроит больше.

Рахиль почувствовала, что тучи сгущаются, когда они устраивались за кухонным столом. Значит, она пришла не за тем, чтобы помочь им получить деньги обратно. В таком случае она же должна понимать, как они заняты. Почему бы не перенести свое дело? «Не буду вас сейчас задерживать», — сказала она. Почему она так сказала?

— Я являюсь IT-экспертом группы, консультирующей предприятия. Как я поняла от коллег из мэрии, у вас серьезные проблемы с информационной системой. Поэтому меня направили сюда. — Она улыбнулась и протянула свою визитку. На ней было написано: «Исабель Йонссон, IT-консультант, коммуна Виборга». В данный момент они нуждались в ее услугах в последнюю очередь.

— Понимаете, — обратилась к ней Рахиль, поняв, что супруг явно не собирается брать на себя инициативу. — Это невероятно мило с вашей стороны, однако сейчас мы не готовы этим заниматься, у нас очень много дел.

Она рассчитывала, что ее слова возымеют должное действие и женщина встанет, но вместо этого она сидела, уставившись перед собой, словно ее пригвоздили к столу. Словно она любой ценой стремилась осуществить общественное право вмешаться, и она действительно должна была помочь, но только не сейчас.

Тогда Рахиль поднялась сама и строго посмотрела на мужа.

— Пойдем, Йошуа. У нас куча дел. — Она обернулась на женщину. — Если вы позволите.

Однако женщина так и не сдвинулась с места. Только теперь Рахиль заметила, что она вперилась взглядом в фотографию, которую отыскала Сара. В фотографию, которая все еще лежала на обеденном столе и напоминала им о том, что в любой толпе может притаиться Иуда.

— Вы знаете этого человека? — спросила женщина.

Взгляды супругов выразили недоумение.

— Какого? — спросила Рахиль.

— Вот этого, — женщина поставила палец на место на снимке под головой злодея.

Рахиль почуяла неладное. Так же, как в тот кошмарный вечер в поселке неподалеку от Баобли, когда солдаты спросили ее про дорогу. Интонация, само положение… Но вот только так не должно было быть.

— Вам придется покинуть нас, — сказала Рахиль, — мы очень заняты.

Однако женщина не пошевельнулась.

— Вы знаете его? — только и повторила она.

Ах, вот как. На них натравлен еще один дьявол. На этот раз в ангельском обличье.

Рахиль сложила руки и встала прямо перед женщиной.

— Я знаю, кто ты, и тебе лучше уйти. Думаешь, я не понимаю, что нечестивец подослал тебя? Так что ступай своей дорогой. Ты ведь в курсе, что нам нельзя терять ни секунды.

И в тот же миг она почувствовала, как в ней что-то надломилось. Как она больше не в состоянии сдержать слез. Как злость и бессилие поразили ее до самого основания.

— УХОДИ! — закричала она, закрыв глаза и прижав руки к груди.

После чего женщина поднялась и вплотную приблизилась к ней. Взяла ее за плечи и принялась трясти, пока их взгляды не встретились.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, но доверьтесь мне. Если кто и ненавидит этого человека всей душой, то, несомненно, я.

И Рахиль открыла глаза, и Рахиль прозрела. За спокойным взглядом этой женщины тлела ненависть. Горячая и глубинная.

— Что он натворил? — спросила женщина. — Скажите, что он вам сделал, и я расскажу все, что о нем знаю.


Женщина знала его, и отнюдь не с хорошей стороны, это было очевидно. Вопрос состоял в том, насколько это может быть полезно для них. А Рахиль сомневалась. Только деньги могли помочь, и скоро будет уже поздно.

— Что ты знаешь? Говори быстрее, иначе мы уйдем.

— Его зовут Мэдс Фог. Мэдс Кристиан Фог.

Рахиль покачала головой.

— Нам он представился как Ларс. Ларс Сёренсен.

Женщина медленно кивнула.

— Допустим. Вообще-то совершенно необязательно, что хоть какое-то из этих имен имеет отношение к его реальному имени. Он назвался третьим, Миккелем Лаустом, когда мы с ним знакомились. Но я видела кое-какие его документы. У меня есть его адрес, и этот дом принадлежит Мэдсу Кристиану Фогу. Я думаю, таково его настоящее имя.

Рахиль начала задыхаться. Неужели Матерь Божья услышала их молитвы? Она пристально посмотрела в глаза женщине. Можно ли ей доверять?

— О каком адресе вы говорите? Где? — Голова Йошуа стала сине-белой. Он утратил всяческую способность понимать, это было очевидно.

— В Северной Ютландии, недалеко от Скиббю. Место называется Ферслев. Адрес лежит у меня дома.

— Откуда вы все это знаете? — Голос Рахили дрожал. Она была готова поверить, но можно ли?

— Он жил у меня до прошлой субботы. Я выгнала его в субботу утром.

Рахиль прикрыла рот рукой, чтобы не допустить гипервентиляции. Какой ужас! То есть от нее он отправился прямо к ним.

Она глянула на часы с жутким беспокойством, однако заставила себя выслушать, каким образом этот человек воспользовался женщиной, находившейся перед ней. Как он завоевал ее своей якобы замечательной сущностью. Как в мгновение ока сменил личину.

На все, что излагала женщина, Рахиль только понимающе кивала, и когда женщина наконец завершила свой рассказ, Рахиль посмотрела на своего мужа. На некоторое время он приобрел отсутствующий вид, словно пытался представить себе все случившееся в иной перспективе, но затем кивнул. Да, нужно рассказать ей обо всем, так говорил его взгляд. Их объединяло общее дело.

Тогда Рахиль взяла Исабель за руку.

— То, о чем я собираюсь вам рассказать, не передавайте больше ни единой душе, договорились? По крайней мере, не сейчас. Вы узнаете об этом лишь потому, что, я думаю, вы можете нам помочь.

— Если речь идет о каких-то криминальных связях, я не могу ничего гарантировать.

— Именно. Но мы не преступники. А преступник — мужчина, которого вы выгнали. И это… — Она сделала глубокий вдох и только теперь заметила, как дрожал ее голос. — И произошло самое плохое, что только могло для нас произойти. Он похитил двоих из наших детей, и если вы проговоритесь кому-то об этом, он их убьет. Вы понимаете?


Прошло двадцать минут. Никогда еще за свою жизнь Исабель так долго не находилась в состоянии шока. Теперь она понимала, как обстояли дела на самом деле. Мужчина, который жил у нее и которого она в течение непродолжительного душевного периода рассматривала в качестве возможного кандидата в спутники жизни, оказался монстром, который, очевидно, был способен на все. Теперь она осознала. Что давление его рук на ее шею ощущалось чересчур сильно, чересчур уверенным жестом. Что его объятия могли закончиться фатально, повези ей чуть меньше. И она ощутила сухость во рту, вспомнив тот момент, когда проговорилась ему, что собрала о нем кое-какие сведения. А если бы он тут же решил бы прикончить ее? Если бы она не успела сказать, что сообщила эти сведения своему брату? Если бы он обнаружил, что она обманывает его? Что она никогда не посвящала брата в поражения своей личной жизни?

Исабель не смела даже подумать об этом.

Она смотрела на этих людей, пребывающих в состоянии шока, и сострадала им. О, как же она ненавидела этого человека! И Исабель заключила пакт сама с собой — чего бы это ни стоило, он не должен ускользнуть.

— Я помогу вам, хорошо. Мой брат работает в полиции. Правда, в отделении, контролирующем безопасность движения, но мы можем попросить его разослать объявление о розыске. Это прекрасная возможность. Мы можем распространить данную информацию по всей стране за считаные секунды. У меня есть номер его фургона. Я могу описать все, что его касается, довольно точно.

Но ее собеседница покачала головой. Она бы с радостью согласилась на это, но не смела.

— Я уже говорила о том, что вы не должны никому рассказывать, и вы пообещали, — сказала Рахиль. — Осталось четыре часа до закрытия банков, и до этого времени нам необходимо раздобыть миллион крон наличными. Мы больше не можем оставаться здесь.

— Послушайте меня. Путь к его жилью займет меньше четырех часов, если мы отправимся сейчас же.

И вновь хозяйка дома закачала головой.

— Почему вы думаете, что он отвез детей туда? Это было бы самым глупым поступком с его стороны. Мои дети могут сейчас находиться в любом уголке Дании. Он даже мог перевезти их через границу. Ни единая душа больше не контролирует передвижения. Вы понимаете, о чем я говорю?

Исабель кивнула.

— Да, вы правы. — Она посмотрела на хозяина. — У вас есть мобильный телефон?

Мужчина достал из кармана мобильник.

— Вот.

— И он полностью заряжен?

Он кивнул.

— А у вас, Рахиль?

— Да, — ответила та.

— Может быть, нам лучше разделиться? Йошуа попробует достать деньги, а мы вдвоем отправимся в Зеландию. Прямо сейчас!

Супруги мгновение сидели, уставившись друг на друга. Не очень гармоничная пара, но она очень хорошо их понимала. У нее самой не было детей, что само по себе было печально. Каково это — признавать, что ты, возможно, вот-вот потеряешь детей, которые были тебе ниспосланы? Каково это — самому выносить решение?

— У нас нет этого миллиона, — нарушил тишину муж. — У нас есть намного больше, но мы не можем просто пойти в банк и заставить их выдать нам деньги, а тем более наличными. Это было возможно год или два назад, когда времена были иные, но теперь уже нет. Поэтому нам придется отправиться к нашей общине, и это весьма рискованный, но, видимо, единственный шаг, который мы можем предпринять, чтобы получить деньги. — Он решительно посмотрел на нее. Дыхание его было неровным, губы приобрели синий оттенок. — Если только вы не поможете нам. Я думаю, вы могли бы, если бы захотели.

В этот момент Исабель впервые увидела человека в мужчине, известном в качестве управляющего своим предприятием. Один из крупнейших налогоплательщиков коммуны Виборг.

— Позвоните своему начальнику, — продолжал он с печальным взглядом, — и попросите его позвонить в налоговую инспекцию. Скажите, что мы сделали взнос по ошибке и просим немедленно перевести деньги обратно на наш счет. Вы можете это сделать?

Неожиданно брошенный мяч оказался теперь у нее в руках.

Когда Исабель пришла на работу тремя часами раньше, она была совершенно выбита из колеи. Несобранна и меланхолична. Жалость к себе всегда была для нее движущей силой. Теперь же она никак не могла вызвать в себе подобных чувств, хотя и собиралась, ибо в этот момент могла все и хотела всего сразу. Пусть бы даже это стоило ей работы. Пусть это стоит ей чего бы то ни было.

— Я поеду вместе с вами, — сказала она. — Я буду торопиться изо всех сил, и все-таки это займет какое-то время.

26

— Да, Лаурсен, — в заключение сказал Карл бывшему сотруднику технической полицейской службы. — Теперь мы знаем, кто написал письмо.

— Уф, жуткая история. — Лаурсен сделал глубокий вдох. — Ты говоришь, что у тебя появились кое-какие вещи, принадлежащие Поулу Холту; если на какой-то из них содержится генетический материал, мы, естественно, можем, по крайней мере, попробовать установить, действительно ли письмо написано его кровью. А этот факт, в свою очередь, принимая во внимание слова брата о том, что он точно убит, будет являться основанием для предъявления обвинения, если найдется подозреваемый. Однако дело без трупа всегда представляет собой сомнительную затею, ты и сам прекрасно знаешь.

Он взглянул на прозрачные полиэтиленовые пакеты, которые Карл извлек из ящика.

— Брат Поула Холта рассказал мне, что у него до сих пор хранится множество вещей старшего брата. Они были очень привязаны друг к другу, и Трюггве забрал с собой эти вещи, когда покидал дом. Я попросил его предоставить вот это в наше распоряжение.

Лаурсен обернул носовым платком свою огромную лапищу и приступил к изучению предметов.

— Вот это, скорее всего, нам не пригодится, — сказал он, откладывая в сторону сандалии и рубашку. — А вот это — вполне возможно.

Он тщательно осмотрел кепку. Абсолютно непримечательный головной убор с синим козырьком, на котором было написано: «Иисус крут!»

— Поулу нельзя было появляться в ней перед родителями. Но он любил эту кепку, сказал Трюггве; днем прятал ее под кроватью, а ночью спал с ней.

— Ее надевал кто-то помимо Поула?

— Нет. Естественно, я спросил об этом у Трюггве.

— Хорошо. Значит, у нас есть образцы его ДНК. — Толстым пальцем Лаурсен показал на несколько волосков, прилипших к внутренней стороне кепки.

— Офигенно, — произнес Ассад, проскользнув за их спинами с пачкой каких-то бумаг. Он сиял, как неоновая подсветка, и вряд ли причиной этого было присутствие Лаурсена. Бог его знает, что он там обнаружил.

— Спасибо, Лаурсен, — сказал Карл. — Я подозреваю, наверху у тебя хватает работы с котлетами, но наши дела продвигаются гораздо быстрее, когда ты помогаешь нам своими полезными связями.

Карл протянул ему руку. Нужно будет на днях вскарабкаться наверх в столовую и просветить новых коллег Лаурсена о том, с каким чудесным парнем они работают бок о бок.

— Ну, — произнес Лаурсен, глядя в пустое пространство. Затем высокопарно взмахнул рукой и словно схватил какой-то невидимый предмет. Улыбнувшись, на мгновение замер со сжатым кулаком и сделал жест, напоминающий бросок мяча об землю, резко ударил ногой об пол и вновь улыбнулся. — Ненавижу этих дряней, — с этими словами он поднял ступню, и все увидели огромную мясную муху, раздавленную в плоскую лепешку.

После чего он ушел.

Ассад потер руки, как только звук шагов Лаурсена смолк.

— Оно постоянно ускользало, словно смазанное машинным маслом. Карл, посмотри-ка сюда. — Он хлопнул на стол стопку бумаг и указал на верхний лист. — Вот то общее, что называется у пожаров, Карл.

— Что общее?

— То общее, что называется.

— Имена нарицательные, Ассад. Это устоявшееся словосочетание. Какие имена нарицательные?

— Вот. Я сообразил, что к чему, когда изучал счета «Джей Пи Пи». Они заняли деньги у банкирской фирмы под названием «Ар Джей Инвест», и это очень важно.

Карл затряс головой. Чересчур уж много аббревиатур, на его взгляд. Что за «Джей Пи Пи»?

— «Джей Пи Пи» — та реквизиционная фирма, что сгорела в Эмдрупе?

Ассад кивнул и вновь произнес название фирмы, после чего выглянул в коридор:

— Эй, Ирса, ты идешь? Я собираюсь показать Карлу, что мы отыскали.

Карл почувствовал, как у него проступают морщины. Неужто опять эта чудаковатая каланча Ирса занималась чем угодно, но только не тем, что ей было поручено?

До него донесся громкий топот по коридору, способный породить комплекс неполноценности у целого полка американских морских пехотинцев. Как можно было так греметь, имея всего каких-то пятьдесят пять килограмм веса?

Она проскользнула в дверь и показала какие-то бумаги, прежде чем угомониться.

— Ассад, ты уже сказал про «Ар Джей Инвест»?

Ассад кивнул.

— Именно они одолжили деньги «Джей Пи Пи» незадолго до пожара.

— Я это уже сказал, Ирса.

— Хорошо. У «Ар Джей Инвест» куча денег, — приступила она. — В данный момент портфель их займов насчитывает более пятисот миллионов евро. Недурные успехи для фирмы, зарегистрированной всего лишь в 2004 году, правда?

— Пятьсот миллионов — у кого их сегодня нет? — выразил скепсис Карл.

Возможно, в связи с этой репликой ему стоило продемонстрировать им дыру в своем шерстяном кармане.

— Да, но в 2004 году у «Ар Джей Инвест» их не было. Они сами одолжили деньги у «Эй Ай Джей Лтд.», которая в свою очередь обзавелась стартовым капиталом путем займа в 1995 году у «Эм Джей Эй Джи», но и та брала деньги в «Ти Джей Холдинге». Заметил, что их все связывает между собой?

Она принимала его за дурака?

— Нет, Ирса. Кроме буквы «Джей». И что же она означает?

Карл улыбнулся. Этого она точно не знает.

— Джанкович, — хором выдали ответ Ирса и Ассад. Ассад разложил перед ним бумаги из стопки. Все четыре компании, пострадавшие от пожаров, после которых обнаружились трупы, лежали перед Карлом во всем своем блеске. Годовые отчеты с 1992 по 2009 год. И во всех четырех название фирмы, финансирующей займы, было подчеркнуто красным маркером. Названия всех кредиторов содержало в себе букву «Джей».

— Вы пытаетесь уверить меня в том, что, так или иначе, за всеми этими краткосрочными займами, к которым прибегали компании незадолго до того, как их недвижимость поражал огонь, стоит одна и та же банкирская фирма?

— Да! — опять хором.

Он рассмотрел отчеты внимательнее. Абсолютный прорыв.

— Хорошо, Ирса, — смягчился он. — Тогда собери все сведения, какие сможешь, об этих банкирских фирмах. Как расшифровываются все эти сокращения, вы знаете?

Ирса криво улыбнулась, как голливудская звезда, знающая наперед исход событий кинокартины.

— «Ар Джей» — Радомир Джанкович, «Эй Ай Джей» — Абрам Илия Джанкович, «Эм Джей» — Милиса Джанкович, и «Ти Джей» — Томислав Джанкович. Трое братьев и сестра.

— Хорошо. Все находятся в Дании?

— Нет.

— Где же тогда?

— Можно сказать, что уже нигде, — ответила она, задрав плечи до самых ушей.

В этот момент Ассад и Ирса напоминали учеников с общей тайной, заключавшейся в том, что у них в сумке была припрятана пара килограммов взрывпакетов.

— Нет, если называть вещи своими именами, Карл, — вклинился Ассад, — все четверо умерли много лет назад.

Естественно, они умерли. Чего еще можно было ожидать?

