Book: Паладин



Паладин

Симона Вилар

Паладин. Тень меча

Купить книгу "Паладин" Вилар Симона
Паладин

© Гавриленко Н. Г., 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2015

Вступление

Драма мечей и сердец

Историки и хронисты сухо повествуют об этапах грандиозной исторической драмы — столкновении в ХІ—ХІІІ вв. двух великих цивилизаций, двух мировых религий на том клочке Восточного Средиземноморья, который и сегодня остается очагом нестабильности, где клокочут страсти, завязываются узлы неразрешимых противоречий и постоянно льется кровь. Но за каждым эпизодом, за каждым поворотом давнего исторического сюжета стоят тысячи и тысячи судеб безвестных героев, подвижников, борцов за веру, мучеников, авантюристов, искателей славы и сокровищ.

В результате первых двух крестовых походов в Палестине возникли Иерусалимское королевство и еще три христианских государства. Они не только утвердили власть Креста на Святой земле, но и установили контроль над главными торговыми путями того времени. Однако неустойчивый конгломерат христианских владений раздирали жестокие противоречия, его соседями, готовыми воспользоваться малейшим промахом европейских властителей, были турки-сельджуки и арабы, а в самом сердце Святой земли, между Антиохией и Триполи, лежали владения ассасинов — таинственной и могущественной шиитской секты.

Благодаря дипломатическим и военным талантам султана Саладина в 1187 г. Иерусалим был снова захвачен мусульманами, что и послужило причиной Третьего крестового похода, в котором приняли участие самые влиятельные государи Европы.

Действие романа «Паладин» разворачивается в 1192 г. — на исходе Третьего крестового похода. Его предводитель Ричард Английский, измученный раздорами в стане крестоносцев, готовится покинуть Святую землю. Но и силы его противника Саладина на исходе, эмиры измотаны бессчетными битвами и походами, потери огромны. Остается один путь — мирное соглашение, которое оставит Иерусалим в руках «неверных», но снова откроет паломникам-христианам путь к святыням.

Таков исторический фон трилогии Симоны Вилар, заключительный том которой вы держите в руках. Вместе с предшествующими романами «Лазарит» и «Ассасин» это драматичное и волнующее повествование образует причудливый узор, подобный узору искусно сотканного восточного ковра. Здесь переплетаются судьбы самых блистательных деятелей европейского и арабского Средневековья, а география трилогии — это подлинные события, разворачивавшиеся в ХІІ в. на землях Византии и Палестины, Кипра и Сицилии, Киликии и Сирии. Но подлинной основой повествования служит глубокое романтическое чувство двух, в сущности, одиноких сердец — главных героев романа. Мартину, мужественному и стойкому воину, и его возлюбленной Джоанне де Ринель, принадлежащей к одному из знатнейших родов Англии, суждено пройти через череду жестоких испытаний, и на этом пути их характеры раскрываются перед читателем во всей полноте и сложности.

Панорама бурной и кровавой эпохи обретает «человеческое измерение» благодаря приключениям двух влюбленных, чей путь к счастью мучителен и тернист. Временами кажется, что жестокий ветер времени вот-вот угасит огоньки этих судеб, но нет: заплатив жестокую цену, герои-любовники наконец-то обретают друг друга.

Мартин и Джоанна не из тех, кто меняет ход исторических событий. Но подлинность чувств подобных людей, их мужество и прирожденное благородство привносят в историю духовное содержание, наполняют ее смыслом и делают далекое близким. В этом и заключается одна из главных удач Симоны Вилар.

Что ж, последуем за автором романа и попробуем взглянуть на мир глазами людей ХІІ века.


Андрей Климов, писатель

Глава 1

Апрель 1192 года. Заиорданье. Замок Монреаль

Некогда возведенная крестоносцами в крепости Монреаль церковь уже несколько лет как была превращена в мечеть. Прекрасные выгнутые арки поддерживали ее свод, однако вся христианская символика была старательно стесана, а в нише стены установили михраб, перед которым молились мусульмане — нынешние хозяева бывшего замка крестоносцев.

После чтения аятов из Корана молящиеся совершили поясной поклон и, выпрямившись, вознесли хвалу Аллаху.

— Да услышит Аллах того, кто его восхваляет!

Облаченный в длинные темные одеяния хаджиб Абу Хасан благоговейно провел кончиками пальцев по лицу:

— О Аллах всевышний! Нет Бога, кроме тебя! Ты сотворил меня, и я — раб твой!

Абу Хасан молился проникновенно и пылко, не обращая внимания на других пришедших на салят верующих — воинов-стражей крепости, смотрителя ворот, прислугу, закутанных в покрывала женщин, столпившихся у дверей. Для Абу Хасана молитва значила слишком много: через нее пять раз на день истинно верующий мусульманин укрепляет свою веру, очищает душу от содеянных грехов, а заодно ограждает себя от будущих прегрешений. О, Аллах велик, и Мухаммад пророк Его!

И все же, несмотря на упоение молитвой, Абу Хасан на мгновение отвлекся, пораженный каким-то совершенно не приличествующим в этом замке звуком — громкой женской песней. Хаджиб замер, повернувшись к выходу. Это все она, женщина-шайтан, пленная христианка, которую ему надлежит охранять, скрывая от всех ее местопребывание! Это она орет на всю округу, распевая то о небесном своде над головой, то о полете птиц, а главное, о том, как ей хочется умчаться на легких волнах ветра туда, где славят Господа те, кто идет по земле со знаком креста на сердце…

Абу Хасан еле сдержался, чтобы тут же не кинуться из мечети и не прервать эту кощунственную песнь. О, эта проклятая назареянка! Будь его воля, он бы давно содрал с ее спины кожу кнутом, но его господин, благородный эмир Малик аль-Адиль, брат самого султана Саладина, приказал своему верному хаджибу Монреаля обращаться с пленницей как с нежным цветком, который он решил приберечь для себя. Вот и приходится Абу Хасану терпеть ее выходки, даже ублажать, а недавно он был столь наивен, что по ее просьбе принес лютню, и теперь эта женщина, это порождение джаханнама, вздумала распевать на всю округу! Голос у нее был сильный, звучный, и — упаси Аллах! — его могут услышать даже за пределами замка. Проклятье! А ведь именно сейчас у колодцев под горой Монреаля расположился караван торговцев. Не хватало еще, чтобы они ее услышали! Ведь Абу Хасану строжайше приказано, чтобы ни одна душа за пределами крепости не заподозрила, что именно тут содержат пропавшую родственницу проклятого Мелека Рика!

Абу Хасан еле дождался окончания салята. Он одним из первых кинулся к выходу и, едва успев сунуть ноги в оставленные перед входом в мечеть шлепанцы, точно угорелый помчался по узким переходам крепости туда, откуда доносилось пение. О Аллах, чего она так орет! Чего голосит? Как же Абу Хасан ненавидел ее пение, как ненавидел ее саму!

Наверху этой обвеваемой солнечным ветром крепости казалось, что голос певуньи льется прямо из поднебесья.

Здесь все чужое, далеки родные лица, И лишь холмы унылые в окне. Я песню ангелам отправлю вольной птицей — Найдите тех, кто помнит обо мне.

Проклятая дочь шайтана! Собака христианская! Взбежав по ступенькам на верхнюю площадку крепостной стены, Абу Хасан в ярости сорвал с головы темную куфию и бросил ее наземь. У бедуинов это считалось знаком такой ярости, когда можно совершить все, что угодно. Поэтому хаджиб Монреаля, возникший на площадке крепостных укреплений — с обнаженной обритой головой, бешено вращавшимися глазами, в разлетающейся темной широкой одежде, — был поистине ужасен. От страха прислужницы устроившейся под тентом красавицы с лютней так и кинулись врассыпную, а попытавшийся было загородить Абу Хасану дорогу евнух лишь пискнул, когда тот резко оттолкнул его. И только она, эта проклятая назареянка, спокойно и невозмутимо смотрела на него своими дымчато-лиловыми глазами.

За месяцы, проведенные в плену, англичанка Джоанна де Ринель уже свыклась и со вспышками гнева своего тюремщика, и с его источающим угрозу обликом. Высокий, порывистый, всегда облаченный в черное, с наголо обритой головой, крупным носом и кривой щекой, будто втянутой под скулой внутрь, сильной шеей, очень широкими плечами и поджарым, чуть сутулым телом, бедуин Абу Хасан напоминал хищную птицу — грифа, готового напасть в любой момент. Люди в крепости его боялись, а вот пленница…

Сейчас она удобно расположилась на ковре среди подушек и почти игриво смотрела на своего тюремщика из-под длинных, подкрашенных голубоватой краской ресниц. И при этом продолжала перебирать струны! Ее черные, заплетенные петлями волосы покрывала легкая сиреневая вуаль, полоскавшаяся и звеневшая на ветру серебряными бляшками, а под шелком малинового платья-абайи отчетливо выступал округлый живот. Англичанка была на последнем месяце беременности и, понимая, что сейчас она неприкосновенна и Абу Хасан не смеет ее тронуть, дразнила его!

— Вы так носитесь по переходам Монреаля, почтенный хаджиб, что даже шлепанцы растеряли.

Абу Хасан задыхался, глядя на упрямую назареянку. Как же он ее ненавидел! Поддавшись приступу ярости, он грубо вырвал из рук женщины лютню и со всей силы ударил ею о зубец крепостной стены. Раздался треск, жалобно звякнули струны, разлетелись обломки.

Джоанна де Ринель презрительно скривила подкрашенные кармином губы:

— Как же вам нравится пугать меня, Абу Хасан!

И обратилась к одной из своих прислужниц:

— Даниэла, помогите мне подняться. Я намереваюсь удалиться к себе, пока почтенный хаджиб не начал извергать из себя пламя подобно иблису.

Абу Хасан смотрел, как она удаляется, неспешно и невозмутимо, только длинное покрывало развевается, стелясь по ветру. И когда она скрылась, он воздел руки и издал долгий гортанный крик — не то вой, не то рычание. Даже находившийся во внутреннем дворе в клетке охотничий гепард отозвался свирепым рычанием, заметавшись вдоль кованых прутьев.

Уводившая Джоанну армянка Даниэла невольно сжала руку госпожи.

— Ради самой Богородицы, не дерзите этому человеку, мадам! Абу Хасан — безумец, мы обе это знаем. И каковы бы ни были данные ему указания, однажды он может не совладать с собой и сотворит нечто ужасное. А в вашем положении женщина особо уязвима. Подумайте о своем ребенке.

Джоанна провела рукой по обтянутому шелком животу и ощутила мягкий ответный толчок — ее ребенок волновался за маму. У Джоанны навернулись слезы на глаза. О, это дитя! Это все, что у нее осталось…

В длинном покое со сводчатым потолком молодая женщина опустилась возле узкого окна-бойницы. Благодаря мощным стенам замка в помещении царили тень и прохлада, а за окном жаркое солнце высвечивало до ослепительного сияния бесконечную гряду голых холмов, протянувшуюся до самого горизонта. Сколько же Джоанна вглядывалась вдаль, ожидая освобождения! Но только ветер свистел за окном да в положенные часы раздавался крик муэдзина с бывшей колокольни церкви крестоносцев. А Джоанна оставалась пленницей, всеми забытой, никому не нужной, разочаровавшейся в надежде на освобождение… Ей оставалось только вспоминать.


Молодая англичанка Джоанна де Ринель, в девичестве де Шампер, приходилась кузиной королю Англии Ричарду Львиное Сердце. Когда король отправился в свой крестовый поход на отвоевание Иерусалима, Джоанна и ее супруг Обри де Ринель решили последовать за крестоносцами, дабы однажды преклонить колени у величайшей святыни всех христиан — Гробницы Господа Иисуса Христа в Иерусалиме. Но по прибытии, пока шли бои, супруг Джоанны выгодно устроился интендантом в городе Яффе, а Джоанна стала придворной дамой в свите сестры короля Ричарда — Иоанны Плантагенет, вдовствующей королевы Сицилийской. Джоанна близко подружилась с Иоанной, которую в узком кругу называли просто Пиона, — в честь прекрасного цветка, так полюбившегося королеве Сицилийской. К тому же, находясь в свите Пионы, Джоанна была избавлена от общества супруга, с которым отношения становились хуже день ото дня. Одновременно, находясь вдали от мужа, Джоанна могла позволить себе тайные встречи с человеком, которого она полюбила всем сердцем. Это был загадочный лазутчик Мартин, выдававший себя то за госпитальера, то вдруг за рыцаря ордена Святого Лазаря, куда входили только прокаженные воины, то за подданного Иерусалимского короля Гвидо. А позже старший брат Джоанны, тамплиер Уильям де Шампер, заявил, что Мартин и вовсе оказался ассасином. И все же, несмотря на свои подозрения и терзания, молодая женщина не смогла отказаться от своей любви… А еще она носила под сердцем дитя от таинственного любовника… Увы, теперь только Всевышний знает, удастся ли ей когда-нибудь встретиться с ним. Узнает ли ее таинственный возлюбленный, что дал росток новой жизни, да и будет ли это что-то значить для такого, как он?..

Мартин всегда появлялся и исчезал из жизни Джоанны внезапно. В последнюю их встречу она помогла ему скрыться от преследования, организованного ее братом Уильямом. Да, она спасла возлюбленного, но потеряла уважение брата, ибо суровый маршал ордена Храма Уильям де Шампер после случившегося заявил, что больше не желает знать сестру. И все же он утаил от короля Ричарда, какую роль сыграла Джоанна в побеге опасного ассасина. И она по-прежнему оставалась в свите у королевы Сицилийской, пока… О, то, что задумали две эти женщины — Пиона и ее кузина Джоанна, — было чистейшей воды авантюрой. Джоанна понимала, на какой дерзкий шаг решается, отправляясь в Иерусалим под именем своей августейшей кузины, и если бы она смогла посоветоваться со своим братом-тамплиером, то, возможно, ей удалось бы избежать пленения. Но Уильяма не было, а их план тогда казался единственной возможностью спасти королеву Сицилийскую от уготованной ей участи. Ибо король Ричард Английский задумал неслыханное: он пожелал наладить связи со своими врагами-сарацинами путем брачного союза между своей сестрой Иоанной Сицилийской и братом султана Саладина — аль-Адилем. Подобные брачные союзы часто становились основой мирных договоров в Европе, однако во владениях мусульман — никогда!

Король Ричард этого не учел. Он сдружился с обаятельным аль-Адилем и заметил, что тот очарован его сестрой Пионой… но в этом и крылась ошибка: аль-Адиль был восхищен не сестрой Ричарда, а красавицей Джоанной де Ринель, которую принял за королеву Сицилийскую. Причем Джоанна вскоре разгадала эту ошибку брата султана. Поэтому женщины и договорились, что именно Джоанна под видом сестры Ричарда отправится в Иерусалим, а позже, когда все поймут, что подобный союз сарацина и христианки ни к чему не приведет, она признается в подмене и вернется в стан крестоносцев. Ведь венценосные брат и сестра, Ричард и Иоанна Плантагенеты, обязаны выкупить свою родственницу! Да и Уильям де Шампер, как бы он ни гневался на сестру, не позволит ей остаться пленницей в руках неверных.

Какие же это были безрассудные упования! Джоанна считала, что женщину ее положения не посмеют держать в плену, однако обманутый эмир Малик аль-Адиль пришел в ярость, поняв, что с ним играли, и решил участь оказавшейся в его руках красавицы по-своему.

Тогда Джоанна еще не подозревала, что ее ждет. В Иерусалиме она рассчитывала на приезд гонцов с выкупом от короля Ричарда, но за ней явился этот черный бедуин Абу Хасан и приказал немедленно собираться.

Джоанне вернули ее бархатное блио и корону, в которой она прибыла в Иерусалим под видом Пионы, — и это обнадежило молодую женщину. Она думала, что ее вот-вот отведут к привезшим выкуп посланцам Плантагенетов, да и Абу Хасан сообщил ей нечто подобное. Ее даже вышел проводить сам аль-Адиль, и хотя разочарованный эмир держался отчужденно, все же он был учтив и лично подвел к Джоанне ее красивую серебристо-бежевую лошадку. Но дальше английскую даму сопровождал только Абу Хасан и вооруженные воины. Ее зачем-то провезли по главным улицам Иерусалима, однако никто из представителей короля Ричарда к ним так и не примкнул. Когда же они выехали из города через Яффские ворота и молодая женщина поняла, что и теперь ее будут сопровождать только неверные, она ощутила тревогу и поделилась сомнениями со своими служанками-армянками — молоденькой Гаяне и пожилой ворчуньей Даниэлой. Однако те только пожимали плечами и советовали леди не тревожиться.

И все же Джоанна оставалась напряженной, а о том, что ее тревоги не беспочвенны, поняла, когда ехавший во главе их свиты Абу Хасан неожиданно свернул с главного тракта на узкую боковую дорогу, по сути тропу. На вопросы Джоанны он никак не реагировал, даже приказал ускорить ход коней, а дорога все больше петляла, меньше становилось жилых селений. Наконец Абу Хасан остановил свой отряд в глухой лощине, где их ожидали несколько похожих на разбойников бедуинов. Здесь Абу Хасан велел женщинам спешиться.



— Что все это означает? — холодно спросила Джоанна.

— Это приказ, — отозвался Абу Хасан на лингва-франка. — Если вы не повинуетесь, эти люди помогут вам. — Он указал на подошедших бедуинов. — Причем это будет не так учтиво, как вам хотелось бы.

Женщинам пришлось подчиниться. Абу Хасан протянул Джоанне сверток с дорожной одеждой мусульманских женщин — джильбаб, темное платье с длинными рукавами и паранджу. Он приказал ей переодеться, а свое красное королевское одеяние передать юной армянке Гаяне.

Джоанна только надменно смотрела на Абу Хасана, и он повторил:

— Повинуйтесь, если не желаете, чтобы вам помогли мужчины.

От холода в его голосе женщинам стало не по себе. Пришлось подчиниться. Они отошли в сторону, и армянки занавесили своими покрывалами куст, за которым Джоанна переоделась; потом Даниэла, в кои-то веки не ворча и не ругаясь, помогла Гаяне затянуть шнуровку на красном королевском блио. Гаяне даже заулыбалась, когда водружала на свою темнокосую головку алую вуаль и венец Иоанны Плантагенет.

— Какое великолепие! Я всегда буду помнить этот момент, когда выглядела как королевна!

Но когда ей приказали сесть на бежевую лошадку Джоанны, юная армянка попятилась.

— Я плохая наездница, — причитала она. — Только госпожа может управиться со столь резвой кобылой.

Ее почти вбросили в седло. После чего встретившие их бедуины подхватили поводья лошади и, не обращая внимания на вцепившуюся в гриву Гаяне, поскакали прочь. Девушка только раз успела оглянуться на повороте дороги. Джоанна осенила ее крестным знамением.

Абу Хасан приказал трогаться. Они долго петляли по ведущей среди холмов тропе, а когда стало смеркаться и дорога вывела на возвышенность, Джоанна увидела позади стены Иерусалима — в гаснущих лучах заката она различила блеск округлого купола над скалой. Джоанна поняла, что они, объехав Святой Град, едут не на запад, а удаляются на восток, в обратную сторону от побережья, где располагались войска крестоносцев. Ей захотелось зарыдать: ее увозили прочь от единоверцев, увозили как пленницу, причем сделав все, чтобы никто не знал, куда она отправляется. Для этого ее и провезли с открытым лицом по городу, и на глазах многих она покинула Иерусалим через Яффские ворота, а потом… Потом в ее одежду заставили облачиться Гаяне. Однако вряд ли юная армянка в таком виде предстанет перед крестоносцами, наверняка этот маскарад был задуман ради какого-то коварного обмана, и, скорее всего, участь девушки уже предрешена. Гаяне погибнет, а королю-крестоносцу доложат, что погибла именно она, его кузина. Джоанна стала тихо молиться за упокой души юной глупенькой армянки, пусть та и была верующей христианкой по восточному обряду.

А вот вторая ее спутница, армянка Даниэла, уже оправилась от первого испуга и стала требовать, чтобы Джоанна проявила волю и приказала везти их к королю Ричарду. Ах, настоящая Иоанна Плантагенет так бы и поступила, уверяла Даниэла, и при этом в ее голосе звучали почти истерические нотки. Замолчала она лишь после того, как один из их спутников довольно болезненно огрел ее плетью, приказав заткнуться.

Они ехали почти всю ночь. Их путь в основном проходил по освещаемой большой южной луной каменистой дороге, вдоль которой порой можно было видеть заброшенные башни крестоносцев, но потом и их не стало. Джоанна заметила, что Абу Хасан старается избегать селений, — значит, она не ошиблась, предполагая, что ему приказано сохранить в тайне, куда везут родственницу английского короля.

Джоанна все время думала о грядущей судьбе. Сарацины не отдали ее крестоносцам за выкуп, следовательно, она им нужна как заложница. Аль-Адиль не выказывал ей больше своего расположения… но что будет, когда его гнев утихнет? Джоанна понимала, что нет смысла задавать вопросы такому человеку, как Абу Хасан.

Изредка вдоль дороги еще попадались оливковые деревья, однако уже чувствовалось приближение пустыни: дул горячий ветер, кони часто ступали по песку, где-то вдали выл шакал. Лишь под утро Абу Хасан решил сделать остановку. Его воины спешились и поставили свои пики шалашами. Однако прежде чем они расположились на отдых, Абу Хасан приказал связать женщинам лодыжки и запястья. И у Джоанны пропала последняя надежда сбежать, пока они будут отдыхать. Стараясь не расплакаться, она кусала в отчаянии губы, пыталась тихо молиться, а затем на нее навалилась усталость и она, вконец утомленная, забылась глубоким сном.

Когда молодая женщина проснулась, солнце стояло уже высоко. По приказу Абу Хасана пленницам выдали по лепешке и чашке кислого молока, а потом их заставили сесть верхом, и отряд вновь двинулся в путь. Теперь дорога лежала среди рыжих, лишенных растительности холмов. Абу Хасан то убыстрял движение их маленького отряда, то переводил на шаг, чтобы не дать утомиться животным в этой безводной пустынной местности. Дорога уводила все дальше в гору, пока они не поднялись на каменистую возвышенность, и Джоанна, к своему удивлению, увидела впереди синие воды огромного моря… или озера, ибо сквозь желтоватую дымку вдали виднелись высокие рыжие горы.

И тут ехавшая рядом Даниэла негромко зарыдала:

— Да поможет нам пресветлая Богородица! О, мадам, эти нехристи привезли нас к Мертвому морю.

Джоанна поняла, что оказалась в тех краях, о которых упоминается в Библии: некогда тут были райские места и стояли процветающие города Содом и Гоморра, жители которых своим распутством и безбожием навлекли на себя кару, и на них был обрушен небесный огонь. И по сей день все вокруг выглядело выжженным и пустынным, обреченным на вечное бесплодие, даже в водах Мертвого моря не водилось ничего живого, только в их глубине покоились руины проклятых Содома и Гоморры.

Когда отряд спустился по глубокому ущелью к берегу, Джоанна увидела большие пятна солончаков, ослепительно сверкавшие на солнце. Здесь наконец-то было решено сделать небольшую остановку и перекусить. Но Джоанна не могла проглотить ни кусочка. Отойдя от своего мула, она опустилась на колени и стала молиться.

Тут же рядом оказался Абу Хасан и грубо принудил ее подняться с колен.

— Ты, дочь шайтана, не смей подле меня поганить воздух мольбами к своему трехглавому богу Троице! Еще раз повторится подобное, и я сломаю тебе руку.

— Не смей мне угрожать, пес! — почти взвизгнула Джоанна, вырываясь. — Я не твоя рабыня, я нужна аль-Адилю, и если ты причинишь мне хоть какой-то вред… будешь за все отвечать перед своим господином!

По пути Джоанна немало размышляла о своем положении и, похоже, правильно решила, что она понадобится сарацинам как заложница. Недаром же Абу Хасан отступил от нее. Однако, когда пленнице протянули чашу с водой, он выбил ее.

— Ты наказана, — заявил бедуин. И даже ударил Даниэлу, когда та, видя, что губы молодой женщины потрескались от сухости, попробовала поделиться с ней своей водой.

Однако на другой день, когда Абу Хасан все же смилостивился, Джоанна сама отказалась от питья.

— Ты наказан, Абу Хасан. Я не буду ни есть, ни пить, и тебе придется сказать аль-Адилю, что ты уморил вверенную тебе заложницу.

Позже, когда Джоанна уже едва держалась в седле, а Даниэла стала ее уговаривать, напомнив, что так она может навредить своему плоду, Джоанна беззвучно разрыдалась. Да, ей приходится убивать себя и свое дитя, но все же она воспитана не так, как покорные мусульманские рабыни, она просто не сможет так жить… Она или настоит на своем, или погибнет.

Абу Хасан вынужден был уступить. Теперь Джоанне позволяли молиться, ее перестали связывать, ее хорошо кормили и делали остановки, когда молодая женщина чувствовала, что утомлена и ей нужно передохнуть. Джоанна старалась запомнить, как проходит их путь, ибо не теряла надежды сбежать. Но чем дальше они углублялись в пустыню, тем больше она понимала, что побег означал для нее верную смерть.

Горячий ветер все сильнее обвевал путников, дорога казалась бесконечной, они проезжали милю за милей, и в итоге Джоанна впала в некое бездумное оцепенение. И все же, когда после голых каменистых холмов она увидела впереди зеленые заросли и высившуюся над ними на огромной конусообразной горе внушительную крепость, глаза ее невольно расширились и женщина издала возглас изумления. Такие сооружения возводили только крестоносцы — с высокими мощными башнями, массивными, увенчанными зубцами стенами, огромными воротами, к которым вела огибавшая гору по спирали плотно утрамбованная дорога.

— Шобак, — удосужился объяснить пленнице Абу Хасан, беря на подъеме ее мула под уздцы. — Так теперь называют эту крепость, хотя кафиры некогда дали ей другое имя — Монреаль. Вы останетесь тут, пока ваша участь не будет решена достойным аль-Адилем — да продлит Аллах его дни!

Покрытые потом и пылью путники поднимались на гору. У ворот крепости их уже ожидали стражники в округлых шлемах с длинными шипами — с угрюмыми лицами и жестким взглядом. Абу Хасан что-то сказал им, и один из стражей тут же провел пошатывающуюся от усталости Джоанну, поддерживаемую армянкой Даниэлой, куда-то внутрь между рядов каменных стен из светлого известняка. Впереди, под сводчатой аркой, дающей тень и прохладу, Джоанна сквозь усталое безразличие узнала тучную фигуру прислуживавшего ей еще в Иерусалиме евнуха Фазиля.

— Как приятно встретить в этих краях знакомое лицо! — попыталась пошутить англичанка.

Но этот франк-ренегат не был с ней так улыбчив, как ранее, когда видел в Джоанне невесту аль-Адиля. Еще бы! Ведь Фазиль тогда рассчитывал стать доверенным лицом будущей королевы Иерусалима, а теперь его отправили в этот отдаленный замок, будто в ссылку, — за то, что не распознал, что перед ним не Иоанна Плантагенет, и потому, что теперь знает, кто она на самом деле. Отныне он вынужден прислуживать знатной пленнице, взяв на себя все те же обязанности смотрителя-евнуха, однако без всякой надежды на будущее возвышение.

И все-таки Фазиль был добросовестным исполнителем и к приезду Джоанны в крепость позаботился о том, чтобы все приготовить к ее проживанию здесь: в длинных сводчатых покоях было прибрано, из расположенного неподалеку селения ей в услужение подобрали нескольких местных женщин. И пусть эти мусульманки не были такими умелыми, утонченными и очаровательными, как те райские птички, что развлекали и обслуживали ее в Иерусалиме, они, как выяснилось, довольно неплохо могли изъясняться на лингва-франка — сказывалось долгое владычество в этих землях крестоносцев, которые часто общались с местным населением, даже заключали браки со здешними женщинами и имели общих детей.

— Этот замок был первым из построек христиан в землях Заиорданья, — спустя несколько дней рассказывал Джоанне евнух Фазиль, когда они неспешно прогуливались по каменной стене, откуда открывался обзор на окрестности. — Его построили еще при Бодуэне I, и говорят, что сей монарх сам участвовал в строительстве. Может, поэтому замку и дали такое название — королевская гора — Монреаль. Возвели его как форт на старом караванном пути, Дороге Царей, и это давало в казну крестоносцев неплохой доход, учитывая сбор дорожной пошлины. Одно время Монреаль даже был столицей Заиорданья, но потом дальше к северу построили куда более мощное укрепление, Керак, и столицу перенесли туда. Ныне же Монреаль-Шобак принадлежит благородному Малику аль-Адилю — слава ему и приветствие! — и здесь вы будете пребывать до тех пор, пока это сочтут нужным.

— Нужным для чего, Фазиль?

Евнух ушел от ответа, принявшись рассказывать, что строители-кафиры возвели крепость так, чтобы их не донимала жара: замок весь состоит из нескольких ярусов, словно слоеный пирог, — галерея над галереей, сводчатая аркада над аркадой, толстые стены, спасающие от зноя, арки, продуваемые сквозняками, узкие переходы, где всегда прохладно. Есть здесь и прекрасный садик, где растут розы и олеандры. Устроили крестоносцы и водосборники, куда в период зимних дождей по специальным стокам попадает вода. Правда, ныне вода в водосборниках уже на исходе, но ведь вскоре опять сезон дождей, так что проблема с водой в замке отпадет. Пока же воду для нужд обитателей крепости доставляли из колодцев, расположенных под горой, и поднимали по тропе на осликах, увешанных кувшинами и полными мехами.

Джоанна спросила, есть ли в самом Монреале колодец? Она знала, что обычно ее единоверцы никогда не возводили в засушливых краях укреплений, если не имели внутри источник на случай осады.

Евнух Фазиль был доволен, что пленница хоть чем-то заинтересовалась и не донимает его расспросами о своем будущем, поэтому с охотой провел ее к арке прохода, от которой куда-то вниз начинала уводить вырубленная в скальной породе лестница. Фазиль сказал, что местные жители рассказывали, будто кафиры прорубили этот ход, чтобы добраться до таящегося внутри горы Монреаля источника. Евнух даже взял факел и вместе с Джоанной начал спускаться по ступеням в темноту, однако лестница оказалась столь замусорена, а в нос ударило такое зловоние, что молодая женщина вскоре предпочла вернуться.

— Вот, вот, мадам, — гася факел в бочке с песком у выхода, усмехнулся Фазиль. — Чего мне только не рассказывали об этом спуске под гору! Но это всего лишь слухи, ибо никто из нынешних обитателей замка так и не дошел до самого низа. Там, внизу, только мрак и пустота, и люди считают, что этот ход ведет в саму преисподнюю, где крестоносцы поклонялись своим демонам. Поэтому новые хозяева замка решили превратить этот ход в свалку. Отсюда и зловоние.

Джоанна сказала, что если колодец и в самом деле был, то, не разыскав его и забросив, нынешние жители Монреаля лишили себя возможности иметь воду на случай осады.

Фазиль лишь отмахнулся.

— Осады не предвидится. Великий султан Салах ад-Дин не позволит. Даже король Ричард не смог с ним тягаться!

Джоанна резко схватила евнуха за руку.

— Вам что-то известно, Фазиль? Умоляю, скажите, как идет война между султаном и крестоносцами?

Но толстяк только поднял пухлые ладони к небу.

— Откуда же мне знать, мадам? Вспомните, ведь я прибыл в Монреаль-Шобак еще до вашего приезда. Мне ли что-то знать о крестовом походе?

Он лукавил. Вряд ли вести о войне с крестоносцами не доходили до Заиорданья. Джоанна из своего окна в башне не раз видела, как по дороге, обвивавшей высокую гору Монреаля, поднимались какие-то всадники, как Абу Хасан в своих темных одеяниях выходил им навстречу и выслушивал новости. О, этот суровый черный бедуин наверняка был в курсе всего, но бессмысленно пытаться у него что-то выведать. Да и вообще, после приезда в крепость пленница и ее тюремщик старались избегать общения. К тому же у Абу Хасана были другие хлопоты: в Монреале-Шобаке он был назначен хаджибом, отдавал распоряжения, следил за взиманием пошлины с караванов, часто куда-то уезжал во главе вооруженного отряда.

Джоанна видела, как порой он проносится мимо в своей черной накидке и развевающейся на ветру куфии. А потом смотрела на пустынные холмы Заиорданья, на уходящую куда-то вдаль между холмами серую Дорогу Царей и на посаженные некогда владевшими этим краем крестоносцами зеленеющие в долине сады и виноградники — только они и оживляли пустынный пейзаж. Вернутся ли крестоносцы сюда еще когда-нибудь? Приедет ли кто-то за самой Джоанной? Что знают Ричард и Пиона о том, что стало с их родственницей? Что им сообщили? И сообщили ли?..

Порой Джоанна от этих мыслей впадала в такую отрешенность, что даже не обращала внимания на то, что делают с ней прислужницы. А те полировали ей ногти, пели свои долгие протяжные песни, расчесывали ее длинные волосы. Однажды, когда она в своей задумчивости позволила им делать все, что заблагорассудится, женщины даже подрезали ей челку над бровями, а когда показали отражение в зеркале, Джоанна рассердилась, выбила зеркало и надавала им оплеух. Даниэле даже пришлось заступиться за бедняжек.

— Я понимаю, что в вашем положении женщины особо раздражительны, мадам, но если Абу Хасан узнает, что служанки вас не устраивают, он попросту убьет их. Я ведь слышала, как кто-то говорил, что пока вы тут, ни одна из них не вернется в селение, дабы ненароком не проболтаться о красивой иноземке, какую скрывают в Монреале. И если вы недовольны… Новых служанок, конечно, подберут, но вина за смерть прежних камнем ляжет на вашу душу.

Джоанна порой наблюдала за прислужницами, задумывалась об их грустной доле. Несмотря на ее капризы и раздражительность, они считали, что им неслыханно повезло, ведь оказаться в услужении у знатной женщины доводилось не многим в этих краях. Теперь они были освобождены от постоянной изнурительной работы, находились в богатой обстановке, их хорошо кормили. И ни одна из них не проявляла желания вернуться в долину, все с готовностью приняли условие не видеться с близкими.




С наступлением зимы в Заиорданье заметно похолодало, по небу проносились тяжелые тучи, начался период зимних дождей — Джоанна и не подозревала, что в этих засушливых краях случаются такие ливни. Порой она по нескольку дней просиживала в своем сводчатом покое, не имея иных развлечений, как играть в шахматы с Фазилем. Однако толстяк евнух оказался никуда не годным игроком, он долго продумывал ходы, тер свою круглую лысую голову, склоняясь над доской, где фигуры противницы раз за разом создавали затруднение для его фигур. Джоанну это постоянное превосходство над слабым игроком утомляло до зевоты. Пусть уж лучше поведает что-нибудь — при его болтливости рассказчиком Фазиль оказался не плохим.

И он снова рассказывал ей о Монреале.

— Первый возведенный в Заиорданье замок кафиров пал последним. Вы же видели, госпожа, как он вознесен над округой! Его стены невозможно разбить, так как ни одно орудие не добросит на такую высоту снаряд, а по его склонам невозможно вскарабкаться, чтобы идти на приступ. Поэтому Салах ад-Дин и не стал тут задерживаться, перепоручив брату аль-Адилю вырвать из Заиорданья этот последний оплот крестоносцев. Аль-Адиль — опытный полководец, он окружил замок на горе плотным кольцом войск, решив взять его измором. А ведь в замке, кроме отряда тамплиеров, жили еще и каменщики, и лекари, и конюхи, и рядовые воины со своими семьями. Не имея вестей о том, что уже пал Иерусалим и их единоверцы изгнаны из Святой земли, они два года продержались в изоляции, но не сдавались в своем упрямстве!

— В своем мужестве! — уточнила Джоанна.

Фазиль только кивнул. Однако пусть госпожа учтет, что все обитатели Монреаля жестоко страдали тут от голода и истощения. Наконец крестоносцы решили продать своих жен и детей в рабство, обменяв на продукты. Но и это им не помогло. Они сдались, когда сил уже не осталось и они почти ослепли от пыли и соли.

Армянка Даниэла, в этот миг разливавшая шербет по пиалам, неожиданно вмешалась в разговор:

— А я слышала, что крестоносцы не меняли детей и жен на продукты, а просто договорились с сарацинами, что их выпустят, дабы они не умерли от голода в осажденной крепости.

Фазиль чуть скривился.

— Пусть так. Но куда они отпускали своих женщин и чад, как не в рабство? Но благородный аль-Адиль, — воздел руки евнух, — оценил мужество защитников замка и проявил удивительное благородство: он не только велел сохранить им жизнь, но и выкупил для них их женщин и детей, а потом велел отпустить на все четыре стороны. Говорят, многие крестоносцы смогли добраться до самой Антиохии на побережье.

Джоанна молчала. Какую трагедию пережил этот замок! Героическая защита, верность долгу, страдания… И вот Монреаль в руках победителей — запущенный, замусоренный, не ремонтирующийся, но все еще мощный и неприступный, чтобы упрятать ее тут без надежды на освобождение. О, неужели ее не ищут, неужели не освободят?

В Монреале при крестоносцах было сооружено две церкви — ныне в одной из них была мечеть, а вторую превратили в овечий загон. Овец туда обычно загоняли к вечеру, а днем они бродили по склонам горы, щипля пробивавшиеся сквозь скалистые наслоения кустики чахлой травы. Однажды, когда эта вторая церковь пустовала, Джоанна зашла туда и, рассматривая стесанные со стен остатки росписи и посеченные колонны, неожиданно заметила на одной из уцелевших капителей изображение какой-то святой в ниспадающем на плечи покрывале. Лик святой, после того как по нему прошелся сарацинский тесак, рассмотреть было невозможно, однако то, как располагались складки покрывала, напомнило Джоанне изваяние английской святой Хильды — подобным же образом ее изображали в женском монастыре неподалеку от владений ее родителей. Шамперы всегда помогали этой обители, святая Хильда считалась покровительницей их семьи, и, увидев здесь, за много миль от родины, схожее изображение, Джоанна растрогалась, ей показалось, что она встретила добрую знакомую. У молодой женщины даже слезы навернулись на глаза, она опустилась на колени и принялась жарко молиться, прося заступницу Шамперов придать ей сил, ибо чувствовала, что она на грани отчаяния.

— О, святая Хильда, ты сделала при жизни немало добра, ты всегда помогала моей родне, не оставь же и меня своей милостью.

Молитва принесла Джоанне некоторое облегчение, напомнила о доме. Когда человек в отчаянии, именно память о доме и о родных придает ему сил. И позже, сидя у своего окошка, глядя на унылый окрестный пейзаж, Джоанна вспоминала милую Англию, светлые башни родительского замка, свою семью. Как же она соскучилась по ним! Больше двух лет назад она покинула родные берега, надеясь, что совершит паломничество в Святую землю, уповая, что, помолившись в святых местах, она сможет излечиться от бесплодия, родит ребенка. И это ее желание было исполнено — она носила дитя.

Джоанна вслушивалась в себя, замечала, как округлился живот, как налилась и стала по-особенному чувствительной грудь. Но этого чуда материнства, возможно, и не случилось бы, если бы она не встретила на своем пути человека, которого никак не могла забыть.

Мартин… Таинственный голубоглазый попутчик, загадочный рыцарь, который спасал ее, говорил ей о своей любви, в объятиях которого она познала упоительную радость. Он возносил ее своей любовью до небес и… пугал… Ее уверяли, что Мартин враг, а она помогла ему скрыться. И пусть Джоанна смирилась с мыслью, что им больше никогда не встретиться, но ее сердце не хотело забывать его. Увы, Мартина ненавидел и преследовал ее брат Уильям де Шампер, его сурово осуждала верная служанка Джоанны Годит, его подозревал капитан ее стражи Дрого, а порой о Мартине с какой-то издевкой вспоминал и ее супруг Обри. Но все же сейчас, не ведая, что ее ждет, страшась своей участи, Джоанна находила отраду, вспоминая каждый миг, когда они были вместе, каждое его прикосновение, каждый взгляд…

— Наша госпожа опять размечталась, — посмеивались в стороне служанки Джоанны, наблюдая за уединившейся англичанкой, которая сидела в стороне с просветленным и нежным лицом.

Молодая женщина клала руку на живот. Она носит дитя. Она родит ребенка от своего возлюбленного Мартина… И какая судьба ожидает это несчастное дитя узницы?!

Она заставляла себя не падать духом. Нельзя все время печалиться, нельзя сдаваться. Ведь сказано же, что уныние — один из смертных грехов. И Джоанна старалась отвлечься, находила себе все новые занятия, только бы не увязнуть в пучине печали и страха. Она начала старательно изучать язык сарацин, даже попросила Фазиля научить ее писать свое имя арабской вязью. Из окна и со стен крепости с интересом рассматривала проходившие по Дороге Царей мимо Монреаля караваны, расспрашивала о местной торговле, а то вдруг начала приручать содержавшегося в замке охотничьего гепарда.

Зверь содержался в клетке внутри построек замка, и, прогуливаясь по лабиринтам Монреаля, Джоанна могла подходить к нему, сперва осторожно, глядя только издали, а когда зверь перестал хищно скалиться при ее приближении, начала подступать к прутьям клетки, негромко подзывать его, а там и прикармливать, принося гепарду остатки мясных деликатесов со своего стола. В итоге она добилась того, что зверь начал ждать ее появления, вставал, едва она появлялась, терся пятнистой головой о прутья клетки. Она же разговаривала с ним негромко и ласково, и ей начинало казаться, что хищнику это нравится, он издавал негромкие мурлыкающие звуки, порой даже опрокидывался, как будто подставляя брюхо, чтобы его погладили. Гепард нравился Джоанне тем больше, что, как заметила пленница, он не переносил нового хаджиба Абу Хасана. Когда тот обходил стену в своих черных развевающихся одеждах или громко отдавал приказы, гепард начинал метаться и рычать, словно приходя в ярость. А вот с Джоанной даже мурлыкал…

Однажды, когда молодая женщина сидела на ступеньках рядом с клеткой, к ней приблизился плотный, облаченный в кольчугу сарацин с выкрашенной хной рыжей бородой и попытался на ломаном лингва-франка спросить, каковым она находит его охотничьего гепарда. Джоанна, используя имеющийся у нее запас арабских слов и выражений, ответила, что эта огромная кошка великолепна.

— О, вы не тратите время даром и изучаете наш язык, — улыбнулся ее собеседник. И поклонился, представившись: — Мое имя Керим ибн Халиль ибн Рашид, госпожа. Прежде я был в Монреале хаджибом, но теперь, когда этот пост по воле господина Малика аль-Адиля передали Абу Хасану, я тут просто капитан ворот, то есть слежу за охраной в крепости.

Позже Джоанна, поразмыслив, решила, что как бы покорно ни принял свое понижение по службе бывший хаджиб Керим, вряд ли оно его обрадовало. А из разговоров с Фазилем она выяснила, что у Керима с Абу Хасаном были даже ссоры, ибо новый хаджиб вроде как уличил прежнего в недоимках со сбора пошлины, хотя тот упорно отвергал обвинения. Но Джоанну мало касались эти местные недоразумения, а вот то, что она может хоть с кем-то общаться в крепости, ее устраивало. Правда, встречаясь с рыжебородым Керимом подле клетки с гепардом, они обычно обсуждали лишь достоинства пятнистого хищника: бывший хаджиб с удовольствием рассказывал назареянке, насколько хорош его любимец на охоте, от которого не может убежать ни степная газель, ни песчаная лисица; даже взлетавшего орла он как-то настиг в стремительном прыжке и сбил ударом когтистой лапы.

— Но с теми, кого он любит, мой Янтарь ласков, как котенок, — неспешно, чтобы поняла англичанка, говорил капитан ворот, при этом ласкал зверя, просунув руку между железных прутьев. — Хотите погладить его? — неожиданно предложил он.

Джоанна не была уверена, что правильно поняла его слова, но по жестам Керима удостоверилась и решила попробовать.

— Янтарь любит только хороших людей, — сказал Керим. И добавил, заметив идущего по стене крепости Абу Хасана: — А вот к тем, чьим сердцем завладели демоны, он явно проявляет злость и скалит клыки.

Да, у бывшего и нынешнего хаджибов отношения явно не ладились. Однако эти редкие встречи с Керимом возле гепарда постепенно превратились в некую традицию. Капитан ворот даже как-то поведал пленнице о себе: сам он родом из-под Дамаска, у него там собственный икт, хороший дом, семья, гарем, а также старый отец, которого Керим очень любит. Такая откровенность иноверца требовала ответной откровенности, и Джоанна, медленно подбирая арабские слова, в свою очередь поведала, кто она, причем заметила, что рыжие брови Керима изумленно выгнулись, когда она сообщила, что ее родной брат — маршал ордена тамплиеров.

— Я как-то неправильно выразила свою мысль на арабском, почтенный Керим? — осведомилась Джоанна.

— Я все понял, госпожа. Но вы и храмовник де Шампер… Говорят, он очень жесток.

— Только немного, — помогая себе жестами, пояснила Джоанна. И вздохнула — увы, она ничего не знала о брате и грустила, вспоминая, что они расстались в ссоре.

И все же ей показалось, что Керим, узнав, кто она, озадачился. Выходит, даже стражники в Монреале не ведают, кого охраняют. Однако то, что живущая в замке христианка является ценной пленницей, с которой надо считаться, вскоре узнали и иные обитатели Монреаля.

Началось все с того, что Джоанне надоело, что служащие замка имеют привычку сбрасывать мусор и нечистоты если не в шахту заброшенного колодца, то прямо по склонам горы Монреаль. А так как кухни находились немного ниже, чем ее покои, то получалось, что отбросы скапливались под ее окнами и, когда прошел сезон дождей и потеплело, оттуда стало доноситься отвратительное зловоние. Джоанна сперва требовала от Фазиля отдать распоряжения на этот счет, но, поняв, что от евнуха толку не добиться, сама отправилась на кухню и, не скрывая лица, как положено мусульманкам, устроила там скандал, требуя прекратить разводить грязь и вонь под замком. Служащие просто онемели от такого приказания и, разумеется, не прислушались к нему. Однако упрямая англичанка стала являться на кухню едва ли не каждый день и однажды даже запустила блюдом с объедками в голову местного повара. После такой выходки к ней явился сам хаджиб Абу Хасан.

— Назареянка, кажется, забыла, что она тут не госпожа, а пленница, — прорычал он, наступая на женщину. — Или тебе, демоница, не хватает ума понять, что приказываю в Монреале я? Учти, еще одна такая выходка, и я велю замуровать тебя каменной кладкой в этой комнате, у тебя не будет обслуги, а еду и пищу тебе будут подавать через крошечное окошко.

— Только попробуйте! — вскинула подбородок Джоанна. — Тогда я вообще откажусь от пищи и вам придется доложить своему господину аль-Адилю, что вы не справились с его заданием и уморили меня голодом.

Она давно догадалась, что тот уход, какой был за ней в крепости, не просто дань ее высокому положению, но и желание аль-Адиля сохранить ее красоту. И хотя угроза хаджиба вызвала в ней оторопь, она знала, что ей пока ничего не угрожает.

Стерпел Абу Хасан и требование Джоанны убрать мусор и оставшийся после захвата крепости щебень в небольшом садике, где она любила гулять. А еще она настояла, чтобы стражники, несшие караул на стенах крепости, не перекликались, когда проходят над ее покоями, мешая ей тем самым отдыхать. И они подчинились. Более того, когда через время Джоанна поднялась на стену и поблагодарила их за учтивость, солдаты даже заулыбались. Повар, которого выходка пленницы недавно так напугала, тоже удостоился ее расположения после того, как он перестал вываливать мусор под ее окна. Однажды христианка снова явилась на кухню, но на этот раз не для того, чтобы скандалить, а наоборот, поблагодарить его за вкусное блюдо из неведомых ей плодов, мяса и душистого соуса, показавшегося ей непередаваемо вкусным. И повар пообещал, что и впредь ее кушанья будут не хуже, чем при дворе султана. Когда Абу Хасану сообщили, что пленница ведет себя в замке как истинная госпожа и люди даже повинуются ей, он только еще более помрачнел.

Чуть позже Джоанна заявила, что хочет, чтобы ей приносили товары от караванов, какие проходят мимо крепости. Ей позволялось наблюдать за ними с высоты стен, но однажды хаджибу принесли выброшенную пленницей в окно серебряную тарелку, на которой она арабской вязью выцарапала свое имя и сообщила, кто она. Просто чудо, что эта тарелка застряла на каменном выступе и ее утром нашел во время обхода караванной стоянки один из стражников, тут же сообщивший об этом хаджибу.

Вот тут Абу Хасан пришел в настоящее неистовство. Ворвавшись в покои Джоанны, он швырнул ее на софу и навис сверху, не давая женщине подняться.

— Ты что думаешь, раз проклятые кафиры на подступах к Иерусалиму, то тебе можно так себя вести?

Несмотря на страх перед бедуином, Джоанна вдруг неимоверно обрадовалась, услышав вырвавшиеся у него слова. И хотя ее голос дрожал, она произнесла почти весело:

— Если король Ричард у Святого Града, то я бы советовала вам быть поучтивее со мной. Ибо мое расположение еще может вам понадобиться.

Бедуин только теперь понял, что проговорился. Его в последнее время очень тревожили вести о том, что Ричард так близко подошел к Иерусалиму, но сообщить подобное этой женщине… Абу Хасан выпрямился перед ней, как черный столб, его лицо побагровело, провал шрама под скулой подергивался, выдавая клокочущую в нем ярость.

— Можешь и дальше молить своего трехглавого бога Троицу о приходе крестоносцев. Но знай — ты их не дождешься. Ибо будешь уже мертва!

Он вновь склонился, глаза его горели.

— Я и сам жду, когда Мелек Рик окажется у стен Иерусалима, ибо едва это произойдет… О, с каким же удовольствием я отрежу тебе тогда руку… и отправлю этому шайтану… ему или твоему брату-тамплиеру. Безжалостного Мелека Рика этим, может, и не остановить, но вот сдержится ли храмовник, когда получит отрезанную руку родной сестры? А если кафиры пойдут дальше… тогда я отрежу твои груди. Ибо каждый шаг крестоносцев к Святому Граду будет означать для тебя кровь и мучения. Пока они не остановятся. И я сам буду резать тебя и отправлять им по частям… но так, чтобы ты не умерла. Окровавленная, но живая, ты будешь щитом Иерусалима против кафиров, и они будут это знать!

Тут даже Фазиль не сдержался, закричал, чтобы Абу Хасан уходил…

Позже Абу Хасан приказал высечь всех слуг и служанок англичанки, не уследивших за ней.

Джоанна не могла уснуть всю ночь. Ее била крупная дрожь, в груди давило, она задыхалась. Так вот какую участь ей приготовили! О, лучше броситься со стены крепости, чтобы не быть заложницей, не претерпевать такие муки… Ибо она знала, что воинство крестоносцев не остановится. И хотя, покончив с собой, она погубит свою душу, Всевышний будет знать, что она жертвует собой ради святой войны за освобождение Гроба Господнего!

Именно в этот миг, когда она была на грани отчаянного решения, в ней впервые зашевелился ребенок. Будто легкие пузырьки стали подниматься внутри ее тела, будто кто-то тихонько трогал ее изнутри маленькой ладошкой, успокаивая, умоляя, прося…

Джоанна разрыдалась.

На следующий день она оказалась запертой. Ее больше не выпускали, она стала настоящей узницей, пусть и не замурованной, как обещал Абу Хасан, но ее участь от этого не стала легче. В отчаянии Джоанна отказалась принимать пищу и весь день проводила в молитвах. Она сама выбросила поднос с едой в окно, а принесенный вновь был брошен в голову служанки.

Так шли дни. Джоанна почти все время проводила в постели, поднимаясь лишь по нужде. Ей снова и снова приносили еду, но она оставалась нетронутой. Теперь Джоанна почти все время спала, а когда приходила в себя, слышала, как рядом причитает и упрашивает ее Даниэла, что-то лопочет евнух Фазиль. Один раз она разобрала его слова:

— Если вы не жалеете себя, то пожалейте хотя бы свое дитя.

— Зачем? Мы все равно обречены…

Ее дитя больше не шевелилось, она убила его…

А потом вдруг Фазиль сказал:

— Мадам, не мучайте больше себя. Абу Хасан уехал. Есть вести… Я не должен этого говорить, но стало известно, что крестоносцы отступили от Иерусалима. Вы спасены, мадам.

Крестоносцы отступили от Иерусалима… Значит, ее не будут резать. Но и никто не придет ее освободить… Так что же изменилось в ее несчастной судьбе?

И, словно в ответ, она ощутила мягкий толчок в глубине своего тела. Ее малыш затаился, как и мать, но сейчас требовал жизни. Разве ранее мало она просила Небеса послать ей дитя, чтобы теперь так жестоко губить его… и себя?

Джоанна была слаба, как котенок, она еле заставила себя выпить немного шербета. Потом она опять спала, но, просыпаясь, уже не противилась и принимала пищу. За это ей вновь позволили выходить из покоев. Когда она, еще слабая и исхудавшая, вышла наружу, то с удивлением огляделась. Вся окрестность вокруг Монреаля была покрыта снегом. Снег в Заиорданье? Какое чудо! И как же захотелось домой…

Она прошла в разрушенную церковь и долго молилась святой Хильде, прося прощения и заступничества. И еще она просила… прислать за ней Мартина. Где бы он ни был. Неужели чуда не случится и он никогда не узнает, как она его ждет? Он должен прийти и спасти ее и их ребенка!

Мечты. Несбыточные надежды. И снег к полудню уже растаял, как и не было его…

Вечером Даниэла завела с ней разговор о том, как она думает назвать своего ребенка.

Джоанна невольно улыбнулась, погладив свой округлившийся животик.

— Ричард. В честь прославленного короля, моего родича.

— Ну а если родится девочка?

Джоанна пожала плечами, сказав, что пока не выбрала ей имени.

— Значит, непременно будет девчонка, — заявила Даниэла. — Есть такая примета — кому заранее не придумаешь имени, тот и родится. По своим дочерям я это точно проверила.

Она разоткровенничалась, поведав, как четырежды рожала, но всякий раз это были девчонки. Ее муж очень огорчался по этому поводу, но что дал Бог… Да и когда одна из ее малышек умерла, он так сокрушался! Но остальные выжили, сейчас они замужем, одна живет в Киликии, две в Антиохии. И все зовут мать к себе, просят нянчить внуков. Но она всегда была в услужении у знатных особ, ей нравилась такая независимая жизнь, особенно после того, как овдовела. Когда же ее взяла в свой штат королева Иоанна, Даниэла вообще возгордилась. А потом…

— Когда меня освободят, ты обязательно поедешь к ним, Даниэла, — сказала Джоанна.

Армянка усмехнулась, потерла пробивавшиеся над ее верхней губой усики, а потом, оглянувшись, сказала:

— Я слышала, как стражники говорили, что, мол, даже отступив от Иерусалима, крестоносцы не собираются оставлять Левант, а укрепляют города на побережье.

Джоанна оживилась:

— Значит, весной в их гавань прибудут новые крестоносцы, будет новый поход…

Она осеклась, поняв, чем ей это может грозить. Ей надо было что-то делать, что-то придумать, чтобы известить о своем местонахождении. Но как?

Вернулся Абу Хасан. Они столкнулись с Джоанной в одном из сводчатых переходов крепости, и женщина невольно стала отступать от приближавшегося к ней бедуина. Пока не оказалась у клетки с гепардом. О, для Джоанны даже эта огромная кошка казалась менее опасной, чем Абу Хасан, и она заскочила в клетку.

— Нет, не надо! — внезапно закричал Абу Хасан и кинулся к ней, однако остановился, видя, что англичанка цела и невредима и стоит, удерживая гепарда за ошейник. Зверь же смотрел на нелюбимого им черного бедуина, скаля огромные клыки.

Джоанна негромко, но решительно произнесла:

— Если вы не уйдете… я спущу на вас зверя!

Она опять победила, ему пришлось удалиться. А у Джоанны случилась истерика. Она и плакала, и смеялась, уткнувшись лицом в пятнистую шкуру своего защитника. Но его ли испугался Абу Хасан или он разволновался из-за нее? Он ведь ее страж, ему надо беречь ее… пока не придется резать.

Позже к ней пришел Керим и сказал, чтобы она ничего подобного больше не вытворяла.

— Абу Хасан не тронет вас. Похоже, ему даны совсем иные указания. Он даже привез вам новые наряды и украшения, вас прекрасно кормят, вам прислали музыкантшу и танцовщиц. Кажется, у аль-Адиля относительно вас поменялись планы.

Джоанна только кивнула. Итак… Или аль-Адиль все еще неравнодушен к ней, или… ее собираются вернуть крестоносцам, если начались переговоры. О, как же ей хотелось в это верить!

Но дни шли за днями, ничего не менялось. Уже настала весна, голые холмы вокруг покрылись зеленью, внизу в долине блеяли ягнята. Абу Хасан избегал Джоанну, она отдавала распоряжения в замке, по ее приказу тут наводили порядок, и капитан ворот Керим даже ругал нерадивых, если те не проявляли усердия. Замок, где Джоанна была пленницей, преображался. Но надежды у нее не было… И то, как сегодня Абу Хасан разбил ее лютню, указывало, что она все еще в его власти. Во власти хаджиба и его господина аль-Адиля.


— Вы так задумались, госпожа, — приблизившись к молодой женщине, произнесла Даниэла.

Джоанна смотрела вдаль. Цветущие сады на террасах вокруг Монреаля, селение с плоскими крышами, откуда доносился крик с минарета, зеленые полоски плодородной земли на холмах, где местные жители выращивают пшеницу. Фазиль говорил, что плодородная почва есть только тут, близ Монреаля, а вокруг — только пустынные бесплодные земли, где бродят шайки разбойников-бедуинов, нападающих на караваны. Чужой край, куда не смеют являться ее единоверцы… Волнует ли еще кого-то из них ее судьба? Где ее венценосные родичи? Что им до той, которая пожертвовала собой, дабы у короля не были связаны руки, а ее кузина, королева Сицилийская, могла и далее оставаться в безопасности. Все они забыли о ней, как и забыл брат Уильям, который не смог простить младшую сестру и которому наверняка все равно, жива ли она или ее разрезали по частям. Где ее возлюбленный, от которого она скоро родит? Уехал… Забыл о ней… Да полно, любил ли он ее хоть когда-нибудь?

Джоанна неожиданно ощутила такой прилив злости, такое обреченное отчаяние, что не смогла сдержаться и пронзительно закричала.

Даниэла бросилась к ней.

— Что с вами, госпожа? Никак схватки начались?

— Оставь меня, Даниэла! Мне еще рано. Я буду рожать в начале мая, я знаю.

Армянка задумчиво потерла темнеющие над верхней губой усики.

— Ну, вам виднее. Но мне все равно кажется, что живот у вас уже опустился. Я даже опасаюсь, что этот демон в черном так вас напугал, что вы вот-вот разродитесь. Не дразните вы его ради самой Пречистой Девы, мадам.

Той ночью Джоанна проснулась от резкой боли. Она кусала губы в темноте, надеялась, что сейчас это прекратится. Ведь только середина апреля, ее срок позже… немного позже. Но боли становились все сильнее, и вскоре роженица уже не могла сдерживать криков.

Схватки продолжались всю ночь и весь следующий день, а к вечеру Джоанна де Ринель родила крепкую голосистую девочку.

— Дайте мне ее, — просила она, протягивая руки к запеленатому похныкивающему свертку, который держала Даниэла. — О, как же она похожа на своего отца! И какая красавица!

Джоанна и не ожидала, какое оглушающее счастье познает, прижимая к груди своего ребенка!

Потом она уснула глубоко и спокойно.

Даже Абу Хасан передал ей свои поздравления. Он же позаботился, чтобы из селения прислали заранее выбранную кормилицу, а молодой матери перевязали груди, чтобы их не распирало молоком. Знатные дамы не должны кормить своих детей, но Джоанна ни на миг не отходила от кормилицы, глядя, как жадно сосет грудь молодой смуглой кормилицы ее дочь.

— Ну и как вы все-таки ее назовете, мадам? — не унималась Даниэла. — Должна сказать, что ваш тюремщик Абу Хасан сказал, что не возражает, если вы надумаете ее крестить. Ведь в селении Шобак есть христиане, они платят джизью и имеют право иметь своего священника.

— Я уже выбрала ей имя, — не сводя глаз с ребенка, улыбнулась Джоанна. — В честь святой, которая поддерживала и помогала мне все это время. Мою дочь будут звать Хильдой!

Ребенка окрестили. Девочка была крепенькой, на удивление спокойной и быстро набирала вес. Джоанна брала ее из рук кормилицы и выходила с ней в сад, где сидела среди роз и олеандров и пела маленькой Хильде старые английские песни. В такие минуты ей не хотелось думать ни о чем плохом. Еще один миг счастья, когда прижимаешь к груди свое дитя, всматриваешься в это маленькое невинное личико. О Пречистая Дева, пусть все беды минуют ее ребенка!

Но по прошествии двух недель маленькая Хильда исчезла из замка. Пропала и ее кормилица. Не помня себя, Джоанна кинулась к Абу Хасану.

— Где моя дочь?

— Я услал ее вместе с кормилицей. Ребенку ничего не угрожает.

— Она в селении в долине?

— Нет. Их увезли по приказанию аль-Адиля. Но девочка в безопасности. Мой повелитель позаботился о ней.

Джоанна стояла, пошатываясь, закусив длинную косу, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Итак… аль-Адиль.

Но крик все же прорвался. Она опустилась на колени и зарыдала в голос.

Абу Хасан ушел, не скрывая довольной улыбки. Он воин, его не могут тронуть стенания молодой матери. А эта еще… С ее дурным норовом, непонятным ему, когда вспышки ее тигриного непокорства перемежались то с неожиданной детской веселостью, то с невыносимыми капризами… О, Абу Хасан так возненавидел эту назареянку, что в душе не стыдился признать ее своим врагом. А горе врага всегда дарит радость.

Глава 2

Левантийское побережье. Начало мая 1192 года

Четыре всадника — рыцарь-тамплиер с алым крестом на белой котте, двое воинов в пластинчатых доспехах и еврей в примечательной желтой шляпе — покинули хорошо охраняемые пределы графства Триполи и поскакали по находящейся под властью сарацин земле в окрестностях приморского Бейрута. Саму крепость Бейрут на побережье всадники миновали беспрепятственно, но дальше, там, где покрытые кедровыми лесами горы подступали к узкой прибрежной дороге, на них напали.

Сначала просвистела стрела, и возглавлявший небольшой отряд Мартин грубо выругался, когда острое жало вонзилось ему возле подмышки. Хороший стрелок знал куда метил: кожаный, обшитый стальными пластинами доспех хорошо укрывал все тело, кроме сгибов рук и подмышек. Боль была резкой и острой, Мартин пошатнулся в седле, стал сползать, пока его спутники кружили на месте, прикрывшись щитами и определяя, откуда прилетела стрела. Понятно, что из леса, но откуда именно?

Один из всадников, крупный рыжий норвежец Эйрик, повернулся к растерянно озиравшемуся еврею:

— Иосиф, ты без доспехов, так что быстро падай с лошади и притворись мертвым.

Сам он, как и Мартин, был в кожаной куртке с плотно нашитыми стальными пластинами, но его голову вместо шлема покрывала чалма, как у сарацина. Эйрик выглянул из-за щита, наблюдая, как Мартин, повиснув на боку коня, будто потерявший сознание раненый, а на деле укрывшись за его телом, направил скакуна в сторону зарослей. Итак, этот шустрый успел сообразить, где засада. И Эйрик тут же стал разворачивать в ту сторону своего бурого жеребчика.

Нападавшие уже появились, решив, что справились с путниками, — тех всего четверо, один ранен стрелой, а второй упал с лошади и уже не представлял опасности для их довольно многочисленного отряда. Сарацин не удержало под укрытием зарослей даже то, что один из четырех был тамплиером, — рыцарей ордена Храма местные разбойники опасались больше всего. Но ведь только двое в седле — храмовник и воин в чалме… или уже трое? А вон и четвертый, тот, что в желтой шляпе, приподнялся.

Мартин, подскакав ближе к зарослям, откуда высыпали разбойники, стремительно выпрямился в седле и метнул в ближайшего из них короткое копье, а следующего сразил мечом. Поспевший за ним венгерский тамплиер Ласло Фаркаш снес своего противника, который уже замахнулся саблей, древком копья, как дубиной, и тут же вогнал его острие в другого разбойника. Эйрик просто сбил наскочившего на него сарацина ударом щита и напором лошади, так что тот рухнул на песок вместе со своей небольшой изящной лошадкой, но, быстро выпутавшись из стремян, не стал нападать, а пополз на четвереньках прочь. Огромный норвежец стал рубиться над ним обеими руками — мечом парировал направленные на него удары, а секирой рубил так, что только кровавые брызги разлетались.

Такого отпора сарацины не ожидали и, пронзительно вскрикивая, поспешили обратно под сень спасительных зарослей. Победители не преследовали их. Тамплиер Ласло сказал:

— Это люди не эмира Бейрута, это обычные бедуины-разбойники, ищущие легкой наживы.

Он оглядел распростертые на залитом кровью песке тела и неспешно вытер меч о гриву своего вороного. Его смуглое скуластое лицо в обрамлении стального наголовника кольчуги расплылось в довольной усмешке, пышные черные усы приподнялись, обнажая крепкие ровные зубы. Будучи невысокого роста — что не бросалось в глаза, когда тамплиер был в седле, — Ласло хорошо справился со своей работой, ведь одной из основных обязанностей ордена Храма было уничтожать тех, кто препятствует мирному передвижению путников.

Норвежец тем временем повернулся к начавшему взбираться на коня еврею.

— Ты плохо слышал, что я тебе сказал, Иосиф? Пока шла схватка, тебе надлежало лежать с закрытыми глазами и не шевелиться.

Обычно Эйрик был мягок и предупредителен с молодым евреем, семейству которого привык служить. Сейчас же, видя непослушание Иосифа, он гневно сдвинул рыжие брови, его светло-серые глаза сверкали, а лицо так побледнело, что веснушки на нем казались почти черными. Даже мощная челюсть Эйрика подрагивала, словно он едва сдерживался, чтобы не открыть рот, откуда в любой миг могли посыпаться не только упреки, но и самая настоящая ругань. Но Эйрик и впрямь опасался за Иосифа: еврей не был воином, а его плащик и желтая шляпа, из-под которой выбивались густые кучерявые волосы, вряд ли могли послужить парню защитой.

Собой Иосиф был не больно красив: слишком крупный горбатый нос, близко посаженные глаза, скошенный подбородок, однако когда он улыбнулся Эйрику, понимая, что тот не столько злился, сколько переживал за него, лицо его осветилось такой светлой и ласковой улыбкой, что оно стало казаться по-настоящему привлекательным.

— Не унижай меня своей суровостью, Эйрик. К тому же вы так сражались, что я чувствовал себя защищенным со всех сторон, и оставаться лежать на песке было как-то… Это как проявление неуважения к мастерству и доблести столь отменных воинов.

Но через миг улыбка еврея уже погасла, когда он увидел окровавленного Мартина с торчавшей из-под руки стрелой.

— Давай я осмотрю твою рану, друг мой.

Мартин стащил с головы кольчужный капюшон, его выгоревшие до белизны светлые волосы упали на ярко светившиеся небесно-голубые глаза. Лицо его, даже напряженное от боли и побледневшее, не утратило своей привлекательности — правильные черты лица, высокие скулы, небольшой аккуратный нос.

Мартин спешился и позволил Иосифу вынуть стрелу, но, к огорчению последнего, зазубренный наконечник так и остался в ране.

— Оставь пока так, рана вроде неглубокая, — сказал Мартин. — Перевяжи меня — и в путь. Нам надо поскорее уехать из этих мест, пока разбойники не опомнились, — отмахнулся он от пытавшегося протестовать приятеля.

Им предстояло проехать немалое расстояние до следующего христианского владения, где уже можно встретить патрулирующие дорогу отряды рыцарей. И только на подъездах к Сидону они почувствовали себя в безопасности и сдержали ход коней. Хотя сам Сидон был сильно разрушен, утомленные путники решили тут заночевать.

Здесь же они узнали последние новости. Оказалось, что несколько дней назад в соседнем городе Тире ассасинами был убит маркиз Конрад Монферратский. Это была скверная новость, учитывая, что воевавшие в Святой земле крестоносцы рассчитывали, что Конрад возглавит их поход после того, как их вынужден будет покинуть нынешний вождь войска Христова — король Англии Ричард Львиное Сердце.

Весть о ранее намечавшемся возвышении Конрада привез в Тир племянник Ричарда Генрих Шампанский. Но когда он прибыл с известием, то оказалось, что передавать власть над войском крестоносцев уже некому… После небольшого совета в Тире было решено, что Генрих станет новым правителем отвоеванных у Саладина земель на побережье Леванта и возьмет в жены вдову Конрада, наследницу Иерусалимского престола Изабеллу. Но Изабелла была на сносях и должна была вот-вот родить от Конрада. И в Сидоне, где остановились друзья, все гадали, согласится ли молодой граф Шампанский на этот брак? Ведь с рукой Изабеллы он становится наследником престола Иерусалима! К тому же было известно, что нынешний монарх Иерусалимского королевства Гвидо де Лузиньян отказался от своих претензий на трон после того, как тамплиеры согласились уступить ему остров Кипр.

Вести были слишком невероятными, и, передохнув, путники с утра продолжили путь.

Тир встретил их скоплением народа и звоном гудевших на всю округу колоколов. Итак, свадьба состоялась! Генрих Шампанский согласился взять в жены беременную вдову своего предшественника, и на свадебное торжество уже съехались все представители христианской знати в Святой земле.

Мартин приближался к заставам христиан у Тира, надвинув на лоб стальной шлем с наносной пластиной и закрыв лицо кольчужным клапаном, — слишком велика была опасность, что его узнает кто-то из крестоносцев. Увы, в войске Христовом многие считали его шпионом султана или лазутчиком ассасинов, и он отчасти сам был повинен в таком отношении к себе.

Город Тир с крепостными укреплениями и замком располагался неподалеку от побережья на острове, куда вел поддерживаемый каменными стенами мол, но частью его кварталы, так называемый Старый Тир, раскинулись на побережье. Перед воротами, откуда начиналась дорога на мол, путники разделились: еще по пути они решили, что тамплиер Ласло Фаркаш отправится в крепость Тира на острове, дабы предстать перед главами ордена и отчитаться о делах, а Иосиф с Мартином и Эйриком поселятся в Старом Тире, где имелась небольшая иудерия, в которой проживали несколько еврейских торговых семейств. Иосифа, сына известного и почитаемого среди еврейского племени Ашера бен Соломона, с радостью приняли в иудерии, там же дали приют и двум его спутникам. Правда, Эйрик почти сразу же отправился на остров Тира, чтобы разведать новости, а Мартин, которому надо было прийти в себя от полученной в пути раны, остался с Иосифом.

— Если бы ты знал, друг мой Иосиф, как непереносима для меня эта задержка, — говорил он еврею, пока тот промывал и смазывал целебными мазями оставленную зазубренной стрелой кровавую отметину на его теле. — Моя возлюбленная томится в плену, а я, зная, где она, вместо того чтобы нестись к ней и сделать все, чтобы освободить леди Джоанну, вынужден торчать тут…

— Да, вынужден, — мягко, но настойчиво произнес Иосиф, перебив его. — И пока ты окончательно не поправишься, никуда не поедешь. О праведный Авраам! Неужели ты уже запамятовал, как совсем недавно от раны скончался один очень сильный рыцарь-тамплиер, которого ты вез из края ассасинов?

Мартин вздохнул. Да, они вместе с маршалом ордена храма Уильямом де Шампером спасались от посланных за ними преследователей Старца Горы, маршал был ранен, и хотя Мартин вывез его из опасных Антиливанских гор, от раны у крестоносца произошло заражение и он скончался в замке госпитальеров Маргат. Перед смертью тамплиер поведал своему спасителю, где скрывают его сестру, возлюбленную Мартина Джоанну де Ринель. Странно свела судьба Мартина с Уильямом де Шампером. Сперва непримиримые враги, они под конец стали соратниками по оружию, вместе отбивались от людей Старца Горы, вместе совершили опасный путь и в итоге между ними возникла дружба. И, уже умирая, тамплиер Уильям доверил Мартину судьбу своей сестры, похищенной людьми Саладина.

И вот он вынужден задерживаться, понимая, что без тщательной подготовки не сможет справиться с заданием. А тут еще это ранение…

— Ты можешь принести мне карты, Иосиф? — попросил он друга, зная, что у торговавших по всем окрестным землям евреев имеются очень неплохие планы местности и караванных путей.

Мартин просидел над ними до самого вечера, пока не явился Эйрик.

