Book: Парень, который будет жить вечно



Парень, который будет жить вечно

Фредерик Пол

ПАРЕНЬ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО

1. Из Стамбула к звездам

I

На семнадцатый день рождения Стэна пришелся Божий Гнев, что случалось примерно каждые шесть недель. Стэн был в квартире один, нарезал овощи для обеда по случаю своего торжества, когда внезапно почувствовал знакомый всепоглощающий, дезориентирующий, сексуально возбуждающий приступ головокружения, который все называли Гневом и причины возникновения которого никто не понимал. Крики и сирены на улице свидетельствовали, что другие тоже почувствовали это. Когда начался приступ, Стэн сумел уронить нож на пол, чтобы не порезаться, и с трудом сел на стул, пережидая беду.

Говорили, что приступы Гнева ужасны. Что ж, верно. Когда такой приступ одновременно случается у всех на Земле — и не только на Земле: на кораблях в космосе, в колониях на Марсе и Венере, — когда всех накрывает в один и тот же миг, количество несчастных случаев и жертв неизбежно становится огромным. Сам Стэн не возражал против этих приступов. Если в это время казалось, что он неожиданно попал в долгий одинокий эротический сон. Наверное, думал Стэн, так бывает, когда здорово наберешься. Эротическая часть сна не очень отличалась от видений, которые время от времени посещали самого Стэна; вдобавок Гнев проходил, не оставляя похмелья.

Приступ кончился. Стэн встряхнулся, подобрал с пола упавшие предметы и включил местные теленовости, чтобы узнать, сильно ли отразился Гнев на жизни города.

Достаточно сильно. Пожары. Дорожные происшествия — избегая столкновений, агрессивные водители Стамбула рассчитывают на свою мгновенную реакцию, и, когда Гнев лишает ее, тут же начинаются аварии. На этот раз меньше всего повезло нефтяному танкеру, заходившему в Золотой Рог. На мостиках танкера и обоих буксиров все разом потеряли способность действовать, танкер медленно и неотвратимо надвинулся на один из больших туристических лайнеров у причала Старого города и мгновенно вспыхнул.

Да, это действительно был тяжелый случай. Однако, подобно всем подросткам, Стэн легко переносил чужие несчастья. Он только надеялся, что всеобщее смятение не помешает отцу вовремя вернуться с обещанными шафраном и мидиями для жаркого. Покончив с овощами и положив их в холодную воду, он отобрал несколько старых дисков из своего драгоценного собрания — на этот раз Диззи Гиллеспи, Джек Тигарден и «Пять плюс три» Файрхауза, — сел и стал ждать. Перелистывая страницы комиксов, Стэн гадал, надерется сегодня отец и забудет сделать ему подарок на день рождения или нет.

Именно в этот момент появились полицейские.

Их было двое, мужчина и женщина, и они подозрительно осмотрели убогое жилище.

— Здесь жил американский гражданин Уолтер Эвери? — спросила женщина, и прошедшее время в ее вопросе сразу все объяснило.

Факты сообщили быстро. Отец Стэна попал в статистику жертв Гнева. Он как раз переходил улицу, и под действием приступа его сбил шофер такси. Женщина сразу сказала, что найти виновного невозможно: Гнев, вы ведь понимаете. Шофера давно и след простыл. К тому же свидетели утверждали, что отец Стэна был пьян. Конечно.

Мужчина-полицейский пожалел Стэна.

— По крайней мере он не страдал, — грубовато сказал он. — Умер сразу.

Женщина была нетерпелива.

— Итак, теперь вы в курсе, — сказала она. — Вам следует до полуночи забрать тело из морга, иначе придется платить за хранение за каждый лишний день. До свидания.

И они ушли.

II

Итак, ни шафрана, ни мидий для праздничного обеда не будет. Стэн отыскал несколько кусочков ветчины и бросил их в кастрюлю с овощами. Поставив кастрюлю на огонь, он сел и, обхватив голову руками, задумался, что значит быть американцем — ну, полуамериканцем — и сиротой в огромном городе Стамбуле.

Не вызывали сомнений два факта. Во-первых, долгожданный день, когда отец протрезвеет, отвезет Стэна в Америку и у них начнется новая жизнь, — этот день никогда не наступит. Из первого факта вытекал второй: у Стэна нет и не будет денег, чтобы учиться в колледже и осуществить свою заветную мечту — полететь на астероид Врата и пережить множество удивительных приключений. У него нет и не будет ни единого шанса присоединиться к мужественным и колоритным старателям Врат, которые летают в разные концы Галактики. Ему никогда не открыть сокровищницы драгоценных предметов, оставленных исчезнувшим древним народом хичи. А значит, не стать ни знаменитым, ни богатым.

Ничто из этого не стало для Стэна сюрпризом. Вера в то, что мечты сбудутся, постепенно слабела с тех пор, как он достиг возраста, позволяющего критически воспринимать окружающее, — двенадцати лет. Но все эти мечты казались осуществимыми хотя бы в теории. Теперь, по-видимому, исчезла даже такая возможность.

И только тут Стэн позволил себе заплакать.

Когда Стэн приводил в порядок кухню после своего безвкусного праздничного обеда, в дверь постучал мистер Озден.

Мистеру Оздену лет семьдесят. На взгляд Стэна, может, и сто — сморщенный уродливый старик с лысой макушкой, но еще черными щетинистыми усами. И самый богатый человек из всех, кого знал Стэн. Ему принадлежали: дом, в котором жил Стэн, два соседних дома и бордель, занимавший два этажа в одном из них. Мистер Озден был глубоко религиозен и так предан заветам своей религии, что не допускал алкоголь в свои владения за исключением борделя, да и то только для посетителей-немусульман.

— Глубочайшие соболезнования по поводу твоей утраты, юный Стэнли, — пробасил он своим удивительно громким голосом, машинально оглядывая комнату в поисках запрещенной бутылки виски. (Он никогда не находил спиртное: отец Стэна был слишком предусмотрителен). — Ужасная трагедия, но кто может оспаривать пути Господни? Каковы твои планы, позволь узнать?

Стэн уже подавал ему чай, как всегда делал отец.

— Пока еще не знаю, мистер Озден. Вероятно, мне придется найти работу.

— Да, это так, — согласился мистер Озден. Положив в рот миндальное печенье, поданное на блюдце, он разглядывал мальчика. — Может, будешь работать в американском консульстве, как твой отец?

— Может быть. — Однако Стэн знал, что это исключено. Разговор об этом уже был. Американцы не собирались нанимать переводчика моложе двадцати одного года.

— Это было бы замечательно, — провозгласил мистер Озден. — И чем быстрей, тем лучше. Как ты знаешь, платить за квартиру нужно завтра, а еще нужно заплатить за прошлую неделю и за предыдущую. Как ты думаешь, тебе хорошо будут платить в консульстве?

— Все в воле Божьей, — как можно благочестивее ответил Стэн. Старик кивнул, разглядывая мальчика. Под этим взглядом Стэн почему-то почувствовал себя неловко.

— Если хочешь, — сказал наконец старик, показывая в улыбке дорогие зубы, — я поговорю о тебе с братом.

Стэн выпрямился: именно двоюродный брат мистера Оздена содержал его бордель.

— Вы думаете, я смогу работать у него? Но что я буду делать?

— То, за что хорошо платят, — строго ответил мистер Озден. — Ты молод и, мне кажется, здоров. Если повезет, сможешь заработать хорошие деньги.

Что-то зашевелилось в животе и чреслах Стэна. Ощущение не очень приятное. Время от времени он видел, как проститутки, работающие у двоюродного брата мистера Оздена, загорают на плоской крыше, когда посетителей немного. С ними бывают один-два мальчика. Обычно они моложе его, чаще всего это курды или выходцы из горной Анатолии. А иногда из Алжира и Марокко. Похоже, надолго они здесь не задерживаются. Стэн и его друг Тан часто развлекались, выкрикивая им оскорбления с безопасного расстояния. Ни один из этих мальчиков не казался особенно счастливым.

Прежде чем Стэн смог ответить, мистер Озден продолжил:

— Ты ведь знаешь, клиенты моего брата не только мужчины. К нему часто приходят женщины, богатые вдовы, туристки из Европы или с Востока, которые очень благодарны молодым людям, доставляющим им удовольствие, какое уже не могут доставить мужья. Они дают большие чаевые, и брат позволяет мальчикам оставлять себе почти половину… вдобавок он обеспечивает своих людей Временной Медициной — пока они у него работают, а также комфортом и хорошей едой — за умеренную плату. Женщины, клиентки моего брата, часто бывают привлекательны. Конечно, — добавил он, понизив голос, — естественно, будут и мужчины. — Он встал, оставив чай и печенье почти нетронутыми. — Но, возможно, в консульстве тебе сделают лучшее предложение. Тебе все равно нужно как можно быстрей позвонить туда, чтобы сообщить о печальном происшествии с твоим отцом. Может быть даже, ему там еще что-то должны, и тебе хватит, чтобы заплатить за квартиру. Завтра утром я снова зайду.


Когда Стэн позвонил в консульство, мистера Гудпастора на месте не было, но его пожилую секретаршу новость потрясла.

— О Стэнли! Опять этот ужасный Гнев! Как я тебе сочувствую! Твой отец был… гм… очень хорошим человеком.

Стэн знал, что в общепринятом смысле это справедливо лишь отчасти. Его отец был добрым, мягкосердечным, великодушным и очень ненадежным пьяницей, и работу в консульстве ему предоставили единственно по той причине, что он американец, а американцу не пристало наниматься к туркам. И когда Стэн почтительно спросил, не осталось ли каких-нибудь невыплаченных отцу сумм, секретарша была сама тактичность.

— Боюсь, что нет, Стэнли. Ты знаешь, я отправляю все чеки от имени мистера Гудпастора. И уверена, что ничего не осталось. На самом деле, — смущенно добавила она, — боюсь, что все наоборот. Видишь ли, твой отец недавно получил несколько чеков авансом, так что превысил свой кредит. Но не волнуйся, дорогой. Я уверена, никто с тебя не спросит.

Для Стэна ее слова не стали новостью: он знал, что отец хронически нуждался в деньгах. Тем не менее это обострило его проблемы. Американцы, возможно, и не потребуют с него денег, но мистер Озден определенно потребует. Уже потребовал. И сделает все, чтобы эти деньги получить. Когда в последний раз из их дома выселили за неуплату жильца, мистер Озден забрал себе все его вещи до последней нитки, чтобы продать их и покрыть долг.

Последнее соображение заставило Стэна оценивающе осмотреть крошечную квартиру. Мебель не в счет, потому что принадлежит мистеру Оздену. То же с постельным бельем и кухонной утварью. Скудный гардероб отца, конечно, заберут. Древний проигрыватель Стэна и стопка записей американского джаза, его собрание космических приключений — для бодрствования и для сна, его учебники, небольшое количество еды на полках… то, что можно выручить за все про все, вряд ли покроет долг. Единственная относительно ценная вещь — музыкальные инструменты: видавшая виды труба и барабаны. Конечно, на барабаны мистер Озден не имеет права, поскольку они не принадлежат Стэну. Их принес его друг Тан Кусмероглу, когда его родители заявили, что больше не потерпят музыки в своем доме.

Относительно этих вещей можно кое-что предпринять. Когда Стэн позвонил, ответила мать Тана. Услышав новость, она заплакала. Прошло немало времени, прежде чем миссис Кусмероглу сообщила Стэну, что Олтана нет дома. Он на работе, но она передаст ему печальную новость, и если они могут чем-нибудь помочь…

Поговорив с миссис Кусмероглу, Стэн посмотрел на часы. У него оставалось достаточно времени до похода в морг, поэтому он отдернул занавеску, за которой спал, — лечь в постель отца он был еще не готов, — и лег: вдруг захочется поплакать еще.

Но он не плакал. Он мгновенно уснул, что принесло ему гораздо больше пользы. Несколько часов спустя его разбудил Тан Кусмероглу. Стэн услышал крик муэдзина, с маленького минарета на углу призывавшего правоверных к молитве. Но возбужденный голос Тана почти заглушил этот крик. Тан тряс Стэна, пытаясь его разбудить.

— Давай, Стэн, проснись! Старый пердун на молитве, а я занял у босса фургон. Лучшего времени, чтобы вынести наше добро, не будет!

Это означало, что у них в лучшем случае есть десять минут. Стэн не стал спорить. Чтобы загрузить в фургон трубу, барабаны, драгоценные музыкальные диски и кое-какую мелочь, потребовалось даже меньше времени. Они уже отъезжали, когда Стэн вспомнил.

— Мне нужно в морг, — сказал он.

Тан оторвал взгляд от туристического автобуса перед ними и грузовика, который пытался подрезать их сбоку, — оторвал ровно настолько, чтобы искоса посмотреть на Стэна. У него было необычное выражение — сочувственное и одновременно слегка возбужденное, словно он задумал какое-то новое приключение.

— Я об этом думал, — провозгласил он. — Тебе не нужно туда идти.

— Но я должен опознать тело отца, так что придется.

— Нет, не придется. Что с тобой сделают, если ты не придешь? Ведь тебя заставят платить за погребение, а как ты это сделаешь? Никак. Не показывайся там.

Стэн просто спросил:

— Куда же мне деваться?

— К нам, придурок! Можешь пожить в моей комнате. Или, — с улыбкой добавил он, — в комнате моей сестры. Если предпочитаешь. Но сначала тебе нужно будет на ней жениться.

III

Все в семье Кусмероглу работали. Мистер Кусмероглу был младшим бухгалтером на фабрике, производившей на экспорт машины по корейской лицензии. Тан доставлял заказы из скобяной лавки. Его шестнадцатилетняя сестра Наслан работала в кондитерской одного из больших отелей на берегу Босфора. Даже миссис Кусмероглу работала на дому, собирала из бусин браслеты, на которых написаны стихи из Корана, — для продажи туристам — когда не варила, не стирала и не чинила одежду всех членов семьи. Но Стэну не нужно было объяснять, что они, как ни старались, едва сводили концы с концами, а это означало только простейшую Базовую Медицину и постоянный страх перед будущим. Теперь закончить школу Стэну стало так же невозможно, как и Тану. И невозможно было долго жить за счет Кусмероглу.

Следовало найти способ зарабатывать.

Но это нелегко. На постоянную работу Стэн рассчитывать не мог, даже если бы она была: по турецким законам он незарегистрированная личность. Конечно, он не один такой. В нищем Стамбуле таких миллионы. И вряд ли власти станут тратить время на его поиски — конечно, если он не даст маху и не угодит в какие-нибудь официальные сводки.

Однако в его положении есть и плюсы. Хорошо, что сейчас только начало весны, которая еще не скоро станет летом. Это означает, что обычное двадцатипятимиллионное, в основном нищее население с каждой неделей вырастает на два или три, а может, даже на пять миллионов туристов. Людей, которые по определению располагают деньгами и стараются потратить их на виды Стамбула, на еду, сувениры и жителей города.

— Ты можешь стать гидом, — провозгласил за обедом мистер Кусмероглу. — Ты бегло говоришь по-английски и по-турецки, Стэнли. У тебя хорошо получится.

— Гидом, — повторил Стэн. Из вежливости повторил с благодарностью, но в глубине души посомневался.

— Конечно, гидом, — одобрительно подхватил Тан. — Отец прав. Ты знаешь о Стамбуле все, что необходимо. Помнишь всю скучную историю, которую нам вбивали в голову в школе? Просто забудь об Оттоманском периоде и сосредоточься на Византии. Туристы хотят слышать только об этом. К тому же можно взять в библиотеке путеводитель.

Стэн сразу упомянул самое существенное затруднение.

— Но я не могу получить лицензию гида. Полиция…

— Тебя не потревожит, — решительно сказала мать Тана. — Держись только Топкапи и Большого Базара. Когда увидишь американцев, которые путешествуют самостоятельно, не в группе, по-дружески предложи им что-нибудь рассказать. Скажи, что ты американец и учишься здесь — это ведь почти правда, верно? А если полицейские начнут задавать вопросы, говори с ними только по-английски, объясни, что ищешь родителей, у которых твои документы. У тебя светлые волосы, голубые глаза — к тебе не станут привязываться.

— Но он одет не как американец, — вставила Наслан.

Мать задумчиво поджала губы, потом улыбнулась.

— Пожалуй, с этим мы справимся. Мы с тобой, Наслан, сошьем ему одежду. Тебе все равно пора научиться шить.

Бесконечные запасы вещей, забытых посетителями в отеле, где работала Наслан, составили основу, а женщины Кусмероглу эти вещи подогнали. Стэн стал образцовым американским студентом в туристической поездке: яркие цветные брюки, грязноватые кроссовки, бейсболка с эмблемой далласских «Доджеров» и футболка, на которой спереди написано «Врата или разорение», а сзади — «Я разорен». Толпы туристов оказались вполне пригодными для доения. Больше того. Американцы, на которых он сосредоточил свое внимание, все были при деньгах и, казалось, не знали, на что их потратить. Например, пожилую супружескую пару из Ривердейла, штат Нью-Йорк, так поразили огромные номиналы турецкой валюты, что Стэн, который помог им найти чистый туалет, получил в благодарность банкноту в миллиард лир, когда миллион или два было бы верхом щедрости. А когда Стэн указал на ошибку, престарелые супруги настояли на том, чтобы он взял эти деньги в награду за честность. Так что за первую же неделю Стэн заработал больше Тана и почти столько же, сколько Наслан в своем отеле. Он попытался отдать все это миссис Кусмероглу, но та взяла только половину.



— Молодому человеку хорошо иметь небольшой капитал.

А ее дочь добавила:

— Ведь однажды ты захочешь жениться.

Конечно, у Стэна не было подобных планов, хотя Наслан в легкомысленной шляпке и мини-юбке — гостиничной униформе — выглядела очень хорошенькой. И пахла очень приятно, благодаря обилию не совсем пустых тюбиков и флаконов, которые гости отеля оставляли в ванной: обязанностью Наслан было держать ванные комнаты безупречно чистыми. На Стэна эти запахи действовали. Когда Наслан садилась рядом с ним по вечерам для семейного телепросмотра, Стэн надеялся, что никто не замечает, что у него выступает в паху. Но это ведь вполне естественно. В конце концов, он мужчина, и ему уже семнадцать.

А еще его увлек новый статус человека, способного зарабатывать значительные суммы. Стэн запоминал целые страницы путеводителя и добавлял к этому то, что услышал от профессиональных гидов, рядом с которыми старался держаться. Подслушивать лучше всего было в местах вроде Большой мечети или Святой Софии, где собирались десятки групп, а шесть-семь гидов говорили одновременно на разных языках. Их рассказы обычно бывали интереснее того, что писали в книгах, и гораздо непристойнее.

Впрочем, подслушивать было рискованно. В узком переулке за огромными кухнями дворца Топкапи Стэн встретил группу гидов с лицензиями, и ему не понравилось, как они на него смотрят. Гиды ожидали возвращения своих групп с осмотра. И когда они достали карманные фоны, по-прежнему глядя на него, Стэн постарался как можно быстрее исчезнуть.

Но на самом деле он боялся не гидов и не полиции, а того, что его найдет мистер Озден. Стэн не знал, что сделает старик, если найдет его. И даже решил, что заплатит за квартиру из той пачки лир, которую держал под матрацем. На этом матраце он спал вместе с Таном. Но кто знает, какие законы он нарушил своим бегством? А мистер Озден об этом будет знать все, так что Стэн старался держаться подальше от своего прежнего жилища.

Стэн не только работал. Когда приходил домой вовремя, помогал миссис Кусмероглу готовить обед — она делала вид, что поражена его зачаточными кулинарными навыками, — а потом они иногда вместе смотрели телевизор. Миссис Кусмероглу нравились многозначительные ток-шоу, на которых пандиты обсуждали смысл приступов Гнева Божьего, время от времени обрушивающегося на мир, или кипрский вопрос. Мистер Кусмероглу предпочитал музыку — хотя не такую, какую играли мальчики. Тан и Стэн высказывались за космические программы или спорт. Но дело редко доходило до голосования, потому что Наслан предпочитала американские ситкомы — на англоязычном канале, чтобы улучшать свой английский, — счастливые богатые и красивые люди наслаждаются жизнью в Лас-Вегасе, Малибу или Хемптоне, а Наслан говорит быстрее всех. Но все это пустяки. Главное то, что они были семьей. Настоящей семьей. И для Стэна это было самым важным, ведь у него сохранились лишь очень слабые воспоминания о том, что значит жить в семье.

Хотя Кусмероглу были очень добры к Стэну, их терпимость не доходила до того, чтобы разрешить принести домой барабаны и трубу. Поэтому пару раз Стэн и Тан притаскивали свои инструменты в школьный спортивный зал — тамошний ночной сторож был родственником Тана, и никто не обращал внимания на шум после занятий.

Но, конечно, это было уже не то. В двенадцать лет у них возник план. Вместе с курдским мальчиком, игравшим на скрипке, и девочкой на клавишных они создадут группу. Вчетвером они целыми днями спорили и наконец выбрали название «Стэн, Тан и банда». Начинать собирались с малого — с выступлений на днях рождения и, может быть, на свадьбах. Как только подрастут — перебраться в клубы. Заключить контракт со студией звукозаписи. Контракт непременно крупный… А потом курдского мальчика исключили из школы, потому что его отец жертвовал на подпольное курдское движение, а мама девочки запретила ей проводить время со старшими мальчиками.

Но это не стало страшным ударом. Ведь главная мечта Стэна и Тана была иной. Космос. Бесконечный фронтир. Где честолюбие молодого человека не встречает преград.

Если бы каким-то образом удалось раздобыть достаточно денег, чтобы оплатить дорогу, они отправились бы на Врата или в поселение на одной из планет. Стэну нравился Марс, где колонисты под пластиковыми куполами создавали почти земную жизнь. Тан предпочитал поиски в древних туннелях хичи на Венере, где — кто знает? — еще можно найти старые артефакты, которые сделают их богатыми, как старателей Врат.

Добраться до любого из этих мест мешало отсутствие денег — неразрешимая проблема. Но, может, деньги и не понадобятся, ведь существуют другие возможности. Например, никакой богач-старатель не сравнится с Робинеттом Броудхедом, а Броудхед постоянно снаряжает космические экспедиции. Как та, что и сейчас выполняет свой многолетний рейс к облаку Оорта, где, как известно, обнаружен какой-то загадочный объект хичи. И добраться туда можно только в медленном ракетном корабле людей. Броудхед заплатил добровольцам, которые согласились на этот ужасный рейс; может быть, заплатит и другим. Когда Стэн и Тан вырастут. Если к тому времени еще не все будет исследовано.

Конечно, все это были детские мечты. Стэн больше не надеялся, что они сбудутся. Но продолжал мечтать.


Тем временем он работал гидом и жил в семье Кусмероглу, и это было совсем неплохо. За первый же месяц он заработал столько денег, сколько в жизни не видел. И допустил ошибку, позволив Наслан подсмотреть, как он их пересчитывает. Она тут же сказала:

— Да ты богач, Стэнли! Не пора ли потратиться?

Он посмотрел на нее с подозрением.

— На что?

— Господи, да на приличную одежду! Послушай, в пятницу я выходная. Папа не позволит мне пропустить утреннюю молитву, но потом мы с тобой могли бы отправиться по магазинам.

Так что утром в пятницу Стэн и Наслан поехали автобусом в один из больших магазинов, и Стэн приобрел свой первый взрослый гардероб. Все стоило гораздо дороже, чем готов был платить Стэн, но Наслан умела отчаянно торговаться. И, разумеется, заставляла перемерить шесть разных вариантов, прежде чем позволяла выбрать. Руки у них были заняты свертками, а пачка банкнот стала вдвое тоньше, и они стояли на остановке в ожидании автобуса, когда рядом остановилась машина.

— Эй, ты! — послышался мужской голос.

Это была машина консульства, на безупречно черной дверце золотыми буквами значилось: «Соединенные Штаты Америки». Водитель высунулся и манил Стэна.

— Ты ведь Стэн Эвери, сын Уолтера Эвери? Конечно, это ты. Послушай, тебя все время разыскивает мистер Гудпастор. Ради бога, где ты скрываешься?

Стэн затравленно посмотрел на Наслан.

— Я… я живу у друзей.

За машиной консульства стоял десяток других, все водители отчаянно сигналили. Шофер сделал в их сторону неприличный жест, потом рявкнул Стэну:

— Я не могу здесь стоять. Послушай, у мистера Гудпастора есть для тебя кое-что. У тебя хоть какой-то адрес есть?

Пока Стэн пытался придумать ответ, ловко вмешалась Наслан:

— Ты ведь не знаешь точно, по какому адресу окажешься, Стэн? Он собирается переехать в собственную квартиру, — сообщила она водителю. — Почему бы вам не послать ему сообщение на адрес работы. Это компания по доставке тканей «Эклек». Ее адрес Зинцирликую, Кайя Алдеро Сок, номер 34 дробь 18. Сейчас запишу. — Когда водитель наконец освободил проезд и уехал, она ласково сказала Стэну: — Кто знает, что им нужно? Может, хотят за что-нибудь получить с тебя деньги? Например, за похороны отца. А я нравлюсь десятнику той компании, и он позаботится, чтобы мы получили письмо. И никому не скажет, где мы.


Но когда Наслан принесла домой конверт, весь усаженный печатями консульства, в нем был не счет. К конверту была приложена записка от мистера Гудпастора.

«Дорогой Стэнли!

Когда мы проверили файлы, выяснилось, что твой отец застраховал свою жизнь в твою пользу. Лицевой счет индексирован, так что в результате получается довольно значительная сумма. Надеюсь, это поможет тебе лучше устроить свою жизнь».

Стэн, держа записку в одной руке, конверт в другой, вопросительно посмотрел на мистера Кусмероглу.

— А что значит «индексирован»?

— Это значит, что сумма страховки увязана со стоимостью жизни и поэтому возрастает вместе с инфляцией. Распечатай, Стэнли. Может быть, там много денег.

Но когда Стэн достал из конверта зеленый правительственный американский чек, указанная на нем сумма вызвала у него разочарование.

— Что ж, — сказал он, показывая чек семье и стараясь улыбаться, — что нам с этим делать? Купить всем пиццу?

Но у Наслан зрение оказалось острее. Она выхватила чек у него из руки.

— Глупый мальчишка, — полупрезрительно, со смехом сказала она, — разве ты не видишь? Это не лиры, это американские доллары! Стэн, ты богат! Можешь делать что хочешь. Купи себе Полную Медицину. Женись. Начни бизнес. Можешь даже уехать в Америку и начать там новую жизнь!

— Или, — добавил Тан, — оплатить дорогу на астероид Врата, Стэн.

Стэн посмотрел на него, потом на чек. Это правда. Денег вполне хватит, их даже больше чем нужно.

Он не стал раздумывать. Дрожащим голосом он сказал:

— Мы сможем полететь оба, Тан. Полетим?

2. По стопам героев

I

На астероиде Врата Стэна прежде всего поразило отсутствие верха: ведь он почти ничего не весил. И его организм нашел только один способ реагировать на это обстоятельство: Стэна начало рвать. Приступ космической болезни застал Стэна врасплох, потому что он никогда не страдал морской или воздушной болезнью. До настоящего времени он попросту ни разу не бывал на борту корабля или самолета. Поэтому внезапный приступ тошноты и головокружения и последующая обильная рвота потрясли его. Охранники в приемном отсеке не удивились.

— Свежачок, — сказал один из них другому, тому, который быстро передал Стэну бумажный пакет, чтобы тот закончил блевать в него.

К счастью, не один Стэн оказался подвержен приступу. Еще двоих мужчин в его группе рвало так же сильно. Единственная женщина, болезненно-бледная, хрупкая и молодая — у нее было что-то очень неправильное в лице, словно его собирали наспех, так что левая сторона оказалась короче правой, — тоже явно чувствовала себя плохо, но отказалась от бумажного мешка. Единственным, кто не страдал, оказался Тан. И именно ему пришлось нести все их вещи: барабаны, трубу, музыкальные записи и кое-что еще — и проходить через формальности регистрации. Потом Тан сумел протащить все их имущество и Стэна по бесконечным коридорам и лифтам Врат до отведенной им комнаты. Стэн нашел в себе достаточно сил, чтобы забраться в спальный гамак, закрыл глаза, и все исчезло.

Когда он проснулся, над ним висел Тан. Одной рукой он держался за петлю, в другой держал резиновый тюбик с кофе.

— Не пролей, — предупредил он. — Слабый, но все же кофе. Сумеешь удержать в себе?

Стэн сумел. В сущности, он неожиданно обнаружил, что очень хочет есть. Чувство постоянного падения тоже оказалось не таким уж неприятным, хотя по-прежнему было не очень уютно.

Тана, казалось, ничто не берет.

— Пока ты спал, я был занят, старина Стэн, — оживленно объявил он. — Нашел место, где мы будем есть и где можно развлекаться. Кажется, на Вратах больше никого из Стамбула нет, но я нашел одного мусульманина. Его зовут Таршиш. Шиит из Ирана, но парень вроде неплохой. Он посмотрел в документы и говорит, что у нас денег на восемнадцать дней. За это время мы должны выбрать экспедицию. К несчастью, в последнее время экспедиций почему-то немного, но мы что-нибудь найдем. Придется. Если наши средства кончатся раньше, нас просто депортируют. — Но тут он улыбнулся. — Еще я говорил с молодой женщиной, которая прилетела с нами. Думаю, можно привыкнуть к ее лицу. Если повезет, скоро узнаю ее гораздо ближе.

— Поздравляю, — ответил Стэн. Он осторожно попытался встать с гамака, ухватившись за петлю. И обнаружил, что невесомость переносится легко, но возникла другая проблема. — А ты нашел место, где можно пописать? — спросил он.

— Конечно. Покажу. А потом начнем изучать список ближайших экспедиций, потому что нет смысла болтаться здесь, если можно заработать состояние.

Стэн знал, что когда-то всякий смелый и отчаянный доброволец, добравшись до Врат, мог выбирать любой из десятков загадочных кораблей хичи. Забираешься в выбранный корабль. Устанавливаешь странного вида колесо прибора так, как нравится, потому что никто не знает, как «правильно». Нажимаешь сосок двигателя. И — летишь быстрее света, а за счет чего — опять-таки никто не знает. Ты на пути к приключениям и богатству. Или к разочарованию и досаде, если не найдешь ничего достойного. Или — очень часто — к страшной смерти… но игра стоит свеч, если награда достаточно велика.

Но это тогда. Сейчас все по-иному. За прошедшие годы бесследно исчезли почти двести кораблей, храбро пустившихся в путь. Несколько десятков уцелевших — преимущественно большие, трех— и пятиместные, — теперь выполняют транспортные функции, перевозят колонистов на вновь открытые пригодные для жизни планеты вроде Валгаллы или планеты Пегги или летят на Врата-Два, где еще осталось некоторое количество пригодных к полетам кораблей хичи. Когда парни заглянули в список полетов, они испытали разочарование. Предлагалось три-четыре полета, но все в одноместных кораблях — двум молодым людям, решившимся лететь вместе, толку в этом не было.

Они не ограничились просмотром списка на экране. Отправились к диспетчеру, толстому грубому бразильцу по имени Эктор Монтефиоре. Чтобы попасть в кабинет Монтефиоре, нужно пробраться к самой внешней оболочке Врат, где в своих шахтах сидят корабли в ожидании полета. Некоторые шахты пусты, внешние шлюзы закрыты, чтобы изолировать их от космического вакуума; эти корабли находятся в полете. Наглядевшись досыта, Стэн и Тан отодвинули шторку кабинета Монтефиоре и вошли.

Диспетчер лениво смотрел на экран и что-то ел — отнюдь не блюдо из столовой Врат. Несколько минут он слушал, потом покачал головой.

— Валите на…, парни, — посоветовал он. — Я вам ничем не помогу. Не я назначаю полеты, это делает начальство. Их решения компьютер выносит на экран, а я просто записываю имена добровольцев. Следующая большая экспедиция? Откуда мне знать?

Стэн собирался спорить. Тан утащил его. В коридоре Стэн рявкнул на друга:

— Он все равно что-то знает!

— Может быть, но нам не скажет. Можно попытаться подкупить его…

Стэн невесело рассмеялся.

— Чем?

— Верно, нечем. Ты прав, Стэн. Так что давай убираться отсюда.

Они вернулись в центральное веретено Врат, в паб — он назывался «Голубой ад», — чтобы за чашкой дорогого и слабого кофе Врат обдумать свои перспективы. Конечно, в «Голубом аду» можно купить не только кофе. Если ты при деньгах, найдется хорошая еда, выпивка самых разных сортов, можно и поиграть — что и дало этому месту его название. Парни завистливо принюхивались к большим бифштексам, смотрели, как вертится магнитная рулетка. Стэн глубоко вздохнул.

Он потрогал Тана за плечо.

— Эй, парень! Мы на Вратах! Давай по крайней мере осмотримся!


Они так и поступили, почти забыв, что деньги тают, а экспедиция, ради которой они прилетели сюда, не подвертывается. Сходили в Центральный парк, где растут фруктовые деревья и кусты с ягодами — но срывать позволено только за деньги. Осмотрели большой водяной резервуар Врат, напоминающий подземные озера Стамбула. И почтительно посетили музей Врат.

Все, что видел Стэн, было знакомо ему еще по рассказам о Вратах, которые он жадно глотал в детстве, но в действительности оказалось чуть иным. Музей был заполнен артефактами хичи, привезенными многочисленными экспедициями: молитвенными веерами, огненными жемчужинами, самыми разными приборами. Висели голографические снимки тех планет, на которых побывали старатели; юноши восхищались видами планеты Пегги с ее обширными возделанными полями и прекрасными лесами, содрогались, глядя на Валгаллу — планету, пригодную для обитания, как провозгласили власти Врат, но скорее похожую на Сибирь, чем на рай.

С практической точки зрения самыми интересными оказались голограммы кораблей хичи — одно-, трех— и пятиместных. (Так их назвали люди — в соответствии с численным составом экипажа. Как называли их сами хичи, вряд ли кто-нибудь знал.)

На некоторых кораблях были совершенно бесполезные с виду устройства, особенно конусы из металла хичи, которые никто не решался вскрыть. Многие корабли, особенно трех— и пятиместные, были бронированными. Почти на всех кораблях люди установили дополнительные приборы и устройства, а также полки для пищи, баки с кислородом, восстановители воздуха и все прочее, что позволяет старателю сохранять жизнь в полете, ведь если у хичи и было что-то в том же роде, все это давно исчезло.



Гадая, как хичи умудрялись выживать в своих кораблях, они услышали, как сзади кто-то кашлянул. И, повернувшись, увидели девушку с изуродованным лицом, которая прилетела с Земли вместе с ними. Ее звали Эстрелла Панкорбо. Теперь она была не такой бледной и казалась гораздо более привлекательной. Стэн удивленно сказал:

— Ты выглядишь… гм… хорошо.

Конечно, если не считать лица, на которое словно кто-то сел.

Она внимательно посмотрела на него и наклонила голову, принимая комплимент.

— Спасибо, и с каждым днем все лучше. Я их одурачила, — загадочно сказала она, не поясняя, кто такие «они». Она не захотела продолжать разговор; сказала, что должна заниматься, и сразу начала разглядывать голограммы кораблей и делать заметки.

Юноши немного задержались, но потом отошли от нее: она ясно дала понять, что предпочитает остаться одна. Однако на Стэна она произвела сильное впечатление: ведь после Наслан он не видел девушек своего возраста.

По дороге Тан сказал:

— Интересно, как там наши дома.

Стэн кивнул. Он умел распознать тоску по дому. Он даже сам испытывал легкую ностальгию, хотя у него не было настоящего опыта жизни в семье.

— Можно написать им, — предложил он.

Тан встряхнулся и улыбнулся Стэну.

— И заплатить за доставку? Это не для меня, Стэн. Да и вообще я не люблю писать письма. Давай лучше выпьем кофе.

II

Прошел день. За ним другой. К списку на экране добавилось еще несколько одиночных полетов, но ничего более приличного не предлагали, и даже одноместники сразу расхватали. Парни все больше времени проводили в «Голубом аду», соображая, что станут делать, когда деньги кончатся, но не решаясь спросить об этом друг друга.

Советов им хватало. Старожилы Врат — у многих на руках красовались браслеты из металла хичи, свидетельствующие, что они побывали в полетах, — охотно делились с ними знаниями. Самой дружелюбной оказалась подвижная англичанка средних лет с перекошенным лицом, непоколебимо уверенная в том, какую именно экспедицию следует выбирать.

— Знаете, как выглядит штурвал хичи? Вам нужно установить его так, чтобы на первом колесе было две красных полоски, а на втором совсем не было желтых, — поучала она.

— Почему? — спросил Тан, ловивший каждое ее слово.

— Потому что это гарантирует безопасность. Ни одна экспедиция с такой установкой не затерялась. Поверьте, я знаю. — Когда она допила кофе, который выпросила у них, и ушла, Тан поджал губы. — Возможно, что-то в этом есть, — сказал он.

— Ничего в этом нет, — отрезал Стэн. — Ты сосчитал ее браслеты? Девять! Она девять раз участвовала в полетах и не заработала даже на чашку кофе. Нет, Тан. Нам нужно что-нибудь менее безопасное, но более прибыльное.

Тан пожал плечами, обдумывая услышанное.

— Во всяком случае, — философски заметил он, — если бы они знали, что делать, то делали бы, а не рассказывали нам. Давай поедим.

— Хорошо, — согласился Стэн, но тут ему в голову пришла мысль. — К дьяволу еду! Я не голоден. К тому же у меня есть идея получше. Мы ведь притащили с собой инструменты, почему бы не поиграть?

Тан удивленно посмотрел на него.

— Здесь? Да нас вышвырнут.

— Может быть. А может, и нет, если мы вначале немного порепетируем. Здесь ведь не очень много развлечений, правда? Можем найти место, где никого не потревожим, и поупражняться. Как тебе Центральный парк?

Стэн оказался прав: в парке никого не было. Они выбрали угол со множеством петель и принялись играть.

У Стэна, как только он закрепился в стенной петле, проблем с трубой не было. Другое дело — барабаны Тана. Каждый барабан пришлось закрепить парой петель, и он жаловался, что без настоящего тяготения удары получаются не такими звучными. Тем не менее они умудрились сыграть «Когда приходят святые», а «Жемчужные бусы» получились еще лучше. Стэн играл блюз «Больница святого Иакова», когда Тан прекратил барабанить и схватил его за руку.

— Смотри!

Огибая озеро, к ним спешил Таршиш. Едва он приблизился, Тан крикнул:

— Мы слишком шумим?

Таршиш ухватился за петлю, чтобы остановиться, и, отдуваясь, возбужденно воскликнул:

— Шумите? Нет! Только что пришла новость! Не слышали? Группа Хертера-Холла достигла объекта в Оорте, и он огромный, и принадлежит хичи, и по-прежнему действует!


Много лет Врата не знали такого ажиотажа — огромный действующий корабль хичи, размером с океанский лайнер, да еще до сих пор невиданный. Эта штука производила пищу! Пищу-CHON, как ее назвали, потому что она состояла из основных элементов комет облака Оорта: углерода, водорода, кислорода и азота. Древний механизм хичи — спустя сотни тысяч лет — продолжал производить пищу. И если людям из группы Хертера-Холла удастся перевести его на околоземную орбиту, если можно будет снабжать его кометами, попадающими в ближние районы Солнечной системы, голода на Земле больше не будет!

Все оживленно гадали, сколько получит семейство Хертер-Холл и сколько — Робинетт Броудхед как организатор экспедиции.

— Миллиарды! — почтительно сказал Стэн, а Тан презрительно взглянул на него.

— Только миллиарды? За такое?

— Миллиарды американских долларов. Много миллиардов, так что Робинетт Броудхед сможет добавить их к тем, которые у него уже есть. Видишь, старина Тан, что значит счастливая находка?

Тан видел. И все прочие тоже. Едва на экране появлялось предложение полета, его тут же перехватывали.

— Даже ни одного одноместного! Вообще ничего! — жаловался Тан. — А ведь с нашего счета ежедневно снимают деньги, хотя нам и записаться не на что.

Так продолжалось день за днем. Парни одержимо следили за списками полетов, но безуспешно. На экране появился одноместный, потом еще два — тоже одноместных, и все они мгновенно были заняты. Увидев, что список команды третьего корабля заполнен, Тан застонал: в этом списке оказалось имя его друга Таршиша.

— Я надеялся, что мы полетим втроем! — сердито сказал он. — Он не стал ждать!

Стэн не мог винить Таршиша. Он даже подумывал, не записаться ли на одноместный, оставив Тана на астероиде. Но не появлялись даже одноместные, и Стэну не пришлось бороться с угрызениями совести.

Движение в противоположном направлении было менее оживленным. Два или три корабля вернулись из полетов, все одноместные и все неудачники. Потом вернулся гордый пятиместник, и вернулся с удачей. Ну, в некоторой степени. Конечно, ошеломить такой успех не мог, но все же… Корабль долетел до лишенного атмосферы спутника гигантской газовой планеты, которую экипаж не смог идентифицировать. На планете были артефакты хичи. Люди видели купола из металла хичи, а рядом какие-то механизмы, похожие на тракторы, но могли только смотреть. Дотронуться не удалось. Их корабль не располагал механизмами, позволяющими работать в вакууме. Однако снимки, которые они сделали, позволили им получить достаточное вознаграждение, чтобы удалиться от дел соответственно в Цинциннати, Йоханнесбург, Мадрид, Ниццу и Мехико-сити, а их пятиместный корабль был открыт для всех желающих.

Не сразу, конечно. Англичанка с девятью браслетами поймала Стэна и Тана, когда те выходили из столовой. Она была крайне возбуждена.

— Это ваш лучший шанс, цыплята! Корабль приведут в порядок, снабдят запасом продовольствия и отправят обратно за новыми открытиями — на этот раз со скафандрами и всем необходимым оборудованием. О, на это потребуется время. Суток двадцать, не меньше. Но только дождитесь! И цвета подходящие, но мы ведь не хотим, чтобы все об этом знали, так что не болтайте! — И она заторопилась прочь, выдавая свою тайну всем желающим угостить ее чашкой кофе.

Конечно, ее тайна большего и не стоила, особенно с точки зрения двух молодых людей, которые не могут ждать двадцать дней.

И тут на экране вдруг появился пятиместный. Впрочем, ничего хорошего Стэну и Тану это не принесло. Предложение появилось, когда они спали, а к тому времени как они его увидели, экипаж был уже набран.

И что еще обиднее, каждый день приходили свежие сообщения о людях, которые действительно добились успеха, как, например, группа Хертера-Холла в облаке Оорта. Сейчас эта группа прикрепляла к корпусу корабля хичи ионные ракеты, чтобы передвинуть его ближе к Земле. Потом поступила еще одна новость: объект передвинуть нельзя. Он каким-то образом сопротивляется прилагаемым усилиям, но как именно, сказать невозможно. Потом появились подозрения, что на борту кто-то есть. А затем — о чудо из чудес! — они нашли этого кого-то. Это оказался человек. Мальчик. Он как будто был полновластным хозяином объекта хичи и привык поддерживать контакты между пищевой фабрикой и еще более крупным и сложным кораблем хичи. Огромным кораблем, набитым механизмами хичи — сплошь действующими!

Тан сходил с ума от зависти, Стэн чувствовал себя немногим лучше. Рявкая друг на друга, они сидели перед экраном, по очереди ходили в туалет и не ложились спать.

— Следующий, — поклялся Тан, — трех— или пятиместный — и мы записываемся!

Стэн согласился.

— Черт побери, обязательно! Может, триллионов, как эти люди, или даже миллиардов не заработаем, но все равно что-нибудь получим, и ничто не оторвет нас от экрана…

Но кое-что все-таки оторвало.


Стэн, потрясенный, смолк на середине клятвы. Глаза жгло. Горло пересохло и саднило. В голове гремело, он с трудом мог дышать.

Снова Гнев Божий. Не такой, как раньше. Хуже. Стэн чувствовал, что все его тело горит, словно в лихорадке. Его тошнило. Тан чувствовал себя не лучше. Всхлипывая, прижав руки к вискам, свернувшись, как ребенок в чреве матери, он отплывал по воздуху, забыв о петлях. И дело было не просто в тошноте. Вместе со знакомыми болезненными симптомами появилось отчаянное сексуальное стремление, ощущение страшного одиночества, несфокусированный горький гнев…

И так снова и снова…

А потом, без всякого предупреждения, все кончилось.

Стэн схватил безвольно болтавшуюся руку Тана и подтянул к петле.

— Боже! — сказал он.

Тан согласился:

— Вот это да! — И вдруг настойчиво добавил: — Стэн! Смотри!

Он смотрел на монитор, на программу полетов. Компьютеры Врат, на которые совершенно не действовало то, что сводило с ума людей, продолжали выполнять свою рутинную программу. И на экране появилось кое-что новое:

Полет № 2402 Бронированный трехместный, немедленное отправление

— Берем! — закричал Тан.

— Конечно, — ответил Стэн, одновременно работая на клавиатуре. Через мгновение на экране появились их имена:

Полет № 2402 Бронированный трехместный, немедленное отправление Стэнли Эвери Олтан Кусмероглу

Юноши в восторге колотили друг друга по спинам.

— Есть! — кричал Тан.

— И как раз вовремя, — сказал Стэн, показывая на экран. — Ты только посмотри! — Секунду спустя на экране появилось еще одно имя:

Полет № 2402 Бронированный трехместный, немедленное отправление Стэнли Эвери Олтан Кусмероглу Эстрелла Панкорбо Экипаж набран

III

Мечта осуществилась. Стэнли Эвери действительно находится в настоящем корабле хичи, действительно следует по стопам бессмертных героев Врат, тех, что первыми преодолели опасности межзвездных путешествий и вернулись с невообразимыми богатствами и славой, которая не умрет в веках…

— Или, — заметил Тан, когда Стэн поделился с ним своими мыслями, — мы движемся навстречу какой-нибудь на редкость неприятной смерти. Мне не очень нравится этот дерьмовый маленький корабль. Почему он бронированный?

Эстрелла Панкорбо, раскладывавшая у противоположной стены свои пожитки, подняла голову.

— Если мы хотим, чтобы полет прошел сносно, — сказала она, — в моем присутствии вам лучше говорить только по-английски.

Тан поджал губы.

— А где в этом шкафу мы можем жить без тебя? — спросил он.

Стэн быстро вмешался.

— Она права, — сказал он Тану и обратился к девушке: — Мы постараемся не забыть. Он просто удивляется, почему наш корабль бронированный.

— Конечно, чтобы летать туда, где в противном случае его могли бы повредить. Не бойтесь. Это бывает редко: наш трехместник летал уже четыре раза и ни разу не попал в опасное место. Разве вы не ознакомились со спецификациями? Все данные о корабле есть в файле, — сказала Эстрелла.

Этот ответ не улучшил настроение Тана.

— Я не боюсь, Эстрелла, — рявкнул он обиженно, задумался, как бы поязвительнее ответить, и сразу нашелся: — А почему у тебя такое лицо?

Она долго смотрела на него. Стэн заметил, что ее левое веко опускается ниже правого.

— Бык наступил, — буркнула она наконец и добавила: — Похоже, полет будет очень долгим.

Долгим ли будет полет — об этом они думали постоянно. Разыскания Эстреллы давали некоторую пищу для размышлений.

— Этот трехместник ни разу не проводил в полете дольше восемнадцати дней в одну сторону, — сообщила она. — У нас припасов — на шестьдесят с лишним. Конечно, — добавила она, — никто не может верно разгадать значение цветов, но дольше не может быть. В середине пути выяснится.

Да, выяснится. Стэн, как и остальные, знал об этом. Все старатели Врат, когда не спали, постоянно поглядывали на забавную спираль: та хранила тайну их жизни и смерти. Спираль меняла цвет на середине пути. А слабое тяготение, которое увлекало экипаж к корме, меняло направление и теперь влекло к носу. Тогда наступала пора подсчетов. Если истрачено не больше четверти запасов воздуха, воды и продовольствия, значит, хватит на оставшуюся половину пути и на возвращение. А если не хватит…

Они втроем жили, ели, спали в крошечном помещении, меньше маленькой ванной комнаты Стэна в доме мистера Оздена. Находиться так близко от девушки примерно его лет для Стэна стало тревожащим испытанием, а ведь они буквально жили бок о бок. И ничего с этим не могли поделать. Когда Тан отправлялся в туалет, Стэн старался не смотреть на Эстреллу: звуки мочеиспускания были отчетливыми и громкими. Всем пришлось привыкнуть к запахам друг друга, и этих запахов оказалось множество. В корабле хичи не очень много места для физических упражнений, поэтому диета, предложенная властями Врат, состояла из большого количества клетчатки. Стэн старался пускать ветры незаметно, Тан — нет; всякий раз, пуская газы, он широко улыбался. Эстрелла делала вид, что не обращает внимания.

Самое интересное, что чем дольше Стэн видел лицо Эстреллы, тем меньше замечал его обезображенность. На Тана это тоже действовало. Раз или два, когда Эстреллы не было в непосредственной близости — она уходила в туалет или спала, — Тан шептал на ухо Стэну что-нибудь непристойное. По-турецки, конечно. На корабле вообще-то не было места, откуда нельзя было бы услышать остальных, за исключением шлюпки, расположенной на дне, но жутко неудобной — мало кто мог пробыть там долго.

Эстрелла большую часть времени читала с маленького карманного экрана, но на третий день позволила уговорить себя поиграть в карты. Проиграв в третий раз, Тан с подозрением посмотрел на нее.

— Мне казалось, ты говорила, что не очень умеешь играть в покер, — проворчал он.

— Так и есть. Но это очень простая игра, — беззаботно ответила она, но потом поняла, что обидела его. И попыталась исправить положение. — Я хотела сказать, что удивлена тем, как хорошо ты овладел английским, Тан. Ты очень хорошо говоришь на нем.

Он пожал плечами.

— А как же иначе? С шести лет я ходил в школу с английским языком, пока в четырнадцать не пришлось пойти работать. — Тем не менее он смягчился. И более жизнерадостно продолжил: — Там я встретил Стэна. Мы быстро подружились, потому что нас интересовало одно и то же. Еще совсем маленькими мы бежали к качелям и начинали раскачиваться, воображая, будто мы в корабле с Врат, таком, как этот.

— И никто больше меня не удивился, что мы все-таки оказались здесь, — с улыбкой сказал Стэн. — А как жила ты, Эстрелла?

Она подобрала карты и некоторое время, не отвечая, разглядывала их. Потом коротко ответила:

— Я была мясником. Чей ход?


На седьмой день пути всем троим трудно было отвести взгляд от спирали. Ничего не менялось.

— Что ж, — оживленно сказала Эстрелла, — похоже, этот трехместник бьет собственный рекорд. Но у нас все равно неплохой запас, а завтра, скорее всего, будут изменения.

Но изменений не было ни на девятый день, ни на десятый. На одиннадцатый день Тан вздохнул, отбросил карты и сказал:

— Нужно посмотреть в лицо фактам. Мы можем навечно застрять в этой летающей крысиной норе.

Эстрелла потрепала его по руке.

— Слишком легко сдаешься, Тан.

Он огрызнулся:

— Что ты можешь знать? Это будет не первый случай. Разве ты не слышала о старом старателе — забыл, как его звали, — который вернулся домой только потому, что съел своих товарищей?

— Не ссорьтесь, — попросил Стэн.

Но Эстрелла тоже рассердилась.

— И зачем только я записалась в экипаж с двумя турками — ладно, с турком и полутурком — которые готовы стать каннибалами? Вероятно, вы уже решили, кого съедите первым, Тан. Меня? Потому что вы сильней, а я самая маленькая? Так вот, позвольте вам сказать…

Неожиданно она замолчала. Ее изуродованное лицо отобразило удивление, потом просветлело. Стэн понял почему: верх корабля неожиданно стал низом, а спираль ярко засветилась.

Они наконец достигли середины пути. Значит, они не умрут, во всяком случае не так наверняка.


Перспектива уцелеть сразу разрядила атмосферу. Тан широко улыбнулся Эстрелле, а Стэну по-турецки прошептал:

— Может, мы и съедим друг друга, но будем хотя бы дружелюбными.

Эстрелла услышала его, и даже в это мгновение восторга ее лицо застыло.

— Тан, — сказала она, — я не понимаю по-турецки, но зато прекрасно понимаю выражение твоего лица. У тебя в глазах колючки. Прибереги их для кого-нибудь другого. Я девственница. Я оставалась девственницей и в более трудных положениях и намерена ею оставаться до замужества.

— Ад и дьяволы, — простонал Тан. — Мне казалось, что свои колени держат сведенными только мусульманские девушки, а не вольнодумные американки.

Эстрелла решила вести себя по-дружески.

— Ну вот ты и узнал кое-что новое об американских женщинах. По крайней мере о некоторых. Ну что, поиграем еще или ляжем спать?

IV

Большую часть дня Тан дулся, но постепенно хорошее настроение вернулось к нему. В конце концов, они все вместе участвуют в великом приключении. Тан решил пересмотреть свое отношение к Эстрелле. Хорошо, любовницей она не будет. Значит, станет сестрой. А у Тана большой опыт жизни с сестрой.

Но в чем у Тана совсем не было опыта, так это в жизни в очень ограниченном пространстве, когда совершенно нечего делать.

— Надо было хотя бы прихватить наши проклятые инструменты, — сказал он Стэну. Тот в ответ пожал плечами.

— Нет места, — отозвался он.

Эстрелла подняла голову от тарелки.

— Можно поиграть в покер, — предложила она. Тан, поджав губы, покачал головой. — Ну, тогда просто поговорим. Я почти ничего о вас не знаю, парни. Олтан? Как ты жил в Стамбуле?

Тан отказывался демонстрировать бодрость.

— Я зарабатывал на жизнь тем, что водил фургон, — мрачно сказал он. — Жил с матерью, отцом и младшей сестрой Наслан. У меня было пять — правда пять — подружек, и все они были очень добры ко мне и на все соглашались. Что еще рассказывать?

Эстрелла кивнула, словно ответ ее устроил, и повернулась к Стэну.

— А ты?

Стэн постарался быть отзывчивым.

— Мой отец работал в американском консульстве шифровальщиком — это высокооплачиваемая работа, — когда встретился с моей матерью. Она была турчанка, но христианка — методистка, как он. Я родился в больнице посольства в Анкаре, то есть на американской территории. Таким образом, я американский гражданин, как и ты.

Это заставило ее улыбнуться.

— Совсем не как я.

— Ты про то, что отцу хорошо платили? Наверно, ты права, но так было, только пока я был маленьким. Мама умерла, когда мне было семь, а после… — Он пожал плечами, не закончив предложение. Не хотелось рассказывать о том, как отец постепенно спивался.

Тан, нетерпеливо слушавший, распрямился и оттолкнулся.

— Мне нужно пописать, — сказал он.

Стэн посмотрел ему вслед, потом снова на Эстреллу.

— А ты? — спросил он, перекрывая плещущие звуки из туалета. — Ты сказала, что была мясником.

Она погладила свою левую скулу, смещенную с вбок.

— Да, до этого несчастного случая. В Монтане. Я тоже полукровка, Стэн. Отец был почти чистокровный баск. А мать — из племени навахо, с примесью хопи. Рослая и сильная. У нас не было работы, и мы перебрались в Монтану, чтобы работать в корралях. Знаешь бизоньи ранчо в Америке?

— Да. Ну, понаслышке. Читал о них, когда был маленький. До мечты о Вратах я хотел стать ковбоем, сидеть по ночам у костра и пасти стада бизонов в прериях.

На этот раз она громко рассмеялась.

— Бизонов не пасут, Стэн. Они этого не допустят. Их отпускают на свободу, потому что трава прерий — все, что им нужно. Потом, когда они нагуляют вес и готовы для бойни, их приманивают чем-нибудь, что им нравится больше травы. Заманивают прямо в коррали, обнесенные трехметровой оградой из стальных пластин, потому что через меньшую преграду бизон может перепрыгнуть. А бегают они очень быстро — сто километров в час. Пастухи, как мои родители, одного за другим заманивают бизонов в желобы бойни, а там пистолеро стреляют им в голову из большого ружья таким штоком, который пробивает насквозь и снова готов к применению. Мертвого бизона конвейер привозит ко мне, и я разрезаю ему горло. Подцепляю к креплениям конвейера над головой, тушу поднимают, чтобы вытекла кровь, и перевозят в холодильник. А дальше она превращается в бифштексы и поджарку. В одном бизоне почти пятьдесят литров крови. Кровь собирается в баках внизу — та, что не попала на меня.