— Когда развязалась война, их узнали в Сербии, — вновь перехватила инициативу Ирса. — Четверо родственников, которые всегда славились поставками оружия и неплохо получали за свои услуги. Дьявольское занятие приносило неплохую прибыль. — Она издала какое-то хрюканье, которое должно было подчеркнуть шутку, и Ассад воспользовался моментом.

— Да, преуменьшение содействует пониманию, как говорится, — припечатал он.

Более неуместную фразу было сложно себе представить.

Карл взглядом изучал квохчущую Ирсу. Где, черт возьми, это странное существо отыскало все эти сведения? Неужели она и сербский знает?

— Наверняка вы придете к тому, что любое, даже в высшей степени сомнительное имущество стекалось в ссудные кассы к нам на Запад, я так думаю, — высказался Карл. — Теперь вы оба послушаете, что я скажу. Если все именно так и обстоит, я считаю, нам нужно будет передать это дело кому-нибудь из коллег, обитающих наверху, которые обладают большей компетенцией в сфере экономических преступлений.

— Сначала взгляни вот на это, Карл, — Ирса принялась копаться в своей стопке. — У нас есть фотография этих братьев и сестры. Старая, но все же.

Она положила перед Мёрком фото.

— Хорошо, — согласился он и проникся впечатлением, производимым четырьмя откормившимися быками. — Могучая семейка, должен признаться. А они, случайно, не были борцами сумо?

— Приглядись внимательнее, Карл, — настаивал Ассад. — И ты увидишь, что мы имеем в виду.

Мёрк проследовал за взглядом Ассада, направленным на нижний край фотографии. Четверо кровных родственников мило пристроились рядышком за столом, накрытым белой скатертью, с хрустальной посудой. Все как на подбор положили руки на край стола, словно получив инструкцию от строгой матери, оставшейся за пределами снимка. Четыре пары мощных рук — у каждого на левом мизинце по кольцу. Причем кольца у всех глубоко вдавлены в кожу.

Карл поднял глаза на помощников, этих двух более чем странных особей, ни одна из которых и близко не подступала к тем ужасающим постройкам, — и вот теперь они вывели дело на совершенно иной уровень. Дело, которое никогда всерьез им не принадлежало.

Какой-то сюрреализм от лукавого.

Часом позже планы Карла по распределению заданий вновь были нарушены. Позвонил заместитель начальника Ларс Бьерн. Кто-то из его сотрудников заходил в архив и случайно услышал диалог между Ассадом и новенькой. Что у них происходит? Неужто они обнаружили связь между делами о пожарах?

Карл кратко поведал суть дела, причем зануда на другом конце провода бурчал что-то через каждое слово, чтобы продемонстрировать свое внимание.

— Не будешь ли ты так любезен отправить Хафеза эль-Ассада в Рёдовре, чтобы он поставил в известность Антонсена? Мы впредь будем заниматься городскими пожарами, но раз уж у вас такие успехи по старому делу, завершите расследование сами, — вот что сказал заместитель.

Спокойствию пришел конец.

— Честно говоря, думаю, Ассаду не захочется.

— Ну, тогда займись этим сам.

Чертов Бьерн, он слишком хорошо его знал.


— Карл, ты ведь несерьезно? Ты шутишь, так? — Сквозь однодневную щетину Ассада проглянули знаменитые ямочки, которые, впрочем, быстро исчезли.

— Ты возьмешь служебный автомобиль, Ассад. Но осторожней со скоростью на шоссе до Роскиле. Дорожная полиция со своими леденцами сегодня начеку.

— Если я сейчас о чем-то и думаю, так только о том, что все это большая глупость. Либо мы берем все дела, связанные с пожарами, либо не берем никакие. — Он энергично кивнул.

Мёрк не отреагировал. Только протянул ему ключи от машины.

Как только поток непонятных проклятий и ругательств Ассада смолкнет вместе со звуком его шагов по ступенькам, Карл нехотя усядется и примется вслушиваться в серенады, которые напевает Ирса чуть дальше по коридору с использованием пяти пронзительных октав. В такие минуты понимаешь, как, оказывается, можно скучать по частым приступам угрюмости, свойственным Розе. Интересно, чем теперь занята эта дамочка, будь она неладна?

Он с трудом поднялся и вышел в коридор.

Ну конечно. Ирса опять стояла как вкопанная, уставившись на огромное письмо, висевшее на стене.

— Ирса, твоя почта опоздала, — сказал он. — Трюггве Холт уже предоставил нам свою расшифровку письма. Тебе не кажется, что у него выходит это лучше? И еще — ты не считаешь, что мы и так уже знаем достаточно? Что еще тут может быть написано, что может помочь расследованию? Наверное, ничего, да? Так что отправляйся к себе и займись чем-то более разумным, как мы уже договаривались.

Только когда он закончил свою реплику, она перестала напевать.

— Карл, пойди сюда. — Она потянула его в свой розовый рай и усадила за стол Розы, где лежала копия интерпретации Трюггве. — Смотри. По поводу первых строк мы едины.

ПОМОГИТЕ

В день 16 февравля 1996 нас похиттили

Нас схватили у автобуссной остановки у Лаутропванг в

Баллерупе — человек ростом 18. с короткеми волосами

— Идем дальше?

Карл кивнул.

— Затем Трюггве предлагает следующее:

Темные глаза но синии — У него шрам на прравом……

— Да, и нам все еще неизвестно, где у него шрам, — вставил Карл. — Трюггве этого не заметил, и с Поулом они об этом не говорили. Но именно на такие вещи обращал внимание Поул, по словам Трюггве. Мелкие изъяны у других людей, быть может, сглаживали его собственные. Но продолжай.

Она кивнула.

ездит в синим фургоне Папа и мама знакоммы с ним — Фредди и

что-то на Б — он урожал нам мы получили электрошок — он убъет нас

— Да, все выглядит вполне правдоподобно. — Карл поднял глаза на потолок. Очередная гнусная муха сидела там и всем своим видом издевалась над ним. Он пригляделся. Кажется, у нее на крыле крошечное пятно замазки? Он робко качнул головой. Ну точно, так и есть. Та самая муха, в которую он запустил замазкой. Где эта сволочь пряталась все это время?

— Кроме того, мы сошлись на том, что Трюггве присутствовал при происходящем и находился в сознании, — продолжала неутомимая Ирса. — В данном фрагменте письма говорится об опознавательных знаках похитителя, и, объединив его с описанием, данным Трюггве, мы получим неплохой набор примет. На настоящий момент нам не хватает лишь фоторобота, обещанного шведами. — Она указала на следующие строки. — Я отнюдь не так уверена относительно следующих предложений. Вопрос в том, действительно ли там написано то, что мы думаем. Карл, попробуй прочитать вслух.

— Прочитать вслух? Ты и сама в состоянии.

Она принимает его за придворного артиста?

Ирса хлопнула его по плечу и добавила остроты, ущипнув за руку.

— Давай, Карл. Так ты лучше почувствуешь текст.

Он смиренно покачал головой и откашлялся. Вот ведь полоумная бабенка.

Он обмотал голову тряпкой сначала мне, а потом моему

брату — Мы ехали почти час и теперь у вады

Близко есть ветринная мельница

Здесь плоха пахнет — Таропитес приежайте

Мой брат Трюггве — 13 лет а я Поул

18 лет

Поул Холт

По окончании чтения она чуть слышно щелкнула кончиками пальцев.

— Прекрасно, Карл. Да, я прекрасно понимаю, что Трюггве уверен почти во всем, но вот по поводу мельниц — не может ли это быть еще что-то? И, соответственно, другие слова. Подумай, вдруг за этими точками скрывается нечто большее, чем можно додуматься.

— Поул и Трюггве вообще не обсуждали звук, вряд ли у них бы это получилось с заклеенными лентой ртами, но Трюггве припомнил, что время от времени до них доносился низкий жужжащий звук, — сказал Карл. — Кроме того, по словам Трюггве, Поул хорошо разбирался в технике и звуках. Но если подытожить, звук мог исходить от чего угодно.

Карл увидел перед собой Трюггве, когда тот, заплаканный и молчаливый, второй раз читал письмо из бутылки, едва забрезжил шведский рассвет.

— Письмо произвело на Трюггве огромное впечатление. Он не раз повторил, что все содержание типично для его старшего брата. Например, там нет ни единого знака препинания, кроме пары тире, и Поул всегда писал так, как будто он говорит. При чтении этого письма словно слышался голос самого Поула.

Карл прогнал от себя образ Трюггве. Когда парень оправится от пережитого, нужно будет постараться привезти его в Копенгаген.

Ирса нахмурилась.

— А ты вообще догадался спросить у Трюггве, стояла ли ветреная погода, пока они сидели в лодочном сарае? Ты или Ассад справлялись в архивах? Интересовались в Институте метеорологии?

— В середине февраля месяца? А разве в это время не всегда ветрено? Для вращения лопастей ветряка нужно не так уж и много.

— Да, но все-таки. Вы проверяли?

— Адресуй свой вопрос Пасгорду, Ирса. Именно он занимается вопросом ветряных мельниц в деле. А сейчас у меня для тебя есть другое задание.

Она уселась на край стола.

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Теперь я должна заняться беседами с представителями организаций, поддерживающих сектантов-изгнанников, я угадала? — Она пододвинула к себе сумку и выудила из нее пакет чипсов. И не успел Карл сформулировать свой ответ, как пакет был надорван, а все содержимое едва не рассыпалось вокруг.

Как же жутко все это раздражает.


Вернувшись в свой кабинет, Мёрк отыскал погодный архив Датского института метеорологии и обнаружил, что в нем зафиксированы наблюдения начиная с 1997 года. Тогда он позвонил в Институт, представился и задал свой простой вопрос, рассчитывая получить на него столь же немудреный ответ:

— Вы не могли бы мне подсказать, какая погода стояла в ближайшие несколько дней после 16 февраля 1996 года?

Прошло всего несколько секунд, прежде чем ему ответили.

— 18 февраля 1996 года на Данию обрушилась сильнейшая снеговая буря, практически изолировавшая страну на три-четыре дня. Даже датско-немецкая граница была закрыта, настолько мощным оказался шторм, — просветила его женщина на другом конце провода.

— Правда? И на территории Северной Зеландии было то же самое?

— По всей стране, но хуже всего дело обстояло на юге. В северной части, несмотря ни на что, многие дороги были открыты для проезда.

Какого черта они не поинтересовались вопросом погоды раньше?

— То есть вы утверждаете, был сильный ветер?

— Да, буря разыгралась поистине зверская.

— А как обстояли дела с ветряками на протяжении этого периода?

Женщина выдержала небольшую паузу.

— Вы имеете в виду, не был ли ветер слишком сильным для производства энергии?

— Ну да, именно это я и имел в виду. Вы полагаете, на эти дни ветряки были приостановлены?

— Я, конечно, не эксперт по ветряным мельницам, но отвечаю утвердительно. Естественно, на те несколько дней пришлось отказаться от ветряков. В противном случае они могли бы слететь со своих опор.

На этих словах Карл извлек из пачки сигарету и поблагодарил даму. Что же слышали дети, находясь в эллинге? Отчасти, конечно, можно объяснить звук снежной бурей. Они сидели внутри домика и замерзали, но не имели возможности выглянуть наружу. И в связи с этим — знали ли они в принципе о бушующей непогоде?

Карл отыскал мобильный номер Пасгорда и набрал его.

— Слушаю, — отозвался мужской голос, звучавший весьма неприветливо, хотя было произнесено всего одно слово. Он был мастером фонтанировать дерьмом.

— Карл Мёрк беспокоит. Ты изучил погоду тех дней, когда были похищены дети?

— Еще нет. Занимаюсь этим.

— Расслабься. В течение последних трех дней их затворничества из пяти бушевал снежный шторм.

— Посмотрим.

Посмотрим куда? Типичная для Пасгорда реплика.

— Забудь про ветряки, Пасгорд. Ветер был слишком сильным.

— Оʼкей, но ты говоришь о трех днях из пяти. А что насчет первых двух?

— Трюггве сказал мне, что жужжащий звук продолжался все пять дней. Последние три, возможно, он был чуть тише. Это объясняется бурей. Она заглушила звук.

— Да, может быть.

— Мне просто показалось, тебе лучше быть в курсе.

Карл молча ликовал. Пасгорд, несомненно, рвал и метал в связи с тем, что не он первый сделал это открытие.

— Тебе нужно искать какой-то иной источник звука, — продолжал Карл. — И все же это глухое жужжание. А как насчет рыбьей чешуи? Что-то удалось выяснить?

— Успокойся уже. В данный момент она лежит под микроскопом в отделении аквабиологии в Институте биологии.

— Под микроскопом?

— Да, или какой там еще дребеденью они занимаются. Уже сейчас я могу сказать, что она принадлежит форели. Но вот морской форели или же фьордовой — пока еще вопрос открытый.

— А разве это до такой степени разные рыбы?

— Разные? Неа, думаю, вряд ли. Фьордовая форель, видимо, та же морская, но она больше не хочет плавать, поэтому остается на одном месте.

Уф, подумал Карл. Ирса, Роза, Ассад, Пасгорд… Не много ли для одного вице-комиссара полиции?

— И последнее, Пасгорд. Я думаю, тебе нужно позвонить Трюггве Холту и поинтересоваться у него, помнит ли он, какая погода была в течение тех дней, которые они провели в заключении.

Через секунду после того, как он положил трубку, раздался телефонный звонок.

— Антонсен, — только и произнес голос. Одна только интонация вызывала беспокойство.

— Твой помощник и Самир Гази только что подрались у нас в участке. Если бы мы не являлись полицейскими, пришлось бы набирать 112. Не будешь ли добр сейчас же приехать к нам и забрать своего отвратительного дьяволенка?

27

В тех редких случаях, когда Исабель Йонссон просили рассказать о своем происхождении, она всегда говорила, что выросла в красочной стране «Таппервэар».[29] Воспитывалась парой прекрасных родителей, обладателей «Воксхолла»[30] и дома из желтого камня. У них было обычное образование и взгляды, редко расходящиеся со взглядами заурядных обывателей. Обеспеченное детство, абсолютно лишенное бактерий и в вакуумной упаковке. Всей небольшой семьей они охотились за редкими товарами. Локти, свешивающиеся с края стола, карты для бриджа в шифоньере. Покивав головами, родители пожелали удачи и пожали детям руки, когда Исабель сдала свой последний выпускной экзамен, а ее брат отправился в армию, несмотря на то, что имел белый билет.

Тяжко наработанные модели поведения мало-помалу выветривались из ее жизни только в тех случаях, когда она, вся взмокшая от пота, бросалась в объятия того или иного опытного мужчины или когда, как сейчас, находилась за рулем своего лакированного «Форда Мондео» 2002 года выпуска. Максимальная скорость обозначалась отметкой «двести пять», но ее автомобиль был способен на двести десять, которые беспрепятственно и развил, когда они вместе с Рахилью выскочили с шоссе номер 13 на хайвей Е 45.

Навигатор предвещал им прибытие в районе половины шестого, однако ей наверняка удастся сократить расчетное время.

— У меня есть предложение, — сказала она Рахили, сжимавшей в руках мобильный телефон. — Пообещай, что ты не расстроишься.

— Я постараюсь, — прозвучал тихий ответ.

— Если мы не обнаружим злодея или твоих детей по адресу в Ферслеве, ничего не останется, как отдать ему то, что он потребовал.

— Ну да, мы с вами ведь уже обсуждали.

— Если, конечно, нам не удастся получить больше времени.

— Что вы имеете в виду?

Исабель игнорировала вереницу жестов, состоящих из средних пальцев, лавируя между участниками движения, не переключая свет фар с дальнего на ближний и не сбавляя скорости.

— Я имею в виду… именно сейчас тебе нельзя срываться, Рахиль. Я имею в виду, что мы не знаем, в безопасности ли находятся твои дети, несмотря на то, что мы предоставим ему выкуп. Понимаешь?

— Я думаю, они в безопасности. — Рахиль акцентировала каждое слово. — Если мы дадим ему эти деньги, он их освободит. Он не посмеет поступить иначе — мы знаем о нем слишком много.

— Подожди, Рахиль. Именно об этом я и говорю. Если вы отдадите ему выкуп и получите обратно детей, что сможет удержать вас от обращения в полицию после этого? Понимаешь, о чем я?

— Я уверена, что через полчаса после получения денег он уже окажется за границей. И ему будет наплевать, что мы сделаем потом.

— Думаешь? Но он совсем не глуп, Рахиль. Мы обе это прекрасно знаем. Бегство из страны не дает никакой гарантии. Большинство преступников все равно рано или поздно попадается.

— Что же тогда? — Рахиль беспокойно заерзала на сиденье. — Может, ты чуть сбавишь? — попросила она. — Если нас остановят за превышение скорости, тебя лишат водительских прав.

— Ну, в общем, верно. В таком случае место за рулем можешь занять ты. У тебя ведь есть права?

— Да.

— Ну и отлично, — успокоилась Исабель, обгоняя хромированную «БМВ», набитую парнями-эмигрантами в бейсболках, повернутых козырьками назад.

— Мы не можем ждать, — продолжала она, — ибо вот о чем я хотела сказать: мы не знаем, что он предпримет, если получит деньги, но мы также не знаем и того, что он предпримет, если не получит их. А потому нам необходимо постоянно на шаг опережать его. Мы должны вести, а не он. Понимаешь?

Рахиль так яростно затрясла головой, что Исабель увидела это, хотя взгляд ее был прикован к дороге.

— Нет, абсолютно серьезно.

Исабель облизала губы. Если случилось что-то дурное, в этом была ее вина. Но в данный момент она, напротив, чувствовала, что все ее теперешние слова и поступки не просто на вес золота, но чрезвычайно востребованного золота.