Норвежец размотал чалму и провел большими ладонями по начавшим отрастать огненно-рыжим волосам. От него попахивало вином, сам он был заметно во хмелю и даже пошатывался всем своим массивным телом.

— Что творится, провалиться мне в темную Хель! — воскликнул этот язычник, оставшийся верным старой религии своих предков-викингов. — Вот это свадьба так свадьба! Весь город украшен шелковыми тканями, все ликуют, на площадях курится фимиам, повсюду слышатся воспевающие хвалу молодоженам женские и детские хоры. И это несмотря на то, что тело маркиза Конрада едва успели отпеть в местном храме Святого Петра. Говорят, вдова Изабелла горестно убивалась во время погребения супруга, но уже тогда поглядывала на красавца Генриха де Шампаня. Она и на венчание явилась в трауре, выражая тем последнюю скорбь по убиенному Конраду, но на свадьбе подле жениха особой грусти не проявляла. А ведь брюхата, как корова, того и гляди вот-вот схватки начнутся. А что же Генрих? Ведь даже став новым королем Иерусалимским, он вынужден будет признать ее новорожденного законным наследничком своего только что приобретенного трона! Мне вон рассказали, что Генрих сперва вроде как и не соглашался на этот брак, ну да его уговорили. Ну и дама ему нравилась, некогда он так куртуазно за ней ухаживал. Эх, забавные дела творятся, клянусь тем отличным красным вином, каким попотчевали меня славные парни-крестоносцы в залах Тирского замка! А отчего бы и не выпить? То похороны, то свадьба! А то и роды! В веселенькое время живем, друг Мартин.

— Эйрик, тебе бы следовало быть осторожнее. Не ровен час, наткнешься на кого-то из знакомых. Учти, мы так скоро с тобой покинули стан крестоносцев под Арсуфом, что твое появление может вызвать подозрение.

Эйрик хлопнул себя большой ладонью по колену.

— Обижаешь, приятель! Я был осторожен, как прокравшаяся на свидание монастырская послушница! И ни с кем из старых знакомцев не общался. Зато в Тире есть недавно прибывший отряд моих земляков-норвежцев, с которыми я выпил не одну чашу, да еще и клялся примкнуть к ним, когда войско выступит на этого изувера Саладина, так подло похитившего нашу девочку Джоанну.

Но Эйрику поклясться в чем-то было проще, чем выпить бокал вина, — он редко когда держал слово и был предан только своим друзьям. Зато он поведал, что видел на свадьбе Генриха и Изабеллы барона Балиана Ибелинского, епископа Филиппа де Бове и даже прежнего монарха этой земли — Гвидо де Лузиньяна, причем под ручку с разряженной в пух и прах Девой Кипра, дочерью побежденного королем Ричардом Исаака Комнина, прежнего императора Кипрского. Присутствие здесь Гвидо, знавшего его, взволновало Мартина, но рыжий поспешил успокоить своего товарища, сказав, что появление Гвидо на свадебном пиру — всего лишь проявление его доброй воли в том, что он слагает с себя полномочия короля Святой земли и признает новыми правителями Генриха и Изабеллу. Но уже завтра он отбудет вместе с кипрской царевной на свой остров, где обязался обвенчаться с ней, дабы иметь законные права на Кипр. Хотя многие поговаривают, что этой свадьбе не бывать — уж слишком холодно и отстраненно держится златокудрый Гвидо с Девой, а точнее, с девкой, с которой переспали едва ли не все рыцари из окружения Ричарда, да и сам Львиное Сердце. Недаром же королева Беренгария, супруга Ричарда, так ревновала короля к этой киприотке, но теперь-то она вздохнет спокойнее.

— Но Гвидо-то, Гвидо! Ради короны Кипра сошелся с этой шлюхой-царевной, обещает жениться… Ну да говорил же я, что многие толкуют, будто он для вида только дал согласие, а сам того… этого… — Язык у пьяного Эйрика совсем начал заплетаться.

— Рыжий, а где нынче Ричард Львиное Сердце? — потряс приятеля Мартин.

Тот широко распахнул глаза, силясь собраться с мыслями.

— Ричард, спрашиваешь? Сейчас он неподалеку, в Акре. И кое-кто даже поговаривает, что это он и заказал ассасинам прирезать бедолагу Конрада Монферратского. Как иначе объяснить, что он не явился в Тир на свадьбу племянника и Изабеллы? А этот язва епископ де Бове вовсю распространяет слухи. Дескать, кто-то из схваченных ассасинов сообщил, что маркиза зарезали по наказу короля Англии.

— Чушь! — не удержался Мартин. — Ричарду надо было уезжать, а Конрада на совете избрали новым главой крестового воинства вместо него. И ради дела крестоносцев английский король не мог желать ему смерти. Да и не в манере Ричарда разить из-за угла. Скорее все это наветы де Бове, который не упускает случая опорочить Львиное Сердце.

Эйрик потянулся и обнял Мартина, но тот слабо охнул и отстранился, высвобождаясь из медвежьих объятий норвежца.

— Нам-то с тобой какое дело до всех этих склок и интриг, малыш? — усмехнулся рыжий. — Какое дело до всех этих походов крестоносцев и того, кто их возглавит? Нас ждет иное дело — надо спасать твою красотку Джоанну. И ты вот что лучше послушай, — постарался сосредоточиться Эйрик. — Я, когда уже возвращался обратно по молу в Старый Тир, увидел среди орденских братьев нашего храмовника Ласло. Ну, я, разумеется, окликнул его, и он сразу же подъехал. И велел тебе передать: он должен спешно уехать за некими сведениями, немаловажными для тебя и нашего дела. Вот и сказал, чтобы мы оставались в Тире и ждали его.

— Проклятье! Куда он поехал? Ведь маршал Уильям де Шампер поручил Ласло помочь нам спасти Джоанну. Да и бывал венгр в Монреале, знает те места, знает сам замок. Он нужен нам!

— Да, нужен, — широко зевая, согласился Эйрик. — Ласло Фаркаш — славный малый. Но раз он уехал и велел его дожидаться, то и подождем. Он ведь сказал, что по нашим делам едет. А уж расспрашивать его про то и се я не мог. Говорю же, он со своими храмовниками в их белых плащах разъезжал. Ну да ладно, успокойся, малыш. Я ведь с тобой, если что… Мы, если нужно, и без него справимся… Хотя Ласло и приказал дождаться его.

«Малышом» Эйрик называл Мартина еще с тех пор, когда обучал его, еще совсем мальчишку, владеть оружием. Рыжий был на двенадцать лет старше, но зачастую именно Мартину приходилось успокаивать и урезонивать огромного норвежца. Вот и теперь ему то и дело надо было сдерживать Эйрика, когда тот в последующие дни бродил по округе, с кем-то общался, с кем-то знакомился, влезал в драки, даже завел интрижку с хорошенькой служанкой одной из дам Изабеллы Иерусалимской. Утихомирился он только после того, когда Иосиф пообещал отправить его в Антиохию, ибо уж слишком многие стали обращать внимание на рыжего норвежца, который после гулянок отправляется на постой в иудерию со звездой Давида на воротах. Не хватало еще, чтобы крестоносцы вслед за странным рыжим воином нагрянули к приютившим их евреям и учинили тут погром. Да и Мартина никто не должен видеть.

Мартину же Иосиф объяснял:

— Я понимаю твое нетерпение, друг мой, однако в том, чтобы немного выждать, есть свой смысл. Вот взгляни на карту: замок Монреаль находится на торговой Дороге Царей. Мимо него то и дело проходят караваны из Дамаска в Египет или Аравию. Сам замок, как ты знаешь, хорошо охраняют, вся близлежащая округа прекрасно просматривается с крепостных стен, и наше появление там вызовет только подозрения. Другое дело, если мы окажемся близ Монреаля в составе одного из купеческих караванов. Караванщики обычно делают остановку недалеко от замка, и если мы будем находиться среди таких торговцев, это никого не насторожит.

— Караваны двигаются очень медленно, — заметил, нахмурив темные брови, Мартин. — Мало ли что могут за это время сделать с Джоанной.

Иосиф вздохнул. Некогда этот голубоглазый наемник был страстно увлечен его красивой сестрой Руфью. Но после знакомства с англичанкой Джоанной Мартин всем сердцем полюбил знатную женщину. Иосиф заметил это, еще когда между влюбленными не было никакой связи. Слишком часто Мартин смотрел на эту даму, слишком много о ней говорил. И вот теперь готов был идти на любой риск, только бы спасти ее.

Иосиф положил руку на плечо друга.

— Послушай, что я скажу тебе, Мартин. Ты ведь наверняка заметил, что в этой иудерии ныне находятся сафарды. Они вскоре намереваются продолжить свой путь в Дамаск и рассчитывают влиться в караван, который по старой Дороге Царей направляется в Аравию. Если ты все обдумаешь, то поймешь, что ехать с ними для нас будет куда безопаснее, пусть это и не так скоро, как бы тебе хотелось. А с сафардами я уже переговорил. Они согласны, чтобы я поехал вместе с ними, а вы под видом охранников будете сопровождать меня.

Мартин поглядел на Иосифа с благодарностью в глазах.

— Ты всегда был умницей, Иосиф. Твои советы бесценны. Но когда именно сафарды намереваются выехать?

— Не ранее чем через неделю. Знаю, ты хотел бы выехать раньше…

— Меня это устраивает. Надеюсь, что и тамплиер Ласло к тому времени уже вернется.

Пока же оставалось ждать. Сафарды закупали в Тире для отправки в Испанию пурпур для покраски тканей, грузили на корабли цветное сидонское стекло. Иосиф порой ходил с ними, а по возвращении сообщал своему другу последние вести. Так он узнал, что Гвидо де Лузиньян уже отбыл с невестой на Кипр. Некогда завоевавший этот благодатный остров король Ричард Английский продал его ордену Храма за весьма внушительную сумму в сто тысяч золотых безантов. По условиям сделки тамплиеры сразу выплатили королю сорок тысяч из оговоренной суммы, а оставшиеся деньги обязались выплачивать из получаемого с острова дохода в рассрочку. Однако местное население на Кипре не очень жаловало суровых тамплиеров и подняло против них восстание — очень неудачное, потому что отряд рыцарей немногим более сотни легко разогнал тысячную толпу восставших киприотов. И все же надежды храмовников устроиться на Кипре уже не сильно привлекали орден. В итоге они согласились отдать его Гвидо, которого обязали возвратить им шестьдесят тысяч безантов в самое ближайшее время. Такой суммы у лишившегося трона Гвидо не было, однако деньги ему охотно ссудил Генрих Шампанский, с условием, что Лузиньян больше никогда не станет предъявлять права на Иерусалимский престол. Учитывая, что он был непопулярен в Святой земле, Гвидо при свидетелях дал обещание и даже сумел убедить купцов из Триполи одолжить ему оставшуюся сумму в шестьдесят тысяч безантов в обмен на особые привилегии торговли на Кипре. Это был разумный шаг, и пусть Гвидо де Лузиньян считался никудышным воином, но договариваться он умел, и можно было не сомневаться, что на Кипре он сделает все, чтобы не потерять и эту корону. И если что-то могло не устраивать будущего правителя Кипра, так это то, что он уезжал без своего старшего брата, талантливого военного стратега Амори де Лузиньяна, оставшегося и далее нести службу в Святой земле. Зато теперь с Гвидо была Дева Кипра, и ее присутствие в качестве невесты гарантировало де Лузиньяну относительное спокойствие, ведь киприоты будут видеть в нем законного правителя острова.

Едва Гвидо с царевной отбыли, как Тир уже облетела следующая весть: новобрачная супруга Генриха Шампанского разродилась дочерью. И многие вздохнули с облегчением: роди вдова Конрада Монферратского сына, еще неизвестно, насколько бы прочна была власть новоявленного короля и сколько бы людей добивались регентства при Изабелле и ее младенце. А вот дочь… В трудные времена сильный король ценнее, нежели младенец, да еще и женского пола. К тому же Генрих уже зарекомендовал себя неплохим воином, что тоже вызывало к нему уважение. Другое дело, что теперь многих беспокоило, не оставит ли он Тир, дабы возглавить войско крестоносцев.

Вопрос, кто будет избран главой похода, по-прежнему оставался неразрешенным. Люди собирались на площадях и в тавернах, обсуждали, спорили до хрипоты, но постепенно все больше склонялись к тому, что лучше Ричарда Львиное Сердце с этим никто не справится. Однако у короля были другие планы — со дня на день он собирался покинуть берега Леванта, чтобы навести порядок в своем собственном королевстве.

Мартина тоже волновало, как сложится судьба крестового похода, с которым он, волей или неволей, оказался связан. Он выспрашивал у Иосифа и Эйрика, к какому решению склоняются воины Креста, когда намерены начать выступление. Что предпримет за это время султан Саладин? Как все это скажется на судьбе Джоанны? Ее участь более всего беспокоила Мартина. Кто она ныне в глазах султана — заложница, пленница или… наложница его брата эмира Малика аль-Адиля? Последнее предположение приводило Мартина в смятение. В пути Ласло поведал ему, что они узнали в замке Старца Горы о Джоанне: прекрасная англичанка понравилась брату султана, который известен своим сладострастием и умением очаровывать женщин. Мартину оставалось надеяться, что Джоанна слишком горда и слишком хорошая христианка, чтобы сойтись с неверным. К тому же она ждала от Мартина ребенка, она беременна… Он не забыл, как и когда произошло их последнее свидание, и понимал, что срок родов уже подошел. Как отнесется к этому ее пленитель аль-Адиль? Да и похищение из Монреаля Джоанны с младенцем представляло свои трудности. Мартин опять склонялся над картами, изучал окрестности Монреаля, вспоминал, что ему вообще известно об этом замке за Мертвым морем.

У сафардов уже все было готово к отъезду, когда как-то под вечер в иудерию стал проситься какой-то странник сарацин, причем, когда его не впустили, принялся шуметь и настаивать. Вышедший на шум Иосиф неожиданно узнал в этом невысоком, облаченном в рваный халат и обтрепанную чалму дервише рыцаря-тамплиера Ласло Фаркаша.

— Клянусь талмудом! — всплеснул руками пораженный еврей. — Почему вы так вырядились, мессир рыцарь?

— В таком облачении меня никто не узнает, — входя и закрывая за собой дверь со звездой Давида, пояснил переодетый тамплиер. — А теперь, еврей, проводи меня к Мартину. Мне есть что ему сообщить.

— Мы уже заждались вас, мессир рыцарь, — так и кинулся к венгру Мартин, ничуть не удивившись его странному виду. Сам нередко менявший обличье, он остался спокоен, увидев Ласло, вырядившегося в потрепанную одежду дервиша, — значит, так надо.

Однако храмовник все же решил пояснить:

— Это мой магистр, благородный Роббер де Сабле, велел мне переодеться, дабы я мог втайне от всех выполнить последнее задание маршала де Шампера, мир его праху, — перекрестился мнимый дервиш. И столь странно было видеть этот жест у мусульманского проповедника, что наблюдавший за ними Эйрик даже грохнул от смеха.

Но Мартин не смеялся.

— Как я понимаю, магистру от вас известно о последнем задании маршала де Шампера?

— Это так. К тому же он знает, кто вместе со мной будет искать и спасать Джоанну де Ринель. Я сообщил ему о вас.

Тут даже Эйрик умолк, переводя взгляд со смуглого, исполненного значимости лица ряженого тамплиера на застывшего в напряжении Мартина.

— Что это означает, Ласло? — глухо выдавил последний. — Я ведь считаюсь врагом не только ордена Храма, но и всех крестоносцев.

— Отныне это уже в прошлом, — улыбнулся венгр. — Дело в том, что после отъезда из Тира я посетил Акру, где встретился с Югом де Мортэном, известным вам по нашему совместному побегу из подвластных Старцу Горы земель. Нам с Югом надлежало совершить поездку в Яффу, где ныне находится магистр де Сабле, и поведать главе ордена, как вышло, что наша миссия к ассасинам не имела успеха, а также сообщить, как и почему погиб достойный маршал де Шампер. После нашего отчета, а также после того, как Юг де Мортэн вступил в должность маршала ордена, мы вместе рассказали де Сабле о вас, о том, кто вы на самом деле и что вы сделали для нашего спасения.

Мартин нервно хрустнул сцепленными пальцами. Что эти люди могли знать о нем, если он исповедовался только Уильяму де Шамперу?

Ласло заметил его волнение и поспешил успокоить: когда два тамплиера, один из которых только что стал маршалом ордена, замолвили слово за того, кому доверял сам де Шампер, этого вполне достаточно, чтобы де Сабле счел, что с него можно снять прошлые подозрения в шпионаже и службе врагам крестоносцев. Разумеется, он не стал препятствовать участию Мартина в деле спасения леди Джоанны де Ринель.

Присутствовавший при их разговоре Иосиф взволнованно привстал:

— Вы не должны были рисковать жизнью и свободой Мартина, сообщая о нем тамплиерам!

— У рыцаря ордена не может быть тайн от главы братства, — резко ответил Ласло. И добавил, повернувшись к Мартину: — Поверь, парень, я сделал то, что должен был сделать, но тебя спасло уважение и доверие того, кого все называли Честью Ордена Храма. Перед смертью именно тебе Уильям де Шампер поручил судьбу своей сестры, а меня просил помогать во всем… Слышишь, Шампер вверил тебе Джоанну де Ринель, и этого было достаточно, чтобы магистр де Сабле не стал противиться последней воле человека, которого искренне уважал и о котором скорбит весь наш орден. Поэтому де Сабле велел мне следовать к тебе, а уж Юг де Мортэн настоял, чтобы с тебя были сняты подозрения в шпионаже в пользу наших врагов.

Мартин не в силах был вымолвить ни слова. Ему не верилось, что все может так повернуться: отныне он не враг, не изгой, его не будут преследовать и ловить, он почти на службе у ордена… Он испытал огромное, невероятное облегчение, а еще благодарность: подумать только, даже тень погибшего де Шампера хранила его от невзгод, давала шанс начать честную жизнь.

Мартин рванул себя за ворот, словно ему не хватало воздуха.

— Я… Я должен побыть один.

Он хотел выйти, но Ласло Фаркаш неожиданно задержал его.

— Это еще не все, Мартин.

Он почти заставил воина сесть на место, внимательно на него посмотрел.

— Перед самым моим отъездом из Яффы я узнал, что супругу Джоанны Обри де Ринелю подбросили под двери покоев младенца. Девочку. При ней была записка, что это дочь Обри от леди Джоанны. Многим это казалось удивительным, особенно после вестей, что Джоанна якобы погибла. А уж Обри поднял невероятный шум, требуя убрать от него дитя и пытаясь доказать, что его жена мертва. Тогда его к себе вызвал де Сабле, они переговорили, и магистр дал понять рыцарю, что леди де Ринель, возможно, жива и принесенное дитя — ее ребенок. Но и тогда Обри не пожелал признать дочь: он заявил, что давно дал обет целомудрия, не вступал в близость с супругой и этот младенец женского пола не может быть его ребенком. Но ведь ты понимаешь, в чем дело, не так ли?

Голубые глаза Мартина засветились.

— Девочка? У меня есть дочь?

Ласло внимательно поглядел на него и кивнул, словно соглашаясь: его догадка об отцовстве Мартина теперь подтвердилась.

— Нечто подобное я и предполагал. Ведь недаром же Уильям де Шампер именно тебе… Ну да ладно. Может, и не стоило магистру де Сабле быть столь строгим с Обри де Ринелем, когда тот велел убрать дитя с глаз долой. Все же супруг Джоанны имел право прийти в ярость.

— Где она? Где эта малышка? — Мартин схватил Ласло за плечи.

Венгр рассмеялся.

— Успокойся. О ней позаботились. В Яффе оставалась служанка леди Джоанны, Годит, вот ей де Сабле и поручил заняться ребенком. Похоже, наш магистр знал, что Джоанна беременна, так как появление младенца не особо удивило его. Разве что он окончательно удостоверился, что сестра маршала не погибла, а в плену.

— Он знает, где она? Нам помогут? Или мне сперва надо скакать в Яффу, чтобы я мог забрать свою дочь?

Ласло подергал себя за усы и пожал плечами.

— Это только тебе решать.

Мартин какое-то время ходил из угла в угол. Осознание того, что у него есть ребенок… Это просто замечательно! Но ведь Ласло сказал, что о малышке есть кому позаботиться. А Джоанна по-прежнему в беде.

— Как зовут мою дочь?

— В записке сообщалось, что это Хильда де Ринель, дочь крестоносца Обри.

— Хильда, — повторил Мартин, чувствуя, как в груди ширится и растет сердце, принимая весть о ребенке. Хильда… Дитя, которое может никогда не узнать свою мать. А может, и отца, если их опасное предприятие не увенчается успехом.

Он повернулся к Ласло:

— Завтра или послезавтра из Тира в Дамаск выезжает караван испанских евреев. Мы отправимся с ними. Остальное тебе расскажет Иосиф.

С этими словами он вышел, пересек небольшой внутренний дворик иудерии и поднялся на верхнюю галерею. Там Мартин долго смотрел на закат — такой яркий, чистый, сияющий. Этот вечер подарил ему необычайную радость — он прощен и узнал, что у него есть ребенок. Но за закатом наступают сумерки тревог и ночь опасностей, на которые он готов идти ради той, которую любит. А потом однажды наступит и светлое утро успеха. Утро его новой жизни. Мартин очень на это надеялся.

Глава 3

Спал ли он? Ричард не мог этого понять. Всю долгую ночь он пролежал на постели, даже не откинув нарядное покрывало, не расстегнув пластинчатый пояс, просто рухнул и замер. Причем надолго. И это так не походило на всегда кипучего, переполненного силами, идеями и планами короля Англии, носившего прозвище Львиное Сердце.

Видимо, в какой-то миг он все же отключился и теперь не мог вспомнить, когда догорела свеча, оставив после себя лужицу расплавленного воска, из которой торчал огарок высотой меньше дюйма. Пламя угасло, но сквозь высокие округлые окна в покой уже просачивался слабый утренний свет. Настало время хвалитны, и Ричард слышал, как с городских колоколен Акры доносится перезвон, созывающий верующих к ранней мессе. Значит, вскоре придет час, когда он должен будет сказать главам крестового похода, какое решение им принято.

Но было ли у него это решение? К какому выводу он пришел за долгие ночные часы раздумий?

Ричард рывком поднялся. Спал он или нет, но заставить себя очнуться Ричард умел. Итак… Король Англии обеими руками провел по пышной шевелюре золотисто-рыжих волос, оправил пояс. Итак… Сегодня он выскажет свою волю, и от этого будет зависеть дальнейшая судьба крестоносцев в Святой земле.

Этот крестовый поход был детищем короля Ричарда Английского: именно он ратовал за войну с завоевателем Иерусалима Салах ад-Дином, именно он скликал союзников для выступления и комплектовал войска, собрал казну для похода и оплачивал его, воевал, побеждал, наступал… Пока вдруг не понял, что вся его затея может пойти прахом. Да, его храбрые крестоносцы могли бы взять Иерусалим, но вот удержат ли они его в своей власти? Кто из них останется защищать Святой Град? Ричард знал, что большинство его воинов только и живет надеждой, мечтая о том, как после посещения святой Гробницы они вернутся в Европу, к своим землям, родне, хозяйству. Конечно, в Иерусалиме останутся рыцари созданных в Святой земле орденов — госпитальеры и тамплиеры. Но их было слишком мало… А ведь вокруг Иерусалима лежат огромные, объединенные под властью султана Саладина владения, откуда рано или поздно опять явятся войска, и вновь будут противостояние, осада, штурм… Сможет ли горстка орденских рыцарей удержать под своей рукой Гроб Господень или же крестоносцы отступят, как вынуждены были отступить пять лет назад?

Была еще одна проблема, не дававшая Ричарду покоя. Пока он сражался и побеждал в Святой земле, в его собственных владениях в Европе случилось непредвиденное, в результате чего он мог лишиться короны. Ричарду теперь надо было срочно уезжать, оставив поход и крестоносцев, которых сам же и привел в далекую Палестину. Но, к его облегчению, другие вожди войска крестоносцев поняли важность причины его отбытия и поклялись продолжать войну за Иерусалим. Это воодушевило Ричарда. Однако его воодушевление несколько поутихло, когда крестоносцы на совете решили передать управление войском Креста Конраду Монферратскому. Маркиз Конрад был недругом Ричарда, вечно интриговавшим против него и строившим козни. Но все же он был воином, опытным и умелым, страстно желавшим получить под свою руку земли в Леванте. Поэтому английский король, как бы ни был разочарован выбором вождей похода, смирился с их волей, даже пообещал передать под власть Конрада три сотни своих самых умелых рыцарей с их отрядами и оруженосцами, а также оставить в Святой земле несколько тысяч пехотинцев.

Но из всего этого ничего не вышло — маркиза Монферратского убили ассасины. И самое ужасное, что ярый сторонник Конрада, епископ де Бове, уверял, что это было совершено по приказу Ричарда Английского.

Когда Львиное Сердце услышал это, он просто онемел. Даже не нашел слов, чтобы выступить против столь жестокого обвинения, а просто покинул шатер, где заседал совет крестоносцев. И хотя де Бове кричал ему вслед, что так Плантагенет признает правоту его обвинений, Ричарду нечего было возразить… Ибо раньше, еще до избрания на совете Конрада предводителем, Ричард и впрямь страстно желал его смерти. Когда он узнал, что коварный маркиз втайне от всех договаривается с султаном Саладином и даже готовится выступить с ним против своих единоверцев, Львиное Сердце послушал тамплиеров, советовавших при помощи убийц-ассасинов избавиться от опасного предателя Конрада. С потаенным стыдом король принял их предложение. А потом… Потом Конрада Монферратского провозгласили вождем похода и его договор с Саладином уже не играл никакой роли.

Однако посланцы к главе ассасинов Старцу Горы уже были отправлены. Надо было срочно посылать новых людей, отменять соглашение, даже откупаться, если понадобится.

Новое тайное посольство к Старцу Горы возглавлял кузен Ричарда, маршал ордена Храма Уильям де Шампер. На этого человека Львиное Сердце мог полностью положиться… Однако храбрый тамплиер погиб, выполняя задание, а из сопровождавшего его отряда вернулись только два человека… Конрад к тому времени был уже убит. Оказалось, что Старец Горы Синан сам жаждал расправиться с Конрадом Монферратским, ему и дела не было до требований крестоносцев, у него с маркизом были свои счеты.

Но слухи о причастности Ричарда все же разошлись. Несносный де Бове! Мало ли кто к нему прислушается! Но, как выяснилось, Ричард зря переживал: гневные речи епископа ни на кого не произвели впечатления. Крестоносцы верили в своего вождя Львиное Сердце, а убийцей считали султана Саладина, который, узнав, что опасный Мелек Рик уезжает, хотел таким образом избавиться от нового вождя крестоносцев. Правда, одновременно они подозревали в причастности к убийству Конрада Монферратского местного барона Онфруа де Торона, у которого Конрад год назад насильно увел жену. Последнее предположение было даже смешно, учитывая мягкий нрав и нерешительность Онфруа, однако многие поговаривали, что именно так, из-за угла, руками ассасинов, и мог разделаться с соперником оскорбленный барон. И все же ни Ричард, ни Онфруа де Торон не поехали в Тир на свадьбу Генриха Шампанского и вдовы Конрада Изабеллы — незачем было раздражать тех, кто пытался их уличить. После свадьбы все эти слухи постепенно сошли на нет. Латинские земли в Палестине получили нового короля — умного, сильного, храброго, полюбившего эту далекую от его родной Шампани землю. Однако именно потому, что на Генриха столько теперь возлагалось, он и не мог оставить только что приобретенное королевство и идти походом на Иерусалим.

Крестоносцы по-прежнему оставались без предводителя. И опять выходило, что все надежды на продолжение похода вновь ложились на Ричарда. А ему необходимо было уехать… спасать собственные владения, собственное королевство…

Вчера в Акре состоялся очередной совет предводителей воинства Креста. И после всех споров и препирательств глава французского воинства Гуго Бургундский, прозванный среди крестоносцев Медведем, высказал всеобщее мнение, что если они хотят отвоевать Святой Град, то вести их должен именно Ричард Львиное Сердце.

— У нас не раз были с тобой разногласия, Плантагенет, и все же я повторю то, что уже однажды говорил тебе: скорее баллиста будет стрелять без винта и рычага, чем христианское войско побеждать без короля Ричарда. Ты нужен нам!

Вот тогда-то Ричард и поделился с ними своими планами: им не имеет смысла проливать кровь своих воинов, осаждая Иерусалим, который невозможно будет удержать, а лучше начать военную кампанию по захвату Египта. Еще мудрый маршал Уильям де Шампер — мир его праху! — советовал это. Ведь Египет — житница султана Салах ад-Дина. Оттуда он получает подкрепление и войска, оттуда к нему идут караваны, оттуда он черпает силы. Завоевать же Египет, эту богатую и плодородную землю… О, это значит поразить султана в самое сердце! Не говоря уже о том, что после победы крестоносцы могут даже выдвинуть условие султану — обменять Египет и его столицу Каир на Святой Град Иерусалим!

Ричарду казалось, что он говорит убедительно. Ведь у крестоносцев были завоеванные ими мощные крепости Аскалон, Газа, Дарум, которые располагались у самых границ Египта, и именно оттуда они могут начать наступление на владения султана… Однако какой крик поднялся на совете при этих словах английского короля! Никто из них не пойдет на Египет, заявили главы войска, ибо крестоносцы прибыли в Палестину ради Святого Града, им нужно освободить Гроб Господень и получить отпущение грехов. Да и никто из простых солдат не пожелает воевать за Египет, когда все они живут надеждой на Иерусалим.

А тут еще почитаемый многими барон Балиан Ибелинский заметил, глядя прямо в глаза Ричарду:

— Сдается мне, Плантагенет, что ты не столько ради освобождения Святого Града хочешь повести нас в Египет, сколько ради собственных корыстных целей.

Взор барона Ибелина, героя защиты Иерусалима, был проницателен, и Ричард отвернулся от него. Что ж, были у него такие мысли о владычестве как в Европе, так и за морем. Но чем тот же Ибелин лучше Ричарда, когда для него самого куда важнее удержать свои, уже отвоеванные владения тут, на побережье Леванта, а не сражаться где-то за много лиг. И ни Балиан Ибелин, ни другие палестинские бароны не желали слышать никаких доводов Ричарда. Им нужен только Иерусалим, и при условии, что поход возглавит Ричард Львиное Сердце! Войска пойдут за ним, войска ему преданы… но только в случае, если он поведет их на Святой Град. Однако именно это теперь казалось королю невыполнимой и бессмысленной задачей.

И все же сегодня он должен дать ответ — возглавит ли в походе приведенных им людей или бросит их на произвол судьбы, решив спасать собственные владения в Европе.

О Господи, как же тяжело на душе! Как трудно принять приемлемое решение!

Ричард медленно шагнул к двери. Под сводами королевского замка в Акре было еще сумрачно, еще не были погашены светильники вдоль сверкавших восточной мозаикой стен. Понурив голову, Ричард неспешно двигался по арочной галерее, пока не услышал нежное пение литании. В конце галереи находилась часовня, где в эту пору должна была молиться королева Беренгария. Супруга Ричарда всегда поднималась до рассвета, стараясь не пропустить ни единой мессы.

Львиное Сердце остановился у створчатой двери. При свете горевших на алтаре свечей он увидел коленопреклоненную Беренгарию. Ричард слышал ее голос, когда она проговаривала слова молитвы, а вот сопровождавшие Ее Величество придворные дамы, казалось, подремывали, склоняясь друг к дружке.

Обычно Ричард не мешал королеве молиться, но сейчас громко окликнул ее:

— Мадам, мне надо переговорить с вами.

Если Беренгария и была недовольна, что ее прервали, то не выказала недовольства и сразу поднялась с колен, напоследок осенив себя крестным знамением. Она вообще была покладистой супругой. Не всегда, как уже понял Ричард, но старалась быть ему хорошей женой. Как она это понимала.

Ричард взял королеву за кончики пальцев и повел ее на открытую террасу, выходившую во внутренний сад замка. Из сада доносился аромат цветов, слышалось мелодичное журчание фонтана, над перистыми опахалами пальмовых крон светлело утреннее небо. Ричард усадил Беренгарию на небольшой скамеечке у каменной балюстрады и опустился рядом, не выпуская руки жены из своей ладони. Королева смотрела на него снизу вверх своими кроткими карими глазами, ее личико в обрамлении складок легкой вуали казалось нежным и трогательным. Подле своего крупного осанистого супруга миниатюрная Беренгария выглядела совсем крошкой, может, поэтому король чувствовал себя ее защитником и покровителем… подавляя потаенное раздражение, какое все чаще стало возникать в его душе, когда он понял, что эта наваррская принцесса, на которой он женился, отнюдь не та женщина, какую он желал бы называть своей супругой.

Они давно не спали вместе, и, казалось, обоих это устраивало. Но, как и ранее, Ричард при встречах держался с супругой нежно и учтиво.

— Беренгария, — начал он, стараясь говорить мягче, хотя присущие ему рычащие интонации все же прорывались в его низком глухом голосе. — Я мог бы начать разговор с заверений, что нет такого поэта, который бы воспел мое счастье быть супругом столь чистой и добронравной дамы, но сейчас я не буду произносить этих куртуазных речей, ибо мне надо поговорить с вами не как с женой или христианкой, а как с королевой, как с правительницей земель, кои после нашего венчания принадлежат нам обоим. Это Англия, Анжу, Нормандия, Мэн, Пуатье, Аквитания…

— О, Ричард, я вас не понимаю, — поспешно произнесла Беренгария, но тут же будто испугалась своих слов: она осмелилась перебить супруга! Однако Ричард смотрел на нее, и она решилась продолжить: — К чему весь этот перечень? Или думаете, что я не знаю, какая огромная держава находится под вашей рукой?

— Под нашей, Беренгария. Вы рождены в королевской семье, и вас, как и меня, сызмальства наставляли, какие обязанности накладывает на нас полученная с рождения власть. Быть владыками земель и проживающих на них подданных — это удел, далекий от того, как живут обычные смертные. Мы знаем, что дела наших держав превыше всего… даже превыше общепринятых человеческих ценностей. Пойти на все ради блага государства — закон каждого правителя. И если вы понимаете это, то постарайтесь дать мне совет как государыня.

Он вздохнул, стараясь больше не смотреть в глаза супруги, ибо видел в них только замешательство. Но все же это была его королева! Королева Англии.

— Вы знаете, что у меня есть младший брат Иоанн — Джон, как называют его в Англии, где он в основном проживает. Еще Джона называют Безземельным, так как он единственный из детей моего отца Генриха Плантагенета, кого старик не наделил земельными владениями. Правда, одно время Генрих хотел сделать Джона правителем Ирландии, даже отправил его туда, но братец предпринял столь неразумные действия, что настроил против себя местное население, в результате чего ирландцы восстали, и королю Генриху пришлось приложить немало усилий, чтобы подавить этот мятеж. Больше он не осмеливался давать земли под руку своего младшего сына, что, впрочем, не мешало Джону оставаться его любимцем. Будучи порой во хмелю, король поговаривал, что однажды он сделает его наследником трона.

Львиное Сердце выдержал паузу, памятуя, что послужило поводом для подобных высказываний Генриха Плантагенета: и сам Ричард, и его братья Генрих и Джеффри восстали против своего отца-короля, приняв сторону матери, Элеоноры Аквитанской. Джон же всегда оставался с Генрихом… пока его не переманил на свою сторону хитрый французский король Филипп. И весть об измене любимца так подкосила старого короля, что, по слухам, это и послужило причиной его смерти. Однако Ричард сейчас беседовал с чистой в своих помыслах Беренгарией, и ей не стоит знать все дрязги в семье Плантагенетов.

Ричард прижал маленькую ручку королевы к своему лицу. О, как ему было нужно, чтобы она поняла его, чтобы поддержала! Его жена и королева…

— Мой братец Джон не забыл, что отец хотел видеть его на троне, но он всегда был слишком слаб и непопулярен, чтобы я всерьез видел в нем угрозу, когда отправлялся в крестовый поход. К тому же Джон обязан мне — я выдал за него наследницу графа Глостера и теперь он перестал быть безземельным: он граф Глостер, имеющий владения по всей Англии.

Беренгария слушала мужа, слегка наклонив голову, словно так ей было лучше воспринимать его слова. Ну да, она в курсе, что в Англии остался брат ее мужа, но зачем Ричард ей о нем рассказывает? Тем не менее она с пониманием кивнула, когда король поведал ей о противостоянии Джона и канцлера Ричарда Лошана. Да, да, должностные лица королей не помазанники Божьи, их часто недолюбливают, и Джон мог этим воспользоваться, высказалась она вслух.

Ричард обрадовался: кажется, Беренгария начинает что-то понимать. И он поведал, что, несмотря на противоречия между канцлером Лошаном и Джоном, его матери удалось подавить волнения, какие мог устроить его брат. Хвала Пречистой Деве — Небо даровало Ричарду умную и верную мать! Элеонора Аквитанская смогла собрать поднятых Джоном баронов, выслушала их и согласилась признать отставку канцлера, тем более что Ричард учел подобный вариант и оставил рекомендации относительно другой кандидатуры на пост канцлера — многими уважаемого епископа Руанского. Казалось бы, дело улажено, однако Джон уже закусил удила: теперь он уверяет, что Ричард уже не желает быть королем Англии, ибо присмотрел для себя иной престол — престол Иерусалимского королевства. В таком случае он, Джон, готов воссесть на английский трон и править своими подданными как их добрый король. Причем он уже собрал немало сторонников, которым весьма выгодно возвыситься при новом монархе, пока Львиное Сердце будет воевать с сарацинами где-то на другом конце земли.

При этих словах Беренгария слабо ахнула и опустилась на колени, молитвенно сложив руки. Но Ричард удержал ее.

— Прошу вас, не отвлекайтесь, Беренгария. Вы должны все выслушать, и тогда мы обсудим, как поступить.

Он ударил кулаком по перилам каменной балюстрады и продолжил: пока что королеве-матери удается сдерживать сторонников Джона, она даже сумела внести в их ряды раскол, объяснив, чем для них обернется подобная измена помазаннику Божьему королю Ричарду, когда тот вернется… Но на днях он получил от Элеоноры еще одно письмо, в котором королева настоятельно требует возвращения Ричарда, ибо в игру вступил еще один недруг Львиного Сердца — король Филипп.

— И поверьте, Беренгария, Капетинг не просто вышел на Джона, а предложил поддержать все его устремления на пути к трону, если тот согласится отдать ему Нормандию. Слышите — нашу Нормандию! И дабы прельстить Джона этим союзом, Филипп предложил ему жениться на его сестре Алисии, моей бывшей невесте!

— Но ведь Джон женат? — не поняла Беренгария.

Ричард так поглядел на нее, как будто только что вспомнил, с кем разговаривает. Ну да, она же женщина, а их больше всего волнуют альковные дела.

— Дело в том, Беренгария, что, когда заключался брак Джона и Ависы Глостерской, существовали некоторые… эээ… некоторые препятствия. Ибо Ависа приходится моему брату родственницей. Ее дед и моя бабка были братом и сестрой.

Королева ахнула, прижав ладони к щекам:

— Зачем же вы позволили столь кровосмесительный союз, Ричард? Вы взяли на душу такой грех!..

— Никакого греха, если сам Папа позволил им обвенчаться! — не сдержавшись, рявкнул Ричард.

И Беренгария, увидев неудовольствие супруга, поспешила заговорить о другом:

— О, супруг мой, думаю, вам незачем беспокоиться, вряд ли принц Джон решится посягать на английский трон в ваше отсутствие. Ведь по сути это означает войну против вас. А Его Святейшество Папа наложит интердикт на любого, кто посмеет посягать на земли короля-крестоносца, воюющего в Святой земле.

— Я бы тоже так думал, если бы в дело не вмешался Филипп Капетинг. — Львиное Сердце потер кулаком свою золотистую бородку. — Капетинга называют Ангелом… И, клянусь копьем Господним, он знает, как подать себя таковым. По крайней мере даже сам Папа проникся к нему симпатией и, вместо того чтобы осудить Филиппа за то, что вопреки всем обетам он оставил крестовый поход, признал его участие в войне с неверными выполненным. Теперь же Филипп с Джоном придумают еще какую-нибудь интригу, выставят меня перед Святым Престолом как зачинателя смут в рядах крестоносцев, а сами тем временем начнут делить мои владения. Но эти владения были даны мне Богом, я их государь! О, раны Господни! Неужели эти двое не понимают, что я сражаюсь здесь и за них! За всех христиан, коим дороги наши вера и честь! Коим необходима милость Неба, ибо на что же мы можем рассчитывать, когда сам Гроб Господень попирается ногами неверных?

Ричард по своему обыкновению разгорячился, но маленькая королева Беренгария успела поймать его руку, прижалась к ней щекой.

— Успокойтесь, Ричард! Я с вами. Я не оставлю вас и буду молиться за наше дело со всем пылом моей души…

— Если бы мне нужно было только это, — вырвал у нее руку король.

Он встал, прошелся по террасе. Откуда-то издалека послышался одинокий крик муэдзина, а потом зазвучал и колокольный звон — окончилась ранняя служба. У Ричарда еще есть время принять решение, прежде чем в полдень отзвонят час шестой. Но обычно ни в чем не сомневающийся, не колеблющийся король Львиное Сердце еще так и не принял никакого решения. Поэтому и чувствовал такое отчаяние…

— Беренгария! — Рослый Ричард вдруг кинулся к ней, припал головой к ее коленям. — Королева моя, жена! Мы — короли огромной державы, но мы и паладины… И если я останусь в Святой земле… Конрад убит, у похода нет главы. И вожди нашего воинства просят меня остаться и вести их на Иерусалим.

— О, это такая честь, Ричард! Вы рождены для этого! — воодушевленно воскликнула Беренгария.

Он выпрямился. Оставаясь на коленях подле восседавшей на скамье Беренгарии, он смотрел ей прямо в глаза.

— Беренгария, я король. Я правитель, а в моих землях назревает заговор. Моя мать, которая некогда сама несла крест в походе, умоляет меня вернуться. Ибо иначе я могу лишиться королевства. Это мой долг! Кроме того, никто не знает, удастся ли нам вернуть христианам Гроб Господень, а королевство я могу потерять уже сейчас!

Сжимавшая руки Ричарда Беренгария резко отпустила их, почти отбросила. Ее обычно кроткие глаза сердито полыхнули.

— Мне стыдно слышать от вас столь малодушные речи, Ричард! Как вы можете сомневаться, что отвоюете Иерусалим, когда вас об этом просят… умоляют тысячи людей, взявших крест ради борьбы с неверными. И это вы, самый прославленный паладин!

Она резко встала:

— Да будет вам известно, что до того, как королева Элеонора приехала сватать меня в Наварру, я вообще не помышляла о браке. Я хотела остаться в монастыре одной из невест Христовых, и это было моим самым страстным желанием. Но когда сказали, что мне предстоит стать супругой и соратницей короля-крестоносца, поднявшего весь мир на борьбу с султаном, осквернившим наши самые ценные святыни… Поверьте, я не раздумывала ни единого мига. И я готова была претерпеть все трудности похода, готова была служить вам, выполнять ваши прихоти… даже смириться с вашим попранием моих супружеских прав… Но вот теперь вы говорите о своих владениях и больше не помышляете о славе освободителя Гроба Господнего…

— Беренгария, я думал, вы меня выслушаете и поймете, — раздраженно произнес Ричард и поднялся. — Моим землям в Европе угрожают война и разорение, моя мать не стала бы беспокоить меня по пустякам, однако она умоляет меня поспешить домой…

— И я умоляю вас, Ричард! Умоляю остаться.

Голос маленькой королевы неожиданно набрал силу:

— Как вы могли подумать о том, чтобы отказаться от похода?! Вам угрожают в ваших европейских владениях? Но это только угроза. Никто еще не развязал там войны, а Папа пока не поддержал ваших соперников. Вы же переживаете о том, что еще не случилось! Но даже если подобное произойдет… Что вам до этого, когда вы король-крестоносец, давший обет Господу освободить Святой Град.

Ричард медленно поднял на нее глаза. Лицо его побледнело, скулы напряглись.

— Таков ваш совет? Не думать о своих владениях, оставить их на произвол судьбы…

— На волю Господню!

Она взмахнула руками столь резко, что длинные широкие рукава ее блио взлетели и опали, как крылья птицы.

— А какого совета вы ждали, Ричард? Вы сказали, что будете говорить со мной как со своей королевой. Что вы хотите от меня? Хотите, я поеду с вами на войну? Хотите, облачусь в доспехи и буду молиться во время каждой вашей битвы даже под градом сарацинских стрел. А хотите…

— Довольно, — остановил ее Ричард. — Я понял, что вы желаете. Я пытаюсь вам объяснить, к чему меня обязывает долг короля и правителя, но вы глухи к моим словам, как жена Лота.

Он сказал это, едва сдерживая гнев. Да, королева абсолютно его не понимала. Она была его женой… но он был бы глупцом, если бы надеялся найти в ней хоть крупицу того разума государыни и советчицы, какой была его мать.

Чуткая от природы Беренгария сразу уловила раздражение в его голосе. На ее глаза тут же навернулись слезы.

— О, Ричард… Неужели вы хотели бы, чтобы я отправилась в далекую, чуждую мне Англию и стала там бороться с Джоном и Филиппом?

Ричарду это показалось даже забавным. Несостоявшаяся монахиня Беренгария Наваррская и столь коварные противники, как Филипп и Джон.

— О нет, госпожа моего сердца, — произнес он негромко. — В далекой и чуждой для вас Англии уже есть женщина, которая с этим справляется куда лучше, чем могли бы вы.

Беренгария поникла, понимая, что он говорит о мудрой Элеоноре Аквитанской. Конечно, куда ей до этой правительницы, прозванной подданными Золотой Орлицей. И Ричард это понимает, он даже не смотрит более на нее, он разгневан. Но — о Небо! — неужели он желает, чтобы она отговорила его от похода? Немыслимо!

— Ричард, святая война за Иерусалим важнее всего, важнее вашего трона в Англии, — начала Беренгария и оглянулась. Ричарда рядом не было. Она была так потрясена его намерением оставить крестовый поход, что не заметила, когда король ушел.

Ричард пожалел, что открылся в своих сомнениях перед женой. Хотя чего он от нее ждал? Совета и поддержки, какие привык получать от матери? Или думал, что она и впрямь поедет в Европу, к Папе, чтобы просить за него? Такая крошка сама нуждается в защите, ибо она ни на что не способна. И зря он так громко разговаривал с ней… а она с ним. Но как же она уверена, что все его дела в Европе ничто по сравнению с Иерусалимом. Иерусалимом, воюя за который он может лишиться своего положения, стать изгоем в собственных владениях.

Их громкий разговор действительно не остался незамеченным. Когда Ричард поднялся по ступеням террасы, он неожиданно столкнулся со своим капелланом Николя — лицо священника было залито слезами. Ричард криво усмехнулся:

— Подслушивали, святой отец?

— Я просто стоял тут. А вы говорили так громко…

Ричард прошел мимо, не придавая значения оправданиям Николя.

Итак, Беренгария считала его Англию чуждой страной и видела миссию супруга только в войне за Иерусалим. Но Ричард знал, что некогда один из английских принцев так же не очень-то спешил проявить свои права на английский трон, сражаясь в Святой земле. Это был старший сын Вильгельма Завоевателя Роберт Кургёз, который прославился в Первом крестовом походе. Пока он совершал подвиги у стен Иерусалима, его нормандские владения захватил его младший брат, короновавшийся в Англии как Генрих I. И после возвращения в Европу Роберта Кургёза ждала долгая кровопролитная война за свои наследственные права. Но Генрих уже укрепился на троне, заручился сторонниками, и в итоге Роберт проиграл ему и был заточен в Глостерском замке, где провел в плену двадцать восемь лет до самой своей смерти. Говорят, в заточении он сочинял песни, одну из них Ричард прекрасно знал, она начиналась словами «Горе, что я недостаточно стар, чтобы умереть». И хотя сама личность Роберта Кургёза — обаятельного, щедрого, рыцарственного — вызывала у Львиного Сердца симпатию, но все же не настолько, чтобы он согласился повторить его судьбу. А ведь он по сути близок к этому…

Нет, он должен вернуться в свои владения, должен выполнить свой долг короля и правителя!

Ричард подумал, что он уже принял решение. Даже отдал приказ готовить корабли и паковать вещи. Он отказался принять магистра тамплиеров, только что прибывшего из Яффы. Черт с ними со всеми! Или они не могут обойтись без его советов? Пусть привыкают, раз не захотели прислушаться к его планам насчет обходной войны за Египет. Теперь же пусть воюют так, как сами сочтут нужным. А вот он считает, что весь этот поход изначально был ошибкой. И не потому, что опасается проиграть Саладину. Победить султана он сможет, что не раз уже доказывал. Но он не сможет победить эту землю, которая вновь и вновь будет восставать против небольшой кучки отчаянных храбрецов, решивших пойти против самого Провидения.

Резко повернувшись, Ричард едва вновь не налетел на капеллана Николя, стоявшего на коленях на выходе из королевского покоя.

— Да что вы все плачете, преподобный?

Невысокий капеллан в обтрепанной, выгоревшей до рыжины сутане всхлипывал, дрожа всем щуплым телом. Но при этом он держал на вытянутых руках меч Ричарда.

— Мой король, возьмите это.

Ричард неожиданно попятился. Он понял, на что рассчитывает Николя: взять сейчас у священника меч означало принять у самой Церкви оружие и продолжить борьбу.

— Я уже все решил, Николя.

— Нет, мой государь, вы в сомнении, и я предлагаю вам разрешить его. Сомнение есть признак веры. Апостол Павел говорил: «Каждый оставайся в том звании, в каком призван, но помни — разум часто оборачивается драконом». Так что ваши раздумья… они от лукавого. Ведь вы уже взяли крест, значит, вы раб Божий и должны оставаться у Него на службе во славу Его!

Ричард насупил золотистые брови. В его серых глазах появился темный отсвет кремня.

— Меня ждет мое королевство, отец Николя. Мое королевство — лен, данный мне в удел самим Господом. И я не раб Всевышнего, а вассал. Поэтому должен служить Ему там, где у меня это лучше выходит. Тут не вышло…

— Нет, все вышло. Вы, сир, сделали больше, чем мог бы сделать кто-либо другой. Люди шли за вами, ибо верили вам, верили в вас. Это ли не знак Всевышнего, что вы Ему нужны? Все наши паладины смотрят на вас как на опору самого Христа, а ваш отъезд повергнет их надежды в прах. Как вы сможете жить дальше, великий Ричард Английский, если, собрав такой поход и оставив его, лишитесь не только воинской славы, но и гордости, даже веры в самого себя?

Ричард вздрогнул. Николя хорошо знал его и понимал, что Ричард, как бы ни пытался убедить себя в своем долге правителя, в душе прежде всего был воином и христианином. И признаться самому себе, что он уступил… проиграл, ушел тогда, когда еще мог бы победить… когда его просят победить и готовы следовать за ним… пусть и туда, где он сам не видел надежды, — это было для Ричарда самым страшным.

И король принял меч из рук священника. Но рука его опала, будто привычное оружие неожиданно стало для него тяжелым.

— У меня нет надежды на победу, Николя.

— Это только минутная слабость, — поднимаясь и вытирая слезы, сказал с одышкой священник. — Но вы не получали знака, что ваше дело обречено. Был бы такой знак, я бы не посмел препятствовать вам уехать.

«Но такой знак был, — подумал король, вспомнив послание матери. — Или это я просто решил, что это и есть знак свыше?»

Король глубоко вздохнул и велел готовить его к началу совета. Как говорится, взял в битву булаву, не жалуйся, что тяжела. И он, король Английский Ричард Львиное Сердце, пойдет в новый поход на Иерусалим… но уже без радости и надежды. Пойдет, ибо не имеет права оставлять тех, кого сам же сюда призвал.

Позже, когда к нему все-таки допустили магистра тамплиеров Робэра де Сабле, Ричард уже был готов предстать перед вождями крестоносцев: на его пышных золотисто-рыжих волосах сияла корона, он был облачен в длинную алую тунику, на груди красовался герб Плантагенетов — три важно шествовавших льва. Смотрелся он великолепно, но давно знавший Львиное Сердце де Сабле был поражен потерянным видом короля. Где его горделивая уверенность в себе, где решительная сила и тот внутренний пламень, зажигавший всех верой в победу?

— Как вы себя чувствуете, Ваше Величество?

Ричард сурово посмотрел на него из-под сведенных к переносице бровей и пожал плечами.

— Зубы не болят, малярии не ощущаю, арнольдией я давно переболел. Чего ты придираешься ко мне, Робэр, как навязчивая нянька? Других забот нет?

Когда Львиное Сердце в таком настроении, его лучше не задевать. Однако магистр как раз и пришел, чтобы сообщить новость, которая не сможет не взволновать короля.

Де Сабле начал издалека: сказал, что до того, как Ричард пойдет на совет, он хочет отчитаться, как обстоят дела на южных границах отвоеванной крестоносцами земли: наскоков сарацин в последние дни не было, взятые крепости Газа и Дарон полностью подконтрольны новому королю Генриху Шампанскому, там ведутся строительные работы по их укреплению, а некогда разрушенный людьми султана город Аскалон почти весь поднят из руин. Ричард никак не отреагировал на это известие. К чему теперь заботы об этих расположенных у границ с Египтом цитаделях, если никто из соратников не принимает его план победить сарацин ударом по основным владениям султана? Ричард даже еще более приуныл, слушая эти новости, и магистр заметил это. Он постарался разбудить интерес Ричарда сообщением о тяжбе Салах ад-Дина с халифом Багдада, который опять отказывается присылать войска на помощь Иерусалиму, но и эта новость не взбодрила короля-крестоносца. Взгляд его серых глаз казался отсутствующим и туманным, он равнодушно смотрел в проем окна на паривших над башнями приморской Акры чаек.

Де Сабле умолк. Его все больше тревожила полнейшая апатия Ричарда. Неужели правы те, кто утверждает, что Львиное Сердце откажется возглавить поход? Но спросить об этом короля его старинный друг де Сабле не решался. И он в который раз пожалел, что рядом нет маршала де Шампера. Вот уж кто говорил все прямо в глаза королю, не опасаясь ни его гнева, ни его возражений. Вот кто умел убеждать Львиное Сердце в правильных решениях. Но Уильям умер — да пребудет с ним милость Всевышнего!

И все же де Сабле должен был оказать погибшему маршалу последнюю услугу, как бы ни отнесся к его сообщению Ричард.

— Сир, у меня есть еще одна новость.

Он поведал о том, что Уильям де Шампер сомневался, что его сестра Джоанна де Ринель погибла, как было сообщено Ричарду посланцами Саладина. Поэтому Уильям, с разрешения магистра де Сабле, отправил своих людей на ее поиски. Надежда была более чем слабая, просто какое-то интуитивное чутье де Шампера, но оказалось, что он был прав. И магистр рассказал, как недавно произведенный в маршалы ордена Храма рыцарь Юг де Мортэн сообщил, что, когда они с де Шампером побывали в Гнезде Старца Горы, глава ассасинов Синан поведал им о леди Джоанне: дескать, английская дама находится в замке Шобак, как ныне называют сарацины величественную крепость Монреаль в землях Заиорданья.

Показалось де Сабле или нет, но Ричард вдруг перестал следить за полетом чаек и прислушался к его словам.

— Слова такого лжеца, как Синан, это только слова, — продолжил магистр. — И я не очень поверил, что он сказал правду, когда услышал эту новость от Юга де Мортэна. Но недавно в Яффе кое-что произошло. Не далее как пару дней назад под двери башни, где расположился наш интендант мессир Обри де Ринель, супруг леди Джоанны, подкинули грудного ребенка. Девочку. Совсем малютку, не более месяца от роду. Причем при ней была записка, что она крещена именем Хильда и что это ребенок рыцаря Обри от его супруги. Но какой же скандал поднял Обри! Он доказывал, что ввиду принятого им обета целомудрия он уже больше года не имел плотской близости с супругой, так что пусть ребенка заберет кто угодно, пока он не сбросил его в ров под башнями Яффы. Мне пришлось вмешаться, — вздохнул магистр. — Ведь Уильям предупреждал, что его сестра на момент исчезновения была беременна, что бы там ни утверждал интендант Обри. Поэтому я велел позаботиться о ребенке, препоручив девочку людям из свиты леди Джоанны. И теперь маленькая Хильда под присмотром, а у меня есть все основания предполагать, что ваша кузина Джоанна все-таки жива, родила ребенка и вполне может оказаться в Монреале. Чтобы убедиться в этом, я уже отправил туда надежного человека, некоего венгра Ласло Фаркаша, рыцаря нашего братства тамплиеров.

Ричард неожиданно произнес:

— Я помню, что святая Хильда является покровительницей рода де Шамперов. И хотя ныне это не самое популярное имя в Англии, моя кузина Джоанна и впрямь могла назвать так свое дитя. А еще… — Он глубоко вздохнул и продолжил: — Когда Уильям узнал о кончине сестры, он сказал, что столь красивых пленниц сарацины не убивают, а отправляют в свои гаремы, чтобы те ублажали их. А Джоанна, к слову, весьма нравилась брату султана. Но участь наложницы сарацина… Ужасная участь для дамы, которая в родстве с домом Плантагенетов. И все же хвала Иисусу Христу, если она жива! Однако… Как они посмели мне лгать! Какое невероятное вероломство! Неужели Саладин и его сластолюбивый брат аль-Адиль рассчитывают, что я прощу им это пренебрежение, эту коварную ложь! Они что, уже совсем списали меня со счетов?

Де Сабле смотрел на Ричарда и не верил своим глазам. Он был поражен, что весть о считавшейся погибшей кузине так повлияет на короля. Тот ведь и не упоминал о Джоанне де Ринель в последнее время, и вот теперь… Магистр увидел злой блеск в глазах Ричарда, заметил, как его лицо вспыхнуло багрянцем и приняло надменное выражение. Король резко рубанул кулаком по воздуху, будто разя невидимого противника.

Все знали, что английский король мог пойти на любой риск, но никогда не оставлял своих людей в беде. Сейчас же он просто разъярился. Сбил пинком высокий шандал, заходил по покою из угла в угол, будто обозленный лев по клетке.

— Адам, поди сюда! — окликнул он дежурившего у дверей покоя рыцаря. — Подай мне меч, и пусть глашатаи трубят, что я готов идти на совет. Ибо я принял решение!

Ричард шел по переходам замка стремительно, так что свита едва поспевала за ним. Солидному магистру де Сабле тоже пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать от короля. Но тамплиер был доволен: он и не ожидал, что известие о пленении кузины короля так его подстегнет. А может, и ожидал? Ведь в душе Львиное Сердце был пылким человеком, тяготы и неудачи повергли короля в уныние, но капля ярости вновь заставила вспыхнуть пламя в его душе. И вот король Ричард опять стал самим собой!

Чтобы дойти до зала, где должен проходить совет, нужно было миновать открытую галерею над входом в акрский замок, и, шагая под ее сводами мимо каменных колонн, Ричард сверху увидел множество крестоносцев, собравшихся на главной улице города: все они пребывали в ожидании, что же решит Львиное Сердце и кто теперь возглавит поход. При появлении на галерее короля, облаченного в алые одеяния и корону, крестоносцы, подняв головы, воззрились на стремительно двигавшегося Плантагенета. Толпа колыхнулась, многие указывали на Львиное Сердце, однако, сколько бы их ни было, они не шумели, а просто смотрели на него в надежде услышать наконец о принятом им решении.

Ричард остановился. Отсюда, с галереи, он видел их лица, ощущал на себе множество взглядов, казалось, даже чувствовал исходящее от собравшихся напряжение. В зале совета английского короля ожидали главы похода; но крестоносцы, которые откликнулись на его призыв и съехались в Святую землю со всей Европы, тоже ждали его решения. Когда-то Ричард пообещал им победу. А отныне он не верит в нее… Но в победу верят все эти люди, если он будет с ними. Для них он символ этой победы.

У короля гулко забилось сердце. Власть — это и свобода, и невероятная ответственность. Ответственность за тех, кто тебе верит… И тогда даже свобода собственного выбора не так важна.

— Я остаюсь с вами! — внезапно крикнул Ричард. — Обещаю, что не вернусь в Европу до Пасхи следующего года и пойду с вами на Иерусалим.

Словно вздох облегчения прокатился по толпе. А потом суровые лица крестоносцев осветились улыбками, послышались радостные возгласы, перешедшие в хохот, счастливые выкрики, вопли восторга и ликования.

На другом конце галереи показались привлеченные шумом другие вожди похода — новый король Святой земли Генрих Шампанский, барон Балиан Ибелинской, герцог Бургундский, магистр госпитальеров и многие другие командиры ратей. Они сразу догадались, что могло вызвать такой восторженный рев собравшихся у замка крестоносцев. Ибо люди на улицах Акры скандировали имя английского короля, и все громче раздавалось радостное:

— Deus vult! Deus vult!

Ричард остается с ними! Так хочет Бог!

Гуго Бургундский подошел и радостно пожал Ричарду руку.

— Ты согласился, Плантагенет. Теперь ты с нами до конца!

Лицо Ричарда было бледным, а улыбка казалась натянутой.

— Да, я буду с вами… сколько смогу. И да простит меня Господь.

Глава 4

Брат Саладина Малик аль-Адиль приехал в крепость Монреаль-Шобак, когда миновал раби-аль-аваль, сияющий весенний месяц, и от великолепия цветущих на террасах долины садов уже ничего не осталось, а из пустыни южнее замка веяло сухим горячим ветром.

Аль-Адиль прибыл по Дороге Царей со стороны Багдада, и его шафрановый плащ посерел от пыли, а островерхий шлем и белая льняная куфия казались тусклыми в лучах заката. И хотя вид всадника свидетельствовал о долгом пути, брат султана держался бодро. Едва въехав в арку крепостных ворот, он резко натянул поводья изнуренного дорогой коня, легко соскочил на землю и радостно засмеялся, когда обитатели Шобака, высыпавшие его встречать, разразились приветственными криками, а стражи стали гудеть в длинные изогнутые рога. Аль-Адиль оглядел выстроившихся на зубцах стены охранников замка с факелами в руках — их округлые шлемы и кольчуги поблескивали в мерцании огней. Да, новый хаджиб Шобака Абу Хасан хорошо вышколил гарнизон крепости.

Сам Абу Хасан держался с горделивым достоинством: они обменялись положенными приветствиями с эмиром аль-Адилем и важно прошествовали в приготовленные для знатного гостя покои. И только тут, когда они остались одни и аль-Адиль, сбросив плащ, небрежно расположился среди подушек на низенькой софе, верный бедуин упал перед ним на колени и протянул кинжал.

— Можешь меня убить, господин. Я провинился…

— Что с англичанкой? — Эмир резко подскочил. Его лицо вмиг потемнело. — Я ведь приказал, чтобы ни единого волоска с ее головы не упало!

Абу Хасан изумленно взглянул на него.

— О?.. Эта женщина… С ней все в порядке, и она готова встретиться с вами. Однако я собирался не о ней сообщить.

Суровое лицо Абу Хасана с углублением шрама под скулой словно втянулось от вздоха.

— Я виноват, ибо не смог сразу распознать, какая змея таится под личиной прежнего хаджиба Шобака, этого шакала Керима ибн Халиля, да уволокут демоны его душу в самые темные закоулки преисподней!.. Да проглотят змеи его лживые глаза…

Абу Хасан еще ругался, но аль-Адиль уже откинулся на подушки и смотрел на сокрушавшегося бедуина с легкой иронией.

— Ты все же убедился, что мои догадки верны и Керим не чист на руку?

Хаджиб Шобака опустил голову так низко, что полы его черной куфии сползли вдоль щек, как покрывало женщины.

— Вы были правы в своих подозрениях, о благородный Малик. Керим действительно утаивал в корыстных целях часть взимаемой пошлины с проходивших караванов. Но Аллах свидетель, это не главное. Ибо перед самым вашим прибытием этот пес уехал со своей пятнистой кошкой на охоту и не вернулся. Он и ранее подолгу охотился в пустыне на горных баранов и песчаных лисиц, поэтому я сперва не придал значения его отсутствию, а заволновался только на исходе третьего дня, когда о Кериме и его спутниках не было никаких известий. Тогда я послал людей на поиски. Но этого шакала Керима уже и след простыл. А вот трое сопровождавших его на охоте людей были найдены заколотыми кинжалами ассасинов. Керим специально оставил этот знак, чтобы мы поняли, кто он.

Эта новость и впрямь была неприятной. Аль-Адиль нахмурился. Засланный ассасин в его крепости! Люди Старца Горы нередко устраивались в крепостях недругов своего имама, дабы быть в курсе их дел, а порой совершая убийства по его приказу, — не так давно ассасины закололи кинжалами маркиза Конрада Монферратского в Тире. Но поскольку сам аль-Адиль почти не наведывался в Монреаль, можно предположить, что задание Керима было связано с денежными делами — того же утаивания части средств от сбора пошлин, чтобы потом переправлять сокрытое вечно нуждавшемуся в деньгах Старцу Горы. Однако присутствие в крепости ассасина Керима ставило под угрозу тайное пребывание тут родственницы Мелека Рика. Ибо если через него весть о том, где содержат Джоанну де Ринель, дойдет до английского короля, это могло не только нарушить планы эмира, но и грозило ему неприятностями от лица не приветствовавших подобные методы вельмож султаната. Но, с другой стороны, между Салах ад-Дином и Старцем Горы ныне существовала договоренность, что ассасины не будут вмешиваться в противостояние султана с крестоносцами. Тогда можно предположить, что Керим бежал из Шобака, опасаясь, что прибывший эмир расправится с ним, узнав о его денежных махинациях. И все же аль-Адиля встревожило известие, что засланный ассасин мог узнать, кем является пленница Монреаля. Достаточно ли изолированно ее содержали в Шобаке?

Когда он задал этот вопрос, Абу Хасан задрожал, но отнюдь не из страха — от гнева.

— Вы даже не можете себе представить, господин, какое непростое дело поручили мне, вверив эту назареянку! Вы требовали относиться к ней в соответствии с ее высоким положением, поэтому я не мог заточить ее, как обычную узницу, в башне или же приковав цепями к стене. Я даже позволял ей порой прогуливаться внутри крепости, и, — да простит меня Аллах! — иногда ее видели беседовавшей с проклятым Керимом.

Аль-Адиль слушал, задумчиво вращая перстни на пальцах. Конечно, Керима вряд ли удивило, что эмир решил прислать сюда понравившуюся ему пленницу-христианку, однако то, что они могли общаться… Это было явное упущение нового хаджиба.

— Джоанна де Ринель, бесспорно, знатная женщина, однако я не припомню, чтобы хоть одна из дочерей Евы когда-либо принуждала тебя уступить, Абу Хасан, — произнес эмир с упреком. — Или и ты попал под чары этой прекрасной гурии, раз так благоволил к ней?

Абу Хасана даже передернуло от негодования.

— Попал под ее чары? Я? О, господин мой, если эта женщина гурия, то я, пожалуй, не захочу попасть в рай к таким гуриям!

Аль-Адиль с удивлением посмотрел на него и вдруг рассмеялся.

— По крайней мере при ней ты стал даже остроумным, мой верный бедуин!

Но хаджиб Шобака не разделял его веселья.

— Это просто шайтан, а не женщина… тем более не гурия! — кривя губы в брезгливой гримасе, заявил он. — Никакого смирения или благонравия, присущего женщине, в ней нет. Она капризна, упряма, как мул, непредсказуема. О, господин мой, эта англичанка никому не давала тут покоя, всех донимала своими требованиями, словно Монреаль был подарен ей в личное пользование вместе со всеми его охранниками и слугами. Она не унималась и шумела, пока мы не расчистили по ее требованию внутренний двор от обломков и щебня. Но и на этом упрямица не угомонилась и потребовала, чтобы в замок из долины доставляли воду, дабы она могла принимать ванну едва ли не каждый день. А еще заявила, что ей нужна вода для поливки цветов и кустарников в саду, где ей нравится сидеть по вечерам. О Аллах, а сколько она донимала своими воплями служащих замка, чтобы они не смели выбрасывать отходы по склону горы, дескать, от этого разводятся мухи и она откажется принимать пищу среди вони и мусора. И ведь пришлось пойти на уступки! Она даже стражников отчитывала, если они появлялись в неподобающем виде или смели мочиться, пристраиваясь за зубцами стены, где она порой любила прохаживаться.

— Ради самого Аллаха, Абу Хасан, — рассмеялся аль-Адиль, — неужели ты хочешь сказать, что тот порядок, какой я заметил в Шобаке, это не твоя заслуга, а результат требований находящейся под твоим попечительством иноземки?

На это Абу Хасан не знал, что ответить, а его господин еще и спросил:

— Надеюсь, что ты расчистил и колодец кафиров, какой при взятии завалили трупами и мусором?

Лицо Абу Хасана потемнело от прилившей крови. Неужели его господин хочет, чтобы люди спускались в эту дыру, откуда разит тлением? Ведь никто не ведает, куда приведет этот темный лаз!

Позже, когда аль-Адиль уже принял ванну и Абу Хасан растирал маслом плечи господина, ему снова пришлось отвечать на вопросы о Джоанне. Да, ей доставлялось все, что она просила, за ней следили, особенно после того, как крестоносцы ушли от стен Иерусалима, — напомнил он с неким нажимом, ибо еще не забыл, каково было изначальное приказание его повелителя насчет судьбы заложницы, если кафиры начнут штурмовать Святой Град. Но потом все изменилось, и, похоже, сейчас аль-Адиль явно не желал об этом упоминать. Малика куда более интересовало, как скоро англичанка отошла после рождения ребенка, как за ней ухаживают, сказались ли на ней роды и сохранилась ли ее дивная красота, чтобы при встрече она могла понравиться своему хозяину. На это Абу Хасан ответил, что лучше об этом спросить у евнуха Фазиля, поскольку Абу Хасан больше следит за замком, нежели за женщиной, у которой душа дикой кошки, а взгляд жалит, как яд скорпиона.

И опять аль-Адиль смеялся.

— Да ты просто боишься ее, Абу Хасан! Но разве ранее ты не слышал, что назареянки, да еще знатные, куда требовательнее, чем женщины в племенах бедуинов?

— Аллах велик, господин, и он знает, что я выполнял ее капризы, какими бы странными они ни казались. Но эта неугомонная все равно смотрит на меня, как на помет верблюда.

Абу Хасан старался говорить спокойно, но в глубине души был возмущен. Приказы его господина переменчивы, как порывы ветра над долинами Заиорданья. А ведь одно время Абу Хасан даже тешил себя мыслью, какое удовольствие он получит, когда начнет срезать мясо с ненавистной христианки! Теперь же… Не увяла ли ее красота — все, что интересовало Малика…

Аль-Адиль жестом отпустил его, велев прислать евнуха. Несмотря на некогда пережитую им ярость, вызванную тем, что Джоанна столь коварно обманула его, с течением времени гнев эмира сменился на обычное любопытство, смешанное с желанием. К тому же так соблазнительно было бы уязвить гордыню Ричарда Английского, сообщив, что его родственница влюбилась в брата султана и стала одной из наложниц в его гареме. Какой щелчок по самолюбию вождя христианского воинства! Как будут насмехаться над ним его же соратники-крестоносцы, узнав, что родственница прославленного Львиного Сердца ублажает на ложе его врага!

Размышления Малика были прерваны появлением евнуха.

— О, господин мой, пусть пошлет тебе Аллах много счастливых лет! — распростерся Фазиль своим тучным телом на плитах пола.

— Да будет он велик и славен, — отозвался аль-Адиль, делая Фазилю знак приблизиться.

«Как эта плоская шапочка удерживается на его круглой лысой голове?» — подумал эмир, разглядывая Фазиля. При этом отметил, что ссылка евнуха в Шобак не сказалась на его облике. А ведь он так причитал, когда аль-Адиль приказал ему собираться в Заиорданье! Но теперь толстяк выглядел чудесно. И немудрено, учитывая, что после того как прошла опасность штурма крестоносцами Святого Града и Джоанне де Ринель уже не угрожала опасность, аль-Адиль увеличил расходы на ее содержание, а евнухи никогда не упускают случая улучшить свое положение, если опекаемые ими наложницы получают от господина новые милости. И сейчас Фазиль — дородный, укутанный в шелковый небесно-голубой халат с узорчатыми нашивками, с гладкой лоснящейся кожей и с выражением полного удовлетворения на лице — смотрелся не хуже, чем когда прислуживал любимицам господина в Иерусалиме, даже еще более потолстел как будто.