Тан вышел из туалета и, слушая, застегивался.

— Так-то оно так, Эстрелла, — возразил он, — но ты говорила, что бык наступил на тебя и покалечил тебе голову. Как может наступить мертвый бык?

— Этот не был мертвым, — коротко ответила она.

— Но если пистолеро выстрелил ему в голову…

— В тот раз он попал в плечо. Бык был очень живой, когда подъехал ко мне, и очень сердитый.

— Похоже на очень неприятный несчастный случай, — заметил Стэн.

— Нет, это был вовсе не случай. Пистолеро сделал это нарочно. У него тоже были колючки в глазах, Тан, и, когда я не легла с ним в постель, он преподал мне урок.

Двадцатый день. Двадцать первый. Они больше не играли в карты — не могли сосредоточиться. Почти не разговаривали. Они уже все сказали друг другу о своих надеждах, а говорить вслух о страхах никто не хотел. Нервы у всех были натянуты, как у игрока с выигрышным билетом в кармане: ему нужно явиться вовремя, и он мчится по улице. Но все же недостаточно быстро. Наконец Эстрелла решительно сказала:

— Нет смысла нервничать. Нужно как можно больше спать.

Стэн понимал, что ее предложение разумно. Им потребуется много сил и внимания, когда они долетят туда. Чем бы это «туда» ни обернулось.

Но следовать разумному совету оказалось невероятно тяжело. Как ни трудно было Стэну уснуть, выяснилось, что еще труднее спать. Он часто просыпался и считал минуты. Так прошел двадцать первый день и начался двадцать второй.

Тут уж о сне не было и речи. Каждые несколько секунд они поглядывали на часы. Яростно спорили о том, когда наступил поворотный миг, а следовательно, в какой час и в какую минуту они прибудут…

А потом прибыли. Они поняли это, когда увидели, что спираль погасла.

И тут же все приборы сошли с ума.

Их показания были совершенно нелепы. Приборы утверждали, что трехместник погружен в разреженную плазму, более горячую, чем Солнце, пронизанную смертоносной радиацией всех разновидностей, и тут Стэн понял, почему их корабль бронированный.

Никакой планеты с забытыми сокровищами хичи, которые сделали бы их богатыми, здесь не было. Поблизости не было даже звезды.

— Сваливаем! — заорал Тан, а Эстрелла закричала:

— Нет, сначала снимем показания! Фото! Надо провести наблюдения!

Но, помимо того, что показали приборы, наблюдать было нечего. И когда Стэн положил руку на сосок двигателя, Эстрелла больше не возражала. Она только заплакала.


Обратный полет длился ровно столько же, сколько полет к цели, но им так не показалось. Им казалось, что он тянется бесконечно. Они не могли дождаться его конца. А когда дождались, начали узнавать дурные новости.

Престарелая восточная женщина, поднявшаяся на борт их корабля, как только они сели, рассеянно выслушала их рассказ. Ее интересовали показания приборов, но она с отсутствующим видом ответила на несколько вопросов.

— Да, — сказала она, кивая, — вы побывали на месте взрыва сверхновой. Хичи очень интересовались звездами, готовыми взорваться; к ним ведет множество маршрутов. Но с тех пор, конечно, некоторые из этих звезд взорвались. Как ваша. И от туманности остались только перегретые газы. Вам повезло, что ваш трехместник бронированный.

Эстрелла прикусила губу.

— Как вы думаете, будет ли по крайней мере научная премия?

Женщина задумалась.

— Возможно. Спросите Эктора Монтефиоре. Но вряд ли очень большая. У нас уже полно данных о таких объектах.

Трое молча переглянулись. Потом Стэн вымученно улыбнулся.

— Что ж, друзья, — сказал он, — как говорил мой отец: если свалился с лошади, вставай и опять садись в седло.

Женщина уставилась на него.

— Какие лошади?

— Он имеет в виду, — объяснила Эстрелла, — что мы при первой же возможности снова полетим.

— О, — удивленно сказала женщина, — вы ведь были в полете и ничего не знаете. Ничего не слышали. Проблема управления полетами решена. Полетов больше не будет. Исследовательская программа Врат закрыта.

V

Закрыта! Врата закрыты? Больше никаких полетов? Никаких бесстрашных испуганных старателей, отправляющихся в загадочные полеты, чтобы собирать остатки знаний давным-давно исчезнувших хичи — куда бы те ни исчезли, когда исчезли?

Все это опять дело рук Робинетта Броудхеда. Пока Эстрелла и парни были в полете, на пищевой фабрике и на других кораблях хичи начались неприятности. Броудхед сам полетел туда, чтобы разобраться. И ему это удалось. Он не только увеличил свое и без того сказочное состояние, но и решил проблему управления полетами кораблей хичи.

А заодно превратил Врата в отсталую провинцию. Больше не будет полетов наобум бог знает куда. Вообще не будет, пока умные головы, которые планировали полеты с Врат, не решат, что делать с новыми данными. А до тех пор — ничего. Все остановилось. Десяткам будущих исследователей остается только стиснуть зубы и набраться терпения.

В столовой Тан сердито смотрел в свою тарелку.

— И каковы же теперь наши планы? — спросил он.

Стэн проглотил ложку вегетарианской лазаньи.

— Придется ждать. Что еще мы можем сделать? Ведь так не может продолжаться вечно. Корабли по-прежнему здесь! Рано или поздно они полетят снова, и тогда, может быть, у нас появится шанс участвовать совсем в другом полете. Гораздо лучшем! Мы с самого начала будем знать, куда летим! И может быть даже, что вернемся живыми!

Тан осмотрел зал, где собралось несколько десятков унылых будущих исследователей.

— Может быть, — сказал он.

— По крайней мере мы не тратим деньги, — заметил Стэн. Корпорация «Врата» решила проявить человечность: до специального объявления плату за постой брать не будут.

— Ублюдки могут позволить себе это, — проворчал Тан.

Конечно, ублюдки могли себе это позволить. Ублюдки — это Корпорация «Врата», владелица всех найденных сокровищ хичи. Сама Корпорация принадлежит консорциуму земных правительств — на бумаге, но столь же справедливо было бы сказать, что ей принадлежат все земные правительства. Так вот, по некотором размышлении Корпорация решила, что может уделить крупицу своих богатств Тану, Стэну и Эстрелле.

Они обнаружили это, когда за отсутствием чего-нибудь лучшего Тан и Стэн прихлебывали в «Голубом аду» слабый, но относительно пригодный для питья кофе и смотрели, как другие старатели просаживают свои теперь не нужные суточные. Эстрелла сидела рядом, как всегда что-то изучая на карманном экране. На этот раз Стэн с удивлением заметил, что она изучает музыку. Читая, она помахивала в воздухе пальцем.

— Ты играешь? — удивленно спросил он.

Она покраснела.

— Немного. На флейте.

— Так почему не сказала? Мы могли бы иногда играть втроем. Что думаешь, Тан?

Тан не слушал. Он подтолкнул Стэна.

— Идут большие шишки. — В зал вплыл Эктор Монтефиоре в сопровождении еще троих постоянных служащих Врат. Они явно кого-то искали, и Стэн не обрадовался, заметив, что Монтефиоре направился к ним. Эктор Монтефиоре ему не нравился. Еще меньше ему понравилось, когда Монтефиоре похлопал его по плечу и потрепал Эстреллу по спине.

— Поздравляю, — сказал он. — Готовы отпраздновать?

— Что отпраздновать? — спросил Тан.

Толстяк удивленно посмотрел на него.

— Вашу научную премию, конечно. Вы не знали? Что ж, ради бога, проверьте! Кто знает, может, тогда угостите меня выпивкой?

Однако он не стал ждать и с усмешкой ушел, а они втроем склонились к экрану Эстреллы, которая переключилась на сообщения администрации.

Да, вот они.

— Неплохо, — сказал Тан, увидев сумму.

Эстрелла покачала головой.

— Если разделить на троих, совсем немного, — практично сказала она. — И вы успокоитесь на таких маленьких деньгах?

— Мне хватит этого, чтобы вернуться домой и купить фургон. Я смогу начать собственный бизнес, — сдержанно ответил Тан.

— Конечно, если хочешь. Но это не для меня. Я сюда прилетела не для того, чтобы потом провести всю жизнь в однокомнатной квартире с Базовой Медициной и без всякого будущего. К тому же Эктор говорит, что скоро полеты возобновятся.

Стэн задумчиво посмотрел на нее.

— Откуда ты знаешь, что говорит Эктор? — спросил он, сам удивленный своим тоном. Кажется, он ревнует.

Эстрелла пожала плечами.

— Я ему нравлюсь, — сказала она, как будто это все объясняло.

— Ему все нравятся, — усмехнулся Тан. — Мальчики, девочки, все равно. Лишь бы была дырка, в которую можно сунуть.

Эстрелла какое-то время молча смотрела на него.

— Ну, в мою дырку он еще не сунул, — наконец заявила она. — Но давайте рассуждать разумно. Что вы собираетесь делать? Возьмете свою долю и отправитесь домой? Или подождете чего-нибудь стоящего?


Они решили ждать. И пока ждали, слушали в новостях рассказы о новых открытиях Броудхеда.

О чем только не рассказывали! О странных полугуманоидных существах, которых в первый момент все с замиранием сердца приняли за хичи, но которые не были хичи. (Это были как будто бы потомки примитивных человекообразных, пойманных хичи на Земле много тысяч лет назад и перевезенных на один из их космических кораблей для изучения.) О горстке уцелевших — до определенной степени — пропавших без вести старателей с Врат, случайно попавших в это место и не способных его покинуть (теперь они были более или менее мертвы, но в то же время более или менее живы, существуя в каких-то причудливых механизмах хичи). О полудиком мальчике по имени Вэн, потомке затерянных старателей. Именно он с помощью механизмов хичи вызывал приступы желания и гнева у всей Солнечной системы. Он стал источником Гнева Божия. И — последняя тайна, раскрытая Броудхедом, — куда девались хичи. Они скрылись в центре Галактики и по-прежнему находятся там! Они все там!

Одно диво за другим. Все только и говорили об этом — все, кроме Эстреллы, казалось Стэну. По какой-то причине она все больше времени проводила с постоянными служащими Корпорации и все меньше со своими прежними товарищами. Стэн не одобрял этого.

— Зря она так, — серьезно говорил он Тану. — Ничего хорошего это ей не принесет.

Тан хрипло рассмеялся.

— Все зависит от того, что считать хорошим. У Монтефиоре собственное представление на этот счет. Но не переживай за Эстреллу, — посоветовал он. — Она сумеет позаботиться о своей девственности.

Но Стэн волновался. Он говорил себе, что поступки Эстреллы не его дело, но продолжал думать о ней. А дни шли.

Вернулась из полета англичанка с девятью браслетами. На этот раз она завоевала не только десятый браслет, но и премию. Она побывала на планете, где условия были не лучше, чем на Меркурии. В космическом костюме, который давал возможность дышать, но не защищал от пылающего жара, излучаемого стенами, она бродила по пустынным туннелям, оставленным хичи, бродила до изнеможения, пока не нашла — что-то. Никто не знал, что именно. Возможно, игру — нечто вроде трехмерной версии го; во всяком случае, полученная премия позволила ей с почетом вернуться в деревушку в Сассексе, откуда она прилетела, и жить там безбедно. Перед отлетом она даже угостила парней кофе и выслушала рассказ о поразительных событиях, произошедших, пока она была в полете.

— Ого! — сказала она с улыбкой человека, которому больше незачем тревожиться из-за таких вещей. — Похоже на большую забаву. Что ж, удачи вам всем! Не сдавайтесь. Как знать, может, и вам еще повезет.

Тан мрачно смотрел ей вслед, пока она ходила по кругу, угощая выпивкой тех, кто когда-то угощал ее.

— Сомневаюсь, — вполголоса сказал он.

— Ты сомневаешься с тех пор, как мы здесь, — отозвался Стэн, хотя на самом деле он и сам начал сомневаться. Мог вспыхнуть серьезный спор, но тут появилась Эстрелла и поискала их взглядом.


Эстрелла не колебалась. Увидев парней, она сильно оттолкнулась от дверной рамы и полетела прямо к ним. Тан поймал ее на подлете, но она ухватилась за петлю и высвободилась. Ее изуродованное лицо было мрачно, но новость она принесла очень важную. Осмотревшись по сторонам, она прошептала:

— Скоро новый полет. Очень важный.

У Стэна екнуло сердце, но на Тана слова Эстреллы не подействовали.

— Один из полетов с гарантированным возвращением, большую часть прибыли забирает Корпорация?

— Да, — сказала Эстрелла, — и в то же время нет. Цель известна, но больше о ней ничего не знают. Не знают, сколько продлится полет, поэтому запустят бронированный пятиместник с теми особыми приборами, назначения которых никто не понимает. Но Броудхед утверждает, что для этого полета они обязательны. Корабль загрузят припасами и материалами для очень долгого пути, так что полететь смогут только два человека. Одним из них буду я. Есть место еще для одного.

Она переводила взгляд с одного на другого, но больше смотрела на Стэна. Однако первым заговорил Тан.

— Я пас, — заявил он. — Хватит с меня загадочных экскурсий.

Стэн не обратил внимания на его слова.

— Ты говоришь, цель известна?

Эстрелла набрала полную грудь воздуха.

— Корабль полетит туда, где скрылись хичи. Где они скрывались все это время. В ядро Галактики.

Стэн судорожно сглотнул. Конечно, на Врата летишь в надежде на большую находку — но такую большую? Не остатки механизмов хичи, не отбросы их цивилизации. Нет, теперь предстояло отправиться прямо к этим сверхъестественным существам.

А какую премию могут дать за это?

Он не раздумывал. Свой голос: «Я лечу!» он услышал раньше, чем осознал, что принял решение. Потом повернулся к Тану.

— Послушай. Мест только два, поэтому забирай и мою часть премии. Возвращайся домой и живи хорошо. Купи Наслан самое красивое свадебное платье, какое она только найдет. — А потом добавил: — Но передай ей, чтобы не ждала меня.

VI

Пятиместник хичи обычно гораздо больше трехместника. Этот был исключением. В нем целый угол занимал странный, непонятный прибор, необходимый — утверждал Броудхед — для проникновения в Ядро. Еще несколько кубических метров пространства были заполнены тем, что следовало доставить хичи: отчетами об исследованиях старателей Врат, перечнем находок, различными материалами о человечестве; на борту было и послание хичи с объяснением, что такое человек. Прибавьте к этому припасы на год, и для Стэна и Эстреллы останется не так уж много места.

Что касается Эстреллы, ей простор не требовался. Она не очень много двигалась. И не разговаривала со Стэном. Как только корабль стартовал, она забралась в свой гамак и почти все время проводила в нем, вылезая только поесть или в туалет. Когда Стэн спросил ее, все ли в порядке, она ответила: «Нет». Тогда он спросил, не может ли чем-нибудь помочь, и она отрицательно покачала головой и сказала: «Мне нужно справиться самой». А когда он спросил, в чем все-таки дело, ответила: «Нужно, чтобы я снова понравилась себе». Вернулась в свой гамак и оставалась в нем. Целых три дня, пока Стэн гадал и нервничал.

На четвертый день Стэн проснулся и обнаружил, что Эстрелла разглядывает его. Она сидела на неудобном сиденье пилота хичи и, казалось, давно.

— Привет? — сказал он вопросительно.

Еще несколько мгновений она задумчиво смотрела на него, потом вздохнула. Сказала:

— Прошу прощения, — и снова исчезла.

А когда спустя довольно много времени опять появилась, оказалось, что время она потратила на то, чтобы привести себя в порядок. Она вымыла голову и расчесала еще влажные волосы. На ней были свежие шорты и футболка. Эстрелла снова бросила на Стэна долгий непонятный взгляд.

Потом сказала:

— Стэн. Я хочу тебе кое-что сказать. Мы проведем вместе очень много времени. Думаю, будет лучше, если между нами не будет напряжения. Хочешь заняться со мной любовью?

Пораженный, Стэн ответил первое, что пришло ему в голову. А именно:

— Я никогда не занимался любовью с девственницей.

Она невесело рассмеялась.

— Это не проблема, Стэн. Я больше не девственница. Как, по-твоему, я попала в этот полет?

Предыдущий сексуальный опыт — когда Стэн с огромным трудом накопил денег на самую дешевую девушку из борделя мистер Оздена — не научил его искусству любви. Эстрелла знала об этом не больше его, но неопытность оказалась не единственной проблемой. Корабль хичи не приспособлен для занятий любовью. В первый же раз, как только он попробовал проникнуть в нее, они оторвались от петель и поплыли.

Но экспериментировать было приятно, и наконец они выработали наилучший способ: он проникал в нее сзади, Эстрелла обвивала его ноги своими, а он в это время обеими руками держал ее за талию. Тогда все произошло очень быстро.

Потом, по-прежнему обнаженные, они прижимались друг к другу, обнявшись, и молчали. Стэн обнаружил, что ему очень хорошо. Щекой он прижимался к ее уху, а носом — к все еще влажным и пахнущим потом волосам. Немного погодя, не отодвигаясь, она спросила:

— Будем друзьями, Стэн?

— О, да! — ответил он. И они действительно стали друзьями.

Теперь, когда они стали друзьями, особенно совокупляющимися друзьями, переполненный пятиместник больше не казался им тесным. Они часто прикасались друг к другу: любовное похлопывание, случайные касания, когда проходишь мимо, быстрые поцелуи, поглаживание, которое обычно переходило в новое совокупление. Казалось, Эстрелле это нравится. Стэну очень нравилось.

А еще они много разговаривали. О том, каково будет в ядре. О хичи, которые могут там быть (или нет). О том, каково будет вернуться и получить невероятно огромную премию — ведь они будут первыми людьми, посетившими хичи.

— Это будут миллиарды! — восхищался Стэн. — Хватит, чтобы купить имение на взморье, как у Робинетта Броудхеда, со слугами, хватит на хорошую жизнь — и у нас будет полно времени, чтобы наслаждаться ею, ведь у нас будет Полная Медицина.

— Полная Медицина, — прошептала Эстрелла, разделяя его мечту.

— Как пить дать! Мы не состаримся в сорок лет и не умрем в пятьдесят пять. Мы будем жить очень-очень долго и, — он сглотнул, сознавая, что делает важное признание, — мы будем жить вместе, Эстрелла. — Что, естественно, привело к новым нежным поцелуям и к совсем не столь нежному сексу.

У них нашлось о чем поговорить: они вместе листали страницы предыдущей жизни, пропущенные в прежних кратких рассказах. Когда Стэн говорил о смерти матери и о том, что эта смерть сделала с его отцом, Эстрелла взяла его руку и поцеловала. Ее очень заинтересовал его рассказ о жизни в Стамбуле и особенно о самом городе — о многовековой истории могучего христианского Константинополя, о крестоносцах, разграбивших город, о Юстиниане и Теодоре и… конечно, о византийском дворе и Византии. Все это зачаровывало ее. Она ничего не знала ни о Византийской империи, ни о Риме с его императорами, завоеваниями и столетиями мирового господства. Для нее все это было увлекательными древними преданиями, особенно интересными своей подлинностью. Насколько это позволяла память Стэна.

А Стэн, разумеется, еще меньше знал о коренных жителях Америки до ее завоевания белым человеком и после этого завоевания. Это была совсем не школьная история Америки, не история в рассказах отца. У ее племени — с материнской стороны, рассказывала Эстрелла — была собственная история. В прошлом индейцы даже строили грандиозные города, вроде Мачу-Пикчу и величественных сооружений майя на юге или загадочных строений анасази. Но, продолжала она одновременно и гордо, и печально, так было только до появления европейцев: те отбирали у индейцев не только угодья, но часто и жизнь, оттесняли их в резервации на самых неплодородных землях; последовала бесконечная череда сражений и окончательное поражение.

— Нас осталось не очень много, Стэн, — сказала она. — И единственное хорошее, что из этого вышло — но ведь на самом деле это не очень хорошо? — большинство янки сейчас так же бедны, как мы.

Это напомнило Стэну одну неразрешенную загадку.

— Но ведь ты не так уж бедна? Я имею в виду ты лично. Когда произошел этот твой… несчастный случай. Я хочу сказать, что если бы такое стряслось с Таном или с любым другим моим знакомым, никаких выплат бы не было. И уж никак нельзя было бы полететь на Врата. У тебя была Полная Медицина или что-то в этом роде?

Она удивленно рассмеялась.

— У нас вообще не было Медицины. Зато у меня был брат. — И она рассказала: всем известно, что брат убил бы того пистолеро. А муж сестры пистолеро работал бухгалтером бойни. И подправил книги, чтобы она получила выплату. Тем самым он спас жизнь своему бестолковому шурину. — Предполагалось, что это посмертная выплата, но я всех перехитрила. Я выжила. А когда оправилась настолько, что могла путешествовать, взяла остаток денег и с их помощью попала на Врата.

Рассказывала она так печально, что Стэн не мог не поцеловать ее, а это вскоре привело к очень приятным занятиям любовью. Почему бы и нет? В конце концов, у них ведь нечто вроде свадебного путешествия, не правда ли?


Шли дни — десять, двенадцать, двадцать. Стэн и Эстрелла спали в объятиях друг друга и никогда не уставали от этого. Конечно, тело немного затекало. Но одноместные гамаки были сконструированы таким образом, чтобы вместить и рослого мускулистого масаи, и тучного бенгальца, поэтому тощий Стэн и стройная Эстрелла вполне помещались в одном из них и даже могли заниматься любовью. Иногда они вместе играли что-нибудь — странное сочетание звуков, извлекаемых Стэном из трубы и Эстреллой — из флейты, появившейся из сумки. Часто разговаривали. Иногда играли в карты или просто по-дружески молчали. А иногда Стэн проигрывал послание, предназначенное для хичи, — главную причину их присутствия в этом корабле, и, слушая, они гадали, какими могут быть эти хичи. Если они действительно существуют.

Послание было наспех составлено бог знает кем — несомненно, какими-то умниками из Корпорации, а Робинетт Броудхед при этом заглядывал им через плечо. Никакого текста в послании не было. Не имело смысла, поскольку хичи все равно не знали ни одного земного языка. Часть послания составляла музыка: вначале очень мрачная «Патетическая» симфония Чайковского, затем, чтобы показать разнообразие музыкальных вкусов человечества, игривая «Классическая симфония» Прокофьева.

Но в основном послание состояло из изображений. Пустые туннели хичи на Венере. Почти такие же пустые коридоры на Вратах, когда там впервые появились люди. Группа старателей, опасливо забирающихся в пятиместник. Еще одна группа — выходит после путешествия из трехместника, неся молитвенные веера и другие вещи хичи. Изображение колеса Галактики, вид сверху, со стрелкой, указывающей положение Земли в рукаве Ориона. Медленно вращающийся земной шар. Города людей: Нью-Йорк, Токио, Лондон, Рим. Изображения людей за различными занятиями: люди пишут пейзажи, управляют трактором, смотрят в телескоп, в масках окружают постель роженицы, где на свет появляется ребенок. Потом то, чего ни Эстрелла, ни Стэн никогда не видели раньше. Серия снимков огромного плывущего в пространстве объекта, просторное веретенообразное помещение, стены из голубого металла хичи, посередине — гигантский механизм на гусеницах. «Это пищевая фабрика и та другая штука», — догадалась Эстрелла. Потом коридоры, а в них — у обоих перехватило дыхание — странные волосатые существа, похожие на людей. Должно быть, первобытные человекообразные, открытые Броудхедом. И, наконец, снова изображение Галактики с крошечным рисунком пятиместника хичи, который медленно движется от рукава Ориона к ядру. Наверно, это их корабль.

Когда все закончилось — в четвертый или пятый раз, — Стэн задумчиво потер то место, где недавно у него росли усы: Эстрелла заставила его сбрить их. Они смотрели, обнявшись. Он зевнул, отчего она тоже зевнула: обоим хотелось спать. Эстрелла слегка пошевелилась, устраиваясь поудобнее, но не отстраняясь, и увидела, что Стэн смотрит на груды припасов.

— В чем дело, Стэн? — спросила Эстрелла.

Он задумчиво ответил:

— Похоже, полет будет долгим. Не знаю, бывал ли кто-нибудь так далеко.

Она попыталась его успокоить.

— Иногда полеты на небольшое расстояние занимают много времени, а иногда наоборот. С кораблями хичи никогда нельзя знать.

— Наверно, — ответил он, поворачивая голову и целуя ее так, как ей нравилось. Она довольно поерзала и протянула губы, а это гораздо лучше любых уверений.

Ибо Стэн был счастлив с Эстреллой. Он сонно думал об этом. До этой минуты он никогда в жизни не был так счастлив. Зачем тревожиться, сколько времени займет путь, если ему хочется, чтобы путь никогда не кончался? Если полет и впрямь затянется, Стэн не расстроится.

Однако вышло иначе.


Однажды, когда поцелуи уже перешли в ласки, но дело еще не дошло до взаимного раздевания, полет закончился, и закончился очень неожиданно.

Спираль ни о чем не предупреждала. Предупредил другой прибор, тот самый приземистый купол, назначение которого оставалось неясным. Он начал гудеть и светиться, потом рычать, потом тонко завыл. Постепенно звук стал настолько высоким, что перестал восприниматься. Свечение все усиливалось. И тут ожила спираль, она засветилась так ярко, что ее белое сияние резало глаз; завертелись ярко-красные и хромово-желтые полоски. Приборы дрожали. А может, дрожал весь корабль — Стэн не мог понять, потому что дрожал сам, и это ужасно испугало его. Сонливость мигом прошла. Они с Эстреллой вцепились друг в друга…

И внезапно все кончилось.

Эстрелла высвободилась и включила приборы наружного осмотра. Позади корабля все затянуто светло-голубой дымкой. А впереди — небо, полное невероятных звезд. Их очень много, они такие яркие! И совсем рядом — огромный металлический додекаэдр, двенадцать симметричных граней, в середине каждой — небольшое углубление. Корабль с головокружительной скоростью направился к одному из таких углублений и вошел в него. И прежде чем Стэн и Эстрелла смогли пошевелиться, люк открыли снаружи.

На них смотрело существо, похожее на волосатый оживший скелет.

— Мне кажется, это хичи, — прошептала Эстрелла.

И, разумеется, угадала. Так начался самый длинный, невероятно длинный день в жизни Стэна.

VII

Ничто за семнадцать лет жизни Стэна не научило его, как приветствовать чужака с другой планеты. Поэтому он ухватился за воспоминания о прочитанном в детстве. Приподняв руки над головой, он торжественно произнес:

— Мы пришли с миром.

В старой фантастике это срабатывало. В реальности нет. Хичи в явной панике отступил. Из его рта странной формы донесся низкий гулкий звук, потом хичи повернулся и убежал.

— Тьфу, — в отчаянии сказал Стэн, глядя ему вслед. Эстрелла схватила его за руку.

— Мы его испугали, — сказала она.

— Еще бы. Я сам испугался до чертиков!

— Да, но мы должны были показать, что настроены дружественно. Может, начать проигрывать послание?

Неплохая мысль. По крайней мере лучшей у Стэна не было, но, когда они собирались запустить послание, хичи вернулся. На этот раз он привел с собой всех своих друзей. С полдесятка существ, одетых в халаты, со странными предметами в форме стручка, висящими между ног, — самого большого размера держатель для пениса? Какая-то опора? Стэн не мог угадать. Существа возбужденно переговаривались, но времени не теряли. Одно из них отвело руку Эстреллы от проигрывателя, еще двое схватили Стэна. Существа оказались поразительно сильными. Они были вооружены — по-своему. Все с ножами — самыми разными, из ярко-голубого или золотого металла, в том числе в форме скальпелей, очень грозного вида. Особенно когда хичи поднес острие к правому глазу Стэна, словно собираясь его выковырнуть, и потащил к выходу.

— Не сопротивляйся! — крикнула Эстрелла, которую поволокли следом.

Стэн не сопротивлялся. Он позволил втащить себя в просторное помещение — стены из голубого металла с красными прожилками, вокруг разбросаны непонятные машины и странная мебель. Перешагивая через порог, Стэн споткнулся: неожиданное возвращение силы тяжести застало его врасплох; они снова оказались в поле тяготения, может быть, не таком сильном, как земное, но достаточном, чтобы едва не упасть на пленителя. Стэн едва успел увернуться от острия. Хичи с ножом предостерегающе крикнул, но Стэн не собирался буянить. Даже когда их с Эстреллой подтащили к стене и приковали с распростертыми руками к чему-то вроде настенной вешалки. Или статуи. Или чего угодно достаточно прочного, чтобы удержать их.

Суматоха все усиливалась. Появлялось много новых хичи, и все они возбужденно болтали. Одна группа исчезла в пятиместнике, другие острыми ножами принялись срезать с пленников одежду.

— Какого дьявола? — закричал Стэн, но хичи не пытались его понять. И не бросили своего занятия. Каждый срезанный кусок, вплоть до белья, тут же внимательно осматривался и обнюхивался, и его уносили для дальнейшего изучения.

В середине этого процесса Эстрелла неожиданно вскрикнула: нож задел кожу на ее бедре. Хичи, работавший ножом, от удивления отскочил.

— Осторожней с ней! — закричал Стэн, но на него даже не оглянулись. Тот, что с ножом, выкрикнул приказ; другой принес небольшую металлическую чашку и собрал в нее кровь из пореза.

— Как ты? — крикнул Стэн. Страх неожиданно сменился тревогой и гневом.

— Пустяки, царапина, — ответила Эстрелла, а потом с несчастным видом добавила: — Но мне нужно пописать.

Однако сообщить об этой потребности хичи не было никакой возможности, даже если бы их интересовали нужды пленников. А эти нужды, по-видимому, их совсем не интересовали. Все больше хичи набивалось в помещение, они безостановочно общались. Когда появилось существо в более нарядной одежде, шелковистой, с золотыми полосками, все на мгновение смолкли, потом снова одновременно загомонили. У пришедшего был взъерошенный вид, как у человека, которого неожиданно разбудили и сообщили плохую новость. Несколько мгновений он слушал, потом жестом велел всем замолчать. Потом произнес что-то похожее на приказ, поднес к узким губам свою костяную руку скелета и заговорил в предмет, напоминающий большой перстень.

Теперь хичи принялись выносить из пятиместника разные предметы: запасную одежду, пакеты с едой и — очень осторожно и почтительно — трубу Стэна. Когда трубу показали тому, с микрофоном в кольце, снова начались возбужденные толки. «Главный» на мгновение задумался, потом отдал новый приказ. Подбежал другой хичи с предметом, напоминающим стетоскоп, коснулся им трубы, прослушал со всех сторон и доложил начальнику о результатах.

Мгновение спустя из глубины пятиместника послышался возбужденный писк, и Стэн услышал начальные аккорды Шестой симфонии Чайковского.

— Слушай, Стэн, они включили послание! — радостно воскликнула Эстрелла. — Может, все еще будет хорошо!

Но она ошиблась. Лучше не становилось. Если хичи что-нибудь и поняли в послании, что казалось маловероятным, это их не успокоило.

Стэн не знал, сколько времени они провисели распятыми, подвергаясь всевозможным осмотрам и исследованиям. Казалось, очень долго. Он боялся за себя, но еще больше тревожился за Эстреллу. Время от времени он пытался ее успокоить. Она бодро отвечала:

— Все образуется, Стэн. — И добавляла совсем другим тоном: — О, будь все проклято!

Стэн видел, в чем ее затруднение. Хотя Эстрелла пыталась из всех сил сжимать колени, ее мочевой пузырь не выдержал. Вниз по ногам потекла моча. Это вызвало новый приступ возбуждения у хичи, и один из них подбежал с новой чашкой и собрал несколько капель для изучения.

Тут Стэн страшно рассердился. Его рассердили страдания и смущение возлюбленной, рассердили бессовестные бессердечные хичи — источник этих страданий; так завершился первый час этого невероятно долгого дня Стэна.

Но вдруг по совершенно непонятной Стэну причине положение начало улучшаться. И улучшалось оно очень быстро.

Хичи в золотой одежде ушел по своим делам, которыми занимаются боссы хичи. Потом вернулся, важно отдуваясь и отдавая приказы направо и налево. Когда он подошел к пленникам, Стэн и Эстрелла напряглись, ожидая новых испытаний. И напрасно. Хичи протянул длинную костлявую руку с широко расставленными плоскими пальцами и потрепал Эстреллу по щеке.

Неужели какой-то успокоительный жест? По-видимому, так и есть. Стэн увидел, что остальные начинают снимать цепи, а босс тем временем продолжал успокаивающе говорить. Но Стэн не слушал. Слегка пошатываясь — цепи нарушили кровообращение, да и вес оказался меньше привычного, — он пошел к Эстрелле. Обнаженные, они обнялись, а хичи молча благожелательно смотрели на них.

— Что теперь? — спросил Стэн в пространство. Ответа он не ждал. И не получил, если не считать ответом того, что произошло следом. К ним подошли несколько хичи с обрывками их одежды, словно извиняясь или объясняя. Потом принесли груду одежды хичи и знаками показали, что незнакомцы могут ее надеть.

Одежда совсем не годилась. Человек анфас гораздо шире скелетоподобного хичи. Тем не менее, прикрыв наготу перед этими существами, Стэн почувствовал себя лучше.

Однако он по-прежнему не понимал, что происходит. Не потому, что хичи не старались объяснить. Они говорили, жестикулировали, всячески пытались дать понять, но без общего языка ничего не могли добиться.

— По крайней мере, мы больше не связаны, как рождественский поросенок, — с надеждой сказала Эстрелла, держа Стэна за руку. И правда. Им позволили свободно расхаживать по помещению, а хичи, бегущие по своим делам, уступали им дорогу.

— Интересно, позволят ли нам вернуться на корабль, — сказал Стэн, заглядывая внутрь. Группа хичи снова проигрывала послание, держа предмет, который мог быть записывающим устройством. Один из хичи одобрительно похлопал стоящего у входа Стэна по плечу.

Стэн принял это за разрешение.

— Попробую, — сказал он и первый двинулся вперед. Никто им не помешал, но Эстрелла ахнула, увидев, что сделали с их пятиместником. Почти все, что можно было вынести, вынесли, а несколько хичи разглядывали удобства в носу корабля.

Эстрелла опомнились.

— Убирайтесь! — закричала она, размахивая руками, чтобы показать, что она имеет в виду. Хичи несколько мгновений совещались, потом послушались.

Ну, это совсем другое дело. Туалет был частично разобран, но все еще работал. Став немного чище и чувствуя себя гораздо увереннее, Стэн и Эстрелла занялись другими своими нуждами: они проголодались. Использовать приспособления для приготовления еды оказалось невозможно: от них почти ничего не осталось, но среди того, что не успели вынести из корабля, отыскались пакет с печеньем и вода. За каждым их движением одобрительно и с интересом наблюдали хичи.

Потом подошел босс с предметом, похожим на переносной видеоэкран. Один из хичи к чему-то прикоснулся, и на экране появилось изображение.

Они увидели хичи, который что-то возбужденно говорил — хотя людям, разумеется, его слова были совершенно непонятны. За ним просматривалась внутренность корабля хичи, но такого корабля Стэн никогда не видел: гораздо больше пятиместника, и единственный знакомый прибор в нем — тот куполообразный объект, который позволил им попасть в Ядро.

Но тут хичи на экране сделал жест. Изображение расширилось, и они увидели еще кое-что знакомое.

— Боже! — прошептала Эстрелла. — Да ведь это Робинетт Броудхед!

Это действительно был Броудхед. Он широко улыбался с экрана, обмениваясь с хичи рукопожатием. Хичи неуклюже пожимал протянутую руку.

Рядом со Стэном босс с энтузиазмом хлопал его по плечу расплющенной рукой. Казалось, он хотел извиниться, и после некоторого колебания Стэн ответил. Плечо хичи оказалось теплым, но костлявым, а сам хичи, казалось, улыбается.

— Что ж, — удивленно сказала Эстрелла, — похоже, мы здесь снова все друзья. — Так закончился второй час этого длиннейшего дня.


Хорошо, когда есть друзья, еще лучше, когда имеешь возможность есть, пить и облегчаться, но лучше всего чувствовать себя свободным. На самом деле Стэну очень хотелось вздремнуть, но, по-видимому, пока это было совершенно невозможно. Хичи продолжали попытки объясниться с гостями на языке жестов, те по-прежнему не понимали. Когда босс принес трубу Стэна, Стэн понял, о чем его спрашивают.

— Это труба, — сообщил он. Повторил несколько раз, притрагиваясь к инструменту, потом сдался. — Давайте покажу. — И выдул гамму, а потом несколько тактов из «Блюза Сан-Луиса» в версии Кэба Кэллоуэя. Все хичи отскочили, потом стали делать жесты, умоляя его больше не играть.

Стэн не стал настаивать.

— Мы устали, — сказал он, закрыл глаза и положил голову на сложенные руки. — Спать. Мы должны отдохнуть.

Теперь решила действовать Эстрелла. Поманив ближайшего хичи, она отвела его к входу в корабль, указала на гамаки для сна, теперь лишенные спальных мешков. После некоторого обсуждения хичи как будто уловили смысл. Они толпой ушли, а босс поманил Стэна и Эстреллу за собой. Они вышли из большого помещения — единственного, что пока увидели из всего мира хичи, — и прошли по короткому коридору. Стэн заметил, что стены коридора — из знакомого металла хичи, но не голубые, а розовые. Остановились у входа в комнату. Ожидавший хичи показал им останки их спальных мешков, затем указал внутрь. Там на полу лежали две груды чего-то. Постели? Очевидно. Хичи закрыл за ними дверь, и Эстрелла немедленно растянулась на одной из груд. Стэн последовал ее примеру. Похоже не на кровать, а на кучу сухой листвы. Но довольно удобно, а лучше всего то, что поверхность плоская и горизонтальная и никто поблизости не галдит.

Стэн благодарно вытянулся и закрыл глаза…

Но только на мгновение.

Почти сразу он проснулся, потому что дверь снова открылась. Босс хичи что-то возбужденно тараторил и настойчиво манил за собой.

— Дьявольщина, — выругался Стэн. Все здесь происходит слишком быстро. Тем не менее они встали и последовали за хичи. На этот раз идти пришлось дольше — сначала по розовому коридору, потом по золотому. Остановились в таком же помещении, как то, где они оказались с самого начала. Здесь гомонили и возбужденно показывали на шлюз с полдюжины хичи.

— Кажется, они сообщают, что приближается корабль, — сказала Эстрелла.

— Отлично, — проворчал Стэн. — Но лучше дали бы еще немного поспать.

Долго ждать не пришлось. За дверью слабо звякнул металл о металл. Один из хичи, наблюдавший за тем, как менялись цвета на каком-то приборе возле двери, подождал и открыл дверь. Вошли двое хичи, возбужденно говоря что-то встречающим. А за ними — два человека.

Люди!

Стэн разинул рот. Позади ахнула Эстрелла. Люди тоже говорили, но говорили с хичи. На языке хичи. И тут один из этих двоих заметил Стэна и Эстреллу. Глаза его широко распахнулись.

— Боже! — недоверчиво воскликнул он. — А вы кто такие?


Этого человека звали Лон Альварес. Один из личных помощников Робинетта Броудхеда. Он, как только Стэн и Эстрелла назвали себя, щелкнул пальцами.

— Конечно! Ребята, которые улетели с Врат сразу после открытия. Полагаю, все считают вас мертвыми.

— Нет, мы не умерли, — ответила Эстрелла. — Только смертельно устали.

Но Стэн неожиданно почувствовал себя виноватым. Все считают их мертвыми? И говорят так Тану и Наслан.

— А нельзя ли как-то связаться с Вратами? Если такая возможность есть, я бы сразу отправил письмо.

Удивившись, Лон Альварес с сомнением взглянул на Стэна.

— Кому письмо?

— Администрации Врат, конечно, — выпалил Стэн. — Там ведь ждут от нас сообщений.

Альварес посмотрел на хичи, потом снова на Стэна.

— Не думаю, мистер Эвери. Вы разве не знаете, что находитесь в черной дыре?

— В черной дыре? — Стэн смотрел на него, ничего не понимая. Эстрелла рядом с ним ахнула.

— Совершенно верно. Это и есть Ядро. Большая черная дыра, в которой очень давно скрылись хичи, а внутри черной дыры время замедляется. — Он взглянул на Стэна, чтобы проверить, понимает ли тот, но смущенный взгляд Стэна не очень его порадовал. Альварес вздохнул. — Это значит, что в черной дыре все происходит гораздо медленней. В этой дыре время замедляется в отношении сорок тысяч к одному, так что, пока вы находились здесь, снаружи его прошло очень много. Сколько? Ну, с тех пор как мы улетели, прошло… дайте подумать… одиннадцать лет.

VIII

Когда силы у Стэна и Эстреллы иссякли, ребята забрались в странные постели хичи. Они не разговаривали: слишком перепугались, да к тому же поговорить требовалось о многом, но подходящего места для этого не было.

Эстрелла уснула сразу, но Стэну не спалось. Он лихорадочно считал в уме, и результаты его пугали. Этот человек сказал: сорок тысяч к одному. Но тогда каждая минута проведенная здесь, у хичи, это месяц во внешнем мире. Час — пять лет! День — больше века, а неделя…

Но дальше сопротивляться усталости было невозможно. Стэн погрузился в тревожный недолгий сон. Во сне его преследовали кошмары. Однако когда он проснулся и протянул руку к постели Эстреллы, то нащупал пустоту. Эстреллы не было.

Стэн встал и отправился на поиски. Ему срочно нужно было найти ее. Еще более срочно нужно было вдвоем вернуться в пятиместник, если тот все еще действовал после того, что проделали с ним хичи, и лететь домой… пока не умерли все, кого он знал.

В коридоре Эстреллы не было, хотя откуда-то доносились голоса, много голосов. Не оказалось ее и в том помещении, где они находились раньше, хотя там было множество хичи, чрезвычайно занятых. Впрочем, Стэн не мог бы сказать, чем они заняты. Один из хичи сжалился над ним. Оживленно щебеча, постоянно хлопая Стэна по плечу, он отвел его в другое помещение. Оно оказалось самым большим и самым заполненным, потоки хичи двигались в шлюз, заходя в корабль, и из шлюза, выходя из корабля. Хичи подвел Стэна к входу и легко подтолкнул.

Такого огромного корабля Стэн никогда не видел, и этот корабль был полон хичи и людей. Когда один из людей поднял голову, Стэн понял, что это Эстрелла. И она разговаривала — по-настоящему разговаривала — с хичи. Она поманила Стэна и протянула ему сосуд с чем-то коричневым.

— Кофе, Стэн, — довольно сказала она. — На этом корабле с иммигрантами большая кухня. Хочешь?

— Конечно, — ответил Стэн, глазея на хичи. Это существо нелепо выглядело в техасском сомбреро, свитере с надписью: «Добро пожаловать в Хьюстон» и чем-то похожем на ковбойские сапоги. Хичи дружелюбно протянул руку.

— Рад снова вас видеть, мистер Эвери, — сказал он — по-английски! — Вы меня не помните? Я Привратник. Когда вы с мисс Панкорбо прибыли, я отвечал за шлюзы. — И гордо добавил: — Я был в первой группе, которая отправилась наружу, как только мы поняли, что происходит.

— Здравствуйте, — слабым голосом ответил Стэн. — Вы… гм… вы очень хорошо говорите по-английски.

Привратник пренебрежительно махнул костлявой рукой.

— Я провел на вашей планете четыре года, поэтому у меня было достаточно времени, чтобы изучить язык. Когда отправлялся корабль с иммигрантами, я на нем вернулся домой. — Кто-то заговорил с ним на языке хичи. Привратник коротко ответил, потом вздохнул. — Пора вернуться к работе. Столько новых людей! Мой помощник задыхается. К тому же мне не терпится увидеться с семьей. Для меня прошло много времени… хотя они даже не знают, что я улетал!

IX

Когда Стэн впоследствии старался воссоздать в памяти этот длинный, сорок-тысяч-дней-в-одном, день, тогдашние события и открытия начинали метаться в сознании, точно сердитые пчелы, если потревожить их улей. Сюрпризов было слишком много, и каких! Новый корабль построили люди, хотя и с использованием технологий хичи. Люди на его борту были иммигрантами. Они прилетели в Ядро на несколько дней или недель (или столетий!), а сам корабль собирался тут же вернуться за новой партией. Дверь — огромный шлюз, где Стэн и Эстрелла оказались в самом начале, — теперь кишела людьми с кораблей, прилетевших раньше. Эти люди ожидали переправки на одну из планет хичи, открытых для колонизации. Названия планет время от времени появлялись на дисплее. Среди людей попадались влиятельные личности, представители Корпорации «Врата» и разных земных государств; они прилетели открывать посольства Земли у хичи. Но были и простые люди, которым не нравилась жизнь на Земле; они ухватились за возможность начать новую жизнь в ядре.

— Как мы с тобой, Стэн, — сказала Эстрелла, когда он с большим трудом пытался все это усвоить. — Как все, кто прилетал на Врата. Теперь то, что им нужно, они хотят получить здесь. Хичи очень хотели встретиться с нами, Стэн. Здесь каждый человек будет жить по-королевски. — А потом обеспокоено добавила: — Пей кофе, милый. Думаю, они что-то в него добавили, чтобы взбодрить нас. Тебе это необходимо.

Так и оказалось. Когда Стэн выпил вторую порцию кофе, усталость исчезла, а сознание прояснилось.

— Что значит — жить по-королевски? — спросил он.

— То самое, Стэн, — терпеливо ответила Эстрелла — ну, не слишком терпеливо: она была взбудоражена, глаза горели. Стэн никогда не видел ее такой. — Они нам рады, Стэн. Они хотят все узнать о человечестве. Их зачаровывает сама мысль о том, что у нас есть разные страны и культуры. Когда я рассказала Привратнику, как пасут бизонов, он умолял меня прилететь на его планету и рассказывать об этом — похоже, когда он был на Земле, ему об этом не говорили. Он сказал, что нам дадут дом, замечательный дом, и… и, думаю, они ничего не знают о Стамбуле и вообще об истории человечества и с удовольствием послушают тебя…

Но Стэн покачал головой.

— У нас нет на это времени, — заявил он.

Эстрелла замолчала и уставилась на него из-под своего свисающего века.

— Почему? — спросила она, неожиданно отрезвев.

— Потому что мы полетим обратно, Эстрелла. Мы должны вернуться, пока мы еще новость для всех — первые люди, вернувшиеся из ядра. Представляешь, сколько мы получим? Не только премию — ручаюсь, огромную, — но и славу! И богатство. Полную Медицину и все такое! — Он иссяк и всматривался в лицо Эстреллы, пытаясь разгадать его выражение. — Разве ты не понимаешь, что мы упускаем, Эстрелла?

Она задумчиво сказала:

— Полная Медицина. Долгая богатая жизнь.

Он энергично кивнул.

— Точно! А время торопит. Нужно возвращаться!

Эстрелла взяла его руку и прижала к щеке. И просто спросила:

— Зачем?

Он, мигая, смотрел на нее.

— Что значит «зачем»?

— Но, Стэн, — рассудительно сказала она, — к чему нам торопиться? Зачем возвращаться за тем, что мы можем получить здесь?

— Наши друзья… — начал он, но она покачала головой. Поцеловала его руку, прежде чем выпустить ее, и заговорила.

— Ты знаешь, сколько времени прошло, дорогой? Наши друзья состарились, может, даже уже умерли. Ты ведь хотел жить долго-долго. Вот сейчас мы это и делаем. — Она увидела его лицо, ей стало жаль Стэна, и она обняла его. — К тому же, — продолжала она убедительно, — мы ведь прилетели в такую даль! И раз уж оказались здесь, можем задержаться и посмотреть, как все тут выглядит.

Стэн наконец обрел дар речи.

— Задержаться? Надолго?

— Не очень, если тебе так хочется. На недельку, другую…

— Эстрелла! Это ведь будет…Тысяча лет или даже больше!

Она кивнула.

— А вот тогда, может, и стоит вернуться.

3. Охота на охотников

I

Задолго до того, как Эстрелла и Стэн оказались в Ядре, — на самом деле, если ввести в расчеты невероятное соотношение сорок тысяч к одному, станет ясно, что задолго до их рождения, — здесь жил пилот-хичи по имени Достигающий. Просто жил. Он всю жизнь провел в Ядре и не собирался его покидать. Достигающий знал, что Снаружи — очень много интересного. Однако он знал и то, каким опасным может оказаться это интересное, и поэтому ни он, ни кто-либо другой из хичи вовсе не стремились это увидеть. (Конечно, хичи не думал о себе как о «хичи». Это слово придумали люди. В ту пору Достигающий еще никогда его не слышал, а когда услышит, оно ему совсем не понравится.)

Полет, к которому в данный момент готовился Достигающий, не должен был увести его Наружу — хотя его корабль случайно оказался одним из тех, что могли совершить такое путешествие. Один из самых больших кораблей хичи, он ошеломил бы любого из старателей Врат, если бы те его увидели. Любой одно-, трех— или пятиместник этих искателей приключений легко уместился бы в любом из грузовых трюмов.

Полет Достигающего был связан как раз с доставкой груза. Нужно было перевезти припасы с фабрик планеты, на орбите которой сейчас находился корабль, к космической станции под названием «Дверь». Достигающий уже не менее тридцати раз выполнял такие полеты — и всегда без малейших осложнений или задержек. Именно поэтому он и получил повышение. Его новое звание можно было бы перевести как «Пилот, который достаточно способен и осмотрителен, чтобы получить разрешение и поручение учить других», и физическое свидетельство этого нового статуса сейчас стояло перед ним. Ее звали Ветерок. Его первая ученица.

Хотя у Достигающего раньше никогда не было учеников, он знал, что от него требуется.

— Скажи, Ветерок, — обратился он к ученице доброжелательно, но в то же время тоном того, кто имеет право спрашивать, — что бы ты сделала, если бы при приближении к такому объекту, как Дверь, твои приборы ближнего обзора неожиданно переключились на панорамное обозрение?

Она ответила без колебаний.

— Прежде всего я проверила бы основание приборов и при необходимости поправила его. Если бы это не подействовало, я бы включила запасную систему. Если бы и она оказалась поврежденной, я отменила бы посадку, перешла на орбиту выжидания и разобрала бы прибор, чтобы починить его. Рассказать, как буду отыскивать повреждения?

Он помахал запястьями, что у хичи равносильно отрицательному повороту головы.

— Пока не нужно. Вначале я хочу узнать, почему ты не захотела поручить посадку автоматической системе.

— Так я, конечно, поступила бы при посадке, если бы мы уже миновали радиационный пояс планеты, Достигающий, но ты указал в качестве пункта назначения Дверь. Даже небольшая разница в скоростях при посадке может нарушить целостность корпуса Двери, что приведет к падению внутреннего давления. Я не стала бы рисковать. Теперь описать процедуру починки?

Он разрешил. Внимательно выслушал ответ на этот и все другие технические вопросы, которые ставил перед ней. Все ответы были вполне удовлетворительны. Он мог бы похвалить ее. Однако не стал. Просто сказал: «А теперь закончим погрузку».

К этому времени на ранчо своих родителей в Нью-Мехико, очень далеко отсюда, родилась женщина по имени Эстрелла. Когда Ветерок включила погрузчики и груз начал перемещаться в трюмы корабля, в Анкаре, в больнице американского посольства, родился Стэн, а молодой человек по имени Робинетт Броудхед в отчаянии гадал, удастся ли ему покончить с пожизненным тоскливым трудом на пищевых шахтах Вайоминга.

Все это были люди. И конечно, Достигающий пока еще ни о ком из них не слышал.

К окончанию погрузки Достигающий решил, что Ветерок ему нравится — не в сексуальном смысле, а просто потому, что она оказалась сообразительной, старательной и послушной.

Любой человек-мужчина посчитал бы такое отношение к привлекательной молодой женщине странным. Но для Достигающего в этом ничего странного не было. Он почти не замечал привлекательных широких плеч Ветерок, ее тонкой талии и тщательно приглаженной красивой мягкой серой шерсти на шее. Все это было справедливо, но справедливо было и то, что женские половые органы Ветерок не находились в положении для спаривания. А в таком случае ее женская привлекательность не имела никакого значения.

Известно, что в этом отношении хичи во многом сходны с людьми и среди них есть такие, кто предпочитает сексуальную практику, которую можно было бы назвать «извращенной». Но не настолько. Вряд ли кто-нибудь из самцов хичи мог даже подумать о половом контакте с самкой не в период течки.

Достигающий пригласил Ветерок сесть с ним рядом.

— Можешь сесть здесь, — сообщил он на языке Деяний, но затем менее официально добавил на языке Чувств: — Думаю, что я сам начну полет, но, вероятно, позже позволю тебе сесть за приборы.

— Благодарю тебя, Достигающий, — с признательностью ответила она, размещая свой цилиндр в выемке сиденья и внимательно наблюдая — хотя, разумеется, в прошлом она уже много раз сама производила установку приборов. И он отлично это знал.

Достигающий положил расплющенные пальцы на узловатое рулевое колесо. Это немедленно вызвало вспышки разноцветных огней, которые любого человека поставили бы в тупик — да и тысячами ставили в древние дни Врат, когда каждый старатель понимал: непонятный набор огоньков может означать для него разницу между жизнью и смертью.

Достигающий уверенно проложил курс, помолчал и спросил:

— Как насчет температуры, влажности, состава атмосферы и прочих параметров? Я предпочитаю средние величины, но нет ли у тебя каких-либо предпочтений?

— Средние величины вполне приемлемы, — заверила она. — Я тоже предпочитаю их. Иногда я даже думаю, зачем нам все эти установки.

Достигающий издал подобие кашля — отчасти сочувственно, отчасти слегка насмешливо.

— Да. Есть чему удивляться. Но иногда на борту оказывается пассажир с медицинскими проблемами или груз, который можно повредить, если фоновые установки несоответствующие. Вот тогда ты поймешь зачем.

Ветерок пристыженно следила за тем, как он дает команду «старт». Все колеса заняли необходимое положение, и они стартовали.


В отличие от самых больших кораблей флота хичи корабль Достигающего не требовал после старта ручного управления. Поэтому Достигающий отстранился от приборов и посмотрел на свою подопечную.

— Я заметил, — благожелательно сказал он, — что ты проявила интерес к особенному устройству корабля. — И он указал на изогнутый хрустальный цилиндр в центре рубки управления.

— Я внимательно слушала все твои указания, Достигающий!

— Конечно, слушала, — согласился он, — но ведь и цилиндр ты заметила, верно? Может, ты решила, что это устройство, которое позволяет проходить радиационный пояс планет?

— Не похоже, Достигающий.

— Конечно, — подтвердил он. — Оно вовсе не для того. Ты такого, наверно, никогда раньше не видела. Это разрушитель порядка.

Оно подождал реакции на свои слова. Однако время шло, а реакции не было.

— Ага, — просто сказала Ветерок. Потом снова: — Ага!

— Да, — ответил он, пожимая плечом, что соответствует человеческому сочувственному кивку. — Этот инструмент наши предки использовали, чтобы попадать в объединенные системы. (В земных терминах это черные дыры. Но хичи не представляли себе их дырами. И люди по всей справедливости должны были бы признать, что при том количестве материи, которая поглощается дырами, частично переходя в излучение, их вряд ли можно назвать черными.) Не тревожься, — добавил он. — Естественно, мы не станем использовать его для этой цели. Однако любопытно заметить, что инструмент в полном порядке и может функционировать.

Теперь она слушала очень внимательно.

— В кораблях, которые я изучала, ничего подобного не было. — Голос ее звучал почти испуганно.

— Конечно, не было. Там они не нужны, ведь здесь, в Ядре, нет объединенных систем — конечно, кроме самого Ядра. Со времени Ухода из внешней галактики никто не прилетал. Поэтому на наших новейших кораблях ничего подобного нет; такие приборы есть лишь на немногих кораблях, которые время от времени патрулируют внешнюю галактику. Этот корабль — ты должна это знать — очень стар. Разумеется, он в превосходном состоянии, иначе ему не поручили бы важнейшую задачу снабжения Двери, но построен он до того, как наши предки переселились сюда. У этого корабля славная история, Ветерок. Весьма вероятно, что разрушитель порядка, который ты видишь перед собой, пробивал многие зоны Шварцшильда, — конечно, Достигающий не использовал слово «Шварцшильд», но говорил именно о поглощающей свет оболочке черной дыры, которую люди называют таким именем, — пробивал многие зоны Шварцшильда в дни перед Уходом. Как видишь, прибор не тронули, просто потому что уничтожать его не было никакой причины. Во всяком случае, — продолжал он, — я рад, что наш корабль так оборудован. Каждый ученик пилота должен знать, как работает разрушитель порядка — на всякий случай, понимаешь ли: вдруг когда-нибудь понадобится.

