Book: История имперских отношений. Беларусы и русские. 1772-1991 гг.



История имперских отношений. Беларусы и русские. 1772-1991 гг.

ИСТОРИЯ ИМПЕРСКИХ ОТНОШЕНИЙ. БЕЛАРУСЫ И РУССКИЕ. 1772–1991 гг

Составитель Анатолий Тарас

«Кожны сумленны чалавек павінен зрабіць што-небудзь добрае для сваей Бацькаўшчыны»

(«Каждый совестливый человек должен сделать что-то хорошее для своей Отчизны»)

ОТ РЕДАКТОРА-СОСТАВИТЕЛЯ

Главную идею этой книги можно кратко характеризовать следующим образом: всем людям, проживающим ныне в независимом суверенном государстве — Республика Беларусь, необходимо определиться, кем они себя считают: его гражданами или гостями?

Беларусь, по определению, не Россия, не Польша, не Украина. Поэтому каждому человеку, имеющему беларуский паспорт, давно пора решить, кто он — беларус, живущий в своем национальном государстве, или иностранец, оказавшийся здесь по воле судьбы? Речь не идет об этнической принадлежности, ведь графа «национальность» в беларуском паспорте отсутствует. Беларусами могут считать себя русские и поляки, евреи и украинцы, татары и литовцы. В нашей многовековой истории так всегда и было.

Имеется в виду другое — гражданская самоидентификация. То есть, с каким государством отождествляет себя человек, сторонником чьих политических и экономических интересов он является? Если, например, все его помыслы связаны с Россией, то зачем ему беларуский паспорт? Получил бы российский с орлами и вид на жительство в Беларуси, не было бы никаких вопросов.

В данной связи уместно напомнить, что беларуское законодательство отвергает двойное гражданство. Это правильно. В нормальном обществе недопустимо, чтобы его члены ментально связывали себя с какой-то другой страной — считали приоритетными её историю и традиции, культуру и искусство, язык и религию, законы и политику. Вот и наше государство побуждает всех жителей Беларуси к осознанному выбору. Как ни пытаются некоторые люди уходить от такого выбора, сделать его придется всем. Каждому рано или поздно надо выбрать что-то одно, потому что невозможно до бесконечности сидеть на двух стульях сразу. Я надеюсь, что изучение материалов предлагаемой вашему вниманию книги поможет многим читателям совершить сознательный выбор.


Книга подготовлена на русском языке, исходя из следующих соображений.

Во-первых, те граждане Беларуси, которые читают по-беларуски, в своем большинстве осведомлены о проблемах русификации нашей страны. Эта книга предназначена не им, а беларусам, забывшим национальный язык, либо сознательно отказавшимся от него[1].

Во-вторых, редактор-составитель и авторы хотят, чтобы эта книга была доступна читателям других бывших союзных республик Советского Союза, так как они тоже являются жертвами русификации.

В-третьих, мы рассчитываем на то, что с ней познакомятся российские политологи, публицисты, историки — те люди, которые вырабатывают идеологию современной России.


Несколько слов о терминах. Авторы используют в своих материалах термины «Беларусь и «беларусы» (через «а»). Но в цитатах из публикаций российских авторов, а также из документов советского периода, в названиях ряда опубликованных книги и статей слова «Белоруссия» и «белорусы» пишутся через «о».

Кстати, вот что говорит по этому поводу шведский журналист Альбин Абрахамсон в своей книге «89 миллиметров от Европы» (1999 г.), посвященной Беларуси:

«Большинство шведов до сих пор называют эту страну Белороссия (Vitryssland), несмотря на то, что с 19 сентября 1991 года она называется Республика Беларусь. В этом неправильном наименовании мы находимся в одной компании с большинством европейских культур, которые тоже придерживаются старого названия Беларуси: англичане говорят «Byelorussia» или «Belorussia», французы — «Bielorussie», а немцы — «Weissrussland»…

Для беларусов название Беларусь важно тем, что оно указывает на то, что происхождение страны корнями входит в старую Киевскую Русь, а не в Россию. Отсюда и легкое раздражение, когда мы, шведы, говорим Белороссия, а не Беларусь».

Предлагаемая коллективная работа в основном составлена из работ, ранее опубликованных на беларуском языке. В процессе подготовки к изданию эти работы были переведены на русский язык, сокращены и заново отредактированы. При этом с целью экономии места и облегчения восприятия текста редактор снял большинство сносок на цитируемые источники.

ВВЕДЕНИЕ: РУССКИЕ И БЕЛАРУСЫ

(Вадим Деружинский, журналист)

Кто такие беларусы? Представления об этом весьма туманны даже у многих беларусов. Таков печальный результат русификаторской политики царизма в XIX веке и экспериментов коммунистов в XX веке по созданию «единого советского народа».

Но что является для беларусов привнесенным извне, а что — исконно родным? Этот вопрос важен хотя бы потому, что сегодня беларусы возрождают свою государственность и культуру, чему мешают мифы, навязанные царскими и коммунистическими идеологами.

Например, в России многие политики, общественные деятели, журналисты, историки систематически заявляют о том, что беларусы и русские — практически один и тот же народ, с единой культурой, религией, языком и историей, с едиными «корнями». Исходя из этого принципиально неверного тезиса, они обосновывают ненужность беларусам своей государственности и настойчиво предлагают увеличить территорию России за счет «шести беларуских областей».

Популярны в определенных кругах и рассуждения о «степени похожести» беларусов и русских — мол, они соотносятся между собой примерно так же, как этносы немцев и австрийцев. Однако эта аналогия несостоятельна. После того, как Гитлер аннексировал Австрию в 1934 году (пресловутый «аншлюс»), австрийцы не превратились в немцев, несмотря на то, что в своем большинстве были увлечены идей нацистов о создании Третьего Рейха. Слияние этносов возможно только при условии единой истории. Именно разная история двух германских этносов не позволила австрийцам превратиться в немцев. Они уважали историю своих предков, создавших великое государство — Австро-Венгерскую империю.

Так и у беларусов (по крайней мере, у образованной части нации) сохранилась память о своем славном государстве — Великом княжестве Литовском (ВКЛ), память, которую всячески пытались уничтожить царизм и коммунизм. Понятно, что ни о каком симбиозе «двух историй» — ВКЛ и Московии — в России никто не помышляет, там ждут от беларусов одностороннего отказа от своей истории. Как и у немцев с австрийцами, так и здесь, при подобном подходе в принципе ничего хорошего получиться не может.

Но и это не главное. Немцы и австрийцы — действительно весьма похожие нации. А в нашем случае речь идет о двух РАЗНЫХ народах, общее между которыми лишь то, что было навязано беларусам за 200-летний период целенаправленной русификации во времена царской России и Советского Союза. Ещё в 1910 году в своей «Краткой истории Беларуси» выдающийся беларуский историк Вацлав Ластовский (1883–1938) писал:

«Часто мы встречаем у российских историков мысли, будто при разделе Польши Россия руководствовалась чувством племенной общности с беларусами и хотела вызволить этот «русский» народ из-под гнета Польши. Но когда мы приглядимся ближе к этому вопросу, то увидим, что тут ни племенное, ни национальное, ни даже религиозное чувство не имело никакого значения. Россия тогда, так же, как и Польша, была в руках шляхты — дворянства, и народ там был также в неволе, а каждое слово, брошенное за народ, за его тяжкую долю, тяжко каралось. Не могли же одни и те же самые люди быть одновременно «крепостниками» в своем Отечестве, а либералами и демократами в новодобытом крае.

Да и не знали тогда в России, кто и что такое Беларусь и беларуский народ: наука вообще стояла низко, а тем более этнография и история соседнего государства… Захватив под свою власть беларуские земли, Россия говорила загранице, что народ тут чисто русский, а одновременно издавались циркуляры, в которых говорилось о необходимости русификации этого народа».

1. «Белоруссия» — придуманное название

Так кто же такие беларусы, и зачем надо было русифицировать их? Вот что пишет Ластовский о переломном периоде захватнической войны Московии против Великого княжества Литовского и Польского королевства в 1654–67 годах:

«Тем временем московскому войску в Беларуси как бы перестало везти. Причина этого была вот какая: когда украинские казаки перешли под царя Московского, они думали найти в Московском государстве близкий себе православный народ; так же думали и православные в беларуско-литовских землях, видя московского царя опекуном своей веры. Тем временем тесное знакомство показало всю разницу СХОДНЫХ, но испокон веков РАЗНЫХ культур, беларуской и московской. При этом вышло, что беларусы и московиты рознятся во всем, даже в самой вере православной.

Для Москвы беларусы не были русским народом, но «Литвой»; в Москве думали, что русское — это то же самое, что московское, а всё иное — хотя и русское, но что создавалось особыми условиями жизни, — значит и то, что создала беларуская культурная работа, что было СВОИМ для беларусов, московиты считали литовским или польским, «латинствующим» — не русским. Даже чистое православие Западной Руси было для московских людей «латинствующим», а иногда «литовской ересью», не говоря уже об Унии, которую считали просто «латинством».

По этой причине не раз между беларускими и московскими людьми происходили острые стычки и ссоры. Беларусь… теперь старалась освободиться из-под её (Москвы) власти. Даже ярые защитники православия быстро остыли к Москве».

Иначе говоря, цель русификации в том и заключалась, чтобы уничтожить «всю разницу сходных, но испокон веков разных культур — беларуской и московской». Например, в 1563 году, во время Ливонской войны, московский князь Иван IV «Грозный» разрушил православный Софийский собор в Полоцке, истребил православное полоцкое духовенство, сжег огромную библиотеку (включавшую древние рукописи). Эти варварские деяния московского деспота ярко выразили неприятие им и его окружением православной веры, культуры и менталитета западных соседей, стали первой попыткой «московизации» литвинов — предков нынешних беларусов[2].

В энциклопедии «Беларусь» (1995 г.) сказано:

«В XIII–XVI веках сформировался беларуский этнос» (с. 107)…

В процессе формирования и развития беларуский народ прошел стадии от объединения племенных союзов через народность до нации, через многие стадии социальной структуры общества» (с. 517).

Иными словами, он сформировался ещё до агрессии Ивана IV. Поэтому уже первые попытки московитов обратить литвинов (беларусов) в «свой этнос» были чистым насилием. А ко времени захвата ВКЛ в 1762–1795 годах Россией (пресловутые «три раздела Речи Посполитой»), беларуский этнос существовал пять веков, причем в рамках своего национального государства — Великого княжества Литовского (ВКЛ).

Скажу специально для тех, кто не знает истории, что и после объединения с Польским королевством в конфедеративное государство Речь Посполитая в 1569 году, ВКЛ сохранило все атрибуты суверенного государства: свою систему центральной и местной власти, свою национальную армию (войско ВКЛ), свои законы (Статут ВКЛ на беларуском языке), собственную валюту (литовский талер чеканился вплоть до 1794 года) и т. д. Это и есть то, что Ластовский именовал «культурной работой этноса беларусов» на протяжении столетий.


Когда сегодня говорят о беларусах, надо прежде всего уяснить, о чем вообще идет речь. Термин «беларусы» появился только потому, что царская администрация переименовала «литвинов» в «белоруссцев». А после подавления восстания 1863–64 гг. генерал-губернатор М. Н. Муравьев запретил и термин «Белоруссия», придуманный идеологами царизма, вместо него он ввел термин «Северо-Западный край России». Что ж, название даже такой страны как Польша царизм с конца 80-х годов XIX века пытался заменить термином «Привислинский край»!

Иначе говоря, термины «Белоруссия» и «белорусы» придумали царские чиновники. Народ таких терминов не знал до конца XIX века. Впрочем, согласно опросам этнографов, даже в начале 1950-х годов сельские жители Минской области БССР именовали себя «ліцьвінамі» («литвинами») или «тутэйшымі» («здешними»).

После подавления восстания 1831 года российские власти проводили целенаправленную русификаторскую политику в отношении беларуского народа, посмевшего восстать вместе с поляками. Была уничтожена униатская церковь в Беларуси, запрещено богослужение и книгоиздание на беларуском языке, упразднен Статут ВКЛ (свод законов), действовавший, кстати, только в Беларуси, но не в старостве Жемойтском — нынешней республике Летува, было запрещено употребление термина «Литва»[3].

Ретроспективно, желая как-то обосновать переименование царскими чиновниками литвинов в беларусов, авторы статьи в энциклопедии «Беларусь» заявляют, что «в XVI–XVII веках в Москве так называли (Белой Русью) территории Витебщины, Могилевщины и Смоленщины. Существуют различные объяснения их этимологии»…

Не надо фантазировать. Это в Золотой Орде четыре стороны света связывали с черным, красным, синим и белым цветами, причем Востоку соответствовал синий, а Западу — белый. В частности, в Орде «Белой Ордой» именовали Московию, а она, пребывая три века в составе Орды в качестве одного из улусов, впитав её традиции, стала именовать своих соседей по цветам сторон света Белой, Черной и Красной Русью.

Однако эти названия чисто внешние — ярлыки. В ВКЛ были два главных этноса: литвины (беларусы) и русины (украинцы). Жители Галиции или Волыни никогда не именовали себя «руссами», а тем более «червоными» (красными), испокон веков они русины (ныне около 5 миллионов человек). Народа «чернорусов» тоже никогда не было, упоминания о «Черной Руси» относятся к сфере мифологии.

Да, в некоторых документах Московского государства можно встретить термин «белорусцы» в отношении жителей Брянска, Витебска, Курска, Могилева, Полоцка, Смоленска. Но сами жители этих земель себя так не называли, и не именовали свои земли «Белой Русью». Например, знаменитый беларуский просветитель Франциск Скорина в 1504 году был записан в документах Краковского университета как «Франциск Лукич з Полацка», т. е. он считал себя полочанином, а в 1506 году в актах того же университета, при получении степени бакалавра, его записали как «литвина» («Litphanus»). В 1512 году в актовых записях Падуанского университета Скорина назван «русином».

Термин «беларус» не встречается ни у Скорины, ни у других просветителей нашей нации, ни у нашего шляхетства (дворянства). Историки не знают ни одного князя или хотя бы шляхтича, именовавшегося «беларуским». В Статутах ВКЛ упоминаются литвины, русины, жемойты, аукштайты, евреи, цыгане и татары. Нет ни слова о «беларусах».

В Российской империи «самодержец всея Руси» тоже не титуловался «князь белорусский». Так, царь Николай II использовал титулы «князь Витебский», «князь Самогитский (то есть Жемойтский, в отношении нынешней Летувы) и «Великий князь Литовский» — в отношении нынешней территории Центральной и Западной Беларуси плюс Вильня[4]. Герб ВКЛ «Погоня» российские специалисты геральдики относили именно к этой территории, тогда как к городам Жемойтии (Летувы) — «Колонны» (Калюмны).


Абсурдны представления о Беларуси и беларусах, излагаемые, например, известным в России историком Роем Медведевым на страницах популярного журнала:

«Судьба белорусского языка сложилась менее удачно, ибо белорусам как народу не удалось ни в Средние века, ни в Новое время создать независимое национальное государство… Тормозом к развитию языка стадо и то, что в Белоруссии не возникло своей аристократии, своих законов, своей армии»[5].

Это наглая беспардонная ложь самоуверенного москвича, пусть он хоть трижды историк. Была у беларусов своя аристократия (почти все канцлеры и гетманы ВКЛ — беларусы), была своя конституция (одна из самых первых в Европе!), зафиксированная в Статуте ВКЛ, написанном на беларуском языке, была своя армия — войско ВКЛ. Было и свое независимое национальное государство — Великое княжество Литовское (ВКЛ).

В энциклопедии «Беларусь» сказано:

«Нация — высшая ступень самоорганизации этноса, закономерный итог развития консолидирующих процессов. Проявляется в придании языку государственного статуса, создании профессиональной художественной культуры, средств массовой информации, выработке общеэтнического (национального) самосознания, его широком распространении и освоении…

Процессы консолидации беларуской народности в беларускую нацию начались в XVI — начале XVII века, активизировались в XIX веке и достигли наивысшего подъема в 1910–20 годах» (с. 529).

Следовательно, когда речь идет о беларусах и русских, подразумеваются РАЗНЫЕ НАЦИИ. При таком подходе неуместна сама идея «слияния народов» под предлогом какой-то «этнической общности». Нации не могут слиться друг с другом, ибо по своей сути не способны к этому.



Беларуская нация образовалась путем слияния этносов славян с этносами западных балтов. Но и во времена Российской империи, и во времена СССР, правящим режимам этих государств не нужны были выводы научных исследований о том, что беларусы (литвины) появились в результате смешения племен ятвягов (их центром был Драгичин, в нынешней Польше),дайнова (центр в Лиде), мазуров (центр — Варшава), лютвы или литвы (центр — Новогрудок) и пруссов (центр — Королевец, или Кёнигсберг).

Оставляю в стороне рассказ об основании Новогрудка (Новогородка) выходцами из полабского Старгорода (ныне Ольденбург) — древнейшего славянского города, известного с V века нашей эры, но захваченного немцами в XII веке. Скажу лишь, что содержание огромного периода истории славян и балтов заключалось в том, что народы Полабской Руси и Поморья, спасаясь от немецкой экспансии, уходили всё дальше и дальше на восток.

Летописи свидетельствуют, что «славянские элементы» появились на территории Литвы (будущей Беларуси) благодаря миграции славян из Полабской Руси и Поморья (ободритов, лютичей-лютвинов, русинов острова Русин (Рюген) и Старгорода (Ольденбурга), лужичан Лужицкой Сербии, поморских пруссов, а также мазуров). Тогдашние этносы Западной и Центральной Беларуси (ятвяги, дайнова, лютва) не только дали им всем место, но и смешались с ними. В результате этого смешения возникло Великое княжество Литовское.

Мигрировавшие народы Центральной Европы принесли сюда свои фамилии на «ич», отсутствующие в языках современных поляков, украинцев и русских. Отмечу попутно, что писатель Юрий Брезан, лужицкий серб, лауреат двух Государственных премий ГДР, в книге «Избранное» (Москва, 1987 г.) своих персонажей лужичан называет «беларускими» именами Якуб, Михась, Ян, Ганна и т. д. Но «беларуские» ли это имена и фамилии? Скорее, они «собственность» лужичан.

Более чем вероятно, что литвинский (беларуский) язык и этнос возникли в процессе взаимодействия языков и этносов полабско-поморских славян и балтов. Древние культурные истоки беларусов надо искать у лужицких сербов. Серьезных исследований в этом направлении не было, хотя именно тут очевидна полная идентичность и совпадение в деталях, а не просто нечто этнически «похожее».

Обращаю внимание читателей на указанную проблему по той причине, что в России существует принципиально иная, ничем не обоснованная версия этнокультурного происхождения беларусов: мол, беларусы — это восточные славяне, которые изначально проживали на территории Днепра (и оттуда же якобы «вышли» русские).

Именно такая концепция позволяла идеологам царизма изображать беларусов как «младший» и «изначально родственный» русским этнос, а его фактическую несхожесть с русским народом они объявляли результатом «полонизации». На самом же деле беларусы в своем этническом содержании похожи не столько на поляков, сколько на лужицких сербов, на других славян и балтов Полабья и Поморья.

2. Разное происхождение: генетика и антропология

Главная проблема для русских идеологов состоит в том, что они — вопреки научным данным — отождествляют себя со «славянами». Это заблуждение вбито в их головы с раннего детства благодаря псевдоисторическим рассказам о том, «как жили наши далекие предки». Например, в совершенно фантастическом мультике о каком-то Ратиборе, якобы жившем в VI веке, голос за кадром вещает, что «наши предки тогда назывались россичами или русичами»[6].

Так вот, «россичи» — это термин XIX века, а вместо слова «русич» (тоже термин XIX века) в средние века бытовал термин «русины». Так себя именовали украинцы (и жители юго-восточных районов Беларуси), тогда как предки нынешних россиян даже во времена царя Петра I называли себя московитами. Что же касается VI века, то славян в то время на территории нынешней России вообще не было.

Историческая наука давно установила, что коренное население Московии — финские племена — закончило процесс своей славянизации к XVI–XVII векам, а население Поволжья — лишь к концу XIX — началу XX веков. То есть там, где, согласно современным российским мифам, уже в VI веке «жили славяне».

Где же следы их пребывания? Все исторические топонимы Московии — не славянские, а финские: Москва, Калуга, Муром, Рязань (Эрзя), Суздаль, Тула и т. д. Но эти финские топонимы большинство россиян по незнанию истории считают «славянскими». И точно так же (как «славянские») они воспринимают тысячи татарских фамилий типа Карамзина, Кутузова, Сумбулова или Сумарокова (прозвища татарских мурз, перешедших на службу Москве).

А действительно славянскую фамилию Скорина считают «нерусской» и «неславянской». Например, известный в России историк и публицист Мурад Аджи пишет, что «эта фамилия чужда и инородна русскому уху». Оно и понятно: поскольку Аджи себя — чистокровного тюрка — записал в «исконно русского», такому «русскому» действительно чужда старославянская лексика. Он и ему подобные знать не знают, что фамилия Скорина происходит от слова «скорняк» (мастер выделки кож), и что эта фамилия была в старину одной из распространенных среди славян.

Зато «исконно русским и славянским» стали считать в современной России финский «окающий» акцент: им наделяют в фильмах героев «Древней Руси», его эксплуатируют популярные комики — «русские бабки». Никого не смущает тот факт, что ближайшие родственники русских — финны Финляндии — точно так окают, когда говорят по-русски или по-немецки.

Такое же смешение понятий произошло в вопросе антропологической идентичности. Поскольку финны внешне похожи на индоевропейцев, нетрудно прийти к выводу, что именно так должны выглядеть славяне. Вот характерный пример: в повести «Кто стреляет последним» (1976 г.) российский писатель Николай Наумов пишет, как некий гауптман Отто, рассматривая пленного снайпера, родом из Рязани (то есть, из этноса эрзя), констатирует: «типичный славянин — круглое лицо, короткий широкий нос». Но это описание финна, а не славянина. Среди беларусов и поляков таких лиц нет.

Российские археологи нашли массу вещественных доказательств того, что до ІХ века на территории современной России вообще не было славян. Важнейшую роль в этом открытии сыграли раскопки в Новгороде, которые ведутся уже нескольких десятилетий. Было установлено (специально подчеркиваю — достоверно установлено учеными), что славяне, древнерусский язык и Рюрик появились в Новгороде одновременно! Более того, сам Новгород основали в середине IX века именно эти славяне-колонисты из Полабской Руси (т. е., с территории нынешней Германии).

Никаких «исконных» славян до Рюрика не было. Этот факт вызвал шок, хотя подозрения на сей счет существовали и раньше. Так, Л. B. Алексеев в книге «Полоцкая земля» ещё в 1966 году писал:

«Современные данные археологии и топонимики показывают, что в эпоху раннего железа Восточную Европу населяло три крупных группы племен.

Первая, ираноязычная, занимала Крымский полуостров, Кубань, Нижний Дон, Нижний Днепр и доходила на севере до водораздела Сейма, Десны и Оки…

Вторая, финноязычная группа, охватывала всё Верхнее Поволжье, бассейн Средней и Нижней Оки, на западе доходила до озера Эзель и оставила так называемую Дьяковскую культуру.

Tpeтья, балтоязычная, охватывала всё Верхнее Поднепровье (включая Киев, правобережье Сейма, верхнюю Оку) и уходила на запад в Прибалтику».

Обратите внимание: иранцы, финны и балты. Никаких славян!

«Топонимика это полностью подтверждает», — констатирует российский историк Алексей Бычков в книге «Киевская Русь: Страна, которой никогда не было?» (2005 г.).


Если бы в эти земли не пришли с запада славяне, здесь неизбежно возникли бы ТРИ ЭТНИЧЕСКИ РАЗНЫХ государства: страна балтов (нынешние земли Беларуси и Летувы), страна финнов (нынешние земли северной и центральной России), страна сарматов — нынешние земли Украины и юга России. Но в тот период, когда полабские славяне колонизировали эти земли, местный этнический (туземный) фактор мало что значил на фоне колонистов, ибо последние были несопоставимо более цивилизованны и значительно сильнее в военном отношении, чем туземцы.

Однако по мере развития национального самосознания туземных масс, в какой-то мере подвергшихся процессу славянизации, на первое место вышло именно дославянское содержание — как этнический стержень. В итоге возникли три разных государства — Литва (Беларусь) на основе этнических балтов, Московия (Россия) на основе этнических финнов и Галиция (Украина) на основе сармато-иранцев. (А. А. Бычков уточняет: украинцы этнически — это сарматские племена, аланы или ясы, говорившие на языках иранской группы, на древнеосетинском диалекте.)

Династия Рюриковичей, говоря современным языком, это династия королей славянских оккупантов — народа ободритов. Резиденция этой династии находилась в ободритском городе Любек. По мнению автора, основанному на исследованиях ряда ученых (в частности, российского академика В. Л. Янина), именно Любек — родина Рюрика, а сам Рюрик — князь ободритов. Раскопки в районе Новгорода открыли древнейшие поселения, останки жителей которых антропологически идентичны останкам ободритов в Полабье. Значит, это были колонии ободритов. Они и есть те дружинники Рюрика, которые создавали в этих местах «Русь».

Поэтому неправы официальные российские историки, упорно твердящие — вопреки фактам, что там, откуда Рюрик уехал, не было никакой Руси, а Русь была только там, куда Рюрик приехал. На самом деле и на его родине Русь продолжала существовать. Но российские историки её в упор не видят, потому что «не могут поступиться принципами».

Российский историк М. И. Артамонов спрашивает:

«Каким образом славяне одновременно появляются на громадной территории и притом без каких-либо признаков массового переселения в эти территории нового для них народа?»

А. А. Бычков отвечает в книге «Московия: Легенды и мифы» (2005 г.):

«А и не было никакого массового переселения. Местные племена просто постепенно перешли на язык «администрации» и торговцев, ибо начальники (князья и дружинники) были чужаками, выходцами из Центральной Европы и Южной Прибалтики, их разговорным «койне» стал славянский… Исконное население Московской земли — финноязычное племя меря и балтоязычное племя голядь (галинды)».

Позже славянизированные московиты славянизировали своих соседей на востоке и юге — другие финские и тюркские народы. Процесс славянизации сам себя воспроизводил.


Кем же являются нынешние русские в этническом аспекте? Вот что пишут об этом журналисты Д. Лане и С. Петухов[7] в статье «Лицо русской национальности»:

«Российские ученые завершили и готовят к публикации первое масштабное исследование генофонда русского народа. Обнародование результатов может иметь непредсказуемые последствия для России и мирового порядка».

В 2000 году Российский фонд фундаментальных исследований выделил грант ученым из лаборатории популяционной генетики человека Медикогенетического центра Российской академии медицинских наук. Ученые ряд лет изучали генофонд русского народа.

Журнал «Власть» привел некоторые данные этого исследования. Самая большая сенсация заключается в том, что русские — вовсе не «восточные славяне», а финны. По Y-хромосоме генетическое расстояние между современными русскими и финнами Финляндии составляет 30 условных единиц (близкое родство). А генетическое расстояние между русским человеком и финно-угорскими народностями (марийцами, вепсами, мордвой и пр.), проживающими на территории Российской Федерации, равно всего лишь 2–3 единицам. Проще говоря, они ГЕНЕТИЧЕСКИ ИДЕНТИЧНЫ.

Результаты анализа митохондриальной ДНК показали, что ещё одна близкая родня русским, кроме финнов Финляндии, это татары. Русские от татар находятся на том же генетическом расстоянии в 30 условных единиц, которые отделяют их от финнов.

Напротив, анализ генофонда беларусов показал, что они генетически очень далеки от русских, но фактически идентичны северовосточным полякам — то есть мазурам Мазовья. Таким образом, данные генетики (которая, в отличие от истории — точная наука) утверждают: беларусы — это славянизированные западные балты, а русские — это славянизированные финны.

Руководитель исследования, доктор медицинских наук Е. В. Балановская отметила:

«Пришлось рассмотреть данные многих систем — антропологии (соматологии, дерматоглифики, одонтологии), классической генетики (группы крови, белки крови), тысяч фамилий, данные по разным системам ДНК-маркеров (аутосомных, Y-хромосомы, митохондриальной ДНК).

…Мы собрали воедино два огромных массива информации о русском народе, накопленные за многие десятилетия антропологией и генетикой. Мы провели два новых исследования — ДНК и фамилий. И придумали способ, как сравнить эти четыре столь разных системы признаков — антропологии, классической генетики, молекулярной генетики, фамилий. Мы строили компьютерные геногеографические карты для каждого признака.

Например, для антропологии — карту роста бороды; для классической генетики — карты встречаемости генов групп крови; для молекулярной генетики — карту гена устойчивости к СПИДу; для фамилий — карту встречаемости Ивановых во всех частях русского ареала. Четыре столь разных системы, и в каждой — много признаков. Для каждого создана карта. А затем получили «обобщенные» карты для каждой системы признаков. И после этого впервые могли сравнить все данные о русском генофонде…

Наше «открытие» в том, что совершенно разные науки и признаки — антропология, генетика, фамилии — полностью согласны друг с другом и, дополняя друг друга, рисуют общий портрет русского генофонда. Причем русский генофонд здесь, к счастью, не одинок. Ещё до изучения русского генофонда мы сделали аналогичный набросок портрета генофонда народов Восточной Европы, включая в него и народы «ближнего зарубежья» (от Черного моря до Балтики), и Кавказа, и Приуралья. И обнаружили вновь единогласие свидетелей! Хотя портрет генофонда народов Восточной Европы оказался совершенно иным — волны генофонда следовали в Восточной Европе не по оси «север — юг», как в русском генофонде, а по оси «запад — восток».

Поэтому и для русского генофонда — занимающего огромную часть Восточной Европы — мы ожидали увидеть всё ту же восточноевропейскую закономерность. Но нет! Русский генофонд обнаружил свое собственное строение, связанное с его собственной историей. Однако все генофонды в равной степени важны и интересны».

Результаты указанного исследования шокировали в России очень многих. Чтобы успокоить возмущенных несогласных сограждан (главным образом публицистов и некоторых историков), Е. В. Балановская разъясняет, что не надо верить мифам. Следует вспомнить, что раньше эти территории действительно были исконно финскими:

«Термин «исконный» русский ареал мы всегда берем в кавычки, помня, что история дославянского населения на этой территории НА ПОРЯДОК дольше славянского. Генетическая память пронизывает все слои генофонда, все напластования, пришедшие от разных обитателей Восточной Европы. Поэтому, анализируя «исконный» ареал, мы никогда не говорим об «исконно» русском генофонде, об «исконно» русских генах. Авторы считают, что их просто нет.

Есть генофонд, раскинувшийся в этом ареале и вобравший в себя (как и все другие генофонды) гены многих популяций, оставивших в ходе многих тысячелетий свой генетический след. И любая привязка гена к народу неверна — это разные системы координат. Принадлежность к народу определяется самосознанием человека. Генофонд определяется концентрацией генов в исторически определенном ареале. Поэтому, говоря «русский генофонд», мы имеем в виду все гены, собранные ходом истории в «исконном» русском ареале и запечатленные в нем».

Итак, концепция о «едином происхождении восточных славян» (русских, украинцев, беларусов) — ныне уже разоблаченный миф. Никаких «восточных славян» нет. Генетически и антропологически русские — это финны (усвоившие язык славянского типа, принявшие православие). На картах, составленных генетиками, влияние русского генофонда ещё ощутимо в Витебской и Могилевской областях, но далее в Центральной и Западной Беларуси (исторической Литве) его уже нет, генетически там ближайший сосед — польская Мазовия (Мазова).

Всё это навсегда поставило точку в придуманной царизмом лжи о «едином происхождении беларусов и русских». Генетически и антропологически — это два разных этноса, более того — это разные этнические группы, ибо беларусы — индоевропейцы, а русские — нет[8].


Как признается Е. В. Балановская, более всего российских ученых удивила устойчивость генофонда: они ожидали увидеть в Центральной России смешение местных финнов с тюрками и славянами. Однако весомого влияния ни славян, ни тюрков не обнаружили.



На мой взгляд, в этом нет ничего странного. При соотношении населения в пропорции местный этнос — 80–85 %, мигранты («пришлые») — 15–20 %, всего за 5–7 поколений, благодаря бракам с местным большинством, растворяются в нем, словно сахар в кипятке, теряя не только язык, обычаи, ментальность, но и гены! То есть, они полностью исчезают, у потомков уже не найти даже следов исходных неместных черт. Это точно так же, как у нынешних потомков (6–7-го поколений) полуэфиопа Пушкина никакие исследования не обнаруживают эфиопских генов — они полностью исчезли.

В Центральной России (исторической Московии) эта устойчивость проявила себя в том, что всё сельское население (70–80 % от общей численности вплоть до начала XX века) являлось генетически финским (мокша, мордва, мурома, мещера, эрзя и пр.). Это абсолютное большинство населения растворяло в себе всех пришлых, у которых максимум оставались только боярские (дворянские) и княжеские неместные фамилии.

В Литве (Беларуси) аналогично на протяжении семи последних веков литвины (беларусы) составляли около 80 % населения, поэтому за несколько поколений этнически и генетически «переваривали» всех мигрантов, кроме евреев, которые вплоть до XX столетия упорно избегали смешанных браков, сохраняли свой язык и религию.

Типичный пример: русская семья с двумя детьми школьного возраста приехала в 1950 году в Беларусь. В 1960-е годы эти дети с вероятностью 80 % заключили брак с беларусами, а дети детей (полурусские-полубеларусы) с вероятностью 80 % позже тоже заключили брак с беларусами, дав потомство, которое уже на три четверти является этнически беларуским. Так за несколько поколений приезжие полностью растворяются в этносе беларусов.

Российских ученых удивила устойчивость исконных этносов, но, как видим, ничего удивительного в ней нет. Эта устойчивость доказывает лишь то, что Беларусь (историческая Литва) и Центральная Россия (историческая Московия) на протяжении многих веков являлись, образно говоря, МАШИНАМИ по усвоению мигрантов в свои этносы, сохраняющие изначальное генетическое и антропологическое содержание: славяно-балтское в Беларуси, финское в Центральной России[9].

Называть «схожими до степени братства» абсолютно разные по содержанию МАШИНЫ воспроизводства генофонда просто нелепо. У беларусов — генофонд и антропология сплава западных балтов и славян, у русских — генофонд и антропология сплава финнов и тюрок.


Дополняют картину современные исследования беларуских ученых, изучавших антропологию и генетику беларусов. В 2005 году, одновременно с завершением работы российских ученых по изучению русского генофонда, в Беларуси были опубликованы результаты аналогичного исследования. Это книга А. И. Микулича «Беларусы в генетическом пространстве: Антропология этноса». Вот отрывки из рецензии Дмитрия Санько на нее (в переводе В. Деружинского):

«Монография подводит итоги более чем 30-летним экспедиционным исследованиям, проведенным известным антропогенетиком Алексеем Микуличем в Республике Беларусь и на смежных территориях стран-соседей — Российской Федерации, Республики Летува, Украины. Объектом их было, прежде всего, сельское население как носитель наиболее характерных генетических и конституционных особенностей популяций. Изучением было охвачено около 120 избранных групп. Они формировались из тех представителей, которые имеют предков местного происхождения до 4–5 колена.

Исследование генофонда коренных местных популяций показало целостность беларуского этноса, его гомеостаз (устойчивость — В. Д.) во времени и пространстве, а также очевидность геногеографического компонента в этнической истории.

На карте генетической отдаленности от средних беларуских частот генов в населении Восточной Европы, созданной на основе значений ДНК-маркеров, ясно видна особенность генофонда беларусов, к которым примыкают коренные жители Псковщины, Новгородчины, Смоленщины, Брянщины, Виленского края и Украинского Полесья. Компактный ареал беларуского генофонда на этой карте в общих чертах соответствует сфере расселения беларусов в исторической ретроспективе…

Известно, что «европеизация» российского населения остановилась под татаро-монгольским нашествием. Изучение генофонда беларусов практически не показало присутствия в нем примет монгольской расы. Это подтверждает исторические свидетельства о том, что Беларусь не знала татаро-монгольского ига. Интересно также отметить, что общая тенденция изменчивости в границах беларуского ареала имеет меридиональное направление (Запад — Восток — В. Д.), в то время как для российского ареала её направление перпендикулярно — широтное (Север — Юг — В. Д.).

Каждый из трех восточнославянских этносов, согласно антропологическим данным, по своему уникален. Они формировались в разном географическом пространстве, на особых субстратных праосновах. Помещенная в книге графическая интерпретация обобщенных характеристик генофондов позволяет наглядно увидеть степень схожести и различия.

«Этнические облака» беларусов и украинцев довольно компактны и частично перекрываются. Российское же «облако» размытое, только незначительная его доля перекрывается с первыми двумя. В то время как украинское «этническое облако» вообще не граничит с финно-угорскими, а беларуское лишь касается их — центр «этнического облака» российских популяций находится в одном кластере с финно-угорскими, а не славянскими этносами.

Алексей Микулич аргументировано опровергает суждения московских коллег о том, что ядро российского генофонда исстари находится на северо-западе российского этнического ареала (Псковщина, Новгородчина) с привлечением части земель, которые сегодня находятся в составе Республики Беларусь. Он отмечает, что к беларусам Придвинья генетически весьма близки коренные жители Псковской и Новгородской, как и Смоленской областей (этому факту есть историческое объяснение — это этнически территория кривичей). Но это вовсе не повод исключать их из беларуского этнического ареала.

Сопоставление данных генной географии с материалами археологов дает очень интересные результаты. Географическая структура современного беларуского генофонда во многом соответствует древним археологическим культурам… Это важный аргумент в пользу генетической непрерывности поколений. Анализ антропогенетического и генодемографического материала приводит автора к выводам о глубокой древности беларуского этноса. Современная картина беларуского генофонда сформировалась как путем долговременного приспособления в результате естественного отбора, так и в процессе этнической консолидации.

Пользуясь «генетическим календарем», автор установил, что популяции коренных жителей Беларуси ведут свою родословную непрерывно не менее 130–140 поколений, то есть, самое позднее с середины 2-го тысячелетия до нашей эры. По мнению автора, происхождение, особенности языка, материальной и духовной культуры, существование в течение многих веков своего государства — Великого княжества Литовского, перевес эмиграционных процессов над иммиграционными — содействовали консолидации и формированию этнического содержания беларусов».

Исследование интереснейшее. Но книга издана на беларуском языке, а его русские не понимают, несмотря на постоянные заявления о том, что «русский и беларуский языки — по сути один и тот же самый язык».

В этом плане весьма показателен конфуз, о котором недавно (летом 2007 года) сообщил телеканал НТВ. Некий беларус, представший перед судом в России, потребовал, чтобы процесс шел на его родном языке. Поскольку таково законное право подсудимого, суд стал срочно искать переводчика с беларуского языка. Обыскали всю Москву — ни одного не нашли! Факт сам по себе странный — вроде бы Россия и Беларусь создали союзное государство, но среди представителей российской судебной власти никто не знает языка союзника. Попытка же вести процесс на русском языке ничего не дала: судьи абсолютно не понимали то, что говорил на беларуском языке подсудимый. Они воспринимали его как тарабарщину, а не «практически один и тот же язык».

Приведу житейский пример для тех, кто не поверил. Неподалеку от моего дома стоит щит с рекламой беларуского пива «Сябар». На нем изображены три бутылки пива, надпись гласит: «Вартасць сяброўства — трымацца разам»[10]. Интересно, способен ли хоть кто-то из россиян понять смысл этой чисто славянской фразы?

3. Разные языки

Почему же русским людям кажется непонятным «почти идентичный» язык беларусов? Почему в России с пренебрежением относятся к славянскому украинскому языку, почему его не желает учить русская часть населения Восточной Украины, почему они протестуют против самого статуса украинского языка как государственного? Хотя это язык Киева, Матери городов Русских и Крестителя Руси. Откуда столь странный сепаратизм россиян, считающих себя «истинными славянами»? Ответы на эти вопросы кроются в истории становления языка титульной нации России, который лишь с огромной натяжкой можно называть «русским», а тем более — «славянским».

Ещё раз напомню, что Россия — неславянская страна. К территориям, где жили древние околославянские народности, можно отнести лишь Смоленскую, Брянскую и Курскую области — земли древних кривичей (балтского племени, славянизированного западными славянами). Но они не имели никакого отношения к Московии и были завоеваны ею достаточно поздно. В остальных землях жили финские племена (народы) — весь, вятичи, меря, мещера, мокша, мордва, мурома, нарова, пермь, печора, чудь…

Северную часть этой территории завоевали славяне-ободриты, приплывшие во главе со своим князем Рюриком с Лабы (Эльбы) примерно в 859 году, однако число этих колонистов, построивших Новгород, Ладогу, Орешек, Копорье, Старую Русу и другие укрепленные поселения, было невелико. В редких городках-крепостях, основанных ободритами, жили колониальные правители, священники и купцы, да немногочисленные дружины[11]. А 95 % населения края было неславянским, подчинившимся оккупантам.

Языком общения между ними служил общеславянский «койне» — упрощенный вариант языка, специально предназначенный для общения между народами с разными диалектами[12]. Постепенно, за несколько веков, местное туземное население переняло этот койне. В Новгородской земле, как пишет академик Валентин Янин, данный процесс занял минимум 250 лет — судя по языку берестяных грамот, который из саамского (финского) становился постепенно славянским, сначала — аналитическим (с вынесенными за слово флексиями) и только затем нормальным синтетическим.

Киевский монах Нестор в «Повести временных лет» (около 1113 года) писал, что саамы Ладоги постепенно выучили язык Рюриковичей и стали после этого называться «словенами» — то есть, понимающими слово, в противоположность «немцам» (немым) — то есть, языка не понимающим (отмечу попутно, что термин «славяне» не имеет никакого отношения к термину «словене», так как происходит от изначального «склавены»).

После ладожских саамов стали перенимать славянский «койне» северные финские народы — мурома, весь (вепсы), чудь, но у них этот процесс занял гораздо больше времени, а у южных финнов Владимиро-Суздальской земли принятие славянского койне затянулось до петровских времен. Кое-где сохранились и туземные языки, например, говор эрзя Рязани и говор вятичей.

Характерное «оканье» населения Центральной России сегодня русские «ура-патриоты» ошибочно считают «старославянским», хотя это чисто финская диалектная особенность, отражающая незавершенность процесса славянизации края.

В эпоху Золотой Орды Владимиро-Суздальские земли («сердце» будущей Московии) на три века ушли к этнически родственным народам угро-финнов, которых собрали под свою власть ордынские цари. В тот период на язык региона оказал огромное влияние тюркский язык (как часть вообще огромного влияния Азии).

Весьма показательны в этом плане записки тверского купца Афанасия Никитина (конец XV века) о «хождении за три моря». В них автор запросто переходит со славяно-финского койне Московии на тюркский язык, не видя особой разницы между ними. В своем «хождении», буквально на каждой странице, Никитин то разражается длинной тирадой на тюркском, то непринужденно вплетает короткие тюркские фразы между русских. Вот типичный пример:

«В Индейской земле купцы останавливаются на подворьях, еду для них варят хозяйки. Они и постель гостям стелют, и спят с ними, сикиш илересен ду шитель бсресин, сикиш илимесь ёкъжитель берсен достур аврал чекгур, а сикиш муфут».

В этом фрагменте Никитин привел на тюркском языке некоторые деликатные подробности: «хочешь с хозяйкой иметь близкую связь — даешь два шителя, не хочешь — даешь один шитель».

Свои записки он закончил весьма характерной благодарственной молитвой: «Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного и Иисуса Духа Божия. Аллах велик»… В подлиннике дословно сказано: «Бисмилля Рахман Рахим. Иса Рух Уалло. Аллах акбар. Аллах керим»[13].

В средневековой Московии существовали одновременно несколько языков.

Во-первых, общеславянский «койне» — язык княжеско-боярской знати и чиновников (дьяков).

Во-вторых, староболгарский язык — язык христианских текстов.

В-третьих, народные языки туземцев (финские).

В-четвертых, тюркские языки — средство «межнационального общения» и язык исламского компонента религии.

Вся эта смесь и послужила основой для нынешнего русского языка, совпадающего своей базовой лексикой[14] с другими славянскими языками не более чем на 30–35 %. Напротив, базовая лексика славянских языков, в том числе беларуского и украинского, совпадает между собой на 70–80 %.


Сегодня российские лингвисты в своем большинстве сводят истоки современного русского языка только к двум составляющим: к народному языку России (как уже сказано, отнюдь не славянскому, а славяно-финскому койне, с большим тюркским влиянием) и древнему болгарскому (он же «церковно-славянский»).

В качестве третьего языка можно указать современный литературный русский язык, — искусственное кабинетное изобретение, своего рода «эсперанто» на основе двух указанных выше источников (на этом «эсперанто» написана данная статья, а вы её читаете).

Почему нынешний русский язык больше похож на болгарский язык, чем на беларуский и украинский? (Хотя в одну языковую группу с русским относят почему-то именно их, а не болгарский и не сербский.) Это кажется странным, ведь Россия не граничит с Болгарией, но соседка с Беларусью и Украиной, в чьих исконных языках нет болгарского влияния, а если его иногда находят сегодня, то оно привнесено в более поздние времена русскими завоевателями.

В том-то и дело, что в Московии коренных славян никогда не было (кроме немногочисленных выходцев из Киевской земли в XII–XІV веках). Поэтому усвоение туземцами Московии славянского языка шло через религию, которая опиралась на болгарские тексты. Туземцы Владимира, Суздаля, Москвы, Костромы, Тулы, Рязани, Мурома, Вятки и прочих финских земель усваивали славянский язык через болгарский язык церковных книг. Именно потому небольшое славянское содержание «базы» русского языка (около 30–35 % лексики) является общим болгарскому языку.

В Беларуси и Украине ситуация была иной: здесь местное население (балто-славянское в Беларуси, сармато-славянское в Украине) само выработало свои славянские говоры, которые не позволили внедряться болгарской лексике из православных книг.

Есть три факта, которые прячут все российские лингвисты, хотя шила в мешке всё равно не утаить. Они таковы:

1) до начала XVIII века язык Московии никто в Европе не называл русским, а только московским, или московитским;

2) русским языком до той поры называли украинский язык:

3) московитский язык до XVIII века европейские лингвисты (в том числе из славянских стран) относили к финским говорам.

Конечно, сегодня всё уже не так: власти Российской империи оказали огромное влияние на лингвистическую науку, поставив ей задачу придания московскому языку «славянского статуса». Реформа московского языка, осуществленная в XVIII веке Ф. Прокоповичем, М. В. Ломоносовым и А. П. Сумароковым ставила целью именно усиление его слабых славянских черт. Однако даже через сто с лишним лет после Ломоносова, умершего в 1765 году, известный польский славист Ежи Лешинский заявлял:

«Прусский язык имеет намного больше оснований считаться славянским, чем великорусский, у которого с польским языком и другими славянскими гораздо меньше общего, чем даже у западно-балтского прусского языка».

Напомню, что наименование государства «Россия» официально ввел только Петр I между 1713 и 1721 годами — вместо прежнего названия «Московия». Царь-реформатор не только насильно брил бороды князьям и боярам, не только запретил женщинам закрывать лицо платком (чадрой) на азиатский манер и ликвидировал гаремы (терема), но и в поездках по Европе добивался от картографов, чтобы на картах его владение отныне называли Россией. Заодно он просил, убедительно подкрепляя просьбы деньгами, перенести на картах границу Европы от восточных рубежей Литвы до Урала и нижнего течения Волги.

Раньше все создатели славянских грамматик четко разграничивали русский язык (украинский) и московский, не причисляя московский язык к семье славянских языков, ибо он был скуден на славянскую лексику. Как пишет российский лингвист И. С. Улуханов в работе «Разговорная речь Древней Руси» (см. журнал «Русская речь», 1972, № 5), набор славянизмов в живом языке народа Московии расширялся очень медленно. Записи устной речи московитов, произведенные иностранцами в XVI–XVIІ веках, включают только некоторые славянизмы на фоне основной массы местной финской и тюркской лексики.

Так, в «Парижском словаре московитов» (1586 год) во ВСЕМ СЛОВАРЕ языка московитов имеются, как отмечает Улуханов, лишь два славянских слова — «владыка» и «злат»! В дневнике-словаре англичанина Ричарда Джемса (1618–19 гг.) есть 16 славянских слов («благо», «блажить», «бранить», «воскресенье», «воскреснуть», «враг», «время», «ладья», «немощь», «пещера», «помощь», «праздникъ», «прапоръ», «разробление», «сладкий», «храмъ»). В книге «Грамматика языка московитов» немца В. Лудольфа (1696 год) — их уже 41 (причем некоторые с типично финским «оканьем» в приставках, типа «розсуждать»). Вся прочая устная лексика московитов в этих трех разговорниках — финская и тюркская!

Так что у лингвистов XVI–XVII веков действительно не было оснований считать этот язык «славянским языком», ведь именно устная речь народа является в данном случае критерием. Разговорный язык жителей Московии потому и не считался славянским, что крестьяне, составлявшие абсолютное большинство населения, говорили на своих финских наречиях.

Вот характерный пример: русского языка не знал мордвин Иван Богдашков по прозвищу «Сусанин» из Костромского уезда, а его родня, подавая в 1619 году челобитную Ксении Ивановне, матери царя Михаила Романова, платила толмачу за перевод с финского костромского наречия на «государев» язык (т. е. на славянский «койне» знати). Забавно, что сегодня мордовская Кострома считается в России как бы «эталоном русскости» (даже рок-группа есть, поющая старинные мордовские песни, переведенные на русский язык, с типично финским завыванием женщин, выдаваемым за «славянское»). Но всего два столетия назад никто в Костромском крае по-русски не говорил.

Тот факт, что Московская церковь вещала на староболгарском языке (а дьяки писали на нем грамоты и прочие документы), в этом плане ничего не значит, так как вся Европа тогда в соборах говорила на латыни и вела делопроизводство на латинском языке, хотя ни один народ на этом языке уже давно не говорил. Напомню заодно, что после Люблинской унии 1569 года, когда беларусы создали вместе с поляками конфедеративное государство — Республику (по-польски Речь Посполитую), ВКЛ сохранило своим государственным языком литвинский (то есть, беларуский), а Польша ввела в качестве государственного латинский язык. Но это вовсе не значит, что народный язык поляков — латынь. Точно так же русский язык не был народным в Московии вплоть до того сравнительно недавнего времени, когда российские деревни его наконец выучили.

Вот ещё пример: по сей день во многих деревнях Смоленской, Курской и Брянской областей, входивших когда-то в состав ВКЛ, никто не «окает» на финский манер (как в Рязани или Костроме), а говорят на том же языке, на котором говорят селяне Витебщины и Минщины. Любой лингвист мог бы сделать вывод, что в этих областях живет беларуское население. Но, исполняя политический заказ, российские лингвисты относят их население к тем «окающим» восточным соседям, которые во времена Лудольфа знали всего лишь 41 славянское слово, да и то не во всех деревнях.

Улуханов пишет, что, говоря о существовании у московитов двух языков — славянского (церковного болгарского) и московитского, Лудольф сообщил в «Грамматике языка московитов» следующую подробность:

«Чем более ученым кто-нибудь хочет казаться, тем больше примешивает он славянских выражении к своей речи или в своих писаниях, хотя некоторые и посмеиваются над теми, кто злоупотребляет славянским языком в обычной речи».

Что же это за «славянский язык», если людей смешит употребление славянских слов вместо финских и тюркских? Такого никогда не было в Литве (Беларуси). Наоборот, здесь никто не понял бы того, кто строил фразы, используя вместо славянской лексики финскую или тюркскую.

Проблема такого «двуязычия» из-за отсутствия в России народной славянской основы всегда преследовала создателей литературного русского языка. Сначала он назывался московским, затем российским. Однако после захвата Россией в 1772–1795 годах ВКЛ и Западной Украины пришлось его менять на «великорусское наречие русского языка».

Именно так русский язык фигурировал в 1840-е годы в названии словаря Владимира Даля: «Толковый словарь великорусского наречия русского языка». Даль разделял русский язык на три наречия — беларуское, украинское и российское. Но позже российские лингвисты специально изменили это название на «Толковый словарь живого русского языка», хотя труд под таким названием Даль в типографию никогда не сдавал.

В 1778 году в Москве была напечатана брошюра писателя и лингвиста Федора Григорьевича Карина «Письмо о преобразителях российского языка». Он писал:

«Ужасная разность между нашим языком (повсюду в своей работе он называет его «московским наречием» — В. Д.) и славянским часто пресекает у нас способы изъясняться на нем с того вольностью, которая одна оживляет красноречие и которая приобретается не иным чем, как ежедневным разговором…

Как искусный садовник молодым прививком обновляет старое дерево, очищая засохлые на нем лозы и тернии, при корени его росшие, так великие писатели поступили в преображении нашего языка, который сам по себе был беден, а подделанный к славянскому сделался же безобразен».

«Беден» и «безобразен» — это сильно расходится с будущей его оценкой как «великого и могучего». Оправданием может служить лишь тот факт, что Пушкин ещё не родился и не приступил к совершенствованию молодого языка («эсперанто»), только что созданного экспериментами Прокоповича — Ломоносова — Сумарокова.

Опять-таки, подобной проблемы никогда не знали беларусы, украинцы, поляки, чехи, болгары, сербы и остальные славяне, у которых язык сельских жителей органично становился языком всего народа. Это чисто российская проблема: как сочетать финский язык селян со славянским языком государства.

В итоге российские лингвисты XVIII века разорвали «пуповину» многовековой связи языка Москвы с болгарским языком, который они дружно нашли «чуждым», «вычурным в условиях России», «тормозившим становление литературного российского языка». И, отвергнув болгарский язык, припали к народному языку («московскому наречию»), на 65–70 % процентов состоящему из финской и тюркской лексики. Вот так, отказавшись от следования болгарскому языку, обращавшему её «в славянство», Россия признала своим языком народный язык славянизированных финнов. Местный патриотизм победил славянское единство.

Мелетий Смотрицкий, беларуский и украинский просветитель, автор изданной в 1619 году в Вильне «Граматіки словенскія правильное синтагма», задолго до «революционера» русской лингвистики Ломоносова создал научные основы языка русинов. Как и Лаврентий Зизаний в его «Грамматике словенской» (1596 год), он четко различал болгарский церковный язык и народный язык русинов:

«Словенски переводимъ: Удержи языкъ свой от зла и устнъ своъ же не глати лети. Руски истолковуемъ: Гамуй языкъ свой от злого и уста твои нехай не мовятъ здрады».

Из этой книги четко следует, что русским языком Смотрицкий считал украинский (в то время называвшийся русинским), а вовсе не язык Московии.

«Нехай» (пусть), «мовять» (говорят), «здрады» (ложь) — это беларуско-украинские слова, которые Смотрицкий называет «переводом на русский язык». Данное обстоятельство бросается в глаза. Поэтому автор статьи «Московское издание Грамматики М. Смотрицкого» (в журнале «Русская речь») доктор филологических наук В. В. Анищенко из Гомельского университета назвал язык, на который Смотрицкий ПЕРЕВОДИЛ церковноболгарский язык, «так называемым «русским»». Так называемый Мелетием Смотрицким? Или «так называемый» всеми в начале XVII столетия?

Отчетливо просматривается желание доктора наук не огорчать российских коллег: дескать, то, что беларуский народ называл в старину русским языком, это всего лишь «так называемый «русский язык»». А «не так называемый», «настоящий» — был только в Московии — болгарский по своей грамматике, финско-тюркский по своей лексике. Видимо, Смотрицкий заблуждался в терминах.

Ненаучно перевирать средневековых авторов. Смотрицкий ясно указал, что «русское» — это исконно народное, то, что и сегодня есть в украинском и отчасти в беларуском языках, тогда как московское основано на болгарском.


Ещё одно всеобщее заблуждение: в России все уверены, что пишут и читают на «кириллице», хотя в действительности используется введенный Петром I «гражданский алфавит». Он кириллицей не является, так как создан вовсе не Кириллом и не его сподвижником Мефодием.

Это имперский российский алфавит, который Россия и в царский, и в советский период старалась навязать всем покоренным ею народам, даже тюркам (например, в Азербайджане). Делает это она и сегодня: недавно Государственная Дума запретила Карелии и Татарстану вернуться к латинице, назвав проект «сепаратистскими происками», хотя именно латиница более удачно отражает фонетические особенности языков финнов и татар. Вообще всё это выглядит полным абсурдом: выходит, что Кирилл и Мефодий создали письменность не для болгар и чехов, чтобы те могли читать византийские библии, а для тюрок, исповедующих ислам!

Второе заблуждение состоит в том, что кириллица считается «славянским алфавитом». На самом же деле она — слегка измененный греческий алфавит, а греки — не славяне. К тому же более половины славянских народов читают и пишут именно на латинице, не на кириллице.

Наконец, это алфавит церковнославянских книг, вовсе не московский. Ссылаться на религиозные православные традиции в данной связи нелепо, потому что в средние века католическая церковь по всей Европе использовала латынь вместо национальных языков.

Кстати, если вспоминать исторические традиции, то беларуский алфавит сегодня должен быть именно латинским, а не алфавитом Петра I, так как беларуский литературный язык в течение веков формировался на основе латиницы, и все основатели беларуской литературы писали латиницей.

В Украине литературный язык формировался на основе кириллицы, а вот в Беларуси — на основе латиницы. И в XIX веке и в начале XX столетия беларуская периодика выходила на латинице — «Bielarus», «Bielaruskaja krynica», «Nasza Niwa», другие газеты, альманахи, календари (при этом ряд изданий параллельно печатался кириллицей). Но в СССР беларускую латиницу строжайше запретили как «западничество» и как напоминание о 225 годах пребывания беларусов (литвинов) в составе Речи Посполитой, вместе с поляками, украинцами и словаками.

После распада СССР в 1991 году к латинскому алфавиту вернулись четыре республики — Молдова, Азербайджан, Узбекистан и Туркменистан. Пятой могла бы стать Беларусь, так как её литературный язык формировался именно на латинице[15].

Конечно, такой шаг вызвал бы шквал возмущения в Государственной Думе России: мол, беларусы возвращаются «к польскому алфавиту»! Но какое отношение к Беларуси имеет греческо-русский алфавит? Никакого. А ведь поляки — братья-славяне и соседи навсегда, тогда как с неславянской Грецией Беларусь не граничит и ничего общего с греками беларусы не имеют. Выбор между греческим и латинским алфавитами лишен политического подтекста.

Зато такой подтекст всегда присутствует в демагогических заявлениях российских идеологов и парламентариев, склонных ужасаться «отходу от России» по любому поводу, ибо в их представлениях Москва — «третий Рим», своего рода мистический центр, вокруг которого «обязано» группироваться всё «прогрессивное человечество».

Когда большевики захватили власть в Российской империи, комиссары от просвещения осуществили реформу «великорусского» языка.

Во-первых, его переименовали в просто «русский», дабы удалить имперское» «велико», а заодно превратили великороссов в русских. Между тем, нет в русском языке такого обычая, чтобы название национальности было прилагательным (хотя чего требовать от авторов новшества Троцкого и Свердлова, евреев, слабо разбиравшихся в тонкостях русского языка).

Во-вторых, Троцкий и Свердлов утвердили «новый гражданский алфавит»: отменили букву «ять» и ряд других букв, одобрили изменение грамматических правил.

А в-третьих, мало кто помнит о том, что Лейба Бронштейн (он же Лев Троцкий) настаивал на переводе русского языка на латинский алфавит — «в целях мировой революции». Эту идею не приняли потому, что ни Сумароков, ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Толстой на латинице не писали. Напротив, беларуские хронисты, поэты и писатели вплоть до начала XX века создавали свои произведения на беларуской латинице…

Кирилл и Мефодий умерли, соответственно, в 869 и 885 годах, задолго до принятия Киевом христианства (988 год), Москва в их времена ещё не существовала в природе, Новгород только-только появился в виде маленькой крепости. Они создали в Моравии квазигреческий алфавит для чехов, а не для языческой Киевской Руси.

Кирилл потому и не поехал в земли нынешних Украины и России «обращать славян в православие», что никаких славян там ещё не было. Некому было давать «славянский алфавит на основе греческого». Киев тогда не был славянским, он «дружил» с Хазарией, в нем жили сарматы (предки украинцев) и иудеи, поскольку сарматские князья Киева были тогда породнены с тюркскими князьями Хазарии, исповедавшими иудаизм. Они тоже исповедали иудаизм, так что Киев был тогда «городом синагог» и языческих капищ[16]. Чего же было Кириллу ехать в Киев к язычникам и иудеям?

По моему мнению, российские историки и идеологи раздувают культ Кирилла и Мефодия для того, чтобы скрывать огромные противоречия в их представлениях о самих себе как о якобы «славянах» — и чтобы отвергать «нежелательные» факты, этому мифу противоречащие (то есть, всю историческую, этнографическую и лингвистическую фактуру).

Кстати, Кирилл и Мефодий вовсе не греки, и не родные братья. Оба они — богатые православные арабы из Дамаска (Сирия тогда была христианской), нанятые властями Византии для миссии в Моравии. Например, об этом пишет, цитируя документы, российский историк А. Л. Бычков в книге «Киевская Русь: Страна, которой никогда не было?» Но самое забавное то, что чехи, ради создания алфавита которых приехал православный араб Кирилл, вообще о нем не помнят, зато его возвели в культ в России, где он никогда не был…


Итак, формирование русского и беларуского языков — автономные процессы, не связанные между собой. Беларуский язык вовсе не «отпочкование» от языка Московии, как это бездоказательно утверждают российские идеологи. Он сформировался задолго до появления Москвы, и никакого отношения к восточному соседу не имеет.

Исторически беларуский язык — это язык западных балтов (ятвягов, дайнова, лютвы, пруссов, мазуров). В Польше в период до союза с Мазовией (когда ляхи жили вокруг Кракова) язык был кристально чистым славянским. Союз с Мазовией создал новый этнос: ляхи смешались с мазурами, и появился польский народ с его пшекающим языком.

Точно так же в Литве был «дзэкающий», «гэкающий», «цэкающий», «акающий» западнобалтский язык ятвягов (позже литвинов), который сегодня некоторые историки именуют «древнебеларуским» (на нем написаны Статуты и Метрика ВКЛ), хотя он тогда именовался «литовским языком». Средневековые слависты Чехии, Польши и Германии относили литовский язык к семье славянских языков, а при издании Статута ВКЛ в переводе на польский язык в издательстве Мамоничев (1614, 1619, 1623 гг.) и королевским издателем П. Элертом (1648 год) указывалось, что это перевод с литовского языка, а не с языка «беларуского».

Великий польский поэт беларуского происхождения Адам Мицкевич два века назад сказал о беларуском языке:

«На беларускай мове, якую называюць русінскай альбо літоўска-pyciнскай, таксама размаўляе каля дзесяці мільёнаў чалавек; гэта самая багатая i самая чыстая гаворка, яна узьнікла даўно i выдатна распрацавана. У перыяд незалежнасці Літвы вялікія князі карысталіся ёю для сваёй дыпламатычнай перапіскі.

Мова велікарусаў, на якой гаворыць амаль гэтулькі ж чалавек (трэба выключыць адсюль фінска-маскоўскі дыялект, які моцна ад яе адрозніваецца), вылучаецца багаццем i чысцінёй, але у ей няма нi цудоўнай прастаты беларускай мовы, нi гарманічнасці i музычнacцi маларускай»…

Прекрасно сказано, и ничего добавить к этим словам не могу, кроме как обратить внимание читателя: Мицкевич язык России назвал «финско-московским диалектом», ну и как на фоне всего сказанного выглядит миф о том, что у беларусов и русских «один и тот же язык»?

4. Разный уклад быта

В XV–XVII веках знатные и богатые беларусы имели обычай отправлять своих детей учиться в европейские университеты, брили бороды, носили европейскую одежду и обувь, использовали за едой вилки, а укладом повседневной жизни мало отличались от Запада.