И все же аль-Адиль не ошибся, поручив этому человеку присматривать за англичанкой. Тот знал о Джоанне буквально все: и что она, находясь в заточении, не тратила времени даром и старательно изучала арабский, и что прекрасно держалась и часто пела (а поет она так, что даже стражи на башнях порой заслушивались, пока грозный Абу Хасан однажды не разбил ее лютню, в чем, безусловно, был прав, поспешил добавить Фазиль, ибо пение иноверки могло привлечь внимание тех, кому не следует знать о знатной даме, пребывающей в Монреале). Следующий вопрос эмира его смутил: как часто общалась пленница с капитаном стражи ворот Керимом? Тут Фазиль немного помедлил, но эмир не сводил с него пристального взгляда, и Фазиль вынужден был признаться, что дама порой играла с любимым гепардом Керима и что бывший хаджиб иногда приходил побеседовать с ней. Но только в присутствии самого Фазиля, поспешил добавить евнух. Ох, как же ему не хотелось сообщать господину, что он просто уставал от неуемной пленницы и предпочитал отдыхать, когда она прогуливалась в переходах замка. Ведь куда она могла отсюда деться?

Зато как расцвела красота дамы Джоанны! — предпочел перевести разговор евнух и даже возвел к потолку глаза. Роды мало сказались на ней, рожала она довольно легко, да и предложенную младенцу кормилицу приняла с одобрением. Ныне же, по истечении полутора месяцев после родов, она просто как персик в цвету — поцеловал евнух сложенные щепоткой толстые пальцы.

— Кожа ее сделалась гладкой и мерцающей, словно перламутр, грудь осталась упругой, к тому же она немного пополнела, что ей, несомненно, идет: исчезла ее худоба, более плавными стали движения, в них появилась особая грация. И сейчас она словно раскрывшийся бутон, дивный и манящий цветок, источающий благоухание.

Аль-Адиль довольно улыбнулся, глаза его затуманились, однако через миг он спросил:

— Но готова ли она к встрече со мной?

Фазиль сладко заулыбался.

— Да, господин. Джоанна де Ринель, как я отметил, из тех женщин, которые после деторождения становятся особенно чувственными. Она млеет, когда расчесывают ее длинные волосы, получает удовольствие от работы массажистки, а порой — я наблюдал за ней, когда она спит, — ее донимают сладострастные видения: она раскидывается, медленно стонет во сне, порой сама касается себя, извивается… О, благородный Малик, нет никакого сомнения, что она жаждет обладания. И если я еще и могу что-то добавить к вышесказанному, так это то, что дама Джоанна достаточно разумна, чтобы понять — если она и далее хочет жить в роскоши и покое, то обязана проявить благосклонность к тому, от кого зависит ее положение.

Однако аль-Адиль даже не донес до рта трубку кальяна и, с удивлением глядя на евнуха, заметил:

— Со слов Абу Хасана я понял, что вздорный нрав этой женщины-кошки трудно побороть.

— Это если с ней обращаются грубо, господин. Да, она может шипеть, как кошка, когда ее задевают, но сразу успокаивается, если погладить ее по шерстке. И может даже замурлыкать.

Это понравилось эмиру, и он спросил, как пленница повела себя, когда у нее забрали ребенка.

— Сперва она очень переживала, — вздохнул Фазиль. — Но я утешил ее заверениями, что столь благородный человек, как вы, не может желать зла ее малютке. И — хвала Аллаху! — она успокоилась. Знаете, работая всю жизнь в гареме, я уяснил, что не все женщины готовы полностью посвящать себя ребенку. Похоже, и дама Джоанна из таковых. Ибо с тех пор как вы стали присылать ей такие дивные дары, так ее баловать, я не единожды замечал, как она улыбается, примеряя драгоценности или пробуя дивные сласти. Да и характер ее как будто улучшился. Прикажете приготовить ее к свиданию, о сладчайший Малик?

— Пусть назавтра к вечеру она будет готова, — сказал аль-Адиль, отпуская евнуха.

Сам же надолго задумался. Чем его задела эта англичанка, раз он не оставляет мысли завоевать ее любовь? Безусловно, она очень красива. Однако разве мало красавиц аль-Адиль познал на своем веку? А вот покорить именно эту гордячку, приручить ее, заставить полностью признать его власть и главенство… Для эмира это было сродни вызову, доказательству самому себе, что нет женщины, которую он не смог бы сделать своей.

Отложив мундштук кальяна, Малик резко поднялся, подошел к большому посеребренному зеркалу на подставке и оглядел себя. По его чувственным губам скользнула довольная улыбка.

Складки шелкового халата не скрывали его мускулистую безволосую грудь, сильная шея удерживала небольшую, аккуратной формы голову с зачесанными назад черными волосами, и лишь чуть посеребренные сединой виски указывали, что аль-Адиль миновал пору юношеского цветения, но при этом находился в самой мужской силе. Его черные глаза блестели, как агаты, над ними горделиво выгибались густые широкие брови, нос был ястребиным и острым, а крепкие белоснежные зубы казались еще ослепительнее в обрамлении холеных усов и аккуратно подрезанной бороды. С возрастом в уголках рта эмира образовались своеобразные складки, скорее следствие привычки улыбаться, нежели от резких приказов. Малик и сейчас улыбнулся, рассматривая себя. Подумал: разве такого мужчину женщине трудно полюбить?

И все же было нечто, что беспокоило эмира. Он еще не забыл, как настойчиво потребовал от него султан вернуть Джоанну ее брату де Шамперу, после того как крестоносцы отступили от Иерусалима. Лазутчики Саладина донесли, что во время похода король Ричард часто общался с этим тамплиером, так что, похоже, маршал Уильям де Шампер и впрямь как-то повлиял на Мелека Рика, если тот повернул войска к побережью, прочь от Святого Града, несмотря на то что почти дошел до его стен. Тогда аль-Адиль возразил брату, что у них нет уверенности, что в отступлении крестоносцев есть заслуга маршала тамплиеров. И все же щепетильный Саладин настаивал на выполнении сделки с де Шампером и гневался, видя, что аль-Адиль под разными предлогами оттягивает выполнение приказа. Малик же говорил о невозможности возвращения пленницы, напоминая, что они и самого Ричарда уже убедили в ее гибели. Или великий султан хочет выглядеть благородным в глазах какого-то рыцаря ордена Храма? Но кто оценит его благородство, когда откроется их обман перед самим Мелеком Риком?

Саладин не желал слушать его речи.

— Ты просто ослабел от любви к этой хитрой назареянке, Адиль!

— Она не настолько хитра, чтобы устоять передо мной. И мне необходимо покорить ее. Я не могу приказать своему сердцу…

— Но ты должен! Мужчина ты или нет? А мужчина должен управлять своими чувствами. Иначе он на пути к безумию.

— Однако я и желаю этого сладкого безумия, Юсуф! И безумия именно с этой женщиной.

В итоге братья Айюбиды не на шутку поссорились, но когда у Саладина возникли неприятности с багдадским халифом, аль-Адиль сразу вызвался отправиться в Багдад и уладить противоречия. Ныне, когда войска христиан после отхода обосновались на побережье, мир с повелителем правоверных был необходим Саладину, учитывая, что во владениях самого султана не наблюдалось спокойствия и многие эмиры подумывали пойти на мировую с крестоносцами: их утомил вечный джихад, они желали заняться своими землями, торговлей, хозяйством, семьями. И багдадский халиф указывал на это Саладину, открыто проявляя неудовольствие. Но султан нуждался в поддержке повелителя правоверных. Поэтому, зная, как ловок его брат в переговорах, Салах ад-Дин с готовностью отправил аль-Адиля в Багдад.

Обаятельный Малик справился с поручением, упразднил все противоречия, и теперь, когда он возвращался с подарками от халифа, ничто не мешало ему посетить скрываемую в Монреале англичанку. Вряд ли Юсуф будет теперь гневаться на него за подобное своевольство. Особенно учитывая, что он не только справился со своей миссией к халифу, но и, как стало известно, брат Джоанны Уильям де Шампер был убит в краю ассасинов. Да и крестоносцы пока не рвутся в поход, поскольку заняты коронацией Генриха Шампанского. К тому же ходят слухи, что сам Ричард собирается покинуть берега Леванта из-за проблем в его далеком английском королевстве. Говорят, против Мелека Рика взбунтовался его младший брат Иоанн, пожелавший сесть на трон так долго отсутствующего короля-крестоносца. Право, стоило возблагодарить Аллаха, что он послал Ричарду столь коварного и честолюбивого родственника.

Но сейчас аль-Адиль позволит себе отвлечься от этих проблем, он будет только отдыхать и наслаждаться. Конечно, следует еще разобраться, что еще подпортил в Монреале посланец Старца Горы, однако потом… Аль-Адиль улыбнулся, вспомнив нежное личико Джоанны де Ринель. Теперь она принадлежит только ему, и вскоре сама поймет это. Как там сказал евнух Фазиль? Она словно кошка, которая шипит и выпускает коготки, но может и замурлыкать, если ее приласкают. Что ж, аль-Адиль не сомневался, что вырвет из ее груди это ласковое мурлыканье. Иначе и быть не может… Если, разумеется, упрямица не воспротивится, иначе тогда ей придется ублажать не милостивого к ней аль-Адиля, а кого-то из его воинов. Ибо непокорную женщину он не потерпит! Но эмир Малик надеялся, что до подобного не дойдет. Ему будет горько так с ней поступить…

Через узкое открытое окно донесся протяжный крик муэдзина. Аль-Иша, ночная молитва. Малик вздохнул. Великий Пророк сказал: «В этом мире мне милей всего женщины и запах благовоний», но при этом добавил: «Но настоящей усладой очей моих является молитва». И, шепча эти слова, аль-Адиль опустился на колени и повернулся лицом в сторону священной Мекки. Во время молитвы никаких суетных сомнений, никаких мыслей о бренности всего сущего. Ведь все бренно, а душа должна стремиться к Аллаху, ибо только подле Всевышнего человека ждут истинное успокоение и радость…


Джоанна в этот час тоже слышала крик муэдзина и облегченно вздохнула, поняв, что этим вечером ее уже не побеспокоят. Она жестом отпустила своих женщин на молитву, сама же осталась сидеть в нише окна, обхватив колени и размышляя о том, что ее ждет.

Еще ранее, со слов угодливого Фазиля, она догадалась, что ее положение изменится после родов. Женщина понимала, что от ее покорности зависит, увидит ли она еще когда-нибудь свою дочь. Для Джоанны подобное обстоятельство многое меняло. Можно быть гордой, независимой, можно восстать против целого света… пока это не коснется твоего ребенка. Женщина с ребенком более уязвима, более зависима, более готова смириться. Джоанна осознала это, едва у нее забрали малышку Хильду. Все, что угодно, только бы вернуть свое дитя! Без дочери у молодой женщины постоянно возникало ощущение, будто у нее вырвали кусок сердца, и эта рана болела и кровоточила не переставая. Она скрывала эту боль — ее воспитание, ее воля заставляли утаивать от посторонних эту муку, но стоило ей прикрыть глаза, и ее дочь появлялась перед ней, словно она была рядом, — такая маленькая, прекрасная, беззащитная. У малышки Хильды были мягкие светлые волосики, легкие, как пушок, а ее кругленькие глазки с блуждающим взглядом казались удивительно синими, как у котенка. Но при этом черты ее маленького личика отличались индивидуальностью, чего обычно не бывает у новорожденных, и она так походила на Мартина… Но где он, Мартин? Уехал, скрылся, она сама помогла ему бежать, и, уж конечно, он не вернется, чтобы спасти своего ребенка. Он даже не знал о том, что Джоанна родила его дитя… По сути, у малышки Хильды теперь не было никого, кто бы защитил ее, кроме матери… которая сама нуждалась в помощи. Но рассчитывать Джоанна могла только на себя. Те, кто пленил и удерживал ее здесь, создали видимость ее гибели, и высокородная родня ничего о ней не ведает, у самой Джоанны нет возможности сообщить о себе, нет даже надежды на помощь старшего брата, с которым они расстались врагами и который сказал напоследок, что не желает ее знать. Как не пожелает искать и спасать ее муж Обри. Но на супруга Джоанна совсем не надеялась. Даже вспоминать Обри ей было неприятно: когда исчезает любовь, только неприязнь и раздражение остаются в душе. Поэтому о супруге лучше вообще не думать. Итак, что же ей оставалось?

— Ваше положение скоро изменится к лучшему, — убеждал ее толстяк Фазиль, — вас ждет возвышение… даже несмотря на ваше предшествующее коварство. И вы должны неимоверно гордиться тем, что вызвали столь постоянное и непреходящее чувство у благородного эмира аль-Адиля!

По крайней мере после отступления крестоносцев жизни Джоанны более ничего не угрожало. И что бы ни говорил в прошлом злобный Абу Хасан, аль-Адиля Джоанна интересует уже не как заложница, а как понравившаяся ему женщина.

Несмотря на снедавшую тревогу о дочери, Джоанна держалась с показной невозмутимостью. Она с улыбкой наблюдала за присланными развлечь ее танцовщицами, порой сама наигрывала на предоставленной новой лютне, в вечерние часы прогуливалась по сводчатым переходам крепости, где уже не было мусора и где все спешили ей поклониться. Ее женщины из кожи вон лезли, чтобы еще больше украсить свою госпожу, а богатые дары, какие она получала — кашемировые шали, легкие вуали, драгоценности, ароматические смолы, — приводили их в неописуемый восторг.

Даже армянка Даниэла, некогда упрекавшая Джоанну в недостаточной суровости к иноверцам, теперь уверяла, что судьба обошлась с англичанкой достаточно милостиво.

— Конечно, вы не станете законной супругой эмира Малика, если не желаете погубить душу и отречься от Иисуса и Его Пречистой Матери, — говорила армянка, умащивая тело Джоанны ароматными благовониями. — Но учтите и то, что наложница знатного человека, кроме всего прочего, пользуется еще и особым почтением.

«У меня просто нет выбора, — с тоской думала Джоанна. — Я отвечаю за своего ребенка, мне надо любым способом вернуть маленькую Хильду. Аль-Адиль не кажется мне настолько жестокосердным, чтобы навсегда разлучить меня с дочерью», — рассуждала она.

Джоанна пыталась представить, как примет аль-Адиля… Сплетет с ним ноги, как он это называл. Ранее, когда у нее оставалась надежда вернуться к своим, она и мысли не допускала о подобном. Забыть о гордости, о своей чести знатной дамы, отогнать прочь ту слабость, когда ей наиболее легким кажется просто броситься в бездну со стен Монреаля… Но Джоанна была слишком хорошей христианкой, чтобы погубить свою вечную душу грехом самоубийства. И опять же — Хильда… Да, ей придется стать наложницей сарацина. Но потом… О, за показной покорностью она затаит надежду на освобождение. Рано или поздно, но она сможет вырваться, сможет сообщить о себе единоверцам, сможет сбежать…

Той ночью она заснула в слезах. Думала о ребенке… Но ночью ей приснилось нечто совсем иное. Это был один из тех снов, какие стали посещать ее в последнее время после того, как она оправилась от родов. Ее муж Обри назвал бы это бесстыдством… Ибо ей снилось сплетение тел, она почти ощущала нежные прикосновения, горячее дыхание, в ее теле нарастала сладкая мука…

Джоанна застонала во сне, заметалась, разбрасывая покрывала, и проснулась. Приподнявшись на локтях, она судорожно всхлипывала, нервно сжимала колени, в ее теле будто еще крутился сумасшедший вихрь желания. Она хотела продолжения того, что так явственно ощущала во сне. С кем? Кто ей снился? Был ли это ее возлюбленный Мартин, о котором она столько грезила, или… Малик? О, ей хотелось, чтобы это был хоть кто-то, кому бы она отдалась, с кем бы утолила снедающий ее телесный голод, заставлявший ее извиваться и испытывать желание вырваться из собственного тела — напряженного, дрожащего, изнывающего… Воистину бесстыдство! Увы, эти возбуждающие желания и греховные помыслы волновали Джоанну куда сильнее, чем следовало. И она ничего не могла с этим поделать…

Она заплакала и, не в силах уснуть, коснулась себя между ног, ощутив, какой была там горячей и влажной. Женщина нашла особо чувствительное место и стала его теребить, дрожа и задыхаясь, кусала губы, но желанное облегчение так и не наступало. «Вспомни, как это было, когда тебя ласкал Мартин», — приказывала она себе. И всхлипнула, заметалась, испустила стон — сладострастный, неудовлетворенный, отчаянный…

И тут же из-за занавесок ее ложа возникло круглое, как луна, лицо евнуха.

— Вам что-то приснилось, госпожа?

— Поди вон, Фазиль!

В свете ночника она видела его довольную улыбку. О, этот прислужник женщин все понимал! Джоанна в досаде запустила в него подушкой, а потом еще долго ворочалась, пугаясь того, что жило в ней и не давало успокоения, подчиняло.

Весь следующий день прислужницы хлопотали вокруг госпожи с особым усердием: ее вымыли в ванне, добавив в воду миндального молока и вытяжку из лилий, отчего ее кожа сделалась белой и нежной, похожей на перламутр; ее длинные черные волосы ополоснули соком лимона — для пущего блеска, а потом уложили в замысловатую прическу: высоко подняв на затылке массу завитых кудрей, они закололи их по бокам, но так, чтобы по спине локоны ниспадали пышным каскадом.

Довольная Даниэла, принеся ей зеркало, пояснила:

— Это непростая прическа, мадам. Она придает вам горделивый и царственный вид, но стоит расстегнуть пару заколок, и волны волос так и рассыплются, как речной поток.

Да, заключение в Монреале изменило и вечную ворчунью Даниэлу. Теперь она была готова отдать родственницу короля на ложе эмира аль-Адиля, только бы их положение было не столь неопределенным.

День прошел, приближался вечер. Эмир куда-то уезжал днем, по возвращении сразу же отправился в мечеть. И только когда на стены замка опустились фиолетовые сумерки, за Джоанной явился Фазиль.

— Благородный эмир Малик аль-Адиль оказал вам честь, пожелав принять.

Евнух самолично набросил англичанке на плечи легкое золотистое покрывало, поправил одну из ниспадавших до плеч ажурных сережек и окинул одобрительным взглядом ее нарядное одеяние — тугую парчовую безрукавку, расшитую жемчугом, легкие шелестящие шаровары ярко-зеленого цвета. Фазиль провел закутанную до самых пят женщину под аркадами переходов мимо молча застывших стражников, а затем постучал в дверь у центральной башни и склонился, предлагая Джоанне пройти.

В округлом покое со сводчатыми перекрытиями наверху было полутемно, но из-за занавесей лилась негромкая плавная музыка, приятно пахло благовониями. Отсветы огня дрожали в абажурах светильников из хрустальных капель, высвечивая пестрые ковры на стенах, покрытую пятнистой шкурой барса софу, цветы в напольных вазах, низкие диваны вдоль стен.

— Рад приветствовать вас, прекрасная госпожа, да будут благословенны ваши дни, — услышала Джоанна негромкий голос аль-Адиля и повернулась к нему.

Эмир полулежал в нише стены на одном из диванов. Подле него на ажурном столике стоял высокий стеклянный сосуд кальяна, две гибкие трубки отходили от него, а на тонком горлышке в терракотовой чашке курительной трубки тлел кусочек древесного угля величиной с орех. Запах был непривычный, но приятный, и Малик неспешно затягивался, отчего в сосуде кальяна слегка булькало.

Аль-Адиль был одет с изящной небрежностью: светлый парчовый халат, перетянутый лиловым кушаком, легкие голубые шаровары, непокрытая голова с зачесанными назад от мыса на лбу черными волосами. Он казался довольным и расслабленным, его черные глаза под иронично выгнутыми бровями лукаво поблескивали, на устах играла ласковая полуулыбка.

Джоанна неспешно приблизилась и села на софу напротив него, так чтобы между ними оставался уставленный яствами столик: в небольших пиалах были холодные паштеты и посыпанное шафраном рагу, в хрустальных вазочках — испеченные сласти, источавшие аромат корицы, орешки и морковные палочки, на большом плоском блюде покоились дольки разрезанного и уложенного цветком арбуза, а также всевозможные плоды.

Спокойное лицо Джоанны было подобно тихой воде: ничто не выдавало того, что творилось в ее душе. Она неспешно откинула покрывало и посмотрела на эмира холодным невозмутимым взглядом. Потом медленно взяла ломтик арбуза и откусила от него, слизнув потекший в уголке рта сок.

Аль-Адиль не сводил с нее глаз. Англичанка вела себя не как пленница: она не поклонилась, не пала ниц, как сделала бы осчастливленная вниманием господина восточная женщина; у нее все та же горделивая осанка, независимая манера держаться, головка вскинута на высокой шее с особой царственной грацией. Но тем и желаннее заполучить такую женщину. Аль-Адилю понравилось, как ей подрезали волосы над бровями и как блестят эти дивные светлые глаза в темной обводке сурьмы. Поднимавшаяся надо лбом блестящая диадема с зубчиками придает ей воистину королевский вид. Волосы ее завиты и высоко уложены, но их великолепная черная масса красиво ниспадает по спине. А как же этой иноземке идут подчеркивающие ее красоту восточные одеяния! Под легкими шароварами вырисовываются ее стройные бедра и длинные ноги, округлые груди чуть приподняты плотной тканью короткой кофточки. При свете огней они казались слегка золотистыми, как спелые плоды. Англичанка держалась раскованно, словно этот откровенный вызывающий наряд не смущал ее. А как соблазнительно она слизнула сок с губ розовым язычком!

О, эта женщина была очень желанна аль-Адилю!

— Вы прекрасны, как дивная гурия, — чуть хрипло произнес он.

Джоанна вновь откусила кусочек арбуза.

— Какие они, эти гурии, о которых вы говорите?

— Они великолепны и соблазнительны. Это наисладчайшие небесные девы в райских садах Аллаха, красавицы, о которых мечтают все мужчины. От кончиков ногтей до паха они благоухают камфарой, их живот источает аромат амбры, а груди и горло одурманивающе пахнут шафраном.

— Вы словно грезите о лавке торговца благовониями, — лукаво улыбнулась Джоанна.

Эмир засмеялся. Да, она все та же, гордая и насмешливая. И она в его власти. Однако, как и ранее, Малик не спешил воспользоваться своим положением. Ему нужно, чтобы она сама молила его.

— А еще небесные гурии очень жадны до ласк, — негромко продолжил он, — и всегда исполнены сладострастного желания. У тех, кто обладает ими, наслаждение накатывает, как волны на берег, — прибой за прибоем, и нет этому конца. Подобное упоение любовью длится восемьдесят лет, не зная пресыщения и усталости, потому что любовные прелести небесных дев разжигают постоянную страсть с новой силой.

Его голос был мурлыкающим, ласковым. Джоанна почувствовала, как по телу разливается томительная слабость. Ей захотелось испытать то, о чем говорил этот не сводивший с нее жадного взора мужчина. Она невольно заерзала, взяла чашу с шербетом и жадно глотнула. Рука ее дрожала, и унизывающие запястье тонкие браслеты зазвенели, как хрустальные струи.

«Ну, так легко он меня не получит!» — решила она. И почти буднично полюбопытствовала, как обстоят дела у крестоносцев.

— Зачем нам говорить о них? — пожал плечами Малик. — Они далеко от нас.

— Как далеко, благородный эмир? Разве вы не будете так великодушны, чтобы поведать несчастной пленнице о ее единоверцах?

— Поведаю, если это доставит вам радость.

Джоанна жадно внимала. Итак, войско короля Ричарда ушло из-под стен Иерусалима. Сейчас рыцари Христа собрались на побережье Леванта. Сперва они горевали из-за убийства Конрада Монферратского — эмир рассказал пораженной англичанке, как погиб маркиз, а потом с насмешкой добавил, что кафиры поспешно избрали нового короля, Генриха Шампанского, выдав за него вдову Конрада, несмотря на то что та была на сносях. И ныне в Тире и Акре крестоносцы ликуют по поводу его коронации, и им совсем не до того, чтобы грезить о завоевании гробницы пророка Исы бен Мариам. Особенно после того, как стало известно, что их прославленный предводитель со дня на день готовится отплыть в Европу. И аль-Адиль поведал, что к подобному решению короля вынудило то, что, пока он воевал в Святой земле, его младший брат Джон вступил в сговор с королем Франции и теперь собирается занять трон отсутствовавшего Ричарда Львиное Сердце.

Джоанна была поражена. Чтобы Джон Плантагенет решился на подобное? Разве его поддержат верные Ричарду вассалы? И разве Джон не опасается гнева Папы Римского? Но Джоанна вспомнила, что ее отец всегда с подозрением относился к младшему принцу Плантагенетов, говоря, что тот на многое способен. И все же… Так поступить с братом, который сражается за святое дело!..

У Джоанны все опустилось в душе.

— Значит, Гроб Господень некому освобождать? — пробормотала она по-английски.

Аль-Адиль не знал этого языка, но уловил нотки отчаяния в голосе пленницы.

— Я ведь уже сказал — они далеко. Им нет до нас никакого дела. Так какое же дело нам до них?

Джоанна подавила вздох.

— О, сиятельный эмир, мы с вами живем в мире, где многое влияет на наши судьбы. И уход крестоносцев… — Она выдавила улыбку, хотя от нахлынувшего отчаяния перехватило горло. — Отступление моих единоверцев и отъезд короля Ричарда слишком многое меняют для меня, чтобы я могла так беззаботно воспринимать подобные вести, как, возможно, вам бы хотелось.

— Мир, изменения, отъезды… — Аль-Адиль пожал плечами. — О, прекрасная Джоанна, да будет тебе известно, что в Коране есть много глав, призывающих смотреть на мир и размышлять о нем, поскольку все вокруг создано всемилостивейшим Аллахом. Но вот сегодня я не желаю думать ни о чем подобном. Я хочу думать только о тебе, смотреть только на тебя. Ибо сегодня мой мир — ты…

При последних словах аль-Адиль приблизился и опустился на софу подле нее. Поймав одну из спирально завитых прядей, он вдохнул ее аромат.

Джоанна, вопреки своему решению быть покладистой, невольно напряглась и слегка отодвинулась. Аль-Адиль сейчас так ласков, а ведь некогда готов был приказать резать непокорную англичанку, чтобы остановить крестоносцев. Однако сейчас нельзя об этом думать! От ее поведения многое зависит.

— Будьте терпеливы, Малик. За столько времени я впервые получила вести извне, а вы хотите, чтобы я думала только о вас… о нас.

Аль-Адиль был наблюдателен и сразу же почувствовал перемену в ней. А также понял, что она не будет долго сопротивляться. Это ее «о нас»… Похоже, ей было о чем поразмыслить за время, проведенное в Монреале, и, будучи неглупой, она многое стала понимать.

Аль-Адиль неспешно протянул Джоанне одну из трубок, отходящих от кальяна подобно артериям от сердца.

— Попробуй этого зелья, о моя благословенная газель. Эти ароматы развеют твою грусть. Наслаждайся нынешним мигом и нашей встречей. Разве ты совсем не рада мне? А я вот, признаюсь, часто думал о тебе, тосковал. Мне хотелось защитить и развеселить тебя, подарить радость…

«И для этого ты забрал моего ребенка!» — У Джоанны невольно сжались кулачки. Но она подчинилась его просьбе. В горле ее защекотало, но во рту ощущался приятный вкус, и она медленно выдохнула.

— Ваш Фазиль и ранее давал мне пробовать ароматы кальяна…

— Не мой Фазиль, а твой, Джоанна. Ибо и этот евнух, и все, что находится в этом замке, однажды может стать твоим. Ты ведь хочешь стать госпожой Монреаля, не так ли? Госпожой замка былых правителей Иерусалимского королевства.

Джоанна, слегка улыбнувшись, вновь затянулась из кальяна. Ее грудь поднялась, она сделала глубокий вздох. Жидкость в стеклянном сосуде забурлила, будто кипящая вода. Голова слегка закружилась, а тело стало казаться легким, как перо птицы. Джоанна почти с удовольствием ощущала, как ее охватывает приятное тепло.

— Что это? — спросила она, указывая на тлеющий в чашечке кальяна уголек.

— Ветер забвения, — негромко ответил аль-Адиль. — Но тебе нечего опасаться, услада моего сердца. Едкий дым проходит через воду и очищается. Будут только ароматы и грезы. Я специально привез тебе это средство из Багдада.

«Он хочет одурманить меня», — подумала Джоанна. Она знала о восточных снадобьях, воспламеняющих чувственные желания. Ну и пусть. Разве она уже не смирилась? Другое дело, что она еще не выполнила того, ради чего приняла условия эмира, — не спросила о своей дочери.

Полуприкрыв веки, сквозь бахрому длинных ресниц Джоанна наблюдала, как напряженно смотрит на нее аль-Адиль, слышала его учащенное дыхание. Он был так близко, что ей захотелось его коснуться, погладить по смуглой щеке, притронуться к сильной выпуклой груди, видимой в вырезе распахнутого халата. Но она сдержалась.

— Вы были в Багдаде, Малик?

— Ты так решила, потому что я сказал, что зелье из Багдада?

— Нет, я видела, с какой стороны вы приехали в Монреаль. Это отнюдь не та дорога, какая ведет от Иерусалима.

Аль-Адиль удивился: она не просто тосковала и вынашивала дитя в Монреале, она присматривалась, даже определяла направление. Кто знает, что таится в красивой головке этой выглядевшей такой покладистой пленницы. О, она способна на изощренное коварство! Ему всегда надо помнить об этом.

Эмир откинулся на софу, заложив руки за голову, и стал рассказывать о сказочном Багдаде, в котором и впрямь побывал. Этот город стоит того, чтобы на него посмотреть. Белые дворцы и пышные кроны пальм, изгиб реки Тигр, ароматы роз и специй…

— Когда-нибудь я отвезу туда тебя, моя дивная пери, — говорил он, прикрыв глаза. — Ты увидишь дворец халифа, стены которого украшены серебряной и золотой плиткой. Среди розовых колонн внутреннего двора есть изысканная мраморная чаша, наполненная ртутью, и отражающийся в ней солнечный свет просто ослепляет, разбрасывая вокруг яркое сияние. Во дворце слышится шум фонтанов и искусственных ручьев, текущих из зала в зал. Именно там, среди роскоши и блеска, восседает на троне великий повелитель мусульманского мира — халиф Ахмад ан-Насир Лидиниллах, к которому я ездил за благословением.

— Разве вам, брату великого султана Салах ад-Дина, так необходимо благоволение багдадского халифа? — спросила Джоанна. — Хотя, припоминаю, он не всегда поддерживал его. Но так ли это важно для султана?

Аль-Адиль медленно повернулся на бок, подпер голову рукой. Ох уж эта англичанка! Ее не прельстишь описанием дивных красот, она хочет понимать. Но почему бы ему и не объяснить ей? Эмиру всегда нравились неглупые женщины, а эта, бесспорно, разумна и любознательна. Ему доставляло удовольствие беседовать с ней.

— Халифы Багдада происходят из древней династии Аббасидов, и они являются потомками пророка Мухаммада. Поэтому все правоверные сунниты почитают багдадского калифа своим духовным главой.

Джоанна только слегка кивнула. У нее кружилась голова, и ей очень хотелось прилечь подле эмира. Она уже не ощущала смятения, она была покорна и жаждала его прикосновений.

Эмир наблюдал, как она поправила одну из завитых и напомаженных прядей у виска. Ее ногти были выкрашены в цвет лосося, ажурные подвески на браслетах издавали мелодичный звон. Она опять взяла кусочек арбуза и, откусив белыми зубами немного розовой мякоти, облизала пальцы, коснувшись ими губ. Аль-Адиль возбужденно следил за движениями кончика ее языка. У него появилось ощущение, что она специально дразнит его.

— Иди ко мне, — глухо произнес Малик, протянув руку.

Она игриво отклонилась и поглядела на него почти с вызовом.

— Я обязана повиноваться? Я ваша рабыня?

— Ты моя мечта, — шепнул он и поцеловал ее руку у сгиба локтя.

Джоанна почувствовала, как по коже пошли мурашки.

Аль-Адиль стал покрывать ее руку поцелуями, медленно поднимаясь к обнаженному плечу.

— Я мечтал о тебе, я готов целовать следы твоих ног, благоухающих, словно розы. Разве можно остаться равнодушным, узрев твою красоту? Черны как ночь твои волосы, и втянут живот, и бедра — холмы песка, и стан, точно ветвь ивы…

Он уже целовал ее шею, ласково, медленно, жадно. Голова Джоанны непроизвольно откинулась назад, будто увлекаемая потоком тяжелых волос. Малик едва касался ее, но Джоанна слышала его бурное дыхание и сама дышала так же тяжело.

Постепенно тело англичанки расслабилось, она чувствовала нежные касания горячего языка Малика и, довольная, даже застонала, когда его губы прильнули к ее груди. Ах, как же хочется полностью довериться, просто отдаться ему и ни о чем не думать! Но ей надо было… Мысли разлетались. И когда губы эмира сомкнулись вокруг его соска и принялись нежно сосать, тело Джоанны выгнулось в его руках, она поддалась, и он уложил ее на пятнистый мех барса.

Какой-то звук заставил аль-Адиля отвлечься — звук рога снаружи, гортанные выкрики, приказывающие отворить ворота, топот бегущих ног. Кто бы ни прибыл в крепость, его не посмеют побеспокоить в этот миг… такой миг!

Однако Джоанна тоже услышала сторонний шум и заставила себя очнуться. Она мягко отстранилась и отошла. Длинная золотистая вуаль сползла с нее, оставшись лежать подле эмира.

— Я покорена вашей… нежностью… и добротой, Малик, — произнесла она, теребя подвески на браслетах. — И вы милы мне. Но есть нечто, что не позволяет мне полностью отдаться вам. Вы можете завлечь меня, можете заставить мой разум подчиниться зову плоти, но я бы хотела любить вас. А для этого мне нужно знать, что с моей дочерью. Малышка, какую я родила…

— Да, да, я знаю. — Аль-Адиль потянулся к ней, поймал ее руку и вновь заставил опуститься на софу подле себя. — У тебя родилась очаровательная светленькая малышка, которую тебе было позволено крестить и наречь именем Хильда. Видишь, роза моя, я ни в чем не причинил зла ни тебе, ни твоему ребенку.

Он умолк и опять вслушался во внешние звуки — громкие голоса, скрип поднимаемого засова. О, пусть шайтан заберет любого, кто осмелится их побеспокоить!

Джоанна старалась сдерживать волнение. Сейчас или никогда… О, она готова на все, если эмир вернет ей дитя!

Она видела, что его волнуют эти сторонние звуки, но по-прежнему тихая музыка наполняла покой, плавная и одновременно дикая мелодия без начала и конца, звучащая, словно вздох тоскующего сердца.

— О, мой Малик, я прошу…

— О чем, услада моей души? Ах да, о своей малышке. Дочь. Это тоже неплохо, но благословение Божье на сыновьях. Когда рождается девочка, мать у нас утешают старинной восточной поговоркой: «Родила девочку, родишь и мальчика».

И опять Джоанна оказалась в его сильных ласковых руках, он усадил ее к себе на колени, гладил ее обнаженные руки, коснулся груди, нежно ее сжал. Каждое его прикосновение отдавалось в ее теле горячей волной, она страстно желала его, но сдержала порыв и не обняла Малика, а только слушала, что он говорил ей сквозь прерывистое дыхание:

— В Коране сказано: «Женщины — ваше поле. Это ваше дело, как вы его засеете». Да, твоя дочь не с тобой, но я засею твое лоно своими соками, как дождь наполняет землю животворящей силой. Ты сама хочешь этого. И это естественно, как сама жизнь. Ибо сказано в суре «Стол»: «Половые сношения нужны человеку так же, как и еда».

О, эти его прикосновения, поцелуи на ее пылающей коже! В какой-то миг из горла молодой женщины вырвался звук, похожий на мурлыканье. Малик довольно рассмеялся.

— Ты родишь мне много прекрасных сыновей, моя неуловимая, гордая христианка. Моя мечта, свет моей любви, — шептал аль-Адиль между поцелуями.

Джоанна задыхалась. У нее все сильнее билось сердце, внизу живота стало горячо. Она сама обняла аль-Адиля, запустила пальцы в его жесткие напомаженные волосы. Голос разума становился все глуше, все сильнее подступало желание. Тем не менее она не забыла, почему решилась на это.

— Я рожу вам много прекрасных и сильных сыновей, Малик. Но разве вам так трудно избавить меня от печали, что царит в моем сердце, и вернуть мне мою маленькую Хильду?

Он не ответил, снова стал целовать ее, однако в какой-то миг Джоанна заставила себя выскользнуть из его объятий.

— Господин Малик…

Она задыхалась.

— Я буду ваша, вы мне нравитесь, и я… я хочу вас. Но мое счастье не будет полным, пока я ничего не знаю о судьбе моей Хильды.

Теперь она начала пятиться от него, пока не уперлась спиной в пестрый ковер на стене. Все, дальше ходу не было. Эмир мог снова приманить ее, и она не знала, как тогда поступит. Разбуженное им желание и одновременно боль и тревога за дочь переполняли молодую женщину. Но сейчас либо все решится, либо… Она боялась представить, что будет, если эмир ей откажет.

— Вы добрый и великодушный человек, Малик. Разве вы не понимаете, что все эти дни я провела в печали о моей малышке? О, сжальтесь, скажите, где она? Что с ней? Ибо как бы мне ни хотелось любить вас, но тревога за мою дочь…

— С ней все в порядке. — Аль-Адиль резко сел на софе.

По-прежнему звучала долгая нескончаемая мелодия, заглушая его бурное дыхание. Но теперь не от страсти. Похоже, он был раздражен. Однако Джоанна не желала уступать, пока не добьется своего. Если он только скажет, что вернет Хильду… О, она готова сама броситься ему в объятия, ласкать и целовать его, лечь под него, сплести с ним ноги… Но если эмир откажет…

Аль-Адиль заговорил, на этот раз несколько сухо:

— Неужели ты, моя дивная пери, думаешь, что я пришел бы к тебе, если бы причинил зло твоей малютке? Нет, я позаботился о ней. И одновременно убрал с нашего пути. О, не хмурь свои лукообразные брови, моя красавица. Твоя дочь в добром здравии, и о ней заботятся преданные люди.

— Но она так нужна мне! Она не помешает мне любить вас, Малик. Без нее же мое сердце разрывается!..

Джоанна умоляюще сложила руки. Глаза блестели от подступивших слез, она часто дышала, грудь ее вздымалась. В этот миг Джоанна даже не представляла, как она прекрасна. Будто сияя неким внезапно вспыхнувшим в душе солнцем, она поражала своей красотой.

Эмир неотрывно смотрел на нее. «А этот глупец Фазиль даже уверял, что она из тех женщин, которые равнодушны к своим детям», — подумал он с досадой.

— Успокойся, Джоанна. Маленькая Хильда ныне находится среди твоих единоверцев. Мои верные люди отвезли ее в Яффу и передали твоему супругу Обри де Ринелю. Причем приложили записку, что это его дочь. Видишь, я просто вернул ребенка отцу. Теперь он позаботится о малютке.

Джоанна ошеломленно молчала. У нее в душе словно случился обвал — так стало больно и страшно. Ее маленькая Хильда у Обри? У человека, который знает, что это не его дитя? У Обри, для которого нет ничего святого? Который не чтит ни родственных, ни божеских законов? О Господи, что же он сделает с ее крошкой?

— Вы отдали ребенка Обри? — как будто со стороны услышала Джоанна свой голос, показавшийся ей чужим. От напряжения у нее перехватило дыхание и она едва могла вдохнуть.

— Да, — невозмутимо ответил эмир. — Вы жили с рыцарем Обри как супруги, он ее отец. Я поступил, как и положено. Теперь можешь больше не волноваться о ребенке.

Не волноваться? О, святые угодники! Она даже не может ничего объяснить! Да и зачем? Обри теперь распоряжается жизнью подброшенного ему ребенка… Джоанне страшно было и думать, что ждет маленькую Хильду!

Кулаки ее невольно сжались. Она на миг закрыла глаза, а когда открыла… Если бы ее взгляд обладал смертоносной силой, аль-Адиль был бы просто испепелен.

— Я ненавижу вас, Малик! Не считаясь со мной, ничего не зная, вы поступили как злейший мой враг. Будьте же вы прокляты! Будь проклята и я, которая…

Она не договорила, задыхаясь от ужаса и безысходности.

Но эмиру уже стала надоедать ее настойчивость.

— Успокойся, женщина, и не испытывай больше моего терпения. Твои требования и упреки чрезмерны. У нас говорят: лишняя соломинка может и верблюду спину сломать. А твое поведение…

Но Джоанна уже не слышала его слов. Ее мысли разлетелись, все заполнили боль и ярость.

Она поняла одно — из-за бесцеремонной выходки аль-Адиля, не посчитавшегося с волей матери, она навсегда потеряла свое дитя. Более того, своим решением он просто погубил ее дочь.

Больше Джоанна не владела собой. Сосуд кальяна первым попался ей под руку, и она запустила им в пораженного эмира. Потом, будто силы ее удесятерились, она опрокинула на него столик со всеми яствами и кувшинами с напитками и сама кинулась на него, будто намеревалась выцарапать ему глаза.

— Вы убили мое дитя, вы убили…

Эмир отбросил ее с неожиданной силой, так что Джоанна буквально покатилась по ковру, но в следующий миг была уже на ногах и, крича, рыдая и не помня себя от гнева, вновь кинулась на этого человека, который обращался с ней как с рабыней, который не считался с ней и ломал ее жизнь…

Аль-Адиль был ловок и силен, ему не составило труда скрутить ее, но она продолжала биться, кричать и вырываться, не слыша его слов, которые вскоре тоже перешли в крик.

— Угомонись, бесноватая кошка! — тряс ее эмир. — Иначе я прикажу тебя выпороть! Как ты смеешь!..

Он повалил Джоанну на кровать, затрещала ткань ее одежды, разметались волосы, она извивалась под ним.

— Вы погубили моего ребенка! — забывшись, рычала она сквозь стиснутые зубы.

Теперь Джоанна совсем уже не напоминала нежную гурию, какая еще недавно мило заигрывала с эмиром, теперь это была злобная фурия… рыдающая, ругающаяся, даже опасная, ибо силы ее многократно умножились.

Аль-Адиль охнул, когда она расцарапала ему лицо, и, поймав и заломив ей руку, навалился сверху. А потом вдруг стремительно раздвинул коленом ее ноги, стал срывать удерживающий шаровары тонкий поясок. Англичанка не хочет подчиниться? Ну, тогда он поступит с ней так, как поступают воины с пленницами на войне.

Откуда у нее столько сил? Аль-Адиль задыхался, порой шикал, будто это могло успокоить потерявшую рассудок женщину, но охнул, когда Джоанна сильно боднула его головой в лицо. Удар пришелся в нос, боль ослепила. Тогда он схватил ее за волосы и отшвырнул на разбросанные по покою подушки. Она продолжала рыдать, сотрясаясь всем телом.

— Вы погубили мое дитя! — кричала Джоанна. — Я ненавижу вас! Я скорее умру, чем стану вашей!..

Все еще тяжело дыша, аль-Адиль приблизился, посмотрел на нее сверху вниз. Ни разу с ним не случалось подобного. О, Аллах, что он не так сделал, почему вызвал в ней такую ярость?

В дверь стучали, но он не сразу обратил на это внимание.

— Благородный Малик, к вам прибыли. Это срочно!

Аль-Адиль провел руками по лицу, убирая со лба разметавшиеся волосы, оправил халат. К нему прибыли? Это даже кстати. Ибо сейчас он и помыслить не мог, чтобы продолжить подобное… гм… подобное свидание с женщиной, которую еще недавно так желал.

Абу Хасан склонился, когда Малик показался на пороге.

— О, господин? — только и вымолвил он, увидев исцарапанное лицо эмира.

Аль-Адиль резко захлопнул за собой дверь, где уже не звучала музыка, а раздавались только горестные рыдания англичанки.

— Как ты посмел меня побеспокоить?

У Абу Хасана чуть дернулся уголок рта, но он произнес вполне спокойно:

— Я бы не дерзнул, господин, но прибыл советник вашего брата Баха аль-Дин с повелением от султана, да пребудет на много лет с ним милость Аллаха! Бахе аль-Дину поручено разыскать вас, дабы вы немедленно спешили в Иерусалим. — И добавил уже тише: — Мелек Рик выступил в новый поход.

Аль-Адиль замер. Он был поражен. А как же все эти вести о том, что крестоносцам ныне не до войны? Что Мелек Рик собирается отбыть, дабы сохранить собственный престол?

Эмир был слишком ошеломлен, чтобы сразу собраться с мыслями, поэтому велел передать для Бахи аль-Дина, чтобы сей почтенный муж ожидал, пока он соизволит его принять. Сам же отправился в свои покои, велел привести себя в порядок. И когда аль-Адиль вышел к посланцу султана, одетый в строгий темно-зеленый кафтан и малиновую чалму, он уже полностью взял себя в руки и выглядел как должно. Только царапины на его щеке багровели да переносица была слегка опухшей.

Ученый муж и друг Саладина Баха аль-Дин говорил неспешно, все время поглаживая свои пышные завитые усы.

— Хвала Аллаху, позволившему мне так скоро разыскать вас. Ибо меня послал наш султан и повелитель Юсуф ибн Айюб, да пребудет с ним вечно милость небес! Султану необходимо, чтобы его прославленный военачальник и брат как можно скорее оказался подле него в Иерусалиме. Ибо стало известно, что этот неугомонный Мелек Рик отказался от своих планов вернуться в Европу и направляется с войском кафиров по яффской дороге к Эль-Кудс. Пару дней назад он был уже в Бланш-Гарде и со дня на день может бросить свои основные силы на Святой Град. Султан Салах ад-Дин пребывает в крайнем волнении и требует вас к себе незамедлительно! Вы должны поспешить, благородный Малик, и да просветит Аллах ваше сердце!

Ричард на пути к Иерусалиму? Весть стоила того, чтобы немедленно выехать и забыть об этой бесноватой кошке Джоанне де Ринель.

— Что повелел владыка, то свято! — только и отозвался аль-Адиль и велел готовиться к скорейшему отъезду.

Когда он уже садился в седло, Абу Хасан посмел коснуться его стремени.

— Как господин прикажет поступить с невольницей? Может, на хлопчатник ее продать? Или солдатам — пусть развлекаются?

Абу Хасан совершил ошибку, дав понять аль-Адилю, что прекрасно понимает, чем закончилось свидание его господина с англичанкой. Малик почувствовал себя уязвленным. К тому же он все еще был заинтригован и не понимал, как вышло, что эта женщина не оценила его доброе намерение передать дочь ее мужу и отцу ребенка. С Джоанной следовало переговорить… если у него еще возникнет такое желание. В любом случае Джоанна де Ринель из-за нового наступления крестоносцев вновь становилась ценной заложницей. Поэтому, уже разворачивая к воротам скакуна, аль-Адиль только и бросил через плечо:

— Пусть все остается, как и ранее. Охраняй ее для меня. Головой отвечаешь за эту пленницу, Абу Хасан!

Глава 5

Караван, как огромная гусеница, медленно передвигался по Дороге Царей под палящими лучами солнца. В длинной веренице насчитывалось больше трехсот груженых верблюдов, примерно столько же лошадей, больше двухсот ослов и мулов, а еще гнали целое стадо баранов и овец, часть из которых предназначалась для пропитания тысячи двигавшихся в караване людей — торговцев, охранников, паломников, рабов.

После того как они миновали холмистые земли вокруг прежней столицы Заиорданских земель Керака Моавского, местность стала плоской, однообразной, унылой — взгляду не за что зацепиться. Зато охранники каравана как будто повеселели: среди этих открытых, опаленных солнцем пространств уже не нужно было следить за каждым холмом и оврагом, откуда могли появиться бедуины-разбойники, привлеченные богатством каравана, как ос привлекает мед. Теперь можно было и расслабиться, даже подремать, покачиваясь в седле, если кто-то был способен на это в такую жару.

Мартин ехал от самого Дамаска в качестве одного из охранников направляющихся в Аравию испанских евреев сафардов. И если сперва своим обликом мавали он и обращал на себя внимание людей в караване, то за долгие дни путешествия уже ни у кого не вызывал интереса — просто один из назареян-ренегатов, нанявшийся на службу за плату. Какой-то персидский торговец лошадьми даже попытался выменять у Мартина его гнедого белоногого коня Незерби на трех верблюдов.

— Это хорошая сделка, соглашайся, — причмокивал губами торговец, но Мартин не собирался отдавать доставшегося ему от маршала де Шампера скакуна.

Этот конь был на редкость выносливым — возможно, сказалась в нем арабская примесь его предков или Незерби уже свыкся с жарким местным климатом за то время, что ходил под прежним хозяином-тамплиером, — но он никогда не доставлял Мартину хлопот. Статью гнедой был гораздо крупнее изящных арабских скакунов, однако отличался красивыми формами, что и привлекло к нему внимание лошадиного барышника. Последний то и дело донимал Мартина просьбами, говоря, что этот белоногий жеребец очень подошел бы для улучшения породы в его табуне. И опять предлагал Мартину своих верблюдов. Надоел, как навязчивая муха! Впрочем, Мартину за время медлительного шествия каравана все тут надоело — и эти неспешно вышагивающие верблюды под тюками товаров, и покачивающиеся паланкины, и блеющие овцы, и пешие путники — рабы, женщины, мужчины, дети, даже старики, а также паломники, совершающие хадж в священную для мусульман Мекку.

— Иншалла! — восклицали паломники, опускаясь на колени во время привалов. И караванщики вынуждены были ожидать, пока они совершат молитву.

Мартин же молча бесился. Уже почти месяц, как они выехали из Дамаска, и едут, едут, едут — неспешно, мерно, неторопливо, как и полагается столь огромному каравану. Порой Мартину казалось, что он зря последовал совету Иосифа и примкнул к каравану. Казалось, куда проще было бы понестись вскачь в сторону Монреаля, прилететь на крыльях любви к той, которая томится в плену… Но бывший ученик ассасинов одергивал себя: разве не учили его терпению в замке Масиафе? Разве он сам, столько лет служивший разведчиком, не понимал, что в том, что он задумал, излишняя поспешность только навредит?

К Мартину приблизился переодетый в сарацинского стражника тамплиер Ласло Фаркаш. В пути он на удивление быстро зарос темной бородой, лицо его покрылось бронзовым загаром, и в своем тюрбане и легком халате поверх кольчуги он смотрелся настоящим мусульманином.

Откинув с лица нижний край чалмы, он сделал глоток воды из тыквенной бутыли и протянул испить Мартину.

— Бывал ты уже в этих краях, приятель? — спросил венгр.

Мартин отрицательно покачал головой.

— Дальше Моавского Керака мне не приходилось заезжать. Долго ли еще до Монреаля?

Переодетый тамплиер усмехнулся. Этот вопрос он слышал от Мартина уже не единожды. Но теперь-то и в самом деле скоро: если все будет хорошо, они окажутся у бывшего замка крестоносцев уже через неделю, если не меньше. А начнутся задержки, как во время настигшей их несколько дней назад пылевой бури, когда весь караван сбился в кучу и люди кутали головы животных от песка и ветра покрывалами, то и более двух недель придется добираться.

Мартин помрачнел. И, видя его уныние, Ласло решил отвлечь спутника разговором. Что еще может сократить путь, как не беседа во время пути?

— Эти места, — указывал рукой венгр на выжженную голую равнину вокруг, — некогда охранялись крестоносцами, и все проходившие караваны платили им пошлину за проезд, а также торговали с ними. Благовония и породистые скакуны из Аравии, рис с Каспийского моря, тончайший хлопок и драгоценные камни из Индии, ляпис-лазурь и ковры из Персии, редкие украшения из Египта — все это можно было приобрести прямо в караване, а позже с выгодой для себя продать на рынках Акры и Тира европейским перекупщикам, которые везли восточные товары дальше, в Европу. Эта торговля весьма обогащала живших в этом скудном краю христиан, да и проезжавшие торговцы-мусульмане не были от нее в убытке. Однако когда Саладин задумал напасть на земли Иерусалимского королевства, он перво-наперво запретил своим единоверцам вступать в торговые сделки с христианами, даже принудил их не ездить по Дороге Царей мимо замков Заиорданья, засыпав все колодцы по пути. А ведь без воды какая дорога по пустыне?

— Султан Саладин всегда был хитер и предусмотрителен, — продолжил Ласло, когда к ним приблизился на своем муле Иосиф, а за ним и Эйрик, присматривавший за евреем. — Саладину нужно было найти повод для продолжения своего джихада, но в те годы он был связан мирным договором с Иерусалимским королевством. И тогда он задумал обозлить и вынудить к наступлению правителя Заиорданских земель — непримиримого Рено де Шатильона. Надежды Саладина оправдались: Рено был отчаянным человеком, и, когда понял, что оказался в блокаде и султан желает разорить его таким образом, он сам начал нападать на идущие в объезд его владений торговые поезда. Караванщики не хотят платить ему за проезд? Что ж, он возместит убыток за счет грабежа.

Мартин молчал, слушая Ласло вполуха, а вот Иосифа история весьма заинтересовала.

— Рено де Шатильон — кровавый и безрассудный крестоносец, — произнес он с неприязнью. — Это всякому известно. Даже сами христиане рассказывали, что он никому не желал подчиняться, а мусульмане вообще считали его дьяволом, не знавшим сострадания.

Ласло, чуть повернувшись к Иосифу, согласно кивнул:

— Бесспорно, Шатильон ненавидел сарацин. Он провел шестнадцать лет у них в плену, и это не способствовало расположению к ним в его сердце. Поэтому, оказавшись на свободе, он делал все, чтобы рассчитаться с ними за пережитое. Я помню рассказы о том, как он построил в своих землях суда и посуху перетащил их в Красное море, рассчитывая напасть на священный для каждого почитателя Пророка город Мекку. Из его затеи ничего не вышло, но мусульмане не забыли об этом. Сарацины называли его «зверь Рено», однако король Бодуэн Прокаженный очень на него рассчитывал, и де Шатильон никогда не обманывал его доверия, всегда приходил на помощь. Но потом… Что тут говорить, именно Рено виновен в том, что в своей яростной ненависти к мусульманам он уговорил Гвидо де Лузиньяна, несмотря на зной, поспешить на битву при Хаттине… где полегло все войско Иерусалимского королевства.

Мартин невольно прислушался. Он сам был тогда при Хаттине и помнил, с каким неистовством сражался в той битве Рено де Шатильон. Пока под ним не рухнул конь и непримиримого барона притащили связанным к шатру Саладина.

Ласло между тем продолжал:

— Пока Рено был в силе, он, как сеньор этих земель, прекрасно себя проявлял — строил крепости, следил, чтобы бедуины не нападали на уплатившие ему пошлину караваны. Но я уже сказал, что, когда караваны пошли в обход, он сам сделался разбойником не хуже иного бедуина. Саладин же стал требовать от Иерусалимского короля наказать Рено. Увы, тогда на престоле уже сидел Гвидо де Лузиньян, а он в глазах непримиримого де Шатильона был не той фигурой, которой следует подчиняться могущественному правителю Заиорданья. А потом случилось то, что окончательно разгневало султана. Рено с группой своих вассалов напал на огромный караван, в котором ехала к жениху в Алеппо родная сестра Саладина. И хотя женщину вернули султану, не причинив ей вреда, все равно она считалась опозоренной. Султан же был в ярости… однако, пожалуй, и удовлетворен. Ибо теперь у него появился повод начать войну с неверными.

Ласло умолк, отпив из фляги, так как к концу его речи в горле першило от сухости. Ехавший рядом Иосиф задумчиво потер переносицу.

— Но ведь, устроив торговую блокаду, султан сам спровоцировал нападение Рено на караваны! Если бы торговля продолжалась, Рено просто брал бы пошлину и…

— Мне нравится ход твоих мыслей, еврей, — усмехнулся переодетый тамплиер. — Но в любом случае Рено был обречен. Когда плененного Рено привели к султану, тот предложил ему перейти в ислам и обещал пощадить. Красивая фраза и показной благородный жест.

Тут даже Эйрик вмешался:

— Но такой рьяный парень, как Рено, вряд ли согласился бы на подобное.

— Соображаешь, рыжий, — усмехнулся тамплиер. — Ибо Рено в ответ попросту послал султана к шайтану. Говорят, после этого Саладин лично снес ему голову саблей. Так это или нет, но я сам видел голову Рено на пике над шатром султана.

Мартину хотелось спросить венгра, где он сам был во время сражения и как уцелел, но тут к ним опять приблизился лошадник-перс, стал нахваливать достоинства Незерби, вновь предлагал за белоногого красавца гнедого трех крепких верблюдов.

— Мартин, может, его предложение нам и пригодится, — заметил позже Ласло. — После Монреаля нам придется углубиться в пустыню, а верблюды там скорее подойдут, нежели самые быстроходные скакуны.

Мартин уже и сам об этом думал. Он с друзьями давно обсудил план похищения англичанки, но вот как им быть после того, как они освободят Джоанну… тут возникали проблемы. Бесспорно, за ними пошлют погоню, им придется скрываться. И это в пустыне, в такую-то жару!.. Мартина тревожило то, что в их плане слишком многое зависело от случайностей. Ранее в его работе лазутчика от продуманности деталей зависел едва ли не весь успех дела. Теперь же… Беспечный Эйрик просто надеялся на удачу, Ласло — на милость Провидения, Иосиф — на Бога. Но на Бога надейся, а сам не плошай. И Мартин, испытывая чувство собственного бессилия, страшно досадовал, что последняя и, возможно, самая непростая часть их плана оставалась неопределенной.

Вечером, когда караван сделал стоянку, Мартин с удивлением заметил, как его приятель Эйрик подсел к собравшимся на вечернюю молитву бедуинам племени эль-тееха. Эль-тееха были теми немногими местными кочевниками, которые исстари исповедовали иудаизм, — считалось, что это остатки семей, вышедших из Египта с Моисеем и оставшихся в пустыне. Однако ни Иосиф, ни ехавшие в караване его единоверцы не относились к эль-тееха как к истинным евреям — эль-тееха и мясо некошерное ели, и священный день субботы не соблюдали. Но все же по вечерам вместе с другими иудеями они накидывали на головы покрывала таллит, садились отдельной группой и нараспев читали из Писания, раскачиваясь во время молитвы. И вдруг рыжий Эрик с ними… Мартин едва не расхохотался, видя, как его приятель язычник тоже набросил молитвенное покрывало и стал исступленно раскачиваться взад-вперед, словно хотел продемонстрировать, с какой неистовой верой он возносит мольбы Яхве.

Иосиф был возмущен:

— Для Эйрика нет ничего святого! Да, я заметил, что в пути этот развратник не отстает от одной из едущих на верблюде женщин эль-тееха. Ее соплеменники не придают этому значения, и рыжий, видимо, решил выдать себя за иудея, чтобы и дальше иметь возможность сопровождать эту увешанную бляхами и цепочками красавицу. Но как по мне, то обман и использование моей религии просто кощунственно!

И все же, когда ночью Эйрик пришел в их палатку и негромко пояснил, что ему удалось узнать у кочевников-иудеев, даже Иосиф не стал ему пенять.

— Они рассказывают о некоем затерянном в горах близ Монреаля городе духов. Говорят, туда почти никто не ездит, место это слывет проклятым, но сами они неоднократно бывали в заброшенном городе, причем уверяют, что там есть и источник с водой, и жилища, где можно укрыться. Подумай, малыш, — положил он руку на плечо Мартина, — разве это не то место, где бы имело смысл укрыться с твоей красавицей Джоанной? Если за нами вышлют погоню, а в этом сомневаться не приходится, то лучшего убежища, чем город духов, нам не найти.

Мартин, поразмыслив, засомневался, что рассказы эль-тееха правдивы. Но тут подал голос до этого отмалчивающийся Ласло Фаркаш:

— Заброшенный город духов и впрямь существует.

И Ласло поведал, что некогда обосновавшиеся в Заиорданье крестоносцы побывали в нем по просьбе нескольких проживавших там отшельников, почитателей Христа по восточному образцу. Отшельники жаловались, что их донимают разбойники-бедуины, и крестоносцы пришли им на помощь. Со временем они даже возвели в заброшенном городе пару крепостей, чтобы не позволять караванам идти в обход торговой Дороги Царей. Однако вскоре и сами крестоносцы убедились, что место это недоброе: то землетрясение обрушило только что возведенные стены на головы расположившихся там гарнизонов, то их стали одолевать незнакомые хвори, от которых вымер весь обосновавшийся там отряд. Когда же было решено отправить в город духов значительное подкрепление, случилось вообще нечто ужасное. Рыцари выехали туда как раз накануне Рождества, после того как спала жара и прошли зимние ливни, однако, когда они продвигались в назначенное место по узкому проходу среди скал, на них хлынул селевой поток. Причем произошло это столь внезапно, что никто из всадников не успел спастись. Только через пару дней, когда туда приехали несколько христианских священников, были обнаружены изувеченные тела захлебнувшихся в селевом потоке людей и лошадей. Все были поражены: слыханное ли дело — около двадцати отважных воинов утонули среди скал в пустыне! И с тех пор было решено не тревожить нечистых духов заброшенного города. Нехорошее это место, недоброе, повторил Ласло. И, как ему известно, с тех пор город снова лежит в забвении и пути туда никто толком не знает.

Однако, выслушав его рассказ, еврей Иосиф воодушевился.

— Я слышал об этом месте среди гор Заиорданья, — заявил он. — Мне рассказывали, что, когда пророк Моисей водил по пустыне народ Израиля, он в одном из тупиков прорубил своим посохом проход в горе, который так и назвали — Долина Моисея. Там же есть и источник, возникший именно в том месте, где пророк вонзил в скалу свой посох. О, я бы хотел увидеть этот легендарный город! И никакие страхи перед суевериями диких жителей пустынь меня не испугают, — добавил он уже тише, но все так же решительно.

В палатке, где они расположились, в плошке с маслом тускло горела ветошь. Мартин придвинул плошку с огнем к развернутой карте и обратился к тамплиеру:

— Ласло, ты смог бы определить, где располагается заброшенный город?

Тамплиер сдвинул на затылок чалму и задумчиво почесал лоб. Какое-то время он пристально рассматривал изображение на куске выделанной кожи, но потом покачал головой.

— Вряд ли я смогу. Знаю, что это место называли Петра, — так было написано на монетах, какие воины из гарнизона находили среди развалин заброшенного города. И хотя мне неоднократно рассказывали о пути туда, я бы солгал, если бы стал уверять, что мне известно, как туда проехать.

И тут вмешался Эйрик. Никогда не унывающий норвежец заявил, что постарается уговорить свою новую возлюбленную Эсфирь из племени эль-тееха, чтобы кто-то из ее соплеменников указал им путь к Петре. Ведь Эсфирь уже влюблена в него, приосанившись, добавил рыжий, а она как-никак дочь вождя. Его воодушевление мало кто поддержал. Пусть иудеи-кочевники и были не против, чтобы этот верзила из охраны сафардов держался в дороге подле дочери их вождя, но чтобы они согласились ввязаться по его просьбе в столь опасное предприятие…

Иосиф задумчиво оглаживал свои пейсы.

— Все же кочевники эль-тееха одной со мной веры. Их всегда радует, когда кто-то из истинных иудеев сближается с ними как с равными. И если я отдам им своего верблюда с товарами, если проявлю к ним уважение и попрошу помочь, то, думаю, они не откажутся дать нам проводников, которые проведут нас к Долине Моисея.

Мартин с благодарностью посмотрел на друга. Позже он спросил:

— Зачем ты помогаешь мне, Иосиф? Я уже пообещал, что не стану вредить твоей семье. А сейчас я еду спасать женщину, которая заменила мне твою сестру Руфь. К тому же вряд ли я смогу возместить тебе стоимость верблюда с товаром, которого ты лишишься…

Иосиф положил свою узкую ладонь на его плечо:

— Мы росли с тобой как братья, Мартин. Моя семья… мой родитель… поступили с тобой несправедливо, несмотря на все, что ты сделал для гонимого народа Израилева. И я хочу лишь одного — чтобы ты верил, что еврей способен быть благодарным, ничего не желая получить взамен, кроме благословения Отца небесного, одинаково сотворившего и евреев, и людей другой религии.


Замок Монреаль они увидели, как и обещал Ласло, на исходе седьмого дня. Мартин натянул поводья Незерби, вглядываясь в высоко вознесенную на крутой горе белую цитадель. Где-то там, на вершине, за мощными стенами замка под охраной утаивают его возлюбленную. Могло показаться, что вызволить Джоанну из такой ловушки просто немыслимо. И все же Мартин прибыл сюда, чтобы совершить невозможное.

Когда их караван подошел к горе Монреаль, стало видно, что на стоянке у колодцев уже расположился еще один торговый поезд и там уже осматривали товары и взимали пошлину люди из крепости. При приближении нового каравана вышла некоторая заминка — видимо, нечасто тут собиралось такое количество торговых людей и паломников. Мартин сразу обратил внимание на высокого бедуина в черном одеянии, который командовал стражниками из замка и решал, кто где станет на постой, пока не будут проведены все проверки и не возьмут положенную плату.

— А ведь нам только на руку, что тут такое столпотворение, — заметил Эйрик, когда они с Мартином уже на закате устанавливали свою палатку в сени небольшой рощи оливковых деревьев. — Когда ты выкрадешь из замка твою красавицу англичанку, преследователи наверняка начнут метаться, гадая, куда беглянка могла бы податься: уехала ли с людьми из Египта, — он указал на ранее прибывший караван, — или же отправилась по Дороге Царей в сторону Аравии. Ну а мы пока… Как наш тамплиер называл тот город духов, где мы будем укрываться? Петра, кажется? Значит, мы отправимся в Петру — и ищи тогда нас, как позавчерашний день.

Мартин вогнал в каменистую почву колышек и сел подле палатки, не в силах отвести взгляд от мощной цитадели наверху. Его стали одолевать всякие тревожные мысли. Здесь ли еще укрывают Джоанну? И та ли она, что и прежде, или известный соблазнитель аль-Адиль уже прельстил ее своей лаской и роскошью гарема, на какую так падки женщины? Нет, его Джоанна не такая, уверял себя Мартин, она всегда доказывала свою любовь к нему. И все же новости, которые сообщили им люди из египетского каравана, взволновали Мартина сильнее, чем он мог себе признаться. Оказалось, что аль-Адиль лишь недавно покинул Монреаль-Шобак. «Нашу дочь отправили к Обри в Яффу, — думал он. — Доставили без происшествий и даже написали, что она крещена и получила христианское имя. Была ли в этом добрая воля аль-Адиля или его упросила так поступить сама Джоанна, решив избавиться от своего ребенка-бастарда?»

Мартин смотрел на стены Монреаля, где в лучах заходящего солнца были видны стоявшие между зубцов охранники с копьями у ноги. Округа прекрасно просматривалась, и все же, когда настала ночь, только звезды сияли в вышине на раскинувшемся до горизонта темном небосклоне.

Ласло возник подле Мартина, когда со всех сторон уже слышался храп спящих людей, пофыркивали верблюды да порой раздавался лай собак. Тамплиер был в легкой темной одежде, его лицо прикрывал край чалмы, оставляя только глаза.

— Нам повезло, что ночь такая темная, — произнес он негромко. — Думаю, меня вряд ли заметят, если я поброжу по склону горы под замком.

— Может, я пойду с тобой, Ласло? — положив руку на плечо венгра, сказал Мартин. — Я прекрасно умею лазить по скалам, ты сам знаешь.

Тот отрицательно покачал головой.

— Это лишнее. Только я могу найти место, где расположен выход из прорубленного внутри горы колодца, о котором говорил Уильям де Шампер, отправляя меня с тобой. Но если меня заметят, то лучше пусть схватят одного, чем нас обоих. И если это случится… Знай, что речь идет о неприметном месте, расположенном под скальным выступом, которое нужно искать, ориентируясь на восход солнца. Люди аль-Адиля два года кружили, как стервятники, вокруг горы Монреаля, но так его и не обнаружили. Надеюсь, выход не завалили… Поверь, Мартин, проникнуть в замок через лаз колодца для нас куда безопаснее, чем если ты начнешь использовать свои навыки ассасина и попытаешься карабкаться по горе. Учти, малейший шум, осыпавшиеся камни, чье-то неосторожное внимание, — он указал на большой стан торговцев обоих караванов вокруг горы, — и наше дело можно считать пропащим, а твою жизнь законченной. Поэтому позволь постараться для сестры маршала его верному тамплиеру.

С этими словами Ласло отступил в сторону и словно растворился во мраке.

Мартин остался сидеть среди отдыхавших верблюдов и палаточных навесов, вслушиваясь в звуки ночи, следя за темными силуэтами охранников, изредка проходившими мимо. Ранее, когда караван был в пути, по ночам его охраняли ставшие в кольцо часовые, и каждое утро воинам сообщали новый пароль. Всякий, кто попытался бы проникнуть в лагерь, не зная пароля, должен был быть убитым на месте. Но здесь, под защитой замка, охрана была не столь строгой, и в темноте можно было различить стражей из самого Шобака, то и дело обходивших это скопище людей и животных.

«Услышь меня, Джоанна, — мысленно взывал Мартин, всматриваясь в ночную тьму. — Почувствуй, что я здесь. Дай знак, где тебя прячут».

Мартин вскинул голову к небу, где сверкали мириады звезд: ему так хотелось просить о помощи в этом трудном деле того, кто выше всех! Хотелось поверить в Него, как он уже поверил однажды, когда сидел в подземелье ассасинов и молил о спасении. Однако разве честно взывать к Богу только тогда, когда ты в беде? Всевышний не настолько доверчив, чтобы сразу отозваться на просьбу вчерашнего неверующего.

Мартин даже застонал. Отказавшись от помощи высших сил, он сам сделал себя одиноким и беззащитным, не принятым даже Богом… Но христиане говорят, что на небесах более радости об одном кающемся грешнике, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии. А ведь его умирающий друг де Шампер сказал: «Покайся — и будешь прощен». Но Мартин уже нес покаяние в своей душе. Нужно ли говорить это вслух, если, как уверяют христиане, Господь читает в сердцах верующих?

Мартин поднялся, хотел пройти мимо палаток поближе к подъему на гору, но тут же наткнулся на одного из стражей замка, который жестом велел ему вернуться к своему стану. Нет, несмотря на всю скученность и темноту, охранники Шобака несли свою службу добросовестно. Да и наверху, на стенах крепости, горели огни, отсветы которых рыжеватыми бликами падали на ребристые слои известняка, выступающие у массивных стен замка.

Ласло вернулся через три мучительно долгих часа, и Мартин, обрадованный благополучным возращением храмовника, крепко пожал ему руку.

— Тебя не заметили, не схватили!

— А главное, что моя вылазка была не напрасной, — отозвался Ласло, и Мартин угадал в темноте его улыбку.

— Мы отправимся сейчас же?

— Если пожелаешь. Однако я бы повременил до завтра.

Мартин молчал, но даже слабого ночного освещения хватило, чтобы Ласло заметил, как напряглось его лицо.

— Послушай меня, Мартин. Мы можем проникнуть в крепость, но сможешь ли ты найти там леди Джоанну?

— Я бывший ассасин, а нас хорошо обучали, как ориентироваться среди построек и скрываться, оставаясь незамеченными.

— Я не сомневаюсь в твоих навыках, парень. Однако замок Монреаль — это запутанный лабиринт, где одна галерея проходит над другой, нижние помещения укрыты верхними, есть немало тупиков и всевозможных строений. Поэтому я бы хотел завтра присмотреться к замку, обойти его вокруг горы и попытаться, освежив память, поразмыслить, где могли поселить пленницу. Возможно, мне удастся даже набросать некое подобие плана для тебя. И если все получится — да поможет нам Пречистая Дева! — нам легче будет уехать от замка, ибо как раз послезавтра отбывает египетский караван и это наверняка собьет с пути преследователей.

Мартин, подумав, кивнул. Он понимал, что его снедает нетерпение, но подобное чувство не лучший советчик, когда надо взвесить каждый шаг. Поэтому разумнее будет прислушаться к советам опытного орденского лазутчика Ласло Фаркаша.


Джоанна устроилась среди ковров и подушек в нише окна и, лениво перебирая струны лютни, пела:

Мой ангел-хранитель меня потерял. Ветер мысли унес в никуда. Все вокруг безразлично, я будто во сне И уже не проснусь никогда. В моей душе лишь пустота, И вокруг меня — пустота, пустота…

Ее голос, музыкальный и бархатистый, сейчас звучал приглушенно и вяло. Затуманенные глаза, казалось, были устремлены в никуда. Рядом на столике стояли прохладительные напитки и блюдо с инжиром, но Джоанна даже не смотрела на лакомство. Она вообще не знала, голодна ли, испытывает ли жажду, уютно ли ей. Полное равнодушие.