— Если окажется, что ублюдок действительно проживает по адресу, куда мы сейчас едем, нам удастся приблизиться к нему намного плотнее, чем он мог представить себе в самых жутких кошмарах. Он примется изо всех сил рыться в своей психопатической башке, чтобы обнаружить, где он совершил ошибку. А это заставит его сильно усомниться в вашем следующем шаге, верно? От чего он станет более уязвимым, а именно это нам и надо.

Они обогнали полтора десятка автомобилей, прежде чем Рахиль ответила:

— Поговорим об этом чуть позже, хорошо? А сейчас я бы лучше хотела просто немного посидеть.

Исабель на мгновение взглянула на нее, когда они выскочили на мост через Малый Бельт. С губ Рахили не сорвалось ни единого звука, но если присмотреться, можно было заметить, что они постоянно шевелились. Глаза ее были прикрыты, руки сжимали мобильник так сильно, что суставы побелели.

— Ты действительно веришь в Бога? — спросила Исабель.

Прошло несколько секунд; видимо, прежде чем открыть глаза, ей нужно было завершить молитву.

— Да, действительно. Я верю в Богоматерь и в то, что она заботится о таких несчастных женщинах, как я. Поэтому я молюсь ей, и она услышит меня, я убеждена.

Исабель нахмурилась, но кивнула и замолчала. Любое слово сейчас было бы неуместно.


Ферслев расположился посреди лоскутного одеяла угодий рядом с Исефьордом и во многом представлял собой беспечную идиллию, не очень соответствующую их новому знанию о том, что скрывает этот провинциальный уголок.

Исабель заметила, как сердце забилось быстрее по мере приближения к обозначенному адресу. И когда они еще издалека увидели с дороги едва различимый за множеством деревьев дом, Рахиль взяла ее за руку и попросила остановиться. Лицо ее побелело, она непрерывно терла щеки, как будто хотела ускорить кровоток. Лоб блестел от пота, а губы были крепко сжаты.

— Остановись здесь, Исабель, — сказала она, когда они подъехали к изгороди, выкарабкалась из машины и опустилась на колени в канаве у обочины. Ей было дурно. Она стонала после каждого рвотного спазма. Так продолжалось до тех пор, пока желудок полностью не освободился.

— Ты в порядке? — спросила Исабель ровно в тот момент, когда мимо промчался черный «Мерседес».

Как будто и так не было понятно — все-таки ее спутницу рвало, но такова уж общепринятая форма вопроса.

— Ну вот, — произнесла Рахиль, боком пристроившись на пассажирском сиденье и вытерев уголки рта тыльной стороной ладони. — Что теперь?

— Подъедем прямо к дому. Он думает, что мой брат-полицейский проинформирован. Так что если негодяй находится в доме, он отпустит детей, как только увидит меня. Никак иначе поступить он не посмеет. Лишь бы у него самого была возможность скрыться.

— Нам нужно поставить машину так, чтобы он не чувствовал себя в западне, — заметила Рахиль. — Иначе мы рискуем, что он пойдет на какой-либо отчаянный поступок.

— Нет. Я думаю, ты ошибаешься. Напротив, мы поставим машину прямо посреди дороги. Так что ему придется отступать в луга. Если он будет иметь возможность ретироваться на автомобиле, есть риск, что дети окажутся вместе с ним.

Казалось, что у Рахили вновь подступил приступ дурноты, но она сделала пару глотательных движений и пришла в себя.

— Я понимаю, Рахиль. Для тебя непривычна подобная ситуация, равно как и для меня. Мне тоже сейчас совсем несладко. И все же мы это сделаем.

Рахиль посмотрела на нее влажными, но холодными глазами.

— Я пережила в своей жизни гораздо больше, чем ты думаешь, — произнесла она неожиданно жестким тоном. — Да, мне страшно, но не за себя. Лишь бы ничего не испортить.


Исабель поставила машину поперек проселочной дороги, после чего они вылезли и встали посреди двора под деревьями, ожидая, что произойдет дальше.

С крыши доносилось гурканье голубей, сухая дикая трава по периметру двора шелестела, колеблемая слабым бризом. Помимо этого, единственным звуком, свидетельствующим о жизни, было их собственное глубокое дыхание.

Окна фермы казались черными. Возможно, они были запачканы, возможно, были завешаны чем-то изнутри, чтобы невозможно было заглянуть внутрь. Вдоль стены стоял старый ржавый садовый инвентарь, краска на срубе облупилась во многих местах. Место выглядело мертвым и необитаемым. Тревожный знак.

— Пойдем, — позвала Исабель, направляясь прямо к входной двери. Она громко постучалась с некоторым интервалом. Отступила на шаг в сторону и пробарабанила суставами пальцев по стеклу, однако за стеной никто не пошевелился.

— Святая Богоматерь. Если они находятся внутри, возможно, они каким-то образом пытаются вступить с нами в контакт, — сказала Рахиль, выходя из транса. Затем с поразительной решительностью схватила мотыгу со сломанным черенком, лежавшую на брусчатке около стены, и с силой размахнулась ею, нанеся удар по стеклу рядом с дверью.

Стало очевидно, что ее повседневная жизнь была наполнена тяжким бытом, когда она затем вскинула мотыгу на плечо и высадила окно. Все ее действия указывали на то, что она приготовилась применить орудие против мужчины, если он окажется внутри вместе с ее детьми. Приготовилась дать ему понять, что ему следует тщательно взвесить свой очередной шаг.

Исабель держалась за ней, пока они продвигались по дому. Кроме четырех-пяти газовых баллонов, в ряд выставленных в коридоре, и скудной мебели, стратегически расставленной перед щелями между шторами, чтобы помещение хотя бы немного выглядело жилым, на первом этаже больше ничего не было. Только пыль на полу и всех гладких поверхностях. Ни бумаги, ни рекламы и еженедельных газет, ни кухонной утвари, ни постельного белья, ни пустой тары. Не было даже туалетной бумаги.

В этом доме никто не проживал — и не собирался.

Они обнаружили крутую лестницу на второй этаж и осторожно поднялись по ней, вплоть до последней ступеньки тщательно выверяя шаги.

Их встретил мягкий мазонит на всех стенах и обои всех возможных цветов и расцветок. Перегородки были тонкими, как бумага. Настоящая оргия стилей и кричащая нехватка денег. В трех комнатах оказался всего один предмет мебели — облупленный светло-зеленый шкаф с полуоткрытой дверцей.

Приглушенный послеполуденный свет проник в комнату и осветил ее, едва Исабель раздвинула шторы.

Он был здесь совсем недавно, потому что в одежде, развешанной на вешалках, она опознала ту, что он носил, живя у нее. Замшевая куртка, светло-серые «ранглеры» и рубашки от «Эсприт» и «Морган». Явно не та одежда, которую можно было бы рассчитывать увидеть в столь убогом месте.

Рахиль затрясло, и Исабель понимала ее. Один только запах его лосьона после бритья вызывал приступ дурноты.

Она взяла одну из рубашек и быстро осмотрела ее.

— Одежда нестираная, так что теперь у нас есть образец его ДНК, если он вдруг нам понадобится, — с этими словами она указала на волосок, обнаруженный под воротником рубашки. Судя по цвету, волос точно не ее. — Идем, большую часть барахла возьмем с собой, — продолжала она. — Хотя я и не рассчитываю, но, может, найдем что-нибудь в карманах.

Забрав вещи, Исабель сверху рассмотрела сарай и двор. Прежде она не заметила следов на гальке, усыпающей двор, однако сверху они были хорошо различимы. Перед дверью в сарай тянулись две полоски из небольших вдавленных камешков, и полоски эти выглядели весьма свежими.

Она задернула шторы.

Они не стали убирать после себя осколки стекла у входа. Хлопнув дверью, наскоро огляделись. Ничего необычного не обнаружилось — ни в огороде, ни на лугу, ни в гуще деревьев. Так что они сосредоточились на замке, висящем на воротах сарая.

Исабель указала на мотыгу, так и лежащую у Рахили на плече. Рахиль кивнула. На то, чтобы сбить замок, ушло не более пяти секунд.

Обе женщины чуть не задохнулись, как только ворота распахнулись.

Прямо перед ними стоял фургон. Голубой «Пежо Партнер» с абсолютно верно оформленными регистрационными номерами.

Рахиль принялась тихо молиться.

— О, не допусти, чтобы в этой машине лежали мои мертвые дети, милостивая Богоматерь! Не допусти, чтобы они были там! Не допусти!

Исабель совершенно не сомневалась — хищник улетел со своей жертвой в когтях. Она взялась за ручку задней дверцы и открыла кузов. Он никогда не утруждал себя запиранием машины на замок, настолько уверенно ощущал себя в своем убежище.

Затем она дотронулась до крышки радиатора. Еще теплый. Почти горячий.

После чего она вышла во двор и принялась вглядываться сквозь деревья в дорогу, на обочине которой выворачивало Рахиль. Либо он уехал этим путем, либо направился вниз к воде. В любом случае в данный момент он находился совсем близко.

Они опоздали. На всего ничего.

Рахиль задрожала. Все мысли, которые она перемалывала на протяжении их долгой дороги, все страдания, которые не выразить словами, вся боль, выразившаяся в чертах ее лица и движениях тела, — все это сконцентрировалось в едином крике, заставившем голубей взмыть в воздух на трепещущих крыльях и скрыться в кустарнике, огораживающем двор. Когда крик смолк, из ее носа текло ручьем, а уголки рта побелели от пены. Она осознала, что их единственный козырь побит.

Похитителя не оказалось по имеющемуся у них адресу. Дети не нашлись. Несмотря на все мольбы.

Исабель тихо кивнула ей. Ужасно.

— Рахиль, мне очень жаль об этом говорить, но мне кажется, я видела его автомобиль, пока тебя рвало, — осторожно сказала она. — «Мерседес». Черный. Один из сотен миллионов.

Долгое время они стояли молча, и свет на небе постепенно начал блекнуть.

Что теперь?

— Вы с Йошуа не должны отдавать ему деньги, — наконец прервала молчание Исабель. — Вы не должны разрешать ему диктовать условия. Нам нужно выиграть время.

Рахиль посмотрела на Исабель так, словно та была грешницей, плюющей на все, во что она верила и что почитала.

— Выиграть время? Я не знаю, о чем ты говоришь, и даже не уверена, что хочу знать.

Рахиль взглянула на часы. Они подумали об одном и том же.

Скоро Йошуа сядет на поезд в Виборге с мешком, набитым купюрами, и в глазах Рахили это было единственно возможное развитие событий. Деньги будут переданы, и дети будут освобождены. Миллион — это много, но они как-нибудь справятся. Несмотря ни на что. И пускай Исабель не ставит палки в колеса этого механизма. Рахиль обозначила эту позицию со всей очевидностью.

Исабель вздохнула.

— Послушайте, Рахиль. Мы обе с ним встречались, и он самый жуткий человек, с которым только можно иметь дело. Подумайте о том, как он обманул нас обеих. О том, что все его слова и фразы были настолько далеки от истины, насколько только можно себе представить. — Она взяла Рахиль за руки. — Вашу веру и мою детскую очарованность он использовал как орудия. Обнаружил именно те сферы, где мы наиболее уязвимы. Обманул наши самые сокровенные чувства. А мы поверили ему. Понимаете? Мы доверились ему, а он обманывал, да? Вы не можете этого отрицать. Знаете, как сильно я хочу покончить с этим раз и навсегда?

Естественно, Рахиль знала, она не была глупой. Однако ей не нужна была катастрофа. Она не стремилась сокрушить в пыль свою слепую веру, Исабель видела это. А потому Рахили пришлось проникнуть в такие глубины, откуда вели свое происхождение все первобытные инстинкты, чтобы обрести свободный полет мысли и полностью отмести земные аргументы и понятия. Жуткое путешествие к познанию. И Исабель проделала его вместе с ней.

Когда Рахиль вновь открыла глаза, было ясно — теперь она поняла, насколько близко к пропасти стоит. Что ее детей, возможно, уже нет среди живых. Что так и обстояло дело с самого начала.

Сделав глубокий вдох, она хлопнула Исабель по рукам, выразив так свою готовность.

— Что ты придумала?

— Мы сделаем так, как он просил, — ответила Исабель. — Когда замигает стробоскоп, мы сбросим с поезда мешок, как нам и было приказано, только без денег. И когда он подберет и откроет его, то обнаружит там вещи из этого дома, что послужит доказательством нашего визита.

Она наклонилась, подняла с земли амбарный замок и фонарь и взвесила на руке.

— Мы положим в мешок два этих предмета и кое-что из его одежды, а еще записку, в которой оповестим его о том, что напали на его след. О том, что мы знаем о его убежище, что нам известно имя, под которым он действует, и мы держим это место под наблюдением. Что мы готовимся напасть на него; вопрос только в том, сколько нам понадобится времени. Мы напишем, что он получит свои деньги, однако пусть подумает над тем, как гарантировать нам получение детей взамен. До этого — никакого выкупа. Нам нужно оказать на него давление, иначе диктовать станет он.

Взгляд Рахили опустился.

— Исабель, — сказала она, — мы с тобой находимся в Северной Зеландии, держа в руках замок и ворох его одежды, ты еще не забыла? Мы не успеем к отправлению поезда из Виборга. Нас не окажется в поезде на перегоне между Оденсе и Роскиле, когда он включит свой стробоскоп. — Затем она посмотрела на Исабель в упор и буквально прокричала ей в уши все свое разочарование: — Как мы выбросим ему этот несчастный мешок? КАК?

Исабель взяла ее за руку. Рука оказалась ледяной.

— Рахиль, — спокойно сказала она. — Мы успеем. Сейчас отправимся в Оденсе и встретимся с Йошуа на перроне. У нас море времени.

В следующий момент Исабель увидела Рахиль, которую она еще не знала. Это была не мать, потерявшая детей, и не крестьянка, живущая в Доллеруп Баккер. В ней не осталось ничего провинциального, ничего заурядного. Она стала иной. И с такой Рахилью Исабель была не знакома.

— Вы не думали, почему он хочет, чтобы мы совершили пересадку именно в Оденсе? — спросила Рахиль. — Ведь существует масса других вариантов, правда? Я уверена — потому что за нами следят. Кто-то поставлен на станции в Виборге, и еще кто-то — в Оденсе. — Затем этот странный взгляд исчез. Рахиль обратила его внутрь. Она была в состоянии задавать вопросы, но не в состоянии сразу же принять ответ на них.

Исабель на мгновение задумалась.

— Нет, не думаю, что это так. Он лишь стремится ввергнуть вас в стресс. Я уверена, что он действует в одиночку.

— Почему ты так уверена? — Рахиль даже не посмотрела на нее.

— Он такой человек. Все держит под мощнейшим контролем. Он точно знает, что именно он сделает и когда. К тому же он обладает удивительным даром все просчитать. Пробыв в баре всего несколько секунд, он смог выбрать меня в качестве своей жертвы. Спустя несколько часов довел меня до оргазма в тот самый момент, когда было нужно. Готовил завтрак и произносил слова, которые западали мне в голову на целый день. Каждое движение было звеном его плана, и он осуществлял этот план виртуозно. Он не может работать с подельниками. К тому же тогда и выкуп маловат. Он не станет ни с кем делиться.

— А если ты ошибаешься?

— Вот именно — что тогда? Разве не все равно? Это ведь мы выдвигаем ультиматум сегодня вечером, а не он. Мешок просто засвидетельствует то, что мы действительно были в его укромном уголке.

Исабель оглядела полузаброшенные владения. Кто он такой, этот изворотливый человек? Почему шел на такие поступки? Ведь с таким сочетанием внешности, блестящего ума и манипуляторских способностей он мог найти себе применение где угодно.

Понять было сложно.

— Едем? — предложила Исабель. — Пока можете позвонить мужу и ввести его в курс дела. А потом подумаем, что изложить в письме, которое мы опустим в мешок.

Рахиль затрясла головой.

— Я не знаю. Я боюсь. Я вполне понимаю твои намерения, но не раздавит ли это похитителя окончательно? Не может ли он просто бросить свою затею и улизнуть? — Ее губы завибрировали. — А что тогда будет с моими детьми? Не скажется ли это каким-то образом на Магдалене и Самуэле? Возможно, он прирежет их или совершит еще что-нибудь ужасное. Ходят такие страшные слухи… — Из глаз ее потекли слезы. — А если он это сделает, что тогда сможем сделать мы, Исабель? Как мы тогда поступим, ответь мне?

28

— Черт возьми, Ассад, что стряслось в Рёдовре? Я никогда прежде не слышал, чтобы Антонсен так возмущался.

Ассад дернул стул.

— Карл, не принимай слишком близко к сердцу. Просто произошло недоразумение.

Недоразумение?! В таком случае можно сказать, что и Великая французская революция разразилась по чистому недоразумению.

— Тогда не объяснишь ли мне, каким образом это недоразумение вылилось в то, что два здоровых мужика покатились по полу датского отделения полиции, измолачивая друг друга в фарш?

— Куда?

— В фарш означает «в голову». Да ты и сам, будь неладен, в курсе, по каким именно частям тела ты колотил Самира Гази. Приди в себя, Ассад. Мне нужно членораздельное объяснение. Откуда вы друг друга знаете?

— А мы и не знакомы вовсе.

— Ай-ай, Ассад, так дело не пойдет. Абсолютно незнакомого человека никто не станет колотить ни с того ни с сего. Если тут замешана борьба за главенство в семье, или брак по принуждению, или чертовы понятия о чести, выкладывай все начистоту. Нам необходимо расставить все по местам, иначе тебе нельзя будет здесь работать. Не забывай, что Самир полицейский, а вот ты — нет.

Ассад наклонился в сторону Карла с печальным выражением лица.

— Я могу хоть сейчас уйти, если ты так хочешь.

— Я искренне надеюсь от твоего лица, что наша с Антонсеном старая дружба удержит его от мысли просить меня о таком решении. — Карл перегнулся через стол. — И все же, Ассад, когда я тебя о чем-то спрашиваю, ты должен отвечать. И, хочешь ты или не хочешь, я все равно чувствую, что здесь что-то нечисто. Возможно, настолько нечисто, что будет иметь более серьезные последствия для твоего пребывания в этой стране, чем потеря этой обалденно фантастической работы. Это, если хочешь знать, мое мнение.