Московиты в этом плане являли собой нечто ВОСТОЧНОЕ, порожденное традициями Орды. Поэтому не удивляет, например, такой эпизод (о нем рассказывает Александр Бушков в книге «Россия, которой не было»). Однажды, когда литовское посольство приехало в Москву, митрополит Московский подивился их одежде и попросил себе. Получив, он долго вертел её так и сяк, а потом яростно дырявил ножницами как «бесовскую». Если московский церковный владыка злобно рвет одежду беларуса — одно только это красноречиво говорит о фундаментальных различиях в укладе жизни двух народов.

Но более убедительным мне кажется тот факт, что женщины Московии красили свои лица — ничего подобного в тогдашней Литве (Беларуси), Польше и вообще в Европе не было.

Джайлс Флетчер (ок. 1549–1611) побывал в Московии в качестве посла в 1588–89 гг. Он написал книгу «О государстве русском», изданную в Англии в 1591 г. Вот некоторые извлечения из нее (по русскому переводу 1905 г.).

«Глава 28. О домашней жизни и свойствах русского народа… Они большей частью роста высокого и очень полны, почитая за красоту быть толстыми и дородными, и вместе с тем стараясь отпускать и растить длинную и окладистую бороду.

…Женщины, стараясь скрыть дурной цвет лица, румянятся так много, что каждый может заметить. Однако там никто не обращает на это внимания, потому что таков у них обычай, который не только вполне нравится мужьям, но даже сами они позволяют своим женам и дочерям покупать белила и румяна для крашения лица и радуются, что из страшных женщин они превращаются в красивых кукол…

Сверх рубахи (изукрашенной шитьем, потому что летом они дома носят её одну) надевается зипун, или легкая шелковая одежда, длиною до колен, которая застёгивается спереди, и потом кафтан, или узкое застегнутое платье с персидским кушаком, на котором вешают ножи и ложку…

Сапоги…, с заправленными в них онучками (вместо носков), делаются из персидской кожи, называемой сафьян, и вышиваются жемчугом…

…Благородные женщины (называемые женами боярскими) носят на голове тафтяную повязку (обыкновенно красную), а сверх нее шлык… Сверх этого шлыка надевают шапку (в виде головного убора, из золотой парчи), называемую шапкой земскою, с богатою меховою опушкою… Летом часто надевают покрывало из тонкого белого полотна или батиста, завязываемое у подбородка, с двумя длинными висящими кистями.

…Что касается до мужиков и жен их, то они одеваются очень бедно: мужчина ходит в однорядке или широком платье, которое спускается до самых пят и подпоясано кушаком, из грубого белого или синего сукна, с надетою под ним шубою или длинным меховым или овчинным камзолом, в меховой шапке и в сапогах. У мужиков победнее однорядки из коровьей шкуры. Так одеваются они зимою. Летом обыкновенно не носят они ничего, кроме рубахи на теле и сапог на ногах»[17].


Ян Янсен Стрюйс — голландский мореплаватель и путешественник, побывавший в Московии в 1668–69 гг. Вот что он писал:

«Москвитянин надевает на себя два или три очень широких полукафтанья… Хотя все эти три части одежды очень широки, но московит, по небрежности иди по привычке, не носит пояса, почему, может быть, он и зябнет скорее, чего не было бы в том случае, если бы одежда прилегала к телу… Головной убор их неодинаков: летом — серая шапка, а зимою сия последняя — с подбивкой более или менее богатой, смотря по знатности.

Женская одежда почти не отличается от мужской; она так же длинна и сшита из материи, соответствующей положению особ. Головной убор тоже такой: на волосы, развевающиеся, как у мужчин, надевается шапка.

От мужчин отличаешь девушек только по тому, что они без бороды, да кожа на лице у них не так груба. У девушек старше 10 лет волосы позади головы завязаны вокруг. У девочек ранее 10 лет волосы подстригаются, как у мальчиков, исключая локонов, которые оставляют у них с каждой стороны так ловко, что не знаешь, какого пола (подросток), пока не взглянешь на уши, в которые у девочек, подобно серьгам, вдевают большие кольца.

…Обувь мужиков из лыка, из коры деревьев (т. е. лапти — В. Д.)

Хотя женщины обыкновенно очень белы, и кожа на лице у них очень гладкая, всё-таки они почти все румянятся или вернее натираются аляповато белилами…

…Со дня брака жёны живут почти в заключении: они лишены всякой свободы. Обыкновенное их занятие — шитье, вышиванье и тому подобные работы в отдаленной комнате, из которой они лишь весьма редко выходят»[18].


Адам Олеарий (ок. 1599–1671) — преподаватель Лейпцигского университета, математик, физик и историк, антиквар и библиотекарь на службе у герцога Гольштейнского. Дважды участвовал в гольштейнском посольстве в Московию: в 1633–34 и в 1635–39 гг. В 1647 году опубликовал свои записки о путешествиях в Московию, которые являются одним из самых обстоятельных и полных сочинений иностранцев о московитах.

«Мужчины…, большею частью, рослые, толстые и крепкие люди…. Они очень почитают длинные бороды и толстые животы, и те, у кого эти качества имеются, пользуются у них большим почетом…

Усы у них свисают низко надо ртом. Волосы на голове только их попы или священники носят длинные, свешивающиеся на плечи; у других они коротко острижены. Вельможи даже дают сбривать эти волосы, полагая в этом красоту…

Женщины среднего роста, в общем, красиво сложены, нежны лицом и телом, но в городах они все румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригоршнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску. Они чернят также, а иногда окрашивают в коричневый цвет брови и ресницы…

Женщины скручивают свои волосы под шапками, взрослые же девицы оставляют их сплетенными в косу на спине, привязывая при этом внизу косы красную шелковую кисть.

У детей моложе 10 лет — как девочек, так и мальчиков — они стригут головы и оставляют только с обеих сторон длинные свисающие локоны. Чтобы отличить девочек, они продевают им большие серебряные или медные серьги в уши…

На сорочку и штаны они надевают узкие одеяния вроде наших камзолов, только длинные, до колен и с длинными рукавами, которые перед кистью руки собираются в складки; сзади у шеи у них воротник в четверть локтя длиною и шириною, он снизу бархатный, а у знатнейших из золотой парчи; выступая над остальными одеждами, он подымается вверх на затылке. Это одеяние они называют «кафтаном».

Поверх кафтана некоторые носят ещё другое одеяние, которое доходит до икр или спускается ниже их и называется «ферязью»… Над всем этим у них длинные одеяния, спускающиеся до ног; таковые они надевают, когда выходят на улицу…

На головы все они надевают шапки. У князей и бояр или государственных советников во время публичных заседаний надеты шапки из черного лисьего или собольего меха, длиною с локоть… У простых граждан летом шапки из белого войлока, а зимою из сукна, подбитые простым мехом.

…У женщин, в особенности у девушек, башмаки с очень высокими каблуками; у иных в четверть локтя длиною; эти каблуки сзади, по всему нижнему краю, подбиты тонкими гвоздиками. В таких башмаках они не могут много бегать, так как передняя часть башмака с пальцами ног едва доходит до земли.

Женские костюмы подобны мужским; лишь верхние одеяния шире, хотя из того же сукна. У богатых женщин костюмы спереди до низу окаймлены позументами и другими золотыми шнурами, у иных же украшены тесемками и кистями, а иногда большими серебряными и оловянными пуговицами. Рукава вверху не пришиты вполне, так что они могут просовывать руки и давать рукавам свисать. Однако они не носят кафтанов и — ещё того менее — четырехугольных, поднимающихся на шее воротников. Рукава их сорочек в 6, 8, 10 локтей, — а если они из светлого каттуна, — то и более ещё того длиною, но узки: надевая их, они их собирают в мелкие складки.

На головах у них широкие и просторные шапки из золотой парчи, атласа, дамаста, с золотыми тесьмами, иногда даже шитые золотом и жемчугом и опушенные бобровым мехом: они надевают эти шапки так, что волосы гладко свисают вниз на половину лба. У взрослых девиц на головах большие лисьи шапки.

Раньше немцы, голландцы, французы и другие иностранцы, желавшие ради службы у великого князя и торговли пребывать и жить у них, заказывали себе одежды и костюмы наподобие русских; им это приходилось делать даже поневоле, чтобы не встречать оскорблений словом и действием со стороны дерзких злоумышленников. Однако год тому назад нынешний патриарх переменил это обыкновение. Теперь, поэтому, все иностранцы, каких земель они не будь люди, должны ходить всегда одетые в костюмы своих собственных стран, чтобы была возможность отличить их»[19].

Добавлю: требование одеваться по-своему касалось и литвинов, приезжавших в Московию.


Всё сказанное чрезвычайно экзотично для беларуского этноса. Такой восточной экзотики в Литве (Беларуси) никогда не было, ибо она никогда не была частью Орды.

Мода женщин Московии красить лица, выбривать голову детям, оставляя «только с обеих сторон длинные свисающие локоны», мода девушек на непомерно высокие каблуки — всё это взято из Казанского и Астраханского ханств Орды. Оттуда московиты переняли всё это, как и прочее ордынское, в том числе кафтаны, непомерные рукава, диковинные головные уборы. Называть ордынское «русским» — язык не поворачивается, но именно так делают все российские историки и этнографы, именуя сию экзотику «русской».

Литвины не носили лаптей, национальной обуви финских крестьян, предков русских. В музее «Берестье» (Брест) представлено более ста образцов обуви древних беларусов X–XI веков — вся она кожаная, включая обувь для младенцев, нет ни одного лаптя. Загнутые носы на сапогах московитов — тоже «диковинка» для беларусов, ибо по восточному обычаю носы сапог загибали, боясь случайно задеть носом землю — чтобы не беспокоить прах усопших родственников.

Даже простое сравнение средневековых изображений литвинов и московитов показывает, что представители этих народов (крестьяне, горожане, дворяне) имели совершенно разную одежду, обувь, головные уборы, прически.

Между прочим, очень многие названия традиционной одежды русских являются чисто тюркскими. Для ученых это общеизвестный факт, хотя широкие массы читателей вряд ли что-то знают на сей счет. Чтобы не быть голословным, приведу несколько таких названий: азям, армяк, башлык, башмак, доха, епанча, зипун, кафтан, кокошник, колпак, кушак, охабень, сапог, сарафан, сорочка, сукман, тулуп, ферязь, халат, чекмень, шуба, юбка. Более того, как верно отмечает А. А. Бушков, во всех без исключения случаях «заимствовалось» не просто название, но и сам вид одежды!

Так что не случайно российские авторы, основываясь на старинных представлениях и обычаях своей нации, видят истинную Русь (Киевскую) чем-то безгранично далеким от Московии. Однако при этом именно себя они называют «русскими», свою страну — «Русью», а истинную Русь (Киевскую землю) — окраиной (Украиной) и жителей её «окраинцами» (украинцами). Ну, ещё бы! Ведь Москва, по их представлениям, с XV века является «Третьим Римом», то есть, главным центром цивилизованного человечества.


Итак, принципиальные различия в укладе жизни и традициях определяются разным этническим происхождением беларусов и русских, а также формированием этноса русских в государственном и культурном пространстве Орды.

Известный собиратель русского фольклора И. П. Сахаров (1807–1863) писал в 1836 году в первом издании своей книги «Сказания русского народа»:

«Отчего мифы, поверья, семейные сказания славянской Литвы отличаются от мифов, поверьев, семейных сказаний Великоруссии? Отчего малорус верит в поверье, едва известное великоруссу и о котором совершенно не знает литовцо-русс?»

Сахаров ожидал найти общность традиций, но не нашел её. Он отметил:

«Новейшие мифографы включили Купало в число славянских божеств: но его не было ни в Киеве, ни в других славянских землях. Об нем не говорят ни Нестор, ни другие писатели; это слово известно в наших письменных памятниках только с XVII столетия».

Далее Сахаров указал, что это праздник литвинов («литовцо-руссов») и что правильно говорить не «Иван Купало», а «Ян Купало». Он пишет:

«Литовцо-руссы называют Ивановское празднество — праздником росы. С вечера, под Ивановскую (Яновскую) ночь они собираются на избранном месте, на поляне ставят шалаши, разводят огни, поют песни, пляшут с факелами и перескакивают через огонь. Рано утром отправляются в лес — на росу. Утренние сборы называются у них «стадом», а пляска «коркодоном». Утром собирались травы для врачевания и чарования. Литовцо-руссы верят и в папоротников цвет… В Лужском уезде, по реке Луге, Ивановское празднество известно более под именем Соботок. Вероятно, что это название занесено из Литвы».

О дне поминовения усопших предков (Радунице) он сказал следующее:

«Литовцы выходят во вторник на могилы своих родителей, в 2 часа пополудни, обедать и поминать их за упокой. Сначала начинается катание на могилах красных яиц, потом обливание могил медом и вином. Яйца раздаются нищим. Могилы накрываются белым столетником, устанавливаются кушанья. По старым приметам кушанье должно состоять из нечетных блюд и сухих. Богатые снабжают бедных кушаньями для родительской трапезы. После сего приветствуют родителей: «Святые радзіцелі, хадзіце к нам хлеба-соли кушаць!» — И садятся на могилах поминать их. По окончании поминок говорят ― «Мае радзіцелі, выбачайце, не дзівіцесь, чым хата багата, тым і рада». Остатки кушанья раздаются нищим, и день оканчивается при корчмах с песнями и плясками».

Кстати говоря, в первом издании своей книги Сахаров использовал по отношению к жителям Центральной и Западной Беларуси термины «литвины», «славянские литовцы Виленщины, Минщины, Брестщины и Гродненшины», «польские и литовские славяне». В издании 1849 года термин «литвины» он заменил на «литовцо-руссы», а в издании 1885 года почти везде вместо «литовцев» вставлены «белоруссы», лишь в некоторых местах остались «литовцо-руссы».

Например, в издании 1836 года сказано: «Купало и Купальские огни известны более в Великой России, Малоруссии и Литве». А в издании 1885 года написано так: «Купало и Купальские огни известны более в Великой России, Малороссии и Белоруссии».

В издании 1849 года читаем: «Литовцо-руссы говорят, что сборище ведьм бывает на горе Шагрии, где могила Альциса и где угощает их чародейка Яусперита». В издании 1885 года написано иначе: «Белоруссы говорят, что сборище ведьм бывает на горе Шатрии, где могила Альциса и где угощает их чародейка Яусперита». Звучит нелепо, ибо беларусы не употребляют чисто балтские слова «Альцис», «Шатрия» «Яусперита».

Интересен в связи с этим тот факт, что Радуницу и Яна Купалу жемойты и аукштайты не отмечали. Как не отмечали её и славяне (кроме литвинов и мазуров, этого сплава западных балтов со славянами). Понемногу эти праздники вошли в быт живших рядом ляхов и украинцев (в Северной Украине), а с конца XVII века (после того, как войска царя Алексея Михайловича увели в рабство около 300 тысяч литвинов) они от пленных литвинов (вместе с акающим диалектом взамен местного финского окающего) распространились сначала в самой Москве, а через столетие — вокруг нее.

Уклад жизни литвинов (беларусов) формировался в балто-славянской среде, а московитов (русских) — в среде финской, с огромным влиянием Орды. Так, русская матрешка — это отражение древнего финно-угорского культа «золотой бабы» (идола Матери с помещенной внутри меньшей Матерью, внутри которой — ещё одна). Русская балалайка — татарский музыкальный инструмент, русские гусли — мордовские кусли, русские лапти — финская национальная обувь, и так далее.


В Московии женщины сидели в теремах (гаремах) и носили чадру. В Киеве и Литве женщины не закрывали своих лиц. Этот обычай московиты переняли у Орды. Гаремы и чадра существовали в Московии вплоть до преобразований Петра I. В изданной в 1896 году в Петербурге 9-томной энциклопедии под редакцией Г. Гельмольта «История человечества. Всемирная история» (переводе немецкого) сообщается:

«Петр вмешался даже в семейную и общественную жизнь. Он не допускал женских теремов и не терпел прежнего обычая закрывания женских лиц. Он требовал, чтобы женщины не жили более взаперти на манер азиатов, но чтобы они свободно ходили по-европейски».

Отметим попутно, что сам Петр Алексеевич родился в Теремном дворце московского Кремля. Итак, что же такое гарем, или терем? Слово происходит от арабского харам — «запретное», и означает женское помещение в мусульманском доме. Там жили женщины из семьи правителя: его мать, сестры, жены, дочери. Вход туда посторонним запрещался. Гаремы имели не только правители, но и богатые люди. Они располагались на верхних этажах жилого дома или в отдельном строении.

Обитательницам гарема выход из них был сильно ограничен. Николай Варкоч, посол императора Священной Римской империи в 1593 году, писал в «Описании путешествия в Москву», что в Москве «женщины… сидят все дома и редко дают себя видеть». Также он пишет, что женщины в Московии молятся у стен церкви, а не внутри их, в чем тоже видна исламская традиция.

Сегодня в этнографических передачах на российских телеканалах можно услышать такие фразы: «В старину наших русских девушек запирали в тереме, а лестницу убирали». То есть, память о теремах (гаремах) в народе сохранилась, но существовали они только в Московии, тогда как в Литве и Украине их никогда не было. Не было их и в землях Смоленска, Курска и Брянска.

От слова гарем-терем происходит, как считают лингвисты, слово «тюрьма», которое заменило более древнее «темница». Например, И. Е. Забелин в своей «Истории города Москвы» (1902 год) писал, что Теремной дворец Кремля московские хронографы называли Тюремным дворцом. Последний царский Теремной, то есть Гаремный дворец, был построен в Московском Кремле в 1635–36 годах, уже при первых Романовых. Он стоит до сих пор. В нем жили женщины из царской семьи, он также использовался для развлечений царя в узком кругу приближенных лиц. Теремной дворец является точной копией гаремов Орды и Турции. Не только функционально, но и по оформлению. Стены этого терема покрыты растительным орнаментом восточного типа. Точно таким же орнаментом покрыты стены гаремов в мусульманских странах. Коран не позволяет оформлять стены таких помещений иначе.

Сигизмунд Герберштейн (1486–1566), посол императора Максимилиана I, дважды приезжал в Московию — в 1517 и 1526 гг. В 1549 году он издал в Вене книгу «Записки о Московитских делах», снабженную многочисленными иллюстрациями. Как сказано в «Советской исторической энциклопедии» (том 4, с. 256), «Записки» являются ценным источником при изучении русской истории.

Так вот, на рисунке первой встречи Герберштейна с великим князем Василием III московский правитель изображен в чалме, персидском халате и с ятаганом. На другой иллюстрации Василий III на охоте. Рядом с ним казанский хан Шиг-Алей. Василий снова в чалме. Вот ведь странно: Московия уже давно освободилась от «ненавистного ига», но Василий носит чалму, у него отдыхает его друг — владыка Казани, стопроцентный мусульманин.

На третьем рисунке — преподнесение послами даров Василию III, сидящему на троне в чалме и в персидском халате. На официальном приеме в Кремле голову московского правителя украшает чалма. В тексте тоже сказано, что Василий был в чалме и мусульманской одежде.

Беларусь одевалась тогда по европейской моде — достаточно взглянуть на портреты беларуских магнатов, шляхтичей, купцов. А Московия одевалась по-мусульмански.

Понятно теперь, почему автор книги «Хафт Иклим» (XVI век) возмущался тем, что московиты украсили себя одеждой ислама, но сохранили страсть к свиному мясу. Для автора это кошмар! Да, московиты ели свинину. Арабский автор потому и возмущался ими, что в остальном те жили подобно мусульманам. Носили похожую одежду, запирали женщин в гаремах, закрывали их лица чадрой.

Как сообщал Георг Шлезинг в своей книге «Религия Московитов» (1695 год), московиты считали себя христианами, но в качестве приветствия произносили слово «Салом»!

5. Разные церкви

Откуда взялся в России миф о том, что у беларусов и русских «всегда была единая религия»? Рассмотрим для начала одну из недавних публикаций на эту тему. Есть такой российский журнал «Русский Дом». Он поместил статью профессора Ивана Мартынова под названием «Русофобия по-белорусски». Её автор пугает россиян с первого абзаца:

«Союз России и Белоруссии вызывает отчаянное сопротивление Запада, который в попытке воспрепятствовать созданию союзного государства делает ставку на националистические и правые силы. Националисты в Белоруссии не имеют поддержки народа, но нм принадлежат большинство СМИ, созданные на иностранные подачки. К сожалению, и некоторые государственные издания также грешат русофобией. Это мы можем увидеть даже по публикациям самой массовой газеты «Советская Белоруссия», учредителями которой являются администрация президента Республики и коллектив редакции. Подобные публикации рассчитаны на одурманивание неопытной молодежи, которая не искушена в различных фальсификациях исторических событии, принимает за истину ложь, когда она многократно повторяется».

Оказывается, гнев Мартынова вызвали слова журналиста Олега Белоусова, посмевшего написать в популярной беларуской газете:

«Со времен раздела Речи Посполитой на нашей родине насаждалось отношение к своей земле, к своей истории, к своей культуре как к чему-то второстепенному, ненастоящему».

Чтобы дать отпор вот такой «русофобии», Мартынов пишет:

«Обратимся к реальным фактам. Как же жилось белорусам до возвращения исконно русских земель, на которых проживали они, в лоно российского государства?»

Уже в этом абзаце он сам предается безудержной фальсификации.

Во-первых, беларусы всегда жили на своей собственной земле (это земля балто-славянских племён ятвягов, кривичей, дреговичей, лютичей, радимичей), а не на «исконно русской» территории финских племён, из которых в XIII–XVIII веках создавалась «великорусская народность».

Во-вторых, в течение более чем пяти столетий (до 1795 года) в беларуских землях существовало собственное суверенное государство — Великое княжество Литовское, со своими собственными правителями, а не московскими или петербургскими.

В-третьих, беларусы никуда не возвращались. Они стали жертвами агрессии Российской империи. Россия не просто захватила их земли, но и систематически подавляла язык, культуру и церковь местного населения, а взамен насаждала свои.

Далее Мартынов просто лжет:

«Преследуемые католическим духовенством, иезуитами, фанатичной польской шляхтой, а впоследствии и самим правительством Польши, обездоленные и униженные православные белорусы и украинцы в течение почти двух веков, когда входили в состав Речи Посполитой, кровью и слезами платили за свою веру, свою национальность. Православных варили в котлах, жгли на медленном огне, терзали железными когтями, сажали на спицы, травили собаками.

…От полнейшего польского геноцида белорусов именно и спасло только вхождение в состав России».

Всё это — злобные выдумки убежденного сторонника московского государства, призванные скрыть историческую правду: религиозные гонения со стороны России в отношении беларусов, насильно превращенных в подданных русских царей и насильно загнанных в православную церковь московского образца.

Измышления Мартынова и подобных ему других авторов о том, что польские католики разными жуткими способами физически уничтожали православных беларусов, не только не соответствуют историческим фактам, но и выходят за пределы здравого смысла. В беларуских землях ВКЛ практически все католики, православные и протестанты были беларусами. А по Мартынову получается, что одна часть беларусов только и делала, что две сотни лет подряд с наслаждением мучила и убивала другую часть, своих родных братьев и сестер?!

Однако людям, не знакомым с беларуской историей (особенно россиянам), при чтении таких «перлов», как статья Мартынова, трудно разобраться: где — правда, а где — ложь.

Истоки христианства у беларусов

Вацлав Ластовский, крупный беларуский историк (академик-секретарь Академии Наук БССР), ещё в 1910 году издал «Краткую историю Беларуси». В ней он писал:

«Или христианство к нам пришло через Киев, когда принял его Владимир, или же намного раньше через Скандинавию, — это ещё не разгадано, но то является точным, что в Полоцке и Турове епархии появились очень рано, а во время крещения Руси Киевской у нас знали христианские догматы, были уже монастыри».

Обратите внимание: Ластовский пишет, что христианство появилось в беларуских землях до крещения Киева. Но откуда?

К X веку среди ближних и дальних соседей древних предков беларусов христианство было известно только у славян, живших в бассейне реки Лабы (Эльбы), у западных балтов в Поморье (хотя большинство тех и других оставались язычниками) и в землях Новгорода. Но это был особый вариант — арианство. Его создал пресвитер Арий из египетской Александрии, живший в IV веке и умерший в 336 году. Ариане не признавали догмат Троицы — единой сущности Бога-отца, Бога-сына и Бога-духа, утвержденный на Вселенском Соборе в Никее. Арианское учение гласило, что Христос был человеком. Вселенские Соборы в Никее (325 год) и в Константинополе (381 год) осудили арианство как ересь. Однако, по свидетельству историков, «ряд варварских королевств принял христианство в его арианской разновидности»[20].

Арианство пришло к полабским славянам (в том числе к ободритам) и западным балтам ещё в IV веке и сохранялось среди них долгое время. Папы Римские Лев III (795–816), Григорий IV(827–844), Бенедикт III (855–858) и другие направляли специальные послания священникам русов Полабья, так как их арианские общины держались обособленно от остальных христиан Европы.

Многое говорит о том, что древние жители беларуской земли исповедовали именно арианство. Так, рассказывая о Реформации на территории Беларуси, Ластовский отметил:

«В это самое время мозырский земский судья Степан Лаван распространял вместе с Будным и Матавилой социанизм и арианизм…

Каждая из этих новых религиозных сект — а их было несколько десятков — имела своих широких сторонников и верующих».

Почему же оно широко распространилось во время Реформации в Беларуси, в отличие от Польши и Чехии? Видимо потому, что народ воспринимал арианство как ещё не совсем забытую древнюю веру. Однако надо согласиться с мнением Ластовского: древние истоки беларуского христианства остаются загадкой. Главная причина — уничтожение вандалом Иваном Грозным в 1563 году, во время оккупации московитами Полоцка, библиотеки при храме Святой Софии, где были собраны почти все древние беларуские летописи. В том числе сгорела «Летопись Кривичанско-Полоцкой земли».


Напомню читателям, что первоначально христианская церковь была единой. Но в 867 году, вследствие конфликта между константинопольским патриархом Фотием и римским папой Николаем I, между ними произошел разрыв. Позже (в X веке) удалось достичь формального единства, хотя в административном плане церковь уже фактически разделилась на две части.

Западная (Римская) повсеместно использовала латынь в качестве языка богослужения, священных книг и документации, а восточная (Византийская) — греческий язык. Кроме того, постепенно усиливались разногласия по вопросам догматики и культа. Однако обе они являются апостольскими, так как святой дух передается непосредственно от апостолов — прямых учеников и наследников Иисуса Христа.

Летом 1054 года случился новый разрыв, на этот раз между константинопольским патриархом Керуларием и легатом римской курии Гумбертом (в тот момент ещё не был избран преемник умершего папы Льва IX). Чаще всего разделение церквей связывают именно с этой датой. Но окончательно раскол (по-гречески «схизма») произошел только в 1204 году, в связи с разграблением Константинополя участниками 4-го крестового похода, организованного римским папой Иннокентием III.

Постепенно за восточной церковью (Константинопольский, Иерусалимский, Антиохийский, Александрийский патриархаты, Кипрская и Грузинская архиепископии) закрепилось название «православная». В отношении западной церкви (Римский патриархат и подчиненные ему парафии) утвердилось название «католическая».

Киевский князь Владимир Святославович (умер в 1015 г.) решил по политическим соображениям заменить языческое многобожие на монотеистическую религию. Он устроил своего рода конкурс. В Киев приехали представители Рима и Константинополя, а также мусульмане и иудеи. Более всего Владимир склонялся к исламу, но его остановил запрет на употребление алкоголя. Именно тогда князь произнес историческую фразу — «веселие Руси есть питие». В итоге его выбор пал на греков. В 988 году произошло крещение жителей Киевского княжества в христианство греческого образца.

С той поры и вплоть до падения Константинополя в 1453 году, Русская православная церковь (Киевская митрополия) являлась составной частью Константинопольского патриархата[21]. Возглавлявших её митрополитов назначали греческие патриархи, как правило, — из числа греков или болгар.

Сразу же после крещения Киева христианская церковь широко развернула миссионерскую деятельность. При этом приехавшие в Киев из Византии священники и монахи пользовались греческим и болгарским языком. Они устремлялись из киевской земли на север и на восток: проповедывали язычникам учение Христа, строили повсюду скиты, церкви и монастыри. Так, первая епархия на территории Беларуси была создана в 992 году в Полоцке. Кстати говоря, с самого начала греческой церкви пришлось здесь конкурировать с римской. Всего один пример: туровский князь Святополк крестился в 1010 году по римскому обряду (т. е. с использованием латыни).

К началу татарского вторжения во Владимиро-Суздальские земли (1238 год) Киевской митрополии подчинялись 16 епископий: Владимиро-Волынская, Галичская, Новгородская, Переяславская, Пинская, Полоцкая, Псковская, Ростово-Суздальская, Смоленская, Тверская, Туровская, Черниговская и другие. Все они находились в независимых княжествах (Владимирском, Галицком, Киевском, Полоцком, Смоленском, Тверском и прочих), а также в Новгородской республике.

Особенности московской церкви

В своем большинстве русские люди не сомневаются в том, что «град Москва» был основан в 1147 году выходцем из киевской земли, князем Юрием Долгоруким. Однако это выдумка, сочиненная в конце XVIII века специальной комиссией, действовавшей по приказу и в соответствии с замыслом царицы Екатерины II[22].

Новейшие исследования доказали, что Москва — небольшое поселение финского племени мокша, возникшее неизвестно когда. В 1277 году здесь появился со своей дружиной Даниил Александрович, 16-летний сын владимирского князя Александра («Невского»). Он получил ярлык от Менгу-Тимура, великого хана Золотой Орды, разрешавший ему создать собственное мелкое княжество — град с окрестными деревнями. Так родилась Московия. Вплоть до 1480 года, когда произошло пресловутое «стояние на Угре», она и формально, и фактически была одним из улусов Орды — её полуавтономных административно-хозяйственных единиц.

Мало кто, кроме историков, знает о том, что среди татарских завоевателей преобладали не язычники и не мусульмане, а христиане несторианского толка. Несторианство было основано константинопольским епископом Несторием (умер в 451 году). Подобно арианству, оно расходилось с апостольской церковью в понимании природы Христа, которого считало человеком. Кроме того, несториане пропагандировали тесный союз церкви с верховной светской властью и максимально возможную централизацию империи. Подвергшиеся преследованиям в Византии, общины несториан эмигрировали в Иран, Среднюю Азию и Китай.

Татарские племена приняли несторианство в процессе завоевании Китая и Средней Азии. Великим ханам Золотой Орды понравилась идея о том, что их власть — от Бога, что сами они — наместники Бога на земле, и что все подданные должны беспрекословно повиноваться им «в большом и малом». В Орде несторианскую церковь освободили от уплаты налогов, наделили привилегиями, её владения объявили неприкосновенными.

Вот эту церковь татары и принесли с собой во Владимиро-Суздальские земли — «сердце» будущего Московского государства. Под влиянием захватчиков священники греко-болгарских церквей, монахи монастырей, существовавших здесь в то время, очень быстро превратились в несториан. Но при этом они продолжали именовать себя «православными», сохраняли связи с Киевской митрополией и с Константинопольским патриархатом!

На протяжении 240 лет (1238–1480) церковь Московского государства была единой с церковью Золотой Орды не только в идейном отношении, но и организационно. Так утверждает Мурад Аджи (Аджиев), известный исследователь ордынского периода истории Московии[23]. За всю историю Орды в ней никогда не было гражданских войн на почве религиозных конфликтов — только борьба за светскую власть. На это обстоятельство обращали внимание многие российские историки. Например, Лев Гумилев писал, что отсутствие таких конфликтов в Орде свидетельствует об унифицированном вероисповедании её народов вплоть до начала XVI века.

В 1261 году в столице Орды — Сарае, была учреждена Саранская митрополия, которой подчинились все православные епископии в захваченных татарами землях. Около 1322 года митрополит Петр перенес её в Москву.

Московиты переняли от ордынских несториан традицию считать своего правителя Богом на Земле. Великие ханы требовали изображать их на церковных фресках наравне с Христом, затем и московские правители, следуя этой моде, давали такие же указания. В храмах Московии появились изображения «живых богов»: Ивана III, Василия III, Ивана IV, Бориса Годунова, нарисованные рядом с Христом. При Романовых старые росписи в храмах сбили, главным образом из-за стремления убрать с них Годунова, но сохранилась суть идеи: правитель — БОГ для своих подданных.

Московские князья и цари потому и стремились непременно обратить покоренные народы в свою веру, что тем самым они делали их рабами не только административно, но и духовно. Вот главная причина, по которой Иван IV и Алексей Михайлович уничтожали «иноверцев», в том числе православных священников Киевской митрополии (например, в Новгороде и Пскове) и униатов. Только свою собственную церковь, ордынскую по духу, московиты считали «истинной», хотя всё исконно византийское (греческое) исчезло в ней ещё в XIII веке.

Об отсутствии преемственности между Московией и Византией наглядно свидетельствует такой факт, как отсутствие в Москве своей Софии. София, согласно представлениям греческого варианта христианства, это главный храм страны, её мистический центр. После крещения Киева патриарх Константинополя дал высочайшее разрешение на постройку Софий в столицах трех государств региона, принявших греческий вариант христианства: в XI веке с небольшим промежутком друг за другом были построены Софии в Киеве, Полоцке и Новгороде. Но в Московии, заявившей о себе как о великом княжестве через два столетия, греческие патриархи не благословили строительство Софии. Отчего же? Ответ прост: духовенство Византии до самой гибели восточно-римской империи не считало Московию православной страной.

Поэтому главным храмом Московии был сначала Успенский собор во Владимире, позже им стал Успенский собор Кремля, где великих князей крестили, венчали и хоронили. Отмечу, что этот собор в Кремле построил тот самый митрополит Петр, который перенес свою резиденцию из Сарая в Москву.

Ни католики, ни униаты, ни протестанты не наделяли своих правителей статусом Бога на Земле. Не было этого и в Византии, где государственная власть четко отделялась от власти религиозной, по принципу «Богу — богово, кесарю — кесарево». Потому Нестория и объявили еретиком. Зато такой порядок существовал во всех улусах Орды, в том числе в Московии. В более поздние времена московское духовенство признало догмат о Троице, отвергнув несторианский тезис «Христос был человеком», но сохранило обожествление власти монарха.

Так что ненависть церкви Московского государства к церкви ВКЛ возникла задолго до пресловутой церковной унии, заключенной в 1596 году. Церкви Литвы и Московии лишь формально считались одинаковыми. Киевская православная церковь следовала традициям Византии; якобы «греческая» церковь Москвы — традициям Орды.

Не случайно, а вполне обдуманно московский князь Иван IV приказал разрушить Софийский собор в Полоцке и уничтожить его библиотеку с бесценными древними рукописями и печатными книгами. Аналогично он поступил в 1570 году в Новгороде и Пскове, где тоже церковь была киевского (т. е. греческого), а не московского толка. Он приказал полностью вырезать новгородское духовенство, разорить церкви и монастыри в городе и окрестностях, епископа Пимена отвезти в Москву и повесить на Лобном месте. В Пскове московиты по его приказу казнили архимандрита Афанасия, несколько сотен других священников и монахов, до нитки ограбили церкви и монастыри. Вовсе это не самодурство полубезумного тирана-садиста, как обычно подают дело московские историки, но хорошо продуманная политическая акция.

Итак, принципиальное различие между церквями Киева и Москвы возникло очень давно. С середины XV века они стали несовместимыми одна с другой. Дело в том, что московский князь Василий II, затем его сын Иван III вели захватнические войны против ВКЛ: первый в 1445–1449, второй — в 1492–1494 и 1500–1503 годах. Естественно, что отношения руководства Киевской митрополии с иерархами митрополии Москвы обрели высокую степень напряженности.

А в 1448 году московская церковь объявила, что отныне будет сама избирать своих митрополитов, не спрашивая мнения Константинополя и не посвящая своих избранников в высший церковный сан в этом центре православия. Тогда Киевская церковь, убедившись, что Москва полностью отошла от апостольской традиции, порвала свои отношения со схизматиками («раскольниками»). В 1458 году она, с одобрения Константинопольского патриарха Григория, объявила о прекращении всяких связей с церковью Москвы.

Вот что пишет современный российский историк А. М. Буровский:

«Почти сто пятьдесят лет, с 1458 по 1596 год, существовала Киевская митрополия, подчинявшаяся непосредственно Константинополю. Существовал целый культурно-исторический пласт, больше десяти епископств, объединявших православных Западной Руси. Это были русские православные люди, но притом не желавшие иметь и не имевшие ничего общего с Москвой… Западному русскому православию не было свойственно ни обожествление монарха, ни обожествление своей страны и самих себя, ни слияние церкви и государства».

Кстати, несмотря на традиционное название «Киевская», её центр в это время располагался в беларуском Новогородке (Новогрудке). Глава церкви (на тот момент болгарин, митрополит Исидор) носил титул «митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси». Напомню, что не только Киевщина, но и все другие земли Украины входили в состав ВКЛ, именно они назывались Русью.

Московская митрополия отреагировала на это событие болезненно, но вполне логично: она заявила о разрыве всех связей не только с Киевской церковью, но и с патриархией Константинополя.

Два слова о названиях. Церковь Московии тогда так и называлась, по имени княжества. Лишь много позже, в 1589 году, посланники Бориса Годунова, «управителя» при царе Федоре Ивановиче, выторговали в Константинополе для Московской церкви право именоваться «Русской православной». Так появилась РПЦ Москвы (её новое название официально утвердил в 1590 году Константинопольский собор).

Тогда же, в 1589 году, в Москве было учреждено патриаршество. Этим актом РПЦ юридически оформила свою более чем столетнюю фактическую независимость от патриарха Константинополя. Годунов сделал первым патриархом своего ставленника Иова.

Протестантизм в Беларуси

В России ничего не знают о том периоде истории Беларуси, когда она была наполовину протестантской страной. Реформация в беларуских землях ВКЛ оказалась намного более широкой, чем в Польше. В Польше господствовал католицизм, а здесь в те времена происходила своего рода «культурная революция».

Первую печатную книгу (Библию) Гуттенберг издал в 1455 году в Нюрнберге, а всего через 28 лет (в 1483 году) была напечатана первая беларуская книга «Тріод Цветная», в 1491 году — «Oктoix». Первое польское издательство появилось в Кракове в 1505 году, на 22 года позже того, как беларусы создали в Кракове свое первое издательство. Беларусы стали вторыми среди славян, издавших свою печатную «Библию» (первыми были чехи в 1488 году) — в 1517 году «Библию» издал в Праге Франтишек Скорина. Третьей печатной «Библией» стала украинская (1555 год).

По стечению ряда обстоятельств, которых мы не касаемся, Литва (Беларусь) стала благодатной почвой для Реформации. Та эпоха была самой яркой в нашей истории. Народ обрел такую свободу, которой у него потом никогда больше не было. Например, Магдебургское право (самоуправление) имело большинство беларуских городов. Крестьяне обладали личной свободой. Местная власть являлась выборной: избирали глав городов, судей, начальников муниципальной полиции.

Как только в Европе распространился кальвинизм, это учение быстро стало популярным в ВКЛ. Ластовский приводит такой факт: в Сенате остались только два католика: епископы Виленский и Жмудский. В Новогрудском воеводстве из более чем 600 православных семей (киевского толка) сохранили прежнюю веру лишь 16. Люди жаждали религиозной свободы, выражая тем самым свободу экономическую и политическую. Почти вся беларуская элита перешла в протестантство. Один только Николай Радзивилл «Черный» открыл за короткое время 163 кальвинистских собора: в Бресте, Вильно, Витебске, Гольшанах, Минске, Несвиже, Новогрудке, Орше, Ошмянах, Полоцке, Сморгони, Шклове и т. д.

Польский костёл, конечно, не мог спокойно смотреть на то, что происходит в Великом княжестве Литовском, фактически превратившемся в протестантскую страну. Он поручил дело иезуитам. Как известно, Игнатий Лойола основал «Общество Иисуса» (Орден иезуитов) именно для борьбы с реформацией. В 1569 году иезуиты прибыли в Вильню и открыли свой первый коллегиум. Благодаря упорным, целенаправленным, хорошо продуманным действиям они постепенно обрели власть над умами беларусов, возвращая их от идей реформации к канонам традиционного христианства. Ластовский пишет:

«Самое большое внимание иезуиты обращали на молодежь, которую старались выучить в своих школах: так они получали себе сторонников в новых поколениях. В школы свои иезуиты больше всего привлекали детей людей богатых и с влиянием в государстве, чтобы потом иметь как сильнейших сторонников».

Иезуиты буквально за какой-то десяток лет обратили из протестантов в католиков несколько десятков тысяч человек — мещан, шляхтичей, знатных магнатов. Ластовский делает парадоксальный вывод: «выходит, что распространению католицизма в Беларуси против своей воли помогло движение Реформации». Бывшие протестанты в своем большинстве стали католиками. Но примерно половина населения осталась в православной Киевской церкви.

В контексте данной статьи вывод очевиден: где тут «единая церковь» с Москвой?

Брестская уния

Разделение церквей в Европе беспокоило многих духовных лиц. В 1274 году была предпринята первая серьезная попытка воссоединения — на Вселенском Соборе в Лионе. Однако по ряду причин она, несмотря на подписание участниками Собора письменного соглашения об унии, не дала практического результата.

В XV веке, когда над Византией нависла угроза со стороны турок, греческие патриархи снова выступили с инициативой заключения унии.

Церковная уния — это договор, согласно которому православная сторона признавала духовное и административное главенство папы Римского, сохранив за собой свои богословские и культовые традиции, а католическая сторона обещала оказывать помощь в борьбе как с внешними врагами православных государств, так и с ущемлением гражданских прав православных меньшинств в государствах католических.

Во Флоренции в 1439 году собрался Вселенский Собор, который 5 июля принял документ об унии. В нем было сказано:

«Мы определяем также, что Святая Апостольская кафедра и архиерей римский имеют первенство во всем свете, что он преемник Святого Петра и подлинный наместник Иисуса Христа, глава всей Церкви, отец и наставник христиан, и что Иисус Христос дал ему в лице Святого Петра полную власть пасти, учить и руководить Святой Церковью, как было установлено в актах Вселенских Соборов и в святых канонах».

Была установлена вполне определенная церковная иерархия: выше всех находится папа Римский, после него — патриарх Константинопольский, на третьем месте — патриарх Александрийский, на четвертом — Антиохийский, на пятом — Иерусалимский патриарх.

Поставил свою подпись под этим документом и московский митрополит Исидор, грек по происхождению. Однако после возвращения в Москву в 1441 году великий князь Василий II приказал заключить его в московский Чудов монастырь как «латинского злого прелестника».

Взамен Исидора, по прямому указанию Василия, собор епископов московской митрополии в 1448 году самостоятельно избрал Иону, епископа Рязанского и Муромского, митрополитом Московским и всея Руси (то есть, с претензией и на Киевскую митрополию). А через пять лет, когда Константинополь захватили турки-сельджуки, Москва официально объявила себя «Третьим Римом».

Принципиальной особенностью этого «Третьего Рима» являлось то, что его процветание зависело не от внутреннего экономического развития, а от непрерывной военной экспансии. Как известно, вся история Московии, затем Российской империи, является историей систематического захвата и ограбления всё новых и новых территорий.


Итак, в 1589 году московская митрополия сама себя объявила патриархией, причем не только в пределах Московского государства, но и по отношению к православной церкви Киева. Рассматривая этот вопрос, беларуский историк, профессор Л. М. Лыч пишет:

«Нескрываемые претензии Московской патриархии на право распоряжаться Православной церковью Беларуси следует рассматривать в качестве одной из главных причин того, что многие её высшие духовные иерархи закономерно увидели в унии надежное средство освобождения себя и своего народа от столь нежелательной зависимости».

Были и другие факторы, способствовавшие заключению унии, которые я не рассматриваю. Но этот — главный.

Православные беларуские священники хорошо помнили, что вовсе не поляки разрушили Святую Софию в Полоцке — их главный храм, а московиты. Они понимали, что самый страшный враг Киевской церкви находится на Востоке, он уже заявил во весь голос о том, что требует полного подчинения себе. Было только два варианта выхода из сложившейся ситуации: либо сдача на милость московскому духовенству, либо союз с католиками Польши, тем более что между Польским королевством и Великим княжеством Литовским в 1569 году был заключен военно-политический союз в форме конфедеративного государства Речь Посполитая[24]. Кстати говоря, даже российские историки, как дореволюционные, так и советские, не оспаривают тот факт, что руководство ВКЛ пошло на этот союз именно в результате агрессии Ивана IV.

Идею унии между польскими католиками и беларускими православными первым высказал польский иезуит Петр Скарга ещё в 1577 году в книге «О единстве церкви Божией». Люди тогда думали и действовали, с нынешней точки зрения, очень медленно. Прошло 18 лет, и вот в 1595 году Ипат Потей (епископ Владимиро-Волынский) и Кирилл Терлецкий (епископ Луцкий) обратились к папе Римскому Клименту VIII с просьбой о согласии на унию. Король Речи Посполитой Сигизмунд III тоже поддержал их просьбу.

Введение унии устраняло принципиальные причины для конфронтации между православной и католической частями общества. Православные священники и верующие ВКЛ сохраняли свои традиции обрядности, богослужения, теологии, продолжали молиться на родном языке. При этом они признали Папу Римского преемником Святого Петра и своим верховным духовным владыкой.


В первой декаде октября 1596 года в Бресте собрались свыше 200 духовных персон. Присутствовали экзархи (посланники) Никифор из Константинополя и Кирилл из Александрии, а также крупные государственные деятели ВКЛ — канцлер Лев Сапега, подскарбий Дмитрий Халецкий, князь Николай Радзивилл, князь Константин Острожский.

После острых дебатов Собор 8 октября принял постановление «Об унии». От православных его подписали: митрополит Киевский, Галицкий и всея Руси (М. Рагоза), епископы — Брестский и Владимирский (И. Патей), Львовский и Каменец-Подольский (Г. Балабан), Луцкий и Острожский (К. Терлецкий), Полоцкий и Витебский (Г. Хрептович), Пинский и Туровский (И. Гоголь), Холмский и Белзский (Д. Збируйский); архимандриты Браславский (Климент), Лавришский (Г. Бральницкий), Минский (Паисий).

От католиков подписи поставили архиепископ Ян Суликовский и двое епископов.

Король Сигизмунд утвердил унию своим универсалом от 15 декабря того же года.

Современный беларуский историк Сергей Тарасов подчеркивает:

«Формальное признание Папы главой (Киевской православной церкви) было скорее ехидным реверансом в сторону Московии и её патриарха, чем фактическим подчинением (Папе)».

В целом, Брестская уния стала прогрессивным шагом, устранившим почти все религиозные противоречия между православием и католицизмом. Она создала основы для слияния беларуских католиков и православных в единую нацию.

Правда, нашлись в ВКЛ и противники унии. Наиболее влиятельные — архимандрит Киево-Печерского монастыря Никифор Тур, ректор Острожской православной академии Герасим Смотрицкий, монах Иван Вышенский — автор разнузданных памфлетов, направленных против унии.

За следующие сорок дет произошло немало конфликтов между сторонниками и противниками союза церквей. Самый известный случай такого рода — убийство православными фанатиками в 1623 году в Полоцке униатского архиепископа Иосафата Кунцевича.

Наконец, в 1632 году, под председательством только что взошедшего на престол Речи Посполитой короля Владислава IV, была образована особая комиссия, которая составила специальный документ — «Статьи для успокоения народа русской греческой религии в Царстве Польском и в Великом княжестве Литовском». Новый король разрешил православным свободно совершать богослужение, строить церкви, избираться в городские магистраты. Униатам разрешалось переходить в православие, православным — в унию. Особая комиссия объехала все города, местечки и села страны и, соответственно числу униатов и православных, распределила между ними церкви и монастыри.

После этого страсти улеглись. А в середине XVII века нашествие московитов убедило всех, что самые страшные враги православных беларусов — не униаты, а московиты. Начиная с 1657 года, число сторонников московской церкви стало быстро сокращаться.

Религиозная война 1654–1667 гг.

В XVI и XVII веках Московия семь раз вела войны против Великого княжества Литовского: в 1500–1503, 1507–1508, 1512–1522, 1534–1537, 1563–1582, 1609–1618, 1654–1667 годах. По своей идеологии все они были религиозными: московская церковь стремилась подчинить церковь киевскую, а униатскую — вообще уничтожить.

Когда царь Алексей Михайлович летом 1654 года развязал очередную агрессию против ВКЛ, он своим указом откровенно разъяснил армии вторжения, какова главная цель войны: «унии не быть, латинству не быть, жидам не быть». Оно и понятно: ведь главным вдохновителем войны явился московский патриарх Никон — фанатик, прославившийся в Московии борьбой со староверами.

Царский указ ревностно осуществлялся: были сожжены сотни беларуских деревень, десятки городов и замков. До сих пор археологи находят среди обрушенных стен католических и униатских храмов груды обугленных человеческих костей (типичная картина — скелет матери, обнимающий скелет ребенка).

Например, царь сам написал гетману Богдану Хмельницкому о том, что при захвате Мстиславля было убито более десяти тысяч человек! В городе Друя погибло всё его население, около двух тысяч жителей. В Чечерске московиты убили свыше половины населения. После сдачи Могилева на милость победителя «милостивые захватчики» вывели из города и зарезали как скот всех местных евреев, от младенцев до седых стариков — свыше двух тысяч человек. В Смоленске евреев не резали, их заперли в деревянных домах и сожгли живьем. После захвата Витебска московиты, обозленные 14-недельным сопротивлением, вырезали большинство его защитников и мирных жителей. Очевидец зверской расправы писал:

«Жен и детей малых, которые у материнской груди были, стариков и старух, что в богадельнях были, без всякого милосердия высекли и выбили».

Очевидец тех страшных событий, беларуский шляхтич Ян Красинский так описал действия московских войск:

«Сносили, как наводнение, всё перед собой, грабя, сжигая, уничтожая всё, что им попадалось, разграбляя крепости и города, не оставляя в Литве ни одного угла не обобранным. Никогда прежде не чинилось в этих краях большего тиранства… Люд посполитый (простых жителей) вырезали сразу, а шляхту и магнатов уводили прочь и, подумав, либо вешали, либо сжигали живьем. Из каждого уголка, полного резней, кровь бежала потоками по улицам местечек и городов»…

А всего в этой войне от рук захватчиков, от принесенной ими эпидемии чумы, от голода и холода погибло почти половина населения страны — около 1 млн. 200 тысяч (41,3 %). Ещё 300 тысяч человек (10,3 %) московиты вывели в свои земли и превратили в рабов. В результате от довоенных 2,9 миллионов жителей остался примерно 1 млн. 400 тысяч (48,4 %).

Поэтому циничной ложью являются заявления российских историков, будто бы Московия, затевая войны со своим западным соседом, «тянула руку помощи братским и единоверным православным народам беларусов и украинцев, изнывавшим от ига католичества». Во многих документах той поры, а также в записках современников засвидетельствована особая ненависть московитов к униатам. Так, в ходе Виленских переговоров, состоявшихся на втором году войны (в 1655 году), московские послы настойчиво требовали: «уния должна быть уничтожена, ибо она Богу всемогущему грубна». В 1658 году царь приказал Михаилу Шаховскому, своему воеводе в захваченной Вильне:

«Из города Вильны и из иных городов и мест, которые к Вильне близко, униятов всех, кто где живет… высылать вон тотчас, и заказ учинить крепкий, чтобы впредь униятов нигде не приимовали и высылали их вон, чтобы от них в вере каких расколов не было».

Одной из самых больших потерь униатской церкви стало разрушение Жировичского униатского монастыря возле Слонима. При этом сгорело много уникальных рукописных и печатных книг, церковных реликвий. Всех монахов, не успевших бежать, московиты убили.

Наглядным примером «братской помощи» от якобы «единоверного русского народа» могут служить события в Бресте. В январе 1660 года войска князя П. А. Хованского взяли штурмом городской замок и заняли город. Захватчики сначала полностью ограбили его, а потом предали огню, чем обрекли большинство жителей на смерть от холода и голода.

Защитников замка (около двух тысяч человек) они «посекли» (зарубили), тела их бросили в ров без погребения. Это было сделано не просто так, а явилось «специальным мероприятием» оккупантов. В этнографии оно известно под названием «заложные покойники». Термин «заложные» означает «вредоносных» людей, умерших насильственной смертью, а также способ погребения. Их не закапывали в землю, а «закладывали» кольями, ветками, досками, оставляя на поверхности земли.

Российский историк Алексей Лобин в статье «Неизвестная война 1654–1667 гг.» (см. журнал «Скепсис») утверждает, будто бы московиты верили в то, «что таких усопших не сможет принять мать-земля». Однако смысл упомянутого зверства заключался не в том, чтобы «не приняла мать-земля», которая вовсе не «мать» по христианским взглядам (она «мать» для язычников). Его суть в ином. Тела христиан, похороненные без гробов (или без савана), не могут быть воскрешены после второго пришествия Христа. Вот в чем смысл оставления трупов на поверхности земли: лишить покойников возможности воскреснуть. Церковный закон требует, чтобы всякий христианин был погребен в гробу или в саване, и имел крест над могилой как знак для Иисуса при Его возвращении — кто тут покоится.

Российский историк своей выдумкой о «матери-земле» пытается скрыть именно религиозный характер действий московитов: воеводам царя Алексея Михайловича мало было убить защитников Бреста, они хотели лишить их возможности воскрешения при Конце Света. Такое вот «двойное убийство» — и тела, и души.

Что бы ни врали всякие Мартыновы и Лобины, подобных злодеяний никогда не было в отношениях между униатами и католиками. Униатство и католицизм различались только в некоторых вопросах догматики и культа, без всякой политики, тогда как московская церковь была тесно связана с государством и с обожествленной его персоной верховного деспота.

Впрочем, и православные жители ВКЛ достаточно быстро увидели, что их участь — не «освобождение от поляков», а превращение в московских рабов, в лучшем случае — систематическое ограбление. Чаша терпения переполнилась. Ранним утром 1 февраля 1661 года восстали жители Могилева, во главе со своим бургомистром Леонозичем. Они застали врасплох и разгромили гарнизон московских оккупантов, а пленных отправили в Варшаву.

Шел седьмой год войны. В городе давно не осталось ни одного католика, ни одного униата, ни одного еврея — только православные. Их «измена» так потрясла патриарха Никона, что он велел предать всех жителей города анафеме (церковному проклятию) во всех церквях Московского государства. Хорош «единоверец»: православных могилевчан отлучил от церкви «в полном составе», включая младенцев, притом «на века вечные их потомков»!

Карательные походы, предпринятые по приказу царя князьями Лобановым-Ростовским, Барятинским, Хованским и другими его сатрапами, ставили целью возвращение «под государеву руку» всех «изменивших» городов. Население, прекрасно уже понимавшее, что его ждет полное истребление, сопротивлялось с величайшим мужеством. Золотыми буквами записаны в беларускую историю оборона Старого Быхова, Ляхович, Слуцка…

После 13 лет борьбы, жертв и страданий наши предки изгнали московских захватчиков, отстояли независимость своего национального государства и своей церкви.

Уничтожение униатской церкви

Суверенное государство беларусов — Великое княжество Литовское — существовало ещё 138 лет. С Российской империей оно формально не воевало. Зато империя вторгалась на его территорию, то воюя со шведами, то воюя с пруссаками, то вмешиваясь во внутренние дела Речи Посполитой.

Вот достоверный факт. В 1705 году, во время Северной войны, российская армия стояла лагерем под Полоцком. Однажды пьяный царь Петр вместе с князем А. Д. Меншиковым и членами свиты забрел от нечего делать в храм Святой Софии, национальную святыню, восстановленную беларусами после разрушения её Иваном IV.

Там он затеял спор с униатскими священниками о православии. Царю не понравилось, что они назвали московскую церковь схизматической, ведь её святейший синод возглавлял сам монарх. Петр стал избивать духовных лиц тростью, Меншиков — кулаками. Затем царь вытащил саблю и зарубил викария Константина Зайковского. Свита убила ещё трех беззащитных священников. Обагрив храм кровью порубленных жертв, пьяная компания Петра не угомонилась. Эти варвары утащили в свой лагерь архимандрита Якуба Кизиковского и всю ночь пытали старика, требуя сказать, где хранятся соборные сокровища. Ничего не добившись, утром они повесили его.

Это я к тому, что у беларусов и русских якобы «одна вера».

Согласно подсчетам профессора Л. М. Лыча, униаты составляли к 1795 году около 60 % жителей ВКЛ (в основном, крестьяне), католики — до 24 %, православные — около 6 % (почти все они жили в восточной части ВКЛ), верующие других конфессий (иудеи, протестанты, мусульмане) — до 10 %[25].

Характеризуя историю Беларуси после 1795 года, Ластовский пишет, что поскольку свыше 80 % беларусов были униатами, католиками или протестантами, а приверженцы московской веры составляли весьма скромное меньшинство, российские власти поставили задачу: полностью уничтожить беларуское (и украинское) униатство.

Для начала (в 1800 г.) они подчинили униатскую церковь специальной Римско-католической коллегии в Петербурге (с 1828 года — особой Униатской коллегии). А в 30-е годы царизм приступил к ликвидации Унии. В 1835 году был создан специальный секретный Комитет по униатским делам. В него вошли три представителя от РПЦ, пять высших правительственных чиновников и только два униатских епископа. Уже по составу комитета можно судить о том, сколь большое значение придавал император Николай I плану ликвидации униатства.

Комитет выработал ряд рекомендаций правительству о различных мерах, направленных на полное уничтожение униатской церкви. Часть униатских священников власти запугали, часть — подкупили, многих просто обманули лицемерными заявлениями и лживыми обещаниями.

Вот в такой обстановке идеологического, морального и административного давления в Полоцке собрались 25 представителей высшего униатского духовенства Литвы. 12 февраля 1839 года они подписали «Соборный акт о воссоединении».?

В том же году специальным указом было запрещено использовать беларуский язык при богослужении в церквях и костёлах во всех беларуских губерниях. Одновременно предписывалось уничтожить все церковные книги на беларуском языке, в том числе все издания Библии. Попутно царь вообще запретил книгоиздание на беларуском языке.

Затем последовало многое другое в обширной программе лишения беларуского народа его исконной веры. Например, изгоняли тех униатских священников, которые «упорствовали в своих заблуждениях». Да что там изгнание. Их сажали в монастырские тюрьмы лишь за то, что они не желали отпускать бороды, чтобы не превращаться в дикобразов московского образца. Верующие не хотели слушать проповеди на русском языке, которого они не понимали, заступались за своих униженных батюшек, изгоняли приезжих русских попов… Тогда появлялись верховые казаки и били людей плетьми, агитируя их таким способом за «правильное» православие.


В результате сегодня православная церковь в Беларуси не знает беларуского языка, несмотря на то, что он является государственным.

В августе 2005 года российская телепрограмма «Вести», комментируя столкновения в Киеве между униатами и схизматиками (сторонниками московской церкви), привела слова какой-то женщины из числа последних:

«Мы не должны допускать сюда униатов, потому что это приход латинской заразы, потеря всего национального».

Но разве это так? Потерей «национального» и в Украине, и в Беларуси стадо в XIX веке именно насильственное утверждение церкви московского образца, вкупе с запретом национальных языков. Какой более тяжкий урон национальному делу можно вообразить?

Вот что писал об этом Константин Калиновский в 1862 году в своей нелегальной газете «Мужицкая правда»:

«От дедов и прадедов была у нас униатская вера, это значит, что мы, будучи греческой веры, признавали за наместников Божьих святых отцов, что в Риме. Царям московским и это завидно стало, для того, упразднив в Москве греческую веру, а сделав царскую, ту, что называется православием, и нас оторвали от истинного Бога и записали в схизму поганую. Таким способом, обобрав до гроша, запрягли нас, на руки способных, в панщину, а чтобы слезы мужицкие не упали перед троном истинного Бога, отобрали у нас и духовную нашу утеху — нашу веру униатскую!»…

Контрастом сегодня является тот факт, что католическая церковь в Беларуси ведет свои службы на беларуском языке, в Украине — на украинском. Возрождающаяся в последние годы униатская беларуская церковь тоже использует беларуский язык. Но так должно быть в храмах всех конфессий. Беларусы должны общаться с Богом на своем родном языке, который Он дал нам. Ибо по замыслу Его беларуский народ появился на Свет Божий.

6. Разные национальные кухни

Рассуждая о разном укладе жизни, уместно сравнить национальные кухни беларусов и русских. Такого сравнения никто никогда не проводил, хотя есть немало сравнительных исследований артефактов материальной культуры (типов жилищ, посуды, украшений, орнаментов, одежды, обуви, причесок, орудий и приемов труда), традиций (обрядов инициации, брака, похорон) и фольклора (танцев, песен, сказок). В этом ряду важное место занимает и национальная кухня.

Национальные кухни беларусов и русских — это кухни разных народов, формировавшиеся в разных исторических условиях, в разных культурных традициях. Беларуская кухня мало отличается от польской и весьма похожа на украинскую. Русская кухня произошла от кухни финских племен. Рассмотрим этот вопрос несколько подробнее.

Беларуская кухня

Прежде всего, обратим внимание на разницу в названии древнейших блюд беларуской и русской кухни. Названия русских блюд в своем большинстве имеют финские корни (щи, уха, кулага и др.), беларуских — славяно-балтские, либо чисто балтские.

Кулинарные термины, формировавшиеся во всех странах Европы до XVI века, у беларусов многообразны, у русских — однообразны. Это объясняется тем, что русский народ и русский язык — самые молодые в Европе, они сформировались только к XVIII веку, отсюда и однообразие.

Известный специалист в области поварского дела В. В. Похлебкин в книге «О кулинарии от А до Я» (1988 год) обратил внимание на русское слово «вар»:

«ВАР. Кипящая вода, жар. На основе этого слова в русском языке появилось множество кулинарных понятий — варево, варка, варенье, варец, взвар, варея, отвар, навар, повар, выварка, варенуха, варенец, вареники, приварок… Ни в одном другом языке (включая беларуский и украинский) один и тот же корень не дал подобного количества кулинарных терминов».

Дело в том, что переходившие на русский язык финские племена Московии искали новые названия кулинарным терминам взамен старых финских. Русификацию этих племен осуществляли киевские монахи путем распространения православия на основе болгарского (церковного) языка. Понятно, что такая «программа» не содержала кулинарных терминов. А так как финны Московии не имели контактов со славянами, жившими в тысячах верст от них, кулинарные названия для нового языка им пришлось изобретать самим. Вот и вышло, что они «крутятся» вокруг корня «вар», тогда как в беларуском языке имеются многообразные корни, уходящие глубоко в историю народа. Это закон лингвистики: чем древнее язык — тем больше разных корней слов у его кулинарных терминов.

Похлебкин отнес беларускую кухню к числу самых старых в Европе. Так, он пишет, что овес (крупу и муку) многие европейские народы употребляли в пищу на ранних стадиях своего исторического развития. Позже овсяную муку и крупу вытеснили пшеничная мука и разные крупы, обладающие лучшими вкусовыми и кулинарными качествами:

«Сохранение немногих овсяных блюд у некоторых народов Европы (в белорусской, польской и шотландской кухнях) является свидетельством их древней кулинарной культуры… Белорусские и польские крестьяне разводили горсть овсяной муки в простокваше и ели это «блюдо». Точно так же шотландцы взбивали 50–75 грамм овсяной муки с 300 г. сливок, добавляя в эту смесь 2–3 ложки меда, и ели сырой. Несколько горстей овсяной муки, взбитые с водой и оставленные забродить на день, составляли шотландский броуз (болтушку), излюбленное национальное блюдо, приготавливаемое без нагрева».

Похлебкин считал, что беларусы и поляки довольно полно сохранили следы древнейшей индоевропейской кулинарии (в русской кухне он вообще не нашел индоевропейских следов, которых в ней и быть не могло, ибо это финская кухня). Следы древней индоевропейской кухни у беларусов и поляков объясняются тем, что эти два этноса растворили в своей среде западных балтов (в том числе пруссов) — носителей древнего индоевропейского языка и культуры.