Я не чувствую разницы — день или ночь, Может, месяц прошел или два? И не ведаю, есть ли на свете кто, Кому важно, что я жива. В моей душе лишь пустота, И вокруг меня — пустота, пустота…

— Вы не ели со вчерашнего дня, мадам. — Подсевшая к ней Даниэла попыталась угостить Джоанну с ложки свежим йогуртом с ломтиками абрикосов. — Ну же, деточка. Ведь повар Мансур так старался, желая вам угодить и вернуть улыбку на ваше нежное личико.

В ее голосе слышались как просьба, так и упрек. Ибо повар Мансур, которого ранее часто вызывала для похвалы пленница, явно пользовался симпатией пожилой армянки. Даже Фазиль уже стал ворчать, что Даниэла завела шашни с замковым кухарем. Она и сейчас поднялась к Джоанне с нижнего яруса замка, где располагалась кухня, и, видимо, ради того, чтобы поразить своего милого Мансура, вырядилась в это длинное ярко-розовое покрывало, которое отдала ей равнодушная ко всему Джоанна. Но англичанку больше не радовали щедрые подарки аль-Адиля, она раздала прислужницам почти все его подношения, она вообще не хотела больше наряжаться, и только владевшая ею последнее время апатия позволяла служанкам, как и ранее, все так же полировать англичанке ногти, заплетать ее длинные волосы, умащивать кожу ароматными благовониями. Джоанна позволяла им все с полным равнодушием. Она словно пребывала в полусне, не зная, кончился ее сон или продолжается. Вокруг сияло солнце, но у Джоанны было ощущение, будто ее окутывает темнота. Она потеряла ребенка, она лишилась свободы, король Ричард уезжает, а она навсегда останется в плену… Ее судьба зашла в тупик, и Джоанне казалось, будто она умерла и смотрит на окружающее с того света, из мира покоя и равнодушной тишины.

— Мадам, ну съешьте еще хоть ложечку, — упрашивала ее, не отставая, Даниэла. — Вам еще понадобятся силы. Ведь ваша малютка не умерла, ее отправили к отцу, так чего же вам горевать? С Божьей помощью однажды вы найдете ее.

Джоанна хотела бы в это верить. Ведь Обри все же христианин. И если он не вышвырнет ребенка — что вряд ли будет одобрено окружающими, — то просто отдаст маленькую Хильду кому-нибудь. Кому? Кто позаботится о малышке в военном лагере? Может, госпитальеры? А может, Обри велит отнести ребенка к какой-нибудь мусульманке, которая примет дитя в свою семью?

Джоанна старалась найти в себе силы. «Если я поддамся отчаянию, горе пожрет меня». Итак… Ей надо было хоть немного встряхнуться, чем-то заинтересоваться.

Она опять провела рукой по струнам — лютня была прекрасно настроена, звук получался мелодичный, плавный. Красиво. Когда-то ее отец говорил, что в момент грусти надо обращаться к чему-нибудь прекрасному, сосредоточиваться на красоте, уметь находить в ней радость, ибо красота согревает душу. Тусклый взгляд Джоанны скользнул по сторонам, выбирая хоть что-то, что могло ей понравиться.

Стрельчатая арка окна в ее покое была выполнена с редким изяществом — изогнутый свод, облицованный белым камнем, легко удерживал над собой массивную глыбу стены. Красиво? Возможно. И этот ковер с узорами, напоминающими цветущий луг, на котором она полулежала с лютней, тоже великолепен. Джоанна равнодушно посмотрела на него: наверное, где-нибудь на ярмарке в Англии эта пестрота цветных узоров и вызвала бы ее восхищение, но сейчас только напоминала, что она пленница восточного эмира. Хороши и эти легкие бледно-голубые шаровары из тончайшего шелка, красиво присборенные у щиколоток и стянутые серебряными цепочками. Но восточные наряды тоже не могли вызвать радость в душе пленницы. Молодая женщина перевела взгляд на светлые холмы за окном. Весной они были покрыты травянистой растительностью, и Джоанна порой слышала, как где-то вдали куковала кукушка, напоминая милую ее сердцу Англию. Но сейчас все вокруг выгорело под жаркими лучами солнца, и хотя по крутым склонам и поныне бродят вислоухие местные козы, только мусульманскому Аллаху известно, что они умудряются найти среди этой суши и жары.

Склонившись в оконном проеме, подперев голову руками, Джоанна стала рассматривать скопище людей и животных из караванов, что расположились внизу близ колодцев. С высоты они все казались мелкими, но все же она различала бродивших среди палаток женщин, лежавших, поджав под себя ноги верблюдов, торговцев в чалмах или развевающихся куфиях, похвалявшихся друг перед другом великолепными скакунами. Хаджиб Монреаля тоже подъехал посмотреть коней — некоторые из этих благородных животных были покрыты пестрыми попонами и наверняка стоили целое состояние. Джоанна, сама разводившая в своем английском поместье лошадей, невольно залюбовалась ими — просто чудо, как хороши, хотя по меркам, принятым на Западе, несколько мелковаты. Впрочем, вон тот гнедой белоногий конь будет покрепче — мощный круп, сильная грудь, высокая холка и красивая, отмеченная широкой белой полосой голова.

Джоанна не могла понять, почему вдруг почувствовала такое волнение, рассматривая эту лошадь. И только через миг поняла: белоногий гнедой поразительно походил на тех лошадей-хакне, каких разводили в ее поместье в Англии.

Джоанна даже тряхнула головой. Могла ли она ошибиться, учитывая расстояние? Но Джоанна знала каждого жеребчика, каких гоняли в табунах ее имения, знала каждую лошадь из отправляемых в Святую землю для нужд ордена Храма. Ее сердце сильно забилось: да, именно на таком коне ездил ее брат Уильям.

Молодая женщина приподнялась. Теперь она не сомневалась — под стенами замка Монреаль в Заиорданье жеребец из ее конюшни! Но как такое возможно? Да мало ли как — угнали, остался без своего хозяина-крестоносца, ныне принадлежит кому-то из предприимчивых сарацин. Но если это не так… тогда это жеребец кого-то из людей ее брата. Если не его самого.

Надежда, пронзительная и ошеломляющая, буквально опалила ее. Джоанна видела, как к коню подошел высокий мужчина в распашной светлой одежде и венчающем голову тюрбане. Он погладил коня по морде, после чего перевел взгляд на замок, будто рассматривая строения наверху. На таком расстоянии лицо его трудно было разглядеть, и все же… Неужели ее брат Уильям прислал кого-то из своих людей?

Джоанна резко села. Окно в нише стены было широким внутри, но сужалось кнаружи, как бойница, поэтому ее вряд ли могут рассмотреть снизу. Джоанна резко повернулась к сидевшей рядом Даниэле, сорвала с нее ярко-розовое покрывало и стала махать им, высунув руку в проем бойницы.

— Что вы делаете, госпожа? — ахнула армянка. — Учтите, хаджиб Абу Хасан там, внизу, он может заметить и запереть вас в башне, не позволив выходить!

Это была серьезная угроза. В отчаянии Джоанна просто разжала пальцы, и легкая розовая ткань понеслась по ветру, как лепесток огромного цветка. Потом опала, застряв на каменной осыпи внизу.

— Да что же вы вытворяете, о Иисус сладчайший! — не унималась рядом Даниэла.

Молодая женщина повернулась к ней, лицо ее было бледным, глаза потемнели от волнения.

— Не смей наряжаться в мои подарки, когда идешь кокетничать с каким-то мусульманским поваром!

Вот, пусть армянка думает, что это всего лишь очередная вспышка ее раздражительности.

Даниэла возмущенно ответила:

— Вы всего лишь пленница, как и я. С вашим-то норовом еще неизвестно, как с вами поступят, а Мансур человек добрый и хороший. Он даже готов жениться на мне, причем не настаивает, чтобы я меняла веру.

Джоанна вскользь что-то ответила, но ее занимало совсем другое: если внизу находится присланный от ее брата человек, то успел ли он заметить ее знак?

А вот Абу Хасан заметил. Он явился в покои пленницы, пылая гневом, и успокоился только после того, как узнал от Фазиля, что капризная англичанка оттаскала за волосы свою верную служанку Даниэлу, которая осмелилась заявить, что готова стать женой повара-мусульманина. Джоанна в гневе даже выкинула в окно покрывало Даниэлы, недавно самой же ею и подаренное той за верную службу.


— А леди де Ринель все же умница, — заметил Мартину Ласло, когда уже в темноте они пролезли в узкий проход подземного колодца. — Сестра маршала сумела дать знак, где ее искать. По крайней мере мы можем надеяться, что это была она, и будем искать ее вот здесь. — И он нарисовал крестик на плане, который сегодня приготовил для Мартина.

Мартин молча кивнул. То, что он испытал, увидев розовое покрывало на камнях под стенами Монреаля… Эйрик даже говорил, что видел, как им сперва помахали из окна. В любом случае, если кто-то и подает им знак, то это непременно Джоанна. Осознав этот факт, Мартин почувствовал облегчение: она все еще здесь и надеется на избавление.

После этого он едва дождался, когда стемнеет, когда отзвучит последняя молитва и люди на стоянке караванов начнут укладываться на покой. Эйрик сперва тоже собирался идти с Ласло и Мартином, уверяя, что его помощь может понадобиться. Но Иосиф убедил рыжего, что им лучше остаться в стане, уладить все с эль-тееха и незаметно собраться в дорогу, навьючив водой и провизией тех троих верблюдов, каких Мартин сегодня все же обменял на белоногого красавца Незерби.

Но для того чтобы эти «корабли пустыни» могли им понадобиться, нужно было выполнить одну из самых непростых задач в их плане — разыскать Джоанну в крепости. И когда сейчас они с Ласло сидели в темном лазе подземного колодца, Мартин внимательно рассматривал начерченный углем план крепости. Тамплиер объяснил, что колодец выходит наружу неподалеку от главного въезда в Монреаль, и, чтобы добраться до места, откуда им сегодня помахали покрывалом, нужно миновать по диагонали почти все постройки замка, занимавшего горное плато.

— И при этом не попасться на глаза никому из стражников на стенах, — добавил венгр. — Надеюсь, что их больше будет отвлекать происходящее снаружи, учитывая, сколько под горой людей, однако если, упаси Боже, нас заметят, то второй возможности похитить пленницу больше не представится.

Мартин понимал это и ощущал в душе неприятный холодок, но даже самому себе не хотел признаться, что это вызвано страхом. А ведь раньше, выполняя опасные поручения, он испытывал скорее азарт — смогу ли я, справлюсь ли? Теперь же от того, как он справится, зависело слишком многое. Все его будущее, ибо он не представлял его без Джоанны.

— Как думаешь, охраняется ли выход из колодца? — спросил он тамплиера.

Ласло, поразмыслив, ответил, что у него есть надежда, что колодец не используют, учитывая, сколько осликов и мулов, нагруженных кувшинами с водой, поднимаются в крепость.

Лаз, по которому они начали взбираться, казался темным горлом исполинского чудовища — округлый, бесконечный, со следами от тесаков на стенах. Сколько же понадобилось времени и сил, чтобы прорыть этот огромный туннель в толще известняковой горы? В одном месте он разветвлялся — один путь вел куда-то вниз, другой наверх. Ласло посветил факелом и сказал:

— Похоже, сарацины так и не решились обследовать до конца этот ход. Видишь, Мартин, этот спуск ведет еще глубже, к подземному источнику, откуда раньше рычагами воротов поднимали воду. Вижу, что ворот и поныне цел, но им явно давно не пользовались. А вот тут, — он осветил неглубокие ниши в стене, так что стали видны останки погребенных в них людей, черепа, истлевшая одежда, обтянутые темной кожей истончившиеся кисти рук, сложенные на груди, — тут защитники Монреаля погребали своих мертвых, пока два года находились в осаде. Мир их праху, — перекрестился тамплиер.

При неровном свете факела оба лазутчика в темной одежде выглядели как призраки из преисподней, бродящие по подземелью. У них почти не было оружия, не считая пары кинжалов за поясом: успех их предприятия зависел от того, насколько незаметно они смогут проникнуть в Монреаль, и они не стали обременять себя металлом.

После развилки в туннеле они теперь все время поднимались вверх, и вскоре Ласло потушил факел. Они осторожно нащупывали в темноте ступени, слыша только шорох подошв и дыхание друг друга. Потом их стала донимать вонь.

— Свалку они тут, что ли, устроили? — опешил тамплиер.

Что это так, оба поняли, когда вонь стала непереносимой, а под ногами начали попадаться нечистоты и мусор. Вскоре лазутчики уже перешагивали через кучи гниющих отбросов, распугивая разбегающихся крыс. Ласло ворчал, что эти дурни в замке, вместо того чтобы использовать колодец по назначению, попросту изгадили его. Но вскоре он умолк — они поднялись по извивающейся шахте прохода уже достаточно высоко, так что за очередным поворотом могли натолкнуться на кого-нибудь из нынешних обитателей замка.

Выход из шахты колодца было трудно определить — стояла глухая ночь. Но оба замерли, когда над головой раздались отзвуки голосов — сперва приблизившиеся, потом постепенно удалившиеся. Мартин шепнул, что, похоже, это прошла внутренняя стража Шобака.

— Тебе лучше остаться здесь, Ласло, — произнес он. — Я хорошо запомнил план строений в крепости, но скрываться и таиться среди построек умею гораздо лучше тебя.

Храмовник не стал возражать. Только пожелал удачи бывшему ассасину и сказал, что будет ждать столько, сколько потребуется. Мартин сжал его плечо.

— Если я не вернусь, выбирайся сам. И помни — если со мной что-то случится, только ты сможешь продолжить наше дело. Ты ведь обещал мессиру де Шамперу.

Ласло кивнул в темноте. Ему казалось, что Мартин все еще рядом, но через миг понял, что остался в шахте замусоренного спуска один, — воспитанник Масиафа умел двигаться в темноте совершенно беззвучно.

Когда Мартин оказался наверху, он несколько минут стоял, затаившись за аркой выхода. Постепенно он начал различать выступы внутреннего перехода на фоне темного звездного неба, слышал тонкий писк летучей мыши. Мартин шагнул вперед и понял, что оказался в коридоре между каменных стен. Какое-то время он вспоминал план Ласло и определял по звездам направление, а потом неслышно скользнул по переходу, двигаясь в выбранную сторону. Через несколько шагов у него над головой появился длинный сводчатый потолок, и Мартин понадеялся, что тут, внутри крепости, вряд ли будут прохаживаться стражники, но если вдруг они появятся, то ему негде будет укрыться: он находился среди каменных стен и стрельчатых перекрытий как в ловушке.

Бесшумно и быстро передвигаясь, приникая к стенам, он остановился, только когда различил в конце коридора отблески огня. Выждав и прислушавшись, он решил идти на свет и вскоре оказался у горевшего в треноге огня. Мимо него наверх вела каменная лестница, и, поднявшись по ней, Мартин присел на верхней ступеньке и огляделся. Он был на открытой галерее, вверху мерцало звездами небо, неподалеку находилась расположенная по центру крепости округлая башня — донжон. В ее верхних этажах, как надзирающий глаз, мигал оранжевый свет. Но кто бы там ни был, он вряд ли заметил одетого в черное, неслышно передвигающегося ассасина по прозвищу Тень — так нарекли Мартина его учителя-исмаилиты в замке Масиаф.

Пару раз ему приходилось приседать, прячась в темноте, когда по стене неподалеку проходили стражники с факелами. Порой они перекликались, но это была обычная перекличка, и голоса их звучали вполне спокойно. Мартин отметил, что их не так уж много и, учитывая, сколько стражей хаджибу крепости пришлось отправить вниз, чтобы охранять людей в караванах, ему не грозило столкнуться с целым отрядом. Да и вряд ли кто-то в замке ожидает, что внутрь Монреаля могут проникнуть лазутчики.

Через добрых полчаса блуждания по уходившим вниз или вновь поднимающимся на стену переходам Мартин едва не налетел на какого-то замотанного в халат служителя, но успел почти взлететь по стене и замер, вжавшись руками и ногами в изогнутую поверхность свода. Сарацин, что-то бормоча, семенил по переходу, освещая путь плошкой с огнем, и Мартин перевел дыхание, когда он удалился. А потом Мартин выскользнул на очередную сводчатую галерею и… увидел Джоанну.

Это казалось невероятным: глухая ночь, темнота, где-то отдыхающие обитатели Монреаля — и она в центре небольшого садика. Мартин различил на фоне увитой цветами кладки стены женский силуэт в светлом одеянии с длинными черными косами.

Мартин ни на миг не засомневался, что это его возлюбленная. И хотя мусульманки все темноволосые, а в замке могли находиться и другие женщины, он ни с кем не спутал бы эту горделивую посадку головы на высокой, как стебель цветка, шее. Джоанна! Та, которая его ждет! Как же иначе объяснить, что она не спит, а бодрствует тут среди ночи?

Ему хотелось тут же кинуться к ней, сбежать по ступеням, но он, казалось, не мог сдвинуться с места. У него так сильно закружилась голова, что какое-то время он просто стоял, боясь пошевелиться. Только что такой собранный, настороженный, напряженный, Мартин будто враз лишился сил. Но это было лишь краткое мгновение. Миг — и он легкой тенью скользнул мимо зарослей олеандров и роз.

— Джоанна моя!

Он выдохнул это тише дуновения ветра, но она услышала, обернулась — Мартин был уже рядом и успел погасить ее возглас, закрыв поцелуем рот. Это было больше чем мечта — обнимать ее, целовать, прижимать к бешено рвущемуся сердцу. Он мгновенно узнал ее губы, ее запах, мягкую податливость ее тела. Но она не была совсем уж податливой, женщина напряглась в его руках, и он на миг отпустил ее.

— Это я, Джоанна, я, любимая. Я пришел за тобой!

Джоанну начала бить крупная нервная дрожь. Она, конечно, узнала этот голос, и сердце ее дрогнуло и остановилось: ей казалось, что она сейчас задохнется и умрет! Но Мартин удерживал ее, прижимая к себе, и она, будто все еще не решаясь поверить в это невероятное чудо, вгляделась в темноте в его лицо.

— Ты!

Они оба дрожали, цепляясь друг за друга, словно грешники, теряющие почву под ногами, словно утопающие, ищущие друг в друге спасение. Это продолжалось несколько упоительных, безумных мгновений, когда, казалось, весь мир принадлежит им. Но мир им не принадлежал, они были в опасности. И когда Мартин опять стал целовать ее, будто не мог насладиться вкусом ее губ, Джоанна первая опомнилась.

— Тсс! — Она уперлась ему в грудь руками. — Отойди к зарослям. Сейчас по стене опять пройдет стражник. Он должен меня видеть. Одну.

Свет огня приближался, стражник поднял факел и осветил женщину, которая сидела на ступеньках ведущей в сад лестницы. Мартин, затаившись в зарослях олеандра, восхищенно наблюдал, как невозмутимо она держится — прямая спина, обхватывающие колени руки в блестящих браслетах. Джоанна казалась такой спокойной, что только вблизи от нее он мог уловить ее прерывистое бурное дыхание.

— Госпожа, уже поздно! — крикнул страж. — Благой вам ночи. Идите почивать.

Сказано это было даже весело — видимо, они привыкли к ее ночным посиделкам в саду.

Стражник не успел отойти, а Джоанна уже встала и, сладко потянувшись, стала подниматься по ступенькам. Легкая, как дуновение ветра, воздушная, как призрачное виденье. Она уже была подле арки выхода из сада, когда быстро метнулась назад.

— Мартин! — Она опять обнимала его, сотрясаясь всем телом. — Ты не приснился мне?

Он поцеловал ее так, чтобы она поверила — он здесь, возле нее. Но потом было уже не до поцелуев. Увлекая ее в тень переходов, Мартин шепнул:

— Как скоро тебя могут хватиться, если ты сейчас не вернешься? Когда они поднимут тревогу?

— Не скоро. Я увидела коня из Незерби внизу и, сама не зная, на что мне надеяться этим вечером, подсыпала своим слугам в шербет буинг. Он всегда хранится в моем шкафчике: его мне давали, когда у меня случались истерики.

Мартин понял: буинг, порошок из чистого семени конопли, способен быстро и надолго усыпить ее слуг.

Но сначала беглецам нужно прокрасться обратно к лазу колодца. Мартин накрыл светлое одеяние Джоанны своей темной накидкой, а когда сказал, куда им нужно попасть, чтобы выбраться, оказалось, что прожившая столько времени в крепости англичанка хорошо знала все проходы, и они прошли к лазу заброшенного колодца куда короче и быстрее, чем до этого пробирался в темноте Мартин.

Они начали осторожно спускаться, переступая через груды мусора и вдыхая исходившее от них зловоние. Мартин шепнул, что внизу на ступенях лестницы их ждет друг и пусть Джоанна не удивляется его виду, это один из рыцарей ордена Храма, которого дал ему в помощь ее брат Уильям де Шампер.

— Так Уильям больше не гневается на меня! — тихо рассмеялась Джоанна. — Храни его Господь и Пречистая Дева!

«Да упокоится его душа в мире!» — мысленно воскликнул Мартин. Он не спешил сообщать Джоанне, что ее брата уже нет в живых. Даже не ответил, когда она спросила, как вышло, что Уильям именно Мартину, которого он так долго ловил, выделил в помощники одного из своего ордена.

Кажется, Джоанна была озадачена, но Мартин не стал ничего пояснять, да и она сама понимала, что сейчас не время для вопросов.

— Ласло, — громким шепотом позвал Мартин в темноту.

На миг вспыхнул свет, когда храмовник зажег лучину, и ручка Джоанны дрогнула в ладони Мартина: заросший темной щетиной, смуглый и замотанный в темный тюрбан упомянутый тамплиер меньше всего походил на рыцаря ордена Храма. Но он улыбнулся и произнес на прекрасном французском:

— Да будет с вами милость Неба, благородная дама.

Лучина догорела, и уже в темноте Ласло достал из заплечного мешка заранее приготовленный черный джильбаб. Когда Джоанна спешно облачилась в это одеяние мусульманских женщин, плотная глухая ткань покрыла ее с головы до ног, скрыв светлый, расшитый серебром наряд гаремной красавицы. Снова вспыхнула тонкая лучина, и Джоанна расширившимися глазами стала смотреть на уводившие в жерло подземелья крутые ступени. Пару раз она тихо застонала, когда, шагая по издававшим зловоние отбросам, едва не наступила на крысу, а один раз вдруг резко остановилась, дернулась, даже как будто отступила назад.

— Мне нужен нож! Пожалуйста.

Она завозилась в темноте, но потом вновь шагнула вниз, ища в темноту руку Мартина. Когда же Ласло наконец решился зажечь факел, Мартин заметил, что Джоанна несет что-то темное в руке. Оказалось, что в темном переходе она зацепилась одной из длинных кос за скобу в стене, не могла распутать волосы и попросту их отрезала.

— Не велика потеря, — сказала она, бросая отрезанную косу под ноги. — Я потеряла куда больше, Мартин.

Ей нужно было сказать ему о ребенке, но не сейчас. И все же, когда они уже оказались у выхода из потайного лаза и Ласло выскользнул, чтобы проверить, все ли тихо, а Мартин и Джоанна еще оставались в тоннеле, она не удержалась:

— Я должна признаться, Мартин, я родила от тебя дочь. Но аль-Адиль приказал услать ее от меня. К Обри.

— Я знаю, любовь моя. — Он ласково коснулся губами ее виска. — И безмерно благодарен тебе за дочь. Маленькая Хильда сейчас в Яффе с твоей камеристкой Годит. Когда все будет позади, мы обязательно найдем нашу Хильду.

Джоанна всхлипнула. От облегчения и радости она на миг ослабела и пошатнулась, вцепившись в Мартина. Но в этот момент в проеме возник силуэт тамплиера в чалме, он махнул рукой, и они стали осторожно спускаться.

Благодарение Небу, уже через небольшой промежуток времени беглецы оказались у дальнего края лагеря, где их ожидали верные спутники, стоявшие подле груженных поклажей верблюдов. В темноте Джоанна с удивлением узнала в одном из приблизившихся к ней мужчин огромного Эйрика, который негромко поздравил ее с благополучным освобождением. Но радоваться пока было рано, и, обождав, когда мимо пройдут обходчики-сторожа, беглецы стали неспешно удаляться от стоянки караванов.

Из пустыни навстречу потянуло прохладным ночным ветром, дорога уводила все дальше. В какой-то миг Джоанна оглянулась на Монреаль — громада горы с замком на вершине сумрачно выделялась на фоне безбрежного звездного неба. Но все-таки уже можно было заметить, что на востоке небосвод начинал блекнуть — короткая летняя ночь была на исходе, и беглецы ускорили ход животных.

Джоанна, сидевшая за Мартином, словно пребывала во сне. Ее покачивало в такт размашистой рыси верблюда, ей было страшно, но в то же время молодую женщину переполняло какое-то беспредельное ликование. Ведь с ней был ее любимый, он нашел ее и освободил! Он поведал, где их дочь, и обещает отвезти ее к малышке! О, какая это великая радость — оказаться с тем, кого любишь, и знать, что он позаботится о тебе, защитит, спасет, сделает для тебя все возможное и невозможное!

Глава 6

Только когда уже перевалило за полдень и в опаленной солнцем каменистой пустыне нечем стало дышать, беглецы позволили себе сделать остановку. Мартин бережно снял с верблюда утомленную Джоанну: лицо ее посерело от усталости и пыли, но дымчато-лиловые глаза сияли, как звезды.

— Со мной все в порядке, милый. Я могла бы ехать и дальше. Главное, чтобы черный Абу Хасан не настиг нас.

При последних словах ее лицо напряглось, улыбка погасла. Мартин знал, что она говорит о том облаченном в черные одежды хаджибе Монреаля, которого он не единожды видел на стоянке караванщиков. По дороге Джоанна поведала, что это был ее самый суровый тюремщик.

— Он не успокоится, пока не найдет наш след, — беспокоилась молодая женщина. — Будь на его месте кто-то другой, я бы так не опасалась.

То, что за ними организуют погоню, не догадывались только их проводники — мальчишки-бедуины эль-тееха, которым эта ночная поездка в темноте казалась всего лишь забавным приключением. Тайком, в ночной тьме покинуть стоянку караванов, нестись во всю прыть по Дороге Царей, а потом съехать с проторенного пути и двигаться по безлюдной каменистой пустыне — разве не забавно? Но постепенно и они стали уставать, даже первые предложили устроить привал, однако Эйрик попросту пригрозил им плеткой, сославшись на слова шейха их племени, повелевшего провести путников в город духов, и юные бедуины больше не привередничали.

Джоанна успела еще на рассвете немного подремать на плече Мартина. А когда рассвело, она с удивлением увидела, что среди ее спасителей едет и знакомый ей ранее еврей Иосиф бен Ашер. Зачем Мартин взял в столь опасную поездку этого неуклюжего иудея? Но если так нужно, она готова забыть о своей нетерпимости к этому племени христопродавцев. И когда Иосиф — единственный, кто отказался ехать на огромных верблюдах и теперь трусил позади их маленького отряда на светло-сером муле, — поравнялся с верблюдом Мартина и Джоанны и протянул им флягу с водой, англичанка даже приветливо ему улыбнулась:

— Шалом алейхем тебе, Иосиф из Никеи.

— Шалом и вам, благородная госпожа.

Во время пути странный тамплиер Ласло двигался на своей рыжей верблюдице немного в стороне — он то отставал и прислушивался, то, наоборот, уезжал вперед и вглядывался в окрестности. Джоанне этот смуглый вертлявый коротышка все еще казался более похожим на типичного сарацина, нежели на гордого рыцаря Храма. Потом она вспомнила, что раньше у Мартина был другой спутник, и она справилась у него про Сабира.

— Он умер, — только и ответил ее рыцарь.

— О, мне так жаль. Помнится, ты ценил Сабира. Да пребудет его душа…

— Не стоит о нем молиться. Его зарубил топором Эйрик, когда Сабир намеревался убить меня. Но это долгая история. Я расскажу тебе ее позже, когда мы будем в безопасности.

Он о многом не хотел ей говорить, даже не спешил рассказать, как вышло, что его направил на спасение сестры маршал де Шампер. Но Джоанна и не настаивала на подробностях. Ведь она так верила Мартину! Как можно не верить тому, кто тебя спас? Она даже не решилась задать ему тот вопрос, который всегда так ее волновал: кто ты на самом деле, Мартин?

Они продолжали ехать, несмотря на жару и усталость. Лишь когда дорога поднялась на возвышенность и за дрожащим жарким маревом впереди показалась высокая темная гряда гор, путники устроили привал в тени нескольких искривленных смоковниц, росших среди каменных валунов.

Глядя с высоты на казавшиеся непреодолимыми горы впереди, мальчишки-проводники повеселели.

— Вади Муса, Вади Муса! — указывали они на них.

— Мы подъезжаем к долине Моисея, — обрадовался Иосиф.

Весть, что они близки к цели, принесла всем облегчение. Как и облегчением было слезть с твердой спины верблюда и растянуться в тени деревьев.

Когда Мартин и Джоанна устроились немного в стороне от остальных, она негромко спросила:

— Как вышло, что ты приехал за мной по поручению моего брата? Вы ведь были врагами!

— Наша вражда уже в прошлом, любовь моя. Мы с маршалом де Шампером все уладили. Но я все расскажу тебе позже…

Да, однажды он поведает ей все, однако не теперь, когда она пережила побег и так утомлена дорогой.

Немного передохнув, Мартин вместе с Иосифом отошел, чтобы переговорить с проводниками о дальнейшем пути, а когда вернулся, то увидел, что Ласло сидит на корточках подле Джоанны и что-то негромко говорит. Приблизившись, Мартин увидел, что Джоанна плачет. Она посмотрела на Мартина сквозь слезы.

— Ты должен был сказать мне о гибели Уильяма!

Он промолчал, но довольно неприветливо взглянул на тамплиера. Не стоило сейчас сообщать Джоанне весть о гибели брата. Но когда он упрекнул в этом Ласло, тот невозмутимо ответил:

— Я не мог ей солгать, когда она меня спросила о маршале, да упокоит Господь его душу.

Он перекрестился, Джоанна последовала его примеру, но Мартин остался недвижим. Те зачатки веры в Бога, какие стали просыпаться в его душе, были скорее сродни восхищению милостями Божьими, но никак не упреками. А именно упрек он видел сейчас и в глазах тамплиера, и в полных слез глазах Джоанны.

Позже, когда они тронулись в путь, Мартин был молчалив, но Джоанна всхлипывала за его спиной, и он еще больше злился на Ласло. Лучше уж не говорить ей ничего ужасного, а только дарить ей радость, оберегать ее, любить… Разве мало она настрадалась, чтобы наваливать на нее новые беды?

Всхлипывания молодой женщины постепенно стали стихать. Она выдержала крутой спуск, крепко держась за Мартина, а когда они двинулись по неширокой извивающейся долине, даже первая обратила внимание на необычное здание с островерхими башенками, будто вырубленное из монолита скалы.

— Неужели тут кто-то живет? — удивилась она.

— Только духи.

Мальчишки-проводники уверяли, что они уже вот-вот въедут в затерянный город. Спутники проехали по долине пересохшей реки, где после весеннего сезона дождей еще не все выгорело и среди желтых пустынных скал то там, то тут, радуя глаз, зеленели заросли цветущих лиловых олеандров и раскидистые кроны пальм. Но вырубленные из скал дома казались чем-то необычайным — сперва был только один дом, потом еще один, еще один — по сути, это были руины с уводящим вглубь темным зевом прохода. Оба проводника поспешили проехать мимо, делая знаки от дурных сил.

— Там могут скрываться дэвы, дикие духи этих гор! — говорили они, ускоряя поступь верблюдов.

— Может, стоит проверить, что за духи там обитают? — негромко спросил Мартин у Ласло. — С духами мы еще как-то уживемся, а вот если там затаился кто-то из плоти и крови, нам лучше узнать.

Проводникам пришлось ждать, пока тамплиер и Мартин обследовали эти заброшенные жилища. Там были только пыль и обломки камней.

— К ночи духи непременно появятся, — уверяли бедуины. — И это только их первые жилища. А дальше будет много, очень много.

— Бедуины всегда сверх всякой меры суеверны, — улыбнулся Джоанне Мартин, заметив беспокойство на ее лице.

Она ласково коснулась его щеки:

— Я слишком утомлена, чтобы опасаться кого-то, кроме наших преследователей.

Еще разговаривая с ней в пути, Мартин выяснил, что обычно в Монреале Джоанна поднималась поздно, поэтому с утра ее вряд ли побеспокоят. А опоенные сонным зельем прислужницы и евнух наверняка не очнутся раньше полудня. Конечно, кое-кто может обратить внимание на их отсутствие, но когда в пределах замка располагаются караваны, у гарнизона и хаджиба Абу Хасана будут иные хлопоты, чем забота о пленнице, которая в последнее время пребывала в постоянной апатии и ничего не требовала.

— После того как увезли мою дочь и я потеряла надежду вернуть ее, меня вообще мало что волновало, — с грустью в голосе призналась Джоанна.

— Мы непременно найдем ее, любовь моя, — ласково заверил ее Мартин. — А сейчас лучше посмотри вперед, там снова виднеются какие-то строения. Может, мы уже прибыли на место этого заброшенного города?

В этот миг их проводники свернули куда-то налево и исчезли из виду. Следовавшим за ними спутникам показалось, что юные кочевники въехали прямо в гору. Но, достигнув этого места, они увидели, что мальчишки спешились и поджидали остальных в уходящем куда-то между отвесных скал проходе. Вверху над проходом изгибалась каменная арка, будто венчавшая некогда стоявшие тут ворота. По бокам высокой арки можно было различить длинные плоские статуи, служившие ей подпорами. Но даже больше, чем эти древние руины, поражал сам открывавшийся проход — узкий, уводящий куда-то в неизвестность среди высоких монолитных скал.

— Клянусь богом Авраама!.. — выдохнул Иосиф, потрясенный увиденным. — Так вот он, проход в скалах, расщепленный посохом Моисея!

Пораженные путники даже не сразу заметили небольшой родник среди купы пальм сбоку от входа. Юные проводники эль-тееха уже поили у него верблюдов, смывали пыль и пот с лиц. Они пересмеивались, но сразу посерьезнели, когда их стали расспрашивать о дальнейшем пути.

— Туда, туда, — замахали они руками в сторону прохода, однако заявили, что дальше не поедут. — Нас мало, а в городе неисчислимые полчища духов. Вы можете туда ехать, но без нашего шейха и его воинов мы туда не поедем. Нам велели только проводить вас и вернуться скорее назад.

Их не стали уговаривать и медленно проехали под аркой. Проводники же так торопливо развернули своих верблюдов, что с ними успел попрощаться только Эйрик, крикнув им вслед, чтобы передали от него привет красавице Эсфирь и ее почтенному родителю шейху Баруху. Но его громкий голос разлетелся таким гулким эхом среди огромных пустынных скал, что проводники только быстрее поехали прочь, даже не оглянувшись на безумцев, решившихся остаться в городе, где живут лишь тени бывших жителей Петры и горные дэвы.

Эйрик и сам как будто испугался произведенных его голосом звуков и поспешил догнать уже отъехавших по проходу спутников. Уводившая вглубь расщелина была узка и извилиста. Догнав Мартина с Джоанной, Эйрик заметил:

— Если, как уверяет Иосиф, этот проход был пробит посохом пророка Моисея, то посох его был изрядно суковат.

Узкий проход, похоже, некогда был великолепным въездом в город. Об этом свидетельствовали порой возникавшие то там, то тут остатки колонн, земля под ногами была выложена большими гладкими плитами. Однако за годы запустения тут скопилось немало мусора, рухнувшие колонны и обломки скал загромождали путь, и путникам пришлось спешиться и вести верблюдов в поводу. Только Иосиф на своем муле мог обогнуть эти завалы; он ехал впереди, и цокот подков мула по камням громко разносился в обступившей их тишине.

Сам Иосиф, словно завороженный, восхищенно смотрел вокруг, губы его что-то тихо шептали. Джоанна шла подле Мартина, изумленно разглядывая высокие отвесные скалы по обеим сторонам прохода. Рыжие, красные, розовые, желтые, они то почти соприкасались вверху, так что оставалась видимой только узкая полоска неба, то расходились, и тогда были видны проросшие кое-где из расщелин деревца, освещенные солнцем. А порой можно было увидеть вырезанные на скалах зубчатые барельефы, плоские лики и маски, вазы в скальных нишах. В одном месте сохранилась целая скульптурная композиция — бородатые мужи в длинных халатах будто шествовали вдоль прохода, ведя в поводу горбатых верблюдов. Все было выполнено с редким мастерством, только, как и все остальные изображения, казалось полустертым, разглаженным. А еще слышалось легкое журчание воды. Мартин указал Джоанне на выдолбленный вдоль всего прохода желоб, по которому тоненькой струйкой текла вода.

— Кто бы ни строил этот проход, он позаботился, чтобы вода от источника, который мы видели снаружи, текла в сам город. И это славно. — Он улыбнулся, чтобы ее приободрить. — Если у нас будет вода, мы долго сможем укрываться среди этих скал. До тех пор, пока прекратятся поиски пропавшей беглянки. — Мартин ласково привлек ее к себе.

Джоанна ответила ему улыбкой — чего ей опасаться, когда с ней такой рыцарь? А вот рыжему Эйрику явно было не по себе.

— Что это за бес такой? — едва ли не шепотом спросил он, указывая на изображение скалящегося демона в одной из ниш. — Знаешь, малыш, — сказал он, догнав Мартина, — я бы мог сразиться тут с дюжиной бешеных сарацин, но вот против духов, теней и нечисти моя секира мало чем может помочь.

Как всякий язычник, Эйрик был очень суеверен. И Мартин только проворчал, что не стоит Эйрику выказывать страх, пока им ничего не угрожает. Пусть лучше берет пример со спокойно едущего впереди Иосифа или же с Ласло, который озирался по сторонам почти с удовольствием.

— Клянусь волосами Пречистой Девы, здесь человек десять смогут сдерживать целую армию. Однако, насколько я помню из рассказов бывавших тут крестоносцев, в затерянную в горах Петру ведет еще один проход, и со временем нам следует отыскать и его. Запасной выход никогда не помешает.

Уехавший далеко вперед Иосиф неожиданно издал гортанный возглас и натянул поводья мула, разглядывая что-то впереди. Путники задержались на некоторое время, но, видя, что Иосиф не выглядит испуганным, последовали за ним к показавшемуся впереди выходу. И замерли восхищенно.

Джоанна ахнула и крепко сжала руку Мартина.

— Какая красота!

Это казалось невероятным! Прямо перед ними возвышался прекрасный розовый храм. Стройные, выбитые из скальной породы колонны поддерживали богато украшенный двойной портик, искусная резьба по камню окаймляла его тимпан, наверху высилась прекрасная урна, а на фасаде храма можно было разглядеть скульптурные изваяния. Это неожиданно возникшее в конце прохода строение казалось дивным видением, и красоту его не умаляло даже то, что одна из колонн рухнула. Однако, упав, она образовала как бы небольшую плотину, и в углубление перед ней стекала вода из желобов, разлившись в небольшую заводь.

Иосиф спешился и опустился на колени, не сводя взора с дивной колоннады храма.

— Так вот каков ты, Синай, город, выстроенный моими предками в горах на пути в землю обетованную! Слава, слава вам навеки!

Из его глаз потекли слезы.

Когда прошло первое потрясение, путники стали осматриваться. Перед розовым храмом была довольно обширная площадь. Солнце уже начало клониться к закату, вверху скалы пламенели золотым и алым, но внизу уже образовывалась тень, и надо было определиться, где им устроиться до того, как стемнеет. С площади вверх вели две покрытые обломками скал каменные лестницы, но в стороне начинался широкий проход вглубь заброшенного города, и там тоже виднелись выбитые из скальной породы здания, правда, не столь прекрасные, как первый храм.

Пока венгр с Мартином разведывали окрестность, Джоанна и Эйрик, не беспокоя шепчущего молитвы Иосифа, поднялись по выщербленным ступеням к входу в розовый храм. Но их ждало разочарование: насколько прекрасен храм был снаружи, настолько голым и пустым он оказался внутри — просто выбитая в скале широкая ниша, довольно обширная, но темная и пустая.

Эйрик оглядел ее из-за плеча стоявшей на входе Джоанны и шепнул:

— Так и представляю, как с наступлением темноты из этих стен начнут выходить тени тех, кто некогда это построил.

— А ты помолись с верой в Господа и Пречистую Деву, и никакие страхи уже не будут тебя донимать.

И когда сама Джоанна опустилась на колени и молитвенно сложила руки, Эйрик только потоптался рядом и пошел разгружать верблюдов, а потом вносить поклажу в нишу храма. Вскоре вернувшиеся Мартин и Ласло сообщили, что вокруг все спокойно и город действительно выглядит давно заброшенным. Эйрик в ответ буркнул, что он убедится в безопасности только после того, как они переживут тут ночь. Ласло ничего не ответил и опустился подле молящейся Джоанны на колени, возблагодарив Господа за то, что они нашли укрытие. Мартин тоже стал рядом с ними, молитвенно сложил руки… и не смог произнести ни слова. В пути он обещал себе, что возблагодарит Всевышнего, когда спасет возлюбленную и они окажутся в безопасности, но теперь все больше склонялся к мысли, что они справились сами, что только своей ловкости и смекалке обязаны тем, что избежали погони и нашли укрытие.

— Я поищу дрова для костра, — сказал он, поднимаясь с колен. — Надо приготовить что-то и перекусить.

Однако у Джоанны не хватило сил поесть. Женщина не спала уже вторые сутки, совершила побег, пережила сильнейшее потрясение, проделала немалое расстояние, и теперь, когда она попала в столь необычное место, ей казалось, что она спит и видит странный сон.

Видя ее состояние, Мартин постелил ей в углу, бросив на землю попоны и застелив их сверху одеялом.

— Отдохни, моя милая.

— А ты не уйдешь?

— Я теперь всегда буду с тобой.

Он все же осмелился легонько поцеловать ее в лоб. Его тянуло к ней, он еле сдерживался, чтобы не сжать ее в объятиях и почувствовать, что она все та же, сладкая и пьянящая женщина, от которой он некогда терял разум… И этот ее аромат, ее тени от длинных ресниц… Она уже спала.

«Наверное, теперь, когда она рядом, я и заснуть не смогу от этого оглушающего ощущения счастья», — думал он, когда они уже сидели у огня.

Было тихо, только порой раздавался отдаленный вой шакала, слышалось шуршание ветра в проросших в расщелинах кустарниках да фырканье верблюдов, улегшихся на каменистой земле. От усталости Ласло и Мартина начало клонить в сон. А Эйрик таращился на огонь и ворчал:

— Я ни за что не буду тут спать. Ночные духи не подберутся ко мне, когда я расслаблюсь.

И, уронив голову на грудь, захрапел. Они все заснули.


Джоанна проснулась первая и разбудила Мартина легким прикосновением, убрав длинную выгоревшую прядь с его темных бровей. Он моментально очнулся и посмотрел на нее — его прозрачные голубые глаза казались необычно яркими на красивом загорелом лице.

— Мой Мартин, — прошептала Джоанна, склонив, словно котенок, голову и посмотрев на него почти с восторгом. — Ты… Какое счастье!

Он тут же стиснул ее в объятиях.

Джоанна уже скинула свою темную плотную одежду бедуинки, и Мартин только сейчас рассмотрел, как она богато одета: голубые атласные шаровары, белая тонкая рубаха-абайя из легкого хлопка с красивыми блестящими узорами на груди и рукавах. На запястьях множество блестящих браслетов с жемчугом и хрусталиками, да и в волосах ее сверкают подвески и цепочки, хотя сами волосы в пути изрядно растрепались и теперь выглядели тем забавнее, что с одной стороны, там, где Джоанна обрезала косу, они совсем распустились, а с другой свисала длинная коса, все еще увитая лентами и мелким жемчугом. Леди де Ринель. Какая же она очаровательная, когда вот так растрепана!

— Не смотри на меня, — отвернула его лицо Джоанна. И голос ее прозвучал, как у обиженной девочки: — Не смотри. Я выгляжу сейчас…

— О, ты даже прекраснее, чем в моих мечтах!

И она в ответ просияла улыбкой.

Мартин взял мех с водой, а Джоанна прихватила гребни и покрывала, и они пошли прочь от спящих. Только чуткий Ласло в какой-то миг поднял голову и проводил взглядом удаляющуюся парочку.

Вокруг влюбленных простирался озаренный лучами солнца забытый город. Они видели фасады выступающих из скал дворцов, капители и портики которых были будто стерты горячим ветром и песком; шли по широким плитам мостовой, среди рухнувших колонн и куч песка; порой им попадались бассейны и чаши фонтанов — пустые и тоже засыпанные горячим песком, и везде на них смотрели многочисленные отверстия открытых окон и дверных проемов — казалось, будто жители только что ушли, забыв закрыть за собой дверь. Все это поражало, но еще поразительнее было идти рядом, держаться за руки, радуясь, что они вместе.

В какой-то момент Джоанна уединилась в одном из покинутых жилищ, прихватив с собой мех с водой и гребни, а когда вышла, Мартин заметил, что она без сожаления обрезала и вторую косу, и ее черные волосы рассыпались по плечам, как шелковая пелерина, а на лбу все еще блестели золоченые украшения. Беглянка из гарема. Мартин вдруг подумал, что еще недавно она принадлежала знатному эмиру, известному любителю красавиц аль-Адилю.

— Что у тебя было с аль-Адилем? — спросил он с невольно прозвучавшей ноткой ревности в голосе.

Она поглядела на него с удивлением, но потом нахмурилась.

— Кого из нас ты упрекаешь? Меня — за то, что я оказалась в плену, или себя — за то, что так долго не приезжал за мной?

Мартин промолчал. Ведь он и впрямь не спешил к Джоанне, он рвался совсем к другой женщине. Только потом, когда надежды на брак с Руфью уже не осталось, Мартин понял, что для него в мире есть одна Джоанна. Но если бы Руфь дождалась его… Впрочем, к чему сейчас думать об этом, когда прошлое уже не изменить, а Джоанна — вот она, рядом. И все, что для него важно, — это оберегать ее, заботиться о ней, а главное — наслаждаться тем, что его полюбила такая, как она. Прошлое же… Когда-нибудь ему придется рассказать Джоанне все о себе. Но не сейчас. Сейчас они могут немного предаться тому счастью, какое обрели как два беглеца, умчавшиеся от всего света в этот заброшенный город.

Солнце, поднявшееся еще выше, позолотило скальные здания и огромную чашу полуразрушенного амфитеатра, по которому они гуляли. Нижние его ряды и сцена были засыпаны землей, но все равно нетрудно было представить, как когда-то окружавшие арену скамьи были заполнены народом. Джоанна даже поежилась, прильнула к Мартину. А он ощутил ее тепло, ее податливую хрупкость, и сразу весь этот загадочный, полный тайн город перестал его интересовать. Она была с ним, его желанная, недостижимая… Как же близко она была!

Поднявшись по пыльным ступеням и пройдя по скальному карнизу, они оказались возле выбитых из горной породы домов и заглянули в один из дверных проемов. То же, что и везде: небольшое пустое помещение, в котором, однако, почти не ощущался зной.

— Кто же тут жил? — спросила Джоанна, озираясь. — Бежавшие из Египта евреи, как уверяет Иосиф? Столько загадочного вокруг! И ты, мой любимый, кажешься мне загадкой. Порой я даже теряюсь от этого.

Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой, которую использовал, чтобы добиться желаемого. А сейчас он желал, чтобы она не выпытывала у него о прошлом. Зачем думать о том, что было до этой встречи? Он рвался к ней через опасности, проехал за ней полмира, и сейчас они тут совсем одни…

— Мне самому непонятна моя жизнь, — прошептал он, привлекая ее к себе. — Я расскажу тебе все, когда придет время. Но теперь… Теперь я могу думать только о том, что ты со мной.

Мартин смотрел на нее так жадно и нежно, что Джоанна забыла все свои вопросы. Он стал осторожно целовать ее глаза, щеки, коснулся ярких пухлых губ. Джоанна отвечала сперва робко, потом ее уста ожили, раскрылись, словно вспоминая все, чему он когда-то научил ее. Они обменялись столь долгим поцелуем, что у обоих захватило дух. А когда вновь взглянули друг на друга, Мартин увидел то, что и хотел: недавняя озабоченность в ее глазах исчезла, они сияли любовью. И он угадал в них прежний страстный вызов, когда она понимала его желания и сама хотела того же, что и он.

Они медленно снимали друг с друга одежду, взгляды скользили по открывшимся плечам, груди, вздрагивающему животу. Джоанна первая потянулась к Мартину, прижалась всем телом. Давно сдерживаемая страсть охватила ее, она что-то шептала, сама не понимая своих слов, ласки ее становились все более смелыми. Мартин дрожал, вдыхая ее аромат, чувствуя, как гнется в его руках ее тело, ощущал под ладонями ее чуть влажную, шелковистую кожу.

Их ласки скоро стали лихорадочно быстрыми, они задыхались и едва могли стоять на ногах. В какой-то миг Мартин бросил свой халат и накидку на ровное место под стеной и, опустившись на них, притянул к себе Джоанну. О, как же давно он не был с женщиной… не был с этой женщиной, самой желанной и манящей! Она охотно позволила уложить себя рядом, она хотела этого! Грезы ее сновидений становились реальностью, и тот единственный, кто волновал ее, о ком она всегда мечтала, теперь обнимал ее, отчего Джоанну переполнило сладким огнем, разлившимся в ее груди, животе, внизу… И она сама раскинулась, потянув Мартина на себя, а когда он вошел в нее, ощущение стало таким острым, что она едва не заплакала.

Ее тело было трепетным, жарким, нежным, ее плоть будто всасывала его. Мартину казалось, что он сейчас умрет от наслаждения.

— Я люблю тебя! О, как сильно я тебя люблю!

Он сам не понимал, говорит это или кричит. О, он был в раю! С ней, в ней, они были вместе и любили друг друга ненасытно и отчаянно, нежно и страстно. Головка Джоанны металась по расстеленной ткани, ее волосы рассыпались, грудь чуть колыхалась, когда он выпрямился над ней и смотрел сверху на нее… на свое самое яркое и прекрасное счастье! А потом сердце его словно расплескалось в бешеном ритме барабана. Он больше не мог сдерживаться, и, когда она выгнулась под ним дугой и громко застонала — уже не здесь, уже в полете оглушительного экстаза, — Мартин вскрикнул и ринулся за ней в это упоительное сияние, на краткий миг исчезнув из мира.

Они медленно и долго возвращались в реальность.

— Не на самое нежное ложе я привел тебя, любовь моя, — произнес, приподнявшись на локтях, Мартин. — Я мечтал одарить тебя всем, что у меня есть, увезти далеко-далеко, сделать счастливой.

— Ты и сделал это. С тобой я летаю, как птица. С тобой я становлюсь самой счастливой.

Взгляд Мартина затуманился. Он легко поцеловал ее глаза, влажные от счастливых слез ресницы, запекшиеся от поцелуев губы. И вновь почувствовал, что желает ее. И когда ее пальцы легко прошлись по его спине, когда ноги обхватили его бедра, а в глазах появился знакомый лихорадочный блеск, Мартин понял, что и она изголодалась по любви не меньше, чем он. О, а ведь он опасался, что знатный эмир аль-Адиль приучит ее к особым гаремным утехам. Нет, такой Джоанна могла быть только с ним!

Позже, лежа у него на груди, она поведала об эмире, даже о том, как надеялась своей покорностью и ласками добиться, чтобы он вернул ей дочь. Мартин слушал, не перебивая, но она почувствовала, как он напрягся.

— Между нами ничего не случилось, Мартин. Едва я узнала, кому он отдал нашу Хильду, как в моей груди не осталось ничего, кроме ненависти к эмиру, и я уже не могла собой владеть. Наверное, он принял меня за злобную фурию, когда я расцарапала ему лицо.

Мартина это позабавило. А потом он слушал ее рассказ об их малютке, о том, какая она прекрасная, как похожа на него. Последнее замечание вызвало в душе Мартина неожиданную трогательную нежность. И он осознал, как переживала Джоанна, когда ей сообщили, что девочку отдали Обри. Мартин, в свою очередь, уже более подробно поведал все, что знал о Хильде. Уильям де Шампер предупредил тамплиеров о беременности сестры, и они позаботились, чтобы ее дитя оказалось под присмотром. Мысль, что малютка у верной Годит, успокаивала Джоанну.

Потом они говорили об Уильяме.

— Я ведь все ему рассказала, Мартин. Он должен был отречься от меня и презирать. И я почти не сомневалась, что так и случилось… Однако Уильям оказался лучшим из братьев, какого только я могла бы себе пожелать. Да пребудет душа его в мире!..

На ее глаза навернулись слезы. И Мартин решил, что теперь может поделиться с Джоанной тем, как вышло, что суровый маршал де Шампер стал его другом. Нет, рассказать о себе все он так и не осмелился, однако поведал, как спасался из крепости ассасинов, где томился в плену, как по пути взялся вывести из Антиливанских гор отряд храмовников, за которыми Старец Горы выслал погоню. Рассказал, как он вместе с тамплиерами сражался против ассасинов и Уильям был ранен, как позже Мартин вез его и они подолгу разговаривали. И когда они прибыли в крепость госпитальеров Маргат, маршал перед смертью поручил ему найти и освободить свою сестру Джоанну.

Джоанна слушала и плакала, припав к груди Мартина. А когда подняла голову, то заметила, что и глаза ее любимого блестят от слез, как голубые кристаллы. Джоанна мягко привлекла его к себе.

— То, что вы стали друзьями с Уильямом, — невероятное облегчение для меня. Но еще больше я радовалась бы, если бы Уильям выжил. Да пребудет его душа вечно в раю! Помолись со мной за него, Мартин.

И он выполнил ее просьбу. Ведь где бы ни была сейчас душа маршала де Шампера, именно ему они обязаны своим нынешним счастьем…


Когда влюбленные вернулись к розовому храму, их спутники сразу поняли, почему эти двое долго отсутствовали: растрепанные и запыленные, они так и льнули друг к другу. Но под пристальным взглядом тамплиера Джоанна смутилась и поспешила отстраниться от Мартина.

Ласло поднялся и, стараясь не смотреть на сестру де Шампера и ее любовника, сухо произнес:

— Пойду поброжу по окрестностям. Где-то тут должен находиться замок крестоносцев, и там, я думаю, нам будет безопаснее, чем в этом заброшенном храме.

Иосиф тоже не знал, как себя вести с влюбленными, и вскоре ушел, сказав, что ему есть что поискать среди руин заброшенного города: где-то здесь, как гласило предание, должна находиться гробница праведника Аарона — брата пророка Моисея.

— Долго же он будет разыскивать эту гробницу, — хмыкнул Эйрик, помешивая в котелке кашу из разварившихся овсяных хлопьев. — Иосиф решительно настаивает, что это, — рыжий обвел ложкой вокруг, — древний еврейский город Синай. Но я вам вот что скажу: бывал я в Риме и именно там видел такие строения, точь-в-точь.

— Тогда кто, по-твоему, возвел все это? — полюбопытствовал Мартин.

— Ну, если не римляне, то духи гор, не иначе, — разматывая на голове тюрбан, важно ответил Эйрик. — Я полночи прислушивался, различая их легкую поступь по камням, а то и тени былых хозяев города замечал, когда пламя костра стало оседать. И это так же верно, как и то, что я не зря обвел секирой борозду вокруг нашей стоянки, прошептав положенные заклинания, чтобы никакая нечисть не смогла приблизиться.

— Эти заклинания наверняка сродни богатырскому храпу Эйрика, — шепнул Джоанне Мартин, передавая ей миску с кашей. — То-то рыжий храпел так, что я порой просыпался, гадая, не подобрался ли к нам грозно рычащий гепард.

Джоанна засмеялась. Если речи Эйрика о духах в этом пустом городе и пугали ее, то эта легкая, чуть лукавая улыбка Мартина сразу вернула покой. Джоанна была еще так полна неги и счастья после их любовного сближения, что ее не волновали россказни Эрика ни о таящихся в расщелинах скал ифритах, ни о тенях бывших жителей города, которые будто бы выглядывают ночью из своих домов. В любом случае эти души горожан или кто-то там еще, похоже, были отнюдь не против, чтобы они с Мартином предавались любви в их заброшенных жилищах.

После тех изысканных яств, какими Джоанну потчевали в Монреале, пресная стряпня Эйрика казалась ей мало аппетитной. Но любовные игры пробудили в ней зверский аппетит, и она съела все до крошки, даже выскребла ложкой тарелку. Эйрик, усмехнувшись, похвалил ее.

— Овсянки у нас пока хватает, — рассуждал он, — есть еще фиги, сухари и солонина… Хотя к последней наш Иосиф вряд ли притронется, бедолага. Но главное — у нас есть вода, да и корма для животных хватает. Другое дело — дрова. Ну, насобираем мы сушняка в скалистых развалах, но надолго нам его не хватит. А как нам обходиться без огня, когда снова настанет ночь?

— Твой громовой храп разгонит всех духов города, — подмигнул рыжему Мартин.

Эйрик тут же стал говорить, что и глаз не сомкнет до утра, однако это не помешало ему опять громко храпеть всю последующую ночь. И если их никто не тронул, заверил он, то только потому, что у него есть заговоренные против нечисти амулеты и что он знает, какие слова говорить, когда своей секирой проводит борозду вокруг их стоянки.

Но Ласло считал, что куда надежнее амулетов и заговоренной черты будет, если они перейдут в обнаруженную им в глубине Петры крепость крестоносцев на горе аль-Хабис.

— Лучше нам перебраться туда, — сказал он и начал собирать вещи. — Там и часовня полуразрушенная имеется, где можно помолиться, есть удобные помещения, не столь замусоренные, как здесь, да и водосборник сохранился. Воды там немного, но в случае нужды будем приезжать сюда с бурдюками за родниковой водой. В любом случае оставаться тут, перед проходом, неразумно. Мало ли кто сюда ненароком пожалует.

— Как думаешь, насколько нам стоит тут задержаться? — советовался с тамплиером Мартин. — Дней десять, не меньше?

Он уже привык обсуждать планы с Ласло и теперь внимательно выслушал его мнение. Тамплиер считал, что десять дней — это наименьший срок их пребывания в забытом городе. Они оба понимали, что за ними уже выслали погоню, их будут искать по всем караванным путям и даже в пустыне, где есть хоть какие-то следы, оставшиеся от кочевья бедуинов. При этом Ласло очень не понравилось то, что рассказывала Джоанна о своем тюремщике Абу Хасане. Если этот черный бедуин, новый хаджиб Монреаля, именно тот, о котором тамплиер был наслышан, то этот верный пес аль-Адиля долго не успокоится и просто будет рыть носом землю, разыскивая беглянку. К тому же Абу Хасан сам из кочевников, он хорошо знает пустыню, прекрасно в ней ориентируется, да и слухи о затерянном городе до него могли доходить.

Замок, в который они перебрались, оказался довольно внушительным: каждый скалистый выступ на горе аль-Хабис был увенчан каменной квадратной башней, и между ними сохранились переходы и выбитые в скале лестницы. В самих строениях еще можно было обнаружить древки копий, наконечники стрел, черепки глиняной посуды. А главное — тут были остатки деревянных галерей, и довольный Эйрик сказал, что теперь им нет нужды заботиться, где добыть дрова.

Ласло рассказывал вечером во время ужина:

— Когда Саладин завоевывал Заиорданье, он прислал сюда свои отряды и потом похвалялся, что захватил оставленные тут крепости крестоносцев. Как это гордо звучит — захватил! Но что? Эти опустевшие башни и стены? Однако султан умеет окружать себя ореолом покорителя всего и вся, он очень высокомерен. Клянусь распятием, мне только непонятно, отчего же он не воспользовался доставшимися ему замками в Петре?

Ответил тамплиеру Иосиф:

— К тому времени тут уже не проходил торговый путь, который бы следовало охранять. После покорения Заиорданья в руках Салах ад-Дина оказалась Дорога Царей с построенными на ней крепостями, а султан, что бы ты о нем ни думал, очень неплохой стратег и не тратит силы на то, что ему уже не нужно.

Сам Иосиф, после того как они оказались в замке на горе аль-Хабис, сразу поднялся на вершину его донжона, откуда открывался вид на всю Петру. Иосиф по-прежнему считал, что этот заброшенный город — гора Синай, о которой говорится в Пятикнижии, а значит, он постарается определить, где может находиться могила первосвященника Аарона.

Когда Иосиф на другой день, накинув на плечи светлый бедуинский бурнус, отправился на поиски, Эйрик решил пойти тоже.

— Присмотрю за ним, — сказал рыжий, приторачивая у пояса флягу с водой. — Иосиф, конечно, парнишка отчаянный, но уж больно неуклюж. Того и гляди свалится в какую-нибудь расселину.

Ушел из замка крестоносцев и Ласло. Мартин почувствовал облегчение, когда тамплиер удалился: все чаще он замечал, как венгр неодобрительно смотрит на них с Джоанной. Да и с самим Мартином Ласло держался уже не так приветливо, как раньше. Что на него повлияло? Ласло знал, что маршал де Шампер доверил Мартину свою сестру, но теперь тамплиер словно осуждал влюбленных за то, что они все время вместе, что не таятся и не скрывают своей любви. Даже с Джоанной де Ринель Ласло вел себя сдержанно, а когда украдкой смотрел на нее, его лицо хмурилось.

Молодая женщина тоже обратила на это внимание.

— Почему он так суров со мной?

— Он тамплиер, — только и сказал Мартин, привлекая ее к себе. — Суровый рыцарь Храма, давший обет безбрачия. Он живет в воздержании, поэтому его и смущает, что подле него кто-то так открыто осмеливается любить. Но на самом деле Ласло славный парень, и я вполне могу положиться на него. Так что не думай о нем, моя радость.

Она и не собиралась. О чем же ей было думать, как не о возлюбленном, который разыскал и спас ее, когда все остальные забыли о ее существовании и она осталась наложницей и рабыней в гареме аль-Адиля. Но теперь Джоанна была так счастлива, что ей хотелось все время смеяться и петь, хотелось быть рядом с Мартином, ласкать его, любить, отдаваться ему до полного самозабвения.

Пустой замок казался им надежным укрытием для любви. В его толстых стенах не ощущалось жары, здесь можно было найти укромное местечко, где они оставались совсем одни, далеко от окружающего мира и осуждающих взглядов. И только ближе к вечеру влюбленные спускались с горы, неспешно гуляли среди розовых колоннад и разрушенных храмов, целовались на ветру под великолепными арками, пробирались в оставленные жителями дома, рассматривали фасады роскошных дворцов. Однако еще больше влюбленным понравились небольшие пещеры, где каменные стены были словно расцвечены яркими полосами слоистого камня — оранжевого, красного, золотистого, даже фиолетового. Это была такая красота!

— Знаешь, я бы хотел остаться тут с тобой навсегда, — как-то сказал Мартин, когда они стояли у выхода из одной такой разноцветной пещеры и наблюдали, как снаружи, мимо плоских красных и розовых дворцов проносится песчаный смерч. Казалось, будто кто-то перебирает пылевыми лапами среди камней — суеверный Эйрик наверняка бы стал уверять, что это пробежал местный джинн.

Джоанна искоса посмотрела на Мартина.

— Нет, я этого не хочу. Ведь есть еще наша Хильда!

— Мы обязательно найдем ее, — ответил Мартин, отбросив упавшие на глаза любимой пряди. — Ведь это наш человечек, которому мы дали жизнь. Мы поедем за ней, мы будем растить ее вместе.

Джоанне были приятны эти слова, только где-то глубоко в душе шевельнулась отдаленная тревога. Ведь это тут, в этом призрачном заброшенном городе, ничто и никто не мешал им оставаться парой. Они, словно две мушки в янтаре, застыли в этих солнечных днях посреди розового города. Однако рано или поздно им придется уехать, вернуться в привычный для Джоанны мир — и кем там будет для нее Мартин? Как она объяснит окружающим, кто этот спасший ее рыцарь, на которого так похожа ее дочь? Но зачем думать об этом сейчас, когда они вдвоем, когда от любовного головокружения и жажды друг друга они вновь и вновь сплетаются в объятиях, когда ласки доводят их до исступления, принося огромное счастье, такое бешеное и острое, что хочется кричать и смеяться от переполняющих душу чувств!

За несколько дней в Петре Джоанна заметно загорела. Она кутала голову и лицо до самых глаз в легкий светлый шарф, но все равно ее сливочно-белая кожа покраснела, а потом приобрела смуглый оттенок.

— Ну вот, теперь я выгляжу как бедуинка, — сокрушалась она. — Зато понимаю, отчего мусульманки прячут лицо за чадрой. Пыль, солнце, горячий ветер, несущий песок, — все это вынуждает их ходить укутанными до самых глаз. Ха, а мой евнух Фазиль уверял, что женщине необходимо прятать лицо, чтобы выглядеть более загадочной и желанной. Он считает, что женщина, которую можно рассмотреть, не так интересна, как та, которая что-то скрывает. Фазиль был довольно занятный человек. Что-то теперь его ждет после моего исчезновения?

Мартина удивило, что Джоанну волнует судьба ее слуг, оставшихся в Монреале. Англичанка поясняла: за полгода ее пленения она невольно сблизилась с людьми, с которыми проводила столько времени. Евнух Фазиль порой даже заступался за нее перед злобным Абу Хасаном, а Даниэла… Ну, эта ворчливая армянка не пропадет: она завела шашни с замковым поваром, так что, возможно, и останется с ним. Если ее не накажет, как и всех остальных, жестокосердный Абу Хасан.

Джоанна, вздыхая, клала голову на колени Мартина, а он гладил ее волосы и думал, какая она у него чудесная. Они укрылись в тени огромного полуразрушенного храма, уже вечерело, спадала жара, и им следовало возвращаться в замок на горе аль-Хабис. Но оба не спешили. Тревожили ли их суровые взгляды тамплиера Ласло? Скабрезные шутки Эйрика? Или тихая грусть, с какой порой смотрел на них Иосиф? Они предпочитали не обсуждать это.

Джоанна задремала на коленях Мартина, а он сидел, прислонившись к стене, и думал о том, что никогда не подозревал, что счастье обрушится на него в этом пустынном городе, окутанном зноем, а потому, несмотря на непредсказуемость дальнейшей судьбы, надо просто наслаждаться этим кратким мигом. Счастье драгоценно и неопределенно, и нужно ценить каждое его мгновение, а потом хранить в душе, осознавая, что оно все же было. И, значит, ты счастливый человек.

Позже, когда они возвращались на гору по каменным ступеням к замку, Джоанна едва не расплакалась от сущей мелочи: у нее прямо на ноге развалился вышитый бисером бархатный башмачок. Ну и как ей теперь быть? Женщина, живущая в пустыне в обществе мужчин, она нередко испытывала всякие маленькие затруднения, о которых не могла пожаловаться: мало воды для омовения, пересохшая на горячем ветру кожа, обломившиеся ноготки, прежде холеные и крашенные хной. А тут еще она лишилась обуви! «Разве это так важно?» — думала Джоанна, успокаивая себя. Но при мысли, что теперь она будет испытывать явное неудобство, англичанка понимала, что это отнюдь не маленькая проблема.

— Я буду носить тебя на руках, любовь моя, — утешал ее Мартин.

Но куда больше Джоанну порадовал Иосиф, когда вдруг достал из тюка простые кожаные сандалии на пробковой подошве, в каких обычно ходят женщины пустыни.

— Я приготовил их в дорогу, еще когда мы только отправлялись за вами, госпожа, но пока вы не нуждались, не осмеливался предложить, — смущенно произнес он, отводя глаза.

Все же этот еврей был по-своему мил, и Джоанна тепло поблагодарила его. Воспитанная на неприязни к иудеям, она поборола в себе это чувство и в тот вечер долго беседовала с Иосифом, расспрашивая его об успехах в поисках могилы первосвященника Аарона. Юноша только разводил руками. Потом он развернул перед Джоанной карту, и они вместе долго рассматривали ее. Джоанна указала на одну арабскую надпись.

— Я изучала немного арабскую письменность в Монреале, и мне кажется, что тут написано «Джебель-Гарун», то есть гора Гаруна. А ведь Гарун у мусульман означает Аарон, не так ли? Возможно, на горе Джебель-Гарун и находится его захоронение.

Иосиф посмотрел на англичанку с восхищенным изумлением.

— Вы не только дивно прекрасны, госпожа, но и очень умны.

Подумаешь, какой-то христопродавец ее похвалил. Но Джоанне стало очень приятно, и они с Иосифом какое-то время беседовали о том, что первосвященника Аарона, старшего брата пророка Моисея, почитают как евреи, так и христиане…

— Мусульмане тоже его почитают, — послышался от входа голос бесшумно появившегося Ласло. — И меня это тревожит: не ровен час, кто-то из них тоже пожелает посетить могилу Аарона.

Но его слова никого не встревожили, ибо куда больше внимания привлекла переброшенная через плечо тамплиера туша горного козла.

От предвкушения отведать свежего жаркого у всех поднялось настроение. Какой мелочи порой достаточно, чтобы порадовать человека! И когда Эйрик поворачивал над огнем ободранную тушу, он даже запел свои дикие языческие песни на незнакомом языке, причем так воодушевленно, что все хохотали, особенно учитывая, что рыжий великан не только пел, но и притопывал, порыкивал, вращал глазами и грозно потрясал кулаком.

Ласло тоже повеселел. И, вкушая хрустящую восхитительную козлятину, заметил, что, если бы к этому мясу еще и немного красного вина, он был бы просто счастлив.

— Ну как же, — хохотнул Эйрик, — недаром же говорят: пьет, как храмовник!

— Да, нашим уставом не запрещается пить напиток из виноградной лозы, — согласно кивнул Ласло. — И в кладовых прецепторий всегда хранятся весьма неплохие вина, которые ароматизируют анисом или розмарином. Когда же наступает зима и приходит ненастье, мы нагреваем вино и приправляем его корицей или медом. И все же, насмехаясь над тамплиерами, можешь ли ты ответить мне, Эйрик, как часто ты встречал пребывающих во хмелю рыцарей ордена?

Эйрик замер, вонзив зубы в окорок, отгрыз кусок и, жуя, заметил:

— Тогда я ничего не понимаю. Такие вина — и не напиться? Воистину вы святые.

— Это ты еще не ведаешь, какая у нас кухня, — улыбнулся тамплиер. — Даже навещающие нас порой короли отдают нашим блюдам должное. Но рыцарям-тамплиерам и полагается хорошо питаться, ведь они не только монахи, но и воины. А сможет ли устоять в жестокой схватке истощенный рыцарь? Поэтому наша кухня славится так же, как и наши вина. О, я припоминаю, как во время трапез нам подавали так называемого «цыпленка-кочевника» — с жареным луком, кориандром и тмином, да еще политого взбитым яйцом. Или барашка с абрикосами и кедровыми орешками. На вкус просто изумительно! Однако я должен заметить, что излишества чревоугодия в ордене не приветствуются. Проводя в поездках, молитве и воинских упражнениях бо́льшую часть дня, мы питаемся только утром и по вечерам. Причем орденские братья вкушают пищу чинно и по двое из одной тарелки — это делается, чтобы они привыкали заботиться друг о друге и всем делиться. К тому же подобная забота о собратьях, на мой взгляд, является лучшим, что есть в ордене. Какие только рыцари не вступают в наш орден — фламандцы, анжуйцы, неаполитанцы, венгры или англичане, — но все они вскоре становятся единой семьей. В нашем братстве, где каждый ощущает поддержку других, где общие молитвы, состязания с оружием, совместные посты и походы сковывают членов ордена в единое целое, ты никогда не чувствуешь себя одиноким, ибо у всех общая цель и общая небесная покровительница — Пресвятая Дева Мария.

Произнося все это, Ласло воодушевился, но Мартин заметил, что тамплиер не сводит с него взгляда.

— Вы скучаете по братьям-тамплиерам? — мягко спросила Джоанна.

— Да, благородная дама, вы правы: я скучаю по ним, ибо орден Храма — моя семья, — ответил Ласло. — И хотя мне нередко приходится уезжать на задание, я знаю, что меня там ждут и молятся обо мне.

Джоанна при обращении «благородная дама» несколько смутилась, ведь на леди она сейчас не очень-то походила: ее белоснежная рубаха измялась и порыжела от пыли, атласные шаровары были заправлены в грубые бедуинские сандалии, волосы под обвивавшим голову шарфом растрепались. И она была благодарна Иосифу, который отвлек от нее тамплиера, сказав, что пусть ему и неизвестны правила внутри ордена, но он согласен, что во времена Иерусалимского королевства тамплиеры и впрямь привели торговые дороги в порядок и ездить по ним было безопасно.

— Когда крестоносцы отвоюют Иерусалим и страна возродится, торговые пути снова будут открыты для торговли, а союз Запада и Востока обеспечит такое процветание, что Иерусалимское королевство прославится на весь мир! Это будет истинное царство небесное на земле! — с воодушевлением воскликнул Ласло. — Помолимся же об этом счастливом времени.