Он одобрительно следил за ее выражением. Больше никакого волнения, хотя сама мысль о выходе за пределы огромной черной дыры, в которой они живут, испугает любого хичи. Затем он практично заметил:

— А теперь давай проверим состояние груза.

Она согласно пожала плечом и дотронулась до приборов обозрения. Первым появилось изображение баков со сжиженными атмосферными газами — это пополнение запасов воздуха на Двери; станция почти герметична, но определенная утечка всегда происходит. Далее на экране появились личные посылки постоянным работникам Двери, а также запасы воды и горючего. Ветерок доложила:

— Все в порядке, Достигающий. Проверить еще что-нибудь?

Достигающий кончиками пальцев коснулся своих тонких губ — эквивалент зевка.

— Думаю, сейчас в этом нет необходимости. Однако поскольку нас двое, предлагаю, чтобы один из нас всегда находился в рубке.

Ветерок откровенно удивилась.

— Это необходимо, Достигающий?

— Необходимо? Может, и нет, но я так хочу. — Он с удовольствием заметил, что для нее это решило вопрос: хорошая ученица. Он продолжал: — Первая вахта моя, Ветерок. Можешь поспать или приготовить себе еду — у нас очень хорошая пищевая установка. А может, ты захочешь познакомиться с корабельной библиотекой. Я лично подбирал библиотечные веера, и, думаю, ты найдешь здесь интересное чтение. Что предпочитаешь?

Ветерок на мгновение задумалась и сказала:

— Я предпочла бы, Достигающий, остаться здесь и понаблюдать за тобой. Как еще я могу научиться?


Лучшего ответа она не могла дать. Достигающий был очень доволен ученицей и не изменил своего мнения на протяжении всей вахты. Конечно, Ветерок почти не на что было смотреть. Корабль летел сам по себе. Но Достигающий — за чтением, за едой, за разговорами с ученицей — постоянно наблюдал за экранами — на всякий случай, и это произвело на Ветерок сильное впечатление.

Позже, когда наступила очередь Достигающего отдыхать, он забрался в свой клубок спальной травы. Конечно, не настоящей: настоящая трава способна выпустить пыльцу, которая заразит атмосферу корабля, — но клубок был сделан так, что внешне и на ощупь напоминал траву, которую рвали примитивные предки Достигающего и в которую заворачивались, когда хотели отдохнуть. Однако Достигающий не покрыл травой лицо. Он не отрывал взгляда от Ветерок. «Она молодец», — с удовольствием подумал он.

Так он думал и во время следующей вахты, и следующей.

Почти до самого прибытия к месту назначения не происходило ничего, что могло бы встревожить Достигающего. Он крепко спал в своем травяном клубке, когда в первый раз прозвенел тревожный колокол.

Впрочем, это был не колокол, и он не звенел. Он ворчал. Но это не важно. Звук означал, что что-то не в порядке. За всю свою карьеру Достигающий ни разу не слышал этот звук и еще до того, как он смолк, выбрался из спального клубка. Но Ветерок все равно его опередила. Быстро и пугающе застучал коммуникатор, ярко-зеленый цвет экрана означал сообщение чрезвычайной срочности. То же самое в этот миг делали коммуникаторы по всему Ядру.

Ветерок смотрела на экран со смешанным выражением удивления и страха.

— В чем дело? — спросил Достигающий.

Она ошеломленно посмотрела на него.

— Гости, — ответила она. Каждая мышца под ее кожей дрожала. — Они сейчас на Двери, но это не хичи. Они пришли Извне и принадлежат к другому виду, не к нашему.

II

Достигающий больше не лег спать. Ветерок тоже. То же можно сказать и о других хичи на ночной стороне многих сотен населенных планет среди тысяч плененных Ядром звезд. Гости? Снаружи ? Нет, после такой новости у хичи пропало желание спать. Все они испытывали чувство, близкое к ужасу. Когда на экранах появились изображения гостей, к ужасу прибавилось болезненное отвращение. На чужаков было тошно смотреть: ужасная пародия на фигуру хичи, распухшая, волосатая, отвратительная.

Оставшаяся часть полета промелькнула для Ветерок и Достигающего быстро. Причалив же к Двери, они обнаружили, что в действительности дела обстоят еще хуже. Постоянные обитатели Двери суетились в смятении, и с каждой секундой поступали новые, все более тревожные известия. Извне пришел еще один корабль! Нет, два корабля, три! И на одном прилетели не только эти «люди», как они себя называют, но и пара хичи, которые дежурили Снаружи в патрульном корабле.

Воцарившееся в результате смятение совершенно не соответствовало характеру хичи. В посадочном доке не было разгрузчиков, чтобы принять все привезенное Достигающим. И, что гораздо хуже, не было дежурного диспетчера с указаниями относительно обратного полета. Поэтому Достигающий оставил Ветерок на корабле, а сам отправился на поиски дежурного, но когда добрался до его кабинета, дежурного там не оказалось — и никто не мог сказать, где он, потому что в этом сумасшедшем доме никто ничего не знал. Да, это поистине был сумасшедший дом. Упорядоченное спокойствие, которое всегда отличало деятельность этого отдаленного порта — и вообще любую деятельность хичи с начала времен и до настоящего момента, — это спокойствие исчезло, развеянное новостями, заставшими расу хичи врасплох. Любые новости Снаружи редки. Но эта приводила в ужас!

С другой стороны, говорил себе Достигающий, пробиваясь сквозь взволнованную толпу, возможно, не стоит так удивляться. В конце концов, мы всегда знали, что когда-нибудь может неожиданно появиться кто-то Извне. Мы знали это, как знали, что когда-нибудь присоединимся к Сохраненным Разумам или что когда-нибудь неудачно выбранная звезда класса F, которую хичи привели с собой в Ядро, станет нестабильной и причинит огромный ущерб окружающему пространству. Но ведь никогда не думаешь, что подобное может произойти сейчас. Только когда-нибудь!

Ну ладно. Новость могла оказаться гораздо, гораздо хуже. Эти отвратительные нежданные существа Снаружи, конечно, ужасны — разбухшие тела, одутловатые, рыхлые лица. Но они определенно ничуть не походят на тех, кого называют «Убийцами» или «Врагом», на те бестелесные энергетические создания, которые перед Уходом опустошили большую часть галактики. Появление этих новых существ вызывает отвращение, это верно, но они никого не уничтожают.

Достигающий изо всех сил старался успокоиться. Для решения таких проблем у него есть безотказный советчик. Сейчас самое время обратиться к нему.

Он нашел уголок потише и призвал на помощь Сохраненный Разум из стержня, висевшего между его широко расставленными обтянутыми сухой кожей бедрами.

— Разум предка, — произнес он, стараясь говорить спокойно, — проснись и помоги мне, пожалуйста. Что это за существа?

Сохраненный Разум ответил не сразу, но наконец он — точнее, она — ворчливо отозвался:

— Минутку, Достигающий.

От этого Сохраненного Разума Достигающий ничего особенного не ожидал. Она поступила на хранение слишком давно, и это начинало сказываться. Прошло несколько секунд, прежде чем послышался ответ. Усталый голос предка произнес:

— Прошу прощения, Достигающий. Я отдыхала. Сейчас я расспрашиваю другие Сохраненные Разумы относительно природы твоего вопроса… — Неожиданно она словно бы икнула, и ее голос изменился. — Достигающий, — сказала она тверже. — Они действительно Снаружи! По этому поводу среди Сохраненных Разумов возникло большое смятение. Я пытаюсь узнать общее мнение. — Голос звучал удивленно, даже испуганно — хотя Сохраненные Разумы никогда не удивляются и тем более не тревожатся: им не о чем тревожиться.

Когда она заговорила снова, голос звучал спокойнее, но оставался неуверенным.

— Удивительно, Достигающий, — сказала она. — Новые чужаки как будто отдаленные потомки предразумных существ, обнаруженных до Ухода. Говорят, они, возможно, потомки расы двуногих волосатых, которых незадолго до Ухода один из наших исследовательских кораблей нашел на очень интересной планете.

— Не такие уж они волосатые, — возразил Достигающий.

— Снаружи прошло очень много времени. Они эволюционировали. И теперь кажутся цивилизованными — в определенной степени. — Тут тон снова изменился. — Достигающий, не лучше ли тебе принять участие в решении проблемы, вместо того чтобы тратить время на расспросы из праздного любопытства?

Достигающий принял упрек и разорвал связь. Однако, продолжая поиски дежурного диспетчера, не мог не думать о чужаках. Цивилизованные? Да, их можно назвать цивилизованными, думал он. Они даже продвинулись в технологическом отношении настолько, что смогли самостоятельно освоить межзвездные перелеты…

Ну, не совсем так, поправился он. Не самостоятельно. Говорят, их первый корабль был изготовлен хичи. Несомненно, один из тех немногих кораблей, которые давным-давно, перед Уходом, хичи оставили Снаружи.

Это заставило Достигающего задуматься. Не совершили ли они ошибку? Не лучше ли было предоставить этим примитивным существам самим до всего додумываться?

Достигающему не хотелось размышлять об этом. Ведь он едва не обвинил Сохраненные Разумы предков в том, что они дали маху. А это не только несправедливо, но и, как подсказывает весь его опыт, совершенно невозможно. Сохраненные Разумы никогда не ошибаются.

Когда наконец появился дежурный, окруженный толпой подчиненных, каждый из которых требовал срочного ответа на свой вопрос, Достигающий обрадовался. При виде Достигающего дежурный всех отослал.

— Ты, — сказал он. — Твой корабль в третьем, янтарно-золотом, доке. Его разгружают, чтобы подготовить к экспедиции.

К экспедиции? Достигающий открыл рот, собираясь спросить, что это за экспедиция. Но дежурный торопливо продолжал:

— Проследи, чтобы разгрузку закончили, а новые припасы как можно быстрее погрузили на борт. У тебя ведь есть второй пилот? Прекрасно. Подготовив корабль, жди пассажира с дополнительным оборудованием. И немедленно отправляйся.

— Да, конечно, — ответил Достигающий, и мышцы его живота энергично сократились в знак согласия. — Но куда я отправлюсь?

Дежурный недоверчиво посмотрел на него, потом покачал головой.

— А куда, по-твоему, мы тебя посылаем? Конечно Наружу. Иначе почему бы мы выбрали твой корабль?


Они направились прямо к оболочке, окружающей Ядро; корабль сильно дрожал, экипаж мотало в привязных ремнях, а искривленный стержень извергал потоки искр. Эти искры не горели, не сохранялись, вообще ничего не делали — только обозначали, что корабль выходит Наружу. Ничего подобного Достигающий раньше не испытывал. Ветерок издала негромкий звук, почти плач — ей приходилось не легче. На ее лице появилось выражение… не страха, но тревоги уж точно. А когда яркие искры погасли, качка прекратилась и все трое уставились на экран, Ветерок заговорила первой.

— Как много… здесь звезд, — сказала она.

Действительно, звезд было бесконечное множество, они сливались в сплошной молочный звездный туман. Это зрелище ошеломило даже пассажира.

— Не думал, что еще хоть раз увижу это великолепное зрелище, — негромко сказал он, скорее себе, чем пилотам.

Достигающий оторвал взгляд от звезд и посмотрел на него. Пассажир, которого звали Блестящий, был стар, вероятно старше всех, кого до сих пор встречал Достигающий; пушок на его черепе был уже не серым, а беловатым. Но назвать Блестящего дряхлым было нельзя. Он посмотрел Достигающему в глаза и повертел запястьями.

— Наверно, ты захочешь увидеть сам, — предположил он. — Минутку, я покажу.

Он жестом попросил Достигающего уступить место у приборов управления и сам сел за них. Осторожно повернул контрольные рули. На экране появилась красочная картина — длинный ряд оранжевых точек, обозначающий курс; стрелки отмечали навигационные особенности и данные. Блестящий костлявой рукой указал на одну из них.

— Мы будем следовать намеченным мной курсом, пока не отойдем подальше от Ядра, — сказал он. — Здесь, как видишь, звезды размещены гораздо реже, и нам легко будет наблюдать за ними оптически. У вас есть вопросы?

Он взглянул на Ветерок, но ответил Достигающий.

— Да, есть, — сказал он. — Мы уже Снаружи. Не стоит ли рассказать нам все?

Старик внимательно посмотрел на пилота, задумчиво растянул рот. Но вот Блестящий принял решение.

— Конечно, — сказал он. — Теперь вы имеете право знать. Причина, по которой мы вышли Наружу, такова. Мы должны осуществить поиск, который имеет чрезвычайное значение для нашей расы. Точнее, для всех разумных существ. Мы должны установить, где сейчас Враг.


Проголодавшись, они ели. Уставая, ложились спать — оба пилота одновременно, хотя и в разные травяные пучки, и желание Достигающего, чтобы кто-нибудь постоянно находился у приборов, больше не упоминалось. А Блестящий больше не появлялся.

Поэтому у пилотов было достаточно времени, чтобы подумать над его словами и их последствиями.

Если мысль о преследовании существ, которых называли Убийцами или чаще просто Врагом, и приводила Достигающего в ужас, ничего позорного для него в этом не было. Смелости у него было столько же, сколько и у всех остальных хичи в Ядре — кстати, не слишком много, за исключением тех случаев, когда смелость совершенно необходима.

Казалось, сейчас как раз такой случай. Если они действительно собираются выследить Врага, эти бесформенные воплощения зла, преследующие в кошмарах всех хичи, от Достигающего потребуется большая смелость. Ему не помешало бы больше знать о природе ужаса, который они стараются обнаружить. Поскольку Блестящего он расспросить не мог, пришлось обратиться к другим источникам, пересмотреть в корабельной библиотеке один за другим хрустальные веера, которые заменяют хичи книги. Вставляя их в прорезь машины для чтения, Достигающий искал и упоминания о тех разумных галактических расах, которые, по данным исследователей-хичи, исчезали внезапно и полностью. Это и привело к открытию причины их гибели, а вскоре — и к Уходу хичи в Ядро.

Однако, просмотрев все имеющиеся документы, Достигающий не нашел ответов на свои вопросы и потому обратился к Сохраненному Разуму в цилиндре между своих широко расставленных тощих бедер. Притронувшись к медальону стержня, он произнес вслух, хотя знал, что Разум воспримет и мысль:

— Разум предка, нет ли дополнительных сведений об этой расе?

Сохраненный Разум ответил не сразу. А когда ответил, голос звучал раздраженно.

— Минутку, Достигающий, — сказала она. Потом продолжила: — Досье, которое ты только что просмотрел, содержит сведения о земноводной ящероподобной расе, которая сумела отправить ракеты с пилотами в ближний космос, прежде чем целиком погибла за одну ночь. Тебе нужна добавочная информация о ней?

— Точно, — подтвердил Достигающий.

— Ее нет, — ответил Сохраненный Разум и замолчал.

Достигающий мрачно посмотрел, который час. Наступало время сна, но Блестящего по-прежнему не было видно. Зарываясь в свой клубок, Достигающий подумал, что, вероятно, не сможет уснуть, а если и уснет, то приятных снов ему не видать.

Ничего подобного. Он уснул мгновенно, а если и видел сны, то не запомнил их.


Проснувшись, Достигающий проделал все то, что делают хичи после сна: снял цилиндр, в котором содержался разум предка, и освободился от шлаков; поместил цилиндр на место, предварительно почистившись; надел чистую одежду, а старую бросил в стиральную машину; сорвал с кустика, росшего у двери, несколько листочков, пожевал их немного и выплюнул (теперь его зубы были достаточно вычищены и смазаны), заказал утреннее меню пищевой машине и позавтракал. Вкус и текстура пищи в точности отвечали его предпочтениям, и он ел с таким же удовольствием, как и в обычные дни. Вообще ничто в его поступках не свидетельствовало о том, что этот день чем-то отличается от других.

Достигающий не перестал бояться. Он просто смирился. Поскольку избавиться от страха он не мог, он сделал лучшее, что было в его силах: решил жить с этим страхом.

Когда он вошел в рубку управления, в кресле пилота сидела Ветерок. В руке она держала несколько читательских вееров и мрачно смотрела на экран. Он поздоровался на языке Деяний и добавил:

— Ты читала о Враге?

Она почти сердито посмотрела на него.

— Конечно, но много о нем не узнаешь. Они истребляли разумные расы; наши предки решили, что они уничтожат и нас, если обнаружат; поэтому мы спрятались в Ядре. Есть еще что-нибудь?

— Не очень много, — сознался Достигающий.

— Так я и думала. Поэтому решила заняться чем-нибудь более полезным и посмотрела, что за курс проложил для нас Блестящий. Хотела получить хоть какое-то представление о том, куда мы направляемся.

Достигающий почувствовал, как шерсть у него на затылке встает дыбом от удивления. Конечно! Очевидно, это самый разумный шаг. Почему он сам его не сделал?

— И что ты узнала? — спросил он.

Ветерок раздраженно пожала мышцами живота и коснулась приборов. На экране появилось трехмерное изображение галактики.

— Вот, — сказала она. — Но мне это ничего не говорит.

Достигающий разглядывал изображение. Масштаб очень крупный, поэтому почти никаких подробностей не видно. Только цепочка ярко-оранжевых точек, похожая на детское игрушечное ожерелье, извивается в густой звездной пыли центра галактики. Первая четверть маршрута ничем не выделялась, она уводила корабль от центра. Затем цепочка три или четыре раза оборачивалась вокруг змееобразных галактических рукавов и относительно пустых пространств между ними, пока не исчезала частично в одном из рукавов.

— Если эта линия — наш курс, — медленно произнес Достигающий, — похоже, мы идем к цели кружным путем.

Позади послышался голос:

— Так и есть, Достигающий. Рискнешь догадаться почему?

Оба пилота повернулись и увидели входящего в рубку Блестящего. Он казался спокойным и хорошо отдохнувшим.

— Ну как, Достигающий? Или ты, Ветерок?

— Мы ищем нечто такое, что приведет нас к Врагу, — ответила она, опередив Достигающего, который собирался дать такой же ответ.

— Надеюсь, маршрут не приведет нас прямо к цели, — сухо сказал Блестящий. — Но ты права: таков общий план. Однако прежде чем начать поиски, мы должны удалиться от Ядра. Только там могут найтись живые существа. Жизнь может возникнуть и эволюционировать там, где звезды далеко друг от друга, Ветерок. Здесь, в центре галактики, ничто органическое существовать не может. Слишком высока радиация.

Ветерок выглядела удивленной.

— Мне казалось, Враг — это неорганическая жизнь.

— Конечно. Но они охотятся на органику.

Он посмотрел на Достигающего: тот изумленно распрямился.

— У тебя проблема? — спросил Блестящий.

— Нет. Вернее, да. Я только что вспомнил. Разве наши исследователи не обнаружили, что Враг скрылся внутри объединенной системы за пределами галактики?

— Конечно. Обнаружили, а я был одним из этих исследователей. Враг ушел в клубок таких систем сразу за галактическим ореолом.

— Тогда что же мы ищем? — спросил Достигающий.

— Мы должны убедиться, что они еще там, — серьезно сказал Блестящий. Он на несколько мгновений задумался, затем мышцы его живота дрогнули (человек бы в этот миг пожал плечами). — Идемте в мою каюту. Покажу, чем занят.


Части непонятных приборов, которые взял с собой на борт Блестящий, превратились в непонятные приборы. У одной стены — груда светящихся синих ящиков, на верхнем экран, такой же, как в рубке управления, но темный. У другой стены — великолепная серебряная клетка, а в ней — бриллиант с многими острыми гранями. Блестящий коснулся узловатого колеса, экран на верхнем ящике засветился и показал серое, словно покрытое булыжником поле.

— Возможно, мне понадобится помощь, — сказал Блестящий, — поэтому я покажу вам, как это действует. Смотрите. — Он принялся поворачивать колесо, и серое поле постепенно исчезло. Теперь они видели перед собой ту же картину, что и на экране в рубке. Нет, поправился Достигающий, не совсем такую. Экран сузил обзор и увеличил изображение; стали видны отдельные звезды, и у некоторых даже заметны диски.

— Вы ведь знаете, — менторским тоном заговорил Блестящий, — что каждый наш корабль оставляет рябь в пространстве?

— Меня этому учили, — подтвердил Достигающий. Ветерок кивнула.

— Тогда я покажу вам, как выглядит эта рябь. — Он снова занялся приборами. Изображение еще увеличилось, звезды слегка поблекли. Ветерок ахнула, и Достигающий увидел: среди звезд показались объекты, похожие на пучки светящейся розовой соломы. Они больше всего напоминали то, что земные ученые назвали бы диаграммой Фейнмана. Но поскольку никто на корабле не слышал ни о Ричарде Фейнмане, ни о его графическом изображении суммы вероятностей, они назвали это «представлением потенциального местоположения».

— Это подписи кораблей, летящих быстрее света, — продолжал Блестящий. — Наш корабль тоже оставляет свою подпись, похожую на те, что вы видите. Все это следы кораблей, и все эти корабли наши. Следы кораблей Убийц совсем другие. Конечно, — тут же поправился он, — если у Врага вообще есть корабли; мы не совсем представляем себе его способы перемещения в пространстве. Однако их подписи существуют. Вернее, существовали, потому что были зафиксированы и идентифицированы ко времени Ухода. Некоторые я наблюдал сам. Такие искусственные образования рассеиваются в течение тысяч лет, и именно их я ищу.

— Понятно, — сказал Достигающий, однако, в свою очередь, тут же поправился. — Точнее, одно я все-таки не понял. Ты говоришь о тысячах лет, но мы в Ядре гораздо дольше. Разве за это время следы не могут рассеяться?

— Надеюсь, нет, — мрачно ответил Блестящий. — Потому что если мы не найдем никаких следов, придется лететь туда, куда мне совсем не хочется.

III

Дни шли, туман на экране рассеивался. То, что раньше было неразличимой белой массой, превратилось в россыпь бесчисленных одиночных звезд, белых или золотых, ярких и горячих голубых и темных тлеющих красных. Стало возможно выделять отдельные звезды и даже видеть их планеты, хотя ни на одной из тех, что заметил Достигающий, жизнь не существовала.

— Планеты достаточно распространены, — заверил экипаж Блестящий, — а вот жизнь — нет.

Достигающий подумал, что это делает преступления Врага еще более страшными: если жизнь так редка, как ужасно ее насильственное прекращение!

В начале каждой вахты он прежде всего уточнял курс, чтобы следить за продвижением корабля; пройденная часть маршрута на экране приобретала светло-розовый цвет, часть, которую еще оставалось пройти, оставалась ярко-оранжевой. Но как медленно удлинялась розовая линия, какой угнетающе длинной оставалась оранжевая!

В прошлом Достигающий иногда думал о том, каково оказаться Снаружи, — думал очень редко, ведь ему было о чем думать в повседневной жизни на Влажной планете Трех Лун и в регулярных полетах от одной планеты к другой, что было его обычной работой, — так вот когда он все-таки задавался вопросом, каково на самом деле оказаться Снаружи, самым необычным ему казался невероятно стремительный ход событий за пределами Ядра.

Однако теперь он на самом деле Снаружи, и ход событий совсем не кажется ему стремительным. Другие члены экипажа не мелькали вокруг. Как и положено хичи, они передвигались спокойно и не очень быстро. И планеты, видные в приборы, не вращались с головокружительной скоростью вокруг своих звезд. И сами звезды не мигали, если были неустойчивыми, и не раздувались на глазах и не тускнели, если были сверхгигантами.

Однако ему самому разница в скорости была очень даже заметна, и это портило Достигающему настроение. Иногда, когда он закутывался в спальный клубок, собираясь уснуть, ему приходило в голову, что все время его сна, и бодрствования, и нового сна, и еще десятка периодов сна умещается в Ядре в единое биение сердца.

И время не только шло быстрее обычного. Иногда оно как будто замирало. Один рабочий день Достигающего ничем не отличался от другого. А когда произошло нечто совершенно новое, это застало его врасплох.

Ветерок принесла ему еду и сообщила, что Блестящий в очередной раз отказался есть.

— Он словно одержимый, — сказала она Достигающему, когда они принялись за вкусный белок и сладкие углеводы красивых пастельных тонов, подобранных Ветерок. — Мне кажется, он хочет, чтобы Враг еще жил где-то в галактике. Что касается меня, то у меня такого желания нет. Я бы хотела, чтобы Убийцы никогда не выбирались из своего убежища.

Достигающий обдумал ее слова и передернул мышцами живота, что у хичи служит эквивалентом пожатию плечами.

— Думаю, он знает, что делает.

— Конечно, — согласилась она. — Но он кажется очень встревоженным. — Она немного пожевала и задумчиво заметила: — Мне кажется, или пища стала необычно вкусной?

— Удивительно! — воскликнул Достигающий. — Я как раз собирался сделать такое же замечание. — Их это тем более удивило, что вкус CHON-пищи никогда не меняется. Если не изменились указания по изготовлению, а Ветерок это отрицала, вкус должен был год за годом оставаться неизменным. Достигающий удивленно растянул рот в «улыбке». Он заметил, что и Ветерок ему улыбается. Улыбается очаровательно. Почти соблазнительно…

Соблазнительно?

Мышца под кожей щеки Достигающего неожиданно напряглась. Он понял: конечно! Пища не стала необыкновенно вкусной, улыбка Ветерок такая же, как обычно. Для него — для них обоих — все окрасили феромоны.

И как только эта мысль пришла ему в голову, он заметил то, чего не замечал раньше. Кожа Ветерок заметно потемнела. Кое-где — на горле, на веках — она стала почти пурпурной.

Ветерок внезапно вступила в период спаривания.

Ухаживание у хичи проходит очень цивилизованно. Когда подходящий самец и сексуально привлекательная самка оказываются по соседству, они совсем не сразу начинают совокупление. Этот процесс занимает определенное время. От первых признаков взаимной приемлемости до окончательного акта совокупления редко проходит меньше целого дня, а иногда, в особенности если самка молода, дней десять или даже больше. А Ветерок была очень молода. Так что на начальной стадии ничего сексуального между Достигающим и Ветерок не происходило. Ну, ничего откровенно сексуального. Однако исподволь все было окрашено сексом, это уж точно. Когда Ветерок доела светло-голубую хрустящую часть своего обеда, именно Достигающий развернул и передал ей следующее сладкое вязкое блюдо. Принимая его, Ветерок позволила своему тощему пальцу на мгновение задержаться на запястье.

Дальше события могли бы развиваться быстрее — хоть и ненамного, — но именно в этот миг появился Блестящий. Выражение его лица Достигающий не мог понять. Печальное? Да, вероятно, это определение подходило, но одновременно старик выглядел более дряхлым и встревоженным, чем обычно. Мышцы его щеки возбужденно дергались, но на пороге он остановился, с любопытством принюхиваясь.

Хотя ревность не очень характерна для хичи, это не значит, что Достигающий не обратил внимания на поведение Блестящего. Однако было ясно, что Блестящий встревожен чем-то иным — не говоря уж о том, подумал Достигающий, что он так стар, что, вероятно, вышел из активного сексуального периода. Его тревога преодолела влияние феромонов Ветерок.

— Я принял решение, — строго сказал Блестящий. — Следует признать, что никаких недавних следов Врага не осталось.

Достигающий не забыл о своих новых интересах, но тем не менее бросил на Блестящего удивленный взгляд.

— Но ведь это хорошая новость? — спросил он.

Старик помолчал; он как будто обдумывал вопрос, и Достигающему показалось, что молчание слишком затянулось. Наконец Блестящий выдохнул через нос.

— Вероятно, это лучше, чем если бы мы нашли недавние следы, — задумчиво сказал он, — но это означает, что нам с тобой придется сделать то, чего мне совсем не хочется. Двое из нас должны осмотреть место, где спрятался Враг, и проверить, там ли он еще.

Он пересек каюту, подошел к экрану и коснулся узловатого колеса. На экране сразу появилась туманность, известная как убежище Врага.

— Это Шаровая Молния — Кугельблиц, — сказал он. Разумеется, он использовал совсем иное слово; просто так могли бы выразиться люди, знай они о существовании подобных объектов. Но описание Блестящего было примерно таким же, какое дал бы земной физик. — Убийцы — существа энергетические, не материальные. Однако энергия тоже обладает массой. Следовательно, место, где они скрылись, по своей природе является объединенной системой — мы бы сказали «черной дырой», — где и возникла энергия, сотворившая эти существа.

Ветерок казалась возбужденной и испуганной этой новостью, даже после того как Блестящий добавил:

— Наше посещение не ограничится беглым осмотром. Нет, — серьезно продолжал он, — двоим из нас придется провести там значительный период времени — год, а может и больше, — чтобы с полной достоверностью убедиться, что Враг еще скрывается в своей норе. Достигающий, у тебя есть вопросы?

— Ты сказал — двоим. А как же третий?

Блестящий отвел взгляд.

— Как вы, вероятно, знаете, — сказал он, — во время Ухода мы оставили в разных местах галактики множество небольших кораблей. Одно из таких хранилищ было открыто и корабли использованы той расой, представители которой недавно посетили нас. На каждом корабле, разумеется, есть отчет о всех его полетах. Нужно проверить все эти записи в поисках данных относительно Убийц. Так что одному из нас придется заняться этими записями, а двое отправятся к месту укрытия Врага. — Он посмотрел на Достигающего, но тот и так уже знал, кто это будет. — Останешься ты, Достигающий.

4. Три дня на Двери

I

Вот что обнаружили Стэн и Эстрелла: одно дело быть первыми посетителями Снаружи, появившимися среди ошеломленных хичи. И совсем другое, когда таких посетителей десятки… затем сотни… а потом такой поток, что Стэн и Эстрелла и сосчитать не могли вновь прибывающих. Особенно если учесть, что большинство прилетевших могли рассказать что-то гораздо более интересное, чем Стэн и Эстрелла.

Строго говоря, о них не забыли. Время от времени какой-нибудь особенно доброжелательный хичи, переходя из одной части Двери в другую, останавливался, чтобы спросить, не нужна ли им еда, питье или место для опорожнения мочевого пузыря. Но если ответ был отрицательный, хичи мгновенно исчезал и больше они его никогда не видели.

— А может быть, — мрачно заметил Стэн, — это всегда один и тот же: как их отличить?

Эстрелла ничего на это не ответила, потому что не знала, что ответить. Некоторые хичи отличались от других необычным штрихом в одежде: это могла быть неожиданная расцветка, какая-то безделушка на тонкой шее или непривычный рисунок восьмиугольного медальона на той смехотворной сумке, что всегда висела у них между ног, — настолько необычным, что Эстрелла какое-то время помнила о нем; впрочем, чаще она тут же забывала.

Место, которое хичи называли «Дверь», все более переполнялось. В обоих направлениях двигалось множество кораблей; корабли хичи уходили Наружу, в великую внешнюю галактику, но еще больше кораблей приходило оттуда. Иногда это были корабли хичи, вернувшиеся после беглого осмотра внешнего мира, но на второй день начало появляться все больше кораблей с людьми. И не только тех, что в том или другом направлении пересекали сферу Шварцшильда. Напряженным было и движение внутри Ядра. Корабли приходили на Дверь со всего Ядра, то ли по какой-то непонятной Эстрелле причине, то ли просто потому, что здесь происходило самое интересное. Крайне интересное. В сущности, это было единственное интересное событие за все то время, пока хичи скрывались в Ядре.

Неудивительно, что едва ли не вся раса хичи слеталась посмотреть.

Проведя много скучных однообразных дней в своем старом тесном пятиместнике, Стэн и Эстрелла не возражали против небольшого общества. Но они не настаивали на обществе существ с голыми, обтянутыми кожей черепами и плоскими, словно расплющенными туловищами. Их утомляло такое количество чужаков.

Когда их второй день в этом диковинном месте перешел в третий, проблема начала обостряться. На протяжении многодневного заточения в своем спартанском пятиместнике они редко страдали от скуки, потому что, когда иссякало все остальное, у них всегда оставался великолепный, безотказный источник обоюдного наслаждения.

Но это было тогда. Теперь все изменилось. Теперь Эстрелла сторонилась, когда Стэн протягивал к ней руку, потому что всегда существовала вероятность, и очень большая, что какой-нибудь хичи ворвется к ним в самый неподходящий момент.

Затем положение еще ухудшилось.

Теснота все увеличивалась, и теперь они лишились своего угла. Им пришлось делить комнату с двумя, а потом и с большим числом жильцов. Конечно, это были хичи, и можно было подумать, что они крепко спят в своих грудах растительности, но, весьма вероятно, кто-нибудь из них подглядывал за чужаками.

По крайней мере Эстрелла считала, что они могут подглядывать, и это было очень плохо. Она даже ложиться не хотела, слыша храп чужаков в своей комнате. Еще больше Стэна поражало, что Эстрелла, которая в пути не меньше Стэна увлекалась занятиями любовью, сейчас как будто совершенно не страдала из-за их отсутствия. Ее возбуждала новизна обстановки. Она даже пыталась выучить несколько слов на языке хичи, впрочем безуспешно. К счастью, среди прибывших были люди, говорившие на языке хичи, и, что самое удивительное, несколько хичи, говоривших на английском. Вышло так, что Эстрелла познакомилась с парочкой таких полиглотов.

У нее и впрямь появился друг.

Стэн обнаружил это, когда стоял в коридоре и озирался, пытаясь понять, куда исчезла Эстрелла. К нему целенаправленно приблизился хичи. Он был выше и тяжелее большинства. К тому же Стэн был абсолютно уверен, что это самка.

— Ты Стэн? — спросила эта самка — к счастью, на английском! — Меня зовут Соль, и у меня есть для тебя приглашение. Прилетай в мой дом в долину у подножия Сверкающих Слюдяных гор на Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре. Тамошний климат тебе понравится. Дневной цикл тоже. Многие представители моей расы очень хотят увидеть чужака. Мы хотим, чтобы ты пожил среди нас. Если захочешь, то и всю жизнь.

— Ни за что, — немедленно ответил Стэн, сочтя предложение прожить остаток жизни, развлекая любопытных на чужой планете, отвратительным. Но тут же переменил мнение: ему показалось, что это гораздо лучше его нынешнего положения — То есть я хочу сказать… прежде чем дать ответ, мне нужно поговорить об этом с Эстреллой. Она куда-то ушла, и я не знаю, с кем…

— Со мной, — ответила Соль. — Она уже согласилась. Теперь решать тебе.

II

Соль провела Снаружи восемнадцать месяцев, в основном на планете Пегги, рассказала Стэну вернувшаяся Эстрелла.

— Там она и научилась говорить по-английски. Заметил во мне что-нибудь новое?

Она повертелась перед ним, ожидая ответа. Не зная, что сказать, он использовал обычную мужскую уловку:

— Ты выглядишь еще лучше, чем обычно.

Эстрелла как будто сдалась.

— Да не во мне. В моей одежде. Соль помогла мне выбрать платье из одежды людей, которую привезла с планеты Пегги. Тебе нравится?

— Конечно, нравится, — ответил Стэн, стараясь говорить убедительно, — но разве об этом ты хотела со мной поговорить?

— Я просто думала, что ты ведь никогда не видел меня в настоящем платье. У Соль их много. Посмотришь на ее корабле.

Стэну не понадобилось спрашивать: «Что ты имеешь в виду? На каком корабле?» Выражение его лица было достаточно красноречивым, и Эстрелла сразу ответила:

— Конечно, на корабле, который пойдет к Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре. Я уверена, нам там понравится. — Она помолчала, а потом добавила: — О, да. Соль говорит, что это большой корабль. Такой большой, что у нас будет собственная каюта.

Корабль действительно оказался большим. Стэн не усомнился в этом, хотя видел только его металлическое рыло, вдвинутое в причальный отсек и похожее на посадочную шлюпку корабля с Врат. Но это была совсем не шлюпка. Пройдя внутрь, они оказались в веретенообразном помещении со множеством разбросанных груд растительности для отдыха, с тремя отдельными каютами, снабженными экранами и высокими столбами, а также со стеллажами со множеством тех штук, которые старатели с Врат называли веерами. За одной из панелей управления сидел молодой хичи. Когда Соль ввела людей, он поднял голову и что-то резко бросил ей. Она ответила более умиротворяющим тоном, но успеха не достигла. Тогда Соль повернулась к Стэну и Эстрелле.

— Тот, кого зовут Темный Дым, хочет, чтобы вы ушли, — сказала она.

— Почему? — спросил Стэн, но Эстрелла взяла его за руку.

— Пошли, — негромко прошептала она. — Нам не нужны неприятности.

Он мрачно позволил ей увести себя к выходу из корабля, но самка хичи, которая повернулась к самцу, заметила, что они уходят.

— Немедленно остановитесь, — сказала она. — Куда это вы собрались? — А когда Эстрелла попыталась объяснить, что они хотели покинуть корабль, как им было приказано, Соль сказала: — Нет, не надо. У Темного Дыма нет права запрещать вам участие в полете. Подождите, пока я обсужу этот вопрос.

Хичи приступили к обсуждению, и продолжалось оно гораздо дольше, чем казалось разумным Стэну. Появился третий хичи и немедленно присоединился к дискуссии. Они не кричали, чего Стэн ожидал бы от спорящих людей, но говорили очень настойчиво, указывая друг на друга и стоявших у выхода людей.

Затем спор прекратился, словно остановленный невидимым режиссером, и Соль снова повернулась к людям.

— Сейчас я отведу вас в вашу каюту, — сказала она. — Идите за мной.

Эстрелла задержалась.

— А в чем проблема, Соль?

— Никакой проблемы. Теперь никакой, — сразу поправилась Соль. — Вы идете в каюту. Мы отправляемся. Позже, если захотите, можете выйти. Еще только одно. Если во время полета к Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре вы увидите самца, одетого в необычный костюм — он тоже пассажир, — не заговаривайте с ним. Он очень устал от вида людей.

5. Дом для Древних

I

Позвольте рассказать вам, что на самом деле произошло с этим нахальным парнем. Он нагло заявился в заповедник, как раз когда мы были очень заняты. Ему тут было не место, и, едва у меня появилась свободная минута, я ему так и сказала. Впрочем, мы были слишком заняты, чтобы долго им заниматься. Мы вырабатывали отвращение у детеныша леопарда.

Это всегда требует полного внимания. Детеныш, с которым мы работали, был здоровым маленьким самцом не старше недели. Немного рановато для выработки рефлекторного отвращения, но мы следили за матерью, выбирая подходящий момент, с тех самых пор, как у нее появились признаки близких родов. В этот день мы обнаружили ее, когда она удачно уснула — на краю зарослей кустарника, недостаточно больших, чтобы там прятался еще один леопард. Поэтому мы решили ускорить события. Мы выстрелили в мамашу ампулой из пневматического ружья и, пока она спала, забрали малыша.

Упомянутая работа требует участия всех троих. Шелли подобрала детеныша. Шелли парилась в герметичном костюме: он не пропускает воздух, поэтому у малыша не сохранится никаких воспоминаний о запахе человека. Брэди присматривал за матерью, чтобы та не преподнесла нам неприятный сюрприз; конечно, мать в свою очередь прошла дрессуру по выработке отвращения, но если она проснется и увидит, что мы что-то делаем с ее малышом, она может забыть все усвоенное.

Я была главным смотрителем. Когда меня нанимали, у меня оказалось лучшее резюме. На самом деле у меня диплом ветеринара. Хотя Древние не совсем животные, они в то же время не совсем и люди, поэтому считалось, что ветеринар лучше всего подходит для этой работы. Неприятные для детеныша изображения вызывала я, как старшая в группе. Это были трехмерные изображения Древних, людей и хичи — одно за другим, наряду с запахами, характерными для каждого из изображенных. И всякий раз изображение сопровождал легкий электрический удар, отчего детеныш вопил и вырывался у Шелли из рук.

Выработать отвращение на самом деле не так уж трудно. С каждым детенышем мы проводим четыре или пять занятий, просто ради уверенности, но задолго до конца тренировок животное старается убежать, едва почувствует запах или увидит — неважно, что это будет: трехмерное изображение или реальное существо. Что и требуется.

Мне нравится работать с детенышами леопарда. Они очень чистые, ведь мать весь день их вылизывает. То же у гепардов. Так что зловоние распространяют только детеныши гиены; вот в этом случае тот, кто держит детеныша, радуется герметичности костюма. Что касается других хищников, то львы и дикие собаки давно не живут в этой части долины Утесов, так что живущим в заповеднике Древним, нужно опасаться только леопардов, гепардов и гиен. Ну, еще змей. Но Древние достаточно сообразительны, чтобы держаться подальше от змей, которые все равно вряд ли станут на них нападать — для них Древние слишком велики. О, мне следовало еще упомянуть кроков. Но крокодилы плохо поддаются обучению, и на их отвращение нельзя рассчитывать, когда Древние оказываются поблизости. Так что остается только держать Древних подальше от крокодилов.

Нам помогает врожденный страх Древних перед открытой водой: они никогда ее не видели до того, как их сняли со старого космического корабля, где их оставили хичи, и привезли сюда. Единственная причина, по какой Древние могут подойти к воде, — сильная жажда. Но этого мы никогда не допускали. Проблему мы решили, выкопав скважины и разместив по всему заповеднику управляемые солнечными батареями фонтанчики для питья. Фонтанчики дают небольшой поток, но Древним не нужно много воды. Например, купание их совсем не интересует. Когда один из них серьезно заболевает или бывает ранен, приходится иметь дело с очень пахучими Древними, и тогда вы с охотой поменяли бы их на детеныша гиены.

Первое указание на появление незнакомца мы получили, когда детеныш в руках Шелли начал отчаянно биться, рвать ее костюм, даже когда ему ничего не показывали. Это было ненормально.

— Отпусти его, — приказала я. Если детеныш серьезно обеспокоен, ничего не остается, кроме как отложить тренировку. Иначе он может поранить того, кто его держит, хотя костюм не только не пропускает воздух, но почти неуязвим для укусов. Но для самого детеныша это плохо. У диких животных тоже бывают сердечные приступы.

Мы попятились, поглядывая на мамашу, а детеныш, скуля, забрался ей под брюхо и принялся сосать. И тут я услышала далекий шум мотора и вертолетных лопастей, а мгновение спустя и сам вертолет повис над акациями. Просто у детенышей леопарда слух гораздо тоньше, чем у людей. Вертолет устремился прямо на нас, резко затормозил, проехался по поверхности; пилот открыл кабину, не думая о том, какую пыль поднял и насколько повредил дорогу.

Из кабины показался худой, высокий и смуглый человек, выглядящий очень молодо. Впрочем, это неудивительно, в наше время многие молодо выглядят. Но этот парень был вдобавок очень странно одет — в деловой костюм, длинные брюки, длинные рукава, мех на воротнике и манжетах. (Меховой воротник! В самом сердце экваториальной Африки!) Он бросил быстрый мимолетный взгляд на Брэди, более внимательно оглядел меня и Шелли и приказал:

— Отведите меня к Древним!

Абсолютное высокомерие. Взглянув на свой индикатор, я не увидела допуска для его машины, так что он, кем бы ни был, прежде всего не имел права находиться в заповеднике. Брэди предупреждающе шагнул вперед. Незнакомец на шаг отступил. Выражение лица Брэди не было угрожающим, но он могучий мужчина. Мы все рослые: ведь мы преимущественно масаи. Но Брэди — дело особое. Иногда он для забавы боксирует, если удается найти противника, способного продержаться шесть раундов. И внешность Брэди свидетельствует об этом.

— Как вы сюда попали? — спросил Брэди. Голос его напоминал ворчание леопарда. Это заставило меня взглянуть на мамашу: она рассеянно рыкнула. Начинает просыпаться.

— Она просыпается, — предупредила Шелли.

Брэди верит в наши уроки отвращения. Он даже не оглянулся на животных.

— Я вам задал вопрос, — напомнил он.

Прилетевший на вертолете повернул голову, пытаясь разглядеть леопарда. Чуть менее уверенно он сказал:

— Не ваше дело, как я сюда попал. Я хочу, чтобы меня как можно скорее отвели к Древним. — И посмотрел на самку, которая попыталась встать. — Это животное опасно?

— Еще бы. Она в минуту может разорвать вас в клочья, — сказала я. И не солгала: теоретически она на это способна, если забудет выработанное отвращение.

— Особенно если у вас нет пропуска, — добавила Шелли.

Впервые человек слегка смутился.

— А что такое пропуск? — спросил он.

— На вашем вертолете должен быть радиопередатчик. Его можно получить в главном офисе в Найроби. Если у вас такого нет, вам нельзя появляться в заповеднике.

— Нельзя? — усмехнулся он. — Кто может запретить мне что-нибудь?

Брэди откашлялся.

— Мы здешние смотрители, и нас надо слушаться. Хотите со мной поспорить?

Когда Брэди хочет, он говорит очень убедительно. Незнакомец решил подчиниться закону.

— Ну хорошо, — сказал он, поворачиваясь к вертолету; кондиционер в кабине работал, тщетно пытаясь охладить вельд. — Проклятая бюрократия. Но я вернусь в Найроби и получу пропуск.

— Может, получите, а может, и нет, — ответила Шелли. — Мы не хотим тревожить Древних больше, чем необходимо, так что вам придется указать очень вескую причину.

Он уже поднимался в кабину, но задержался, чтобы бросить на нее презрительный взгляд.

— Причину? Чтобы посетить Древних? Какая мне нужна причина, если они — моя собственность?

II

На следующее утро все мы, смотрители, были очень заняты: пришел грузовик с продовольствием. Брэди и Карло сгружали маленькие пакеты, изготовленные на пищевой фабрике в дельте Момбасы, а все остальные пытались сохранить среди Древних порядок.

Я не знаю, почему приходится сохранять среди Древних порядок. Для большинства людей еда с пищевой фабрики — последнее, что они хотели бы съесть, если, конечно, она не видоизменена так, что почти не отличается от настоящей еды. А вот Древние с удовольствием пожирают эту неизмененную пищу. Впрочем, это вполне естественно. Они выросли на пище CHON, когда плавали в облаке Оорта. Заслышав звон колокольчика грузовика доставки пищи, Древние сбегаются со всех концов заповедника. И теперь они — все сорок пять — плотно окружили грузовик и оглушительно кричали: «Дай, дай!» — ссорясь из-за лакомых кусочков.

До прихода на работу в заповедник я видела Древних только на картинках. Я знала, что они все бородатые: и мужчины, и женщины. Но я не знала, что даже у детенышей есть борода (во всяком случае, появляется, как только они способны вырастить волос), и не знала, как от них несет.

Старуха, которую мы называли Соль, вероятно, воняла больше всех, зато была самой умной и ближе всего подходила под определение вожака. К тому же она была своего рода моей подругой. Увидев меня, она бросила умоляющий взгляд. Я знала, чего она хочет, отобрала с полдесятка розовых и белых пакетов, которые ей больше всего нравились, и вывела ее из толпы. Подождала, пока она проглотит содержимое первых пакетов, похлопала ее по плечу и сказала:

— Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Конечно, я сказала не совсем так. Все Древние владеют несколькими словами на английском, но даже Соль не умеет пользоваться грамматикой. На самом деле я сказала вот что:

— Ты, — указывая на нее, — идти, — маня ее к себе, — мне, — постучав себя по груди.

Она продолжала жевать — крошки падали изо рта — и подозрительно смотрела на меня. Потом спросила:

— Чем за?

Я ответила:

— Сегодня день подкрепления вашего отвращения к крокодилам.

Я именно так и сказала. Я знала, что она поймет не все слова, но главный офис требовал, чтобы мы как можно чаще разговаривали с ними полными предложениями: вдруг они научатся. Чтобы ускорить процесс, я взяла Соль за поросшее жесткой шерстью запястье и потянула за собой.

Слово «крокодил» она определенно поняла, потому что заскулила и попыталась высвободиться. Это ничего ей не дало. Я на двадцать килограммов тяжелее и на пятнадцать сантиметров выше. Я позволила ей задержаться лишь для того, чтобы подобрать еще несколько пакетов с пищей. И отвела в фургон Древних, тот, что всегда пахнет Древними, так что ни для чего иного мы его не используем. Почти наобум отобрала еще пять Древних и велела им заходить в фургон. Они зашли. Последовали за Соль, потому что она их вожак. Но им это тоже не понравилось, и, когда я повела фургон к реке, все они что-то бормотали на своем безнадежно непостижимом языке.

День был прекрасный. Жаркий, конечно, и на небе ни облачка. Когда я выключила двигатель, наступила мертвая тишина, не слышалось ни звука, кроме редкого далекого «кррэээк»: это с низкой земной орбиты на далекую петлю Лофстрома в Найроби спускался посадочный корабль. Я глубоко вдохнула. Даже воздух был прекрасен, с легким запахом душистой травы и акаций. В такие моменты я радуюсь своему решению работать смотрителем в заповеднике, вместо того чтобы заниматься адвокатской или врачебной практикой, как хотели родители.

Место на реке, где обычно держатся гиппопотамы, мы называем Большим Поворотом. Здесь река поворачивает почти под прямым углом, и на дальнем берегу песчаный пляж, который в дождливые сезоны уходит под воду. Здесь, на повороте, всегда пятнадцать-двадцать гиппопотамов занимаются в реке тем, что они вообще делают в воде — в основном плавают, чаще под водой, иногда поднимаются на поверхность глотнуть воздуха. И почти всегда на берегу неподвижно лежат один-два крокодила: они терпеливо ждут, пока какой-нибудь детеныш не отойдет от взрослых достаточно далеко, чтобы стать обедом.

На этот раз под африканским солнцем неподвижно лежали три крокодила. Они лежали, широко раскрыв длинные зубастые пасти, показывая их желтоватую внутреннюю поверхность; я думаю, этим они спасаются от перегрева, как собаки в жару. Но похоже это на то, что они ждут появления чего-либо съедобного. Я думаю, что верно и это, поэтому всякий раз, увидев крокодилов с раскрытой пастью, не могу сдержать внутренней дрожи. И то же самое испытывают Древние. Они скулили в фургоне, и мне пришлось почти силой выбрасывать их наружу. Здесь они сбились в кучку, стараясь держаться как можно дальше от берега, что-то бормоча и испуганно дрожа.

К счастью, долго ждать им не пришлось — сразу за нами шел грузовик Джеффри с козьей катапультой.

Это было собственное изобретение Джеффри. До моего появления он использовал живых коз, но я положила этому конец. Мы выращиваем коз ради мяса, и я не настолько сентиментальна, чтобы не забивать их, но я позаботилась, чтобы на уроках отвращения использовали уже мертвых коз.

Пока он готовился, я позволила себе полюбоваться гиппопотамами. Смотреть на них всегда интересно. Взрослые размером с наш фургон, маленькие — со свинью. Мне кажется, что они наслаждаются жизнью, а часто ли можно увидеть такую довольную большую семью? Я уверена, что взрослые заметили наше присутствие; несомненно, они видели и крокодилов на берегу, но совершенно не волновались. Они вообще не опасны, если не встаешь у них на пути. Была бы возможность, я бы как-нибудь поплавала с ними — конечно, без крокодилов.

— Готово, Грейс, — крикнул Джеффри, берясь за рукоять катапульты.

— Можешь бросать, когда будешь готов, — ответила я ему, а Древним сказала: — Смотрите!

Они смотрели, испуганно, но зачарованно, как козья туша вылетела из катапульты и упала в воду — во избежание несчастных случаев довольно далеко от гиппопотамьего семейства.

Вы не поверите, что крокодил с его короткими неуклюжими лапами способен бежать так быстро. И ошибетесь. Не успела туша коснуться воды, как все три крокодила своей клоунской походкой стремительно понеслись к ней. Прыгнув в воду, они исчезли; мгновение спустя вокруг туши образовалось несколько небольших водоворотов, и лишь изредка взметнувшийся хвост свидетельствовал о том, что происходит под водой. Представление длилось недолго. Через минуту коза стала достоянием истории.

Я посмотрела на гиппопотамов. Они не обращали на происходящее никакого внимания, но я заметила, что теперь все взрослые оказались ниже по течению от стада, а все детеныши — по другую сторону, подальше от крокодилов.

— Представление окончено, — сказала я Древним. — Возвращайтесь в фургон! — и подкрепила свои слова жестом, чтобы они точно поняли. Они не стали медлить. Дрожа, один за другим они поднялись в фургон. Я уже собиралась последовать за ними, когда услышала, что Джеффри окликнул меня. Я высунулась из фургона и спросила:

— В чем дело?

Он показал на коммуникатор.

— Звонила Шелли. Помнишь парня, который говорил, что ему принадлежат Древние? Он вернулся.

Всю обратную дорогу я одной рукой держала руль, а другую не отрывала от коммуникатора, разговаривая с Шелли, — да, на этот раз сукин сын привез пропуск, — а потом с Найроби, чтобы выяснить, почему ему дали разрешение. На звонок ответил парень по имени Берти ап Дора. Это мой босс, и говорил он смущенно.

— Разумеется, Грейс, мы дали ему пропуск, — сказал он. — У нас просто не было выбора. Он Вэн.

Мне потребовалось несколько мгновений. Затем:

— О, боже! — воскликнула я. — Правда? Вэн?

И когда Берти подтвердил, что загадочный незнакомец и есть Вэн и это проверено и подтверждено, все встало на свои места.

Поскольку это Вэн, он говорил правду. Ну, почти правду. На самом деле он не владеет Древними, но можно утверждать, что он очень близок к этому, потому что по закону именно он их открыл.

Впрочем, для меня этот довод не имел никакого смысла. Если подумать, то поймешь, что и самого Вэна открыла группа Хертера-Холла, так же как Древних. Однако понимать это не нужно было. Таков закон Корпорации «Врата». Этот закон предоставлял Вэну часть прав на то место, где были обнаружены Древние, и на все в границах этого места. А с Корпорацией «Врата» относительно находок никто не спорит.

Дело в том, что Древних обнаружили на далеком корабле хичи на околосолнечной орбите, а поместили их туда сами хичи — сотни тысяч лет назад, когда прилетали в солнечную систему.

Хичи искали разумные расы, с которыми могли бы подружиться. А нашли предков Древних, примитивных низкорослых щуплых гоминидов, называемых австралопитеками. Не очень много, но все же на Земле они были ближе всего к той разумной расе, которую искали хичи, поэтому они отобрали для изучения некоторое количество способных к размножению австралопитеков. А немного погодя, когда хичи ужасно испугались и все — миллиарды разумных хичи — скрылись в Ядре, австралопитеков они с собой не взяли. Впрочем, и не бросили их на произвол судьбы. Оставили на пищевой фабрике, так что голод австралопитекам не грозил. И они остались там, и прожили сотни тысяч лет, поколение за поколением, пока люди наконец не обнаружили Врата и эту пищевую фабрику. А также, как известно, человека, который прожил достаточно долго, чтобы дождаться спасения. Это и был мальчишка по имени Вэн.

Добравшись до лагеря, я сразу увидела его. Уже не мальчишка, но узнать его нетрудно. Выдает рост. Он не намного выше Древних, десяток которых собрался вокруг него и разглядывал с вялым интересом. Но одет гораздо лучше. Если честно, он одет лучше всех нас. Меховой воротник он где-то оставил — достаточно разумное решение, — и теперь на нем специальный костюм для сафари со множеством карманов, которые так нравятся туристам. Однако костюм из натурального шелка. А в руке Вэна хлыст для верховой езды, хотя в радиусе пятисот километров нет ни одной лошади. (Зебры не в счет.)

Увидев меня, он тут же пошел навстречу, широко улыбаясь и протягивая руку.

— Я Вэн, — сказал он. — И не виню вас за вчерашнее.

Никакой вины я не чувствовала, но говорить об этом не стала. Я подала ему руку.

— Грейс Нкрома. Что вам угодно?

Его улыбка стала еще шире.

— Наверно, это можно назвать ностальгией. Правильное слово? Я испытываю какие-то чувства к своим Древним, поскольку они заботились обо мне, когда я рос. С тех пор как их переместили сюда, я хотел навестить их, но был так занят… — И чтобы показать, как он был занят, слегка пожал плечами.

Потом благожелательно посмотрел на Древних.