Напомню, что лингвисты считают язык пруссов уникальным «индоевропейским реликтом»; таким же реликтом была у пруссов их кулинарная культура. И когда Похлебкин пишет о «беларуских и польских крестьянах», следует вспоминать именно славянизированных пруссов.

Кстати, в отношении беларусов существует распространенный миф: мол, основу их кухни составляет картофель («бульба»). Это заблуждение. Картофель появился в нашей кухне совсем недавно по историческим меркам. Картофельных блюд беларусы придумали действительно много, но объем потребления ими картофеля не выше, чем у соседей. Тогда откуда этот миф?

Он прямо связан с кличкой «бульбаши», появившейся в России в ХVIII веке с подачи церкви. Когда Россия в конце XVIII века захватила ВКЛ, обнаружилось, что беларуские крестьяне в массовом порядке выращивают картофель (бульбу), официально запрещенный в России московскими церковными иерархами как «бесовское яблоко» и «яблоко латинян».

Почему московские попы «ополчились» на картошку — это другая тема, но факт в том, что они её в России официально запрещали. В своих обращениях к пастве попы утверждали, что католики хотят уморить православных, заставляя их выращивать «ядовитый плод». Конечно, дыма без огня не бывает: потребление клубней картофеля, позеленевших в результате неправильного хранения, ведет к отравлению. Так ведь и протухшую рыбу тоже есть нельзя!

Беларусы (литвины) придерживались не чуждого им московского варианта христианства, а православной веры Киева (тогда уже униатской), которая ничего против картофеля не имела. Так «вопрос картошки», запрещенной церковью в России, стал своего рода идеологическим жупелом.

Именно московская церковь внедрила термин «бульбаш» — как название еретика-униата, поедающего запрещенный «латинский плод». В сопредельных с Беларусью губерниях Российской империи православные «пропагандисты» врали людям, что униаты едят «латинский плод» и от него «мрут, как мухи». Мол, это им, бульбашам, наказание свыше за униатство. Так и распространилась среди россиян кличка «бульбаши». Она чисто религиозная, не имеет отношения к кулинарии, так как наш народ ел картошки не больше, чем поляки или немцы.

Конец этой вакханалии идиотизма положили статьи российских ученых, опубликованные в Петербурге. Они доказывали, что картофель вовсе не ядовит, а его внедрение в сельское хозяйство России даст огромные плюсы — на примере Германии и других стран, где картофель стал одной из главных культур сельского хозяйства. Эти доклады возымели действие. По просьбе Российской академии наук царица Екатерина II распорядилась прекратить выступления против картошки и начать освоение этой культуры в России. Шабаш вокруг потребления беларусами картофеля закончился, но оставил след в форме клички.


Древние беларуские блюда, составляющие основу народной кухни, уникальны, их нет в кухне русской. Возьмем, например, авсень. Другие названия — овсень, говсень, усень, баусень, таусень, митусень, мисень и бигусень (ныне бигос). Это чисто языческое блюдо, названное по одноименному языческому празднику — первой встрече весны, приуроченному к 1 марта, с которого исчислялся новый год. То есть, это «новогоднее» блюдо. Праздник и блюдо, как пишет Похлебкин, были распространены до середины XIX века только в Восточной Беларуси, а также в Смоленской, Курской и Брянской областях — то есть, в исторических границах расселения этноса славянизированных западных балтов — кривичей.

Праздничное блюдо авсень состоит из свиной головы, запеченной в тесте; гарнир — отварные морковь и капуста, свежий репчатый лук (головками), чеснок, печеные яблоки, с появлением картофеля — ещё и отварная картошка. Похлебкин замечает, что в Западной Беларуси (то есть в Литве, включавшей Минск, Вильню, Гомель, Гродно, Брест и всё Полесье), «где авсень формально не праздновали, он фактически послужил основой для создания бигоса».

Кулеш — мучная каша с салом, блюдо, распространенное в Беларуси и Украине. В России неизвестно. Зразы — чисто беларуское блюдо, распространившееся в период ВКЛ в Жемойтии и Украине, а затем и в Польше. Сегодня оно входит в число популярных блюд международной ресторанной кухни.

Галки (беларуские) и галушки (украинские) не имеют аналогов в русской кухне. Это блюдо, приготавливаемое из теста, неизвестно в России.

Жур — ещё одно беларуское блюдо, абсолютно неизвестное русским. Это суп из овсяной цежи, то есть из настоя дробленного овсяного зерна или муки. Выше я уже привел мнение Похлебкина о том, что использование польско-беларуской кухней овса является признаком древней кулинарной культуры индоевропейцев.

Зайчатину славяне не употребляли в пищу, считали запретным мясом. Средневековая кухня беларусов, поляков, украинцев, словаков не знает блюд из этого мяса, считает его близким собачьему и кошачьему. Зато в Московии зайчатина была любимым мясом местного финского населения. В то же время московиты не ели телятину, достаточно популярную среди зажиточной части беларусов.

Общность кухни Беларуси, Польши, Жемойтии и Западной Украины показывают многие кулинарные термины, существовавшие только здесь. Например, пелетруна — название эстрагона, известное только в этом регионе Европы.

Плескана — сугубо беларуское и украинское блюдо: куски гречишных лепешек, обсыпанные истолченными конопляными семенами и изжаренные в масле. Аналогов в России нет.

Пячисто — беларуское блюдо: крупный кусок мяса берут неразделанным, с подкожным жиром и запекают в закрытой посуде в печи, добавив небольшое количество воды и кореньев. Готовят до полного выкипания воды, признаком чего служит сильный запах печеного мяса. Похлебкин сам наблюдал этот процесс в деревнях Западной Беларуси, и отмечал что этому древнему беларускому блюду (ему около 10 веков) нет аналогов в кухне всех народов России.

Раугеня (солодуха) — беларуское название напитка из проросшей ржи, разведенной водой. Абсолютно неизвестно в России, а по Похлебкину являлось главным народным напитком в ВКЛ и «в древнеполоцком княжестве». Этот напиток вне Беларуси известен только в Псковской области и в Жемойтии как «рявгеня».

Суда — в Беларуси название березового сока, иногда слегка заброженного. Другое название — березовица. Как пишет Похлебкин, напиток до XIX века употреблялся только в Беларуси, а в России его аналогом был хлебный квас, технология приготовления которого совершенно иная.

Беларуско-польские фляки — блюдо из рубца, совершенно чуждое русским. Рубец — самый большой отдел желудка жвачных животных. Фляки — это второе отварное или полутушеное блюдо вместе с жидкостью консистенции супа. В течение полутысячи лет это блюдо было одним из главных в беларуской кухне. А в российских совхозах и колхозах его просто выбрасывали, лишь потому, что русские блюд из рубца не готовили.

Русская кухня

Древнейшее блюдо Московии — пальтен. До XIII века финские народы Московии употребляли кровь скота, смешанную с молоком, как ритуальное блюдо и как противоцинготное средство. Монахи, обращая финнов в православие, запрещали им употреблять в пищу сырую кровь. Тогда кровь стали варить или запекать, смешав с молоком и мукой, либо делая кровяную колбасу.

Главные отличия русской кухни от беларуской обусловлены жестким диктатом Московской церкви, которая стала всецело определять стол московитов. В Беларуси (ВКЛ) и на Украине греко-православная церковь Киева оказывала на национальную кухню незначительное влияние. В Московии всё обстояло иначе.

Помимо запрета мужчинам брить лица, женщинам ходить без чадры, запрета на спиртное и т. п. — РПЦ строго предписывала убивать скот только осенью. Это привело к тому, что мясной основой русской кухни стала солонина — что кардинально отличает её от кухонь всех славян. Свежее парное мясо до XVIII века — крайне редкое явление на русском столе. Только в XVIII веке в домах дворян начало появляться свежее мясо круглый год, если «только» не считать 200 дней постов. Простой же народ и в XVIII веке даже в праздники питался солониной. В XIX веке употребление солонины несколько сократилось, но лишь в СССР она стала пищевым архаизмом. Последние крупные государственные заготовки солонины в РСФСР для нужд общественного питания, армии и торговли были прекращены в начале 1930-х годов.

По вкусу солонина сильно отличалась от свежего мяса. Её использовали в таких блюдах, как мясные солянки, солонина разварная и подобных им. Вместе с исчезновением солонины в современной русской кухне исчез весь ассортимент блюд, связанных с ней, а именно эти блюда составляли основу русской кухни на протяжении многих веков.

На фоне скудости мясных блюд и частых постов большим облегчением стало появление главного русского горячего блюда — щей. В Московию капусту завезли из Орды, Похлебкин отметил:

«Бывшие язычники, обреченные более чем пол года страдать от постов, должны были мобилизовать всю свою фантазию, чтобы выдумать такое блюдо, которое бы поддерживало их силы и не противоречило бы той проповеди аскетизма, которую ревностно вело духовенство».

Фактически щи — тоже специфический результат влияния церкви, а не блюдо, рожденное свободным кулинарным творчеством народа.

Ещё одно важное блюдо русских — пельмени (по-фински «пель» — ухо, «нянь» — тесто: тестяное ухо). Это древнейшее ритуальное блюдо финских народов, которое под разными именами известно у мещеры, марийцев, мокши, муромы, эрзя. Сохранилось, например, древнее до русское название пельменей у марийцев и жителей Рязанской области (эрзя) и Московской (мокша) — «подкогыльо», пельмени из зайчатины или мяса барсука, любимое блюдо московитов. Напомню, что зайчатина и барсучье мясо — «табу» в кухне славян, в том числе беларуской.

Важнейшим продуктом русской кухни служила лебеда, из которой делали хлеб и каши, салаты и котлеты. Московиты выращивали лебеду в не меньших объемах, чем капусту, вплоть до конца ХIХ века. В беларуской кухне лебеда вообще не используется.

Весьма распространенное в Московии блюдо — бодряшка, смесь гречневой муки и простокваши. Похлебкин замечает, что «к западу и северу от Москвы это блюдо вовсе не было известно».

Ватрушки — мучное изделие славянской кухни. В России сие название появилось только в середине ХIХ века — от западных соседей. Между тем, это название распространено исстари у всех славян — в украинском, польском, чешском, беларуском, сербском, хорватском языках. Название происходит от древнеславянского слова ВАТРА — очаг, огонь, имеющего одинаковый исходный смысл во всех славянских языках. А вот в русском языке его нет. Так ватрушки показывают юность русского языка, не имеющего древних славянских традиций.

Зато широко известны калачи Московии, не присущие славянской кухне — типично татарское блюдо. Известны две их разновидности: муромские и московские. Возникновение калача в Муроме объясняется контактами местных хлебопеков с татарскими, а закрепление производства калачей в этом городе — его торговым значением в Орде. Затем, при возвышении Москвы в Орде, калач, как один из символов экономического благополучия, переместился в Москву.

От татар были также заимствованы голубцы и кавардак (тюркское «кавурдак» — жареное мясо). Московиты так называли сборные блюда из многих компонентов; не удивительно, что в переносном смысле слово кавардак означает в русском языке беспорядок.

С XIV века в кухне московитов появляется пастила, которую приготовляли на основе пюре из печеных яблок, с добавлением сахара и яичного белка. Ещё одно сладкое блюдо московитов — смоква, нечто среднее между мармеладом и пастилой. И пастила, и смоква неизвестны беларуской национальной кухне.

Итак, мы видим, что русская кухня совсем не похожа на беларускую.

7. Разные национальные характеры

Национальный характер всякого народа представляет собой целостную систему, с присущей ей иерархией качеств и черт, доминирующих в образе мыслей и стереотипах поведения данной нации. Национальный характер весьма устойчив, его качества и черты передаются из поколения в поколение с минимальной коррекцией. В связи с этим многие исследователи обращают внимание на существенную роль национального характера в исторических судьбах народов.

Проблема национального характера сложна, для её адекватного постижения необходим комплексный подход, объединяющий усилия психологов и философов, историков и культурологов, этнографов и социологов. Дать глубокий анализ этой проблемы в небольшой статье — задача совершенно невыполнимая. Поэтому ограничусь тем, что приведу мнения некоторых исследователей проблемы, свидетельствующие о принципиальных различиях в характерах русского и беларуского этносов прошлых эпох.

О русском национальном характере

Популярный в дореволюционной России публицист и историк К. Д. Кавелин писал в книге «Наш умственный строй» (1882 год):

«Вы будете превозносить простоту, кротость, смирение, незлобливость, сердечную доброту русского народа: а другой, не с меньшим основанием, укажет на его наклонность к воровству, обману, плутовству, пьянству, на дикое и безобразное отношение к женщине; вам приведут множество примеров жесткости и бесчеловечия. Кто же прав: те ли, которые превозносят нравственные качества русского народа до небес, или те, которые смешивают его с грязью? Каждому не раз случалось останавливаться в раздумье перед этим вопросом».


Знаменитый историк Василий Ключевский (1841–1911) дал два предельно кратких определения сущности русского национального характера.

Первое: «Лихой человек на коне посреди бескрайней степи»[26].

Второе: «Поскреби русского — и под ним окажется татарин».

Несомненно, он подразумевал азиатскую ментальность Орды, а не что-то конкретно этническое, ибо русские, конечно, не татары.


Писатель Максим Горький в 1922 году опубликовал в Берлине статью «О русском крестьянстве». В СССР её перепечатали только однажды — в 1990 году в журнале «Огонек», под весьма примечательным названием — «О жестокости русского народа». Вот несколько выдержек из нее.

«Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве без права влияния на волю личности, на свободу её действий, — о государстве без власти над человеком. В несбыточной надежде достичь равенства всех при неограниченной свободе каждого, народ русский пытался opганизовать такое государство в форме казачества… Ещё до сего дня в темной душе русского сектанта не умерло представление о каком-то сказочном «Опоньском царстве», оно cуществует где-то «на краю земли», и в нем люди живут безмятежно, не зная «антихристовой суеты»…

В русском крестьянине как бы ещё не изжит инстинкт кочевника, он смотрит на труд пахаря как на проклятие Божье и болеет «охотой к перемене мест». У него почти отсутствует — во всяком случае, очень слабо развито — боевое желание укрепиться на избранной точке и влиять на окружающую среду в своих интересах»…

«Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное.

Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допустимо, что при плохом питании русского крестьянства яд алкоголя действует на психику сильнее в России, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее. Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях.

Если б факты жестокости являлись выражением извращенной психологии единиц — о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека…

Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких вот пословиц-советов: «Бей жену обухом, припади да понюхай — дышит — морочит, ещё хочет». «Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут». «На бабу да на скотину суда нет». «Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее». Сотни таких афоризмов, — в них заключена веками нажитая мудрость народа, — обращаются в деревне, эти советы слышат, на них воспитываются дети.

Детей бьют тоже очень усердно. Желая ознакомиться с характером преступности населения губерний Московского округа, я просмотрел «Отчеты Московской судебной палаты» за десять лет (1900–1910 гг.) и был подавлен количеством истязаний детей, а также и других форм преступлений против малолетних.

Вообще в России очень любят бить, всё равно — кого. «Народная мудрость» считает битого человека весьма ценным: «За битого двух небитых дают, да и то не берут». Есть даже поговорки, которые считают драку необходимым условием полноты жизни. «Эх, жить весело, да — бить некого»…

Но где же… тот добродушный, вдумчивый русский крестьянин, неутомимый искатель правды и справедливости, о котором так убедительно и красиво рассказывала миру русская литература XIX века? В юности моей я усиленно искал такого человека по деревням России и — не нашел его. Я встретил там сурового реалиста и хитреца, который, когда это выгодно ему, прекрасно умеет показать себя простаком….

Он создал множество печальных песен, грубых и жестоких сказок, создал тысячи пословиц, в которых воплощен опыт его тяжелой жизни… Он говорит: «Не бойся чертей, бойся людей». «Беи своих — чужие бояться будут»… Чувствуя себя человеком, способным на всякий груд, он говорит: «Бей русского, — часы сделает». А бить надо потому, что «каждый день есть не лень, а работать неохота»».

Известный русский философ и культуролог Б. П. Вышеславцев в 1923 году сделал доклад «Русский национальный характер».

В нем он отметил, что иррациональность поступков и решений составляют важную черту этого характера. Дело в том, что характер народа, его основные качества и черты относятся к сфере бессознательного. Область бессознательного (неосознаваемой части психики) в душе русского человека занимает исключительное место. Как же проникнуть в бессознательное? Фрейд открыл, что оно раскрывается во снах. Следовательно, чтобы понять «душу народа», надо проникнуть в его сны. Сны народа — его эпос, сказки, поэзия…

Анализируя этот материал, Вышеславцев определил типичные черты, страхи и мечты русского народа. Он показал, чего русский народ боится: он боится бедности, ещё больше — труда, но всего более боится «горя», которое как-то странно является к нему, как будто по его собственному приглашению, привязывается и не отстает:

«Замечательно тоже, что «горе» здесь сидит в самом человеке: это не внешняя судьба греков, покоящаяся на незнании, на заблуждении, это собственная воля, или скорее какое-то собственное безволие».

Есть ещё один страх в сказках русского народа, более возвышенный, чем страх лишений, труда или «горя» — это страх разбитой мечты. Каковы же мечты русской души скрыты в произведениях его коллективного творчества? Вся гамма желаний развернута в русской сказке — от возвышенных до низменных. Так, известна мечта русского народа о «новом царстве», где распределение построено на принципе «каждому по его потребностям», где стоит «бык печеный», где молочные реки и кисельные берега. Но главное — там можно ничего не делать. Такова, например, сказка о лентяе Емеле, который предстает не отрицательным, а положительным персонажем. Таковы же сказки «о хитрой науке», благодаря которой «можно не работать, сладко есть и чисто ходить». Оказывается, «хитрая наука» — это искусство воровства. Выходит, что счастье сопутствует лодырю и вору.

Вышеславцев справедливо отмстил, что сказки беспощадны: они разоблачают всё, что живет в бессознательной душе народа, притом в душе собирательной. Сказка раскрывает то, что тщательно скрыто в жизни, в её официальном благочестии, в официальной идеологии. Смешные сказочные сны русского народа оказались вещими и пророческими.

Например, «хитрая наука» о «легком хлебе» оказалась «научным социализмом» Маркса. Именно эта наука внушала народу, что воровство есть не воровство, а «экспроприация экспроприаторов». «Хитрая наука» объясняла, как попасть в то царство, где можно бесконечно пить и есть, ничего не делая, где можно лежать на печи, а все желания будут исполняться «по щучьему велению»…


Знаменитый религиозный философ русского зарубежья Н. О. Лосский в книге «Характер русского народа» (1957 г.) выделил ряд основных черт, присущих русскому национальному характеру.

Страстность. Страсть есть сочетание сильного чувства и напряжения воли, направленных на любимую или ненавидимую ценность. Чем выше значение ценности, тем более сильные чувства и энергичную активность вызывает она у людей. Отсюда следует особая страстность русских людей, проявляемая ими в политической и религиозной жизни. Максимализм, экстремизм и фанатическая нетерпимость суть порождения этой страстности.

В качестве доказательств Лосский приводит факты самосожжения многих тысяч старообрядцев — потрясающее проявление религиозного чувства. Он также упоминает бунты русского крестьянства и казачества под предводительством Ивана Болотникова, Степана Разина, Емельяна Пугачева. Лосский пишет, что русский максимализм и экстремизм в его крайней форме хорошо выражен в стихотворении А. К. Толстого:

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку,

Коль ругнуть, так сгоряча,

Коль рубнуть, так уж с плеча!

Коли спорить, так уж смело,

Коль карать, так уж за дело,

Коль просить, так всей душой,

Коли пир, так пир горой!

Анархизм. Лосский трактует это качество русских людей достаточно оригинально. Дескать, русские свободолюбивы, но им трудно столковаться друг с другом. Поэтому в общественной жизни свободолюбие русских выражается в склонности к анархии, в отталкивании от государства. В частности, бунт под предводительством Степана Разина был движением чисто анархическим, яростно отрицавшим всякую власть и любые начала государственности[27].

По мнению Лосского, именно в склонности к анархизму следует искать объяснение того факта, что в России установилась абсолютная монархия, тесно граничащая с деспотизмом. Трудно управлять демократическими методами народом, у которого преобладают анархические наклонности, такому народу нужны жестокие правители-деспоты.

Жестокость. Лосский согласен с теми, кто говорит, что повседневной жизни русского народа присуще очень много жестокости. Это жестокость мужчин — к женщинам, сильных — к слабым, большинства — к меньшинству, начальников — к подчиненным, и т. д. Рассматривая при этом крестьян как главных носителей национального характера, он объясняет их жестокость нищетой, множеством обид и притеснений, переживаемых ими и ведущих к крайнему озлоблению. Ну и, разумеется, невежеством, суевериями, предрассудками.

«Доброта». Доброта русского народа, во всех его слоях, по Лосскому, выражается в отсутствии злопамятности. Это особая доброта. Русские люди легко забывают то зло, которое причиняют другим, а потому охотно «прощают» им вспышки обиды, гнева, даже ненависти. Их доброта по отношению к завоеванным и порабощенным нациям сродни «доброте» барина, приказавшего выпороть мужика на конюшне, а затем искренне его простившего и не понимающего, чего мужик продолжает дуться…

«Обломовщина». Лосский указывает, что с горячей страстностью в русском народе прекрасно уживается пресловутая «обломовщина», та лень и пассивность, которые превосходно изобразил И. А. Гончаров в романе «Обломов». Он так объясняет природу «обломовщины»:

«Русскому человеку свойственно… охлаждение к начатому делу и отвращение к продолжению его; замысел и общий набросок его часто бывает очень пенен, но неполнота его и потому неизбежные несовершенства отталкивают русского человека, и он ленится продолжать отделку мелочей».

Всемирно известный философ Н. А. Бердяев рассмотрел проблему русского национального характера в своих работах «Судьба России: Опыт по психологии войны и национальности» (1918), «Истоки и смысл русского коммунизма» (1937), «Русская идея» (1946) и некоторых других. Он видел существенную особенность русского национального характера в его противоречивости. Например:

«Противоречивость и сложность русской души, может быть, связана с тем, что… всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное… Структура русской души заключает в себе полярные полюсы и она с трудом может удержаться в середине. Русским с трудом дастся иерархизация ценностей и установка ступеней, что так гениально делает Запад».

«Русская душа сгорает в пламенном искании правды, абсолютной, божественной правды… Она вечно печалится о горе и страдании народа»… (Однако) «Россию почти невозможно сдвинуть с места, так она отяжелела, так инертна, так ленива, так покорно мирится со своей жизнью».

Географически Россия представляет собой гигантскую территорию. Необъятная земля — это «национальная плоть», которую предстоит возделать и одухотворить. Но русский человек пассивно относится к стихии земли, не стремится облагородить, «оформить» её:

«Власть шири над русской душой порождает целый ряд русских качеств и русских недостатков. Русская лень, беспечность, недостаток инициативы, слабо развитое чувство ответственности с этим связаны. Ширь русской земли, и ширь русской души давили русскую энергию, открывая возможность движения в сторону экстенсивности. Эта ширь не требовала интенсивной энергии и интенсивной культуры…. Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности…

Россия… страна невиданных эксцессов, национализма, угнетения подвластных национальностей, русификации… Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение».

Важное значение в развитии национального характера Бердяев придавал коллективно-родовому началу. Главная особенность его в том, что это «безответственный» коллективизм, диктующий человеку необходимость «быть как все». Отсюда недостаток личного достоинства и нетерпимость к тем, кто не такой, как остальные, кто благодаря своему труду и способностям имеет право на большее.

Особенности и противоречия русского национального характера, в конечном счете, Бердяев сводил к отсутствию равновесия «мужественного» и «женственного» элементов в нем. Именно равновесие «мужественности» и «женственности» присуще зрелому характеру.

О беларуском национальном характере

Определение Ключевским сути русского человека («лихой человек на коне посреди бескрайней степи») отражает две вещи: бескрайность просторов Московского государства (Российской империи) и бесправность человека, ибо бескрайними просторами могут управлять только деспоты. Отсюда лихость как ответ на нее. А беларусы? Вот характерный пример:

«Старый гусар генерал И. Э. Левеншгерн. вспоминая о своей службе с 1816 года офицером Белорусского гусарского полка, с грустью сравнивал этот полк с родными ему сумцами:

«Я был удивлен, что полк собрался в маленьком местечке, не производя шума по целым ночам на улице, в гостиницах — для меня это было неслыханной вещью. На другой день я увидел, как маневрировали эскадроны, и вспоминал о хмуром воинственном лице старого сумца, у которого длинные усы сурово закрывали щеку и который, не имея ещё времени проспаться от вчерашнего хмеля, на плаце напивался вновь.

Наши белорусские офицеры все были трезвы, и каждый заботился о службе, но почти большинство ездило плохо, команда у них была не энергична, и взводные командиры не знали службы, в то время как дикие сумцы безошибочно карьером исполняли деплояду[28]… Вы, старые пьяные сумцы, хотя вы и дики и грубы были, но вы были всё-таки самые великолепные гусары и на войне, и во времена мира»[29].

Интересная оценка: немецкий рубака на русский службе отметил, что «наши белорусские офицеры все были трезвы, и каждый заботился о службе». Поэтому служить в гусарском полку, состоявшему из беларуской шляхты, русским «сорви-головам» было скучно — люди не те. НЕ ЛИХИЕ.

Никогда беларус не был «лихим», но всегда ощущал свою ответственность за дело, которым занимался — будь то семья, работа или военная служба. Ибо лихость предусматривает именно отсутствие ответственности, она присуща менталитету анархического типа, склонному ставить себя вне норм государства и общества. В основе его — всеобщее рабство (крестьян по отношению к помещикам, дворян по отношению к царю и т. д.), всплесками несогласия с которыми и является эта «лихость». То есть, бунтарство.


Часто употребляются как синонимы термины «национальный характер» и «ментальность». Однако различие между ними всё же существует. Оно заключается в том, что ментальность представляет собой способ мышления (мировоззрение) определенной этнической общности, а национальный характер проявляется в таких психологических феноменах, как темперамент, эмоции, чувства, способы деятельности и поведения.

Иначе говоря, ментальность охватывает преимущественно сферу рационального мышления, установок и взглядов человека, тогда как национальный характер — область преимущественно бессознательных эмоционально-чувственных реакций, влечений и потребностей. В структуре национального характера различают четыре группы составных элементов:

а) национальный темперамент («возбудимый» или «спокойный»; например, южане обычно более возбудимые, чем северяне);

б) национальные эмоции (типа «восторженности» или «скептицизма»);

в) национальные чувства (например, «гордость» или «скромность»);

г) национальные предрассудки (например, русским присуще ощущение превосходства над другими нациями в Российской империи и СССР — пресловутый «комплекс старшего брата»).

Так, специальные этнопсихологические исследования показали, что 75 % населения США составляют экстраверты (люди, ориентированные на внешнее окружение); в Англии экстраверты и интраверты представлены в равной пропорции, в ряде стран преобладают интроверты (люди, для которых главное значение имеют личные проблемы и потребности).

В Беларуси подобные исследования не проводились, но ряд косвенных данных позволяет отнести большинство населения Беларуси к числу интровертов, либо к числу амбивалентов — людей, совмещающих черты экстравертов и интровертов.

Беларуский этнограф и географ Аркадий Смолич утверждал в свое время, что характер беларусов лишен легкомыслия и хвастовства поляков, мстительности и упрямства украинцев, грубости и простоты московитов.

Что касается темперамента, то «типичный» беларус — это меланхолик, либо флегматик. Именно для меланхоликов характерна своеобразная власть прошлого над собственным «я», постоянное «оглядывание» назад, стремление всё время осмысливать свои прошлые действия и поступки. Не случайно в начале XX века некоторые исследователи считали типичной чертой души беларуского крестьянина «добродушную меланхолию», обусловленную, по их мнению, «грустным» колоритом всей природы Беларуси.

Вот несколько фрагментов из глав «Ментальность беларусов» и «Национальный характер беларусов» учебного пособия «Беларусоведение» (1997 год), которые написал кандидат исторических наук Эдуард Дубенецкий.

«Традиционно считается, что ментальность отражается преимущественно в специфических представлениях людей о пространстве и времени, природной и социальной среде, в оценках самих себя (самосознании) и представителей других групп населения, в отношении к труду, религии, праву и т. д… В наибольшей степени национальная ментальность проявляется в языке и народном творчестве».

«Нашим предкам была присуща достаточно сильная привязанность к своей земле, родным местам, к локальному месту проживания. О своеобразном «снижении» понятия Родины до уровня архетипов «родного края», «угла», «хатки» свидетельствует множество фольклорных произведений, пословиц и поговорок… В беларуском менталитете нет склонности к бескрайним просторам, ничем не ограниченному раздолью, присущей русским и украинцам».

«Таинственный шум необъятных лесов и боров, загадочно жуткие болота, большие и малые озера, реки… сформировали у беларусов чрезвычайно богатую и удивительную фантазию, развитую впечатлительность, некоторую мистичность мировосприятия и склонность к обобщению непостижимых сил природы. Пожалуй, по глубине пантеизма беларусы весьма близки некоторым народам Востока».

«На основе анализа различных фольклорных источников можно сделать вывод и о достаточно заметной «повернутости» ментальности беларусов к прошлому, к прежним нормам жизни и традициям. Беларус всё время словно оглядывается назад, из-за чего современность и будущее представляются ему как бы размытыми, недостаточно ясными и второстепенными… Свидетельством своеобразного консерватизма беларусов является типичная присказка беларуских преданий «так жили прадеды и деды». В отличие от беларусов, американцам (и русским — В. Д.) более присуща ориентация на современность и будущее».

«Поскольку жизнь беларусов всегда сильно зависела от природных явлений, от времен года или природно-сезонных циклов, им был свойствен так называемый «календарный модус» мышления… Существовало детальное распределение дней на благоприятные и неблагоприятные, тяжелые для работы, на постные и скоромные, счастливые и несчастливые, женские и мужские, наконец, на будние и праздничные дни. Так, во многих местах Беларуси благоприятными днями традиционно считались вторник и четверг, а неблагоприятными — понедельник и пятница… Мужскими днями обычно считали понедельник, вторник и четверг, а женскими — среду, пятницу, субботу и воскресенье…

Религиозность беларусов никогда не достигала степени фанатизма, не носила характера слепой всепоглощающей веры в Божью справедливость и всемогущество».

«В прошлом у беларусов сформировался уникальный менталитет, который в некоторых чертах сохранялся почти неизменным весь период исторического развития беларуского народа. Лишь в последние два — три столетия ментальность беларусов подверглась некоторым заметным изменениям… В XVII–XIX веках она была в определенной степени деформирована под влиянием неуклонного усиления процесса ассимиляции, денационализации (сначала в виде полонизации, а затем русификации). Правда, в те времена фактически только привилегированные слои общества воспринимали польский или русский способ мышления. Самое многочисленное социальное сообщество — беларуское крестьянство — всё же смогло тогда сохранить свою традиционную национальную ментальность».

В психологии существует такое понятие, как акцентуация характера, означающее доминирование в его структуре каких-то отдельных черт. Психологи выделяют не менее 12 типов акцентуаций. Вот что пишет в этой связи Э. Дубенецкий:

«У беларусов сложились преимущественно дистимный и конформный типы характера, которые определяются недостаточной инициативностью, пассивностью, склонностью к депрессии, консерватизмом, чрезмерной зависимостью от воли и мыслей «вышестоящих», официальных авторитетов, определенным «комплексом неполноценности…

Поскольку любой национальный характер представляет собой совокупность различных (нередко прямо противоположных) психологических качеств, то с некоторой долей условности можно все черты беларусов разделить на две основные группы — «положительные» и «отрицательные»…

К первой группе относятся их толерантность (терпимость), сговорчивость, добродушие, благожелательность, гостеприимство, выносливость, терпеливость, трудолюбие. Ко второй — консервативность, недоверчивость, конформизм.

Исследователи подчеркивают, что беларусы в своем большинстве скрытные, замкнутые, осторожные во взаимоотношениях с незнакомыми людьми — «чужаками». Причины подобной недоверчивости лежат в специфике исторического пути беларусов, переживших множество вторжений и войн со всех сторон.


Историк В. Ластовский считает, что беларуский крестьянин был намного меньшим «коллективистом», чем русский крестьянин-общинник. Во-первых, с середины XVI века в результате аграрной реформы общинное землепользование повсеместно сменилось в ВКЛ подворным. Во-вторых, в силу природно-географических факторов беларуские крестьяне и мелкие шляхтичи жили, как правило, в достаточно удаленных друг от друга маленьких деревнях, хуторах, небольших имениях («застенках»).

Вот почему насильственная коллективизация советского периода, вдобавок проводившаяся варварскими методами, была в психологическом плане абсолютно чуждым явлением для беларуских крестьян — «индивидуалистов» и интровертов. Совсем иное дело — Россия, где почти до самой революции сохранялась крестьянская община, а народ жил в густонаселенных деревнях. Впрочем, я не буду копаться в исторических подробностях. Скажу кратко. Крестьяне в Литве (Беларуси) были вассалами своих феодальных господ (панов), но не рабами. Панам принадлежала земля, а не люди, жившие на этой земле. Крестьяне обладали личной свободой. Отношения между ними и панами регулировали законы, основанные на Статуте ВКЛ.

Согласно Магдебургскому праву, в беларуских городах существовало не только самоуправление, но и разделение трех ветвей власти: исполнительной, законодательной и судебной. А сами эти власти горожане избирали.

После объединения Литвы и Польши в конфедерацию Речь Посполитая здесь утвердилась система «шляхетской демократии». Законодательную власть в поветах (районах) и воеводствах (областях) отправляли представительные органы — сеймики. Высшими органами власти были сейм ВКЛ и сейм Речи Посполитой.

Всё действовавшее законодательство основывалось на конституционном акте, каковым являлся Статут Великого княжества Литовского, Жемойтского и Русского. Его разработал и издал в 1588 году выдающийся государственный деятель Лев Сапега. Этот статут действовал в беларуских землях до 1840 года — 252 года! Но и это ещё не всё: он имел предшественников, статуты 1529 и 1566 годов.

Общеизвестно, что русский этнос жил совершенно иной жизнью — без малейших признаков народовластия. Ещё самые первые князья Владимиро-Суздальской земли, выходцы из Киевского княжества, закрепостили финских крестьян будущей Московии, чего эти колонисты не смели делать со своими крестьянами, этнически им родными. Рабами, то есть крепостными, стали в Московии финские племена, угнетенные пришлыми князьями, дружинами (боярами) и попами, то есть, представителями иного этноса. Только благодаря этническому различию между аристократией и чернью возникло в Московии крепостничество — по сути, туземное рабство.


Новейший «Этнопсихологический словарь», изданный в Москве, о беларусах говорит так:

«Самобытность и своеобразная психология беларуского народа — результат многовекового развития. Бесчисленное количество раз приходилось ему браться за оружие. И после каждого нашествия завоевателей начинал он строить жизнь почти заново — поднимая свою землю из разрухи, возрождая себя из пепла. По этой причине… упорство является одной из наиболее характерных черт белорусов.

И ещё они отличаются большим трудолюбием, надежностью, скромностью, уважительным отношением к старшим, сослуживцам, а также выносливостью, неприхотливостью в любых условиях, верностью в дружбе.

Специальные прикладные исследования свидетельствуют: большинству белорусов присущи такие национальные качества, как стремление добросовестно относиться к любому делу, упорно добиваться поставленных целей, деловитость, уважение к порядку, дисциплинированность… Свои профессиональные обязанности они выполняют ревностно».

Как отмечено выше, противоречивость психологического склада русского народа Бердяев объяснял бурной и драматичной историей России. Но разве история Беларуси была менее драматична? Одни только московиты за 300 лет (с 1368 по 1667 год) 12 раз приходили к нам с войной. А десятки вторжений Тевтонского ордена? А десятки набегов крымских татар? А бесчинства запорожских казаков, не столько защищавших, сколько грабивших земли Литвы? А зверства разных Наливаек, Поддубских, Нечаев и прочих атаманов? А война русских со шведами на нашей территории? А две мировые войны, не считая гражданской? И если в России было немало губерний, никогда не видевших чужеземцев, то в Беларуси таких «островов спокойствия» нет.

Тем не менее, история свидетельствует, что беларусы никогда не отличались грубой агрессивностью по отношению даже к тем людям, которые были настроены недоброжелательно к ним. Они склонны к бесконфликтному решению житейских проблем, к компромиссам, к достижению согласия (напомню характерную беларускую поговорку «згода будуе, нязгода руйнуе» — «согласие строит, несогласие рушит»).


Беларуский философ и публицист Игнат Канчевский (Абдзиралович) в 1921 году опубликовал свое эссе «Извечный путь: Опыты белорусского мировоззрения».

Согласно его концепции, Беларусь на протяжении всей своей истории, начиная с первых актов крещения в X веке, является ареной борьбы двух направлений (типов) культуры — западного (европейского) и восточного (азиатского). В результате этой перманентной борьбы возникло и оформилось специфическое беларуское национальное мировоззрение. По его мнению, «колебание между Востоком и Западом» и неприязнь к тому и другому являются основной характерной чертой истории беларуского народа.


Беларуский историк и публицист В. Орлов в 2005 году в одном из интервью так ответил на вопрос — существуют ли различия в национальном характере между русскими и беларусами:

«Безусловно, они есть. У белорусов никогда не было миссионерского комплекса великого народа, который сознательно или подсознательно присутствует у русских. Вы всегда должны кого-то спасать, объединять. Это идет ещё с той поры, когда пал Константинополь. Тогда на знаменах и светской, и духовной власти появилось: «Москва — третий Рим, а четвертому не быть».

Белорусы более толерантны — это историческая традиция. Со времен средневековья в белорусском городе или местечке рядом на площади стояли костёл, православный храм, униатская церковь да ещё синагога и мечеть (татары, приглашённые князем Витовтом, жили у нас с конца XIV века). В России такое нельзя было себе представить, особенно в те времена. Я, как историк, хорошо знаю, что когда наши же православные белорусы в средние века попадали в Московию, их там считали иноверцами и обязательно ещё раз перекрещивали в «истинное» православие. Даже послов не пускали в церкви, считая их «латинами».

Душа белоруса, в моем представлении, более жаждет удивительного, таинственною, волшебного. Не случайно в Беларуси сохранились многие дохристианские обряды. Скажем, Купалье, которое можно сравнить с Лиго. Беларусь, наряду с Латвией, одна из немногих стран христианского мира, где дохристианские праздники присутствуют в государственном календаре. У нас это весенняя Радуница и осенние Деды (Дзяды) — дни поминовения предков».

А вот что пишет о том же Э. Дубенецкий:

«В первую очередь следует отметить национальную, религиозную и духовно-интеллектуальную терпимость беларусов. В определенном смысле она была «заложена» генетически. На начальных этапах этногенеза беларусов происходила своеобразная «притирка» разных этнических и конфессиональных общностей…

В Беларуси уже в Средние Века сложилась достаточно устойчивая ситуация национально-религиозной, общественно-политической и духовно-интеллектуальной терпимости (толерантности). Такое состояние общества в период существования Великого княжества Литовского выгодно отличалось от этноконфессиональной ситуации в Московском государстве и в ряде европейских стран. На протяжении многих столетий в Беларуси бесконфликтно проживали беларусы, евреи, татары, русские, представители разных конфессиональных групп».


Беларуские историки Александр Кохановский и Сергей Ходин в работе «Права человека в истории и традициях Беларуси» называют толерантность главной специфической чертой национального характера беларусов:

«История распорядилась так, что Беларусь оказалась на границе двух христианских конфессий: православия и католичества, между Востоком и Западом. Это предопределило формирование таких черт национального характера беларусов, как национальная и религиозная толерантность и гостеприимство. Поэтому независимо от существовавших законов, а иногда и вопреки им, в беларуском обществе присутствовало осознание того факта, что «все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах», что «они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства».

В период средневековья, когда в Западной Европе разрастались влияние инквизиции и борьба с инакомыслием, беларуский менталитет отрицал унитарность общественно-политической жизни, нетерпимость к инакомыслию, концентрацию власти в одних руках и одновременно — западный индивидуализм.

В Беларуси XVI века сосуществовали без конфликтов на конфессиональной почве православие, католицизм, ислам, иудаизм и самые радикальные течения реформационного движения. Подчеркнем, что последнее явление стало нереализованной альтернативой становления в Беларуси консолидированного толерантного общества европейского образца с очерченным национальным содержанием, уважением прав представителей национальных и конфессиональных групп, национальных меньшинств.

Терпимость к иному образу жизни, поведению, обычаям, чувствам, верованиям, идеям очень ярко проявилась в стереотипах поведения, фольклоре населения Беларуси. Эта черта формировалась на протяжении более чем тысячелетней истории Беларуси и уже в позднем средневековье — начале нового времени была довольно широко распространена в правящих слоях беларуского общества, что отражалось в политике, проводимой государственными органами Великого княжества Литовского.

Это государство, а ещё ранее Полоцкая земля стали второй родиной для сотен тысяч евреев, изгонявшихся из стран Средиземноморья и Западной Европы в период средневековья. Здесь они смогли развивать свои национальные традиции, практически беспрепятственно занимались торгово-промышленной деятельностью и донесли свой национальный генофонд до XX столетия. В Беларуси родились первый президент Израиля Хаим Вейцман, премьер-министры этой страны Менахем Бегин и Шимон Перес.

…В Беларуси XV–XVI веков могли найти убежище, поддержку и даже меценатов представители гонимых в большинстве стран Европы и Азии радикальных течений. В середине XVI века на беларуской земле получили поддержку и развитие идеи испанского философа, идеолога наиболее радикального течения Реформации Мигеля Сервета, а также изгнанного из Русского государства представителя еретического направления Феодосия Косого. В Беларуси развертывали свою деятельность ариане с их социальным идеалом коммун.

Вплоть до XIX века в беларуской истории не встречаются случаи осуждения на смертную казнь за вольнодумство, атеизм и т. д… а также массовые проявления религиозного фанатизма. Напротив, здесь находили убежище и защиту диссиденты соседних стран, например русские старообрядцы, потомки которых сохранили веру предков по сей день. Ощущение реальности соблюдения прав человека, отсутствие гонений по социальным и политическим мотивам в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой привлекли внимание французских учёных-энциклопедистов. Государственное устройство Речи Посполитой они считали одним из высших достижений в Европе того времени, образцом для подражания. Жан-Жак Руссо даже планировал переезд в Беларусь, где известный меценат Антонин Тизенгауз обещал ему всемерное содействие, и только случай помешал реализации этого плана.

…В значительной степени планы, связанные с соблюдением и уважением прав человека, были представлены в програмных документах представителей национально-освободительного движения. Активными участниками восстаний 1894 года и 1830–1831 годов были жители городов, рассчитывавшие на возвращение более широких прав городского самоуправления по магдебургскому образцу, и прежде всего шляхта, которая выступала не только за восстановление Речи Посполитой, но и за возвращение былых вольностей, за реализацию популярного в то время лозунга «За нашу и вашу свободу».

Эпоха «беларусизации» 1920-гг., когда советское и партийное руководство пыталось учесть этническое преобладание беларуского населения, также ярко характеризует традиции толерантности, стремление к соблюдению прав человека. Не было отмечено никаких существенных проявлений национализма, высокомерного отношения к другим языкам и культурам. Более того, создание условий, способствовавших расцвету беларуской культуры, привело к развитию культур этнических меньшинств. В 1920-е гг. в местах их компактного проживания создавались национальные административные единицы, где не только обучение в школах, но и делопроизводство велось на национальном языке. Четыре языка — польский, еврейский, беларуский и русский — были объявлены государственными.

…Всё отмеченное выше позволяет утверждать, что соблюдение прав человека имеет в Беларуси глубокую историю и богатые традиции, заложенные в самой психологии, способе поведения, национальном характере беларусов».

Эти мысли созвучны тому, что сказано о движении беларуского национального возрождения в 8-м томе «Нового энциклопедического словаря» Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, хорошо известного в дореволюционной России:

«Проявления белорусского движения неизменно отличаются одной чертой: демократизмом. Демократизм является причиной того, что в главном течении движения совершенно отсутствуют элементы национального шовинизма, что ему чужда человеконенавистническая тенденция… Национальное пробуждение белорусов в целом характеризуется тем, что оно противодействует шовинистической работе, которую ведут в Белоруссии два враждебных лагеря: русские и польские националисты».

Юлия Чернявская в работе «Пять парадоксов национального самосознания беларусов» пишет:

«Беларуская национальная идея имела специфические отличительные (от русской национальной идеи) качества. Она не основывалась, как это часто бывает, на агрессивности в отношениях к инородцам и иноверцам: сказалось многовековое бытие в «пестрых» по национальному составу государствах. Потому возникавшая в умах интеллигенции национальная идея беларусов строилась с учетом исторически и культурно заложенного полиэтнического «характера» беларусов.

Показательно изобилие этнических русских, поляков, евреев, украинцев, татар, ставших беларускими деятелями культуры в первые десятилетня советской власти (3. Азгур, 3. Аксельрод, А. Александрович, А. Бембель, Зм. Бялуля, Я. Бронштейн, В. Головчин, И. Замотин, Г. Кобец. Я. Мавр, (И. Федоров), Е. Мирович, Н. Никольский, А. Овечкин, В. Пичета и др.)…

Интересно в этом контексте и отсутствие антисемитизма во всех слоях беларуского социума. Начиная со времен Великого Княжества Литовского, когда беларусы и евреи впервые зажили бок о бок, обмениваясь не только товарами, но и гуманитарными достижениями (известно, что первый перевод нескольких религиозных текстов на старобелорусский язык принадлежит виленским евреям), напряженности между этими двумя народами практически не было, что доказала Вторая мировая война.

И по сей день израильское посольство в Минске ежегодно чествует вновь обнаруженных «нееврейских праведников», не предполагавших, что они праведники, — людей, прятавших по погребам и чердакам своих домов знакомых и незнакомых евреев. Разумеется, в советскую эпоху существовал государственный антисемитизм, и он накладывал отпечаток на повседневное, бытовое поведение, однако уже в первые годы перестройки антисемитизм как явление испарился практически без следа.

Характерно для беларусов и непредвзятое отношение к «лицам кавказской», «азиатской» и прочих несуществующих национальностей. Более того, само миролюбие и нежелание беларусов входить в конфликт, а также знаменитая беларуская толерантность по отношению к иным народам и конфессиям, понимаемые как экзистенциальные этнические ценности (так называемые «фокальные» или «доминантные»), привели к тому, что национальная идея беларусов имеет «посреднический» характер. Та роль, в которой, по мнению Вл. Соловьева, должно было реализоваться мессианское предназначение России — быть посредницей между народами — в силу политических и общих социокультурных событий была принята беларусами практически внерефлективно».

Интересно сравнить современные научные исследования национального характера русских и беларусов, которые независимо друг от друга проводились в России и Беларуси и освещались центральными изданиями.

«Российская газета» 29 ноября 2003 года в публикации Татьяны Смольяковой «Украинцы близки русским так же, как немцы» сообщила:

«Независимый исследовательский центр РОМИР по заказу Союза создателей социальной рекламы провел исследование «Национальное самосознание русского человека в современный период».

Были опрошены 1500 человек в разных точках страны. Кроме того, проведены дискуссии в различных возрастных группах, где люди могли не просто ответить на вопросы, но и объяснить свою позицию.

Что такое русский национальный характер? Наши современники чувствуют его, похоже, так же, как чувствовали и сто, и двести лет назад. Широта души, терпимость, пьянство, лень, сострадание, самопожертвование — вот, судя по ответам, главные составляющие русского характера. И это не единственные. Многие респонденты сказали, что русским свойственны доброта, гостеприимство, оптимизм, простота (раскованность), приветливость, находчивость, живучесть, халявность, русский «авось», уживчивость, безответственность, смелость, щедрость, любовь к Родине.

В дискуссиях добавляли и такие характеристики: «Мы часто ругаемся, но и часто миримся»; «Русские всегда чего-то ждут, пока всё само собой сделается»: «На сегодняшний день воровство — это национальная черта». Всё, как во времена Карамзина. Таков русский человек — един во многих лицах, прямая противоположность самому себе.

Причины, истоки русского менталитета, молодое поколение (до 34 лет) видит в том, что русские всегда имели сильного правителя, что Россия — фильтр между Европой и Азией, и что она изначально была несвободной страной. С другой стороны, на нашем характере сказались большие просторы и природные богатства. Старшие тоже согласны: «Огромная территория, избыток природных богатств привели к широте души». Но они видят и другие корни нашего менталитета: постоянная борьба, угнетение, климатические условия («на севере люди добрее, чем на юге»), смешение народов».

Через пол года газета «Беларусь сегодня» рассказала об аналогичном исследовании среди беларусов. 14 июля 2004 года Виолетта Дралюк в статье «Что беларусу хорошо, то и японцу неплохо» рассказала о том, что ученые из Гомельского государственного технического университета им. П. О. Сухого «вот уже несколько лет упорно исследуют загадку беларуского менталитета»:

«Особые природные условия, тесные взаимоотношения с соседями, мирное сосуществование разных христианских конфессий и религий, военные походы через беларускую землю, «прививки» восточных культур — вот что сформировало ментальные особенности беларуса, считают гомельские ученые. Например, под влиянием балтов появилась у нас сдержанность, выносливость, настороженность и скрытность. Зато нет у беларусов легкомысленности и бахвальства, присущего «шляхетным» полякам. Лишены беларусы и рискованности, открытой и порой грубой простоты, столь свойственной русским. Евреям беларусы уступают в находчивости, настойчивости… умении приспосабливаться к жизненным обстоятельствам.

Зато главные козыри жителей Беларуси (причем независимо от национальности) — миролюбивость, отсутствие мстительности.

Для полного «рентгена» беларусской души в социологической лаборатории вуза сформировали своеобразный список характеристик, через которые менталитет обычно проявляется. В этот перечень попали трудолюбие, стремление к свободе и независимости, гостеприимство, чувство локтя, законопослушание, коллективизм, индивидуализм, мечтательность и т. д. — всего набралось 20 позиции. Вооруженные ими, сотрудники лаборатории двинулись в Гомельскую, Гродненскую, Брянскую, Черниговскую области, а также в приграничные польские воеводства, чтобы выяснить: какими сами себя представляют беларусы, что они думают о соседях и что соседи думают о них. Конечная задача представлялась так: получить ментальный портрет соотечественника и вывод: насколько он готов в кругу братьев-славян строить счастливое настоящее и к чему тяготеет в своих экономических пристрастиях.

…Итак: мы работоспособны, гостеприимны, душевны и совестливы, очень терпимы, склонны к коллективному решению проблем. При этом недостаточно рациональны, нерешительны, независимость и личные свободы ценим мало, медлительны и чрезмерно осторожны, что иногда хорошо (кто-то быстрее нас успевает наломать дров) и не очень (долго приноравливаемся к переменам)»…

Некоторые сравнения

Так что же отличает национальные характеры беларусов и русских? И носит ли это отличие принципиальный характер?

Очевидно, что беларусы в главных чертах национального характера не похожи на русских — это действительно совсем другой народ. Оно и понятно, ведь как отметили А. Кохановский и С. Ходин, национальный характер формируется в течение всей истории развития нации (беларусы и русские 1000 лет жили отдельно друг от друга) и на своем генетическом, антропологическом материале, разном для беларусов и русских.

Но если толерантность беларусов можно объяснять именно генетически, то вот «лихость» (определение Ключевского) русских, которая включает целый комплекс особых черт, формировалась всё-таки под влиянием выбора формы существования в среде обитания — её создала сама специфика огромных просторов. Непрестанное расширение границ Московии (вплоть до конца XIX века!) требовало всё большей концентрации власти для управления всё большей территорией. Это могло осуществляться только за счет уменьшения роли муниципального самоуправления, причем в наиболее удаленных местах центральная власть вообще должна была обожествляться. Такое обожествление и переняла Московия от Орды как наиболее эффективную для своего времени форму управления огромными территориями[30].

В качестве ответной реакции у жителей Московии (а затем России) формировался менталитет, в котором отсутствовало ощущение себя хозяевами собственной земли. Отсюда (как обратная сторона предельно жесткой «вертикали власти») развились и экзотические черты русского человека (бесшабашность, широта души), и негативные — склонность к коррупции и воровству, нежелание содержать свои места обитания в порядке и чистоте.

У беларусов мы находим обратное: всего полтора десятилетия нынешней независимости дали им возможность строить свою страну так, как это соответствует их национальному характеру. В итоге приезжающие сегодня к нам россияне удивляются: это совсем другая страна, не похожая на Россию в главных аспектах жизни. У нас нет мафии и разгула преступности, можно без опаски гулять по вечерам, нет межэтнической напряженности. В том числе нет ни одной профашистской или националистической партии, нет свастик на стенах домов, коими расписаны все российские города. В беларуских городах чистые улицы и подъезды (профессор Преображенский говорил в повести Булгакова, что «разруха нe в сортирах, а в головах»), уровень коррупции на порядок ниже, как ниже на порядок процент убийств, грабежей, воровства, пьянства, наркомании[31].

Всё это, конечно, не имеет прямого отношения к «толерантности беларусов», но показывает те ментальные основы, из которых как производное возникает толерантность. Поэтому ошибочны, на мой взгляд, суждения о том, что толерантность беларусов возникла якобы из-за того, что «Беларусь была веками полигоном для европейских войн». Чистоту наших улиц этим не объяснить, а первые колонии бежавших из Западной Европы евреев мы приняли ещё в XV веке — задолго до эпохи больших войн. То есть, беларусы были такими изначально. На мой взгляд, в основе такого отношения к себе, миру и людям лежат генетические черты характера беларусов: балтийского, склонного к спокойному восприятию реальности.

Забавно, что среди главных черт своего национального характера русские нашли «терпимость». Несомненно, подразумевается терпимость вовсе не к «непохожим другим», а к произволу властей. Потому что «терпимости» к инородцам и иноверцам в России никогда не было, сегодня это наглядно видно по огромному числу всякого рода националистов, фашистов и прочих «нацболов». Согласно официальным данным, из 70 тысяч всех скинхедов планеты 50 тысяч живут в России, за один только 2006 год они убили более 100 человек и совершили сотни погромов. А вот в Беларуси нет ни одного скинхеда. Агитаторы РНЕ Баркашова призывали беларусов в середине 1990-х годов бороться за торжество русского национализма, но встретили полное непонимание и уехали ни с чем. Ещё бы! Нет таких беларусов, которые восторгались бы словами из гимна «Русское национальное единство»:

«Нам не страшны ни пули, ни снаряды,

Мы верим в то, что сможем победить:

Ведь в мире должен быть один Порядок

И он по праву Русским должен быть»…

И если прочие отличия можно считать второстепенными, то здесь отличие фундаментальное. Оно в том, как пишет Ю. Чернявская, что беларусы в принципе равнодушны к имперской идее Великой России. Напротив, для русских именно она является стержнем их государственности (с неизбежным побочным эффектом в виде оголтелых националистов).

Дело даже не в том, что беларусов не увлекает настойчиво пропагандируемая с востока идея возрождения империи (якобы с делегированием беларусам и украинцам роли «помощников»). Проблема намного глубже. Имперская идея противоречит основам беларуского менталитета — терпимости и толерантности, является их АНТИПОДОМ. Пытаться сделать из толерантного беларуса убежденного агрессивного шовиниста — утопия. Это можно было бы сделать, только вытравив из беларуса его душу. Иными словами, уничтожив саму суть беларусов, что и пытался осуществить в ходе своих этнических экспериментов царизм в XIX веке, а затем Сталин в XX веке.

Таким образом, цель русификации беларусов заключалась вовсе не в том, чтобы беларус стал внешне (по языку, вере и прочему) похож на русского человека. Смысл в ином — через эти инструменты влияния (язык, веру, стандарты культуры) вытравить из беларуса его специфические качества, вбить ему в голову иное понимание мироздания и своего места в нем (например, вместо терпимости — имперскую ненависть ко всем соседям, якобы «соперникам» и «врагам»). Толерантный беларус, спокойный уравновешенный либерал, с его девизом «живи сам и дай жить другим», был не только бесполезен для империи, но и служил источником проблем для нее. Он не понимал сути её величия, симпатизировал полякам, евреям, немцам и прочим «инородцам», отстаивал собственную культуру и собственную религию, да вдобавок постоянно бунтовал против России[32].

Достаточно ясно вопрос отношений беларусов и русских выглядит с позиций концепции Льва Гумилева о комплиментарности (сочетаемости) этносов. Гумилев писал:

«Люди объединяются по принципу комплиментарности. Комплиментарность — это неосознанная симпатия к одним людям и антипатия к другим, т. е. положительная и отрицательная комплиментарность. Вне зависимости от расового состава, от культурных связей, от уровня развития возникают какие-то моменты, которые дают возможность в одних случаях установить дружественный этнический контакт, в других — он становится нежелательным, враждебным и даже кровавым».

Хотя Гумилев конкретно не рассматривал сочетаемость двух указанных этносов, вся история соседской жизни беларусов и русских доказала их некомплиментарность. Ментальность и национальный характер беларусов всегда казались русским чужими, ибо противоречили имперскому менталитету и русскому национальному характеру. Вот с этой проблемой и воевала веками Московия, а затем Россия.

С позиций концепции Л. H. Гумилева, русские и беларусы не просто непохожие, но вообще несочетаемые этносы. Они не могут стать чем-то «единым». Такое «единство» возможно лишь в самом мрачном варианте, за счет полной утраты беларусами своей национальной специфики. Отсюда берет начало насилие властей России и СССР над покоренным беларуским этносом — всё ради того, чтобы «сделать его сочетаемым».

8. Краткое резюме

В мае 2007 года немецкий посол в Беларуси сказал в интервью радиостанции «Немецкая волна», что, по его убеждению, беларусы СИЛЬНО ОТЛИЧАЮТСЯ от русских. Они «более ментально похожи на наших фризов», это спокойный и выдержанный народ с европейским менталитетом.

Показательны опросы Всероссийского центра по изучению общественного мнения, проведенные в марте 2007 года среди жителей европейской части России: оказалось, что 72 % опрошенных не считают себя европейцами. Аналогичный опрос в Беларуси дал принципиально иной результат: до 80 % беларусов-горожан видят себя именно европейцами!

Сразу возникает вопрос: почему почти три четверти живущих в европейской России русских европейцами себя не считают? Ведь они живут европейским образом жизни, носят европейскую одежду, пользуются благами европейской цивилизации, исповедают европейское христианство. Почему же они не считают себя частью Европы? Да потому, что в их головы вбита «альтернатива» в виде принадлежности к «Великой Империи» («Третьему Риму»), которая традиционно — враг Запада. В рамках именно этой концепции её идеологи пытаются сделать одним из аргументов в свою пользу миф о том, что «беларусы, украинцы и русские — один народ».

В политическом плане наши соседи с востока настойчиво предлагают ликвидировать суверенное беларуское государство, после чего надеются «растворить» наконец беларусов в своем «великорусском этносе». Именно такие помыслы заставляют российских «объединителей» в штыки воспринимать не только беларуский язык, но и всё, что связано с нашей национальной культурой.

Не надо мифами о «славянском треугольнике» создавать аналог басни Крылова, персонажами которой являются лебедь, рак и щука. Сколько бы они вместе не тянули, а воз и поныне там. Тем не менее, некоторые мыслители, находящиеся в плену у старых мифов, продолжают уподобляться персонажам этой басни. Вот что пишет, например, доктор экономических наук В. Ф. Байнёв:

«Под Великим Русским народом авторы… подразумевают единую, нераздельную совокупность трех его ветвей — белорусов, великороссов и малороссов — носителей, что называется, на генетическом уровне идей высочайшей духовности, гуманизма, соборности и коллективизма, обусловливающих колоссальное превосходство русского мировоззрения над примитивной рыночно-капиталистической философией западного «экономического человека», граничащей с зоологическим индивидуализмом и меркантильным эгоизмом»[33].

Если исходить из всего сказанного выше, то любому нормальному человеку понятно, что подобные заявления — ахинея.

Ещё в конце XIX века создатель германской империи князь Бисмарк сказал: «Социализм — замечательная вещь. Но строить его надо в такой стране, которую не жалко». «Такой страной» оказалась Россия. Вот русские и не могут проститься с социалистической отравой. КПРФ уверенно занимает вторые места на выборах всех уровней, от региональных до всероссийских. На выборах в Государственную Думу 2 декабря 2007 года она набрала 10 % голосов. А в Беларуси о коммунистах давно забыли. Разве это не свидетельство разной ментальности?!

Ещё одним доказательством различий между беларусами и русскими является образ жизни обеих наций в постсоветский период. Несмотря на заявления об «исчезновении» беларусов, мы за 16 лет создали чистое, порядочное, культурное государство. Русские же погрязли в коррупции, пьянстве, наркомании, преступности.

Конечно, многое связано с особенностями власти. Весьма характерно то, что в высших эшелонах беларуской власти не нашлось негодяев, подобных пресловутому Е. Б. Н. вместе с его шайкой. Но власть такова, каков народ. Например, разве кто-то заставлял русских превращать пьянство из «национального вида спорта» в национальное безумие?! Выпады национал-патриотов, мол, это евреи споили русских — просто чушь. Уж в Беларуси евреи составляли гораздо больший процент населения, чем в России. Почему же они не споили беларусов? Почему не споили украинцев?

По всем важнейшим психологическим параметрам беларусы изначально отличались от русских — и поразительно другими выглядят сегодня. Беларусы, возродив свою древнюю государственность, ныне находятся в самом начале пути возрождения своей нации.

У нас — свой собственный путь в истории человечества, отличный от русского пути. Беларусы и русские — географические соседи, но вовсе не один народ. У нас разная судьба и предназначение.

ЧАСТЬ I. БЕЛАРУСЫ В ТЕНИ ДВУГЛАВОГО ОРЛА

Глава 1. Краткий очерк политической и культурной жизни (1772–1916 гг.)

(Захар Шибека, доктор исторических наук)

Автор полагает, что все события, когда-либо происходившие на территории расселения беларуского этноса, принадлежат беларуской истории. Только такой подход позволяет нам чувствовать себя хозяевами нашей земли, воспринимать свое Отечество во всей совокупности того, что у него было в прошлом хорошего и плохого.

Историческое беспамятство и культурная неосведомленность — это результат утраты собственной исторической и культурной традиции. Советская Беларусь появилась в 1919 году, а всё, что происходило на беларуской земле до этой даты, долгое время считалось либо польским, либо русским. Позже поддержку государства получала только «пролетарская» культура, по своей сути — космополитичная, но с ярко выраженным «русским акцентом».

Именно по этой причине «багаж» исторических и культурных знаний большинства жителей современной Беларуси, включая её политических лидеров, чрезвычайно скуден. Однако автор уверен, что такая ситуация неизбежно изменится после освоения и осмысления населением независимого суверенного государства Беларусь своего культурно-исторического наследия.

1. Период польского доминирования и литовско-беларуского регионализма (1795–1830)[34]

В последней четверти XVIII века с политической карты Европы исчезло Великое княжество Литовское (ВКЛ) — государство, на территории которого жили предки двух современных народов, беларуского и литовского. ВКЛ существовало свыше пяти столетий, сначала как полностью независимая держава, а с 1569 года в конфедеративном союзе с Польским королевством. Этот союз получил название Республика Обоих Народов, или Речь Посполитая.

В результате двух продолжительных войн, сопровождавшихся колоссальными разрушениями и людскими потерями (в 1648–1667 гг. с московитами, в 1700–1721 гг. со шведами), в Речи Посполитой развился глубокий социально-экономический кризис. Он привел к тому, что Республика постепенно утратила свою былую экономическую и военную мощь, а также политическую устойчивость.

В итоге она стала добычей для соседних государств — России, Пруссии и Австрии, этих, по определению Карла Маркса, «трех разбойников с большой дороги». Лидер российских большевиков В. И. Ленин позже присоединился к оценке Маркса, написав: «Курляндию и Польшу они вместе делили, эти три коронованных разбойника. Они делили сто лет, они рвали по живому мясу, и русский разбойник урвал больше, потому что был тогда сильнее других».