Он тут же опустился на колени, молитвенно сложив руки. Джоанна последовала его примеру, бросив взгляд на Мартина, словно не понимая, отчего он не присоединяется к ним. Мартину тоже пришлось встать на колени. Но вместо молитвы он раздумывал, почему, рассказывая о жизни в ордене, Ласло обращался только к нему, словно именно Мартину адресовались все его речи. Может, его приятель венгр хотел, чтобы он так же уверовал в будущий расцвет иерусалимского королевства, как и он сам? Что ж, в душе Мартин хотел этого. Но он был реалистом и понимал: крестовый поход, даже при всей силе и решительности великолепного Ричарда Львиное Сердце, не возродит в Леванте государство христиан.

Первые крестоносцы смогли победить, потому что их враги были разъединены и часто воевали друг с другом, а христиане были едины и сплочены. Но теперь ситуация полностью изменилась: именно христиане все время спорили и даже под властью Ричарда не были едиными, в то время как им противостоял столь опытный противник, как султан Саладин, собравший под своей рукой все мусульманские государства в Леванте. За ним были силы, тогда как воинов Христовых тут слишком мало. И пусть они отчаянно смелы и упорны, но их всего лишь горстка среди огромной и враждебной им империи Саладина. Поэтому подвиг отважных крестоносцев ни к чему не приведет, рано или поздно они поймут это. Ибо вряд ли из Европы к ним постоянно будет прибывать подкрепление. Там уже прошел первый пыл, охвативший всех христиан после захвата Иерусалима, когда многие из них, вдохновленные призывом к борьбе, отправились в крестовый поход. Тогда люди страдали и опасались гнева Божьего, но время шло, мир не рухнул, они продолжали жить, заниматься своими делами, строили дома и церкви, занимались хозяйством, спешили убрать урожай и заготовить впрок провизию, заключали браки, заботились о семьях и их благосостоянии, и это казалось более насущным и важным, нежели войны в далекой Святой земле. Извечные бытовые проблемы затягивают и требуют постоянной заботы, а о великих делах лучше слушать по вечерам у камина во время отдыха. Ибо среди простых людей героев не так уж много.

Мартин поднялся с колен едва ли не последним — настолько глубоко задумался. И опять увидел, как на него смотрит Ласло. Мартин улыбнулся ему своей привычной, чуть кривоватой улыбкой.

— Ваше воодушевление похвально, мессир рыцарь. И признаю, что оно пришлось кстати после мясного пира, какой вы нам устроили. Может, завтра у вас найдется время или будет желание показать мне, где вы охотились? Я бы тоже желал пополнить наш стол свежатиной, а то сушеные финики и овсянка на воде уже порядком поднадоели.

Храмовник внимательно смотрел на него своими темными карими глазами.

— Времени у меня ныне предостаточно, Мартин. Главное — чтобы у вас самого возникло желание пойти со мной.

И он перевел взгляд на Джоанну, давая понять, что сомневается, что бывший ассасин откажется от удовольствия провести сладкие часы в обществе возлюбленной ради охоты на коз.

Но на другой день, едва рассвело, Мартин и впрямь отправился с Ласло Фаркашем в дальний конец Петры. Шли они в молчании и довольно долго. Уже стало припекать солнце, когда венгр свернул в узкую расщелину среди скал, чем-то напоминавшую ту, по которой они прошли сюда, но не столь грандиозную. Однако и тут были нависающие уступы, портики с колоннами в скалах и ниши бывших жилищ.

— Вряд ли тут водятся дикие козы, — заметил Мартин. — Однако не ошибусь, если скажу, что это и есть второй выход из Петры, о котором вы как-то упомянули.

— Запасной выход всегда должен быть, — отозвался Ласло и неспешно опустился на каменный выступ, отстегнул от пояса флягу и немного отпил, после чего протянул ее Мартину, а сам махнул в сторону видневшегося между скал прохода. — Этим путем можно будет выбраться из Петры, если понадобится.

— Мне нравится ваша предусмотрительность, приятель. — Сделав глоток, Мартин вернул флягу. — Признаюсь, я несколько расслабился за последние дни, а вот вы показали себя молодцом.

— Но и вас можно понять: вы влюблены, вас любит красивая женщина, а это затягивает. Но я хотел бы спросить, как вы намерены поступить с Джоанной де Ринель, когда нам придется возвращаться в мир?

Мартин ответил не сразу. Невероятное счастье последних дней было столь огромно, что он забылся, и если его что-то и тревожило, то это вопрос о том, как долго их будут искать и прекратятся ли поиски до того, как у них подойдут к концу припасы.

— Сначала следует убедиться, что на обратном пути нас не поджидает засада. До этого не имеет смысла обсуждать грядущее.

— Так ли это? — спросил тамплиер, и его пышные усы чуть приподнялись в усмешке. — Друг мой, я взялся помогать вам потому, что меня попросил об этом маршал де Шампер. А также потому, что я рыцарь ордена Храма и по уставу нам положено защищать и спасать попавших в беду единоверцев. Джоанна де Ринель оказалась в беде, я поехал с вами ее освободить и ранее ни на миг не раскаялся в принятом решении.

— А теперь раскаиваетесь? — спросил Мартин куда более резко, чем хотел.

Ласло покачал головой. Его чалма была запыленной, по покрытой темной щетиной щеке стекала струйка пота. Он выглядел как сарацин, но говорил как рыцарь:

— Клянусь распятием, мы сделали благое дело, вызволив из постыдного плена эту женщину. Но я буду считать свою миссию до конца выполненной только тогда, когда Джоанна де Ринель окажется среди христиан и ей ничего более не будет угрожать.

— Аминь, — только и ответил Мартин.

Ласло пристально смотрел на него.

— Вы согласны со мной? Вы готовы отвезти вашу… гм… вашу любовницу к ее супругу в стан крестоносцев?

На этот раз Мартин молчал значительно дольше. Раньше, решаясь на какое-то опасное предприятие, он продумывал его до конца. Но в этот раз он не думал ни о чем, кроме того, чтобы освободить Джоанну, остаться с ней, почувствовать ее любовь, которая стала для него, изгоя и беглеца, главным даром судьбы. И теперь он в ответе за судьбу доверившейся ему женщины. А что их ждет, когда они уедут из Петры? Джоанна — знатная дама, она не должна жить, как бродяжка, подле него, скитальца по жизни. Да, они с ней не раз говорили, как отправятся на побережье в Яффу и заберут дочь, но что будет потом — не обсуждали. Мартину это казалось не столь важным, ведь у него в Константинополе есть богатый дом и земельные угодья, за счет которых они могли бы безбедно жить. Но это была лишь иллюзия, учитывая, что о владениях Мартина в Византии известно его врагу Ашеру бен Соломону. А уж никейский даян не оставит Мартина в покое и постарается, чтобы его верные люди уничтожили того, кто вышел из его повиновения. К тому же Ашер подозревал его в убийстве своей дочери Руфи. Могут разыскать Мартина в Константинополе и люди Старца Горы. Глава ассасинов не простит ему обмана и бегства, не в его это правилах. И в обоих случаях угрожающая Мартину опасность может стать губительна и для Джоанны. Нет, о том, чем он владеет в Константинополе, следует забыть.

Однако у него есть Иосиф, который сам предлагал отправиться с ним в Антиохию, где они смогут жить без особых проблем. Но, опять же, только до той поры, пока о них не станет известно его отцу. И никакая защита или просьбы Иосифа не помогут Мартину избежать мести Ашера. С возлюбленной же отправляться в Антиохию вдвойне опасно, ибо, кроме врагов Мартина, знатную даму Джоанну де Ринель, кузину короля Англии и супругу рыцаря Обри, там могут узнать, и тогда их наверняка разлучат. Джоанна будет опозорена, ее насильно увезут к мужу.

Мартин так и не ответил Ласло.

— Вы не нашлись что сказать? — спросил тамплиер через время.

— Как вы догадались? — скривил рот в усмешке Мартин. Он набрал в горсть песок и какое-то время смотрел на его струйку, сыплющуюся из зажатого кулака. — Одно я знаю точно: для нас с Джоанной разлука — худшее из зол. Поэтому, я думаю, когда мы заберем нашу дочь, то вместе с малюткой уедем в Англию, к родне Джоанны, по которой она так скучает.

Он сказал это неожиданно для себя и даже почувствовал облегчение. Англия так далеко, что ни коварный Синан, ни мстительный Ашер не смогут до них добраться.

Ласло смотрел на него с явным сомнением.

— Вы обсудили это с леди де Ринель? Нет? Тогда я напомню вам, что дама Джоанна — замужняя женщина. У нее есть супруг, с которым она связана навечно. И знатная родня в Англии, близкая к королевскому дому Плантагенетов, вряд ли позволит ей жить в блуде с любовником без роду и племени.

Мартин судорожно сглотнул. Джоанна часто и много рассказывала ему о своей семье, причем с такой любовью, что он сам проникся к ее родне симпатией. Однако Ласло прав: де Шамперы — родовитое семейство, честь для них не пустой звук, и они не позволят одной из их рода поступать вопреки принятым правилам.

— Но Обри де Ринель может погибнуть, а Джоанна — овдоветь, — произнес он через время.

Густые брови храмовника удивленно выгнулись.

— Вы имеете в виду, что на войне всякое может случиться или что сами намереваетесь сделать Джоанну вдовой, дабы занять в ее постели место законного супруга?

Голубые прозрачные глаза Мартина ничего не выражали.

— В жизни происходит много непредсказуемого.

Ласло задумчиво подергал себя за ус.

— Признаюсь, я не слышал ни одного лестного отзыва о рыцаре Обри де Ринеле. А вот вы мне нравитесь, хотя вы и бывший ассасин. Поэтому я сделаю вид, что не понял вашего намека. Он сродни выходкам ваших бывших учителей из Масиафа, нежели человека, которому доверился маршал де Шампер. Но вам предстоит узнать и то, о чем он меня просил, когда отправлял вместе с вами в Монреаль. Я должен был помогать вам во всем, но при этом проследить, чтобы вы не принудили одну из де Шамперов жить в бесчестье, не превратили ее в блудницу.

— Он не мог этого сказать! Он знал, как я люблю Джоанну.

— Знал. Поэтому и доверил ее вам. Однако он тревожился о судьбе сестры. Что вы можете ей предложить? Стать женой убийцы ее супруга? Интересно, как бы она отреагировала, если бы вы сообщили ей свои замыслы. Она ведь благородная дама, добрая христианка и женщина, которая боготворит вас. Но знает ли она, кто вы такой на самом деле?

— Она верит мне. Даже несмотря на то, что некогда я был врагом ее брата и он наговорил ей про меня немало нелестного. Однако после того как она узнала, что мы с Уильямом де Шампером примирились и он отправил меня спасти ее… О, поверьте, теперь между нами ничего не стоит.

— Так ли это, Мартин? Все ли вы рассказали ей о себе?

Мартин внутренне похолодел. Ласло произнес то, о чем он опасался даже думать. Ведь Джоанна в своей любви идеализирует его, но все чаще в их общении возникают недомолвки, когда он отвлекает ее от расспросов о своем прошлом. Она считает, что он бывший госпитальер, оставивший ради нее свой орден, а возможно, думает, что он лазутчик, который перешел на сторону крестоносцев. Пока Джоанна не настаивает, чтобы он полностью открылся ей, но она не глупа, и однажды ему придется поведать любимой женщине все о своем прошлом. Мартин прятал в глубине души страх, вызванный боязнью разочаровать ее.

— Есть вещи, какие женщине необязательно знать, Ласло. А если вас так волнует наша с ней судьба, то могу сказать, что мы можем уехать с ней куда угодно. Мир велик, я поступлю на службу к какому-нибудь сеньору, а она будет со мной. Джоанна согласится, я уверен. И это для нее лучше, нежели возвращаться к супругу, который, как мне сообщили, с готовностью принял весть о ее кончине, а когда пошел слух, что она жива и в плену, отказался от нее. Джоанна осталась бы в плену аль-Адиля навсегда, если бы я не поставил целью своей жизни освободить ее. Я на все пошел бы ради нее.

Ласло вздохнул.

— Мартин, в чем-то я с вами согласен. Обри де Ринель — неважная пара для родственницы короля. Но он ее муж перед Богом и людьми. Будут ли они и в дальнейшем жить как супруги или это будет лишь видимость брака, неизвестно, но, оставаясь леди де Ринель, Джоанна останется уважаемой дамой и с почетом займет то место, какое принадлежит ей по праву рождения. Вспомните, каково ее положение. Она привыкла жить в роскоши и почете, какими всегда была окружена. И глупее глупого было бы отказаться от того, что досталось ей по милости Провидения. Вряд ли она захочет прозябать где-то в глуши, будучи женой простого наемника. Вряд ли пожелает отказаться от связи с семьей, от родни и королевской милости, чтобы прислуживать тем, кому вынуждены будете служить вы.

— Вы плохо ее знаете, Ласло. Она не такая, как другие. Она свободнее духом, и ее не связывают условности, принятые в ее кругу. Если бы она так дорожила своим положением, то не полюбила бы меня.

— Но ведь она не собиралась отказываться от своего положения ради любви к вам, не так ли? — сказал Ласло, и в его голосе впервые проскользнуло раздражение. — И как по мне, то было бы гораздо честнее, если бы вы открылись перед ней и спросили ее мнения. Впрочем, вы и сами это понимаете.

— Я не смогу отказаться от нее! — почти выкрикнул Мартин, и эхо его голоса полетело среди скал.

Теперь он глядел на Ласло почти враждебно. Даже мелькнула мысль: они тут одни, и если он разделается с этим упрямым тамплиером… Его друзья Эйрик и Иосиф не станут мешать ему увезти Джоанну, куда он пожелает, они даже помогут. А Ласло… Кто он вообще такой, чтобы указывать ему?

И вдруг он понял, что, отправляя с ним этого тамплиера, Уильям и впрямь желал оградить свою сестру от участи, которую готовил для нее Мартин. Участи невенчанной жены, участи жить в прозябании. К тому же Мартин действительно не знал, как отнесется к уготованной для нее судьбе Джоанна. Да, он может не спрашивать ее, просто попросить довериться ему… Но долго ли такая, как она, будет покорной? Не восстанет ли она однажды, не воспротивится ли, не возненавидит ли его?

— В ней для меня вся жизнь, — склонившись, произнес Мартин, и такая боль прозвучала в его голосе, что даже Ласло пожалел бывшего ассасина.

— Я вам верю. Но порой наши желания бывают губительны для тех, кого мы любим. Может, выслушаете совет? Отвезите леди де Ринель в лагерь крестоносцев, и пусть она сама решает свою судьбу. Дайте ей свободу выбора. Разве любовь не заключается в том, чтобы сделать для любимого то, что он сам желает?

Мартин тяжело дышал. Солнце уже стояло высоко, в ущелье лились его палящие потоки, камни раскалились, но Мартин задыхался не от духоты. Он задыхался от неизбежности того, что ему предстояло. От того, что именно Джоанне придется сделать выбор, а он должен позволить ей выбирать.

— Я умру, если она скажет, что не сможет жить со мной в изгнании.

— Вы не умрете, друг мой, — Ласло положил руку ему на плечо, — вы найдете себе дело, которое, возможно, подойдет вам больше всего. И я хочу сделать вам предложение: станьте рыцарем Храма, вступите в наш орден.

Мартину показалось, что он ослышался. А когда горящий взгляд Ласло подтвердил, что он говорит вполне серьезно, Мартин громко расхохотался.

— Более забавного предложения мне еще никто не делал. Вы в своем уме, мессир Ласло Фаркаш?

— Абсолютно, — сдержанно ответил тамплиер.

Мартин откинул с глаз прядь волос. Его рот кривился в насмешливой улыбке.

— Так вот почему вы вчера произнесли такой панегирик ордену Храма! Вы надеялись прельстить меня службой в братстве тамплиеров!

— И не оставил этой мысли! — тоже повысил голос Ласло. — Вы созданы для нашего ордена. Ваши знания, ваше умение воина, даже ваше прошлое — все это только подтверждает, что вам надлежит стать братом ордена Храма! О, если бы вы знали, каких людей порой принимают в орден! Запятнавших себя рыцарей, убийц, бывших преступников. Но служба во имя Господа и борьба с неверными постепенно делает их лучше, они сами начинают уважать себя, а в ордене начинают уважать их. Вот и для вас братство рыцарей Храма — единственная возможность возвыситься. Белый орденский плащ скроет все темное, что было в вашем прошлом, и вы сможете получить то, чего доныне были лишены, — честь!

Мартин какое-то время не мог вымолвить ни слова. Наконец, как-то устало опустившись на камень подле Ласло, он сказал:

— Вы ведь говорили, что мое прошлое забыто, да и сам великий магистр ордена позволил вам помогать мне в поисках леди Джоанны.

— Клянусь крестом, в который верю, это так, — кивнул Ласло. — Вам поверили. Но чтобы ваше имя больше никогда не вызывало отторжения, вам следует стать одним из нашего братства. И я, и новый маршал Юг де Мортэн замолвили за вас слово перед магистром, и он ждет, что по возвращении в стан крестоносцев сестры покойного де Шампера вы явитесь к нему. Он готов вас принять. Поймите, Мартин, до сей поры вы были… никем. Но теперь у вас есть шанс стать одним из рыцарей ордена, настоящим рыцарем, который будет вызывать уважение, с которым будут считаться. Вы, как я понял, всю жизнь были изгоем. Разве у вас нет желания познать, что значит настоящее уважение и единство с людьми, которых почитают от Святой земли до северных морей? Вы больше никогда не будете одиноким. И ваша дама сможет открыто уважать вас и гордиться своей любовью к вам. Именно к вам, настоящему рыцарю, а не наемнику, служившему невесть кому.

— Тогда она уже не сможет меня любить, — уныло ответил Мартин. — Ибо, прельщая меня достоинствами звания тамплиера, вы не упоминаете, что они дают обет безбрачия, а значит, я больше никогда не смогу открыто говорить о любви своей избраннице, у нас просто не будет будущего…

— Беру Небо в свидетели, у вас с Джоанной де Ринель в любом случае нет будущего. — Ласло сурово нахмурил густые брови. — Однако… да простит мне Пречистая Дева то, что я сейчас скажу… Если вы станете достойным рыцарем и будете вхожи в круг знатных особ — а тамплиеров считают за честь принять самые знатные особы, — кто знает… Я ведь говорил, что мы не только монахи, но и рыцари. И нам порой дается так называемое Божье попущение для встречи с женщиной. И возможно, иногда вы сможете встречаться с леди Джоанной.

— И это говорит мне рыцарь, совсем недавно уличавший меня в том, что я хочу сделать блудницей женщину благородных кровей! — Мартин горько расхохотался.

— Вы и так живете с ней в блуде, — опустив голову, заметил венгр. — Но я буду молчать об этом, когда Джоанна де Ринель вернется в свой круг. Как буду молчать о том, что рыцарь ордена Храма Мартин время от времени навещает супругу сеньора де Ринеля. Пусть вы совершите грех, но я закрою на это глаза, ибо верю, что вы любите ее.

— Да что вы, храмовник, вообще можете знать о любви! — подскочил Мартин. — Вы лицемерны и лживы. Вы против того, чтобы я увез Джоанну и прожил с ней всю жизнь, но намекаете, что я не сильно согрешу, если порой буду пробираться к ней в спальню в белом плаще тамплиера. Ха! Да вам просто солнце напекло голову или вы исходите от злости, вызванной долгим воздержанием без женщины, когда видите нашу с Джоанной любовь!

— Вам не надо меня обижать, Мартин, — жестко произнес Ласло. — И если вы хорошенько все обдумаете, то поймете, что я предложил вам достойный выход.

— Я уже все хорошо обдумал, мессир рыцарь. — Мартин выпрямился, тряхнул головой, откинув с глаз наползавшую прядь. — И вот что я сделаю: я действительно расскажу Джоанне о себе… все. И позволю ей решить мою судьбу… наши судьбы. Если она откажется от меня, клянусь, что соглашусь вступить в ваш орден. Если же она примет меня таким, какой я есть, вы больше не будете меня донимать своими рассуждениями, что для нее хорошо, а что нет.

Ласло молчал, сурово глядя на бывшего ассасина потемневшими глазами, а потом согласно кивнул.

На обратном пути он снова подстрелил горную козу. Мартин шел в такой задумчивости, что даже не заметил, когда она появилась на выступе скалы. Какое ему было дело до того, будет ли у них на ужин жаркое, если решалась его судьба?

Джоанна встретила их на ступенях, поднимавшихся на гору аль-Хабис. Горячий ветер обдувал ее белую абайю, так что под легкой тканью обозначились все соблазнительные изгибы ее тела, длинные черные пряди волос падали на глаза из-под облегавшего голову шарфа.

— О, вижу, у вас была удачная охота!

Ее улыбка была яснее солнечного дня. И Мартин понял, что не сможет прямо сейчас поговорить с ней о том, что пообещал тамплиеру. Они стояли друг перед другом и счастливо улыбались, не обращая внимания на Ласло, который с тушей на плече прошел мимо них.

— Я люблю тебя, Джоанна, — с нежностью произнес Мартин.

— Я знаю, милый! — Она забросила на его плечи тонкие руки. — И я так счастлива с тобой! Ранее и не предполагала, что можно быть такой счастливой. И все благодаря тебе, мой верный рыцарь, мой защитник, мой герой!

Он зарылся лицом в ее волосы, чтобы Джоанна не увидела, какой натянутой стала его улыбка. Она считала его рыцарем. И он вдруг понял, что выполнить то, что он пообещал тамплиеру, пока просто не в силах.


Абу Хасан покорно вытерпел все удары и пинки, какими наградил его Малик аль-Адиль. Он распростерся на полу, не поднимал головы, пока его господин исходил яростью, узнав, что произошло, казалось бы, невозможное — верный бедуин упустил женщину, которая была важна для его господина!

— Как такое могло случиться? Я тебя спрашиваю, шелудивый шакал! Как англичанка могла исчезнуть в пустыне, да еще из такого замка?

Последовали новые пинки и удары, но Абу Хасан не отвечал, пока гнев господина не пошел на убыль. Хорошо еще, что эмир Малик не взялся за саблю. Значит, понимает, что верный слуга ему еще пригодится.

Только когда аль-Адиль немного успокоился и отошел к окну, Абу Хасан, не поднимаясь с колен, попытался объяснить, что же произошло: в день исчезновения англичанки никто не хватился ее с утра, так как в последнее время она пребывала в постоянной грусти, поднималась поздно, а то могла и до полудня не выходить из покоев. Другое дело, что Абу Хасан не обратил внимания на то, что никто из ее прислуги тоже не вышел: служанки не отправились греть госпоже воду для купания, армянка не явилась в кухню за завтраком, евнух не доложил об очередных причудах пленницы, — и в этом его вина. Правда, у Абу Хасана, хаджиба Монреаля, в то утро было слишком много дел. Еще засветло отбыл караван из Египта, с которого только взяли пошлину, и Абу Хасан проводил торговцев, следя, чтобы все было учтено и ни одной полушки не было припрятано для казны эмира аль-Адиля. А еще нужно было проследить, чтобы торговцы направлявшегося в Аравию другого каравана, все еще стоявшего в долине под замковой горой, не укрыли что-то из товаров. За всем надо было присмотреть и все учесть…

— Для меня эта женщина важнее каких-то жалких динаров, какие ты вытряхивал из купцов! — яростно крикнул аль-Адиль. Его тонкие ноздри трепетали от едва сдерживаемого гнева, темные глаза были расширены, из напомаженной прически выбилась длинная прядь, когда он неистово тряхнул головой. — Ты следил не за тем, Абу Хасан! И нет тебе прощения.

Но сам бедуин так не считал: теперь, когда войско крестоносцев стояло на подступах к Иерусалиму, для султана Саладина была важна каждая монета, какую он мог заплатить своим мамлюкам. Его воины, как и ранее, должны верить, что только их султан сможет оплатить им ту опасную работу, какая предстояла, чтобы сдержать упорных кафиров. И деньги, которые Абу Хасан привез в Иерусалим, могли послужить ему хоть каким-то оправданием.

— Мы спохватились, что дело неладно, ближе к обеду, — не поднимая головы под черным покрывалом куфии, продолжал рассказывать Абу Хасан.

Он поведал все. Как послал верного человека проверить, что случилось, как тот, так и не разобравшись в происходящем, со смехом начал рассказывать, что в покоях назареянки просто какое-то сонное царство. Но Абу Хасан сразу понял, что произошло что-то непредвиденное, и поспешил разобраться. Он сам зарубил сонного евнуха Фазиля, когда увидел, что в постели англичанки только накрытые покрывалом подушки. Ее же самой и след простыл.

— Это казалось невозможным, но, тем не менее, эта женщина исчезла. Мы обшарили весь замок. Я все еще надеялся, что это очередная недобрая выходка, что ей вновь захотелось позлить меня…

— О, ты просто безмозглый ишак, Абу Хасан! — застонал эмир, опустился на софу и закрыл руками лицо. — Я был о тебе куда лучшего мнения. Подумать только — слуги спят до полудня, женщина сделала все, чтобы об ее исчезновении узнали как можно позже, а ты рассчитывал, что она озабочена тем, чтобы позлить тебя!

Щека Абу Хасана под шрамом сильно дернулась.

— Мы сделали все, что могли, мой господин. Я даже послал людей в лаз, куда сбрасывали отходы, пообещав, что отрублю голову любому, кто испугается и не станет искать ее в подземелье. И они нашли вот это. — Он достал из-за пазухи отрезанную косу Джоанны.

Аль-Адиль скривил губы в презрительной усмешке.

— Итак, она выбралась из замка через колодец крестоносцев. А ты, пес, даже не подозревал, что такое возможно.

Абу Хасан стал твердить, что у назареянки наверняка были сообщники. Потом сказал, что допросил всех в замке и велел снарядить погоню. Сперва они помчались за уже отошедшим египетским караваном и оглядели всех, кто в нем находился, а его люди даже срывали покрывала с лиц ехавших в караване женщин, чтобы убедиться…

— Итак, ты еще и нарушил полагающийся для почтенных мусульманок аурат, Абу Хасан, — как-то устало произнес Малик. — А ведь в караване могли быть женщины тех эмиров, каких султан собирается вызвать на службу. О, видимо, духи пустыни совсем помутили твой разум, если ты решился на подобное!

— Прости, мой господин! — И Абу Хасан вновь повалился на плиты пола. А сам подумал: «Как же я мог удостовериться, что беглянка не укрылась среди скопища людей в караване, не осмотрев каждую женщину, какая была там?»

Он еще что-то говорил, рассказывал, как вернулся и велел оглядеть всех среди тех караванщиков, что только собирались в путь под стенами Монреаля, как допрашивал каждого, узнавая, кто был в караване, кто мог его покинуть и когда. Какой же сброд плетется в такой толпе! И паломники с семьями, и кочевники, и торговцы, и рабовладельцы с рабынями-наложницами, и те, кто просто путешествует. Но Абу Хасан не упомянул о том, что его допросы вызвали возмущение в караване, из-за чего едва не произошла стычка. Зато подробно рассказал, как он разослал по округе людей и те несколько дней носились по Дороге Царей, ибо все понимали — куда бы ни отправилась с сообщниками беглянка, они не могли удалиться в пустыню от пути, где имеются колодцы.

— Только когда наши поиски не увенчались успехом, я осмелился приехать к вам, всемилостивейший эмир Малик, да пребудет навечно с вами милость Аллаха, — закончил свою речь бедуин. — Я признаю свою вину, и только вам решать, каково будет наказание. Я с готовностью приму все, что прикажет мой повелитель. — Абу Хасан пополз к аль-Адилю и стал целовать его расшитые серебром башмаки.

Малик ударом ноги оттолкнул бедуина. Этот шакал был ему противен. Подумать только, а ведь он столько лет доверял ему, облагодетельствовал, возвысил! Теперь же тот действительно заслуживал того, чтобы его голова украшала пику на воротах Эль-Кудса.

Но первая ярость аль-Адиля уже прошла. Немного успокоившись, он подумал, что куда бы ни направилась Джоанна, вряд ли она так скоро сумеет попасть к крестоносцам. Да и то гневное послание, какое Саладин получил от короля Ричарда, указывало, что Джоанна еще скрывается. Ричард узнал, что его кузина не погибла, и угрожал султану, что тот трижды заплатит, если родственница Мелека Рика не будет возвращена в кратчайшие сроки. Саладин даже гневно высказал брату, велев немедленно привезти англичанку в Иерусалим. И тут приезжает этот бедуин и рассказывает, что пленница сбежала…

— Я мог бы разрезать твое брюхо, Абу Хасан, и велеть наполнить его раскаленными угольями. Аллах свидетель — ты заслужил это. Но все же, памятуя твои прежние заслуги…

— О, повелитель!

— Памятуя твои прежние заслуги, я пощажу тебя. Но ты немедленно отправишься в пустыню и будешь искать эту женщину, как самую драгоценную жемчужину в созданном Аллахом мире. Ни единого волоса не должно упасть с ее головы. Она нужна нам. Мне и самому султану. Ты родился в пустыне, Абу Хасан, ты хорошо ее знаешь, и ты будешь обшаривать каждый камень, каждую скалу и песчаный холм, пока не нападешь на след беглянки и не отыщешь ее. Такова моя воля!

Абу Хасан низко склонился и стал пятиться к выходу.

Глава 7

Книгой, которую чаще всего открывал король Ричард Львиное Сердце, было даже не Евангелие, а «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря. И вот, проводя уже который день в башне Бетнобль на подступах к Иерусалиму, он то и дело читал и перечитывал этот потрепанный томик, пока не наступала темнота и у короля не начинали болеть глаза.

А тут еще его приближенный Адам де Телуорт напомнил:

— Сир, вы так и не посмотрели сегодня почту.

Ричард покосился на край стола, где лежали свернутые в трубочки послания с печатями. И ближе всех к нему, словно укор, виднелось послание с золотисто-алой печатью королевы-матери. Но Ричард не желал его читать. Зачем? Элеонора опять будет требовать от сына скорейшего возвращения, объяснять, как это необходимо, настаивать, умолять… а он все равно не ответит на ее призыв, будто шкодливый подросток, прячущийся от матери в чулане, а на деле застрявший тут, в семи милях от Святого Града.

Ричард резко смахнул со стола свитки — они так и рассыпались по плитам пола, и Адам кинулся их подбирать, недоуменно глядя на короля.

Львиное Сердце тяжело дышал, словно один вид этих посланий лишал его сил. Он медленно приблизился к узкому, как бойница, окну, стал смотреть, как вспыхивают первые звезды. Как же он устал от этого вынужденного безделья! Просто невероятно, что после того, как Ричард решительно и скоро с воодушевленным войском второй раз двинулся освобождать Гроб Господень, им вновь пришлось застрять там же, где и в прошлый раз, — в крепости Бетнобль, расположенной в нескольких милях от Иерусалима.

А ведь его войска пришли сюда куда быстрее и почти без потерь. Воинство Креста больше не донимали холодные ливни, они делали остановки близ замков, где Ричард еще раньше оставил свои гарнизоны — в Латруне, Кастель Арнольди, Бланш Гарде, Эрно. По пути у них случились только две незначительные схватки с сарацинами, и хотя, дабы не изнывать на июньской жаре, армия Ричарда двигалась только вечером и в утренние часы, к Бетноблю они прибыли уже через неделю.

После такого стремительного марша Ричард позволил войску передохнуть. К тому же необходимо было дождаться отставший обоз с продовольствием, а еще и с кораблей должны были выгрузить и доставить разобранные стенобитные и метательные орудия, необходимые для штурма стен Святого Града. Вскоре стало известно, что к выступившему войску Ричарда должны присоединиться отряды вновь прибывших из Европы рыцарей, о чем уведомлял Львиное Сердце оставшийся править на побережье Генрих Шампанский. О, как же эта весть о новых воинах Креста воодушевила и обрадовала крестоносцев в Бетнобле!

Поступили неплохие для христиан новости и из самого Иерусалима: оказывается, их приближение вызвало панику в городе, жители спешно покидают его, а в самом войске султана начались распри между турками и курдами. Вдобавок ко всему, когда Саладин заявил, что собирается отправиться за подкреплением в Египет, его эмиры отказались держать оборону, если султан оставит их перед страшным Мелеком Риком. От всех этих неприятностей Саладин потерял покой и сон, его советник Баха ад-Дин еле сдерживал готовых разъехаться эмиров, а те, если и не проявили открытого неповиновения, то на всякий призыв выступить навстречу крестоносцам предпочитали угрюмо отмалчиваться. В итоге для Ричарда сложилась вполне благополучная ситуация, но когда он уже заговорил о начале военных действий, неожиданно начались неприятности.

Перво-наперво от коменданта Яффы Обри де Ринеля пришло сообщение, что море так штормит, что доставленные на кораблях осадные орудия невозможно выгрузить. Предприимчивый Обри повелел сбросить деревянные части баллист и осадных башен в воду, дескать, волны сами прибьют их к берегу… но, к его величайшему огорчению, это не помогло: по большей части деревянные орудия были либо унесены в море, либо разбились о рифы у побережья Яффы. Теперь Обри ломает голову, где достать или изготовить новые детали для баллист и требушетов. А эта работа займет немало времени.

Неладно вышло и с подкреплением из Европы: как выяснилось, прибывшие крестоносцы не очень рвались сразу примкнуть к удалившемуся вглубь Палестины воинству. Оказавшись в приморских городах Леванта, они с удовольствием начали посещать бани, скупать восточные товары, ухаживать за южными красавицами и плескаться в водах теплого моря. Генрих Шампанский едва ли не насильно выгонял их в поход, но разнежившиеся паладины предпочитали не воевать, а осесть где-то в Кесарии и Яффе или перебраться в только что восстановленный Аскалон, где они вновь предавались радостям, какие сулил непривычный для них манящий Восток. В итоге в войско под Бетноблем прибыла едва ли пара сотен новобранцев — капля в море, учитывая, сколько людских ресурсов потребует осада такого укрепленного города, как Иерусалим.

Но самая большая неприятность ожидала Ричарда на совете: когда он высказался, что уж если они тут, то стоит попробовать начать штурм одних из ворот Святого Града, его прежние соратники, ранее так ратовавшие за скорейшее выступление, неожиданно заявили, что Ричард торопит события.

— К чему нам спешить, сир? — произнес мудрый Балиан Ибелинский. — Не забывайте, у нас десять тысяч воинов, и других сил не предвидится, посему наши действия должны быть обдуманными, дабы мы не понесли потери при штурме и оставались в силе.

Ричарду слова барона Ибелина показались разумными. Он очень уважал этого коренастого воина, несколько лет назад отстаивавшего Иерусалим перед неисчислимыми полчищами Саладина. Но потом Ричард подумал, что раньше, когда он готовился к отплытию, Ибелин не говорил об осторожной и длительной войне. Ибелин знал, что у английского короля мало времени и что он будет сражаться отчаянно и скоро, однако сейчас не поддержал его план начинать штурм.

Епископ Бове высказался более желчно:

— В своей необдуманной спешке, Ричард, вы можете погубить под стенами Иерусалима все наше воинство. Как христианский король, вы не должны допустить подобного.

— Надо выждать и проследить за действиями Саладина, — заметил магистр ордена госпитальеров Гарнье де Неблус. — Нужно не торопясь все продумать.

Не было у Ричарда времени ждать, не было! В его собственном королевстве мог свершиться переворот, и, пока он топчется у стен Святого Града, его трон мог занять другой. Он согласился на выступление лишь потому, что видел отчаянную готовность крестоносцев рискнуть всем ради этой победы. И вот теперь, когда он остался с войском, главы похода вдруг проявляют нерешительность.

Со слов бургундца Медведя Ричард понял, чем вызвано их желание выжидать.

— Я всегда говорил, что ты лучший предводитель, Львиное Сердце, — произнес герцог Гуго, запустив пальцы в свою широкую бороду. — Однако я не предполагал, что ты желаешь такой безграничной власти, желаешь приписать освобождение Иерусалима только себе. Ты хочешь прославиться на весь христианский мир, чтобы потом никто не посмел выступать против тебя в Европе. Тогда ты сможешь творить что угодно.

Медведь бы слишком прост и сказал то, что его сторонники, похоже, не собирались объяснять Ричарду. И если сам простодушный воитель Медведь не заметил, что он оговорился, то от Львиного Сердца не укрылось, как нервно дернулся кадык на длинной шее епископа Бове, как привстал, а затем опять опустился на место побледневший Балиан Ибелин, с каким гневом они теперь смотрели на герцога. Королю стало ясно, что соратники недовольны откровением бургундца.

Ричард помрачнел. Он догадался, что они получили письмо от Филиппа Французского, который страшился и не желал победы Ричарда в Святой земле и велел им не содействовать ему в походе. О, Филипп, так любивший строить тайные интриги, понимал, что победитель Саладина будет выглядеть в глазах христиан едва ли не посланцем Всевышнего, а соперничать с таким человеком — гневить самого Господа.

Лицо Ричарда побагровело.

— Я желаю безграничной власти? Тогда пойдите и скажите это тем крестоносцам, каких вы заманили сюда моим именем! — рявкнул он и уже готов был выйти и объявить воинам о нежелании их командиров идти на Иерусалим, когда его удержал не кто иной, как нерешительный и всего опасающийся Онфруа де Торон.

— Если вы озлобите рыцарей Креста и простых воинов против своих командиров, если между крестоносцами начнутся распри… то как, по-вашему, поступит Саладин? Сейчас он попросту напуган и ничего не может предпринять. Но если мы схлестнемся друг с другом, то он, без сомнений, пойдет в наступление, узнав, что наше войско расколото.

А тамплиер де Сабле добавил:

— Давайте и впрямь немного выждем и потратим это время на то, чтобы более основательно подготовиться к взятию Святого Града. Для Саладина сейчас наступили не самые лучшие времена, а нам нужно все же дождаться орудий и свежих сил с побережья. В горах вокруг Бетнобля есть леса, и мы используем это время на подготовку материала для возведения осадных башен. А там… Пути Господни неисповедимы. Будем молиться.

— Аминь, — глядя исподлобья, молвил Ричард. — А пока я напомню вам один из постулатов рыцарской чести: «Соперничаю, но не завидую». Подумайте над этими словами между своими молебнами.

Многие из командиров отводили глаза. Наверняка они поняли, что Ричард догадывается, насколько им претят его победы, но в стане крестоносцев мало кто понимал, чем вызвана нынешняя задержка. Воины и рыцари Креста пока могли только молиться, готовить оружие, окапывать лагерь и ждать приказа. И постепенно в войске крестоносцев стало нарастать глухое раздражение против короля.

— Он постоянно говорит «да», а потом вдруг заявляет «нет»! Такое и дадим ему прозвище — «Да и Нет»!

До Ричарда доходили слухи, как его называют. Уже не наш Львиное Сердце, а «Да и Нет». Для так гордившегося твердостью своего слова Ричарда это было унизительно. Он сдерживался, но на деле был близок к срыву. Его душило отчаяние, хотелось кричать, выть, рыдать, свернувшись клубком, а то и умчаться невесть куда — и пусть сами думают, как поступить в дальнейшем. Но он был королем, главой крестового похода и не мог позволить себе подобной слабости. Уж лучше в который раз перечитывать «Записки о Галльской войне».

Сегодня пришло новое письмо от Элеоноры Аквитанской, которое Ричард даже не решился прочесть. А Толуорт все недоумевает:

— Так вы прочтете письмо от королевы-матери или нет?

Ричард рывком схватил Адама за шею и несколько раз ткнул лицом в стопку вновь выложенных на столе свитков.

— Не докучай мне, шорник, не докучай!

— Сэр шорник, — задыхаясь в груде пергаментов, отозвался этот горожанин из Кентербери, возведенный королем в рыцарский сан за свою отвагу и сообразительность.

Ричард оставил его, набросил накидку с капюшоном и вышел. Адам отряхнулся, как мокрый пес, и последовал за королем.

— Прикажете вас сопровождать?

— Убирайся к дьяволу!

Снаружи стояла прекрасная южная ночь. С темного бархата неба сиял полумесяц, мириады звезд сверкали острыми белыми огоньками. По окрестным холмам, будто отражая небо, светилось множество желтых костров. Десять тысяч крестоносцев стояли лагерем так близко от Иерусалима, что дозорные Саладина, наблюдавшие за противником, наверняка ужасались такому количеству огней и в страхе представляли, какая сила готовится идти на них. Если и впрямь готовится…

Один из костров горел неподалеку от темной громады башни Бетнобля. Там на телегах или просто на земле, расстелив попоны, сидели рыцари из ближайшего окружения короля Ричарда — молодой граф Лестер, француз Роббэр де Бретейль, англичанин Хью де Невил, анжуец Рауль де Молеон, Андре де Шовиньи из графства Мэн и несколько других, кто из уважения и любви к Ричарду готов был идти за ним куда угодно.

— Наш Львиное Сердце нынче совсем не в духе? — спросил Хью де Невил, протягивая обескураженному Адаму вино.

— Как и все последние дни, — ответил тот, одним глотком осушив чашу.

— Он стал таким после очередного совета, — вздохнул де Бретейль. — И, признаться, я порой не понимаю, отчего он тянет с началом штурма? А ведь как решительно повел нас, как хорошо и без потерь мы пришли сюда. Ну ничего, начнем осаду Иерусалима, и ему сразу полегчает.

— А ты видел Святой Град, Бретейль? — криво усмехнулся в курчавую белокурую бороду Рауль де Молеон. Анжуец оттачивал клинок меча точильным камнем, и этот лязгающий звук странно контрастировал с его спокойным голосом. — Видел ли ты окружающие его огромные двойные стены, глубокие, утыканные шипами рвы, видел, что вокруг града не осталось ни единого дерева, холма или укрытия, где мы могли бы защититься от стрел, пущенных со стен Иерусалима? А источники с водой? Местность там пустынная — где мы будем брать воду для войска?

— Ну знаешь, Рауль, с такими мыслями тебе нечего делать в окружении Львиного Сердца, — заметил красавчик граф Лестер, тряхнув длинными русыми кудрями. — Клянусь гербом предков, если уж мы пришли сюда, то лучше что-то начать, а не маяться от жары в полдень или напиваться соком винной лозы к полуночи.

— Напиваться не стоит, — заметил, поправляя пояс с мечом, Хью де Невил. — Пойду-ка я лучше проверю посты вокруг лагеря.

— Сарацины в последнее время не осмеливаются нападать, — бросил жгучий брюнет Андре де Шовиньи, рыцарь, казавшийся толстым и объемным, но на деле его мелкокольчатая кольчуга покрывала только литые мышцы, и в бою он был скор и подвижен не хуже любого другого. — Да и лагерь мы укрепили знатно, — добавил он со значением.

Действительно, за прошедшие недели вокруг башни замка Бетнобль крестоносцы окопались по всем правилам военной тактики: их раскинувшийся по всей цепи окрестных холмов лагерь был обнесен рвами и высоким частоколом. Казалось, они были в безопасности…

— Сарацин никогда не стоит недооценивать, — поднявшись со своего места, сказал граф Лестер, тоже решивший проверить, как несут охрану стражи у частоколов. Но, уже повернувшись, чтобы уйти, он задержался и обратился к Адаму Телуорту: — Адам, я слышал, что к нашему Ричарду сегодня намеревается прийти магистр ордена госпитальеров. Знаешь зачем?

— Гарнье де Неблус вроде как говорил о некоем святом отшельнике-предсказателе.

— О предсказателе? — прозвучало сразу несколько удивленных голосов.

Адам отступил.

— Я ничего точно не знаю, просто слышал обрывки разговора с посланцем Гарнье.

Но об этом упомянутом предсказателе размышлял и Ричард, когда проходил по стану крестоносцев. Когда магистр госпитальеров поведал ему об этом отшельнике, Ричард был удивлен: откуда тут, в краю, где уже прочно засели сарацины, возьмется человек его веры, да еще и святой? На это Гарнье ответил:

— Коран учит, что не следует убивать священников другой веры. А упомянутый мною отец Маврикий действительно необычный человек. Это даже почитатели Мухаммада признают. Святой отшельник и правда умеет предсказывать будущее. Я сам порой в этом убеждался… И думаю, что настало время вам с ним встретиться.

— Давно надо было, — рыкнул Ричард. — Какого дьявола вы так долго тянули?

— Святой Маврикий мало кого соглашается принять. И еще реже приглашает к себе. Но на днях он прислал ко мне своего слугу-послушника с сообщением, что хочет переговорить с английским королем.

«И теперь я, будто невежественный деревенский простак, готов идти к какому-то полубезумному фанатику», — думал Ричард, проходя между палаток и телег, мимо коновязей и стоек с оружием.

Ночь была теплой, и если Ричард и кутался в накидку, то только из желания остаться незамеченным. Но тщетно — его узнавали. Крестоносцам уже было известно, что их великий предводитель имеет привычку пройтись по лагерю, а его рослую статную фигуру они давно научились узнавать. Но радовались ли они ему, как ранее? Ведь, что бы ни решалось на совете, для простых крестоносцев вся ответственность лежала на главе похода — Ричарде Львиное Сердце.

Обычно простые воины устраивались стряпать у костров. Над огнем на перекладинах, опиравшихся на скрещенные копья, воткнутые острием в землю, подвешивали котлы, и так получались треножники, на которых готовилась пища. Здесь же забивали быков, баранов, овец, мясо которых разделывали на большие куски и жарили, насадив на длинные вертела. По крайней мере люди не голодали: Обри де Ринель справлялся с задачей поставки продовольствия, и от Яффы до Бетнобля по Дороге Паломников то и дело гнали целые стада, да и окрестные жители уже не бросали свои жилища при приближении войска, так что было откуда пополнить провиант.

У одного из костров узнали проходившего мимо короля Англии. Он услышал, как кто-то громко сказал на французском:

— Выпьем же за главу нашего похода — за короля Ричарда Львиное Сердце! И за отвагу, какая когда-то жила в этом сердце.

Слова хлестнули, будто кнутом. Они упрекали его в нерешительности! Едва ли не в трусости!

Ричард резко повернулся и, выйдя на свет, сорвал с головы капюшон. Кого он думал так поразить? Произнесший тост крестоносец только осклабился.

— Силы небесные! Сам Плантагенет! Кто бы мог подумать!

Говоривший был здоровенным детиной, длинным, белобрысым; его маленькие глазки сидели у самого перебитого носа, лицо от загара казалось темным, да еще со следами оспин на лице. Красавцем явно не назовешь, но тело сильное, доспехи — добротная кожаная куртка с нашитыми плоскими кольцами.

— Как твое имя, воин? — спросил Ричард.

— Тибо. Я парижанин.

При этом он приосанился и даже не подумал встать и поклониться коронованной особе.

Но парижане — они такие. Богатый город, где всегда можно заработать, и его жители ценили себя высоко. А после того как Филипп Французский значительно расширил и перестроил Париж — возвел новые мощные стены, вымостил площади и позаботился о крытых рынках, — парижане вообще стали считать себя лучшими людьми во Франции и знатные господа были им не пример. И вот один такой, подбоченившись, смотрел прямо на короля и широко улыбался, не смущаясь гнилых зубов.

— Следуй за мной, Тибо-парижанин, — кивнул ему Ричард. — Хочу тебя кое с кем познакомить.

От подобного предложения тот явно опешил, улыбка стала сползать с лица. Но Львиное Сердце уже пошел прочь, и окружавшие парижанина крестоносцы стали подзуживать товарища: ну же, иди, иди, сам король Англии оказал тебе честь.

Правда, у входа в башню Бетнобля Тибо пришлось подождать. К королю как раз прошел магистр ордена госпитальеров Гарнье де Неблус в своем темном с белым крестом плаще и ставшем уже привычным белом тюрбане, какой он предпочитал стальному шлему. И Тибо, находясь среди расположившихся тут же лучших рыцарей короля Львиное Сердце, уже не чувствовал себя таким самоуверенным и молча сидел на каменной ступеньке у входа, поджав длинные ноги и угрюмо поглядывая из-под обода шлема.

Ричард появился довольно скоро в сопровождении магистра Гарнье.

— Со мной поедут трое — ты, Лестер, ты, Хью… и ты, Тибо парижанин.

Тибо молча пошел за королем, магистром и указанными рыцарями. Ему даже подвели коня — рослого, серого в яблоках жеребца. Тибо с важностью произнес, что ему не впервой ездить верхом, но потом у него возникли некоторые проблемы: жеребчик оказался норовистый, все время забирал вбок, круто изгибал шею и пару раз попытался укусить седока за коленку. Парижанину пришлось сильно натянуть поводья, а затем и стегнуть злобное животное по ушам — не балуй, когда на тебе сидит свободный человек из столицы Франции!

Но потом они миновали частокол вокруг лагеря и Тибо как-то притих. Ради всех святых, куда это его везут среди ночи?

Король Ричард и магистр ехали впереди, рыцари следом, а Тибо замыкал кавалькаду. Парижанину все больше не нравилась эта поездка. В лагере, среди своих, было как-то спокойнее, надежнее, а вот за пределами лагеря… Ему ведь рассказывали, что все подступы к Иерусалиму охраняются отборными отрядами Саладина из Хеврона и Неблуса. Не ровен час, кто-то из них заметит группу крестоносцев и пошлет шальную стрелу — говорят, эти нехристи и в темноте видят, как кошки.

Немного, правда, успокаивало то, что время от времени из придорожных зарослей выходили укрывавшиеся там дозорные крестоносцев. Король порой переговаривался с ними, порой просто поднимал руку в приветственном жесте и ехал дальше. Но потом отряд повел госпитальер Гарнье. Причем отнюдь не по дороге, а свернул куда-то между покрытых лесом холмов. Тибо стал тихо читать молитву Святой Деве: в таком пути без небесного покровительства ох как не по себе!

Сверху струился мягкий лунный свет, и местность вокруг была достаточно хорошо освещена, чтобы… пустить в них стрелу, и Тибо все еще вздрагивал при каждом шорохе. Деревьев становилось все меньше, вскоре исчезла и трава, впереди во всю ширь открылась голая каменистая местность. Дорога, петляя по склонам, постепенно сужалась.

Как же все это не нравилось Тибо! И кто его за язык тянул упрекнуть короля Ричарда в нерешительности? Вон Львиное Сердце едет себе впереди, словно не опасаясь засады сарацин, да и его рыцари тоже держатся спокойно, только достали мечи и положили их поперек седла. Тибо, вынув свой тесак, все думал: вот спал бы он сейчас где-нибудь под телегой, горя бы не знал…

Дорога стала круче, они преодолели подъем на голую вершину, похожую на шишак шлема, и их обдало ветром. Звезды вверху сияли, будто омытые небесными водами, луна светилась половинкой ясного лика. В этой местности засаду можно было устроить множество раз. Но пока все было тихо.

Еще через час путь пошел в низину. Вновь появилась трава и даже оливы. И чем ниже они спускались, тем гуще становилась зелень. Вскоре путники услышали журчание ручья и остановились возле каменистых перекатов, по которым бежала вода.

— Здесь, — произнес магистр Гарнье. — Я дважды бывал ранее тут, поэтому не могу ошибиться. — И повернулся к Тибо: — Ты везешь факел, зажги его.

— Зачем это? — удивился парижанин. — Чтобы нас сарацины заметили?

— Где же твоя гордость, Тибо из Парижа? — хмыкнув, сказал король Ричард. — Или свою дерзость ты оставил у костра с похлебкой?

«Чистое безумие», — думал Тибо, чиркая кресалом об огниво у обмотанного просмоленной паклей факела. Вспыхнувший свет показался ослепительно-ярким. Тибо рассмотрел лица сидевших рядом рыцарей и почти с облегчением заметил, что им тоже не по себе. А вот магистр держался невозмутимо: приняв из рук Тибо факел, он несколько раз взмахнул им и тут же опустил огонь в воду, загасив.

Но сигнал был замечен: вскоре в лунном свете появился силуэт быстро пробегавшего по скалистому склону человека. Он был в светлом бурнусе и чалме.

— Сарацин! — заволновался граф Лестер и хотел пришпорить коня, но Гарнье его удержал.

— Это араб-христианин, прислуживающий святому Маврикию. Он проводит нас в пещеру к отшельнику.

Действительно, первое, что произнес щуплый сарацин, приблизившийся к ним, было «Слава Иисусу Христу».

— Во веки веков, — сделав крестное знамение, отозвался Гарнье. — Святой отшельник звал нас.

— Он сказал, что к нему могут пройти только двое. Тот, кого он ждет, и еще один сопровождающий.

К удивлению Тибо, Ричард указал на него.

— Окажешь честь королю Англии, парижанин?

И опять Тибо мысленно сокрушался, что не остался в лагере. Этот Львиное Сердце готов лезть хоть самому дьяволу в глотку, а он-то тут при чем? Вот окажутся они в ловушке, попадут, как кур в ощип, а у него в суме лежат мешочки с пряностями и пара крупных жемчужин, какие он забрал у какого-то сарацина в Акре. Это уже целое состояние, которое Тибо надеялся привезти домой и продать с выгодой для себя…

Сарацин-христианин повел их вдоль каменистой гряды, а потом свернул в узкий проход. Тут в загородке блеяла коза, был и закут, где, нахохлившись, сидели куры, впереди же виднелись выдолбленные в камне ступени, которые вели под тень искривленной смоковницы, — там открывался лаз в пещеру. Внутри тускло мерцал свет.

Ричард вошел первым, огляделся. Первое, что он заметил, это чисто выметенный пол. Потом король обратил внимание на занимавший одну из стен каменного углубления алтарь и висевшее на стене распятие, которое освещалось одинокой свечей. Король благоговейно преклонил колено и перекрестился. В пещере витал запах сухих трав, пучками развешанных по стенам, а дальше, в глубине, в небольшой плошке на каменной приступке горел огонь. Рядом на покрытом овчинами ложе лежал седобородый человек, изможденный и бледный, с опущенными веками в запавших глазницах. Огонек плошки освещал его, но у короля создалось странное впечатление, что свет исходит не столько от огня, сколько от самого отшельника.

Ричард медленно приблизился к лежавшему. Чуть звякнули шпоры о каменистый пол, и отшельник открыл глаза, которые оказались неожиданно темными под густыми, абсолютно седыми бровями; его длинные волосы тоже были седыми до белизны, но даже в этом бедном жилище казались холеными и расчесанными, как и длинная, простиравшаяся на груди борода. Его тело до пояса покрывал белый холщовый бурнус, руки были сложены на груди; старик был раздет, и Ричард отметил про себя, какой он худой, но, однако, вовсе не грязный.

— Это вы отец Маврикий? — спросил Ричард и тут же умолк, осознав нелепость вопроса, да и голос его в этой пещере прозвучал неожиданно громко, как походная труба в келье монаха.

Отшельник улыбнулся, и в уголках его глаз появились лучики морщин.

— Слава Всевышнему, что ты не отказался прийти ко мне, король Англии. Я так давно ждал этой встречи. Я так долго разговаривал с тобой…

На лице короля появилось недоуменное выражение: разговаривал с ним? Ах, ну да, эти живущие в стороне от людей провидцы часто кажутся странными… сумасшедшими. Наверное, образ жизни делает их такими, или же, наоборот, они сами уходят от людей, чтобы те не третировали их за безумства.

— Если ждали меня, преподобный, то могли бы позвать и раньше, — проворчал Ричард, опускаясь подле ложа Маврикия на одно колено. И уже мягче добавил: — Я добрый христианин и всегда с почтением относился к святым людям.

На какой-то миг наступило молчание. Темные глаза Маврикия будто ощупывали короля, скользя по его сильным, обтянутым кольчугой плечам, по темной котте поверх доспеха, безо всяких опознавательных знаков и гербов; наконец взгляд отшельника остановился на лице короля под открытым шлемом, породистом и исполненном глубокой важности даже сейчас, когда Ричард хотел казаться смиренным.

Король как будто принюхался. Обычно от таких отшельников разит, как от старой головки сыра. Здесь же он ощущал только запах трав и ладана. Словно отвечая на его вопрос, отшельник сказал:

— Я мало заботился о своей телесной оболочке, но ныне, когда настал мой черед покинуть земную юдоль, я помылся в ручье, ибо готовился к смерти. Я хочу предстать перед Творцом достойно, насколько бы ни была грешна моя плоть.

— Аминь, — только и ответил Ричард.

Старик по-прежнему улыбался.

— Завтра к полудню душа моя отлетит, но перед этим я должен кое-что сообщить тебе, Ричард Английский. Ты многое сделал для отвоевания у неверных Святого Града, ты шел по этому пути, несмотря на все трудности и козни врагов, и Господь ценит твой подвиг. Однако в трудах моих, молитве и посте было дано мне откровение, что час, когда Иерусалим вернется в руки христиан, еще не настал. Не пришло еще время, когда Бог счел бы людей своих достаточно чистыми и освятившимися, чтобы Святая земля и Храм Гроба Господнего были переданы в их руки. Христиане расколоты, ссоры и недоразумения разъединяют их, гордыня заставляет порицать друг друга. А разве затем Спаситель пожертвовал собой, чтобы почитающие Его обвиняли друг друга, обличали и клеймили еретиками, хотя каждый из них в душе несет любовь к Господу, но отнюдь не к Его подобию в лице своих единоверцев. Грех живет в сердцах людей, даже среди лучших из них. И если Господь прощает их и любит такими, все равно Святой Град они не могут получить. Поэтому смирись, Ричард Английский, умерь свою гордыню и уезжай туда, где ты более сможешь проявить себя по воле Божьей.

Ричард нахмурил брови. Ответил бы он этому старцу… при всем почтении. Но что бы он сказал? Что сам понимает, что Иерусалим им не взять? А если и возьмут… то не имеют сил удержать. И все же за ним стоит целое войско, перед которым он в ответе.

— Но как же мои люди — они поверили мне и пошли за мной, — произнес он глухо. — Я всего лишь орудие в руках Всевышнего, я готов смириться, но что я скажу своим воинам, которые шли за мной с верой в душе?

— Пока человек живет, что только не переполняет его душу, — вздохнул Маврикий. — Человек слаб и подвержен козням дьявола. Какие мелочные заботы порой тревожат его, какие суетные устремления! Ты великий человек, король Ричард, но ты должен понимать, что подобных тебе немного, а простым людям нужно что-то попроще. Вон за тобой стоит человек, не посмевший приблизиться. Что его волнует?

Ричард оглянулся на смущенно переминавшегося у входа в пещеру парижанина.

— Что волнует? — повторил король. — Не так давно он упрекал меня в нерешительности, что я не веду войска на Иерусалим.

— А зачем ему Иерусалим? Да, находясь среди людей одной с ним веры, он говорит, что прибыл сюда ради священной войны. Но мысли его… Какие-то мешочки с пряностями, что он хранит в своей суме, радуют его куда больше возможности помолиться у гробницы Иисуса Христа. Какой-то жемчуг, который он рассчитывает продать и обогатиться. Этот человек пришел сюда, ссылаясь на благую цель, но в душе алчет не столько славы Господней, сколько наживы. Таким ли людям отдать Святой Град? Ведь иметь веру — это почти то же самое, что иметь крылья. А люди привыкли ходить по земле, не думая о душе, считая, что вера — это что-то не столь важное, как каждодневная пища и теплая постель. Они хотят получать награду. Вот и дай им это.

— Я и так им плачу. Что я еще могу им дать… Если я правильно понял твои слова о награде.

Старик прикрыл глаза и сделал глубокий вздох.

— Через несколько дней ты одержишь неожиданную победу, Ричард. Но не под стенами Святого Града, а у так называемого Круглого водоема под Хевроном. И там твои люди получат то, ради чего многие из них прибыли в далекую Палестину. Это умерит их пыл, пусть и оставит недовольными их души. Да, они будут по-прежнему роптать на тебя, ибо всегда находят, в чем обвинить своих предводителей, однако все же они смирятся. Тогда ты будешь волен поступить так, как сочтешь разумным. А сейчас ты считаешь более важным и разумным защищать то, что было получено тобой по праву рождения.

Ричард вздрогнул. Откуда этот отшельник из глухой пустыни знает, что он ни днем, ни ночью не находит успокоения, волнуясь о своем троне? Он и впрямь провидец? Ричард был слишком циничен в душе, чтобы вот так сразу поверить, что этот отшельник, проводивший дни в этой глуши со своими козами и сухими травами, может понять всю ответственность коронованной особы.

— Благой отец, как я понял, ты позвал меня для того, чтобы я отказался от похода на Иерусалим. И это разбивает мне сердце. Одному Господу ведомо, сколько надежд я возлагал на этот поход. Я христианин, и душа моя болит, оттого что Храм Гроба Господнего находится в руках неверных и лишен притока паломников, какие бы восславили Иисуса Христа в Святом Граде.

— Так это все, что тебя волнует? Тогда приложи усилия, чтобы христиане могли входить в Иерусалим с молитвой, а не с мечом. Это как раз то, что ты вполне можешь им дать. Нынешний правитель сарацин не будет тебе препятствовать, если сумеешь найти к нему подход. А чтобы ты был уверен в своих силах, я дам тебе то, что храню уже почти пять лет, дожидаясь того, кто достоин будет это принять. Именно тебя я считаю достойным получить эту реликвию.

С этими словами Маврикий приподнялся, белый бурнус чуть соскользнул с него, открыв изможденное тело, торчащие ребра и впалый живот.

— Вон там, — указал он исхудалой рукой в сторону алтаря, — за распятием… Пять лет назад я был свидетелем, как конница сарацин промчалась по песку, где двое тамплиеров закопали величайшую святыню христиан. Да, я был там, король Ричард, был при Хаттине и видел, как было погублено королевство Иерусалимское. Не важно, как я там оказался… так же, как и все, кто надеялся на победу, а увидел кровавый закат. И на моих глазах копыта сарацинских коней разбили то святое древо, на котором страдал Спаситель.

— О, раны Господни! Так неужели мы лишились Святого Креста! Сарацины растоптали его!.. Да за одно это я готов буду сражаться с ними, пока дышу, и они ответят мне…

— Месть надлежит оставить Господу! — прервал короля отшельник, голос которого прозвучал неожиданно громко, а в его темных глазах мелькнул гневный блеск. Но он тут же откинулся на спину, и губы его стали тихо шевелиться — старик шептал молитву.

Ричард медленно поднялся и приблизился к алтарю. За распятием, сказал ему Маврикий. Ричард приподнял свечу и, оглядывая стену, заметил, что камень, на котором оно висело, явно вставной. Он протянул руку, когда услышал, что отшельник его зовет.

— Король, ты увидишь лишь то, что мои слабые руки смогли принести с кровавого поля боя под Хаттином. И с тех пор я живу, оберегая его, молясь и не вкушая иной пищи, кроме трав, иного питья, кроме воды. Я грешен, чтобы обладать таким сокровищем, и я нерешителен, чтобы во всеуслышание объявить, что владею им. Но ты-то силен, Ричард Английский. И моим последним деянием в миру будет передача этой святой реликвии тому, кто достоин ее. А сейчас позови своего спутника, — неожиданно приказал он.

Ричард был удивлен. При чем тут этот Тибо-парижанин, если Маврикий недавно сам не очень-то лестно отозвался об этом крестоносце? Но старик словно угадал его мысли.

— Святой Крест очищает душу и дает благость. Твоему спутнику-крестоносцу это не повредит.

Тибо, все время топтавшийся в стороне, нерешительно приблизился по знаку короля. До этого он лишь изредка улавливал, о чем разговаривали король и святой старец, и очень разволновался, услышав, что отшельник рассказывает королю о его жемчужинах. «Как отшельник узнал о моем богатстве? Что они задумали?» — гадал Тибо, снимая со стены распятие, а потом, сопя и напрягаясь, стал выдвигать камень из стены.

Ричард стоял рядом, светя ему огнем, но вот в нише за камнем показался кусок какой-то доски, свеча задрожала в руках короля, и Тибо увидел, как Львиное Сердце опустился на колени и стал читать Te Deum.

И тут Тибо догадался. Его пронзила дрожь, сердце стало биться гулко и глубоко, на глаза навернулись слезы. Плача и раскачиваясь, он опустился на колени подле короля и стал вторить ему сквозь сотрясавшие его рыдания.

— Прости меня, Господи, прости! — стонал Тибо, когда Ричард уже поднялся и протянул руки к кресту.

Ричард колебался только миг, не зная, смеет ли он просто так взять святыню в свои руки. Но старик на ложе сказал: «Смелей», и король решился. Правда, предварительно надел перчатки: ему казалось кощунственным прикоснуться к древу, на котором страдал Спаситель.

Позже, когда Ричард с величайшей осторожностью передал святыню магистру Гарнье и своим спутникам, он снова вернулся к отшельнику.

— Вы сделали для меня… для всех христиан великое дело, сохранив частицу от Животворящего Креста. А этот лживый пес Саладин все утверждал, что он у него. Ох, простите за грубые слова, благой отец! Вы слышите меня, отче? — позвал он вновь, когда старик не ответил.

Казалось, тот спал. Или умер, настолько безжизненным было его лицо. Не отозвался он и после того, как Ричард легко коснулся его плеча. Однако, когда к его ложу подполз все еще всхлипывающий Тибо и стал просить отпустить ему грехи, Маврикий вновь поднял веки.

— Я сделал, что было должно, король. Теперь тебе незачем тут оставаться. Уходи и дай мне спокойно умереть.

— Но ты говорил, что вскоре меня ожидает победа у Хеврона, — настаивал Ричард. — О какой победе идет речь? С кем мы сразимся? И как мне уговорить Саладина впустить паломников, если он поклялся убивать всякого крестоносца, который подойдет к Иерусалиму? Ответь же мне, отшельник!

В голосе короля звучали нетерпеливые, даже раздраженные интонации, но тут парижанин Тибо заслонил собой лежавшего старца, требуя, чтобы Львиное Сердце оставил святого отшельника в покое. Ричард даже опешил от подобной наглости, но не стал спорить с простолюдином, да еще у ложа умирающего.

И все-таки, уже садясь на коня, он приказал Тибо:

— Останешься тут, парижанин. Старик сказал, что к полудню умрет. Может, так, а может, и до рассвета не дотянет — уж больно он плох. Хотя, возможно, к рассвету ему полегчает. В любом случае ты останешься здесь и удостоверишься, насколько верны его слова о собственной кончине. Позже приедешь и обо всем доложишь.


Известие, что святой отшельник передал королю Ричарду часть пропавшего под Хаттином Животворящего Креста, быстро разошлось в стане крестоносцев и вдохновило многих.

— С такой святыней нам уже ничего не страшно. Когда же мы выступаем на Иерусалим?

Даже бургундец Медведь, увидев привезенную частицу Креста, разразился слезами и, послав подальше епископа Бове, сказал Ричарду, что готов выступить, как только тот прикажет. Однако, к его величайшему разочарованию, король ответил, что на Иерусалим они не пойдут. Медведь начал было бушевать, но, встретившись с насмешливым взглядом Ричарда, умолк и гневно удалился. Причем к вечеру сочинил песню, в которой высмеивал нерешительность Ричарда, и ее стали распевать многие крестоносцы.

Ричард слышал ее, сидя в полуразрушенной башне Бетнобля, но мысли его были далеко.

«Старик сказал, что Иерусалим нам не достанется, — размышлял он. — А Тибо явился под вечер и сообщил, что Маврикий умер в тот час, какой и предсказывал, — едва солнце встало в зените. И что мне теперь делать — вести свою армию к Хеврону?»

Король развернул карту. Город Хеврон находился значительно южнее Святого Града, в подвластных Саладину землях, и там давно не бывало никого из крестоносцев. Конечно, у тамплиеров везде есть лазутчики, но, учитывая, что именно в тех местах проходит караванный путь из Египта к Иерусалиму, дорога охраняется лучшими воинами султана. Стоп, как он может сосредоточить там своих воинов, если сейчас все основные силы Саладина собраны у Иерусалима? Тогда… Может, стоит попробовать рискнуть? Вот только как объяснить крестоносцам, что, вместо того чтобы идти отвоевывать Храм Господень, он поведет их невесть куда, к Хеврону… да и то лишь потому, что это предсказал какой-то отшельник из пустынных Иудейских гор, объявивший себя провидцем? К тому же его предвидение проявилось пока только в том, что он умер, как и предсказывал, — ровно в полдень. Если, конечно, парижанин Тибо не врет.

Пока же Ричард решил попробовать договориться с Саладином. Он направил в Иерусалим гонца с посланием, в котором уверял султана, что они могут уладить все миром и что крестоносцы отступят, так как Ричарду стало ведомо о проблемах с эмирами самого Саладина. Нападать же на врага, у которого свои внутренние беды, не в рыцарских правилах короля Англии. Поэтому Ричард готов подождать, пока Саладин уладит все для предстоящей схватки. Но за это Львиное Сердце требовал, чтобы султан признал за крестоносцами все отвоеванные ими земли и в знак договора позволил воинам Креста посетить Храм Гроба Господнего без всякого вреда для них. Также Ричард настаивал, чтобы ему вернули его кузину Джоанну де Ринель. Английскому королю стало известно, что его родственница не погибла, а все это недоразумение (как осторожно высказался он в письме). При этом его план породниться с аль-Адилем остается в силе, и, если тот пожелает, Львиное Сердце готов продолжить с братом султана брачные переговоры, предложив ему свою племянницу Элеонору Бретонскую, милое и послушное дитя, которое обещает со временем превратиться в красавицу.

Ричарду казалось, что он предложил Саладину выгодные условия, дабы иметь возможность достойно закончить поход. Султан ответил в самое ближайшее время. С восточной учтивостью он восхищался великодушием английского короля, называл его своим возлюбленным врагом, однако в остальном послание выражало отнюдь не пораженческие настроения. Султан не желал оставлять крестоносцам бо́льшую часть оказавшихся у них владений и настаивал на том, что не может быть никакого разговора о возвращении родственницы короля Джоанны де Ринель. В письме сообщалось, что сия дама сама не желает вернуться, ибо нашла для себя весьма приятным оставаться в гареме аль-Адиля, а брат султана пылает к ней столь сильной страстью, что никакая иная родственница Мелека Рика его не прельщает, тем более дитя, которое еще не созрело для выполнения супружеских обязанностей. При этом в письме не было и намека на коварный обман, когда Ричарда пытались убедить, что его кузина погибла.

Ричард пришел в ярость. «Саладин просто наглец! — кричал король. — Каждое его слово — ложь! Как он смеет указывать, что не отдаст христианам земли, какие мы уже имеем под своей рукой!..» Ричарда особенно обозлила весть, что гордая Джоанна де Ринель уступила домогательствам пленившего ее аль-Адиля. Ричарду ничего не оставалось, как вычеркнуть ее из сердца, из памяти, из списка родни.

Ричард был так взбешен, что едва сдержался, чтобы тут же не отдать приказ выступать на Иерусалим. Но… сдержался, ибо нельзя: он вождь, а не рассерженный мальчишка. И все же ярость так бурлила в нем, что он до вечера упражнялся на мечах, пока не утомил рыцарей, согласившихся выйти с ним на площадку. Львиное Сердце победил их всех, даже когда требовал противостоять ему по двое-трое. Он никого не задел мечом больше, чем позволено в учебном поединке, никого не поранил, но его лицо оставалось таким напряженным, а брови были так нахмурены, что у неплохо знавших своего короля приближенных не оставалось никаких сомнений — Ричард на грани срыва.

К ночи он успокоился, когда молился у частицы Животворящего Креста.

А на следующее утро к королю на прием неожиданно попросились два шейха небольших бедуинских племен.

Обычно вожди бедуинов соглашались служить лишь тому, кто побеждал. И сейчас, когда Саладин заперся в Иерусалиме, а войско крестоносцев беспрепятственно расположилось в его владениях, они решили, что не обязаны хранить верность султану, и стали заниматься тем же, что и всегда, — разбоем на дорогах. Но сил у шейхов было немного, поэтому они решили обратиться за помощью к грозному Мелеку Рику и поведали ему, что вскоре по дороге мимо Хеврона должен пройти огромный караван, везущий множество товаров, а также немало звонкой монеты в казну Саладина для его наемников. С караваном на помощь Иерусалиму едет и немалый отряд гулямов, однако если напасть неожиданно и с умелыми воинами, то успех гарантирован. Бедуины клялись вывести отряд кафиров в нужное место, если те, в свою очередь, пообещают поделиться с ними добычей.

У короля сразу же загорелись глаза.

— Мы нападем на караван! Сабле, сколько тамплиеров ты выделишь на это дело? Гарнье, твои госпитальеры будут участвовать? Я же выступлю во главе тысячи отборных рыцарей из Нормандии и Англии. Пусть и французы к нам присоединяются, если пожелают.

Французы пожелали. Герцог Бургундский, уставший томиться и интриговать в лагере, лишь отмахнулся от пытавшегося удержать его епископа де Бове. Медведь весь был в предвкушении будущей добычи и только проворчал, узнав, что выступать они будут без ревущих труб и развернутых знамен, как полагалось для блистательного подвига.