— Тогда, может, установишь за мной слежку? — ответил он. Слово «обиженный» было бы чересчур мягким описанием его выражения лица.

— Тут есть какая-то связь с вашими прежними пересечениями? Например, в Сирии?

— Нет, не в Сирии. Самир — иракец.

— Значит, ты согласен с тем, что у вас с ним какие-то счеты? Но при этом вы друг с другом не знакомы?

— Да, Карл. Может, хватит расспросов?

— Возможно. Но если ты не желаешь, чтобы я расспрашивал о вашей с Самиром Гази стычке, тебе все-таки придется самому сказать на эту тему пару слов, которые успокоили бы меня. Кроме того, отныне при любых обстоятельствах держись от Самира подальше.

Ассад некоторое время сидел, уставившись перед собой, прежде чем кивнул.

— Я виноват в смерти одного из родственников Самира. Я не хотел, чтобы так вышло, Карл, поверь. Да-да, ведь тогда я не знал.

Карл на секунду закрыл глаза.

— То есть ты уже успел совершить преступление в Дании?

— Нет, Карл, я тебя гарантирую.

— Тебе, Ассад. «Я тебе гарантирую».

— Оʼкей, именно это я и делаю.

— Значит, все случилось уже давно?

— Да.

Карл кивнул. Может быть, когда-нибудь Ассад сам расскажет подробности.

— Никто не хочет взглянуть? — Ирса просочилась в дверь без предупреждения; в кои веки раз она выглядела весьма серьезно, протягивая им какую-то бумажку. — Пришло факсом из полиции Роннебю две минуты назад. Итак, вот как он выглядит.

Она выложила факс перед ними. Это не был фоторобот, похожий на те, что составляют, комбинируя между собой на компьютере различные фрагменты лиц. Это была чистая работа. Поистине хорошо проделанная — с тенями и прочими мелочами. Аккуратное цветное изображение мужского лица, которое в целом можно было назвать гармоничным, но при ближайшем рассмотрении все же выявлялись некоторые несоответствия.

— Он похож на моего двоюродного брата, — сухо заметила Ирса. — Свиновода из Рандерса.

— Именно таким я никак себе его не представлял, — признался Ассад.

Да и сам Карл тоже. Короткие бакенбарды. Темные усы, резко и аккуратно обнажавшие верхнюю губу. Волосы чуть светлее усов, с ровным пробором, густые брови, почти сходившиеся на переносице, чуть полноватые губы правильной формы.

— Нужно иметь в виду, что этот рисунок может довольно отдаленно напоминать оригинал. Помните, что Трюггве было всего тринадцать лет, когда все произошло, а с тех пор прошло почти столько же времени. К этому добавьте то, что мужчина стопроцентно изменился с тех пор. Но как бы вы определили возраст этого человека?

Они уже собирались высказать свои предположения, но Карл оборвал их.

— Присмотритесь повнимательнее. Усы, возможно, чуть старят его. Напишите свои варианты вот здесь.

Он вырвал два клочка бумаги из блокнота и протянул их своим помощникам.

— Только подумайте — он убил Поула Холта! — воскликнула Ирса. — Такое впечатление, будто он убил кого-то из наших знакомых.

Карл записал свое число и забрал две оставшиеся бумажки. На двух было написано двадцать семь, на третьем — тридцать два.

— Ассад, мы решили, что ему двадцать семь. Почему ты считаешь, что он старше?

— Исключительно на основании вот этого. — Он поднес палец к линии, косо протянувшейся над правой бровью. — Это отнюдь не морщинка, вызванная частым смехом.

Он указал на собственное лицо, широко улыбнувшись и продемонстрировав почти сомкнувшиеся уголки глаз.

— Посмотрите. Они тянутся прямо к щеке. А взгляните теперь.

Он вывернул рот уголками вниз и стал выглядеть так же, как выглядел только что при допросе Карла.

— Вот тут не появилась ли полоса? — Он указал на точку у брови.

— Ну да, однако ее не так просто заметить, — согласилась Ирса, копируя мимику Ассада и ощупывая кожу в непосредственной близости от бровей.

— Это потому, что я веселый человек. Чего не скажешь об убийце. С подобной морщинкой либо рождаются, либо она появляется, потому что человек мало радуется. И на проявление ее требуется время. Моя мать была не особо жизнерадостной, и у нее эта штука появилась в пятьдесят.

— Может, ты прав, а может, и нет, — подытожил Карл. — Но мы сошлись на том, что его возраст близок к нашим догадкам. Примерно так оценил его и Трюггве. Итак, сейчас, по-видимому, ему сорок — сорок пять лет, если он еще жив.

— А мы не можем отсканировать это изображение и немного состарить его? — предложила Ирса. — Компьютерная техника позволяет это сделать?

— Конечно. Но программа может пойти в неверном направлении, и портрет окажется еще более вводящим в заблуждение, чем сейчас. Давайте лучше оставим как есть. Довольно приятный мужчина. Типаж чуть привлекательнее среднестатистического, довольно мужественный вид. Но в то же время невыразительный и немного консервативный конторщицкий стиль.

— Мне кажется, он похож на солдата или полицейского, — добавила Ирса.

Карл кивнул. Этот тип мог быть кем угодно. Самый распространенный случай.

Он посмотрел на потолок, проклятая муха снова была тут как тут. Может, заставить ведомство потратиться на специальный противомушиный спрей? Разве это не окажется более предпочтительным, чем тратить на насекомое пулю?

Он поежился и остановил взгляд на Ирсе.

— Ты сделаешь копию фоторобота и разошлешь по всем полицейским округам. Не надо объяснять, каким образом?

Она пожала плечами.

— И еще, Ирса, прежде чем отправлять сообщение, дай мне посмотреть на текст.

— Какой текст?

Мёрк вздохнул. Во многих вещах Ирса была потрясающе способной, и все-таки она не Роза.

— Тебе нужно описать ситуацию. Сообщить о том, что мы подозреваем этого человека в совершении убийства, и о том, что мы хотели бы знать, если вдруг кому-то известно, что человек с такой внешностью когда-либо был замечен в том или ином противоправном действии.


— И что дальше, Карл? Какая тут связь, у тебя есть какие-нибудь предположения? — Ларс Бьерн нахмурил лоб и протянул начальнику отдела фото четырех Джанковичей.

— Что дальше? То, что, если вы намереваетесь и дальше расследовать ваши дела о поджогах, вам следует в регистре преступников поискать сербов с такими же кольцами, как у этих здоровяков. Возможно, кое-кого вам удастся отыскать в датских архивах, но, будь я на вашем месте, незамедлительно связался бы с полицией Белграда.

— Ты считаешь, что трупы, обнаруженные на пожарищах, принадлежат сербам, связанным с семьей Джанковичей, и что кольца указывают на эту родственную связь? — уточнил шеф.

— Именно так. И я полагаю, они чуть ли не родились с этими кольцами, если в мизинцевой кости даже наблюдаются некие искривления.

— Получается целый криминальный союз, — заключил Бьерн.

Карл взглянул на него с глуповатой улыбкой. Удивительная быстрота реакции для столь тяжкого понедельника.

Маркус Якобсен, сидящий рядом с Бьерном, жадно смотрел на пачку сигарет, лежащую на столе.

— Да, можно расспросить наших сербских коллег. Если дело и правда обстоит так, как ты предполагаешь, членом данного союза нужно было родиться. Тебе известно, кто сейчас заправляет этими предприятиями, выдающими займы? Четверых основателей уже нет в живых, насколько я понял.

— Ирса работает над выяснением этого вопроса. Теперь это акционерное общество, но мажоритариями по-прежнему являются люди с фамилией Джанкович.

— То есть сербская мафия, выдающая ссуды.

— Да. Нам известно, что погоревшие фирмы в тот или иной момент являлись должниками этой семейки. Чего мы не знаем, так это зачем было оставлять в огне трупы. И данный вопрос мы со всей деликатностью передаем вам. — Карл улыбнулся и протянул через стол еще одну фотографию. — А вот предполагаемый убийца Поула Холта и похититель его младшего брата. Прекрасный парень, правда?

Маркус Якобсен взглянул на фото, как на многие другие. В свое время он повидал фотографий убийц в избытке.

— Я так понимаю, Пасгорд сегодня совершил пару подвижек в этом деле, — сухо произнес Якобсен. — Все-таки хорошо, что вы получили небольшую подмогу.

Карл нахмурился. Черт его пойми, о чем он?

— Какие подвижки? — спросил он.

— А, он тебе еще не сообщил? Значит, сейчас он все излагает в рапорте.


Через двадцать секунд Карл появился в кабинете Пасгорда. Мрачная комнатка, которую фотография его небольшой семьи, состоявшей всего из трех человек, должна была делать светлее, но вместо этого лишь подчеркивала, насколько мало общего с домом имеет кабинет государственного служащего.

— Что происходит? — поинтересовался Карл, пока Пасгорд продолжал стучать по клавиатуре.

— Еще две минуты, и вы получите рапорт, после чего я развяжусь с этим делом.

Звучало уж как-то чересчур многообещающе, и тем не менее ровно через две минуты Пасгорд развернул офисное кресло и сказал:

— Ну вот, теперь можешь прочитать с экрана, прежде чем я выведу на печать. Так что исправь сам, если что-то покажется тебе недостаточно ясным.

Пасгорд и Карл пришли в префектуру примерно в одно и то же время, однако, несмотря на то, что Карл никогда не старался никому угодить, чаще всего именно ему доставались более выгодные задания. Выдающееся бельмо на глазу для такого жополиза, как Пасгорд.

А потому кислая улыбка Пасгорда являлась всего лишь легким отголоском невероятного умиротворения, разливающегося у него по внутренностям, пока Карл читал рапорт. Затем повернулся к нему.

— Хорошая работа, Пасгорд, — собственно, вот и все, что он сказал.


— Ассад, ты сегодня торопишься домой или сможешь поработать еще несколько часов?

Сто к одному, что он не посмеет отказать.

Ассад улыбнулся. Он явно воспринял это предложение как любезность. Теперь можно было продолжить работу с текстом. Все дискуссии о Самире Гази и реальном адресе проживания Ассада были заморожены.

— Ирса, поедешь с нами. Я отвезу тебя домой. Все-таки нам нужно проехать по этой дороге.

— Ну нет, только не через Стенлёсе, упаси боже. Я не хочу. Нет уж, я поеду на поезде. Я люблю ездить на поездах. — Она застегнула пальто и закинула на плечо аккуратную маленькую сумочку из имитации крокодиловой кожи. Ее одежда явно была инспирирована старыми английскими фильмами, как и коричневые дорожные туфли на массивных каблуках средней высоты.

— Сегодня ты не поедешь на поезде, Ирса, — констатировал Мёрк. — По дороге я собираюсь проинструктировать вас обоих, если вы не против.

С некоторой неохотой она залезла на заднее сиденье, почти как королева, которую поглотила привычная для нее карета, запряженная четверкой лошадей. Скрестила ноги и поставила сумочку на колени. Вскоре под пожелтевшей от сигаретного дыма крышей разлился аромат парфюма.

— Пасгорд получил ответ из Отделения аквабиологии, с чем связано несколько любопытных фактов. Во-первых, теперь достоверно определено, что чешуйки принадлежат сорту фьордовой форели, которую, как следует из названия, чаще всего вылавливают во фьордах на пограничной территории между пресной и морской водами.

— А слизь? — поинтересовалась Ирса.

— Возможно, от синих устриц или креветок. Точно не было установлено.

Ассад кивал с переднего пассажирского места, раскрыв первую страницу краксовской карты Северной Зеландии. Через мгновение он ткнул пальцем в середину обзорной карты.

— Ага, вот они. Роскиле Фьорд и Исефьорден. Ого! А я и не знал, что они сливаются у Хундестеда.

— Боооже, — донеслось сзади, — неужели вы собирались перебираться через каждый из них по отдельности? Вот уж вы бы измотались.

— Верно. — Карл бросил на нее взгляд в зеркало заднего вида. — Но у нас припасен знакомый моряк из местных, который как раз живет в Стенлёсе. Ассад, ты наверняка помнишь его по делу о двойном убийстве в Рёрвиге. Томасен. Тот, что знал отца убитых.

— А, точно. Его звали как-то на «К». У него еще такой огромный живот.

— Именно. Его зовут Клэс. Клэс Томасен из полицейского участка в Нюкёбинге. У него во Фредерикссунде пришвартована лодка, и он знает фьорды в округе, как карманы собственных штанов. Он проведет нас вокруг. У нас осталось несколько часов до того, как стемнеет.

— Так мы поплывем? — робко спросил Ассад.

— Да, нам это необходимо, если мы собираемся найти эллинг, расположенный у самой воды.

— Карл, я как-то не в восторге от этой затеи.

Мёрк предпочел не услышать этой реплики.

— Помимо указания на то, что это место обитания фьордовой форели, у нас есть дополнительная подсказка — нам следует вести поиски эллинга во фьордовых устьях. Хотя я и признаю это с большой неохотой, но Пасгорд проделал действительно отличную работу. Оставив аквабиологов работать с образцами, он с утра отправил бумагу в технический отдел, чтобы исследовать те тени, о которых упоминал Лаурсен. И, действительно, там обнаружились следы типографской краски. В ничтожно малом количестве, и всё же.

— Я думала, шотландцы проверили подобные вещи, — заметила Ирса.

— Ну, в первую очередь они изучили не столько саму бумагу, сколько написанные на ней буквы. Но когда технические специалисты в очередной раз проштудировали лист к сегодняшнему утру, оказалось, что остатки типографской краски разбросаны по всему куску.

— Просто краска, или там что-то написано? — не унималась Ирса.

Карл про себя улыбнулся. Однажды они с еще одним пареньком застряли на рыночной площади в Брёндерслеве, уставившись на отпечаток подошвы. Слегка смазанный дождем, он все же явно отличался от остальных. Они обнаружили, что по краю подошвы были вырезаны какие-то буквы, и лишь спустя некоторое время догадались, что отпечаток оставался на земле в зеркальном отражении. Там было написано: «ПЕДРО». Вскоре была выдумана история про то, что на машиностроительном заводе «Педерсхоб» один из рабочих опасался, что у него украдут единственную пару рабочих ботинок. И впредь, когда мальчишки запирали свою одежду в шкафчиках открытого бассейна на другом конце города, они всегда вспоминали о бедняге Педро.

Отсюда брал начало интерес Карла к детективным расследованиям, и вот теперь он в каком-то смысле вернулся к истокам.

— Типографская краска обнаружена в виде надписи в зеркальном отражении. Та бумага, в которой обнаружились рыбьи следы, — чистая. То есть, видимо, в течение некоторого времени на ней лежала газета, которая и успела «полинять».

— Бооже. — Ирса наклонилась вперед настолько, насколько могли позволить сложенные крест-накрест ноги. — И что там написано?

— Да оно нечитабельно, так как буквы слишком крупные, прочитать не получилось. Но, насколько я понял, они высказали догадку, что, по крайней мере, там было название газеты «Фредерикссунд Авис», являющейся, как я проверил, бесплатно распространяемым изданием.

Он рассчитывал, что в этом месте Ассад взорвется от восторга, но тот промолчал.

— Вы не поняли? Это же неимоверное сужение географии наших поисков, если допустить, что данный кусок бумаги хранился в пределах местности, где эту газету бесплатно опускают в почтовые ящики. В противном случае нам пришлось бы охватить всю береговую линию Северной Зеландии. Вы хоть представляете себе, сколько это километров?

— Нет, — сухо послышалось с заднего сиденья.

Он и сам не представлял.

Тут у Карла зазвонил мобильник. Он взглянул на дисплей и растаял.

— Мона, — произнес он совершенно преобразившимся тоном. — Я рад, что ты позвонила.

Отметил, что Ассад на соседнем сиденье приосанился. Возможно, он уже не считает своего шефа совершенно потерянным человеком.

Карл попытался пригласить ее куда-нибудь на вечер, но она звонила не ради этого. Ну, на этот раз он повел себя более галантно, заметила она и рассмеялась, от чего пульс Карла помчался галопом. В данный момент у нее в гостях один коллега, который с удовольствием поговорил бы с Карлом о его травмах.

Карл нахмурился. Ах вот как! Он бы с удовольствием поговорил? Какое собачье дело коллегам Моны до его травм? Он с таким усердием приберегал их для нее одной…

— Я отлично чувствую себя, Мона, так что это совсем ни к чему, — сказал он вслух и представил себе ее теплый взгляд.

Она вновь засмеялась.

— Да-да, насколько я могу слышать, твое настроение немного улучшилось после того, как мы провели вместе ночь, Карл, но ведь до этого тебе было совсем не здорово, правда? А я не могу быть твоей круглосуточной скорой помощью.

Мёрк приуныл еще больше. И вновь затрепетал от одной только мысли. Чуть не спросил у нее, почему, но сдержался.

— Хорошо, договорились. — Он чуть было не прибавил «моя милая», но заметил в зеркале заднего вида внимательный, пристальный взгляд Ирсы и овладел собой. — Твой коллега пускай приходит завтра. Но мы очень загружены, так что всего на минутку, ладно?

Они не договорились о встрече в домашней обстановке. Вот черт! Надо будет постараться уладить этот вопрос завтра. По крайней мере, он на это надеялся.

Захлопнув мобильник, Карл адресовал Ассаду натянутую улыбку. Глядя на свое отражение в зеркале не далее как утром, он ощущал себя настоящим Дон Жуаном. Сейчас же все было не настолько однозначно.

— О, Мона, Мона, Мона, когда придет тот день, когда я посмею взять тебя за руку! Когда мы сможем наконец укрыться где-нибудь вдвоем! — лилось сзади пение Ирсы.