Закрепление царской власти в бывшем ВКЛ (1795–1811)

Миф о воссоединении. После 1795 года под властью династии Романовых оказались более трех миллионов беларусов. Российская императрица Екатерина ІІ (правила в 1762–1796 гг.) обосновывала свое право на захваченные земли тем, что выдавала их за стародавние русские, которые в прошлом якобы были подчинены Польшей. На этом основании Беларусь, правобережная Украина и даже Жемойтия (нынешняя Летува) были официально объявлены «воссоединенными» с Россией. Кстати говоря, многие современные российские историки снова взяли на вооружение эту выдумку екатерининских идеологов.

Но одновременно в правительственных документах можно было встретить более точное и откровенное название — «новоприобретенные земли». Например, один из этих доку ментов называется «Записка об учреждении новоприобретенных земель».

Традиционно, славянская часть жителей ВКЛ называла себя литвинами («мы — литвины»). Литвины с древних времен жили в бассейнах рек Западная Двина, Днепр, Припять, Неман и Буг. Однако в Российской империи название «Литва» сохранилось только в отношении северо-западной части бывшего ВКЛ. А в восточной его части (на территории нынешних Витебской, Могилевской и Гомельской областей) правительство внедряло названия «Белоруссия» и «белорусы», придуманные чиновниками в Петербурге.

В сентябре 1772 года был издан манифест за подписью Екатерины II, в котором присоединенные земли ВКЛ объявлялись «издревле законной и неоспоримой» наследственной собственностью Российского государства. В этом манифесте они ещё не назывались Белоруссией, но уже в манифесте губернатора Каховского от 6 октября 1772 года упоминаются «белорусские провинции».

На присоединенных к Российской империи землях ВКЛ было учреждено Белорусское генерал-губернаторство (Полоцкая и Могилевская губернии) во главе с вице-президентом военной коллегии графом З. Г. Чернышевым. В 1772–82 гг. он был первым царским наместником в «Белоруссии».

В «Акте разграничения Белорусских земель, заключенном с Королем Польским и Речью Посполитой» 4 июля 1775 года территория, присоединенная к России, характеризовалась как «земли новоприобретенные к Российской империи».

В сенатском указе от 16 июня 1782 года, который предписывал необходимость высылки из «Белоруссии» бежавших туда крепостных крестьян других губерний Российской империи, российские правительственные чиновники использовали термин «Белая Россия».

В правительственных актах Российской империи в период с 1775 и до 1840 года «Белоруссией» называлась только территория Могилевской и Витебской губерний.

Именно названия «Белоруссия» и «Белая Русь» в наибольшей мере отвечали задачам имперской политики. Они как бы доказывали, что здесь — тоже Россия, только «белая», а «белоросы» — разновидность россов (русских). Поэтому сфера употребления этих терминов, под давлением «сверху», постепенно расширялась. Но, несмотря на давление, на всем пространстве этнической территории беларусов они прижились лишь к концу XIX века. Старинное же название «Литва» в конце концов закрепилось за той территорией, где существует нынешняя Летува (в ВКЛ она называлась Жемойтия, или Жмудь).

Таким образом, современный термин «беларусы» появился, по историческим меркам, недавно. Он не соответствует этнографическим реалиям, существовавшим вплоть до конца XIX столетия. Однако, придерживаясь укоренившейся традиции, далее мы будем использовать термины «Беларусь» и «беларусы» в отношении всего рассматриваемого периода.

Первые попытки русификации. Польский профессор Станислав Косцялковский следующим образом охарактеризовал степень распространения польской культуры в Беларуси после трех разделов Речи Посполитой:

«Всё христианское мещанство городов и местечек этих земель (Беларуси), от работников до ремесленников, купцов, торговцев и чиновников, всё духовенство, а также вся интеллигенция, полуинтеллигенция городская и сельская, все помещики от беднейшего до самого богатого и высоко стоявшего в общественной иерархии, как равно вся шляхетская демократия, очень многочисленная в некоторых местностях застенковая и загородная шляхта, иногда весьма бедная и не отличавшаяся от простых крестьян, — все это было в культурном отношении таким же, как и общество, принадлежавшее к тем же слоям населения прочих земель Речи Посполитой.

Сельское же крестьянское население сохранило сокровища старолитовского или беларуского прошлого. Оно жило в своей сословной обособленности отдельной культурной жизнью. Оно говорило по-беларуски, часто не понимая польскою языка»[35].

Между крестьянством и другими слоями общества существовала глубокая рознь, сложившаяся за прошедшие века. Ополяченная часть населения Литвы (Беларуси) держала себя обособленно от православной её части.

Поэтому Екатерина II стремилась заручиться поддержкой местных помещиков и жителей городов, в своем большинстве — католиков, в меньшей степени — униатов. В секретном письме князю А. А. Вяземскому она подчеркнула необходимость проведения осторожной политики во взаимоотношениях с представителями имущих сословий бывшего ВКЛ: «Нарушать привилегии их все сразу очень непристойно было бы»…

Манифест царицы к жителям всех присоединенных земель от 13 апреля 1793 года объявил полную свободу вероисповедания, шляхте и горожанам он гарантировал те же права и вольности, которыми пользовались дворяне и горожане в Российской империи.

Вместе с тем, Екатерина имела достаточно конкретный план русификации и делала практические шаги в этом направлении. Отметим в этой связи, что в указах генерал-губернаторам «Белоруссии» она высказывала пожелание, чтобы «меж Белоруссией и Россией исчезла грань инородия и чтобы эти древние просторы русские сделались русскими не одним только именем, но душою и сердцем». Императрица «давала постоянно чувствовать не русскому по происхождению населению Белоруссии», что эта область навсегда присоединена к России и «уже не отделима от неё»[36].

Первыми жертвами русификации стали жители восточной части Беларуси (Витебщины, Могилевщины, Гомельщины), захваченной в 1772 году. Здесь по требованию императрицы было отменено действие Статута ВКЛ, а вместо него введено российское законодательство, в административных и судебных органах начал употребляться русский язык, в эти органы направляли русских чиновников.

Однако быстро выяснилось, что российские законы не соответствуют местным условиям, русские чиновники не понимают здешних языков (беларуского, польского, еврейского, жемойтского), а жители не понимают русскую речь. На этой почве возникало множество недоразумений и конфликтов между населением и оккупантами.

Властям стало понятно, что одни только административные и экономические меры с целью преодоления «грани инородия» не дадут желаемых результатов без широкой русификации населения. Первые шаги в этом направлении тоже сделала Екатерина II. В 1778 году она приказала отпускать, начиная с 1779 года, в распоряжение Псковского архиепископа 500 рублей ежегодно для создания русских школ в Полоцкой губернии. В 1780 году была открыта гимназия в Невеле, которая состояла из 2-х классов. В первом классе учили читать, писать и петь на русском языке, во втором — давали основы латыни.

В 1789 году царица утвердила «Положение о главных и малых народных училищах». В соответствии с ним были открыты главные училища с пятилетним сроком обучения в Полоцке и Могилеве, малые училища в Копыси, Мстиславле, Орше, Чаусах, Черикове. Учебники для этих училищ, как и преподавателей, присылали из Петербурга, обучение велось на русском языке. Однако число учащихся в них было невелико, в 1795 году — 747 человек. При этом 433 человека учились в двух главных училищах, а в пяти малых число учеников колебалось в пределах от 28 до 62 человек. Жители беларуских городов не видели нужды в обучении своих детей русскому языку.

Тем временем Екатерина II умерла (6 ноября 1796 года), российский престол занял её сын Павел (царствовал в 1796–1801 гг.). Чтобы успокоить недовольных магнатов и шляхту бывшего ВКЛ, он «стал воскрешать в присоединённых от Польши областях прежние начала польской жизни»[37]. В частности, Павел І разрешил шляхте созывать уездные сеймики и возобновил юрисдикцию Статута ВКЛ в беларуских землях. Во время его царствия процесс русификации сферы образования замедлился, о чем свидетельствует сокращение числа учащихся в основанных Екатериной народных училищах до 348 человек в 1798 году.

Но император Павел I поступал так не потому, что считал беларусов самостоятельным народом. Напротив, и ему, и его сыну Александру I, Беларусь казалась «польским краем». Он всего лишь стремился к «умиротворению» шляхты.

Это обстоятельство широко использовали польские патриоты, развернувшие усиленную полонизацию беларуского населения, в основном шляхты и горожан. Царское правительство способствовало этому процессу ради обеспечения спокойствия в «промежуточной стране» между Россией и Польшей, ради привлечения на свою сторону широких кругов шляхты и мещанства. Почти все школы вели обучение на польском языке; он также использовался в местных административных учреждениях, в официальных документах. Подобной ситуации не было раньше даже тогда, когда ВКЛ входило в состав Речи Посполитой!

Административное деление. Царские картографы долго кроили «новоприобретенные» земли. Только в 1801 году они окончательно распределили их между шестью губерниями. Эти губернии образовали два генерал-губернаторства — Литовское (Виленская, Гродненская, Минская губернии) и Белорусское (Витебская, Могилёвская, Смоленская).

В 1807 году французский император Наполеон I отобрал у Пруссии Белостокскую область и передал её России в качестве вознаграждения за согласие присоединиться к континентальной блокаде Англии. После этого события вся этническая территория расселения беларусов оказалась в составе Российской империи. Однако её административное деление и тогда, и в более поздние времена, производилось без учета этнических границ.

Желая создать «русское начало» в захваченных землях, российская императрица широко использовала практику «пожалований» своим военачальникам и фаворитам беларуских городов и местечек. Например, всё Кобринское староство получил фельдмаршал Александр Суворов. Были отмечены и другие. Князь Григорий Потёмкин получил в подарок город Кричев, флигель-адьютант Семен Зорич — город Шклов (в 1778 году) и т. д. При этом Екатерина ІІ поощряла обласканных ею сановников создавать в своих новых имениях дворцово-парковые ансамбли с целью распространения в Литве имперской культуры. Например, она выдала графу П. А. Румянцеву-Задунайскому дополнительно 100 тысяч рублей на строительство роскошного дворца в Гомеле. А для украшения его интерьеров щедрая государыня пожаловала генерал-фельдмаршалу большую коллекцию картин и прочих предметов искусства.

За 23 года Екатерина подарила в беларуских землях своим приближенным около 180 тысяч так называемых «ревизских душ» из числа «государственных крестьян».

Ситуация с конфессиями. Как известно, Российская империя захватила ВКЛ под флагом защиты прав «диссидентов», или православных верующих, которых к 1772 году насчитывалось не более 6 % от всего населения. Но никаких реальных выгод в православной России они не получили. Что же касается угрозы насильного перевода их в католичество, то она исчезла ещё в 1768 году, когда сейм Речи Посполитой принял постановление о свободе вероисповедания.

Положение костёла существенно не изменилось. Католикам, составлявшим до 24 % населения ВКЛ, было «высочайше дозволено» свободно отправлять свои обряды. Их храмы и монастыри сохранили свою собственность. В 1774 году императрица разрешила основать Белорусскую католическую диатезию, практически не подчинявшуюся Папе Римскому. Даже орден иезуитов, запрещённый с 1773 года в Европе, по-прежнему действовал в захваченных Россией землях ВКЛ.

Кстати говоря, этот факт повлек любопытное мероприятие: американские «слуги Иисуса» ради сохранения своего ордена обошли папский запрет тем, что в 1805 году присоединились к беларуским иезуитам. Их организация в США получила название «Bielorussian province», которое она сохраняла до 1914 года!

Правда, царица призывала католическую шляхту переходить в православие, но безуспешно. Совсем иначе она отнеслась к униатской церкви, объединявшей около 60 % жителей ВКЛ, в основном крестьян. Она объявила униатов «жертвами» католической экспансии, а 22 апреля 1794 года, в связи с восстанием Костюшко, издала указ о переводе униатов в православие. При этом власти действовали без всяких церемоний. Они собирали людей в храме, и если не встречали особого сопротивления, записывали всех присутствующих в православные. Если же возмущенная толпа изгоняла новоявленных «миссионеров», то приход оставался униатским. Вот таким «добровольно-принудительным» способом при Екатерине около 600 тысяч униатов стали православными!

Видя, что творится, многие униаты начали в знак протеста переходить в римско-католическое вероисповедание. Например, в Минской губернии это сделали в 1795 году 200 тысяч униатов. Оставшиеся в униатстве верующие и священнослужители подчинялись Белорусской униатской епархии, учрежденной царскими властями в 1783 году. Император Павел І прекратил насилие над униатами и отменил указ 1794 года. После этого часть униатов вернулась в свою веру. Но многие для надежности всё же так и остались в костёле.

Шляхта. Шляхта, составлявшая к концу XVІII века примерно 12 % всего населения ВКЛ, получила права русского дворянства. Единственным условием получения этих прав было принесение присяги на верность Екатерине ІІ. Российская императрица спасла закоренелых крепостников от угрозы освобождения крестьян, к чему стремились либеральные круги Речи Посполитой. Более того, шляхта даже усилила свою власть над крестьянами, в частности, приобрела возможность продавать крепостных крестьян без земли, что ранее было запрещено.

В Беларуси (ВКЛ) существовал значительный слой мелкой шляхты — малоземельной и безземельной. Имея больше «гонора», чем денег, такая шляхта кормилась тем, что арендовала землю у магнатов, либо служила им на различных должностях за жалованье. В ответ она всячески поддерживала своих опекунов на поветовых сеймиках. В составе России это благоденствие кончилось.

Недовольная ограничением «основных привилегий», группа шляхтичей с весны 1796 года готовила восстание, группируясь вокруг Виленской ассоциации, но осенью 1797 года заговор раскрыли власти. Итак, первая политическая акция, направленная на возрождение унитарной Речи Посполитой (согласно конституции от 3 мая 1791 года) не удалась.

Кстати говоря, средняя и мелкая шляхта ВКЛ не чуралась беларуского языка, с домочадцами, а тем более с крестьянами, шляхтичи и шляхетки говорили только по-беларуски.

Крестьянство. Податное обложение беларуских крестьян вплоть до 1811 года было в 4–5 раз выше, чем русских. Вместо подымного налога (с участка земли) российские власти ввели подушный (с каждого физического лица). Возрос объем «панщины» (барщины). Появилась рекрутская повинность: в русскую армию забирали на 25 лет. Между тем, в ВКЛ существовала наемная армия, никаких рекрутских наборов никогда в помине не было. Матери оставались без сыновей, молодые женщины — без мужей.

Не удивительно, что крестьяне начали бунтовать уже на второй год (1796) после окончательного захвата ВКЛ. Крестьянское движение удалось остановить с помощью войск только к середине 1797 года. Многие крестьяне бежали тогда от русских, якобы спасавших православных, в земли Белостокского округа, отошедшего к протестантской Пруссии.

Горожане. Жители городов (мещане) остались свободными от крепостной зависимости и в Российской империи. Однако они утратили самоуправление (Магдебургское право), широко распространенное в ВКЛ, но отсутствовавшее в России.

Кроме городов, в Беларуси было много местечек (городков) — поселений переходного типа между городами и селами, неведомых в России. Почти все они принадлежали магнатам, так как находились в их владениях. Царское правительство долго не могло решить, к какой категории их отнести — к городам иди селам? Пользуясь этим, многие магнаты ту часть местечек, где жили свободные мещане-хлеборобы, объявили селами, а самих мещан — крепостными крестьянами. В местечках, «реформированных» подобным образом, осталось лишь еврейское население.

Торгово-промышленную деятельность еврейского населения затруднили большие налоги и дискриминация по религиозному признаку. Так, с еврейских торговцев и ремесленников российские власти брали вдвое больший налог, чем с христианских. В 1786 году евреям запретили заниматься производством алкоголя. А в 1794 году царским указом для них ввели печально знаменитую «черту оседлости», примерно совпавшую с границами бывшего ВКЛ.

Последствия вмешательства России в историческую судьбу беларусов.

— Вследствие закрепления всех земель ВКЛ под властью русской абсолютной монархии, в Беларуси (Литве) прервался процесс перехода от шляхетской к демократической республике. Это был большой шаг назад, к усилению крепостничества и авторитаризма.

— Замедлился процесс национальной самоидентификации беларуского народа, гарантом чему являлось Великое княжество Литовское.

— Беларусь оказалась в составе экономически отсталого государства. Оно не могло содействовать экономическому прогрессу края.

— Агрессивная Российская империя вела непрерывные войны с целью захвата всё новых и новых территорий по всему периметру своих границ. Беларуский народ отныне служил источником «пушечного мяса» для этих захватнических авантюр.

Однако поначалу Россия смогла осуществить только военно-административное подчинение захваченных земель. Для полной инкорпорации ей недоставало и экономических, и культурных, и людских ресурсов.

Война 1812 года

В этой войне русские сражались за своего царя-крепостника, поляки — за возрождение Польши, французы — за военную добычу и славу. А беларусы — за право на жизнь…

Вторжение. В начале XIX века между Францией — с одной стороны, Россией, Пруссией, Австрией — с другой, шла борьба за гегемонию в Европе, В войне 1805–07 гг. Наполеон победил Третью антифранцузскую коалицию. После этого он создал автономное Варшавское герцогство в тех польских землях, которые ранее по трем разделам Речи Посполитой достались Пруссии.

Продолжение войны обе стороны считали неизбежным. На территории Беларуси и современной Летувы осенью 1811 года сосредоточились значительные силы русских. Первая армия Барклая де Толли, расположенная севернее Немана, насчитывала 120 тысяч человек. Её штаб находился в Вильне. Штаб Второй армии Багратиона (48 тысяч человек), занявшей позиции от Немана до Припятских болот, разместился в Волковыске. Содержание русских войск легло тяжелым грузом на плечи населения. Средств, отпускавшихся армии на закупку провианта и фуража не хватало, так как значительная часть денег оседала в карманах командиров и интендантов. Голодные солдаты часто грабили местных жителей.

24 июня 1812 года полумиллионная «Великая армия» Наполеона переправилась через Неман. Под её знаменами, кроме французов, шли австрийцы, немцы, датчане, голландцы, итальянцы, португальцы. И, конечно же, поляки. Русские войска отступали на восток, оставляя врагу опустошённый край. Они сжигали склады, угоняли крестьянскую скотину. Несмотря на это, «Великая армия» непрерывно требовала хлеба, мяса, фуража, лошадей и подвод.

Беларуские земли стали ареной кровавых битв. За время наполеоновского наступления только крупных сражений здесь произошло не менее 15. «Генеральное сражение» тоже могло состояться на территории Беларуси, если бы Первая и Вторая русские армии успели соединиться под Витебском. Российский генералитет не хотел переносить военные действия в русские губернии. Наполеон же первоначально планировал завершить свой поход в Витебске.

Новое ВКЛ и новая Белоруссия. Шляхта и горожане ВКЛ (особенно на западе) приветствовали «Великую армию», видя в ней избавительницу от российских захватчиков. Поздравительные речи в честь победителей звучали не только в Вильне, Гродно и Минске, но даже в Могилеве и Смоленске. Почти все студенты Виленского университета выразили желание служить в армии Наполеона. Представители минской аристократии встретили французского маршала Луи Даву в двух милях от города. В Могилеве православный епископ Варлаам и иеромонах Орест благословили французов, избавивших город, как они выразились, от «наших хищников».

По мере приближения французских войск русские чиновники покидали города на повозках, нагруженных казенным имуществом, архивами и казной. Шляхта оставалась дома и создавала временные комиссии для управления губерниями и поветами. Ждала Наполеона и беларуская деревня. Крестьяне слышали, что в герцогстве Варшавском французский император отменил крепостное право. Накануне войны в западные губернии России засылались прокламации, в том числе на беларуском языке, о свободе, которая придет вместе с наполеоновской армией.

Появление Наполеона наглядно выявило отрицательное отношение большей части населения к царскому режиму. Прошло всего 17 лет с момента ликвидации ВКЛ, воспоминания о нем ещё не стерлись в памяти жителей Гродненщины, Брестчины, Виленщины, Минщины. Только за Двиной и Днепром, где срок русского господства был вдвое больше, население отнеслось к французам более сдержанно.

В этой войне беларусы воевали и за русского, и за французского императора. Так, в 1811 году царское правительство набрало в Беларуси около 15 тысяч рекрутов. Среди российских офицеров были беларуские шляхтичи. Служили наши земляки и во французской армии. А генерал Юзеф Понятовский набирал их в полки Варшавского герцогства.

Одни беларусы делали это по принуждению, другие сознательно, но фактически те и другие с одной и той же целью — возродить Великое княжество Литовское и покончить с крепостным правом. Только одни надеялись добиться своих целей верной службой русскому императору, а другие — французскому. Естественно, что поначалу перевес отдавался более удачливому Наполеону, который к августу занял почти все беларуские земли. Под властью царя остались только Речицкий, Мозырский, частично Бобруйский и Белицкий (Гомельский) поветы, укрытые непроходимыми полесскими болотами, да ещё Бобруйская крепость.

Наполеон учел благоприятные для него настроения в беларуском обществе. Он не позволил полякам восстановить Речь Посполитую в границах 1772 года, вместо этого объявил о создании ещё двух автономных государств. Первое — княжество Литовское со столицей в Вильне — включало Виленскую, Гродненскую, Минскую губернии и Белостокскую область. Второе — Белоруссия со столицей в Могилеве — охватывало Приднепровье и Придвинье.

Тем самым Наполеон поставил границу дальнейшему расширению герцогства Варшавского, ублажил ту часть беларуской шляхты, которая мечтала о возрождении своего государства, подготовил почву для политического торга с Александром I. В случае необходимости он мог уступить царю Белоруссию, оставив себе Литовское княжество. Правда, раздел этнической территории на две части не понравился местной шляхте, её представители просили Наполеона соединить Литву и Белоруссию в одно целое.

Формирование местной администрации. Автономному государству Белоруссия было отпущено слишком мало времени на то, чтобы «встать на ноги». Рядом с ним шли жестокие бои. А вот «новая Литва» успела обзавестись атрибутами государственности — органами власти, армией, границами.

Литовское княжество возглавила Комиссия временного правительства из 7 человек. Её опекал французский комиссар, назначенный Наполеоном. Департаментами (бывшими губерниями) управляли административные советы (3 человека в каждом), под контролем французских интендантов. Поветы французы переименовали в супрефектуры, волости — в кантоны. В городах были созданы муниципалитеты.

Для поддержания порядка в городах и поветах спешно создавались отряды национальной гвардии и жандармерии. Чуть позже началось формирование армии княжества. К декабрю 1812 года в ней было уже 19 тысяч человек. Одним из источников её комплектования служили беларусы, бежавшие из русской армии. Из беларуских шляхтичей-добровольцев был учрежден кавалерийский полк в составе императорской гвардии. Местные татары сформировали эскадрон конных разведчиков.

Временное правительство Литовского княжества в первую очередь заботилось о сборе денежных и натуральных налогов для французской армии и об удержании в спокойствии крепостных крестьян. Всё делопроизводство и обучение оно вело на польском языке.

Политическим идеалом для основной массы шляхты являлись «золотые вольности» прежней Речи Посполитой. Даже патриотически настроенные помещики свободу своего края связывали с Польшей. Поэтому уже через месяц «независимого» существования в Литве возникло движение за учреждение конфедерации с Варшавским герцогством.

Изменение отношения к французам. Тем временем отношение большинства населения к французам постепенно менялось в худшую сторону, особенно в местечках и деревнях, где процветало мародёрство. Мародёров не останавливала даже угроза смертной казни. Особенно тяжелые испытания выпали жителям Витебской губернии. Там почти непрерывно шли военные действия между российским корпусом генерала П. Х. Витгенштейна, прикрывавшим путь на Петербург, и французскими войсками маршалов Удино и Сен-Сира. 12-тысячный французский гарнизон Витебска партизаны фактически держали в осаде. Свою злобу из-за непрерывных стычек и нехватки продовольствия французы срывали на местных жителях. Поэтому те все чаще принимали сторону русской армии. К тому же на Витебщине проживало много русских староверов.

Простой народ возмущался иностранцами, которые вместо ожидаемой свободы принесли бедствия и страдания. Шляхта тоже была недовольна диктатом французской военной администрации. Поэтому, когда Наполеон отступил от Москвы в беларуские земли, его войска уже не нашли поддержки населения. Деморализованные, голодные, полураздетые французы чинили насилие над жителями сел, местечек и городов, грабили всех подряд.

Возвращение российских властей. Вслед за отступавшими французами шли российские генералы со своими войсками. Несмотря на недовольство французами, никто их здесь хлебом-солью не встречал, даже староверы. Войска Наполеона яростно сопротивлялись. Наши земли стали свидетелями ещё 14 значительных сражений.

Русские армии (М. И. Кутузов с востока, П. Х. Витгенштейн с севера, П. В. Чичагов с юга) прижали французов к реке Березине. Казалось, что здесь Наполеона ждет полный крах. Но русские генералы то ли «проспали», то ли не смогли согласовать свои действия. В четырехдневном сражении (14–17 ноября) возле деревни Студёнка под Борисовом погибли более 20 тысяч солдат «Великой армии», включая беларуских добровольцев. До 30 тысяч сдались в плен. Но император ускользнул, а 27 ноября уехал из Сморгони в Париж. Уцелевшие французские части перешли Неман в декабре 1812 года.

Княжество Литовское, державшееся на французских штыках, прекратило существование. Его администрация с приближением русской армии бежала за границу, прихватив казну и архив. Далее Временное правительство Литвы свыше 6 месяцев действовало в Варшаве, Кракове и Дрездене. Литовские полки были разбиты в сражениях у Студёнки, Койданово, Нового Сверженя, Слонима. Остатки их обороняли Вильню, затем отступили к Кёнигсбергу, где влились в польские и французские воинские формирования.

Поведение победителей. Фактически, русские генералы вторично завоевали беларуские земли. И они вели себя здесь как в стане врага. Например, русский полковник-гусар Денис Давыдов, известный в России как герой-партизан и поэт, в наших землях «прославился» издевательствами над жителями Гродно.

Попытки сопротивления русские карали смертью. Они грабили крестьянские хаты и дома мещан, шляхетские имения, дворцы магнатов. Русские солдаты отбирали всё, что не успели отобрать солдаты французские, обрекая простой люд на голодную смерть. Например, адмиралу Чичагову, командовавшему Южной, или Молдавской армией, потребовались 40 возов, чтобы отправить в Петербург и Москву богатства из Несвижского дворца Радзивиллов[38].

Фельдмаршал князь М. И. Кутузов просил царя отобрать имения у тех магнатов и помещиков, которые помогали Наполеону, и раздать их русским генералам и офицерам. Но Александр І не сделал этого. Он предпочел помириться с местной шляхтой, чтобы облегчить подчинение её своей власти.

Кровавый след войны. Население Беларуси оплатило войну России с Францией огромными жертвами — около миллиона человек. От рук французских и русских оккупантов, от голода и холода, от эпидемий погиб каждый четвёртый. В отдельных городах численность жителей сократилась в 2–3 раза. Таких людских потерь Беларусь не знала с времен Северной войны 1700–1721 гг. В районах военных действий деревни, местечки и города были частью полуразрушены, частью уничтожены дотла. В 1813 году хлеборобы беларуского края едва собрали зерно, чтобы засеять хотя бы половину довоенных пахотных земель. Эпидемии ещё долго собирали свою жатву в Беларуси, а её население десятки лет с проклятиями вспоминало войну.

От повального голода крестьян спасла картошка. К концу 1820-х годов она из огородной превратилась в полевую культуру и стала для беларуской деревни настоящим «вторым хлебом». Одновременно это способствовало производству алкоголя в помещичьих имениях. Картофельную водку («гарэлку») помещики сбывали в многочисленные трактиры, появившиеся на «большаках» (магистральных дорогах) через каждые три — четыре версты.

Полонизация под покровительством царя (1813–1830)

После изгнания Наполеона в землях бывшего ВКЛ — исторической Беларуси — долго шла борьба между русскими и поляками за культурное влияние на местное (беларуское) население. Первое время поляки, избрав своим оружием знания, успешно «побеждали» завоевателей. Они стремились превратить Беларусь в польскую провинцию.

Взгляды верхов на Беларусь. Беларуские земли в те времена воспринимались в русском обществе как польские. Например, упомянутый выше гусарский полковник (позже генерал) Денис Давыдов назвал Беларусь в своих мемуарах «чужим нам польским краем». Лишь некоторые видные деятели екатерининской эпохи, такие, как поэт Гавриил Державин, или историк Николай Карамзин, упорно считали Беларусь (которую они называли Литовской Русью) краем русским, а не польским. Но его самобытность в ту эпоху не признавал никто.

Царь Александр I с юности проявлял симпатии к Польше, а также к иезуитам. Важную роль в формировании такого отношения сыграл польский князь Адам Чарторыйский (1770–1861). С 1796 года он являлся адъютантом цесаревича, в 1801–03 гг. входил в состав так называемого «Негласного комитета» при царе, где вырабатывался политический курс России, а в 1804–06 гг. занимал пост министра иностранных дел империи. Поэтому и царь, и его окружение воспринимали западные земли империи в значительной мере глазами Чарторыйского.

После победы над Наполеоном император Александр планировал превратить герцогство Варшавское в свой протекторат. Адам Чарторыйский предложил ему присоединить к герцогству ещё и беларуские земли, чтобы в итоге создать Польское королевство под покровительством России. Частично этот план был осуществлен. Европейский конгресс монархов, заседавший в Вене с сентября 1814 по июнь 1815 года, передал России значительную часть герцогства Варшавского за её заслуги в победе над Наполеоном.

На этой территории было образовано Королевство Польское. Его площадь составила 128,5 тысяч кв. км (8 воеводств), население — 3,3 млн. человек. 27 ноября 1815 года Александр І подписал текст конституции королевства, по которой оно получило статус монархии, связанной с Россией личной унией.

Но подчинить Варшаве Беларусь (Литву) и Жемойтию (нынешнюю Летуву) Александр I не отважился, ибо столкнулся с враждебным отношением правящих кругов империи к полякам, недавним пособникам Наполеона. Тем не менее, русский монарх покровительствовал полякам на территории беларуско-литовских губерний, особенно в сфере просвещения. Тем самым он надеялся достичь взаимопонимания со шляхтой бывшей Речи Посполитой и надежно инкорпорировать в империю все «польские земли» (Беларусь, Жемойтию, Польшу).

Просвещение играло важную роль в «польской» политике Александра I не только потому, что он был «просвещенным монархом». Как уже сказано выше, этнокультурная проблема возникла перед Россией сразу же после начала захвата территории BKЛ. Выяснилось, что византийско-азиатские традиции русской культуры здесь не воспринимаются. Правящая верхушка Литвы (Беларуси) была ближе к европейским культурным ценностям, не говоря уже о Польше. Это заставляло власти Российской империи не только идти навстречу культурным запросам местной шляхты, но и самим европеизироваться.

Вообще, большая часть времени правления императора Александра I (20 лет из 25) характеризуется определенным либерализмом в национально-культурной политике. Во всяком случае, русификация населения беларуских земель практически не велась. Изучение русского языка, издание книг и даже делопроизводство на русском языке было делом исключительно добровольным. Зато полонизация осуществлялась, что называется, «широким фронтом».

Политика в области просвещения. Уже правительство Екатерины II открывало русские народные училища, по образцу австрийских школ. В этих учебных заведениях впервые учились вместе мальчики и девочки, дети шляхты и купцов, мещан и даже крестьян. Но шляхта в своем большинстве игнорировала чуждые ей русские школы, предпочитая школы при католических и униатских монастырях. Поэтому екатерининские училища быстро пришли в упадок.

Павел I, считавший Беларусь польской провинцией, стремился укрепить здесь свое влияние с помощью католического образования. И не случайно. Почти при каждом местном костёле существовала школа. Большим авторитетом пользовались иезуитские коллегиумы (средние учебные заведения), дававшие классическое образование европейского образца. Католические школы успешно полонизировали не только беларускую шляхту, но и пришлых русских дворян.

Александр I хотел приблизить Россию к Запалу. В первые годы своего правления он реформировал школы, решая задачу по расширению светского образования. Созданное им в 1802 году Министерство народного просвещения начало открывать школы трех типов: приходские училища, поветовые училища, губернские гимназии. Всю Россию оно разделило на 6 учебных округов во главе с попечителем и университетом в каждом из них. В Виленский учебный округ вошли школы, находившиеся на территории ВКЛ (т. е. в современной Летуве, Беларуси и Правобережной Украине).

Польская партия. Попечителем Виленского учебного округа царь назначил в 1803 году своего «друга» Адама Чарторыйского. Князь избрал помощниками лучших деятелей польской культуры того времени. Так, административными делами ведал известный ученый Тадеуш Чацкий. В качестве теоретика выступал бывший ректор Краковского университета Гуго Коллонтай. Более 20 лет, вплоть до отставки в 1824 году, князь Адам и его сторонники делали всё, чтобы сохранить и приумножить традиции польского просвещения и польской науки.

Став попечителем, Адам Чарторыйский в том же 1803 году открыл университет на основе Виленской иезуитской академии. Кроме четырех светских факультетов (медицинского, юридического, филологического, физико-математического), он имел ещё и богословский. Высокие профессорские оклады привлекали в Вильню лучших ученых из Польши, Пруссии, Австрии, Италии. Первым ректором стал Иероним Стройновский, в 1807 году его сменил астроном, математик, философ Ян Снядецкий. В состав профессуры входили и уроженцы Беларуси, например, филологи Михаил Бобровский и Игнат Данилович. Университет в Вильне быстро превратился в общепризнанный центр науки и культуры польского, беларуского и литовского (жемойтского) народов.

В состав Виленского учебного округа входили и светские школы. Это губернские гимназии (в Витебске, Гродно, Минске, Могилеве, Слуцке, Свислочи), поветовые и приходские училища. Гимназии Виленского округа отличались от русских гимназий более разносторонними учебными программами. В России обучение на таком уровне вела только гимназия при Московском университете. Высоким профессионализмом отличались преподаватели поветовых училищ. Их программа, рассчитанная на 6 лет, мало чем отличалась от гимназической. Только в штате гимназии состояли 6 учителей, производившие набор учеников каждый год, а в поветовых училищах работали 3 учителя, набиравшие учащихся через год.

Приходские школы существовали за счет помещиков, священников и богатых горожан. Свои учебные заведения имели не только католики, но и униаты, протестанты, иудеи, магометане, православные. Девочки учились в частных пансионах и при монастырях.

Иезуитское просвещение. Университетский совет контролировал все учебные заведения Виленского учебного округа, в том числе при костёлах. Это вызывало недовольство монахов-преподавателей. Особенно несговорчивыми оказались иезуиты, чей орден находился под опекой царского двора, а потому долго сохранял в России свои права и собственность.

В 1812 году иезуиты добились самостоятельности в сфере просвещения. По решению правительства от 10 июня, незадолго до начала вторжения Наполеона, в Полоцке была открыта иезуитская академия на правах университета, в том числе с правом контроля над училищами ордена по всей России. Так Беларусь обрела два высших учебных заведения.

В Полоцкой академии было три факультета: теологии, языков и литературы, философии и свободных наук. Работала типография, печатавшая, между прочим, сборники духовных песен на беларуском языке. Существовали библиотека (до 40 тысяч томов), музей, картинная галерея. Здесь можно было получить прекрасное образование. Иезуиты, имевшие великолепную подготовку и обладавшие педагогическими талантами, просто очаровали многих русских аристократов, которые посылали на учебу к ним своих детей, а сами — переходили в католичество.

Довольно скоро (через 8 лет) интеллектуальные и миссионерские способности иезуитов по достоинству оценили и в Риме, и в Петербурге. Папа Римский возродил орден иезуитов, а русский царь, уступив категорическим требованиям высших иерархов Русской православной церкви (РПЦ), запретил его деятельность в России. С этого момента национальная политика царизма в Беларуси медленно, но неуклонно начала поворачиваться в сторону русификации.

В 1820 году Полоцкую академию и подчиненные ей учебные заведения закрыли, книги, картины и музейные ценности отправили в Петербург и Москву. Некоторые изгнанные из Беларуси иезуиты перебрались в США. Один из них, отец Франтишек Деружинский, уроженец Орши, возглавил Американское иезуитское общество, а также основал первый католический университет в Соединенных Штатах.

Одновременно Александр I повелел начать пресловутый «разбор шляхты». От шляхтичей бывшего ВКЛ потребовали документально подтвердить свои права, дарованные в разное время великими князьями Литвы и королями Речи Посполитой. Тем, кто не мог доказать шляхетство, предлагали записаться на выбор в одно из податных сословий — мещанство или крестьянство. Но кампания по «разбору шляхты» растянулась на десятилетия, ибо шляхта упорно держалась за свои права, невзирая на любые поползновения властей.

Усиление полонизации. В Виленском округе сложилась лучшая в Российской империи система образования. Но руководство округа использовало её для полонизации беларуской интеллигенции, происходившей из шляхты. Обучение в Виленском университете и во всех подчиненных ему школах велось на польском языке. Только восточнее Днепра можно было встретить русскоязычные школы, содержавшиеся за государственный счет.

Преподавание на русском, беларуском, еврейском и других я зыках сохранялось в религиозных училищах, которые с трудом поддавались контролю. Беларуские школы существовали при некоторых монастырях униатского ордена базилианцев. Однако владение именно польским языком считалось в здешнем крае признаком культурности, образованности, шляхетности. Беларуский язык оставался языком неофицальным, домашним, языком повседневного общения крестьян, мешан, мелкой шляхты и разночинцев[39].

Виленский губернатор в 1808 году жаловался царю, что здесь редко можно встретить человека, умеющего читать и писать по-русски. Гораздо чаще на улицах беларуских городов слышалась польская речь. Но всё же полонизация охватила мещан меньше, чем шляхту. А беларуское крестьянство в своем подавляющем большинстве вообще избежало полонизации, так как образование было для него практически недоступным. Это, как ни парадоксально, сохраняло этническую почву для будущего беларуского возрождения.

О создании же беларуских народных школ не думали ни российские власти, ни польские патриоты, ни верхи местного общества. Отсутствие у беларусов национального образования исключило их из процесса консолидации наций, происходившего в Европе во второй половине XVIII — первой половине XIX века. Вот почему беларуское национальное движение развивалось с большим опозданием.

Благодаря Виленскому университету и Полоцкой академии в беларуских землях бывшего ВКЛ собрались лучшие интеллектуальные и патриотические силы польского народа, стремившиеся закрепить за своей отчизной эти земли средствами культуры. Виленский университет стал для поляков своего рода «маяком» в их борьбе за сохранение национальной самобытности. Именно в Вильне расцвели таланты поэтов Адама Мицкевича и Владислава Сырокомли. Но для беларуской культуры этот расцвет имел трагический оттенок. Она теряла своих лучших сынов, становившихся на службу польской нации. Например, и Мицкевич, и Сырокомля происходили из беларуской шляхты.

Беларуский регионализм. Всё же нельзя сказать, что польские патриоты встречали в Беларуси повсеместную поддержку. Например, им долго пришлось бороться с профессорской оппозицией Виленского университета, во главе с первым ректором Иеронимом Стройновским (1752–1815), украинцем по происхождению, за то, чтобы среди профессуры преобладали поляки. Гуго Коллонтай был недоволен тем, что Стройновский создал при университете кафедру русского языка, а приходские школы Виленского округа оставил в ведении церквей, в том числе православных. Наконец, в 1806 году его отстранили от руководства университетом под благовидным предлогом.

Настойчивое стремление Чартрорыйского и его сподвижников ставить политические проблемы выше научных вызывало недовольство местных преподавателей польским национальным эгоизмом. Ответная реакция с их стороны приобрела форму изучения беларуской национальной культуры. Именно преподаватели Виленского университета стали первыми провозвестниками беларуского возрождения. В частности, Михаил Бобровский начал изучать наследие Франциска Скорины, Игнат Данилович (1787–1843) занялся Литовским Статутом и старобеларускими летописями. Именно полонизация пробудила среди некоторых представителей беларуской шляхты интерес к прошлому своей Отчизны, к культуре народа.

Многие униатские священники тоже были недовольны полонизацией. Сильную оппозицию встретила польская партия в лице униатского митрополита, беларуса Ираклия Лисовского (1734–1809), и униатского клира, не желавшего идти по пути полонизации. В руках униатской церкви были школы, в том числе беларуские. Между тем, Т. Чацкий скрытно добился издания царского указа о переводе всех школ при базилианских (т. е. униатских) монастырях в подчинение Виленскому округу. Это означало их полонизацию. Тогда Лисовский напрямую обратился к парю Александру, которому пришлось отменить только что изданный указ.

Да и вообще беларуско-украинская шляхта хотя и считала себя «польской», но всегда добавляла, что она «из литвинов» (беларусов) или «из русинов» (украинцев). Традиции независимой Литвы ещё сохранялись в среде местного шляхетства.

В поисках лучшей доли (1813–1830 гг.)

Реформы императора Александра I на территории ВКЛ в основном ограничились просвещением. Этого было недостаточно для сохранения спокойствия в обществе, недовольном российским деспотизмом. Перемен к лучшему можно было достичь либо путём расширения реформ «сверху», либо путём вооруженной борьбы «снизу» за возрождение реформированной Речи Посполитой.

Виленские общества. Распространение идей просвещения и науки, а также ухудшение социально-экономического положения края усилили общественно-политическую активность передовой части шляхты. По-прежнему актуальными оставались для нее проблемы освобождения от российского господства, либерализации государственного управления, изменения условий хозяйствования.

Центром просвещения и общественно-политической жизни была Вильня. Здесь действовал университет, издавались газеты. После изгнания французов при университете появились научно-просветительские студенческие кружки, деятельность которых постепенно приобрела политическую окраску. Это «шубровцы» («лентяи»), «филоматы» («любители наук»), «лучистые» (от снова «луч»), «филореты» («любители благотворительности»).

Студенческая молодежь стремилась посредством просвещения улучшить состояние Отечества, под которым подразумевалось бывшее ВКЛ. Большим авторитетом среди членов кружков пользовался знаменитый профессор истории Иоахим Лелевель (1786–1861), пропагандировавший теорию «естественного права» всех людей на свободную и обеспеченную жизнь. В деятельности студенческих обществ участвовали знаменитые уроженцы Беларуси: поэты Адам Мицкевич, Ян Чечот и Томаш Зан, известный ученый Игнат Домейко. Они призывали сохранять традиции предков, любить и изучать родной язык. Родным языком для многих студентов был беларуский. На вечеринках членов кружков часто звучали беларуские народные песни.

Тайное общество филоретов создали руководители кружка «лучистых» после его закрытия в 1820 году. Оно имело четко сформулированную политическую цель — возрождение Речи Посполитой, в состав которой должны были войти как Литва (3 губернии), так и Белоруссия (ещё 3 губернии). Это общество имело более 300 активных членов, среди которых были не только студенты, но и помещики, адвокаты, учителя. Общество возглавил Томаш Зан, его помощниками стали Ян Чечот и Франц Малевский. Кружки филоретов возникли также в Высшем училище ордена Пиаров в Полоцке, среди учащихся Белостока.

Главным проводником антипольской политики в беларуских землях тем временем стал сенатор, граф Н. Н. Новосильцев (1761–1831). В 1821 году он занял должность попечителя учебных заведений в Царстве Польским. Именно по его инициативе в 1822 году было предпринято следствие по делу филоматов и филоретов.

В 1823 году виленская организация филоретов была разогнана. Томаша Зана власти заключили в тюрьму, так как он, спасая друзей, всю вину взял на себя. Прочих руководителей сослали во внутренние губернии России. Рядовых членов общества, в том числе Адама Мицкевича, заставили покинуть университет и уехать из Вильни. Попечитель учебного округа Адам Чарторыйский в знак протеста против всего этого в начале 1824 года ушел в отставку. Его место в начале 1825 года занял граф Новосильцев.

В 1824 году учебные заведения Витебской и Могилевской губерний царское правительство вывело из подчинения Виленскому университету, мотивируя это тем, что созданная университетом система «учебных заведений и постановка учебного в них дела оказались несоответствующими нуждам и интересам России».

Тем не менее, виленские общества сыграли свою роль. В частности, они привлекли образованную молодежь к изучению этнографии беларуского народа и его культуры. Ян Чечот, Адам Мицкевич и другие впервые напечатали на польском языке беларуские легенды, песни и предания, а отдельные произведения — на беларуском (латинским шрифтом).

Военная оппозиция. В 1820 году многие офицеры гвардейского Семеновского полка, размещенного возле Петербурга, выступили против издевательств над солдатами. Царь Александр I был недоволен таким «вольнодумством» и решил укротить дерзость армейской молодежи походом в Беларусь. С лета 1821 по лето 1822 года 30-тысячная русская армия квартировала по городам, местечкам, деревням и имениям Витебской, Виленской, Гродненской, Минской губерний. Власти надеялись, что русские гвардейцы произведут хорошее впечатление на беларуское общество, найдут общий язык с местной шляхтой и тем самым поспособствуют её русификации.

Однако беларуское население встретило русских военных весьма сдержанно. Юнкер Александр Одоевский (1802–1839), князь, поэт и декабрист в одном лице, удивлялся тому, насколько сильно ощущалось различие между Россией и Беларусью сразу же за чертой Псковской губернии, и сожалел о том, что местные светловолосые паненки избегают офицеров. На русских здесь смотрели, как на иностранцев. Никита Муравьев (1796–1843), один из организаторов «Северного общества» декабристов, писал матери, что жители Беларуси знают русских не лучше, чем китайцев.

Всё же некоторое сближение происходило. Офицеры изучали польский язык. Идеи патриотизма и реформизма были одинаково близки определенной части русских и польских аристократов. Видимо, не случайно первый вариант русской конституции Никита Муравьев написал в Беларуси. Результат похода оказался не тем, на который надеялся царь. Гвардейцы вернулись в столицу империи ещё более убежденными противниками существующих порядков.

Планы декабристов. Декабристское движение советская историография всегда покрывала вуалью романтики, но факты — упрямая вещь. Демократизм проектов конституций соединялся у декабристов с великодержавным русским шовинизмом. Так, глава «Южного общества» Павел Пестель (1793–1826) защищал идею единой и неделимой России, делая исключение только для королевства Польского. По его мнению, оно могло получить независимость, но при условии тесного политического и военного союза с Россией.

Чтобы заручиться поддержкой польского «Патриотического общества» в борьбе за свержение самодержавия, Пестель соглашался на территориальные уступки полякам. Он планировал передать им после военного переворота Гродненскую и Виленскую губернии, а также большую часть Минской губернии. Это был первый план раздела беларуских земель между Россией и Польшей, составленный без ведома беларусов. Вообще, программа Пестеля декларировала полную русификацию нерусского населения империи. В соответствии с ней все национальные языки следовало запретить. Пестель признавал существование беларусов, но только как части русского народа, «испорченной» длительным господством поляков.

Проект конституции Никиты Муравьева предусматривал федеративное устроение России. Империя должна была состоять из автономных государств, представлявших собой территориально-хозяйственные единицы по образцу североамериканских штатов. Беларуские земли Н. Муравьев планировал включить в состав двух таких государств: Западного (со столицей в Вильне) и Днепровского (со столицей в Смоленске). Пестель считал беларусов и украинцев русскими, поэтому национальный вопрос фактически не рассматривал.

Декабризм в Беларуси. Движение декабристов нашло поддержку среди некоторых представителей шляхты западных беларуских земель и ряда офицеров Литовского корпуса русской армии. Именно они создали в 1825 году в Белостоке тайную организацию «Военные друзья». Руководил ею белостокский шляхтич, бывший филомат Михаил Рукевич. Его ближайшими помощниками являлись капитан Константин Игельстром и поручик Александр Вегелин. Организация насчитывала 45 членов, поддерживала связь с польским «Патриотическим обществом» и с русскими декабристами.

24 декабря 1825 года члены организации попытались сорвать присягу Литовского пионерского (инженерного) батальона новому царю Николаю I. Это произошло в местечке Брянск, под Белостоком. Однако другие части корпуса не поддержали заговорщиков. Рукевич, Игельстром и Вегелин были арестованы и в начале 1827 года приговорены к каторжным работам в Нерчинских рудниках, где они оказались в одной компании с остальными декабристами[40].

Итак, после войны 1812 года в России некоторое время были популярны идеи реформ. Однако русские дворяне-реформаторы своими имперскими амбициями не могли увлечь беларускую шляхту, которая осталась в сфере влияния польского освободительного движения. Неудачное выступление декабристов только укрепило самодержавие. Всё это ещё больше сближало патриотически настроенную шляхту Беларуси и Польши, подталкивало их к идее совместной вооруженной борьбы за национальное освобождение.


В целом, в 1795–1830 годы местная элита жила на руинах Речи Посполитой и Великого княжества Литовского. Шляхетское сословие восприняло разрыв с прошлым как подлинную катастрофу. Оно не теряло надежду восстановить разрушенное здание конфедерации. Именно под этим лозунгом происходила интенсивная полонизация беларуских земель.

Но при этом шляхетское сословие исчезнувшего ВКЛ сохранило свой регионализм. Этот факт наглядно продемонстрировали члены виленских студенческих обществ и некоторые униатские священники-беларусы. Что касается простого народа, то он в своем подавляющем большинстве остался безразличным к политическим переменам и по-прежнему был привержен родному языку, униатской религии, традициям и обычаям предков во всех сферах своей жизни.

2. Период польско-русского противостояния и беларуского распутья (1831–1863)


Восстание 1831 года

1794, 1812, наконец, 1831 год… Уже в который раз польский народ поднимется на борьбу за свое национальное освобождение. А эта борьба становилась частью беларуской истории.

Царь Николай и Польша. Новый император Николай I (правил в 1825–1855 гг.) был воспитан в духе милитаризма, абсолютного самодержавия и великорусского шовинизма. Он, в отличие от своего брата Александра, не мог и не хотел быть лояльным по отношению к непокорным полякам. Королевство Польское (его конституцию, сейм и армию) в Петербурге терпели только потому, что того требовало Венское соглашение европейских монархов. Не помогало полякам и то, что наместником Польши был старший брат Николая, великий князь Константин (1779–1831).

Между тем, разгром декабристов не испугал радикально настроенных польских патриотов. Они продолжили подготовку к вооруженной борьбе за полную независимость от России, планируя провозгласить республику и отменить крепостное право. Однако их взгляды не разделяло большинство польских аристократов. Консерваторы отвергали любые социальные реформы не желая и установления в Польше конституционной монархии.

Радикалов, объединившихся в «Патриотическом обществе», возглавил профессор истории Иоахим Лелевель, а лидером консервативной аристократии был давний друг царя Александра — князь Адам Чарторыйский. Несмотря на противоположность социальных программ, обе эти партии объединяло стремление возродить Речь Посполитую в границах 1772 года. Великое княжество Литовское они считали частью Польши, хотя на его территории жили не поляки, а предки современных беларусов и литовцев.

Спор за беларуские земли. Польское королевство в 1831 году восстало и вступило в войну против России. В польской армии было много беларусов, уроженцев Белостокского округа и Гродненской губернии. Были беларусы и в русской армии. Как и в 1812 году, они воевали друг против друга.

Значительную роль в восстании 1831 года играла борьба за беларуские земли. Так, восставшие варшавяне предъявили великому князю Константину два требования: во-первых, признать Польшу независимым суверенным государством; во-вторых, присоединить к ней все бывшие земли Речи Посполитой, в том числе беларуские и жемойтские. Царя Николая I польские посланники просили о том же, что и Константина. Когда русские в августе окружили Варшаву и предложили сдаться, руководство повстанцев заявило о согласии при том условии, что к королевству Польскому (как автономному государству в составе Российской империи) будут присоединены все земли бывшей Речи Посполитой.

Ход восстания в Беларуси. На поддержку восстания в восточных землях бывшей Речи Посполитой «Патриотическое общество» возлагало большие надежды. Оно посылало сюда прокламации и своих эмиссаров. В Вильне был создан подпольный центральный революционный комитет, подчиненный Варшавскому временному правительству. Он готовил восстание с целью присоединения Беларуси и Литвы к Польше. Комитет, в свою очередь, направлял своих комиссаров в соседние поветы, где тоже готовилось выступление. Наиболее непримиримыми врагами царизма показали себя католические священники (ксендзы) и учащаяся молодежь.

Виленский генерал-губернатор Матвей Храповицкий (1784–1847), располагавший трехтысячным гарнизоном, чувствовал себя неуверенно, просил от царя подкреплений и вел себя с горожанами исключительно деликатно. Но подпольному комитету не удалось поднять жителей Вильни на восстание и захватить власть в городе.

Выступление в поветах революционеры решили приурочить к мартовскому рекрутскому набору и весеннему сбору налогов. Однако крестьяне ставили условием поддержки повстанцев освобождение от всех государственных повинностей и предоставление им личной свободы вместе с землей.

В марте-апреле восстание охватило Виленскую губернию и часть Минской (Дисненский и Вилейский поветы). В частности, повстанцы заняли и несколько дней удерживали город Дисна. 25-летняя беларуская графиня Эмилия Плятер, поэтесса и собирательница народного фольклора, вооружила на свои средства отряд, который действовал на границе Витебской и Виленской губерний.

Отряды повстанцев заблокировали Вильню, её связь с Россией прервалась. Храповицкий тщетно ждал подкрепления из Ошмян, где в это время хозяйничал мятежный помещик Порфирий Важинский. 23 марта под его руководством повстанцы захватили Ошмяны и разоружили русский гарнизон. Был объявлен рекрутский набор в повстанческое войско: от каждых 20 душ мужского пола — один всадник и два пехотинца. Важинский возглавил правительство Ошмянского повета, пообещав крестьянам личную свободу. Примерно так же развертывались события в Вилейском и Дисненском поветах.

Число повстанцев быстро увеличивалось, но у них не было руководящего центра, отряды действовали порознь. Вскоре сдались Ошмяны. От рук казаков там погибло до 350 человек. После этого откладывать захват Вильни стало невозможным. Комитет решил объединить все силы для захвата Вильни. Это дело поручили Залускому, вожаку повстанцев Упитского повета. Но тот медлил. Отряды повстанцев, приближавшиеся к городу, по очереди терпели поражения. Крестьяне почти не сопротивлялись и бежали с поля боя. 12 апреля в Вильню прибыло подкрепление. Время было упущено.

Переход к партизанской борьбе. Руководители восстания поняли, что в открытых сражениях они не смогут разбить армейские части. Залуский распустил свое войско в поветы для партизанской борьбы. В апреле — мае 1831 года карательные отряды разошлись во все стороны от Вильни и начали охоту за повстанцами. Страх перед карателями, в сочетании с объявленным царем прощением, возвращал крестьян по домам. После издания в мае царского указа о судебном наказании и конфискации имений за участие в восстании притихло и большинство шляхты.

Но те, кто остался в лесах, по-прежнему вели упорную борьбу. Так, 18 мая в неравном бою был разбит партизанский отряд Э. Станкевича, состоявший из виленских студентов. В этом бою погибли более 200 человек. На Гродненщине партизанское движение возглавлял секретарь гродненского губернатора Красовский. Он собрал в Беловежской пуще лесников, лесную стражу, местных крестьян. Из лесной глухомани он совершал внезапные вылазки.

Для уничтожения отряда Красовского в Беловежскую пущу прибыл русский полк. Но неожиданно для себя он встретил там вместо партизан хорошо вооружённое польское войско во главе с генералом Д. Хлаповским. Русские были разбиты. А польский генерал пошёл в Литву, где в связи с его появлением восстание сразу оживилось. Вскоре туда же прибыл с 12-тысячным войском ещё один польский генерал, Антоний Гелгуд. За счет местных повстанцев силы поляков ещё больше увеличились. Всё же взять Вильню им не удалось. 19 июня повстанческое войско потерпело серьезное поражение. Лишь отряду польского генерала Генрика Дембильского удалось прорваться к Варшаве.

В июле волнения ещё продолжались в южных поветах Минской губернии — Мозырском, Пинском и Речицком. В Беловежскую пущу на помощь Красовскому прибыл польский отряд С. Ражицкого. Но помещиков, шляхту и крестьян всё меньше привлекала безнадежная борьба. Они складывали оружие и приступали к жатве. До конца лета повстанческое движение повсюду прекратилось. Всего в Беларуси в нем участвовало около 25 тысяч человек.

До восточной части беларуского края восстание практически не дошло. Там было гораздо меньше католической шляхты, а русское господство существовало на 23 года дольше.

Беларуская шляхта и крестьянство. Беларуская шляхта традиционно объединялась с польской в стремлении воссоздать независимую Речь Посполитую. Всем антироссийским силам требовалось крупное польское государство, ибо только оно могло противостоять Российской империи. В будущей Великой Польше клерикалов привлекало господство католицизма, романтично настроенную молодежь и шляхетскую интеллигенцию (в том числе православную) — перспектива установления республиканской формы правления и приобщения к европейской культуре. Именно эти слои общества приняли участие в восстании на территории Беларуси. Те интеллектуальные инициативы, что были заложены в стенах Виленского университета, ещё не успели кристаллизироваться в национальную идею. Поэтому протест беларуского населения против российских угнетателей соединялся с польским национально-освободительным движением.

Однако беларуская шляхта утратила былую консолидацию. Пока одни проливали кровь за Польшу, другие, более прагматичные, остались верны русскому правительству. Их устраивал монархический и крепостнический царский режим, обеспечивавший шляхетскому сословию (дворянству) ведущую роль в российском обществе.

Восстание имело отчетливо выраженный шляхетский характер как по своим целям, так и по составу участников. Интересы крестьянства практически никто не учитывал. Поэтому беларуские крестьяне не поддержали повстанцев. Если крестьяне и вступали в повстанческие отряды, то преимущественно под влиянием уговоров своих господ. Русские же староверы единодушно встали на сторону русской армии и помогали ей в Виленской и Витебской губерниях.

Ослабление польского влияния. Император Николай I заявил, что безжалостно накажет депутатов сейма, голосовавших за свержение династии Романовых с польского трона, офицеров и солдат, не сложивших оружие после капитуляции Варшавы, руководителей восстания. Все остальные могли покаяться и получить царское прощение. Однако воины разбитого Войска Польского отдали предпочтение эмиграции. Большинство их осело во Франции, часть уехала в Англию.

Русское правительство ликвидировало атрибуты польской государственности: конституцию, сейм, армию. Королевство Польское в 1837 году было переименовано в Царство Польское, включено в состав империи и разделено на губернии. Царским наместником стал генерал-фельдмаршал граф Иван Паскевич (1782–1856), победитель поляков.

Возможности дальнейшей полонизации Беларуси существенно ослабли. Зато теперь власти империи занялись её русификацией. Отныне соперничество между польской и русской культурами стало долговременным фактором развития Беларуси. Одна сторона стремилась сделать беларусов русскими, православными, монархистами, другая — поляками, католиками, республиканцами.

Беларуский этнос могла консолидировать только единая национальная идеология, которая позволила бы подняться выше религиозных и сословных различий внутри его. Но условия для выработки такой идеологии после восстания усложнились. Кроме того, поражение повстанцев повлекло новые потери среди немногочисленных беларуских интеллектуалов: часть погибла в боях, часть была репрессирована и сослана, часть эмигрировала.

Волна николаевской русификации

Восстание 1831 года подвигло Николая I к целенаправленной борьбе против полонизации. Казалось бы, что в такой ситуации поддержка беларуского регионализма обретала для царского режима политический смысл. Но события пошли по другому руслу. Если до восстания царизм ограничивался политическими средствами русификации, т. е. лояльностью населения по отношению к российской державе, то отныне он сделал ставку на идеологические средства. В Петербурге решили, что в империи не только беларусы, но и украинцы должны стать русскими.

Программа русификации. Первую программу русификации западных губерний империи разработал бывший декабрист Михаил Муравьев (1796-1866). Свою карьеру чиновника он делал в Беларуси. Сначала был витебским губернатором (в 1827 году), потом могилёвским (1828–30 гг.) и гродненским (1831–35 гг.), кроме того, в 1831 году служил чиновником по особым поручениям при штабе армии генерал-лейтенанта П. А. Толстого, действовавшей против повстанцев. Почти всё, что Муравьев предложил в записке, поданной царю в 1831 году, российское правительство попыталось реализовать.

Одним из главных направлений национальной политики царизма после подавления восстания стала борьба против польского влияния в беларуских землях. С этой целью в 1832 году был создан секретный «Особый комитет по делам западных губерний», который возглавил князь В. П. Кочубей (1768–1834). Комитет должен был разработать комплекс мер по наведению спокойствия и сближению западных губерний с оставшимися частями Российской империи. «Наведение спокойствия» выглядело на практике как комплекс репрессивных мер.

Одним из первых шагов в этом направлении стало распоряжение виленского генерал-губернатора Храповицкого о запрете польского языка в делопроизводстве и официальной переписке всех государственных учреждений. Но среди местных чиновников мало кто умел хотя бы говорить по-русски, не говоря о чтении и письме. Это давало основание для замены их выходцами из России. Чтобы поощрить последних к переезду, их назначали на более высокие должности и устанавливали более крупные денежные оклады, чем в центральных губерниях. Тем не менее, желающих уехать на постоянное жительство в чужой край находилось немного. Так, в 1855 году (через 23 года!) численность русских чиновников в Виленской и Гродненской губерниях не превышала 20 %. К тому же крестьяне относились к ним ещё с большим недоверием, чем к местным. Те хотя бы могли объяснить жителям села, чего хочет от них власть.

Введение русской администрации в бывшем ВКЛ практически провалилось. Правительству пришлось смириться с тем, что большинство государственных служащих здесь по-прежнему составляли полонизированные шляхтичи, которые изучали русской язык весьма неспешно.

В 1831 году царская администрация объявила о прекращении юрисдикции Статута ВКЛ в Витебской и Могилёвской губерниях, а в 1840 году и во всех остальных западных губерниях. Но жизнь очень скоро показала, что быстро ввести русские законы в этих землях, с их богатыми юридическими традициями, просто невозможно. Слишком сильно российское законодательство противоречило так называемому «обычному праву» — системе правовых норм, сложившихся на основе традиций. Поэтому дело повернулось таким образом, что местные правовые нормы стали вносить в свод законов Российской империи. Основой для данного мероприятия послужил «Западный свод законов», подготовленный профессором Виленского университета Игнатом Даниловичем на основе Статута ВКЛ, но не изданный. В результате, законы ВКЛ продолжали действовать под видом российских.

В 1839 году царизм ликвидировал униатскую церковь в Беларуси и Украине. В результате этого акта из практического обращения был выведен огромный пласт униатской литературы, а беларуский язык окончательно локализовался в сфере частной жизни. Но главное негативное последствие данного события для беларусов состояло в том, что они утратили возможность создать свою национальную церковь[41].

Изобретение провинциального названия. В 1840 году царю Николаю І представили на утверждение проект указа, в котором шла речь о «белорусских» губерниях (Витебской, Могилёвской, Смоленской) и «литовских» (Виленской, Гродненской, Минской). Царь приказал переписать указ, назвав в нем каждую губернию отдельно, и распорядился впредь сохранять такой порядок. Действительно, в дальнейшем правительство избегало называть указанные губернии «белорусскими» или «литовскими».

Вот так на беларуские земли распространилось общее имперское правило избегать в административных названиях этнографической окраски. Под запретом оказались в первую очередь термины «Литва» и «литовский». Официально по отношению к западной части бывшего ВКЛ их больше не использовали. Что же касается терминов «Белоруссия» и «белорусский», то они не только сохранились, но мало-помалу распространились и на бывшие литовские губернии, однако значительно позже, к концу XIX века.

«Разбор шляхты». Восстание заставило царское правительство основательно заняться шляхетским сословием в Беларуси. Николай I стремился окончательно ликвидировать шляхетскую оппозицию. Объявленная им амнистия касалась только Польши и не распространялась на беларуские губернии. Повстанцев-шляхтичей насильно брали в армию рядовыми солдатами.