Собираясь, Ричард надел поверх кольчужного капюшона свой украшенный зубцами короны шлем. Итак, Хеврон. О нем говорил отшельник Маврикий, и Львиное Сердце не сомневался, что эта его вылазка будет успешной и решит многие проблемы. Но до Хеврона им предстояло преодолеть немалое расстояние по пустынной местности, контролируемой врагами. Пыльная, петляющая среди холмов дорога уходила вдаль. Ричард пришпорил своего белого Фейвела — этот трофейный конь бывшего кипрского императора всегда приносил ему удачу.

Упомянутый караван и впрямь оказался огромным — тысячи людей, тысячи груженых верблюдов и вьючных мулов, многочисленная конница, стада овец. И хотя в караване было немало воинов, Ричард с крестоносцами обрушились на него столь стремительно и внезапно, что все они предпочли спасаться бегством вскачь, а те караванщики, которые остались, тут же падали на колени, взывая к милосердию.

Да, эта победа оказалась легкой для воинственного короля, и он даже испытал нечто похожее на разочарование. Правда, вскоре он приободрился, узнав, какие богатства попали ему в руки. Золото, серебро, драгоценные камни, богатые ткани, дорогая посуда, немало прекрасного оружия, доспехи, пряности в неисчислимых количествах! А еще тысячи верблюдов и прекрасных скакунов, мулы, ослы, овцы. Был даже слон, который очень поразил крестоносцев, но поскольку они его побаивались и не ведали, что с ним делать, то без сожаления отдали его как часть добычи поведавшим им о караване бедуинам — Ричард не мелочился, когда хотел проявить благодарность.

И все же и в свой лагерь крестоносцы привезли достаточно. Ричард приказал поровну поделить столь великую добычу, чтобы равные ее доли достались как тем, кто принял участие в нападении на караван, так и тем, кто оставался охранять лагерь. И опять он был восхваляем в стане воинов Креста, они даже пели песни в его честь и говорили, что никому в этой стране так не везет с добычей, как храброму английскому Льву.

Оставленные на дороге торговцы из каравана пешком добирались до Святого Града и рассказывали поистине ужасные вещи: о неисчислимых полчищах крестоносцев, напавших на них так стремительно и внезапно, что они не успели даже опомниться; о том, что только милость Аллаха спасла их от резни, — кафиры так алчно радовались своему негаданному богатству, что просто не стали забирать их в плен, чтобы продать на рынках рабов. Когда кто-то заметил, что у христиан не принято торговать людьми, уцелевшие все равно уверяли, что только чудо спасло их от плена и смерти, и добавляли, что это Саладин виноват, оставив их на произвол судьбы. Султану даже пришлось приказать казнить парочку рьяных возмутителей спокойствия, а тех, кто требовал возместить убытки, отправил работать на стены — укреплять кладку перед штурмом кафиров, который теперь он ожидал со дня на день.

Но штурма не последовало.

Случилось то, что и следовало ожидать. Прибывшие в Святую землю с самыми благими целями крестоносцы неожиданно поняли, что они теперь стали очень богатыми. И у каждого возникли планы насчет того, как можно распорядиться этим богатством, как его применить. Стоило ли теперь сражаться, когда они могут погибнуть, так и не воспользовавшись тем добром, какое могли бы привезти домой? И, несмотря на то что в лагере царило приподнятое настроение, все меньше раздавалось разговоров о необходимости похода и штурма Иерусалима. Разве мало они сражались и страдали, чтобы теперь не воспользоваться той удачей, что выпала на их долю, говорили рядовые крестоносцы, примеряя богатые доспехи, разглядывая прошитые золотом тонкие ткани, упаковывая в походные сумы чеканные кувшины и кубки. Теперь у людей появились другие цели, другие планы, а не только желание пожертвовать собой ради Святого Града.

Бургундец Медведь вскоре понял, чем обернулась для воинства, казалось бы, столь успешная вылазка. Поэтому на очередной совет, созванный Ричардом, он явился мрачнее тучи. И когда король дал ему слово, он сказал:

— Вот уже несколько дней я хожу по лагерю, слушаю, о чем говорят люди и даже то, о чем помалкивают, когда рассматривают свое добро. Тебе, Плантагенет, удалось отвлечь наших воинов от той благой цели, какая так долго вела их на пути к Иерусалиму. И теперь золотой телец владеет их душами куда более, нежели мечта о спасении души и освобождении Гробницы Господней!

— Сдается мне, герцог, что ты и сам еще недавно не рвался идти на штурм Святого Града, — резко заметил на это Ричард.

Медведь уже открыл было рот, чтобы ответить, но поник головой, и его косматые волосы затенили глаза.

— Я сам не знаю теперь, что ждать от этого похода, — пробормотал он, отступая.

Де Бове стал говорить, что Ричард поспешил, отдав такие богатства простым ратникам. И сделал это наверняка предумышленно.

Ричард осклабился:

— Зато теперь нашим крестоносцам есть чем заняться, пока совет не решит, что время идти на Святой Град настало. Ну же, епископ, когда вы посоветуете начать наступление?

Но тот лишь сжал свои тонкие губы и отвернулся.

Барон Балиан Ибелинский, в свою очередь, сказал, что теперь у них достаточно средств, чтобы платить воинам, однако тоже заметил, что воинский пыл угас. И только Ричарду под силу вновь зажечь сердца людей и повести их на Иерусалим. Крестоносцы пойдут за ним, если он того пожелает.

Ричард молчал. Он вспомнил слова старца Маврикия: «Мне было откровение, что час, когда Иерусалим вернется в руки христиан, еще не настал». Пока что все, о чем говорил отшельник, сбывалось. Смеет ли он противиться воле Провидения и заставлять людей идти погибать, когда у них нет на это желания?

Ричард поднялся.

— Ранее я уже говорил, что, даже если мы возьмем Иерусалим, мы не сможем его удержать. Но также я предлагал план похода на Египет, который будет для нас более легким и который поразит Саладина в самое сердце. И я готов отдать все, что у меня есть, на нужды этого похода…

Он умолк, увидев, что Гуго Бургундский молча встал и вышел.

— Медведь не пойдет на Египет, — с усмешкой заметил де Бове. — Египет — это только твоя нелепая блажь, Ричард. Ее не поддержат. Забудь про Египет.

В тот день совет окончился ничем. А утром к Ричарду пришел встревоженный граф Лестер и сообщил, что Гуго Бургундский ушел, и с ним ушли все его люди, а де Бове еще и увел людей, какие ранее служили у маркиза Монферратского.

— Они ушли еще ночью, как трусы. Сперва уехали только главы похода, потом рыцари, а вслед за ними стали уходить целые отряды. Ушли, никого не оповестив. А теперь и другие поговаривают об отступлении. Не все конечно. Пулены Ибелина и наши войска верны тебе, Ричард, однако…

Он не договорил, но Ричард слышал, какой гнев и отчаяние звучат в голосе Лестера.

Король вздохнул — и тяжело, и с невольным облегчением.

— Значит, такова воля Господня. Мы отступаем от Иерусалима.

Он знал, что именно его обвинят в срыве похода. Знал, какой удар это нанесет по его чести, по его гордому имени. Он уходит опозоренный. Но он сделал все, что мог. Пусть иные попытаются там, где не справился сам Ричард Львиное Сердце.

Глава 8

— Милый, тебе не кажется, что воды из источника поступает гораздо меньше? — спросила Джоанна, глядя на влажный песок под ногами.

— Вижу, — ответил Мартин, поднимая бурдюк, который наполнился, пока они с Джоанной, как дети, гонялись друг за дружкой между розовых колонн храма, хохотали и упоенно целовались.

Мартин стал лить воду на голову Джоанны, и она едва не замурлыкала, подставляя лицо под струйку воды. В последние дни у них с Мартином появилась привычка приходить по утрам к проходу в Петру, чтобы искупаться. Воды в водохранилище на аль-Хабисе уже было маловато, а здесь струйка из источника все еще стекала по выдолбленному желобу, и если подставить мех, то за какие-то полчаса он становился полным. И какое же удовольствие было окатить себя теплой чистой водой!

Но все же Мартин, как и Джоанна, заметил, что небольшой водоем, образованный в том месте, где упала колонна, пересыхал уже к полудню, оставляя только чуть влажный песок. Неудивительно — жара днем была такая, что высившиеся вдоль скал дворцы, казалось, дрожали в душном мареве, словно миражи, а цветы розовых олеандров совсем засохли. И только рано утром еще можно было получить удовольствие от дальней прогулки по Петре.

Джоанна потряхивала мокрыми волосами, слушая пояснения Мартина, что, пока вода по желобу поступает сюда, им нечего опасаться. Он говорил вроде спокойно, но начинал сбиваться, глядя на ее нагое, покрытое капельками влаги тело. Они оба были раздеты, как Адам и Ева в первые дни творения, но кого им было стыдиться в этом пустом городе, принадлежавшем им двоим?

Мартин снова поставил опустевший мех под струю воды — надо было принести немного и оставшимся на аль-Хабисе приятелям. А когда обернулся, оказался в объятиях Джоанны.

— Я люблю тебя, Мартин, — шептала она у самых его губ, пока ее руки оглаживали его сильные плечи, спускаясь по спине к ягодицам. — Я хочу быть твоей, хочу всего тебя…

Ей нравилось ласкать его, запускать пальцы в его влажные волосы, оглаживать его сильные руки и мускулистый живот, брать его член в руку и чувствовать, как тот твердеет в ее ладони. Она слышала учащавшееся дыхание Мартина, чувствовала его желание и сама дрожала в предвкушении того, что сейчас произойдет… Его поцелуи и то, как он бережно опустил ее на лежавшую колонну, на ворох их одежд…

Внезапно Мартин отстранился, замер, глядя в сторону затененного прохода в Петру. Какие-то еще неясные звуки, глухой гул, потом он расслышал собачий лай.

Теперь и Джоанна услышала. В ее глазах мелькнул испуг, она бросилась подбирать вещи, даже успела влезть в светлую рубаху-абайю. Мартин схватил ее за руку, стал увлекать за собой.

— Быстрее!

Он взял наполовину наполненный водой мех и повел Джоанну к заваленным камнями ступеням, ведущим наверх, на скалы, возвышающиеся над площадью перед розовым храмом. Сделал он это почти машинально, сообразив, что им не стоит убегать в сам город, куда наверняка проедут те, кто сейчас пока приближается.

Перескакивая босиком по ступеням, Джоанна сильно ушибла ногу. Мартин остановился, давая ей обуться, и сам стал торопливо натягивать штаны, сунул ноги в башмаки. Звуки у города были еще далеко, их доносило только эхо, однако Мартина взволновал собачий лай. Если это ищейки их преследователей… Проклятье, а он так расслабился за эти безмятежные тихие дни в Петре, что у него и оружия с собой нет, кроме кнута.

Мартин первым заскочил на возвышающуюся над площадью перед розовым храмом скалу и помог взобраться Джоанне. Она не произнесла ни звука, но он видел на ее лице страх и заставил себя улыбнуться.

— Понаблюдаем отсюда, кто это к нам нагрянул, а потом уйдем по скалам. Не бойся, я помогу тебе.

— Это преследователи из Монреаля? — шепотом спросила она.

— Вот и узнаем.

Это мог быть кто угодно. Разбойники бедуины, просто какие-то местные пастухи, знавшие об этом проходе, но могли оказаться и люди Абу Хасана. Это было бы хуже всего. Мартин подумал о Иосифе и Эйрике, оставшихся в замке на аль-Хабисе. Оттуда все обширное пространство Петры просматривалось как на ладони, и если его друзья заметят чужих, Эйрик сообразит, как им лучше поступить. Еще Мартин подумал о Ласло. Пару дней назад тамплиер навьючил своего верблюда и сообщил, что уезжает. Когда Мартин отправился его проводить, венгр сказал напоследок, что разочаровался в нем, и назвал лжецом — ведь бывший ассасин так и не решился откровенно поговорить с леди де Ринель. Мартину нечего было ему ответить, но, когда он вернулся, Джоанна сказала, что ей даже легче стало после того, как этот похожий на сарацина храмовник оставил их, — она устала чувствовать на себе его осуждающие взгляды. Хотя и волновалась, как Ласло в одиночку сможет выбраться из пустыни.

— Он достаточно опытен, чтобы позаботиться о себе, — успокоил ее Мартин.

Сейчас же, когда они лежали на солнцепеке на плоской площадке скалы и ждали, кто появится внизу, у Мартина даже мелькнула мысль, что, возможно, это Ласло кого-то навел на них. Мало ли, попался в руки преследователей, его пытали, заставили признаться… Но нет, храмовники не те ребята, чтобы так быстро сломаться. Если, конечно, он не сделал это предумышленно. От этих тамплиеров можно ждать чего угодно.

Первыми на площадку перед храмом выбежали собаки — невысокие, лохматые, остромордые. Ну, по крайней мере, не ищейки, каких пускают по следу, эти больше всего походили на неказистых псов, которые помогают кочевникам перегонять стада. Да и показавшиеся вскоре из прохода всадники выглядели как обычные бедуины — в длинных полотняных куфиях и чалмах, в распашных халатах. Кони у них были невесть какие, зато сбруя богатая, а потом показались и верблюды, украшенные даже богаче лошадей.

— Это просто кочевники, — шепнул Джоанне Мартин.

Приезжие, спешившись перед розовым храмом, о чем-то переговаривались, некоторые из них проехали дальше в город, но углубляться не стали, просто осмотрелись и вернулись к своим. Мартин какое-то время наблюдал за кочевниками внизу, и вдруг его осенила догадка. Он даже засмеялся.

— Джоанна, видишь, у некоторых из этих бедуинов вдоль лица спускаются пейсы, как у евреев. А вон тех двоих мальчишек узнаешь? Это те самые проводники эль-тееха, что привели нас сюда. Кажется, я вижу и красавицу Эсфирь, дочь шейха Баруха, за которой в пути приударял наш Эйрик.

— Если это те самые эль-тееха, то что им тут надо? — недоверчиво спросила Джоанна.

Они наблюдали еще какое-то время, пока все кочевники племени не появились у прохода, а потом, убедившись, что с ними никого больше нет, решили спуститься. Мартину было бы спокойнее, если бы Джоанна осталась наверху, но она пошла за ним и даже приветливо помахала бедуинам, когда те повернулись и стали галдеть, заметив спускавшуюся парочку.

Позже Мартин разговаривал с шейхом Барухом:

— Я ни за что не стал бы помогать вам, даже из уважения к почтенному Иосифу бен Ашеру, если бы знал, что вы похитили из гарема Шобака женщину, — заявил Мартину глава эль-тееха, поглаживая свою длинную бороду патриарха. — Однако, во имя бога отцов наших, где сам почтенный Иосиф?

Услышав, что еврей ныне обосновался в бывшем замке крестоносцев, Барух укоризненно покачал головой — оплетавшие его тюрбан цепочки сверкнули в лучах солнца.

— Опасно углубляться в город духов, опасно доверять этим пустым зданиям.

— Но ведь вы и сами приехали сюда?

— Погляди, как нас много, чужеземец. — Барух указал на своих людей, готовивших стоянку. — И мы будем шуметь и кричать, чтобы отогнать любое порождение тьмы этих мест. Однако беру Небо в свидетели, только нужда вынудила нас приехать в это проклятое место. О, вы даже не представляете, что сейчас творится на Дороге Царей! Люди хаджиба Абу Хасана ведут себя подобно сорвавшимся с цепи псам! Они всех допрашивают, перерывают вещи, бесцеремонно разглядывают наших женщин. Абу Хасан то обещает награду за сведения о беглянке, то грозит неимоверными карами. Но мое племя — это одна семья, и никто из эль-тееха не сообщил черному бедуину, что юные Гарун и Азриэль несколько ночей назад увели в пустыню неких путников. И все же я решил не рисковать. Этой ночью мы покинули свою стоянку в оазисе у колодца и под покровом ночной темноты отправились в горы Вади-Муса.

— Вас слишком много, чтобы уйти незаметно, — сказал Мартин. — Люди Абу Хасана могут пойти по вашим следам.

— Могут, — кивнул шейх. — Но они могут пойти и по следам племени ховайтат, которое тоже поспешило уйти с неспокойной Дороги Царей. Из-за преследования хаджиба в пустыню удалились и люди хаии-тои, и воины племени мзена. Черный бедуин Абу Хасан разогнал людей, точно коршун голубей, и я уверен, что мы не единственные, кто сумеет замести следы, пока этот разъяренный шайтан носится по пустыне, разыскивая беглянку из Монреаля. А это, как я погляжу, она и есть? — Он указал на Джоанну.

Джоанна стояла немного в стороне, окруженная людьми эль-тееха, с любопытством рассматривавших ее. Англичанке было не по себе от столь явного, почти навязчивого внимания дикарей, да и выглядела она… Ее нарядная абайя за эти дни поистрепалась, волосы, нерасчесанные и распушенные ветром, рассыпались по плечам, как грива кобылицы. Может, поэтому какая-то старуха бедуинка и поспешила накинуть ей на голову покрывало, ворча, что женщине не подобает ходить неприкрытой среди мужчин.

Шейх, рассматривая Джоанну, улыбался.

— Хороша, но похожа на бродяжку.

— Где вы видели бродяжек с таким взглядом, почтенный? — произнес Мартин, недовольный всеобщим вниманием к его женщине.

— И то верно, — согласился Барух. — И если для нашего уважаемого друга Иосифа бен Ашера так важно, чтобы она избежала пленения в Монреале… Но когда мы увидим самого Иосифа?

Мартин вынужден был отправиться за своим другом на аль-Хабис. Он волновался, что пришлось оставить Джоанну среди эль-тееха, однако кочевники отнеслись к англичанке весьма приветливо. Они угостили ее кофе, и она выпила его, хотя так и не прониклась пристрастием к этому горькому черному напитку. Потом к Джоанне подсела дочь шейха Эсфирь и стала тихонько спрашивать, здесь ли тот сильный рыжий еврей Эйрик, который ранее клялся ей в любви? Джоанна подтвердила — Эйрик тут, но не стала уточнять, что никакой он не еврей, да еще и женатый. Однако, когда вместе с Мартином и Иосифом появился сам Эйрик, он так и кинулся к дочери шейха, смотрел на нее влюбленными глазами, ловил ее маленькую ручку, окольцованную множеством звенящих браслетов. Джоанне пришлось напомнить рыжему о том, что он женат на ее служанке Санниве, и Эйрик тут же стал говорить, как он истосковался по своей бледненькой сероглазой саксоночке. Однако едва мимо него прошла Эсфирь, как он умолк на полуслове, а когда заговорил, то только про дочь шейха: какая у нее грациозная походка, темные, как у газели, глаза, прелестная улыбка.

Улыбка у Эсфирь и впрямь была очаровательная — белые мелкие зубки, смуглая кожа, ямочки на щеках и красиво изогнутые густые брови. Дочь шейха приветливо держалась с англичанкой, даже преподнесла ей свою малиновую абайю вместо истрепавшейся, а вечером, когда они вместе лежали на циновке у костра, Эсфирь поведала, что даже рада, что из-за гонений Абу Хасана им пришлось свернуть к Вади-Муса, где она снова встретилась с рыжим великаном Эйриком. И опять Джоанна не нашла в себе сил разочаровать Эсфирь сообщением, что он женат.

Иосиф в тот вечер долго о чем-то беседовал с шейхом Барухом, а позже сообщил Мартину, что ему еще придется расплачиваться с эль-тееха, поскольку племя оказалось на подозрении у Абу Хасана и вынуждено было сойти с караванного пути. Почитавшие Яхве бедуины эль-тееха промышляли не набегами, а торговлей, они везли в Египет купленные в Багдаде ковры и ярко-синюю ляпис-лазурь, но теперь из-за непредвиденной остановки ожидающие их покупатели наверняка приобретут товары у других купцов, а племя шейха Баруха не так и богато, чтобы лишиться положенной прибыли из-за того, что они решили помочь Иосифу бен Ашеру.

— Пришлось уговорить Баруха везти теперь товары ко мне в Антиохию, — вздохнул Иосиф. — Я пообещал купить у него все по назначенной шейхом цене.

— Сколько напастей у тебя из-за меня, Иосиф, — сказал Мартин, положив ему руку на плечо.

— Значит, так было угодно Всевышнему, — ответил еврей. И неожиданно улыбнулся. — Зато с тобой я живу яркой, интересной жизнью! Раньше я шагу из дома не смел ступить без дозволения и считал, что все так живут. А теперь где только мне не довелось побывать! Даже в затерянном в пустыне Синае, где я смог-таки отыскать гробницу первосвященника Аарона! — добавил он с гордостью.

Бедуины эль-тееха, заручившись словом Иосифа, явно не спешили в ближайшие дни покидать Петру. Они расставили среди скал свои черные палатки, их мужчины ушли охотиться в горы, а мальчишки погнали коз щипать чахлую траву между камней. Женщины эль-тееха бродили по склонам, собирая сухой бурьян, а потом несли вязанки сушняка на головах, распевая песни. Они были в темно-красных или черных одеяниях, сплошь увешанных блестящими бляхами, но все же самой нарядной и богато украшенной была дочь шейха Баруха. Она считалась редкой красавицей, мужчины восхваляли ее красоту, но больше всех в этом отличался громогласный Эйрик. Эсфирь была в восторге от такого поклонника и то и дело стреляла глазками в сторону запыленного и заросшего рыжей щетиной великана. И хотя Эйрик был значительно старше ее, стать и высокий рост явно выделяли его среди смуглых низкорослых эль-тееха, а тяжести он переносил так легко, что его сила казалась просто геркулесовой.

Эль-тееха считали себя иудеями, но часть их уже прониклась учением пророка Мухаммада, и по вечерам эта группа племени отсаживалась в сторону, повернувшись лицом к Мекке. Однако все остальные садились в положенные часы кругом, накидывали на голову покрывала и, обмотав руки кожаными ремешками, начинали раскачиваться из стороны в сторону, что-то напевая. И, к удивлению Джоанны, к ним присоединился и Эйрик.

— Мартин, неужели твой оруженосец принял иудаизм? — поразилась она. — Но как ты, христианский рыцарь, позволил своему человеку сойтись с христопродавцами? Немедленно отзови его!

— Это его личное дело, — ответил Мартин. — Каков бы ни был Эйрик, не забывай, что вместе со мной он отправился вызволять тебя из Монреаля.

Джоанна уловила в голосе любимого легкое раздражение. Она ушла в сторону и, уединившись в одной из пустующих ниш в скалах, стала жарко молиться. Англичанка ждала, что и Мартин присоединится к ней, но он не пришел, и молодая женщина совсем приуныла. Она уже поняла, что ее любимый достаточно сдержан в своей вере, но объясняла это тем, что они оказались в необычной обстановке, поэтому даже в полуразрушенной часовне среди руин на горе аль-Хабис он редко молился вместе с ней.

Джоанна вернулась к кострам, когда уже стало смеркаться. По вечерам там всегда царило шумное веселье, эль-тееха пели, кричали и скакали в буйном танце, ударяя в бубны и дуя в рога. Джоанна даже стала волноваться, что этот шум могут услышать разыскивающие ее люди Абу Хасана.

Ее успокоил Иосиф: эль-тееха сами не заинтересованы, чтобы стражи из Монреаля узнали, где они укрылись, а шумят они, чтобы прогнать не только тени заброшенного города, но и свой страх. Кочевники необыкновенно суеверны, они могут почитать Всевышнего отца, но верят и в любых духов и джиннов этих мест. У них считается дурной приметой бросать наземь финиковые косточки, будить уснувшего пса, выливать помои на пепел костра — так можно побеспокоить джинна, укрывшегося в пепле или обернувшегося собакой, а еще они считают, что не стоит всматриваться в пылевой смерч, ибо оттуда может выглянуть дэв, а его взгляд вполне способен увлечь за собой, помутить разум.

Джоанна в какой-то момент перестала слушать Иосифа, ибо при свете костра увидела, как на нее внимательно смотрит Мартин. Он показался ей таким красивым! Бронзовое от загара лицо с чеканными чертами, светлые глаза под упавшими на брови растрепанными прядями выгоревших волос, крепкая шея и широкие плечи, в вороте распахнутого халата видна сильная мускулистая грудь. Он улыбнулся ей своей чуть кривоватой улыбкой, и Джоанна ощутила, как по спине пробежали мурашки. Мартин смотрел на нее неотрывно, его взгляд проникал до самого сердца Джоанны, и она тоже не могла уже отвести от него глаз, забыв недавнее маленькое недоразумение. Их влекло друг к другу настолько сильно, что оба едва сдерживались, чтобы тут же не обняться на глазах у всех. И когда Мартин, лавируя между танцующими, подошел, Джоанна поднялась ему навстречу, и они удалились в темную теплую ночь. Их не пугали ни духи, ни загадочные тени этого места. Этот заброшенный город, как и ранее, принадлежал им и их любви.

Ночная Петра погрузилась во тьму, только на фоне ночного неба выступали скалистые отроги гор. Жара спа́ла, вечерний воздух казался благословением, и весь мир был покрыт темным бархатом, усыпанным тысячами сияющих звезд. Влюбленные предавались ласкам, медленные движения губ Мартина, скользящих по телу Джоанны, усиливали ее блаженство. Только один раз она напряглась, когда откуда-то из мрака долетел грозный рык. Они слышали его и ранее, и Мартин пояснил, что этот звук издает лев, однако львы — осторожные животные, они сторонятся людей, особенно если в горах достаточно дичи.

Эйрик тоже слышал этот рык, он начал охотиться на льва и через несколько дней вернулся к стоянке бедуинов, неся на плечах огромную тушу горного хищника. Все эль-тееха сбежались поглядеть на его добычу. Роскошная бурая грива, мощные когтистые лапы, сильное мускулистое тело, покрытое светло-рыжей шерстью, — зверь был матерым, и бедуины громко восхищались им, а еще больше самим Эйриком, в котором признали непревзойденного охотника. Когда же Эйрик при всех положил свою добычу к ногам восхищенной Эсфири, все разразились громкими радостными криками, а шейх Барух крепко обнял его.

Джоанна, наблюдавшая за происходящим, решила, что оруженосец Мартина просто преподнес дочери шейха подарок, но потом заметила, как Иосиф протолкался к рыжему сквозь толпу, схватил его за руку, попытался куда-то увлечь. Но Эйрик одним движением легко вырвал у еврея свой локоть и, подхватив Эсфирь на руки, высоко поднял улыбающуюся девушку.

— Он сделал мне свадебный подарок, — позже сказала Эсфирь оторопевшей Джоанне. — О, как же я рада! Я стану женой такого сильного воина и ловкого охотника! Послушай, иноземка, ты ведь не откажешь мне в просьбе уложить мои волосы так же, как у тебя, для свадебного пира?

Джоанна в последнее время привыкла удерживать основную массу волос заплетенными у висков косами, увитыми блестящими цепочками с подвесками, которые только и остались у нее после бегства из гарема. Эсфири это нравилось, но сейчас Джоанна резко отказала ей:

— Нет! Это невозможно. И вообще, Эйрик не может стать твоим мужем.

— Отчего же? — надменно вскинула голову дочь шейха. — Такие воины, как Эйрик, нужны в племени. И он сказал, что готов остаться с нами ради меня.

— Но он значительно старше тебя, Эсфирь, — почти умоляюще произнесла Джоанна и взяла ее руки в свои. — И ты его совсем не знаешь. Не знаешь, что он за человек, как жил до встречи с тобой.

Она все не решалась сказать дочери дружественно настроенного к ним Баруха, что Эйрик уже женат, да и просто притворяется евреем, — так объяснил Джоанне поведение оруженосца Мартин, намекая, что делает он это только для того, чтобы быть поближе к красивой Эсфири.

Девушка лишь пожала плечами.

— Что с того, что он старше, если пришелся мне по сердцу? Он могучий муж, прекрасный наездник и ловкий охотник. А то, что было у него в прошлом… Когда племя решает кого-то принять, прежняя жизнь человека уже не имеет значения.

Но оказалось, что и Иосиф восстал против желания Эйрика. Он разъяснял ему:

— Пусть племя эль-тееха и не настоящие иудеи, но все же они следуют многим предписаниям и законам Торы и молятся, как и мы. Мне не по себе, что ты обманываешь их. Ведь рано или поздно ты уйдешь от них, оставишь Эсфирь, как оставлял других своих жен в разных краях. Эйрик, я ни за что не поверю, что ты навсегда захочешь остаться в пустыне с кочевниками. Эсфирь же после твоего отъезда будет считаться агуной, то есть брошенной женой. Она не сможет больше выйти замуж, не сможет иметь детей.

— Ну, ребеночка я ей быстро сделаю, — осклабился рыжий. — Да и не бросаю я своих жен, Иосиф. Навещаю, когда случается оказия.

— О, что ты говоришь, Эйрик! — Иосиф всплеснул руками, и его темные, со следами светлой извести рукава взлетели подобно крыльям птицы. — Ты беспутный язычник, для которого переступить через судьбу женщины ничего не стоит. Поэтому я решительно запрещаю тебе играть эту притворную свадьбу с дочерью Баруха!

Рослый Эйрик с угрожающим видом навис над евреем. Его покрытое веснушками лицо пылало гневом, серые глаза приобрели металлический блеск.

— Это не притворство, Иосиф. Я всем сердцем полюбил Эсфирь и никому не позволю стоять на моем пути. Даже тебе, непокорный сын Ашера. У тебя самого грехов полная сума, чтобы ты смел еще кого-то поучать.

Иосиф втянул голову в плечи, а потом только молча глядел в широкую спину гордо удалявшегося норвежца.

— Я не могу этого допустить, — прошептал он. — Я пойду и переговорю с Мартином. Может, хоть он сумеет образумить этого непутевого сына севера.

Через какое-то время этот разговор таки состоялся. Иосиф отыскал Мартина в одной из расцвеченных наслоениями камня пещер напротив большого амфитеатра Петры. С ним была Джоанна, и, еще подходя, Иосиф по их громким голосам догадался, что влюбленные спорят, причем Джоанна тоже упрашивала Мартина повлиять на Эйрика. Да и сам рыжий был с ними, он сидел в глубине пещеры, прислонившись к пестрой от цветных разводов стене, и невозмутимо чистил кончиком кинжала ногти.

— Да, да, Мартин, попробуй меня уговорить, — хмыкнул он, когда и Иосиф присовокупил свой голос к просьбам Джоанны.

Мартин молчал, и это сердило Джоанну. Иосиф же сказал:

— Эта ложная свадьба может принести немало бед. Ведь шейх Барух, пусть он и невежественен, как всякий бедуин, недаром много лет возглавляет племя. И если он согласился принять рыжего и отдать за него дочь, то только потому, что рассчитывает на его помощь и верную службу. Но когда Эйрик, не оправдав его надежд, однажды исчезнет, Барух будет искать его. В итоге он явится в Антиохию и именно мне придется отвечать за блудливые проделки нашего друга.

— Ну вот, — рассмеялся Эйрик. — Еврей всегда думает только о себе. Нет бы порадоваться счастью приятеля. Но кто знает, может, я и не думаю оставлять эль-тееха? Может, став мужем дочери шейха, я останусь тут навсегда, а со временем сам буду водить племя.

— Немыслимо! — ахнула Джоанна. — Ты ведь достойный человек, Эйрик. По крайней мере именно так я и думала, когда позволила тебе жениться на моей служанке.

— Но я тогда действительно любил Санниву. — На лице Эйрика появилась нежная улыбка, взгляд затуманился. — Она была мне хорошей женой, и однажды я приеду к ней. Ведь как можно жениться на женщине, если не любишь ее? Пока ты с ней, то отдаешь всего себя…. Но если судьба уводит тебя от нее, то почему надо отказываться от других? Я люблю их всех, своих милых женушек. Сейчас же моим сердцем владеет только Эсфирь. И если я не могу получить ее без того, чтобы жениться на ней, то я это сделаю!

— Твоя новая жена очень скоро поймет, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты ведь необрезанный… — подал наконец голос Мартин.

— Ну, это дело поправимое, — пожал плечами Эйрик. — Вспомни, некогда ты и сам хотел…

— Замолчи! — резко прервал его Мартин.

— Отчего же? Или ты думаешь, что лучше меня? Хочешь казаться более благородным?

— О чем он говорит, Мартин? — не поняла Джоанна. — И как он смеет быть столь дерзким со своим рыцарем! Он — твой слуга и оруженосец, и ты обязан поучать его, как надлежит господину!

Эйрик громко расхохотался.

— Ну да, слуга и оруженосец. Так она это понимает, малыш? Может, уже настала пора рассказать ей правду? А то меня тут все считают лжецом и исчадием ада, в то время как ты в глазах этой прекрасной дамы ну просто безупречный рыцарь. Но разрази меня гром, если ты наговорил ей меньше лжи, чем я своим женам, сколько бы их ни было. А теперь…

Он резко поднялся, когда Мартин бросился на него. Они сцепились, уставившись друг на друга горящими глазами, руки обоих потянулись к рукоятям кинжалов. Но тут между ними кинулся Иосиф.

— Опомнитесь! Вы ведь друзья и не раз выручали друг друга.

Эйрик отстранился первым. Шагнул к выходу, но на пути все же оглянулся и сказал замершей в стороне Джоанне:

— Пусть он вам расскажет, как вышло, что я выдаю себя за его оруженосца. Может, тогда вы задумаетесь, имеет ли он право приказывать тому, кто нашел его среди подкидышей у госпитальеров и первым учил становиться в боевую стойку. Я всегда был ему другом, миледи, но слугой — никогда!

Он плюнул под ноги Мартину и ушел.

Мартин стоял, не поднимая головы, грудь его вздымалась. Он не осмеливался взглянуть на Джоанну и даже попятился, когда она приблизилась.

— Мартин, что он хотел сказать? О Небо, сколько тайн вокруг тебя! Доверься же мне, мой милый.

Голубые глаза Мартина светились из-под упавших на них прядей.

— Довериться? Что ж, возможно, время настало. Но способна ли ты принять эту правду? — Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза. Взгляд его был таким пристальным и глубоким, что она вздрогнула.

Иосиф посторонился, когда Мартин вышел, увлекая за собой взволнованную женщину. Он видел, как они удаляются в пустой город, не обращая внимания на несущийся прямо на них пылевой смерч. Джоанна даже согнулась, приникла к Мартину, но он шел стремительно и быстро, словно его уже ничего не могло остановить.


Они долго сидели в старой разрушенной церкви византийских времен: империя некогда тоже стремилась обосноваться в этом древнем городе в пустыне, но, как и все, со временем покинула Петру. И теперь только поблекшие мозаичные лики святых взирали с полуобвалившегося купола на укрывшихся от зноя в его тени мужчину и женщину, которые сперва очень долго разговаривали, а потом еще дольше молчали.

— Джоанна, — негромко произнес Мартин, когда молчание стало невыносимым. — Милая моя, я рассказал тебе все без утайки. И если я еще что-то значу для тебя…

Он не смог договорить. Джоанна сидела безмолвная, точно камень. Во время его долгого рассказа ее глаза порой наполнялись слезами, губы слабо подрагивали, но она упрямо поджимала их и не издала ни звука.

Мартина охватила тревога. Джоанна была вторым человеком, которому он осмелился рассказать о себе все. Первым был ее брат Уильям, и, открывая ему душу, Мартин не смог сдержать слез. Сейчас же он говорил более спокойно, обстоятельно, невольно сглаживая некоторые моменты ужасных событий из своей прошлой жизни, смягчая правду, но не скрывая ее. Мартин любил эту женщину слишком сильно, и если она не примет его таким, каков он есть… Внезапно он почувствовал страх, какого не изведывал никогда ранее.

— Я изменился ради тебя, Джоанна, — вновь заговорил он после довольно продолжительной паузы. — Я стал совсем другим человеком, потому что в моей судьбе появилась ты.

Он попытался привлечь ее к себе, но она отстранилась. Ее устремленный на него взгляд стал жестким. Мартин почувствовал, как пересохло во рту, как закружилась голова, словно он выпил слишком много вина. И еще эта боль в груди… Он с усилием проглотил ком в горле и опять попытался взять ее за руку.

— Джоанна, твой брат Уильям когда-то был моим врагом. Но потом он принял мою исповедь и простил меня.

Ее голос прозвучал довольно резко:

— Уильям никогда тебе не доверял. Я же верила тебе бесконечно, что бы о тебе ни говорили. Я была полностью твоей, принадлежала тебе душой и телом. А ты меня использовал! О, сколько лжи, сколько лжи!

Она вырвала руку и вышла из-под арки церкви.

Мартин кинулся следом и увидел, как она все дальше уходит по каменистому ложу вади в сторону горы с разрушенной крепостью крестоносцев. Такая одинокая в огромном пустом городе, но такая решительная и гордая.

Джоанна ушла в замок на горе аль-Хабис, подальше от всех, а Мартин провел остаток дня и ночь на вырубленных в скале ступенях. Порой он замечал в одной из башен отблески огня, потом и они исчезли. Мартин вслушивался, и ему казалось, что он различает отдаленные рыдания. О, как ему хотелось подняться к ней, умолять ее, просить прощения, валяться у нее в ногах. Он не посмел.

«Если я ее потерял, мне незачем больше жить».

Но он должен был жить. Он ответственен за ее судьбу. И как бы Джоанна к нему ни относилась, он обязан позаботиться о ней и отвезти туда, куда она прикажет.

А о чем думала сама Джоанна? Придя в помещение, где они с Мартином провели столько сладких минут, молодая женщина забилась в угол и дала волю слезам. Как стыдно, как унизительно! Оказывается, он не просто познакомился с ней, а сделал это по приказу! И, соблазняя ее, вовсе не любил, а просто хотел обесчестить, чтобы потом шантажировать ее добрым именем брата, маршала Уильяма де Шампера. А ведь Уильям говорил ей об этом. Она же не хотела верить. Более того, она продолжала любить своего соблазнителя, спасать, ждать его… А он в это время мечтал о другой, о какой-то еврейке, которая в итоге пренебрегла им. И только потеряв надежду на брак с той, другой, Мартин вспомнил о Джоанне. И что он хочет от нее теперь? Опять сделал ее своей любовницей, при этом ничего не обещая, уходя от вопроса о будущем, желая только, чтобы она подчинялась и верила ему. А сам все время лгал… Он даже не благородный рыцарь, а простой наемник, перебежчик, бывший ассасин… С кем она связалась, кому поверила? Как она могла настолько пасть, опуститься до связи со столь недостойным человеком!

Джоанна обхватила себя руками, точно мерзла. Стыд, боль и отчаяние лились из ее груди непрерывным потоком, но источник ее страданий не иссякал, облегчение не наступало.

Несколько дней она провела на горе аль-Хабис. Ей не хотелось никого видеть, ни с кем говорить, она чувствовала себя такой опустошенной, что не могла вынести чье бы то ни было общество.

Но еда и вода появлялись на пороге ее убежища каждый день, и Джоанна понимала, что Мартин рядом. Он по-прежнему заботился о ней, однако она не испытывала к нему благодарности. Однажды она даже попыталась незаметно уйти. Спустившись с аль-Хабис, Джоанна пошла, сама не ведая куда, пока не обнаружила уводившую куда-то в горы лестницу. Молодая женщина долго поднималась по ней, а когда устала и села на ступеньку, то увидела сверху Мартина. Он бесшумно шел за ней, а сейчас остановился и смотрел. Джоанна не стала прогонять его, и он немного приблизился. Смотрел на нее особым взглядом, в котором были и мука, и грусть, и еще что-то иное, невысказанное, но светившееся в глазах. Однако женщина была слишком потрясена обрушившейся на нее правдой, чтобы откликнуться на его немой призыв. Солнце стояло высоко, но Джоанне день казался серым, унылым. Она поднялась и пошла дальше.

Окончив подъем, она обнаружила еще один великолепный храм, с мощными колоннами, высеченными из монолитной скалы. Храм был прекрасен, и если бы Джоанна не находилась в таком подавленном состоянии, она бы восхитилась дивным строением. Сейчас же просто прошла в отверстие между колонн. То же, что и везде — пустая камера, где ничего не было. Джоанна подумала, что то, что она принимала за любовь Мартина к себе, подобно этому храму — прекрасный фасад, за которым только пустота и грязь.

Он появился немного позже, Джоанна увидела его тень на полу, но он не осмеливался приблизиться.

— Ты долго будешь ходить за мной? — не выдержала она.

Мартин все же показался.

— Я не могу оставить тебя одну. Эти горы небезопасны. Вспомни, недавно Эйрик убил тут льва.

Эйрик убил льва и преподнес его как свадебный дар Эсфири. И сказал, что Мартин лгал Джоанне не меньше, чем он сам своим женщинам. С какими же лжецами она связалась! И как они теперь рассчитывают поступить с ней?

Когда она спросила его об этом, Мартин, казалось, оживился. Хорошо, что она хотя бы начала разговаривать с ним. Он стал объяснять, что через несколько дней они попробуют покинуть заброшенный город. Абу Хасан уже достаточно долго ищет их в окрестностях Монреаля, и если он не конченый глупец, то должен был понять, что беглянку ему не настигнуть.

— Мы уедем с этими кочевниками иудеями? — спросила Джоанна.

По ее голосу Мартин понял, что ее это не очень устраивает.

— Возможно, с эль-тееха ехать через пустыню нам было бы безопаснее, однако они сильно обижены на нас. Дело в том, что Иосиф, чтобы сорвать свадьбу Эйрика и Эсфири, сказал Баруху, что рыжий его невольник. Дескать, Иосиф бы не хотел, чтобы дочь столь уважаемого человека, как шейх племени эль-тееха, стала женой раба. К тому же неиудея. Барух, едва услышав такое, сильно рассердился на Эйрика и заявил, чтобы тот и подходить не смел к Эсфири. Эйрик же объявил Иосифа лжецом, но кочевники больше верят уважаемому Иосифу бен Ашеру, нежели рыжему. И когда Эйрик в ярости набросился на Иосифа, мужчины племени оттащили его, отстегали плетьми, а потом связали и отнесли в одну из пещер, дабы он остыл. Это случилось еще вчера, уточнил Мартин. А сегодня утром кочевники покинули Петру.

— А Эйрик и впрямь раб иудея Иосифа?

— Нет.

— Значит, и Иосиф сказал неправду. Вот я и осталась одна с тремя лжецами. Как же я жалею, что не уехала вместе с Ласло Фаркашем, когда он это предлагал!

Для Мартина это заявление было новостью. И еще он поразился, что тамплиер не выдал его секрет Джоанне. Хотя самого Мартина это не спасло…

— Как вы намереваетесь поступить со мной? — спросила Джоанна, не поворачиваясь к нему.

— Отвезем к крестоносцам. Ты ведь этого желаешь?

— Еще как.

Она поднялась и, отряхнув пыльный подол, направилась к спуску. Мартин двигался за ней на расстоянии, словно опасаясь ее.

Когда они пришли к входу в Петру, там уже не было никого из эль-тееха. Только Иосиф набирал в мех текущую тонкой струйкой воду, а угрюмый Эйрик сидел в стороне. Но все же именно рыжий первый начал проявлять признаки активности: показал Джоанне мешки с рисом и вяленым мясом, бурдюк с кислым молоком, теплые покрывала, которые кочевники оставили им.

— Они все же славные ребята, эти бедуины, — говорил он, обращаясь к Джоанне как ни в чем не бывало. — Сожалею, что я не смог стать одним из них. И Эсфирь для меня теперь потеряна навсегда, — добавил он и через миг горько заплакал. Да так, что впору было пожалеть.

Эйрик то продолжал горько рыдать, то ворчал на друзей, которые не поддержали его. Но при этом держался с ними, как всегда: готовил еду, обсуждал, по какому пути они будут ехать через земли Заиорданья. Джоанна в основном молчала, сидя в стороне. Розовый город уже не казался ей привлекательным, она видела его запущенность и пустоту, да и горячий ветер нес все больше пыли, отчего было трудно дышать.

Возможно, из-за того, что англичанка не участвовала в обсуждении, она первая различила доносившийся из расселины прохода шум.

— Вы слышите?

Мартин определил, что скачет только одна лошадь… или две-три — эхо искажало раздававшийся вдалеке топот копыт.

Они едва успели укрыться, когда показался всадник. Вернее всадница. Эйрик даже вскрикнул, увидев скачущую верхом Эсфирь. Он так и кинулся к девушке.

— О, ты вернулась ко мне!

Однако всадница так резко натянула поводья, что ее лошадь взвилась и загарцевала на месте, и Эйрику пришлось попятиться. Эсфирь же направила коня прямо к Иосифу.

— Вас ищут. Черный бедуин из Монреаля встретил нас, когда мы уже покинули долину Вади Муса, но он не сомневается, что наше племя останавливалось в заброшенном городе, и принудил отца указать сюда путь. Барух повел их окружным путем, пользуясь тем, что началась пылевая буря. И пока он водит их, я поскакала, чтобы упредить вас. Скорее спрячьтесь среди руин или, что еще лучше, уходите через горы. У Абу Хасана с собой достаточно людей, чтобы обшарить всю Петру, есть у них и собаки-ищейки. Надеюсь, начинающаяся буря помешает псам взять ваш след и вы сможете скрыться.

Сказав это, Эсфирь уже разворачивала лошадь, когда вдруг задержалась и, подъехав к Эйрику, склонилась и поцеловала его. В следующий миг она уже исчезла в проходе среди скал, будто и не было ее.

Эйрик стоял с блаженной улыбкой на лице.

— Она все же любит меня. Любит!

Он даже собираться сразу не стал, ходил, пошатываясь, опьяненный поцелуем бедуинки. Зато Мартин тут же принялся отдавать указания. Они не смогут выехать из Петры по основному проходу, так как именно к нему сюда вскоре прибудет Абу Хасан со своими людьми. И, подсадив Джоанну на верблюда, он повел его совсем в другую сторону. Им следовало спешить, и они гнали своих животных через открытое пространство среди руин города, не обращая внимания на сильный ветер с песком. Когда беглецы оказались в другом узком проходе, дышать стало несколько легче, хотя пробираться на верблюдах по заваленному скальными обломками коридору было непросто. Джоанна цеплялась за луку седла, она была напугана, ибо понимала, что страшный Абу Хасан может снова сделать ее своей пленницей. Иосиф шептал на ходу молитвы, Эйрик, увлекая в поводу ревевшего верблюда, озадаченно озирался.

— Что это за проход, Мартин? Куда он ведет?

— Его показал мне Ласло.

Когда они наконец добрались до конца узкого длинного коридора, на них обрушились тучи горячего ветра с песком. Мартин взобрался на верблюда и машинально прижал к себе Джоанну… И тут же почувствовал, как она напряглась и пытается отстраниться.

— Я только забочусь о тебе, — то ли сказал, то ли прокричал он сквозь вой ветра.

— Я велю щедро отблагодарить тебя, если спасешь меня, — расслышал он ее холодный голос.

С ним разговаривала не влюбленная в него женщина, а знатная дама, которая ничего ему не простила.

Глава 9

Ветер ревел, как дикий зверь, открывавшееся впереди пространство терялось в клубах песка и пыли. Солнечный свет едва пробивался сквозь эту завесу, и еще недавно светлый день теперь больше походил на сумерки.

Порой сквозь мутную мглу еще можно было различить блеклое пятно солнца, но потом его опять закрывали гигантские тени — неудивительно, что местные жители так верили в существование джиннов. Казалось, они просто налетают на путников, и тогда кожу обдавало нестерпимым жаром, песок забивался в глаза и ноздри, нечем было дышать. Путники спешно закрыли лица тканью, животные же, повинуясь мудрому инстинкту, стали разворачиваться спиной к порывам ветра.

— Куда нам ехать? — кричал сквозь вой ветра Эйрик.

Джоанна сидела на спине ревущего верблюда, сложившись пополам, и прятала лицо от колкого ветра. Она слышала, как Иосиф и Эйрик говорили о том, что они могут сбиться с пути и погибнут, а Мартин отвечал им, что надо отъехать от Петры как можно дальше и что это ненастье им только на руку. Набиравшая силу буря вынудит преследователей не покидать Петру и засыплет песком следы беглецов, так что ищейкам Абу Хасана будет трудно выследить их, когда она утихнет. Да и не будет буря продолжаться долго, уверял он: здесь немало возвышенностей, местность неровная и это не открытая равнина, где пылевые ураганы губительны для целых караванов.

Они продолжали движение. Мартин спешился и тянул упрямого верблюда куда-то вверх по склону, обмотав ему голову своим плащом. Ослепленное, но защищенное от ударов колючего ветра животное двигалось послушно, пока из мрака не выплыла огромная, выглаженная ветрами скала. Ее верхняя часть, чуть наклоненная, образовывала нечто ниши, и Мартин сразу свернул туда. Затем он дернул верблюда за повод, и тот слепо подчинился — подогнув две передние ноги, опустился на землю, и Джоанна смогла сойти с него. Она размотала свое бедуинское покрывало, и лицо сразу обдало горячим ветром. Вокруг кружились колючие песчинки, в глазах резало, казалось, она попала в кошмарный сон, но когда Мартин сел подле нее и приобнял за плечи, Джоанна отстранилась. Он пытался вести себя, как и раньше, но женщина уже не считала его ни рыцарем, ни человеком чести и опасалась своей зависимости от него.

Джоанна заставила себя не терзаться и думать не о Мартине, а о том, что по ее следу идет упорный Абу Хасан. Она сидела под скальным навесом и так погрузилась в свои мысли, что не заметила, когда буря наконец утихла. Ветер еще завывал, но в какой-то момент небо прояснилось, выглянуло солнце. Мартин оказался прав, уверяя спутников, что долго это светопреставление не продлится.

Переступая через кучи песка, Мартин выбрался из укрытия и огляделся. Местность заметно изменилась: если еще недавно на склонах можно было видеть чахлые кустарники, то теперь все было покрыто желто-серым слоем песка. Но темные горы вокруг Петры казались еще близкими, и им следовало поторопиться. Джоанна слышала, как он объяснял Иосифу и Эйрику, что им придется идти в сторону Дороги Царей, которую они покинули три недели назад.

— Конечно, там тоже могут оказаться солдаты из Монреаля, — говорил Мартин, — однако нам все равно надо двигаться в том направлении, если мы хотим добраться до побережья. К тому же я надеюсь, что люди Абу Хасана в его отсутствие не так уж и усердствуют в поисках, особенно днем, когда стоит такая жара.

Жара и впрямь была удушающей, палящее солнце буквально обрушивалось на головы. Направляя животных прочь от горного кряжа Петры, они рассуждали так: если Абу Хасан и его спутники уже въехали в проход — а они наверняка поспешат в заброшенный город среди скал, чтобы укрыться от стихии, — то сперва они займутся поисками беглецов среди скальных гробниц и руин Петры и вряд ли заметят за возвышенностями удаляющуюся группу беглецов.

Путники поднимались по склону, верблюды шагали с приводящей в отчаяние неторопливостью, и хотя Мартин говорил, что после бури воздух не такой тяжелый, Джоанне казалось, что ее горло стало совсем сухим, слюны во рту не осталось, и даже привычное глотательное движение вызывало резь.

Мартин протянул ей флягу с водой.

— Сделайте несколько глотков, миледи, — произнес он почтительно, но без малейшего намека на ту теплоту, с какой всегда обращался к Джоанне. — Вам понадобятся силы, ибо нам надо уехать как можно дальше и мы будем в пути весь день и всю ночь.

Джоанна приняла у него воду, так и не сообразив, успокоило или огорчило ее то, что он больше не стремится сблизиться.

— Я уже однажды выдержала этот путь, смогу и теперь.

Иосиф с Эйриком только переглянулись, слыша их разговор, рыжий даже насмешливо фыркнул. Но они ничего не сказали и продолжали ехать в сторону заката. Дорога все поднималась вверх. Джоанна подумала, что в Петре от жары всегда можно было укрыться в каменных нишах жилищ, да и вода имелась, можно было смочить одежду и лицо. Теперь же от жары их спасали только холщовые бурнусы. Но она пообещала, что выдержит путь, значит, должна.

К вечеру воздух стал прохладнее, порывы ветра осушали испарину на их лицах и заставляли дрожать во влажной от пота одежде. Путников окружала каменистая пустыня с выступавшими то тут, то там причудливыми скалами, похожими на голые черепа, выглаженные ветром. За горизонтом готовилась взойти луна, и они двигались навстречу ее призрачному сиянию, мерцавшему из-за кривой линии скал. Но свет этот скорее мешал, чем помогал им в пути: тени становились нечеткими и там, где глаза видели ровную поверхность, неожиданно мог оказаться крутой склон, который уходил в низину, а там, где впереди виднелась яма, которую они намеревались обогнуть, вдруг оказывался ровный прямой отрезок пути. Было удивительно тихо, только под копытами животных хрустели песок и камешки. Путники двигались молча, зная, как далеко разносится звук в пустыне.

Какие бы чувства ни испытывала в душе Джоанна к Мартину, она полностью доверяла его искусству проводника. Усталая и молчаливая, она даже расслабилась, стала подремывать в седле на спине высокого верблюда, пока Мартин шел впереди, ведя животное в поводу. И все же езда на верблюде не нравилась Джоанне: слишком жесткая спина, слишком раскачивающийся шаг, да и высота такая, что, если и впрямь задремать и свалиться, сломанная ключица может показаться наименьшей неприятностью.

Утро в пустыне настало стремительно — сразу вдруг стало светло и ясно. Вокруг возвышались рыжие горы, линия далеких холмов закрывала горизонт, солнце всплывало, раскаляя небо, и вскоре опять сделалось нестерпимо жарко.

Мартин сказал, что им надо сделать привал и переждать жару, иначе они рискуют просто свариться в этой жаркой пустынной местности. Он устроил лагерь в длинной расселине, которая протянулась с востока на запад, а в конце ее была видна плоская открытая местность. Мартина устраивало, что отсюда был хороший обзор, к тому же высокие стены окрестных скал укрывали от полуденного солнца и большая часть ложбины оставалась в тени.

Джоанна заснула, свернувшись калачиком подле одного из валунов. Во сне она грезила о купальне с благоухающей розовым маслом водой, о прохладном шербете и жареной куропатке. Англичанка проголодалась, но никто из ее спутников не предложил ей поесть, а она не стала требовать. Пусть она и знатная дама, но происхождение — это не только возможность жить в лучших условиях, но и умение показать, что благородство — черта натуры, а не только громкий титул. Так ее учили, и она дала себе зарок, что не будет обузой людям, рисковавшим, чтобы вызволить ее из плена. Пусть с одним из них она достаточно рассчиталась собственным телом в знак благодарности — так теперь Джоанна на это смотрела.

В полдень она проснулась от резкой боли. Оказалось, что солнце стояло как раз в зените, его раскаленные лучи проникали прямо в расселину и опалили ее лоб, с которого сползло покрывало. Женщина, пошатываясь, поднялась, ища места в тени. Ее спутники спали, неподалеку лежали верблюды, беспрестанно шевеля обвисшими губами, будто что-то жевали. Светлый мул Иосифа стоял, понурив вислоухую голову и натянув как можно дальше повод, так как и к нему подбиралось палящее солнце. Джоанна отвела его в сторону, и, когда она проходила мимо спавшего Мартина, тот моментально проснулся и резко сел.

— Что случилось?

Не отвечая, она закрепила повод животного между камней в тени, а сама нашла укрытие под навесом немного в стороне. Безмерно хотелось пить. Мартин, будто угадав ее желание, подошел и протянул флягу с водой. Он не произнес ни слова… и Джоанне вдруг захотелось, чтобы он приголубил ее, пожалел, приласкал… Минутная слабость. Вернув флягу, она отвернулась, легла, ощущая, как горит обожженный солнцем лоб. Наверное, вскоре он покраснеет, как панцирь вареного рака. И почему-то хотелось плакать. Какое расточительство — проливать слезы в пустыне, когда каждая капля влаги на счету. Наконец сон пришел к Джоанне как избавление.

К вечеру, когда стало прохладнее, она очнулась и заметила, что осталась в ущелье только с Иосифом.

— Мартин и Эйрик отправились проведать дальнейшую дорогу, госпожа, — пояснил еврей. — Мартин велел не тревожить вас, чтобы вы подольше отдохнули, ведь нам предстоит долгий путь. А сейчас давайте поедим. Правда, теперь нам приходится питаться самой малостью, как настоящим бедуинам, а эти жители пустынь довольствуются лишь несколькими финиками и горстью ячменной муки, разведенной в ладони небольшим количеством воды. Но из ладони я вас есть не заставлю, — улыбнулся Иосиф, доставая из переметной сумы небольшой котелок.

Джоанна отметила, что, когда этот не очень привлекательный еврей улыбается, он сразу же преображается — такой становится милый, столько душевности и тепла появляется в его лице.

Джоанна принялась есть, хотя сухая пища ее не особо привлекала, а вот воды она выпила довольно много.

— Пейте сколько пожелаете, — говорил Иосиф, — в пустыне важно избегать обезвоживания. Если же жажда станет донимать в пути, то лучше только смачивать губы или изредка делать небольшой глоток. Хотя о чем я говорю! Мы ведь будем передвигаться только ночью, ибо днем можно просто изжариться на таком солнце. Луна уже пошла в рост, и будет довольно светло. Надеюсь, что не настолько, чтобы нас заметили стражи на Дороге Царей. И я не говорю еще о разбойниках бедуинах. Взять с нас им толком нечего, вся наша ценность — мы сами, однако законы рабства в пустыне никто не отменял. А мне как-то не хочется всю оставшуюся жизнь чистить коней кочевников. Бедуины почти не имеют понятия о выкупе, им рабочие руки важнее какой-то мистической сделки на стороне.

Пока он разглагольствовал, Джоанна успела доесть свою скудную пайку, и теперь ее заботил ожог на лбу. Казалось, она уже могла бы привыкнуть к солнцу здешних мест, но сейчас кожа горела и болела так, что к ней невозможно было притронуться. Иосиф постарался помочь: у него в переметной суме были кое-какие снадобья, и он предложил спутнице натереть обожженный участок мазью из розового масла, смешанного с корицей и выжимкой из мускатного ореха. Правда, кожа от этого сделалась желтой, зато жжение уже не донимало.

На пурпурном закатном небе, словно драгоценные камни, засияли первые звезды. Вокруг было пустынно и тихо.

— Не слишком ли долго отсутствуют наши спутники? — спросила Джоанна.

— Они опытные парни и будут осторожны. Мартин сказал, что им надо выбрать место, где безопаснее всего можно миновать Дорогу Царей. Когда же мы углубимся в пустыню, нам уже ничего не будет угрожать.

— Но ведь вы пугали меня рассказами о жестокосердных бедуинах!

— Пугал? Гм. Наверное, это так и прозвучало. Но я продумал, как мы будем ехать, чтобы избежать встречи с дикими кочевниками. Для этого нам надо уйти подальше от мест, где расположены колодцы, подле которых обычно и устраивают свои засады разбойники.

— Но ведь без воды мы вряд ли сможем продержаться в пустыне, — заметила Джоанна.

Иосиф засмеялся и достал из сумы одну из свернутых рулоном карт.

— Смотрите сюда, миледи. — Он развернул карту так, чтобы на нее падал отблеск заката. — Видите эти маленькие черные крестики? Это обозначены колодцы. Причем не те, вдоль которых проходит караванная тропа, а те, что находятся в самом сердце пустыни. О них мало кто знает, поэтому считается, что путей тут нет. В пустыне так: где нет колодцев, нет и дороги. Однако, когда эти края находились у крестоносцев, они вырыли эти колодцы среди песка и привели в порядок. Так они рассчитывали установить более короткий и прямой путь в Иерусалим. Ведь старый караванный, — провел Иосиф пальцем по темной изогнутой линии на карте, — ведет по Дороге Царей через пустыню Негев и только потом сворачивает к Святому Граду. Тот же путь, где указаны крестики, — это более короткий, который идет через самую жаркую часть пустыни Арава, мимо южной оконечности Мертвого моря. И хотя бытует мнение, что после завоевания Заиорданья Салах ад-Дином эти колодцы пришли в негодность, меня убедили, что ими вполне можно пользоваться. Вот так мы доедем до самого Хеврона и — да смилуется над нами Небо! — доберемся туда без всяких происшествий. Поверьте, благородная дама, мне немало пришлось заплатить за эту карту! — внезапно закончил он почти с отчаянием в голосе.

Похоже, настроение Иосифа при воспоминании о потребовавшихся тратах испортилось, и он, свернув карту, убрал ее, а потом угрюмо молчал, кутаясь в свой бурнус. Так они и сидели у выхода из расселины, наблюдая, как угасают последние лучи заката. Джоанна размышляла о том, что где-то в той стороне, на западе, сейчас находятся уже принадлежащие ее единоверцам города — Акра, Кесария, Яффа, Аскалон. О, когда же она наконец попадет к своим, станет не беглянкой, а знатной дамой, пользующейся всеми благами своего положения! Тогда она сможет найти в Яффе свою дочь. О том, как она будет объясняться с Обри насчет ребенка, Джоанна уже продумала по пути: невольница из гарема может забеременеть и без участия венчанного супруга. Одновременно она решила, что настоящему отцу Хильды, Мартину, в их жизни не будет места.

Уже совсем стемнело, появилась луна. Иосиф, сидевший все это время неподвижно, вдруг выхватил кинжал и сделал быстрое движение рукой. Джоанна ахнула — на кончике острия извивался огромный мохнатый паук.

— О Пречистая Дева! — воскликнула женщина, наблюдая, как еврей аккуратно положил мохнатое чудовище на плоский камень и прихлопнул сверху другим.

Джоанна подскочила, стала отряхивать подол и шаровары.

— И много тут таких тварей?

— Если бы я знал.

Джоанна теперь боялась даже присесть. Стояла, глядя на простиравшуюся впереди равнину, залитую лунным светом. Иосиф смотрел на нее снизу вверх, и она чувствовала его внимательный взгляд в темноте.

— Что?

— Вы очень красивы, миледи Джоанна де Ринель, — неожиданно произнес он с какой-то грустью. — Но моя сестра Руфь тоже была красавицей. Не такой, как вы, но все же люди считали ее прекрасной.

— Почему вы говорите о ней так, словно она и для вас уже в прошлом? — спросила Джоанна.

Иосиф молчал какое-то время, поправляя на голове куфию, какую носил поверх тюрбана по обычаю бедуинов. Наконец он негромко произнес:

— Моя сестра Руфь умерла. Ее убили.

В его голосе сквозила такая печаль, что, несмотря на то что упомянутая им еврейка была ее соперницей, Джоанна не смогла не выразить Иосифу соболезнования. И добавила, что Мартин не сообщил ей о смерти Руфи.

— Наверное, ему просто было горько об этом говорить, — заметила она.

Сама же думала: что же должен чувствовать Иосиф, если согласился отправиться помогать другу спасать женщину, которая заменила в сердце Мартина его сестру?

Словно угадав ее мысли, Иосиф сказал:

— Если бы Мартин женился на Руфи… Порой мне кажется, что ему была нужна не столько она, сколько дом, семья, близкие люди. Но должен признаться, что в любом случае этот брак сулил множество трудностей, ведь у евреев свои традиции, свои законы, какие не годится нарушать. А потом появились вы. Я видел, как Мартин смотрит на вас, — наверное, так мог смотреть царь Давид на Вирсавию — очарованно, словно он уже не мог принадлежать себе. На Руфь он никогда так не глядел. И я тогда подумал — может, это и к лучшему… Но в любом случае его надеждам связать свою жизнь с Руфью не суждено было сбыться. Я виню в этом своих близких… своего отца. Он очень некрасиво поступил с Мартином, который столько сделал для нашего народа. Поэтому, чтобы хоть как-то исправить вину моего родителя, я и решил помочь своему другу освободить вас. Ведь он так одинок. И вы очень нужны ему, миледи.

— Но у меня тоже есть семья, родные, которым такой, как Мартин, вряд ли будет угоден, — отозвалась Джоанна с невольным высокомерием. — К тому же не стоит забывать, что я замужняя женщина.

Иосиф вздохнул.

— Да, это так. И все же Мартин не мог поступить иначе, когда отправился спасать вас, рискуя своей жизнью и свободой.

Джоанне стало тяжело после этого разговора. Она отошла и постаралась отвлечься, вытряхивая головное покрывало, поправляя застежки на сандалиях. Женщина злилась на себя, оттого что разговор с евреем возродил в ней былую нежность к Мартину. Но все же она не такая простушка, чтобы сломаться при одной мысли, что дорога этому бродяге.

Однако когда при лунном свете они заметили двух приближающихся на верблюдах всадников, Джоанна так обрадовалась, что едва не кинулась им навстречу.

По знаку Мартина она устроилась на жестком седле верблюда позади него, и при этом они не обменялись ни словом. Эйрик же был весел, как всегда: он сообщил, что там, где они будут переезжать Дорогу Царей, их ждет радость — колодец с водой. И если боги будут милостивы, ни один пустынник не помешает им напиться до отвала и набрать с собой воды сколько понадобится.

«Почему Эйрик сказал „боги“, а не Бог?» — думала Джоанна, покачиваясь на верблюде за спиной Мартина. Ах, не все ли равно! Странная у нее компания — христопродавец еврей, выдающий себя за рыцаря бродяга и беспутный рыжий бабник, невесть кому поклоняющийся в душе. И все же, если бы не они, знатная дама Джоанна де Ринель и по сей день оставалась бы в позорном положении наложницы Малика аль-Адиля и ее высокородная родня ничем не могла ей помочь.

Они довольно долго ехали к упомянутому колодцу. Тихая ночь дышала покоем, светили звезды, медленно поднималась к зениту луна, тихо посвистывал ветер.

Наконец в лунном сиянии путники различили широкую Дорогу Царей. Она казалась такой пустынной, словно по ней уже не ездили сотни лет. Однако наличие на ее изгибе колодца указывало, что дорога не всегда бывает безлюдной. Да и вдали виднелись некие строения в окружении зарослей акаций. Вокруг колодца земля была испещрена следами копыт и кучками конского навоза, а само жерло колодца было обложено кусками известняковых плит, столь старых и выветренных, что в их дырах свили гнездо голуби. Их сонное воркование привлекло внимание путников, и Эйрик не упустил случая достать из отверстий несколько сонных птиц и тут же свернуть им головы.

— Просто прекрасно, клянусь честью самой красивой девушки, какая у меня была! Теперь у нас на ужин… гм, вернее, на завтрак будет нежное голубиное мясо.

Эйрик был воодушевлен, но Мартин шикнул на него. Он знал, как далеко разносится по пустыне любой звук, а им не стоило привлекать к себе внимание.

Колодец оказался очень глубоким — в таких и в самую ужасающую жару остается вода. В итоге путники довольно долго провозились возле него, набирая полные бурдюки жизненно необходимой в пустыне воды. Когда же они садились на животных, Джоанна впервые за все время обратилась к Мартину:

— Монреаль отсюда далеко?

— Несколько севернее. Думаю, двадцать с лишним миль или около того. Обычно именно такое расстояние между колодцами, и караван преодолевает его за день.

— О, давай уедем отсюда поскорее. Я помню, что из замка рано утром всегда отъезжала группа воинов, чтобы осмотреть дорогу в окрестностях цитадели.

Они поехали так скоро, как могли. Местность вокруг была голой и пустынной, только на горизонте темнели горы. Мартин ориентировался по звездам, порой сравнивая отдаленные возвышенности с картой, отчего ему приходилось высекать огонь. По сути это было опасно: арабы могли издали заметить огонек. Но пока все было тихо, и они продолжали путь, продвигаясь по открытому пространству, где были только камни и песок.

Джоанна ехала, держась за пояс Мартина. Она старалась быть отстраненной, но в какой-то миг вынуждена была признать, что ее тянет к сильному телу сидевшего перед ней мужчины. Она не сводила взгляда с его широких плеч, а когда он чуть поворачивал голову, видела линию его высокой скулы, угадывала его запах, слышала его дыхание, такое близкое…

Ужасно чувствовать притяжение к человеку, которому больше не веришь… но от которого полностью зависишь! Поэтому ближе к рассвету, когда они проделали значительное расстояние и Мартин позволил спутникам передохнуть, Джоанна обратилась к Иосифу с просьбой пересесть на его мула.

— Я так и не привыкла к верблюду. Такое неуклюжее животное! И сидеть на нем жестко, под его седлом куда меньше жира и плоти, чем у коня или мула. А ты не всегда справляешься с мулом. Поверь, я куда лучшая наездница, у меня не будет никаких проблем.

Иосиф покосился на Мартина, который стоял в стороне и как будто не обращал внимания на их разговор, и попробовал было возразить, что сильно привязался к своему светлому пузатенькому мулу, но в конце концов все же уступил.

Позже, когда Иосиф занял место за Мартином и спросил, не возражает ли тот, его друг лишь сказал, что Джоанна и впрямь более опытная наездница, нежели он.

Они продолжали ехать, пока лунный свет не начал бледнеть, а затем показалась полоска зари. Было еще прохладно, и Мартин рассчитывал, что к рассвету они уже будут возле следующего обозначенного на карте колодца и найдут там укрытие, ибо на карте было изображено нечто вроде зарослей. Может, оазис? Ему бы очень хотелось в это верить. Однако когда взошло солнце и стало припекать, путники все еще были на открытой бесплодной местности. Мартин предложил им укрыться от зноя в тени выветренной известняковой скалы, а сам поехал дальше, в надежде, что колодец окажется где-то поблизости. Вернулся он утомленный и разочарованный. Посмотрел на уснувших спутников, а когда очнувшийся было Эйрик спросил, как у них дела, ответил, что воды им пока хватает и они смогут продержаться до следующего указанного колодца, ибо вблизи ничего похожего нет.

Они провели день, пытаясь выспаться в невыносимой духоте, а к вечеру тронулись в путь. Мартин старался не выказать волнения, но все же поделился своими опасениями с Эйриком, заметив, что они могли сбиться с пути.

— И чтобы такой, как ты, ученик ассасинов, не нашел дороги? — хмыкнул рыжий. — А ну, покажи-ка мне карту. Вот видишь, тут даже обозначена эта похожая на кривую шапку скала, под которой мы пережидали зной. А колодец должен быть где-то прямо по пути.

Эйрик посмотрел на звезды, потом попридержал ход своего верблюда и, поравнявшись с Джоанной, стал с ней переговариваться.

Позже он сказал Мартину:

— Наша леди держится молодцом, но какой же злючкой она стала. Даже разговаривать со мной о тебе не пожелала. Слушай, малыш, это ведь я виноват, что вы поссорились. Сдержись я тогда…

— Мне все равно рано или поздно пришлось бы перед ней открыться.

— Так уж и пришлось бы! Я вон своим женам и половины о себе не рассказал, и все нормально, все они меня любят и ждут. А я привожу им подарки, даю денег, стараюсь приласкать и полюбить пожарче. Вы же с леди Джоанной… Знаешь, малыш, попробуй еще раз завоевать ее расположение. Ведь не могло же ее сердце окаменеть в единый миг! Да еще и после всего, что между вами было. Так что поговори с ней, посмотри нежнее…

— Зачем? Мы с леди де Ринель из разных миров. А я устал добиваться женщин, которые мне не предназначены. Джоанна считает, что я оскорбил ее своей любовью, что она унизилась, сойдясь с таким, как я. Она уже приняла решение, так что теперь и мне предстоит что-то решить. И, кажется, я уже определился с выбором. Я займусь тем, для чего рожден, — стану воином. Ласло говорил, что меня могут принять в орден Храма.

Тут даже сидевший за его спиной Иосиф не удержался.

— Ты станешь тамплиером? — воскликнул он. — А как же мы, я и Эйрик?

Мартин посмотрел на них твердым, как каленое железо, взглядом.

— Я к вам в няньки не нанимался.

Он сказал это резко и зло. Но потом понял, что просто сорвался, и добавил уже спокойнее:

— Ведь ты, Иосиф, со временем вернешься к своей Наоми, а Эйрик отправится навещать своих жен и детишек. Меня же никто не ждет. Поэтому лучшим выходом для меня будет вступить в братство тамплиеров. В конце концов, может, Ласло и прав, и я со временем смогу вернуть себе свое доброе имя, — закончил он задумчиво.

Путники продолжали ехать по голой бесплодной земле среди камней и скал. Благодаря ночной прохладе они не страдали от жажды, однако отсутствие обозначенных на карте колодцев вызывало беспокойство. Не появились они и на другой день. Иосиф говорил, что в этом богатом землетрясениями районе обвал колодцев не редкость, да и пески могли их засыпать. Джоанна слышала, о чем они разговаривают, но молчала. Она не жаловалась, но ей было тяжело: вдобавок ко всему у нее пошли месячные и свою воду она тратила не на то, чтобы утолять жажду. Хорошо, что еще раньше, в Петре, Эсфирь снабдила ее тряпками на такой случай.