Ассад встрепенулся. Если он вдруг не слышал раньше, как она поет, то для него настал момент истины. Ее голос во время пения представлял собой особую статью.

— А я и понятия не имел, — пробурчал Ассад. На секунду он обернулся назад и одобрительно покивал. Затем вновь притих.

Карл покачал головой. Идиотизм! Теперь Ирса в курсе дел с Моной, а значит, в курсе все. Возможно, не следовало брать трубку.

— Только подумайте, — вновь подала голос Ирса.

Карл посмотрел в зеркало.

— Подумать о чем? — он приготовился к контратаке.

— О Фредерикссунде. Представьте себе, что он убил Поула Холта неподалеку от Фредерикссунда! — Ирса уставилась перед собой.

Уфф, значит, шашни Карла с Моной уже вылетели у нее из головы. Да уж, он понимал, что она имеет в виду. Фредерикссунд находился неподалеку от места ее проживания.

Зло не делает различия между городами.

— Итак, теперь вы будете пытаться отыскать эллинг в устье одного из фьордов, — продолжала она. — Сама мысль о том, что все может оказаться правдой, ужасает. Но все-таки почему ты решил, что это место не лежит сильно южнее? Там тоже иногда читают местные газеты.

— Ты права. По той или иной причине газету могли забрать с собой из окрестностей Фредерикссунда. Но мы же должны с чего-то начать, и данный выбор вполне логичен. Правда, Ассад?

Его сосед промолчал. Вероятно, у него уже началось какое-то подобие морской болезни.

— Здесь! — скомандовала Ирса, показывая на тротуар. — Высади меня здесь.

Карл взглянул на навигатор. Осталось проехать всего ничего по улицам Бювай и Эйнар Тюгесенс Вай, и начнется Сандалпаркен, где она жила. Почему он должен остановиться именно тут?

— Ирса, всего несколько секунд, и мы будем на месте. Это меня нисколько не затруднит.

Он почувствовал, что она собирается вежливо отказаться. Наверняка скажет, что ей нужно заскочить в магазин, но ведь она вполне может отправиться за покупками и позже.

— Ирса, если ты не против, я на секунду зайду. Хочется поздороваться с Розой и перекинуться с ней парой слов. — Карл прекрасно видел, как лицо Ирсы нахмурилось, и повторил, лишая ее инициативы: — Всего на мгновение.

Мёрк остановился у дома номер 19 и выскочил из машины.

— Ассад, подожди меня здесь, — бросил он и открыл перед Ирсой дверь.

— Мне кажется, Розы нет дома, — предположила она, поднимаясь по лестнице, с выражением лица, которого он не замечал у нее прежде. Более мягкое и расслабленное, чем когда-либо. Чем-то оно напоминало лицо студента, покидающего экзаменационную аудиторию с зачетной оценкой.

— Постой тут, Карл, — попросила Ирса, отпирая дверь в квартиру. — Может, она еще не встала с постели. В последнее время у нее это часто.

Мёрк поглядел на дверную табличку, пока Ирса звала Розу. На табличке стояло одно слово: «Кнудсен».

Ирса крикнула в коридор еще несколько раз и вернулась к двери.

— Нет, Карл. Очевидно, ее нет. Может, вышла в магазин. Передать ей что-нибудь?

Карл слегка толкнул дверь, просунув ногу в прихожую.

— Да нет… Знаешь что, а напишу-ка я ей записку. У тебя не найдется клочка бумаги?

С опытом и сноровкой, натренированной годами, он все глубже вторгался в частные владения. Как улитка, неприметно перемещающаяся скользящими движениями. Невозможно было заметить ни единого отчетливого шага; оставалось лишь признать, что было преодолено расстояние во много метров и теперь этого человека просто так не выставишь вон.

— У нас тут некоторый беспорядок, — извинилась Ирса, не успевшая снять пальто. — Роза устраивает бедлам, когда у нее такое настроение. В особенности когда она целый день сидит одна.

Ирса оказалась права. Весь коридор был завален верхней одеждой, упаковками и стопками старых журналов.

Карл заглянул в гостиную. Если это комната Розы, то она далека от представлений Карла о том, как должно выглядеть жилище помешанной на хардкоре девицы с панковской шевелюрой и переполненной желчью. Нет-нет, если кто и отвечал за тутошнюю обстановку, это мог быть только типичный хиппи, только что вернувшийся из паломничества в Непал с полным рюкзаком всякого хлама. Карл не видел ничего подобного с момента связи с девушкой из Вро. Кадильницы, огромные стальные и медные блюда с изображениями слонов и всевозможных вуду-худу-фигурок. Батик на стенах, воловьи шкуры на стульях. Для полной телепортации в середину семидесятых не хватало только порванного в клочья американского флага. Все это изобилие было щедро приправлено жирным слоем пыли. Помимо стопок брошюр и журналов абсолютно ничто не свидетельствовало о том, что сестры Ирса и Роза являлись творцами этого анахронического бардака.

— Нуу, не такой уж тут и беспорядок, — протянул Карл, скользя взглядом по грязным тарелкам и пустым коробкам из-под пиццы. — А сколько у вас метров?

— Восемьдесят три. Помимо общей гостиной, у каждой есть своя комната. Но ты прав, здесь еще не очень запущено. Поглядел бы ты на наши комнаты.

Ирса рассмеялась, однако на самом деле скорее всадила бы ему в спину топор, чем позволила бы приблизиться к их сокровенным убежищам еще на десять сантиметров. Именно такое сообщение она только что послала ему невербальным способом. Его опыта общения с женщинами вполне хватало для успешной дешифровки.

Карл сканировал взглядом гостиную в попытке отыскать хотя бы несколько предметов, резко выделяющихся на общем фоне. Хочешь разоблачать человеческие тайны — всегда делай ставку на выделяющиеся вещи.

Он быстро нашел таковые. Лысая голова из пенопласта, на подобные обычно вешают шляпы или парики, и фарфоровая чаша, наполненная до краев пузырьками от пилюль. Мёрк на шаг приблизился, чтобы разглядеть названия препаратов и на чье имя они были выписаны, но тут появилась Ирса и протянула ему бумагу.

— Карл, можешь присесть сюда и написать свою записку. — Она указала на стул, свободный от грязной посуды. — Я передам ее Розе, когда она вернется.


— Да уж, Карл, у нас в запасе не более полутора часов. Так что в следующий раз постарайтесь приехать пораньше.

Карл кивнул Клэсу Томасену и уставился на Ассада, сидевшего на лодочном кокпите, словно мышь, загнанная в угол. В ярко-красном спасательном жилете он выглядел совершенно беспомощным, как нервный ребенок в преддверии первого школьного дня. Абсолютно не надеясь на то, что полноватый пожилой шкипер, попыхивающий курительной трубкой и лихо крутящий штурвал, каким-то образом сможет спасти его от верной смерти, наверняка уготованной ему пятисантиметровыми волнами.

Карл опустил глаза на карту, лежащую под пластиком.

— Полтора часа, — повторил Клэс Томасен. — А что конкретно мы ищем?

— Нам нужен эллинг, стоящий у самой воды, однако он может быть изолирован от общедоступных путей, и его, возможно, почти нельзя разглядеть со стороны моря. Думаю, в первую очередь нам стоит пройти от моста Кронпринца Фредерика до Кульхусе. Как ты считаешь, мы можем успеть больше?

Полицейский в увольнении выпятил нижнюю губу и задержал на ней трубку.

— Мы ведь с вами не на скоростном катере, а на корабле тихоходном и преисполненном достоинства, — пробурчал он. — Всего семь узлов в час. Но я думаю, нашего приятеля это вполне устраивает. Что скажешь, Ассад? Как там дела?

В данный момент обычно очень смуглая кожа Ассада приобрела такой вид, словно он окунулся в перекись водорода. Путешествие давалось ему нелегко.

— Ты говоришь, семь узлов. Это около тринадцати километров, так? — уточнил Карл. — Значит, мы не успеем добраться до Кульхусе и вернуться засветло. А я надеялся, что мы доплывем до противоположной стороны Хорнсхерреда, до самого Орё и обратно.

Томасен покачал головой.

— Я могу попросить свою жену подобрать нас в Дальбю Хусе на другом берегу, но дальше мы не успеем. Да и то последнюю часть пути придется преодолевать в сумерках.

— А как же лодка?

Клэс пожал плечами.

— Пустяки. Если мы сегодня не найдем то, что надо, завтра я могу ради удовольствия отправиться дальше. Ты ведь знаешь: старый полицейский не ржавеет от встречного ветра.

Видимо, он сам придумал эту поговорку.

— Еще кое-что, Клэс. Два брата, сидевшие в этом эллинге, слышали какое-то низкочастотное жужжание. Похожее на звук ветряной мельницы или нечто подобное. Это тебе ни о чем не говорит?

Томасен вытащил трубку изо рта и посмотрел на Карла глазами английской легавой.

— Тут много судачили по поводу того, что местные прозвали инфразвуком. Все сходится, раз эта дискуссия началась еще в середине девяностых.

— И что за инфразвук?

— Именно какое-то жужжание. Очень низкий и очень назойливый звук. Долгое время думали, что источником является завод Стольвэльсе в Фредериксвэрке, но вскоре его реабилитировали, так как на некоторое время завод закрылся, а звук не прекратился.

— Завод Стольвэльсе… Он, случайно, находится не на полуострове?

— Да, конечно, но инфразвуки могут фиксироваться на большом расстоянии от источника. Некоторые утверждают, что звук ощущается чуть ли не в двадцати километрах. По крайней мере, жалобы поступали и из Фредериксвэрка, и из Фредерикссунда, и даже с другого берега фьорда из Йэгерсприса.

Карл уставился на воду, приобретшую пятнистую раскраску от капель дождя. Все вместе складывалось в ужасную картину. Дома, расползшиеся по густым зарослям, скрытые буйной растительностью и густыми лугами. Молчаливые лодки на неподвижной воде. Чайки, сбивающиеся в стаи, когда их оказывалось довольно много. И весь этот сырой приторный пейзаж на фоне непонятного низкого жужжания. За фасадами этих прелестных домиков живет какой-то спятивший народ.

— Если неизвестен источник звука и ареал его распространения, то нам ни к чему заострять на нем внимание, — заметил Карл. — Я собирался исследовать расположение ветряков на данной территории, но весь вопрос в том, идет ли в принципе речь о ветряке. Многое свидетельствует о том, что подобные ветряки в те дни в Дании простаивали. Как-то все затруднилось.

— Может, тогда отправимся по домам? — послышалось из каюты.

Карл в очередной раз посмотрел на Ассада. Неужели это тот самый человек, который опрокинул на пол и измял Самира Гази, тот, который способен пинком вышибить дверь и который однажды спас Карлу жизнь? В таком случае за последние пять минут он сильно деградировал.

— Ассад, тебя тошнит? — спросил Томасен.

Ассад покачал головой. Это демонстрировало, сколь мало знал он о страдающих морской болезнью и об их маленьких радостях.

— Вот, — Карл протянул ему один из биноклей. — Дыши ровно и следи за движением лодки. Постарайся разглядеть береговую линию.

— Я не встану со скамейки.

— Хорошо. Ты можешь смотреть на берег сквозь стекло.

— Я думаю, вы спокойно можете пропустить береговую линию в этом месте, — сказал Томасен, направляя лодку прямо к центру фьорда. — Здесь небольшой песчаный пляж, а поля иногда подходят вплотную к воде. Если мы хотим удачных поисков, нам стоит подобраться поближе к Нордсковену. Вот здесь густой лес примыкает к морю, но там тоже живет много народу, так что сомневаюсь, что и в этой части лодочный домик может скрыться от посторонних глаз.

Он указал на проселочную дорогу, тянувшуюся строго по линии с севера на юг по восточному берегу фьорда. Городки сменялись плоскими сельскими пейзажами, а те, в свою очередь, — вновь городками. По крайней мере, на этой стороне фьорда едва ли мог скрываться убийца Поула Холта.

Карл взглянул на карту.

— Если придерживаться утверждения о том, что фьордовая форель водится вблизи фьордовых устьев, и место не находится здесь, в Роскиле Фьорде, видимо, его следует искать на другой стороне Хорнсхерреда в Исефьордене. Но где именно? Судя по карте, не могу сказать, что вариантов много. По берегам сплошняком тянутся сельскохозяйственные угодья. Где тут втиснуться лодочному сарайчику? И на другом берегу в окрестностях Хольбэксидена или у Одсхерреда — навряд ли, так как в таком случае путь от места похищения в Баллерупе займет гораздо больше часа. — Он вдруг засомневался. — Или я ошибаюсь?

Томасен пожал плечами.

— Не-ет, не думаю. Как раз около часа и будет.

Карл сделал глубокий вдох.

— Тогда остается надеяться, что теория о местной газете, «Фредерикссунд Авис», верна, иначе нам придется очень-очень непросто.

Он сел на скамью рядом со страдающим Ассадом, дрожащим мелкой дрожью, с серо-зеленым лицом. Его двойной подбородок непрерывно сотрясался от приступов тошноты, но бинокль оставался плотно прижатым к глазницам.

— Напои его чаем, Карл. Моя жена расстроится, если его стошнит на сиденье.

Карл пододвинул корзину и без вопросов налил чаю.

— Держи, Ассад.

Тот чуть отстранил бинокль, взглянул на чай и покачал головой.

— Карл, меня не вырвет. Все, что у меня отрыгивается, я снова глотаю.

Карл вытаращил глаза.

— Да-да, так же поступают, когда едут на дромадерах по пустыне. В той местности желудку тоже приходится несладко. А если тебя вырвет, ты потеряешь много жидкости. В пустыне это глупо. Вот так…

Карл похлопал его по плечу.

— Хорошо, Ассад. Только не забывай об эллинге. Чтобы я мог заниматься своими делами.

— Я даже не пытаюсь разглядеть эллинг, ибо мы все равно его не найдем.

— В каком смысле?

— Я думаю, он очень хорошо спрятан. И не обязательно между деревьями. Он вполне может оказаться под каким-нибудь земляным или песчаным холмом, или под домом, или у зарослей кустарника. Он ведь не такой уж высокий, не забывай.

Карл вооружился вторым биноклем. Его коллега пребывал в не совсем здравом уме. Что ж, придется поработать самому.

— Но если ты высматриваешь не сарай, то что, Ассад?

— То, что жужжит. Ветряк или еще что-нибудь. В общем, то, что может издавать такой жужжащий звук.

— Это нереально.

На мгновение Ассад посмотрел на него так, словно неимоверно утомлен его обществом. Затем обильно срыгнул, так что Карл на всякий случай немного отступил. Разделавшись с очередной порцией, поступившей из желудка, он произнес почти шепотом:

— Карл, ты знал, что рекорд по сидению прислонившись спиной к стене составляет двенадцать с чем-то часов?

— Нет… — Мёрк почувствовал, как весь превратился в вопросительный знак.

— А знал ли ты, что рекорд по неподвижному стоянию составляет семнадцать лет и два месяца?

— Не может быть!

— И тем не менее. Его поставил индийский гуру, он стоял даже по ночам во сне.

— A-а. Нет, Ассад, я этого не знал. А что ты хотел этим сказать?

— Всего лишь то, что некоторые вещи кажутся сложнее, чем есть на самом деле, а некоторые — проще.

— Ну?! И?

— Значит, мы найдем источник жужжания, и больше не будем обсуждать.

К черту доводы.

— Ну ладно. И все-таки я не верю в то, что он простоял семнадцать лет, — не унимался Карл.

— Оʼкей. А знаешь что, Карл? — Ассад серьезно посмотрел на него и срыгнул опять.

— Нет.

Ассад приблизил бинокль к глазам.

— Это твое дело.


Они прислушивались — и слышали жужжание моторных лодок и рыбацких трейлеров, мотоциклов, проносящихся по проселочным дорогам, одномоторного самолета, производящего аэросъемку территории, чтобы налоговые органы могли обосновать местному населению новые поборы и таксы. Но ничего похожего на непрерывный звук, как и ни единого звука, который мог бы возмутить Союз Борцов с Инфразвуками.

Супруга Клэса Томасена подобрала их в Хунестеде, а сам Томасен пообещал спрашивать у всех подряд, не знают ли они поблизости домика, похожего на описываемый. Лесник из Нордсковена был на очереди первым, заверил он, затем шли разные морские клубы. Лично он намеревался продолжить поиски на следующий день, ибо как раз обещали солнечную и сухую погоду.

Ассад все еще выглядел не лучшим образом, когда они отправились к югу на машине.

В подобной ситуации можно было понять жену Томасена. Сам Карл тоже хотел бы избежать рвотных масс на чехлах своего автомобиля.

— Скажи, если почувствуешь, что тебя вот-вот стошнит. Хорошо, Ассад?

Тот кивнул с отсутствующим видом. Видимо, он не вполне владел собой.

Карл повторил свою просьбу, когда они проезжали Баллеруп.

— Может, мне стоит немного передохнуть, — отозвался Ассад спустя несколько минут.

— Хорошо. Подождешь меня пару минут, пока я выполню кое-какое поручение? Нам придется проехать через Хольте. А потом я отвезу тебя прямо домой.

Ответа не последовало.

Карл посмотрел на дорогу. Уже стемнело. Вопрос заключался в том, пожелают ли вообще его впустить.

— Понимаешь, я хотел бы навестить мать Вигги. Я договорился с Виггой. Ты не против? Она живет недалеко в доме престарелых.

Ассад кивнул.

— Я и не знал, что мать Вигги жива. Как она? Симпатичная?

Ответить на этот вопрос, при всей его незамысловатости, оказалось настолько непросто, что Карл почти проехал на красный светофор у Багсвэрд Ховедгэде.

— Карл, когда ты вернешься, не мог бы ты высадить меня на остановке? Все-таки тебе нужно в северном направлении, а отсюда ходит автобус прямо до моей двери.

Да уж, Ассад прекрасно справлялся с сохранением анонимности — как собственной, так и своей семьи.