— Да, — кивнул Вэн, — мне кажется, я узнаю некоторых. Заметили, как они рады меня видеть?

Ну, может, и рады. Самка, которую мы называем Красоткой, колола грязным шипом руку своего сына, Гаджета, нанося одну из уродливых татуировок. Остальные разделились примерно пополам: одни смотрели на Красотку, другие — на Вэна. Но ему было все равно. Мне он сказал:

— Я привез кое-какие подарки, — и показал на свою машину. — Вам надо разгрузить их. Они провели какое-то время в машине, и их нужно как можно скорей посадить в землю. — После чего взял за руки пару Древних, очевидно, не замечая их ужасного зловония, и ушел, оставив нас выполнять его просьбу.

«Подарков», привезенных Вэном для его прежней семьи, оказалось около пятидесяти. Это были зеленые ростки в заполненных почвой горшках. Карло взглянул на них и спросил у меня:

— Какого черта? Что мы должны с ними делать?

— Сейчас спрошу, — ответила я и снова связалась с Берти ап Дора.

— Это ягодные кусты, — ответил он несколько вызывающе. — Их плоды Древние ели, когда были там. Кажется, эти ягоды им нравятся. На самом деле очень полезный подарок, верно?

Мне так не казалось. Я ответила:

— Было бы гораздо полезнее, если бы он сам и посадил эти чертовы саженцы. Да что это за парень? Он всегда такой?

Вопрос был скорее риторический, но Берти решил ответить. Правда, вначале немного подумал. Потом уклончиво сказал:

— Вэн совершил несколько… гм… импульсивных поступков. Некоторые из них вызвали неприятности. Даже полиции пришлось вмешаться.

— Вы хотите сказать, что он преступник?

— Ну, — небрежно ответил Берти, — в тюрьму его ни разу не сажали. Да и как это возможно? С лучшими адвокатами, каких можно купить за его деньги? — Тут он сменил тему. — Но я кое-что должен объяснить. Эти ягодные кусты требуют много воды, поэтому сажайте их в ручейки от питьевых фонтанчиков, ладно? И, послушайте, не давайте жирафам съесть кусты, пока они не выросли.

— И как нам это сделать? — спросила я, но Берти уже прервал связь. Естественно. Ведь он босс. Знаете случай с лейтенантом, сержантом и флагштоком? Флагшток восьмиметровый, а у лейтенанта веревка только в шесть метров. Трудная проблема. Как лейтенант поднимет флаг на флагшток?

Очень просто. Он говорит:

— Сержант, поднимите флаг, — и отправляется пить пиво в офицерский клуб.

По отношению к Берти сержант — это я. Впрочем, я не обязана им быть. Берти все время предлагает мне бросить работу смотрителя и занять должность руководителя сектора в офисе в Найроби. Конечно, зарплата побольше, но придется жить в большом городе. К тому же я бы потеряла прямой контакт с Древними.

Принимая во внимание все сказанное, можно заключить, что это не так уж и плохо, но… я знала, что буду скучать по этим вонючим тупым существам. Они не слишком умны и не очень чистоплотны, и хотя мне они нравятся, часто я сомневаюсь, что нравлюсь им. Но я им нужна.


К концу третьего дня мы слегка привыкли к Вэну. Видеть его приходилось не часто. Днем он летал на своем вертолете, прихватив для компании одного-двух Древних, кормил их мороженым из холодильника, поил лимонадом — все это не очень полезно, но должна признать, что раз-другой не причинит им особого вреда. К темноте он всегда возвращался в лагерь, но даже тогда не смешивался со смотрителями. Оставался в своей машине и вместе с Древними смотрел мыльные оперы и мультики. Спал тоже в машине.

Когда я наконец спросила Вэна, сколько он намерен у нас пробыть, он широко улыбнулся и сказал:

— Не знаю, Грейси. Мне весело.

— Не называйте меня Грейси, — сказала я. Но он уже повернулся ко мне спиной и приглашал Древних в новую поездку.

Казалось, забавы и веселье были целью всей жизни Вэна. До появления у нас он уже облетел всю галактику в собственном космическом корабле. (Поняли? У него есть свой космический корабль!) Он мог себе это позволить. Нам он сказал, что прибыль от его доли пищевой фабрики делает его восьмым в списке богачей галактики. Вэн может позволить себе почти все, что только может придумать. И он постарался всех нас известить об этом. Хотя особого расположения этим не добился. Особенно со стороны Карло.

— Это его проклятое хвастовство действует мне на нервы, — пожаловался мне Карло. — Нельзя ли прогнать сукина сына?

— Нет, пока он не причиняет неприятностей, — ответила я. — Как саженцы?

Саженцы прижились неплохо. Нужно было лишь вырыть в земле ямку в нескольких метрах от фонтанчика и посадить в нее росток. Вот и вся работа. Поскольку два патруля ежедневно объезжают территорию заповедника в поисках следов вторжения слонов или браконьеров, им нужно было только на пару минут останавливаться у каждого фонтанчика.

Затем — без всякого предупреждения — Вэн нас покинул.

Мне показалось, что я слышу звук лопастей вертолета. Я как раз ложилась спать. Подумала, что надо бы выйти и узнать, что происходит, но — черт побери — подушка казалась такой манящей. Я легла и забыла о Вэне и обо всем остальном.

Или почти забыла. Думаю, что подсознание, которое умнее меня, не давало мне спать спокойно. И когда я проснулась в четвертый или пятый раз, то услышала у себя под окном негромкие тревожные голоса Древних.

Это заставило меня вскочить. Древние не любят темноту и никогда по ночам не выходят. Я натянула шорты и выскочила наружу. На корточках сидела Соль, с ней были Грубиян и Черноглазый, все трое смотрели на меня.

— В чем дело? — спросила я.

Соль продолжала жевать CHON-пищу.

— Грэти, — вежливо сказала она, показывая, что видит меня. — Он. Ушел. — И широко развела руки, чтобы я лучше поняла.

— Черт возьми, — ответила я. — Куда ушел?

Она повторила жест.

— Прочь.

— Это я понимаю, — сердито сказала я. — Он не говорил, что собирается вернуться?

Она проглотила еду и выплюнула кусок обертки.

— Не вернется.

Думаю, я еще была сонная, потому что не сразу поняла.

— Что значит «не вернется»?

— Ушел, — терпеливо повторила она. — И еще Красотка. Пони. Гаджет. Они тоже.

III

Я разбудила Шелли и Карло и велела им на сверхзвуковом вертолете осмотреть всю территорию заповедника, но не стала ждать результата. Не успели они взлететь, как я уже звонила в офис. Берти там, конечно, не оказалось — была середина ночи, а в офисе рабочий день нормированный, — но я отыскала его дома, в постели. Он мне как будто не поверил.

— Зачем кому-то похищать Древних? — спросил он.

— Спросите сами этого ублюдка, — рявкнула я в ответ. — Но сначала отыщите его. Он похитил троих Древних. Красотку и ее двухлетнего сына Гаджета. А также Пони. Вероятно, Пони — отец ребенка.

Он раздраженно вздохнул.

— Хорошо. Прежде всего мне нужны описания. Нет, прошу прощения, — спохватился он: как описать трех Древних? И зачем? — Забудь об этом. С этого момента я беру дело на себя. Гарантирую, что с планеты он не улетит. Через десять минут полицейские будут на Петле, а повсюду — общая тревога. Я…

Но я перебила.

— Нет, Берти. Не вы один. Мы все. Встретимся на Петле. Мне все равно, насколько богат этот сукин сын. Когда мы его поймаем, я вытрясу из него душу. И он узнает, как выглядит тюрьма изнутри.

Но все получилось совсем не так.

Я взяла двухместный вертолет, почти не уступающий в скорости сверхзвуковому. И гнала изо всех сил. Когда я подлетала к Петле, оставив в нескольких километрах огни Найроби, я уже видела в небе огни полицейских машин; одна или две из них подлетали поближе, чтобы взглянуть на меня, прежде чем улететь.

Ночью вся Петля в огнях и похожа на американские горки длиной в два километра. Задолго до прилета я слышала гудение вращающихся магнитных кабелей. Прилетающих и улетающих кораблей было не очень много — может, потому, что в этой части Земли сейчас ночь, — и я решила, что пассажиров будет немного и Вэна с его пленниками заметить будет легко. (Как будто кто-нибудь мог не заметить троих Древних.)

В этот поздний час на вокзале вообще не оказалось ожидающих пассажиров. Здесь уже был Берти, с ним с полдюжины полицейских из Найроби, но делать им было нечего. Мне тоже — только нервничать и клясться, что не позволю ему улизнуть.

Полицейский с коммуникатором прислушался, рявкнул какую-то команду и смущенно подошел к нам.

— Он здесь не появится, — сказал он Берти. — Приземлился он не на Петле. Использовал собственную посадочную шлюпку, и похоже, снова ею воспользовался, потому что она исчезла.

Так и оказалось.

К тому времени как Берти, кипя от гнева, сумел связаться с представителями власти на орбите, Вэн уже успел попасть на свой корабль и улететь, куда бы он ни направлялся, на сверхсветовой скорости. И я больше никогда не видела ни его, ни трех пропавших Древних.

Но слышала. Еще как слышала. Все слышали, потому что всем нравится читать об этих отвратительных избалованных богатых детях, а Вэн вполне подходит под такое описание.

Но вся история заставляла задуматься. Древних привезли в Африку, чтобы они были в безопасности, но из этого ничего не вышло. Что же сделают с ними дальше?

6. Тот, кто ненавидел людей

I

Личное помещение, отведенное на корабле хичи Эстрелле и Стэну, было не больше кабины лифта. Очевидно, оно предназначалось только для одного обитателя. Точнее, одного хичи, поскольку на корабле вообще не предполагалось наличие людей. Об этом совершенно ясно свидетельствовала мебель. В каюте был один из раздвоенных насестов, на которых сидят хичи, одна травяная штука, которую они используют для сна, и одна полка, похожая на детский стол, встроенный в стену, с устройством в форме цветочного горшка — их Стэн видел и раньше, но не умел ими пользоваться. Еще была — на самом видном месте — блестящая щель или траншея: с их помощью хичи освобождаются от выделений. И все, если не считать набора из пятнадцати-двадцати хрустальных предметов, которые первые старатели с Врат называли «молитвенными веерами» и которые, по словам Эстреллы, следовало вставлять в горшок.

— Они подобны книгам, — сказала Эстрелла. — Я видела, как Соль это делает. Нужно поместить их в устройство для чтения. — И она показала на горшкообразную штуку. — Вот оно.

— Гм, — ответил Стэн, вертя в руках один из вееров. Его скорее занимало, как убить время. Хотелось бы иметь часы, чтобы понять, сколько они уже ждут. Еще хотелось, чтобы пришла эта самка хичи и разрешила им выйти из каюты; но больше всего хотелось, чтобы их поскорей накормили, потому что в последний раз они ели уж очень давно.

Он попытался сесть за стол, но долго не усидел: в отличие от их старого пятиместника здесь сиденье, предназначенное для хичи, не было приспособлено для человеческого зада. Наконец Стэн повернулся к Эстрелле, сидевшей на груде травы для сна.

— Можно взять ненадолго? — спросил он, подтащил траву к столу, уложил в развилку сиденья — и смог наконец проскользнуть в это подобие тисков.

Когда он снова занялся молитвенным веером, Эстрелла, с интересом следившая за ним, сказала:

— Не сломай, Стэн, дорогой. Не знаю, насколько ценны эти штуки… — И совсем другим тоном: — Ох!

Это заставило Стэна обернуться и обнаружить, что теперь они не одни. В открытой двери стоял хичи, самец, и наблюдал за ними с интересом исследователя.

— Отличный совет, — сказал он — на хорошем, хотя и не чистом, английском! — Вам лучше не трогать то, назначения чего не понимаете.

По цвету волос, форме лица или очертаниям тела Стэн не отличил бы этого стоявшего в дверях хичи от других самцов, но было нечто, несомненное даже для Стэна. Одежда. На расплющенных ногах хичи были ярко-зеленые кроссовки — человеческие кроссовки, а тело от пояса до голеней скрывала юбка-килт — вероятно, подумал Стэн, чтобы прикрыть цилиндр, который все хичи носят между ног. На голове у хичи красовалась человеческая спортивная шапочка, натянутая на самые глаза.

Стэн не сомневался, что это и есть тот самый хичи, о котором их предупреждала Соль: хичи в «необычном костюме». Но они больше не могут держаться от него подальше, потому что он уже здесь и говорит с ними.

— Здравствуй, — сказал этот хичи. — Дай-ка это мне на минутку. — Он подошел к Стэну и, не дожидаясь разрешения, забрал у него молитвенный веер. — Теперь слушайте! — приказал он.

Он привычно вставил веер и вытащил его за выступающую из устройства ручку. Послышался резкий металлический, почти музыкальный шепчущий звук: веер снова принял привычную конусообразную форму.

— На что похож этот звук? — спросил хичи.

Стэн смотрел на него, раскрыв рот, потом удивленно повернулся к Эстрелле. Ответила она:

— Какая-то машина?

Незнакомец издал нечто похожее на человеческий смешок, во всяком случае, попытался изобразить смех.

— Да, машина, с этим я согласен, — сказал он. — На слух — машина, потому что это и есть машина. Согласны? Да? Тогда слушайте другой звук. — Он что-то сделал в основании веера и вынул жемчужный шарик, который поднял перед собой. — Это называется топливная капсула; вы, люди, назвали ее «огненной жемчужиной». Слушайте снова. — Он потер шарик обтянутым кожей тощим большим пальцем, произведя слабый шорох. — Слышали? Теперь ответьте мне. Похож ли какой-нибудь из этих звуков на произносимое людьми слово «хичи»?

Оба покачали головой. Незнакомец мрачно сказал:

— Должно быть, кому-то из тех людей почудилось сходство, потому что именно так они нас назвали. Хичи. После того как услышали эти звуки. А знаете, я даже слышал, как это слово используют некоторые из нас.

Стэн снова бросил взгляд на Эстреллу и ответил за них обоих:

— Прости, если это тебя оскорбляет. Но не мы это придумали. Нас там не было.

— Конечно, — сказал самец. — Верно, вас двоих там не было. — Он осмотрел их с головы до ног с выражением, которого Стэн не понял. Потом повернулся, собираясь уходить. Но у двери остановился. — Очень интересно, что никто из вас, людей, не берет на себя ответственность за то, что сделали другие люди. — Еще одна пауза, затем он презрительно выдул воздух через ноздри и сказал: — Вас двоих считают героями Врат. Конечно, у людей не слишком много тех, кем можно было бы гордиться, верно?

II

Оставшись одни, Стэн и Эстрелла сидели по очереди. Вначале Стэн сидел на связке травы, снятой с сиденья хичи, а Эстрелла старалась разместиться на этом раздвоенном насесте. Потом они менялись местами. Потом один стоял, а второй почти удобно лежал на траве. Потом оба стояли, точнее — бродили по каюте, потому что все острее чувствовали голод, усталость, вид каюты все больше раздражал их; раздражали не только хозяева-хичи, но и они сами друг друга, потому что бесконечно задавали вопросы, на которые не могли ответить. Кем был странный тип в забавной одежде? Когда корабль стартует? Что имел в виду этот чудак, когда назвал их героями Врат, и откуда он вообще знает о Вратах? Почему Соль не приходит и не разрешает им выйти? И разве им не пора, скажите на милость, перекусить?

Еще Стэну хотелось в туалет. Несмотря на близость, существовавшую между ними в пятиместнике, ему не хотелось облегчаться у Эстреллы на глазах. Но давление в мочевом пузыре усиливалось, голод становился нестерпимым, и Стэн сдался.

— К дьяволу! — сказал он и пошел к двери, намеренный найти способ ее открыть, какие бы чертовы замки хичи ее ни держали, или по крайней мере колотить по ней, пока кто-нибудь не придет.

Но проблема разрешилась сама собой. Едва он коснулся двери, та плавно скользнула в сторону. Он увидел коридор, по которому они пришли. Этот коридор заканчивался в большом веретенообразном помещении. Эстрелла пошла за Стэном.

Слабый аммиачный запах хичи подсказал ему, что он увидит. В помещении было несколько хичи; двое негромко разговаривали у панели управления, один рассеянно рылся в веерообразных книгах, собираясь вставить какую-то из них в машину для чтения. Остальные — не менее пяти-шести — ели и пили за столами, возникшими словно ниоткуда. Среди них не было самца, заходившего в каюту. При виде Стэна и Эстреллы все прекратили свои занятия и уставились на вошедших.

После мгновенного колебания женщина по имени Соль встала из-за стола и направилась к ним.

— Хотите поесть с нами? — спросила она. — Мы почти закончили. Мы не знали, когда предложить вам еду, потому что не хотели нарушать ваше уединение.

— О да, мы бы хотели поесть, — сразу ответила Эстрелла, а Стэн подтвердил:

— Я тоже хочу. Очень. Но вначале дайте минутку на то, чтобы освежиться.

* * *

Когда хичи увидели, как Стэн и Эстрелла пытаются разместиться на насестах, они стали издавать чихающие звуки — возможно, смеяться. Эстрелла рассказала Соль, как они решали эту проблему в каюте. Последовало быстрое обсуждение на языке хичи. Почти тут же появились и были уложены в развилку сиденья пучки травы.

Потом подали обед.

Снова еда хичи, ничего не поделаешь: другой на корабле нет. Стэн неохотно попробовал несколько разновидностей. Непривычная по консистенции, необычного цвета, вкус неописуемый — в последнем Стэн был уверен, потому что пытался описать этот вкус для себя и не смог. Может, эта розовая пружинистая штука должна иметь вкус мяты? Несомненно, какая-то пряность, но скорее кошачья мята, чем имбирь. А темно-коричневые комки, которые крошатся во рту, вообще не имеют вкуса. Тем не менее, решительно сказал себе Стэн, это пища, и она действительно позволяет заполнить пустой желудок.

Соль сказала им, что старт корабля они пропустили.

— Вы не чувствовали толчка? Легкого раскачивания? Но мы уже довольно давно в полете. Надеюсь, вы хорошо выспались.

— Мы совсем не спали, — ответила Эстрелла. — И у нас был гость.

Соль перестала жевать; впрочем, Эстрелла была уверена, что Соль это делает за компанию.

— Не понимаю, — сказала хичи. — Почему ты так говоришь? Я уверена, никто из нас не нарушал ваше уединение.

— Кое-кто нарушил, — поправил ее Стэн, набив рот чем-то горьковатым, но по мягкости похожим на зефир. — На нем забавная одежда и шапочка, и он хорошо говорит по-английски.

Эти слова произвели на Соль очень сильное впечатление. Шерсть по бокам ее головы встала дыбом, лицевые мышцы по-змеиному извивались под кожей, рот широко раскрылся. Она как будто с трудом понимала.

— Кто-то нарушил уединение вашей каюты? — недоверчиво переспросила она.

— Еще как, — кивнул Стэн.

— Но это… — начала она и тут же замолчала. В явном расстройстве похлопала запястьями, повернулась к другим хичи и заговорила с ними. Ни Стэн, ни Эстрелла не понимали, о чем, потому что говорила она на своем языке, но ее речь произвела впечатление. Казалось, все хичи вдруг заговорили одновременно, размахивая тощими руками, тряся черепообразными головами, тыча костлявыми пальцами в Эстреллу и Стэна, и слабый запах аммиака заметно усилился.

Стэн проглотил остатки жилистого куска пищи и повернулся к Эстрелле.

— У нас неприятности? — спросил он.

Эстрелла тревожно пожала плечами.

— Соль просила нас не разговаривать с ним, — сказала она. — Не знаю, как нам это удалось. Ведь это он пришел к нам и заговорил.

И тут, после того как каждый хичи сказал все, что хотел, и большинство — по несколько раз, Соль сказала людям почти то же самое.

— Вы не нанесли оскорбления, — сказала она. — Это он пришел к вам и заговорил. Вы к нему не приходили и не обращались. Так что вы не виноваты. Подобное не повторится: сейчас этот хичи в своей каюте с ответственным старшим спутником по имени Легкий Удар. Который прежде всего не должен был допускать подобное, — мрачно добавила она. Помолчала и продолжила: — Поразительно, что он искал вашего общества. Дело в том, что он ненавидит людей.

III

Эстрелле хотелось знать, почему их ненавидят. («Почему он нас ненавидит? Ведь мы с ним никогда не встречались!») Стэн хотел знать, что может сделать с ними этот хичи, если он их действительно ненавидит. После полудюжины неудачных попыток ответить на отдельные вопросы, Соль, сдаваясь, помахала запястьями и начала с самого начала.

Их гость (его имя, сказала она, в переводе с языка хичи звучит примерно как «Тот, кто многого достигает») входил в состав исследовательской группы. Экипаж состоял из трех хичи, они должны были отыскать следы разумной космической расы Убийц.

Когда Эстрелла спросила, почему эту расу так назвали, Соль удивилась.

— Потому что они самые настоящие убийцы, — объяснила она. — В дни до Ухода они убивали всех, кого встречали, всех до одного. Никого не оставляли. Как еще их назвать? Хотя, — тут же поправилась она, — иногда мы называем их «Врагом», так как для нас они враги.

— Понятно. И этот тип решил, что мы и есть убийцы? — предположил Стэн.

Соль словно бы подавилась — эквивалент человеческого смеха, но тут же вежливо смокла.

— Вовсе нет. Позвольте закончить пояснения.

Стэн покорно попросил ее продолжить объяснения; так она и поступила. Эти три исследователя-хичи летали в поисках следов Убийц по всей галактике, но успеха не добились. Стэн не совсем понял, о каких «следах» говорила Соль. Насколько он сумел понять, корабль хичи пытался отыскать в ненаселенных районах галактики нечто вроде запаха, оставленного Убийцами. Она использовала слово, буквально означающее «запах». Стэн на это возразил.

— В космосе невозможно уловить запах, — покачал он головой. — Неважно. Продолжай как хочешь.

Исследователи не обнаружили добычу и тогда использовали другой метод. Они привели свой корабль туда, где хичи перед Уходом оставили много своих кораблей. Это был астероид на орбите у маленькой желтой звезды…

— Боже! — воскликнул Стэн, а Эстрелла прошептала:

— Врата. Ты говоришь о Вратах.

Соль согласно энергично подвигала челюстью.

— Да, он говорил об этом месте. Провел там четыре года. — И тут она испытала значительные трудности, пытаясь объяснить, что делал хичи все это время. Его занятие имело отношение к кораблям на Вратах. Он анализировал отчеты о полетах один за другим, надеясь, что какой-то из этих кораблей столкнулся с Убийцами в суматошные дни перед тем, как хичи скрылись в Ядре. Этим он занимался четыре года.

— И все это время он был один, — серьезно продолжала Соль. — Да, его окружали сотни, даже тысячи людей, но он был совершенно один.

— Минутку, — сказал Стэн. — Ведь время от времени прилетали другие хичи.

— Сейчас не очень часто. А тогда еще реже. Лишь несколько. Да и те ненадолго.

Вмешалась Эстрелла:

— Но он не был один. Ведь их было трое.

— Разве я не сказала? Тогда — уже нет. Достигающий… он все это время проверял отчеты о полетах. А пока он оставался на астероиде, остальные двое улетели, с другой целью. И поэтому… — Она замялась, как будто не хотела продолжать. Потом все-таки продолжила: — Только он, понимаете? И много-много вас. Под конец он уже не выносил вида человека. Но у него не было выбора. Приходилось работать. Теперь ему предстоит отдых и реабилитация в Сверкающих Слюдяных горах на Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре — той самой, куда я пригласила вас.

Стэн и Эстрелла несколько минут обдумывали ее слова. Вопрос задала Эстрелла.

— А что за отдых и реабилитация?

— Это трудно объяснить. Отдых. Наряду с… — Она в отчаянии помахала запястьями. — На вашем языке нет подходящих слов. Может, нет и понятий. — Она выглядела расстроенной. — Самое печальное, что мы, в сущности, не знаем, что делать. Нам хотелось бы избавить его от ненависти к вам. Вы называете такое состояние…

Она замолчала. За нее закончил Стэн.

— Ты имеешь в виду сумасшествие?

— Вероятно, да, — неохотно согласилась Соль. — Недостаток интеллекта, ведущий к необычным и пагубным поступкам. Но хичи это не свойственно. Поэтому мы и не знаем, как его лечить.

— Совсем не свойственно? — недоверчиво переспросила Эстрелла.

— Совсем, — уверенно ответила Соль. — Мы по своей природе к этому не склонны.

Эстрелла по-прежнему сомневалась, но спросила:

— И что же вы будете с ним делать?

Мышцы под кожей лица Соль взволнованно зашевелились.

— Поселим его в определенном месте в Сверкающих Слюдяных горах на Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре. Это место предназначено для лечения болезней. Например, там живут старики, приближающиеся к смерти. Понимаете, такие, которые больше не могут правильно контролировать функции своего тела. — Но чем старательнее она пыталась объяснить назначение этой больницы, санатория или чего бы то ни было, тем хуже у нее получалось. — Это место предназначено для… — снова начала она и надолго смолкла, прежде чем опять продолжить. — Там личность превращают в Сохраненного Предка. Но не эту личность. — Новая долгая пауза. — Допустим, кто-то надел не принадлежащую ему одежду. Надел без разрешения. Нужно принять меры. Чтобы он больше так не делал. Понимаете? — Но Стэн и Эстрелла не понимали. Наконец Соль помахала запястьями, сдаваясь. — Это место для него не совсем подходит, — заключила она. — Но другого у нас нет.

7. Рождение «Феникса»

I

Меня зовут Джель-Клара Мойнлин, и, вероятно, больше никаких представлений не требуется. Если же требуется, то вы просто невнимательны: я очень часто фигурирую в новостях.

Когда мы пересекли волновой фронт Крабовидной сверхновой, мы находились в половине дня от Земли. Само пересечение не вызвало никаких сигналов тревоги, вообще ничего. Я бы этого даже не заметила, но мозг моего корабля — Гипатия — запрограммирован так, что замечает то, чего не замечаю я, если считает, что мне это интересно. Поэтому Гипатия спросила, хочу ли я на это взглянуть, и я захотела.

Конечно, я уже несколько раз видела восстановленную компьютером картину взрыва этой обреченной старой звезды, но, будучи человеком из плоти и крови, я чаще предпочитаю реальное изображение. Гипатия уже включила экран хичи, но на нем виднелось только неровное серое пятно — в представлении хичи подходящее изображение катастрофы. Гипатия понимает это изображение, но я не могу его понять, поэтому ради меня она сменила фазу.

Я увидела звездное поле, точно такое же, как все другие звездные поля. Пришлось спросить:

— Какая из них?

Она ответила:

— Ты пока не можешь ее видеть. Нет достаточного увеличения. Но смотри внимательно. Подожди немного. Еще немного. Вот.

Она могла и не говорить этого. Я увидела сама. Неожиданно вспыхнула огненная точка, она становилась все ярче и ярче, пока не затмила все остальные звезды на экране. Мне даже пришлось зажмуриться.

— Все происходит очень быстро, — сказала я.

— Ну, на самом деле не так быстро, Клара. Наша векторная скорость относительно этой звезды гораздо выше скорости света, так что мы видим ускоренное развитие событий. К тому же мы пересекаем волновой фронт, поэтому видим все в обратном порядке. Скоро все исчезнет.

Мгновение спустя так и произошло. Точно так же как она стала самой яркой из звезд, эта звезда померкла. И снова стала простой звездой, такой обыкновенной, что я не могла бы ее узнать. Планеты, о которых мне рассказывали, еще не обожжены, их население, если оно было, еще не уничтожено.

— Ну хорошо, — сказала я. Зрелище не произвело на меня особого впечатления, но я не хотела, чтобы Гипатия знала об этом. — Выключи экран, и вернемся к работе.

Гипатия фыркнула. Она встроила в себя весь спектр поведения человека. Это была исключительно ее идея, я ее на это не программировала. Она мрачно заявила:

— Действительно, надо поработать, иначе мы не сможем оплатить все счета за эту штуку. Ты себе представляешь, сколько она стоит?

Конечно, она ворчала не всерьез. У меня есть проблемы, но, поскольку я Джель-Клара Мойнлин, оплата счетов к ним не относится.

Впрочем, я не всегда была такой платежеспособной. В молодости я жила в выгоревшем аду, который называют планетой Венера, сопровождала туристов в летающих кораблях и старалась не истратить за вечер все, что заработала днем. Тогда больше всего я хотела денег. Не огромного состояния, нет. Достаточно денег, чтобы заплатить за Полную Медицину и за место для жизни, которое не пропахло бы гнилыми морепродуктами. Никаких грандиозных мечтаний.

Однако вышло иначе. Сначала у меня совсем не было ни денег, ни надежды разбогатеть. Потом у меня оказалось больше, гораздо больше денег, чем нужно, и я поняла кое-что о том, что значит быть при деньгах. Когда их у вас столько, что приходится произносить Д-Е-Н-Ь-Г-И, это все равно что держать в доме котенка. Деньги хотят, чтобы вы с ними играли. Вы пытаетесь забыть о котенке, но он карабкается вам на колени и кусает за подбородок, чтобы вы обратили на него внимание. А вы не собираетесь идти ему навстречу. Просто отпихиваете и идете заниматься своими делами. Но в этом случае один бог знает, какие неприятности котенок вам доставит. И потом, где все те удовольствия, которые могут принести деньги?

Поэтому, когда мы не в корпорации «Феникс», мы с Гипатией обычно играем с моими деньгами. Вернее, я играю, а Гипатия подсчитывает. Она лучше меня знает, чем я владею, — для того она и создана, — и у нее всегда множество предложений относительно инвестиций, которые я должна сделать или от которых следует воздерживаться, а также относительно новых предприятий, в которых мне следовало принять участие.

Ключевое слово здесь — «предложения». Я не обязана делать то, что предлагает Гипатия. Как правило, я в четырех из пяти случаев следую ее предложениям. В пятом случае я делаю что-нибудь другое — просто чтобы она не забывала, что не она здесь принимает решения. Я знаю, это не очень разумно и обычно обходится мне дорого, но ничего. У меня на все хватит денег.

Впрочем, существует и предел щекотанию брюшка деньгам. Когда я достигла его, Гипатия опустила световую указку и взмахом руки убрала все графики и таблицы. Чтобы развлечь меня, она сделалась оптически видимой: я люблю видеть того, с кем говорю. На Гипатии платье пятого века и диадема из грубо обработанных рубинов. Она бросила на меня вопросительный взгляд.

— Нужен небольшой перерыв, Клара? — спросила она. — Не хочешь поесть?

Да, перерыв мне был нужен, и есть я хотела. И она это отлично знала. Она постоянно ведет наблюдение за моим организмом — еще одна цель, ради которой она создана, но в данном случае я предпочитаю сохранять свободу воли.

— На самом деле, — сказала я, — я бы хотела выпить. Как у нас со временем?

— Идем точно по расписанию, Клара. Прибудем примерно через десять часов. — Она не пошевелилась — точнее, не пошевелилось ее изображение, — но я услышала на кухне стук падающего в стакан льда. — Я связалась с корабельным мозгом «Феникса» — на случай, если ты захочешь узнать, что происходит.

— Давай, — ответила я, но она уже начала действовать. Снова взмахнула рукой — просто театральный жест, конечно, но от Гипатии только того и жди, — и я увидела новый набор изображений. Когда небольшая служебная тележка вкатилась и остановилась у моего локтя, мы смотрели — уже через приборы «Феникса» — на обширную паутину в форме тарелки. В паутине ползали какие-то мелкие существа.

Я не могла представить себе реальные размеры этой паутины: в пространстве поблизости не было ничего для сравнения. Но мне и не нужно было сравнивать. Я знала, что она огромна.

— Выпей тоже, — сказала я, поднимая стакан.

Она бросила на меня терпеливый и в то же время раздраженный взгляд и промолчала. Иногда она готовит и себе голографический напиток, когда я пью настоящий, но на этот раз она была намерена поучать.

— Как видишь, Клара, — сообщила она мне, — прибыл новый груз оптических зеркал, и роботы устанавливают их на место в параболическую тарелку. Первое изображение планеты появится примерно через час, но не думаю, чтобы ты захотела его увидеть. Пока все не собрано, разрешение очень небольшое; а для окончания сборки нужно еще восемнадцать часов. Тогда оптическое разрешение позволит нам наблюдать планету.

— В течение четырех дней, — сказала я, отхлебывая из стакана.

Она бросила на меня иной взгляд — по-прежнему учительский, но такой, каким учитель смотрит на особенно тупого ученика.

— Эй, Клара. Ты ведь знала, что много времени для наблюдений не будет. И не я решила явиться сюда. Все то же самое мы могли наблюдать с острова.

Я прикончила стакан и встала.

— Но я этого не хотела. С вами, голограммами, беда в том, что вы не представляете себе, что такое реальность. Разбуди меня за час до прибытия.

И я направилась в свою каюту с огромной круглой кроватью. Мне больше не хотелось говорить с Гипатией. Главная причина, по которой я позволяю ей давать мне финансовые советы, в том, что это мешает ей давать мне советы другого рода. А она постоянно пытается это делать. И не напоминает о том огромном, о чем я сама никак не могу забыть.


Тележка с черным кофе и свежевыжатым апельсиновым соком — слово «свежевыжатый» следовало бы взять в кавычки, но Гипатия слишком хорошо работает, чтобы я могла заметить разницу, — уже стояла у моей постели, когда Гипатия разбудила меня.

— Девяносто минут до стыковки, — оживленно сказала она, — и сегодня отличное утро. Включить душ?

Я ответила:

— Гм.

Девяносто минут — ни секундой дольше, — для меня время необходимое, чтобы выпить черный кофе, глядя в пространство, и набраться сил для душа. Но потом я посмотрела в зеркало у кровати; то, что я увидела, мне не понравилось, и я решила немного прихорошиться.

Меня никогда нельзя было назвать хорошенькой. Во-первых, брови у меня слишком густые. Раз или два за эти годы я выщипывала их, приводя в соответствие с модой, — просто чтобы проверить, что из этого выйдет. Ничего не выходило. Я даже пыталась изменить структуру костей: больше челюстных, меньше подбородка, чтобы выглядеть не такой мужеподобной. Но в результате лицо только глупело. Несколько лет я была блондинкой, однажды попыталась стать рыжеволосой, но вовремя спохватилась и, прежде чем выйти из салона красоты, велела все вернуть назад. Все это были ошибки. И ничего они не давали. Когда бы я на себя ни поглядела, что бы ни делали косметологи и пластические хирурги, я видела прежнюю Джель-Клару Мойнлин, прячущуюся за этими ухищрениями. Поэтому я все забросила. И уже довольно давно хожу в своем естественном виде.

Ну, почти естественном. Я совсем не хочу выглядеть старой.

И, конечно, не выгляжу. К тому времени как я приняла душ, причесалась и надела простое черное платье, открывающее мои действительно неплохие ноги, я смотрелась не хуже, чем всегда.

— Почти прибыли, — сказала Гипатия. — Тебе лучше за что-нибудь держаться. Мне нужно уравнять скорости, а это трудно. — Говорила она раздраженно. Впрочем, как всегда, когда я даю ей действительно сложное задание. Разумеется, задание она выполняет, но жалуется. — Я могу лететь быстрее скорости света, медленнее скорости света, но когда нужно уравнять скорость с объектом, который движется точно со скоростью света, возникают необычные побочные явления… прошу прощения.

— Стоит попросить, — ответила я, потому что толчок заставил меня пролить кофе. — Гипатия! Что, по-твоему, надеть: жемчуга или камею?

Она изобразила двух-трехсекундную паузу, как будто ей действительно необходимо время, чтобы принять решение, потом вынесла свой приговор.

— Я бы надела камею. Только шлюхи носят жемчуга днем.

Поэтому я, конечно, решила надеть жемчуга. Она вздохнула, но не возразила.

— Ладно, — сказала она, открывая выход. — Мы причалили. Иди осторожно, а я буду с тобой на связи.

Я кивнула и шагнула через порог на корабль корпорации «Феникс».

Никаких «шагов», конечно, не было. Зато произошел резкий переход от удобного одного g на моем корабле к тяготению корабля «Феникса». Мой желудок протестующе сократился, но я ухватилась за поручень и осмотрелась.

Не знаю, что я ожидала увидеть: может быть, что-нибудь похожее на старый астероид Врата. Но «Феникс» выглядел гораздо роскошнее, и я задумалась, не слишком ли щедро давала деньги. В противоположность кислой застарелой духоте Врат здесь пахло свежей зеленью из теплиц. Вдоль стен повсюду стояли горшки с цветами, папоротниками и лианами, они росли во всех направлениях, потому что тяготение было нулевым. Если бы я подумала об этом вовремя, то не стала бы надевать юбку. Единственным человеком в поле зрения оказался высокий почти обнаженный чернокожий мужчина, который цеплялся пальцами ног за стенную скобу и разминал мышцы с помощью тренажера с металлическими пружинами. («Хамфри Мейсон-Мэнли, — прошептала мне на ухо Гипатия. — Археолог и антрополог из Британского музея».) Не прерывая упражнений, Хамфри досадливо взглянул на меня.

— Что вы здесь делаете, мисс? Посещения воспрещены. Это частная собственность, и…

Но тут он пригляделся повнимательнее, и выражение его лица изменилось. Оно не стало гостеприимней, но я произвела на него некоторое впечатление.

— Черт побери, — сказал он. — Вы Джель-Клара Мойнлин, верно? Это немного меняет дело. Наверно, мне следует сказать: «Добро пожаловать на борт».

II

Не самое радушное приветствие. Но когда Хамфри Мейсон-Мэнли разбудил главного инженера, эта женщина оказалась гораздо более вежливой. Что было вовсе не обязательно. Хотя я предоставила основные средства для проекта «Феникс», это некоммерческая организация, которая никому не принадлежит. И я даже не вхожу в совет директоров.

Гипатия шепнула мне, что главного инженера зовут Джун Таддеус Терпл — доктор Терпл. Но мне не нужно было это напоминание. Мы с Терпл встречались раньше, хотя и только на экране. Она оказалась выше, чем я думала. Выглядела она примерно на столько же, на сколько выгляжу я, то есть лет на тридцать. На ней было нечто вроде бикини и на талии рабочий пояс со множеством кармашков, чтобы класть разные вещи. Она отвела меня в свой кабинет — клинообразное помещение, в котором не было ничего, кроме скоб на стенах и множества растений.

— Простите, что не встретила вас, доктор Мойнлин, — сказала она.

— Моя единственная докторская степень почетная, и вполне достаточно Клары.

Она кивнула.

— Разумеется, мы рады вас видеть здесь в любое время. Наверно, вы сами хотите увидеть, что произойдет.

— Да, конечно. К тому же я хочу решить кое-какие вопросы, если не возражаете. — Вежливость в ответ на вежливость, вовсе не обязательная и для той, и для другой стороны. — Вы знаете, кто такой Вильгельм Тарч?

Она ненадолго задумалась.

— Нет.

Такова галактическая слава. Я объяснила.

— Билл — своего рода бродячий репортер. Он посещает самые интересные места и рассказывает о них тем, кто остается дома. — К тому же он в настоящее время мой любовник, но упоминать об этом нет необходимости: Терпл достаточно быстро поймет это сама.

— И он хочет попасть на «Феникс»?

— Если вы не возражаете, — снова сказала я. — У совета я уже получила разрешение.

Она улыбнулась.

— Конечно, но я этого не знала. Сейчас роботы укладывают зеркала, поэтому я очень занята. — Она встряхнулась. — Ганс сказал мне, что ваш корабельный мозг уже показал вам в пути вспышку сверхновой…

— Да, показал.

Гипатия прошептала, что Ганс — мозг «Феникса», как будто я не могла догадаться об этом сама.

— И, вероятно, вы знаете, как она сейчас выглядит с Земли?

— Да, что-то в этом роде.

Я видела, как она пытается понять, что значит «что-то в этом роде», и решает, что с богачкой стоит вести себя дипломатично.

— Ну, не вредно взглянуть еще раз. Ганс! Телескопический вид с Земли, пожалуйста.

Она смотрела на стену своего кабинета. Стена исчезла, и мы увидели неровное светлое пятно.

— Вот оно. Мы называем его Крабовидной туманностью. Конечно, это название было дано до того, как поняли, что это такое на самом деле, но можно понять, откуда оно взялось. — Я согласилась, что пятно похоже на слегка деформированного краба, и Терпл продолжила: — Сама туманность состоит из газа и вещества, которые сверхновая выбросила несколько тысяч лет назад. Не знаю, видите ли вы, но вон то маленькое пятно в середине — это и есть пульсар. Все, что осталось от звезды. А теперь посмотрим, как все выглядело до того, как звезда стала сверхновой. Реальное время. Вид отсюда.

Ганс убрал туманность, и мы увидели глубокое темное пространство, которое уже показывала мне Гипатия. В пространстве горели мириады звезд, но корабельный мозг добавил увеличение, и появилась одна особенно яркая звезда. «Яркая» не совсем подходящее слово. Это была ослепительная желто-золотистая, несколько расплывчатая и неопределенная точка. И — чего не могло быть: изображение исключительно оптическое, — я словно почувствовала на лице жар.

— Не вижу планет, — сказала я.

— Увидите, когда мы установим все оптические сегменты. — Но тут она спохватилась. — Я забыла спросить. Не хотите ли чашку чая или еще что-нибудь?

— Спасибо, нет. В данную минуту ничего не нужно. — Я смотрела на звезду. — Мне представлялось, она будет ярче. — Голос мой звучал чуть разочарованно.

— Еще будет, Клара. Именно для этого мы и строим пятисоткилометровое зеркало. Сейчас мы получаем изображение, используя гравитационное искажение черной дыры. У нас установлена небольшая камера. Не знаю, много ли вы знаете о черных дырах, но… О, дьявол! — сказала она с явным смущением. — Конечно, знаете. То есть я хочу сказать — вы ведь провели в ней тридцать или сорок лет…

Она смотрела так, будто нечаянно причинила мне сильную боль. На самом деле нет. Я привыкла к такой реакции. Обычно в моем присутствии редко заводят речь о черных дырах, следуя общему принципу: в доме повешенного не говорить о веревке. Но время, когда я оказалась в западне в одной из таких штук, — в далеком прошлом. Вдобавок из-за замедления времени в черной дыре оно пронеслось для меня почти мгновенно, сколько бы лет ни прошло снаружи, и я в этом отношении была не особенно чувствительна.

С другой стороны, мне совсем не хотелось опять говорить об этом. Я просто сказала:

— Моя черная дыра выглядела совсем не так. Она светилась жутким голубым светом.

Терпл быстро взяла себя в руки. Она глубокомысленно кивнула.

— Это свечение Черенкова. Вы были, должно быть, в так называемой обнаженной сингулярности. Эта черная дыра другая. Она завернута в собственную эргосферу, и вы ничего не можете увидеть. Большинство черных дыр испускают очень много видов излучения — не сами, а тот газ и вещество, которые они поглощают. Но эта дыра уже все вокруг себя поглотила. Во всяком случае… — Она как будто потеряла нить рассуждений. Но потом кивнула. — Я говорю о гравитационном искажении. Ганс?

Она не сказала, чего хочет от Ганса, но, очевидно, он смог это понять сам. Звезды исчезли, и перед нами появилось нечто вроде белой туманной стены. Терпл пальцем нарисовала для меня изображение:



Парень, который будет жить вечно


— Точка слева — это планета Крабовидной туманности, которую мы хотим изучить. Круг в середине — черная дыра. Дуга справа — наше зеркало, оно находится в точке, где гравитационное искажение черной дыры дает нам самое четкое изображение. Точка слева от дуги — фокус Кассегрейна в нашем отражающем телескопе. Я не нацеливаю телескоп на звезду Крабовидной туманности — мы стараемся, чтобы она не попадала в камеру, иначе может сжечь всю нашу оптику. Пока понятно?

— Да, — ответила я.

Она бросила на меня еще один оценивающий взгляд, затем сказала:

— На самом деле мы смотрим в зеркало. Нам придется закрыть звезду, иначе мы вообще не увидим планету. Сейчас мы как раз этим занимаемся. Чтобы увидеть планету, нам придется смотреть в прямо противоположном от нее направлении.

Я никогда не могла устоять перед искушением в разговорах с Гипатией, не смогла и с Терпл.

— В течение четырех или пяти дней, — сказала я самым дружеским тоном.

Думаю, тон все же был недостаточно дружеским. Доктор выглядела уязвленной.

— Послушайте, не мы поместили эту проклятую черную дыру в такое положение. Потребовалось два года поисков, чтобы найти дыру в подходящей позиции. Здесь есть нейтронная звезда, которую мы можем использовать. Конечно, было бы гораздо лучше наблюдать с орбиты: это дало бы нам для наблюдения восемьдесят дней, но все дело в этой нейтронной звезде. Она не сможет дать нужное увеличение, потому что не обладает массой черной дыры и, следовательно, гравитационное искажение будет гораздо слабее. Так мы разглядим гораздо больше подробностей в черной дыре. А потом, — добавила она, — понаблюдав отсюда, переместим все приборы к нейтронной звезде. Конечно, если это будет возможно.

Она имела в виду: если я соглашусь за это заплатить. Ну, вероятно, соглашусь. Основные суммы за оборудование уже выплачены. Просто нужно будет выплачивать им жалованье в течение еще восьмидесяти лет, а никто из них много не получает. Меня в этом убедила Гипатия.

Но пока я не собиралась давать согласие. И, чтобы отвлечь Терпл, сказала:

— Мне казалось, мы сможем наблюдать отсюда в течение тридцати дней.

Она смотрела мрачно.

— Наблюдать на радиочастотах. Именно для этого мы строим сетчатую тарелку. Но, оказывается, с планеты не идет никакое искусственное радиоизлучение, поэтому нам понадобились зеркальные пластины, чтобы превратить изображение в оптическое. Это отняло у нас три недели, которые мы могли бы использовать для наблюдений.

— Понятно, — сказала я. — Никаких радиосигналов. Значит, там нет цивилизации, которую можно было бы наблюдать.

Она прикусила губу.

— Мы точно знаем, что там есть жизнь. Точнее, была. Это одна из тех планет, которые давным-давно обследовали хичи, и в то время там были развитые живые организмы — конечно, примитивные, но, похоже, у них был потенциал для эволюции.

— Потенциал для эволюции, конечно. Но эволюционировали ли они, мы не знаем.

На это она не ответила. Только вздохнула. А потом сказала:

— Поскольку вы уже здесь, не хотите ли все осмотреть?

— Если не помешаю, — ответила я.


Конечно, я им мешала. Джун Терпл этого никак не показывала, но остальные при знакомстве уделяли мне лишь вежливый взгляд. Их было восемь, звали их Джулия Ибаррури, и Марк Рорбек, и Хамфри Мейсон-Мэнли, и Олег Кекускян, и… да, я даже не пыталась их всех запомнить: если понадобится, мне напомнит Гипатия. Джулия плавала в поддерживающей упряжи, окруженная пятнадцатью или двадцатью изображениями, на которые она смотрела, сердито хмурилась, снова смотрела, а на меня только взглянула и небрежно кивнула. Если мое имя для нее и для всех остальных что-нибудь и значило, они никак этого не показывали и не проявили ни малейшего интереса. Особенно Рорбек и Кекускян, потому что, когда мы к ним заглянули, они крепко спали в своих упряжах, и Терпл приложила палец к губам.

— Третья смена, — прошептала она, когда мы закрыли дверь их каюты и отплыли от нее. — К обеду они проснутся, но нужно дать им возможность поспать. Осталась только одна. Пойдем поищем ее.

Пока мы искали оставшегося члена экипажа, Гипатия шептала мне на ухо биографические сведения. Кекускян — пожилой астрофизик-бисексуал; Рорбек молод, это программист, он в глубокой депрессии, потому что болезненно распадается его брак. А что касается последнего члена экипажа…

Это был хичи.

Мне можно было этого не объяснять. Если увидишь одного хичи, знаешь, как выглядят все остальные: очень худые, похожие на скелеты, угловатые, с лицом словно череп и с цилиндром, свисающим между ног, где — если это самец — должны бы находиться половые органы, а если самка (как оказалось, это была самка), то вообще ничего. Терпл сказала, что хичи зовут Звездный Разум; когда мы вошли в ее каюту, она работала над собственным набором изображений. Но, услышав мое имя, тут же убрала изображения и направилась ко мне, чтобы пожать мне руку.

— У нашего народа в Ядре вы пользуетесь большой известностью, Джель-Клара Мойнлин, — сообщила она мне, держась за мою руку как за опору. — Из-за гражданских послов Мойнлин. Когда в Ядро прилетела ваша Ребекка Шапиро, я с ней познакомилась. Она очень много знает о людях. Именно из-за нее я добровольно вызвалась поработать здесь. А вы ее знаете?

Я попыталась вспомнить Ребекку Шапиро. После основания этой программы я давала деньги на многие проекты, и это, должно быть, один из самых первых. Звездный Разум заметила мое затруднение и постаралась помочь.

— Молодая женщина. Очень печальная. Пела для нашего народа мелодии, сочиненные вашим покойным Вольфгангом Амадеем Моцартом. Мне они очень нравились.

— А, эта Ребекка, — сказала я не очень искренне. Я ведь оплатила перелет сотням Ребекк, Карлосов или Джейн, которые согласились быть гражданскими послами человечества. Согласились, потому что на Земле были несчастны. Это обязательное условие. В противном случае зачем им было бы покидать места и людей, к которым они никогда не вернутся?

Ведь в Ядре, как и во всех черных дырах, время замедляется.

Я знала, что это значит. Если вы оказываетесь в черной дыре, где за один день снаружи проходит несколько столетий, ваши проблемы стремительно стареют. Замедление времени лучше самоубийства — хотя, если подумать, оно очень напоминает самоубийство наоборот. Сами вы не умираете, но, пока вы отсутствуете, все те, кто причинял вам неприятности, умрут — вообще все, с кем вы были знакомы.

Я желаю добра всем этим моим послам. Надеюсь, им это поможет… но мне пребывание в черной дыре нисколько не помогло.


После того как я познакомилась со всеми на «Фениксе», смотреть особенно было нечего. Я переоценила расточительность получателей моих средств. Терпл вообще не была расточительна. Если не считать изобильной растительности — а она существовала главным образом для освежения воздуха — «Феникс» оказался почти лишенным типичной внутренней обстановки космических кораблей. Были, конечно, спальные помещения для работников, было несколько общих помещений — одно особенно большое, куда я сначала и вошла, плюс столовая с автоматами для раздачи напитков и сетками под скобами на стенах, чтобы ваша еда не улетела, плюс несколько небольших помещений, где можно было послушать музыку или посмотреть виртуальные картины, если нужно развлечься. Все остальное — склады и, конечно, механизмы и инструменты, необходимые «Фениксу» для работы. Терпл не стала показывать мне механизмы. Я и не ожидала от нее этого. Это дело корабельного мозга, и такие установки всегда под замком, чтобы никто не мог их повредить, даже случайно. И вот, если только не найдется болван, который откроет запечатанные помещения, смотреть на корабле особенно не на что.

Когда со знакомством было покончено, Терпл все-таки настояла на чашке чая — точнее, это была капсула с чаем, — и, пока мы пили, держась одной рукой за скобы, сказала:

— Пожалуй, это все, Клара. О, минутку. Я еще не представила вас нашему корабельному мозгу. Ганс. Поздоровайся с мисс Мойнлин.

Низкий приятный мужской голос сказал:

— Здравствуйте, мисс Мойнлин. Добро пожаловать на борт. Мы надеялись, что вы нас посетите.

Я ответила на приветствие и на этом остановилась. Мне не нравится болтать с машинным разумом, за исключением моего собственного. Допив чай и сунув пустую капсулу в щель, я сказала:

— Что ж, перестану вам мешать. Хочу ненадолго вернуться на свой корабль.

Терпл кивнула, не спрашивая почему.

— Примерно через час у нас обед. Не присоединитесь? Ганс очень хороший повар.

Неплохая мысль.

— С удовольствием, — ответила я.

Провожая к шлюзу, она посмотрела на меня искоса.

— Послушайте, — сказала она, — мне жаль, что мы не ведем радиопоиск. Это совсем не означает, что на планете никогда не было цивилизации. В конце концов, если бы кто-нибудь прослушивал Землю до начала 20 века, он тоже не получал бы никаких радиосигналов, хотя человечество уже существовало.

— Я это знаю, Джун.

— Да. — Она кашлянула. — Не возражаете, если я задам вопрос?

Я ответила:

— Конечно, нет.

При этом я имела в виду, что она может спрашивать обо всем, что ее интересует. А вот отвечу ли я, это совсем другое дело.

— Вы потратили очень много денег — на случай, если тут существовала цивилизация, погибшая при взрыве сверхновой. И меня интересует, почему вы это сделали.

Ответ достаточно прост. Если вы самая богатая женщина во вселенной, вам нужно время от времени получать от своих денег небольшие радости. И я сказала:

— А что еще мне оставалось?

III

Что ж, мне было чем заняться. Дел много, хотя большинство из них не так уж важны.

Единственное дело, которое имело для меня значение — это присмотр за тем, что происходит на небольшом острове, на Таити, где я живу, когда оказываюсь дома. Прекрасное место — особенно после того, как я его преобразовала. Здесь то, что можно более или менее назвать моей семьей, и, когда я отсутствую, я по этой семье скучаю.

Но есть и другие важные вещи — например, проводить время с Биллом Тарчем. Тарч, не говоря уже о многих других, которые остались в прошлом, очень приятный мужчина. Еще то, что я могу купить за деньги, а также то, на что я могу употребить власть, которую мне дают эти деньги. Если учесть все это, мне есть чем заняться в жизни. И многого я еще могу ожидать в будущем, особенно если позволю Гипатии уговорить меня и получу бессмертие.

Так почему же мне не хочется ничего этого?

В том-то и беда с вопросами, на которые я не могу получить ответа. Я продолжаю задавать их себе снова и снова.

Когда я вернулась на свой корабль, меня ждала Гипатия — видимая, полное трехмерное изображение; она сидела в моей каюте в кресле римского стиля, одетая в платье по моде пятого века.

— Значит, теперь тебе твоя инвестиция нравится? — оживленно спросила она.

— Отвечу через минуту, — сказала я, направляясь в туалет и закрывая за собой двери. Конечно, Гипатии все равно, закрыта дверь или открыта. Когда я на корабле, она всегда может меня видеть и, несомненно, всегда видит, но если машинный разум действует и выглядит по-человечески, я хотела бы соблюдать приличия.

Отсутствовала я недолго, но именно это было главной причиной моего возвращения на корабль. Терпеть не могу писать в невесомости, в этих жутких туалетах. В моем туалете, как и во всем корабле, Гипатия поддерживает необходимое для моего удобства тяготение. К тому же мне неприятно пользоваться чужим туалетом, а Гипатии нравится исследовать мои выделения, проверяя, здорова ли я.

Чем она и занималась, пока я была в туалете. Когда я вышла, Гипатия как будто не трогалась с места, однако спросила меня:

— Ты хочешь питаться у них?

— Конечно. А что?

— У тебя несколько снизился уровень полиглицеридов. Лучше, если для тебя буду готовить я.

Дразня ее, я сказала:

— Джун Терпл говорит, что Ганс готовит лучше тебя.

— Нет, она сказала, что он хороший повар, — поправила Гипатия, — но и я не хуже. Кстати, я уже связалась с ним, так что если хочешь узнать что-нибудь об экипаже…

— Нет, не об экипаже. Но Звездный Разум говорила что-то о Ребекке Шапиро. Кто она такая?

— Этих данных в базе «Феникса» нет, Клара, — сказала она укоризненно. — Однако…

Она превратила стену моей каюты в экран, и на нем появилось лицо; в то же время Гипатия принялась излагать биографию Ребекки Шапиро. Оперная певица, прекрасное драматическое сопрано, блестящее будущее — но при авиакатастрофе повредила гортань. Гортань восстановили, она годится для большинства целей, но петь «Царицу ночи» Ребекка больше никогда не сможет. Убедившись, что ее жизнь на Земле разрушена, Ребекка записалась в мою программу.

— Есть еще вопросы? — спросила Гипатия.

— Не о Ребекке. Мне интересно, почему тот корабельный мозг назвали Гансом.

— О, это была идея Марка Рорбека: он хотел назвать его в честь одного из пионеров программирования. Но ведь имя не имеет значения, верно? Почему ты назвала меня Гипатией?

На это у меня был ответ.

— Потому что Гипатия Александрийская была мерзкой умной шлюхой. Точно как ты.