Царский указ 1831 года возобновил «разбор» шляхты, впервые объявленный в 1820 году, но быстро заглохший. Всех, кто не смог предъявить подлинных документов о своем происхождении, «вычистили» из дворянского сословия. Копии, даже составленные судами бывшей Речи Посполитой, власти не признавали. Таких «недоказанных» шляхтичей переводили в податные сословия — мещанство, или в крестьянство. В 1831–32 гг. шляхетское достоинство утратили около 10 тысяч человек (не считая членов их семей). В разных поветах было сокращено от половины до двух третей шляхты! Сокращение продолжалось более 30 лет! И ещё долго существовал официальный термин «недоказанный дворянин» (таким был, например, отец поэта Янки Купалы — Ян Доминикович Луцевич).

Стой целью, чтобы люди, внезапно лишившиеся шляхетства, не пошли толпами в революционеры, «Особый комитет» разработал в 1832 году льготные условия для переселения их на Северный Кавказ, а позже в Саратовскую, Оренбургскую и Екатеринославскую губернии. Каждая семья переселенцев получала 50 десятин земли (546,3 кв. м), освобождение от налогов на 5 лет и безвозмездную ссуду на строительство усадьбы. Всё это выглядело вполне пристойно. Вот только костёлов в этих местах не было, а создавать их власти не разрешали. Поэтому набожные бывшие шляхтичи в своем большинстве отказывались от царской «милости».

Отношения с правительством той части шляхты, что сумела доказать свое аристократическое происхождение, оставались сложными. Участники восстания дождались царской амнистии. Но власти не доверяли местному дворянству. Николаевское правительство хотело создать в Беларуси надежный слой русских помещиков, если не взамен, то хотя бы в противовес здешней шляхте и её культуре. Ради этой цели были объявлены различные льготы для новых землевладельцев. Однако малоурожайные беларуские земли не привлекали искушенных хозяев, поэтому выделяемые участки обычно брали русские чиновники, служившие в западных губерниях. А они, получив землю, не спешили расставаться со службой и, к тому же, не имели ни средств, ни знаний, ни желания для того, чтобы успешно конкурировать с местными помещиками.

Разгром системы просвещения. Под влиянием восстания 1831 года царское правительство пришло к выводу, что учебные заведения «всей Западной России не менее нуждаются в полном преобразовании, чем учебные заведения Белоруссии».

Все учебные заведения, по планам властей, надо было подвергнуть «полному преобразованию в духе основных начал той самой системы, которая стала приводиться во исполнение в Витебской и Могилёвской губерниях». Так, униатские и католические монастырские школы превращались в светские уездные училища и гимназии.

В начале 1832 года император Николай поручил Комиссии духовных училищ обязать всех руководителей и преподавателей семинарий западных губерний направлять образование и воспитание к укреплению чувства духовного единства с Россией, дабы их воспитанники в дальнейшей своей деятельности заботились о распространении этого чувства среди местного населения.

Активное участие студенческой и ученической молодежи в восстании стало одной из причин того, что Николай I в мае 1832 года своим указом закрыл Виленский университет — как рассадник вольнодумства и сепаратизма. Правда, медицинский факультет «высочайшим повелением» тогда же преобразовали в Медико-хирургическую академию, а богословский факультет — в духовное училище для католиков.

Но и эту академию в 1842 году закрыли за участие её студентов в польском освободительном движении. Тогда же духовное училище перевели в Петербург. А университетские ценности (библиотеку, оборудование кабинетов, музей) увезли из Вильни в Киев, где с 1834 года действовал университет Святого Владимира.

Лишив беларускую и польскую молодежь возможности учиться в университете у себя дома, правительство выделило, начиная с 1833 года, 50 ежегодных стипендий для обучения в Петербургском и Московском университетах «благонадежных» выпускников беларуских гимназий. Позже к этому добавили по 5 стипендий в каждом из имевшихся в империи университетов. Понятно, что указанная мера тоже ставила целью русификацию беларусов.

Наконец, в 1848 году в Беларуси появилось русское высшее учебное заведение: Горы-Горецкий земледельческий институт. Он находился в Оршанском повете и был единственным институтом такого профиля во всей Российской империи. Его студенты проходили практику в имениях местных помещиков. Благодаря практикантам, хозяева усваивали методы научной агрономии и зоотехники, а практиканты — шляхетский дух свободы. В студенческой среде снова начали распространяться патриотические идеи. Горы-Горецкий институт перенял эстафету вольнодумства от Виленского университета.

После закрытия Виленского университета все средние учебные заведения учебного округа оказались в распоряжении царских чиновников. Они приступили к замене польских школ русскими. В результате их неустанного труда на этом поприще численность гимназий и поветовых училищ сначала сократилась в беларуских губерниях вдвое и только в 1844 году снова достигла уровня 1831 года.

Школы при костёлах и монастырях власти закрывали вообще. Преподавание на польском языке было запрещено во всех учебных заведениях. Однако местные учителя далеко не всегда могли вести обучение на русском языке. Тогда их по мере возможности заменяли выходцами из центральной России. Русские учителя получали деньги на проезд и повышенные оклады. Но в западные губернии ехали преимущественно разночинцы, то есть, выходцы из низших слоев общества, с точки зрения властей — недостаточно благонадежные. Лучше их решали задачи русификации русские священники, которых привлекали к преподаванию в начальных школах.

Однако вся империя в целом не имела столько интеллигентов (а тем более благонадежных), чтобы с их помощью успешно вести русификацию беларуского края. В 1839 году приехавшие из России учителя составили в Беларуси только 17 %. Качеством обучения русские школы значительно уступали польским. К тому же полонизированная шляхта не признавала ценности русской культуры. Народных школ было мало. Крепостническое презрение к крестьянам и бедная казна обрекали их на неграмотность, зато спасали от русификации.

Царь Александр II (правил в 1855–1881 гг.), взойдя на престол, посчитал за лучшее возобновить в учебных заведениях беларуского края преподавание на польском языке.

Продолжение революционной борьбы. Правительственные круги не обращали никакого внимания на беларуское крестьянство и народную культуру. Население края считаюсь либо польским, либо полонизированным. Таких взглядов придерживались и члены «Особого комитета». Не удивительно, что в ответ на политику русификации местные помещики и особенно шляхетская интеллигенция снова стали искать спасение в борьбе за возрождение Речи Посполитой. Всё, что исходило от царского правительства, они считали реакционным, а всё польское — передовым. Поэтому интерес к польской культуре только возрастал.

Польская эмиграция не отказалась от идеи вооруженной борьбы за свободу Польши. Так, видный деятель польских эмигрантских кругов в Париже Юзеф Заливский призывал «идти в русскую Польшу» и вести там партизанскую войну, а параллельно готовить за пределами империи армию вторжения. В Гродненскую губернию проник член Национального Польского комитета Михаил Валович. Он первым предложил соединить революционное движение шляхты с крестьянским движением. Пан-бунтарь действовал в окрестностях Слонима и Новогрудка, готовил вооруженное выступление и организовывал партизанские отряды. Крестьяне долго прятали его на хуторах. Но всё же Валович был схвачен и в 1833 году повешен в Гродно.

На смену погибшим борцам приходили новые. Например, польский революционер Шимон Канарский по поручению руководства парижских эмигрантов в 1835–38 годах объехал весь беларуский край и западную часть Украины, занимаясь революционной агитацией. Благодаря умелой конспирации жандармы долго не могли выследить его. Весной 1838 года Канарского всё же арестовали на пути из Вильно в Минск, а в феврале 1839 года казнили. Во время следствия жандармы узнали о существовании «Союза польского народа», которым руководил Канарский. Эта тайная организация имела свою типографию, была широко разветвлена, а своей целью ставила возрождение демократически реформированной Речи Посполитой.

«Демократическое общество» Савича. В ходе следствия по делу Канарского всплыло имя Франтишека Савича, студента Медико-хирургической академии в Вильне, сына священника из Валетичей, что возле Пинска. Стало известно, что он возглавлял тайное студенческое «Демократическое общество», которое действовало с 1836 года самостоятельно, а позже вошло в организацию Канарского. В 1838 году Савича арестовали, затем отправили рядовым солдатом на Кавказ, в действующую армию. Вскоре он бежал. Раздобыв фальшивые документы, Савич открыл медицинскую практику в одном из местечек Житомирского повета, но умер от холеры.

Жандармы упорно искали Савича, чтобы судить вторично. И не случайно. Они нашли политическую программу «Демократического общества». Она провозглашала право всех наций на создание независимых государств, содержала призыв к народам России объединиться в борьбе против самодержавия и крепостничества путем народного восстания. Такие идеи в многонациональной империи были гораздо опаснее тех, что пропагандировали филореты или декабристы. Поэтому Медико-хирургическую академию сразу закрыли.

«Союз вольных братьев». Жестокая расправа с Валовичем, Канарским, Савичем и их последователями немного заглушила общественное движение в Беларуси. Но вскоре оно снова оживилось под влиянием революционных событий в Европе (восстание 1846 года в Галиции, революции 1848 года в Венгрии и Франции).

В 1846–49 гг. в Беларуси действовал конспиративный «Союз вольных братьев» (с 1848 года — «Союз литовской молодежи») с центром в Вильне и отделениями в Гродно, Лиде, Минске, Новогрудке, Ошмянах, Слониме, других городах и местечках края. Союз объединял преимущественно ученическую и студенческую молодежь. Его создали и возглавили братья Далевские, Франтишек (1825–1904) и Александр (1827–1862), позже к ним присоединился Сигизмунд Сераковский (1826–1863), в то время — студент петербургского университета[42].

В 1848 году союз приступил к подготовке восстания и агитации. В фольварке Боровляны под Минском Далевские организовали кустарное производство оружия. Повстанцы надеялись отвлечь русскую армию от борьбы с венгерской революцией и продержаться до прихода в беларуские земли венгерской революционной армии во главе с польским генералом Генриком Дембиньским (1791–1864), героем восстания 1831 года. На переговоры с ним поехал Сераковский, но в пути был арестован. Напав на след «Союза свободных братьев», жандармы разгромили его. Франтишека Далевского приговорили к 15 годам каторги, Александра — к 10 годам, Сераковского отправили солдатом в Оренбург, и т. д.

Появление организаций Савича и Далевских свидетельствовало, что имперская политика русификации не подавила стремление к независимости в землях бывшего ВКЛ. Идеи национально-освободительной борьбы по-прежнему вдохновляли представителей мелкой и средней шляхты — студентов и гимназистов, преподавателей, чиновников, священников, офицеров.

Ростки беларуского сепаратизма. Савич и братья Далевские ставили будущую судьбу своего Отечества в зависимость от судьбы Польши. Но они уже не были «убежденными поляками», так как понимали культурно-этническое своеобразие беларусов.

Российское правительство после восстания 1831 года добилось ослабления польского духовного прессинга в Беларуси, а заменить его «русской давильней» ещё не успело. Это и позволяло отдельным представителям местной интеллигенции (особенно выходцам из среды униатских священников) более критично оценивать идею возрождения Речи Посполитой в качестве унитарного государства. Русский литератор Николай Добролюбов провидчески заявил в 1860 году: «Посмотрим ещё, что скажут сами белорусы», имея в виду неизбежность возникновения беларуского национального движения.

Первые проявления «беларусизма»

В первой половине XIX века в европейских странах происходило стремительное становление профессиональных национальных культур. Но беларусов в составе России не признавали самостоятельным народом, их считали либо поляками, либо полонизированными русскими. Отсюда мнение, что тогдашняя Беларусь в культурном отношении представляла пустыню.

Польская ориентация. На самом же деле Беларусь издавна находилась в сфере влияния западноевропейской культуры, средством приобщения к которой служил польский язык. Это был язык просвещения и науки. Все новые веяния шли через Польшу.

К началу XIX века в европейской культуре восторжествовал романтизм. Романтики отвергали космополитические каноны классицизма. Резко усилился интерес к национальным языкам, национальной истории, национальным обычаям и традициям. 1830–40 годы стали эпохой пробуждения национального самосознания славянских народов, появления интереса к своему прошлому и своей культуре. Достаточно упомянуть движение славянофилов в России.

Не обошли перемены и Беларусь. По-прежнему наша земля питала своими талантами польскую культуру. Напомню ряд имен. Поэты Адам Мицкевич, Владислав Сырокомля, Антон Одинец, Александр Ходько, Юлиан Корсак; романист Юзеф Крашевский. Композиторы Станислав Монюшко и Флориан Миладовский. Ученые Зориан Датенга-Ходаковский, братья Евстафий и Константин Тышкевичи, Адам Киркор, Теодор Нарбут и целый ряд других.

С ними наш край не только терял, но и приобретал. Эти выдающиеся беларусы служили своей Отчизне. Они писали по-польски, зато использовали материалы беларуской истории, этнографии, археологии, языка. Поэтому ныне ими гордятся как поляки, так и беларусы.

Русское влияние. Русское общество первой половины XIX века не интересовалось Беларусью. Да и жители беларуских губерний знали тогда русских только в качестве чиновников и военнослужащих, а русский язык изучали по необходимости. Но с течением времени в Беларуси начало ощущаться влияние русской культуры.

Среди образованных людей возник естественный интерес к русской литературе. В 50-е годы XIX века русские книги, газеты и журналы, разумеется, благодаря стараниям правительства, появились в губернских и некоторых уездных городах, где было довольно много русскоязычных чиновников. Знание русского языка давало местной шляхте возможность получить высшее образование и поступить на государственную службу. В то же время этот язык позволял знакомиться с произведениями Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Белинского, с журналом «Современник» Некрасова и антиправительственной нелегальной газетой «Колокол» Герцена.

Некоторые беларусы тоже внесли свой вклад в русскую культуру, правда, более скромный, чем в культуру польскую. В этой связи можно вспомнить публициста Фаддея Булгарина (1789–1859), востоковеда и писателя Осипа Сенковского (1800–1858), более известного под псевдонимом «барон Брамбеус», композиторов Михаила Глинку (1804–1857) и Осипа Козловского (1757–1831), этнографа Петра Шпилевского (1823–1861), правоведа Владимира Спасовича (1829–1906).

Перекресток культур. В беларуских землях встречались и соперничали две мощные культуры — польская и русская. Но культурное влияние поляков и русских неизбежно приобретало здесь форму целенаправленной духовной интервенции. В результате подвергался деформации процесс культурного развития беларусов, не защищенных собственным государством, лишившихся своей национальной религии.

Беларуский язык, который до 1696 года являлся государственным языком ВКЛ, остался живым разговорным языком преобладающей части общества — языком крестьян, мещан (горожан) и мелкой шляхты. Однако привелигированные слои (крупная и средняя шляхта, чиновники, интеллигенция) теперь говорили по-польски или по-русски.

Беларуский язык тем более не был нужен царскому правительству. Ведь имперская политика основывалась на тезисе, согласно которому великороссы (русские), малороссы (украинцы) и белороссы (беларусы) — «родные братья». Этот принципиально неверный тезис стараниями властей и многочисленных идеологов глубоко укоренился в российском обществе. Не только официальные круги России, но даже русские революционеры, начиная с декабристов, считали беларуский язык лишь диалектом русского языка. Поэтому те и другие были убеждены, что противопоставить полонизации западных губерний нужно именно русский язык, русскую культуру, русскую православную церковь.

Если же взглянуть на языково-культурную ситуацию в Беларуси первой половины XIX века с точки зрения самих беларусов, мы увидим, что творчество представителей беларуского народа, в зависимости от обстоятельств, осуществлялось в большинстве случаев на польском или русском языке, и лишь иногда — на беларуском.

Исследования на польском языке. Ещё во времена существования Виленского университета среди его студентов и преподавателей возник интерес к истории и культуре беларуского края. Так, языковед, фольклорист, археолог и этнограф 3. Даленга-Ходаковский (псевдоним Адама Чарноцкого) установил территорию распространения беларуского языка, описал беларуские народные обряды, многое сделал для изучения древних городищ. Археолог и этнограф граф Евстафий Тышкевич (1814–1873) в 1855 году создал Виленский музей древностей, а при нём Археологическую комиссию, организовывавшую и контролировавшую раскопки в стране. Питомец Виленского университета Теодор Нарбут в 1834–1841 гг. написал 9-томную историю «литовского народа», под которым он понимал население ВКЛ. Беларуский народ как самостоятельный субъект истории он ещё не выделял.

Однако понимание отличия беларусов от поляков и русских уже заметно в трудах профессоров права Виленского университета Юзефа Ярошевича (1793–1860) и Игната Даниловича. Трехтомный труд Ю. Ярошевича «Образ Литвы с точки зрения её цивилизации от древнейших времен до конца XVIII века» (1844–1845) стал первой историей государственного строя и права ВКЛ. Историку и литератору Адаму Киркору (1818–1886) принадлежит ряд статей о Беларуси, которые вошли в известный коллективный труд «Живописная Россия», выходивший под редакцией П. П. Семёнова.

Научные исследования «открывали глаза» образованным беларусам на подлинный облик их Отечества. Ученые не находили здесь ничего этнически польского и, как следствие, начинали ценить родную землю. Их труды содействовали появлению и развитию «беларусизма».

Исследования на русском языке. Научные работы на русском языке играли скромную роль в жизни беларусов того времени. В значительной мере потому что адресовывались русскому читателю и печатались в малодоступных научных изданиях. Например, в 1824 году протоиерей Иван Григорович (1792–1852) издал «Беларуский архив», сборник старинных беларуских грамот. Он же составил первый «Словарь западнорусского языка». Этнограф П. Шпилевский печатался в русских журналах «Современник», «Иллюстрация», «Пантеон». Он считал беларусов потомками кривичей и дреговичей, прекрасно знал народные обычаи и обряды, вплотную приблизился к пониманию самобытности беларуской нации. Известность Шпилевскому принесла его краеведческая книга «Путешествие по Полесью и Белорусскому краю».

Уроженец Беларуси, генерал-майор Михаил Без-Корнилович написал книгу «Исторические известия о знаменитых местах в Беларуси…» (1855), в которой рассказал о здешних городах с беларуской точки зрения. Такой же позиции придерживался историк Осип Турчинович в своей работе «Обзор истории Белоруссии с древних времен» (1857). Это был первый исследователь, который заявил, что Беларусь имеет собственную историю.

Как русскоязычные беларуские ученые, так и польскоязычные шли по одному и тому же пути познания истории и культуры своего народа. Тем и другим мешало влияние российской имперской доктрины.

Народное творчество. Несмотря на всю силу влияния польской и русской культур на образованную часть нации, беларуское крестьянство оставалось неподвластным им обоим. В сельской жизни было известно только народное творчество. От рождения до смерти крестьян сопровождали песни, сказки и поговорки на родном языке. Они учили и лечили, радовали и утешали, объясняли и поучали селян. По праздникам скоморохи устраивали в селах представления батлейки (вертепа) — старинного кукольного театра. Эстетические ценности и вкусы народа находили выражение в многочисленных изделиях из соломки, резьбе по дереву, ткачестве и вышивках, гончарных, керамических и кузнечных изделиях…

Зарождение беларуской литературы. Беларуский крестьянский «материк» привлекал к себе местную интеллигенцию, получившую польское образование, но не порвавшую кровной связи с крестьянством. Её этнографические интересы перерастали в литературные. Изучение беларуского языка и фольклора рождало желание писать по-беларуски специально для темных забитых селян, чтобы способствовать их просвещению.

Это был долгий и сложный процесс. Сначала появились анонимные рукописные произведения, так называемые «разговоры». Их создатели ещё не отважились раскрывать себя, ибо писали на «мужицком» языке. Особую популярность приобрели рукописные сатирические поэмы «Энеида навыворот» и «Тарас на Парнасе» (первая половина XIX века). Их авторство по сей день точно не установлено (первую поэму приписывают смоленскому помещику Викентию Ровинскому, вторую — выпускнику Горы-Горецкого института Константину Вереницыну).

К литературному творчеству приобщился сын кузнеца Павлюк Багрим (1813–1891), родом из местечка Крошин Новогрудского повета. Там была школа ксендза Магнушевского, где учился Павлюк. Ксёндз имел небольшую библиотечку. Павлюк любил читать польские стихи, а потом и сам начал писать, но на родном языке. До нас дошло единственное произведение самобытного поэта «Зайграй, зайграй, хлопче малый…», наполненное размышлениями о тяжелой судьбе крепостного юноши. В отношении его было учинено следствие, в связи с обвинением в распространении запрещенных стихотворений, якобы «развращавших» крестьян. Власти конфисковали три тетради стихотворений поэта, а его самого отдали в солдаты на 25 лет. Последний период жизни он провел в Крошине, где работал кузнецом.

Единственным сохранившимся стихотворением «Куда же ты, счастье, делось?» вошел в историю беларуской литературы революционер Ф. Савич. Несомненно, были в те времена и другие самобытные авторы, подобные Багриму и Савичу, однако их произведения остались неизвестными потомкам.

Некоторые местные авторы обращались к беларускому языку ради того, чтобы познакомить крестьян с неизвестными им культурными ценностями. Типичным представителем таких литераторов был Александр Рыпинский из Дисны, автор баллады на беларуском языке «Бес» («Нячысцік»). Он использовал польский алфавит («латинку»). Оказавшись в эмиграции во Франции, Рыпинский издал на польском языке книгу «Беларусь» (1840).

Многое сделал для популяризации беларуского языка поэт и писатель Ян Борщевский из Полоцкого повета, автор четырехтомного авантюрного романа «Шляхтич Завальня» (1840–1844).

Ян Чечот (1796–1847) из Новогрудского повета писал стихотворения на польском и беларуском языке, похожие на народные песни. Изучение беларуского фольклора позволило ему понять своеобразие беларуской речи, которую исследователь назвал «кривичской» (от племени кривичей). Он первым попытался определить её грамматический строй. Более того, Чечот пришел к совершенно нетипичной для полонизированных шляхетских кругов мысли о том, что местная шляхта есть часть кривичского (беларуского) народа, и что её предки говорили на кривичском языке, жили в прошлом (во времена ВКЛ) вместе с крестьянством в единой культурной среде.

Шляхтич Александр Аскерко из Минской губернии составил первый беларуский букварь для крестьянских детей.

Однако процессу возвращения беларуской шляхты к исконным корням постоянно мешал царизм своей политикой русификации. Поэтому шляхта отгораживалась от русских польским языком, польской культурой и католической верой.

«Отец» беларуской литературы. Первым последовательным защитником и пропагандистом отечественных традиций в беларуской литературе стал Винцент Дунин-Марцинкевич. В отличие от А. Рыпинского, он не тащил крестьян в польскую культуру, а говорил полонизированной шляхте об её этническом и языковом родстве с беларуским крестьянством.

Дунин-Марцинкевич создал ряд эпических произведений («Талон», «Вечерница», «Купала»), популярную драматическую пьесу «Пинская шляхта». Кстати, он же первым перевел на беларуский язык поэму Адама Мицкевича «Пан Тадеуш», считающуюся «энциклопедией» беларуской народной жизни. Но напечатать это произведение «польским алфавитом» не разрешила царская цензура (вышло только её начало). Творчество Дунина-Марцинкевича весьма способствовало национальному самоутверждению образованной части беларусов.

Элитарная культура. В первой половине XIX века элитарная культура перестала быть достоянием только шляхетского сословия. Профессиональные актеры, музыканты, художники, скульпторы, архитекторы из дворцов магнатов и усадеб помещиков постепенно перебирались в города, где их ждали богатые горожане, многочисленные чиновники, интеллигенты. Там творческие личности находили материальную поддержку, избавлялись от самодурства помещиков-крепостников.

На смену придворным театрам пришли польские коммерческие труппы, гастролировавшие по городам. Главными театральными центрами стали Вильня, Гродно и Минск. В 40-е годы началась русификация театра. В русле театральной реформы 1845–47 гг., которую проводил виленский генерал-губернатор Ф. Миркович, предусматривалось введение на всех сценических площадках русского языка, создание постоянных театров в губернских городах (с монопольным правом гастролей в соответствующих губерниях), формирование театральной дирекции с функцией цензурного наблюдения. В результате театральные коллективы всё чаще стали использовать русскую, а затем и украинскую драматургию.

В середине XIX века были заложены основы беларуского театра. Главную роль в этом сыграл Дунин-Марцинкевич, вокруг которого собрались лучшие художественные силы Минска. В 1852 году минские любители поставили первый беларуский музыкальный спектакль «Идиллия» («Крестьянка»). Её либретто написал Дунин-Марцинкевич, а музыку — С. Монюшко и К. Кржижановский. Со сцены звучали одновременно беларуский и польский язык, беларуские народные мелодии.

Беларуский край всегда славился своими музыкальными и песенными традициями. Музыку преподавали в школах, она звучала в имениях, на городских площадях. На беларуской земле, в Залесье возле Сморгони, творил композитор Михаил Клеофас Огинский, автор знаменитого полонеза «Прощание с родиной» и множества других произведений. Классиком польской и беларуской музыки стал Станислав Монюшко, родившийся в Игумене Минской Губернии (ныне Червень), долго живший в Минске. Здесь ставились его оперы, в том числе «Галька», посвященная жизни беларуского народа. Беларуским колоритом отличались музыкальные композиции для фортепьяно Антона Абрамовича («Беларуская свадьба», «Очарованная волынка»).

Весьма ценилось в Беларуси изобразительное искусство. При гимназиях имелись классы рисования. Профессиональную подготовку художники могли получить в Виленском университете, в Полоцкой иезуитской академии. Художественные полотна щедро украшали костёлы, усадьбы помещиков, государственные учреждения. На основе местных культурных традиций сложилась виленская художественная школа. Её представителей характеризовало стремление к изображению повседневной жизни и истории края. Наиболее известными художниками того времени были: в историческом жанре Ян Домель (1780–1840), в портретном — Валентий Ванькович (1799–1842) и Иосиф Алешкевич (1777–1830), в натюрморте — Иван Хруцкий (1810–1885).

Исторически так сложилось, что польскоязычная культура концентрировалась в имениях шляхты, местечках и городах, а русскоязычная — только в городах (в первую очередь губернских, в меньшей степени — уездных). Но и в русифицированных городах тоже нашлось место для местной культуры, которая начала функционировать на естественном для себя беларуском языке. Напомним в данной связи о литературно-художественных кружках: Адама Киркора в Вильне, Винцента Дунина-Марцинкевича в Минске, Артема Вериги-Даревского в Витебске.

В 1840–50 годы беларуский дух вполне достойно проявил себя. Но в то время он не воспринимался в качестве духа самостоятельной нации, а только как польский или русский. В частности, произведения на польском языке считались принадлежащими Польше, на русском языке — России. Это весьма существенно сдерживало развитие национального самосознания беларусов. Но, к счастью, у них сохранялась мощная этническая основа.

Вместе с тем, некоторая часть беларуской шляхты стала называть себя польской шляхтой «литвинского (беларуского) происхождения». Она осознавала не только свое историческое прошлое, но и свои собственные политические интересы.

Беларуская идея. Благодаря деятельности обществ филоматов и филоретов в Вильне, возник своего рода идейный проект. Он ставил своей целью национальное, культурное и государственное возрождение Литвы (Беларуси), подчеркивал значимость социальной тематики, нацеливал интеллигенцию на изучение жизни простого народа. Именно этот проект фактически задал ориентиры для социально-гуманитарной мысли Беларуси всего XIX — начала XX века.

В частности, поиски утраченной национальной традиции, критериев национальной самоидентификации и путей развития национального самосознания привели в Беларуси XIX века (в некоторой мере также под влиянием идей романтизма) к возникновению мощной волны этнографических (шире — культурно-антропологических) исследований. В них, наряду с беларускими, участвовали польские и украинские ученые.

Вот только самые известные имена: 3. Даленга-Ходаковский (1784–1825), И. Носович (1788–1877), М. Без-Корнилович (1796–1862), К. Тышкевич (1806–1868), И. Баричевский-Тарнава (1810–1887), А. Киркор (1819–1886), А. Семенговский (1821–1893). П. Шпилевский (1823–1861); А. Ельский (1834–1916), Н. Никифоровский (1845–1910), М. Федоровский (1853–1923). В. Добровольский (1856–1920), Е. Карский (1861–1931). А. Е. Богданович (1862–1940), М. Довнар-Запольский (1867–1934), У. Верига (1868–1916).

Осмысление и обработку этого круга идей осуществили в Беларуси середины и второй половины XIX века беларуские литераторы. Важную роль в становлении беларуского самосознания сыграли произведения Адама Мицкевича, Яна Чечота, Владимира Сырокомли (Л. Кондратовича), Винцента Дунина-Марцинкевича, А. Вериги-Даревского. Яна Борщевского, Янки Лучины (И. Неслуховского), А. Гуриновича, но особенно — Франтишека Богушевича.

От реформ к восстанию (1832–1862 гг.)

В России главными реформаторами всегда выступали цари. При этом в 1830–50-е годы Беларусь служила для них своего рода экспериментальным полигоном.

Реформаторство «сверху». После событий 1831 года правительство империи задумалось о том, как обеспечить поддержку со стороны крестьян беларуского края, поскольку здешняя шляхта постоянно демонстрировала ненадежность. В итоге Петербург стал на путь постепенного ограничения собственнических прав беларуских помещиков по отношению к крепостным.

В 1839 году Николай I провел инвентарную реформу в государственных имениях. Реформа охватила всю империю, но в беларуских губерниях она выглядела наиболее радикально. Здесь шляхту лишили прав вотчинной полиции и суда над крестьянами. Эти функции полностью передали государственным чиновникам. Специальные комиссии составили для каждого имения опись с указанием точных размеров крестьянских наделов и обязанностей. Более того, наделы государственных крестьян были увеличены с 2–5 до 12–22 десятин (десятина — 1,093 га) и переведены с барщины на оброк. Реформа сделала государственных крестьян опорой царизма в западных губерниях империи, где они составляли около 18 % населения.

В 1844 году правительство распространило инвентарную реформу и на помещичьих крестьян Беларуси и Украины. Правда, помещики пытались бойкотировать реформу. Но крестьянское восстание 1846 года в Галиции, а также выступления крестьян в Белостокском округе заставили правительство принудительно ввести инвентари во всех частных имениях Виленской, Гродненской и Минской губерний.

С 1852 года уже во всех беларуских губерниях власти начали вводить инвентари по образцу Киевского генерал-губернаторства. Согласно им, обязательный минимум земли на каждое крестьянское хозяйство был увеличен до 8–15 десятин (8,74–16,4 га). Барщина одной семьи за пользование землей не могла превышать четырех дней в неделю: трех для мужчин и одного для женщин. Кроме западных губерний, инвентари в помещичьих имениях нигде не вводились.

Ликвидация крепостного права. После смерти Николая І его сын Александр II (правил в 1855–1881 гг.) начал подготовку к упразднению крепостного права. Для первого опыта он выбрал беларуские губернии. Здешние помещики были более подготовлены к столь радикальным изменениям как экономически, так и морально. Пример Польши и Пруссии, где крестьяне уже имели личную свободу, давал помещикам надежду на сносное будущее и без крепостничества.

Местные помещики соглашались на освобождение крестьян без земли, что превратило бы землю в товар, а бывших крепостных — большей частью в батраков, меньшей — в фермеров (если кто-то из них нашел бы средства выкупить землю). Для крестьян же это был наихудший вариант. Но царизм не пошел по такому пути, хотя вовсе не из сострадания к крестьянству. Сыграл свою роль элементарный расчет. Из 23 миллионов «душ» крепостных в империи возникла бы мощная армия неимущих батраков, которая смела бы и дворянское землевладение, и правящую династию. Поэтому российских крепостных освобождали с землей в обязательном порядке. Землю, в свою очередь, требовалось обязательно выкупать.

Однако крепостная система довела крестьян до такого состояния (особенно в Беларуси), что без помощи государства (в виде займа) они не могли откупиться от помещиков. Кроме того, в России сохранялась сельская община (мир), основанная на круговой поруке. Из-за нее аграрная реформа проводилась очень медленно. В Беларуси же (за исключением Могилевской и части Витебской губернии) общину ликвидировали ещё в XVI веке. Это обстоятельство тоже повлияло на решение начать отмену «крепости» с западных губерний.

Отмена крепостничества стала очень важным шагом русской деревни на пути к рыночным отношениям, но оказалась недостаточной для Беларуси. Более высокий уровень развития товарно-денежных отношений требовал здесь и более радикальных перемен. Традиционное подворное землепользование делало беларуских крестьян вполне самостоятельными хозяевами. Поэтому они считали крайней несправедливостью выкуп земли, которой неизменно пользовались на протяжении столетий. По реформе крестьяне получили недостаточные наделы, которыми к тому же нельзя было распоряжаться до уплаты выкупа. Это делало деревню экономически зависимой как от помещиков, так и от государства, кредитовавшего выкупные операции.

В поисках «настоящей воли». Ознакомление с условиями реформы вызвало глубокое разочарование крестьян. Среди них повсеместно распространился фантастический слух, будто бы царь издал указ о «настоящей воле», но «паны» прячут его. Весной 1861 года беларуские крестьяне повсеместно отказывались работать в имениях. Столь мощный протест наблюдался ещё только в Литве и Поволжье, так как именно здесь правительство обошлось с бывшими крепостными самым наглым образом. Их наделы уменьшились в среднем на 30 %, а барщина в рамках «временных обязанностей» возросла.

Ещё до начала реформы для её «обеспечения» на территории края были размещены дополнительные воинские части. Никогда раньше в беларуских деревнях не использовались столь широко розги, аресты, расстрелы безоружных людей, как в первый год после «освобождения». На время удалось усмирить крестьян, но уже в конце 1861 и особенно в 1862 году крестьянское движение возобновилось. Наибольшее число выступлений было связано с отказом подписывать уставные грамоты, определявшие объем крестьянских повинностей в пользу бывших владельцев вплоть до окончательного выкупа земли. Крестьяне считали это выдумкой помещиков и упорно сопротивлялись. В Беларуси к 1863 году процент подписанных уставных грамот оказался на треть меньше, чем в целом по стране.

Почти одновременно с объявлением крестьянской «воли» в феврале 1861 года в Варшаве русские солдаты расстреляли демонстрацию в честь годовщины Гроховской битвы 1831 года. Пять человек погибли, многие получили ранения. Это трагическое событие вызвало волну манифестаций протеста по всей Польше и затронуло Беларусь. Панихиды по убитым прошли в костёлах Вильни, Минска, Витебска, Гродно. В них участвовали чиновники местного происхождения, учащаяся молодежь, ремесленники, осевшая в городах шляхта. Манифестации по различным поводам не прекращались в Польше и Беларуси в течение всего лета.

22 августа 1861 года правительство ввело в западных губерниях военное положение и специальные полицейские суды. Так вслед за крестьянами в состоянии войны с правительством оказались и горожане.

Недовольство помещиков. Реформа 1861 года не удовлетворила не только крестьян, но и большинство помещиков. Они надеялись на освобождение крестьян без земли, как это произошло в Польском королевстве при его создании в 1807 году. Возмущало местных помещиков и то, что правительство не позволяло им создавать кредитные и земледельческие общества, ограничивало торговлю лесом, разрушало акцизами производство алкоголя. Разумеется, не нравилась полонизированной шляхте и политика русификации края.

Всё это усиливало желание беларуских помещиков каким-то образом отгородиться от России. Например, дворянство Витебской губернии ещё в 1858 году просило Александра II присоединить «Белоруссию» к Привислинскому краю (польским губерниям) в надежде, что это позволит им сохранить землю при освобождении крестьян, как и польской шляхте. Существовали надежды на то, что вслед за Финляндией царь предоставит автономию Польше. В ноябре 1861 года дворяне Минской губернии тоже просили царя соединить их с Польшей.

Беларуские помещики-католики группировались вокруг предводителя дворянства Гродненской губернии графа Старженского. Они поддерживали связь с либеральной шляхетской группировкой в Варшаве, так называемыми «белыми»». «Белые» хотели сначала заручиться надежной поддержкой Франции и Англии, и только после этого поднять восстание в Польше, Литве и Беларуси. Они не сомневались, что в таком случае властям Российской империи, потерпевшей поражение от Англии и Франции в Крымской войне 1853–56 гг., придется предоставить независимость Речи Посполитой в границах 1772 года.

Революционный лагерь. В отличие от Польши, главную роль в подготовке восстания в Беларуси играли не либералы, а радикалы («красные») — в основном, представители шляхетской студенческой и ученической молодежи. В конце 1861 года, после закрытия Петербургского университета за участие студентов в протестах против варшавского расстрела, сотни его студентов вернулись в Беларусь и включились в агитационную работу среди крестьянства.

Они выражали стремление шляхты к независимости Беларуси (Северо-Западного края) от России. Их целью являлось федеративная Речь Посполитая: Польша + Беларусь + Правобережная Украина. Учеба в России тоже не прошла даром. Молодых революционеров привлекла идея всеобщего крестьянского восстания, предложенная русским революционером Николаем Чернышевским. Активную помощь оказывал им польский центр в Петербурге, которым руководили Сигизмунд Сераковский и Ярослав Домбровский.

Из среды петербургских студентов вышел и лидер беларуских радикалов Викентий Константин Калиновский, сын мелкого фабриканта шляхетского происхождения, родом из Мостовлян Гродненского повета. Закончив юридический факультет Петербургскою университета, в начале 1861 года он вернулся на родину. Но вследствие репутации «неблагонадежного» работу не нашел. Тогда молодой юрист стал профессиональным революционером.

Он и его друг Феликс Рожанский, под видом торговцев, обошли пешком всю Гродненщину. Беседуя с крестьянами, они призывали их к борьбе против российских властей и местных помещиков. В том же году Калиновский создал и возглавил революционную организацию для подготовки крестьянского восстания. Активным её участником стал ещё один друг Калиновского — Валерий Врублевский (1836–1908), выпускник петербургского Лесного института, занимавший пост лесничего Беловежской пущи, а позже прославившийся, вместе с Домбровским, в событиях Парижской коммуны.

В июне 1862 года в Варшаве был создан конспиративный Центральный национальный комитет (ЦНК) для непосредственной подготовки восстания. В него вошли как либералы («белые»), так и революционеры-демократы («красные») во главе с Ярославом Домбровским.

«Красные» выступали за достижение полной независимости Речи Посполитой путем всенародного восстания, в союзе с революционными силами России. Крестьянам они обещали землю, а беларусам и украинцам — право на национальное самоопределение. Идеи «красных» разделяли революционеры Беларуси. В конце лета 1862 года они создали в Вильне Литовский провинциальный комитет для руководства восстанием. Туда вошел и Калиновский.

«Мужицкая правда». Важную роль в подготовке восстания сыграла газета «Мужицкая правда», первая на беларуском языке, которую Калиновский нелегально издавал вместе с В. Врублевским и Ф. Рожанским. С июня 1862 по май 1863 года в Белостоке вышли семь номеров.

На её страницах Калиновский четко сформулировал для своих соотечественников главную политическую цель — освобождение от российского ига. Он планировал воссоздать ВКЛ в составе федеративной, но не шляхетской, а демократической Речи Посполитой. Тем самым Калиновский выступал за возрождение беларусами своей государственности в форме федерального союза нового образца. Определил он и путь к реализации этой цели — совместное восстание беларуских горожан и крестьян, в союзе с польским и украинским народами. Была у него надежда и на то, что в этой борьбе им помогут крестьянские восстания в русских губерниях.

На местных помещиков автор зажигательных призывов мало рассчитывал, ибо он, в отличие от Дунина-Марцинкевича, не лелеял иллюзий о возможности взаимного понимания между ними и крестьянством. Калиновский также боролся с иллюзиями крестьян в отношении царя, разоблачал хищнический характер реформы 1861 года, обещал бесплатно раздать крестьянам большинство земельных владений помещиков. К началу 1863 года Литовский провинциальный комитет разослал по губерниям, поветам и волостям Северо-Западного края своих комиссаров. Организация революционеров насчитывала около трех тысяч человек.

Следует специально подчеркнуть то обстоятельство, что польские и беларуские революционеры не предавались утопиям. Восстания 1794 и 1831 годов наглядно показали, что в борьбе один на один с Российской империей повстанцы неизбежно потерпят поражение. Поэтому свои планы они связывали с вооруженным вмешательством Франции, Англии и, возможно, Австрии.

Восстание 1863 года

Начало восстания. В конце 1862 года царское правительство, располагавшее агентурными сведениями о подготовке восстания, объявило в Польше внеочередной рекрутский набор, причем по заранее составленным спискам. Оно хотело таким способом очистить польские земли от революционной молодежи. В ответ Центральный национальный комитет издал в Варшаве в январе 1863 года Манифест о восстании и преобразовал себя во Временное народное правительство.

Отавной целью восстания его члены считали воссоздание независимой Речи Посполитой, в состав которой вошло бы и автономное Литовское (Беларуское) государство. Они планировали ввести республиканский способ правления, установить равенство всех сословий перед законом. Что касается аграрного вопроса, то были изданы два декрета. Крестьянам передавались в собственность те земли, которыми они пользовались. Безземельные получали две десятины, но только в том случае, если присоединялись к восстанию. За землю, отданную крестьянам, бывшие владельцы должны были получить денежную компенсацию. Между тем, крестьянство рассчитывало на передел всех помещичьих земель без всякого выкупа.

Временное правительство приняло специальное воззвание к населению Беларуси и Украины с призывом о поддержке восстания. При этом польские руководители не упомянули о своем обещании предоставить беларусам, литовцам и украинцам право самим распорядиться своей судьбой. Такое развитие событий не вполне удовлетворяло радикальное руководство в Вильне. К тому же оно ещё не успело завершить подготовку к восстанию. В Могилёвской и Витебской губерниях связь с крестьянством практически отсутствовала. Но освободиться от царского гнета можно было только в союзе с польским народом. Поэтому Литовский провинциальный комитет обратился 1 февраля к населению Беларуси со своим собственным манифестом о восстании и выразил солидарность с программой Временного правительства.

В феврале-марте шло формирование повстанческих отрядов. Их главной базой в Беларуси, как и в 1831 году, стала Беловежская пуща (Гродненщина). Отряды возглавили образованные люди — офицеры либо студенты. Из городов в леса пробирались чиновники, ученики старших классов гимназий, ремесленная молодежь. Дружно бралась за оружие малоземельная и безземельная шляхта. Католическое духовенство практически полностью поддержало повстанцев, тогда как православное сохранило верность царю и лишь в отдельных случаях отважилось на поддержку повстанческого движения. Помещики и богатые горожане платили революционным властям специальный налог. Деньги шли в основном на закупку оружия за границей.

Калиновский и руководитель литовских революционных демократов Антон Мацкевич положили много сил на то, чтобы вовлечь в восстание беларуское и литовское крестьянство. Калиновский написал специальную инструкцию для местных повстанческих властей о безусловном немедленном наделении крестьян землей, в соответствии с варшавским и виленским манифестами и декретами. Инструкция предусматривала даже наказание смертью наиболее жестоких и несговорчивых помещиков. Обычно комиссары повстанцев собирали жителей деревень, читали им манифест о восстании и декреты о земле, выдавали акт на владение землей, а затем приводили к присяге на верность Литовскому провинциальному комитету.

Узнав об этом, правительство Александра II издало 1 марта 1863 года указ, согласно которому временные обязанности крестьян западных губерний в пользу помещиков немедленно отменялись, вводился обязательный выкуп крестьянских наделов за счет государственных кредитов, а выкупные платежи снижались на 20 % по сравнению с нормами 1861 года. Крестьянам были выделены, за счет помещиков, дополнительные участки земли, что увеличило их наделы на 25–40 % (в зависимости от поветов). Уступки властей нейтрализовали усилия радикалов поднять крестьян на восстание.

Разгар восстания. В марте — апреле 1863 года 123-тысячная российская армия направилась в леса, где ещё продолжалось формирование повстанческих отрядов. Вскоре начались стычки, развернулась партизанская война. Обычно повстанческие отряды насчитывали от 100 до 300 человек, были вооружены стрелковым оружием разных образцов, в том числе охотничьим. Русские батальоны и полки превосходили их численностью, вооружением, профессиональной выучкой.

По мере нарастания освободительною движения развернулась борьба между либералами и радикалами за руководящую роль в нем. Сначала инициатива принадлежала радикальной молодежи во главе с Калиновским, чьим идеалом являлась крестьянская республика. Поэтому свои главные надежды они возлагали не на иностранную помощь, а на крестьянское восстание, которое готовили изо всех сил. Сторонники Калиновского верили, что крестьянское восстание в Беларуси послужит примером для русского крестьянства, оно тоже восстанет, и тогда царизму придет конец.

Либеральная польская и беларуская шляхта выступала против российского самодержавия, но не разделяла столь радикальных методов его свержения. Она достаточно обоснованно опасалась, что крестьянский бунт заодно с царизмом сметет и её. Не нравился ей и беларуский сепаратизм, усилившийся параллельно с недовольством тем, как руководило восстанием Временное правительство. Варшавские либералы быстро договорились с виленскими либералами. Между тем, в конце февраля главные посты в Национальном комитете в Варшаве перешли к «белым». За спиной радикалов они создали новое правительство для Беларуси — Отдел временного правительства для руководства провинциями Литвы. Его возглавил Якуб Гейштор. Литовский провинциальный комитет был распушен, его постановления отменены.

Калиновский признал смену власти и принял от Гёйштора должность комиссара Гродненской губернии. Он и его сторонники не хотели вносить раскол в ряды повстанцев, да и не надеялись одержать верх над «белыми». Их надежды на мощный подъем крестьянского движения в Беларуси и Литве и на восстание в России не оправдались. Зато по примеру польских помещиков к восстанию начали присоединяться беларуские помещики. Им придали смелость слухи о скором вмешательстве Франции и Англии. Интеллигентов на руководящих постах начали заменять аристократы, возросли денежные пожертвования от них.

Царский указ от 31 марта о помиловании повстанцев при условии, что они сложат оружие до 1 мая, вначале игнорировался. Помещики были заинтересованы в подъеме восстания ради создания повода для интервенции — фактически единственной надежды либералов на успех в борьбе против царизма. Эта надежда была отнюдь не беспочвенной. Послы Англии, Франции и Австрии в России дважды вручали министру иностранных дел империи, князю А. М. Горчакову, ноты своих правительств — 5 апреля и в конце июня. Согласованные ноты содержали одно и то же требование: немедленно прекратить вооруженную борьбу с повстанцами и вступить в переговоры с Временным правительством об условиях предоставления Польше независимости или автономии.

Одновременно радикалы, вопреки либеральному руководству, делали всё возможное, чтобы привлечь к восстанию крестьян. Под воздействием всех этих факторов в апреле — июне повстанческое движение находилось на подъеме, хотя и локализовалось в пределах Гродненской, Виленской и Минской губерний.

План Сераковского. Виленское правительство либералов вызвало из Петербурга С. Сераковского для общего руководства силами повстанцев. В то время он служил в российском Генеральном штабе, имел чин подполковника. Сераковский разработал план расширения территории восстания. В первую очередь следовало захватить крепость Двинск в Витебской губернии (ныне Даугавпилс в Латвии), с целью затруднить сообщение карателей с Петербургом. Затем надо было взять Горы-Горки и артиллерийский парк в Могилёве. А оттуда отряды повстанцев устремились бы в Поволжье, чтобы поднять крестьянское восстание в этом беспокойном регионе. Сераковский вместе Антоном Мацкевичем (1828–1863) сформировал повстанческую армию в районе Ковно (ныне Каунас). Однако он благоразумно не ознакомил виленских либералов со своей тактикой опоры на крестьянство.

Увы, молодой граф Леон Плятер не смог взять Двинск. Его отряд разбили, а самого захватили в плен и позже казнили.

Захватом Горы-Горок руководил капитан Людвик Звяждовский, бывший офицер российской армии. При деятельном участии студентов местного земледельческого института он взял город в ночь с 23 на 24 апреля. Отряд захватил деньги, оружие и двинулся к Могилёву, но не встретил поддержки местных крестьян. Напротив, они помогали русским солдатам. Нереальность похода в Поволжье через русские губернии стала очевидной. Звяждовский потерпел поражение от русских войск, после чего распустил свой отряд.

В Минской губернии повстанцев постигла та же судьба, что и в Могилёвской. Отряд Антона Трусова, шляхтича-демократа, носившего крестьянскую одежду, тоже был разбит.

Только Станислав Лесковский со своими людьми ещё долго вел борьбу, так как защитой ему служили густые леса в районе Игумена (в нынешней Минской области).

Зигмунд Сераковский, получивший звание воеводы Литвы и Беларуси, успешно сражался в Ковенской губернии. Но в конце апреля он тоже потерпел поражение, раненый попал в плен и несколько позже был повешен. Правда, литовцы продолжили борьбу под руководством Антона Мацкевича.

Не прекратилось восстание и на Гродненщине. Здесь борьбу возглавляли Калиновский и Домбровский. Отважно сражался в южной части Беларуси отряд Ромуальда Траугута[43].

В конце мая повстанцам удалось собрать свои силы возле местечка Миловиды Слонимского повета и нанести карателям крупное поражение. Несмотря на этот успех, до лета почти все отряды, которые были созданы Литовским провинциальным комитетом и получили хорошую выучку, были разбиты. Поспешно создававшиеся новые отряды шли на верную смерть.

Неудачи умерили повстанческий пыл либералов. Стало очевидным и то, что иностранной военной помощи не будет. Помещики начали отходить от восстания. Кроме того, аресты руководителей восстания из числа «белых» парализовали деятельность Отдела руководства провинциями Литвы. В таких условиях местные радикалы снова взяли руководство восстанием в свои руки и назначили Калиновского диктатором Беларуси и Литвы (руководителем Беларуско-Литовского красного правительства). Это произошло в первых числах июля. Новые руководители уже не считались с варшавским правительством «белых», они надеялись только на свой народ. Именно в этом заключались корни оптимизма Калиновского и его ближайших помощников, таких как Владислав Малаховский и Титус Далевский.

Калиновский издал специальное обращение к народу Беларуси и Литвы, в котором разъяснил, что повстанцы сражаются не за восстановление крепостного права, а за лучшую жизнь для крестьян. Но в борьбе за крестьянские массы повстанцы уступали царизму. К тому же им приходилось сражаться на два фронта: с аристократами-перебежчиками и с самодержавием.

Действия карателей. Для подавления восстания царь назначил известного русификатора Михаила Муравьева. Приехав в середине мая в Вильню, он начал с того, что приказал повесить двух ксендзов. Первой его жертвой стад ксёндз Станислав Ишора из Лидского повета. Через два дня та же судьба постигла ксендза Раймонда Земацкого. Скоро все тюрьмы до отказа наполнились заключенными. Чтобы запугать местных жителей, повстанцев вешали и расстреливали на торговой площади Вильни почти ежедневно.

Численность русских войск в Северо-Западном крае достигла 200 тысяч человек. Они находились в непрерывном движении. Повстанцев, схваченных с оружием в руках, расстреливали на месте без всякого суда. Поселения шляхтичей, однодворцев и даже крестьян, заподозренных в связях с повстанцами, сжигали, жителей арестовывали и высылали в Сибирь. Жителей деревень в радиусе 10–12 верст от тех мест, где появлялись повстанческие отряды, штрафовали за то, что они не доносили властям о «панских шайках», независимо от того, знали они о том или нет.

Крестьян набирали в деревенскую охрану — помогать войскам в поисках повстанцев. За помощь частям русской армии селянам из конфискованных у повстанцев имений отавами различные инструменты, скотину, даже мебель и домашние вещи. За помещиками и ксендзами было учреждено наблюдение, была ограничена возможность их поездок за пределы имений и приходов. Имения помещиков-бунтарей Муравьев конфисковывал, монастыри, признанные пособниками повстанцев, закрывал. Всех помещиков-католиков он обложил 10 % сбором с прибылей в пользу государства.

В результате этих мер восстание резко пошло на спад. Ксендзы призвали сложить оружие. Уже в конце июля 1863 года делегация шляхетства Виленской губернии, во главе с губернским предводителем шляхты Домейко, подала Муравьеву письмо на имя царя, в котором каялась в своих «проступках» и заявляла о преданности трону. Такие же письма подали в прочих губерниях.

В поисках эффективных средств борьбы Калиновский решил прибегнуть к террору. Он создал специальный трибунал и команду «кинжальщиков" — для приведения в исполнение приговоров этого трибунала. Первым терактом стало неудачное покушение на виленского предводителя дворянства Домейко.

Отдельные повстанческие отряды действовали в Гродненской губернии до октября. Они отказались от пеших бойцов, разделились на конные группы по 10–12 человек и стали практически неуловимыми. Однако сопротивление карателям становилось всё более бессмысленным. Повстанцы покидали леса. Одни скрывались за границами империи, другие маскировались под верных подданных государя-императора.

Тем не менее, призрак крестьянского восстания по-прежнему беспокоил Муравьева. Он узнал, что на весну 1864 года планируется новое восстание. Поэтому Муравьев создал специальную комиссию для рассмотрения уставных грамот, сделавшую немало земельных подачек крестьянам за счет помещиков. В ноябре Муравьев распространил действие царского указа от 1 марта (об отмене временных обязанностей крестьян и о сокращении на 20 % выкупных платежей за землю) на территорию Витебской и Могилёвской губерний. Он также восстановил право крестьян пасти свою скотину в лесах и на убранных от урожая помещичьих полях.

Муравьев, как никто другой, способствовал распространению среди беларуского крестьянства веры в «доброго царя», а также разжиганию враждебности православной его части по отношению к католической шляхте. С того времени политика противопоставления православных крестьян национальной католической элите стала традиционной для российских властей в западных губерниях империи.

Результаты восстания. Царь, его правительство и русские шовинисты праздновали победу «над поляками». М. Н. Муравьева провозгласили русским национальным героем. Царь даровал ему титул графа. По его личным приказам были казнены 128 повстанцев (не считая расстрелянных на местах боев), около 12,5 тысяч человек сосланы, более чем на шесть тысяч человек наложены различные административные взыскания. Жестокость царского палача оправдывали все российские газеты, в том числе либеральные «Московские новости» М. Н. Каткова. Пели дифирамбы ему известные поэты П. А. Вяземский и Н. А. Некрасов.

Только Александр Герцен в своем «Колоколе» постоянно называл Муравьева «вешателем» и «людоедом».

Калиновский мог уехать за границу. Однако вместо этого он перешел на нелегальное положение и остался — готовить весеннее выступление. Его искали жандармы. Приходилось почти ежедневно менять имена, одежду, квартиры. В январе 1864 года его всё же арестовали в Вильне. Суд приговорил вождя повстанцев к смертной казни. 10 марта его повесили на Лукишской площади. Он не дрогнул перед смертью, шел к виселице твердым шагом.

Беларуские историки считают Калиновского национальным героем. Шляхтич по происхождению, он связал свою судьбу с крестьянством, составлявшим подавляющее большинство народа, принял его язык, понял его коренные интересы и с оружием в руках боролся за «волю и землю». Наконец, он пожертвовал своему народу собственную жизнь.

Достижения или утраты? Беларуская интеллигенция шляхетского происхождения во главе с Калиновским, вопреки польскому национализму, вопреки пришлым русификаторам, отстаивала идею федеративного союза Беларуси с Польшей. Но эту идею беларуские крестьяне либо вообще не понимали, либо расценивали как союз с бывшими хозяевами, а потому отвергали. До 70 % повстанцев составила шляхта. Крестьян было среди них в среднем 18 %, только в Гродненской губернии — около 33 %.

В результате разгрома повстанцев почти все интеллигенты, осознавшие свою связь с крестьянством и вступившие в борьбу за улучшение его положения, погибли, оказались в ссылке, эмигрировали. В то же время политика русификации принесла первые плоды. Почти все православные беларуские крестьяне проявили покорность царю. Пропасть между православной частью крестьянства и католическими помещиками ещё больше углубилась.

Восстания 1831 и 1863 года окончательно изменили прежний культурный ландшафт беларуских земель. Полонизацию сменила волна русификации в виде обширного комплекса административных, идеологических и экономических мер. И всё же благодаря польско-русскому противостоянию понимание беларуской самобытности значительно возросло. Русские убедили беларусов в том, что они — не поляки, но не смогли доказать, что беларусы — часть русского народа. А деятельность Калиновского и его публицистические произведения помогли в более поздние времена многим беларуским деятелям осознать необходимость борьбы за свою собственную государственность.

3. Период русского доминирования и зарождения беларуского движения (1863–1904 гг.)


Девятый вал денационализации

Стержнем политики царизма в Беларуси после восстания 1863 года снова стала русификация. Один из главных проводников этой политики, попечитель Виленского учебного округа в 1864–67 гг. Иван Корнилов заявил:

«Для нашего морального облика, для достоинства русского имени, наконец для очевидного доказательства, что здешний край действительно русский, а не польский, правительство должно всеми мерами возбуждать и поддерживать здесь деятельность российской мысли и слова».

В феврале 1864 года был создан «Комитет по делам Царства Польского», существовавший до конца мая 1881 года — создан специально для планомерной русификации Польши и Беларуси. Официально председателем комитета считался царь, фактически его возглавлял князь П. П. Гагарин (до 1872), затем великий князь Константин Николаевич (в 1872–81). Членами комитета являлись министры и некоторые высшие сановники. Внимание комитета привлекло преимущественно крестьянство. Власти считали:

«4/5 здешнего деревенского населения исповедуют православную веру… Его мы должны поддерживать и на нем основывать свою силу, внедряя во все ветви общественною строя российские начала и народность».

Западные губернии в 1864 году по предложению Муравьева получили официальное название Северо-Западный край[44]. Он же стал его первым генерал-губернатором.

Административные меры. В ходе восстания местная администрация, состоявшая большей частью из ополяченной шляхты, фактически вышла из подчинения центральным органам власти империи. Она саботировала распоряжения правительства, более того, вела агитацию среди населения против русского господства. Поэтому внедрение «российских начал и народности» осуществлялось путем устранения с государственной службы представителей шляхты и назначения на должности исключительно русских чиновников, а также через учебные заведения.

Российские газеты призывали выпускников университетов стать «миссионерами русского народа» и печатали объявления о вакансиях. Правительство привлекло новые кадры экономическими выгодами. Проезжие расходы оно оплачивало в двойном размере, а служебные оклады увеличило в западных губерниях в полтора раза. Довольно быстро беларуские земли заполонили русские бюрократы. Однако во враждебном им окружении они быстро морально разлагались: брали взятки, пьянствовали, увлекались азартными играми. Местное население особенно шокировала склонность приезжих к сквернословию.

Беларускую шляхту, не говоря уже о польской, власти отстраняли от государственной службы. Уроженцы Беларуси после окончания университетов в Петербурге Киеве или Москве обычно стремились на родину, но их сюда не пускали. Только в 1880–90 годы, да и то преимущественно в Витебской и Могилёвской губерниях, появились чиновники из числа образованных беларусов крестьянского происхождения. Русская администрация воцарилась во всех губернских и поветовых центрах. Новыми надсмотрщиками для крестьян стали земские начальники, которых царь Александр ІІІ учредил в 1889 году. Эти должности могли занимать только православные русские[45].

И всё же последователи Калиновского не прекратили борьбу с царизмом. Один из них — Игнат Гриневицкий, уроженец Минской губернии, студент Петербургского политехнического института, 1 марта 1881 года совершил покушение на Александра ІІ. Бомба, которая убила царя, смертельно ранила и 25-летнего патриота. Но всё же Гриневицкий отомстил за Калиновского!

Новый самодержец Александр III (правил в 1881–1895 г.) начал с того, что принял «Положение об усиленной охране», которое в случае необходимости можно было ввести в любой губернии империи. Согласно этому «Положению», губернаторы и генерал-губернаторы получили практически неограниченную власть. В частности, они могли предать смертной казни любого «бунтовщика» без всякого следствия и суда.

Восстание 1863 года, а затем военное положение (оно сохранялось в западных губерниях в течение семи лет, до 1870 года) препятствовали проведению в Беларуси гражданских реформ, задуманных Александром II.

Они проводились здесь либо с опозданием, либо с перерывами. Так, судебная реформа 1864 года, вводившая бессословный характер и относительную независимость судов, была распространена на Северо-Западный край только через 19 лет! Земскую реформу 1864 года, предусматривавшую передачу выборным органам местного самоуправления решение вопросов начального образования, здравоохранения, разграничения земельных участков, статистического учета, в Беларуси вообще не собирались вводить (её ввели только в 1903 году!). Царское правительство опасалось через земское самоуправление усилить позиции помещиков-католиков.

Монополизм русского языка. После подавления восстания 1863 года русский язык в западных губерниях стал обязательным. Муравьев приказал переписать по-русски все польские вывески, запретил разговаривать по-польски на любых собраниях и в государственных учреждениях, потребовал ввести русский язык в делопроизводство частных лавок и магазинов.

Ещё в 1859 году был издан царский указ о запрещении печати «польским» (т. е. латинским) алфавитом за пределами царства Польского. От этого запрета пострадали украинский и беларуский языки, ещё не приспособленные тогда к русскому алфавиту. После восстания 1863 года данный запрет осуществлялся более жестко и последовательно.

Русификация системы просвещения началась с очистки учебных заведений от ученической молодежи, принимавшей участие в восстании. Если провести полное очищение учебного заведения от ненадежных учащихся власти считали невозможным, оно подлежало ликвидации. Так, в марте 1864 года был закрыт Горы-Горецкий земледельческий институт.

В соответствия с распоряжением министерства просвещения от 6 января 1864 года ученикам в учебных заведениях запрещалось разговаривать на любом языке, кроме русского.

В сфере образования власти Северо-Западного края руководствовались «Временными правилами для народных училищ северо-западных губерний», изданными М. Н. Муравьевым 1 января 1864 года. В соответствия с ними ставка сделалась на «истинно-русских» учителей и русское православное духовенство.

Школьная реформа 1864 года дала право Министерству народного образования открывать народные (сельские), а с 1872 года и городские училища. Все остальные начальные школы разных ведомств и частных лиц подлежали ликвидации. Мужские гимназии разделили на два типа — классические и реальные. Первые специализировались на гуманитарных науках, вторые — на естественных. Позже реальные гимназии преобразовали в реальные училища.

В 1864–68 гг. в Витебской, Минской и Могилевской губерниях были открыты 289 русских народных училищ, тогда как в 1861–63 гг. только 137 начальных школ. Попечитель Виленского учебного округа И. Корнилов требовал класть в основу всего процесса обучения и воспитания православную религию. Благодаря мерам, принятым властями, к концу 1860-х гг. в начальных классах школ западных губерний, помимо учителей работали 580 священников и 116 выпускников православных духовных семинарий.

В 1866 году в университетах России ввели процентную норму для приема студентов-католиков. Преграды на пути к получению высшего образования ставились с той целью, чтобы не умножать шляхетскую интеллигенцию — будущих сепаратистов. По той же причине царское правительство с большой неохотой соглашалось на открытие в западных губерниях новых гимназий. Всё это замедлило и осложнило процесс формирования беларуской интеллигенции.

Диктат православной церкви. В основу всей системы народною образования в Беларуси была положена православная религия. Ученикам вдалбливали в голову, что все католики — это поляки. Из этого лживого тезиса следовало, что беларусов среди католических верующих нет вообще. Главным лицом в любой школе стал православный священник. Он не только излагал основы вероучения и священную историю, но и следил за преданностью учителей царю и РПЦ.

Власти уволили из школ всех беларуских учителей-католиков, ибо считали их поляками. Поэтому в школах возник дефицит педагогов. Тогда учителей начали выписывать из центральной России на тех же льготных условиях, что и чиновников. Правда, уже при виленском генерал-губернаторе Александре Потапове (1868–74 гг.) от столь диких методов русификации пришлось отказаться, чтобы не давать повода местной шляхте пополнять ряды оппозиции.

Муравьев выступал за максимальное увеличение числа русских начальных школ в сельской местности. Он хотел, чтобы такие школы русифицировали беларуских крестьян, воспитывали их в духе христианского смирения, покорности властям, любви к царю. Однако народные школы содержались не за счет государства, а на средства крестьян и налогов с помещиков. Когда же крестьяне из-за бедности начали отказываться от содержания школ, их количественный рост прекратился. Программа русификации беларуского крестьянства срывалась.