— Нет, вы не можете посетить фру Альсинг сейчас, для нее это слишком позднее время. Приходите завтра до двух, а лучше всего около одиннадцати, в это время она наиболее бодрая, — ответил ночной сторож.

Карл извлек свой полицейский значок.

— Я пришел не только по личному делу. Это мой помощник Хафез эль-Ассад. Мы отнимем не больше минуты.

Социальный работник с удивлением взглянул на значок, а затем на существо, которое стояло рядом с Карлом, слегка покачиваясь. Подобные посетители вряд ли являлись привычными для персонала Баккегордена.

— Но я полагаю, сейчас она спит. В последнее время она часто недосыпает.

Карл взглянул на часы. Десять минут десятого. Для матери Вигги это почти что начало дня — что ему тут вешают лапшу на уши? Работа официанткой в копенгагенских ночных заведениях на протяжении более пятидесяти лет не может пройти даром. Нет уж, до такой степени выжить из ума она бы никогда не смогла.

Вежливо, но все же неохотно их провели вниз к жилым комнатам и оставили перед дверью Карлы Маргреты Альсинг.

— Когда соберетесь уходить, сообщите, — сказала сотрудница. — Персонал находится вон там.

Они застали Карлу в море шоколадных конфет и заколок. С длинными растрепанными седыми волосами, в небрежно накинутом кимоно, она напоминала голливудскую актрису, чья карьера не оправдала ее собственных ожиданий. Карла сразу узнала Карла и артистично откинулась назад, успев произнести его имя и сказать о том, как чудесно, что он стоит перед ней. У Вигги манеры взялись не с потолка.

Ассада она не удостоила даже взглядом.

— Кофе? — предложила Карла и плеснула из чайника без крышки в чашку, явно использованную по назначению не раз и не два. Карл огородил себя, но понял всю опрометчивость своего поступка. Тогда он обернулся к Ассаду и протянул чашку ему. Если кому-то сейчас и нужен был холодный настоявшийся кофе, то именно ему.

— Ну, тут приятно, — заметил Карл и оглядел мебельный пейзаж. Золоченые рамы, мебель красного дерева, кованые украшения и парча. Во всем этом никогда не было недостатка в высокопарной сфере деятельности Карлы Маргреты Альсинг. — На какие занятия вам хватает времени? — поинтересовался он, приготовившись прослушать лекцию о том, как трудно стало читать и насколько дурными стали телевизионные передачи.

— На какие занятия? — В ее взгляде появилось отстраненное выражение. — Да, помимо того, чтобы периодически видоизменять вот это…

Она остановилась посреди предложения, пошарила у себя за спиной под подушкой и извлекла оттуда оранжевый фаллоимитатор со множеством мыслимых и немыслимых нашлепок.

— …скоро можно будет вообще ни черта не делать.

Карл хорошо слышал, как позади него задрожала чашка у Ассада в руках.

29

С каждым часом силы постепенно уходили. Она пыталась кричать во все горло, когда смолк звук автомобильного мотора, однако после каждого опустошения легких вновь набрать в них воздух оказывалось все сложнее. Коробки были слишком тяжелыми. Мало-помалу дыхание становилось все более поверхностным.

Она немного повернула правую руку перед собой и слегка поскребла ногтями коробку у своего лица. Один лишь звук шуршащей бумаги давал какую-то надежду. Значит, хоть что-то она еще могла.

Она пролежала так несколько часов, и сил на крик совсем не осталось. Теперь нужно было просто выжить.

Возможно, он еще сжалится над ней.

Спустя пару часов она в подробностях воскресила в памяти ощущение, когда тебя вот-вот задушат. Тут смешивались чувство паники и бессилия и в некоторой степени также облегчение. Не менее десяти раз в жизни она испытала это ощущение. Легкомысленный и недалекий отец усаживался на нее, когда она была совсем крошкой, лишая ее воздуха.

— Ты сможешь освободиться? — всякий раз смеялся он. Для него это было просто игрой, но для нее — настоящим кошмаром.

Она любила своего отца, поэтому никогда не протестовала.

И вдруг в один прекрасный день он исчез. Игры кончились, но облегчение осталось. «Сбежал с какой-то бабенкой», — сказала тогда мать. Ее замечательный, милый папа сбежал с бабенкой. Теперь он возился с другими детишками.

Повстречав своего будущего мужа, она растрезвонила всем и каждому, что он напомнил ей отца.

— Вот уж чего ни в коем случае тебе не пожелаю, Миа, — ответила на это ее мать.

Слово в слово.


Теперь, пролежав целые сутки парализованная коробками, она знала, что умрет.

Она слышала его шаги по ступенькам. Он немного постоял перед дверью в комнату, прислушиваясь, а затем ушел.

Надо было простонать, подумала она. Возможно, в этом случае он решил бы положить всему конец.

Левое плечо совсем перестало болеть. Как и рука, она онемела. Но бедро, на которое приходился основной вес, причиняло ей мучения каждую секунду. В первые часы она обильно потела, охваченная приступом клаустрофобии, но сейчас потеть перестала. Единственной телесной жидкостью, которую она могла зафиксировать, была тонкая струйка теплой мочи, стекавшая по бедру.

Так она и лежала, в луже собственной мочи, пытаясь хоть немного повернуться, чтобы давление на правую коленку, на которой стояли коробки, перераспределилось на бедро. Это ей не удалось, но появилось остаточное ощущение. Точно как в тот раз, когда она сломала руку и имела возможность почесать только внешнюю сторону гипса.

И она принялась думать о днях и неделях, когда они с мужем были счастливы вместе. Первое время, когда он стоял перед ней на коленях и ласкал так, как она желала.

И вот он ее убил. Просто так убил, бесчувственно и без малейшего колебания.

Сколько раз он убивал людей прежде? Она не знала.

Она ничего не знала.

Она сама была ничто.

«Кто вспомнит обо мне, когда я умру?» — подумала она и распрямила пальцы на правой руке, как будто собиралась приласкать своего малыша. Бенджамин не в счет, он еще слишком мал. Конечно, мама. А спустя десять лет, когда мамы уже не будет в живых? Кто же вспомнит обо мне? Никто, кроме того, кто отнял у меня жизнь? Никто, кроме него. Да еще, может, Кеннета.

Помимо самого факта смерти, это было хуже всего. Именно эти мысли заставили ее попытаться сглотнуть, несмотря на пересохший рот, заставили ее истерзанную диафрагму сотрясаться в бесслезных рыданиях.

Всего через несколько лет ее позабудут.


Изредка звонил мобильник. Виброзвонок в заднем кармане давал ей надежду.

После того как звонок замолкал, она в течение часа или двух лежала и прислушивалась к звукам с улицы. А вдруг внизу стоит Кеннет? Вдруг он заподозрил неладное? Он ведь должен был почувствовать. Он же видел, какая дрожь ее охватила, когда они виделись в последний раз.

Она немного поспала и, дернувшись, проснулась, совершенно не чувствуя своего тела. Осталось только лицо. Теперь она вся превратилась в лицо. Сухие ноздри, зуд вокруг глаз, моргание в сумраке. Вот все, что от нее осталось.

Затем она осознала, от чего именно она проснулась. Это был Кеннет или всего лишь ее сон? Она закрыла глаза и внимательно прислушалась. Кто-то находился в доме.

Задержав дыхание, она снова принялась слушать. Ну да, это Кеннет. Она открыла рот, совершая вдох. Он стоял под окном у входной двери и кричал. Звал ее по имени, так что его слышал весь квартал, и она почувствовала, как улыбка растягивает ее губы, и собрала все оставшиеся силы для самого последнего, спасительного крика. Крика, который призовет к действию стоявшего внизу солдата.

И она закричала так сильно, как только могла.

И настолько беззвучно, что даже сама ничего не услышала.

30

Солдаты приехали в поцарапанном джипе поздним вечером, и один из них прокричал, что местные последователи Доу[31] спрятали оружие в сельской школе, и она должна показать, где именно.

У них была лоснящаяся кожа, и они остались непроницаемо холодны к ее уверениям о том, что она не имеет никакого отношения к режиму Самуэла Доу и знать не знает ни о каком оружии.

Рахиль, а точнее Лиза, как звали ее тогда, и ее возлюбленный слышали выстрелы в течение всего дня. Ходили слухи о том, что арьергард тейлоровских «гориллос» шел в кровавое и мощное наступление, поэтому они уже приготовились к бегству. Кто захочет дожидаться, чтобы узнать, пощадит ли новый кровожадный режим людей с их цветом кожи?

Возлюбленный отправился на второй этаж за охотничьим ружьем, и солдаты кинулись на нее, когда она попыталась вынести несколько школьных книг в пристройку. В тот день погорело много домов, она лишь хотела обезопасить себя.

А они оказались тут как тут, те, что весь день напролет убивали и убивали, желающие освободиться от мучительных разрядов, наэлектризовавших их тела.

Они перекинулись парой реплик, которых она не поняла, но язык взглядов был красноречивее. Она оказалась в неправильном месте. Слишком молодая и слишком доступная девушка в пустом школьном кабинете.

Изо всех сил она отпрыгнула в сторону и вскочила на подоконник к открытому окну, где и была схвачена за локти. Они втащили ее обратно и несколько раз как следует пнули ногами, пока она не затихла, лежа на полу.

Какое-то мгновение перед ее лицом мелькали три головы, а затем сверху навалилось два тела.

Чувство собственного превосходства и самоуверенность заставили третьего солдата отставить к стене свой «Калашников», пока он помогал двум товарищам раздвигать ей ноги. Они зажимали ей рот и по очереди вторгались в ее плоть, не переставая истерично хохотать. Она конвульсивно втягивала воздух через слипшиеся ноздри и в какой-то момент услышала, как в соседней комнате вздыхает ее парень. Она опасалась за него. Боялась, что солдаты его услышат и совершат скорую расправу.

Но он стонал совсем тихо. Помимо стонов, не проявляя никакой реакции.

Когда пять минут спустя она лежала на пыльном полу, уставившись на доску, где они всего два часа назад писали предложения «я умею прыгать», «я умею бегать», ее любимый скрылся вместе со своим оружием. Хотя ему не составило бы труда пристрелить потных вояк, валявшихся с расстегнутыми ширинками рядом с ней и пытающихся отдышаться.

Ее парень был рядом, когда все было хорошо. Когда жизнь шла сама собой и ярко светило солнце. Но не тогда, когда она волочила искромсанные тела на свалку и прикрывала их пальмовыми листьями или когда отмывала стены от остатков плоти и крови.

В том числе и поэтому ей надо было уходить.

Все случилось за день до того, как она открылась Богу и искренне раскаялась в своем грехе. Но обещания, данного ей самой себе в тот вечер, когда она стянула с себя одежду и сожгла ее, в тот вечер, когда до боли отмывала свое лоно, она не забыла никогда.

Если Дьявол еще когда-нибудь попадется на ее пути, она возьмет все в свои руки.

И если при этом ей придется нарушить заповедь Господа, пусть это останется между ней и Им.


Пока Исабель давила на педаль газа и переключала взгляд между дорогой, навигатором и зеркалом заднего вида, Рахиль перестала потеть. Ее губы больше не дрожали. Биение сердца пришло в норму. В какой-то миг она припомнила, каким образом страх может перейти в гнев.

Ужасное воспоминание о дьявольском дыхании и пожелтевших глазах солдат НПФЛ, не знавших пощады, поселилось в ней и заставило крепко сжать челюсти.

Она смогла действовать тогда — значит, сможет и теперь.

Повернувшись к Исабель, Рахиль сказала:

— После того, как мы передадим вещи Йошуа, я сяду за руль. Исабель, ты согласна?

Та покачала головой.

— Не надо, Рахиль, моя машина тебе незнакома. Тут куча всего вышедшего из строя. Фары. Ручной тормоз слабенький. Автомобиль в целом очень чуткий.

Она назвала еще какие-то неисправности, но для Рахили это не имело значения. Возможно, Исабель просто не верила в то, что эта святая, сидящая рядом, способна подменить ее за рулем. Что ж, значит, скоро она поумнеет.

Они встретились с Йошуа на перроне в Оденсе, он весь посерел и выглядел довольно жалко.

— Мне не нравится ваш план!

— Понимаю, Йошуа, но Исабель права. Мы так и поступим. Он должен знать, что мы дышим ему в спину. У тебя с собой навигатор, как мы договаривались?

Он кивнул и посмотрел на нее покрасневшими глазами.

— Мне насрать на деньги.

Она решительно взяла его за руку.

— Деньги тут ни при чем. Больше ни при чем. Ты просто последуешь его инструкциям. Когда он мигнет стробоскопом, выбросишь мешок, а деньги оставишь в спортивной сумке. А мы тем временем будем, насколько удастся, следовать за поездом. Тебе не нужно ни о чем думать, просто ориентируй нас о местоположении состава, когда мы будем звонить, хорошо?

Он кивнул, но в душе явно так и не согласился.

— Отдай мне сумку с деньгами, — сказала Рахиль. — Я тебе не доверяю.

Йошуа покачал головой. Значит, она была права. Она знала заранее.

— Отдай их мне, — закричала Рахиль, но он все равно отказался.

Тогда она отвесила ему пощечину, звонкую и ощутимую, прямо под правый глаз, и выхватила сумку. Прежде чем он успел понять, что произошло, сумка была передана в руки Исабель.

Затем Рахиль схватила пустой мешок и бросила в самый низ рубашку с волосами, принадлежавшую похитителю. Амбарный замок и письмо, написанное Йошуа, положила сверху.

— Вот. И сделай так, как мы договорились. Иначе мы больше не увидим детей. Поверь мне, я знаю.


Ехать наравне с поездом оказалось сложнее, чем думала Рахиль. Преимущество сохранялось на выезде из Оденсе, однако уже у Лангескоу они начали отставать. Оповещения Йошуа были беспокойными, и комментарии Исабель во время сопоставления по GPS положения автомобиля с местонахождением поезда становились все более нервными.

— Давай поменяемся местами, Рахиль, — проквакала Исабель, — у тебя не хватает нервов.

Редко когда слова оказывали настолько молниеносное воздействие на Рахиль. Она со всей силы вдавила педаль газа в пол, и примерно через пять минут стучащий мотор находился на пределе своих возможностей, только его звук и можно было слышать.

— Я вижу поезд! — с облегчением крикнула Исабель в месте, где шоссе Е 20 пересекалось с железнодорожной веткой.

Она взяла мобильный телефон, и уже через несколько секунд на другом конце послышался голос Йошуа.

— Йошуа, смотри налево, мы чуть впереди. Но на следующем участке автодорога делает большой крюк, так что скоро впереди окажешься ты. Мы попробуем нагнать состав ближе к мосту, но это будет непросто. Тем более что нам еще предстоит преодолевать шлагбаум при выезде с моста. — Несколько секунд слушала его комментарии. — Он тебе не звонил? — спросила она, прежде чем отключить связь.

— Что он ответил? — переспросила Рахиль.

— Он еще не разговаривал с преступником. Но не похоже, что Йошуа в нормальном состоянии, Рахиль. Он отказывается верить в то, что мы успеем. Он пробурчал что-то насчет того, что, может, и неважно, успеем мы или нет. Только бы похититель понял наше письменное послание.

Рахиль поджала губы. Неважно, считает он. Абсолютно неважно. Они обязаны оказаться там, когда свет стробоскопа, который включит преступник, озарит поезд. Они обязаны быть там, чтобы этот негодяй, похитивший ее детей, понял, на что она готова пойти.

— Рахиль, ты молчишь, — прервала ее мысли Исабель, сидевшая рядом, — но ведь он сказал правду. Мы не успеваем. — Женщина за рулем вновь вперилась глазами в спидометр. Прибавлять газ уже не было никакой возможности. — А что ты собираешься делать на мосту через Большой Бэльт, Рахиль? Там полно камер и движение очень плотное. И что делать, когда на противоположном берегу нам придется стоять в очереди на оплату проезда?

Рахиль молча обдумывала вопросы, не переставая мигать дальним светом на полосе обгона.

— Тебе не стоит беспокоиться об этом, Исабель, — наконец произнесла она.

31

Исабель охватил страх. Страх от безумной езды Рахили и собственного тотального бессилия как-то повлиять на нее.

Всего каких-то две-три сотни метров, и они окажутся перед шлагбаумом контрольного поста на выезде с моста через Большой Бэльт, а Рахиль все не снижала скорость. Через пару секунд им нужно ехать не более тридцати километров в час, а сейчас на спидометре сто пятьдесят. Впереди с грохотом рассекал ландшафт поезд, в котором ехал Йошуа, и женщина намеревалась догнать его.

— Надо снижать скорость, — крикнула она, когда перед ними возникли платежные терминалы. — ТОРМОЗИ!

Но Рахиль сидела, крепко сжав руль, и пребывала в собственном мире. Она должна была спасти своих детей.

А что произойдет помимо этого, ей было неважно.

Они увидели, как постовые из терминала для грузового транспорта отчаянно им жестикулируют, несколько машин впереди резко свернули в сторону.

С жутким грохотом они протаранили шлагбаум; в облаке обломков женщин откинуло в сторону, а затем вперед на лобовое стекло.

Будь ее старичок «Форд Мондео» на пару лет помоложе или хотя бы подвергнись он модернизации, бросок туловищ вперед был бы остановлен подушками безопасности. «Они неисправны. Может, стоит заменить?» — спросил у нее механик, но это было непомерно дорого. Долгое время Исабель жалела, что отказалась, но точно не сейчас. Если бы подушки мгновенно надулись перед их лицами при такой скорости, пришлось бы совсем худо. Теперь же единственным напоминанием о непозволительной порче государственной собственности являлась вмятина на радиаторе да уродливая трещина, медленно распространившаяся вдоль всего лобового стекла.

Позади развернулась кипучая деятельность. Если еще не успели известить полицию о том, что автомобиль, зарегистрированный на ее имя, снес шлагбаум у моста через Большой Бэльт, значит, кто-то спал как убитый.