Наконец на следующую ночь, когда путники уже стали терять надежду, впереди показалась группа искривленных акаций, корни которых способны добраться до воды глубоко под землей. Значит, поблизости мог находиться и колодец. Они обнаружили его среди деревьев — на ровной площадке виднелись остатки купольного сооружения, какими в пустыне обычно прикрывают устья колодцев.

Жерло колодца уходило куда-то в глубину, и усталые путники долго опускали в колодец кожаный мех на веревке, пока, к всеобщему облегчению, не услышали легкий всплеск. И все же воды в колодце было очень мало, они долго ждали, пока мех наполнится, а когда подняли, вода в нем оказалась очень замутненной и ее пришлось пить через ткань. К тому же она была солоноватая и горькая, но после того, как они так долго испытывали жажду, это никого не смутило. Набрав с собой столько, сколько смогли унести, они продолжили путь.

Путники рассчитывали добраться до следующего колодца скорее, чем в последний раз. По крайней мере карта давала основания так думать, но одно дело — карта, а другое — сама местность. И все же, когда настал очередной рассвет и их стала донимать жара, они наконец нашли среди скалистых выступов следующий источник.

Их ждало разочарование. Колодец был разрушен, и воды в нем почти не осталось, а та, что была, так воняла из-за того, что в колодец свалилось и умерло какое-то животное, что они просто вылили ее на ноги мула. Бедный мул особенно тяжело переносил путешествие по пустыне: его светлая шкура потемнела от пота, а грива спуталась в толстые мокрые жгуты. Он часто ревел, требуя воды, в то время как верблюды спокойно и величаво смотрели на него своими черными глазами из-под тяжелых век.

Мартин взял у Иосифа карту и начал ее внимательно изучать. По всем приметам и обозначениям они должны были находиться на прямой дороге, где обозначены колодцы. Но те ли это колодцы? Та ли дорога?

— Иосиф, ты уверен, что карта заслуживает доверия? — спросил Мартин несколько суровее, чем хотел.

В ответ Иосиф закивал.

— Мне ее продал Натан бен Халлель из Хамы. Он бы не стал всучивать единоверцу негодный товар за такую цену.

Мартин передернул плечами.

— Дай другую карту. Нет, не эту, — отмахнулся он, увидев свиток, который достал Иосиф. — Эту я уже видел: на ней обозначены только горы и расселины, но никак не колодцы. Я ведь помню, что у тебя было три карты.

Иосиф какое-то время смотрел на него, потом развел руками.

— Третьей нет. Я отдал ее храмовнику Ласло, когда он покидал заброшенный город.

Мартин не поверил своим ушам. Они остались без основной карты, а его приятель-еврей был уверен, что им хватит и двух других.

— Что ты наделал!

У Мартина появилось желание дать своему приятелю крепкую затрещину, но тот продолжал смотреть на него своими большими темными глазами, как преданный пес. Даже робко улыбнулся.

— Ты ведь понимаешь, Мартин, что Ласло Фаркаш пропал бы в пути без карты. Я не мог не оказать ему такую услугу.

Эйрик стоял рядом, вытирая текущий по обожженному лицу пот. Соленый пот резал глаза, и рыжий был крайне раздражен. И все же он засмеялся.

— Ха! Еврей оказал услугу храмовнику! Одному из тех, кто гоняет его племя, как чертей. Ничего забавнее в жизни не слыхивал. Может, ты еще и в Иисуса Христа уверовал, еврей?

Иосиф поглядел на рыжего язычника исподлобья.

— Иисус из Назарета называл себя мессией, но он был самозванцем. Народ Израиля веками ждет пришествия мессии, но тот, кто таковым себя провозгласил, не мог сказать: «Всякий уверовавший в Меня да спасется!» Ведь только мы богоизбранный народ Его!

Мартин, находясь в подавленном состоянии, не испытывал никакого желания вступать в неожиданный теологический спор. Будь у них карта основного пути, он бы просто вывел своих спутников из пустыни к обозначенным на нем колодцам. Теперь же, даже если они поедут в сторону предполагаемой караванной тропы, у них нет никакой надежды, что они попадут к колодцам. У них осталась купленная Иосифом у еврея Натана карта, но, как понял Мартин, указанные на ней источники после отступления из этих краев крестоносцев без надлежащего присмотра и ухода пришли в негодность. В итоге их маленький отряд оказался в пустыне, на заброшенной тропе, где не было никакой воды.

От подобных мыслей Мартину хотелось выть. Он поглядел на Джоанну. Она только появилась из-за скалистого выступа, куда надолго уединилась. Женщина выглядела утомленной и понурой. Когда их взгляды на миг встретились, Мартин поспешил отвернуться. Он теперь не мог смотреть ей в глаза. Подумать только, спасти любимую из плена, чтобы потом погубить в пустыне!

Солнце поднималось все выше, подступала жара, и пришлось трогаться в путь в надежде найти укрытие от палящих лучей, которые, обрушиваясь сверху, раскаляли камни и утрамбованный песок. Местность уже не была плоской, путники начали подниматься к гребню хребта, уходившего к горизонту. Ни у кого из них не было желания разговаривать.

Наконец они увидели небольшую пещеру, где смогли укрыться от зноя. Причем, как отметил Эйрик, в пещере недавно кто-то обитал: они обнаружили в нише стены тайник — сухие запыленные лепешки, немного воды в глиняной бутыли и мешок с сушеным навозом, верблюжьим и конским, который в пустыне обычно используется в качестве топлива. Воду мужчины отдали Джоанне, а лепешки никому не лезли в пересохшие глотки.

Когда утомленные путники заснули, Мартин осторожно приблизился к Джоанне и опустился рядом на корточки. Сейчас, когда она по его вине оказалась в беде, он любил ее так сильно! Он все бы отдал, чтобы спасти ее. Пусть даже она и откажется от него.

Потом, заняв свое место под скалой, Мартин вдруг понял, что, несмотря на изнурение и усталость, не может заснуть. Он вспоминал недавно произнесенные Иосифом слова Иисуса Христа, которые так не нравились евреям: «Всякий уверовавший в Меня да спасется!» Мартину как раз и нравилось в Сыне Божьем то, что для него важны были все люди, без избранности. Славный он все же был человек, Иисус из Назарета. Или Сын Божий, долгожданный мессия. Именно к такому хотелось идти со своей бедой, довериться ему.

Мартин встал на колени, стал молиться. Сперва он пытался вспомнить слова молитвы, а потом просто стал умолять Всевышнего не за себя, а за ту, что ему так дорога. Он просил так искренне, что в какой-то миг заплакал, хотя в его глазах не было слез, только сухие рыдания сотрясали грудь. А затем, как ни странно, наступило некое успокоение. Мартин почувствовал себя ребенком, который пожаловался кому-то сильному и могущественному, кто разрешит все его проблемы. Нелепое ощущение. Но оно дало ему возможность расслабиться и заснуть.

Проснулся он от легкого шороха. Его друзья и Джоанна еще спали, неподалеку под навесом лежали верблюды, стоял, опустив вислоухую голову, светлый мул. Но именно вблизи животных Мартин и различил шорох. Вон опять — будто камешек покатился.

А потом он увидел лохматую сутулую тень. Мартин напрягся, вглядываясь при слабом вечернем свете в подкрадывавшегося к животным человека. Он даже уловил его запах — запах давно немытого тела.

Миг — и Мартин оказался рядом, повалил непрошеного гостя. И тут же рядом залаяла собака. Мартин едва успел загородиться от пса, прикрывшись пойманным дикарем. И вдруг, словно из ниоткуда, возник еще и мальчишка, замахнулся на Мартина посохом. Посох отбить ничего не стоило, а оказавшийся рядом Эйрик уже скрутил пацаненка. Правда, охнул, когда тот вцепился в его руку.

— Это еще что такое! А ну, угомонись.

Мальчик что-то выкрикивал, пес лаял, поднялись и заревели верблюды.

— Деда отпусти, шайтан, деда! — вопил маленький бедуин.

— Отпущу, — пообещал Мартин, все еще отмахиваясь от пса. — Отпущу, хотя он и хотел украсть наших животных. Так-то жители этих мест встречают заблудившихся в пустыне путников?

Джоанна широко открытыми глазами смотрела на Мартина, который о чем-то беседовал с пойманными кочевниками, но уловила лишь обрывки их разговора. Однако весть, что они заблудились в пустыне, кажется, успокоила и старика в вонючей накидке, и его мальчишку. Паренек наконец взял пса за загривок, стал гладить, успокаивая. Дед же сел, оглядел их и, похоже, больше всего удивился тому, что среди его пленителей присутствует женщина.

Все окончилось неожиданно мирно. Пытавшихся ограбить их бедуинов оставили в покое, и, когда Мартин развел костер, те как ни в чем не бывало уселись подле него. Всклокоченный старик назвал свое имя — Кутайба, а его внука, прижимавшего к себе лохматую шавку, звали Дуда. Кутайба заявил, что он пастух из племени бдул, славного и великого своими делами, важно добавил он, подняв указующий перст.

Потом они долго разговаривали, и Джоанна поняла, что пастух Кутайба называет их безумцами, раз они идут по тропе колодцев, которой уже давно никто не пользуется. Они могли погибнуть, но все вершится по воле Аллаха, всемилостивейшего и милосердного, который и привел их сюда, к людям племени бдул, славящемуся своим гостеприимством. То, что первым признаком проявленного гостеприимства была попытка выкрасть чужих животных, Кутайба больше не вспоминал.

Старик произнес все это почти скороговоркой, но потом замолчал, обхватив тощими руками колени, и стал рассматривать путников.

— Вот этот мужчина с пейсами у висков и эта женщина в покрывале с пестрыми полосами, — указал он на Иосифа и Джоанну, — похожи на людей из иудейского племени эль-тееха — торговцев, но не воинов.

— Так и есть, — подал голос Иосиф. — Ты мудр, Кутайба, много знаешь и должен понять, что наше племя никому не желает вреда.

— Не воины, — опять повторил старик без особого почтения. — Мы же, племя бдул, всегда славились своими воинами и скотоводами. Наши верблюды самые красивые и быстрые, наши кони легки и проворны, наших смелых мужчин опасаются все окрестные племена, особенно эти песьи дети из племени джахалин, да проклянет их Аллах на веки веков. Однако вот ты, голубоглазый, схвативший меня, — повернулся он к Мартину, — и рыжий гигант, сумевший поймать моего быстрого Дуду, — похожи на сильных воинов. А еще больше смахиваете на кафиров.

И старик презрительно плюнул себе под ноги.

Эйрик выступил вперед:

— Пусть мы и похожи на крестоносцев, почитающих пророка Ису как Бога, однако мы такие же правоверные мусульмане, как и ты. — И он важно произнес: — Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад пророк его.

— Хорошо, — улыбнулся Кутайба, показав при этом на удивление крепкие для его возраста зубы. — Я бы не хотел встретить в наших краях кафиров.

— Мы не кафиры, — присоединился к разговору Мартин. — И если ты и впрямь из прославленного племени бдул, Кутайба, то должен поступить, как и полагается по закону гостеприимства в пустыне. Ты сам сказал, что мы идем по дороге, где нет колодцев. Но, видимо, Аллах не зря свел нас с тобой в пути. Отведи же нас к своему становищу и дай нам воды и приют, как должно поступать всем, кто чтит заповеди пророка Мухаммада. Ибо пророк — мир ему и привет! — когда к нему пришли гости, дал им подушку, а сам сел на полу.

И Мартин улыбнулся старику одной из своих самых обаятельных улыбок.

Но тот хитро прищурился:

— Что может предложить путникам такой простой человек, как несчастный пастух? Вы богаты, у вас верблюды, у вас белый мул, а у меня всего-то…

И он погладил своего лохматого пса.

Мартин понял — чтобы стать другом бедуина, надо сделать ему подношение. Немного поразмыслив, он сказал:

— У каждого путника должен быть верблюд или мул, если он хочет осилить дорогу. Зато у меня для тебя есть вот это… — И он протянул Кутайбе огниво, каким недавно высекал пламя для костра. Для дикого бедуина это было ценное приобретение.

— А это для твоей жены или дочери, Кутайба, — сказала Джоанна и сняла блестящие золотом и хрусталем браслеты с запястий.

Женщины пустыни превыше всего любят нарядные украшения, выйти без них считается почти неприличным, а браслеты Джоанны, оставшиеся еще со времен ее плена в Монреале, были настолько красивы, что темные глаза бедуина жадно блеснули, а лицо осветилось улыбкой.

— Женщины из племени эль-тееха всегда великодушны и щедры, — принимая украшения и огниво, произнес он. Огниво даже попробовал на зуб, словно монету. — Ладно, путники, вы узнаете благородство одного из бдул. Следуйте за мной.

Он приказал мальчику вернуться к стаду, а сам стал взбираться по склону с удивительным проворством, так что путники едва поспевали за ним, увлекая животных в поводу.

Они поднялись на возвышенность, потом снова стали спускаться. И вдруг впереди мелькнул огонек. А где огонь, там люди, вода и пища.

Кутайба только один раз остановился, чтобы сказать:

— Нашего шейха зовут Хабиб ибн Хазыр. Он почтенный и глубоко верующий человек. — И добавил со значением: — И прекрасный воин!

Приблизившись, путники увидели среди скал зеленые заросли — значит, там была вода! Под раскидистыми пальмами можно было заметить черные бедуинские палатки, а еще они увидели большой костер, вокруг которого двигались, закрывая его пламя, фигуры кочевников в длинных развевающихся одеждах.

Под ноги путникам, давясь хриплым лаем, бросились невысокие лохматые псы. Но Кутайба закричал на них, замахнулся посохом, отогнал. Кочевники повернулись в их сторону и замерли, наблюдая, как пастух ведет к их становищу каких-то запыленных чужаков.

Джоанна тихо шептала молитвы. Она боялась этих воинственных бедуинов, о которых слышала так много дурного: они и непоследовательны, и лживы, и хитры, и злобны. Они никому не служат, а поступают по собственному разумению, часто вопреки всем законам чести, принятым как у христиан, так и у мусульман. И вот она оказалась в их племени. Джоанна чувствовала взгляды, устремленные на них со всех сторон, и невольно отступила, не заметив, как прижалась к Мартину. Он негромко сказал ей:

— Не бойся. Мы гости в их племени, а законы гостеприимства соблюдаются народами пустыни. И если они нас примут, мы можем не опасаться ни за себя, ни за своих животных.

Если примут? Джоанна мелко дрожала, пряча лицо под паранджу. Хотя, как она заметила, местные женщины ходили с открытыми лицами. Еще Джоанна заметила, что женщин в племени было значительно больше, чем мужчин.

Но вот из одного шатра к ним вышел худой высокий бедуин с пятнистой от седины бородой, и Кутайба поспешил к нему, стал что-то торопливо пояснять, указывая на гостей.

Джоанна осталась стоять в стороне, тогда как Иосиф, Мартин и Эйрик вступили в разговор с шейхом. Кутайба же показал всем огниво и что-то важно произнес. О полученных же золоченых браслетах он предпочел умолчать.

Наконец заговорил шейх — и сразу воцарилась тишина.

— Пророк — мир ему и благословение! — любил и возвеличивал гостей. Поэтому мы, верные его последователи, говорим: да будет с вами мир в нашем доме! Мы, племя бдул, храбрые и благородные люди. Мы не задерживаем мирных путников, обратившихся к нам за помощью. И мы поступим так, чтобы наши гости поняли, как им повезло, что они встретились с великодушными бдул.

Еще бы не повезло. Не будь этой встречи, им бы грозила смерть в пустыне!

Глава 10

Только когда Джоанна устроилась на кошме в бедуинской палатке и закрыла глаза, она поняла, насколько устала за эти дни. Долгое путешествие по пустыне, длительные переезды, недоедание, жажда, усталость, а еще изводившие душу мысли и разочарование — все это подточило ее силы, и она стала подремывать, еще когда бедуины усадили их у костра, стали угощать сыром и лепешками. Все вокруг галдели, задавали вопросы, и чаще других на них отвечал Эйрик — громогласно, подскакивая и размахивая руками, отчего бедуины бдул еще больше шумели, однако это не помешало Джоанне впасть в некое сонное оцепенение. И она не протестовала, когда почувствовала, как ее подняли на руки и понесли… Мартин. Она была так утомлена, что не противилась.

Она долго спала без сновидений, хотя порой казалось, что ее тревожат какие-то звуки — выкрики, ржание коней, плач, лязг металла. В какой-то момент Джоанна даже приоткрыла глаза, но усталость не отпускала, и через миг она опять погрузилась в сон. Мартин ведь сказал, что законы гостеприимства у бедуинов святы, а значит, ей не о чем беспокоиться.

Но когда она наконец проснулась и увидела темный тент палатки над головой, когда смогла более-менее сосредоточиться, первая ее мысль была именно о Мартине. Джоанна вдруг с удивлением поняла, что не испытывает к нему прежнего гнева. Странно это — знать, что тебя столько времени обманывали и использовали, и при этом не сомневаться, что ты под защитой этого обманщика, что он о тебе позаботится.

Джоанна приподнялась и огляделась. Она лежала на кошме в черной бедуинской палатке; снаружи, там, где был приподнят полог, под тент лились яркие потоки света, и по их оттенку Джоанна поняла, что солнце уже клонится к закату. Как же долго она спала!

Молодой женщине было душно, пропотевшая одежда липла к телу. И еще запахи — немытой шерсти, кизяков, мочи, пота… и аромат кофе с имбирем. Джоанна увидела неподалеку двух женщин — одна качала люльку с младенцем, вторая подкладывала в открытый очаг лепешки из кизяка. Обе были в черных одеждах до пят, их кисти и запястья украшало множество дешевых медных браслетов, тихо позвякивающих при каждом движении.

Первой пробудившуюся гостью заметила та, что возилась у очага, — худая, загорелая до черноты старуха с красной повязкой на голове, обшитой металлическими бляшками.

— Мир тебе, Иоханна иудейка.

Джоанна вспомнила, что именно так ее представил бедуинам Иосиф, заявив, что она его сестра и оба они из иудейского племени эль-тееха. Мартина и Эйрика Иосиф представил как нанятых им охранников.

— И тебе мир, женщина, — отозвалась англичанка, усаживаясь на кошме. — Прости, что не знаю твоего имени.

У Джоанны был явный акцент, но женщины, приняв ее за еврейку, не придавали этому значения. Старуха сказала, что ее зовут Фатима, она жена пастуха Кутайбы, а с ребенком сидит ее невестка Камиля. При этом Фатима приказала той оставить ребенка и угостить гостью.

Молодая бедуинка вышла и вскоре вернулась с большой миской, которую протянула гостье. При этом она сперва поболтала в миске указательным пальцем с черным ободком вокруг ногтя — знак гостеприимства, ибо перемешать напиток значило выказать особое почтение гостье. Джоанне пришлось проглотить ком в горле, прежде чем она решилась поднести к губам миску. Еще ранее в Петре, при общении с племенем эль-тееха, англичанке пояснили, что отказываться от угощения бедуинов не следует, иначе они могут сильно обидеться. Поэтому Джоанна храбро проглотила содержимое миски, внушив себе, что выпить в жару сквашенное козье молоко — истинное удовольствие. По крайней мере ощущения сухости во рту больше не было, и она признательно улыбнулась Камиле.

Молодая бедуинка, худощавая, узколицая, с сеткой морщин в уголках глаз, смотрела на мнимую иудейку не так приветливо, как ее свекровь. Джоанна обратила внимание, что Камиля с явной завистью рассматривает ее украшения в волосах надо лбом — те подвески с хрусталем и ляпис-лазурью, какие остались у нее после бегства из гарема в Монреале. Джоанна не снимала их и в дороге, так как Иосиф пояснил, что для женщины пустыни быть без украшений все равно что ходить раздетой и, если Джоанна хочет выдавать себя за местную уроженку, надо следовать традиции. Однако сейчас, видя, какая зависть светится в глазах Камили, Джоанна хотела спросить у нее: разве Кутайба не передал своим женщинам ее подарок, браслеты? Да и эти цепочки с подвесками она бы отдала им без сожаления, если бы за время путешествия по пустыне они почти не зацементировались в ее пропотевших и запыленных волосах.

Возвращая миску, Джоанна улыбнулась и произнесла, указав в сторону приподнятого полога:

— День уже на исходе. Я долго проспала! Но это от утомления в пути.

В носу Камили поблескивало медное колечко, в уголках рта темнели линии татуировки, которые сдвинулись, когда женщина скривила губы в презрительной усмешке:

— Так спала, что могла бы сонной и в рабство попасть, красавица.

Джоанна опешила, а старуха Фатима стала бойко рассказывать о том, что произошло за время ее сна.

Оказывается, на стойбище племени бдул было совершено нападение.

— Это все наши враги, проклятые бедуины племени джахалин, пусть шайтан подстелет им свой хвост! У нас с ними всегда идет соперничество за право делать стоянку в этом месте, возле источника Дар Звезд. И хотя еще наши предки договаривались с джахалин, что мы будем стоять в этом месте по очереди, эти проклятые не оставляют надежды отогнать нас навсегда от сладкого источника Дар Звезд и завладеть им только для себя. Вот и этой ночью они напали. Наверняка проведали, что наши мужчины как раз отправились с оружием на промысел («В набег», — догадалась Джоанна). О, чтобы шакалы таскали их сыновей из люлек, а джинны завели всех подлых джахалин в безводную пустыню в самый знойный день!

Старуха принялась ругаться и бойко жестикулировать, в то время как Камиля более спокойно пояснила: это старая война между племенами, однако на этот раз бдул могли бы и проиграть.

— Правда, ты еврейка, — закончила Камиля с презрением, — и вряд ли поймешь наше соперничество.

Джоанна, вынужденная выдавать себя за женщину из народа, который недолюбливали ее единоверцы, неожиданно для себя сказала:

— Даже в гареме у Пророка одной из наложниц была еврейка Зуфия, что, однако, не умаляло ее ценности в глазах Мухаммада. Когда его ревнивые жены-арабки ругали Зуфию «еврейкой», Мухаммад посоветовал ей: «Скажи им: Исаак — отец мой, Авраам — мой предок, Измаил — дядя мой, а Иосиф — мой брат». Разве арабы не почитают евреев? — Джоанна улыбнулась, про себя отметив, что ее беседы с евнухом Фазилем по изучению Корана не прошли бесследно. А еще удивилась, с чего это она вдруг стала заступаться за евреев перед бедуинкой?

Камиле нечего было возразить, она только буркнула, что еврею всегда есть что ответить. А вот Фатима, услышав ответ гостьи, даже рассмеялась и отправила невестку вытряхнуть кошмы. Похоже, свекровь и невестка не очень-то ладили. После ее ухода Фатима уже более спокойно поведала о том, как ближе к рассвету в стойбище появились чужие всадники джахалин, как кричали женщины, которых чужаки хватали прямо с циновок, на которых те спали вокруг костра, а шейх Хабиб схватил свою саблю и бросился на пришельцев. Он еще крепкий мужчина, Хабиб, да и на помощь к нему сразу поспешили четверо из оставшихся в становище мужчин бдул. Однако нападавших было куда больше, и еще неизвестно, как бы все сложилось, если бы к защитникам не присоединились охранники Иосифа и Иоханны.

— Евреи знают, кого нанимать, — отметила с уважением бедуинка. — Вот это воины! Быстрые, ловкие, изворотливые! Их оружие не знало промаха, их руки не ведали усталости! О, эти двое положили столько разбойников джахалин, что те в ужасе бежали, не успев угнать у бдул даже пары коз. Теперь эти грязные шакалы долго еще не осмелятся к нам подступиться!

Так вот какой шум слышала Джоанна сквозь сон! И возможно, Камиля была права, уверяя, что она могла попасть в плен, даже не поняв, что случилось. Но она избежала подобной участи, потому что рядом был Мартин…

— Где теперь наши охранники? — спросила она у Фатимы.

— Наш шейх Хабиб от всего сердца отблагодарил ваших Али и Исмагила, — заулыбалась Фатима.

Джоанна поняла, что такими именами представились Мартин и Эйрик, но кто взял себе какое имя, не стала уточнять. Только выслушала, как шейх хвалил защитников перед всем племенем, позволив им взять себе любую женщину бдул, какую пожелают, а также выбрать в стаде любого барана или даже коня, какой им приглянется в табуне племени.

— И если Али обрадовался, что может сойтись с понравившейся ему женщиной, — продолжала рассказывать Фатима, — то Исмагил попросил только, чтобы его госпоже Иоханне было позволено отправиться к Дару Звезд и пробыть там столько, сколько она пожелает. Так что, как только ты выявишь желание, Камиля отведет тебя к источнику.

Значит, Исмагил — это Мартин. Кто еще позаботится о Джоанне, зная, как христианке хочется оказаться у воды?

Молодая женщина почувствовала прилив благодарности. Даже сердце забилось чаще. Но, может, заботливый обманщик просто хочет расположить ее к себе?

В любом случае Джоанна оживилась и сказала, что готова отправиться к Дару Звезд прямо сейчас.

Камиля проводила ее к проходу среди скал, который охраняли несколько мальчишек-бедуинов, и указала на видневшийся вдали зеленый оазис. Причем сказала, чтобы еврейка сама запомнила дорогу, ибо она не станет ее ждать, — надо вернуться, пока ребенок не проснулся. А еще предупредила, чтобы Иоханна долго не задерживалась у воды, ибо к ночи к источнику могут прийти на водопой дикие звери.

Джоанна прошла к оазису и через миг восхищенно замерла. Воистину — Дар Звезд! Это было небольшое, почти круглое озеро среди светлых скал, куда по уступам из расселины сбегали струи воды, сверкавшие в лучах заходившего солнца. Вокруг росли раскидистые пальмы, зеленели заросли граната и смоковниц, благоухали цветы и, не умолкая, стрекотали цикады. Просто райское место!

Англичанка почти бегом кинулась к озеру. Она скинула свою пыльную, пропотевшую одежду и с наслаждением подставила тело под струи ледяной воды водопада, даже взвизгнула, как девчонка, от удовольствия. О, какое же это счастье, когда столько воды!

Выросшая в краю, где часто идут дожди, где вода блестит на изумрудных заливных лугах, а ручьи и реки являются чем-то обыденным и привычным, она никогда не думала, что вода — такое ценное сокровище. Но теперь она наслаждалась ею, как небесным благословением, даром звезд… Джоанна то спускалась в озеро, пусть и мелковатое, но достаточное, чтобы в него можно было полностью погрузиться, то обливалась водой под водопадом, пока наконец не ощутила себя чистой. Выстирала она и свою одежду, как стирают обычные прачки: старательно прополоскав, она свернула ткань жгутом и принялась отбивать ее по камням, а затем снова полоскала, пока не решила, что та достаточно избавилась от песка и пыли. Развесив одежду на ветвях кустарника, она снова опустилась в воду. Наслаждаясь ее прикосновением, англичанка закрывала глаза, подставляла лицо ледяным брызгам. Какое блаженство!

Хотя солнце понемногу садилось, было достаточно тепло, чтобы одежда быстро высохла, и Джоанна с удовольствием оделась. Потом она долго расчесывала волосы, впервые не жалея, что пришлось подрезать косы, — что бы она делала в пустыне с той огромной массой волос, за которыми обычно ухаживали слуги, заплетали, умащивали, укладывали. Теперь же волосы Джоанны едва доставали до локтей. После купания волосы стали блестящими, как черный шелк, а чистое тело дарило непередаваемое ощущение свежести, почти забытое во время блужданий по пустыне силы. Месячные уже закончились, и Джоанне даже горько было вспоминать, какой грязной, несчастной и измученной она чувствовала себя еще недавно.

Пора было уходить — Джоанна не забыла предупреждение Камили о диких зверях, приходивших к озеру на водопой. Да и от селения сюда мог кто-то прийти за водой. Похоже, племя бдул считало Дар Звезд своим сокровищем, и еще неизвестно, пустили бы ее сюда, если бы Мартин не выторговал для нее это разрешение. И женщина снова почувствовала благодарность к этому обманщику… своему спасителю и защитнику.

Джоанна вышла из расселины, и впереди открылось пространство с палатками бедуинов. Англичанка не спешила возвращаться на стоянку и, сев на склоне под пальмами, стала наблюдать за угасающим над горами закатом, наслаждаясь порывами теплого ветра, развевавшего ее распущенные черные волосы.

Есть в пустыне два восхитительных часа: один — утром, сразу после восхода солнца, другой — как сейчас, на исходе дня. В такое время спадает удушающая жара, небо приобретает нежный перламутровый оттенок, а воздух становится ласковым, мягким. Приятно ощущать, как тепло идет уже не от раскаленного неба, а поднимается от земли и обволакивает тело мягкими волнами. Джоанна сидела, обхватив колени, расслабленно покачиваясь, и думала о том, что рано или поздно ее утомительная одиссея закончится, она вернется к своим, сможет наконец-то расслабиться и все случившееся с ней будет вспоминать как страшный сон или невероятное приключение с хорошим финалом. Она вновь станет знатной дамой, ощутит заботу, ее будут защищать… Но кто сможет защитить ее лучше, чем Мартин?

Последняя мысль вдруг привнесла в ее душу смятение. Джоанна укоряла себя: разве она уже не решила, что они расстанутся сразу после возвращения? Однако почему-то сейчас почувствовала боль, думая об этом. Джоанна понимала, что Мартину опасно возвращаться к крестоносцам, но он ни разу не заговаривал с ней об этом, давая понять, что отвезет ее к ним, а остальное — его проблемы. И она приняла это, не задумываясь о его участи, как знатная дама не задумывается о проблемах слуг, исполняющих свои обязанности. Узнав, что Мартин даже не рыцарь, она стала принимать его заботу как нечто само собой разумеющееся, но он все делал для нее, он взял на себя всю ответственность, служил ей не за плату, даже не из-за того обещания, какое дал ее брату, а только потому, что она была ему дорога. Она сочла его негодяем, но разве негодяй защищал бы ее в пути, стремился бы спасти?.. Он оберегал ее для… Да, для кого он ее оберегал? К кому вез? К крестоносцам? К супругу? Но для себя Джоанна уже решила, что не станет жить с Обри, что останется в свите Иоанны Плантагенет, ее должницы, а потом при первой же возможности отправится домой, в Англию. И будет там жить одна. Но всегда ли одна? Джоанна понимала, что ласки Мартина разбудили в ее теле такие ощущения, без которых она уже не сможет жить. И это будет напрягать и искушать ее, она будет испытывать беспокойство, какое она ощущала, будучи пленницей в Монреале. И однажды… Джоанна понимала, что ей опять захочется близости, любви… Как с Мартином. Но его уже не будет рядом. Она сама так решила…

От подобной мысли ее вдруг охватила такая тоска, что все краски прекрасного вечера померкли. Джоанна неожиданно осознала, что как бы ни был тяжел и опасен их путь по враждебным землям, она все время подспудно верила, что это еще не конец. Как можно ощущать одиночество, если знаешь, что тот, кого отвергла, все равно рядом и только ей решать, как сложатся их отношения. Она могла гневаться на Мартина, таить обиду и презрение, но знала, что вот он, рядом, смотрит на нее, ждет хотя бы малейшего знака с ее стороны. Наверное, это ее успокаивало. Но когда они наконец расстанутся… Хочет ли она этой разлуки? Что у нее тогда останется, кроме ее высокого положения? Представив, что Мартин больше никогда не прижмет ее к себе, что однажды она забудет о нем… Будущее внезапно показалось ей одиноким и безрадостным.

Джоанна резко поднялась, пошла к стоявшим неподалеку шатрам. И тут же увидела его. Мартин шел в ее сторону. Она замерла. И вдруг поняла, что для нее мало кто и что значат в жизни больше, чем этот человек.

Мартин поднимался по склону от стоянки бедуинов, двигаясь легко и грациозно, словно породистый скакун, но при этом в нем угадывалась немалая сила. У Джоанны вдруг проснулось огромное желание очутиться в его руках. Вот оно — то, чем он привлек ее к себе. Она думала, что освободилась от этой зависимости, но поняла, как много теряет, отказавшись от соединения с тем, кого любила. Любовь не умирает в один миг, как бы ни травили душу обида и разочарование, любовь пытается выжить и доказать, что имеет право на существование. И если влюбленные находят силы сохранить чувство, оно может стать великим счастьем.

Мартин был без ставшего уже привычным для Джоанны тюрбана и широкого бурнуса, только в холщовой рубахе с короткими рукавами, а за опоясывающим его кушаком торчала рукоять кнута. Бурнус он нес, перекинув через плечо, озирался по сторонам, пока не увидел ее. Он замер на какой-то миг, но потом пошел ей навстречу. Джоанна чувствовала на себе его взгляд, видела эти печальные голубые глаза под ниспадавшей наискосок пушистой прядью выгоревших волос. Похоже, Мартину тоже удалось смыть пыль и песок пустыни у источника Дар Звезд, но сейчас она думала только о том, что он попросил в награду, — позволить его спутнице посетить источник в оазисе.

Мартин остановился в нескольких шагах от нее.

— Миледи, вас долго не было. Уже смеркается, я заволновался.

Джоанна глубоко вздохнула и, откинув голову, подставила лицо порыву ветра. Ее волосы взвились, заплескались за плечами.

— Я не спешила возвращаться в кочевье. Вон уже вспыхнули первые звезды, а пустыня так тиха, что мне просто хотелось побыть немного одной. Странную жизнь ведут эти кочевники, вода для них — величайшее богатство, Дар Звезд, но, кажется, я их понимаю. Интересно, смогла бы я так жить? Они бедны, но свободны, живут среди опасностей, но ценят каждый миг. Их женщины рано стареют, но никогда не ощущают себя одинокими. И это куда лучше, чем жить в роскоши в гареме, быть лелеемой пленницей, изо дня в день взирая сквозь решетку на неизменный мир. О, я совсем не знаю, зачем это говорю! Но столько всего произошло, что меня переполняет необыкновенная радость. И ты… ты здесь, со мной. Мне спокойно, когда ты рядом.

Лицо Мартина осталось столь же бесстрастным, только дыхание стало прерывистым. Джоанна впервые так заговорила с ним после его признания. А до этого все время отворачивалась и сторонилась. Но сейчас… Он боялся поверить, что она изменилась. И все же решился сделать к ней еще шаг.

— Я всегда буду заботиться о вас, миледи. Вы для меня все.

— Тогда обними меня!

Он, казалось, не поверил и, когда она шагнула к нему, даже отступил.

— Джоанна, я ведь все тот же Мартин, приемыш евреев, наемник, человек без чести, лжец…

— Не говори больше об этом! — Она закрыла лицо руками. А потом взглянула на него из-под упавших на глаза волос и взволнованно произнесла: — Я знаю все о тебе. Как и знаю, что ты все для меня сделаешь. И пока мы здесь, пока мы свободны от всех условностей мира, разве мы не можем просто остаться самими собой, двумя беглецами, которых влечет друг к другу.

И вдруг заплакала. Но это были слезы облегчения, словно она выпускала из себя последнюю боль. Когда же он обнял ее, она навзрыд расплакалась, приникнув к его груди, обняла, спряталась у его сердца.

Наверное, эти слезы копились в ее душе слишком долго, и теперь Джоанна не могла их остановить. Но какие же сладкие были эти слезы! Она и не знала, что можно так глубоко плакать от счастья. Мартин ее отвел куда-то в сторону, она покорно шла, а потом сидела у него на коленях, и он обнимал ее, баюкал, укачивал, как ребенка. И самое странное, что в какой-то миг она увидела, что и в его глазах блестят слезы. Джоанна положила ему голову на плечо, а он стал покрывать легкими поцелуями ее лицо. Она замерла в его руках, чувствуя себя невероятно уютно, согреваясь и успокаиваясь, как ребенок. Но ребенком она не была. Она была женщиной с горячей кровью, и ее держал в объятиях мужчина, который и научил ее быть женщиной.

Мартин почувствовал, как изменилось ее дыхание. Из прерывистого стало ровным, потом глубоким, тяжелым… И когда она повернула к нему лицо, он сразу нашел ее губы, послушно открывшиеся ему навстречу, горячие, влекущие, вкус которых он помнил и знал, о которых тосковал в ночи, глядя, как она засыпает в стороне от него, завернувшись в свое пыльное покрывало. Сейчас же, когда он гладил ее спину, запускал пальцы в эти потоки рассыпающихся волос, она отзывалась страстно, почти болезненно, жадно.

И все же Мартин не спешил. Они лежали под кронами пальм на его бурнусе, и он ласкал ее медленно, неспешно, словно вновь открывая для себя как самое бесценное сокровище. Будучи всю жизнь воином, Мартин по натуре был нежным, поэтому испытывал огромную радость, оттого что доставлял удовольствие любимой. К тому же, какова бы ни была его страсть к Джоанне, благодарность и уважение к ней, которые переполняли Мартина сейчас, были еще больше. И слияние их получилось нежным, ласковым, оба двигались медленно, наслаждаясь каждым мигом, и экстаз пришел как исцеление, какое оба искали друг в друге. Они улетели в мир блаженства почти невесомо, словно в небеса…

Потом они долго сидели обнявшись и разговаривали. Или целовались, как влюбленные подростки, только открывшие для себя радость первых лобзаний. Ведь любовь может быть такой яркой, если находить в ней новизну. А для Мартина новизной в этот раз было счастье от осознания, что любимая женщина приняла его таким, каков он есть. Никаких тайн — какое облегчение! Для Джоанны же эта вновь вернувшаяся любовь была прорывом сквозь боль и разочарование, когда ей уже не на что было оглядываться. Пройдя сквозь все и все узнав друг о друге, они вернулись к своей любви, как будто одержав победу над целым миром, забыв все печали и сомнения… В небе загорались звезды, всплывал яркий месяц, непрерывно стрекотали цикады…

То, что Мартин с Джоанной помирились, Эйрик с Иосифом поняли, когда увидели, как они идут, держась за руки. Показавшись из темноты, они так и сели у костра рядом, плечо к плечу, и слушали разговоры бедуинов. В основном те говорили о верблюдах — эта тема для кочевников была неисчерпаема, так как именно верблюды являлись основой благосостояния бедуинского рода, их средством передвижения, их едой и одеждой, даже объектом вдохновения. Джоанна хохотала, слушая, как ее саму сравнивают с верблюдицей — стройной, большеглазой и грациозной. Кочевники с удивлением поглядывали на нее, еще недавно такую замкнутую и молчаливую, а теперь смеющуюся по любому поводу. Она же была так счастлива, что без всякого сожаления отдала завистливой Камиле свои украшения из ляпис-лазури и серебра — пусть всем будет хорошо, когда сама Джоанна получает от жизни столько удовольствия. И она совсем не думала о том, что это еще не конец, что впереди их ждет долгий опасный путь.

Именно о дальнейшем пути заговорил с ней Мартин на другой день:

— Шейх Хабиб был великодушен, позволив нам гостить в стане сколько угодно, но на самом деле для бедуинов непозволительная роскошь — каждый день резать для гостей барана или козу, как повелевает им закон гостеприимства. И я не удивлюсь, если нам вдруг начнут предлагать несколько коз, чтобы мы сами содержали себя в становище. Но это будет означать, что нас готовы принять в племя. Если же мы откажемся, то выразим свое пренебрежение к ним. Поэтому, чтобы не возникло подобных недоразумений, мы уже завтра отправимся в путь.

К скорейшему отъезду путников вынуждало и возвращение в кочевье отсутствовавших в набеге мужчин племени. Они вернулись на рассвете третьего дня, некоторые из них были ранены, харкали кровью, но остальные вели навьюченных награбленным добром лошадей, а следом плелись захваченные невольники со связанными руками и плачущие женщины, несшие в платках за спиной маленьких детей. Шейх был доволен полученной добычей и рабами, хотя, как оказалось, не всем его воинам повезло получить выгоду в набеге. Сын пастуха Кутайбы, в палатке которого устроились путники, вернулся в стан с пустыми руками, он был зол и довольно угрюмо поглядывал на гостей. Причем его внимание особенно привлекала Джоанна, он не сводил с нее глаз, что раздражало Камилю, и она сказала гостям, что, когда муж ляжет отдыхать, им лучше поскорее уехать.

— Шейх не станет ругать своего воина, если он захочет поправить дела, забрав себе женщину из эль-тееха, — объяснила она Мартину. — Но вы ведь не отдадите ее, будете драться, и если убьете моего мужа, то шейх Хабиб уже не будет к вам столь благодушно настроен. Поэтому, когда стемнеет, я отправлю с вами моего сына Дуду и он проведет вас через горы к караванной дороге на Хеврон.

Мартин даже поблагодарил бедуинку. Спутникам же сказал:

— Думаю, через несколько дней мы окажемся у Хеврона, а оттуда уже и до Иерусалима рукой подать.

— Надеюсь, на караванной тропе леди Джоанне уже не опасно появляться, — заметил Иосиф. — Да и ее преследователь Абу Хасан вряд ли до сих пор разыскивает беглянку — столько времени прошло, пора ему смириться. И все же пусть госпожа в пути не снимает паранджу, чтобы не привлекать к себе внимание.


Остановка и отдых у бедуинов позволили путникам восстановить силы, и они почти без проблем добрались к тропе караванов на западном берегу Мертвого моря. Они сделали остановку в оазисе с колодцем, набрали полные бурдюки свежей воды, ибо та, что они взяли в дивном источнике Дар Звезд, за время их двухдневного марша стала горячей и почти не утоляла жажду. Когда маленький бдул Дуда простился с ними и погнал назад своего верблюда, путники решили остаться в оазисе, рассчитывая, что со дня на день тут может появиться какой-нибудь торговый караван, ибо ехать в малом количестве по торговому тракту было опасно.

Вечером того же дня Джоанна, прогуливаясь под пальмами, не на шутку испугалась, обнаружив сложенную неподалеку груду человеческих костей. Когда путники прибежали на ее крик, Иосиф успокоил англичанку, пояснив, что это просто захоронение зороастрийцев. И, видя недоумение Джоанны, стал пояснять: только у зороастрийцев принято с таким пренебрежением относиться к останкам умерших. Они верят, что мертвые тела — это ненужная шелуха, вот и оставляют их на съедение стервятникам, считая, что для Бога ценна только душа умершего. Зарывание же трупов в землю, как и их сожжение, у зороастрийцев считается большим грехом, ибо они полагают, что мертвая плоть оскверняет саму землю.

Джоанна покосилась на груду черепов в стороне, и ее передернуло.

— Я ничего не знаю о зороастрийцах.

Теперь ей ответил Мартин. Сказал, что некогда это была одна из величайших религий на Востоке. Она просуществовала тысячи лет, была широко распространена, однако постепенно ее сменила мусульманская вера, и теперь зороастрийцев осталось очень мало. Мусульманство смело их, как более сильная и агрессивная религия.

Джоанна, поразмыслив, неожиданно спросила:

— Значит, если бы не крестовые походы, когда наши воины выступили на защиту своих верований, то мусульмане и христиан отправили бы туда же, куда и зороастрийцев, в небытие?

Подобный вывод озадачил ее спутников, а Иосиф через время заметил, что подобная мысль могла прийти в голову только христианке. На что Джоанна напомнила ему, что земли, по которым они едут столько дней, некогда принадлежали христианам восточного толка — византийцам. И именно византийцы обратились за помощью к Папе, когда турки-сельджуки стали захватывать их владения.

Они еще долго спорили, но без особого азарта, а потом всех сморил сон. Утром же, едва рассвело, путники увидели приближающийся к оазису караван — по дороге неспешно двигалась длинная вереница верблюдов, связанных одной веревкой, слышался перезвон колокольчиков и крики погонщиков.

Караван-баши сперва с подозрением отнесся к встречным и долго рассматривал полученную Иосифом еще при выезде из Дамаска тамгу, разрешающую проезд по этим краям. При этом он с явным подозрением покосился на спутников еврея — голубоглазого, одетого как бедуин, Мартина и рыжего Эйрика, облаченного в потрепанный тюрбан. «Не кафиры ли они?» — спросил он у Иосифа. И тому пришлось поклясться, что его выглядевшие как европейцы охранники просто мавали, давно перешедшие в магометанство, и что этим людям он полностью доверяет. Что касается Джоанны, то она под ее тонкой, сплетенной из конского волоса чадрой и в бедуинской накидке совсем не заинтересовала главу каравана.

— Я не просто так расспрашиваю тебя о твоих спутниках, еврей, — заявил караванщик. — По пустыне прошла весть, что совсем недавно проклятые кафиры с их шайтаном Мелеком Риком совершили неслыханное — напали на огромный караван, шедший из Египта в Иерусалим. И хотя караван хорошо охранялся, стражи не смогли противостоять яростным крестоносцам, которые полностью разграбили его, забрав и золото, и товары, какие везли султану Салах ад-Дину. Вот я и волнуюсь, гадая, кем могут быть твои спутники, еврей. Сохрани Аллах, чтобы это были лазутчики неверных.

— О, нет, нет! — замахал руками Иосиф. — Я никогда не привел бы на торговую тропу крестоносцев, клянусь в том самим богом Авраама. Мое имя Иосиф бен Ашер, мой отец Ашер из Никеи хорошо известен среди евреев. Я вижу в твоем караване моих единоверцев, которые могут подтвердить, что никто в моем роду не дружен с завоевателями с севера.

— Ладно, — махнул рукой караванщик. — Пристраивайтесь в конце каравана, как и положено тем, кто примыкает к торговому поезду. И хотя мы рассчитываем быть в Хевроне уже через пару дней, плату я возьму как за неделю, ибо времена ныне опасные и цены за охрану торговцев выросли вдвое.

Иосиф хотел было поспорить, но Мартин упросил его не перечить караван-баши и при возможности расспросить его о крестоносцах, узнать, где они ныне могут находиться.

Позже, ведя в поводу верблюда Джоанны, он поведал сообщенные Иосифом новости:

— Твои единоверцы были рядом всего несколько дней назад. Ими захвачен караван, получена огромная добыча, воины Саладина в страхе разбегаются, но, тем не менее, войско крестоносцев ушло от Иерусалима обратно к морскому побережью.

— О нет! — ахнула Джоанна. — Но отчего же Ричард увел войско? Ведь он снова находился у самих стен Иерусалима!

Мартин только пожал плечами. Но утешил Джоанну соображением о том, что отступление крестоносцев для них имеет и свою выгоду: они не окажутся в горниле войны между соперниками, не попадут между молотом и наковальней при ударе двух армий. Они смогут прибыть в Иерусалим вполне спокойно вместе с караваном, а уже оттуда направятся к побережью, куда ныне отступили силы короля Ричарда.

Джоанну это не сильно утешило. Ричард отступил… И Гроб Господень остался в руках язычников… Однако ее утешило то, о чем болтали торговцы в караване: многие считали, что пора бы Саладину начать переговоры с кафирами, ибо они подозревали, что отступление Ричарда — это лишь временный маневр и скоро он снова пойдет на Иерусалим, в котором укрывается султан. Не говоря уже о том, что все побережье осталось в руках неверных, а караваны из Египта после нападения крестоносцев больше не рискуют отправляться по торговой дороге к Святому Граду.

— Султан и слышать не желает о договоре с Мелеком Риком, — продолжали торговцы, с тревогой вглядываясь в окрестные темно-медные холмы. — Однако даже Пророк предписывает вести войну лишь тем, кто уверен в победе. Отчего же медлит Саладин? Неужели ради священного джихада он готов полить эти земли кровью своих единоверцев? Ведь всем известно, что Мелек Рик непобедим!

Джоанна прислушивалась к этим разговорам, покачиваясь на спине верблюда, и мечтала о том, чтобы скорее настал мир и ее единоверцы наконец пришли к соглашению с мусульманами, какие давно живут на этой земле и не отдадут ее, как бы ни ратовали за отвоевание Иерусалима христиане. Сарацины считают Ричарда Английского непобедимым, это хорошо, однако сама она, проведя столько времени среди мусульман, начала понимать, насколько местные жители более подходят к этой земле с ее зноем, опасными дорогами, особым укладом, столь отличным от всего, к чему христиане привыкли в Европе. Бесспорно, за годы существования Иерусалимского королевства крестоносцы облагородили этот край, но они всегда оставались тут в меньшинстве, а мусульмане живут тут уже несколько столетий и ни за что не откажутся от этой земли.

По сути это были неподобающие мысли для христианки, желающей победы своим единоверцам. Джоанна списывала их на усталость от долгого пути, опасности и тревоги. Сквозь темную завесу паранджи она смотрела на окружающий ее мир, где одно ущелье сменялось другим, и ей казалось, что она уже вечность бредет по этой обожженной солнцем земле. Перед глазами женщины все плыло от жары и духоты, кружилась голова.

Наконец после очередного перехода через горный хребет англичанка увидела совсем иной пейзаж: впереди простиралась равнина, покрытая зарослями оливковых деревьев, многочисленными финиковыми пальмами и зелеными рядами виноградников. А потом показался город Хеврон — светлые жилища с плоскими крышами, башни, мощная каменная стена, какую явно возвели еще при крестоносцах. Даже замок прежних владельцев, внушительная цитадель с зубчатым парапетом наверху, как и прежде, стоял неподалеку от въезда в город. Крестоносцы переименовали древний Хеврон в Кастеллум, что по латыни означало «крепость». Но ныне над донжоном Кастеллума высился шест с развевающимся черным знаменем — знаменем цвета рода Айюбидов. Когда горячий ветер с окрестных гор трепал его длинное полотнище, можно было увидеть длинную витиеватую надпись из Корана, вытканную на темном полотне светлыми нитками.

— Хеврон! Прославленный Халил ал-Рахман! — услышала Джоанна скрипучий голос бродячего дервиша, который трусил на своем вислоухом ослике неподалеку от ее верблюда. Заметив, что всадница оглянулась, дервиш даже помахал ей рукой: — Возблагодарите Аллаха, госпожа, что вы наконец прибыли в сей благословенный град, называемый «другом Бога»!

Его худое лицо с растущей клочьями седой бородой было испещрено узорами татуировки, сам он был достаточно рослым, но сильно сутулился. Этот старик в вонючих козьих шкурах был одним из тех искателей истины, как называют дервишей, какие порой пристают к караванам и следуют за ними, питаясь подаянием. Он то и дело оказывался неподалеку от Джоанны, и у англичанки мелькнула мысль, что дервиш уж очень внимательно приглядывается к ней. Или к ним? Джоанна заметила, как дервиш иногда обращает свое худое носатое лицо в сторону Мартина и пристально смотрит на голубоглазого мавали. Но когда она сказала об этом Мартину и он подъехал к дервишу, тот что-то забормотал, надвинул на лицо овчинный колпак (и как он его носит в такую жару?) и убежал, что-то выкрикивая и размахивая суковатым посохом.

— Я тоже обратил на него внимание, — поделился с Джоанной Мартин. — Даже справлялся о нем у нашего караванщика. Тот сказал, что это полусумасшедший Мамед-Заки, ставший дервишем после того, как при сильном землетрясении его жена и дети провалились в разверзшуюся землю. Мамед-Заки уже несколько месяцев бродит то с одним караваном, то с другим по Дороге Царей, а теперь пристал к этому поезду и плачется путникам на свою горькую судьбу.

— Бедняга, — вздохнула Джоанна. — Прошлой ночью он все время стоял неподалеку от нашего костра, смотрел на нас, напевая что-то грустное и протяжное.

Мартин заметил Джоанне, что, проведя немало времени среди сарацин, она стала куда терпимее к ним относиться, теперь она видит в них не только врагов, но и просто людей, пусть и другой веры. И все же, оглядываясь на трусившего на своем ослике дервиша, Мартин признался, что ему как-то не по себе, когда рядом крутится этот нищий попрошайка. Есть в нем нечто странное, вызывающее неприязнь.

— Кнутом бы его отогнать, — буркнул ехавший неподалеку от них Эйрик. — Воняет от него, как от козла. И пялится все время своими размалеванными глазами.

— Нельзя его кнутом, — покачал головой Иосиф. — Дервишей обижать не принято — они божьи люди. Ничего, скоро мы окажемся в Хевроне, расположимся в удобном караван-сарае, а дервиш побредет молиться к пещере Махпела.

При этом лицо Иосифа просветлело — мысль о священной пещере Махпела, где по преданию были похоронены почитаемые как мусульманами, так и иудеями патриархи и их жены, воодушевила его, и он стал негромко напевать псалом.

Когда караван уже приближался к воротам, им пришлось замедлить ход, так как с другой стороны показался большой отряд воинов-мусульман.

— Это воины джарида, — пояснил Иосиф своим спутникам, — арабо-тюркская легкая конница.

Воинственные всадники ехали на рыжих, золотистых и белых как снег скакунах. Эти кони были мельче рыцарских коней и не могли нести воина в полном боевом облачении, но, как говорят, были способны бежать без устали около полутора суток. Сами же воины джарида были в легких пластинчато-чешуйчатых доспехах, головы их чаще покрывали тюрбаны, нежели шлемы, многие из них везли с собой связки коротких метательных копий и луки с двойным изгибом, которые хорошо бьют на скаку.

— Султан со всех подвластных земель скликает к Иерусалиму верных ему эмиров, — произнес Мартин, наблюдая за проезжающим мимо большим отрядом, который, подняв тучи пыли, удалялся от них. Торговцы из каравана поспешно отъезжали в сторону, уступая им путь.

Джоанна хотела спросить, отчего султан так спешит со сбором войск, если крестоносцы отступили, но тут она увидела всадника, ехавшего во главе отряда, и, позабыв, что ее лицо скрыто паранджой, согнулась в седле, издав невольный возглас.

— В чем дело, милая? — спросил Мартин, тут же оказавшийся рядом.

— Это он… Абу Хасан, черный бедуин!

Теперь и Мартин рассмотрел высокого воина в нарядном казаганде и черной, разлетающейся от скачки куфии. Похоже, именно он привел этих воинов джарида и сейчас следил, как они въезжают в ворота, но при этом успевал осмотреть и всадников в караване. У Мартина похолодело сердце, когда Абу Хасан задержал взгляд на склонившейся, почти висевшей на верблюде Джоанне, но возблагодарил про себя мусульманский обычай, позволявший женщинам прятать лица под паранджой. Через миг Абу Хасан проскакал мимо, и Мартин постарался утешить Джоанну:

— Ты одета и выглядишь как мусульманка. Абу Хасан не посмеет вызвать возмущение, сорвав с женщины покрывало. К тому же у него теперь иная забота — сопровождать в Иерусалим воинов султана.

Однако Джоанна долго не могла успокоиться. Будучи пленницей в Монреале, она нередко дерзила хаджибу, но тогда ей нечего было терять. Сейчас же сама мысль, что страшный черный бедуин узнает ее, довела молодую женщину до такого состояния, что она едва могла править своим верблюдом. А тут еще и дервиш этот опять крутится рядом, твердит скороговоркой:

— Хрупок разум без веры, а вера без разума. Иншалла! Иншалла!

Только Иосифу удалось немного успокоить Джоанну:

— Будет лучше, если мы распрощаемся с караванщиками прямо сейчас и укроемся в иудерии Хеврона. В этом городе довольно большая еврейская община, и они не откажутся принять сына Ашера бен Соломона и его спутников. А за закрытыми дверями иудерии вас никто не станет разыскивать.

Однако вышло не совсем так, как он рассчитывал. Путники довольно долго ожидали Иосифа у ворот иудерии со звездой Давида на створках, а когда он наконец появился, его лицо было мрачнее тучи.

— Сыны израильские на этот раз не помогут нам, — сказал он, опустив голову. — Ибо они больше чтут моего отца, нежели меня. Ведь мы находимся в Хевроне! — Иосиф воздел руки. — В городе, где в стародавние времена правил царь Давид, до того как перебрался в Иерусалим. Именно здесь его сын Авессалом восстал против отца. Нет, в этом граде никто не окажет помощи строптивому сыну никейского даяна Ашера бен Соломона, — вздохнул Иосиф. — Хевронским евреям стало известно о моей ссоре с родителем, поэтому они отказались приютить нас под своим кровом.

Друзья переглянулись. Что теперь? Возвращаться в караван-сарай, где уже остановились их спутники по каравану, или же искать иное пристанище? Но в Хевроне было немало воинов султана, и беглецам не хотелось привлекать их внимание.

После минуты раздумья Мартин сказал:

— Думаю, нам следует покинуть Хеврон и ехать дальше, пока светло. До Иерусалима около десяти миль, но по пути мы сможем сделать остановку в Вифлееме. Я ранее бывал в этих местах и припоминаю, что на дороге близ Вифлеема имеется неплохой караван-сарай. Но ехать придется всю ночь. И было бы неплохо поменять наших верблюдов на мулов или лошадей, чтобы скорее достичь Вифлеема. Скажи, Иосиф, твои соотечественники слишком непримиримы к тебе за ссору с отцом или согласятся произвести подобный обмен?

Джоанна думала лишь об одном: чем скорее она окажется подальше от своего преследователя Абу Хасана, тем ей будет спокойнее. Да и пересесть с верблюда на спину лошади казалось заманчивым — англичанка так и не свыклась с ездой на горбатом животном, которое то ревело, а то и могло плюнуть вязкой слюной. Однако когда Джоанна увидела лошадей, каких привел Иосиф, она приуныла. Это были настоящие клячи, так что оставленный Иосифом для себя мул казался просто красавцем рядом с ними. Иосиф старался оправдать своих единоверцев, уверяя, что большинство лошадей ныне конфисковано для армии султана, однако Эйрик бесцеремонно заявил, что хитрые хевронские евреи не упустили случая сбыть негодный товар нуждающимся путникам в обмен на прекрасных верблюдов. Иосиф смолчал. А когда они уже выехали из Хеврона и миновали палатки бедуинов, приезжавших сюда на торги, Иосиф оглянулся и с грустью поглядел на Эль Харам — мощное здание, под которым в пещерах покоился прах патриархов и их жен. Эль Харам, возведенный еще при царе Ироде, был величайшей святыней евреев, и Иосифу было горько, что он не побывал там и не совершил молебен.

Они двигались вслед за закатом, пока лучи солнца почти совсем не исчезли за волнистой линией холмов. Серые сумерки сменились ночной прохладой. В бездонном небе всплывала луна, мерцая крупным жемчужным боком, вокруг рассыпались серебристые зерна ярких южных звезд. Этого света хватало, чтобы видеть извивающуюся среди поросших кипарисами холмов дорогу. Жилых строений становилось все меньше, вдали слышался волчий вой. Одна из лошадей отозвалась на него тревожным ржанием, и снова наступила тишина. На повороте дороги Мартин догнал Джоанну, и они на короткий миг обнялись. Всего минута, но обоим стало легче. Им предстоял долгий путь, но они были вместе, а значит, в мире все было прекрасно.

Джоанна постоянно думала о том, что, возможно, уже на исходе ночи они окажутся в Вифлееме, в городе, где Дева Мария родила на свет Спасителя. Для Джоанны это было тоже своего рода паломничество, в котором отныне отказано ее единоверцам, ибо они опять отступили. Неужели же все эти войны были напрасны? Неужели этот край, овеянный библейскими легендами, так и останется недоступным для христиан?

Она глубоко вздыхала, вновь и вновь понукая свою ленивую лошадку. Они миновали очередную возвышенность, дорога пошла под гору. Выжженные травы между группами маслин и кипарисов при свете луны приобретали цвет волчьей шкуры. Один раз, когда Джоанна оглянулась, ей показалось, что в зарослях на повороте что-то шевелится, — не то волки шли по их следу, не то ветер играл ветвями. А может, это был силуэт одинокого всадника? В призрачном лунном сиянии могло показаться все, что угодно.

Однако когда спустя некоторое время путники сделали небольшой привал у развалин заброшенной башни, выяснилось, что не только Джоанна заметила движение позади. Эйрик, поправляя сбрую своего мерина, неожиданно сказал, чтобы они продолжили путь, а он покараулит на этом месте и понаблюдает за дорогой.

— За нами кто-то едет. Одинокий всадник. Может, просто запоздалый путник, а может, кто-то нас преследует. В любом случае, клянусь старой верой, нам лучше знать, кто это.

— Но если едет только один, то, ради бога Моисеева, зачем нам волноваться? — спросил Иосиф.

Эйрик не ответил, продолжая возиться с упряжью. Но Джоанна увидела, какими взглядами обменялись рыжий и Мартин.

Позже, уже подсадив Джоанну в седло, Мартин подошел к Эйрику и негромко произнес:

— Мы будем двигаться неспешным аллюром до самого Вифлеема. Постарайся не задерживаться.

Они поехали дальше, а Эйрик скрылся за аркой разрушенной башни, ведя в поводу свою лошадь. Эйрик был опытным и ловким воином, но почему-то Джоанне стало тревожно за него.

Мартин тоже волновался за друга. Особенно когда прошел час, другой, а Эйрик так и не догнал их. Мартин несколько раз останавливал коня, всматривался в пустынную дорогу, прислушивался. Ночь была удивительно тихой, только ветер порой колыхал верхушки кипарисов да где-то во мраке протяжно кричала сова. Джоанна понимала, что, если бы не забота о ней и Иосифе, Мартин непременно поскакал бы назад. Теперь же после каждой остановки на дороге он всякий раз догонял их, двигался рядом, и голос его звучал вполне спокойно.

— Осталось проехать совсем немного. Еще и заря не забрезжит, как мы будем в Вифлееме.

Только однажды они встретили отряд объездчиков путей, которые при свете факелов посмотрели тамгу Иосифа, но не стали чинить путникам препятствий. Вскоре троица уже ехала вдоль придорожных селений, а потом они увидели и Вифлеем на холме.

Город не был огражден, дома с плоскими крышами лепились по террасам холмов, окружающих большое, похожее на монолитную крепость строение. Уже стало светать, когда путники в серых сумерках оказались возле расположенного на подступах к Вифлеему караван-сарая. После недолгих переговоров их впустили. Пока Иосиф расплачивался со стражами, Джоанна огляделась. Этот караван-сарай мало отличался от других, видимых ею ранее: квадратный двор с колодцем посередине, крытые аркады по периметру, внизу — хозяйские постройки, вверху — комнаты для постояльцев.

Мартин передал животных сонным слугам, а сам взял пожитки и вместе с Джоанной и Иосифом направился к ведущей на верхнюю галерею лестнице. По пути они переступали через тела тех из постояльцев, кто не мог заплатить за комнату и спал на циновках прямо во внутреннем дворике. Зато отведенный им покой наверху был хоть и узким, но вполне удобным: устланные ткаными ковриками лежанки, которые были разделены занавесками, небольшой ларь у стены. Мартин сбросил на него вещи и сказал, что пойдет проследить, как устроены их лошади, — этим нерадивым слугам нельзя доверять, они могут забыть покормить усталых животных. Еще пообещал принести воды из колодца, чтобы обмыться с дороги. Все это он говорил спокойно, даже ласково погладил Джоанну по щеке, но она видела в полумраке, как напряжено его лицо.

— Ты волнуешься за Эйрика, милый? Что могло случиться с таким воином, как наш рыжий?

Мартин изогнул губы в своей привычной кривоватой усмешке.

— Надеюсь, что ничего. Он сильный и ловкий парень и не даст себя в обиду. Думаю, когда мы завтра проснемся, он будет храпеть где-то тут в углу. А потом еще и поведает какую-нибудь забавную историю о том, как встретил путешествующую на ослике со старым отцом красотку и сразу вызвался помочь им.

Когда Мартин вышел, Иосиф достал из поясной сумки огниво и кресало, высек искру и зажег огонек на носике глиняной лампадки, установив ее на выступ стены. Лицо его тоже было взволнованным, и он сказал Джоанне, что будет молиться за Эйрика. После чего сел в углу, накрыл голову молитвенным покрывалом и начал обматывать руки кожаными ремешками, как и полагалось для молитвы.

Джоанна решила выйти. Она уже давно спокойно относилась к тому, что рядом молится еврей, как и он не реагировал, когда она становилась на колени и молитвенно складывала ладони. Однако сейчас, оказавшись в Вифлееме, городе, где родился Иисус Христос, она не хотела молиться возле иноверца, не признающего в Спасителе мессию.

Джоанна остановилась на верхней террасе, собираясь с мыслями. Она находилась в городе, само название которого вызывало в воображении образы младенца Иисуса, Девы Марии и трех волхвов, принесших ему дары. Как место рождения Сына Божьего, Вифлеем для христиан был более значим, чем любое другое место на земле. И Джоанна испытывала трепетную радость от осознания, что она тут. Однако эта радость сейчас была омрачена тревогой о пропавшем друге.

Англичанка была одета, как мусульманские женщины, только скинула с лица паранджу и молитвенно сложила руки под покрывалом. Она старалась сосредоточиться. Джоанна и ранее нередко пропускала мессы, даже испытывала раздражение среди чересчур религиозных женщин, по любому случаю хватавшихся за молитвенник. Чрезмерно полагаться на Господа, взваливая на него все свои заботы, казалось ей бесчестным. Но порой вдруг понимала, насколько человек может только предполагать, а располагает всем Господь…

Джоанна глубоко вздохнула. Она видела, что небо на востоке уже окрасилось в розовые и светло-серые тона. С места, где она стояла, над крышами виднелись очертания огромного строения. Из рассказов паломников Джоанна знала, что это мощное неуклюжее здание и есть Храм Рождества. Давно, когда этот край еще принадлежал христианской Византии, его начали возводить на месте пещеры, где родился Спаситель. Персы, захватив эти земли, не разрушили его, потому что над входом в храм были изображены волхвы, каких византийские мастера изобразили в тюрбанах, — им казалось, что так должны были выглядеть первые поклонники Христа, прибывшие из пустыни. И персы, приняв изображенных волхвов за своих единоверцев, поклоняющихся этому святому месту, не посмели разрушить церковь Рождества. Однако позже, уже во время набегов арабов-мусульман, завоеватели не были столь щепетильны. И постепенно, чтобы защитить святилище, местные христиане перестроили его в крепость, массивную, с мощными стенами. Говорят, даже вход в храм был перестроен и из некогда внушительного портала превратился в узкую калитку, так называемые Врата смирения, и входящему надо было склониться, чтобы проникнуть в церковь. Но при крестоносцах наверху храма Рождества была воздвигнута высокая квадратная колокольня с островерхой шатровой крышей. Ныне она стала минаретом, и когда стало светать, Джоанна услышала раздавшийся сверху долгий заунывный крик муэдзина. Она непроизвольно сжала кулачки и почувствовала, как на глазах выступили слезы. Крестоносцы отступили, эта земля осталась под властью мусульман, и уже никогда с этой колокольни не зазвучит благовест колоколов. Но все же она была здесь. Джоанна набрала в грудь побольше воздуха и слова «Ave Maria» сами полились из ее души.

Она молилась самозабвенно, славила Пречистую Деву и Ее Сына, а потом просила позволить ей и ее спутникам благополучно завершить их путь и защитить от врагов. Когда Джоанна наконец подняла голову, то увидела внизу во дворе Мартина. Он стоял у колодца и набирал в мехи воду.

Джоанна почувствовала прилив нежности в душе. Мартин, такой заботливый и предупредительный, всегда старался облегчить для нее трудности пути, добывал воду, следил, чтобы ей было удобно. Во множестве мелких услуг и постоянной помощи она ощущала его заботу, чувствовала себя защищенной, любимой. Какое же счастье, что судьба свела ее с этим человеком! Джоанна взмолилась: пусть же Небеса сохранят его! Пусть его минует любая беда и да будет убережен он от опасности!

Со своего места Джоанна видела, как Мартин перекинул полные мехи через плечо и, пересекая двор, двинулся в сторону ведущей на галерею лестницы — светлое покрывало куфии на голове, легкая одежда, перетянутая в талии широким кушаком, за которым торчит свернутый темный кнут, с которым Мартин никогда не расставался. Он осторожно обходил как спящих, так и тех людей, которые уже пробудились, услышав крики муэдзина, и теперь раскатывали молитвенные коврики, начинали молиться. У ведущей наверх лестницы он на миг задержался, поправляя перекинутую через плечо веревку, на которой висели наполненные водой мехи. Именно в этот момент Джоанна заметила какое-то движение в стороне.

Сначала она просто увидела под деревянными подпорами расположенной по периметру двора галереи человека, который пробирался в тени, легко и неслышно, будто крался. Что-то привлекло к нему внимание Джоанны, она всмотрелась… и слабо ахнула. Человек в лохматом колпаке и овчинных шкурах… Это же дервиш Мамед-Заки, который ехал с ними в караване до Хеврона! Как он тут оказался?

Тревога возникла внезапно, еще не осознанная, скорее похожая на удивление. Но затем, когда Джоанна увидела, как дервиш, выглянув из-за деревянного столба подпоры, смотрит туда, куда движется Мартин, волнение стало нарастать. А потом вдруг дервиш закинул веревку на перила верхней галереи и с удивительным проворством, словно какое-то огромное насекомое, взобрался наверх и стал, крадучись, идти по галерее вдоль построек караван-сарая.

Джоанна стояла как раз напротив, она видела его через двор, но этот Мамед-Заки двигался столь неслышно, что в утреннем сумраке больше не привлекал ничьего внимания. И Джоанна вдруг поняла — дервиш пытается настигнуть Мартина! А тот как раз неспешно поднимался по лестнице. Сейчас он выйдет на галерею, к которой, опоясывая двор, под углом примыкает та, по которой пробирается дервиш.

Почти не задумываясь, Джоанна стремительно кинулась по своей галерее, не сводя взора с мелькавшего за арками напротив Мамеда-Заки. Она оказалась у поворота галереи одновременно с ним. Мартин как раз взошел по лестнице, повернулся к Джоанне, а дервиш возник из-за угла сразу за ним. Мартин оказался между ними двумя, его силуэт заслонил собой дервиша, но еще до этого Джоанна увидела, как тот быстро делает замах… Она громко закричала:

— За спиной, Мартин! Сзади!..

То ли интонации в ее голосе, то ли сработала привычка уклоняться при малейшем намеке на опасность, но Мартин быстро отпрыгнул в сторону, упал, перекатился через голову и, уже поднимаясь, рывком выхватил из-за пояса кнут и сделал им выпад в сторону, откуда, как он понял, исходила опасность.

Ударом кнута, сделанного из крепкой многослойной скрученной кожи, можно было шкуру с быка спустить, но сейчас посланный полукругом кнут отбил лишь что-то легкое, отлетевшее в сторону с металлическим звуком. «Кинжал!» — догадался Мартин, чувствуя, как похолодело в животе. Но было не до размышлений, и он вновь направил удар кнута туда, где заметил пятившуюся в конце перехода галереи тень. И кнут обвил того, кто метал кинжал. Или кинжалы? Ибо Мартин понял, что его настиг ассасин, а они редко ограничиваются одним ударом.

Резким рывком на себя Мартин вынудил нападавшего упасть на колени. Тот еще сопротивлялся, боролся, хрипел и судорожно дышал, стараясь сорвать кожаную удавку, обвившую горло. Мартин сильнее дернул кнут, рванув дервиша, как марионетку на ниточке. Тот упал, перевернулся, а Мартин уже был рядом, с силой наступил ему ногой на лицо, а другой прыгнул на живот, выбивая дыхание.

Казалось, он производил все это беззвучно, но в караван-сарае было немало людей, они услышали крик Джоанны, увидели происходящее наверху, и стражники поспешили на шум борьбы. Мартин почти оплел дервиша кнутом, рывком приподнял, посмотрел в темное от татуировок лицо и увидел расширенные, полные ненависти глаза. Он узнал этого человека.

— Далиль? Рафик Далиль?

Его наставник в замке Масиаф, когда он еще был учеником ассасинов.

Далиль не успел ничего ответить, их окружили подоспевшие стражники. Один из них увидел лежавший у стены кинжал с узким лезвием и позолоченной рукоятью.

— Ассасин! — закричал стражник. — Скорее! Все сюда! Мы поймали проклятого ассасина!

Убийц Старца Горы, шиитов по вероисповеданию, мусульмане-суниты ненавидели и старались обезвредить. Поэтому не успел Мартин опомниться, как его бывшего учителя уже схватило множество рук; его дергали, били, трепали. Стражи заломили ему руки и потащили куда-то, проталкиваясь сквозь разъяренно шумевшую толпу.

Мартин перевел дух и оглянулся. И тут улыбка облегчения окаменела на его лице, глаза наполнились ужасом.

В два прыжка он достиг поворота арочной галереи и оказался подле Иосифа, поддерживающего за плечи осевшую на пол Джоанну. С левой стороны, между ее ключицей и плечом, торчала позолоченная рукоять кинжала. Второй кинжал… Ассасины всегда совершают два броска.

Иосиф вроде что-то сказал Мартину, но тот не слышал. Он смотрел только на Джоанну, видел ее побелевшее лицо, остро блестящие, устремленные на него глаза. И вдруг с ужасом понял, что, когда он, поддавшись заученной привычке уклоняться от опасности, рванулся в сторону… Джоанна оказалась под ударом. Брошенный в него кинжал поразил женщину, и это он, Мартин, подставил ее…

От ужаса и горя Мартин не мог вымолвить ни слова. В груди словно разлился тяжелый свинец — ни вздохнуть, ни выдохнуть. А она смотрела на него такими невероятными глазами…

Надо было опомниться и что-то делать. Мартин потянулся к рукояти кинжала, однако тотчас убрал руку: порой торчавший из раны нож нельзя было выдергивать, иначе раненый мог захлебнуться кровью.