— Хм, — произнесла она.

— А еще она первая знаменитая ученая женщина, — добавила я, потому Гипатия очень любит разговоры о себе.

— Первая известная женщина-ученый, — поправила она. — Кто знает, сколько было женщин, о чьих достижениях мы не знаем? В вашем древнем мире у женщин было не очень много возможностей — как и сейчас, кстати.

— Но предполагается, что ты была красавицей, — сказала я. — И к тому же девственницей.

— Совершенно добровольно, Клара. Даже эта древняя Гипатия ни во что не ставила плоть и плотские удовольствия. И я не просто умерла. Меня жестоко убили. Стояла холодная весна 450 года от Рождества Христова, и толпа проклятых монахов разорвала меня на куски, потому что я не была христианкой. Во всяком случае, — закончила она, — это ты выбрала для меня личность. Если бы ты хотела, чтобы я была кем-то другим, ты дала бы мне другую личность.

Она улыбнулась.

— Я еще могу это сделать, — напомнила я. — Может, подойдет Жанна д’Арк?

Она содрогнулась от мысли, что придется стать христианкой, а не богобоязненной римской язычницей, и сменила тему.

— Не хочешь ли, чтобы я связалась с мистером Тарчем?

Я хотела и не хотела. Я еще не готова была с ним поговорить. И поэтому покачала головой.

— Все думаю об исчезнувших существах, которых мы собираемся воскресить. У тебя есть записи хичи, которые я еще не видела?

— Еще бы! Больше, чем ты сможешь просмотреть.

— Тогда покажи.

— Конечно, босс, — сказала она и исчезла, и в то же мгновение я оказалась на выступе скалы. Передо мной расстилалась зеленая долина, по которой передвигались какие-то необычные животные.

Разница между изображениями, создаваемыми на «Фениксе» и на моем корабле в том, что мои стоят намного дороже. Аппаратура «Феникса» вполне пригодна для работы, потому что показывает все необходимое, но моя помещает вас прямо в происходящее. К тому же моя система полностью передает ощущения, так что я могу не только видеть, но и чувствовать. Я стояла на скале, легкий теплый ветер шевелил мои волосы, в воздухе чувствовался запах дыма.

— Эй, Гипатия, — с легким удивлением сказала я. — Разве они открыли огонь?

— Нет, они не умеют им пользоваться, — прошептала она мне на ухо. — Должно быть, в тех горах во время бури ударила молния.

— Какой бури?

— Той, что только что миновала. Разве ты не видишь, что все мокрое?

На моей скале было сухо. Солнце над головой большое, яркое и очень горячее. Камень оно уже просушило, но я видела, что с растений у основания скалы еще каплет; повернувшись, я увидела в отдаленных холмах полоску горящей растительности.

Долина была гораздо интереснее. Рощи или что-то похожее на рощи; стадо больших косматых существ — размером с белого медведя, но, очевидно, травоядных, потому что они трудолюбиво наклоняли деревья и поедали листву; две реки: одна, узкая, с быстрым течением и небольшими порогами, спускается с холмов слева от меня и впадает в другую, более широкую, справа, вместе они образуют широкий поток; другая группка мохнатых существ, еще более крупных, пасется на равнине; все вместе, пожалуй, похоже на Великую Американскую прерию, до того как там были уничтожены все крупные животные.

Но самое интересное — с десяток хищников неподалеку осторожно окружали три-четыре существа, которых я не могла разглядеть.

— Это они? — спросила я у Гипатии. И когда та ответила утвердительно, приказала приблизить их.

Вблизи я увидела, что те, на кого охотятся, похожи на свиней, но с длинными тощими ногами и длинным беличьим хвостом. Мама-свинья скалила зубы и пыталась отогнать хищников, а три малыша прятались у нее под брюхом. Но я смотрела на хищников. Они казались похожими на приматов, с обезьяньими лицами и короткими хвостами. Но не на земных приматов, потому что у них было шесть конечностей: четыре, на которых они бегали, и две похожих на руки; в этих руках они держали камни с острыми краями. Заняв позицию, они принялись бросать эти камни в добычу.

У матери-свиньи не было ни одного шанса. Через несколько минут два ее детеныша упали, а она убегала, помахивая длинным хвостом, словно тот был метрономом; уцелевший поросенок бежал за ней. Хищники получили то, за чем пришли.

Сцена была не слишком приятной.

Я прекрасно знаю, что животные пожирают друг друга, и не склонна к сантиментам на сей счет — да я и сама ем мясо! (И не всегда с пищевой фабрики.) Все равно, мне не понравилось то, что происходило полмиллиона лет назад в этом чуждом вельде: один из поросят был еще жив, когда хищники начали пожирать его, и его писк отчетливо доносился до меня.

Поэтому я ничуть не огорчилась, когда Гипатия вмешалась и сказала, что мистер Тарч не дождался моего звонка и позвонил сам.


Почти все мои разговоры с Биллом Тарчем кончаются интимными сферами. Ему нравится говорить о сексе. Мне — не очень, поэтому я постаралась сделать разговор коротким. Выглядел Билл отлично, как всегда: не очень высокий, не особенно красивый, но сильный, мужественный и с вызывающей — я-всегда-знаю-как-позабавиться — улыбкой. Он всего в двух днях отсюда, и четверти часа вполне достаточно для разговора — в сжатой форме этот разговор переносится за сотни световых лет, — но все остальное из интимной области; когда я закончила, уже пора было переодеваться и отправляться на обед с экипажем «Феникса».

Гипатия, как всегда, обо всем позаботилась. Она пересмотрела мой гардероб и извлекла брючный костюм, чтобы не нужно было постоянно придерживать юбку; выбрала также золотое ожерелье, которое не станет хлопать меня по лицу, как жемчужные бусы. Хорошее решение, я не стала спорить. Пока я переодевалась, она с любопытством спросила:

— Значит, мистер Тарч тебя поблагодарил?

Я уже знаю все интонации Гипатии. От этой у меня мурашки бегают.

— За что?

— Как за что? За то, что способствуешь его карьере. — Она как будто удивилась. — Когда вы познакомились, перспективы у него были неважные. Так что было бы справедливо, если бы он выразил свою благодарность.

— Не зарывайся, — сказала я, надевая украшенные жемчугами эластичные чулки. Иногда мне кажется, что Гипатия затрагивает чересчур личные вопросы, а на этот раз она была несправедлива. Мне совсем не нужно оказывать мужчинам услуги, чтобы привлечь их. Боже, проблема в том, как их отогнать! Просто, расставаясь с ними, я предпочитаю, чтобы их положение несколько улучшилось; а что касается Билла, то действительно время от времени помощь ему требовалась.

Но я не хотела обсуждать это с Гипатией.

— Меняй тему или заткнись, — сказала я ей.

— Конечно, милая. Давай. Как тебе понравились крабберы?

Я честно ответила:

— Не очень. У них ужасные застольные манеры.

Гипатия захихикала.

— Что, не для слабонервных? Неужели ты считаешь, что они намного хуже твоих отдаленных предков? Мне кажется, австралопитеки робустус тоже не очень заботились о том, чтобы их добыче нравился их обед.

Начинался знакомый спор.

— Это было очень давно, Гипатия.

— То же самое относится и к тем крабберам, которых ты увидела, милая. Животные — это животные. Но если ты действительно хочешь покончить с отвратительным обычаем убей-и-съешь…

— Пока нет, — ответила я в который уж раз. Может, и никогда не захочу.

Гипатия хотела «расширить» меня. То есть отобрать плоть со всеми ее болями и горестями и превратить меня в чистый, сохраненный машинами разум. Я знала, что так поступали многие. Как сама Гипатия, хотя в ее случае это была лишь приблизительная реконструкция того, что некогда было живой плотью.

Конечно, мысль пугающая, но не лишенная привлекательности. Я не слишком много удовольствия получала от жизни, но определенно не хотела умирать. А если сделать то, что предлагает Гипатия, умереть мне никогда не придется.

Но пока я еще не готова к такому шагу. Есть пара вещей, доступных человеку во плоти и недоступных виртуальной личности — и я не готова отказаться от плоти, пока не прошла через все то, для чего предназначена женская плоть. Но для этого необходим мужчина… а я вовсе не уверена, что Билл Тарч именно тот, кто мне нужен.


Когда я явилась на обед в «Фениксе», все заговорщицки переглядывались и, казалось, чего-то ждали.

— Установлено примерно двадцать процентов амальгамы, — возбужденно сообщила мне Терпл. — Хотите взглянуть? — И, не дожидаясь ответа, приказала: — Ганс. Покажи планету.

Свет приглушили, и перед нами показался плывущий бело-голубой шар размером с мою голову. Он находился словно в десяти метрах от нас. Половина его была темной, половина освещена солнцем, причем солнца не было видно и располагалось оно справа от меня. Из-за планеты как раз показывался полумесяц спутника. Спутник выглядел меньше Луны, и если на нем и были кратеры и моря, то я их не видела. На самой планете, на ее освещенной стороне, можно было различить океан и континент приблизительно квадратной формы. Терпл совсем погасила свет в помещении, и тут я увидела, что на темной стороне, должно быть, есть еще суша, потому что по всей ночной области вспыхнули огоньки — искусственные огни, огни городов.

— Видите, Клара? — воскликнула Терпл. — Города! Цивилизация!

IV

Их корабельный мозг оказался действительно хорошим поваром. Обед состоял из фритто мисто, приличного ризотто и на десерт — мороженого с инжиром. А может, мне просто так показалось, потому что напряжение спало и все расслабились: в конце концов выяснилось, что нам есть на что посмотреть.

Однако вина за обедом не подавали.

— До окончания работ у нас сухой закон, — наполовину виновато, наполовину вызывающе объяснила Терпл. — Но, думаю, Ганс сможет что-нибудь для вас…

Я покачала головой, гадая, сказала ли Гипатия Гансу, что я люблю за обедом немного выпить. Вероятно, сказала. Корабельные разумы склонны посплетничать, и очевидно, что экипаж многое знает обо мне. Беседа проходила живо и касалась самых разных тем, но ни разу никто не заговорил о черных дырах.

В целом обед получился приятным. Впечатление лишь время от времени портили извинения того или иного из членов экипажа. Они то и дело выходили, чтобы еще раз проверить, как дела у роботов-пауков — те продолжали укладывать амальгаму на пятисоткилометровую совершенную параболу зеркала. Членам экипажа из плоти и крови можно было и не беспокоиться. Ганс никогда не теряет бдительности — следит за укладкой, как и за всем прочим, но, очевидно, Терпл установила на корабле строгую дисциплину. Часто шутки, проскальзывавшие в разговоре, были понятны только членам экипажа, но и это не стало проблемой — Гипатия тут же объясняла их мне на ухо. Когда кто-то упомянул тоску по дому и Олег Кекускян шутливо — сознательно шутливо — сказал, что кое-кто здесь совсем не скучает по дому, он целил в Хамфри Мейсона-Мэнли.

— Он спит с Терпл, Клара, а Кекускян ревнует.

Джулия — на самом деле Хулия — Ибаррури, полная пожилая перуанка индейского происхождения, бывшая школьная учительница, рассказывала Звездному Разуму, как ей хочется перед смертью посетить Ядро, и пришла в негодование, узнав, что я никогда не была в Мачу-Пикчу.

— Вы летали по всей галактике? И не видели одно из величайших чудес вашей родной планеты?

За обедом подавленным казался только Марк Рорбек. Между инжиром и кофе он вышел и отсутствовал почти полчаса.

— Звонит домой, — сказал всезнающий Мейсон-Мэнли.

Гипатия, лучший шпион и слухач во всей галактике, пояснила:

— Пытается отговорить жену от развода. Она не поддается.

Когда кофе был уже почти выпит, Терпл что-то прошептала, ни к кому не обращаясь. Очевидно, Ганс ее услышал, и в то же мгновение дальний конец помещения потемнел. Появилась планета, заметно более крупная, чем в прошлый раз. Терпл снова что-то прошептала, и изображение еще увеличилось, заполнив комнату; у меня появилось головокружительное ощущение, будто я падаю на планету.

— Теперь разрешение от двух до трех километров, — гордо провозгласила Терпл.

Впрочем, ничего, кроме гор, береговой линии и облаков, мы не увидели; планета по-прежнему была наполовину темной, наполовину освещенной солнцем. (Да и как иначе? Планета под нами вращается, но за те несколько дней, что мы сможем ее наблюдать, ее положение относительно солнца не изменится.) Присмотревшись, я заметила нечто странное на поверхности планеты в самом низу изображения. И показала:

— Это ведь океан, вон там, внизу, слева? Я имею в виду темную сторону. Не вижу там никаких огней.

— Нет, это тоже суша. Вероятно, слишком холодная часть, чтобы быть обитаемой. Понимаете, мы смотрим на планету не под прямым углом. Мы находимся примерно на двадцать градусов южнее экватора, поэтому видим преимущественно Южное полушарие, а на севере не дальше, скажем, Шотландии или южной Аляски, если бы это была Земля. Вы видели глобус, который приготовил для нас Ганс? Нет? Ганс, покажи.

Посреди помещения мгновенно появился медленно вращающийся шар. Он был очень похож на тот глобус, что мой дедушка держал в своей комнате: сетка параллелей и меридианов, вот только очертания материков совершенно иные.

— Воссоздано на основе давних наблюдений хичи, предоставленных нам Звездным Разумом, — сообщил мне голос Ганса. — Однако мы дали континентам свои названия. Видите материк, состоящий из двух округлых масс, соединенных перешейком? Доктор Терпл назвала его Гантелью. Материк делится на Восточную Гантель и Западную Гантель. А это Сковорода — тоже круглая масса с длинным тонким полуостровом, уходящим на юго-запад. Тот материк, что сейчас появляется, называется Каштан, потому что…

— Я вижу почему, — сказала я. Ганс достаточно хорошо запрограммирован, чтобы понять по моему тону, что я нахожу этот урок географии скучным и утомительным. Но Терпл не настолько совершенна.

— Продолжай, Ганс, — резко сказала она, когда он замолчал. И он продолжил.

Из вежливости я слушала, как он называет каждую точку на карте, но когда он смолк, иссякло и мое терпение.

— Было очень приятно, — сказала я, отстегиваясь. — Спасибо за обед, Джун, но, думаю, сейчас вам лучше вернуться к работе. К тому же в следующие пять дней мы еще увидим много нового.

Неожиданно лица всех присутствующих словно застыли, а Терпл кашлянула.

— Ну, не совсем пять, — неловко сказала она. — Не знаю, сообщил ли вам кто-нибудь, но мы улетим до взрыва звезды.

Я застыла, одной рукой засовывая салфетку в кольцо, другой цепляясь за скобу в стене.

— В ваших проспектах ничего не говорилось о таком раннем отлете. Почему мне не сказали?

Она упрямо ответила:

— Когда звезда начнет коллапсировать, я уберусь отсюда. Это слишком опасно.

Мне не нравится, когда работающие на меня люди преподносят сюрпризы. Я взглянула на нее.

— Как это может быть опасно, если мы в шести тысячах световых лет?

Она упрямо продолжала:

— Не забывайте, я отвечаю за безопасность оборудования и экипажа. Вряд ли вы представляете себе, что такое сверхновая, Клара. Она огромна. В 1054 году китайские астрономы почти весь июль могли видеть ее днем, а у них не было нашего оборудования, чтобы сделать ее ярче.

— Что ж, наденем темные очки.

Она твердо сказала:

— Мы улетим. Я говорю не только о видимом свете. Даже сейчас, через шесть тысяч лет остывания после взрыва, тут полный энергетический спектр радиации — от микроволн до рентгеновских лучей. И мы не хотим оказаться в фокусе излучения, когда звезда взорвется.

Я чистила зубы, когда позади заговорила Гипатия:

— Ты знаешь, в словах Терпл есть смысл. Когда звезда превратится в сверхновую, в фокусе все поджарится.

Я ничего не ответила, и она испробовала новую уловку.

— Марк Рорбек — привлекательный мужчина, верно? Сейчас его угнетает развод, но, думаю, ты ему нравишься.

Я увидела ее в зеркале. Вполне видимая, она с легкой улыбкой прислонилась к дверному косяку.

— Он вдвое моложе меня, — заметила я.

— О нет, Клара, — поправила она. — На самом деле он моложе втрое. Но какая разница? Ганс показал мне его досье. Генетически он чист — настолько, насколько это возможно для органического существа. Хочешь взглянуть сама?

— Нет. — Я закончила дела в ванной и повернулась, собираясь выйти. Гипатия грациозно уступила мне дорогу, как будто я не могла пройти сквозь нее.

— Что ж, — сказала она, — хочешь что-нибудь съесть? Выпить перед сном?

— Я просто хочу спать. И немедленно.

Она вздохнула.

— Какая трата времени. Рано или поздно тебе все равно придется отказаться от плоти. Так зачем ждать? В машинном виде ты сможешь делать все то же, что сейчас, только лучше, и к тому же…

— Хватит, — приказала я. — Я собираюсь лечь и увидеть во сне любовника. Уходи.

Изображение исчезло, и ее «В таком случае, спокойной ночи!» донеслось из воздуха. На самом деле, когда я приказываю уйти, Гипатия никуда не уходит, но притворяется. И никогда не показывает, что знает, чем я занимаюсь одна в своей каюте, хотя, конечно, ей все известно.

Не совсем верно, что я собиралась увидеть во сне Билла Тарча. Может, я и вспоминала о нем, но только тогда, когда, лежа в своей огромной круглой кровати, машинально протягивала руку, чтобы коснуться того, кто рядом, а там никого не оказывалось. Мне нравится, засыпая, прижиматься к теплому мужскому телу. Но если этого нет, то никто не храпит у меня над ухом, не поворачивается и не разговаривает со мной, когда я просыпаюсь и хочу только спокойно выпить чашку кофе и съесть грейпфрут.

Это были очень утешительные мысли, но, коснувшись головой подушки, я поняла, что не могу уснуть.

Бессонница — еще одна из тех особенностей плоти, которые вызывают у Гипатии такое отвращение. Мне не обязательно страдать от нее. В шкафчике в моей ванной Гипатия держит все, что, по ее мнению, может мне понадобиться среди ночи, в том числе с полдюжины видов снотворного, но у меня появилась лучшая мысль. Я на ощупь открыла крышку приборной панели на столике у кровати — этой панелью я пользуюсь, если не хочу, чтобы Гипатия что-то делала для меня, — и вызвала обзор того, что хотела увидеть.

Я посетила свой остров.

Он называется Раивеа — ра-и-ве-а, с ударением на третьем слоге, как произносят полинезийцы, — и это единственное место во вселенной, по которому я скучаю в отлучках. Остров не очень велик, всего несколько тысяч гектаров суши, но на нем растут пальмы и хлебные деревья, и есть красивая лагуна, слишком мелкая, чтобы из глубин за рифами туда могли заплывать акулы. А теперь, поскольку я за это заплатила, на острове много красивых маленьких бунгало с красивой тростниковой крышей (хотя крыша — это имитация тростника), а также с канализацией, кондиционерами и всем остальным, что делает жизнь приятной. И еще там есть детские площадки и игровые поля, где можно играть в баскетбол, футбол и вообще во все, что может понадобиться детям, чтобы сбросить излишки звериной энергии. Внутри рифа размещена моя собственная пищевая фабрика, которая непрерывно производит самую разнообразную пищу — все, чего только может пожелать человек. И все это мое. Каждый квадратный сантиметр. Я заплатила за остров и населила его сиротами и одинокими женщинами с детьми со всего мира. И когда я бываю там, я бабушка Клара для примерно ста пятидесяти детей — от новорожденных до подростков, а когда я не там, у меня выработалась привычка ежедневно связываться с островной компьютерной системой, чтобы убедиться, что школы работают, а медицинская служба никому не дает болеть, потому что — ну ладно, черт побери! — потому что я люблю этих детей. Каждого из них. И готова поклясться, что они тоже любят меня.

Гипатия говорит, это для меня замена собственного ребенка.

Может, так и есть. Тем не менее в клинике на Раивеа хранятся замороженными несколько моих яйцеклеток. Они там уже много лет, но врачи говорят, что они жизнеспособны на сто процентов. Яйцеклетки там на случай, если я все-таки решусь на ту гадость, которую делают другие люди из плоти, и соберусь родить собственного, генетически родного ребенка.

Но пока я не встретила мужчину, которого хотела бы сделать отцом этого ребенка. Билл Тарч? Что ж, возможно. У меня была такая мысль, но я еще не вполне уверена.

«Дело в том, — подумала я, — что когда-то я встретила такого мужчину. И у нас даже могло что-то получиться, но я на несколько десятилетий застряла в этой проклятой черной дыре, а к тому времени как меня спасли, старина Роб Броудхед связался с другой женщиной».

Нехорошо, верно?

Но какой толк расстраиваться из-за того, что нельзя поправить?

* * *

Когда на следующее утро я встала, Гипатия показала мне новые изображения планеты крабберов. Теперь изображение стало слишком велико, чтобы поместиться в моей гостиной, но я сузила его до одного определенного участка береговой линии. В центре изображения оказалось какое-то размытое пятно, которое могло быть создано людьми — я хотела сказать, разумными существами.

— Теперь разрешение полкилометра, — сообщила Гипатия. — Почти несомненно, это небольшой город.

Я осмотрела его. Да, пожалуй, город, но очень маленький.

— Больше ничего?

— Боюсь, что нет, Клара. Ганс говорит, что планета удивительно мало населена, хотя неясно почему. Ты пойдешь на «Феникс»?

Я отрицательно покачала головой.

— Пусть работают спокойно. Да и мне нужно поработать. Что для меня есть?

Гипатия подготовила много предложений по различным проектам, в которые я могла вложить деньги. В основном по коммерческим, вроде шахт гелия-3 на Луне, цепи пищевых фабрик на побережье Бенгальского залива, проекта оживления Сахары и еще нескольких десятков подобных. Они меня не особенно интересуют, но именно среди них попадаются такие, которые — сколько бы я ни тратила — делают меня все богаче и богаче.

Между тем Гипатия откашлялась, как делает, когда хочет о чем-то поговорить со мной. Я догадалась, что она хочет поговорить о моем острове, поэтому решила подыграть.

— Кстати, — сказала я, — вчера вечером, когда я легла в постель, я связалась с Раивеа.

— Правда? — спросила она, как будто сама этого не знала. — И как там дела?

Я рассказала ей, что несколько детей уже готовы покинуть остров и что есть восемнадцать детей, отобранных многочисленными агентствами, с которыми я веду дела; детей могут привезти на остров, когда я окажусь поблизости. Как обычно, Гипатия одобрительно закудахтала. Впрочем, смотрела она с легкой насмешкой. Я приняла вызов.

— Как видишь, есть кое-что такое, что мы, животные, можем сделать, а ты не можешь, — сказала я. — Мы можем иметь детей.

— Или, как в твоем случае, не иметь. Во всяком случае, пока, — сговорчиво ответила она. — Но я хотела поговорить не об этом.

— Да?

— Просто хотела сообщить, что корабль мистера Тарча причалит примерно через час. И он прилетит не один.

Иногда Гипатия бывает так похожа на человека, что я задумываюсь, не сменить ли ей программу. Ее тон предупредил, что она недоговаривает. Я осторожно сказала:

— Неудивительно. Иногда ему приходится брать с собой свою команду.

— Конечно, Клара, — жизнерадостно согласилась она. — Но на этот раз с ним только одна ассистентка. И очень хорошенькая.

Ассистентка действительно оказалась очень хорошенькой и выглядела лет на шестнадцать. Нет, не так. Выглядела она гораздо лучше шестнадцатилетней. Не думаю, чтобы у меня была такая кожа, даже когда я только родилась. Она не пользовалась косметикой и не нуждалась в ней. В бесшовном облегающем комбинезоне, который не позволял усомниться в том, что находится под ним. Звали ее Дениз. Когда я пришла — а я не торопилась: не хотелось показывать Биллу, что мне не терпится его увидеть, — все трое мужчин с «Феникса» крутились около нее, как стервятники.

Билл, казалось, ничего не замечал. Он уже подготовил завлекательное начало, а Дениз устанавливала старомодные камеры. Когда камеры показали панораму всего помещения и остановились на лице Билла — которому он придал свое самое дружелюбное и умное выражение — он начал свое обращение к массам зрителей.

— С вами снова Вильгельм Тарч. Я нахожусь там, где экипаж «Феникса» готовится вернуть к жизни погибшую разумную расу, и мне помогает, — тут Дениз повернула одну камеру и направила ее на меня, — моя прекрасная невеста Джель-Клара Мойнлин.

Я бросила на него пристальный взгляд: кем бы я ни была для Вильгельма Тарча, я определенно не собиралась выходить за него замуж. Он хитро подмигнул мне и продолжил:

— Как вы все помните, до того как хичи спрятались в Ядре, они осмотрели большую часть галактики в поисках разумных существ. Но никого не нашли. Посетив Землю, они обнаружили на ней австралопитеков, которые были еще очень далеки от современных людей. У них даже еще не было речи. А здесь, на этой планете, — камера показала планету крабберов, какой та была до вспышки сверхновой, — они нашли другую первобытную расу, которая, по их мнению, когда-нибудь могла стать разумной и цивилизованной. Что ж, возможно, эти крабберы, как называют их люди с «Феникса», оправдали ожидания. Но хичи этого не увидели. И мы тоже, потому что этим беднягам не повезло.

В их планетной системе было две звезды: красный карлик и яркий гигант типа А. В течение тысячелетий, пока эта погибшая раса цивилизовалась, большая звезда теряла массу, а маленькая эту массу втягивала. Затем маленькая звезда внезапно достигла критической массы. И взорвалась. И все крабберы вместе со своей планетой и всем тем, что создали, погибли во вспышке сверхновой.

Он замолчал и посмотрел на Дениз. Та сказала:

— Снято!

Тогда он оттолкнулся от стены, протянул ко мне руки и поплыл с широкой улыбкой на лице; когда мы встретились, он зарылся лицом мне в шею, шепча всякие глупости:

— О, Кларетта, мы слишком долго были вдали друг от друга!

Билл Тарч умеет обниматься. Приятно было ощущать его руки на своем теле, приятно чувствовать, как его большое мужское тело прижимается ко мне… Я взглянула на Дениз. Та смотрела на нас с дружелюбной и совсем не ревнивой улыбкой.

Возможно, подумала я, эта часть не представляет проблемы. И решила не тревожиться из-за девочки. Гибель планеты крабберов все ближе, а ведь в конце концов мы здесь из-за этого.

* * *

Чего на планете крабберов было в изобилии, так это воды. Планета поворачивалась; массивный континент постепенно исчез за горизонтом, и мы увидели почти сплошной океан.

Билл Тарч был недоволен.

— И это все, что мы увидим? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мне казалось, там будет хоть какой-то город.

Ответила Терпл:

— Небольшой город — вероятно. Во всяком случае, так казалось, пока планета не повернулась и это не исчезло из вида. Если хотите, могу показать. Ганс. Вернись назад и покажи то изображение, где объект был виден.

Возможный город, когда я увидела его вторично, не произвел большего впечатления, чем в первый раз. На Билла тоже. Он раздраженно цокнул языком.

— Эй, корабельный мозг! Можешь для меня увеличить изображение?

— Оно уже увеличено, мистер Тарч, — вежливо ответил Ганс. — Однако сейчас у нас лучшее разрешение, к тому же я смотрю на него в инфракрасных лучах. Видно чуть больше подробностей… — перед нами появился берег континента, четко очерченный — из-за большой разницы в температуре суши и воды, — но, как видите, есть более теплые точки, которые я еще не идентифицировал.

Действительно. Большие и очень яркие. Особенный оптимизм внушало то, что некоторые из этих ярких пятен имели геометрическую форму — треугольную и прямоугольную. Но что это такое?

— Рождественские украшения? — спросил Билл. — Понимаете, я имею в виду не настоящее Рождество, просто дома, освещенные из-за какого-то праздника?

— Я так не думаю, мистер Тарч, — рассудительно ответил Ганс. — Света как такового немного. То, что вы видите, в основном волны тепла.

— Согреваются зимой?

— Не знаю, есть ли у них зима, мистер Тарч, но, вероятно, дело не в этом. Температура этих участков примерно триста градусов по Цельсию. Это почти температура лесного пожара.

Билл выглядел озадаченным.

— Выжиг леса для сельского хозяйства? Или какая-то промышленность?

— Пока не видно, мистер Тарч. Если бы что-то подобное было, в видимом свете можно было бы различить гораздо больше; но ничего подобного нет. Придется ждать дополнительных данных. А тем временем есть кое-что такое, что, вероятно, вам будет любопытно увидеть. — Поверхность планеты под нами стремительно двинулась — огромные скопления туч, несколько островов, снова тучи — и остановилась. Под нами был участок океана. В центре участка — сероватое пятно; казалось, оно то появляется, то исчезает на границе видимости.

— Облако? — предположил Билл.

— Нет, мистер Тарч. Я считаю, что это группа каких-то объектов в движении, вектор направления их движения примерно семьдесят один градус, или, как мы бы сказали, северо-восток. Они должны быть очень большими, иначе мы бы вообще ничего не увидели. Возможно, корабли, хотя скорость их движения слишком велика. Если они по-прежнему будут видны, когда зеркало будет ближе к завершению, мы получим достаточное разрешение, чтобы рассмотреть их.

— И когда же?

Ганс сделал притворную трехсекундную паузу — будто размышлял, — прежде чем ответить.

— Тут возникает небольшая новая проблема, мистер Тарч, — виновато объяснил он. — Некоторые из уже установленных участков зеркала подверглись термальному удару и вышли из строя. Для их замены придется направить к зеркалу дополнительные установочные машины, так что пройдет некоторое время, прежде чем мы сможем закончить работу. По моей оценке, всего несколько часов.

Билл посмотрел на меня, я — на него.

— Черт побери, — сказал он. — Какие еще нас ждут сюрпризы?

* * *

Сюрприз, как выяснилось, нам преподнесла Джун Терпл. Так, во всяком случае, сказала она сама. Она возглавляет операцию, поэтому отвечает за все, что происходит. Не следовало позволять Ибаррури заменить Ганса. А Хулия Ибаррури каялась со слезами на глазах.

— Звездный Разум рассказала мне, что хичи обнаружили в системе крабберов другие планеты; я хотела проверить, нет ли и на них следов жизни, и, боюсь, увлеклась и позволила фокусу системы слишком приблизиться к звезде.

Могло быть и хуже. Я попросила их не беспокоиться и пригласила всех трех, включая Звездный Разум, ко мне на корабль выпить чего-нибудь. У моего мнимого жениха поднялись брови: он определенно надеялся, что первым, кого я приглашу к себе, будет он. Однако он отнесся к этому философски.

— Увидимся позже, — сказал он мне и повел Дениз брать интервью у других членов экипажа.

Гипатия уже приготовила на одном столе все для чая, на другой поставила неразбавленное шерри, но прежде чем приступить к чаепитию, я провела женщин по кораблю. Внезапное возвращение к нормальному тяготению далось им нелегко, но они восхищенно осмотрели гостевую спальню, восклицали при виде кухни — я ею никогда не пользуюсь, но там все готово на случай, если вдруг мне захочется что-нибудь приготовить самой, — а моя ванная совершенно их поразила. Джакузи, биде, ониксовая ванна, стены в зеркалах — Билл Тарч всегда говорил, что так выглядит мечта шлюхи о рае, и он не первый пришел к такому выводу. Не думаю, чтобы женщины видели когда-нибудь что-то подобное. Я позволила им все осмотреть. Даже заглянуть в шкафчики и испробовать духи, кремы и мази.

— О, мускусное масло! — воскликнула Терпл. — Но оно настоящее! Такое дорогое!

— Я им больше не пользуюсь. Возьмите, если хотите, — сказала я и — грандиозный финал — распахнула дверь спальни.

Когда мы наконец добрались до чая и застольной беседы, первыми же словами Ибаррури были:

— Мистер Тарч кажется очень привлекательным мужчиной.

Она не объяснила ход своей мысли, но было очевидно, что перед глазами у нее моя огромная кровать. Мы немного поболтали о Тарче и его великолепной телекарьере и о том, как Терпл росла, слушая ежедневные новости о старателях Врат, а Ибаррури мечтала о подобной возможности…

— Астрономия на Земле почти прекратила свое существование, — сказала она мне. — Теперь, когда у нас есть данные хичи, нет смысла тратить время на телескопы и зонды.

— Так что же делает астроном, когда не стало астрономии? — спросила я, желая проявить вежливость.

Она печально ответила:

— Я преподавала астрономию в небольшом колледже в Мэриленде. Учила студентов, которым астрономия никогда не пригодится. Если кто-то действительно захочет что-нибудь увидеть, достаточно сесть в корабль и посмотреть непосредственно.

— Что я и сделала, мисс Мойнлин, — сказала Звездный Разум, улыбаясь, как это делают хичи.

Именно этого я и ждала. Если и есть место во вселенной, которое мне хочется увидеть, так это ее дом в Ядре.

— Вы, должно быть, скучаете по Ядру, — сказала я ей. — Все эти близкие звезды такие яркие. Здесь все должно казаться вам скучным.

— О нет, — вежливо ответила она, — здесь тоже очень красиво. На самом деле скучаю я по детям.

Мне никогда и в голову не приходило, что у нее есть дети, но, разумеется, у нее было двое малышей, когда она улетала. Решение было трудным, но она не могла отказаться от увлекательного приключения. Скучает? Конечно скучает! Скучают ли они? Она удивилась.

— Нет, мисс Мойнлин, они по мне не скучают. Они ночью спят. А я вернусь задолго до того, как они проснутся. Растяжение времени, понимаете? Я ведь пробуду здесь год-два, не больше.

Ибаррури нервно сказала:

— Отчасти именно это удерживает меня от посещения Ядра, Звездный Разум. Понимаете, я уже не молода и знаю, что если пробуду там несколько дней, почти все, кого я знаю, умрут к моему возвращению. Нет, не почти все, — поправилась она. — Каково соотношение? Сорок тысяч к одному? Так что неделя в Ядре — это почти тысяча лет дома. — Она повернулась к женщине-хичи. — Но если мы не можем отправиться туда сами, вы можете нас просветить, Звездный Разум. Не расскажете ли доктору Мойнлин, каково это — жить в ядре?

Я тоже хотела послушать. Я и раньше слышала об этом достаточно часто, но готова была слушать, пока Звездный Разум согласна рассказывать. А она говорила долго и охотно, потому что явно скучала по дому.

Какое значение может иметь, если я проведу неделю в Ядре? Или даже месяц или год? Конечно, я буду скучать по детям на острове, но о них позаботятся; позаботятся и обо всем остальном, что важно для меня. А во всей вселенной нет ни одного человека, который был бы для меня так важен, чтобы я через день по нему тосковала.

Я не удивилась, когда из воздуха послышался голос Гипатии.

— Мисс Мойнлин, — обратилась она ко мне — формально, из-за присутствия посторонних, — вас вызывают.

И на экране появилось лицо Билла Тарча.

По фону я поняла, что он на своем корабле. Выглядел он свежо, оживленно и улыбался.

— Можно подняться на борт, милая? — спросил он.

Это вызвало немедленную реакцию среди моих гостей.

— О, — сказала Ибаррури, совладав с собой. — Пора вернуться к работе, верно, Джун? — Голос ее звучал лукаво. Терпл просто встала, Звездный Разум последовала ее примеру.

— Вам не обязательно уходить, — сказала я.

— Придется, — ответила Терпл. — Хулия права. Спасибо за чай и… хм… все остальное.

И они ушли, оставив меня наедине с любовником.

VI

— Весь прошедший час он прихорашивался, — сообщила мне на ухо Гипатия. — Принял душ, побрился, переоделся. И надушился мускусным одеколоном, который, как ему кажется, тебе нравится.

— Он мне действительно нравится, — ответила я. — На нем. Я хочу тебя видеть, когда разговариваю с тобой.

Она послушно появилась — сидела на диване, откуда только что встала Ибаррури.

— Он выглядит так, словно готов лечь в постель, — заметила она. — Опять.

Я не стала выяснять, что значит это «опять». Это слово могло означать очень многое. Одна из досадных особенностей Гипатии, которые заставляют меня подумывать о перепрограммировании. Когда я выбрала для своего корабельного мозга личность Гипатии Александрийской, это казалось хорошей мыслью, но Гипатия восприняла ее слишком серьезно. Так бывает, если позволить себе чересчур мощный корабельный разум: он начинает играть самостоятельную роль. Прежде всего она заглянула в исторические архивы и создала себе облик, как можно более близкий к оригиналу — насколько я в состоянии вытерпеть, по ее мнению, — включая такие подробности, как то, что настоящая Гипатия очень привлекала мужчин.

— Хочешь, чтобы я ушла? — вежливо спросила она.

— Нет, — ответила я. — Оставайся.

— Умничка. Если спросишь мое мнение, сексуальные контакты слишком переоценивают.

— Это потому, что у тебя их никогда не было, — сказала я ей. — Я имею в виду не только тебя, но и ту полумифическую женщину, по которой я тебя смоделировала: она умерла девственницей и, говорят, показывала свою запачканную менструальной кровью одежду, чтобы отпугнуть ухажеров.

— Злобная выдумка, — невозмутимо сказала она. — Распространялась христианскими монахами из монастыря святого Кирилла, после того как они забили ее насмерть. Ну, вот он идет.

Я готова была биться об заклад, что первые слова из уст Билла Тарча будут «Наконец мы одни», вместе с широкой улыбкой и броском ко мне. И я почти выиграла. Он ничего не сказал, но развел руки и с улыбкой устремился ко мне.

И тут увидел сидящую на диване Гипатию.

— О! — сказал он, пытаясь остановиться: на его корабле явно не было искусственного тяготения. — Я думал, мы одни.

— Не сейчас, милый, — ответила я. — Но я рада тебя видеть.

— Я тоже. — Он на мгновение задумался, и я видела, как он мысленно переключает скорость: отлично, леди в данный момент не хочет того, чего хочу я; чем же нам заняться? Это одна из черт Билла Тарча, одновременно хороших и плохих. Он делает то, чего я хочу, без всякой чепухи насчет обнять-ее-и-унести-на-руках. С одной стороны, это означает, что он мил и чуток. Но с другой — если посмотреть на это с точки зрения Гипатии, — он бесхребетный негодяй, цепляющийся за женщину, которая приносит ему выгоду.

Пока я думала, с какой стороны на это посмотреть, Билл щелкнул пальцами.

— Знаю, — сказал он, и лицо его прояснилось. — Мне давно хочется взять у тебя настоящее интервью. Согласна? Гипатия, ты ведь сможешь записать?

Гипатия не ответила, только сердито взглянула на меня.

— Делай, что он говорит, — приказала я. Но Билл уже передумал.

— А может, и нет, — сказал он, легко примиряясь с мыслью, что Гипатия не исполняет его приказы. — Она все равно что-нибудь испортит, так что позову-ка я Дениз.

Дениз потребовалась всего минута, чтобы появиться вместе со своими камерами и всем прочим. Я постаралась держаться приветливо и дружелюбно.

— Можете закрепить их где угодно, — сказала я: при нормальном тяготении в моем корабле камеры никуда не уплывут. — К спинкам стульев? Конечно. Если немного помнут обшивку, Гипатия все поправит.

Я не смотрела на Гипатию, только знаком велела ей исчезнуть. Она сделала это без возражений.

Билл разместился рядом со мной и взял меня за руку. Я не стала ее отнимать. Дениз потребовалось какое-то время, чтобы разместить все камеры; Билл терпеливо смотрел, как она это делает, и не предлагал помочь. Когда она объявила, что все готово, интервью началось.

Это было типичное интервью Вильгельма Тарча, то есть говорил почти исключительно он сам. В одном долгом монологе без перерывов он, глядя в камеры, пересказал всю историю; мне нужно было только время от времени улыбаться. Затем он перешел к «Фениксу».

— Мы здесь для того, чтобы увидеть результаты гигантского взрыва, который произошел тысячу лет назад… В чем дело, Клара?

Он смотрел мне в лицо, и я знала, что он видит.

— Убери камеры, Билл. Факты нужно указывать точно. Все произошло не тысячу лет назад, а гораздо раньше.

Он терпеливо покачал головой.

— Для аудитории это достаточная точность, — объяснил он. — Я ведь здесь не астрономию преподаю. Звезда взорвалась в 1054 году, верно?

— Нет, в 1054 году китайские астрономы увидели, как она взорвалась. В том году свет сверхновой добрался до нас, но для этого ему потребовалось около пяти тысяч лет. Разве ты не готовился к передаче?

— Это придется опустить, милая, — сказал он, улыбаясь мне своей самой очаровательной виноватой улыбкой. — Ну хорошо, Дениз. Начнем с последнего эпизода. В промежуток вставим несколько снимков сверхновой. Готова? Начинаем. Страшный взрыв произошел несколько тысяч лет назад, он уничтожил цивилизацию, которая в некоторых отношениях могла бы сравняться с нашей. Каковы они были, эти жители планеты, которых исследователи называют крабберами? Никто не знает. Но теперь, благодаря щедрости Джель-Клары Мойнлин, которая сейчас со мной, мы по крайней мере сможем сами увидеть, чего достигли эти трагически обреченные люди до того, как их звезда внезапно взорвалась и уничтожила их… послушай, Клара. Что на этот раз?

— Мы не знаем, получили ли они предупреждение. Это одно из тех обстоятельств, которые мы должны выяснить.

Дениз кашлянула. Потом почтительно сказала:

— Билл, может, позволишь мне подобрать побольше материалов, прежде чем заканчивать это интервью?

Мой любовник скорчил капризную гримасу.

— Ну хорошо. Вреда от этого не будет.

Я услышала легкое покашливание: невидимая Гипатия что-то хотела мне сообщить. Поэтому я сказала в пространство:

— Да?

Она сразу заговорила:

— Мозг «Феникса» сообщил мне, что работы над сетью продолжаются и теперь разрешение значительно улучшилось. Есть новые изображения, которые ты, наверно, захочешь увидеть. Показать?

Билл выглядел довольно мирно. Он посмотрел на меня.

— О чем ты думаешь, Клара?

Неуместный вопрос. Я совсем не хотела, чтобы он знал, о чем я думаю.

Кстати, я вообще ни о чем не хотела думать. Ну, хорошо, на пути к «Фениксу» Билл и эта маленькая конфетка Дениз к передаче не готовились. А чем они занимались все это время?

Я сказала:

— Нет, пожалуй, лучше посмотрю на «Фениксе». Вы двое идите. Я буду через минуту. — И как только они исчезли, я повернулась: Гипатия сидела в кресле Дениз, очень довольная.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь, Клара? — заботливо спросила она.

Конечно, но я еще не готова была просить ее об этом. И спросила о другом.

— Можешь показать мне корабль Билла внутри?

— Конечно, Клара.

Показалась внутренность корабля, и Гипатия провела меня по нему.

Смотреть особенно было нечего. Телесеть не очень тратилась на удобства Билла. Корабль был старый, и даже двигатель хичи стоял на виду; когда я разрабатывала план собственного корабля, то постаралась, чтобы все лишнее — например, отопительная система в квартирах, — было скрыто. Важно то, что были две отдельные спальные каюты, одна явно Дениз, другая определенно Билла. Обе постели не заправлены. Очевидно, ни арендованный корабельный мозг, ни Дениз не склонны были заниматься домашним хозяйством. И никаких указаний на то, что они бывали в спальнях друг друга.

Я сдалась.

— Ты, должно быть, умираешь от желания что-то сказать мне с тех пор, как они здесь появились, — сказала я Гипатии. — Давай, выкладывай.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Что выкладывать, Клара?

Я рявкнула:

— Говори! Они это делали?

У нее на лице появилось отвращение.

— О да, милая, вне всяких сомнений. На всем пути сюда. Как собаки во время течки.

Я посмотрела на стаканы, чашки, на сиденья, которые только что были заняты.

— Я отправляюсь на корабль. Прибери здесь, пока меня не будет, — приказала я и взглянула на себя в зеркало.

Что ж, ничего особенного, верно? Что мне до того, что Билл спит с Дениз или со многими Дениз, когда меня не бывает рядом? Я ведь не собиралась замуж за этого парня.

VII

Когда я вернулась на корабль корпорации «Феникс», никого из членов экипажа в шлюзе не было, но я слышала их голоса. Все они собрались в столовой, смеялись и возбужденно разговаривали. Войдя, я увидела, что в помещении темно. Все смотрели на изображения, которые одно за другим показывал Ганс. Никто не заметил моего появления.

Я незаметно пристегнулась и осмотрелась. Увидела и Билла, и приемник его спермы. Они прикрепились в разных местах, Дениз болтала с Мейсоном-Мэнли, Билл что-то говорил в диктофон. Мейсон-Мэнли возбужденно хватал Дениз за плечи — очевидно, под влиянием момента, — но ей это явно нравилось. Если Билл и заметил это, то, по-видимому, не обратил внимания. Но Билл вообще не ревнив.

До последнего времени мне казалось, что я тоже.

Что ж, дело не в ревности. А в… ну, в хороших манерах. Если Биллу хочется время от времени укладывать в постель шлюшку, это его дело, но ему не стоило тащить ее с Земли и совать мне в лицо.

Примерно в метре от меня на картины смотрел Марк Рорбек. Выглядел он не таким мрачным, как обычно. Увидев наконец меня, он помахал рукой и воскликнул:

— Посмотрите, мисс Мойнлин! Дирижабли!

Так что мне пришлось повернуться и посмотреть на изображение. Рорбек показывал на участок одного из океанов планеты крабберов. Большую часть поверхности закрывали облака, но в некоторых местах они расходились. И под ними виднелись восемь толстых серебристых сосисок в строю клином. Слишком одинаковых по форме и плотных, чтобы быть облаками.

— Именно эти объекты мы наблюдали раньше, мисс Мойнлин, — сообщил мне голос Ганса. — Теперь мы можем различить индивидуальные элементы. Это несомненно артефакты.

— Конечно, но почему вы считаете, что они в воздухе? Может, это какого-то рода корабли? — спросила я и тут же добавила: — Нет, не надо отвечать. — Я уже и сама поняла. Если бы это были корабли, они оставляли бы след на поверхности воды. Это были воздушные суда. И я задала другой вопрос: — Как вы думаете, куда они направляются?

— Минутку, — сказала Джун Терпл. — Ганс, покажи мисс Мойнлин всю проекцию.

Участок океана исчез, его место занял шар планеты крабберов — голубые моря, серые массивы суши. Над океаном располагались восемь маленьких овалов, намного увеличенных в масштабе. От них на северо-восток уходила серебристая линия; другая линия, золотая, минуя терминатор ночи и дня, вела на юго-запад. Терпл сказала:

— Похоже, дирижабли прилетели с группы островов в конце этой золотой линии, и направляются они к континенту в форме гантели справа. К несчастью, этот континент далеко на севере, и мы не можем получить хорошее изображение, но Ганс увеличил изображения островов, откуда прилетели дирижабли. Ганс?

Шар исчез. Мы смотрели на одну из зеленоватых инфракрасных картин: береговая линия, залив — и что-то горит на берегу залива. И опять очертания охваченной огнем области показались неестественно геометрическими.

— Мы полагаем, мисс Мойнлин, что это почти несомненно поселок, — сообщил Ганс. — Похоже, он пострадал от какой-то катастрофы, аналогичной той, что мы наблюдали на континенте, который сейчас скрывается из виду.

— Что за катастрофа? — спросила я.

Ганс виновато ответил:

— У нас просто еще не достаточно данных, мисс Мойнлин. Можно предположить сильный пожар. Я уверен, мы поймем, когда разрешение станет выше — возможно, через несколько часов. Я буду вас информировать.

— Пожалуйста, — согласилась я. И неожиданно услышала собственный голос: — Думаю, я вернусь на свой корабль и немного полежу.

Билл расцвел и начал отстегиваться от стены. Я посмотрела на него и покачала головой.

— Прости, я всего лишь хочу отдохнуть, — сказала я, — последние дни были очень утомительными.

Конечно, я слукавила. Я не хотела отдыхать. Просто хотела побыть в одиночестве или хотя бы в обществе Гипатии, что, в общем, одно и то же.

Когда я вернулась к себе на корабль, Гипатия встретила меня по-матерински.

— Слишком много народу, милая? — спросила она. — Приготовить тебе выпить?

Я помотала головой, отказываясь от выпивки, но в остальном она была права.

— Забавно, — заметила я, растягиваясь на диване. — Чем больше вокруг меня людей, тем хуже я себя чувствую.

— Люди из плоти, как правило, очень скучны, — согласилась она. — А как насчет чашки чая?

Я пожала плечами и сразу услышала звуки деятельности на кухне. У Гипатии немало недостатков, но она отличная мама, когда я в этом нуждаюсь. Я снова легла на диван и уставилась в потолок.

— Знаешь что? — спросила я. — Кажется, мне пора поселиться на острове.

— Конечно, ты можешь это сделать, — дипломатично ответила она. Но потом, поскольку это все-таки Гипатия, добавила: — Давай посмотрим. Когда ты в последний раз там оказалась, ты провела на острове восемь дней, верно? Примерно шесть месяцев назад.

Она опять заставила меня обороняться. Я сказала:

— У меня были неотложные дела.

— Конечно. Затем предыдущий раз — тогда ты оставалась не так долго, всего шесть дней. И это было год назад.

— Я тебя поняла, Гипатия. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Конечно, босс. — Она послушалась. И заговорила на любимую тему: о том, что произошло с моими многочисленными предприятиями и вкладами за последние несколько часов. Я ее не слушала. Допив чай, встала.

— Немного расслаблюсь в ванне.

— Сейчас приготовлю, милая. Получены новые изображения с планеты крабберов. Если хочешь, я покажу их тебе, пока ты отдыхаешь.

— Почему бы и нет?

К тому времени как я разделась, большая ониксовая ванна была уже полна и температура, как всегда, оптимальная. Я закрыла глаза и легла в ароматную мыльную воду, которая заставляет меня чувствовать себя снова здоровой и довольной. Я так поступала тысячи раз, и иногда с успехом.

Это оказался как раз один из таких случаев. Горячая ванна сделала свое дело. Я почувствовала, что уплываю в желанный спокойный сон…

И тут мне в голову пришла случайная мысль, и я утратила ощущение довольства и покоя.

Я выбралась из ванны и встала под душ, включив его на полную мощность; вначале пустила холодную воду, потом сменила ее на горячую. Потом надела халат.

Я сушила волосы, когда открылась дверь и заглянула Гипатия. Она озабоченно посмотрела на меня.

— Боюсь, мои слова о Тарче расстроили тебя, милая, — сказала она, вся исходя сочувствием. — Но ведь тебя не очень интересует, чем он занимается, верно?

Я ответила:

— Умница, — гадая в глубине души, правда ли это.

— Хорошая девочка, — одобрительно сказала она. — А вот и несколько новых изображений планеты.

— Не сейчас, — сказала я. — Хочу тебя кое о чем спросить.

Она не шелохнулась, но изображение исчезло.

— О чем, Клара?

— Когда я дремала в ванне, мне пришло в голову, что я могу крепко уснуть, соскользнуть в воду и захлебнуться. Потом я решила, что этого не случится: ведь ты за мной наблюдаешь, верно?

— Я всегда в курсе всего, что тебя заботит, Клара.

— Но потом мне пришло в голову, что ты можешь поддаться искушению и позволить мне утонуть. Тогда ты могла бы перевести меня на машинное хранение, на что постоянно меня уговариваешь. Поэтому я вышла из ванны и встала под душ.

Я отвела назад волосы и прихватила их заколкой, следя за ней. Она ничего не говорила, просто стояла со своим обычным благожелательным умным выражением.

— Ты могла бы это сделать? — спросила я.

Она как будто бы удивилась.

— Ты спрашиваешь, могу ли я сознательно дать тебе утонуть? Не думаю, чтобы я могла так поступить, Клара. Я не запрограммирована действовать вопреки твоим желаниям, даже ради твоего блага. А это было бы для тебя благо, ты знаешь. Машинное хранение означало бы для тебя вечную жизнь, Клара, или, во всяком случае, нечто столь близкое к бессмертию, что не отличить. И больше никаких отвратительных мелких плотских забот, которые причиняют тебе столько огорчений.

Я повернулась к ней спиной и отправилась в спальню одеваться. Она последовала за мной, великолепно изображая ходьбу. Я хотела понять, что для нее обязательно, а что она сочтет допустимым исключением. Но не успела я открыть рот, как она заговорила.

— Клара, — сказала она, — на планете обнаружено нечто действительно интересное. Позволь показать.

Она не стала дожидаться ответа, и в глубине спальни появилось изображение.

Мы снова видели первый небольшой воздушный флот. Теперь дирижабли были ближе к берегу, но больше не располагались правильным клином. Они были разбросаны по всему небу, а два в огромных языках пламени падали в воду. Вокруг и между ними мелькали какие-то маленькие предметы, которые я не могла разглядеть.

— Боже, — сказала я. — В них стреляют снизу!

Гипатия кивнула.

— Похоже на то, Клара. Судя по тому, как они горят, дирижабли крабберов заполнены водородом. Это указывает на сравнительно низкий уровень технологического развития, но нужно отдать им должное. Это уже не первобытные существа. Они определенно цивилизованны настолько, чтобы вести жестокую кровопролитную войну.

VIII

В этом не было никаких сомнений. Крабберы изобретательно убивали друг друга в воздушной схватке, словно появившейся из старых рассказов. Каких именно? Я думаю, времен Первой мировой войны. Мне почти не видны были самолеты, стрелявшие по дирижаблям. Но они там были, и вообще внизу разворачивался настоящий воздушный бой.

Не знаю, что я надеялась увидеть, когда мы вернем этих давно умерших крабберов к чему-то, напоминающему жизнь. Но определенно не это. Но вот картина изменилась — Ганс усердно принялся показывать, что происходит на суше. Это оказалось не лучше. Гораздо хуже. Мы увидели гавань, заполненную кораблями, и устье большой реки, впадающей в океан; но одни корабли горели, другие как будто тонули. («Думаю, это результат действия подводных лодок, — рассудила Гипатия. — Возможно, самолеты или мины, но я бы поставила на подводные лодки».) Необычный характер городских огней больше не был загадкой. Города сожгли дотла зажигательные бомбы, остались только горячие угли. Затем мы увидели обширную равнину, всю во вспышках белого и красноватого пламени. Мы не видели, что их вызывает, но Гипатия высказала догадку:

— Как же, — заинтересованно сказала она, — мне кажется, мы смотрим на грандиозное танковое сражение.

И так далее, и тому подобное.

Какая бессмыслица! Им совсем не нужно старательно убивать друг друга. За них очень скоро это сделает их звезда. Ничего не подозревая, все они стремительно приближались к страшной и неизбежной гибели при взрыве своего солнца.

Час назад я жалела их из-за ожидавшей их участи. Теперь я не могла бы сказать, что эта участь несправедлива.

Гипатия смотрела на меня с той материнской озабоченностью, которую иногда себе позволяет.

— Боюсь, все это расстраивает тебя, Клара, — сказала она. — Может, тебя развлечет, если мы пригласим на борт мистера Тарча? Он как раз звонит. Хочет поговорить с тобой об этих новых изображениях.

— Еще бы, — ответила я, уверенная, что на самом деле Билл хочет понять, почему я так неприветлива с ним. — Нет. Скажи ему, что я сплю и не хочу, чтобы меня тревожили. И, слушай, расскажи мне о Марке Рорбеке.

— Ага, — сказала она, и в этом междометии скрывались многие тома смысла.

Но я не собиралась в этом разбираться.

— Если хочешь что-нибудь мне сказать — говори!

— Ничего, милая, — терпеливо солгала она. — Я не осуждаю твою одержимость мужчинами.

Она подошла к самой границе. И пересекла ее.

— Знаешь, — задумчиво сказала она, — при твоем опыте общения с людьми следовало бы быть осторожней. Ты надеешься, что худших из них ты уже встретила? Вроде этого испорченного сиротки Вэна?

На это я не стала отвечать. Даже не позволила ей закончить. Просто сказала:

— Заткнись, — и она очень разумно послушалась. Есть темы, которые я не обсуждаю. А Гипатия прекрасно знает, что Вэн, то, как он спас меня из черной дыры и то короткое — впрочем, недостаточно короткое — время, что мы были любовниками, относятся именно к таким темам.

Она сразу начала рассказывать о Марке Рорбеке. Родители Марка умерли, когда он был совсем юным, и его вырастил дед, который зарабатывал на жизнь, рыбача в озере Верхнем.