Исабель тяжко вздохнула и в очередной раз набрала номер Йошуа.

— Мы только что проехали мост! А вы где?

Он сообщил им координаты по GPS, которые она сравнила с их собственным местонахождением. Совсем близко.

— Мне как-то не по себе, — признался Йошуа. — Мне кажется, мы делаем что-то не так.

Она постаралась успокоить его, насколько могла, но, кажется, это не сильно помогло.

— Звони, когда заметишь свет стробоскопа, — сказала Исабель и захлопнула мобильник.

Слева прямо перед съездом под номером 41 они увидели поезд. Жемчужная цепочка огоньков, скользящая по темному ландшафту. Там, в третьем вагоне сидел человек, чье сердце пребывало в сильнейшем стрессе.

Когда уже наконец Дьявол, будь он проклят, выйдет на связь с ними?

Исабель прижимала к себе телефон, пока они с шелестом преодолевали участок автобана между Хальссковом и съездом номер 40. Никакого голубого мерцания не было и в помине.

— Полиция остановит нас у Слэгельсе, можешь не сомневаться, Рахиль. Зачем ты снесла шлагбаум?

— Сейчас ты видишь вон там наш поезд. Но не видела бы, снизь я скорость и остановись хотя бы на двадцать секунд. Вот зачем!

— В данный момент я не вижу поезда. — Исабель посмотрела на карту, лежащую у нее на коленях. — К черту, Рахиль! Состав делает крюк и заезжает в Слэгельсе. Если убийца станет давать условленный знак на участке между Форлевом и Слэгельсе, у нас не будет ни единого шанса. Если только мы не съедем с автобана СЕЙЧАС ЖЕ!

Рывок, и съезд номер 40 остался далеко позади. Исабель завертела головой, кусая губы.

— Рахиль, если это то, что я думаю, вероятно, через мгновение Йошуа увидит сигнальный свет. Осталось три пересечения железнодорожных путей с проселочными дорогами, прежде чем покажется Слэгельсе. Прекрасное место для скидывания мешка. Однако прямо сейчас мы не можем покинуть автобан, ведь мы только что проехали мимо съезда.

Она видела, что вновь задела Рахиль за живое. Во взгляде Рахили опять появилось отчаяние. И явно в последнюю очередь она хотела бы услышать звонок телефона в следующие несколько минут.

Вдруг она резко затормозила и свернула на обочину.

— Я дам задний ход.

Она совсем сошла с ума? В глазах Исабель появилась готовность к катастрофе, она пыталась привести пульс в норму.

— Послушай, Рахиль, — как можно спокойнее начала она. — Йошуа справится один. Нам необязательно присутствовать при моменте сброса мешка. Йошуа прав. Мерзавец все равно свяжется с нами, увидев, что именно лежит в мешке, — говорила Исабель. Но Рахиль не реагировала на слова. У нее в голове был совсем иной план, и Исабель ее понимала.

— Я сдам задним ходом по обочине, — повторила Рахиль.

— Не делай этого.

Она не слушала.

Исабель вывернула ремень безопасности и обернулась назад. Ей в лицо понеслись тысячи автомобильных фар.

— Ты обезумела, Рахиль? Ты убьешь нас. Как это поможет Магдалене и Самуэлю?

Но Рахиль не отвечала. Она молча слушала звук визжащего двигателя и задним ходом летела по обочине.

В этот момент Исабель разглядела синие огни, поднявшиеся над цепочкой холмов в четырех-пяти сотнях метров позади.

— СТОП! — закричала она, и Рахиль отпустила педаль газа.

Рахиль подняла взгляд на синий свет и тут же осознала всю проблему. Коробка передач отчаянно сопротивлялась, когда она прямиком переключилась с задней скорости на первую. За считаные секунды они разогнались до ста пятидесяти километров.

— Молись, чтобы Йошуа не позвонил нам в ближайшие несколько минут и не сказал, что он скинул мешок. Тогда, возможно, мы и успеем. Но ты должна свернуть на 38-м съезде, не на 39-м, — еле ворочала языком Исабель. — Есть риск, что у 39-го нас уже ждет полиция. Возможно, они уже там. Поезжай до 38-го, а там свернем на проселочную дорогу, которая тем более ближе к железной дороге. До самого Рингстеда рельсы проложены по сельской местности вдали от автобана.

Она натянула ремень и приклеилась взглядом к спидометру на следующие десять километров. Мерцающие синим светом машины, следующие за ними, явно не намеревались двигаться с таким риском, как они. И она понимала, почему.

Когда они подъехали к 39-му съезду, ведущему к Слэгельсе Си, дорога из города вся осветилась синими мигалками. Значит, через мгновение полиция Слэгельсе окажется там.

К сожалению, она была права.

— Вон там, чуть дальше, Рахиль. Прибавь газу, если можешь, — крикнула она и набрала номер Йошуа. — Где ты сейчас?

Но Йошуа молчал. Означало ли его молчание, что он уже скинул мешок, или подразумевало еще худший вариант? Что негодяй находится в поезде? Такая возможность прежде не приходила ей в голову. Могло ли такое быть? Что все эти сигнальные знаки и бросание мешка из окна поезда являлись не более чем отвлекающими маневрами? Что теперь он завладел мешком и уже узнал, что никаких денег в нем нет?

Она обернулась и взглянула на спортивную сумку с деньгами, лежащую на заднем сиденье.

В таком случае каким образом мерзавец намеревался поступить с Йошуа?


Они подъехали к съезду 38 ровно в тот момент, когда на противоположной полосе показались голубые мигалки от вереницы машин со спецсигналами. И Рахиль даже не прикоснулась к педали тормоза, когда на визжащих колесах они вылетели на шоссе 150 в миллиметре от легковой машины. Если бы не маневр с целью уклонения со стороны водителя, случился бы полный тарарам.

Исабель почувствовала, как у нее по спине струится пот. Женщина рядом с ней не просто безумно отчаянна. Она в принципе безумная.

— На этой дороге ты не скроешься, Рахиль. Как только полицейские окажутся на шоссе, им не составит труда следовать за твоими габаритками, — кричала она.

Рахиль покачала головой и так плотно прижалась в еще вихляющийся перед ними автомобиль, что они почти сцепились бамперами.

— Нет, — спокойно сказала она и выключила фары, — не теперь.

Прекрасная идея. Даже хорошо, что автоматическое включение габаритных огней вышло из строя.

В заднем стекле автомобиля, находящегося в нескольких метрах перед ними, они отчетливо увидели пожилую пару. Словосочетание «панический страх» слишком мягко описывало осуществляемые ими лихорадочные жесты.

— Сверну, как только смогу, — сказала Рахиль.

— Только не забудь включить фары.

— Оставь это мне. Следи за навигатором. Когда будет ближайший поворот, ведущий не в тупик? Нам нужно сворачивать отсюда, сзади я вижу полицию.

Исабель оглянулась. Верно. Мигалки уже приближались. Всего в четырех-пяти сотнях метров, у самого съезда с автобана.

— Туда, — крикнула Исабель. — Где указатель.

Рахиль кивнула. Световые конусы от едущей впереди машины осветили указатель. Ведбюсёндер.

Она вдавила тормоз в пол и свернула с выключенными фарами в кромешную темноту.

— Ну, хорошо, — выдохнула и на холостом ходу проехала мимо сарая и еще нескольких строений. — Переждем позади двора, чтобы они нас не обнаружили. Позвонишь Йошуа еще раз?

Исабель обернулась на ландшафт, освещенный синим мерцанием, похожим на зловещую ауру. Затем снова набрала номер Йошуа, уже с недобрыми предчувствиями.

Раздалось несколько гудков, прежде чем он вышел на связь.

— Да, — только и сказал.

Исабель кивнула Рахили, давая понять, что Йошуа взял трубку.

— Ты избавился от мешка? — спросила она.

— Нет. — Голос у него был беспокойным.

— Что-то случилось, Йошуа? Рядом с тобой кто-то есть?

— Помимо меня в отсеке сидит еще один человек, но он занят работой в наушниках. Все нормально. Мне просто как-то нехорошо. Я постоянно думаю о детях, о том, как все ужасно, — выговорил он усталым задыхающимся голосом. Ничего удивительного.

— Попробуй успокоиться, Йошуа. — Она знала, что сказать легче, чем сделать. — Скоро все кончится. Где сейчас находится поезд? Продиктуй мне GPS-координаты.

Он прочитал.

— Мы выезжаем из города.

Она легко вычислила местоположение. Поезд вряд ли был очень далеко.

— Пригнись, — скомандовала Рахиль, когда полиция промчалась по шоссе, с которого они свернули. Как будто кто-то мог заметить их с такого расстояния.

Но через мгновение остановят пожилую пару. И старички расскажут, как ненормальные женщины, преследующие их с выключенными фарами, неожиданно свернули с шоссе. И тогда полиция вернется.

— Эй, я вижу поезд, — крикнула Исабель.

Рахиль подскочила.

— Где?

Исабель указала в южном направлении, поодаль от шоссе. Лучшего пожелать было нельзя.

— Вон! Съезжай!

Рахиль включила фары, за пять секунд трижды выжала газ, одним махом преодолела два изгиба шоссе в какой-то деревеньке, и вдруг где-то впереди световые конусы, исходящие от галогеновых фар «Мондео», уткнулись в цепочку огоньков состава.

— О Боже, я вижу сигнальное мигание стробоскопа! — в диком возбуждении орал в трубку Йошуа. — О, Отец наш Господи, спаси нас и защити!

— Он увидел? — вмешалась Рахиль. Она услышала его крик в трубке.

Исабель кивнула, и Рахиль с облегчением уронила голову на грудь.

— О, единородная Матерь Божья! Окружи нас своим священным светом и укажи нам путь к своему величию! Прими нас как своих детей и согрей нас теплом своего сердца! — Она тяжело вздохнула и набрала в легкие побольше воздуха, сильнее вдавливая педаль газа в пол.

— Вижу свет прямо впереди, открываю окно, — слышалось из трубки. — Все, кладу телефон на сиденье. Господи, Господи…

Йошуа пыхтел неподалеку от трубки. Издавал звуки, напоминающие пыхтение старика, которому осталось преодолеть несколько последних в своей жизни шагов. Слишком много всего нужно было успеть, не запутаться во множестве мыслей.

Взгляд Исабель быстро скользил по темноте. Она пока не видела никакого мигающего луча. Видимо, в данный момент его закрывал собой поезд.

— Рахиль, впереди наше шоссе пересекается с путями дважды. Я уверена, что он находится на той же дороге, что и мы, — орала она, а Йошуа в трубке ворочал мешок, пытаясь вытолкнуть его в окно.

— Готово, — крикнул он.

— Йошуа, ты видишь его? Где он? — спросила Исабель.

Он опять взял в руки телефон. Голос звучал ясно и отчетливо.

— Да, я видел его машину. Он стоит перед зарослями, где дорога пересекается с рельсами.

— Посмотри в окно с противоположной стороны. Рахиль сейчас мигнет дальним светом. — Она дала знак Рахили, наклонившейся к стеклу в попытке разглядеть что-нибудь сквозь проносящийся состав. — Йошуа, ты нас видишь?

— Да! — прокричал он. — Вижу вас у моста. Вы как раз направляетесь туда, где мы сейчас проезжаем. Вы будете там через…

Она услышала, как он застонал. Затем раздался звук упавшего на пол мобильника.

— Я вижу свет стробоскопа, — кричала Рахиль.

Исабель погнала машину через мост и дальше по узкой сельской дороге. Всего несколько сотен метров, и они окажутся там.

— Что он делал, Йошуа? — спросила Исабель, но ей не ответили. Видимо, мобильный упал и отключился.

— Святая Богоматерь, прости мне мои дурные поступки, — бормотала рядом Рахиль, пока они в повороте проносились мимо домов и скотного двора, а потом и мимо одинокого строения, стоявшего поблизости от путей. И вот наконец в свет их фар попал автомобиль. Он стоял на повороте чуть поодаль, всего в нескольких сотнях метров, всего в пятидесяти метрах от железной дороги, а за машиной расположился и сам мерзавец, уставившийся в открытый мешок. На нем была ветровка и светлые брюки. Его можно было принять за заблудившегося туриста.

В тот самый момент, когда дальний свет направился в его сторону, он поднял голову. С такого расстояния невозможно было разглядеть выражение его лица, но наверняка в его голове пронеслось десять тысяч мыслей. Что делала его одежда в этом мешке? Может быть, он уже видел и письмо, положенное сверху. По крайней мере, точно заметил, что в мешке не было денег. А теперь эти фары, приближающиеся с сумасшедшей скоростью.

— Я сейчас разнесу его вдребезги, — закричала Рахиль, а человек тем временем бросил мешок в машину и запрыгнул сам.

Им оставались считаные метры, когда колеса сорвались с места и понесли его к автобану на полном ходу.

У него был темный «Мерседес», точно такой, как Исабель заметила проносившимся мимо у хутора в Ферслеве. Все-таки она видела именно его, пока Рахиль рвало в канаве.

Впереди дорога ныряла в густой лес, и звук мотора и несущегося впереди автомобиля летел вдоль чащи. «Мерседес» был более новым, чем «Форд». Держаться за ним будет непросто, да и к чему?

Исабель взглянула на Рахиль, крайне сосредоточенно вцепившуюся в руль. Что, черт возьми, у нее на уме?

— Оторвись от него, — крикнула она. — Скоро полицейские позади нас вызовут подкрепление. И тем самым помогут нам. Наверняка мы запрем его. Рано или поздно они перекроют дорогу.

— Алло, — послышалось из мобильника, лежавшего у нее в руке. Незнакомый голос. Мужской.

— Да. — Глаза Исабель сосредоточились на красных огнях, мчащихся прямо перед ними, но все остальные органы чувств сжались при звуке этого голоса. Все жизненные разочарования и неудачи при каждом удобном случае будили в ней дурные предчувствия. Почему это не Йошуа?

— Кто вы? — жестко спросила она. — Вы в сговоре с негодяем? Да?

— Простите, но я не понимаю, о чем вы говорите. Это вы только что разговаривали с мужчиной, владеющим этим телефоном?

Исабель почувствовала, что лоб у нее стал ледяным.

— Да, я.

Она заметила, как Рахиль дернулась на водительском сиденье. «Что случилось?» — выражало вопрос все ее тело, одновременно она старалась удерживать автомобиль ровно на узкой асфальтовой дороге, а расстояние, отделяющее их от преступника, все увеличивалось.

— Я боюсь, он потерял сознание, — сказал голос в трубке.

— Что вы говорите? Вы кто?

— Я сидел рядом с ним и работал, когда это случилось. Я очень сожалею о том, что должен это сказать, но я практически уверен, что он мертв.

— Эй! — заорала Рахиль. — Что происходит? С кем ты говоришь?

— Спасибо, — поблагодарила Исабель человека из мобильника и захлопнула крышку телефона.

Она посмотрела на Рахиль, а потом на деревья, с огромной скоростью сливавшиеся над ними в единую серую массу. Если бы с опушки на дорогу выбежало какое-нибудь животное или если бы оказался слишком толстый слой скользких листьев на асфальте, они вылетели бы в кювет. Как нечего делать. Как осмелиться озвучить Рахили то, что она только что услышала? Кто знает, какова окажется ее реакция? У нее несколько секунд назад умер муж, и она как ненормальная неслась по ночной дороге.

Исабель часто впадала в удрученное состояние, оглядываясь на свою жизнь. Одиночество накрыло ее тенью, и утомительные зимние вечера часто способствовали тягостным мыслям. Сейчас от подобного настроения не осталось и следа. Ибо теперь, когда жажда мести тяжким грузом легла ей на плечи, когда она отвечала за жизни двух детей, теперь, когда их похититель, воплощенный сатана, несся впереди в непосредственной близости, Исабель точно знала, что хочет жить. Она знала, что сколь бы ни был ужасен этот мир, она обязательно найдет в нем место для себя.

Вопрос заключался в том, найдет ли для себя место Рахиль.

Рахиль повернулась к ней.

— Ответь мне, Исабель, что произошло?!

— Я думаю, твоего мужа сразил удар. — Едва ли у нее получилось бы сообщить новость мягче.

Однако Рахиль почувствовала, что предложение повисло в воздухе, и Исабель это видела.

— Он умер? — крикнула Рахиль. — Боже, это правда, Исабель? Ответь мне честно.

— Я не знаю.

— Скажи мне прямо! Иначе… — Ее взгляд стал диким. Машину слегка повело.

Исабель потянулась рукой к Рахили, но остановилась.

— Следи за дорогой, Рахиль, — сказала она. — В данный момент речь идет только о ваших детях, верно?

Эти слова отозвались дрожью в Рахили.

— НЕЕЕТ! — завопила она. — Нет, это неправда. О, Матерь Божья, скажи, что это не так!

Разрыдавшись, она сжала руль, с ее губ капала слюна. На мгновение Исабель решила, что Рахиль сдастся и остановится, однако та откинулась на спинку сиденья и изо всех сил надавила на газ.

Линдебьерг Люнге, гласил указатель, показавшийся на обочине, но Рахиль не снижала скорость. Дорога изогнулась дугой между несколькими домиками, после чего они вновь оказались в лесу.

Теперь мерзавец ощутил настоящее давление, это было видно. На повороте его автомобиль завихлял, и Рахиль заорала, чтобы, да простила ее Мария, Матерь Божья, за намерение нарушить седьмую заповедь, но она собиралась убить человека из благих побуждений.

— Ты ненормальная, Рахиль, ты несешься со скоростью почти двести километров, это смертельно опасно! — заорала Исабель, на секунду подумав, что нужно выдернуть ключ зажигания. «Господи, нет, тогда заклинит руль», — пронеслось у нее в голове, и, вцепившись пальцами в сиденье, она приготовилась к худшему.

Когда они в первый раз воткнулись в едущий впереди «Мерседес», голова Исабели полетела вперед, а затем в жутком рывке откинулась обратно. Но «Мерседес» продолжал ровно двигаться.