Мартин заплакал, чувствуя свою беспомощность. Джоанна вдруг разлепила побелевшие губы и, не сводя с него взгляда, произнесла по-английски:

— Священника! Ради самого Неба, приведи ко мне священника!..

В уголках ее губ выступила кровь, глаза закрылись.

Мартин скорее понял, чем услышал, что сказал ему Иосиф:

— Осторожно подними ее и неси за мной.

Глава 11

— Нож ассасин кидал в тебя, Мартин, и нам, можно сказать, повезло, что он попал в Джоанну уже на излете, — пояснял другу Иосиф.

В его голосе чувствовалась усталость: так и не отдохнув с дороги, он долго занимался Джоанной.

— Она выживет? — глухо спросил Мартин.

Во время учебы у ассасинов он тоже изучал врачевание, но не сильно преуспел в этом и, как бы ему сейчас ни хотелось помочь любимой, ничего не мог для нее сделать.

Иосиф задумчиво поглаживал кончик длинного изогнутого носа.

— Как я понимаю, задето легкое — отсюда этот кашель с кровью, пена на губах, пузырьки газа на порезе, когда я ее перевязывал. Я старательно обработал рану горячим вином, наложил пропитанный кровоостанавливающими травами тампон и туго перевязал. Еще я влил ей в рот немного опиума, чтобы она оставалась в неподвижности, не ворочалась и не металась в бреду. Покой — это то, что ей сейчас особенно нужно. Остальное же… Леди Джоанна потеряла много крови, и теперь все зависит от того, насколько она сильна, чтобы организм справился с причиненной кинжалом раной. Я же буду рядом и прослежу за ее состоянием.

Мартин поднял на друга покрасневшие глаза — вторые сутки без сна, пережитый шок, страх и волнение за любимую истощили его силы. Он хрипло произнес:

— Она просила позвать священника.

Иосиф глубоко вздохнул. Где они сейчас могут разыскать тут католического священника? Но в Иерусалиме — возможно. Иосиф сказал, что, если ему удалось остановить кровотечение и кровь не будет проступать через повязку при дыхании раненой, они смогут тронуться в путь. Ведь до Иерусалима отсюда меньше трех миль. А там есть врачи куда опытнее Иосифа. Вот они и поедут, устроив леди Джоанну на носилках…

— Нет, мы останемся тут, — покачал головой Мартин. — Ведь некогда я так же вез ее раненого брата, и это убило Уильяма. Мир его праху…

— Маршала де Шампера убила не дорога, а грязь, попавшая глубоко в рану во время схватки. Для Джоанны же я сделал все, что мог. И если она спокойно отлежится несколько часов, ее внутренние жизненные силы помогут ей. Но в любом случае нам лучше уехать, Мартин. Оставаться здесь небезопасно, особенно после того, что сообщил этот ассасин.

Ничего не ответив, Мартин вышел из комнаты на галерею караван-сарая. Отсюда, сверху, была видна установленная у ворот деревянная клетка, куда стражи поместили пойманного Далиля. Но едва после ареста Далиль смог говорить, он сразу указал на Мартина и стал выкрикивать, что и этот голубоглазый из Масиафа. При этом еще добавил, что Мартин везет похищенную из гарема знатного эмира женщину-христианку.

Сперва возбужденная толпа не обращала внимания на эти сообщения, но позже Иосиф заметил, что на его друга стали поглядывать с подозрением. К тому же раненная ассасином женщина и впрямь не походила на мусульманку. А когда ближе к полудню к этим чужакам прибыл еще один спутник, огромный, рыжий и веснушчатый, тоже явно не арабских кровей, то многие стали говорить о том, что было бы неплохо разобраться, кто эти подозрительные путники. Один из постояльцев даже сказал, что следует позвать кади, чтобы тот допросил их. Однако оказалось, что кади как раз отбыл из Вифлеема по делам, поэтому чужаков пока не беспокоили. Жителей Вифлеема сейчас куда больше интересовал пойманный ассасин. Было решено казнить его завтра поутру, а сейчас люди просто сходились, чтобы посмотреть на опасного убийцу фидаи, тыкали в него пальцами, плевались, сыпали бранью, забрасывали камнями и нечистотами. Но как долго внимание будет приковано только к Далилю? Поэтому Иосиф прав: чем скорее они покинут Вифлеем, тем быстрее окажутся в безопасности.

Но как же быть с раненой Джоанной?

Мартин опустился на доски пола галереи у двери, где сейчас спал Эйрик, и похлопал того по плечу. Рыжий не проснулся. Он был так утомлен, что заснул прямо у стены, уронив голову в тюрбане на сложенные на коленях руки. Эйрик прибыл в Вифлеем пешком ближе к полудню, весь в царапинах и синяках, в изорванной одежде. Увидев его, Мартин почувствовал облегчение, но оно было каким-то блеклым по сравнению с тем ужасом, в каком он находился, страшась за жизнь Джоанны. Мартин даже не спросил приятеля, что его так задержало, а тот, узнав, что случилось за время его отсутствия, не стал донимать Мартина своими новостями. Рыжий просто опустился под дверью комнаты, где лежала раненая Джоанна, и заснул.

Сейчас Мартин сидел подле него и думал, как сможет жить, если его любимая не поправится. Джоанна спасла его и приняла на себя предназначенный ему кинжал. И она так просила позвать священника… Для христиан последнее утешение и исповедь важнее всего. Но сумеет ли Мартин выполнить ее просьбу? Возможно, последнюю…

Он не знал, сколько просидел без движения. Несмотря на усталость, он был слишком напряжен, чтобы уснуть. Просто пребывал в некоем горестном оцепенении, ничего не решая, не строя никаких планов. Его жизнь будто остановилась, его ничего не волновало, кроме того, дышит ли Джоанна, хватит ли у нее сил остановить выталкиваемую при дыхании кровь?

Во дворе караван-сарая стало тише: ночевавшие тут постояльцы уже покинули его, начали расходиться и пришедшие поглумиться над пойманным ассасином местные жители. Наступило время намаза Аль-Аср, когда солнце уже клонится к закату и правоверные мусульмане отправляются в мечеть. В какой-то момент Мартин поднялся и пошел туда, где стояла клетка с Далилем.

Трое охранявших ассасина стражей, похоже, были из тех, кто не сильно поверил в наветы Далиля на голубоглазого мавали, поэтому они даже сочувственно спросили, как обстоят дела у его раненой спутницы. Но было время молитвы, и они, отойдя немного в сторону, опустились на колени на молитвенные коврики, повернувшись лицом к Мекке.

Мартин приблизился к клетке. Пленник, устав от издевательств толпы, сидел, уронив голову на закованные в цепь руки, но, словно почувствовав взгляд Мартина, медленно поднял голову. Как же изменился Далиль! Неудивительно, что Мартин не узнал в этом сутулом, изможденном дервише приближенного великого имама Синана. И хотя ассасины умели менять внешность, все же Далилю, похоже, несладко пришлось в последнее время, в нем не осталось ни достоинства, ни гордой осанки прежнего наставника фидаи. Его некогда чуть покрытая налетом седины борода теперь совсем побелела, росла клочьями и кишела вшами, а тонкий с горбинкой нос был сильно сломан, по сути расплющен, переносицы словно и не существовало. Щеки и лоб исчерчены линиями татуировки, веки так выкрашены чернотой, что глаза казались совсем запавшими.

— Это ради меня ты так изменился, Далиль? — спросил Мартин, пока охранники самозабвенно молились в стороне.

— Ты все же пришел, Тень, — усмехнулся разбитыми губами ассасин, называя бывшего ученика его прежним прозвищем. — Я знал, что тебе захочется узнать, как я тебя нашел.

Мартину сейчас это было безразлично. И когда Далиль стал быстро говорить, что мудрый Старец Горы, общающийся с самим Аллахом, узнал, что фидаи Тень не пожертвовал собой, бросившись в бездну со скалы, а попросту сбежал, Мартин повернулся и хотел уйти. Зачем ему слушать лепет этого фанатика, когда все, что его сейчас интересует, это состояние Джоанны? Остальное же… Он не верил в озарение свыше, просто Синану наверняка донесли, что видели беглеца Тень, когда он сражался против людей Синана на стороне тамплиеров, а Старец Горы слишком горд, чтобы простить того, кто обманул его доверие. И все же Мартин не должен был забывать, что ассасины не прощают отступников и рано или поздно кто-то должен был выйти на его след.

— Постой, Тень! — крикнул Далиль, вцепившись в перекладины клетки. Его руки были похожи на лапы хищного животного — так отросли и загибались длинные черные ногти. — Вспомни, я ведь тогда поручился за тебя перед имамом, я спас тебя от гибели, а ты…

— Ты был излишне самонадеян, Далиль, — только и ответил Мартин. — Зачем ты ручался, если не знал, что у меня в душе? И теперь можешь винить только себя самого.

Пленный ассасин издал звук, похожий на рыдание.

— Ты обманул меня, и я тебя возненавидел! И когда Старец Горы дал мне приказ найти и уничтожить тебя, я возблагодарил Аллаха! О, я знал, куда идти за тобой. Эта женщина, назареянка, которую ты сопровождал по приказу твоего нанимателя Ашера, — она ведь немало значила для тебя, Тень? Еще Сабир Терпеливый говорил об этом, а потом я узнал, что даже когда ты посещал красавиц в садах Синана, ты был к ним равнодушен, не терял от их ласк голову, как другие, и уходил сразу же после свидания. Сперва я думал, что ты по-прежнему страдаешь по дочери Ашера, но потом, поразмыслив, понял, кто завладел твоим сердцем. Джоанна де Ринель, пленница Монреаля. А ведь в этой крепости служил наш человек, он и доложил Синану о ее местопребывании, причем поведал, насколько хорошо охраняют англичанку, как она важна для аль-Адиля. И вдруг мы узнали, что эту женщину похитили из-под носа самого Абу Хасана, человека, которому эмир аль-Адиль доверял самые непростые задания. Какую дерзость надо иметь, чтобы решиться на такое! Вот я и подумал: Мартин был неравнодушен к прекрасной иноземке, а у него хватит умения и ловкости выкрасть красавицу из гарема самого эмира Малика! И я понял, куда мне нужно направиться, чтобы отыскать тебя по приказу Синана, да возвеличатся еще более его могущество и слава!

Мартин стоял рядом, не зная, зачем он все это слушает. Однако, несмотря на подавленность, вызванную тревогой за Джоанну, Далиль разбудил в нем ответную злость: этот человек когда-то помогал ему, а теперь принес такое зло. И он продолжал молча слушать рассказ Далиля, как тот сначала примкнул к поисковому отряду Абу Хасана, как был одним из самых усердных его следопытов, понимая, что, разыскав беглянку, он может найти и Тень. Потом Далиль пришел к выводу, что действия Абу Хасана слишком суматошны и бестолковы, что если беглецы до сих пор не пойманы, то наверняка их уже нет в пределах Монреаля и надо поискать в другом месте. Где? Он поразмыслил, куда бы мог повезти англичанку Тень. Однозначно к ее единоверцам, которые тогда еще стояли на подступах к Святому Граду. И, как оказалось, в своих рассуждениях Далиль был прав.

— Эта чужеземка много значила для тебя, Тень, — захихикал ассасин. — И, зарезав ее вместо тебя, я все же почти выполнил волю Синана. Ибо пусть я не убил твое тело, но я поразил тебя в самое сердце. Теперь ты познаешь, что такое боль и разочарование, какие познал и я, когда понял, что мой лучший ученик, которым я так гордился, оказался предателем. И я рад, что убил ее вместо тебя, потому что…

— Ты не убил ее, Далиль, — резко произнес Мартин, вновь приблизившись к клетке. — Она жива, и я сделаю все, чтобы она излечилась. А вот ты завтра умрешь, несчастный пожиратель гашиша. Тебя казнят, как обычно убивают неудачливых фидаи — посадят на кол. Умирать ты будешь долго и мучительно, под глумливые выкрики толпы. И никакая власть Синана не избавит тебя от страдания, а после смерти твоя душа не попадет в обещанный рай с гуриями, ибо ты так и не выполнил возложенное на тебя имамом поручение.

— Ненавижу тебя! — вдруг закричал Далиль. Он протянул руки сквозь перекладины клетки и едва не схватил Мартина, но тот вовремя увернулся. Тогда Далиль начал биться о клетку, кричать, дико завывать.

Охранники всполошились и, подскочив, стали древками копий избивать пленника, но он только еще больше вопил, на его губах выступила пена.

Мартин ушел. В глубине души ему стало стыдно, что он издевался над приговоренным к смерти. Он не ожидал, что Далиль так взбесится от его слов, ведь было известно, что люди Старца Горы легко претерпевают мучения и им не страшны никакие пытки. Далиль же, некогда сам прошедший выучку в Масиафе, похоже, был далеко не из таких смельчаков. Или это Мартин так задел его? На душе стало еще более скверно. Казалось, даже солнце светит тускло, настолько мрак заполонил его душу.

Джоанна по-прежнему спала — бледная, тихая, недвижимая. Вход в ее комнату охранял уже очнувшийся Эйрик, а Иосифа нигде не было видно.

— Он пошел навестить своих единоверцев в Вифлееме, — пояснил Эйрик. — Наш Иосиф надеется, что местные иудеи не ведают о его ссоре с Ашером бен Соломоном и не откажутся ему помочь. Все же нам надо уезжать отсюда. В Иерусалиме есть ученые хакимы, к которым следует отвезти Джоанну. Иосиф говорил, что близ водосборника Бифезды, в бывшей церкви Святой Анны, мусульмане открыли медресе, где обучают врачеванию. Да и госпитальеры там остались, а они толковые врачи, что ни говори.

Мартина заинтересовало известие о госпитальерах. Он знал, что даже Саладин с уважением относится к братьям ордена Святого Иоанна, которые не являются воинами, а занимаются только врачеванием. Когда Иерусалим еще не был отвоеван у крестоносцев, султан инкогнито побывал в госпитале этого ордена и был принят там как обычный паломник, его обхаживали и лечили так, что он проникся симпатией к братьям-лекарям. Поэтому после отвоевания города Саладин позволил некоторым госпитальерам остаться в Святом Граде, и среди них наверняка имеются священники.

После паузы Мартин сказал:

— Среди госпитальеров есть христианские служители, мне надо отвезти к ним Джоанну. Она попросила меня об этом, желая исповедоваться перед смертью.

— Э, вот о чем ты думаешь, парень! — Эйрик хлопнул поникшего приятеля по плечу. — Не смей. Наша англичаночка столько вынесла, что выдержит и это. И если мы прибудем в Бифезду к госпитальерам, нам лучше передать ее местным лекарям, нежели святошам. Какой от них толк? Клянусь своей удачей, которая меня никогда не оставляла!

И добавил через время:

— Разве тебе не интересно узнать, что со мной случилось этой ночью?

Мартин заставил себя улыбнуться. Все же Эйрик славный малый, никогда не теряющий надежду на лучшее. Это придает силы. И Мартин даже почувствовал вину, что с таким равнодушием отнесся к проблемам рыжего. Но он не ошибся, сказав, что не будет удивлен, узнав, что и его приятелю пришлось столкнуться с ассасином Далилем.

— Да еще как столкнуться, разрази меня гром! — вскинулся Эйрик. — Неужто я малец наивный, чтобы так легко попасться в ловушку, подстроенную этим старикашкой в вонючих овчинах? И все же этот шакал меня обманул. Думаю, он заметил, что я затаился среди развалин у дороги, поэтому, проезжая мимо, держался как ни в чем не бывало, напевал себе что-то под нос. Он казался таким безобидным, что я вышел к нему и спросил, какого демона он тут шляется. Но дервиш даже не поглядел на меня, поехал себе дальше, все так же напевая. Потом съехал с дороги, погнал своего осла куда-то на холм. Но, видимо, знал, что холм оканчивается обрывом. А вот я-то как раз об этом и не догадывался. Ну, думаю, сейчас догоню да выпытаю у этого старикашки, что ему надо. Старикашки, гм… И как же он вдруг стал быстр и ловок, когда огрел меня своим посохом, да так, что у меня искры из глаз посыпались. А потом вогнал кинжал в бок моего мерина, и тот забился на самом краю обрыва. Клянусь тебе, Мартин, я бы успел соскочить, но второй удар посохом совершенно оглушил меня. И мы рухнули с конем вниз. Если я не сломал себе шею, скатившись с такой высоты, то только потому, что мой смертный час еще не был определен богиней, плетущей нить моей судьбы. Хотя сознания я лишился надолго. Очнулся, когда уже светало… Весь поцарапанный, избитый, места живого нет… Но я поднялся и побрел в сторону Вифлеема. Хорошо еще, что какие-то крестьяне ехали в ту же сторону, подвезли меня на своей арбе. А вам небось и дела не было, что со мной случилось?

Глаза Мартина тускло светились на осунувшемся лице.

— Ты хочешь, чтобы я попросил прощения за то, что не оставил в дороге Джоанну и Иосифа и не вернулся спасать тебя?

— Нет. — Эйрик уныло покачал головой. — Я сам сглупил, что доверился какому-то дервишу. А ведь с самого начала заподозрил, что с ним не все ладно. Но кто бы мог подумать…

— Я бы мог. Я не должен был забывать, что Синан не прощает изменников и кого-то обязательно должен был послать за мной. Виновен я и в том, что не узнал в дервише бывшего наставника. Но тогда меня скорее волновало, что рядом был этот Абу Хасан. Не за тем человеком я следил, увы. И горько поплатился за свою неосмотрительность и самоуверенность.

Последние слова Мартин произнес совсем тихо и подавленно. Он прошел к Джоанне, опустился рядом. Эйрик с сочувствием смотрел на друга. Он никогда не видел его таким несчастным и как будто обессиленным. Мартин не сводил глаз с воскового лица Джоанны. Ее плечи и грудь перетягивала тугая повязка, и Мартин искренне надеялся, что врачебного мастерства Иосифа окажется достаточно, чтобы его любимая смогла победить зло, направленное не на нее, а на него. И сейчас Мартину казалось, что это его жизнь выходит из нее вместе с ее слабым, едва слышным дыханием.

Когда снаружи раздался какой-то шум, он даже не обратил на это внимания. Мало ли кто мог прибыть в караван-сарай, ему до этого не было никакого дела. Но вскоре в комнату вбежал запыхавшийся Иосиф.

— Этот ассасин… Он все же смог избежать казни. Вон сколько людей собралось у его клетки! Но то, что он сделал… О, бог Моисея! Этот убийца перегрыз себе вены. Последние слова, которые он выкрикнул, были о том, что истинный исмаилит всегда свободен и сам решает, какой смертью ему умереть.

Эйрик тихо выругался, Мартин же никак не отреагировал. Он уже вычеркнул бывшего наставника из своей жизни. Поэтому куда внимательнее выслушал другое сообщение Иосифа; его другу удалось договориться с местной еврейской общиной, куда еще не дошла весть о ссоре Иосифа с отцом, и теперь у них есть хорошие мулы и удобные носилки, в которых они могут перевезти Джоанну в Иерусалим.

— Мы отправимся в путь сейчас же, — заключил Иосиф. — В Вифлеем вернулся кади, и, когда утихнут страсти по ассасину, нас, скорее всего, отправят к нему на допрос.

Носилки с мулами уже ожидали у ворот караван-сарая, и Мартин бережно перенес в них Джоанну. Она все еще была погружена в сон, мулы шли ровной рысью, носилки слегка покачивались.

Большая дорога из Вифлеема в Иерусалим вела к южным Сионским воротам, однако, чтобы попасть к медресе, где учились хакимы, путникам пришлось обогнуть город восточнее, по Кедронской долине. Здесь вся округа скорее напоминала один большой военный лагерь — множество палаток, шатров эмиров, всюду расхаживают воины, слышно бряцание оружия, ржание лошадей. Мартин опасался, что их тут кто-то задержит, станут допрашивать, а ему все больше не нравилось состояние Джоанны — она начала негромко стонать, лицо ее было бескровным, дыхание почти не слышалось.

— Иосиф, не мог бы ты дать ей еще опиума?

Но тот только глубже втянул голову в плечи и отрицательно покачал головой. Он и так дал молодой женщине достаточно зелья, а увеличивать дозу было опасно. К тому же его, как и Мартина, очень волновало внимание к ним, и он постоянно объяснял, что везет больную сестру в Бифезду. Наконец у самых Овечьих ворот, которые крестоносцы называли воротами Святого Стефана, они влились в небольшую группу евреев, с которыми смогли проникнуть в город.

— Ну, вот мы и прибыли, — сказал Иосиф, направляя своего мула в тройную арку ворот неподалеку от въезда.

Мартин знал это место: крестоносцы некогда построили тут прекрасную церковь в честь Святой Анны, матери Девы Марии. Легкость белого тесаного камня превращала это массивное, как и все храмы крестоносцев, сооружение в удивительно гармоничное строение с прекрасной аркой ворот. Церковь находилась посреди широкого мощеного двора, по периметру которого росли кипарисы и акации, и везде на скамьях или расстеленных на земле циновках сидели мусульмане в разноцветных тюрбанах, а там, где ранее над стрельчатой аркой входа выступало каменное распятие, ныне была выбита арабская надпись вязью. Взглянув на нее, Мартин резко остановился.

— Иосиф, ты ведь сказал, что тут обучают врачеванию, но тут написано, что это медресе, где обучают теологии и богословию.

Еврей выглядел растерянным, стал оправдываться, что ему, дескать, так раньше говорили, вот он и надеялся…

— Хватит спорить, — прервал их Эйрик. — Кого только и чему не обучают в медресе. И провалиться мне на этом месте, если вон тот бородатый араб в зеленом тюрбане не кто иной, как лекарь.

Мартин тоже заметил чернобородого, важного вида мусульманина и зашагал к нему. Однако переговорить с Хакимом взялся Иосиф: все же у Мартина был облик мавали, а к ним сейчас в Иерусалиме относились с подозрением, в то время как после того, как Саладин позволил евреям вернуться в Святой Град, отношение к иудеям было более снисходительное, пусть они и зимми.

Мартину пришлось ожидать среди руин расположенного немного в стороне древнего храма Асклепия. От храма осталось только несколько белых колонн, живописно вписывающихся в аркады и сводчатые переходы старинного водосборника Бифезды. Некогда древние иудеи мыли здесь приведенных для жертвоприношения в храме Соломона овец, но со временем обычай забылся и это место стало называться у евреев Бейт Хисда, то есть место благодати, исцеления. Предание гласило, что порой ангелы спускаются к старому водосборнику Бифезды, и если ангел коснется воды своим крылом, то омывшийся в этих водах непременно выздоровеет. Поэтому тут всегда собиралось немало страждущих, калек и убогих. Мартин мало верил в подобное чудо; он не сводил взгляда с ученого хакима в зеленом тюрбане, который о чем-то долго разговаривал с Иосифом. Потом лекарь опустился подле носилок с Джоанной, стал осматривать неподвижную молодую женщину. Похоже, он не спешил взяться за лечение, опять о чем-то беседовал с Иосифом, а потом удалился, но через короткий промежуток времени вернулся… с монахом в островерхом капюшоне. Тот по пути вытирал руки о передник со следами крови, из чего Мартин сделал вывод, что ученый мусульманский врач решил показать раненую одному из еще остававшихся в городе госпитальеров. В том, что это госпитальер, Мартин не сомневался, хотя на темном облачении приглашенного лекаря не было обычного для иоаннитов белого креста, — не то было нынче время в Иерусалиме и знак ордена Святого Иоанна мог вызвать у правоверных мусульман отторжение. И все же ученый хаким держался с госпитальером уважительно, Мартин со своего места видел, как они о чем-то переговаривались. Что они тянут? Почему не окажут Джоанне помощь? Иосиф стоял подле них, слушал, о чем те беседуют, беспомощно разводя руками…

Терпение Мартина стало иссякать. Закутавшись почти до глаз в куфию, он приблизился и услышал последние слова мусульманского лекаря:

— Тут уже ничего не сделаешь. Остается лишь уповать на милость Аллаха. Ибо то, что идет от Аллаха, великого, милосердного и всемогущего, — воздел он руки ладонями вверх, — не может быть неправильным.

После чего мусульманский лекарь удалился в сторону медресе, а госпитальер направился к аркаде Бифезды.

— Джоанна обречена? — упавшим голосом спросил Мартин.

Иосиф взял его руку в свои.

— Не стоит отчаиваться, друг мой. И ученый хаким, и госпитальер считают, что я сделал все возможное для леди. И оба убеждены, что не следует лишний раз тревожить ее рану и менять повязки, ибо это может привести к более сильной потере крови. Джоанна ведь так слаба… Все решится после того, как она переживет ночь… если переживет. Пока же оба лекаря советуют уповать только на милость Всевышнего.

Мартин в первый миг и слова не мог сказать. Лекари отказались лечить Джоанну! И если она не выживет… Думать об этом было так страшно… так непереносимо больно! Он опять вспомнил, о чем она просила его в последний миг — позвать священника. Мартин должен выполнить ее последнюю просьбу.

Когда он отошел, сгорбившись, будто старик, Эйрик сказал Иосифу:

— Я бы не стал доверять местным госпитальерам. Смотрю, эти святоши водят тут дружбу с магометанами, и что стоит намекнуть им…

— Я тоже сказал это Мартину, но он ничего не желает слушать, — вздохнул Иосиф. И добавил с некоей обидой: — Но ведь и хаким, и госпитальер сошлись во мнении, что я сделал для раненой все необходимое, даже похвалили меня, что так своевременно оказал ей помощь. А Мартин по-прежнему не верит в мое умение врачевать.

Мартин уже и сам не знал, во что верить. Он просто догнал уходившего госпитальера, откинул покрывало с лица и признался, что и он, и раненая женщина — христиане, а затем попросил позвать к англичанке священника. Лекарь опасливо огляделся, но вопреки опасениям друзей Мартина не поспешил донести на них. Он сказал, чтобы раненую христианку устроили среди больных под арками Бифезды, пообещав, что позовет к ней брата-капеллана и тот тайно проведет обряд елеопомазания над недужной. Если же она придет в себя, то получит и возможность исповедаться перед смертью.

Перед смертью… Эта фраза окончательно подточила силы Мартина. И после того как Джоанну устроили в одной из ниш переходов Бифезды, он просто сидел подле нее, опустошенный и подавленный, и смотрел на любимую, ни во что не веря, ни на что не надеясь.

Таинство елеопомазания провели уже глубокой ночью. Мартин почти не слушал, что говорил за занавеской приглашенный капеллан. Закрыв глаза, он вспоминал, как они встретились с Джоанной, как он добивался ее, тогда еще по приказу Ашера, но с неким потаенным удовольствием и даже азартом. Их любовь начиналась в невероятной сладости соединения тел, с плотской упоительной тяги, но даже тогда Мартин понимал, что его волновала и душа возлюбленной, ему были интересны ее взгляды на мир, ее стремления. И постепенно Джоанна стала самой большой радостью в его жизни. Он хотел разговаривать с ней, держать ее за руку, слышать ее смех… Еще недавно, во время ее отчуждения, ему казалось, что он потерял ее. Но она все равно была бы жива. Если же она умрет… С ее смертью жизнь потеряет для него всякий смысл, станет долгой холодной зимой без радости.

Мартин не замечал, что по его щекам текут слезы. И даже не сразу отреагировал, когда вышедший от Джоанны капеллан-госпитальер положил руку на его плечо.

— Отчаяние никогда не помогает, сын мой. Надейтесь на милость Всевышнего. И где же еще верить и надеяться, как не здесь, в Бифезде, где случаются самые невероятные исцеления! А теперь идемте со мной.

Мартин хотел отказаться, остаться с любимой, но священник с кроткой улыбкой смотрел на него, снова звал, и он подчинился.

Каменные стены в нижних переходах Бифезды были покрыты слоем зеленоватого мха, от скрытых под арками водохранилищ веяло сыростью. Именно тут находилась укрытая от глаз нынешних хозяев города маленькая часовня, где совершали свои молитвы оставшиеся в Иерусалиме госпитальеры. На одной из стен был выбит их медицинский символ — змея, обвивающая чашу, а напротив входа, над небольшим алтарем, висело распятие. Две одинокие свечи освещали его.

— Молитесь о чуде, сын мой, — мягко произнес капеллан. — По вере вашей вам и воздастся.

Мартин остался один. Была ли у него эта вера?

Он стоял и смотрел на распятие. Сколько людей верили в Него, а вот он… Мартин признавал, что в трудный момент он взывает к Богу, но потом думал, что это просто минутная слабость. Ему казалось, что, молясь, он как бы заключает сделку с Всевышним: помоги мне — и приобретешь еще одного верующего.

— Я плохой христианин, Господи, — произнес он в гулком подземелье перед распятием. — И ты мне ничего не должен. Могу ли я просить Тебя после того, как столько раз сомневался и не верил? Но вот я снова коленопреклоненный, ибо понимаю — я ничего не могу сделать и у меня остаешься только Ты. А она умирает… Ты забираешь ее у меня как наказание за мое неверие и упрямство. Однако заслужила ли такую безвременную кончину она? О, пощади ее, спаси, ибо ей столько еще нужно сделать! Пусть она вернется к своим, пусть найдет наше дитя… пусть даже вернется в своему мужу, и я готов буду отступиться и служить Тебе. Да, я буду верным Твоим паладином, и вера в совершенное Тобой чудо станет моей платой за ее исцеление…

Мартин громко всхлипнул, вздрогнув всем телом. Душа его разрывалась, но уголок рта привычно искривился в усмешке.

— Вот, я снова торгуюсь с Тобой, Господи. Но я не знаю, как иначе разговаривать с Богом. Я молю, обещаю и преклоняюсь — Ты исполняешь желание. Или не исполняешь… Но в одном могу признаться: никогда я так не верил в Тебя, как в эту минуту. Ибо Ты все, что у меня осталось, все, на что я могу уповать. Не оставь же меня… Не оставь ее. Или убей меня вместо нее, если на то будет воля Твоя. Я все приму, не ропща. Я твой… Твой как никогда. И да святится имя Твое!..

Слова «Отче наш» вдруг сами собой сорвались с его губ. Не так давно он послушно повторял эту молитву вместе с Джоанной, думая, что делает это только ей в угоду, считая, что общее моление сблизит его с возлюбленной. Но теперь Мартин был готов отказаться от Джоанны, дабы Господь видел чистоту его помыслов. Нет, не сделка с Высшими силами была ему нужна в этот час, а Его сила, к которой обращается смертный, когда больше обратиться не к кому. Последнее прибежище, последняя надежда… самая искренняя вера.

Мартин не заметил, что снова плачет, но он сотрясался от рыданий, его плечи вздрагивали, все вокруг тонуло в пелене слез. Только два огонька — зажженные на алтаре у распятия свечи — светились в окружавшем его мраке, словно две путеводные звезды. И создавалось впечатление, что и само распятие светится, становясь все ярче и ярче. Мартин смотрел на него с неким благоговейным трепетом, потом покачнулся, потянулся к нему, пополз на коленях в порыве некоего мистического чувства, безмерной любви к тому, кто готов был откликнуться на мольбу даже такого пропащего грешника, как он… И светлое сияние будто окружило его, увлекло, согрело…

…Мартин очнулся, сидя перед алтарем, прислонившись к нему виском. Он не знал, сколько проспал, не заметил, как усталость сморила его в момент наивысшего душевного напряжения. Но он не забыл свет, какой лился на него с распятия, хотя теперь понимал, что это был всего лишь сон… Или не сон? Как же ему хотелось верить, что это был знак! Отклик Того, к кому он взывал со всей искренностью своей преисполненной веры души.

Мартин оглянулся и заметил, что был в часовне уже не один — позади него тихо молились еще несколько госпитальеров. Они не потревожили неподвижного человека у алтаря, они читали принятую в их ордене молитву больных:

— Сеньоры больные, помолитесь за мир, чтобы Господь послал нам его с небес на землю, — произносили они негромким стройным хором. — И помолитесь за паломников, христианских людей, что в море и на суше, чтобы Господь им был поводырем и привел их спасенными телесно и духовно.

Обычно эта молитва читалась в самом госпитале, когда к братьям ордена присоединялись все страждущие, и это делало общую молитву торжественной и полной веры. Сейчас же, когда в Иерусалиме подобные молебны не приветствовались, даже были опасными, братья-госпитальеры исполняли ее в подземной часовне только своими силами. Но вот и Мартин, отступив от алтаря, встал рядом с ними, стараясь влить свой голос в их моление.

— Сеньоры больные, помолитесь за вас и всех недужных, какие есть во всем мире из христианского рода, чтобы Владыка Наш даровал им такое здоровье, какое необходимо для их души и тела.

Мартин вложил в эти слова всю душу и повторил за госпитальерами окончание молитвы, вторя их словам:

— Сеньоры больные, помолитесь за души отцов и матерей ваших и всех христиан, которые перешли из этого мира в другой, чтобы Господь им даровал свое великое прощение. Аминь.

Мартин перекрестился так легко, словно повторял крестное знамение изо дня в день.

А потом к нему подошел брат-лекарь, который осматривал Джоанну, и с улыбкой сказал, что, видимо, крепка его вера, ибо его молитвы были услышаны. Мартин смотрел на госпитальера, даже не смея поверить. А тот произнес:

— Идите к ней. Она пришла в себя на рассвете, и, как вы и просили, к ней тут же был приглашен священник. Ваша женщина причастилась и исповедовалась. Потом ей дали снадобье, и теперь она спит спокойно, как дитя. Наши лекари не сомневаются, что она пойдет на поправку.

Первым порывом Мартина было кинуться к Джоанне, но уже у выхода он задержался и посмотрел на распятие. Сквозь пелену слез он видел его сияние. И Мартин уже не сомневался, что это был знак свыше. Господь принял его раскаяние и мольбы, и Джоанна была спасена. О, как же он любил Всевышнего в этот миг!

Глава 12

Когда Эйрик улыбался, его серые глаза всегда лукаво щурились, но сейчас, когда он сверху вниз смотрел на Иосифа, в этом прищуре было нечто жесткое.

— Пора бы уже тебе, сын Ашера, расплатиться со мной за службу.

Иосиф вжался в стену. Норвежец нависал над ним, упершись руками в стену перехода в Бифезде, не давая ему уйти. Он все так же улыбался, но в голосе его звучала сталь:

— Пока мы были в пути, парень, я ничего не требовал от тебя за службу. Но теперь, когда мы уже больше недели в Иерусалиме, настало время выдать мне кое-что на расходы. Твой родитель всегда щедро платил своим людям, и я думаю, что и тебе стоит поступить так же.

Иосиф растерянно моргал.

— Друг мой, вспомни, что даже щедрое содержание на хлебах Ашера бен Соломона не удержало тебя на службе и ты сразу согласился отправиться на выручку нашего Мартина, откликнувшись на мое предложение.

Эйрик вздохнул и выпрямился. Но едва он убрал руки, Иосиф попытался улизнуть. Куда там! Эйрик, похоже, был настроен решительно и вновь загородил ему дорогу.

— Пойми, Иосиф, я ведь пошел спасать Мартина по зову сердца. Да и сейчас понимаю, что ты такой же беглец, как и мы, поскольку все твои предприятия и лавки находятся в далекой Антиохии. И все же не рассказывай мне, что твой кошель пуст! У вас, евреев, существует особая торговая связь и взаимовыручка. Почему бы тебе не взять заем у своих единоверцев и выдать нам с Мартином некоторую сумму?

— Побойся Бога, Эйрик! Я и так оплатил госпитальерам ваше пребывание в Бифезде, выделил деньги на лечение леди Джоанны. Что вам еще нужно от бедного еврея?

Эйрик повел плечом и поглядел в сторону арочного перехода. Отсюда, с места, где они с Иосифом разговаривали, был виден закут, где в нише стены лежала Джоанна. Она уже могла опираться на взбитое изголовье, и сейчас Мартин, словно заботливая нянька, кормил ее с ложечки бульоном. Потерявшей много крови англичанке надо было хорошо питаться, Иосиф ежедневно приносил в Бифезду свежие продукты для нее, а Мартин выполнял при ней роль сиделки. Когда же леди спала — а ей был предписан покой и отдых, — Мартин, будто истинный самаритянин, помогал служившим тут госпитальерам и христианским священникам: носил находившимся на их попечении больным воду, колол дрова, мыл полы, переносил увечных и ослабевших. А потом снова спешил к Джоанне, ухаживал за ней, кормил, мыл, расчесывал ей волосы, выполнял все указания лекарей.

Иосиф же ушел из Бифезды сразу же, как только появилась возможность, ибо чувствовал себя чужаком. Все здесь, начиная от восточных христиан, немногих оставшихся католиков, а также находившихся на попечении лекарей больных мусульман, только и жили надеждой на исцеление, памятуя, как некогда Иисус Христос (для сарацин — пророк Иса бен Мариам) смог своей силой излечить в Бифезде больного паралитика, проведшего в неподвижности тридцать восемь лет. И хотя сами евреи называли Бифезду местом исцеления, но то почтение, какое оказывалось тут памяти Иисуса, оставляло у них неприятное ощущение. По той же причине Иосиф старался не задерживаться в Бифезде, когда заходил навестить раненую англичанку и своих друзей. Но он не скрывал, что нашел в Иерусалиме своих единоверцев, которые, как у них принято, оказали своему собрату посильную помощь и приютили. Глядя на его новую одежду и добротную крепкую обувь, появившуюся взамен обветшавшей в пути, Эйрик сделал вывод, что Иосиф бен Ашер неплохо устроился. Значит, пора попросить у него денег.

Иосиф же пояснял:

— Пойми, Эйрик, я сам тут живу из милости у некоего Натана из Киликии, родича моего тестя Биньямина. Но он приютил меня лишь после того, как я пообещал, что пробуду в Иерусалиме недолго, а потом сразу же отправлюсь в Сис за моей женой Наоми, которую давно не навещал. И Натан поступил великодушно, поселив меня в своем доме, ибо остальные мои единоверцы… Ох, Эйрик, лучше бы ты не спрашивал!.. В Иерусалиме многие уважают Ашера бен Соломона, здесь знают, что я в ссоре с отцом, и смотрят на меня как на паршивую овцу. И никакой помощи от них я не получу, пока не поклянусь на Талмуде, что отправлюсь к родителю в Никею, паду отцу в ноги… и выдам, где скрывается его враг Мартин. Отец все еще ненавидит Мартина, и даже тут, в Иерусалиме, есть его люди, которым поручено найти и уничтожить нашего друга. Думаешь, мне легко после всего этого общаться со своим народом, когда я едва ли не изгой среди них?

Эйрик задумчиво сдвинул на затылок свою чалму и озадаченно почесал лоб, откинув спутанные рыжие волосы. Потом спросил: а уж не врет ли дражайший Иосиф, чтобы не платить по счетам?

Но теперь Иосиф сам пошел в наступление: что это вдруг Эйрик так настаивает на немедленной выплате? Мартин вон ни о каких деньгах разговоры не заводит.

— Куда ему сейчас о динарах думать! — отмахнулся норвежец. — Он все больше молится с госпитальерами… Наверняка решил стать одним из них, клянусь своими зубами! Да и при Джоанне он все время. И хотя англичаночка пошла на поправку, Мартин только и думает, как ей помочь, как обиходить, или просто смотрит на нее, когда она спит, будто в мире больше ничего не существует. А вот мне торчать тут больше невмоготу. И деньги мне ныне нужны как никогда. Ты пойми, парень, у меня ведь в Иерусалиме жена, славная моя Теодора, она из коптов, и у нее тут лавка. Я уже который день хожу к ее дому, смотрю из-за угла, слежу за ней и своими детьми, однако подойти, явившись, будто какой-то нищий бродяга, не могу себе позволить. Раньше, бывая в Иерусалиме, я всегда богато одаривал их, никогда с пустыми руками не приезжал, а тут…

— У тебя тут семья? О, бог Авраама! Сколько же у тебя жен по свету, Эйрик?

— Сколько бы ни было, все мои. И я всегда им помогаю. А тут… Все из-за угла пялюсь да слезы лью. — И рыжий действительно прослезился.

Иосиф задумчиво смотрел на него, а потом пообещал, что к вечеру постарается добыть некоторую сумму.

— Ну вот всегда так с евреями, — хмыкнул Эйрик, глядя вслед удаляющемуся к арке выхода Иосифу.

Сам же пошел сообщить Мартину новости, а также предупредил, что, возможно, покинет их с Джоанной на некоторое время, и объяснил почему. Мартина весть о жене и детях Эйрика не удивила, а вот то, что в Иерусалиме есть наемники Ашера, его встревожило. И он попросил друга посидеть подле Джоанны, пока не разузнает о них более подробно.

Джоанну волновало долгое отсутствие любимого, однако Эйрик так много рассказывал ей о «малыше», как он порой называл Мартина, что она невольно отвлеклась. Молодая женщина была еще слаба, но своевременно сделанная перевязка, уход опытных лекарей, сытная еда и покой постепенно способствовали ее выздоровлению. И когда к вечеру вернулся Мартин, он увидел, что Джоанна даже смеется, слушая Эйрика, да и щечки ее порозовели.

— Знаешь, Мартин, а ведь Эйрик поведал мне о тебе нечто важное, — сказала она, когда рыжий удалился, заметив у арки входа Иосифа, державшего в поводу навьюченного ослика.

Мартин видел, как его друзья о чем-то переговариваются, а потом повеселевший Эйрик взобрался на осла и куда-то поехал. Огромный норвежец забавно смотрелся на семенящем ножками ослике, но иноверцам зимми в Иерусалиме запрещалось ездить на столь благородном животном, как лошадь, вот Иосиф и привел приятелю осла.

— И что же рассказал наш рыжий? — спросил Мартин, присаживаясь подле Джоанны.

Оказалось, Эйрик поведал, как забрал его еще малышом из приюта госпитальеров, где он жил с рождения, а также сообщил, кем были родители Мартина. Джоанну очень обрадовало, что они были благородными людьми, что отец Мартина служил самому императору в Константинополе, а мать считалась почтенной женщиной.

— Да, я знаю, кем они были, — спокойно произнес Мартин, расчесывая спутавшиеся за время болезни черные волосы Джоанны. — Эйрик порой вспоминал об этом, но что с того? Мои родители давно умерли.

— И все же мне было радостно узнать, что мой возлюбленный из достойной семьи. В твоих жилах течет благородная кровь! Твоего отца звали Хокон Гаутсон. И, зная имя своего родителя, ты смело можешь называть себя Мартин сын Хокона. Это звучит!

— Для тебя это важно? — спросил Мартин.

Джоанна почувствовала легкий упрек в его словах. Подумав, она пояснила, что уже давно всей душой любит Мартина таким, каков он есть, — с его странным прошлым, непростой судьбой, былыми ошибками и промахами. Но почему же он никогда не говорил ей, что он сын достойного рода? Как можно этим не гордиться?

Мартин пожал плечами.

— О человеке судят по тому, чего он смог добиться в жизни, а не по его крови. Только его заслуги, дела и поведение указывают, чего он стоит.

Джоанна согласилась с этим, но добавила, что, если в человеке течет достойная кровь, он скорее проявит себя, у него для этого больше врожденных способностей. Она напомнила, что в Англии занималась разведением лошадей и не раз убеждалась, что благородные скакуны лучше и способнее обычных беспородных лошадок, быстрее их, сильнее, красивее. Так же и среди людей, уверяла она. Поэтому ей радостно, что она родила ребенка от человека благородных кровей.

Так могла рассуждать только знатная дама, для которой важно сближение с равным себе. В любом случае Джоанна была еще слишком слаба, чтобы Мартин вступал с ней в споры. Но позже, когда после вспышки радости Джоанна уснула, он долго сидел рядом, размышляя о своих родителях. Оба они были с далекого севера, из Скандинавии, и хотя Мартин в своих скитаниях объездил немало земель, ему никогда не приходило в голову побывать на их родине, казавшейся ему столь же далекой и забытой, как их давно отлетевшие души. И все же именно они дали ему жизнь — благородные люди с севера, Хокон Гаутсон и Элина Белая Лебедь. Его отца сочли достойным служить в гвардии императора Византии, а его мать… Если она носила такое прозвище, то наверняка была красавицей. Мартин думал о них, ощущая в душе странное тепло. Ему было хорошо от мысли, что он их сын. «Надо будет помолиться за упокой их души», — подумал он неожиданно.

На другой день Джоанну осматривали лекари. К облегчению Мартина, все они — и госпитальер, и хаким, и врачеватель от восточной церкви — заверили, что молодая женщина набирается сил, рана ее заживает и скоро она поправится.

— Прежде всего вам надо благодарить еврея Иосифа за своевременно оказанную помощь, — подытожил хаким. — Уж не знаю, где его обучали лекарской науке, но он действовал разумно и со знанием дела. Думаю, при таком ранении он поступил не хуже, чем сам мудрый Маймонид, — закончил с улыбкой мусульманский врач.

«Мою возлюбленную спас человек, чья сестра, по сути, погибла из-за меня, — ошеломленно подумал Мартин. — Человек, отец которого все еще надеется уничтожить меня. Но я никогда не стану мстить Ашеру. Ибо он родитель Иосифа, моего друга… лучшего друга, какого только можно себе пожелать».

Мартин не стал тревожить Джоанну сообщением, что в Иерусалиме могут быть люди его бывшего нанимателя Ашера бен Соломона. К тому же, побродив вчера по городу, он убедился, что если они есть, то вряд ли в таком скоплении людей смогут напасть на его след, распознав в одном из голубоглазых мавали того, кому все еще хочет мстить их наниматель.

— В Иерусалиме сейчас немало народу, — рассказывал Мартин Джоанне. — Много беженцев из окрестных поселений, много рабов, согнанных на ремонт укреплений, еще тут собрались призванные султаном воины, готовые защищать город от крестоносцев. Видела бы ты, как они подготовились к обороне! На плоских крышах домов уложили слой земли, чтобы во время осады выращивать злаки и овощи; там, где были скопления нищих лачуг в переходах, расчистили дорогу для проезда отрядов, а на террасах установили орудия для метания камней, огромные катапульты и баллисты. И все же немало жителей уехало из города. Страх перед крестоносцами так велик, что эмиры не послушали ни самого султана, ни его советников и покинули службу, а некоторые даже стали поговаривать о возможном перемирии с королем Ричардом. Саладин их не слушает, и вот недавно был ограблен огромный караван, что вызвало еще большую панику. Однако же, когда все впали в отчаяние, стало известно, что Ричард отступил. Сарацины сперва даже не смели поверить в такую удачу. А муллы и суфии султана немедленно провозгласили, что это всемогущий Аллах оградил правоверных от шайтана Мелека Рика.

— Все это уже не играет никакой роли, — тихо произнесла Джоанна. — Ричард ушел и более не сможет позволить себе совершить новый поход на Святой Град.

Она поведала Мартину о том, что узнала еще от аль-Адиля в Монреале: пока Ричард сражался за Гроб Господень в Святой земле, в его собственном королевстве созрел заговор. И если Ричард второй раз отступил от стен Святого Града, то, похоже, на этом его поход и закончился. Теперь долг английского короля — позаботиться о своих собственных владениях в Европе.

Мартин внимательно поглядел на Джоанну. Она знала то, о чем мало кому было известно, — о причинах, влияющих на решения владык целых государств. И Мартин в очередной раз подумал о том, какая огромная разница между ним и его возлюбленной: она — из круга высшей знати, а он — из тех, кто просто должен охранять и оберегать ее.

Джоанна выздоравливала, стала подниматься, понемногу ходить. Мартин поддерживал ее, а когда она отдыхала, отправлялся помогать служителям в Бифезде: ухаживал за ослабевшими, разносил воду, раздавал похлебку. Он не отказывался ни от какой работы, поэтому к нему стали тут приветливо относиться, он общался как с лекарями-госпитальерами, так и с христианами восточного толка, которым было позволено оставаться в Иерусалиме, — армянами, греками, коптами. Их длиннобородые священники в темных одеяниях сновали среди больных и при этом вполне миролюбиво держались с госпитальерами, ибо их объединяла одна забота — уход за теми, кто пришел в священную Бифезду молить об исцелении. Помогали им и лекари-мусульмане. Причем последние даже не выражали недовольства, когда в Бифезде появлялись те рабы-христиане, которые не смогли освободиться при захвате города султаном. Надеялись ли они, что воинство Креста еще вернется к Иерусалиму? Мартин видел их удрученные лица и понимал, что последняя надежда оставила рабов-католиков после второго ухода крестоносцев.

Однажды, когда Мартин мыл полы в переходах, мимо него прошла закутанная в переливающееся покрывало женщина, обдав его густым ароматом сладких благовоний. Мартин и ранее замечал тут эту женщину, она была из тех, кто попал в гарем, но порой посещала подземную часовню крестоносцев, а значит, оставалась христианкой. Он невольно задержал на ней взгляд, заметив, что незнакомка из гарема остановилась у ниши, в которой спала Джоанна. Потом она прошла мимо Мартина, продолжавшего драить ступеньки.

Но уже через несколько минут его окликнул один из лекарей-госпитальеров — брат Ивон.

— Послушайте доброго совета, друг мой, — взволнованно произнес он шепотом. — Немедленно забирайте свою женщину и уходите из Бифезды. Ибо ее узнали.

Он указал в сторону перехода, где только что прошла женщина в богатом покрывале, и пояснил, что эта дама из гарема самого Саладина. Она неизлечимо больна, приходит сюда помолиться, но в этот раз она увидела за занавеской спящую Джоанну и была поражена, застав ее здесь.

— Вы говорите о Марии Триполийской, одной из наложниц султана? — догадался Мартин.

Госпитальер оглянулся, словно опасался, что это имя будет услышано, но потом вновь зашептал:

— Кто бы ни была эта женщина, она слепо предана султану. А ведь ваша раненая — очень знатная особа, как мы догадались. Да и не нужны нам неприятности, учитывая, что мы живем в Святом Граде на птичьих правах.

Мартин не знал, что делать. Куда идти? Где укрыться? В городе было немало беженцев, можно было бы затеряться среди них, но их селили просто в нищенских условиях, а Джоанна еще слаба и нуждается в уходе.

И тут, к своему облегчению, Мартин увидел пришедшего навестить их Эйрика. Рыжий порой появлялся в Бифезде, справлялся о здоровье англичанки, но в этот раз его столь своевременное появление было в буквальном смысле спасением. Ибо Эйрик сразу понял, что надо делать.

— Забирай свою красавицу и пойдем к моей жене Теодоре. Она не откажется принять вас, если я попрошу.

Мартин почувствовал непередаваемое облегчение, и друзья поспешили перенести носилки с Джоанной в дом коптской жены Эйрика. Рыжий, правда, сурово предупредил Джоанну, чтобы та не вздумала сообщать Теодоре о его браке с ее служанкой Саннивой или о сватовстве к бедуинке Эсфирь, но англичанка и сама понимала, что следует помалкивать.

Дом Теодоры располагался в так называемом Нижнем городе. Из окошка комнаты, предоставленной Джоанне и Мартину, можно было видеть квадратную колоколенку былой церкви Святой Марии Алеманской, с которой уже скинули крест, — теперь оттуда пять раз в день звучал призыв муэдзина. Но Джоанна уже привыкла к тому, что все христианские храмы в Иерусалиме были превращены в мечети, зато в комнате, где находилась выздоравливающая, на стене висела коптская икона Божьей Матери — непривычная, большеглазая, более схожая на византийскую иконопись. Джоанна молилась перед ней, и это вносило в ее душу успокоение.

Понравилась ей и сама Теодора — высокая тонкая египтянка с узкими миндалевидными глазами и жесткими черными волосами, уложенными в высокую прическу. Она была красива особой экзотической красотой, а когда улыбалась, в уголках ее глаз лучились легкие тонкие морщинки.

— Я рада оказать помощь друзьям моего мужа, — говорила Теодора, наливая в пиалу густые свежие сливки и протягивая ее Джоанне. — Эйрик так редко появляется в Иерусалиме, но я его не виню: после того как город оказался под властью мусульман, моему рыжему северянину непросто навещать нас. Хотя, признаюсь, что и раньше он нечасто баловал нас вниманием. Зато почти в каждый свой приезд умудрялся наградить меня новым ребенком. Ах, в нем столько силы и страсти! — добавляла она, с любовью глядя на супруга, окруженного тремя ее сыновьями.

Джоанна тоже смотрела, как огромный Эйрик возится с детьми. Двое были еще малышами, а вот старшему, Эхмосу, уже исполнилось шестнадцать, и он очень походил на Эйрика — такой же рослый, крепкий, весь в веснушках. Эйрик, несмотря на то что был зрелым мужчиной, часто вел себя как беспечный юнец, и теперь Джоанна поразилась, узнав, что у него есть взрослый сын.

Эйрик гордился Эхмосом, хотя и ворчал, что супруга выбрала парню такое имечко. Ну что это за имя для сына воина? На что Теодора со смехом отвечала, что, если бы ее неугомонный супруг был дома, когда она рожала своего первенца, она позволила бы ему назвать мальчика на свой лад, а так… — ну чем, скажите, плохо имя Эхмос, старинное египетское имя.

Копты были потомками тех египтян, которые одними из первых признали веру в Иисуса Христа и не отказались от нее по сей день. Сама Теодора родилась в Каире, но ее семья переехала в Иерусалим, когда она была еще ребенком, они давно жили тут и вели торговлю. И однажды в их лавку зашел этот огромный рыжий воин, который смотрел на Теодору с таким восхищением, что она улыбнулась ему. А потом они стали встречаться, и Эйрик с готовностью согласился обвенчаться с Теодорой в одной из коптских церквей.

— Я сразу же понесла от него, — рассказывала Теодора. — Потом были еще дети. Второму сыну Эйрик сам дал имя — Снорри, и я не ропщу, что оно такое странное. Позже родился Марк. Были еще и девочки, но обе наши малышки умерли. Увы, маленькие дети часто болеют и Господь забирает их к себе.

Теодора даже не догадывалась, какое волнение вызвали ее слова в душе гостьи. И когда Мартин позже вошел в комнату Джоанны, он увидел, что она стоит коленопреклоненной и молится перед коптской иконой.

— Я молюсь Святой Деве о нашей Хильде, — сказала Джоанна. — Я столько времени не имела о ней вестей, ее увезли от меня такой крошкой. Что с ней? Жива ли она? Здорова ли?

— Непременно, — поспешил успокоить ее Мартин. — По прибытии в Яффу мы сразу же найдем ее.

«И расстанемся с тобой», — добавил он про себя, понимая, что, когда Джоанна вернется к своим, он уже не сможет находиться рядом с ней и их дочерью.

Пока же Джоанна шла на поправку. Она стала спускаться в небольшой садик за домом Теодоры, старалась помогать по хозяйству, играла с младшими сыновьями Эйрика. Теодора со старшим сыном с утра обычно отправлялась в лавку, где продавала свечи и светильники с узкими носиками, и Эйрик с гордостью рассказывал, как умело его жена ведет дело. Египтянка сама готовила ароматические масла для ламп и светильников, составляя смеси, не дающие ни копоти, ни запаха, и поэтому у нее охотно брали товар.

Мартин часто уходил в город, набросив на плечи абу и прикрыв лицо краем куфии. Он старался скрыть от Джоанны, что ее и впрямь стали искать в Иерусалиме и что ему не единожды доводилось слышать разговоры о том, что стражники пристают к женщинам в надежде узнать в одной из них некую знатную христианку. Как-то раз Мартин даже увидел того черного бедуина, которого так страшилась Джоанна, но, разумеется, не стал тревожить ее рассказом об этой встрече.

По вечерам все они собирались в садике, и Теодора, затягиваясь из трубочки кальяна, рассказывала, как жила, когда Иерусалим еще принадлежал крестоносцам, причем отзывалась о них без особого расположения.

— Они всегда давали понять коптам, что мы не такие христиане, как должно. Так же вели себя и с армянами, греками, со всеми, кто почитал не Папу, а патриарха Константинопольского. И все же мы как-то ладили, вместе молились в храме Гроба Господнего, хотя у каждой из конфессий были свои церкви и обряды. Но когда султан Салах ад-Дин подошел с войском и осадил Иерусалим, мой отец, как и многие другие копты и армяне, выступили на защиту города против мусульман. Ведь все мы были христианами, а султан не скрывал, что собирается разрушить наши святыни и предать нас мечу, как некогда поступили с его единоверцами крестоносцы во время завоевания Иерусалима. Поэтому мой отец и сражался рядом с защитниками города, пока его не пронзила стрела… Ну а потом византийский император прислал Саладину послание с пожеланием победы, и мудрый султан сообщил, что при нем никто из восточных христиан не пострадает. Вот тогда многие из нас оставили свои посты на стенах. Не все, конечно, так как немало коптов, армян и сирийцев уже много дней сражались бок о бок с крестоносцами и не хотели их предавать. И все же крестоносцы были рассержены на отступников и очень злились на императора, внесшего такой раскол в ряды защитников Святого Града. Ну а потом… Вы наверняка знаете, что, когда Салах ад-Дин и Балиан Ибелинский договорились о сдаче города, все крестоносцы, которые смогли заплатить за себя выкуп, были отпущены. И наши христиане, много лет жившие рядом с латинянами, даже ссужали им деньги, чтобы вчерашние соседи могли покинуть Иерусалим. Я тоже дала деньги семейству каменщика, который подправлял мой дом, но помочь многим из тех, кто не был в состоянии откупиться, мы не могли. И тогда султан заплатил из собственной казны за латинских христиан, а потом и его брат аль-Адиль сообщил, что даст деньги, чтобы они могли уехать. И все же в городе осталось еще много тех, кто, увы, попал в рабство. Но восточные христиане избежали подобной участи. Поэтому многие из нас вышли на улицы Иерусалима и вместе с сарацинами приветствовали вступившего в Святой Град Салах ад-Дина. Но сколько же слез было на наших глазах, когда потом люди султана с ликующими воплями начали сбрасывать кресты с колоколен церквей и водружать полумесяц! Мы же стали зимми, иноверцами, людьми второго сорта. Мы платим налог в казну за право исповедовать нашу религию, но многое нам не позволительно. Мы не имеем права ездить верхом на лошадях, носить оружие, занимать государственные посты и вступать в браки с мусульманами. Много чего нам теперь не дозволено… И все же мы имеем право жить и молиться в храме Гроба Господнего!

— О, как бы я хотела тоже преклонить колени у святой Гробницы! — вздохнула Джоанна.

Теодора какое-то время смотрела на англичанку, а потом сказала, что она может провести ее в храм Гроба Господнего вместе со своими единоверцами.

Джоанна радостно встрепенулась, однако увидела, как Мартин отрицательно покачал головой.

— Любовь моя, это опасно, — сказал он, и Джоанна поникла.

Она научилась слушаться во всем Мартина, но ей стало так горько! Ведь некогда она покинула Англию в надежде побывать у Гроба Господнего, проехала немало миль, пережила столько опасностей, и вот, когда ей наконец удалось попасть в Иерусалим, причем не пленницей, а тайной гостьей, снова приходится отказаться от своей мечты посетить величайший храм христиан.

Джоанна старалась отвлечься от грустных мыслей. Она проводила много времени с Мартином, они подолгу беседовали или, обнявшись, сидели у окна и слушали далекие протяжные крики муэдзинов.

Наблюдала Джоанна и за отношениями Эйрика и его Теодоры, заметив, что Эйрик выглядит столь же влюбленным, как и в те времена, когда обхаживал ее служанку Санниву или терял голову от бедуинки Эсфирь. И самое удивительное, что Джоанна была готова поверить, что всех своих женщин Эйрик любил абсолютно искренне! Уж по крайней мере Теодоре и в голову не приходило, что ее рыжий бродяга-муж может иметь еще где-то семью, настолько он был с ней нежен. Эйрик то и дело обнимал и целовал ее, лицо его светлело при одном взгляде на египтянку, и он во всем порывался помогать ей. Впрочем, Теодора мягко отказывалась от его помощи в лавке и не проявляла особого желания, чтобы ее шумный, громогласный супруг вникал в ее торговые дела. Джоанна даже подумала, что, если бы Эйрик постоянно жил в Иерусалиме, они бы с Теодорой наверняка начали ссориться. Коптка была сильной женщиной, не терпевшей принуждения, редкие встречи с мужем вносили в ее жизнь уверенность, что она любима, однако вряд ли Теодора смогла бы стать ему покорной женой. И хотя она выглядела счастливой, когда огромный норвежец на руках относил ее в спальню, утром неизменно оставляла его, уходя вместе с Эхмосом в лавку, а Эйрик оставался с малышами, которые льнули к нему, как только могут льнуть дети к своему большому и нежному отцу.

— Не подумываешь ли ты о том, чтобы остаться с этой своей семьей в Иерусалиме? — как-то спросила его Джоанна.

На лице Эйрика возникло растерянное, даже тревожное выражение, но потом он беспечно улыбнулся.

— Не думаю, что подобное возможно. Да и кто же тогда будет помогать вам с Мартином в пути? Гм, остаться здесь… — Он почесал затылок. — Меня вон Теодора даже к своей лавке не допускает. Но в этом она, по сути, права: я ничего не смыслю в торговле, я бы переругался со всеми ее заказчиками и покупателями, да и вообще, с моим неуемным характером мне не место среди сарацин. Вот если бы крестоносцы вернули Иерусалим, я бы смог чаще бывать у Теодоры и детей. Однако… У меня ведь еще есть жены, которых я люблю и по которым скучаю.

Да, этот рыжий язычник просто не способен был иметь только одну семью. И он все чаще стал говорить, как хочет поскорее увидеть еще одну свою жену, Санниву, служанку Джоанны. «Ведь леди де Ринель не станет препятствовать нашей встрече?» — спрашивал он, с тревогой глядя на англичанку.

Джоанна только разводила руками. За время своих скитаний она на многое смотрела уже не так, как раньше, да и не намерена была перевоспитывать любвеобильного Эйрика и вмешиваться в его отношения с женами.

Как-то под вечер в дом Теодоры вместе с Мартином пришел Иосиф. Выпив предложенную хозяйкой сыворотку и покурив кальян, он сказал:

— Сегодня суббота, когда моему народу полагается отдыхать. Но уже завтра я начну сборы, чтобы к понедельнику быть готовым выехать в сторону побережья. Мне ведь надо рассчитаться с единоверцами, ссудившими меня деньгами, поэтому я возьму у них несколько тюков с пряностями, доберусь до Яффы, где зафрахтую судно, и отправлюсь в Антиохию. Там я смогу продать товар итальянским купцам, а разницу верну в счет долга помогавшим мне иудеям. Я говорю все это к тому, что, если вы, миледи, чувствуете себя достаточно окрепшей, я и вам попробую добыть тамгу на проезд.

— Вы были моим лекарем, Иосиф, и вам виднее, смогу ли я выдержать путешествие, — улыбнулась ему Джоанна. — Что же касается моего самочувствия, то думаю, что уже достаточно окрепла, чтобы не быть вам обузой в пути.

Потом она сидела и слушала, о чем беседовали Мартин и его друзья. Они говорили, что в Иерусалим прибывает столько войск, что впору говорить не о защите города, а о том, что Салах ад-Дин сам намерен выступить против крестоносцев.

— Еще недавно эмиры отказывались сражаться за Саладина, — сказал Мартин. — Но теперь король английский ушел, и многие считают, что грозный Мелек Рик попросту испугался воевать с султаном. Мусульманам не приходит в голову, что у Ричарда могут быть иные причины отступить, а их муллы повсюду объявляют, что уход крестоносцев — это особая милость Аллаха, прогнавшего кафиров. И теперь сарацины сами готовы выступить в поход против неверных. Что же касается Саладина, то ему сейчас просто необходима победа: его престиж сильно пошатнулся и ему нужно изменить ситуацию в свою пользу, дабы подданные вновь видели в нем своего главу. Да, теперь реванш после стольких поражений стал для султана не самоцелью, а средством укрепления его империи.

— А куда он поведет свою армию? — взволнованно спросила Джоанна. — Какие ходят слухи, где он собирается напасть?

Ответил ей Иосиф. Он сказал, что в Иерусалиме знают, что король Ричард ныне в Акре, где его ожидает флот. Но стало известно, что перед отбытием английский король намерен одержать последнюю победу — отвоевать у мусульман город Бейрут, единственный оставшийся у них оплот на побережье. Крестоносцам это необходимо, чтобы вся территория между христианскими княжествами Акры, Тира, Триполи и Антиохии стали единым целым.

— И, как поговаривают в городе, Саладин намерен напасть на Ричарда, когда тот осадит стены Бейрута, — закончил пояснения Иосиф.

Вечером Джоанна сидела у себя в комнате, вслушиваясь в долгий протяжный крик муэдзина. Когда Мартин поднялся к ней и бережно привлек к себе, он сразу почувствовал, как она напряжена.

— Эта война все никак не закончится, — произнесла Джоанна через время. — Иерусалим потерян, моим единоверцам грозит новая беда. А я даже не могу помолиться за них у Святой гробницы, — всхлипнула она.

— Я уже сделал это за тебя, любовь моя, — нежно шепнул ей на ухо Мартин. — Признаюсь, я сегодня побывал в храме и был в кувуклии, где лежал Спаситель. Я молил Его защитить воинов Креста.

Мартин, гордившийся своей приобретенной верой, надеялся успокоить любимую, однако Джоанна даже расплакалась. Тогда Мартин сказал:

— Я понимаю, как это важно для тебя. И согласен, чтобы завтра ты пошла вместе с Теодорой и другими коптами в храм. Но я все время буду рядом.

— О, ты даже не представляешь, какую радость и надежду даешь мне! — просияла Джоанна.

И все же на другой день Мартин был очень напряжен, когда шел вместе с коптами в сторону храма Гроба Господнего. Он был одет, как иные копты, чья одежда мало отличалась от мусульманской, однако все они были в желтых тюрбанах, как и полагалось для похода в церковь, а Джоанна шла среди коптских женщин, ее лицо, как и у них, оставалось открытым, только голову покрывал островерхий капюшон.

Иерусалим жил своей обычной жизнью: по выложенной светлым камнем улице, между куч отбросов и выставленных вдоль стен лотков, сновала шумная толпа в тюрбанах и куфиях, слышалось позвякивание колокольчиков на шествовавших по переходам верблюдах, громко перекликались дети, ревели ослы, звенела медь в квартале чеканщиков. Порой по улице проезжали вооруженные всадники, и надо было спешно уходить в сторону, ибо воины смотрели на вереницу христиан-коптов, как будто те были прозрачными, — не видя, не замечая, не сдерживая поступи коней, успевай только посторониться.

По пути копты порой проходили под арками крытых рынков, где раздавалось гулкое эхо от выкриков зазывал и торговцев:

— Купи, почтенный, блюдо — вовек тебя не забуду! Или кувшин купи, или горшок — ай, хорошо!

— Вода! Свежая холодная вода!

— К нам, к нам, уважаемый! Попробуй изюма сладкого!

— А вот колечки для вас, красавицы! Купите колечки или браслеты, и муж будет смотреть на вас с таким же восхищением, как на гурий в садах Аллаха!

Копты продолжали путь, вновь оказывались на залитых солнцем улицах, лишь кое-где завешенных полосатыми тентами.

Джоанна украдкой посматривала по сторонам. «Я в Святом Граде! Я иду по улицам, где когда-то ступал сам Спаситель. Я иду в Его храм!» — думала она, и душа ее ликовала.

Они миновали бывшее подворье госпитальеров, где еще можно было различить изображение восьмиконечного креста, и наконец совсем близко Джоанна увидела на фоне неба серые купола храма Гроба Господнего: малый — над часовней Голгофы, большой — над местом Воскресения. Ее глаза наполнились счастливыми слезами.

Перед входом в храм располагалась обширная четырехугольная площадь, где обычно собирались верующие. Но кроме них тут было немало и иного люда: торговцы расставляли свои лотки с вареной требухой, сушеным виноградом и сладкими палочками; какая-то женщина невозмутимо доила козу, предлагая прохожим купить свежее молоко; несколько воинов в островерхих шлемах играли в кости, сидя на ступеньках, ведущих в часовню Голгофы. Тут же давали представление бродячие артисты: тонкие юноши плясали, извиваясь, как змеи, подбрасывали и ловили разноцветные шарики, а худой старик в обтрепанной чалме глотал и извергал горящую паклю.

Джоанна, растерянно озираясь, невольно замешкалась. Теодора рядом говорила:

— Все могло быть гораздо хуже, моя милая. Когда сарацины только ворвались в город, многие эмиры хотели разрушить и сам храм Гробницы Иисуса Христа, но Саладин запретил.

И она поведала, как султан строго сказал: «Вы забыли, что Иса не был франкским королем. Мы почитаем его как пророка среди прочих пророков, приходивших на землю до Мухаммада. Что скажут пророки, когда мы разрушим гробницу Исы»?

Теодора говорила о султане с почтением. Она пояснила, что он передал храм подчиняющимся Константинополю христианам, а землю, на которой он стоит, отдал в награду одному из своих приближенных. Сами сарацины называют церковь Гроба Господнего церковью Воскресения, но в народе ее нередко непочтительно называют «храмом отбросов», и, когда они войдут внутрь, вздохнула Теодора, Джоанна убедится, что убирают там крайне редко. А еще среди мусульман ходят недобрые слухи, будто христианские священники в храме склоняют прихожанок к проституции.

Джоанна сама видела, что находящиеся на площади сарацины довольно пренебрежительно относятся к собравшимся тут христианам, которые ожидали, чтобы пройти в храм. Один оборванный дервиш поднялся на возвышение и во всеуслышание заявил, что всякий, кто верит, будто Бог мог появиться на свет из женской промежности, есть совершенный безумец, с которым не о чем разговаривать, ибо он не имеет ни разума, ни веры.

— Поэтому войны за веру Аллаха никогда не закончатся! — потрясая посохом, продолжал дервиш, и находившиеся на площади мусульмане поддержали его громкими одобрительными воплями.

— Не слушай их, — шепнула Теодора. — Взгляни лучше на чудо, какое явил для нас Создатель. — И она указала на расположенную слева от входа в храм колонну, рассеченную темной трещиной. — Это случилось через год после завоевания Иерусалима, — пояснила она. — Тогда в светлый день Пасхи к храму сошлось немало верующих в Иисуса — христиане, копты, армяне, греки, однако султан вдруг не велел их впускать. Саладина интересовало чудо Благодатного огня, возгоравшегося в храме милостью Божьей. Он считал, что это трюк, и хотел проверить, загорится ли священный огонь, если туда никого не пропустить. И вот, когда собралась огромная толпа и люди стали в отчаянии голосить и рыдать, понимая, что их хотят лишить небесной благодати, неожиданно среди бела дня налетели тучи, раздались раскаты грома, а потом длинная молния ударила в колонну у входа и возник благодатный огонь. Именно тут.

— И ты видела это? — пораженно спросила Джоанна.

— Увы, я как раз ездила по делам в Вифлеем, но когда вернулась, все в Иерусалиме только об этом и говорили. С тех пор храм на праздник Пасхи больше никогда не закрывали, — добавила она со значением. И улыбнулась: — Ты сможешь коснуться этой колонны, когда мы подойдем ближе.

Тем временем вереница верующих уже была возле входа, мужчины-копты прошли под его аркой, когда во дворе послышалось какое-то движение и толпа потеснилась. Джоанна оглянулась и замерла. Позади нее на высоком вороном жеребце сидел сам аль-Адиль. Он смотрелся великолепно! Богатая, сверкающая золотыми нашивками одежда, плюмаж на тюрбане, небрежно перекинутый через плечо ярко-синий плащ. Джоанна узнала его белозубую улыбку, аккуратно подрезанную бороду, гордо изогнутые черные брови. Эмир Малик смеялся, указывая на украшенную резьбой арку храма своему собеседнику, важного вида мужчине в огромном тюрбане, который был знаком учености.

Джоанна быстро отвернулась, втянув голову в плечи. Страх накатил на нее ледяной волной. Она сбежала от этого человека, она почти не вспоминала о нем, и вот он здесь, так близко от нее! Ей даже показалось, что она различает его голос среди всеобщего шума, слышит его веселый беспечный смех.

Тут Теодора стала увлекать ее за собой, сказав:

— Мы входим в храм. Надо обнажить голову. У коптских женщин это вроде протеста против мусульманских правил, запрещающих появляться с непокрытой головой в людных местах.

С этими словами Теодора, видя, что англичанка все еще медлит, быстрым движением скинула с нее капюшон.

У Джоанны возникло ощущение, что ее выставили напоказ. И самое ужасное, что она тут же оглянулась на аль-Адиля. Смотрит ли он? Заметил ли ее?

На площади было много народа, но Малик как раз смотрел в сторону арки вхо