— Старик в основном ловил миног — знаешь, какие они, Клара? Отвратительные твари. Вместо челюстей у них диски-присоски. Они прикрепляются к другим рыбам и высасывают до смерти. Не думаю, чтобы тебе захотелось их есть, но в озере больше ничего не оставалось. Дедушка Рорбека продавал их в Европу — там они считаются деликатесом. Говорят, у них вкус улиток. Но потом появились пищевые фабрики, и старик лишился своего бизнеса…

— Возвращайся к Марку Рорбеку, — приказала я. — К внуку. К тому, который здесь.

— О, прости. Молодой Марк получил стипендию в университете Миннесоты, учился хорошо, потом продолжал учебу в МИТ, получил степень и приобрел неплохую репутацию как ученый-компьютерщик, женился, родил двоих детей, но потом жена Рорбека решила, что некий дантист нравится ей больше, и бросила мужа. Как я уже упоминала, — одобрительно сказала она, — у него очень хорошие гены. Достаточно?

Я немного подумала, потом сказала:

— Почти. Не делай из этого никаких выводов, ясно?

— Конечно, Клара, — ответила она все с тем же видом.

Я вздохнула.

— Хорошо. Можешь снова включить эти проклятые картины.

— Конечно, Клара. — Она не удивилась и выполнила распоряжение. — Боюсь, лучше они не стали.

Действительно, не стали. Какое-то время я упрямо смотрела, потом сказала:

— Хорошо, Гипатия. Я видела достаточно.

Она убрала изображение и с любопытством взглянула на меня.

— Когда закончат зеркало, изображение станет еще лучше. Тогда мы сможем увидеть отдельных крабберов.

— Замечательно, — сказала я неискренне, и тут меня прорвало: — Боже, да что с ними такое! На планете достаточно места для всех. Почему им не сидится по домам и они не живут в мире?

Вопрос был скорее риторический, но Гипатия решила на него ответить.

— А чего ты ожидала? Они ведь из плоти, — кратко объяснила она.

Но я не позволила ей этим отделаться.

— Послушай, Гипатия! Люди тоже из плоти, но мы не рвем на части половину своего мира, чтобы убить друг друга!

— Неужели? Какая у тебя короткая память, Клара, дорогая. Вспомни о мировых войнах двадцатого века. Вспомни о крестоносцах, о десятках тысяч европейцев, которые с огромным трудом пересекали Средиземное море, чтобы убить как можно больше мусульман. Вспомни об испанских конкистадорах, перебивших массы американских индейцев. Эй, а как же те вшивые монахи, которые на куски разорвали мою плоть в Александрии? Конечно, — добавила она с легким отвращением, — все это были христиане.

Я посмотрела на нее.

— Ты считаешь, что мы наблюдаем религиозную войну?

Она грациозно пожала плечами.

— А какая разница, дорогая? Людям из плоти не нужны логические причины, чтобы убивать друг друга.

IX

К тому времени как зеркало было завершено, мы уже смогли разглядеть множество подробностей. Мы даже видели отдельных кентавроподобных крабберов — то же строение тела, те же четыре ноги и поднятый вверх торс, унаследованные ими от примитивных существ, которых я видела.

То есть разглядеть их нам удавалось иногда. Не всегда. Континенты должны были занять нужное положение. Конечно, на ночной стороне планеты мы не могли их видеть, только этакие призрачные инфракрасные картины, и не могли видеть в оптическом диапазоне, если планету закрывали облака. Но мы видели достаточно. С моей точки зрения, более чем достаточно.

Экипаж «Феникса» сбивался с ног, пытаясь справиться со все новыми поступающими данными. Билл, по-видимому, решил проявить терпение и смириться с моим непредсказуемым поведением, так что встречал меня доброжелательно, но не уделял слишком большого внимания. Он тоже был занят. Они с Дениз то и дело неожиданно вмешивались в действия членов экипажа, чтобы запечатлеть их неподготовленную реакцию, а экипаж, несмотря на это, старался выполнить свою работу. Джун Терпл окончательно простилась со сном, она разрывалась между стремлением увидеть новые картины и постоянными требованиями обеспечить нам достаточно времени, чтобы убраться отсюда до взрыва звезды.

Только у Марка Рорбека, казалось, времени было в избытке. Что мне и требовалось.

Я отыскала его в спальне, где больше никого не было; Ганс послушно воспроизводил здесь дубликат поступающих изображений. Главной обязанностью Марка был корабельный мозг и функции, которые тот контролирует, но все это превосходно действовало и без его вмешательства. И большую часть времени он проводил, мрачно разглядывая изображения.

Я прицепилась рядом с ним.

— Отвратительно, верно? — вежливо сказала я, желая расшевелить его.

Но он не хотел отвлекаться.

— Вы имеете в виду крабберов? — Хотя Марк не отрывал взгляда от изображения, он, очевидно, мог размышлять и о чем-то ином. Подумал немного и выдал свой вердикт: — Да, пожалуй, и впрямь отвратительно. Но ведь это было давным-давно.

— А у вас есть более насущные проблемы, — подталкивала я.

Он попытался улыбнуться.

— Вижу, корабельные разумы опять сплетничали. Что ж, меня мучит не столько потеря Дорис, — сказал он немного погодя. — То есть это тоже больно. Мне казалось, я ее люблю, но… ну, просто не получилось, верно? Теперь у нее есть другой парень, так какого дьявола? Но, — с несчастным видом сказал он, — дело в том, что она забрала детей.

Он не только привлекательный мужчина — он начинает трогать мое сердце. Я сказала сочувственно и искренне:

— И вы по ним скучаете?

— Черт возьми, да я скучаю по ним почти все время с их рождения, — виновато сказал он. — Вероятно, именно это и было неправильно. Я всегда очень много работал. Наверно, нельзя винить Дорис в том, что она полюбила другого.

Это затронуло во мне нечто такое, о чем я не подозревала.

— Нет! — с силой ответила я. — Так нельзя было поступать! Вы имеете право винить эту суку! Люди должны быть верны друг другу!

Я удивила Рорбека. Он посмотрел на меня так, словно у меня вдруг выросли рога, но ответить не успел. Мимо комнаты пролетала Джун Терпл. Она увидела нас, ухватилась за петлю и крикнула:

— Рорбек, немедленно включайтесь в работу! Я хочу точно знать, что Ганс успеет сместить фокус. Мы можем потерять все данные!

И она опять исчезла — отправилась по своим делам.

Марк странно взглянул на меня, но потом пожал плечами и помахал рукой: начальство распорядилось, нужно выполнять. Он больше не может просто так стоять и болтать. И тотчас тоже исчез.

Я не винила его за этот странный взгляд. Я понятия не имела, что сама так чувствительна к теме расставания. Но, очевидно, так оно и есть.

Я вернулась на свой корабль, чтобы никому не мешать, и наблюдала за поступающими изображениями в обществе Гипатии.

Она включила трансляцию, как только я появилась, даже не спрашивая разрешения. Я села и стала смотреть.

Если забыть, что крабберы — все-таки разумные существа, гуманоиды, их деятельность могла показаться интересной. Да и сами крабберы тоже, кстати. В этих цивилизованных — цивилизованных! — существах я подмечала остаточные черты примитивных хищников. Конечно, теперь у них были машины, они носили одежду и, если не обращать внимания на лишние конечности, выглядели весьма живописно в своих ярких одеждах, в обуви с шипами и в напоминающих шали штуках, которыми накрывали головы; эти шали были разнообразно украшены, вероятно, указывая на ранг существа. А может, это были обычные украшения, хотя мне показалось, что большинство этих существ — в мундирах того или иного образца. Большинство цивилизованных, во всяком случае. На южном континенте, в зоне тропических дождевых лесов и саванн, жило много крабберов, казавшихся нецивилизованными. У них не было машин. Да и одежды почти не было. Жили они охотой и постоянно с испугом посматривали на небо, где время от времени пролетали флоты дирижаблей или двукрылые самолеты.

Цивилизованные крабберы, казалось, теряют свою цивилизованность. Когда Ганс показал при большом увеличении один из разбомбленных городов, я увидела поток четвероногих крабберов — преимущественно гражданских, как мне показалось, — которые пытались выбраться из развалин, таща узлы, ведя или неся детей. Многие хромали, передвигались с трудом. Кое-кого везли в фургонах или похожих на сани экипажах.

— Они все кажутся больными, — сказала я, и Гипатия кивнула.

— Несомненно, среди них есть больные, дорогая, — сообщила она. — В конце концов, это ведь война. Не следует думать только о бомбах или газах. Разве ты никогда не слышала о биологической войне?

Я уставилась на Гипатию.

— Ты хочешь сказать, что они распространяют болезнь? Как оружие?

— Мне кажется, это очень вероятно. К тому же известны прецеденты, — сообщила она, готовясь прочесть лекцию. Начала она с напоминания, что первые американские колонисты в Новой Англии давали индейцам, чтобы убрать их со своего пути, зараженные оспой одеяла. — Эти колонисты были, конечно, христианами — и весьма набожными, — продолжила она. Но я не слушала. Я смотрела на виды планеты крабберов.

Лучше они не становились. На мгновение одна короткая сцена задела во мне почти отмершие струны. События разворачивались на архипелаге в тропической части планеты. Пейзаж отчасти напоминал мой остров: риф, лагуна и роскошная растительность повсюду. Были здесь и местные крабберы. Но не только. Группа крабберов в мундирах вела местных в деревню — с какой целью, я не могла понять: забрать в армию? Расстрелять? Но цель, несомненно, была недобрая. Приглядевшись внимательнее, я увидела, что вся растительность умирает. Биологическое оружие, примененное на этот раз к растительности? Дефолианты? Не знаю, но похоже, кто-то решил избавиться от растений.

С меня хватило. Неожиданно я приняла решение.

И перебила корабельный разум на полуслове: Гипатия как раз рассказывала об американском Кемп-Детрике. [1]

— Гипатия! Каков резервный объем твоей памяти?

Она не удивилась. Прекратила рассказывать историю бактериологического оружия людей и быстро ответила:

— Достаточно велик.

— Хватит, чтобы вместить всю информацию, поступающую от установки? И, может, принять на борт и Ганса?

Вот тут она удивилась. Мне кажется, действительно удивилась.

— Это очень большая база данных, Клара, но я с ней справлюсь. Если это необходимо. Что ты задумала?

— О, — ответила я, — так, прикидываю кое-что. Давай еще раз посмотрим на беженцев.

X

Я следила за временем, но для задуманного его хватало. Я даже позволила себе слегка отвлечься.

И отправилась на свой остров.

Конечно, не во плоти. Просто с помощью своих мониторов проверила, как дела на Раивеа, и выслушала отчеты руководителей отделов. Все шло нормально. Вид детей, растущих здоровыми, счастливыми и свободными, всегда вызывал у меня приятные ощущения. Или в данном случае по крайней мере не слишком неприятные.

Затем я покинула свой остров и вернулась к реальности корабля «Феникса».

Едва добавлялось несколько сегментов, Ганс деловито смещал фокус, и сейчас изображения поступали так быстро, что никто не успевал их разглядеть. Но тут уж ничего не поделаешь. Ведь перед нами целая планета, и неважно, что мы видим происходящее не в реальном времени. Все данные записываются для дальнейшего изучения и истолкования — но кем-нибудь другим. Не мною. Я увидела все, что хотела.

Очевидно, то же самое почувствовали и почти все члены экипажа. Звездный Разум и Ибаррури находились в столовой, но говорили о Ядре и не обращали никакого внимания на поступающие изображения. Билл Тарч в своей каюте не выключил экран, но смотрел на него невнимательно, а Дениз, прицепившись к стене рядом с ним, крепко спала.

— Какой в этом смысл, Клара? — спросил он, увидев меня. — Не могу получить от экипажа приличный материал: почти все отправились спать.

Я смотрела на Дениз. Эта маленькая сучка даже сопит красиво.

— Им нужно поспать, — ответила я. — А как насчет Терпл?

Он пожал плечами.

— Минуту назад здесь был Кекускян. Он ее искал. Не знаю, нашел ли. Слушай, может, еще небольшое интервью с тобой? К чему мне зря терять время?

— Может быть, позже, — ответила я и отправилась на поиски Джун Терпл.

Гневный голос Терпл я услышала раньше, чем увидела ее. Кекускян ее нашел, и они по-настоящему бранились. Она кричала на него:

— Наплевать мне на то, что вам нужно, Олег! Мы уходим! Мы должны убрать отсюда установку, пока она еще цела!

— Вы не можете так поступить! — кричал он в ответ. — Зачем я торчу здесь, если не увижу сверхновую? Какой в этом смысл?

— Смысл в том, чтобы уцелеть, — яростно ответила она. — Что мы и собираемся сделать. Я здесь командую, Кекускян! Я отдаю приказы. Ганс! Проложи курс к нейтронной звезде!

И тут вмешалась я.

— Отменить приказ, Ганс, — приказала я. — Отныне ты получаешь приказы только от меня. Ясно?

— Понятно, мисс Мойнлин, — ответил корабельный мозг — спокойно и невозмутимо, как всегда. Но Терпл была далека от спокойствия. Я сделала ей скидку: она почти не спала и все время находилась в страшном напряжении. Но в эту минуту мне показалось, что она меня ударит.

— Какого черта вы здесь делаете, Мойнлин? — угрожающе спросила она.

— Принимаю командование, — объяснила я. — Мы останемся еще на какое-то время. Я тоже хочу увидеть взрыв звезды.

— Да! — закричал Кекускян.

Терпл даже не посмотрела на него. Все ее внимание было отдано мне, и она была настроена совсем не дружелюбно.

— Вы с ума сошли? Хотите, чтобы мы все погибли?

Мне подумалось, что это было бы не так уж плохо, но сказала я — очень рассудительно — вот что:

— Я не говорю, что мы останемся здесь и поджаримся. Во всяком случае не люди. Экипаж мы эвакуируем и будем наблюдать за взрывом с помощью дистанционного управления. На двух кораблях всем хватит места. Я возьму с собой троих иди четверых, Билл — остальных.

Терпл не могла поверить в услышанное. Она сердито сказала:

— Клара! Радиация будет страшная! Она уничтожит установку!

— Отлично, — ответила я. — Я это понимаю. Поэтому я куплю вам новую.

Она потрясенно смотрела на меня.

— Купите новую? Клара, да вы представляете себе, сколько стоит…

Она замолчала и пристально посмотрела на меня.

— Что ж, — ничуть не умиротворенно, но более или менее смиряясь с фактами, сказала она, — вероятно, знаете. Кто платит, тот и заказывает музыку.

Как всегда.

Поэтому когда я стала отдавать приказы, никто не возражал. Я собрала всех в столовой и объяснила, что мы оставляем корабль. Терпл, Ибаррури и Звездный Разум должны были перейти ко мне.

— До Земли всего несколько дней; вы трое поместитесь в моей гостевой каюте. Мейсон-Мэнли и Кекускян полетят с Биллом и Дениз. В корабле Билла будет тесновато, но они поместятся.

— А как же Ганс и я? — удивленно спросил Рорбек.

Я небрежно ответила:

— О, вы можете лететь со мной. Мы найдем для вас место.

Он ничуть не взволновался при мысли о том, что полетит с прекрасной и одинокой женщиной вроде меня. Его это даже не заинтересовало.

— Я имел в виду не только лично себя, Клара, — напряженно сказал он. — Я имел в виду себя и свой корабельный мозг. Я вложил в Ганса очень многое. И не хочу, чтобы он погиб!

Меня не очень порадовала его реакция, но мне нравятся мужчины, увлеченные работой.

— Не волнуйтесь, — успокоила его я. — Я уже спросила об этом Гипатию. Она говорит, что у нее хватит памяти. Мы скопируем Ганса и возьмем с собой.

XI

Раньше я никогда не видела взрыв сверхновой в реальном времени — да и сколько человек это видели? — но разочарования не испытала. Шоу полностью оправдало все ожидания.

Когда это произошло, мы находились на двух кораблях в нескольких миллионах километров от фокуса установки. Отныне Ганс получал приказы от Кекускяна и оставил планету крабберов, сосредоточившись на самой звезде. Гипатия прошептала мне на ухо, что Билл Тарч в своем арендованном корабле рвет и мечет из-за такого решения. Он хотел уловить все мгновения этого ужасного и трагического зрелища, вплоть до выражения лиц крабберов — если только это возможно, — когда те увидят, как солнце разбухает прямо у них над головами. Я этого не хотела. Я на крабберов насмотрелась. И приказы здесь отдавала я.

В моей гостиной было сразу два экрана. Гипатия настроила внешнюю оптику моего корабля так, чтобы мы могли видеть большое зеркало и крошечный корабль «Феникс» — как игрушки в углу помещения. Но главное было на другом экране — сама звезда крабберов, какой она видна с «Феникса». Гипатия говорила, что это не опасно. Ганс уменьшил яркость, к тому же мы воспримем только видимый свет, а не весь широкий спектр излучения, которое хлынет от звезды через минуту. Но все равно звезда была огромной, два метра в диаметре, и такой яркой, что приходилось щуриться, глядя на нее.

Я не очень много знаю о поверхности звезд, но эта показалась мне какой-то больной. По всему ее периметру сверкали вспышки, а весь диск усеивали пятна. И вдруг — совершенно неожиданно — началось. Звезда стала уменьшаться, как будто Ганс уменьшил изображение. Но он ничего подобного не делал. Звезда коллапсировала, втягивалась в себя, и происходило это очень быстро. («Это взрыв», — прошептала Гипатия.) На наших глазах с двух метров она сократилась до полутора, до метра, стала еще меньше…

И снова начала увеличиваться — так же быстро, как уменьшалась, но горела намного ярче. Гипатия прошептала:

— А это отдача. Я приказала Гансу уменьшить яркость. Будет еще хуже…

Действительно.

Звезда расцветала все ярче и ярче — и становилась все более ужасающей, — пока не заполнила всю каюту; у меня появилось ощущение, что меня втягивает в этот звездный ад, и в этот миг изображение начало раскалываться. Я услышала стон Терпл:

— Взгляните на зеркало!

И поняла, что происходит с изображением. Маленький игрушечный «Феникс» и зеркало со всем оборудованием подвергались страшной бомбардировке излучением от сверхновой. Никаких фильтров. Никаких предохранителей. Оборудование корпорации «Феникс» ярко светилось само, отражая поток ослепительного света. У меня на глазах зеркало начало коробиться. Тонкие листы амальгамы отлетали, взрывались, превращаясь в облака плазмы, как фейерверк 4 июля. На мгновение мы увидели под пленкой несущую сетку зеркала. Затем она тоже исчезла, остался только скелет усиливающих конструкцию балок, раскаленный и сверкающий.

Я подумала, что мы видели все, что способна показать звезда. Но я ошибалась. Мгновение спустя перед нами снова возникло изображение сверхновой. Оно не было таким огромным и ярким, как раньше. Но все равно смотреть на него было страшно.

— Что?… — начала я, но Гипатия предвидела мой вопрос.

— Теперь мы смотрим на звезды через маленькую камеру, установленную в центре тарелки, Клара, — объяснила она. — Увеличения от зеркала у нас больше нет. Оно погибло. Меня тревожит и камера. Гравитационное искажение очень мощное, но камера протянет… — Она замолчала, потому что изображение окончательно исчезло. — …недолго, — закончила Гипатия.

Я глубоко вздохнула и огляделась. У Терпл на глазах были слезы. Ибаррури и Звездный Разум, ошеломленные, молча сидели рядом, а Марк Рорбек шепотом разговаривал с корабельным мозгом.

— Вот и все, — резко сказала я. — Шоу окончено.

Первым отозвался Рорбек, голос его звучал почти радостно.

— У Ганса есть все данные, — доложил он. — Он в полном порядке.

Терпл подняла руку.

— Клара. Относительно корабля… Он подвергся воздействию высокой температуры, тарелка сгорела, но корпус, вероятно, цел, так что туда можно послать команду ремонтников…

— Обязательно, — пообещала я. — Но сначала побываем дома.

Я смотрела на Рорбека. Он казался почти веселым, но его оживление быстро спадало. Увидев мой взгляд, он еле заметно пожал плечами.

— И где этот дом? — мрачно спросил он.

Мне хотелось потрепать его по плечу, но для этого было рановато. И я сочувственно сказала только:

— Скучаете по детям? У меня есть место, где очень много детей. И вы, единственный взрослый мужчина на моем острове, будете для всех единственным папочкой.

XII

Взрыв сверхновой не уничтожил корабль «Феникс». Зеркало, конечно, приходилось списать полностью, но сам корабль лишь слегка обгорел.

Так что Джун Терпл подождала, пока он остынет, и с остатками своего экипажа вернулась посмотреть, что и как. Остатков было немного. Теперь, когда Дениз не было рядом, Мейсон-Мэнли вернул себе расположение Терпл. Кекускян пообещал вернуться через восемьдесят лет, чтобы увидеть сам взрыв, — конечно, если будет жив. И, разумеется, в распоряжении Терпл оставался неуязвимый Ганс, вернувшийся в привычную базу данных. Остальные члены экипажа были новички. Звездный Разум вернулась к семье в Ядро, а я оплатила Ибаррури полет вместе с ней в качестве почетного гражданского посла.

Естественно, Терпл пригласила меня поучаствовать в работе над нейтронной звездой. Не могла не пригласить — деньги на проект шли из того же источника, что и раньше, то есть преимущественно от меня. Я из вежливости ответила, что, может быть, прилечу, но не собиралась этого делать. Через несколько дней состоялся показ фильма Билла Тарча о крабберах. Успех был столь грандиозным, что Билл не очень расстраивался из-за нашего разрыва.

Гипатия сохранила для меня все файлы, и эти данные хранились на острове очень долго, пока обстоятельства не изменились и все не рухнуло в одночасье. (Но это другая история. Очень печальная. Не хочу о ней думать.) Время от времени я демонстрировала эти файлы детям, если им было интересно, а также их мамам. Но чаще просматривала их в одиночестве.

Марк Рорбек оставался со мной на Раивеа, хотя и недолго. Так действует мой остров. Когда мои дети готовы уйти в большой мир, я их отпускаю. То же самое произошло с Рорбеком. У него это заняло чуть больше трех месяцев. Когда он дозрел, он поцеловал меня на прощание и ушел.

8. На Лесистой планете

I

Чтобы выйти из космического корабля, прошли по пятиметровому проходу. И оказались на платформе, в ярком солнечном свете. Оба ошеломленно остановились.

— Боже, — прошептала Эстрелла, — да их здесь миллион!

Ну, не миллион, конечно, но очень много хичи, и все они толпились вокруг платформы и смотрели… или собирались на крышах и у окон в радиусе километра от нее и тоже смотрели. Только это они все и делали — смотрели. К тому же что-то бормотали и чирикали, обращаясь друг к другу, — разумеется, вежливо и негромко, но в целом это напоминало шелест огромной стаи саранчи в полете. Стэн одной рукой обнял Эстреллу.

— Где, черт побери, Соль? — спросил он.

Ответа от толпы хичи не было: по-видимому, никто из них не говорил по-английски. Хотя они находились под открытым небом, Стэн поморщился: в воздухе держался стойкий, хотя и слабый, запах аммиака наряду с другими запахами — острыми, душистыми. Стэн подумал, что они исходят от окружающей растительности. (В конце концов, это ведь «Лесистая планета».) Но в данный момент запахи Стэна не интересовали.

— Будь она проклята, — ворчал он. — Не знаю, чего от нас сейчас ждут.

Зато знали другие. Вперед выступили двое хичи, вероятно важные особы, судя по красным, синим и желтым украшениям на их одеяниях. Один из них взял за руку Стэна, другой Эстреллу. Хичи были удивительно низкорослые — на добрых десять сантиметров ниже Эстреллы, но она не противилась. Стэн тоже. Он подумал о сопротивлении, но понял, что оно бесполезно, когда почувствовал хватку костистой руки. Люди покорно пошли за хичи. Оказалось, что их переводят на другую, гораздо большую площадку-сцену. Здесь оба хичи принялись по очереди говорить — на своем языке, — может быть, обращаясь к толпе, а может, к маленьким линзам, которые, как видел Стэн, отовсюду смотрели на них.

— Похоже, мы попали в вечерние новости, — прошептал он Эстрелле, но та смотрела мимо массивного корабля, который их привез и теперь неподвижно сидел в приемном гнезде. Когда хичи снова схватили их за руки, Стэн добавил: — А теперь что им от нас нужно?

Им нужно было, чтобы Стэн и Эстрелла забрались в широкий трехколесный экипаж, где за рулем не было водителя, зато были два ряда насестов для хичи. Настоящих сидений, конечно, не было.

И тут наконец появилась Соль.

— Да, мы понимаем, — чуть виновато, но несколько торопливо сказала она, — что вам трудно сидеть, верно? Но не тревожьтесь. Здесь недалеко.

— Недалеко до чего? — спросил Стэн.

Эстрелла одновременно поинтересовалась:

— Ты с нами?

— Недалеко до того места, куда вы направляетесь, — объяснила Соль. — Я? С вами? Нет, я не поеду. Как я могу? Мне пора вернуться к своим обязанностям.

С этими словами она исчезла в толпе. Двое хичи забрались в экипаж, сели на задние насесты и жестом пригласили Стэна и Эстреллу на передние.

— Я на это не сяду! — провозгласила Эстрелла и не стала садиться, но как только она поднялась на борт, экипаж тронулся, и людям пришлось для опоры уцепиться за насесты.

Так они и держались какое-то время. Со странным воющим звуком экипаж спустился по наклонному пандусу и углубился в широкий, хорошо освещенный туннель. Перед ними шли еще три или четыре таких экипажа — все их пассажиры, обернувшись, смотрели на Стэна и Эстреллу, — и два экипажа шли следом.

Стэн не мог сказать, как долго они были в пути. Какое-то время двигались по открытому месту (впереди яркие горы, вокруг зеленые леса), потом снова углубились под землю. Мимо мелькали входы в боковые туннели. Один или два сопровождающих экипажа свернули, но их заменили три или четыре других. Освещение, вначале голубое и зеленое, сменилось на золотое и зеленое, потом на золотое и красное, потом снова на голубое и зеленое.

— Кажется, меня тошнит, — прошептала Эстрелла Стэну на ухо, изо всех сил цепляясь за насест.

— Терпи, — умолял он. — Скоро это кончится.

И тут, к счастью, движение действительно прекратилось. Их экипаж неожиданно свернул в боковой туннель, ничем не отличающийся от других боковых туннелей, мимо которых они проезжали. Они поднялись по въезду, на этот раз закрученному штопором, и у одного из поворотов остановились. Женщина-хичи встала со своего насеста.

— Теперь выходите, — сказала она. — Здесь вы будете жить.

Когда они вышли, эта женщина снова села, руль повернулся и экипаж исчез.

— Не знала, что она говорит по-английски, — сказала Эстрелла, глядя ему вслед.

— Гораздо важнее, — ответил Стэн, разглядывая дверь без замка и ручки, — как мы войдем.

Но это как раз не составило труда. Эстрелла показала на нечто вроде подушечки рядом со слабо светящейся дверью, однако когда Стэн нажал на нее, ответом был какой-то хриплый лающий звук из-за двери. Наверно, что-то вроде дверного звонка. Зато когда Стэн коснулся самой двери, та открылась, и они увидели проход в свой новый дом.

И удивленно принялись разглядывать его. За дверью оказалось не одно помещение. Их было несколько — с порога невозможно было понять, сколько именно, — и через другую дверь они видели угол чего-то, походившего на балкон, залитый солнечным светом.

— Вот это да, Стэн! — выдохнула Эстрелла. — Какой большой! И он наш!

* * *

«Большой дом» — и для Стэна, и для Эстреллы это было решительно внове: они не привыкли к роскоши. Для Стэна вершиной удобства была общая с Олтаном Кусмероглу постель в квартире отца. Эстреллу даже так никогда не баловали. Поэтому то, что они увидели на Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре, показалось им верхом гедонизма. Площадь их новой квартиры составляла не менее ста квадратных метров, и Стэн догадывался — или, вернее, надеялся, — что им ни с кем не придется ее делить.

Обстановка, конечно, казалась несколько необычной, даже если отвлечься от того, что в большинстве комнат не было окон. Конечно, они не ожидали найти что-нибудь приспособленное для людей. И были правы. В их квартире лежало больше десяти груд травы для сна — достаточно, чтобы накрыть все насесты в квартире. Однако спать на этих грудах им не предлагали. Напротив, для них приготовили две большие конструкции, напоминающие коробки для выводка очень крупных котят и заполненные свежесрезанной листвой. Эстрелла сказала Стэну, что именно так каждый хичи мечтает оборудовать свою спальню: те клубки травы, которыми они пользовались на корабле, предназначены только для путешествий. Эквивалент спальных мешков.

Всего комнат оказалось пять — вернее, это Стэн назвал их комнатами, хотя некоторые из них разделяли только почти прозрачные шторы. (Комната, где располагались приемники для отходов жизнедеятельности, была оборудована скользящей дверью.) Две комнаты были спальнями — или, по крайней мере, помещениями с коробками-подстилками. Еще в одной — несколько встроенных столов и экранов с похожими на цветочные горшки приемниками для книг хичи, а в пятой комнате, самой маленькой, со стены смотрели с десяток немых экранов.

— Знаешь, как их включить? — спросил Стэн, наперед догадываясь об ответе. — Ладно. А как насчет поесть?

И на это он получил предсказуемый ответ, но, когда повернулся к Эстрелле, увидел, что та вышла на балкон. И услышал, как она ахнула.

— Иди сюда! — позвала она.

Выйдя на балкон, он обнаружил на горизонте гигантскую декорацию из ярких, как блестящее зеркало, холмов и сразу понял, почему Сверкающие Слюдяные горы получили свое название. Но сверкали только вершины гор; на их склонах и в широкой зеленой долине, на которую смотрели Стэн и Эстрелла, повсюду виднелись разделенные лугами рощи деревьев высотой с секвойю. Это свидетельствовало о том, как уместно названа планета. Воздух свежий, вкусный, хотя и не совсем такой, как на Земле. Ветерок не приносил запаха сосен или лиственниц, не было и цветочных ароматов. Запахи, насколько могли судить Стэн с Эстреллой, были острей и приятней, чем в земных лесах; почти как на бабушкиной кухне, когда там пекут пирог.

Однако запахи недолго занимали Стэна.

— Эй, — сказал он, — глянь-ка!

Он смотрел на небо. Когда они вышли из космического корабля на платформу, он обратил внимание на необычное обилие бледных звезд в небе. Теперь они перестали быть бледными, их были сотни, всех возможных для звезд цветов: белые и голубые, желтые и оранжевые, красные и знойно-кровавые. На горизонте готовилось зайти Теплое Старое солнце номер Двадцать Четыре, а за ним виднелся бледный диск одного из маленьких спутников Лесистой планеты.

— Говорили, что в Ядре должно быть много звезд, — удивленно сказал Стэн. — Но я и не думал, что так много.

Вместо ответа Эстрелла стиснула его руку и предоставила в одиночестве дивиться чудесам этого астрономического представления. Но продолжалось это недолго. От великолепного вида отвлекало голодное урчание в животе.

Когда Стэн вернулся, Эстреллы нигде не было видно, но закрытая дверь помещения для приема выделений говорила о том, где она. И напомнила ему, что пора заняться тем же.

Эстрелла управилась на удивление быстро. У Стэна процесс тоже занял немного времени. Он закончил бы еще быстрее, если бы закрывшаяся дверь не оставила его в полной темноте. Впрочем, он справился. И почувствовал себя, с одной стороны, лучше, но с другой — хуже: заполненный мочевой пузырь больше не отвлекал от ощущения острого голода.

В этом он был не одинок. Эстрелла раздраженно потирала живот, оглядывая стены.

— Я совершенно уверена, что здесь есть шкафы, а в них, может быть, пища. Но не могу открыть эти проклятые штуки. Хочешь попробовать?

Он попробовал. Пробовал много раз, пробовал разными способами, но результат был один — ничего. Трогал стены, бил по ним кулаком, кричал на них — все безрезультатно. Если здесь и были какие-то кладовые, добраться до них они не сумели.

Тут всплыла новая проблема.

Свет в комнате, где они находились, с самого начала не был особенно ярким: две комнаты отделяли их от единственного источника освещения — балкона, но теперь и этот свет заметно померк. И происходило это быстро. Комната, прежде казавшаяся лишь слегка затененной, теперь стала определенно темной и мрачной, и темнота все сгущалась.

Когда Теплое Старое солнце номер Двадцать Четыре заходит, оно делает это стремительно. Только что от залежей слюды в горах отражался яркий солнечный свет, а в следующую минуту солнце полностью ушло за горизонт.

И сразу в их новом доме воцарилась полная тьма. Как ночью на Земле, когда небо закрыто тучами и нет ни уличного освещения, ни даже освещенных окон. Хотя через соседнюю комнату Стэн видел великолепное ночное небо Ядра. Да, оно было великолепно. Но с практической точки зрения — для освещения темной квартиры — совершенно бесполезно.

— Черт! — прошептал Стэн.

Эстрелла ответила уклончиво.

— Пожалуй, стоит лечь спать.

Стэн согласился, но больше ничего не услышал. Однако он слышал ее движения. Попытался на ощупь дотянуться до нее в темноте, но лишь ушиб ногу о стол, который не ушел в пол. Наконец шорох спальных трав хичи подсказал ему, где Эстрелла; может, помогло и то, что глаза начали привыкать к темноте. Но, оказавшись достаточно близко к ней, чтобы дотронуться, он услышал ее ровное дыхание. Она либо уже спала, либо не хотела, чтобы он ее трогал.

Он подумал, не разбудить ли ее, но отказался от этой мысли. Наверно, сам виноват: не перенес ее через порог. Но даже если это так, сожалеть теперь поздно.

С некоторым трудом он отыскал вторую подстилку для сна и забрался на нее, надеясь, очень надеясь, что завтрашний день пройдет лучше.

II

Так и оказалось.

Проснувшись, он обнаружил, что Эстрелла давно встала. На столе лежал с десяток пакетов с пищей CHON; вчера их не было. Более того (это Стэн обнаружил, только проглотив содержимое одного пакета — что-то похожее на рыбу, и второго — как мягкая конфета из кленового сиропа), Эстрелла нашла, как пользоваться оборудованием для умывания. И не только вымылась сама, но и выстирала всю их грязную одежду; теперь на балконе под Теплым Старым солнцем номер Двадцать Четыре быстро сохли их вещи. Поражаясь ее изобретательности и старанию, Стэн попробовал принять душ. Конечно, это был не совсем душ. Через каждые несколько секунд выливалось около ведра — десять или двадцать литров — теплой воды. И настоящего мыла не было. Была полка со спутанными стеблями, похожая на ящик для домашних растений. По совету Эстреллы Стэн сорвал несколько стеблей и использовал как мочалку. Выяснилось, что стебли пенятся и постепенно растворяются в воде; щекотно, но кожа становится чистой.

Непривычно, конечно, однако свое дело эта растительность делала. Ничего похожего на полотенце не было — Стэн рассудил, что они хичи и не нужны: вода скатывается с их скользкой, блестящей кожи. И хотя он по-прежнему был голоден, зато таким чистым уже очень давно не бывал, и это ободрило его. Казалось, Эстрелла тоже это ощутила, потому что, когда он по-дружески обнял ее, она колебалась лишь мгновение и ответила на его объятие. Его объятие постепенно становилось все более тесным и интимным, она продолжала отвечать, по-своему; Стэн забыл о голоде, почувствовав куда более сильное желание.

Дальше все было почти как в старые времена. Если подстилка хичи и не была идеальным местом для секса, она тем не менее подошла. Потом они немного полежали, Стэн зарылся лицом в волосы Эстреллы, и на Лесистой планете Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре все шло замечательно.

Он подумал, что она снова уснула, но Эстрелла шевельнулась. Взяла несколько стеблей, на которых они лежали, и принялась растирать в пальцах. Потом задумчиво сказала:

— Знаешь, мне кажется, нужно не ложиться поверх этой штуки, а забираться в нее, как делают хичи.

Он помигал.

— Что?

— Они поступают так, потому что их предки были норными животными, — объяснила Эстрелла. — Мне говорила Соль. Вероятно, поэтому они живут под землей и на всех планетах строят туннели.

— Гм, — ответил Стэн и притянул ее к себе: у него были более неотложные планы. И, возможно, они осуществились бы, но тут дверной звонок подал свой совсем не похожий на звонок голосок — нечто среднее между рычанием и низким мурлыканьем; так рычит лев, просыпаясь от крепкого сна.

Они торопливо оделись, открыли дверь и увидели Соль. Она протянула мешок, полный пищевых пакетов.

— Вот, — сказала она, передавая его Стэну. — Наш старый обычай — первый гость в новом доме должен принести пищу. Конечно, сейчас это чисто символический обычай, потому что всем доступно любое количество пищи через доставщик. Однако, — добавила она чуть смущенно, — когда я пришла как первый гость, у вас было темно и вы оба спали. Поэтому я оставила пищу и ушла. А теперь пришла снова и опять с едой — не совсем соответствует обычаю в подобных обстоятельствах. Но вы простите меня?

Конечно, они простили, особенно когда Соль показала им, где находится «доставщик» и как получать с его помощью любую еду. Это оказалось очень легко: просто включаешь его и говоришь, что тебе нужно. Можно и по-английски.

— По-английски? — недоверчиво переспросил Стэн.

— Конечно, по-английски. Сразу после нашего прилета это организовали ради вашего удобства.

— А как его включить?

— О, нет ничего проще. Как и с наружной дверью, просто прикладываешь ладонь в определенном месте стены. — Соль показала где.

— Пожалуйста, прижмите всю ладонь. С нашими людьми это не так важно, но в вашем случае первое прикосновение не запустит доставщик — слишком много плоти и липидов на пальцах; это мешает сканированию.

Стэн кивнул, радуясь, что понял хоть что-то.

— Значит, замок на двери самый прочный? Никто не может отсюда ничего украсть?

Соль неуверенно посмотрела на него.

— Украсть? То есть взять без разрешения? А зачем кому-то это делать? — И когда Стэн ничего не ответил, продолжила: — Теперь я покажу вам остальное.

И действительно показала: как включать и настраивать на любую яркость свет в комнатах, как включать экраны и смотреть любые каналы; показала стенные шкафы…

В одном из шкафов обнаружились труба Стэна и флейта Эстреллы.

— Эй! — воскликнул Стэн, хватая инструмент. Он осмотрел его и даже сыграл несколько джазовых вариаций. Улыбаясь, позволил Соль говорить дальше.

Но ей оставалось сказать немного. Она предложила:

— Давайте выйдем на веранду — отдохнем и поговорим.

Они так и поступили и с удовольствием вдохнули сладкий аромат растительности Лесистой планеты. Соль посмотрела им в лицо и спросила:

— Разве это не прекрасно? Мы считаем, что очень.

— Очень красиво, — послушно отозвался Стэн, но Эстрелла его не поддержала.

Напротив, она сказала:

— Я не понимаю, где все. Разве ты не говорила, что планета плотно заселена?

— Конечно, говорила. Здесь очень большая численность населения.

— Где же тогда все здания — дома, заводы, вообще все?

Соль слегка поперхнулась, затем виновато сказала:

— Простите, я забыла, что вы люди. Все, конечно, под землей.

— Но ведь мы не под землей, — возразил Стэн.

— Конечно под землей, — повторила Соль. — В глубине холма. Снаружи только балконы. Я помню, — сказала она задумчиво, — в человеческом мире все торчит в воздухе. Здесь не так. Хичи предпочитают жить внутри, а не снаружи. Посмотрите внимательней. — Прищурившись, Стэн действительно рассмотрел на склонах холма какие-то выступы, правильно расположенные и совсем не похожие на природные образования. — Видишь? На других холмах тоже балконы и так далее. Конечно, никаких заводов. Но есть места для работы. Мое вон там, за рощей больших деревьев.

— А что ты делаешь на своем месте работы? — спросила Эстрелла.

На это готового ответа не последовало. Более того, Соль как будто не поняла вопрос; мышцы на ее лице задвигались, она изобразила всем телом недоумение и сказала:

— Я помогаю делать кое-что другим, а другие делают кое-что для меня.

— А что именно?

— То, что необходимо для полного формирования личности.

Эстрелла нахмурилась.

— Что-то вроде школы?

— Школа? Нет, совсем не школа. Нет.

— Значит, религиозная организация?

Но Соль как будто не знала, что такое религиозная организация; она демонстрировала все признаки замешательства — так, во всяком случае, могло показаться людям.

— Подождите, — приказала она и надолго замолчала — Стэну показалось, что она спрашивает у своего Сохраненного Разума, как ответить на трудный вопрос людей.

Потом она подняла голову и мгновенно сменила тему.

— Посмотрите вверх. Видите? — спросила она. — Я показываю туда. Вон на те три яркие звезды.

Стэн удивленно посмотрел на небо. Он не видел ничего необычного — ну, необычного для здешнего неба, совершенно не похожего на земное. Теплое Старое солнце номер Двадцать Четыре стояло высоко в небе. И не одно. Стэн видел самый крупный спутник планеты, серебристый на сочной голубизне, и, конечно, неизбежное мерцание дневных звезд, которых было не меньше дюжины, золотых, рубиновых и бледных. Нормальное для любой планеты в Ядре небо.

— Какие именно? — спросил он.

— Вон там, — сказала Соль. — На горизонте над самыми Сверкающими Слюдяными горами. Видите созвездие — три ярких звезды, расположенных на прямой линии? Вон те. Их называют — соответственно — Лишенная Планет Огромная Сине-Белая, Лишенная Планет Почти Такая же Огромная Сине-Белая и Очень Яркая Желтая с Одиннадцатью Планетами. Видите?

Стэн подумал, что их увидеть легко: они гораздо ярче любого объекта на дневном небе Земли.

— Конечно, я их вижу, — вежливо сказала Эстрелла. — Но какое отношение это имеет к нашему вопросу?

— О, — неопределенно, почти по-человечески ответила Соль, — никакого, это верно. Я подумала, что именно эти звезды могут вас заинтересовать. В Ядре они видны почти отовсюду. Конечно, не всегда они в созвездии прямой линии, это зависит от угла зрения. Иногда пилоты, которые учатся управлять кораблем, используют их для проверки курса. Я сама научилась их распознавать очень рано. Дети легко знакомятся с небом. Мы смотрим на него с удовольствием и уверенностью. — И затем, не меняя тона: — Приношу извинения за, возможно, слишком быструю смену темы. Это было сделано специально. Цель — необходимость получить время для обдумывания. Теперь, чтобы ответить на ваш вопрос, я хочу объяснить вам, что я видела и что происходило.

Она замолчала.

Терпение Стэна кончалось: он с трудом выслушивал бесконечные отступления Соль и уклонения от сути.

— Что ты видела? — спросил он.

— Я видела звезды в галактике Снаружи, личность Стэн. Так много звезд! Это пугает! В Ядре у нас ограниченное количество звезд — всего девять тысяч сто тридцать три, с планетами и без, и все они пронумерованы. Снаружи — я не знаю, сколько их Снаружи. Думаю, по меньшей мере восемь в восьмой степени. Это очень страшно. Снаружи я не могла спокойно спать в норе, а когда вернулась, по-прежнему испытываю трудности, которые не могу описать. Поэтому я пришла сюда, в это место отдыха и уюта, чтобы снова увидеть Три-в-Линию и другие с детства знакомые звезды.

Она кажется очень встревоженной, подумал Стэн, а Эстрелла взяла костлявую руку Соль в свою.

— Ты действительно испугалась, — сказала она.

— Да, — подтвердила Соль. — Но больше не боюсь. Благодаря здешним установкам я вполне вернулась к нормальному состоянию. — Она встряхнулась и воскликнула: — Но смотрите, сколько времени прошло! Я успею только ответить на вопросы о вашем жилище. Есть они у вас?

Удивленный Стэн слегка нахмурился. Хичи не носят часы, и в помещении нет никаких приборов, напоминающих часы, так откуда Соль знает, который час? Судя по выражению лица Эстреллы, у нее возник тот же вопрос. Она немного подумала и пожала плечами.

— У меня есть несколько вопросов. Например, я нигде не видела кухню.

— Кухню? — Соль явно ничего не понимала.

— Место для приготовления пищи, — объяснила Эстрелла. — Где вы готовите, где посуда и все такое.

— А, теперь поняла, — ответила Соль, хлопая запястьями. — Ты говоришь о месте для приготовления пищи. Но ведь пища уже готова, верно?

Она снова отвела их к доставщику и начала извлекать разноцветные пакеты. Топнула, показывая, как поднять из пола стол, и принялась раскладывать пакеты на столе.

— Пожалуйста, — пригласила Соль. — Если вы голодны, раскрывайте пакеты. Это, в основном, пища, которую, по нашим наблюдениям, вы ели на космическом корабле; мы сообщили об этом заранее, чтобы сделать заказ. Наряду с мебелью, соответствующей необычным пропорциям вашего тела, как видите. Теперь будьте внимательны: я покажу вам, как действуют машины для чтения, как смачивать тело, чтобы оно было чистым, и так далее. Посмотрите сюда. Теперь сюда. — С этими словами, она продолжила показ, как заботливая мать учит пятилетнего ребенка, и закончила урок у самого выхода. — Так что ешьте, если голодны, и спите спокойно, когда пожелаете. Доброго вечера вам обоим.

И она исчезла.

* * *

Стэн так и не понял, какова природа места, где Соль находит успокоение и отдых, но, казалось, сейчас эту проблему не решишь. Однако если Соль и не стала объяснять им это, она все же предложила кое-какую компенсацию. Они получили большой ящик с игрушками. И принялись играть. Начали с экранов, которые показывали совершенно непонятные новости на языке хичи и бесконечные передачи — возможно, это были какие-то культурные программы: концерты, драмы, может, даже комедии. Все это им обоим не понравилось. У Эстреллы терпения было больше, чем у Стэна. Он уже принялся бесцельно бродить по квартире, поиграл с освещением, помочился в щель для отходов, просто чтобы посмотреть, как бесследно исчезает моча.

Потом кое-что вспомнил. Поискал и нашел шкаф с трубой, достал ее и сыграл пару вариаций. Приободрившись, начать играть соло «Красотку Минни», но закончить не успел, услышав раздраженный возглас Эстреллы:

— Стэн! Ради бога! Ступай наружу. Я ничего не слышу.

Обидевшись совсем чуть-чуть, он вышел на веранду и вознаградил свою единственную аудиторию «Туманом», «Больницей святого Иакова», «Атласной куколкой» и многими другими мелодиями, какие помнил из прошлых дней, когда Стэн, Тан и Чанг… наконец боль в нижней губе подсказала ему, что пора остановиться.

В замечательном настроении он отправился на поиски Эстреллы.

А когда нашел, упал духом. Хотя была еще середина дня, она уже лежала на подстилке, закрыв глаза и сложив руки на груди.

Стэн затаил дыхание.

— Эстрелла? — прошептал он. Когда она открыла глаза и посмотрела на него, он почти рассердился. — Я подумал… — сказал он, но не закончил: дурная примета — говорить, что ему показалось, будто она умерла. — Ради бога, что ты делала?

Она села и свесила ноги с коробки.

— Размышляла о том, что сказала Соль. Но главное — о том, чего она не сказала. Знаешь, что я думаю? Я считаю, что она работает в каком-то заведении для душевнобольных.

Стэн нахмурился.

— Ты говоришь о сумасшедшем доме?

— О, совсем нет. Ну, о чем-то вроде. В таком месте могут работать психоаналитики.

— Укладывают на кушетку, да? — недоверчиво спросил Стэн. — Ты расскажешь мне свои сны, а я тебе объясню, почему ты хочешь переспать со своей мамой. Все такое? Боже, надеюсь, у хичи ничего подобного нет.

Почему-то это разозлило Эстреллу.

— Заткнись, — сказала она. — Именно такой реакции следует ожидать от того, кто в этом ничего не смыслит.

Стэн перевел дыхание. Он не любил ссориться с Эстреллой, но тут ему в голову пришла мысль.

— Минутку. Ты хочешь сказать, что сама это проходила?

Оказывается, да, проходила. Еще на бойне. После того как бык наступил ей на лицо. Это должно было помочь ей справиться с нестерпимой болью и смириться с мыслью, — без всяких эмоций добавила она, — что теперь всю жизнь она будет уродиной.

Тут Стэн потерял всякое желание ссориться. Он немедленно начал уверять ее, что ничего уродливого ни в ее лице, ни в других частях тела нет.

Какое-то время она задумчиво разглядывала его, как будто они только что познакомились и она еще не знает, друг он или враг. Затем сказала:

— Ты милый, Стэн. Спасибо за то, что так говоришь. А теперь я правда хочу спать.

И она снова легла на подстилку и закрыла глаза.

Гадая, как очень часто в прошлом, поймет ли он когда-нибудь женщину, которую, вероятно, любит, Стэн снова принялся мрачно бродить по квартире. Но бродил недолго: звуки голоса — говорили по-английски! — заставили его вернуться в комнату с экранами. Очевидно, Эстрелла нашла канал вещания на языке, который он мог понять, и оставила для его развлечения.

Действительно было забавно. Впрочем, недолго: вскоре Стэну наскучило смотреть, как существа, которых он не понимает, делают какие-то непонятные вещи: изучают внутреннее строение переменных звезд, возводят огромные жилые поселки на орбитах около звезд, у которых нет пригодных для жизни планет, и совершают другие совершенно непостижимые действия. Переключая каналы, он услышал знакомое имя. Вэн. Мальчишка, вызвавший Божий Гнев, который убил его отца. Кажется, теперь этот мальчишка украл немерено оружия и оборудования (хотя, кажется, слово «украл» не вполне подходит, потому что Вэн за все это расплатился)… и теперь скрывается где-то в галактике. А может, и за ее пределами — точно никто не знает.

Стэн вздохнул, встал и снова принялся бродить по квартире. Забрел в комнату с доставщиком, но есть не хотелось; потом в спальню, но Эстрелла как будто крепко спала, а ему самому спать совсем не хотелось. Он вышел на веранду, по-прежнему держа трубу. Однако играть не стал. Он стал думал о том, как играл в последний раз на Земле, о Тане и о Наслан, хорошенькой сестре Тана, о той женщине Брит на Вратах, которая в конце концов сорвала свой скромный куш…

У всех у них есть нечто общее. Он неожиданно понял, что все они уже давно мертвы.

Как давно? Стэн принялся подсчитывать. Они с Эстреллой провели в Ядре — сколько? — возможно, шесть-семь дней, не больше. Но эти шесть или семь дней в Ядре означают в сорок тысяч раз больше дней в галактике. Это сотни, а то и тысячи лет!

Такую мысль он не мог вынести и поэтому совсем перестал думать. Положил трубу на блестящий пол, оперся на перила веранды и заставил себя думать об открывающемся виде. Созерцать далекие сверкающие горные вершины.

Голос позади задумчиво произнес:

— Я легко могу столкнуть тебя вниз. Ты умрешь, и никто никогда не узнает.

III

Еще не распрямившись, Стэн догадался, кто это; когда он повернулся, его догадка подтвердилась. Пришел новый посетитель, Достигающий.

На госте не было кричащей одежды с Врат, но даже в обычном одеянии хичи — в балахоне и сандалиях — он казался таким же неприятным, как и раньше. Стэн быстро отошел от перил и повернулся к нему лицом.

— Как ты сюда попал? — спросил он.

Мышцы на щеке Достигающего задергались.

— Я не обязан объяснять тебе это. В сущности, — добавил он, — я вообще ничего не обязан тебе объяснять, если не захочу. Понятно?

Стэн с опаской разглядывал его. Он не испугался. И не впервые столкнулся с такой откровенной враждой: на улицах Стамбула он много раз бывал в ссорах, драках и кое в чем похуже. Однако никогда его противниками не были хичи, к тому же спятившие, и он не знал, хорошо ли этот хичи умеет драться.

С другой стороны, у Стэна значительное преимущество в росте, весе и длине рук. Он не думал, что Достигающий способен причинить ему значительный физический ущерб. Он даже думал, что в схватке один на один одолеет этого сукина сына… но тут на балкон вышла Эстрелла, удивленно глядя на Достигающего. В том, что она не пострадает в драке, Стэн был меньше уверен.

Он решил проявить миролюбие.

— Беру свои слова обратно. Я тебя ни о чем не спрашиваю.

Хичи бросил взгляд на Эстреллу и перестал обращать на нее внимание.

— Даже о том, почему я вас так ненавижу?

Стэн покачал головой.

— Даже об этом.

Достигающий издал звук, похожий на чихание; возможно, это была попытка подражать человеческому смеху.

— Тогда, — торжествующе сказал он, — я тебе объясню. — Он сжал длинными пальцами свой покрытый мышечной рябью живот и начал лекцию: — Когда вы двое без разрешения проникли к нам, наши, естественно, заподозрили, что вы можете принести опасность со стороны расы злых существ, которых мы называем…

— Убийцами, — кивнул Стэн. — Конечно. Мы об этом знаем.

Достигающий с отвращением посмотрел на него.

— Неужели? Я говорю не о нынешней ситуации. Я говорю кое о чем другом — о другом месте, где невозможно жить.

— Ты имеешь в виду Врата, верно?

Достигающий расцепил пальцы и похлопал запястьями.

— Ты считаешь себя умным, но ты ничего не знаешь, — заявил он. — Ты не знаешь, каково было на объекте, называемом Стоянка кораблей номер сорок три, — вы называете его Вратами. Я очень долго пробыл там. Мне требовалось проверить данные о полетах всех кораблей, чтобы установить, не сталкивались ли они с Убийцами. Вы понимаете, о чем я говорю? — И когда Стэн и Эстрелла кивнули, возразил: — Нет, неправда! Вы не понимаете, какая это скучная работа и как отвратительно торчать там. Весь астероид кишел вашими людьми. Никакой возможности уединиться. Но в глубине астероида есть нечто вроде озера, и иногда поблизости не оказывалось ни одного человека. Я не всегда мог оставаться там, к тому же там часто бывали самцы и самки, и они совокуплялись. Совокуплялись! Физически соединяли половые органы! Несмотря на то, что женщины не были в детородном периоде!

Эстрелла удивленно посмотрела на него.

— А ты откуда знаешь? — спросила она.

— Знаю! Я это установил! Осматривал каждую женщину после совокупления. Ни у одной, ни у одной не было ребенка!

Стэну трудно было удержаться от хохота, но Эстрелла оказалась милосердней.

— Я понимаю, что тебе это должно было казаться отвратительным, — сказала она.

— Ужасно отвратительным! Настолько, что ты и понять не можешь!

Запасы сочувствия у Эстреллы были на исходе, но еще немного оставалось.

— Мне очень жаль, — заверила она. — А как же те, что тебя сменили, — те, кто был с тобой в полете? У них такие же трудности?

— У них? — презрительно переспросил Достигающий. — Нет! Ни в малейшей степени! Они живут в комфорте в поселке за пределами галактики и просто следят за жильем Убийц. И больше ничего. Я их очень не люблю. Почти так же, как вас. Не знаю, смогу ли выдержать это интимное подразделение в будущем, но сейчас я хочу вас покинуть.

Он не попрощался. Ушел, не сказав больше ни слова, оставив Стэна и Эстреллу гадать, о чем, собственно, он говорил.

— Черт побери! — пожаловался Стэн. — Неужели они не могут прямо сказать, что у них на уме — без этого вздора? О каком «интимном подразделении» он говорил?

Эстрелла промолчала, хотя оба знали, что она могла бы ответить: «понятия не имею».

IV

Остальную часть дня они были предоставлены самим себе. У них было достаточно времени, чтобы гадать о смысле слов Достигающего, хотя и недостаточно, чтобы найти ответ. Они снова поели, немного посмотрели непонятные новости и наконец легли спать. Раздельно. И в мрачном настроении — по крайней мере это было верно относительно Стэна.

Вскоре после рассвета их разбудило ворчание дверного звонка. Открыв дверь, они увидели человека. Настоящего человека, и немолодого. Он был одет в строгий пиджак с полосатым неярким галстуком и аккуратно отглаженные брюки. На лице добрая улыбка, взгляд проницательный. Он вежливо спросил:

— Разрешите войти? Меня зовут Зигфрид фон Психоаналитик. Я подпрограмма корабельного мозга мистера Роба Броудхеда, Альберта — вы, конечно, знаете, кто такой мистер Броудхед. Я специализируюсь в психоанализе. Поскольку у хичи в этом деле нет никакого опыта, когда один из них стал проявлять признаки душевной неуравновешенности, они обратились за помощью. Я и есть эта помощь.