Главное официальное лицо, контролировавшее православную церковь России, обер-прокурор Синода Константин Победоносцев (1827–1907) не мог с этим смириться. В соответствии с «Правилами о церковноприходских школах» от 13 июня 1884 года он начал открывать в беларуских землях одноклассные и двухклассные церковно-приходские школы (ЦПШ), содержавшиеся за счет духовного ведомства. Вскоре число таких школ превзошло число народных училищ министерства образования. Нигде в империи начальное образование не имело столь ярко выраженной религиозно-русификаторской направленности, как в Беларуси. В ЦПШ преподавались Закон Божий, сведения из церковной и российской истории, церковное пение. Естественно, всё это — на русском языке.

Однако титаническая деятельность школьных русификаторов большей частью уходила «в песок». Крестьянские дети оставались равнодушными к официальной идеологии, а в повседневных трудовых буднях быстро забывали и русский язык, и русскую грамоту, совершенно им не нужные. На вопрос «кто вы?» крестьяне обычно скромно отвечали — «тутэйшыя» («здешние»).

Более серьезной идеологической обработке подвергалась деревенская молодежь в учительских семинариях, готовивших учителей для начальных школ. Первая учительская семинария открылась в Молодечно в 1864 году, став первой во всей Российской империи. Потом такие же семинарии появились в Несвиже, в Свислочи (Гродненская губерния), в Полоцке. Крестьянских юношей весьма привлекала возможность получить образование за казенный счет. Конкурс на вступительных испытаниях достигал 10 человек на место.

Учительские семинарии должны были «взращивать в учителях самоотверженное исполнение законов и привязанность к российской национальности». Семинаристы жили на казарменном режиме. Привязанность к российской национальности предусматривалось воспитывать у них запретом разговаривать между собой по-беларуски и высмеиванием всего беларуского как «отсталого». Иными словами, здесь готовили русификаторов местного образца. Но болезнь денационализации у большинства выпускников потом проходила, ведь учителя работали в самой гуще беларуского народа. Не случайно многие питомцы учительских семинарий приняли участие в беларуском национально-освободительном движении.

Наибольших успехов русификаторы достигли в городах, где концентрировалась российская бюрократия и интеллигенция, действовало много русских школ. К началу XX века в губернских и уездных городах русский язык начал считаться «городским».

Наступление на католическую церковь. После восстания 1863 года М. Н. Муравьев закрыл 30 католических монастырей, поддержавших повстанцев. Католиков ограничили в правах на образование и предпринимательство. Однако репрессии обострили конфликты на религиозной почве. Католическая церковь тайно открывала польские школы, переманивала к себе крестьян из числа бывших униатов. Это наблюдалось во многих местах Минской и Гродненской губерний.

После восшествия на престол царя Александра III власти стали насильно записывать католиков из числа бывших униатов в православные, а костёлы переделывать в православные церкви. Верующие упорно сопротивлялись, не позволяли разорять костёлы. В ответ власти возбуждали судебные дела. Но и это не помогало. Крестьяне, силой приписанные к РПЦ, нередко вообще отказывались от исполнения любых православных обрядов. Так, в ряде деревень южной части Минской губернии дети «фиктивных» православных и «упорствующих в католицизме» оставались некрещеными, браки — без венчания, покойники — неотпетыми. А это позволяло властям считать внебрачными детей, рождавшихся от невенчаных родителей, преследовать людей, погребавших покойников без православных обрядов. Фактически, духовно изнасилованные жители Беларуси вели необъявленную религиозную войну с самодержавием.

Русская православная церковь после восстания 1863 года являлась главным инструментом русификации края. Здесь развернулось небывалое церковное строительство, которое велось за счет поборов с местных помещиков, а также пожертвований царского двора и русских национал-патриотов. Строительными работами руководил русский чиновник Помпей Батюшков. За десять лет его деятельности в Беларуси и Литве были построены около 1700 православных храмов.

Православные русификаторы начали объединяться в особые союзы — братства. Уже к концу 60-х годов их численность в Северо-Западном крае и Украине достигла 200. Церковь чрезмерно активизировалась. И только царский указ 1890 года официально запретил ей заниматься деятельностью, направленной против других конфессий. Но упомянутый указ во многих случаях не исполнялся.

Вторая волна русификации имела для беларусов более серьезные результаты, чем первая. Хотя царизм острие своего удара направил против «полонизма», он выжил. Носителями польской культурной традиции являлись шляхтичи. Они сберегли её, объединяясь в сельскохозяйственные и кредитные общества, группируясь на основе светских салонов и просветительских кружков. Например, в конце XIX века широкой известностью в Вильне пользовался кружок писательницы Элоизы Ожешко (1841–1910), уроженки Гродненской губернии. Зато почти полностью исчезло слабое беларуское начало, объявленное «польским».

Эстафета развития культуры из имений магнатов и шляхты перешла в города. Но беларуской культуре в этих городах, возводившихся руками беларусов, места не находилось. Там процветали иные культуры — польская, русская, еврейская. А приобщение беларуской массы к русской культуре, при отсутствии собственного государства и национальной религии, имело своим следствием русификацию. Если интеллектуалы могли критически перерабатывать достижения чуждой культуры в своих собственных интересах, то на «простых людей» она действовала подобно отраве — калечила этническое самосознание, формировала синдром неполноценности.

«Откат». В результате режима насилия и террора, которыми М. Н. Муравьев искоренял «польский дух» в Северо-Западном крае, в беларуских землях установилось доминирующее положение русского чиновничества и православной церкви, чьи основные усилия были направленные на тотальную русификацию.

И без того неблагоприятные для беларуской самоидентификации условия ухудшились многократно. В оккупированных российской бюрократией землях воцарилась такая атмосфера, что не только роста самосознания не могло быть, но и тем, кто успел осознать себя беларусами, лучше было скрыться за наименованием «русский» или хотя бы «здешний». Вот как характеризовала обстановку в Западном крае середины 60-х годов ХІХ века свидетельница тех событий Н. С. Ланская:

«Несколько лет назад Западный край был центром, куда стекалось великое множество людей великоросского происхождения преимущественно и православного вероисповедания обязательно. В то время край представлял собой арену, где, ничем не рискуя, можно было тысячу раз отличиться, выйти, что называется, в люди и после, почивая на лаврах, произнести со спокойной совестью: мы обрусили.

Сюда стремились все те, кто был чем-то недоволен у себя дома: каждый, кого обошли чином, местом пли наградой, чей не приняли или вернули проект, чье поместье в результате новых порядков пришло в упадок, а взяться за дело не было ни уменья, ни сил — все это спешило в Западный край. Здесь стекались люди всяких профессий, возрастов и состояний: молодые, старики, любители пожить и те, что прожились насквозь, разочарованные в любви, обманутые в жизни и те, что сами обманывали, — все стремились сюда с лихорадочной поспешностью…

Аттестатов никаких не требовалось: достаточно было приехать из России и заявить себя православным, чтобы получить право на такие льготы, права и преимущества, которые превращались в настоящий рог изобилия. Можно поэтому представить, какое количество разного сброда заполонило эти несчастные девять губерний! Какой контингент лжи, подлости, всяческих обманов, подкупов, фальши и морального разврата принесла с собой эта православная армия оголодавших и жаждущих, оборванных и нетерпеливых!

Словно саранча, бросились они на готовые места, спеша захватить всё это пространство, очищаемое для них насильно: церемониться не было нужды, и под видом обрусения и пропаганды православия эти завоеватели преследовали такие цели, которые не имели ничего общего ни с религией, ни с моральностью, ни даже с политикой настоящего обрусения»[46].

«Западнорусизм». Национально одержимые русские деятели стремились убедить местных жителей, российскую и европейскую общественность в том, что Беларусь всегда была «истинно русским» краем, её народ — ветвью русской нации, а беларуский язык — всего лишь «наречием» русского я зыка.

В результате целенаправленной политики русификации на территории Беларуси постепенно возник целый слой местного общества, который стал опорой русского господства в крае. Его составили православные священники, учителя и чиновники из беларусов. Все они жили только на жалованье, а потому завидовали помещикам-католикам. Полная зависимость от государства и враждебность ко всему польскому объединяла их в стремлении как можно плотнее «прислониться» к России. Именно в ней они видели единственную гарантию своего благополучия. Эти местные пособники русских властей охотно отказывались от исторического и культурного наследия беларуского народа времен Великого Княжества Литовскою и Речи Посполитой.

Благодаря им, в России приобрела популярность концепция, согласно которой Беларусь — это Западная Русь, а беларусы — те же русские, но «испорченные» польским влиянием. Она получила название «западнорусизм».

Её главным теоретиком был историк и этнограф Михаил Коялович (1828–1891), сын униатского священника из Гродненской губернии. В основе деятельности Кояловича лежала идея о превосходстве православия над всеми другими религиями. Скандальную известность получили его «Лекции по истории Западной России» (1864 г.) — откровенно антипольские и антисемитские как по своему духу, так и по подбору фактов. Социально-экономические проблемы для него не существовали. Все сложности исторического процесса он сводил к национально-религиозному вопросу, решаемому им с позиций православия, монархизма и великорусского шовинизма.

Став профессором истории Петербургской духовной академии, Коялович сосредоточился на борьбе с «польским влиянием». С этой целью он требовал даже ввести в государственных школах и учреждениях Северо-Западного края беларуский язык, а земли «польских помещиков» (в действительности, беларуских помещиков-католиков) раздать крестьянам. Однако Коялович отрицал самобытность не только беларусов и украинцев, но даже летувисов (жемойтов), и пропагандировал «слияние» их с «великорусской народностью».

Беларуский общественно-политический деятель 1910–20-х годов Александр Цвикевич считал, что «болезненное умиление к России» возникло у М. О. Кояловича потому, что он рассматривал последнюю как защитницу беларусов, украинцев и литовцев «от исторического польского притеснения». Цвикевич характеризовал «западнорусизм» как такое течение в общественной мысли, которое отрицало наличие беларуской национальной культуры. Поэтому идеологи «западнорусизма» не признавали прав ни Беларуси, ни Украины на самостоятельное культурное и политическое развитие, видели их будущее исключительно в составе России.

Сторонники концепции западнорусизма группировались вокруг журнала «Вестник Западной России», издававшегося в Вильне с 1864 по 1871 год. Его редактором был Ксенофонт Гаворский (1811–1871), тоже сын униатского священника, но с Витебщины. Гаворский, его сотрудники и авторы, публиковавшиеся в журнале, пропагандировали «исконное родство» беларусов и русских, призвали к полному слиянию их с великорусским народом.

Известный русский историк и этнограф А. Н. Пыпин (1833–1904) писал, что в Западно-Русском крае этот журнал «на деле стал одним из тех друзей (беларусов), которые бывают хуже врагов». К числу псевдозаслуг Гаворского относятся такие деяния, как разгром Виленского археологического музея, пропаганда плана массового поселения в Беларуси русских помещиков и отставных солдат. Кстати говоря, он избегал употреблять в своих публикациях термин «Белоруссия» — только Северо-Западный край России.

По мере расширения новой идеологии польский провинциализм заменялся российским. Но и вторая волна русификации не смогла существенно деформировать этническо-культурное своеобразие беларуской деревни. В ходе всероссийской переписи 1897 года 73 % жителей Северо-Западного края назвали своим родным языком беларуский, около 14 % — еврейский, около 5 % — украинский (преимущественно в Кобринском повете), около 2,5 — польский и только 4 % — русский. Остаток пришелся на латышей, летувисов, татар, немцев, цыган и представителей прочих народов.

А всего в Российской империи около шести миллионов человек назвали себя беларусами!

Культура Беларуси.


Проблема взаимодействия

Мрачное время наступило после восстания 1863 года для культуры Беларуси. Казалось, что ещё до конца XIX века произойдет её полная русификация.

Культурная переориентация на восток. В эпоху «муравьёвщины» официальные научные исследования и художественное творчество в Северо-Западном крае стали возможными только на русском языке. Интеллектуальное творчество на польском языке полностью утратило государственную поддержку. Беларуская печать тоже была запрещена. В крае не осталось ни одного высшего учебного заведения. Всё это подавляло и обедняло культурные процессы.

Царское правительство после подавления восстания пыталось привлечь официальную науку к поиску «весомых доказательств» того, что Беларусь издревле была «русским краем» — «Белой Русью». В 1867 году в Вильне открылось отделение Русского географического общества, которое приступило к работам в указанном направлении. Оно устраивало археологические экспедиции, собирало старинные вещи, рукописи, печатные книги. Изучением Приднепровья занялся даже могилевский губернатор Александр Домбовецкий. Однако в 1874 году виленское отделение закрылось, так как русские сотрудники в своем большинстве безразлично относились к беларуской старине, а местных сотрудников почти не было.

В то же время беларусы, получавшие образование в российских университетах, не забывали о своих корнях. Процесс самопознания не угас, хотя в большинстве случаев он оставался на любительском уровне. Только немногие беларусы смогли стать профессиональными учеными. Конечно, им приходилось писать на русском языке и подстраиваться под официальные доктрины, однако научные знания о Беларуси не теряли от этого обстоятельства своей ценности. В 1870 году вышел первый беларуско-русский словарь Ивана Насовича (1788–1877), старейшего беларуского языковеда и этнографа, родом из Быховского повета. Во второй половине XIX века начали свою работу беларуские этнографы Павел Шеин (1826–1900), Николай Никифоровский (1845–1910) и Евдоким Романов (1855–1922).

Беларуский народ получил своего первого академика Ефима Карского, уроженца Гродненщины. Мировую известность принес ему фундаментальный труд «Белорусы» (три тома в семи частях), в котором автор исследовал происхождение и развитие беларуского языка. Первый том увидел свет в 1903 году. Свое исследование Карский начал с определения территории расселения беларуского этноса в соответствии с распространением его языка.

Работы российских ученых по истории Беларуси обычно не выходили за рамки официальных взглядов на наш край как на провинцию общерусской державы. Многие беларуские студенты прошли русскую историческую школу, переняли методологию, но далеко не всегда разделяли её идеологическую направленность.

В 1880-е годы началась научная и просветительная деятельность выдающегося беларуского историка Митрофана Довнар-Запольского (1867–1934). Уже в своих первых статьях, опубликованных на русском языке, он доказывал самобытность беларуского народа.

Беларуская тема в русской периодике. Патриотические статьи Довнар-Запольского с 1888 года печатала частная либеральная газета «Минский листок» (1886–1902), одна их первых в Беларуси. Его материалы легко проходили цензуру, так как были облачены в наукообразную форму.

Вокруг редакции «Минского листка» собралась группа энтузиастов беларуской истории и культуры: Довнар-Запольский, поэт Янка Лучина (Ян Неслуховский) и ряд других.

Свои статьи и заметки они печатали не только в газете, но и в ежегодном приложении к ней «Северо-Западный календарь», выходившем в 1888–93 гг. Под видом «Календаря» фактически существовал альманах, посвященный изучению Беларуси.

Статьи беларуских ученых печатал и «Виленский вестник», вокруг которого тоже образовался беларуский кружок. В частности, свои очерки жизни беларуского народа печатал в нем этнограф Е. Романов. Не чурался беларуских материалов и «Смоленский вестник». Газетные статьи беларуских патриотов на русском языке пользовались большой популярностью среди деревенской и местечковой интеллигенции.

Как уже отмечено выше, беларуское крестьянство самоизолировалось и от полонизации, и от русификации. Благодаря этому, оно сохранило свою самобытность, которую теперь выявляли ученые — этнографы, языковеды, историки. Официальная доктрина принадлежности беларуского края к «общерусскому государству» не подтверждалась. Этот факт существенно подрывал позиции местных сторонников «западнорусизма». Беларуские интеллигенты начали постепенно переходить на национальную платформу.

Беларуская литература. Во время восстания 1863 года впервые появилась пропагандистская литература на беларуском языке. В ней и польские патриоты, и русские чиновники обращались к беларуским мужикам, призывая их встать на свою сторону. Только Калиновский в «Мужицкой правде» призывал крестьян бороться за собственные интересы. В виленской тюрьме, незадолго до казни, он написал стихотворение «Марыська чернобровая, голубушка моя».. Оно стало лирическим прощанием революционера и с Отчизной, и с любимой девушкой, виленчанкой Марысей Грагатович.

Поэт Франтишек Богушевич, происходивший из ошмянской шляхты, тоже участвовал в восстании, но чудом избежал репрессий. Он обратился к языку своих предков под влиянием украинского возрождения (Богушевич окончил Нежинский юридический лицей). В силу запрета публикаций на беларуском языке, первый сборник стихов Богушевича «Дудка беларуская» вышел в Кракове в 1891 году на «латинке» (под псевдонимом Мацей Бурачок), а второй — «Смык беларуский» («Беларуский смычок») в Познани в 1894 году (под псевдонимом Симон Ревка). В своих стихах Богушевич показал тяжелую жизнь беларуского крестьянина, заявил об его человеческом и национальном достоинстве, призвал беларусов уважать родную культуру.

Беларуская литература второй половины XIX века обогатилась произведениями Янки Лучины, Адама Гуриновича, Казимира Костровицкого (псевдоним — Карусь Каганец), Ольгерда Обуховича (первый беларуский баснописец), Феликса Топчевского. Все они тематикой своего творчества в той или иной степени были связаны с крестьянской жизнью.

Использовал народный язык игуменский помещик Александр Ельский (1834–1916). В 1892 году он издал в своем переводе на беларуский язык первую песню «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича. Во второй половине 90-х годов ему удалось напечатать в Петербурге на беларуском языке свою повесть в стихах «Сынок», несколько поучений для народа («Слово о проклятой водке и о жизни и смерти пьяницы»), другие произведения.

Хранителями родного языка выступали кружки ученической и студенческой молодежи, которые под влиянием этнографических исследований интересовались вопросами народной культуры. Студенческие кружки уроженцев Беларуси возникли в конце XIX века в Варшаве, Кракове, Киеве, Одессе, Харькове, Москве и Петербурге. Среди московских студентов пользовался популярностью Антон Левицкий (1868–1922), будущий беларуский писатель, известный под псевдонимом Ядвигин Ш.

В Петербурге студент технологического института Вацлав Ивановский организовал в 1899 году студенческий кружок из земляков. В начале нового века члены кружка издали на гектографе литературные сборники «Колядная писанка» и «Великодная писанка», а также переиздали в 1903 году под видом болгарской книжку Янки Лучины «Вязанка».

Города как центры культуры. После реформы 1861 года в Беларуси ускорилось формирование профессиональной культуры — сферы деятельности творческой интеллигенции. Центром беларуской профессиональной культуры выступала Вильня. Но даже в 1897 году беларусы составляли лишь 17 % горожан Северо-Западного края и были слабо представлены среди состоятельной их части.

Традиционная (народная) культура безбрежным морем окружала города, своеобразные «острова» профессионального творчества. Беларуская деревня привлекала городских интеллигентов своими деревянными скульптурами и церквями, народной праздничной одеждой, изделиями ткачества и гончарного промысла, богатейшим фольклором, музыкальными мелодиями, традиционными обрядами и праздниками.

У беларусов уже давно не было своего государства, но сохранился родной язык, была родная земля. Язык и земля позволяли им мечтать о национальном самоопределении.

Наиболее значимыми проводниками русского культурного влияния являлись губернские города. Русская либеральная интеллигенция группировалась вокруг редакций периодических изданий, музеев, собиралась на вечеринки на частных квартирах. Так, в Витебске в 1883 году было создано Общество любителей музыкального и драматического искусства, в Минске в 1899 году — Общество любителей изящных искусств. Русское культурное влияние охватывало и местечки. Оно исходило не только от православной, но и от иудейской интеллигенции, которая выступала носителем как собственно еврейской, так и русской культуры.

Русской культуре городов противостояла польская культура имений (русских помещиков в беларуских землях было мало). Во дворцах бывших магнатов и в шляхетских имениях, как правило, имелись библиотеки. Там можно было найти древние рукописи, старые печатные издания на латинском, греческом, польском языках, фолианты европейских издательств. Одной из наиболее крупных в стране считалась библиотека князей Хрептовичей в Щорсах, которая в 1880 году насчитывала около 20 тысяч томов. Материалы семейных архивов хранили сведения о далёких предках, о визитах польских королей, походах Лжедмитрия и Наполеона.

Помещения многих усадеб украшали картины известных художников. Чаще всего — представителей виленской школы: Яна Рустема, Франтишека Смуглевича, Симона Чаховича, Викентия Дмаховского и других. Но иногда встречались работы Леонардо да Винчи, Питера Пауля Рубенса, Тициана, Рембрандта, других мастеров европейской живописи.

Практически в каждой помещичьей усадьбе имелась коллекция слуцких поясов (сейчас этим не может похвастать ни один беларуский музей). Правда, шляхетские собрания оказались после 1863 года как бы под домашним арестом. Ими могла пользоваться разве что католическая интеллигенция. Православная интеллигенция в вопросах истории и культуры Северо-Западного края разбиралась гораздо хуже, чем католическая.

После восстания 1863 года наиболее крупные польские учреждения культуры в городах были закрыты. Но интеллигенция, воспитанная на традициях польской культуры, ввела взамен традицию «открытого дома». В частных салонах обсуждались литературные произведения, заслушивались доклады, устраивались дискуссии. Так, в Минске собрания происходили в доме родителей известною беларуского писателя Ивана Неслуховского (Янки Лучины) и в частной польской библиотеке (1863–94 гг.). Неофицальное обучение молодежи на польском языке, на материалах польской истории и культуры получило распространение во всех сколько-нибудь значительных городах Беларуси.

Еврейская культура. Культурная деятельность еврейского населения концентрировалась в городах вокруг многочисленных синагог, иудейских учебных заведений (ешиботов), благотворительных обществ, домашних библиотек, «открытых домов» интеллигенции. Ешиботы давали религиозное образование. В Воложинский, Мирский и Любовицкий ешиботы приезжала на учебу еврейская молодежь со всей России, а также из-за границы.

В Витебске в начале XX века талантливый художник Иегуда Пэн (1854–1937) основал художественную школу-мастерскую, где получили профессиональную подготовку сотни юношей. Самые известные среди них — Марк Шагал (1887–1985) и Соломон Юдовин (1892–1954). Во второй половине XIX века появилась художественная литература на идиш.

Главными центрами еврейской культуры выступали Вильня и Минск. Именно здесь зародился еврейский социализм, возникло национально-освободительное сионистское движение. Беларуские местечки тоже дали еврейской культуре ряд выдающихся деятелей. Так, классик еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорим (1836–1917) был родом из Копыля, всемирно известный художник Хаим Сутин (1893–1944) — из Смилович, известный певец Авраам Бернштейн — из Шацка, скрипач И. Жуховицкий — из Острошицкого Городка.


Благодаря традициям многонациональной культуры, издавна существовавшей в беларуских землях, не могло быть и речи о полном доминировании русской культуры. Отличительной особенностью интеллигенции Беларуси стало то, что многие её представители относили себя одновременно к различным культурам.

Политическая переориентация на Россию

Во второй половине XIX века народы Западной Европы отказывались от революции как средства обновления жизни общества, переходили к реформаторским методам и парламентаризму. В России же наоборот, после половинчатых, не доведенных до конца реформ Александра II, число сторонников революционных перемен возрастало.

В беларуских землях сложились такие условия жизни, что царским режимом были недовольны все слои общества. От реакционной национальной политики царизма страдали беларусы-католики, поляки, евреи, татары. Крестьянство бедствовало в результате нехватки земли и административного произвола. Беларуские интеллигенты, вышедшие из народа, болезненно реагировали на отсталость деревни и пренебрежение народной культурой. Рабочие жаждали повышения заработной платы. Даже некоторые представители российской администрации в западных губерниях пропитывались духом либерализма.

Народники в Беларуси. Борьбу против царизма возглавила российская интеллигенция. В поисках путей перехода к справедливому устройству общества она увлеклась идеей социализма, возникшей в Европе. Но в аграрной России социализм мог быть только крестьянским: российские социалисты отстаивали идеалы социального равенства, а не гражданских свобод и демократической организации общества. Это движение получило название «народничество», его основали Александр Герцен и Николай Чернышевский. Высший подъем революционной активности народников пришелся на 1870-е — начало 1880-х годов.

В Беларуси «крестьянский социализм» не мог прижиться, так как здесь не было устойчивой традиции крестьянской общины. Более того, здешнее крестьянство после 1863 года свои надежды на лучшее будущее связывало в основном с монархическим режимом. Политизированная же часть интеллигенции Беларуси, в отличие от народников, вдохновлялась идеалами свободы и демократии, а не социального равенства.

Крестьянское движение в беларуских землях развивалось независимо от деятельности народников. Если до 1861 года беларуские крестьяне боролись «за волю», то после 1863 года и до конца XIX века — исключительно «за землю».

Поэтому русские народники в Беларуси вели свою агитацию только среди городских рабочих и ремесленников, причем среди беднейшей их части. В то же время территория Беларуси служила русским народникам своего рода «тыловой базой». Так, после того, как общероссийская народническая организация «Земля и воля» (1876–79) разделилась на две — «Черный передел» и «Народная воля», в Минске в 1881–82 гг. действовала подпольная типография «Черного передела». Её издания распространялись по всей России. Народовольцы в 1882 году создали свой филиал для Северо-Западного края, с центром в Вильне. Этот региональный орган должен был руководить их кружками в беларуских землях. Но провалы и аресты быстро парализовали его деятельность.

В 1874–84 гг. существовали нелегальные народнические кружки беларуских студентов в Петербургском и Московском университетах. В 1881 году группа радикально настроенных беларуских студентов Петербургского университета обсуждала вопрос о создании своей партии по образцу российской «Народной воли», которая объединила бы все революционные кружки беларусов. Инициаторами выступили студент из Витебска Александр Марченко и народоволец Игнат Гриневицкий. Но инициативная группа столкнулась с безразличием беларуской интеллигенции и противодействием представителей «Народной воли» в Беларуси.

В январе 1882 была создана Северо-Западная организация «Народной воли», объединявшая кружки Виленской, Витебской, Гродненской, Ковенской, Минской, Могилевской губерний. В Беларуси также существовали народнические кружки учащейся молодежи.

Группы беларуских народников нелегально издали несколько прокламаций: «К беларуской молодежи» (1881 г.), «Письма о Беларуси. Письмо первое Данилы Боровика» (декабрь 1882 г.), «К беларуской интеллигенции» (1883 г.), «Послание к землякам-беларусам чистосердечного беларуса» (январь 1884 г.). В «письме Боровика» впервые было четко заявлено о том, что интеллигенция (её «лучшие люди») должна выступать в роли своеобразного «локомотива» на пути развития самосознания и гражданской воли народа.

Смена ориентиров. Доктрине западнорусизма в беларуской общественной мысли противостоял круг идей, в последующем ставших основой для идеологии национального возрождения.

Впервые их четко сформулировал Константин Калиновский, руководитель восстания 1863–64 гг. в Беларуси и Литве. Именно Калиновский прочно связал идеи национальной самоидентификации и национального освобождения с решением социальных проблем (в первую очередь — проблем крестьянства).

В последующем эта тема стала доминантной в беларуской возрожденческой традиции. Перенос акцента с национальных на социальные факторы (хотя первые тоже учитывались) был наиболее характерен как раз для «народников». Это движение в Беларуси связано с такими фигурами, как И. Гриневицкий (1856–1881), Г. Исаев (1857–1886), А. Бонч-Осмоловский (1857–1930), Б. Белобоцкий (1861–1888), Д. Лаппо (1861–1936), М. Абрамович (1871–1925) и рядом других. Наиболее интересен среди них К. Каганец (Р. Костровицкий; 1868–1918). Он синтезировал народнические (эсеровские) идеи с идеологией национального возрождения.

Группа «Гомон». В 1884 году была предпринята новая попытка создания беларуской революционной партии социалистического направления. Предполагалось, что она объединит все нелегальные кружки в Беларуси и будет координировать свою деятельность с «Народной волей». В роли организаторов выступили в Петербурге члены кружка народников, выходцев из Беларуси, имевшие связи с кружками в Витебске и Минске. Они назвали себя группой «Гомон». Они издали на русском языке два номера подпольного журнала «Гомон (Белорусское социально-революционное обозрение)». Но полиция вскоре арестовала часть членов редакции.

В группу «Гомон» входили студенты петербургских высших учебных заведений: уроженец Могилёва Хаим Ратнер, который редактировал журнал, выпускник слуцкой гимназии В. Крупский, С. Нестюшко-Буйницкий с Витебщины, М. Станкевич с Виленщины, Сафронов, слушательница Высших женских курсов А. Ратнер. Те, кто остался на свободе, издали в конце 1884 года ещё один номер журнала. На этом деятельность гомоновцев закончилась.

Всё же они оставили хорошую память о себе. Именно они разработали первую теорию развития беларуской нации.

По мнению членов «Гомона», все нации равны между собой. Нельзя делить их на «государственные» и «негосударственные». Наряду с другими существует и беларуская нация, имеющая свою территорию, язык, культуру, историческое прошлое. Будущее своего края беларуские революционеры видели в составе социалистической России, построенной на основе федерализма. Но они отвергли идею единого правительства федерации, так как опасались диктата в нем представителей русской нации. Они считали, что каждому из субъектов федерации надо иметь свое правительство, а единым должен быть только законотворческий орган — федеральное собрание.

Таким образом, тезис о праве наций на политическое самоопределение, выдвинутый в 1830-е годы Франтишеком Савичем, гомоновцы дополнили конкретной политической программой.

Для группы «Гомон» и её сторонников была характерна активная пропаганда идеи первостепенной роли интеллигенции в пробуждении национального самосознания беларусов, в национальном и социальном освобождении народа.

Марксизм или национализм? В те времена многие считали, что выход России из социального кризиса может обеспечить рабочий социализм на основе марксизма. Сначала идеи рабочего социализма распространяла в Беларуси польская марксистская партия «Пролетариат», созданная в 1882 году Людвигом Варыньским (1856–1889). Затем беларуские интеллигенты установили связь с русской марксистской организацией «Освобождение труда», основанной в 1883 году в эмиграции Г. В. Плехановым.

Марксисты исповедывали идею пролетарского интернационализма. В условиях России это означало, что революционным представителям угнетенных народов следовало отказаться от своих национальных интересов и полностью подчиниться русскому партийному центру. Марксизм в своем русском варианте являлся антинациональным имперским учением. В дальнейшем он привел к тому, что судьба России оказалась в руках денационализированных элементов (евреев, грузин, армян, латышей, русских и прочих), которые попытались уничтожить всю национальную жизнь в огромной стране. Но в конце XIX века только единицы смогли понять, что марксизм предлагает путь в тупик.

Что касается альтернативы — объединения всех противников самодержавия на национальной основе — то это казалось тогда невозможным. Русские революционеры отвергали идею добровольного союза наций ради ликвидации империи и достижения политической независимости каждой из наций. С самого начала ставка делалась на превращение дворянской империи в империю социалистическую, с последующим расширением её в мировом масштабе.

Марксизм — идеология бедняков. Рабочий социализм не мог найти благоприятной почвы среди сельских тружеников в беларуских деревнях, имениях и фольварках. Только в городах и местечках, где было много еврейской пролетарской бедноты, он встречал сочувствие. Беларусы же составляли тогда не более 9 % от числа рабочих городских предприятий. Рабочее движение в Беларуси по своему национальному составу было в основном еврейским, причем в наибольшей мере оно объединяло бедноту, неквалифицированных и малоквалифицированных пролетариев[47].

В ноябре 1892 года, на Парижском съезде польских социалистов, была учреждена Польская социалистическая партия (ППС), которая приобрела влияние в западной части Беларуси. В своей программе она прямо заявила, что главным условием реализации социалистических идей в Польше является восстановление независимого польского государства в границах 1772 года. Как видим, польский рабочий социализм с самого начала пошел по иному пути, нежели российский.

По примеру ППС в 1897 году в Вильне была учреждена еврейская рабочая партия «Бунд» («Союз»). Спасение своего народа Бунд связывал с социалистической Россией. Евреи мечтали возродить древнее иудейское государство в Палестине с помощью «новой России».

С этой целью вскоре после создания Бунда связанный с ним предприниматель и политический авантюрист Александр Парвус (Исаак Гельфанд; 1867–1924) — уроженец местечка Березино Минской губернии, предпринял меры по созданию русской марксистской партии. Именно Парвус организовал и финансировал первый и второй съезды РСДРП; в его квартире в Женеве и на его деньги печаталась газета «Искра»; именно он разработал план свержения монархии в России (так называемый «меморандум Парвуса»); свел Ленина в 1909 году с Инессой Арманд (1874–1920), ставшей его любовницей и оказывавшей почти гипнотическое влияние на «вождя русской революции»: познакомил Ильича с офицерами германского генерального штаба, выдавшими ему 50 миллионов марок для устроения революции. Он же организовал транзит большевистской верхушки в опломбированном вагоне через территорию Германии. Наконец, именно Парвус, а не Троцкий, является автором концепции «перманентной мировой революции». Но не будем отвлекаться от основной темы.

Первый съезд Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) состоялся в 1898 году в Минске, важнейшем центре Бунда. В нем участвовали 9 человек, трое из них представляли Бунд (А. Кремер, А. Мутник, Ш. Кац), кроме того, ещё два делегата тоже были евреи (Н. Вигдорчик, Б. Эйдельман). Именно Бунд взял на себя роль технического организатора съезда, а затем ряд лет входил в состав РСДРП как автономное подразделение.

Позже ЦК партии (3 человека) был арестован и оказался в тюрьме. Тем не менее, в Беларуси начали возникать социал-демократические организации, находившиеся под бундовской опекой. Это не нравилось русским социал-демократам, претендовавшим на руководство рабочим движением во всей России. Их новый лидер Владимир Ульянов (Ленин) на II съезде РСДРП (1903 год) под влиянием Парвуса пошел на раскол партии ради утверждения в её рядах духа деспотизма и безусловного подчинения центру. Ленинцы (большевики) взяли курс на сохранение Российской империи, но под своим управлением. Сделав свое дело, Бунд вышел из состава РСДРП.

Была также сделана попытка связать рабочее движение с сионизмом — идеологией национально-освободительной борьбы еврейского народа. После Всероссийского съезда сионистов в Минске (1902 год) появилась партия рабочих-сионистов («Поалей цион»).

Первая беларуская партия. В 1902 году при содействии польских социалистов (членов ППС), в среде беларуских студентов Петербурга возникла Беларуская революционная партия (БРП) во главе с Вацлавом Ивановским (1880–1943). Правда, она больше напоминала студенческий просветительский кружок. В своем воззвании «К интеллигенции» — на польском языке — члены БРП призвали образованных беларусов польской культуры вернуться к языку своих предков, заняться изданием беларуских газет и книг.

В том же году в Петербург приехали на учебу братья Антон и Иван Луцкевичи из Минска и Элоиза Пашкевич из окрестностей Лиды. Они помогли Ивановскому подготовить первый номер газеты «Свобода», которая должна была стать органом БРП. Ивановский отпечатал её небольшим тиражом у себя на родине, в деревне Лебёдка Лидского повета. Но обстоятельства сложились таким образом, что тираж пришлось уничтожить, сохранились только два экземпляра.

Позже возникло соперничество между Ивановским и братьями Луцкевичами, которые были недовольны польским влиянием, БРП распалась. Ивановский занялся просветительством, а Луцкевичи основали в Минске новое политическое объединение — Беларускую революционную громаду (БРГ), которая, однако, не отличалась активной деятельностью.

Постепенно в Вильне, Минске и Петербурге — трех центрах беларуского политического движения — усилились настроения к объединению. Это привело к созданию в 1903–04 гг. Беларуской социалистической громады (БСГ), действительно ставшей первой национальной партией беларусов[48]. Ведущую роль в её руководстве играли Вацлав Ластовский и братья Луцкевичи. Кроме них, в число руководителей партии вошли рижский студент Александр Власов, писатель Казимир Костровицкий (1868–1918), более известный под псевдонимом Карусь Каганец, минский рабочий Виктор Зелезей, крестьянин Игуменского повета Николай Цехановецкий, виленский гимназист Алесь Бурбис.

У крестьянской нации в соответствии с тогдашними политическими ориентирами могла быть только партия крестьянского социализма. Но одновременно она, подобно ППС, была партией национального социализма, ибо ставила своей целью достижение беларуским народом как социального (экономического), так и национального равенства. Характерно, что польские социалисты не смогли склонить руководство БСГ к признанию идеи федерации Беларуси и Польши.

Политические оформление оппозиционных сил в Беларуси завершилось к 1904 году. Это были БСГ, РСДРП, ППС, Бунд, а также ПСР (партия социалистов-революционеров, или эсеров). Все они вели нелегальную агитацию в городах и деревнях. Основной формой агитации служили печатные издания (листовки, газеты, брошюры), преимущественно на русском языке. Только БСГ и ППС обращались к крестьянам по-беларуски, чем продолжили традицию «Мужицкой правды» Калиновского.

Общий характер периода. Для инкорпорации Беларуси в состав России потребовалось целое столетие. За 40 лет после восстания 1863 года, административное подчинение России дополнилось подчинением культурным, а затем и экономическим. В деспотическом государстве азиатского типа, каковым была Россия, процесс подчинения осуществлялся преимущественно методами насилия. Однако и в сумрачной атмосфере русификации беларусы не только теоретически обосновали идеалы независимой политической жизни (группа «Гомон»), но и начали политическую борьбу за такую жизнь (создание БСГ).

Русификация замедлила и осложнила, однако не остановила процесс дальнейшего развития беларуской нации. Распространялось просвещение, пусть посредством русского языка. Шло интенсивное изучение отечественной истории и культуры. Научные исследования доказали, что беларусы — самостоятельный народ, а не «часть» русской или польской нации. К началу XX века они в своем большинстве приняли самоназвание «беларусы».

Беларуское национальное движение с конца XIX века стало усиливаться. Беларусов спасали от денационализации четыре фактора:

— значительная этническая масса;

— наличие собственной историко-культурной традиции;

— противостояние польской и русской культур;

— непривлекательность имперских идеалов для носителей национального самосознания.

4. Период модернизации империи и национального самоутверждения беларусов (1905–1916 гг.) 


Беларусь в революции 1905–1907 гг.

Провал восстаний 1831 и 1863 годов под лозунгами возрождения Речи Посполитой дискредитировал саму идею такого пути национального освобождения беларусов. В поисках нового пути беларуские патриоты пришли к социалистической доктрине и переориентировались с Польши на Россию. Назревало всероссийское выступление бедных против богатых — социальная революция.

Основными причинами революции явились: недовольство царизмом как самодержавной формой правления, кризис в экономике (в частности, в аграрных отношениях), стремление угнетенных народов империи к расширению своих политических и гражданских прав.

Жестокое поражение русской армии и флота в войне с Японией обострило экономический кризис и ускорило революцию. Расстрел 9 января 1905 года шествия к царю петербургских рабочих с семьями всколыхнул всю страну. Волна митингов протеста охватила империю, в том числе беларуские города. Так началась первая российская революция.

Первый этап революции. Он продолжался с января по сентябрь 1905 года. В ходе весенних забастовок рабочие Беларуси добивались повышения заработков и сокращения рабочего дня до 9–10 часов. Активно участвовали они и в политических выступлениях (митингах, демонстрациях) солидарности с трудящимися России. Волнения перекинулись в деревню.

В марте БСГ совместно с ПСР собрала в Минске крестьянский съезд. Эсеры доказывали делегатам, что получить землю можно только силой. Но громадовцы выступили против насильственных методов. В результате аграрная программа так и не была принята. Съезд призвал крестьян устраивать забастовки и требовать от помещиков части урожая, а при отказе захватывать их собственность, в том числе землю. Съезд высказался также за повсеместное создание в деревнях крестьянских братств или союзов, а для руководства ими учредил Беларуский крестьянский союз.

Крестьяне откликнулись на призыв. Летом по беларуским деревням прокатилась волна забастовок. Они составили почти половину всех крестьянских выступлений в империи. Батраки и поденщики требовали увеличения заработной платы, а кроме того просили помещиков поделиться землей. Именно летом 1905 года громадовцы выдвинули свой лозунг: «Трудовая беднота всех стран, соединяйся»!

БСГ начала рассматривать себя как крестьянскую партию. Она поставила целью достижение политической автономии Беларуси в Российской империи, а также культурно-национальной автономии для этнических меньшинств (поляков, евреев, татар).

Второй этап революции. Это был её подъем, который пришелся на октябрь — декабрь 1905 года. В октябре империю охватила всероссийская политическая стачка. В Беларуси первыми включились в борьбу железнодорожники. Их поддержали фабричные рабочие и ремесленники. Декабрьское вооруженное восстание в Москве, ставшее кульминацией событий 1905 года, сопровождалось всероссийской железнодорожной стачкой. Подъем революции повлек ряд изменений в общественной жизни Беларуси.

Во-первых, усилились волнения в деревне. Агитаторы РСДРП призывали крестьян к террору (сжигать и грабить имения, убивать их владельцев, захватывать землю). БСГ, почти все лидеры которой вышли из шляхетской среды, призывала крестьян бороться с помещиками цивилизованными методами — путем забастовок.

Беднейшие слои крестьянства и молодежь были настроены агрессивно. Все случаи аграрного террора пришлись на восточную часть Беларуси, где имелось много крестьян-отходников, и где вели агитацию российские партии. В декабре 1905 — январе 1906 года здесь в 17 имениях пролилась кровь. И всё же в беларуских деревнях террор не получил широкого распространения. Он применялся лишь в отношении наиболее ненавистных и непримиримых помещиков. В беларуской сельской среде всегда преобладало уважительное отношение к чужой собственности.

С конца 1905 года крестьяне начали кампанию неповиновения губернским и поветовым властям, отказывались платить налоги, под воздействием агитаторов БСГ принимали резолюции о переводе обучения детей на родной язык. Однако у БСГ было слишком мало профессиональных партийцев, способных работать на селе. Поэтому она объединяла свои усилия с эсерами, призывала крестьян вступать в эсеровский Всероссийский крестьянский союз, учрежденный в августе 1905 года.

Во-вторых, подъем революции вызвал ответные репрессии властей. После подавления декабрьского восстания в Москве начались рейды карательных отрядов, сопровождавшиеся казнями и массовыми арестами. Рабочее движение было подавлено. Местные власти организовали еврейские погромы в Гомеле, Речице, Орше и Белостоке. В январе 1906 года карательная экспедиция во главе с губернатором Гагманом прошлась по Могилёвщине. Каратели сжигали хаты «бунтовщиков», секли смутьянов розгами, а то и казнили без следствия и суда.

В-третьих, дворянство пошло на уступки. 17 октября 1905 года царь Николай II издал манифест, в котором обещал своим подданным политические свободы и парламент (Государственную Думу) с правами законодателя. А на другой день после объявления манифеста, в Минске, по приказу губернатора Павла Курлова, солдаты расстреляли митинг на привокзальной плошали. До 100 человек погибли, около 300 было ранено («Курловский расстрел»). То же самое произошло в Витебске, хотя с меньшим числом жертв. И всё же в России началось становление парламентской монархии.

Выборы в первую Государственную думу состоялись в начале 1906 года. За голоса жителей Беларуси боролись три политических лагеря: консервативный, либеральный и революционный.

В консервативном лагере наиболее реакционную позицию занимал «Союз русского народа» (черносотенцы). Он объединял чиновников, православное духовенство, часть крестьян (в том числе староверов), часть мелких торговцев. На местах с черносотенцами активно сотрудничали члены партии октябристов. Все они стремились к сохранению монархии, под лозунгом «Россия для русских», не желали слышать ни о каких реформах.

Либеральный лагерь формировался преимущественно за счет партии конституционных демократов (КД — кадеты). Его идеалом была конституционная монархия с двухпалатным парламентом. Кадеты выступали за частичное отчуждение помещичьих земель по рыночным ценам. Они отвергали национальную дискриминацию...


(В исходнике разрыв — 5 страниц. Если у Вас есть полная версия — Polochanin72@gmail.com).


...к российским порядкам — только бы выжить. В определенном смысле беларусы стали нацией приспособленцев, чем и спасались. Так, православные предприниматели (фермеры, торговцы, отдельные фабриканты) в конкурентной борьбе с помещиками польской культуры и евреями искали заступничества у российских властей. Карьерные интересы беларуской интеллигенции требовали и от нее лояльности царскому режиму. Православные беларусы стали носителями русско-беларуского (имперского) варианта самосознания: они признавали своим отечеством Россию, поддерживали царя, слушались священников и всё же отличали себя от русских.

Показательны в этом смысле взгляды Луки Солоневича, в прошлом сельского учителя, волостного писаря, чиновника канцелярии гродненского губернатора. В 1908 году он организовал в Вильне «Белорусское общество», а в 1909 году издавал на русском языке газету «Белорусская жизнь». Солоневич и его сторонники признавали беларусов самостоятельным народом, но «культурным» языком для него считали русский. Газета критиковала правительство за то, что оно не принимало действенных мер для ограничения господства крупных «польских» помещиков (в действительности беларуских, но католической веры и польской культуры). Кроме того, они обвиняли власти в игнорировании жизненно важных интересов беларуского «народа», под которыми понимали потребность крестьянства в значительном расширении земельных участков. Солоневич и ему подобные пытались сочетать российский провинциализм с элементами регионального сепаратизма, постепенно приближаясь к идеологии беларуских националистов.

Польско-беларуский вариант самосознания. Завоеванные революцией гражданские свободы содействовали новому подъему в Беларуси польской культуры, усилению влияния католического костёла. Например, с 1906 по 1914 год число польских газет и журналов, издававшихся в Вильне, увеличилось с 11 до 28. До 1908 года в Вильне работало популярное культурно-просветительное товарищество «Освята» («Просвещение»), имевшее отделения в Минске, Несвиже, Гродно и других городах. Воинствующие клерикалы не признавали самобытности беларусов и стремились к полной полонизации беларусов. А с другой стороны, слабость беларуского движения не способствовала участию в нем беларусов-католиков.

В это же время на сцене появился польско-беларуский (краевой) вариант самосознания. «Краёвцы» представляли католическую интеллигенцию и землевладельцев (Роман Скирмунт, Александр Ледницкий, Михаил Ромер и другие). Это движение заявило о себе в феврале 1906 года программной статьей в «Виленской газете». Как правило, местные патриоты отличали себя от поляков, почему и назывались «краёвцами», или «литвинами». Под термином «край» они подразумевали земли бывшего ВКЛ, считая их единым экономическим и культурным целым.

Краевое движение стало ответом беларуской интеллигенции польской ориентации на русский шовинизм с одной стороны, на польский национализм с другой, а стимулировали его общие польско-беларуские культурные традиции Виленщины. Концепция «краёвости» предусматривала равноправие польского и беларуского народов. Большинство краёвцев постепенно эволюционировало в направлении польской национальной идеи, и лишь единицы — в сторону беларуской.

Витольд Жуковский, автор книги «Поляки и белорусы» (Вильня, 1907 год) предложил местной элите, во-первых, нейтрализовать «всепольских объединителей»; во-вторых, бороться за освобождение от власти царя Беларуси и Польши; в-третьих, создать политический союз между ними с целью защиты от имперских устремлений России и Германии.

После революции 1905 года беларускую интеллигенцию стали широко пополнять выходцы из крестьян. Национальное движение начало получать некоторую поддержку и со стороны беларуских предпринимателей. За период с 1897 по 1916 год общая численность состоятельных хозяев-беларусов достигла миллиона человек. Некоторые помещики-католики под влиянием национально-культурного движения тоже вспомнили о своем беларуском происхождении.

«Наша Нива». Самое главное — беларусы впервые получили свою газету «Наша Нива», выходившую с ноября 1906 по август 1915 года. Опираясь на нее, беларуские лидеры во главе с братьями Иваном и Антоном Луцкевичами широко развернули культурно-просветительскую работу с целью достижения национального единства беларусов и идейной подготовки их к борьбе за свою государственность.

Газета пропагандировала единство беларусов независимо от вероисповедания, требовала введения беларуского языка в школах, церквях и костёлах. Она поднимала беларуский язык на уровень литературного и научного, что позволяло беларусам избежать перехода на русский или польский язык.

«Наша Нива» стада собирательницей беларуских литературных талантов. Не имея возможности платить гонорары, она время от времени спасала литераторов тем, что приглашала их на работу. Среди её сотрудников были Якуб Колас, Тишка Гартны (Дмитрий Жилунович), Змитрок Бядуля. Когда редактора-издателя газеты А. Власова призвали в российскую армию, его заменил в 1914–15 гг. Янка Купала. Секретарем редакции с 1909 года был Вацлав Ластовский. Именно он открыл поэта Максима Багдановича, начал печатать его произведения. Писатель Максим Горецкий и поэт Алесь Гарун тоже начали печататься в «Нашей Ниве».

При редакции существовало издательство. С 1910 года оно выпускало популярный среди крестьян «Белорусский календарь», в котором печатались не только справочные материалы, но и лучшие художественные произведения беларуских литераторов. С 1912 году в Вильне издавался сатирический журнал «Крапива», а сельскохозяйственный отдел газеты превратился в журнал «Соха» (с конца 1913 года он выходил в Минске). Здесь появился ещё один питомец «нашенивцев» — литературный ежемесячник для молодежи «Лучинка», который редактировала Элоиза Пашкевич («Тётка»).

Сразу после отмены в декабре 1904 года ограничений для нерусских языков, В. Ивановский основал в Петербурге беларуское издательство «Заглянет солнце и в наше оконце». В 1905 году оно выпустило первые буквари для беларуских детей на «латинке» (составитель Ивановский) и «кириллице» (составитель Карусь Каганец).

В 1913 году Ивановский, с помощью Янки Купалы и Ивана Луцкевича, перевел свое дело в Вильню, где организовал Беларуское издательское общество и открыл первый беларуский книжный магазин. Кроме того, появились беларуские издательства в Минске («Минчук») и Вильне («Наша хата», «Полочанин», «А. Гриневич»). Благодаря усилиям сотрудников «Нашей Нивы» беларуские писатели получили возможность печатать свои произведения на родном языке. За период с 1906 по 1915 год было издано около 160 книг на беларуском языке, причем половину из них напечатал В. Ивановский.

Первое исследование по истории Беларуси увидело свет в Вильне в 1910 году. Книга называлась «Краткая история Беларуси». Её написал на беларуском языке Вацлав Ластовский. Это стало важным событием в летописи беларуского национального движения.

Один из основателей «Нашей Нивы» Иван Луцкевич, этнограф и археолог по профессии, собирал коллекции для будущего беларуского национального музея. Под влиянием «Нашей Нивы» беларуские студенческие кружки в российских университетах начинали заниматься теоретическим обоснованием самоутверждения беларуской нации.

В Петербурге выходил литературно-художественный альманах «Молодежь Белоруссии» (1912–13), который, по сути, был первым изданием беларуской научной публицистики, работал беларуский научно-литературный кружок студентов (1912–17). Его организовал Бронислав Тарашкевич, позже создавший первый учебник беларуской грамматики. Под руководством Е. Карского, Е. Романова, Б. Эпимаха-Шипило кружковцы разработали комплексную программу изучения беларуского языка, фольклора, этнографии, народного искусства, впервые заговорили о беларусоведении как системе знаний.

«Наша Нива» заинтересовала беларускую молодежь народной культурой, литературными произведениями соотечественников. Под влиянием её пропаганды в городах, местечках и деревнях появлялись любительские кружки, устраивавшие вечеринки с народными песнями и танцами, декламированием произведений беларуских писателей и поэтов.

С 1907 года открывались частные беларуские школы. Осенью того же года прошел съезд их учителей, учредивший неофициальный Беларуский учительский союз.

Еженедельная беларуская газета имела объем в один печатный лист (24 страницы машинописного текста) и тираж до 4,5 тысяч экземпляров — очень мало для 6 миллионов беларусов. Но на больший тираж не хватало средств. Зато газету передавали из рук в руки. Только в 1910 году она поместила 666 корреспонденций из 320 населенных пунктов. Беларусы читали свою газету во всех уголках империи, а также в Праге, Париже. Лондоне, Нью-Йорке. Национальная культура, которую пропагандировала и поддерживала газета, являлась для беларусов главным объединяющим фактором. Реализовать эту миссию было не просто. Например, выписывать и читать «Нашу Ниву» власти запрещали учителям Виленского учебного округа, государственным чиновникам, учащимся сельскохозяйственных школ.

БСГ, действовавшая в подполье, оказывала значительное влияние на идеологическую направленность «Нашей Нивы». Это была действительно народная газета. Она никогда не позволяла себе пренебрежительных высказываний в адрес других наций. Более того, постоянно напоминала о необходимости уважения национальных прав всех народов, призывала беларусов широко использовать достижения русской, польской и украинской культуры.

В январе 1913 года в Вильне, при финансовой поддержке княгини Магдалены Радзивилл, начала выходить на беларуской «латинке» католическая еженедельная газета «Беларус». Её редакторы-издатели Адам Бычковский и Болеслав Пачобка, крестьяне по происхождению, намеревались работать исключительно для беларусов-католиков, но под влиянием «Нашей Нивы» перешли к пропаганде и защите общебеларуских интересов. В национальное движение включились ксендзы Винцент Годлевский и Александр Астрамович (Андрей Зязюля). Так зародилось клерикальное течение в беларуском движении.

Научная деятельность. В начала XX века научная деятельность в Беларуси утратила политическую окраску и обрела прикладной характер. Появилась сеть научных учреждений. Изучением края занимались Витебская ученая архивная комиссия, созданная в 1909 году, Смоленская ученая архивная комиссия. Минский церковный историко-археологический комитет (1908 г.), воссозданный в 1910 году в Вильне Северо-Западный отдел Российского географического общества, польское Общество друзей науки в Вильне (1907), Общество изучения Беларуского края в Могилёве.

При содействии этих учреждений были созданы краеведческие музеи в Витебске, Вильне, Гродно, Минске и Могилёве. Первыми научными учреждениями естественного профиля стали исследовательские станции — Беняковская сельскохозяйственная в Виленской губернии (1910) и Минская болотная (1913).

В Минске в 1912–16 гг. издавался первый в империи журнал по культуре болот — «Болотоведение». Всего же в Беларуси в период с 1906 до 1917 года выходили около 20 научно-популярных периодических изданий, в том числе 8 сельскохозяйственных, остальные — по медицине, болотоведению, лесоводству, железнодорожному транспорту и общим проблемам. Их редакции находились в Вильне, Витебске, Бобруйске, Гродно, Лепеле, Минске, Могилёве.

Тернистый путь возрождения. Во всех национальных окраинах постепенно усиливалось национальное движение, принявшее форму развития своих национальных культур (языка, литературы, искусства, этнографии, истории и т. п.).

В начале XX века одни беларусы видели свой край русским и православным, другие — польским и католическим. А сотрудники «Нашей Нивы», их сторонники и последователи видели свое Отечество беларуским и христианским, это значит — единым, хотели примирить враждебные стороны на основе интересов беларуской земли. Но все они ставили политической целью автономию Беларуси в составе Российской империи, правда, на разных культурно-этических основах. И только отдельные интеллектуалы мечтали о свободе своей страны вне границ России. В частности. Иван Луцкевич начал пропагандировать идею беларуско-украинской федерации.

После революции 1905 года процесс самоутверждения беларуской нации ускорился. Но национальное самосознание ещё не стало всеобщим явлением. Да и успехи группы «Нашей Нивы», по сравнению с культурными деятелями Польши, Украины и Литвы, были достаточно скромными. Вот некоторые причины отставания:

1. Шовинистическая идеология и политика царизма парализовали национальное самосознание у большинства православных беларусов, и они не участвовали в национальном движении.

2. Беларусы-католики (преимущественно шляхетско-крестьянская интеллигенция) быстрее присоединялись к беларускому движению, так как ощущали себя преемниками традиций ВКЛ. По переписи населения 1897 года, 43,3 % представителей католической шляхты беларуских губерний своим родным языком называли беларуский. Именно католическая интеллигенция создавала ядро нации. Однако национальной консолидации сильно мешал барьер недоверия между православными массами и католическими лидерами.

3. Беларуское движение не имело прочной экономической базы. Торгово-промышленная элита ещё только формировалась. А среди помещиков-католиков присутствовало постоянное опасение того, что сильное беларуское движение социалистической ориентации лишит их земельных владений.

4. У беларусов не было таких островков относительной национально-культурной свободы, как у литовцев в немецкой Пруссии или украинцев в австрийской Галиции, откуда бы исходил свет национальной культуры.

Тем не менее, движение беларуского национального Возрождения крепло столь быстро, что захватывало как русифицированных, так и полонизированных беларусов. Основной круг представителей движения за возрождение беларуской национальной культуры сложился вокруг редакции газеты «Наша Нива». Одна часть лиц этого круга приняла активное участие в процессе «беларусизации» в 1920-е годы в БССР, другая часть действовала в Западной Беларуси и в эмиграции.

Первая мировая война

«Великая война» в Европе началась 1 (14) августа 1914 года. Беларуские деятели отнеслись к ней по-разному. Одни стали «оборонцами», так как надеялись, что после победы будет легче перестроить империю на федеративных принципах. Другие были «пораженцами». Они верили в то, что военное поражение России приведет к всенародному восстанию против царизма.

Германская оккупация. С первых дней войны в беларуских губерниях было введено военное положение. Вся общественно-политическая жизнь замерла. Были дозволены только патриотические манифестации, молебны и собрания. Правительство развернуло широкую пропагандистскую кампанию под флагом защиты России и самодержавия. Угар псевдопатриотизма охватил многих жителей Беларуси.

«Наша Нива» избегала громких слов о войне. Насколько это было возможно, она писала о тех бедах, что она несла. Действительно, появились беженцы. Крестьян Белостокского округа и Гродненской губернии первыми в империи погнали на строительство военных объектов.

Летом 1915 года военные действия развернулись непосредственно в беларуских землях. Августовское наступление немцев шло в направлении Ковно — Вильня — Минск. 3-го сентября оккупанты заняли древнюю столицу ВКЛ, а через две недели кайзеровская кавалерия перерезала железную дорогу Минск — Москва в районе Смолевич. Ценой больших усилий русской армии удалось остановить немцев и отбросить их в район озер Свирь и Нарочь. Но германская армия продолжала удерживать Западную Беларусь. В августе ставка российского главнокомандующего была перенесена из Баранович в Могилёв.

В октябре 1915 года русско-германский фронт стабилизировался на линии Двинск — Браслав — Поставы — Сморгонь — Барановичи — Пинск. В течение следующих двух лет и пяти месяцев (до февраля 1918 года) он оставался неизменным и делил Беларусь на две части. Здесь сосредоточились свыше 1,5 миллиона русских солдат и офицеров, около миллиона немецких. Штаб Северного фронта находился в Двинске, штаб Западного — в Минске. В июле 1916 года русская армия попыталась прорвать фронт в районе Баранович, но лишь потеряла 80 тысяч солдат.

По всей линии фронта с обеих сторон её непрерывно строились траншеи и блиндажи, проволочные заграждения и полевые укрепления, складские помещения и бараки. Германские власти были заинтересованы в сохранении в прифронтовой полосе стабильных хозяйственных структур, работавших на нужды войны. Потому они старались не мешать хозяйственной деятельности населения. Местных помещиков, торговцев и фабрикантов обложили военным налогом, но, заплатив его, они могли заниматься своим делом. Простой же народ страдал от реквизиций и принудительных работ по строительству военных объектов.

В соответствии с приказом командующею восточным фронтом фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга (июль 1915 года), всякая политическая деятельность на оккупированных территориях запрещалась. Право на существование получили только комитеты помощи жертвам войны, созданные ещё до оккупации в прифронтовой полосе российских войск. Им разрешили подавать германским военным властям просьбы и предложения от национальных групп по вопросам культуры, образования, социальной политики.

Действия оккупантов. Власти германской империи не собирались разрушать Российскую империю. Она нужна была им как неисчерпаемый источник сырья для промышленности и гигантский рынок для сбыта промышленных изделий. Задача состояла в том, чтобы экономически более тесно привязать Россию к Германии. Поэтому территориальные претензии немцев были достаточно умеренными. Они хотели отодвинуть русских от своих восточных границ, а для этого планировали создать буферное польское государство, аннексировать Литву и Курляндию.

Беларусь они считали частью России, отсталой в экономическом и культурном плане, но со своей этнической спецификой. Занятые немцами беларуские земли вошли в военно-административный округ Обер-Ост, созданный осенью 1915 года, и в военно-оперативную полосу. В Обер Ост входили Курляндия, Литва и часть Беларуси, приблизительно по линии Браслав — Лила — Зельва — Брест. Всю территорию Обер Оста немцы планировали присоединить либо к Польше, либо к Германии. Земли военно-оперативной полосы они собирались вернуть царю после подписания мирного договора.

Оккупационную администрацию возглавил генерал Эрих фон Людендорф. Он подчинялся командующему Восточным фронтом фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу, победителю русских армий в Восточной Пруссии.

Национальное движение. Для укрепления своего положения в крае оккупационные власти взяли за правило одинаково относиться ко всем нациям. Представителям всех национальностей была разрешена культурная деятельность, обучение и издание газет на родном языке. Столь широкие права беларусы получили впервые, хотя в условиях военного времени реализовать их было трудно — не хватало национальной интеллигенции и финансовых средств. Да и оккупанты больше занимались грабежом беларуских земель, чем повышением культуры местного населения. Поэтому беларуское культурное движение под оккупацией имело свою специфику.

Во-первых, оно сосредоточилось в Вильне. С 15 февраля 1916 года здесь под редакцией Вацлава Ластовского начала выходить на беларуском языке газета «Гомон» («Разговор»), существовавшая до конца 1918 года. С лета 1916 года в Вильне работал Беларуский клуб, при нем — любительский театр Франтишека Олехновича. Там же открылись беларуская библиотека, научное общество, кооперативное объединение «Раніца» («Утро»), детский приют «Золак» («Рассвет»), издавались учебники и школьная литература.

Во-вторых, организационно им руководил из Вильни Беларуский комитет помощи жертвам войны, который действовал с марта 1915 года под председательством Вацлава Ивановского, а затем Антона Луцкевича. Новый председатель сплотил вокруг себя почти всех беларуских деятелей, оставшихся на оккупированной территории.

В-третьих, беларуские деятели главное внимание обратили на расширение системы национального образования. Ещё в ноябре 1915 года в Вильне открылась первая в истории беларуская публичная школа (до того момента обучение на беларуском языке вели только частные школы). В декабре 1915 года там же открылись учительские курсы, а в январе 1919 года — беларуская гимназия.

С 15 октября 1916 до 15 ноября 1918 года в Свислочи (Гродненщина) действовала беларуская учительская семинария. За это время она подготовила 144 учителя. Если в октябре 1916 года на территории Обер Оста было всего лишь 8 беларуских школ, то к ноябрю 1918 ― 89. В оперативной зоне до ноября 1918 года появилось до 60 беларуских школ. Обшая цифра — 150.

Проекты политического самоопределения. Несмотря на то, что оккупанты ограничили полномочия беларусов делами культуры и просвещения, уже в 1915 году в Вильне возник конспиративный общенациональный орган — Беларуский Народный Комитет, который занимался не только культурными вопросами. Его членами стали братья Луцкевичи, братья Станкевичи, поэтесса Констанция Буйло, писатель Максим Горецкий.

Существовали несколько проектов обретения беларуской государственности.

Наиболее реальным в условиях оккупации считался проект возрождения Великого княжества Литовского, в котором беларуские и литовские земли соединились бы по принципу автономии, с сеймом в Вильне. Идею воссоздания ВКЛ выдвинула группа социал-демократической ориентации, во главе с братьями Луцкевичами. Эта инициатива нашла поддержку. Для осуществления поставленной цели в декабре 1915 года была создана Конфедерация Великого княжества Литовского из представителей организаций беларусов, литовцев, поляков и евреев. Тогда же Конфедерация издала на четырех языках Универсал, в котором призвала все организации присоединиться к ней. Этот документ свидетельствовал, что взгляды деятелей беларуского движения существенно изменились по сравнению с 1905 годом. Тогда члены БСГ ещё не представляли себе Беларусь вне федеративной России.