— Оʼкей, — ревела за рулем Рахиль. — Значит, это тебя не впечатляет, черт тебя возьми. — Тут она грохнула по его бамперу второй раз, да с такой силой, что разлетелась решетка радиатора.

На этот раз Исабель напрягла шейные мышцы, однако не учла сильный натяг ремня безопасности.

— ОСТАНОВИСЬ ЖЕ! — приказала она и незамедлительно ощутила боль в груди. Но Рахиль не слушала. Она была далеко отсюда.

«Мерседес» перед ними съехал на обочину и на какую-то секунду завихлял, однако тут же выправился на ровном участке, где дорога немного освещалась желтым светом, исходящим от большого хутора.

И наконец это случилось.

В момент, когда Рахиль намеревалась опять ударить по задней части машины, мужчина резко увел «Мерседес» на левую часть дороги и надавил на тормоза так, что завизжали шины.

Их машина промчалась мимо, и неожиданно они оказались впереди.

Она увидела, что Рахиль пришла в панику, скорость вмиг стала невероятной, так как теперь она не гасилась толчками о впереди едущий автомобиль. Передние колеса повело в сторону, она выправила их, слегка затормозила, но недостаточно, и тут же сбоку раздалось лязгание металла, заставившее Рахиль инстинктивно затормозить сильнее.

Исабель в ужасе повернулась к выбитому стеклу и задней двери, наполовину вдавленной в сиденье, и в эту секунду «Мерседес» ударил по ним сзади еще раз. На нижнюю часть лица подонка падала тень, но глаза было видно четко. Словно по нему скользнул проясняющий луч. И все детали встали на свои места.

Все то, что не должно было случиться, уже случилось.

И он наконец ударил по ним в третий раз, от чего Рахиль утратила контроль над машиной, а затем была только боль и последний взгляд на мир вокруг, стремительно погружающийся во тьму.

Когда все стихло, Исабель обнаружила, что она висит вниз головой на ремне безопасности. Рядом лежала безжизненная Рахиль, вывернутый руль торчал из-под ее окровавленного тела.

Исабель попробовала повернуться, но тело не слушалось. Она покашляла — кровь текла из носа и из горла.

Странно, что мне не больно, подумала она на миг, после чего все тело взорвалось тысячей болевых импульсов. Исабель хотела закричать, но не могла. Я умираю, решила она и снова закашляла кровью.

Исабель заметила, что к машине приближается какая-то фигура. Шаги по битому стеклу были быстрыми и решительными и не предвещали ничего хорошего.

Она попыталась сфокусировать взгляд, но кровь, струящаяся изо рта и носа, ослепляла ее. Моргая, она испытывала такое ощущение, словно под веками находилась наждачная бумага.

Только когда он приблизился настолько, что она могла его услышать, она почувствовала, что у него в руках какой-то металлический предмет.

— А, Исабель, — сказал он. — Уж с тобой-то я ожидал повстречаться сегодня в последнюю очередь. Зачем ты вмешалась? Вот и результат.

Он опустился па корточки и заглянул в боковое окно, видимо, чтобы понять, как ему будет удобнее ее добить. Она попыталась повернуть лицо, чтобы разглядеть получше этого человека, но мышцы ей не повиновались.

— Есть люди, которые тоже тебя знают, — простонала она и ощутила стреляющую боль в челюсти.

Он улыбнулся.

— Никто меня не знает. — Обошел вокруг машины и внимательно посмотрел на тело Рахили с другой стороны. — О ней мне можно не беспокоиться. Отлично. А она запросто могла бы стать настоящей угрозой.

Неожиданно он поднялся. Исабель услышала вой сирен. Синие отблески на его ногах заставили его отступить на несколько шагов.

Затем ее глаза закатились.

32

Запах жженой резины постепенно усиливался, и он решил завернуть на стоянку перед самым Роскиле. Отодрав от кузова помятый правый щиток, обошел вокруг машины, чтобы оценить масштаб повреждений. Естественно, она не выглядела как новая, и все же он удивился, насколько незаметны последствия ударов.

Когда все немного утрясется, нужно будет привести автомобиль в порядок. Все следы, все без исключения, можно удалить. Нужен только механик в Киле или в Истаде, как получится.

Он закурил и взял письмо, лежавшее в мешке.

Обычно этого ключевого момента он всегда ждал с нетерпением. Встать где-нибудь в темноте неподалеку от пролетающих мимо машин, сознавая что вот он в очередной раз выполнил то, что планировал. Деньги лежат в мешке, а значит, можно вернуться к эллингу и завершить дело.

На этот раз все было не так. Он до сих пор не мог опомниться от ощущения, охватившего его, когда он стоял посреди шоссе и смотрел в мешок с письмом и собственной одеждой.

Они обманули его. Денег не было, вот что самое паршивое.

Он представил себе исковерканный «Форд Мондео» и подумал — хорошо, что эта святая крестьянка получила по заслугам. Но вот Исабель его беспокоила.

С самого начала такой ход событий был следствием его собственной ошибки. Если бы он последовал своему инстинкту, то Исабель была бы покойницей еще там, в Виборге, когда разоблачила его.

Но в то же время кто мог предположить, что между Рахилью и Исабель может возникнуть какая-то связь? Все-таки расстояние между Фредериксом и виборгским домом Исабель довольно приличное. Что, черт возьми, он проглядел?

Он глубоко вдохнул сквозь сигарету и как можно дольше удерживал дым в легких. Ни копейки, и все из-за нелепой ошибки. Из-за непростительного промаха и совпадения, объяснение которому указывало только на Исабель. В данный момент он не знал, жива она или мертва. Было бы у него лишних десять секунд у того проклятого автомобиля, он бы всадил ей в затылок домкрат.

Тогда он был бы уверен.

А теперь оставалось надеяться на то, что природа возьмет свое. Авария была действительно ужасной. «Мондео» врезался прямо в дерево, а затем перевернулся как минимум десяток раз. Пронзительный скрежещущий звук металла, разбивающегося об асфальт, не успел смолкнуть к тому моменту, когда он вылезал из своего «Мерседеса». Как же пассажиркам было выжить после такого?

Он потрогал пульсирующую шею. Чертовы бабы. Почему они просто не последовали его указаниям?

Щелчком он отбросил окурок к изгороди, открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, сел в машину, поставив мешок к себе на колени, и вытряхнул содержимое.

Амбарный замок от сарая в Ферслеве. Кое-какая его одежда из шкафа и письмо. Вот и всё.

Он перечитал письмо. Несомненно, нужно было немедленно как-то реагировать. Те, кто его написал, знали слишком много.

Однако они считали себя в безопасности, и то была их ошибка. Они убедили себя в том, что роли поменялись и теперь они могут его шантажировать. Теперь они с большой долей вероятности мертвы, но ему, конечно, еще предстоит это проверить.

Значит, сейчас угрозу для него представлял только муж Рахили, Йошуа, да еще, возможно, брат Исабель, полицейский.

Возможно. Роковое слово.

Он некоторое время сидел, размышляя о ситуации, свет галогеновых фар от потока машин, проносившихся по шоссе, волнами озарял навес на стоянке.

Он не опасался, что патрульные машины разыскивают его. Он был уже в нескольких сотнях метров от места происшествия, когда полиция туда добралась, и, хотя он наткнулся на пару несущихся навстречу полицейских машин, прежде чем выехать на шоссе, никто не проявил интереса к еле ползущему по шоссе одинокому «Мерседесу».

Конечно, они обнаружат на автомобиле Исабель следы от столкновений, только чьи? Каким образом они когда-либо смогут выйти на него?

Нет, сейчас в первую очередь нужно было подумать о муже Рахили. О Йошуа. И выцарапать деньги. Кроме того, необходимо позаботиться об устранении всех обстоятельств, которые могут натолкнуть преследователей на его след. Придется возрождать свое предприятие с самых основ.

Он вздохнул. Выдался плохой год.

Он планировал совершить подобным образом десяток дел, прежде чем залечь на дно. И до сих пор ему все удавалось. Миллионы, добытые в первые годы, были разумно размещены и приносили хорошую прибыль, а затем наступил финансовый кризис и разорил его акционные портфели.

Даже похититель и убийца подвергся действию механизма свободного рынка и теперь вынужден был начинать все с начала.

— Черт, — бурчал он себе под нос, когда перед ним открылось новое положение дел.

Если его сестрица не получит привычных денег, у него обнаружится дополнительная проблема. Она могла вспомнить кое-какие делишки времен юности. И имена, которым ни в коем случае нельзя всплывать.

Очередная проблема.


Когда он вернулся из детского дома, мать уже нашла себе нового мужа, которого старейшины общины выбрали ей среди вдовцов. Трубочист, две дочки — ровесницы Евы, «представительный мужчина», как назвал его новый священник, не имеющий никакого представления о действительности.

Поначалу отчим не устраивал побоев, но когда мать отказалась от снотворного и уступила ему в постели, его темперамент вырвался наружу.

— Да обратит Господь на тебя свой лик и дарует тебе успокоение. — Этими словами он обычно завершал порку своих девочек.

И фраза эта звучала частенько. Стоило одной из них отступить от слова Господа, на истинное толкование которого идиот наделил себя монопольным правом, он тут же наказывал свое кровное потомство. Обычно проступки совершали не они, а их сводный братец. Забывал сказать «аминь» или позволял себе улыбку во время обеденной молитвы. Редко что-то более серьезное. Но трогать этого рослого сильного парня он не осмеливался. Пока тот сам его не трогал.

Затем следовало мужицкое раскаяние, и вот тут наступал настоящий кошмар. Родной отец никогда не утруждал себя подобными вещами. Он всегда был последователен. А отчим гладил дочек по щекам и просил прощения за свою вспыльчивость и за их злобного брата. Потом он отправлялся в кабинет, нацеплял на себя мантию, которую отец называл священнической ризой, и просил Господа защитить этих ранимых и невинных девочек, ангелов во плоти.

Что касается Евы, он никогда не удостоил ее ни единым словом. Ее невидящие белесые глаза вызывали у него отвращение, она и сама это заметила.

Никто из детей не понимал его. Не понимал, почему он наказывает собственных дочерей, если при этом ненавидит пасынка и презирает падчерицу. Как не понимал и того, почему не вмешивалась мать и почему Господь демонстрировал такую злобу и вопиющую несправедливость, заставляя этого человека так поступать. Одно время Ева оправдывала отчима, но и этому пришел конец, когда следы от побоев стали настолько жестокими, что она смогла почувствовать их на ощупь на телах своих сводных сестер.

Ее брат терпел. Он просто подготавливал решающую расправу которая должна была свершиться, когда меньше всего ждали.

Их было шестеро в доме: четверо детей, муж и жена. Теперь остались только они с Евой.


Он достал из бардачка пластиковую папку, содержащую всевозможные сведения о семье, и быстро нашел телефон Йошуа.

Сейчас он позвонит ему и откроет глаза на действительность. Сообщит о том, что его жена и сообщница обезврежены и что на очереди его дети, если деньги не будут выброшены в новом оговоренном месте в течение двадцати четырех часов. Он собирался известить Йошуа о том, чтобы он считал себя мертвецом, если о похищении сообщилось кому-то, помимо Исабель.

Легко можно было представить себе румяное лицо этого добродушного парня. Мужичонка будет сломлен и подчинится.

Таков был опыт.

Он набрал номер и прождал целую вечность, прежде чем трубку взяли.

— Да, алло, — прозвучал голос, который ему сложно было связать с Йошуа.

— Могу я поговорить с Йошуа? — попросил он, одновременно заметив несколько лучей от фар, проскользнувших сзади него на стоянку.

— А с кем я разговариваю? — поинтересовался голос.

— Разве это не номер Йошуа? — спросил он.

— Нет. Наверное, вы ошиблись.

Он взглянул на экран мобильника. Да нет, все верно. Что там произошло?

И тут он сообразил. Имя!

— Ах да, простите. Я сказал — Йошуа, так мы все его называем, но ведь на самом деле его зовут Йенс Крогх. Извините, я совсем позабыл. Так можно с ним поговорить?

Он сидел в тишине, глядя перед собой. Мужчина на другом конце провода молчал. Это было не к добру. Кто он такой, черт возьми?

— Так-так, — наконец произнес голос. — А с кем я говорю?

— Его деверь, — наобум выпалил он. — Можно его к телефону?

— Нет, я сожалею. Вы говорите с ассистентом полиции Лайфом Синдалем из полиции Роскиле. Вы представились его деверем. Как ваше имя?

Полиция? Этот идиот замешал и полицию? Неужели он совсем рехнулся?

— Полиция? С Йошуа что-то случилось?

— Я не имею права ничего вам сообщать, пока вы не скажете мне ваше имя.

Вот так переплет. Что теперь?

— Меня зовут Сёрен Гормсен, — на ходу придумал он. Таково было правило. Всегда называть полиции оригинальное имя. Они доверяли такому имени. Потому что легко могли его проверить.

— Хорошо, — ответили ему. — Вы можете описать нам своего деверя, Сёрен Гормсен?

— Да, конечно. Он рослый мужчина. Почти лысый, пятьдесят восемь лет, всегда одет в жилетку оливкого цвета и…

— Сёрен Гормсен, — прервал его полицейский. — Нас вызвали, так как Йенс Крогх был обнаружен в поезде без признаков жизни. Рядом с нами находится кардиолог, и я с сожалением должен сообщить, что только что было вынесено заключение о том, что ваш деверь мертв.

Слово «мертв» висело в воздухе, пока он не решился задать свой вопрос.

— О нет, какой ужас. А что произошло?

— Мы не знаем. По словам одного из пассажиров, он просто упал.

«Может, это ловушка?» — пронеслось у него в голове.

— Куда вы его повезете? — спросил он вслух.

Он услышал на заднем фоне разговор полицейского с врачом.

— За ним приедет «Скорая». Судя по всему, потребуется произвести вскрытие.

— То есть вы отвезете Йошуа в больницу Роскиле?

— Да, мы сойдем с поезда в Роскиле.

Он поблагодарил, выразил сожаление и выбрался из машины, чтобы стереть из мобильного телефона всю информацию и выкинуть его в кусты. Чтобы его не удалось выследить по телефону, в случае, если это была засада.

— Эй, — раздалось у него за спиной. Он обернулся и увидел нескольких мужчин, высаживающихся из только что припарковавшегося автомобиля. Литовские номера, поношенные спортивные костюмы и тощие лица, не предвещавшие ничего хорошего.

Они направились к нему с очевидным намерением. Сейчас они повалят его на землю и обшарят карманы. Явно они зарабатывали себе на жизнь подобным промыслом.

Он поднял руку в предупреждающем жесте и указал на мобильник.

— Вот! — крикнул он им, резко бросил телефон одному из парней, отпрыгивая в сторону, и ткнул каблуком в пах второму, так что костлявое тело сложилось в падении, а из рук выскользнул складной нож.

Не прошло и двух секунд, как он схватил нож и пырнул скрючившегося на земле молодца пару раз в живот, а второго — в бок. Затем подобрал свой мобильный и зашвырнул его вместе с ножом как можно дальше в кусты.

Жизнь научила его наносить удар первым.

Оставив двух окровавленных выродков на произвол судьбы, он нашел на навигаторе железнодорожный вокзал Роскиле.

Через восемь минут он уже прибыл туда.

«Скорая» немного постояла, прежде чем из нее выбрались люди с носилками. Он проскользнул мимо вереницы любопытных взглядов, устремленных на тело Йошуа, угадывающееся под одеялом. Увидев полицейского в униформе, следующего за носилками с курткой и сумкой Йошуа в руках, удостоверился: Йошуа мертв, а деньги потеряны.

— Вот же дьявол, — непрерывно бормотал он, направив курс своего «Мерседеса» на Ферслев, где на протяжении многих лет находился его конспиративный адрес. Его адрес, его имя, его фургон — все, что обеспечивало безопасность его существования, — было нераздельно связано с этим домом. И вот все кончено. Исабель знала регистрационный номер автомобиля и передала его своему брату, а владелец машины был привязан к этому адресу. Просто отныне это было небезопасно.

Когда он проехал поселок и, миновав перелесок, подъехал к хутору, пейзаж дышал покоем. Скромное население поселка давно погрузилось в состояние сладкой дремы, которому потворствовал экран телевизора. Лишь вдалеке на хуторе за полями светилось несколько окон в хозяйском доме. Видимо, оттуда и доносился какой-то шум.

Он установил, каким образом Рахиль и Исабель проникли в гараж и дом, обошел постройки и забрал лишние детали — вещи, которые могли уцелеть при пожаре: маленькое зеркальце, коробку с швейными принадлежностями, аптечку. Затем, задним ходом выкатив фургон из сарая, объехал вокруг дома и въехал в большую дверь гостиной, откуда открывался прекрасный обзор полей.

Звук бьющегося стекла вспугнул нескольких птиц, но и только.

Потом он прошелся по дому с карманным фонариком. Отлично, про себя одобрил он, увидев фургон, задняя часть которого стояла прямо на ламинате на спущенных задних колесах. Перешагнул через битые стекла, открыл заднюю дверь кузова, достал канистру с запасом топлива и равномерно облил бензином помещение от гостиной до кухни, коридор, а затем и второй этаж. После чего открутил крышку бензобака, сорвал штору, один конец которой бросил в бензин на полу, а второй засунул в отверстие бензобака.

На мгновение он остановился посреди двора и огляделся, прежде чем поджег оставшуюся штору и кинул в бензиновую лужу в коридоре, растекшуюся вдоль газовых баллонов.

Он уже на всех парах мчался по шоссе на своем «Мерседесе», когда бензобак фургона взлетел на воздух с оглушительным грохотом. Через полторы минуты дойдет очередь до баллонов с газом. Взрыв оказался настолько мощным, что можно было увидеть, как разлетается крыша.

Лишь миновав городской торговый центр и вновь получив свободный обзор полей, он съехал в сторону и огляну