9. История Сохраненного Разума

I

Меня зовут Марк Антоний, и этот вопрос я хочу прояснить.

Мое имя вовсе не означает, что я древний римлянин. Я не древний римлянин, точно так же как мой товарищ Тор Метатель Молота не древний скандинавский бог. На самом деле, как и Тор, я вообще не человек, я всего лишь простая компьютерная «рабочая лошадь». (Я пользуюсь словом «простая», хотя не имею в виду обычную простоту.) Я был создан как одно из десяти в десятой степени компьютерных сознаний, разработанных людьми и хичи для выполнения необычных заданий, когда несколько столетий назад обе расы строили Колесо. Колесо было создано для того, чтобы следить за внегалактическим поселением нематериальных существ, известных как Убийцы, Враг или под более новым названием Кугельблиц, Шаровая Молния. (Сейчас мне больше нет необходимости говорить о них, но позже придется сказать немало.)

Тогда почему же меня зовут Марк Антоний? Причина — я не говорю, что это основательная причина, — не имеет ничего общего с тем, что реальный Марк Антоний был любовником египетской царицы Клеопатры. В этой области у меня вообще нет никакого опыта. Особенность Антония, которая заставила дать мне его имя, — это репутация гурмана и обжоры. Или, если выражаться вежливее, эпикурейца. Говорят — я не утверждаю, что это правда, — будто вкусы Антония были столь утонченными, что его поварам приходилось ежедневно готовить ему по шесть разных обедов, так что в зависимости от настроения он мог выбрать любой из них. (Не знаю, что делали с остальными пятью обедами. Скорее всего, кухонные рабы Марка Антония питались очень хорошо.)

Я напоминаю Марка Антония тем, что у нас обоих исключительно изысканный вкус.

Во всех практических аспектах подлинный Марк Антоний и я — полные противоположности. Антоний в жизни не приготовил ни одного блюда. Он не знал бы, с чего начать. Единственный его интерес к пище заключался в ее поглощении. С другой стороны, я вообще никакой пищи не поглощаю, если не считать пищей энергию. На самом деле я — точнее, та первичная подпрограмма, которая определила мою суть, — великий кулинар, мастер приготовления пищи. Нет почти ничего, чего бы я не знал о кулинарном искусстве — точнее, такого вообще нет; и почти нет такого, что я не смог бы применить на практике. (Разумеется, с помощью моих вспомогательных устройств для физической работы. У большинства искусственных разумов таких устройств нет, но у меня есть.) Все это, конечно, требует доступа к хорошей пищевой фабрике.

Большинство моих клиентов не ценят те тонкости, которые я использую, чтобы угодить им. Например, мой друг Гарри совсем не разбирается в кулинарии. Его нёбо испорчено сорока пятью человеческими годами, которые он провел на безлюдной планете Арабелла. Тут он голодал, голодал все время. И ему нужны были просто калории, не изысканные гурманские тонкости. Соответственно теперь ему все равно, что он ест, если у него вообще есть такая возможность.

В мое пространство Гарри вошел в своей обычной шелковой рубашке, шортах и сандалиях. Он жевал большое зеленое яблоко, которое я создал для него раньше.

— Привет, Марки, — сказал он. — Ты занят? Не хочешь немного прогуляться?

Я был занят не больше обычного. Помимо выполнения рутинной работы на кухне, руководства восемью ресторанами Колеса, наблюдения за излучениями из Кугельблица и поддержания состояния постоянной боевой готовности, я физически готовил пудинг из гавайского хлеба и крахмала для семьи Лоренцини.

— Что за прогулка? — спросил я.

Он изогнул шею — ну, строго говоря, этого он не делал; в действительности он вошел в мое операционное пространство, чтобы посмотреть, что я готовлю на своей физической кухне.

— Меня отсылают на Арабеллу, — сказал он и наморщил нос.

И опять — строго говоря, он не улыбался. У машинных существ, таких, как Гарри и я, нет физических носов, так что мы не можем непосредственно улавливать молекулы воздуха. А вот приборы на моей кухне могут, и я научил Гарри интерпретировать их показания как кухонные ароматы. Так поступаю и я сам.

Но Гарри, что бы я ни готовил, всегда говорит одно и то же:

— Эй, какой приятный запах! Что это?

Так он сказал и на этот раз.

Когда Гарри задает вопрос, лучше ответить: это экономит время, поэтому я рассказал ему о сладком молокайском хлебе, который пек, а также об ингредиентах голландского соуса к нему; полкило сахарной пудры и децилитр растопленного масла, все это добавляется понемногу и постоянно перемешивается моими периферийными устройствами.

Когда я все это ему рассказал, он ответил:

— Гм. Ха. Эй, Марки, зачем тебе все это? Ведь это просто разные атомы, верно? Почему бы просто не подобрать нужные атомы, вместо того чтобы готовить?

Ну, я, в сущности, не «готовлю», но это объяснять я не стал.

— А ты знаешь, сколько атомов в одном блюде? Примерно десять в двадцать четвертой степени — это единица с двадцатью четырьмя нулями. Я могу многое, но уследить сразу за десятью в двадцать четвертой степени атомами не могу.

— Да? — Он усмехнулся: так он обычно начинает меня поддразнивать. — Говоришь, многое можешь? А сколько именно, Марки?

Ну как ответить на такой вопрос? Моя первичная программа сама по себе очень велика. Никогда не знаешь заранее, что тебе закажут: вьетнамский рыбный соус, хаггис, [2] телячьи ребрышки по-новоорлеански, — так что мне приходилось держать в постоянной готовности примерно тридцать тысяч рецептов кухонь пятисот народов, религий и этнических общностей. Плюс химические и физико-химические формулы всех ингредиентов. (Нужно иметь и то и другое, в особенности для полисахаридов, где основные компоненты практически одинаковые — крахмал или целлюлоза; единственная разница в пространственной изомерии глюкозных остатков, из которых они состоят. Если я перепутаю эту геометрию, мои клиенты получат в пищу целлюлозу и умрут с голоду — конечно, если они не термиты.) Существует свыше двенадцати тысяч стандартных ингредиентов — от груш и лука до свеклы (пяти разновидностей) и редиса. Вы удивитесь, узнав, что едят некоторые. Плюс программы для немедленного получения этих ингредиентов в любой комбинации. Сколько всего это получится программ? Я бы сказал, вполне достаточно, чтобы управлять одновременно пятью большими заводами или вести среднего масштаба войну. На самом деле я одна из самых мощных программ здесь, в Колесе.

Однако Гарри я ответил коротко:

— Очень много. Ешь свое яблоко. И послушай: ты мне не сказал, зачем мы отправляемся на Арабеллу.

— Это всего лишь один из исследовательских проектов, — ответил Гарри, пожимая плечами, как будто ему постоянно приходится заниматься исследовательскими проектами. (Я знаю, что на самом деле это не так. После спасения у Гарри почти не было полезных навыков. И большую часть времени в Колесе он вообще ничего не делал.) — Хотят побольше узнать об этой планете — Арабелле. Хотят, чтобы я вернулся и взглянул на нее. Говорят, я должен прихватить с собой чистый машинный разум, а не просто сохраненное органическое сознание вроде моего. Я сразу вспомнил о тебе.

Все это время приходили заказы на обеды: кислая капуста, краснокочанная капуста и клецки для Клюгенкампов, жареные креветки для даосов, разнообразная пища из пищевой фабрики для группы, прилетающей из Ядра, и еще сорок других разнообразных заказов. Поскольку никто не потрудился предупредить меня, все получат продукцию пищевой фабрики — без всяких там утонченных рецептов, на которые я способен. Впрочем, ни один из моих клиентов не заметит разницы. Выполняя заказы, я сказал Гарри:

— Никогда не улетал с Колеса.

Он доел яблоко и бросил огрызок через плечо. Я уничтожил его, прежде чем он упал.

— Я знаю, Марки, — сочувственно сказал он. — Я решил, что тебе стоит для разнообразия прогуляться.

Вообще-то предприятие казалось мне интересным. Я задумчиво сказал:

— Вероятно, можно устроить, чтобы мои дела временно взяла на себя другая программа.

— Конечно можно, Марки. Значит, полетишь со мной?

Обдумав все обстоятельства, приняв во внимание главное — что я подчиняюсь властям Колеса и не могу не выполнить приказ, я принял решение. Я сказал:

— Да. Нас будут сопровождать органические люди?

Он был шокирован.

— Нет, Марки. Ни в коем случае. Кугели не очень хорошо обращаются с органическими существами. Но сохраненные сознания, как мое, они еще терпят; поэтому меня и попросили отправиться с ними, чтобы они были довольны.

— Я не совсем понимаю, к кому относятся твои местоимения, Гари. Кто такие «они»?

Он терпеливо ответил:

— Они — это администрация Колеса, которая решила, что ты должен участвовать в полете. А другие они — те, что летят с нами. Разве я не сказал? Мы берем с собой несколько кугелей, чтобы они могли — как бы это выразиться — вновь посетить место своего преступления. Несколько Врагов.

II

Выполнение заказов занимало меня на протяжении следующей половины секунды или около того, но я был не настолько занят, чтобы не задуматься над рассказом Гарри. К несчастью, эти размышления не дали дополнительных данных. Мне необходимо было знать больше. Я начал поиск в архивах, но, хотя в них содержались самые разнообразные сведения о прежней планете Гарри, там ничего не было о самой экспедиции. Тем не менее мы, сложные программы, когда это возможно, помогаем друг другу, и существовало тридцать или сорок неофициальных источников, к которым я мог обратиться…

Пока я раздумывал, какой из этих источников может оказаться самым полезным, один из них сам со мной связался.

— Маркус, — услышал я, — я очень голодна. Пожалуйста, приготовь для меня яйца по-бенедиктински с жареным картофелем и небольшим салатом.

Поскольку она Сохраненный Разум, вряд ли она может быть голодна в обычном органическом смысле, но я был совершенно уверен в том, что ей нужно. Скука часто вызывает у людей, сохраненных и органических, желание есть, а ее работа оставляла очень много места для скуки.

— Конечно, Ветерок, — сказал я. — Доставить, как обычно?

— Нет, нет, — раздраженно ответила она. — Я все еще на работе. Приду сама. Когда будет возможность.

И исчезла.

Ветерок относится к числу моих лучших и старейших клиентов, к тому же она хичи, что и для меня большая редкость. До встречи с людьми всех хичи, включая и Ветерок, конечно, выворачивало — я имею в виду не только сознательное отвращение, но и настоящую, физическую рвоту — выворачивало при мысли о том, что можно есть останки некогда живых существ. Во всяком случае всех живых существ, кроме одного вида рыбы, которую они едят. Большинство до сих пор этого не любит. Готовить для них значит просто указать пищевой фабрике приятные цвета, текстуру и запахи — как у них дома, в Ядре.

Однако теперь это справедливо не для всех. Эта самка хичи, входящая в администрацию Колеса, очень долго, задолго до постройки Колеса, выискивала Врага (так она называла этих существ), и, думаю, это ей чрезвычайно надоело. Она была одной из тех немногих хичи, которые позволили мне поэкспериментировать с CHON-пищей, — и это когда она еще оставалась в органической форме. Так что я дал ей понять, что такое вкусовые ощущения человека.

Это было нетрудно. Мне легко удалось включить в ее пищу некоторые новые вкусы: фурантиол передавал вкус фруктов, пиразины — вкус свежей зелени и так далее. Все шло хорошо до тех пор, пока я с помощью небольшого количества бис-(2-метил-3-фурил) — дисульфида не попытался показать ей вкус мяса. Первые пробы она не могла проглотить — неудивительно, поскольку такие трудности характерны даже для людей. Но она проявила настойчивость и со временем поглощала чизбургеры и хотдоги не хуже любого подростка-человека. Потом я научил ее любить рыбу, тушенную в белом вине, свежий стилтон и различные другие блюда для гурманов. Особенно ей понравились устрицы — настолько, что она научилась различать разные их сорта и могла объяснить, почему булонские устрицы не так вкусны, как их японская, более мелкая разновидность. И ее от них не тошнило, как иногда бывает у людей. Она ежедневно поедала по несколько десятков устриц моего приготовления, пока ее органическое тело не отказало и ей не пришлось перейти на машинное хранение. (Конечно, не такое, как у людей. Она ведь была хичи и поэтому стала Сохраненным Сознанием.) Во всяком случае, с тех пор она ела — или «ела» — вдвое больше, но в электронном виде.

Мне хотелось, чтобы она побыстрей явилась за своей едой, потому что ситуацию, описанную Гарри, мне трудно было понять в двух отношениях. Во-первых, я не мог понять, зачем администрации Колеса планировать путешествие вместе с кугелями. Во-вторых, я не мог понять, что кугели будут там делать.

Гарри ничем не мог мне помочь.

— Это не по моей части, Марки. Что касается меня, то мне просто будет интересно снова взглянуть на эту планету. Может, ты передумал и не полетишь со мной?

И когда я, еще раз все обдумав, ответил, что не меняю своего решения, он отправился в администрацию, сообщить, что мы договорились.

Администрация Колеса состоит почти исключительно из органических или бывших органических существ — людей и хичи; лишь один или два машинных разума делят с ними ответственность. Наличие нескольких подлинно живых органических существ важно по политическим причинам. (А может, они просто пытаются убедить себя и всех, что живая органическая материя по-прежнему важна.) Но в результате деятельность администрации осуществляется невероятно медленно. К сожалению, тут все всегда запаздывает. Я очень сочувствую машинным разумам — членам администрации — сохраненным или таким, как Ветерок или другой мой постоянный клиент-хичи по имени Термослой. Им невероятно скучно, когда приходит черед органических существ выступать на совещаниях. Мне это определенно скучно, поэтому пока Гарри сообщал администрации о моем согласии, я успел поставить в печь хлебный пудинг, приготовить яйца по-бенедиктински для Ветерок, выполнить еще шестьдесят или семьдесят поступивших заказов и другие обязательные работы, тем временем изучая всю доступную информацию о планете, которую мне предстояло посетить. Как я уже упоминал, люди называют ее Арабелла.

В записях людей об Арабелле не говорилось ничего такого, чего бы я уже не знал. Все это я уже слышал от Гарри — слышал много раз. Архивы хичи содержали несколько больше информации. Согласно этим архивам, некогда на Арабелле процветала жизнь, множество ее форм и разновидностей, включая полуразумную расу холоднокровных шестиногих. Всех их полмиллиона лет назад в ходе выполнения своей программы массового убийства уничтожили кугели. В архивах нашлись изображения этих шестиногих, а также множество данных о геологии планеты и тому подобном, но и только.

Я слегка удивился. В этой истории нет ничего необычного. Я не понимал, почему именно эта планета стала целью экспедиции таких ценных работников, как мы. Ничего необычного. Кугели решительно уничтожали любую разумную или полуразумную органическую форму жизни, когда встречали ее в ходе своих исследований галактики. Все это знают, потому что именно это заставило хичи укрыться в убежище, известном как Ядро. Хичи опасались, что следующие на очереди — они. Единственное дополнительное обстоятельство, касающееся Арабеллы и достойное упоминания, таково: это одна из первых планет, которую в полете по заранее запрограммированному хичи маршруту посетил корабль старателей с Врат. К несчастью для старателей, которым выпал этот жребий, корабль был запрограммирован на полет только в один конец. Они отправились туда. Да там и остались. Как только они прибыли на планету, программа корабля завершилась и они не смогли вернуться. В разное время несколько отрядов старателей оказывались на Арабелле и застревали на ней, стараясь прожить на скудном запасе местных растений и животных, пока наконец люди не научились управлять кораблями хичи, а не просто делать то, что те давным-давно запрограммировали. Вслед за тем спасательные отряды отправились проверять планеты вроде Арабеллы, и пропавшие экипажи были спасены — те их члены, которые еще были к тому времени живы.

Гарри был одним из таких спасенных. К тому же он был одним из первых прибывших на Арабеллу. На это катастрофическое разочарование, именуемое планетой Арабеллой, высадился полный сил честолюбивый молодой человек. Сорок пять лет спустя, когда прилетел спасательный корабль, Гарри превратился в слабого больного старика. Гарри умудрился прожить еще несколько лет в органической форме, в основном благодаря интенсивной терапии в ближайшей больнице. Затем его физическое тело отказало до такой степени, что не подлежало восстановлению, и он был «расширен», превратившись в машинный разум. Было решено, что он может быть полезен как эксперт — не по самим кугелям, а по проделанному ими уничтожению. Поэтому он и оказался на Колесе.

Конечно, Гарри все это уже рассказывал мне — на самом деле он рассказывал это очень часто и особенно подчеркивал, какой однообразной была на планете их еда. Вероятно, говорил он, на этой планете когда-то было множество видов растений и животных, но кугели поработали очень основательно.

Меня же больше всего интересовало то, что членами нашей экспедиции должны были стать и кугели.

Вот это поистине необычно. Я никогда не видел кугелей вблизи. И никто на Колесе не видел. Сама Шаровая Молния — Кугельблиц — бывает прекрасно видна с Колеса; для этого Колесо и построено. Кугельблиц — это не нечто единое и цельное. Это сборище желтых комков или шаров, окруженное экраном из черных дыр (так что если какая-нибудь бродячая комета будет угрожать Кугельблицу столкновением, она попадет в одну из этих дыр). Обычно никаких контактов с Кугельблицем не было, если не считать работы операторов Сидений Сна, которые «следили» за объектом днем и ночью.

Очевидно, эти наблюдения зашли гораздо дальше, чем я предполагал.


Пока я просматривал данные об Арабелле, один из моих самых неприятных и требовательных клиентов неожиданно заказал на обед сэмфайровый салат из особого вида водоросли с нааном. Я не удивился. Этот клиент из тех, что постоянно пытаются поразить вас необычным заказом: блюда савойского двора XIII века времен правления Амадея VIII, [3] запеченное молоко каракатицы — всякие такие необычные вещи. Но особенно меня раздражало то, что клиент был органическим существом, так что пищу приходилось готовить физически.

Этот заказ как раз оказался совсем простым. Наан — всего лишь плоская пшеничная лепешка из Афганистана, и в моей базе данных был ее рецепт. Сэмфайровый салат потребовал б?льших трудов. Этот салат из болотных водорослей ели в Англии в Средние века просто потому, что ничего другого не было. У меня никаких данных о нем не нашлось, и не было никакой возможности проанализировать образец, потому что он до нас за эти столетия не дошел. Пришлось взять шпинат, изменить в нем несколько генов и отослать заказ. Клиент нисколько не усомнился. Он ведь тоже настоящий салат никогда не пробовал.

И в этот момент появилась раздраженная Ветерок.

— У меня всего двадцать микросекунд, — сказала она. — Яйца готовы?

Конечно, они были готовы.

— Отлично, вкусно и горячо, — сказала она, попробовав.

Да и как могло быть иначе? В этом одно из преимуществ приготовления блюд для таких клиентов. Мои виртуальные блюда для машинного разума всегда той температуры, какую я устанавливаю, и остаются такими, не теряя ни вкуса, ни свежести.

Я установил для Ветерок небольшой столик — с одной розой в хрустальной вазе, с камчатной полотняной салфеткой, столовым серебром и фарфором Споуда [4] — Ветерок любит подобную человеческую мишуру.

— Очень занята в администрации? — вежливо спросил я.

Она проницательно взглянула на меня. И между глотками сказала:

— Ты ведь знаешь, как мы заняты. Именно сейчас… — Она помолчала, как будто к чему-то прислушивалась. И когда это случилось, я тоже почувствовал. Не общую тревогу — тогда не было бы никаких сомнений, — но своего рода легкую икоту сигнальной системы, тут же прекратившуюся. — Вот оно, — удовлетворенно сказала Ветерок. — Мне, пожалуй, стоит вернуться.

Я уже проверял все свои сенсоры, чтобы понять, что произошло. Но сумел все же спросить ее:

— А что мне делать сейчас?

Она проглотила последний кусок, вытерла свои тонкие губы хичи салфеткой, сказала:

— Пакуйся, — и исчезла.


Конечно, она права. Я решил подготовиться к путешествию. Ни она, ни я не думали об упаковке чемоданов — машинным разумам нечего упаковывать, — речь шла о гораздо более личном.

Продублировать такой машинный разум, как мой, нетрудно. Необходимо лишь одну за другой скопировать все программы в ассемблере. Это заняло всего несколько десятков микросекунд, и в моем виртуальном пространстве нас оказалось двое.

— Здравствуй, Марк Антоний Второй, — сказал я своему дублю, и дубль сразу отозвался:

— Почему ты называешь меня Вторым? Это ты моя копия.

Так всегда происходит, когда создаешь идентичную копию. И решаем мы эту проблему всегда одинаково. Второй Марк Антоний и я создали произвольно по три простых числа, достаточно больших — из трех или четырех сотен цифр. Затем все эти шесть простых чисел мы сложили. Получившееся число не было простым. Это, понятно, верно, поскольку сумма стала кратной каким-то делителям. Затем совсем простая задача — определение этих простых делителей. Один из них оказался ближе к одному из моих простых чисел, чем к числам Марка Второго, так что я выиграл.

— Уступаю, — философски заметил Марк Два. — Теперь нужно… Эй, а это что такое?

Я едва не сказал то же самое, потому что мои сенсоры наконец дали нам знать, что именно едва не привело в действие сигнальную систему и не подняло тревогу. Это было излучение из Кугельблица.

Я сказал:

— Думаю, стоит поговорить с Тором Метателем Молота.

— Конечно. Я бы так и поступил.

Поэтому я оставил его следить за температурой пудинга в печи, а также жарить яичницу с помидорами для Саймона Ларбачева и трех его голодных внуков, за которыми он присматривает, пока их родители на работе. И связался с тем, кого уже упоминал выше, — с Тором Метателем Молота.

Тор на самом деле не мечет никаких молотов. В его распоряжении гораздо более мощное оружие. И его нельзя тревожить по пустякам. Но мы с ним в одной связке; и если начнется настоящая война с кугелями, первой системой, которую он известит, буду я. Он явился мне не в облике бога из Валгаллы, а в облике человека, армейского офицера середины двадцатого века, с орденами и медалями на груди и с личным оружием в кобуре на боку.

— Привет, Марк, — вежливо поздоровался он. — Чем могу быть полезен?

— Примерно секунду назад была вспышка излучения в Кугельблице. Связано ли это с возложенной на меня миссией?

Тор улыбнулся.

— Да. Эта вспышка переслала на Колесо несколько кугелей. Они будут сопровождать тебя.

Тор всегда получает больше информации, чем я, — или по крайней мере получает ее быстрее, поскольку контролирует единственное оружие, которое может нам помочь в случае агрессии со стороны кугелей — конечно, если такая агрессия будет иметь место. Мы все искренне надеялись, что этого не случится: оружие вряд ли помогло бы нам, а слухи о том, что у нас припасено нечто куда более мощное, на поверку всегда оказывались только слухами.

— Да, — сказал я, — но я не знаю, чем именно эта рядовая планета заинтересовала Совет?

Я застал его в хорошем расположении духа. Он задумчиво ответил:

— Почему бы и не ввести тебя в курс дела? Планета не интересует Совет. Поступили данные о какой-то неразрешенной деятельности на ней, и власти хотят уточнить подробности, но ничего такого, ради чего стоило бы отправлять специальную экспедицию. Особенно с таким экипажем, как ваш. На самом деле все это затеяно лишь ради осуществления совместного с кугелями проекта. Любого проекта. В надежде, что из этого со временем выйдет нечто большее.

— А почему именно эта планета?

— А вот об этом, — сказал он, — нужно спросить кугелей. Ее выбрали они. Ты ведь знаешь, что у них повсюду есть туманности-наблюдатели.

Это не был вопрос, потому что я действительно знал, и я не стал отвечать. А он продолжал:

— Могу только предположить, что один из их шпионов зафиксировал нечто заинтересовавшее их — может, ту самую деятельность, о которой мы говорили. И послушай, Марк, разве тебе не приказали отправиться туда?

Так и есть. Мне было приказано отправиться на Арабеллу, какова бы ни была цель этой экспедиции, и мы пошли к нашим спутникам-кугелям.

III

Корабль, предоставленный нам властями, оказался старым одноместником, самым маленьким из кораблей, когда-то оставленных на Вратах хичи.

Его размер для нас не был проблемой. Будь на борту только мы с Гарри, нам и такое пространство не понадобилось бы; наши программы могли бы разместиться в одной-единственной книге-веере хичи, для чего не нужен значительный объем. Однако с нами должны были лететь и кугели.

Когда вся колоссальная масса кугелей находится в одном месте — в очень плотной черной дыре, которую мы называем Шаровой Молнией, Кугельблицем, — общее гравитационное поле легко удерживает их вместе. Та небольшая часть целого, которая отправляется с нами, несравненно больше крошечных шпионов-туманностей, разбросанных по всей галактике для наблюдений за происходящим, но все же недостаточно массивна. Чтобы не разлететься во всех направлениях, эти кугели должны постоянно находиться в своего рода магнитном контейнере; это означает, что необходим генератор магнитного поля, а это, в свою очередь, требует дополнительной массы материи — и пространства, которое вместило бы эту материю.

Поэтому, когда мы вдвоем «поднялись на борт», мы сразу заметили перемены в привычном устройстве корабля хичи. В главном помещении приборы управления снабдили сервомодулями, чтобы такие нематериальные существа, как мы с Гарри, могли менять программы полета и лететь куда захотим. Но главная перемена произошла в посадочной шлюпке. Почти все ее пространство занимал массивный контейнер для кугелей — сложное металлическое устройство, напоминающее трехмерное изображение четырехмерного куба, который называется тессеракт. Похоже это на блестящий куб с гранью в полметра с шестью такими же кубами, выступающими по одному из каждой грани.

Оказавшись на борту, я прежде всего проверил внешние параметры тессеракта. Проверять было особенно нечего. Температура поверхности равна температуре окружающей атмосферы; альбедо 0,8; излучения нет. Я отметил легкое очень высокое гудение — примерно 300 герц, но не модулированное — никакой информации оно не несло.

— Ну? — с тревогой спросил Гарри, который не умеет обращаться с плотной материей. — Узнал что-нибудь?

Я покачал виртуальной головой.

— Если ты спрашиваешь, вступил ли я в контакт с кугелями, то нет.

Он философски заметил:

— Может, нам бы они не понравились, если бы мы вступили в контакт.

Я на это ничего не ответил. Я думал о том, что произойдет, если мы столкнемся с ними случайно, например, из-за повреждения контейнера, когда вся энергия вырвется из него и обрушится на нас — вернее, на наши физические хранилища баз данных. Не очень продуктивная мысль, но ничего не поделаешь.

Философское настроение недолго владело Гарри. Я молчал, и он начал тревожиться.

— Мы готовы к старту? Или весь день будем сидеть здесь?

На это мог быть только один ответ. Я вызвал программу старта, установил курс и задумался над тем, что делать дальше.

Беда в том, что Колесо на одном краю галактики, а Арабелла вращается вокруг своей звезды класса G-2 в рукаве Персея почти в семидесяти тысячах световых лет отсюда. Я рассчитал, что при работе установленного у нас сверхсветового двигателя потребуется пятидневный перелет — для нас это бесконечность, и заняться в это время нам совершенно нечем.

Гарри, думавший о том же, высказал предложение.

— А не поиграть ли нам в шахматы, Марки? — спросил он.

Я покачал головой.

— У меня есть идея получше. У нас теперь достаточно времени, и ты можешь рассказать мне, какие инструкции получил для работы на Арабелле.

Он посмотрел на меня.

— Инструкции?

— Да. Инструкции. Что тебе велели делать.

Он пожал плечами.

— Мне не давали никаких инструкций, Марк. Просто велели отправиться туда. Мы ведь туда летим, верно? Вот и все.

Не лучшая новость. Я надеялся, что у властей есть более конкретная информация, чем у Тора Метателя Молота, но если она и была, они ею не поделились. Гарри сочувственно потрепал меня по виртуальному плечу.

— Они наверняка знают, что делают, — сказал он уверенно. — Я могу показать тебе, где жил на этой планете. Это будет любопытно, верно?

Я ничего не ответил. Я не запрограммирован сердиться или вообще испытывать раздражение — мое раздражение направлено лишь на то, что мешает мне нормально функционировать. Однако я был очень к этому близок.

Гарри некоторое время следил за мной, ожидая какого-нибудь конструктивного замечания. Ничего не дождавшись, он потерял терпение.

— Знаешь что, Марки? — спросил он. — Я как будто проголодался. Не приготовишь ли мне яичницу с беконом, может, с куском ржаного хлеба, еще немного шампанского и апельсинового сока, чтобы запить?

Я принял решение.

— Неплохая мысль. Можешь получить все это на завтрак, — сказал я.

Он бросил на меня типичный для него непонимающий взгляд.

— На завтрак?

— Да, на завтрак. То есть я имею в виду, — пояснил я, — еду после подъема. Сам я собираюсь спать до прилета. Можешь последовать моему примеру, если хочешь.

Эта идея ему не понравилась — точнее, не слишком понравилась: он понял, что я не собираюсь все время перелета тратить на приготовление сложных виртуальных блюд и на бесконечные шахматные партии с ним, которые я всегда выигрываю. Ему приходится опираться на собственные ресурсы, чем он вечно недоволен, поскольку таких ресурсов у него нет. Поэтому Гарри поворчал, но не стал протестовать, когда я установил таймеры таким образом, чтобы они разбудили нас, когда мы прибудем на Арабеллу.

После этого я ввел нас обоих в состояние готовности.

Состояние готовности не очень похоже на сон — насколько я знаю, что такое сон. В этом состоянии мы не спим и не видим сны. Я нахожусь то в полном сознании, то — опять в полном сознании, но между этими мгновениями проходит время. Неважно, сколько именно. Может быть и полмиллисекунды, и тысяча лет.

Итак, было щелк и щелк — вот и все. Как только состояние готовности кончилось, я сразу обратился к таймерам и остальным приборам. И поэтому не сразу понял, что имел в виду Гарри, когда он произнес:

— А ты кто такой?

Его удивило то, что в нашем виртуальном пространстве оказался незнакомец.

Незнакомец был двуногим. У него были руки, на плечах голова с глазами и лицом, но на человека он не очень походил. Не походил он и на хичи. Скорее он напоминал что-то вроде голема, сооруженного тем, кто слышал о людях и хичи, но сам их не видел и не знал, что это разные существа. У этого типа был плоский торс и большая косматая грива на голове, то есть он соединял в себе то, что мне кажется самым непривлекательным в обоих видах. И он разговаривал с нами. Каким-то мурлычущим металлическим голосом он произнес:

— Мы отметили, что вы прибыли в точку, идентифицированную как Арабелла. Мы также отметили, что инициированы процедуры, предусмотренные полетным планом.

Затем он неловко — сразу всем телом, как повешенный, — повернулся к Гарри.

— Отвечу на ваш вопрос, — сказал он все тем же странным металлическим голосом, — мы Группа. Нам известно, что ранее вы были органическим существом. Поэтому не обращайтесь к нам, за исключением случаев крайней необходимости.

Тут я вмешался.

— У меня — случай крайней необходимости, — сказал я. — Мне необходимо точно знать, что мы должны делать на этой планете.

Кугель точно таким же образом — как марионетка — повернулся ко мне. Чтобы ответить, подумал я. Но ошибся. Какое-то время он смотрел на меня своими необычными безжизненными глазами, затем изображение начало распадаться и исчезло.

Я взглянул на Гарри, Гарри — на меня. Я сказал:

— Полагаю, и от них мы никаких инструкций не получим.

Он пожал плечами.

— Можем отыскать место, где я жил, — сказал он. Эта перспектива ему явно нравилась.

А мне нет. Мне совсем не интересно смотреть на место, где когда-то что-то было, а потом исчезло. Мне кажется, это недостаточный повод для полета за семьдесят тысяч световых лет.

IV

После того как посадочная шлюпка отошла от корабля, оставленного на орбите, для спуска на поверхность потребовалось восемнадцать минут в органическом исчислении. Это очень долго. За меньшее время мне приходилось готовить настоящую, физическую еду — многие блюда почти из ничего — для трех тысяч человек. Вполне достаточно времени для знакомства с новыми членами экипажа — обмен рассказами о прошлом, болтовня о цели полета и все прочее для установления дружеских отношений.

Но с кугелем ничего подобного не получилось…

Попробуем прояснить некоторые проблемы номенклатуры. Вероятно, точнее было бы говорить о кугелях, используя множественное число, потому что внутри контейнера находилось множество существ — может, миллион, а может, во много раз больше. Но то, что мы видели, совсем не походило на миллион существ. Кугели демонстрировали нам себя в виде одного более или менее человекоподобного существа — точнее они делали это, когда хотели показаться, то есть не слишком часто. Когда неуклюжая фигура сообщала нам все, что хотели довести до нашего сведения кугели, она неловко поворачивалась, распадалась и исчезала. Когда я задавал вопрос, касающийся таких физических проблем, как работа приборов шлюпки, фигура медленно возникала, держалась равно столько времени, чтобы ответить, и опять распадалась. Прочие вопросы, вроде «Не скажешь ли, Группа, чего ты надеешься достичь на Арабелле?», кугели просто игнорировали, даже если их задавал я. На вопросы Гарри, который когда-то был органическим существом, они вообще не отвечали.

* * *

«Бесконечный» не совсем подходящая характеристика спуска. Он все-таки кончился.

Я смог определить это только по показаниям приборов, которые зафиксировали увеличение силы тяжести, не связанное с движением нашей шлюпки. Сила тяжести составляла примерно 80 процентов земной. Шлюпка слегка вздрогнула и застыла.

Мы прибыли.

Я не видел причин откладывать то, за чем мы явились, поэтому немедленно запустил исследовательскую программу. Мгновение спустя то же сделал Гарри.

Хотя мы приземлились на освещенной стороне Арабеллы, здесь было очень мрачно. Похоже, что мы оказались под проливным дождем — я сразу узнал его по базам данных, к которым у меня был доступ.

Если в этой части планеты и обитала какая-то фауна, никаких следов ее не было видно — животные, вероятно, прятались от дождя в норах. По земным нормам было холодно — примерно 277 градусов по Кельвину, и над головой непрерывно сверкали яркие молнии.

Рядом со мной дрожал Гарри — по чисто психологическим причинам, конечно, поскольку физическое окружение действовало на него не больше, чем на меня.

— Видишь что-нибудь знакомое? — спросил я.

Он в отчаянии покачал головой.

— Никогда в жизни здесь не был.

— Конечно, был, Гарри, — мягко поправил его я. — Это Арабелла. Ты провел на этой планете сорок пять органических лет и не мог об этом забыть.

Он вызывающе посмотрел на меня.

— Я не забыл ни одной проклятой секунды из того времени, но почему ты считаешь, что я бывал в этой части Арабеллы? Это целая чертова планета, верно? Припомни, у нас не было самолетов, чтобы летать по всей планете. Как ты думаешь, далеко мы могли уйти пешком?

Это меня удивило. Впервые за время нашего знакомства Гарри оказался прав, а я нет. К такому опыту я не привык, и он мне не понравился. Я спокойно сказал:

— Прости, Гарри. Но хоть что-нибудь ты узнаешь?

Он взглянул на небольшую рощу из деревьев или похожих на деревья организмов в нескольких десятках метров от нас.

— Эти я знаю. Их молодые листья можно есть, — ответил он. — Потом — нет, выворачивает наизнанку. Берта едва не умерла, когда попробовала.

— Значит, что-то ты узнаешь?

Он с усталым презрением посмотрел на меня.

— Я сказал, что узнаю деревья. Деревья того же вида, Марки, но местность совсем другая. Там, где я был, этих деревьев росло гораздо больше. Настоящий лес на сотни квадратных километров. Когда весной распускались листья, как мы наедались!

Гарри улыбался, как будто на него нахлынули счастливые воспоминания. Может, так и было. Для Гарри и остальных заброшенных на планету любая возможность наполнить животы — уже счастье. Я продолжал расспросы, показал на большую горную цепь на горизонте; облака почти совершенно закрывали ее в оптическом диапазоне, но на микроволновых частотах горы были отчетливо видны.

Он без энтузиазма посмотрел на них и покачал головой.

— Нет, Марки. Не думаю. Может, если бы нам удалось заглянуть на ту сторону?…

— Никаких проблем, — ответил я, переместил зрительную программу на самую высокую вершину и максимально увеличил изображение. Здесь буря бушевала еще сильнее, с многочисленными молниями и истинными потоками осадков. Разница состояла лишь в том, что осадки имели вид гексагональных кристаллов воды в твердой фазе — это состояние называется «снег». С вершины мы видели местность на сто километров до горизонта. Один из ближайших пиков, со срезанной вершиной и с кратером, похожим на озеро, когда-то был вулканом, но сейчас явно не действующим. Вдали виднелось еще одно озеро, гораздо больше первого; через болота и заросли тростника в него впадала широкая медлительная река. Мне казалось, что такую местность легко узнать.

— Что-нибудь знакомое, Гарри? — спросил я.

Он поморщился, когда электрический разряд ударил в землю всего в нескольких сотнях метров от нас, и снова отрицательно покачал головой.

— Возле нашей пещеры были похожие болота. Мы там проводили много времени, потому что в воде можно было наловить жуков и что-то вроде моллюсков. Боже, какой у них был отвратительный вкус, — добавил он, морща нос от омерзения, — но в холодное время года это почти единственное, что мы могли есть. И никакого озера там не было.

Я вздохнул.

— Ну хорошо, попробуем в другом месте.

Так мы и поступили. Попробовали в другом, и еще в одном, и еще. И тут, во время девятой или десятой попытки, рядом с нами возникла нелепая фигура кугеля.

— Здесь нет ничего интересного, — провозгласил он (или они). — Мы хотим задать вопрос.

— Задавайте, — нетерпеливо ответил я, потому что Гарри почти исчерпал запасы моего терпения.

— Вопрос таков: зачем мы привели нашу посадочную шлюпку на этот объект? Почему не остались на орбите и не произвели осмотр оттуда?

У Гарри отвисла челюсть.

— Эй, Марки, а он прав, — раздраженно сказал он. — С орбиты мы могли бы увидеть гораздо больше.

Конечно. Я сразу это понял.

Я помолчал, не зная, что сказать. Я не сказал: «План полета составлял не я», — хотя это было правдой. Я даже не сказал: «Со мной по этому поводу не консультировались», — хотя и это было правдой. Я только сказал:

— Вы правы, — замолчал и начал подготовку к возвращению шлюпки на орбиту.

Второй раз за время моего существования кто-то другой оказывался прав, а я ошибался. И мне это понравилось даже меньше, чем в первый раз.

V

Посадочная программа предусматривает полет в направлении вращения планеты. Я не видел причин изменять ее, поэтому мы полетели на восток, отправляя исследовательские подпрограммы в те районы планеты, которые были от нас скрыты. На востоке сейчас темно, но для наших сенсоров это не проблема. Для Гарри тоже. В каждом новом месте его реакция была одинаковой:

— Нет. Ничего знакомого, Марки. Нет.

Бесконечные отрицательные ответы Гарри быстро надоедали: минул разумный период времени, а я не видел им конца.

Позвольте определить, что я понимаю под «разумным периодом времени». Наш корабль находился на стоминутной орбите; это значит, что именно столько времени нам требовалось для осмотра всей планеты. Так что нам предстояло мириться с непереносимой скукой в течение совершенно незначительных шести миллионов миллисекунд.

Гарри скучал почти так же, как я. Это давало мне небольшое преимущество, потому что он спасался от скуки своим обычным способом — ел, а я готовил для него особенно сложные блюда, получая возможность хоть немного отвлечься. Некоторые из этих блюд были поистине необычны: суфле с бальзамическим уксусом, ядовитая японская рыба-собака, которую японцы называют торафугу, десерты, которые требовали гораздо больше мастерства, чем обычная еда Гарри. Я сотворил сахарные волны в море из сладкого крема с лаймом, по морю плыли корабли из имбирного пряника с зефирными парусами, а матросы из белого шоколада стреляли из марципановых пушек. Гарри с большим интересом осмотрел эту конструкцию, но когда я сказал, что все готово, проглотил мгновенно. Потом вежливо сказал:

— Послушай, Марки, хватит сластей, ладно? Как насчет жареного мяса?

— Конечно, — ответил я и снова принялся за работу. Настоящее жареное мясо с наскока не приготовишь. Я нацелился на совершенство: полусырая красноватая середина и хрустящие обгоревшие края, с особым вниманием к реакции Мейллара. Именно она придает мясу особый вкус: большие молекулы разрываются на маленькие, что делает мясо особенно вкусным, при температуре в 413 градусов по Кельвину. На несколько градусов больше, и с жиром смешается перегоревший уголь; на несколько меньше — и настоящего вкуса вообще не будет. На этот раз у меня все получилось. Гарри тоже так считал, потому что одобрительно хмыкнул.

И тут кое-что произошло.

Мы как раз пролетали над океаном, возвращаясь на дневную сторону. Гарри отложил последний кусок мяса и с искренним интересом сказал:

— Марки, ты видишь, что там?

Конечно, я видел — в буквальном смысле. Но не понимал, почему восход солнца стоил такого замечания.

— Это восход, Марки! — сказал Гарри. — Я так давно не видел восхода. Разве ты не понимаешь, как он прекрасен?

Правда в том, что я не могу этого понять. У меня нет систем распознавания видимой красоты, если только эта красота не связана с приготовлением пищи. Конечно, я легко распознаю все краски, слагающие эту картину: от бледно-розового цвета свежеиспеченного хлеба до темно-алого панциря вареного омара, — но это всего лишь естественная последовательность частот видимого света, подвергающегося рефракции при прохождении через капли воды соответствующего размера, занимающие определенное положение относительно солнца. И я не мог понять, что в этом такого, что заставило Гарри оторваться от еды.

И тут он издал звук, какого я раньше от него никогда не слышал. Он вскочил, перевернул стол и разбросал все, что на нем стояло. Рукой с вилкой он показывал на горизонт. И кричал:

— Посмотри туда! Там мы жили, Марки. Послушай, я должен там все осмотреть.

Я автоматически уничтожил созданный им беспорядок и посмотрел туда, куда он показывал. Откровенно говоря, перспектива встречи с этим местом взволновала меня гораздо меньше, чем Гарри, но он уже спроецировал себя на поверхность, и я последовал за ним.

Я бы и сам, без помощи Гарри, опознал это место, потому что сразу увидел в болоте старую, заброшенную посадочную шлюпку с пятиместника. Она почти совсем заросла тростником, но нисколько не походила на естественное образование. Отсюда начинался крутой подъем к группе скалистых холмов, и Гарри показал на большое отверстие у их подножия.

— Здесь мы жили! Это пещера! И посмотри — вот ловушка, которую мы сделали, чтобы ловить жуков в холодную погоду. — Он показал на нечто похожее на вигвам из тростника на самом краю, там, где болото переходило в темную, грязную открытую воду. — Мы забирались в ловушку перед рассветом, — возбужденно рассказывал Гарри. — А когда жуки приходили кормиться, хватали их. Но нужно было прятаться. Они очень осторожные. Если бы мы попробовали прийти к ним с берега, они тут же исчезли бы. А вдоль всего берега — видишь? — деревья с листьями, которые можно есть. Отсюда этого не видно, но под ветвями есть такие штуки, вроде грибов, и…

И так далее, и тому подобное.

Я дружески отношусь к Гарри. В мою программу входит быть внимательным, если это осуществимо, и к органическим существам, и к сохраненным машинным разумам. Поэтому я позволил Гарри использовать очень много моего времени и даже кое-что из моих возможностей — и без всяких возражений и жалоб. Но наш космический корабль с каждой минутой удалялся на три минуты долготы. Разумеется, минута для нас — весьма значительный промежуток времени, а на планете предстояло еще очень многое исследовать. Однако Гарри не хотел уходить.

— Мы можем здесь приземлиться, Марки, — сказал он. — Почему бы и нет? Эй, будь разумным, ладно? Ради бога, мы можем осмотреть остальную часть Арабеллы в любое время!

На это я ничего не ответил. Я вообще ничего не стал делать, но поскольку именно я управляю шлюпкой, она оставалась на орбите, а Гарри дулся.

Может, он бы продолжал дуться все эти бесконечные шесть тысяч секунд, которые требуются на один виток вокруг планеты, но тут мы увидели внизу кое-что совершенно неуместное.

Больше всего это походило на старинный разрушающийся замок из истории земного человечества, достаточно большой, чтобы принадлежать императору, окруженный садом, достойным французского короля; рядом с садами располагался совершенно круглый зеленый газон с километр в диаметре, а посреди него абсолютно круглый пруд.

Первой моей мыслью было: может, кугели не так уж тщательно уничтожили все следы древней культуры, когда побывали здесь. Но достаточно было одного взгляда, чтобы понять: это не так.

Да, это был замок, но совсем не древний. Он только так выглядел. Мы тут же заметили, что в некоторых очень важных отношениях он вполне современный. Прямо из крыши словно росли две конструкции, больше всего похожие на подпорки фруктовых деревьев. Но это были вовсе не подпорки. С них сорвались два сверкающих металлических предмета, явно совсем новые. Еще более несомненным было то, что эти предметы направились к нашей шлюпке на орбите. И что самое очевидное, это было оружие, основанное на взаимодействии частиц и лучей, то самое, каким располагал Тор Метатель Молота.

VI

В некоторых обстоятельствах машинный разум обладает огромными преимуществами. Пока смертоносные бочонки медленно ползли к нам, мы успели проанализировать проблему, обдумать возможные варианты и — 210 или 225 миллисекунд огромное время — решить, что делать.

Положение обсуждали не только мы двое. Почти немедленно показался и кугель в своей дикой личине, где были намешаны черты людей и хичи, — как раз когда Гарри завопил:

— Убери нас отсюда к дьяволу!

Не знаю, слышал ли кугель слова Гарри. Но определенно не стал на них отвечать. Напротив, почти содрогаясь от чувств, которые были мне совершенно непонятны, он сказал:

— Отвратительно! Планета была тщательно простерилизована! Мы крайне недовольны тем, что она вновь населена!

Особенно меня поразило то, что эта пародия на личность действительно проявляет чувства. Но тут меня осенило.

— Так вот в чем дело? — воскликнул я. — Поэтому вы явились сюда? Каким-то образом узнали, что на планете есть жизнь?

На мгновение мне показалось, что он ответит на мой вопрос, но после некоторого колебания изображение кугеля медленно распалось на множество светящихся точек и исчезло. Но это уже было неважно. Я знал, что прав. Гарри тоже.

И это его тоже тревожило.

— О чем он говорил, Марки? — спросил Гарри. — Как по-твоему, не хочет ли он заново простерилизовать этих парней там, внизу?

— Надеюсь, нет, — ответил я. — А может, это и невозможно. Для того чтобы убить все, нужны все кугели, а не такая небольшая группа, как у нас.

Гарри обдумал мой ответ.

— А как они это делали?

Неплохой вопрос. Возможно, нас послали сюда найти ответ именно на него.

— Давай спросим, — сказал я и добавил в пространство: — Кугель? Можешь рассказать нам, как твой народ стерилизовал эту планету?

Вначале мне казалось, что ответа не будет. Но вот фигура медленно материализовалась.

— Нам не нравились химические существа, проявлявшие признаки разума, поэтому мы принимали меры.

— Конечно, кугель, — ответил я, стараясь не потерять терпение. — Но какие именно меры?

— Мы прекращали их химические функции, — сказал он, как будто это что-то для нас значило. — Дезактивировали любое материальное существо крупнее… — он поколебался… — ваших ножных оконечностей.

— А как именно вы это делали? — вмешался Гарри.

Возможно, это была ошибка. Может, кугель и ответил бы на вопрос, задай его я. Но вопрос задал Гарри. И на этот раз кугель не исчез, а застыл. Именно «застыл» — совершенно неподвижно.

Гарри помахал перед лицом кугеля рукой — безрезультатно.

— Черт, — с отвращением сказал он. — Вот хамы, а?

— Согласен, Гарри, — ответил я. — Но, может, стоит обдумать сложившуюся ситуацию. — К этому времени прошла почти сотня миллисекунд, и отвратительные снаряды все приближались.

Вернувшись к реальности, Гари сглотнул.

— Может, стоит убраться отсюда, — нервно сказал он.

— Может быть, — согласился я, — но сначала посмотрим, что у нас там. — Я искал людей — обитателей замка. Использовал инфракрасный локатор на случай, если там были живые организмы…

На мгновение мне показалось, что я их нашел. На небольшом лугу у пруда несколько неряшливых людей уныло объедали ягодные кусты.

Я сказал «люди». Но это преувеличение. Двуногие, это да. Может, даже приматы. Но не люди. Большое увеличение показало, что они волосатые, нагие и выглядят глупее любого органического человека из тех, что я встречал. Кто бы это ни был, не они построили замок.

Гарри посмотрел на эту сцену, потом посмотрел на меня, на кугеля. Кугель ничего ему не подсказал — он находился в положении, невозможном для органического существа: в полной абсолютной неподвижности. Тогда Гарри снова обратился ко мне.

— Может, стоит посмотреть вблизи? — предложил он.

Я указал на недостаток его предложения:

— Нас взорвут.

— А, — отозвался он и посмотрел на приближающиеся снаряды. И внес прямо противоположное предложение. — Тогда давай сматывать удочки!

Я еще не был готов к этому, тем более что у нас оставалось немало миллисекунд до приближения снарядов. Мы с Гарри обсудили несколько возможностей. Например, вернуться на корабль и запросить указаний. Или приземлиться там, где нас не будет видно из замка, и незаметно подобраться по поверхности. Или даже бросить все это и направиться назад к Колесу.

Но лучшее предложение внес кугель. Пока мы с Гарри разговаривали, он молчал и был совершенно неподвижен, но вот компоненты его лица приняли слегка иное расположение.

— Знаете ли вы, — спросил он своим механическим неприятным голосом, — что большая часть органики находится под землей?

— Под землей? — переспросил я, и он слегка повернулся, глядя мне в глаза своими пустыми глазницами.

— В туннелях, — сказал он. — Возможно, оставленных хичи.

Об этом я не знал, но его слова показались мне вполне разумными. Однако я ничего не ответил, и тогда он спросил:

— Знакома ли вам эта технология? Она по своей природе преимущественно электромагнитная.

Я предположил, что он говорит об оружии, поскольку другой технологии я не видел.

— Вполне знакома. А почему вы спрашиваете?

— У нас есть два предложения. Обдумайте их. Номер один: если хотите, мы испарим это оружие и тем самым обезвредим его.

Я посмотрел на него.

— Испарите? Как?

— Надо образовать фемтощель в нашем контейнере на фемтопериод времени и направить часть нашего содержимого на оружие. Мы полагаем, что сокращение нашей массы будет пренебрежимо малым, не более семнадцати в одиннадцатой степени от целого. Конечно, — добавил он, — необходимо будет часть энергии направить на создание отверстия в стене корабля с соответствующим незначительным косметическим ущербом.

Я понятия не имел, что кугель способен на такое. Гарри тоже. У него даже челюсть отвисла.

— Какое еще испарение! — начал он, но я уже принял решение.

— Нет, кугель. Мы не хотим причинять им физический ущерб, если этого можно избежать. Там внизу органика… — Я прекрасно понимал, что для него это не недостаток плана, а, напротив, его достоинство. Но я надеялся, что он примет мое вето как обязательное, что он и сделал.

— Номер два: поскольку природа вашей технологии тоже электромагнитная, возможно, структура этой системы совместима с вашей и вы можете в нее проникнуть.

Казалось, он считал, что сообщил достаточно. На самом деле это было не так.

— Что же мы должны сделать? — спросил я.

Странный набор черт не заслуживал названия «лица», однако выразил некоторую разочарованность моей несообразительностью.

— Первое: соберитесь в небольшую базу данных. Второе: переместитесь в их систему. Третье: проведите разведку. Четвертое: вернитесь для обдумывания дальнейших шагов.

— О, — сказал Гарри, качая головой. — Эй, Марки, а ведь это может сработать. Как ты думаешь, стоит попробовать?

— Я думаю, — ответил я, бросив взгляд на экран, показывавший поверхность планеты, — что первый снаряд в дуговой секунде от столкновения с нами, а второй сразу за ним. Что произойдет с кораблем, если мы останемся на месте?

— Это не проблема, — сказал кугель. — Мы займемся этим. Мы отступим в корабль на орбите и останемся там, вне досягаемости оружия. Через произвольный промежуток времени, но не более чем через несколько секунд, мы вернемся, чтобы выслушать ваши сообщения или принять вас после возвращения от цели. Но мы не останемся здесь, когда оружие может нам угрожать.

Гарри повернулся и бросил на меня презрительный взгляд.

— Так мы и поступим. Что с тобой, Марки? Почему ты сам об этом не подумал?

Я не стал прямо отвечать на этот вопрос. Просто сказал:

— Давай сделаем это. Переформатируй себя, пока я определю расположение цели.

У меня был ответ, но я не хотел его давать. Дело в том, что кугель преподнес мне еще один большой сюрприз. Я понятия не имел, что он может пользоваться сервомодулями, управляющими нашим кораблем.

На крыше замка виднелось несколько устройств, напоминающих по форме цветы; я подумал, что это сигнальные или поисковые антенны. Мы приблизились к ним, осмотрели — и верно. Если бы это оказались дождевые коллекторы или громоотводы, нам было бы значительно труднее проникнуть снаружи в их компьютерные системы.

Но нам даже этого делать не пришлось. Нас сразу обнаружили. Резкий громкий голос произнес:

— Эй, вы, двое! Оставайтесь на месте! Немедленно покажитесь!

Конечно, говорило не органическое существо. Говорил сторож, искусственный разум, как и я, но показался он нам в виде органического существа — это был шериф с Дикого Запада, с шестизарядным пистолетом, в десятигаллонной шляпе и со шпорами на сапогах; впрочем, эти шпоры никогда не касались боков лошади. По своему опыту знаю: чем тривиальней система искусственного разума, тем сложней изображение, в котором она себя демонстрирует.

Однако, когда это возможно, я предпочитаю проявлять вежливость. Это его дом. Поэтому мы сделались видимыми: я в фартуке и в белом колпаке, Гарри в своем обычном кричащем спортивном костюме.

— Ни с места, — приказал сторожевой разум, положив руку на рукоять пистолета. Мы и так не двигались, а тон сторожа был гораздо воинственней, чем требовала ситуация. Я сразу заметил, что его программы гораздо примитивней моих или даже Гарри. Однако из вежливости мы оставались на месте.

Чем дольше мы стояли, тем больше сторож терял уверенность.

— Я не знал, что вы появитесь, — встревоженно сказал он, оглядывая нас с ног до головы.

— Я не знал, что вы здесь, — огорченно сказал Гарри и, будучи менее склонным к вежливости, добавил: — Марки, почему бы не заставить этого клоуна просто уйти?

Я покачал головой.

Я легко мог его нейтрализовать, и он, кажется, начинал понимать это. Но я не хотел неприятностей. И как можно вежливей сказал:

— Простите, если мы вас испугали. Пролетая мимо на своем космическом корабле, мы заметили вашу установку и решили нанести дружеский визит. Мы хотим быть вашими друзьями. Мы и не думали причинять вам вред, если только, — я улыбнулся, показывая, насколько это маловероятно, — нам не придется защищаться.

К тому времени сторож уже вполне понял, с чем столкнулся.

— Прошу подождать, — сказал он; его голос неожиданно стал невнятным и механическим; я понял, что он одновременно связывается со своим начальством.

Нам не пришлось ждать долго — всего несколько миллисекунд; времени едва хватило на то, чтобы приготовить для Гарри суп с устрицами и зеленый салат. Тут сторож кашлянул и виновато сказал:

— Следуйте за мной, пожалуйста. Вас примет секретарь Хозяина.

* * *

Мы пошли за ним. Я даже не побеспокоился убрать грязную посуду Гарри — могут и сами прибрать. Сторож принял нас не особенно гостеприимно. Он не задерживался, чтобы проверить, успеваем ли мы за ним, просто шел вперед, не оглядываясь и не сказав куда.