Однако реализации идеи возрождения ВКЛ препятствовали планы поляков и литовцев. Первые по-прежнему вели речь о воссоздании Речи Посполитой, с включением в нее Беларуси и Литвы. Вторые хотели создать свое национальное государство. Конфедерация не нашла поддержки и у немцев, а потому быстро распалась.

Второй проект предложила либеральная группа во главе с Ластовским. Она отвергла всякие союзы, в том числе с литовцами, выступив за полную государственную независимость и территориальную цельность Беларуси в её этнографических границах. Ластовский первым среди беларуских политических лидеров выдвинул идею полной независимости Беларуси. Однако её реализация могла осуществиться только в перспективе.

В 1916 году виленские национальные деятели представляли Беларусь (и западную, и восточную) на конференциях народов России в Стокгольме (апрель) и Лозанне (июнь). Впервые на международном уровне беларусы поставили вопрос о своей политической самостоятельности и заявили о желании освободиться от российскою господства. Но их стремления не вызвали никакого интереса ни в Европе, ни в Америке.

Немецкая оккупация значительно ослабила духовный диктат русских и поляков. Беларусы и литовцы начали делать важные шаги на пути к своему национальному самоутверждению. Прогерманская ориентация сближала соседей, тем более, что в противовес польскому национализму такому сближению способствовали немцы. Однако путь к согласию между беларускими и литовскими национальными деятелями был трудным и сложным.

Оккупанты выказывали намерение создать отдельное государство только для литовцев. Это способствовало возникновению в январе 1917 года Литовской Тарибы (совета) и дало смелость литовцам высказать претензии на беларуские земли, входившие в состав Обер Оста. Беларуский клуб принял резолюцию протеста против территориальных домоганий Тарибы и попросил у германских властей разрешения на проведение в Вильне беларуской национальной конференции для учреждения своего представительного органа по примеру литовцев, но безрезультатно.

Таким образом, в Вильне ещё до свержения царизма были выработаны три основных варианта достижения беларуской государственности вне России. Вильня стала для беларусов, как и для литовцев, центром национальных сил. Одновременно она превратилась в фактор политической конкуренции на пути борьбы за государственное самоутверждение. Литовцы опережали беларусов. К идее полной независимости они пришли ещё в 1896 году.

Положение беларусов в восточной части страны. Война вызвала существенные изменения и в жизни беларуского население с восточной стороны фронта. В демографическом плане изменения были таковы.

Во-первых, отступление русских войск в 1915 году сопровождалось массовым беженством. По примерным подсчетам, с территории Беларуси добровольно или под принуждением выехали в глубь России около двух миллионов человек (преимущественно женщины, лети, старики православного вероисповедания). Царские части использовали дешевые рабочие руки беженцев для работы на военных предприятиях и в помещичьих имениях. В различных российских городах для беженцев создавались комитеты помощи жертвам войны. Они строили жилые бараки, открывали столовые, раздавали пайки и денежную помощь. Однако слабые и больные люди голодали, многие умерли.

Во-вторых, происходила тотальная мобилизация в российскую армию. В Минской, Могилёвской, Витебской губерниях власти призвали 633,6 тысяч человек — более половины трудоспособных мужчин. Многие крестьянские семьи остались без кормильцев. Некому было работать в поле. Мобилизованных беларусов обычно отправляли на фронты вне их родины — Юго-Западный, Румынский, Кавказский.

В-третьих, беларуские прифронтовые губернии заполонили войска российской армии, российские рабочие и чиновники. То есть, место беларусов занимали русские.

Указанные демографические изменения позже в значительной мере определили судьбу беларуского народа, так как ослабили его национально-освободительное движение, усилили пророссийские настроения.

Положение беларуских крестьян существенно ухудшилось. Были введены трудовые обязанности. Так, осенью 1915 года на работы по рытью окопов, ремонту дорог и мостов было привлечено практически все трудоспособное население прифронтовых уездов Минской и Витебской губерний. Плохое питание и тяжелые условия труда приводили к эпидемическим заболеваниям. Производились бесконечные реквизиции. Деревня голодала.

Обнищание крестьян на фоне относительного благополучия помещиков, наживавшихся на военных заказах, обостряло социальную напряженность в деревне. Война лишила крестьян возможности зарабатывать и кормить свои семьи.

Серьезно ухудшилось экономическое положение горожан. За счет военнослужащих и беженцев численность городского населения увеличилась вдвое, а то и втрое. Соответственно, значительно возросла квартплата. Железные дороги едва справлялись с военными перевозками. Обеспечение товарами гражданского населения регулярно срывалось. Горожане первыми узнали, что такое голод, спекулятивные цены, бесконечные очереди. Средняя номинальная зарплата в городах восточной Беларуси была в 1915 году ниже общероссийского уровня почти в два раза. Местных жителей ежедневно хоронили десятками.

Что касается беларуского национального движения, то оно в восточной части имело две особенности.

Во-первых, деятельность беларуских патриотов протекала в намного худших условиях, чем под немецкой оккупацией. Царское правительство разрешило беларуским комитетам помощи беженцам только гуманитарную деятельность.

Культурная запрещалась, так как царские власти «в упор» не видели, чем жители беларуских губерний отличаются от жителей Тулы или Пензы. Вплоть до 1917 года на территории Беларуси, свободной от немцев, не выходила ни одна беларуская газета.

Во-вторых, и эта гуманитарная деятельность более или менее развернулась только в Минске, который стал вслед за Вильней вторым центром беларуского движения. Беженцы значительно увеличили удельный вес беларусов среди минчан.

Летом 1915 года в Минске открылось Беларуское общество по оказанию помощи пострадавшим от войны, в которое вошли 50 человек. Его возглавлял адвокат В. Чаусов. Все сотрудники общества питались в платной столовой, находившейся возле Красного костёла (костёл Св. Симона и Св. Елены) и получила название «Беларуская хатка».

Фактически, она стала клубом творческой беларуской интеллигенции, которая устраивала вечеринки для беженцев, не спрашивая разрешения городских чиновников. С лекциями, докладами, чтением своих произведений там выступали беларуские писатели и поэты — Змитрок Бядуля, Ядвигин Ш., Альберт Павлович, Язеп Фарботка, Фабиан Шантырь, Зоська Верас (Людвика Сивицкая), театральные деятели Владислав Голубок и Всеволод Фальский, архитектор Леон Дубейковский и другие. Именно в «Хатке» читал свои стихи Максим Богданович, в том числе знаменитую «Погоню».

Свержение царизма

Революционные перемены. Великая европейская война доказала полное банкротство и нежизнеспособность российской империи. Она не смогла обеспечить ни экономической, ни военной, ни политической стабильности многонационального государства. Для выхода из глубокого кризиса требовалось ликвидировать не только самодержавие, но и саму империю.

Революция, произошедшая 23–27 февраля 1917 года в Петрограде, свергла с трона последнего российского самодержца Николая II. После этого в считанные дни царская администрация (аппарат губернаторов) была отстранена от власти по всей стране. Ни одна воинская часть, ни одна политическая партия в империи не встали на защиту царя.

Телеграфные и газетные сообщения о событиях в Петрограде вызвали всеобщую радость в беларуских землях. Во всех крупных городах прошли митинги и демонстрации в поддержку Временного правительства. Функцию ликвидации в Беларуси органов царского режима взяли на себя советы солдатских и рабочих депутатов, которые создавались преимущественно по инициативе военнослужащих. Советы разоружали полицию и жандармерию, освобождали политических заключенных, создавали из числа добровольцев народную милицию. Революционные перемены происходили и в деревне. Крестьяне переизбирали волостных старшин, отказывались подчиняться земским начальникам и уездным чиновникам, избирали советы крестьянских депутатов.

Созданием новой администрации, подчинявшейся Временному правительству Российской демократической республики (РДР), занялись гражданские комитеты порядка. В их состав вошли деятели бывших земских и городских управ, а также представители вновь образованных советов. Руководство комитетами порядка постепенно перешло к губернским и уездным комиссарам, которых назначало Временное правительство РДР из числа местных чиновников. Городские и крестьянские советы заявляли, что подчиняются этим комиссарам и временному правительству[49].

Глава 2. Ликвидация униатской церкви и внедрение московского православия

(Леонид Лыч, доктор исторических наук)[50]

После заключения в 1596 году Брестской церковной унии религиозная жизнь на территории ВКЛ ещё долго сопровождалась многочисленными конфликтами между униатами, католиками и православными. Но постепенно острота конфронтации сгладилась.

Высшие иерархи польской католической церкви никогда не отказывались от стремления окатоличить и ополячить униатов. Однако все их попытки склонить униатов в свою веру провалились. За два века число униатов не только не сократилось, а наоборот выросло. И ни в одном из униатских приходов верующие не отождествляли себя с поляками.

Потому было бы ошибкой считать униатскую церковь инструментом превращения беларусов в поляков, или перехода наших предков в католицизм. Отказу беларусов от своей национальности способствовали русская православная церковь (РПЦ) и католический костёл, но не униатская церковь. Если за время существования униатской церкви какая-то часть беларусов и пропиталась духом «полонизма», всё же эта беда не идет ни в какое сравнение с тем, что произошло после упразднения Брестской унии в 1839 году. Забегая немного вперед, скажу, что тогда к католической церкви примкнуло более миллиона униатов, многие из которых с течением времени отреклись и от своей национальности!

1. Некоторые особенности униатской церкви в Беларуси

Если бы в последней четверти XVIII века не произошли три раздела Речи Посполитой, в результате которых Беларусь оказалась под властью Российской империи, позиции униатства, несмотря на попытки полонизации, укрепились бы. Вполне вероятно, что по мере роста общей культуры и этнического самосознания беларуского народа определенная часть его, исповедавшая католицизм либо православие московского образца, перешла бы в униатство, хотя бы только потому, что оно вело богослужение на беларуском языке и с учетом национальных традиций.

Униатское духовенство имело право гордиться своей ролью в духовной и культурной жизни ВКЛ. Первая в Беларуси униатская конгрегация (объединение церковных общин) была создана в 1617 году в Новогрудке. А к моменту первого раздела Речи Посполитой (1772 год) 8 униатских епархий ВКЛ имели 9337 приходов (в том числе в Полоцкой епархии — 598, в Пинской — 238).

Для сравнения: в Виленской епископии был в то время 491 католический приходский костёл и 136 филиалов, в Жемойтской епископии — 94 прихода и 66 филиалов, в Смоленской епископии — 3 костёла и 3 филиала, а всего — 793 прихода вместе с филиалами (8,5 % от числа униатских). Православная епархия к 1772 году осталась только одна — Могилевская (264 прихода).

К 1795 году соотношение верующих христианских конфессий в ВКЛ было примерно следующим: униаты — 66 %, католики — 26 %, православные — 7 %, протестанты — 1 %. А во всей массе населения около 10 % составляли иудеи и 0,5 % — мусульмане (татары).

Эти цифры убедительно свидетельствуют, что к концу XVIII века в беларуских землях именно униатская церковь являлась самой массовой и влиятельной.

За религиозной жизнью в ВКЛ пристально и ревниво следила московская церковь. Её высших иерархов крайне раздражало распространение как католичества, так и униатства. В свою очередь, враждебное отношение московской патриархии к униатской церкви вынуждало руководство последней сознательно усиливать различия между западным православием (греческого образца) и восточным (московского образца). Например, именно по таким соображениям униатские иерархи рекомендовали ставить в церквях скамьи для прихожан, использовать в службе органную музыку. Крестились униаты не тремя пальцами, как православные московского толка, а двумя — как принято у греков (и у русских старообрядцев).

Собор униатской церкви в Замостье (1720 г.) ввел в её культ католический символ веры (взамен православного), сделал обязательным упоминание Папы Римского во время богослужения, отменил день памяти св. Григория Паламы (как чисто православный), принял латинский праздник Божьего тела, узаконил святость униатского архиепископа Иосафата Кунцевича, принявшего мученическую смерть в 1623 году от рук православных фанатиков. Кроме того, одежда униатских священников приобрела некоторые латинские черты, ещё раньше им рекомендовали брить бороды. Однако все эти изменения не влияли на повседневную культовую практику в церквях и не волновали крестьян, составлявших подавляющее большинство верующих.

Для них самым важным отличием униатской церкви как от католической, так и от православной, являлось использование ею беларуского языка. К этому униатское духовенство пришло не сразу. Довольно долгое время в храмах западного православия слышатся церковнославянский (староболгарский) язык. Однако его позиции из года в год слабели. С одной стороны, он невольно сближал униатский клир с московским. С другой — этот язык плохо понимали рядовые верующие.

По мнению ученых, даже во времена Франтишека Скорины (ок. 1490 — ок. 1551), литвины (беларусы) с трудом воспринимали церковнославянский язык. Именно это обстоятельство побудило нашего первопечатника и его последователей перевести тексты Библии на живой язык народа.

Кстати говоря, столь выдающийся деятель западного православия как Лаврентий Зизаний (ок. 1560–1634) тоже не видел иного пути популяризации христианской идеологии, кроме перевода церковной литературы на язык, понятный массам. В 1596 году он издал в Вильне книгу «Лeкcic», в которой дал перевод на беларуский язык более тысячи церковнославянских слов. Необходимость разъяснения непонятного церковнославянского языка ощущали буквально все просветители и реформаторы, так как сфера его употребления ограничивалась исключительно духовенством.

С целью усиления своих отличий от православия московского образца и от римско-католической церкви, униатство вполне логично пришло к идее замены церковнославянского и латинского языков в богослужении на местный (старобеларуский) язык. Он был не только родным для абсолютного большинства населения, но и государственным на всей территории ВКЛ. Кроме того, он являлся хорошо развитым литературным языком (на нем были написаны Статуты ВКЛ), с богатой лексикой, вполне достаточной для адекватного перевода книг Священного Писания и литургических текстов. Униатская церковь использовала беларуский язык также и в официальной переписке с властями.

Если бы не постоянное негативное влияние факторов внешней политики, униатство неизбежно стало бы национальной религией беларуского народа. К сожалению, история сложилась иначе. Поэтому все достижения униатства в указанном направлении надо целиком отнести к стремлению его духовенства и рядовых верующих иметь такую церковь, которая бы служила на понятном народу языке, ценила и уважала местные традиции.

Правда, после перехода всех ветвей и уровней власти ВКЛ с 1696 года на польский язык, униатскому духовенству иногда приходилось отступать от своих принципов. Объяснение этому факту дал наш знаменитый языковед, академик Ефим Карский:

«Беларуская интеллигенция к этому времени (конец XVII века — Л. Л.) окончательно полонизировалась: униатское духовенство двигалось по тому же пути, употребляя нередко даже в полемических произведениях, написанных в защиту православия и беларуской народности польский язык, как более понятный и распространенный среди читателей».

Было бы несправедливо осуждать униатское духовенство за это. Тем более, что и после запрета властей Речи Посполитой на употребление беларуского языка в служебном делопроизводстве, оно не отказалось от употребления его в своих храмах. Вот что писал об этом классик беларуской литературы Максим Горецкий:

«В другом (повседневном — А. Т.) обиходе наш старый книжный язык существовал и далее, вплоть до конца XVIІІ-го века. Прежде всего в униатстве. Почти всё наше низшее сельское духовенство к концу XVIII-го века было униатским, не было такого села, где не имелось бы униатской церкви… Униатские же духовные лица, хотя и сильно попали под влияние польского языка, твердо держались языка своей паствы, проповеди говорили и науку в школах преподавали по-беларуски. От церковнославянщины униаты отдалились настолько, что уже ко времени собора в Замостье (1720 г.) разве что один из ста священников понимал по церковнославянски, и униатским мтрополитом Львом Кишкою был издан нужный словарь (1722 г). Вот же униатские религиозные писатели, кроме латинского и польского языка, пользовались в своих произведениях и своим родным языком»[51].

Итак, после официального запрета на употребление беларуского языка в делопроизводстве, его социальные функции сократились до крайности. И только униатское духовенство сохранило верность ему. А поскольку униатство исповедовало большинство беларуских крестьян, нетрудно понять, сколь огромную роль играло оно в деле сохранения и укрепления этнического самосознания беларусов.

Например, только в период 1771–92 годов, не считая всей предыдущей эпохи, униатское духовенство издало на беларуском языке (латиницей) ряд популярных в народе религиозных сборников и песнопений, в том числе «Молитвенник», «Радуйся Божий народ», «Новая радость стада», «Царю Христу молюсь», «Люди говорят». Проповеди на беларуском языке ещё долго звучали в униатских храмах и после присоединения всего нашего края к Российской империи.

Ксёндз Адам Станкевич, принявший мученическую смерть от сталинистов в 1949 году, был знатоком истории религиозно-церковной жизни Беларуси. Вот что он написал в 20-е годы:

«Она (уния) превратилась в Беларуси в народную веру, дополненную беларуским богослужением в церкви, беларускими песнями, проповедями и т. д.»[52]

Народ уважал эту церковь ещё и за то, что она была дешевой в прямом смысле этого слова. Тем самым она сильно отличалась от католического костёла, который, с одной стороны, постоянно требовал пожертвований от верующих, а с другой — использовал любой повод, чтобы поразить их своей роскошью. Так, историк католицизма Я. Мараш упоминает случай, когда во время похорон в Минске предводителя шляхты Игнатия Завиши возле катафалка горели четыре тысячи свечей и десять тысяч оливковых лампад!

Противники униатства иногда заявляют, что кроме уважения к беларускому языку, оно не дало больше ничего духовной культуре нашего народа. Подразумеваются произведения музыки, живописи, скульптуры, декоративного искусства, в большом количестве созданные по заказам католической и православной церквей. Бесспорно, возможности последних для стимулирования творческой деятельности мастеров искусств были несравненно лучше, чем у бедной униатской церкви, поскольку они располагали крупными финансовыми средствами, их поддерживало государство.

Но все художественные произведения, предназначавшиеся православным и католическим храмам, не могут сравниться с тем, что сделала униатская церковь для сохранения беларуского языка, без которого не было бы самобытного беларуского этноса.

2. Наступление властей на униатство в 1772–1825 гг.

Тяжкие времена для униатства началась после присоединения Беларуси (ВКЛ) к России в результате трех разделов Речи Посполитой. Теперь у греко-римской церкви помимо соперника — польского католического костёла — появился опаснейший враг — русская православная церковь (РПЦ), являвшаяся составной частью государственного аппарата России. Если костёл желал, чтобы униаты отказались от всех обрядов греческого образца, то РПЦ ненавидела униатов за принятие ими некоторых католических догматов и элементов культа. Она с великой радостью приветствовала захват беларуских земель. Высшие иерархи РПЦ не сомневались в том, что пришло время покончить с унией на этой территории.

Однако традиционную церковь народа нельзя было просто запретить. Это вызвало бы сопротивление с непредсказуемыми последствиями. Поэтому Екатерина II, развратная, но умная и образованная немка, сидевшая на русском троне, действовала более хитро.

После первого раздела Речи Посполитой униаты восточных земель ВКЛ входили в состав Полоцкой архиепископии и подчинялись Лифляндской, Эстляндской и Финляндской юстиц-коллегиям. Отношения униатской церкви (как и католической) со светскими властями определял «Регламент», пожалованный императрицей 12 февраля 1769 года католической общине Петербурга. Этот документ, в частности, допускал связи с Римом только по вопросам веры.

В указе царицы от 28 мая 1772 года относительно порядка управления присоединенными «польскими землями» (так они названы в этом документе) было сказано о недопущении «запрета либо неудовольствия их разных вер».

22 апреля 1794 года Екатерина II издала указ с дипломатичным названием «О устранении всяких преград к возвращению униатов к православной греческой церкви». Жизнь показала, что преграду можно было легко найти в чем угодно. Виновникам «преград» грозило суровое наказание, ибо даже самую незначительную из них власти квалифицировали как уголовное преступление.

Уже первые годы жизни униатской церкви в новых условиях показали, что заверения Екатерины II о том, что она якобы будет заботиться, чтобы «все народы в России пребывающие славили Бога Всемогущего разными языки по закону и исповеданию праотцев своих» — только слова. Царские чиновники, при активной поддержке православного духовенства, осуществляли мощное давление на униатов. В 1780–83 и 1794–95 гг., под давлением властей к РПЦ было «присоединено» свыше 600 тысяч беларуских униатов. Указом Екатерины II от 19 октября 1795 года были упразднены все униатские епархии, кроме Полоцкой.

Сведения, содержащиеся в документах конца XVІII — первых двух десятилетий XIX века, позволяют отвергнуть заявления некоторых русских дореволюционных историков о том, что массовый переход униатов в православие осуществлялся добровольно. Как правило, перемене вероисповедания всегда предшествовала серьезная, хорошо продуманная идеологическая обработка униатов. Вот что писал в этой связи российский исследователь истории религии Н. М. Никольский (1877–1959):

«Среди крестьян был пущен слух, что за принятие православия их отберут от панов и передадут в казну, — а положение государственных крестьян было легче, чем помещичьих. Панов предупреждали официально, что всякое противодействие с их стороны будет квалифицироваться как уголовное преступление и повлечёт за собой отдачу под суд и секвестр поместий. Светским властям — генерал-губернатору, губернаторам и земской полиции — было предписано (указом Екатерины ІІ от 22 апреля 1794 года) оказывать духовным властям «всякую помощь и защиту»…

Губернаторы действовали просто. Они «убедительно советовали» униатскому духовенству переходить вместе с прихожанами в православие, а несогласных попов арестовывали и высылали. В одних местностях униатские попы дипломатично соглашались и затем занимали позицию ожидания, а в других местах, как, например, в некоторых приходах Могилевской и Полоцкой губерний, вместе с помещиками организовывали крестьянские бунты, что вынудило начальство призадуматься».

Рьяным сторонником принудительного обращения униатов в православие выступал Могилевский православный архиепископ Георгий Конисский. Он приехал в Могилев из Киева ещё в 1755 году, за семь лет до первого раздела Речи Посполитой. От Могилевской епархии Конисский прибыл в 1762 году в Москву на коронацию Екатерины II в Успенском соборе и подал ей петицию, содержавшую, по мнению поэта А. С. Пушкина, «сетования народа, издревле нам родного, но отчужденного от России жребием войны»[53]. Как видим, архиепископ не страдал скромностью. Не имел он морального права говорить от имени народа, к которому этнически не принадлежал, говорить от имени земли, где поселился совсем недавно.

А к чему он призывал императрицу? К тому, чтобы она завершила объединение «православных братьев» силой оружия! Где же тут христианское миролюбие? Только ненависть. Что ж, царица услышала его. Именно Конисскому императрица Екатерина поручила осуществить ликвидацию униатской церкви путем «присоединения» её к Русской православной церкви. Но тогда из этого мало что вышло. Народ и шляхта всячески сопротивлялись.


Справка: Г. Конисский (1717–1795) родился в Нежине, учился, а затем преподавал в Киево-Могилянской академии, где читал курсы богословия и философии. В 1751–55 был её ректором. В 1744 принял монашество. С 1755 — православный епископ, затем архиепископ Могилевский. Всеми силами и средствами боролся против католиков и униатов. Проповедовал необходимость установления «единой веры православной» среди россов, белороссов и малороссов. Долгое время ошибочно считался автором анонимной «Истории руссов» (1846 г.).


В своих публичных выступлениях и в исторических работах Конисский намеренно преувеличивал роль административных факторов в распространении униатства, зато — вопреки фактам — категорически не желал видеть применения именно таких мер к униатам Могилевщины и Витебщины. Его меньше всего волновало то, что смена вероисповедания происходила путем обмана, запугивания и насилия со стороны православного клира и местной администрации.

Например, когда российские власти задумали превратить в православных униатов деревни Нача (Борисовский округ), сюда 23 июня 1795 года прислали пристава Ивана Тисова, двух православных попов и взвод солдат во главе с унтер-офицером. Под охраной солдат попы переписали всех крестьян и объявили, что отныне они — православные. Крестьяне угрюмо молчали, но попов это не смутило. Они явно разделяли утверждение, согласно которому молчание — знак согласия! Однако униатский священник Александр Самович не испугался. После запрета собираться в церкви он служил службы в гумне одного из соседних с Начей застенков (небольшого шляхетского имения — Ред.). Вскоре сюда стали приходить все его бывшие прихожане. А к попам в церковь они не ходили.

Дело дошло до Минского губернского суда, представителям которого крестьяне заявили, что их насильно записали в православные. К моменту судебного рассмотрения дела в семьях этих крестьян имелись уже 29 новорожденных детей, не прошедших обряда крещения в православной церкви, и 9 человек взрослых, похороненных без православного отпевания. Суд не смог добиться от крестьян согласия обратиться в православие. Тогда он постановил арестовать крестьян и священника А. Самовича. Над детьми, крещеными по униатскому обряду, попы насильно совершили обряд православного крещения.

Правда, вскоре по указанию Минского губернского управления арестованных освободили, чему способствовала смена «царственной персоны» — смерть Екатерины II (6 ноября 1796 г.) и воцарение Павла I.

Но этим дело не кончилось. Крестьяне Начи попытались обратиться к самому императору, когда при посещении Беларуси он вместе с сыновьями Александром и Константином 8 мая 1797 года остановился на ночлег в их деревне. Однако царь расценил сам факт подачи коллективного заявления как опасное преступление и отдал приказ арестовать трех крестьян, а в Начу послать роту гренадер «для прекращения беспокойств, происходящих от прежде бывших униатов противу благочестивой церкви, после того как они раньше присоединились было к оной». Каждому из трех арестованных крестьян дали по 50 ударов бичом и вырезали ноздри. Только после этого жители Начи «согласились вернуться» в православную церковь, что дало основание Минскому губернскому суду освободить от ответственности униатского священника Александра Самовича. И это называется добровольным переходом?!

Следует упомянуть и тот факт, что после каждого очередного раздела Речи Посполитой представители российских властей силой отбирали лучшие униатские храмы и передавали их РПЦ. Например, так они поступили в 1794 году с храмом Воскрешения Христова в Минске. Его переоборудовали и назвали Екатерининским православным собором. В городах Беларуси и Украины были отобраны десятки таких храмов.


Не улучшилось положение униатской церкви и после того, как императоры Павел I и Александр I, опасаясь распространения в Российской империи идей французской буржуазной революции, сознательно пошли на сближение с католицизмом. По распоряжению царя Павла Петровича в конце декабря 1800 года униатскую церковь поставили в прямую зависимость от католической. Речь идет об учреждении в Петербурге специальной Коллегии по делам римско-католической церкви. Ведать делами унии в нем поручили соответствующему департаменту.

В таких условиях униатскому духовенству стало труднее оберегать своих прихожан от влияния католицизма, чем во времена Речи Посполитой, власти которой не столь активно, как правительство России, вмешивались в религиозную жизнь. Теперь польский костёл и его ударная сила — иезуиты — с небывалым напором занялись конфессиональной переориентацией униатов. Правда, последние столь же упорно сопротивлялись. Поэтому мы не можем согласиться с дореволюционным историком Василием Ратчем, заявившим следующее:

«Уловки ксендзов, зависимость более низкого униатского духовенства от помещиков и высшего, неясность (действий) заново учрежденных русских властей парализовали порывы населения (к переходу в православие. —Л. Л.) и дали возможность унии, этому безобразному ребенку веронетерпимости костёла, просуществовать ещё 45 лет».

Не в этом заключалась главная причина. Уния продолжала жить и после разделов Речи Посполитой лишь потому, что верность своей церкви сохранил простой беларуский народ.

Кстати, если согласиться с тезисом о массовом «добровольном» переходе униатов в православие, тогда невозможно объяснить, почему император Павел I признал противозаконным факт перевода униатов в православие и разрешил им отойти от последнего. Правда, на этом пути возникли достаточно серьезные преграды: православное духовенство вовсе не стремилось исполнить волю императора. Среди его иерархов преобладали сторонники самых жестких методов обхождения с греко-католиками. Такими примерами богатая история Беларуси. В частности, много примеров грубого насильственного обращения униатов в православие содержалось в петиции шляхты Минской губернии, поданной Павлу I в марте 1797 года.

На основе анализа многочисленных фактов, зафиксированных в документах, объективно настроенные историки, в том числе российские, неоднократно убеждались, что присоединение униатов к православной церкви никогда не являлось добровольным актом в точном смысле слова. В лучшем случае оно происходило «в надежде на улучшение быта» (снижение налогов, сокращение барщины, и т. п.), вызванной провокационными слухами, специально распускавшимися агентами властей. В худшем случае — под прямым принуждением.

Вскоре, обманутое в своих надеждах, движение «перехода» полностью остановилось. Более того, участились случаи возвращения обратно в униатство, что обеспокоило императора. Весной 1799 года он приказал минскому губернатору Корнееву разобраться в причинах. Последний в рапорте от 9 июня того же года сообщил следующее:

«При первом призыве «к переходу» крестьяне, которые присоединились, рассчитывали что и все их единоверцы сделают то же самое, и надеялись на сокращение всяких налогов и работ, что неосторожно (!) предложено им было теми, кто обращал».

«Борцы за возвращение», записывая «присоединенных», самовольно включали в списки много таких людей, кто ни о чем подобном не помышлял. Результатом стало то, что в некоторых «присоединенных» приходах крестьяне вообще перестали ходить в церковь, отказались выполнять церковные таинства (крещение, венчание, исповедь, отпевание и другие) по православному обряду, возвращались в унию либо принимали католицизм. Православные священники в этих новых приходах, не имея доходов, «унижали народ, заставляя их против воли ходить в церковь, и принося жалобы без основания в разврате на униатских в соседстве попов, в итоге чего множество заведено следствий и народ, большей частью безвинно, понес наказания».

Говоря о «крутом и плохом обороте» в деле присоединения, Корнеев обвинил вновь прибывших православных священников в грубом обхождении с людьми, в заботах их только о внешней стороне религии (совершение обрядов), в пренебрежении проповедями, к чему привык народ. Всё это, по мнению губернатора, сделало их «омерзительными народу»… Согласно его замечанию, «католические и униатские попы пользовались большим уважением, заслуженным ими своей жизнью и деятельностью».

С 26 января 1798 года (при Павле І) униаты были подчинены Департаменту римско-католических дел, выделенному как самостоятельный орган из юстиц-коллегии. А с 1801 года — созданной вместо него Римско-католической духовной коллегии, в состав которой представители униатского духовенства вообще не входили.


Униаты, оказавшиеся «под огнем с двух сторон» (между католической и православной церквями) пускались на разные уловки. Например, чтобы скрыть от глаз российских духовных и светских чиновников факт использования ими беларуского языка, нужную для церковной службы литературу униатские типографии печатали не кириллицей, а латиницей. Иногда униатское духовенство обращалось с жалобами «на самый верх», используя ради достижения своих целей более терпимое отношение Павла I, и особенно Александра I, к вопросам религиозной жизни — по сравнению с царицей Екатериной II. Большим успехом униатских иерархов стало открытие в 1806 году греко-униатской семинарии в Полоцке, работавшей свыше 30 лет.

Указом Павла I от 28 апреля 1798 года были созданы две новые униатские епархии — Брестская и Луцкая. В 1804 году И. Лисовский, архиепископ Полоцкий, добился, чтобы в Римско-католическую коллегию вошли по одному епископу и одному заседателю от каждой из трех епархий. 16 июля 1805 года коллегия была разделена на два департамента: по делам католической и униатской церквей. В 1809 году была создана ещё и Виленская епархия.

Униатская церковь смогла бы добиться многих уступок от властей империи, если бы действовала совместно с костёлом. Но, к сожалению, отношения между ними оставляли желать лучшего. И вообще политика России в «новоприобретенных землях» по отношению к католической церкви долгое время (до 1831 года) оставалась благоприятной, тогда как к униатству она была негативной с самого начала.

Одновременное воздействие на униатскую церковь со стороны русского православия и польского католицизма мешало её клиру вырабатывать единую линию действий при решении принципиально важных проблем. Например, по-разному восприняло униатское духовенство восстание 1830–31 годов. Часть священников, особенно из тех, что попали под влияние костёла, желала поражения царской России за её посягательства на греко-католицизм, другая часть, наоборот, все надежды на спасение своей церкви от ополячивания и окатоличивания связывала с разгромом поляков.

Тем не менее, при всех шатаниях униатских священников и монахов то в сторону православия, то в сторону католицизма, их церковь никогда не изменяла интересам беларуского народа, бережно хранила его язык и традиции. Например, Полоцкий униатский архиепископ Якуб Адам Акело-Мартусевич в 1824 году издал приказ «учить в церквях народ беларуский на его родном языке». Даже в 1837 году, за два года до своего упразднения, униатская церковь ещё смогла издать катехизис на беларуском языке[54].


В совсем иной ситуации, нежели в России, оказались униаты Белостокского округа, который в 1795–1807 гг. входил в составе Пруссии. В этом округе насчитывалось несколько десятков тысяч униатов. У них было 70 церквей, три монастыря (в Супрасле, Дрогичине, Кузнице) и две школы (в Малой Берестовице и в Клешелях).

Прусские власти с разрешения Папы Римского учредили в 1796 году самостоятельную Супрасльскую униатскую епархию, со своим капитулом и духовной семинарией. Немногочисленное духовенство этой епархии отличалось исключительной сплоченностью, упорством в борьбе за свои права и вполне самостоятельными взглядами на унию. Все эти качества развились у них в процессе противостояния польскому католическому костёлу, влияние которого в этой самой западной части Беларуси ощущалось наиболее сильно.

Далеко не случайно именно на территории Супрасльской униатской епархии, в семьях униатских священников родились и выросли люди, которые, став профессорами Виленского университета, вошли в нашу историю как первые разработчики беларуской национальной идеи. Это Михаил Бобровский и Платон Сосновский — оба из-под Клещель; правовед Игнат Данилович (1787–1843), этнограф Юзеф Ярошевич (1793–1860) — оба из Вельска Подляшского; историк Игнат Анацевич (1780–1845) — из Малой Берестовицы.

Кстати говоря, из семей униатских священников вышли и такие выдающиеся деятели беларуской культуры, как историк и этнограф Адам Киркор (1819–1896), физиолог Михаил Гамалицкий (1791–после 1857), художник Ян Хруцкий (1810–1885), писатель Ян Борщевский, ученый-востоковед Иосиф Гошкевич (1814–1875).

Вполне правомерно наш выдающийся историк Николай Упашик (1906–1986) заявил:

«Сколь много выдвинуло научных деятелей деревенское униатское духовенство, столь бедным осталось православное, хотя условия для него были несоизмеримо благоприятнее».

Деятель беларуской культуры XX века А. Цвикевич писал:

«Интеллигентные униатские семьи являлись носителями плен беларуской самобытности. На почве унии как особой «мужицкой веры» беларуская интеллигенция первой половины XIX века стремилась построить будущее Беларуси, — то ли вместе с Польшей, то ли отдельно от нее. Унию местные работники собственно и рассматривали как мост на Запад — мост, который одновременно разъединял их с восточным московско-православным миром»[55].

Навязчивое стремление российской правящей верхушки духовно подчинить беларусов в определенной степени напоминало религиозную войну. Но, насильно превратив значительную часть униатских церквей и приходов в православные, духовные и светские власти Российской империи всё же не создали надежной опоры для себя в беларуских землях. Облачившиеся в рясы православных попов, бывшие униатские священники в душе по-прежнему остались сторонниками прежней веры.

Их настроения наглядно проявились в 1812 году, когда многие новые служители православной церкви (то есть, недавние униаты) радостно приветствовали наполеоновские войска. Им было известно, что во Франции утвердилось терпимое отношение ко всем религиозным конфессиям. Следовательно, надеялись они, ни что теперь не будет угрожать опальной в России униатской церкви.

3. Как уничтожили униатскую церковь

После изгнания Наполеона такое поведение униатов побудило российскую верхушку пересмотреть и ужесточить политику в отношении униатства. Их надежды на то, что униаты сами стихийно потянутся к «истинной православной вере», не сбылись. Причиной всех конкретных актов «воссоединения» служили либо лживые обещания, либо откровенное насилие. Поняв, что реальные возможности для добровольного «возвращения» греко-католической церкви в лоно московского православия отсутствуют, Синод и император решили выдвинуть на первый план административные меры.

Император Николай I взял курс на «укрепление русской народности и православной веры» в западных губерниях. Увы, нашлись униатские священники высшего ранга, которые за соответствующее вознаграждение согласились служить РПЦ и российскому императору. Первое место среди этих предателей принадлежит епископу Семашко. Взгляды Семашко на веру своих отцов и дедов изменились после того, как он в 1822 году устроился на работу в униатский департамент римско-католической коллегии.


Справка: Семашко Иосиф, родился в селе Павловка Липецкого повета Киевской губернии, в семье униатского священника. В 1820 году окончил семинарию при Виленском университете со степенью магистр богословия. В том же году занял должность проповедника и профессора богословия в Луцкой семинарии, с посвящением в сан иподиакона, а затем диакона. С 1821 года — священник и заседатель Луцкой консистории. В 1822 году получил сан протоирея, стал членом 2-го (униатского) департамента римско-католической коллегии в Петербурге. С 1823 года каноник, с 1825 прелат-схоласт Луцкого униатского кафедральною капитула, находившегося в Петербурге.

В 1827 году подал императору записку о положении униатской церкви в Российской империи и средствах присоединения её к РПЦ. Николай І одобрил записку, она стала программой для дальнейших действий. С 1829 года — викарный Мстиславский епископ в Полоцкой униатской архиепархии, председатель её консистории. Одновременно сохранил членство, а затем председательство в Греко-римской коллегии, созданной в 1828 г. С 1833 года — епископ Литовский.

Был организатором и активным участником Полоцкого униатского собора в 1839 году. С 1840 года православный архиепископ Литовский и Виленский (с 1852 — митрополит). В 1844 году поселился в Жировичах, на следующий год — в Вильне. С апреля 1847 года — член Святейшего Синода. (А. Т.)


В качестве главного аргумента в пользу слияния её с РПЦ Семашко объявил угрозу со стороны польского костёла. В своих докладных записках он не жалел красок, чтобы убедить Синод и высшие власти Российской империи в том, что над униатской церковью сгущаются тучи католицизма, а потому её паству и служителей надо спасать от полной полонизации.

5 ноября 1827 года он подал царю Николаю І записку «О состоянии униатской церкви в России и о способах возвращения униатов в лоно православной церкви». В ней Семашко писал:

«Униатское духовенство, во времена Польши несколько римскому (католическому — Л. Л.) вражеское, теперь взаимностью пользы почти с ним соединилось… (Оно стало) «скорей более низким разрядом римского, чем самобытным сословием… Оно ввело взамен древних греческих обрядов — большую часть римских, взамен выразительного для народа богослужения — тихо читанные мши (мессы)…

Остался единственною почти определяющею чертою славянский язык, в богослужении употребляемый — но и тот поставленными из римлян священниками, а даже природными униатами ежедневно искажается и неохотно используется — в нравоучения народа по большей части употребляется польский язык, для него непонятный; а даже слышал, что по многим местам учат его самым важным молитвам на этом языке…

Довольно одного благоприятного случая, и полтора миллиона русских по крови и языку своему (т. е. беларусов — Л. Л.) отчуждены будут от старших своих братьев».

Кого Семашко понимал под «старшими братьями», понятно без объяснений.

Он намеренно преувеличивал степень полонизации униатской церкви (особенно в заявлениях о том, что в проповедях польский язык преобладает над беларуским), желая ускорить административные меры по соединению её с РПЦ. Беларуский язык, православные обряды и народные обычаи теперь занимали уже не то место в униатской церкви, как это было до присоединения ВКЛ к России. Но Семашко, вместо того, чтобы расширять и укреплять национальные (беларуские) элементы в униатском богослужении, был озабочен совсем другим — как бы поскорее сделать её частью московского православия. Он полагал, что это не так уж и сложно:

«Следует их только отдалить несколько от римлян… следует дать при помощи воспитания надлежащее направление общественному мнению духовенства, которое занимает 1500 униатских приходов… и народ легко пойдёт путями, которые указываются своими пастырями. Пусть поспешит благожелательное начальство препровождением к действию… основанием училищ для униатского духовенства».

В декабре 1827 года министр народного просвещения, главный управляющий Департамента иностранных вероисповеданий адмирал А. С. Шишков подписал разработанный его подчиненными и Семашко проект ликвидации униатской церкви. Для этого надо было прежде всего оторвать униатскую церковь от католической.

Уже 22 апреля 1828 года (по прямому приказу царя Николая) униатский департамент был выведен из состава Римско-католической коллегии и преобразован в самостоятельную Греко-униатскую коллегию. Вместо прежних четырех униатских епархий (Брестской, Виленской, Полоцкой, Луцкой) учредили две — Белорусскую (с центром в Полоцке) и Литовскую (с центром в городке Жировичи Слонимского повета, а позже в Вильне).

Особое внимание Семашко к созданию для униатов духовных училищ русского образца было обусловлено точным расчетом. Он прекрасно понимал значение русского языка и русских православных традиций в реализации задуманного им плана:

«Ничто более не сближает людей между собой, как использование в обшей жизни одного языка, а потому и надо ввести во всех духовных училищах преподавание наук взамен польского на русском языке — сразу или постепенно».

Вот в чем заключалась причина той энергии и настойчивости, с которыми Семашко внедрял русский язык в униатские церкви и учебные заведения. Кстати говоря, сам он плохо владел русским языком. Духовное образование Семашко получил на польском языке, долгое время пользовался им не только при исполнении церковных служб, но и в бытовых отношениях с близкими людьми. Но такова психология всех предателей и ренегатов — кусать руки, обласкавшие их.

Семашко использовал для достижения поставленных им целей абсолютно всё, в том числе откровенные вымыслы. Например, в записке от 26 июля 1832 года, посвященной положению униатской церкви после восстания 1830 года, он, вопреки исторической правде, утверждал:

«Уния никогда не имела собственной самостоятельности — это была только мера для перерождения русских православных в римлян-поляков; и униаты в двухвековой борьбе этих мощнейших противников принуждены были всегда подчиняться более сильному».

Разумеется, такую цель польский костёл ставил перед собой, но униаты сопротивлялись ему весьма упорно и вполне успешно. Они никогда не отождествляли себя с поляками, даже если использовали польский язык, а называли себя «ліцьвінамі» («литвинами»). Напротив, та часть православных, что перешла в католическую веру, стала называть себя «поляками». Униатство же позволяло беларусам и украинцам сохранять свою этническую самостоятельность. Если бы это было не так, разве написал бы министр внутренних дел России Блудов следующие слова в письме к Семашко:

«Государь император, в отеческой заботе о счастье всех верных его подданных, обращая пристальное внимание и на особенное положение униатов, что находятся в империи… всегда высказывал твердую свою волю, чтобы эта народность их, которая не изменилась в течение столь долгого времени (выделено мной — Л. Л.), была во всех отношениях охраняемой»…

Как видим, тот факт, что униаты за 200 с лишним лет не стали поляками, признал даже царь!

По инициативе Семашко, в 1832 году Греко-римская коллегия приняла решение об изъятии старых униатских служебников, с заменой их русскими православными, а также иной церковной литературы. Униатские священники пытались спасать эти книги, напечатанные на беларуском языке. Например, 2 апреля 1834 года в Новогрудке 56 священников подали протест самому Иосифу Семашко. Однако они добились лишь того, что всех их наказали годом заключения в монастырской тюрьме.

Правительство России использовало в целях борьбы с униатством участие некоторых униатских священников и монахов в восстании 1830–31 годов. Как только выяснилось, что в ряде мест греко-католическое духовенство выступало на стороне повстанцев, тут же последовало решение о закрытии двух третей их монастырей. После этого более чем 200 монахов ордена базилианцев перешли в католичество. Кроме того, была закрыта Жировичская униатская семинария, преподаватели которой посмели заявить о своей симпатии к идее возрождения автономного беларуского государства.

Закрытие монастырей и Жировичской семинарии, уничтожение старых книг, внедрение русского языка — всё это сильно ослабило униатскую церковь, но она, к удивлению её врагов, всё ещё жила. Так, в 1833 году в Гродненской губернии насчитывалось 472 тысячи униатов, в Минской — 376 тысяч, в Витебской — 273 тысячи, в Могилевской — 228 тысяч. Итого 1 млн. 349 тысяч, не считая униатов Виленской губернии.

Для подавления униатской церкви сил одной только Могилёвской православной епархии на всю Беларусь не хватало, поэтому в 1832 году РПЦ создала ещё одну с центром в Полоцке. Епископ новой Полоцкой епархии Изумруд Крыжановский вместе со здешним губернатором начал силой загонять униатов в православие. Это вызвало большое возмущение верующих. На дворянских выборах в Витебске 172 шляхтича подписали Акт протеста. Царь «успокоил» их угрозой конфискации имущества. Но от метода насильного перевода целых парафий в православие пришлось отказаться. Крыжановского перевели в другое место.

Самым главным пунктом в плане Семашко являлось склонение на сторону РПЦ униатского приходского и высшего духовенства. Именно ради достижения этой цели руководство Греко-католической коллегии назначило его в 1833 году главой Литовской епархии (с центром в Вильне). Вместе с Изумрудом Крыжановским он начал объезжать епархию. Эти деятели предлагали униатским священникам поставить свою подпись на тексте документа о согласии присоединиться к православию. Тем, кто шел им навстречу, тут же выдавали безвозмездную денежную ссуду, жаловали новую церковную одежду и золотые нагрудные кресты, а иных переводили на более выгодные должности (например, в городские церкви и соборы).

И всё же вопрос «воссоединения» униатов с РПЦ оставался нерешённым. Главной причиной многочисленных проблем, возникавших на этом пути, являлась преданность рядовых верующих своей религии. Утратив надежду радикально изменить их настроения в обозримом будущем путем идеологической обработки масс, высшие круги светской и духовной власти решили ликвидировать униатство чисто административными мерами.


Царское правительство решило, что лучшим способом подготовки к ликвидации униатской церкви будет широкое употребление в её повседневной практике ортодоксальной обрядности РПЦ. В феврале 1834 года совещание униатских епископов, «с подачи» Семашко, обязало приходских священников использовать для церковных служб православные молитвенники. А с 1835 года началось введение «чисто православных» обрядов. В 1836 году в униатских церквях демонтировали органы и установили иконостасы, после чего они уже почти не отличались от православных. Было также приказано вести метрические книги униатов на русском языке. Все эти изменения сопровождались насилием. Крестьяне протестовали.

Всё же число сторонников объединения с РПЦ среди священников постепенно увеличивалось. Под влиянием правительственной агитации они искренне верили в то, что «русское православное правительство» будет больше заботиться о них тогда, когда они сами станут православными.

В 1837 году царь Николай I своим указом подчинил Греко-униатскую коллегию департаменту иностранных вероисповеданий Святейшего Синода.

В 1831–37 гг. один за другим умерли пять униатских епископов (А. Головня, И. Жарский, И. Матусевич, К. Сератинский, Л. Яворовский) — противники слияния с РПЦ. А в начале февраля 1838 года умер глава униатов, митрополит Иосафат Булгак, более всех других сопротивлявшийся «воссоединению» (ходили упорные слухи о том, что его отравили).

После этого у Семашко освободились руки. Он потребовал от всех священников дать подписку о согласии на объединение с РПЦ. Правда, такую подписку дали только 186 человек. Большинство воздержалось, а самые смелые пытались бороться. Но отдельные протесты ничего не могли изменить. Секретный комитет по униатским делам, созданный в Петербурге в 1835 году, уже готовил полное уничтожение униатской церкви.

В него вошли 10 человек: от РПЦ — митрополит Московский Филарет, митрополит Новгородский Серафим, архиепископ Тверской Григорий; от правительства — министр внутренних дел Блудов, обер-прокурор синода Нечаев, статс-секретарь Танеев, действительный тайный советник Голицын, генерал граф Толстой; от униатской церкви — епископ Иосиф Семашко и митрополит Иосафат Булгак. Уже по составу комитета можно судить о том, сколь большое значение придавали власти проблеме ликвидации униатства. Из всех его членов только И. Булгак являлся противником этого плана, но после его смерти, наступившей 25 февраля 1838 года, исчезло и это последнее препятствие.

Из секретного письма министра внутренних дел Блудова от 29 мая 1835 года, направленного Семашко, ясно следует, что главной функцией данного комитета являлась вовсе не «защита» униатов от польско-римского влияния, а полная интеграция их в православие.


Разумеется, польское католическое духовенство, помещики и чиновники католического вероисповедания в Беларуси и Украине видели, к чему ведут дело правительство и Синод. Опасаясь полной утраты своего влияния на несколько миллионов беларусов и украинцев, они стали открыто высказывать недовольство политикой Петербурга в отношении униатской церкви. Более половины помещиков-католиков находилось в оппозиции к официальному курсу по этому вопросу. После 1832 года значительное распространение получили действия ксендзов и помещиков, направленные на то, чтобы удержать униатов в их вере, а тех, кто уже перешел в православие, обратить в католичество.

Благодаря этому стихийному движению среди униатских священников на местах появилась надежда устоять против политики Синода и царя на слияние с православной церковью. Но она не сбылась. В ноябре 1838 года вышел царский указ, требовавший от епископов направлять непокорных священников в дальние российские монастыри. Семашко, в свою очередь, желая остановить дальнейшее углубление конфликтной ситуации, в записке от 1 декабря 1838 года просил правительство немедленно приступить к самым решительным действиям.

26 января 1839 года Комитет утвердил Положение о мероприятиях по ликвидации унии. Этот документ предусматривал сочетание кнута и пряника.

Члены комитета не исключали «противодействий как со стороны панов, так и со стороны римского духовенства воссоединению униатов», а посему предложили наделить генерал-губернаторов особыми полномочиями, с той целью, чтобы любые беспорядки, «если бы они и происходили вдруг в нескольких местах, были бы немедля остановлены в самом их начале». Генерал-губернаторов обязали немедленно связываться с военным министром на предмет размещения войск в «подозрительных уездах». Вместе с тем им рекомендовалось не вводить войска без особой нужды в деревни, населенные униатами.

Комитет направил директивы и духовному, и гражданскому начальству, в соответствия с которыми «последнее должно было предупредить помещиков, что всякая попытка с их стороны к сопротивлению и агитации против имеющего произойти акта (упразднения унии — Л. Л.) повлечет за собой ссылку и даже конфискацию поместий». В распоряжение губернаторов послали отряды казаков, расквартированные в Полоцке, где должен был собраться собор.

В то же время, желая избежать массовых протестов со стороны униатских священников, авторы Положения сочли нужным на первых порах пойти им навстречу по ряду мелких вопросов. Так, один из пунктов Положения гласил:

«Поскольку большая часть униатских священников дала подписки о готовности своей присоединиться к православию с условием, что им разрешено было остаться при местных обычаях своих, не противоречащих православию, а, с другой стороны, быстрое изменение таких, как бритье бороды и ношение теперешнего платья, избавило бы их влияния на народ, надо засвидетельствовать, что не будет требоваться изменения прежних, стариной установленных обычаев. Такое засвидетельствование от наивысшей власти удобнее сообщить секретными сношениями греко-униатским епископам, чтобы они предъявили это священникам вместе с провозглашением им синодского указа».

Ну, а для тех, кто всё равно будет противиться, Положение предусматривало иное обращение:

«Если духовные окажут сопротивление начальству, так их можно переводить либо в униатские монастыри южных губерний, окруженные православными приходами, либо в православные монастыри великорусских губерний».

Что касается униатских епископов, то Семашко был уверен в том, что без особых проблем добьется от них согласия на упразднение униатской церкви. К сожалению, он не ошибся. Хорошо продуманные меры индивидуального воздействия, предпринимавшиеся им и его ближайшими помощниками в течение нескольких последних лет, дали соответствующий результат. Героев среди высших иерархов не нашлось. Святые отцы, выступавшие «против», покинули этот мир до начала Собора в Полоцке.

Собравшись в Полоцке, 25 епископов без всяких возражений подписали 12 февраля 1839 года «Соборный акт о воссоединении». Текст документа заранее подготовил упомянутый выше секретный Комитет. Естественно, в нем содержалось заявление о том, что «предки наши, по языку и происхождения, всегда составляли неделимую часть Русского народа», а Россия называлась исключительно «матерью нашей».

В тот же день Иосиф Семашко вместе с Василием, епископом Оршанским, и Антонием, епископом Брестским, подписали очень похожее по содержанию на «Соборный акт о воссоединении» прошение к российскому императору Николаю I о разрешении униатам «присоединиться к их праотческой Православной Всероссийской церкви». К этому прошению были приложены 1305 подписей различных духовных лиц греко-униатской церкви, собранные за предыдущие пять лет.

Вряд ли епископы осознавали свою вину перед рядовыми верующими. Ксёндз Адам Станкевич вполне справедливо отметил в 1920-е годы:

«Было им уже всё равно, кому служить — польскому магнату или российскому царю. Важно было служить там, где похвалы, сила, слава, поощрения, карьера!»

Подписанный в Полоцке документ легко и быстро прошёл все этапы формального утверждения в высших инстанциях власти. Царь уже I марта своим указом Святейшему Синоду поручил последнему рассмотреть данный вопрос и принять по нему соответствующее постановление, что и было сделано 23 марта. Получив составленный 23 марта соответствующий документ (Всеподданейший Синодальный доклад), царь наложил лаконичную резолюцию: «Благодарю Бога и принимаю».

После этого Синод 30 марта составил «Синодальную грамоту к воссоединённым епископам и духовенству», в которой высказал благодарность им «за старание быть вместе с Русской православной церковью». В тот же день эту грамоту подписал Николай I. На том юридическая сторона процедуры объединения униатской церкви с РПЦ завершилась. Разумеется, в память о столь выдающемся событии была отчеканена памятная медаль. На её обороте было откровенно написано — «торжество православия».

Однако сразу объявить о свершившемся объединении массам верующих ни власти, ни епископы, ни приходские священники не решились. Кто как умел, тот так и готовил их к столь крутой перемене в жизни. Но, независимо от того, «под каким соусом» сообщалось о происшедшем, никто не радовался. Даже столь убежденный сторонник православия как Г. Киприянович написал, что «простые люди встретили молчанием весть о кончине папства, не понимали различий между римскою и православною церквями».

Спустя полвека члены петербургской группы беларуских народников в одном из своих «Писем о Беларуси» дали такую характеристику этому событию:

«За два века часть беларуского народа успела уже сжиться с унией, и принудительное возвращение в православие явилось унижением народной души»[56].

Уния как компромисс православия и католицизма могла спокойно существовать в толерантной Речи Посполитой, но была несовместима ни с деспотизмом российского самодержавия, ни с идеями московской церкви о «Третьем Риме» и «Святой Руси», по отношению к которым весь остальной мир «идет не в ногу». Ликвидировав унию, царизм добился усиления позиций православия в Беларуси, «освободил» беларуских униатов от культурного влияния на них Польши.

Около трети униатов после 1839 года перешли в католицизм в знак несогласия с ликвидацией родной им церкви. Вот так царизм возродил в беларуских землях религиозное противостояние, преодолённое в конце XVI — начале XVII века благодаря Брестской церковной унии. Религиозный антагонизм между православными и католиками в последующие десятилетия сильно препятствовал национальной консолидации беларусов. Более того, он препятствует этому до сих пор.

4. Последствия ликвидации униатства

То, что сделали власти в 1839 году с огромным числом верующих, не имело аналогов в истории беларуского народа. Например, обращение литвинов-язычников в христианство заняло в свое время более двух веков! И то отдельные группы язычников сохранились в наиболее глухих местах Полесья до начала XIX столетия. А тут смену конфессии произвели буквально одним махом, к тому же не спрашивая согласия самих верующих. Впрочем, правящие круги крепостнической России во главе с их царем Николаем «Палкиным» меньше всего беспокоились о таком пустяке.

Простые люди повсеместно роптали, но их успокаивали казаки своими нагайками. Недобрые воспоминания об этих ревностных помощниках православных попов долго хранились в народной памяти. Вот что писал, например, Язеп Лёсик в повести «Иероним-лесник»:

«Мужчины молчали, женщины крестились, говорили бусины (связки молитв) да тихонько плакали, ведь за вопли и причитания казаки хлестали нагайками… Ксендза — так его арестовали, посадили в кибитку, повезли в Минск, в острог… Людей возвращали к православию. Для этого подводили к попу человек по десять, ставили на колени и, приказав поднять два пальца вверх, исповедовали. Назавтра загоняли причащаться»[57].

Михаил Коялович писал, что митрополит Семашко приказывал сажать в монастырские тюрьмы бывших греко-католических священников только за то, что они не желали отпускать бороду. Он делал это вопреки Положению о воссоединении церквей, предусматривавшему либеральное отношение к вопросам внешности новообращенных служителей РПЦ.

Поскольку православное духовенство в беларуских землях руководствовалось исключительно интересами русской нации, а католическая церковь — преимущественно интересами польской нации, бывшим униатам было трудно делать выбор между двумя этим крайностями. На это ушли десятилетия. Часть униатов, не желавших принимать ни православие, ни католичество, в полном отчаянии от свершившегося покинула Отчизну и уехала в другие страны. Некоторые крестьяне из западной части Беларуси добрались даже до Бразилии! А многие из оставшихся несколько раз меняли веру, так и не примкнув окончательно ни к одной из них.

Униатство, существовавшее в Беларуси свыше 240 лет, не могло быстро уйти в небытие. Переход верующих из одной конфессии в другую был неразрывно связан с процессом постепенного изменения религиозного самосознания, растянувшимся на длительный срок. Не случайно многие иерархи РПЦ заявляли, что бывшие униатские священники в душе не отреклись от своей веры, стараются быть россиянами только внешне. По той же причине долгое время считалось, что для достижения наибольших успехов в деле русификации беларусов следует направлять в Северо-Западный край священников из центральных русских губерний, а не выходцев из местного населения.

Запрещённое униатство для многих его приверженцев стало после этого ещё дороже и ближе. А. И. Герцен почти через 20 лет после Полоцкого собора — в 1858 году — писал в 27-м номере газеты «Колокол» о посылке Виленским генерал-губернаторам В. Назимовым войск на помощь православному духовенству — «склонить» в лоно их церкви несговорчивых униатов. Дух униатства особенно долго сохранялся в таких местах, куда трудно было добраться православным попам — на Полесье и в Августовской губернии Царства Польского.

Равнодушное отношение бывших униатов к навязанной им православной вере московского образца вынужден был отметить лютый враг римско-католической и греко-католической церквей М. Коялович. Побывав в 1866 году в Вильне, в других городах и селах Беларуси, он записал в своем дневнике:

«В православных храмах почти не видно простого народа, и видно только служилую русскую интеллигенцию, а костёлы переполнены простым народам. Православный храм… чужд тамошнему русском) (беларусов Коялович называл русскими — Л. Л.), а костёл, где так много искусственности и непонятно все, что соответствует канону, переполнен русским народам, да ещё этот русский народ распевает там заодно с папами по-польски прибавочные части из латинского богослужения»[58].

До конца жизни сохранил искреннюю приверженность униатству Иван Карский, дядя известною основателя беларуского языковедения Ефима Карского. В Лошанском приходе Гродненского уезда, где он жил, служба по-униатски сохранялась вплоть до 1855 года:

«Почти все церковные службы проводились на униатский манер. Если священник предложил петь: «Господи, помилуй», то крестьяне отвечали: «Мы не москали, чтобы петь «Господи, помилуй». Из пяти тысяч душ этого прихода всего-навсего пять знали бусины и молитвы по-русски».

Пока в Беларуси существовало униатство, царизму было трудно разобщить наш народ с помощью религиозного фактора. Рядовые униаты легко шли на сближение с православными благодаря общему с ними восточному обряду, а с католиками их объединяло подчинение Папе Римскому.

Но после упразднения унии беларуские крестьяне постепенно разделились на православных и католиков, за спинами которых стояли две крупные нации — русская и польская, с традиционной враждой между собой. В связи с этим беларусы-православные начали все более ориентироваться на Россию, а беларусы-католики — на Польшу, что нередко провоцировало конфликтные ситуации. И если дело не дошло до братоубийства, то лишь потому, что у наших прадедов хватило ума и выдержки не доводить дело до кровопролития. Одним из первых обратил внимание на указанное обстоятельство Янка Станкевич:

«Беларусы, по мнению московского правительства, должны были превратиться в два враждебных табора, в янычар, которые, сражаясь между собой, могли бы сами себя уничтожить».

В отчаянии сотни тысяч беларусов-униатов, желая как можно больше «насолить» русскому православному духовенству за совершенную им гнусность, бросились в объятия католицизма, с которым они прежде постоянно воевали, ибо не желали изменять униатской церкви. Никогда ещё так быстро не росла численность беларусов-католиков, как после упразднения Брестской унии. Кое-кто среди иерархов РПЦ понимал гибельность Акта 1839 года, но предпочитал помалкивать. Между тем настроение огромной массы людей являлось весьма мрачным.

Чтобы лучше понять трагизм положения крестьян-униатов, давайте на минуту представим себе чувства людей, лишенных возможности крестить детей, венчаться, хоронить членов семьи согласно обычаям своих отцов, дедов, прадедов и прапрадедов. Оказавшись в столь непростой ситуации, одни эмигрировали, другие избегали ходить в церковь, не приглашали священников к себе домой, третьи тайно молились и совершали обряды согласно старым заветам. Например, в мемуарах беларуского историка, краеведа, писателя Александра Ельского приведены факты крещения детей согласно униатскому обряду даже в конце XIX века! Иными словами, то, что происходило в Беларуси после 1839 года, во многом напоминало события в Московии после церковной реформы, проведенной в 1653–55 гг. патриархом Никоном.

Дореволюционные русские историки слишком преувеличивали стычки между униатами и православными, стараясь этим оправдать насилие над первыми. Как при заключении Брестской церковной унии в 1596 году, так и при упразднении её в 1839 году беларусы вели себя цивилизованно, не поставили конфессиональный фактор выше национального.

Разумные люди очень быстро поняли всю трагедию конфессионального разделения беларусов. К числу таковых относился и руководитель восстания 1863–64 гг. в Беларуси Константин Калиновский. В шестом номере своей подпольной газеты «Мужицкая правда» он обвинил русское правительство в том, что оно «отобрало у нас нашу справедливую униатскую веру и погубило нас перед Богом навеки, чтобы иметь возможность нас без конца драть».

Если бы у нас во время восстания была своя национальная церковь, она сделала бы всё возможное для мобилизации народа на борьбу с царизмом, стремившимся «драть» беларусов до бесконечности. Что же касается православной церкви, то она активно поддержала все действия царских войск по борьбе с повстанцами и все зверства, творившиеся по приказам Муравьёва-вешателя.

Калиновский и его соратники твердо верили в то, что в условиях Беларуси наиболее успешно в роли национальной церкви могла выступать только униатская церковь. Логика их рассуждений была проста и понятна. Православная церковь в беларуских землях полностью подчинялась русскому Синоду, во главе которого стоял сам царь; католическая церковь (костёл) всецело зависела от польского духовенства. Поэтому в планах и действиях их обеих не было ничего хорошего применительно к беларуской национальной идее. Не случайно возрождение униатства являлось одним из важнейших требований программных документов, выработанных накануне восстания 1863–64 годов группой Калиновского…


Произошедшие перемены в церковной жизни сразу же выявили острую нехватку духовных служителей разного рода и ранга, которым следовало отныне проводить в Беларуси линию руководства РПЦ. «Помощь» не заставила себя ждать. Прибывшие из центральных губерний России православные священники с таким напором взялись за униатов, что даже превзошли в своих стараниях прежних иезуитов. И всё же до иезуитов им было далеко. Те, отправляясь в чужие края с миссионерскими целями, предварительно изучали язык местного населения, приобретали хотя бы элементарные сведения об истории и культуре коренного населения. Русские православные священники не утруждали себя подобной чепухой. Учитывать местную национально-культурную специфику они изначально не собирались. Свою задачу попы видели в другом: в «исправлении» жителей Северо-Западного края, «испорченного», по их мнению, пагубным влиянием «латинства» и польской культуры. Тот факт, что им самим по части образования и общей культуры было очень далеко как до ксендзов, так и до образованной части беларусов, ускользал от их понимания.

Возможно, результаты упразднения унии были бы менее трагическими, если бы всё то, о чем сказано выше, касалась только перемен в конфессиональной жизни миллионов беларусов. Но дело этим не ограничилось. Срочно был издан царский указ о запрете употреблять беларуский язык в бывших греко-римских, а ныне уже православных храмах, всячески следить за тем, чтобы беларуское слово не использовалось также и в католических храмах. А это вполне могло иметь место там, где ксендзами являлись прежние униаты. Сам того не понимая, запретом беларуского языка в римско-католической церкви царский режим весьма способствовал укреплению в нем позиций польского языка, а значит, и усилению процесса ополячивания верующих этой конфессии из числа этнических беларусов.

И всё же с хода, одним махом невозможно было оторвать вчерашних униатов от их родного языка, на котором они так долго общались с Богом. С этой любовью к материнскому слову ещё очень долго пришлось считаться высшим духовным и светским лицам.

Трудности с переводом рядовых униатов в православие оказались полной неожиданностью для Синода. Ошибка его заключалась в том, что это достаточно сложное мероприятие было начато раньше, чем успели подготовить нужное число православных священников из беларусов, хорошо знакомых с языком и обычаями народа. На присланных из России попов с их подчеркнуто чистой русской речью униаты-беларусы смотрели как на чужих людей, ни в чем им не доверяли.

Особенно трудно проникало русское слово в те униатские церкви, где в результате разных обстоятельств успел завоевать прочные позиции польский язык. В большинстве таких храмов обычным явлением было исполнение религиозных гимнов и псалмов исключительно на польском языке, что противоречило смыслу всей политики светских и церковных властей Российской империи. Подобные факты до такой степени напугали Семашко, что он даже разрешил временно вести службы на беларуском языке, лишь бы неграмотное в области русского языка духовенство Литовской епархии не читало проповеди и не разъясняло положения катехизиса по-польски. Правда, в качестве вынужденного шага всё же пришлось перевести на польский язык православный краткий катехизис.


Русские епископы и священники оставили позорный след в истории как истребители ценностей беларуской культуры. Первые попытки делались ещё после первого раздела Речи Посполитой, но массовый масштаб это варварство приобрело после 1839 года. В первую очередь, речь идет о сожжении книг. Между тем, помимо служебников, на беларуском языке печатались оригинальные теологические и художественные сочинения, в том числе стихотворные произведения. Всё это, за редким исключением, тоже безвозвратно погибло в огне.

По инициативе Семашко массовое уничтожение рукописей и книг бывших униатских церквей и монастырей началось в 1841 году. Огненная казнь продолжалась более 18 лет, до 1859 года, когда уже нечего было предавать огню. Поначалу книги жгли в печах Жировического монастыря, превращенного из униатского в православный, но поскольку такой способ оказался слишком медленным, книги стали сжигать на кострах, разложенных на монастырской площади.

Гнусную роль истребителя книг взяло на себя руководство Полоцкой православной духовной консистории, куда ещё в 30-е годы XIX века их свозили со всей огромной территории Белорусской епархии. В то время в нее входили приходы Витебской и Могилёвской губерний; Борисовского, Бобруйского, Дисненского, Игуменского, Мозырского и Речицкого уездов Минской губернии, Житомирского и Овручского уездов Волынской губернии; Махновского, Радомысльского и Свирского уездов Киевской губернии; четырех уездов Херсонской губернии; Зельбургского уезда Курляндии. Из доставленных в Полоцк книг случайно могли уцелеть только те, которые чем-то привлекли внимание полоцких православных архиереев, принимавших самое непосредственное участие в актах сожжения.

Можно ли квалифицировать массовое уничтожение книг на беларуском языке иначе, нежели «геноцид в области культуры?!»

На литературу униатских учебных заведений обычно накладывался арест, с тем, чтобы тщательно просмотреть её и определить, куда что вывозить. После ликвидации унии прекратила свое существование и библиотека Полоцкой униатской семинарии. В ней насчитывалось более 10 тысяч томов различных книг, в том числе старопечатных. Самые ценные из них присвоила Киевская православная духовная академия.

С той целью, чтобы в Беларуси остаюсь как можно меньше чего-нибудь такого, что напоминало бы о прежнем существовании Греко-римской церкви, в 1845 году в Петербургский Синодальный архив был вывезен архив униатских митрополитов, в котором хранилось множество ценных документов. Самые старые из них датировались 1470 годом[59].

Сказанное выше позволяет понять, почему от обширного униатского духовного наследия, создававшегося в течение столь долгого времени, осталась так мало, и почему почти все сохранившиеся раритеты находятся в частных коллекциях. Например, в конце XIX — начале XX века предметы униатского культа можно было видеть у минчанина Генрика Татура. Некоторые из них, в том числе униатскую культовую посуду после смерти Татура в 1908 году купил Илларион Светицкий для беларуского отдела Национального музея в Львове (входившего в то время в состав Австро-Венгерской империи). Эту акцию одобрила партия Беларуская Социалистическая Громада во главе с Иваном Луцкевичем, являвшимся учеником Г. Татура. Луцкевич считал, что продажа этой коллекции в музей Австро-Венгрии сохранит её для потомков, так как музеям Российской империи произведения униатского искусства не были нужны.


Сознательное целенаправленное уничтожение духовных и материальных ценностей униатской церкви имело самые тяжелые последствия для культуры Беларуси в целом. Даже в 20-е годы XX века высказывалась мысль, «что причиной нынешней отсталости беларусов от украинцев и летувисов является упразднение Беларуской Униатской Церкви. Если бы не это, то беларусы не только не отстали бы от них, но возможно, даже опередили, как это было в прошлом». Ксёндз Адам Станкевич писал:

«Расторжением унии и запретом в костёлах и церквях беларуского языка правительство Николая I совершило преступление над беларуским народом, равного которому нет в истории Беларуси. Преступление это даже много больше того, которое совершили москали над беларусами в 1915 году перед наступлением немцев, когда свыше миллиона беларуского населения Гродненщины, Виленщины и Минщины были изгнаны в далекую московскую чужбину, где умирали массами от голода, стужи и эпидемий»[60].

В дореволюционной исторической литературе писать о теневых сторонах принудительного воссоединения униатов с православными не дозволялось. Но то, что «негатив» имел место, многие хорошо понимали. Даже в книге Г. Киприяновича, посвященной жизни Иосифа Семашко и упразднению унии, так было сказано об основном виновнике этого события: «…никакие отдельные темные штрихи не могут омрачить общего блеска и величия создаваемого нами портрета». Значит, темные штрихи были, просто о них не хотели говорить. Да и как им не быть, если уже одна только борьба Семашко с беларуским языком причинила столь огромный ущерб духовной культуре нашего края, этническому самосознанию его коренного населения.

Надо сказать, что в вопросах языка среди самих духовных лиц православная церковь была куда более требовательной, чем светские учреждения по отношению к своим чиновникам. Среди них можно было услышать, помимо русского, польский и беларуский язык, что всячески преследовалось не только в деятельности самих церквей, но и в бытовой жизни церковников.

Известно, что в октябре 1862 года Семашко поручил всем своим благочинным сообщить ему, в каких бывших униатских церквях священники организуют пение по-польски. Он был очень недоволен, узнав, что таких лиц действительно много, особенно в приходах Дрогичинской, Скидельской и Шарашовской благочиний.

Вот такими «доброхотами» пожаловали в нашу страну русские православные попы. Их абсолютно не интересовали кровные интересы беларусов. Главное для них было совсем другое — оторвать последних от униатской религии, которая в течение многих десятилетий постепенно превращалась в народную, национальную, всякими правдами и неправдами как можно скорее распространить здесь православие московского великодержавного образца.

Практика оказалась совершенно иной по сравнению с тем, что обещали греко-католикам митрополиты Новгородский и Санкт-Петербургский, Киевский и Галицкий, Московский и Коломенский, а также другие высшие духовные чины в своей Синодальной грамоте от 30 марта 1839 года к присоединенным униатским епископам и духовенству. А там было сказано, что «до разнообразия же некоторых местных обычаев, которые не касаются догматов и Таинств, мы постановили выказать Апостольскую ласку и к стародавнему единообразию возвращать их через свободное убеждение с добродушием и долготерпением».

В нашей исторической литературе основным проводником политики русификации беларуского края обычно признается царская администрация, а русская православная церковь оказывается при этом как бы несущественным довеском к ней. В качестве одного из главных русификаторов чаще всего упоминают Муравьева, тогда как митрополит И. Семашко находится где-то в последних рядах (так, в пятитомной «Истории БССР», изданной в 1993 году, его фамилия упоминается только в связи с созывом церковного собора 1839 года в Полоцке). И это несмотря на то, что ещё более ста лет тому назад А. Белецкий в статье «Иосиф, митрополит Литовский, как поборник русских интересов в Северо-Западном крае» назвал его «первым серьёзным обрусителем Западнорусского края, в самом высоком и приличном значении этого слова».

Церковный историк Г. Киприянович писал:

«Преосвященный Иосиф был инициатором и главным двигателем воссоединения (воссоединения униатов с РПЦ — Л. Л. ) которого твердо и неизменно поддерживала в его планах и действиях сильная рука императора Николая I. Все другие деятели были только более-менее старательными, более-менее сознательными исполнителями предписаний Иосифа — его соратниками».

Зато Иоанн, родной брат Иосифа Семашко, дал ему совсем иную характеристику:

«Проклятый: он и себя утопил и народ загубил».

Мало кто из представителей светского и духовного чиновничества мог представить себе, что когда в апреле 1905 года царь Николай II издаст указ «Об укреплении начал веротерпимости», то в Беларуси перейдут из РПЦ в католический костёл свыше 230 тысяч человек! Если бы такой указ появился на 50 лет раньше, когда ещё были живы многие прежние униаты, цифра 230 тысяч несомненно была бы перекрыта в несколько раз.

Не вызывает сомнения и то, что православные беларусы переходили в католицизм не из уважения к нему, а из чувства обиды на РПЦ, которая принудительным упразднением Брестской унии лишила их своей национальной религии. Оставаться верным ей можно было только украдкой и чаще всего в одиночку. Например, на рубеже XIX–XX вв. молился дома по униатскому обряду Иван Горецкий, отец двух выдающихся беларуских деятелей — писателя Максима Горецкого и ученого Гавриила Горецкого.


Напоминанием об уничтоженных и украденных духовных и материальных ценностях униатства остались голые здания храмов и монастырей. Уникальные рукописи и книги, хранившиеся в них, пожрало пламя. Сегодня мы даже не можем представить себе истинные размеры потерь. Лишившись всего, что накопила западная русская и униатская церковь за восемь столетий, беларуский народ оказался в духовной нищете среди некогда равных ему соседних народов. Это не сгущение красок, ведь вплоть до XVIII века именно Церковь во всех странах Европы являлась главным центром образования и культуры.

Всё, что осталось у народа — это дух униатства, передававшийся из поколения в поколение. Люди помнили, что оно было святой верой их далеких и ближних предков, что его насильно отобрали русские завоеватели. Вот что писал, например, о горькой судьбе бывших униатов и их потомков неизвестный автор стихотворения «Своя земля», напечатанного в 1904 году в сборнике «Песни»:

«Наша віоска «Салавичы» звецса

Былi уньяты калісьці дзяды

(…) Але за веру дык цярпелі не мала.

Асэсар зганяе, здзірае и муче нас досьць,

А поп сабе таксама дзярець з нас бывала,

I як толькі, бывала, званар той задзвоне,

Дык тут як з зямли асэсар тыц!

И гвалтом з хат цягне, ў царкву гоне,

Проста ў свеце ня можна жыць.

Але нядоўга народ прыхітрыуся:

Кожны ў нядзелю ранінька ўстане.

Апрануўся, абуўся, памыўся

I марш у лес, як паны на паўстанне.

А там у пушчы гдзе-кольвек збяруцса,

Чытаюць малітвы i плачуць шчыра;

Сконьчаць малицса i разыдуцса,

Вот і ўся іх была вера.

Caмi сябе хрысцілі з вады,

Жаніліся так, што без шлюбу…

I многа, многа было з тем бяды

I многа людей ішло на згубу!»


«Наша деревня «Соловичи» зовётся

Были униатами когда-то наши деды,

(…) Но за веру потерпели немало.

Асессор гоняет, обирает и мучает нас досыта,

А поп тоже нас обирает.

И как только, бывало, колокол тот зазвонит,

Так асессор как из-под земли выскочит!

И насильно из хат тащит, в церковь гонит,

Просто на свете нельзя жить.

Но вскоре народ исхитрился:

Каждый в воскресенье раненько встанет,

Оделся, обулся, умылся

И марш в лес, как паны на восстание.

А там в пуще где-нибудь соберутся,

Читают молитвы и плачут искренне;

Окончат молиться и разойдутся,

Вот и вся была их вера.

Сами себя водой крестили,

Женились без свадеб…

И много, много было в том беды,

И много людей шло на погибель!»

Идея унии снова возникла на втором съезде Беларуской Социалистической Громады, происходившем в январе 1906 года в Минске. Здесь много говорилось о том, какой раскол среди крестьянства происходит от разделения его на православных и католиков. Чтобы устранить разделение беларуского народа по конфессиональному признаку, громадовцы предлагали вернуться к унии. В соответствии с принятой на съезде резолюцией они обязались всячески содействовать её возрождению.

Хорошо помнили об этом трагическом событии члены беларуской делегации, поехавшие в июне 1916 года в швейцарский город Лозанна для участия в работе Третьей Конференции Наций. В специальном меморандуме, подготовленном ими и зачитанном на конференции, так говорилось о превращении униатов в православные:

«Народ беларуский сопротивлялся этому принудительному соединению с церковью православной. Вооруженной силой и карательными экспедициями русских казаков вводили православие в Беларуси. Присоединение униатов к казённой церкви тянулось от 1820 до 1905 года. Кровь мучеников «возсоединённых любовию» окрасила земельку беларускую и снега Сибири. Переделка униатских церквей происходила с кровавыми драками; над селянами, упорно зaщищавшими веру отцов своих, нещадно издевались дикие банды казаков, проливавших кровь верующих и ксендзов греко-католических»[61].

Прочное сохранение в памяти народа униатских традиций помогло идеологам беларуского национально-культурного Возрождения конца XIX — начала XX века распространить в массах идею о насущной необходимости своей национальной церкви, независимой от соседей и с Востока, и с Запада. Большинство «возрожденцев» считали, что ею должна быть греко-римская церковь.

5. Во власти РПЦ

После ликвидации униатства в Беларуси русская православная церковь с утроенной энергией взялась за русификацию местного населения, в первую очередь крестьянства и мещанства. Главную ставку иерархи РПЦ делали при этом на пропаганду московского варианта православия в сфере народного просвещения. Профессор П. И. Ковалевский, один из видных дореволюционных идеологов русских националистов, писал в данной связи:

«Русская власть пошла по дороге обрусения путем введения русского языка и русской школы. Бесспорно, это два важных и могучих средства. Но ещё более сильным средством является вера. Православие должно иметь все преимущества господствующей религии не потому только, что оно есть религия государственной русской нации, а потому, что православие есть религия национальная, это религия русской нации»[62].

Проводя в жизнь политику русификации всех пародов Российской империи, в том числе и беларуского, РПЦ действовала в самом тесном контакте с органами народного образования. Часто было невозможно провести четкую границу между деятельностью первой и последних.

Например, после подавления восстания 1863 года, когда царизм стремился вырвать молодые поколения беларусов из-под польско-католического влияния, попечитель Виленского учебного округа князь А. П. Ширинский-Шихматов (занимал этот пост в 1861–64 гг.) следующим образом сформулировал политику государства и православной церкви в области народного образования:

«В Белоруссии должна быть поддержана система правительственных училищ, свобода же обществ и частных лиц должно быть ограничена; она должна быть дана только обществам и лицам православного вероисповедания…

Действовать иначе, означало бы дать вражеской партии, которая имеет больше материальных и духовных средств, то оружие, которого она так давно и с такой настойчивостью домогается: любая школа, открытая для белорусов обществом или (частным) лицом римско-католическою вероисповедания, будет не проводником истинного образования в духе христианства и государственно-русским, а могучим оружием католическо-польской пропаганды. На этом основании решительно надо отстранить католиков от участия в деле образования белорусов. Дело образования белорусов, полагая по осуществленному опыту, может идти в этом крае наиболее успешно только при согласованных и совместных действиях министерства народного просвещения и местного православного духовенства»[63].

Указанного Ширинским-Шихматовым курса неуклонно придерживались его преемники на посту руководителя Виленского учебного округа. Так, известный своей оголтелой русификаторской политикой попечитель Иван Корнилов (1864–68 гг.) заявлял, что для обеспечения лояльности населения Северо-Западного края царю и России православие и русские школы гораздо важнее, чем присутствие войск на этой территории. Вот что он писал, например, в марте 1864 года в письме, адресованном русскому публицисту М. Н. Каткову, шовинисту и черносотенцу:

«Мы обязаны в последнее время духовенству и Михаилу Николаевичу (Муравьеву — Л. Л.) тем, что имеем около 400 уже организованных народных сельских училищ с русскими учителями из лиц духовного звания и семинаристов».

В ходе выполнения программы русификации учащихся посредством православия, намеченной Корниловым, все учебные заведения края систематически получали бесплатно религиозную литературу на церковнославянском либо на русском языке (евангелия, молитвенники, псалтыри, книги по священной истории, церковно-гражданские буквари). Многие поколения беларуских детей учились во второй половине XIX века по книжке «Доброе чтение для православных». Но никто не подумал перевести на беларуский язык хотя бы её.

Методы действий РПЦ в Беларуси резко отличались от её собственных методов по отношению к другим нерусским народам христианской веры, в частности поволжским. Так, указом 1830 года духовенству Казанской епархии предписывалось «читать апостол и евангелие на их (приволжских народов — Л. Л.) языке и на славянском; говорить нравоучения на инородных языках».

Однако на беларуских детей это предписание не распространялось, ибо руководство РПЦ считало, что беларусы не являются самобытным этносом. И в Петербурге, и в Москве, и на всей территории Северо-Западного края православные попы без малейшего смущения заявляли, что беларусы — часть русского народа, только существенно «испорченные» полонизацией. В полном соответствии с такой идеологической установкой строилась вся религиозно-церковная и культурно-просветительская работа РПЦ и органов народного образования в землях бывшего ВКЛ. Суть её хорошо видна из отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1896–97 гг.:

«Церковные школы служат важнейшим средством для утверждения православия и русской народности в Западном крае. Вместе с Церковью они образовывают религиозно детей и действуют на родителей их. Эти рассадники религиозно-духовного просвещения прививают начала православно-русской жизни даже многим иноверным детям и незаметно вводят молодое поколение, неславянское и раскольническое, в строй православно-русской жизни»[64].

Вдохновляясь подобными соображениями, Синод расширял сеть церковно-приходских школ (ЦПШ) в Беларуси с небывалым рвением. Так, в церковно-приходских школах Витебской губернии численность учеников выросла с 12,2 тысяч в 1895 году до 20,4 тысяч в 1899; в Минской — с 26,5 тысяч до 42,1 тысяч; в Могилевской — с 38,1 тысяч до 48,1 (а всего с 76,8 до 110,6 тысяч). В этих губерниях в 1899 году число учащихся ЦПШ почти в два раза превышало число учеников в народных школах Министерства просвещения.

Ещё более интенсивно росла численность церковно-приходских школ в Виленской и Гродненской губерниях, где были очень сильны позиции католицизма. В первой из этих губерний число таких школ увеличилось с 4 в 1884 году до 352 в 1888 году, во второй — с 534 в 1891 году до 1295 в 1901 году. Характерно, что за тот же период в Гродненской губернии число народных школ увеличилось с 299 до 326[65]. И хотя последние тоже не имели ничего общего с национальной беларуской идеей, приоритеты видны совершенно ясно.

Характерной особенностью деятельности РПЦ в Северо-Западном крае было то, что она делала ставку преимущественно на приезжих священнослужителей. Некий Б. Соловьев, ещё один идеолог русских националистов, писал в 1887 году на страницах популярного журнала «Новое время», что простым увеличением численности православных церквей не удастся надежно укрепить позиции русской церкви в Северо-Западном крае. Он заявил, что здесь «православие не может проводиться в жизнь священниками из местных уроженцев. Священники, дьяки, учителя гимназий и других учебных заведений должны назначаться из уроженцев внутренних губерний, чисто русского происхождения. Стиль церквей должен быть русский».

Разумеется, к советам и рекомендациям таких, как он, прислушивались и члены Синода, и государственные чиновники всех уровней.

Царизм проводил политику русификации на всех участках национально-культурной жизни в Беларуси (Северо-Западном крае), не просто опираясь на всестороннюю поддержку Русской православной церкви, но и используя её в качестве основного средства такой политики. После восстания 1863 года и вплоть до начала Первой мировой войны, вся деятельность РПЦ на нашей земле была жестко подчинена одной главной цели: полной русификации беларуского населения и максимально возможной — представителей других этносов (поляков, литовцев, татар).

Возможности для этого у РПЦ были большие: помимо значительных финансовых средств, она располагала широко разветвлённой сетью культовых учреждений. Например, в одной только Минской епархии к лету 1914 года насчитывалось 566 православных приходских церквей, 101 часовня, 6 монастырей. Во всех православных храмах во время литургии использовался церковнославянский язык, во время проповедей — русский. Священники молились за здоровье российского самодержца, славили русских святых.


В начале XX века многие просвещённые жители империи стали понимать, что вероисповедание не может служить индикатором национальной принадлежности. Но, вопреки духу времени, председатель Совета министров Российской империи П. А. Столыпин распорядился разделить коренное население Беларуси во время выборов в III и IV Государственные Думы (1907 и 1912 гг.) на две курии (русскую и польскую) именно по конфессиональному принципу. В первую зачислили православных, во вторую — католиков. Вот так просто был «решен» национальный вопрос: никаких беларусов в Северо-Западном крае нет, есть только русские (православные) и поляки (католики). Правда, было признано существование ещё и евреев с татарами, но речь не о них.

И всё же, несмотря на жестокую ассимиляционную политику беларуский народ выжил. Он дождался тех коренных перемен, которые начались в национальных районах бывшей Российской империи после Февральской революции 1917 года. Но в том, что он выжил, нет никакой заслуги ни православной церкви, ни католического костёла. Выживанию нашего народа как самобытного этнического сообщества, хотя и с размытыми национальными основами, содействовали следующие факторы:

а) преданность традициям предков;

б) сохранение живого разговорного языка;

в) появление художественной литературы на этом языке;

г) формирование беларуской интеллигенции, немногочисленной, но с сильным национальным самосознанием.

Всё это позволило приступить к практическому решению беларуского вопроса, несмотря на самое негативное отношение двух основных христианских конфессий к возрождению беларуского государства и беларуской национальной культуры.


К сожалению, и сегодня деятельность многих православных иерархов не отвечает национально-государственным интересам восточнославянских народов, а направлена на возвышение одной лишь России. Проиллюстрируем сказанное цитатой из речи архиепископа Могилевского и Мстиславльского Максима — уроженца Башкирии:

«Наша земля — Россия, в полном смысле слова. Ведь россиянами должны быть и беларусы, и украинцы, то есть все славянские народы. Вот это и есть Россия, со всеми другими народами, какие её населяют»[66].

Нет, почтенный архиепископ, беларусам никогда не быть россиянами, а россиянам — беларусами или украинцами. У каждого народа своя родина, с её историей, национальной культурой, языком, традициями, укладом жизни.

Благодаря Богу, теперь мы хорошо разобрались со всем этим и полагаем, что национально сознательный беларус — всегда беларус, независимо от того, православный он, католик, униат, протестант или какой-нибудь другой веры. На все религии, исповедуемые беларусами, надо смотреть одинаково спокойно. Надо всесторонне использовать все имеющиеся христианские течения для укрепления этнокультурных основ народа. А этого, как свидетельствует наш собственный и чужой опыт, нельзя достичь, если люди обращаются к Богу не на своем родном языке.

Освободив католицизм от полонизма, а православие от русицизма, мы сделаем их явлениями сугубо национальными, поставим на службу своему собственному, а не чужому духовному Возрождению.


От редактора: Кстати говоря, обвинения в адрес католической и униатской церквей, выдвигаемые «задним числом» современными приверженцами РПЦ, сводятся к трем главным пунктам:

а) ужасно, что вместо православия беларусы исповедали униатство либо католицизм;

б) ужасно, что происходило «ополячивание» беларуского населения;

в) ужасно, что «католические паны» (магнаты и шляхта) угнетали простой православный народ (крестьянство).

Однако эти обвинения по своей сути — чистая демагогия.

Во-первых, и католицизм, и православие, и униатство — христианские церкви. Они равны перед Богом. Почему это московское православие «лучше»?

Во-вторых, непонятно, чем «ополячивание» хуже «орусачивания». Поляки — славяне, генетически тождественные беларусам, тогда как русские — славянизированная смесь финнов с тюрками. Да если бы и не финны, и не тюрки, неужто русская культура XVIІІ— XIX веков хоть в чем-то превосходила польскую? По-моему, дело обстояло точно наоборот.

В-третьих, русские православные помещики угнетали свое крестьянство ещё сильнее «панов». Во всяком случае, в Речи Посполитой никогда не было крестьянских войн, подобных восстанию Емельяна Пугачева. И Салтычихи там тоже не водились.

Так почему мы должны верить измышлениям российских «национал-патриотов»? А потому, искренне убеждены последние, что «русские — не такие как все», их соседи просто обязаны (уж не Богом ли?) подчиняться и верить только им. Казалось бы, просто бред. Но именно такого рода тезисы лежат в основе теорий московских идеологов с начала XVI века, когда монах Филофей выдвинул свой знаменитый лозунг «Москва — Третий Рим, а четвертому не бывать». С той далекой поры вариации на тему «кругом нас враги» и «весь мир идет не в ногу» служат идеологическим обоснованием безудержной экспансии Московии, затем России, экспансии и территориальной, и политической, и духовной.

Нам, беларусам, не нужна ни русификация, ни полонизация. Мы должны быть самими собой!

ЧАСТЬ II. БЕЛАРУСЫ В ЭПОХУ «РЕВОЛЮЦИОННОГО БОЛЬШЕВИЗМА»

Глава 3. Краткий очерк политической и культурной жизни (1917–1953 гг.)

(Захар Шибека, доктор исторических наук)[67]

Февральская революция позволила различным политическим партиям и общественным организациям легально осуществлять свою деятельность. В числе прочих возобновила свою работу Беларуская Социалистическая Громада. Наиболее многочисленными в ней были организации Минска и Петрограда. Первая имела национально-демократическую ориентацию, вторая — близкую большевистской. Но обе стремились к достижению автономии Беларуси в составе демократической России.

1. Поиск основ беларуской государственности (март 1917 ― февраль 1918 гг.)

Первый съезд беларуских организаций. 25 марта 1917 года в Минске открылся съезд БСГ, обсуждавший текущий момент. На второй день прибыли представители от других беларуских организаций и партий. В обшей сложности число делегатов достигло 150 человек. Они создали Беларуский национальный комитет (Белнацком) и объявили его высшим органом власти в Северо-Западном крае (на его части, свободной от немцев). Председателем Белнацкома был избран крупный пинский помещик, бывший член Государственной думы Роман Скирмунт. Ему доверили эту должность при условии, что он откажется от своего имения.

В комитет вошли 18 человек. Среди них — адвокат Павел Алексюк, ксёндз Винцент Годлевский, поэт Дмитрий Жилунович (Тишка Гартный), инженер Вацлав Ивановский, агроном Аркадий Смолич, филолог Бронислав Тарашкевич и другие. Представители БСГ получили только 6 мест в Белнацкоме, поэтому решающим влиянием в нем не пользовались.

Съезд принял обращение к Временному правительству РДР с весьма умеренными требованиями: предоставить автономию Беларуси и открыть во всех губерниях школы с беларуским языком обучения. Делегация из 5 человек, во главе со Скирмунтом, отвезла её в Петроград, но там с беларуской делегацией никто не стал разговаривать.

Характер беларуского движения. С беларуским национальным движением новые российские власти могли не считаться. Оно было распылено по европейской части бывшей империи, к тому же разделялось на сторонников и противников автономии.

Организации беженцев в своем большинстве требовали автономии. А в землях самой Беларуси активно действовали сторонники «западнорусизма», которые выдвигали лозунг «единой неделимой» России, вели постоянную полемику с БСГ на митингах и в газетах.

Католическое духовенство в мае объединилось в Петрограде в партию «Христианское демократическое объединение» (ХДО) во главе с ксендзом Фабианом Обрентовичем. Но эта партия из-за своей антибольшевистской ориентации редко находила взаимопонимание с БСГ. Правда, все беларуские организации поддерживали связь с Белнацкомом, признавали Минск политическим центром беларуских губерний, что в какой-то мере объединяло их.

Большинство членов Белнацкома ориентировалось на Россию. Комитет занимался преимущественно вопросами образования, просвещения и культуры, ничего не обещал крестьянам до созыва краевой беларуской рады (совета).

Действия российских партий. 7–17 апреля в Минске состоялся 1-й съезд делегатов Западного фронта и тыла, который избрал Фронтовой комитет и поддержал политику Временного правительства. О судьбе Беларуси речь на нем не шла.

Политическая инициатива в Северо-Западном крае в это время принадлежала общероссийским партиям — в первую очередь эсерам и меньшевикам, преобладавшим в местных советах и комитетах порядка. Против беларуского национального движения единодушно выступали и все российские политики, начиная с бывших черносотенцев и кончая большевиками. Для того, чтобы скомпрометировать это движение в глазах крестьянства, они использовали тот факт, что Белнацком возглавлял крупный помещик — Р. Скирмунт.

В апреле состоялся 1-й съезд крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний. На нем большевик Михаил Фрунзе сумел избежать рассмотрения беларуского вопроса. Он демагогически обвинил членов Белнацкома в намерении отделиться от России и отдать беларуских крестьян «в рабство польским помещикам». Более того, с подачи большевиков съезд осудил «за национализм» также и деятельность БСГ.

Провал наступления российской армии (16–30 июня по старому стилю, 29 нюня – 13 июля по новому) на Юго-Западном фронте вызвал по всей стране взрыв недовольства Временным правительством. Деятельность большевиков активизировалась. Никто так громко, как они, не обещал измученному войной народу мир, право на землю, право на участие в управлении предприятиями, право на национальное самоопределение. Это было именно то, чего никак не могли дождаться граждане России от правительства в Петрограде.

Всё же надежды в отношении Временного правительства сохранялись. Для его поддержки в Минске 15 июля 1917 года был создан Комитет революционных организаций из представителей Советов, Фронтового комитета, Комитета общественной безопасности, БСГ и других организаций.

Минские большевики создали в городе собственную организацию и начали выпуск газеты «Звезда», однако не смогли сколько-нибудь существенно распространить среди минчан антиправительственные взгляды. Позже (24 августа) городские власти закрыли эту газету за антиправительственную пропаганду.

«Полевение» громадовцев. Одновременно и БСГ под влиянием революционного романтизма склонилась влево. 4–6 июня она провела в Петрограде свой второй съезд, приняла на нем новую программу, объявившую целью партии «социализм в Беларуси». Программа предусматривала развитие беларуской культуры и автономию Беларуси (в составе РДР), со своим законодательным советом (радой), и с обеспечением равноправия всех наций. В БСГ в то время состояло до 5 тысяч человек, преимущественно крестьяне в шинелях.

«Собирание камней»

Второй съезд беларуских организаций. После сдвига «влево» БСГ попыталась отстранить от руководства беларуским движением либералов, которых представляла Беларуская партия народных социалистов (БПНС) во главе с Павлом Алексюком.

Возникшие споры обусловили созыв 8–12 июля в Минске Второго съезда представителей беларуских партий. С большим трудом делегатам удалось договориться между собой на платформе национального фронта. Они избрали вместо Белнацкома Центральную Раду (ЦР) беларуских организаций и партий. Правда, вскоре члены БПНС вышли из её состава, а христианские демократы не были в нем представлены. В результате этот орган оказался под руководством левых сил. Таким образом, БСГ завоевала лидерство ценой утраты единства беларуского национального движения.

В состав исполнительного комитета ЦР вошли Язеп Дыла, Полута Бодунова, Дмитрий Жилунович, Язеп Лёсик, Радослав Островский, Аркадий Смолич, Фабиан Шантырь и другие. К ЦР перешла от Белнацкома газета «Свободная Беларусь», выходившая в Минске с 28 мая под редакцией Я. Лёсика.

Деятельность Центральной Рады. Новая главная организация беларусов заявила о своем стремлении передать всю землю без выкупа трудовому народу. Центральная Рада представляла только те общественно-политические организации, которые признали необходимость автономии Беларуси, широкого использования родного языка, развития национальной культуры.

Круг деятельности ЦР несколько расширился по сравнению с Белнацкомом. Она наладила связи с беженцами, противодействовала вырубке беларуских лесов. Специально принятый ею «Устав белорусских национальных культурно-просветительских кружков в армии» предусматривал национальное воспитание беларусов-военнослужащих и участие их в защите завоеваний революции в России. Поэтому, когда в августе генерал Л. Г. Корнилов попытался осуществить государственный переворот в России, на защиту РДР дружно поднялись все беларуские силы.

Тем не менее, ЦР действовала преимущественно как национально-культурная организация. Она не смогла привлечь на свою сторону национальные меньшинства, не занималась созданием беларуских воинских формирований, мало внимания уделяла единству национальных сил и вообще вопросу о власти. Между тем, после провала корниловского путча Россия резко качнулась влево.

Беларуское движение в армии. Ещё в мае Белнацком учредил Беларуский воинский союз. Тогда же появились первые полулегальные объединения беларусов в армии. К беларускому движению присоединились некоторые генералы: Константин Алексеевский, Киприан Кондратович, Пожарский. К осени в российской армии возникла целая сеть беларуских организаций — на территории Беларуси, России, Украины, Эстонии, Молдавии. Военнослужащие-беларусы находились под влиянием преимущественно эсеров и БСГ.

18–24 октября в Минске, с разрешения верховного главнокомандующего генерал-лейтенанта Н. Н. Духонина, собрался съезд беларусов-военнослужащих Западного фронта. Приехали также представители беларуских организаций Балтийского флота, Румынского и Северного фронтов. Делегаты высказали готовность защищать беларуские земли и российскую демократию, приняли резолюцию о расширении сети беларуских военных организаций, избрали Центральную беларускую воинскую Раду (ЦБВР). Председателем её исполкома стал Симон Рак-Михайловский, его помощниками — Язеп Мамонько и Константин Езовитов.

К этому моменту уже возникла необходимость в создании беларуских воинских частей. Российская армия разваливалась и не могла более защищать Беларусь от немцев, а гражданское население от банд дезертиров. К тому же в Минской губернии уже начали хозяйничать польские военные части. Летом 1917 года, с согласия Временного правительства РДР и тогдашнего главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова, из поляков, служивших в российской армии, для борьбы против немцев был сформирован Польский корпус во главе с генералом Юзефом Довбур-Мусницким. Примерно половину солдат этого корпуса составили беларусы-католики.

Создание Великой беларуской рады. 15–24 октября, при участии представителей ЦБВР, состоялось заседание Центральной Рады беларуских партий и организаций, на котором этот орган был наделен полномочиями политического центра Беларуси и получил название Великая Беларуская рада (ВБР). В состав её исполкома вошли представители беларуских партий (БСГ, БПНС, ХДО). Председателем исполкома стал Вячеслав Адамович, его заместителями — поэт Алесь Гарун (Александр Прушинский) и агроном Аркадий Смолич.

14–25 октября в Минске прошел третий съезд БСГ. Он высказался за национализацию земли и передачу её крестьянам (безземельным и малоземельным — бесплатно). В новый состав ЦК БСГ вошли Я. Дыла (председатель), А. Гарун, А. Смолич, П. Бодунова. Я. Воронко, С. Рак-Михайловский, Б. Тарашкевич и ряд других. Недовольство общедемократической программой Великой Беларуской Рады побудило членов БСГ к выходу из исполкома этой организации.

Главная преграда национальному возрождению

Захват большевиками власти в Беларуси. Первая Северо-Западная областная конференция партии большевиков, прошедшая в середине сентября, обсудила вопрос о свержении Временного правительства путем вооруженного восстания (решение о подготовке восстания принял VI съезд партии большевиков в Петрограде) и избрал Северо-Западный областной комитет партии под председательством прапорщика Александра Мясникова (Мясникяна).

Новый обком действовал в Виленской, Витебской, Минской, Могилевской губерниях, но главное — по всему Западному фронту. Большевики опирались в основном на нижние чины армии. Это дало им преимущество над беларускими национальными силами, так как на Западном фронте было очень мало солдат и унтер-офицеров из числа беларусов.

Успешный большевистский переворот в столице России (25 октября) не повлек за собой автоматический захват власти большевиками в беларуских землях. Их триумфального шествия, как об этом позже писали коммунисты, в действительности не было. Произошло иное — быстрый развал администрации Временного правительства. Но большевики были хорошо организованы и весьма активны. Уже 26 октября (8 ноября) Минский городской совет рабочих и солдатских депутатов, находившийся под контролем большевиков, объявил о роспуске городской думы, демократически избранной в августе, а вместо нее утвердил себя.

Борьба с большевиками. Против большевиков выступили представители органов власти Временного правительства и левоцентристские силы в Минске, Могилеве, Витебске, Орше. В Минске в противовес большевистскому Совету был создан революционно-демократический орган власти — Комитет спасения революции Западного фронта. Демократы надеялись справиться со сторонниками Ленина так же, как это удалось сделать в июле с корниловцами.

Но бороться с большевиками оказалось намного труднее, чем с правыми, ибо они широко использовали социальную демагогию, пользовались поддержкой фронтовых воинских частей и люмпенизированного войной населения. Антибольшевистское сопротивление в Минске прекратилось 2 (15) ноября, когда на помощь Минскому совету рабочих и солдатских депутатов с Западного фронта прибыли воинские части, в том числе бронепоезд. Его командир, большевик Пролыгин, пробился в город посредством угроз расстреливать стрелочников и уничтожать железнодорожные станции.

Великая Беларуская Рада ограничилась изданием 27 октября (9 ноября) «Грамоты к беларускому народу», в которой оценила большевистский переворот как проявление анархии и призвала жителей западных губерний к объединению вокруг себя. Стала очевидной острая потребность в защите беларуского народа от большевистского экстремизма, кайзеровской армии и польских военных частей. Сложившиеся обстоятельства побуждали разбросанные по России национальные беларуские силы к консолидации.

Мирный этап национально-освободительного движения. Съезды беларуских военнослужащих прошли на Северном фронте (Витебск, 15–20 ноября), на Румынском фронте (Одесса, 3–8 декабря), на Юго-Западном фронте (Киев, 17–22 декабря). Все объединения военнослужащих-беларусов заявили о своем подчинении ЦБВР. Они приняли резолюции, адресованные большевистскому Совнаркому в Петрограде, с требованиями о провозглашении Беларуской демократической республики (в составе РСФСР), признании беларуского языка государственным в БДР, создании беларуской армии, возвращении в Беларусь ценностей, вывезенных за время войны, а также об её восстановлении за счет государств, участвовавших в войне. Но петроградские большевики не обратили никакого внимания на эти резолюции.

А в Минске исполком ЦБВР во главе с генералом К. Кондратовичем медлил с формированием беларуских воинских подразделений, все ожидал распоряжений «сверху» — то ли от ленинского Совнаркома, то ли от Великой Беларуской Рады.

Все гражданские организации беларусов группировались вокруг Великой Беларуской Рады. Именно она начала готовить Всебеларуский съезд. Таким образом, в Беларуси уже через месяц после свержения Временного правительства сформировались представительные политические организации беларуского народа (ВБР и ЦБВР), способные взять власть в крае. Однако действовали они нерешительно, чем и воспользовались большевики.

Советизация. В ноябре, окончательно победив Комитет спасения революции в Минске, большевики создали Военно-революционный комитет (ВРК) Северо-Западной области (Витебская и Могилевская губернии, плюс свободные от оккупации уезды Минской и Виленской губерний). Он стал высшим органом власти в Беларуси и на Западном фронте. Одной из первых мер новой власти явилось введение цензуры всех периодических изданий.

С 18 по 25 ноября (1–8 декабря) большевики провели в Минске сразу три съезда: областной съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, областной съезд крестьянских депутатов и фронтовой съезд солдатских комитетов Западного фронта. Все они под диктовку большевиков высказались за установление власти советов и одобрили создание единого Исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Северо-Западной области и фронта (Облискомзап).

При нем был создан исполнительный орган власти — Совет народных комиссаров. Ни одного представителя беларуского национального движения в Совнаркоме не было. В состав этого органа власти большевиков вошли люди (Александр Мясников, Вильгельм Кнорин, Карл Ландер), которые находились в здешних местах около года или чуть больше. Они отстаивали интересы своей партии, а не Беларуси, которая для них вообще не существовала. Большевистские лидеры рассматривали Беларусь в качестве разменной монеты на переговорах с немцами о перемирии, начавшихся 19 ноября (2 декабря) в Бресте.

Что показали выборы в Учредительное собрание. В ноябре повсеместно прошли выборы во Всероссийское учредительное собрание. Голосовали не только гражданские лица, но и военнослужащие. Беларуские национальные партии и организации получили на этих выборах ничтожный процент голосов (0,3). Большевики же набрали более половины, правда, только в войсках Западного фронта и в двух прифронтовых губерниях (Минской и Виленской), где населению важнее всего другого казался ленинский декрет о мире.

В Могилевской губернии большевики получили всего 23 % голосов. Победили здесь эсеры, всё больше отходившие от большевиков и склонявшиеся к сотрудничеству с местными национальными силами.

Всебеларуский съезд

Неизбежная инициатива. Великая Беларуская Рада признала, наконец, ленинский Совнарком в Петрограде, но отказалась признать легитимность Облискомзапа во главе с Мясниковым. Дело в том, что этот большевистский орган не рассматривал вопрос об автономии Беларуси, а потому местные патриоты вполне обоснованно заявили, что он представляет не беларуский народ, а российскую армию.

В середине ноября 1917 года ВБР и ЦБВР издали воззвание «Ко всему народу беларускому», призвав соотечественников взять управление краем в свои руки. Они объявили о созыве с этой целью в декабре в Минске съезда представителей беларуского народа.

Почти одновременно с такой же инициативой выступил в Петрограде Белорусский областной комитет при Всероссийском Совете крестьянских депутатов во главе с Г. Канчером. Этот комитет занимал просоветские позиции и пользовался поддержкой Совнаркома РСФСР.

Противодействие «областников». Комиссары Облискомзапа и ВРК делали всё, чтобы не допустить созыва Всебеларуского съезда, так как боялись, что он лишит их власти. Отношения национальных и большевистских организаций в Минске приобрели враждебный характер. Обе стороны собирали силы. Президиум ЦБВР (С. Рак-Михайловский, Я. Мамонько, К. Езовитов, Т. Гриб, В. Захарко) начали создавать беларуские войска. Первыми национальными частями стали Беларуский минский полк и Беларуский конный полк в Орше.

В ответ большевистский Совнарком Северо-Западной области ввел в Минске с 30 ноября военное положение, а 2 (15) декабря запретил формирование беларуских воинских частей, хотя 23 ноября верховный главнокомандующий вооруженными силами РСФСР Н. В. Крыленко издал приказ о создании национальных воинских формирований — украинских, беларуских, латвийских и прочих.

Позиция большевистского правительства. Неожиданно для комиссаров Совнаркома Северо-Западной области глава Наркомата РСФСР по делам национальностей И. В. Сталин разрешил проведение Всебеларуского съезда и даже выделил для этого 50 тысяч рублей. Но, формально признав право беларуского народа на самоопределение, он одновременно выдвинул условие, что власть в Западной области должна принадлежать Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, то есть, всё тем же большевикам. Была поставлена задача отстранить Великую Беларускую Раду от руководства беларуским движением и на Всебеларуском съезде легитимизировать захват большевиками власти в Беларуси.

Подготовительный период. В связи с подготовкой съезда в адрес Великой Беларуской Рады поступали наказы от беларусов-военнослужащих из всех углов России. Они поддерживали большевистские декреты о мире, о земле, о праве народов на самоопределение, но не признавали Облискомзап и считали, что до созыва Беларуского учредительного собрания власть в крае должна принадлежать ВБР либо ЦБВР.

Одетые в солдатские шинели крестьяне просили установить в Беларуси «власть того сермяжника, которого все национальности на протяжении нескольких веков осмеивали и оплевывали». Они предлагали вернуть на родину всех мобилизованных беларусов для формирования национальных полков. «Областникам» не осталось ничего иного, кроме как присоединиться к ВБР с целью подготовки Всебеларуского съезда.

7 (20) декабря «главный большевик» Беларуси Мясников огласил, наконец, приказ Крыленко от 23 ноября о формировании национальных частей. Но именно в тот день Украинская Центральная Рада (объединённый орган власти национальных партий) начала вооруженную борьбу против большевизированных советов, и создание беларуских воинских соединений снова оказалось под запретом. Это лишило депутатов Всебеларуского съезда прямой военной поддержки.

Открытие съезда. Всебеларуский съезд начался в Минске 15 (28) декабря 1917 года. В нем участвовали 1872 представителя беларуского народа. Ни одной нации за период общероссийской смуты не удалось собрать столь представительного форума. Приехали посланцы со всей этнографической Беларуси, от всех фронтовых и тыловых организаций. В политическом плане большинство депутатов являлось эсерами и беспартийными. По социальному составу съезд был преимущественно крестьянским.

Большевикам не удалось контролировать ход съезда. Уверенность его делегатам придало письменное заверение наркома по делам национальностей Сталина, что постановления съезда будут обязательными для Совнаркома РСФСР. Но в это же время Мясников инструктировал своих товарищей насчет того, как сделать съезд безрезультатным.

Разгон съезда большевиками. В ночь с 17 на 18 декабря делегаты приступили к рассмотрению вопроса о провозглашении беларуской республики. Увидев, что склонить съезд на свою сторону не удаётся, Совет народных комиссаров Северо-Западной области во главе с Карлом Ландером принял решение разогнать его. Около часа ночи 18 декабря подогретые водкой солдаты-большевики, которыми командовал военный комиссар минской губернии Николай Кривошеин, окружили здание, где проходил съезд, а через полчаса ворвались внутрь и пустили в ход приклады[68]. Делегаты возвели баррикады из мебели, и пока комиссары преодолевали их да приказывали делегатам съезда «расходиться», успели принять резолюцию о введении в пределах беларуских губерний республиканского строя, а также избрали свой орган власти — Всебеларускую Раду крестьянских, солдатских и рабочих депутатов — для управления краем вплоть до созыва Беларуского учредительного собрания.

Когда президиум съезда во главе с Иваном Середой был арестован, его место заняли новые делегаты во главе с Михаилом Гольманом. Они приняли резолюцию протеста против действий Совнаркома Северо-Западной области и о непризнании его власти. Впрочем, делегаты Всебеларуского съезда не собирались выступать против большевистской России (вполне удовлетворяясь автономией) и советскую власть как таковую не отвергали. Они всего лишь хотели ввести её без диктата фронтовых комиссаров-большевиков.

Победители и побежденные. В связи с разгоном Всебеларуского съезда состоялись митинги протеста в Минске, Могилеве, Витебске, Орше, Полоцке, Игумене (Червене), а в Минске ещё и забастовки на ряде предприятий, но всеобщего выступления против мясниковцев, к которому призвал Всебеларуский съезд, не произошло. Между тем, большевики считались только с силой, на митинги, резолюции и газетные статьи они не обращали никакого внимания.

Беларуские национальные деятели, в отличие от большевиков, не имели ни опыта политической борьбы, ни сильных партий. К тому же они хотели связать судьбу своей страны с Российской демократической республикой, которой уже не стало. Они предлагали федеративное устройство государства, несмотря на то, что в России установилась диктатура советов, не имевшая ничего общего ни с демократией, ни с федерализмом, а Украина провозгласила независимость. Национальные лидеры никак не могли решиться взять власть, наивно надеясь на подарок от большевиков, но в результате получили от них по шее.

Политическая неразбериха

Переход Рады на нелегальное положение. Избранная на Всебеларуском съезде Рада в составе 56 человек, во главе с Язепом Лёсиком, перешла на нелегальное положение. Она была законной преемницей власти в стране, принадлежавшей съезду представителей всего народа. Уже вечером 18 (31) декабря избежавшие ареста делегаты тайно собрались в железнодорожном депо под охраной рабочей дружины и утвердили за Радой роль исполнительного органа разогнанного съезда. Было решено подчинить этой Раде также и ЦБВР, а все другие демократические органы руководства распустить.

Из состава Рады был избран более узкий рабочий орган, Исполком Рады — 17 человек во главе с Я. Воронко. Ему поручили заняться беларусизацией советов на местах, а при первой возможности взять власть в свои руки.

Большевистский режим. В ночь с 19 на 20 декабря большевики совершили нападение на бывшую резиденцию губернатора, где находилось руководство Великой Беларуской Рады, Центральной Беларуской Воинской Рады и Беларуской Социалистической Громады. И снова солдаты были пьяны. Днем 20-го представители беларуских организаций переселились на улицу Полицейскую (дом № 2), а Мясников и Ландер устроили в Минске парад «революционных войск» в честь своей победы.

Большевики-мясниковцы стали хозяевами положения. До начала января они разогнали практически все городские думы, управы и земства в Северо-Западной области. Комиссары периодически совершали налёты на рынки, конфискуя у торговцев мыло, соль, табак, спички, муку. Не прекращались реквизиции продовольствия в деревнях. Беларуское подполье ничего не могло сделать. Большевики опирались на преданные им армейские подразделения, тогда как крестьяне слабо поддерживали национальное движение.

Борьба за беларускую армию. Требовалась поддержка войск. Но декрет Н. В. Крыленко о формировании национальных войск на Западном фронте не исполнялся. Зато на Румынском фронте главнокомандующий генерал Щербаков создал благоприятные условия для этого. Уже 28 декабря, в ответ на разгон Всебеларуского съезда, фронтовые национальные деятели учредили Беларускую воинскую комиссию с целью формирования беларуских частей. Руководил этим процессом прибывший на фронт комиссар ЦБВР Павел Алексюк. В конце февраля 1918 года 100-тысячная беларуская армия готовилась к отправке на Родину.

Беларуские воинские подразделения организовались также в Одессе, Пскове. Витебске, Смоленске.

Подпольная деятельность в Минске концентрировалась вокруг ЦБВР, добившейся своей легализации под названием Белорусский совет солдатских депутатов. Солдаты-беларусы маленькими группами прибывали в город и вливались в 289-й пехотный полк. Россиян увольняли из него в запас. В каждой роте полка был учрежден беларуский комитет. То же самое происходило в минской караульной команде. Всей этой работой руководил поручик Константин Езовитов, возглавлявший исполком ЦБВР. Одновременно члены ЦБВР вели агитацию в окрестных деревнях. Агитаторами руководил С. Рак-Михайловский.

Первые претензии поляков на Беларусь. 12 января 1918 года Польский корпус Довбур-Мусницкого отказался подчиняться и Совнаркому РСФСР, и Совнаркому Западной области. Вскоре он установил свой контроль в Рогачёве, Жлобине. Бобруйске, на некоторых железнодорожных станциях. Мясников и его компания ничего не смогли противопоставить этому выступлению. Польские подразделения защищали имущество и жизнь помещиков, а также местных жителей-католиков, так как красноармейцы грабили поместья, нередко убивали раненых польских солдат и медицинских работников. Одновременно Польский корпус подавлял крестьянские выступления против помещиков.

В Минске работала Польская военная организация (ПОВ), а также находился нелегальный Верховный польский комитет, который руководил всеми польскими военными формированиями и организациями в России, в том числе корпусом Довбур-Мусницкого и Минской ПОВ. Отделения ПОВ подпольно действовали в Вильне и на оккупированной немцами территории Западной Беларуси.

Так в беларуских землях, наряду с большевистским центром власти, возник ещё один — польский. Его поддержали местные помещики-католики. Возрождение беларуской государственности ничего хорошего им не обещало. Ведь беларуские социалисты уже заявили о своем намерении разделить помещичьи земли между крестьянами.

Подготовка беларуских деятелей к захвату власти. В январе 1918 года исполком Рады всебеларуского съезда предложил войти в его состав представителям от евреев и других национальных меньшинств. Активно работала ЦБВР. Ей помогали, рискуя жизнью, члены разных общественных организаций, а также сотрудники учреждений, подчинявшихся Совнаркому Западной области. Исполком ЦБВР ждал прибытия в Минск беларуских войск из Витебска, Киева и Одессы.

Но, когда почти всё было подготовлено, чтобы отстранить большевиков от власти, беларуское руководство постигла неудача. В ночь с 26 на 27 января большевики совершили налет на штаб-квартиру Белорусского совета солдатских депутатов (т. е. ЦБВР). Они арестовали шестерых руководителей исполкома, в том числе его председателя К. Езовитова, и запретили деятельность совета.

Сразу после разгрома ЦБВР его комиссары в Киеве, Одессе и Яссах вступили в переговоры с украинским и румынским правительствами о скорейшем проходе через их территорию беларуских полков, которые намеревались затем пробиваться к Минску.

14 февраля в Витебске произошла стычка сторонников Беларуской военной рады Северного фронта с большевистскими властями. Беларусы-военнослужащие возобладали над красногвардейцами, изгнали их вместе с комиссарами-большевиками из города. Все местные организации и профсоюзы поддержали Раду. Она взяла власть в свои руки и готовилась помочь Минску. А беларуский конный полк уже начал двигаться туда из Орши. Но 17 февраля большевизированный польский дивизион арестовал членов БВР Северного фронта, разоружил городскую караульную команду и вернул власть в Витебске большевистскому совету.

Бегство большевиков. 18 февраля 1918 года, после того, как делегация РСФСР сорвала переговоры в Бресте, немцы начали наступление по всей линии Западного и Северного фронтов. Большевистские комиссары вместе со своими сотрудниками уже 19 февраля эвакуировались в Смоленск. Всего этой публики набралось более ста человек, да ещё было с ними около 200 охранников. Беглецы прихватили с собой все деньги из казны Совнаркома. Беларуские деятели пытались воспрепятствовать грабежу. Но комиссары угрожали, что откроют по городу огонь из пушек бронепоезда, если им помешают вывозить имущество. Они даже убили несколько железнодорожников, чтобы заставить работников железной дороги прицепить паровоз к пассажирским вагонам.

Тем временем немецкие войска спокойно занимали всё новые и новые населенные пункты, нигде не встречая ни малейшего сопротивления.

2. Беларуская Народная Республика (март – ноябрь 1918 г.)

Условия возникновения БНР

Выход из подполья. В тот же день, 19 февраля, когда большевики бежали из Минска, освобождённые из тюрьмы руководители ЦБВР собрались, чтобы взять на себя обеспечение порядка и безопасности в городе. Комендантом Минска стал К. Езовитов. К концу дня 19 февраля беларуские силы контролировали все основные объекты Минска.

Но тут вмешались члены ПОВ и польские военнослужащие из корпуса Довбур-Мусницкого. Поздно вечером того же дня они попытались разоружить отряды беларуской комендатуры. Едва не произошло вооруженное столкновение, но всё же удалось договориться о создании общей беларуско-польской комендатуры и разделе города на два сектора. Беларусы контролировали северо-западный (включая площадь Свободы), поляки — юго-восточный.

Провозглашение беларуской власти. Вышел из подполья и Исполком Рады Всебеларуского съезда. Исполняя волю съезда, он объявил себя высшей властью в Беларуси, избрал из своего состава первое беларуское правительство — Народный Секретариат во главе с Язепом Воронко, пообещал как можно скорее созвать Всебеларуское учредительное собрание. Всё это было отмечено в Первой Уставной грамоте Всебеларуской Рады к народам Беларуси, опубликованной 21 февраля. Её составители не упомянули прежний тезис об автономии Беларуси в составе России, но и объявить Беларусь независимым государством не решились.

В состав Народного Секретариата вошли члены ЦБВР Константин Езовитов, Ефим Белевич, Томаш Гриб, Петр Крачевский, Иван Середа. Возобновилась деятельность минской городской думы. Сотрудничать с новым правительством согласились деятели земств. Все имевшиеся в наличии беларуские вооруженные формирования вошли в состав Первого минского беларуского полка под командованием И. Радкевича. Начальником милиции стал известный театральный деятель Флориан Жданович.

Тем не менее, общая ситуация оставалась напряжённой. И беларусы, и поляки ждали прихода немцев. Всё же руководство ЦБВР не допустило захвата города польскими военнослужащими и обеспечило работу беларуских политических структур.

Второе наступление немцев. Но самостоятельной государственной деятельностью беларусы занимались всего неделю. Уже 25-го февраля в Минске утвердились немцы, первые отряды которых появились здесь ещё днем 21 февраля. Установив свою власть в городе, они конфисковали кассу Народного Секретариата, сорвали с его здания бело-красно-белый флаг, прогнали служащих. Минский полк и милицию немцы разоружили.

Новые хозяева не признали беларускую власть, так как считали западные губернии частью России. Не признали немцы и польских организаций, в том числе ПОВ. Но 28 февраля в результате переговоров немецкая военная администрация в Минске разрешила деятельность Народного Секретариата в качестве беларуского представительства.

Оккупанты продвинулись на восток до Днепра. Из всех беларуских земель под властью Совнаркома РСФСР остались только Смоленская губерния, восточная часть Могилевской и Витебской губерний (шесть уездов полностью, девять — частично).

Брестский мир и его последствия для Беларуси. 3-го марта 1918 года в Бресте делегации РСФСР — с одной стороны, Германии Австро-Венгрии, Турции и Болгарии — с другой, подписали трактат о мире. Беларусь в нём не упоминалась, мнение её жителей никого не интересовало.

Несмотря на развал армии, Россия войну немцам, австрийцам и туркам не проиграла. Однако условия Брестского договора фактически означали её капитуляцию.

Во-первых, Ленин и его комиссары отказались в пользу немцев от всех территорий, оккупированных ими до перемирия, заключенного 15 декабря 1917 года (т. е. от Латвии, Литвы и северо-западной Беларуси, включая Вильню, Гродно, Белосток, Волковыск, Лиду). Их дальнейшую судьбу должна была решить Германия. Во-вторых, они обязались уплатить контрибуцию в 6 миллиардов марок (золотом, зерном, скотом и другими товарами).

Большая часть Беларуси до Днепра и даже за Днепром, занятая немецкими войсками к моменту заключения мира, по условиям договора должна была оставаться под оккупацией вплоть до полной уплаты контрибуции, а затем — возвращена большевикам.

РСФСР признала независимость Украинской Народной Республики (всю территорию которой контролировали немецкие войска), а также её права на Брестский, Пинский, Мозырский, Речицкий и Гомельский уезды Беларуси.

Беларуские лидеры сначала протестовали против узаконенной оккупации немцев. Но затем решили как-то договориться с новыми хозяевами. Ради этого Народный Секретариат составил специальный меморандум к оккупационным властям, содержавший обоснование необходимости беларуской государственности.

Однако по Брестскому договору немцы обязались не признавать на территории бывшей Российской империи никаких новых государств, провозглашённых после 3 марта. И всё же старания Народного Секретариата не были напрасны. Официально не признанный, он получил возможность работать и хоть как-то спасать Беларусь, которую резали на куски.

Провозглашение БНР. 9 марта 1918 года Исполком Рады Всебеларуского съезда в ответ на Брестский мир, разделивший Беларусь между Россией и Германией, издал Вторую Уставную грамоту к народам Беларуси. В ней, наконец, было сказано об образовании Беларуской Народной Республики (БНР) в границах расселения и численного преобладания беларусов.

Законодательную власть получила Рада Всебеларуского съезда (председатель — Иван Середа), а исполнительную — Народный Секретариат (Александр Бурбис, Язеп Воронко, Константин Езовитов, Василий Захарко, Леонард Заяц, Петр Крачевский, Антон Овсяник, Иван Середа, Аркадий Смолич).

Окончательное решение вопроса о власти в Беларуси доверялось Всебеларускому учредительному сейму, избранному путем свободных всеобщих выборов. Грамота объявила социалистические принципы устроения государства, признала права национальных меньшинств, отвергла частную собственность на землю (с передачей её в пользование тем, кто на ней работает), ввела 8-часовой рабочий день. То есть, она явилась конституционным актом.

По своему демократизму Вторая Уставная грамота превзошла конституцию РСФСР 1918 года. В БНР никто не был лишен права избирать и быть избранным. Она запрещала борьбу против религии, отвергала цензуру печати.

Немцы не имели никакого отношения к формированию государственных структур БНР. Члены Рады и правительства являлись избранниками беларуского народа (депутатами Всебеларуского съезда, состоявшегося в декабре 1917 года).

Объединение политических сил Минска и Вильни. Кроме Минска, важным политическим центром беларусов была Вильня. Сторонникам беларуского возрождения удалось собраться там 25–27 января 1918 года на конференцию и создать Виленскую Беларускую Раду. 18 февраля эта Рада объявила о разрыве всех связей с Россией.

Рада БНР в Минске кооптировала в свой состав 9 представителей Виленской беларуской Рады (в том числе Ивана и Антона Луцкевичей, Всеволода Ивановского). В Раду БНР вошли также представители земств, городских самоуправлений, национальных меньшинств (поляки, евреи, русские, украинцы, литовцы).

Провозглашение независимости БНР. 23 марта виленских членов Рады БНР пригласили в Минск на заседание Народного Секретариата. Обсуждался больной вопрос: где взять деньги. Ввиду того, что большевики, а затем немцы ограбили все кассы руководящих учреждений, было решено попросить ссуду у правительства Украинской Народной Республики (УНР).

Это решение Антон Луцкевич использовал как основание для следующего предложения: прежде, чем посылать делегацию в Киев, провозгласить независимость Беларуси. Он аргументирован это так: БНР формально является территорией России, ибо федеративную связь с ней, признанную Всебеларуским съездом, ни Первая, ни Вторая Уставные грамоты не расторгли. Поэтому правительство УНР, которое признано и Россией, и Германией, с юридической точки зрения не может одолжить деньги российской территории без разрешения Москвы. Кроме того, провозглашение независимости станет своего рода протестом против раздела Беларуси по условиям Брестского мира.

На очередном заседании Рады, начавшемся 24 марта в 20 часов, фракция БСГ внесла предложение о провозглашении независимости БНР. Сообщение о необходимости такого шага сделал руководитель фракции, фактически председатель БСГ, народный секретарь земледелия Аркадий Смолич. Обсуждение длилось десять часов. Только к шести часам утра следующего дня резолюция о независимости была принята.

Сторонники союза с РСФСР — представители земств, городов и Бунда — оказались в меньшинстве. Члены Объединенной еврейской социалистической партии и эсеры от голосования воздержались. Но даже вместе с оппозицией они составили менее половины членов Рады. В тот же лень, 25 марта (после перерыва с 7 до 12 часов) началось постатейное обсуждение Третьей Уставной грамоты. Около трех часов дня она была утверждена.

Итак, с 25 марта 1918 года Беларуская Народная Республика была провозглашена независимым государством, а разделение страны, предусмотренное Брестским договором, — отвергнуто[69]. Согласно Третьей Уставной грамоте Рады БНР, в нее вошли Минская, Виленская, Витебская, Смоленская, Могилевская, Черниговская, Гродненская (с Белостоком) губернии, а также пограничные уезды ряда соседних губерний, где преобладало беларуское население.

Вековая мечта беларуских борцов за независимость Отчизны начала сбываться. С акцией 25 марта уже не могли не считаться даже враги беларуской государственности.

Вынужденное двоевласти