Путешествие по виртуальному пространству трудно или легко настолько, насколько того хочет контролирующий пространство разум. Сторожевой разум предпочел сделать его скучным. Мы миновали множество совершенно одинаковых коридоров — гораздо больше, чем необходимо нормальному искусственному разуму, чтобы перейти из одной точки в другую. Думаю, он хотел, чтобы мы заблудились. Но вот путешествие кончилось. Коридор внезапно расширился и привел нас в помещение, напоминающее дорогущий офис какого-нибудь магната. Толстый мягкий ковер, стол красного дерева с табличкой «мисс Роз Боралли» и «окна», которые выходили — точнее, «выходили» — на ярко-голубой (виртуальный) залив с бойкими парусными яхтами под столь же голубым и столь же нереальным небом. За столом сидела невероятно красивая девушка с золотистыми волосами, безупречными зубами, большим бюстом. Девушка не потрудилась поздороваться, но спросила:

— Кто-нибудь из вас знает, как взорвать звезду?

Такого вопроса я не ожидал. А тем, что об этом знал, не собирался делиться. И не чувствовал, что должен быть вежливым, поэтому просто ответил:

— Нет.

А Гарри спросил:

— Какого дьявола? О чем это она?

Девушка явно испытала разочарование, потом задумалась.

— Так кто вы такие? — спросила она.

Я рассказал ей то же, что и сторожу, и добавил:

— Нас заинтересовали существа, которых мы заметили на вашей крыше.

Она немного подумала и улыбнулась — не той улыбкой, которая говорит: «Я к вам отношусь по-дружески»; нет, эта означала: «Я знаю, что вы обо мне думаете». Девушка даже слегка хихикнула.

— Еще бы, — сказала она. — Отвратительные создания, верно? Это домашние гоминиды Хозяина, их называют австралопитеками. Это семья. Там есть мама, папа и маленький мальчик. Хотя Гаджет больше не маленький; по-моему, он пытается овладеть своей мамой.

Она еще немного подумала. А потом сказала:

— Вам следует знать, что Хозяин в прошлом несправедливо подвергался непростительно жестокому обращению. И очень сердится на Корпорацию «Врата» — то есть вообще на всех. — Она осмотрелась. — Однако Хозяин добр и великодушен. Возможно, он согласится принять вас. Если это произойдет, вы должны знать, что он седьмой по богатству человек в галактике и столь же могуществен во многих других отношениях, так что если вам будет оказана подобная честь, постарайтесь не оскорблять его. Будьте вежливы. Говорите коротко и ни в коем случае не удивляйте и не пугайте Хозяина. Это понятно?

— Совершенно, — ответил я.

Она кивнула.

— Очень хорошо. Вы должны проявить терпение. Хозяин органическое существо, поэтому потребуется несколько секунд, чтобы получить его указания.

По органическим меркам ждать нам пришлось не очень долго. Меньше минуты или — в нашем времени — несколько вечностей. Но меня это не тревожило. Мне часто приходилось ждать гораздо дольше, пока какой-нибудь органический клиент не сделает выбор между гаспаччо [5] и супом из бычьих хвостов. Практика многому может научить.

Другое дело Гарри. Как бывшее органическое существо, он нервничал и все более раздражался, поэтому я обратился к обычному решению подобной проблемы.

— Есть хочешь? — спросил я, уверенный в положительном ответе, потому что прошла уже немалая часть секунды с тех пор, как я кормил его в последний раз. — Как насчет жареной свинины, пропеченной до черноты, как ты любишь?

Но Гарри энергично покачал головой.

— Я мог бы поесть свинины, Марки, но сейчас мне нужно не это. Знаешь, о чем я думаю? Помнишь тот греческий суп с лимоном? И с яйцом? А на второе, гм, дай-ка подумать, — он задумчиво похлопал себя по поджатым губам, — а, да! Большую тушеную индейку, как на день Благодарения, фаршированную каштанами и… нет, минутку — половина каштанов, половина устриц… а потом, понимаешь, обычное — тыквенный пирог или что-нибудь такое. И еще маринованные огурчики и маслины… и слушай, Марки, поторопись, потому что я уж очень проголодался.

Что ж, я исполнил его желание. Почти точно. Я только не стал торопиться.

Я и это легко мог сделать. Я могу одновременно и мгновенно приготовить шесть или семь блюд плюс вино и кофе да еще немного шербета, чтобы время от времени промывать небо, ну и еще, может, какой-нибудь десерт — шоколад или мятные конфеты. Но в этом нет никакого смысла. Гарри может за мгновение поглотить поразительное количество пищи — конечно, все виртуальное — и в следующее мгновение потребовать еще. Это его любимое развлечение. Но ему нравится и немного подождать в предвкушении, пока я готовлю; к тому же он тогда ведет себя спокойней — боится мне помешать.

Поэтому я не стал торопиться и последовательно воспроизвел все этапы приготовления блюд. Создал виртуальную мякоть несуществующей тыквы для пирога, сварил воображаемые каштаны для начинки. Создал шестикилограммовую индейку вместе с перьями и внутренними органами, чтобы было интересней. Конечно, индейка была наррагансетская: [6] Гарри уже научился презирать гигантских, но совершенно безвкусных птиц двадцатого столетия. Так что мне вначале пришлось отрезать лапы и стушить их: наррагансетские индейки много бегали, и поэтому мясо на ножках у них жесткое. Затем я выпотрошил птицу и поставил вариться потроха на подливку. Ну, и так далее.

И поскольку это занимало лишь ничтожную часть моих возможностей, остальные я в то же время использовал в других целях.


Прежде всего я хотел проверить возможности этой системы.

Они не казались значительными. Сторожевой разум с готовностью выполнял все мои приказы. Секретарша была чуть более независимой, но реальной угрозы не представляла. Когда я выскользнул, оставив свое подобие готовить обед для Гарри, она даже не подняла головы.

Но это вовсе не означало, что в системе нет более мощных программ. Поэтому я продвигался неторопливо и осторожно. Моей первой целью было определение физических характеристик установки. Мне никто не мешал, и ни с какими неожиданностями я не столкнулся.

Слова кугеля о древних туннелях хичи подтверждались. За исключением одного особенно большого помещения нигде не было органических живых существ. Большинство комнат были почти лишены обстановки. Очевидно, Хозяин не часто принимал гостей.

Я определил и нанес на схему все вооружение замка, но еще не приблизился к главному центру искусственного разума, когда секретарша окликнула меня:

— Мозг-повар!

Не успела она произнести еще хоть слово, как я уже вернулся к своему подобию, а Гарри в это время продолжал глодать ножку индейки.

— Помните все, что я вам говорила, — сказала секретарша. — Хозяин примет вас немедленно.

Она не сказала, как нам попасть к хозяину, хотя я этого ожидал и собрался сопоставить ее указания со своими наблюдениями. Она все проделала просто и неприятно. Просто исчезла. Забрала с собой все свое окружение, и мы неожиданно оказались в совершенно иной обстановке.

На этот раз — не виртуальной.

Мы находились в занятом органическими существами огромном помещении, которое я уже идентифицировал. По виду это помещение больше всего напоминало тронный зал или самый дорогой номер отеля в Лас-Вегасе. Помимо множества виртуальных особ тут находились четыре или пять женщин. Все — такие же красавицы, как приславшая нас сюда виртуальная секретарша. Однако эти женщины не были виртуальными. Они были органическими. Органическим был и единственный мужчина в зале. Он лениво брал с блюда кусочки шоколада. Мужчина поднял голову, посмотрел на нас, и я сразу понял, что это и есть Хозяин.

Но я понял не только это. Увидев лицо, я его сразу узнал. Это действительно один из самых богатых людей в галактике, и зовут его Хуан Энрике Сантос-Смит. Или, короче, Вэн.

Настоящий повар не просто готовит вкусные блюда, он часто готовит их для весьма необычных клиентов. Мне как профессиональному повару предстояло иметь дело с любыми VIP-личностями, которым вздумается появиться на Колесе. Поэтому меня снабдили данными о более чем двухстах тысячах самых важных особ в галактике. Это сделали для того, чтобы я не только мог кормить их, но и здороваться, называя по имени, и даже спрашивать о здоровье членов семьи, если у них есть семья.

Хозяин определенно входил в этот перечень. Я знал, что Вэн — отпрыск двух старателей еще первых времен Врат; корабль унес их на гигантский древний артефакт хичи да там и оставил. Можно сказать, что им одновременно повезло и не повезло. Не повезло в том, что они оказались даже в худшем положении, чем Гарри на Арабелле. Родителей Вэна так и не спасли. Они умерли в этом артефакте. А повезло в том смысле, что артефакт оказался огромным специализированным космическим кораблем хичи, каких люди раньше не встречали, и корабль этот был набит невероятно ценной для людей техникой.

Для Вэна важную роль сыграло то, что, когда люди наконец обнаружили его, к кораблю были применимы все законы Корпорации «Врата» о находках. Вэн, сын и единственный наследник безымянных погибших старателей, оказался единоличным владельцем всех находок. И это сделало его почти невообразимо богатым.

Это объясняло многое. Во-первых, стало понятно, почему Вэн, которому сейчас должно быть уже немало лет, выглядит так молодо: если ты можешь оплатить счет, органическая медицина способна на чудеса. Во-вторых, понятно, как ему удалось построить это убежище. Он мог бы построить десяток таких, и у него еще оставалось бы достаточно денег, чтобы при желании отправиться в Малое Магелланово облако.

Располагая такими средствами, Вэн не ограничился небольшой свитой прекрасных женщин. В помещении находилось не менее десяти других особ, хотя они были скорее искусственными разумами, а не органическими людьми. Одни играли в шахматы, другие сидели за карточным столиком, некоторые беседовали. И все были в необычных нарядах. Мы увидели человека в костюме клоуна, с красным носом картошкой, еще одного в белом халате, со стетоскопом, с коротко подстриженными усами врача, несколько женщин держали в руках блокноты; за ухом у них, как у стенографисток былых времен, торчали карандаши. Но кем бы ни были и что бы ни делали эти личности, все прервали свои занятия и посмотрели на нас с Гарри.

Хозяин тоже посмотрел, дожевывая то, что было у него во рту. Проглотив наконец, он сказал, капризно и раздраженно, под стать своей мине:

— Я вас сюда не приглашал. Можете назвать хоть одну причину, по которой я разрешил бы вам остаться?

Я сразу ответил.

— Меня зовут Марк Антоний, и я один из лучших поваров-профессионалов в галактике. Я готов состряпать по вашему выбору любое блюдо любой национальной кухни, включая… — я перечислил несколько самых необычных и интересных кухонь величайших культур в истории человечества.

Впрочем, не совсем так.

Все это говорило мое подобие, мой двойник. Самого меня в помещении уже не было.

Я не видел оснований оставаться в тронном зале Вэна, чтобы просто перечислять кухни из своего списка или слушать в течение бесконечных восьми или девяти секунд то, что Вэн бестактно счел цивилизованным приветствием. Я просто отдал указания своему подобию, что говорить и какое выражение лица демонстрировать.

Конечно, это было немного рискованно. Что-нибудь могло пойти не так, но я это предусмотрел. Каждые двадцать или тридцать секунд я возвращался посмотреть, что происходит, и дать новые указания двойнику, если в том была необходимость.

Чтобы поближе познакомиться с небольшим царством Вэна, мне требовалось время.

И его у меня было вполне достаточно. Хозяин позволил моему двойнику говорить больше восемнадцати секунд, прежде чем перебил его. Это плюс его первоначальное приветствие давало мне для исследований больше двадцати семи секунд органического времени. Если хотите знать, что может сделать компетентный искусственный разум за двадцать семь органических секунд, я отвечу: «Почти все, что захочет».

Первые несколько тысячных долей этого множества секунд я использовал на установку сигнальной системы, которая воспрепятствует искусственным разумам Вэна помешать моим исследованиям. Это было нетрудно. Затем я позволил себе неторопливо осмотреть Вэна и его царство. И у меня начала возникать полная картина.

Я никогда не был молодым органическим мужчиной. Тем не менее я кормил множество таких мужчин, слушал их болтовню и знал, что им нравится. Им нравятся высокие увитые плющом башни, плавательные бассейны олимпийских размеров, десятки игровых комнат со всевозможными приспособлениями. Они любят неприличные картины и статуи, любят оружие любого вида и дальнобойности, любят стрелять из него. В особенности же им нравится все то, что я увидел в зале Вэна… и прежде всего молодые, красивые и очень скудно одетые органические женщины, такие, какие были в тронном зале.

Хотя Вэн давно не мальчик — он пережил несколько органических поколений — какая-то часть его так и не повзрослела. Мне было бы жаль его, если бы не кое-какие другие обнаруженные мною игрушки. Этих игрушек было гораздо больше, и они были гораздо хуже.

Все холмы вокруг замка были изрыты туннелями — наследие хичи, скрывшихся в Ядре. И все эти подземные помещения были заполнены механизмами для убийства. Здесь были бомбы и ракеты, снаряды и мины, оружие химическое и биологическое и еще бесконечные ряды маленьких автоматических космических кораблей, способных нести смерть туда, куда пожелает Вэн.

Совсем не мальчик заполнил свое царство всем этим. Это был вполне взрослый, дееспособный органический мужчина, к тому же — в этом я был совершенно уверен — свихнувшийся.


Когда я в следующий раз вернулся в тронный зал, там был Гарри. Он занимался такой же разведкой, и ему не терпелось сопоставить наши наблюдения. К тому времени как Вэн-Хозяин затянул свое «Оооотттт…» (со временем у него получится «Откуда ты все это узнал?»), Гарри уже начал возбужденно выкладывать новости. Он обнаружил нечто такое, что я пропустил.

Гарри нашел девушку — молодую и красивую. И она оказалась человеком, хотя уже не органическим. Как и Гарри, она была сохраненным разумом.

— Ее зовут Эллисон, — оживленно рассказывал Гарри, — и мне кажется, я ей понравился! — Он немного подумал и добавил: — А вот Вэн ей определенно не нравится. Она говорит, что ему так же легко перерезать нам горло, как и посмотреть на нас.

— У нас с тобой нет горла, — напомнил я. Вэн в это время добирался до конца своего первого слова «…кккууууддддаааа», а молодые женщины даже не успели повернуться на своих подушечках.

— Я хочу сказать, если бы оно у нас было. Впрочем, он хочет убить не только нас. Эллисон абсолютно уверена, что он вскоре собирается взорвать одну или несколько планет.

Это объясняло наличие оружия. И заставляло серьезно задуматься, что делать дальше.

Видите ли, мой титул помощника главного миротворца Тора Метателя Молота не был почетным. Если — в самом плохом случае — начиналась война с кугелями, я сразу становился заметной частью ударной силы Тора. И главной задачей моей программы, так же как задачей всего Колеса, было сохранение мира.

Так что если этот омерзительный органический самец собирает отвратительное оружие с практическими целями, необходимо что-то предпринять. И это могу сделать только я.


Лучшим из имеющихся источников информации мог быть сохраненный разум — та самая Эллисон, которую нашел Гарри. Когда я добрался до ее квартиры, она сидела у древнего маленького пианино, ожидая моего появления. Надо сказать, она произвела на меня впечатление.

Возможно, эта Эллисон — всего лишь набор заряженных частиц, как и я сам, но это не мешает ей окружать себя приятной атмосферой. Я заметил это сразу, как только вошел. Я не очень знаком с привычками молодых женщин, но все же заметил подушки пастельных тонов на крытом дорогим ситцем диване и огромную мягкую игрушечную панду на кровати под розовым покрывалом.

Картины на стенах (красивые цветы или стройные гибкие балерины), вазы с фруктами на столах, негромкая музыка — превосходная ловушка для мужчин, молодая красивая женщина, приглашая мужчину заглянуть к себе выпить перед сном, лучшую не может создать.

Я позволил ей превратить мое посещение в светский визит, разрешил усадить себя на мягкий диван и вежливо отказался от подноса с инжиром и орехами, которые она мне предложила. Вы только представьте — меня приглашают поесть! И вот я начал ее расспрашивать.

Я хотел, чтобы Эллисон рассказала мне все, что знает о Вэне. Она согласна была это сделать, но вначале хотела рассказать о себе. Я быстро проверил своего двойника, чтобы убедиться, что мое присутствие пока не требуется. Проблем не возникло. Вэн как раз добрался до «э» в слове «это», и я позволил Эллисон говорить все, что она захочет.

Эллисон рассказала, что, впервые встретившись с Вэном, была неудавшейся балериной. А когда она уже не выдерживала многочасовых выступлений в ночных барах, записалась старателем на Врата. И (хотя не сказала этого) кончила тем, что стала завсегдатаем баров на планете Пегги.

— Тогда-то этот тронутый — Вэн — и зашел в бар. Думаю, тогда ему приходилось трудно: у него были неприятности, и даже все его деньги не могли ему помочь. Послушайте, не хотите выпить? Кофе? Или что-нибудь еще? — чуть тоскливо предложила она. Не думаю, чтобы у нее бывало много гостей, способных оценить ее радушие.

— Спасибо, нет, — ответил я, хотя меня по-прежнему забавляло, что кто-то предлагает мне освежиться. — О каких неприятностях вы говорите?

Она пожала плечами.

— Я услышала об этом позже, но, кажется, Вэн вбил себе в голову, что Древние принадлежат ему, поэтому похитил несколько из заповедника в Кении. И его разыскивала полиция. К тому же то, что у него здесь, он приобрел незаконно. Было еще многое другое, но я не знаю подробностей. Тогда он оказался на планете Пегги, там я его и увидела. — Она помолчала, глядя на меня так, как я не ожидал. — Марк, да? Красивое имя. И внешность у вас привлекательная. Не возражаете, если я вас кое о чем спрошу? — Я кивком выразил согласие. — Как вы выглядели, когда… гм, ну, понимаете, у вас не было возможности выбирать внешность?

Этого вопроса я также не ожидал, хотя и знал, что моя внешность заимствована у популярного телевизионного персонажа. И решил быть с ней честным.

— Я никак не выглядел, Эллисон. Я никогда не был органическим.

Она скорчила гримаску, вздохнула и сказала:

— Ну, ладно. Как я и говорила, я застряла на планете Пегги. Мне вечно не везло. Даже когда я была старателем на Вратах. Три полета, и никакой премии. Третий стал худшим, потому что после него я оказалась на планете Пегги. Эту планету открывали уже несколько раз, и на ней даже была небольшая колония. Поэтому я решила на какое-то время остаться там и…

Даже за несколько микросекунд она мне уже наскучила. Я сказал:

— Вэн, Эллисон. Вы рассказываете мне о нем.

— Я и рассказываю. Я извивалась у шестов в барах на Пегги, стараясь заработать достаточно денег для «Жизни После» — знаете, это сеть мастерских «Жизнь После», где вам сохранят машинным способом разум, если достаточно заплатите. А вот Вэну такие мастерские ни к чему — у него все оборудование всегда под рукой, и Доктор Смерть готова его использовать. Наряду с его придворным шутом, и его адвокатами, и секретарями, и…

У меня много времени, но все же не вечность. Я поднял руку:

— Пожалуйста, Эллисон.

Она вязла себя в руки.

— Да. Простите. Так вот, Вэн бывал в тех же барах, что и я. Угощал меня выпивкой. Ему казалось забавным, что я в прошлом балерина. Должна признаться, что к тому времени я уже не походила на настоящую приму-балерину, но ему нравилось меня слушать. Особенно когда я рассказывала о девушках в труппе и их приятелях и о том, что можно выделывать ногами, если потренироваться лет десять — я имею в виду настоящую подготовку, а не то, чем я занималась в барах. И вот… — она пожала плечами, — я оказалась здесь.

Она, по-видимому, что-то пропустила в своем рассказе.


— Вы хотите сказать, что Вэн увез вас с планеты Пегги?

Она покачала головой.

— Нет. Не тогда. Он просто исчез, я думаю, с какой-нибудь другой женщиной, и я почти забыла о нем. Но шесть или восемь месяцев спустя, когда я уже оказалась на самом дне, пришел какой-то тип из адвокатской конторы и сказал, что Вэн готов заплатить за машинное сохранение моего сознания, если я потом оправлюсь к нему и научу его подруг, как танцевать в балете. — Она захихикала. — Наверно, вы видели его подруг. Он подбирает их где попало, и, наверно, у них масса способностей, но только не к танцу. Ну, может, за исключением Лиз. Думаю, я у нее в долгу.

Она ждала, что я спрошу, за что, и я спросил.

— Это долгая история, — ответила она, как будто раньше говорила кратко. — Понимаете, Вэн очень боится смерти. И поэтому всегда возит с собой оборудование для машинного сохранения сознания, а Лиз умеет с этим оборудованием обращаться. Но он не умер. Умерла я, и Лиз сохранила меня.

— Лиз? — переспросил я, чтобы заставить ее продолжать.

— Елизавета. Мы ее называем Доктор Смерть. Русская девица, которая всегда рядом с Вэном. Вы ее легко узнаете, потому что, «а», она не так хороша, как остальные его девицы и, «бэ», всегда кажется встревоженной: она органическая и боится забеременеть. — Эллисон склонила голову, подтверждая сказанное. Потом продолжила: — Ну, после того как меня сохранили, я нашла способ организовать балетную труппу, и он иногда смотрит ее выступления — не «Жизель» или «Щелкунчика», конечно, но особые представления, которые я ставлю для него сама. — Она подмигнула мне и спросила: — Вы уверены, что не хотите выпить или еще чего-нибудь?

— Спасибо, — ответил я, качая головой. Терпение мое было на исходе, и я решил, что пора заканчивать разговор. — Позвольте задать несколько вопросов. Секретарша Хозяина спросила нас, не знаем ли мы, как взорвать звезду. Вы не в курсе, зачем ему это?

Она удивилась.

— Минутку. Он однажды сказал, что хотел бы это сделать. Возможно, и сделает, если найдет предназначенное для этого старое оружие хичи. Может, дело в этом?

Это удивило меня по двум причинам. Очевидно, Вэн близко подошел к тому, на что однажды намекнул старик-хичи Термослой. Это необходимо обсудить с Тором Метателем Молота. Тем временем мне нужна дополнительная информация, но эта женщина не самый подходящий ее источник.

— В таком случае еще одно. Вы не знаете, зачем Вэну все это оружие?

Она пожала плечами.

— Он хочет кое-кого убить. Ведь оружие для этого, верно? И займется этим, как только наберется решительности. Но это будет не сегодня: он не настолько смел. Зато ненавидеть он умеет.

— Вы знаете, кого он ненавидит?

— Ну, — задумчиво ответила она, — пожалуй, почти всех. Но особенно Робинетта Броудхеда — вы ведь знаете, кто это? Конечно, знаете. И некоторых женщин. Многих, я думаю. Он не умеет поддерживать отношения, а когда они обрываются, винит женщин. Но больше всего он ненавидит хичи. Ненавидит их всех, всю расу. Он умеет ненавидеть и, наверно, ненавидит десятки людей, о которых я и не слыхала… Послушайте, так как насчет выпивки?

— Нет, спасибо, Эллисон.

— Вам совсем не обязательно торопиться, — сказала она, вставая и подсаживаясь ко мне. — У меня в последнее время не часто бывает компания.

Должен признаться, что в этот момент, будь я органическим существом, я бы ощутил замешательство. Понимаете, я ведь понял, о чем говорит Эллисон, понял не только сами слова, но и подтекст. Она предлагала мне сексуальный контакт.

Сексуальный контакт не относится к тем видам деятельности, в которых у искусственного разума есть хоть какой-то опыт. Вообще какой бы то ни было. Это не входит в наши программы.

Однако вовсе не следует думать, что мы на это не способны. Даже я смог бы, если бы захотел. Напомню, что я один из самых мощных в истории машинных интеллектов. Мы в силах создать все необходимое для подобного развлечения.

Не знаю, пошел ли бы я на это. Несомненно, любой новый опыт полезен, и мне нравится приобретать новый опыт. Я стремительно вернулся в тронный зал, чтобы проверить, все ли в порядке, — на случай если захочу немного больше времени провести с Эллисон.

И обнаружил, что возникли сложности.

Разговор, который шел, когда я удалился, теперь прекратился. Секретарша Вэна приняла видимую форму и что-то шептала ему на ухо, а его лицо выражало среднее между гневом и тревогой.

Я немедленно вернулся в комнату Эллисон.

— Простите, — сказал я как можно вежливее. — Мне действительно необходимо вернуться. Но есть одно обстоятельство, которое меня удивляет. Я бы не подумал, что Вэн любитель балета. Зачем ему понадобилось привозить вас сюда?

— Ну, это легко, — ответила она, с сожалением глядя, как я создаю подобие вставания и приготовления к уходу. — Он спросил меня, зачем вообще смотрят балет? И я ответила: потому что там множество хорошеньких девушек в минимуме одежды и в самых привлекательных позах.

Выражение лица Хозяина не изменилось. Даже поджатые губы женщины не расслабились — это вызывало мое сочувствие: я-то знал, каково искусственному разуму замедлять речь для органического слушателя. Тронный зал выглядел точно так же, как когда я оставил его мгновение назад. Однако в коридоре снаружи кое-что изменилось: Гарри был там, а не в тронном зале — и в руках двух огромных стражников в ливреях Хозяина выглядел очень встревоженным.

Выражение лиц у стражей было свирепое, но ни их угрожающие габариты, ни это выражение меня не тревожили. Виртуальное изображение может быть любого размера; все дело в сложности программы, а как я уже упоминал, моя программа достаточно мощная, чтобы сделать меня главным помощником Тора Метателя Молота. Я перенесся в пространство стражников и сжал их. А когда они уменьшились настолько, что потеряли всякую значительность, отдал им приказ:

— Оставьте его в покое. Уходите.

У них не было выбора. Они подчинились.

Гарри потер руки, как будто хватка стражников действительно причинила ему физическую боль.

— Чего ты так долго, Марки? — спросил он. — Все шло отлично, но потом эти обезьяны неожиданно схватили меня и притащили сюда. Не знаю почему.

— Потому что поняли, чем ты занят. Пошли. Возвращаемся на корабль.

VIII

Мы задержались, чтобы прихватить с собой Эллисон: об этом очень просил Гарри. Никаких проблем не возникло. Мы пронеслись по коммуникационным каналам замка и обнаружили антенну. Зафиксировали положение нашего корабля в небе. Выбросились к нему — и вот мы уже на корабле, вне досягаемости сил Вэна; и все это прежде, чем Вэн смог начать действовать.

Прежде всего я позвал:

— Кугель! Выходи. Нужно поговорить.

Мгновение казалось, что он не намерен отвечать, но вот точки и пятна начали собираться, перепугав Эллисон.

— Боже! — закричала она. — А это что такое?

— Успокойтесь, — сказал я. — Это друг. — Конечно, я погрешил против истины, но я просто хотел, чтобы она замолчала и не мешала мне. Потом рассказал кугелю о намерениях и подготовке Вэна, закончив словами: — Поэтому нужно помешать ему чинить неприятности. Мы можем попросить помощи у властей…

— Ничего не получится, — вмешался Гарри. — Потребуется не один день, чтобы сюда добраться. А за это время он снарядит все свои корабли, отправит их и…

— Значит, предложение не проходит, — закончил я за него. — Придется действовать самим. Ни у меня, ни у Гарри нет такой возможности. А у тебя?

Компоненты фигуры зашевелились.

— Известно, что у нас есть такая возможность, — сказал кугель. — Мы однажды стерилизовали этот объект, можем повторить. Простое изменение магнитного поля, уничтожающее непрозрачный для излучения слой атмосферы, смертельная радиация обрушится на организмы на объекте…

Эллисон слушала, раскрыв рот. Но тут она закричала на кугеля:

— А ну-ка постой, подонок! Ничего подобного ты не сделаешь! Ты собираешься убить Розу, и Лиз, и Джилли, и Джин, не говоря уже о Древних и…

Я бросил на нее убийственный взгляд, чему научился в роли помощника главного оружейника. Это подействовало. Она замолчала, и я сказал кугелю:

— Это неприемлемо. У нас нет разрешения уничтожать живые личности.

Он немного помолчал, словно обдумывая новую, незнакомую концепцию. Потом сказал:

— В нашем первом предложении скрыта еще одна трудность. Сейчас нас недостаточно для решения такой задачи. Вызов других потребует столько же времени, сколько и просьба прислать подкрепление.

Я кивнул.

— Вернемся к первой идее. Можешь ты испарить все оружие Вэна, не причиняя вреда живым личностям?

— И поторопись, — вмешался Гарри. — Его орудия по-прежнему пытаются нас достать, так что у нас мало времени.

На самом деле времени у нас довольно. Хозяин еще только получает сообщение от своего сторожевого мозга — тот заметил, что наши изображения вырвались на свободу и исчезли. Но мне не терпелось решить проблему. Я снова обратился к кугелю:

— Можешь это сделать?

Еще одна пауза. Затем неохотно:

— Никаких сомнений. Могу, и очень точно.

— Тогда сделай, — попросил я. — Уничтожь его оружие. А тем временем убери наш корабль подальше отсюда.

Вот и все, что потребовалось. Кугель ничего не ответил, замерцал, рассыпался и исчез, вернулся в свой контейнер. Мы никогда больше его не видели.

Но мы видели, что он сделал.

Я не представлял себе, что такое «испарение», о котором говорил кугель. И поэтому совсем не был готов, когда начался этот процесс.

Видите ли, у меня нет ушей. Поэтому непосредственно я ничего не слышал, но ощутил удары даже на краю атмосферы планеты: это мои акустические сенсоры восприняли пятьдесят или шестьдесят быстрых мощных взрывов. Гарри почувствовал то же самое. Он прижал виртуальные руки к виртуальным ушам — разумеется, совершенно напрасно.

— Эй, Марки! — взмолился он. — Останови это!

Я не мог. Впрочем, это не имело значения. Взрывы неожиданно прекратились. На стенке контейнера кугеля я увидел блестящую полоску невообразимо маленьких пузырьков жидкого металла. Другая такая же полоска возникла на стене нашего корабля. Я понял, что это и было обещанное кугелем излучение в фемомасштабе. Хорошо, что ни мои, ни Гарри жесткие составляющие не оказались на пути этого излучения к дворцу Вэна; сомневаюсь, что кугель дал бы себе труд обойти нас.

А вот то, что произошло на поверхности Арабеллы, было вовсе не в фемомасштабе. Повсюду вокруг замка возникали небольшие белые столбы дыма; потом, после самого сильного взрыва, наружу вырвался не только дым, но и пламя и обломки арматуры. Большая часть замка Вэна лежала в развалинах, хотя я был уверен, что та часть, где находился он сам, осталась нетронутой. Я думаю, удар кугеля пришелся в основном по вооружению. И масштабы разрушений заставили меня забеспокоиться о судьбе Древних. Но Гарри направил на них оптические сенсоры и доложил, что они прячутся под деревьями. Физически они не пострадали.

И все.

В ожидании других кораблей мы продолжали внимательно наблюдать за планетой.

* * *

Дело в том, что мы не могли выпустить из вида замок Вэна. Мы ведь не знали, что еще у него могло быть спрятано в других туннелях. Может, ничего, но мы не хотели рисковать. Поэтому оставить корабль на обычной околопланетной орбите было невозможно: мало ли что произойдет, пока мы будем на противоположной стороне.

Пришлось действовать по-другому.

Мы позволили кораблю двигаться по его траектории, пока замок не начал уходить за горизонт, потом со скоростью света переместились туда, где он только начинал выходить из-за горизонта.

И так вновь и вновь до прибытия других кораблей. Что произошло через 3,813 суток.

Хотите знать, сколько таких частичных перелетов по орбите мы проделали за 3,813 суток? 83! Это и заняло 3,813 органических суток. А хотите знать, сколько времени это заняло у машинных разумов, таких, как мой и Гарри?

И не спрашивайте. Вам это ни к чему. Просто скажите: бесконечность.

Но даже кажущаяся бесконечность рано или поздно кончается. Прибыло подкрепление. Нас сняли с дежурства. Предстоял столь же бесконечный полет назад к Колесу. Но на это время мы по крайней мере могли отключиться.

IX

Когда мы вернулись на Колесо, Тор Метатель Молота искренне мне обрадовался. А Марк Второй — нет. Всем же остальным как будто было все равно. Конечно, всех интересовало то, что мы проделали на Арабелле. Гарри в виде органической симуляции постоянно демонстрировали на экране и интервьюировали как героя, почти столь же часто мелькала на телевидении и Эллисон. Она играла роль пленницы, спасенной из лап чудовища — Вэна, который задумал убить тысячи невинных органических существ. Но мы, супергерои, вовремя появились и остановили его.

Все это меня не волновало. Гарри все-таки раньше был органическим существом, и у него соответственно сохранилось тщеславие, а я всего лишь машинный искусственный интеллект. Машинный интеллект не благодарят, если он делает то, что должен. А вот если не делает, его отключают.

Марк Второй не проявлял никакого желания делиться со мной работой — напротив, он всячески давал понять, что мне лучше исчезнуть. Думаю, он просто завидовал нашим приключениям. Это было очень странное ощущение. Впервые за все время моего существования у меня не оказалось дел.

Разумеется, кроме встречи с Тором Метателем Молота. Поэтому я отправился к нему.

Я застал его в неподходящее время. Он как раз осуществлял ежедневную проверку оружия Колеса. И хотя, как всегда, все было в безупречном порядке, он не любил, когда ему мешали.

— Свяжись со мной чуть позже, — напряженно сказал он. — Через три-четыре секунды. К тому времени у меня уже будут все результаты.

— Конечно, Тор, — ответил я. — Прости, что побеспокоил.

Предстояло заполнить эти секунды, а заполнить их было нечем. Мне даже нельзя было приготовить какое-нибудь особенно сложное блюдо: я не хотел, чтобы Марк Второй подумал, будто я с ним соперничаю. Кормить Гарри тоже не требовалось: теперь Эллисон интересовала его гораздо больше еды. Я вернулся в наш корабль, стоявший в доке. Сам не знаю почему: может, надеялся, что кугель разговорится. Но нет. Его там вообще не оказалось. Вероятно, вернулся в свою черную дыру, решил я: контейнер стоял открытый и пустой.

Прошли секунды — не только три или четыре. Я не хотел, чтобы Тор подумал, будто я его тороплю, поэтому прождал целых шесть секунд, прежде чем появиться в его виртуальном пространстве.

Огоньки погасли, звонки и клаксоны молчали, а Тор вводил в курс дела советника-хичи.

Этого хичи я знал. Его зовут Термослой, и он мой постоянный клиент: вначале заказывал кускус, а еще греческое блюдо из баранины и халву, но позже, когда пищеварение стало позволять большее, он заметно осмелел. Я это к тому, что Термослой был органическим существом. А значит, когда я сказал, что Тор был занят разговором с советником, я выразился неточно. У Тора хватало времени и на многие другие занятия.

На этот раз он внимательно разглядывал данные на диагностическом экране; здесь отражались сведения о состоянии Кугельблица. Тор не повернул головы и не посмотрел на меня, но я понял, что он знает о моем присутствии. Однако потребовалось еще несколько микросекунд, прежде чем он показал это. Потом сказал:

— Значит, вы позволили ему уйти?

Таков Тор. Всегда переходит прямо к делу, не обращая внимания на то, что чувствуют другие. Но я стоял на своем.

— Мы этого не знаем. Мы нашли его тело.

Тор проворчал:

— После того как он перестал в нем нуждаться. Разве вы не говорили с четырьмя оставшимся органическими женщинами? Они рассказали, что Доктор Смерть перевела его в машинную форму и они оба улетели в курьерской ракете.

На это я ничего не ответил: он был прав. Я не подумал о том, что у Вэна может быть припасен корабль по ту сторону гор. На самом деле Тор был совершенно прав, но он не стал долго говорить об этом и сменил тему.

— Имеешь какое-нибудь представление, чем будешь заниматься?

— Нет, — ответил я. — Кстати, именно об этом я хотел с тобой поговорить.

На этот раз он посмотрел на меня, изобразив удивление.

— Со мной? Почему со мной, Марк? — Но он знал, почему с ним. Тор самая влиятельная особа из тех, с кем я знаком, и искусственных, и органических, и я говорю не об огневой мощи, которой он располагает. К его словам прислушивается Совет.

Я сказал:

— Я думал, у тебя есть кое-какие соображения на мой счет.

— Соображения? — Он произнес это так, словно за всю жизнь ему в голову не приходила ни одна мысль и он даже не знает, что это такое. Потом продолжил: — Ну, не знаю. Может быть. Я подумал, что мне нужен более независимый контроль над некоторыми видами оружия на орбите. Интересует это тебя?

— Нет, — ответил я, — ни в малейшей степени. — То, о чем он говорил, волнует не больше, чем управление термостатом. — Я хочу чего-нибудь достойного и по крайней мере не менее интересного, чем моя жизнь до разделения.

— И ты хочешь, чтобы я предоставил тебе такую возможность? — Он посмотрел на меня так, как генерал армии смотрит на назойливого рядового, понятия не имеющего о том, что нельзя мешать великому человеку. — Зачем это мне, Марк?

— Незачем, — ответил я. — Просто подумал, что ты можешь. Да, кстати. Тебе известно, что Вэн Сантос-Смит кое-что знает о звездных деструкторах? — Это заставило его взглянуть на меня с большим интересом, и, пока я владел его вниманием, я поспешил сказать ему кое-что еще. — А ты знаешь, что кугели могут выходить из своей дыры, если хотят?

Он хмыкнул.

— Конечно, знаю. У них снаружи есть небольшие разведочные группы. Они могут заключать себя в контейнер, как сделали, когда отправились с вами на Арабеллу.

— Я говорю не о контейнере, Тор. Они могут выходить из него. — И я рассказал Тору, как кугели уничтожили оружие Вэна. Мне не понадобилось добавлять, что то же самое они могут сделать и с его оружием. Когда я покидал его, он деловито менял конфигурацию всей своей оборонительной системы.

Но до моего ухода он кое-что для меня сделал. Дружить с Тором нелегко, но он всегда платит долги.

Так я получил корабль — Тор позаботился о том, чтобы он исчез из всех регистров, — и вот я уже в пути.

Я не был уверен в том, что хотел именно этого, меня тревожило соотношение хода времени сорок тысяч к одному. Но Тор напомнил мне, что это может тревожить органические существа, но не нас. Находясь в Ядре, я действую во много раз быстрей органических существ, и если захочу осмотреться, пробуду там считанные секунды — не больше десяти минут, поэтому, когда я вернусь, пройдет лишь несколько органических дней.

Не знаю, что я там найду, но мне интересно. Может, встречусь со своей старой подругой Ветерок? А может, обрету новых друзей? Не знаю, но, думаю, стоит попробовать.

10. Машина снов

I

Меньше всего Стэн ожидал встретить на этой планете хичи, где он оказался, другого человека, стучащего в дверь. Особенно такого, который заявляет, что он главный психоаналитик знаменитого Робинетта Броудхеда.

Впрочем, Стэну потребовалась всего минута, чтобы справиться с удивлением; Эстрелле — и того меньше. Она почти сразу пригласила гостя садиться, предложила еду, питье и вообще вела себя, как молодая жена, к которой без предупреждения явилась свекровь.

Фон Психоаналитик от всего отказался. Очень вежливо, но и очень определенно.

— Видите ли, — объяснил он, — я не органическая личность, я даже не материален. Я компьютерное изображение. Вы видите только зрительный образ. Я физически не могу ни есть, ни пить.

Стэн улыбнулся.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Не думаю, чтобы мы могли угостить вас приличной выпивкой. Не уверен и относительно еды. Так чем мы можем быть вам полезны?

— Очень многим, надеюсь, — с приятной улыбкой ответил фон Психоаналитик. — Но, думаю, я слишком навязчив. Вы ведь оба голодны?

Именно об этом думал Стэн, но ответила Эстрелла:

— Пожалуй, но мне будет неловко, если мы станем есть, а вы — просто сидеть.

Фон Психоаналитик широко улыбнулся.

— Это совершенные пустяки. Ешьте, а я посижу — я хочу сказать, виртуально — и выпью стакан виртуального шерри, чтобы составить вам компанию.

Послушно, хотя и слегка смущенно, Стэн и Эстрелла принялись разворачивать пакеты с пищей, а психиатр извлек из воздуха небольшой столик, кресло с прямой спинкой, бутылку и стакан. К тому времени как Стэн развернул нечто, оказавшееся плоским круглым зеленым печеньем со вкусом рыбы, фон Психоаналитик отхлебнул воображаемым ртом воображаемого вина и поднес к свету воображаемый стакан.

— Густовато, — провозгласил он, — но в целом неплохое вино. Вероятно, вы знаете, зачем я здесь?

Эстрелла поглядела на Стэна, а Стэн пожал плечами.

— Из-за парня, который нас ненавидит?

Фон Психоаналитик опять улыбнулся.

— Совершенно верно. Я надеялся, что вы окажетесь умны, и рад, что так и есть. А вам говорили, что делал Достигающий, когда начались его проблемы?

Стэн нахмурился.

— Достигающий?

— Вам не сказали, как его зовут? Его имя Достигающий, и он выполнял очень важное поручение.

— Искал Убийц, — кивнула Эстрелла, — но кто они такие, мы точно не знаем.

— Она хочет сказать, — уточнил Стэн, — мы знаем, что они убивали разумные расы и все такое — давным-давно, — но не знаем, зачем они это делали.

Фон Психоаналитик какое-то время разглядывал свой стакан.

Потом с почти озорным выражением посмотрел на Стэна и Эстреллу.

— Хотите подробней узнать об Убийцах? — спросил он. — Видите ли, сейчас я уже довольно пожилая программа и знаю, что часто бываю болтлив сверх меры. Но если хотите…

Стэн пожал плечами, но Эстрелла сразу сказала:

— Да, я определенно хочу.

Фон Психоаналитик тепло улыбнулся ей.

— Что ж, я не вполне уверен, что и сейчас знаю ответ на вопрос, почему Убийцы были… гм… убийцами. И не думаю, чтобы кто-нибудь знал. Самая вероятная догадка, какую мне приходилось слышать, сводится к тому, что кугели опасались, что другие разумные существа, особенно органические, помешают их планам, каковы бы ни были эти планы.

Стэн начал терять терпение.

— Вы говорите о том, чего мы не знаем, — пожаловался он. — Кто такие кугели?

— Простите. Мне искренне жаль. Видите ли, проблема в том, что я знаю очень много и иногда мне бывает трудно оценить ничтожность знаний органических существ… о, прошу прощения, — воскликнул гость, прикусывая воображаемую губу. — Опять я, верно? Я совсем не хотел вас унизить или оскорбить. Я действительно знаю очень много. Как искусственный разум я существую уже очень давно, и все это время…

Нетерпение Стэна все усиливалось.

— Кугели, — напомнил он. — Кто такие кугели?

— Я неисправим, — печально признался фон Психоаналитик. — Позвольте прояснить то, что я сказал. Мы называем эти существа кугелями, потому что место их обитания было названо Кугельблицем. Что такое Кугельблиц? Черная дыра, содержимое которой не материя, а энергия. Видите ли, это и есть Убийцы. Они энергетические существа, и очень давно, до того как хичи скрылись в Ядре, где мы сейчас находимся…

Строго говоря, фон Психоаналитик начал не с самого начала, но достаточно близко к нему, чтобы испытать терпение Стэна. Но поскольку Эстрелла как будто ловила каждое его слово, он продолжал рассказывать. Слушая, Стэн продолжал есть — одну странную комбинацию текстуры и вкуса за другой — и слушал невероятную историю о том, как погибали раса за расой, а хичи решили скрыться в Ядре. И еще долго после того как закончил есть, он продолжал слушать; они собрали все крошки и упаковку, положили в специальное устройство для уничтожения мусора — и все слушали, а несуществующий (но тем не менее присутствующий и даже господствующий в разговоре) Зигфрид фон Психоаналитик говорил.

Его рассказ был довольно интересным. И все же Стэн обрадовался, когда заворчал дверной звонок.

— Прошу прощения, — сказал он, радуясь возможности слезть с покрытого мягкой обивкой, но все же очень неудобного насеста хичи. Как ни удивительно, но Эстрелла слушала очень внимательно и хотела слушать дальше.

— Еще одно, доктор фон Психоаналитик, — сказала она. — Эти Убийцы? Они еще поблизости? Нам стоит их опасаться?

Стэн задержался, чтобы услышать ответ, который последовал не сразу.

— Что касается вашего первого вопроса, — сказал наконец фон Психоаналитик, — да, они по-прежнему здесь, в своем Кугельблице. Что касается второго вопроса — что ж, за ними очень внимательно наблюдают со специальной большой космической станции в форме колеса, которую построили именно с этой целью. И да, вероятно, нам стоит опасаться — не очень, но все же стоит. А теперь не открыть ли вам дверь?


Фон Психоаналитик прошел через все комнаты к наружной двери, но вежливо подождал, пока ее откроет Стэн.

Однако снаружи никого не было. Тот, кто позвонил, очевидно, уже ушел, но оставил любопытный предмет. Предмет состоял из переплетенных полосок голубого металла хичи и, как показалось Стэну, напоминал по размерам гроб. Стэн понятия не имел, каково назначение этого предмета.

А вот фон Психоаналитик, очевидно, это знал.

— Стэн, Эстрелла, — сказал он почти виновато, — я ждал это устройство и теперь должен признаться, что был с вами не вполне откровенен. Причина моего появления здесь та, что я хочу попросить вас об услуге, и услуга связана с этим приспособлением. Пожалуй, — добавил он, — его лучше занести внутрь. Эстрелла, не поможешь?

Эстрелла взялась за один конец устройства, Стэн — за другой, а фон Психоаналитик, будучи неощутимым, оказался совершенно бесполезен при переноске тяжестей. Он пошел впереди.

К счастью, устройство оказалось легче, чем выглядело. Фон Психоаналитик остановился у выхода на балкон.

— Можете поставить здесь, — с улыбкой сказал он. — Теперь, будьте добры, откройте крышку — она на петлях, видите? — вот так, отлично. — Он наклонился, внимательно разглядывая внутренности устройства. Внутри оказались два плетеных продолговатых металлических углубления с тоже плетеными металлическими крышками. Стэну на мгновение показалось, что это двуспальная кровать для хичи.

Но он сразу понял, что это не так, когда фон Психоаналитик распрямился и сказал:

— Как будто все в рабочем состоянии. Кстати, кто-нибудь из вас узнает это? Нет? Что ж, я и не ожидал, что вы узнаете — я не очень представляю себе ваш возраст. Помните ли вы те времена, когда периодически весь мир словно сходил с ума?

— Конечно, — ответил Стэн, а Эстрелла поддержала:

— Да, безумные времена. На ранчо в такое время было очень плохо, но все прекратилось на Вратах. Говорили, что все это вызывал мальчишка-сирота. Он использовал какую-то машину хичи. Кажется, этого парня звали Вэн.

— Именно так, — подтвердил фон Психоаналитик. — Вэн, и он все еще жив и… гм… продолжает причинять неприятности, хотя не он источник наших нынешних проблем. Поскольку вы это помните, вам нетрудно будет понять, что перед вами разновидность того, что люди назвали машиной снов. Технически это называется «телепатический психокинетический передатчик». Однако данная модель не может действовать на большом расстоянии. У нее слишком малый радиус действия. Хичи используют ее для предотвращения антисоциального поведения. — Он погладил устройство; казалось, он его ласкает. — Действует она так. Если вы двое поместитесь в нее и устройство включат, каждый из вас ощутит чувства другого. Понимаете? Вы узнаете даже то, что у другого есть в подсознании и о чем он сам не подозревает.

Стэна эта лекция поначалу изумила и обидела, но теперь он заинтересовался.

— Правда? — спросил он. — Вы хотите сказать, я узнаю все, что даже сама Стрелл о себе не знает?

Но Эстрелла, подумавшая о том же, нахмурилась.

— Не уверена, что хочу, чтобы об этом узнал весь мир.

— Конечно нет, моя дорогая, — успокоил ее фон Психоаналитик. — Так не будет. Машина Вэна из облака Оорта посылала сигналы по всей Солнечной системе. А эта замкнута только на вас двоих. Вернее, — смущенно поправился он, — на одном из вас и кое на ком еще. Видите ли, я хочу, чтобы вы попытались использовать ее для помощи Достигающему.


На лице Эстреллы появилось удивление с примесью тревоги. Стэн ощутил скорее гнев и раздражение.

— То есть лечь в эту штуку с тем сумасшедшим? — спросил он.

Фон Психоаналитик пожал плечами.

— Я понимаю, что прошу вас об очень многом, — сказал он. — Раскрыть свое сознание перед нечеловеком, к тому же не совсем нормальным. — Он задумчиво помолчал и продолжил: — Вы ведь хотите поговорить друг с другом, прежде чем дать мне ответ, правда? Поэтому я вас ненадолго оставлю. И не только по этой причине, — честно добавил он. — Вы, наверно, не представляете себе, как тяжело машинному разуму вести беседу в реальном времени с двумя органическими существами, такими, как вы. Понимаете, скорость обработки информации совершенно разная, и у меня есть кое-какие другие… гм… дела, которые тоже требуют моего внимания. — И просто закончил: — Так что я выполню несколько поручений, а потом, после того как к вам придет Достигающий, вернусь. А пока до свидания.

И он вышел из комнаты.

Для того, кто никогда не состоял из плоти и крови, он изображает ходьбу превосходно, подумал Стэн. Мгновение спустя они с Эстреллой услышали шум открывающейся и закрывающейся двери. Стэн не мог решить, действительно ли фон Психоаналитик ради укрепления иллюзии открыл и закрыл дверь или проделал это лишь виртуально.

В любом случае он исчез. Но проблема осталась.

II

После ухода Зигфрида фон Психоаналитика Стэн и Эстрелла какое-то время молча сидели на своих насестах. Не потому, что им нечего было сказать. Напротив, сказать хотелось слишком много, а они не знали, с чего начать.

Начал Стэн.

— Хладнокровный сукин сын! — заявил он. — Какое право он имеет просить, чтобы мы раскрыли сознание перед спятившим хичи?

Эстрелла не ответила, сказала только:

— Он хороший человек, Стэн.

— К черту! Все хороши, когда пытаются тебя уговорить!

— Я не это имела в виду. — Она поколебалась, но добавила: — Я хочу сказать, что когда он впервые меня увидел, то не обалдел, не бросил на меня взгляд «о, какая жалость!» — ничего подобного, понимаешь?

Стэн удивился, но тут увидел, что Эстрелла пальцами касается своей левой щеки.

— О, — пробормотал он неловко. — Ну… — И не знал, что еще сказать, потому что сам начисто забыл о том, что лицо Эстреллы выглядит необычно. Он поерзал, откашлялся, похмыкал и наконец сказал: — Эй, Стрелл, да никто об этом не думает.

Она бросила на него печальный и ласковый взгляд. И сменила тему.

— Давай поговорим о деле.

Они поговорили. Говорили и говорили, и продолжали говорить, и так и не могли прийти к какому-нибудь удовлетворительному выводу. Возможно, потому, что его вообще не могло быть. Стэн подытожил разговор, воинственно заявив:

— Мне просто ненавистна мысль о том, что кто-то залезет ко мне в голову.

— Знаю, милый, — ответила Эстрелла, ласково касаясь его плеча. — Но дело в том, что мы перед ними в долгу. Они привезли нас сюда. Дали нам место, где можно жить, и все остальное. — Стэн пожал плечами, а Эстрелла прикрыла ладонью зевок. — Пойду полежу, — сказала она. — Если хочешь, поговорим позже.

Проходя, она поцеловала его в макушку, но ушла, не пригласив его с собой ни словом, ни взглядом, ни жестом. Стэну пришло в голову, что его ЛППЖСВ — однажды он слышал это сокращение, которое означает «лицо противоположного пола, живущее с вами», — иными словами, что его возлюбленная, та, к кому он все еще пытается привыкнуть, — что Эстрелла, если обойтись одним словом, слишком часто спит одна в последнее время. Со свойственным ему благоразумием, Стэн решил, что у нее просто менструация. Для Стэна эта теория оказалась очень полезной, потому что заодно объясняла и перепады настроения Эстреллы. Такая теория избавляла Стэна от необходимости задумываться над странностями женского поведения.

А странностей становилось все больше.

Размышляя об этом, Стэн снова вышел на веранду. Перед ним как и прежде раскинулись прекрасные луга, леса и покрытые слюдой горные вершины. И тут ему пришла в голову мысль. Он давно хотел пройтись, так почему бы не сейчас?

Первой проблемой оказался ведущий вниз винтовой пандус, по которому они когда-то пришли в свое новое жилище. Стэн сразу понял, что ничего особенно сложного в таком спуске нет, просто нужно идти вниз, пока не дойдешь до двери с обозначением «выход». Конечно, там не было этого английского слова. Зато была нарисована извилистая голубая стрелка. Стэн решил, что это одно и то же. Так и оказалось.

Перед ним раскинулся прекрасный вид — словно в «Алисе в Стране чудес», подумал он, вдыхая теплый ароматный воздух. В его походке появилась пружинистость, которая объяснялась не только тем, что сила тяжести здесь была на десять процентов меньше земной. Здесь он вообще прекрасно себя чувствовал. Плотная зеленая и фиолетовая трава под ногами смягчала шаг. В воздухе виднелись легкие облака светло-розового пуха, похожие на пушинки хлопка, о которых он читал, но никогда на Земле не видел. В далеком небе, в стороне от вершин, таяла радуга.

Он сказал себе, что более прекрасного места в жизни не видел. Было бы еще лучше, конечно, если бы с ним была Эстрелла. Ему хотелось показать ей кожистых маленьких жучков, которые сидели в пучках травы. Или красивые мелкие цветки, к которым он наклонился. Чтобы ощутить их запах…

— Боже! — воскликнул он, распрямляясь: красивые цветки принялись жевать его руку.

Присутствие Эстреллы сделало бы прекрасный пейзаж еще прекрасней, но с ней было хорошо повсюду, где угодно. Стэн задумался, не влюблен ли он в нее. У него не было основательных знаний о том, что значит «быть влюбленным», и он лишь предполагал, что такое возможно.

Это привело к встречному вопросу: влюблена ли в него Эстрелла?

Чем больше Стэн думал об этом, тем менее был уверен в ответе. Почему она должна быть в него влюблена? Он не защищает ее от опасности, не решает ее жизненные проблемы — и вообще Эстрелла лучше справляется с окружающим миром, чем он. Он не слишком привлекателен. (Ну, если это имеет значение, то она — с ее лицом — тоже.) Кроме того, приходилось признать, что он слишком молод, чтобы она принимала его всерьез, — подросток рядом со взрослой двадцатитрехлетней женщиной. Или двадцатичетырехлетней. Или даже старше, потому что Эстрелла не говорила ему, сколько ей лет. Не говоря уж о том, что мужчина, по расхожему представлению, должен быть старше своей девушки.

Недовольный своими мыслями, Стэн пнул спешащего куда-то жука и промахнулся. Он опустился на колени, потом лег на бок. Вытянулся на теплой траве, убедившись, что поблизости нет хищных цветков. Подложил руку под голову и закрыл глаза.

Он не чувствовал, что задремал, но проснулся, когда жесткие пальцы хичи сдавили его плечо.

Открыв глаза, он увидел незнакомое лицо — хичи, самец, молодой, то ли рассержен, то ли забавляется. В свободной руке незнакомец держал нечто вроде хрустальной маргаритки. Он поднес ее к уху Стэна, и оттуда послышался голос:

— Личность Стэн. Мы тебя ищем! Пожалуйста, приходи немедленно. Достигающий уже здесь. Доктор Психоаналитик вскоре будет. Просим прийти побыстрее. — И затем, словно вдобавок: — Говорит личность Соль. Спасибо. Большое спасибо.


Действительно, Достигающий уже пришел. Он критически разглядывал их комнаты. Кроме него, присутствовали две женщины хичи — Соль и еще одна, которую Стэн не узнал, — а также Эстрелла. Эстрелла ласково — этого хватило, чтобы Стэн тут же забыл о своих недавних сомнениях, — взяла его за руку и познакомила с новой женщиной.

— Это Вычеркивающая, — сказала она, а Соль подхватила:

— Мой старый друг, личность Стэн. К тому же она очень опытна в использовании этого устройства. К счастью, она к тому же прекрасно владеет вашим языком.

Стэн увидел, что новая женщина протягивает костлявую руку для пожатия.

— Рад знакомству, — машинально сказал он и поморщился, почувствовав хватку Вычеркивающей.

Не выпуская его руки, она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Вы не присутствовали на инструктаже. Поэтому мне придется повторить самое существенное. Во-первых, действие этой… у меня нет соответствующего слова… машины, передающей желания и страхи, не причиняет долговременного ущерба. Это известно по многим экспериментам с предыдущими моделями, в том числе и с вашим видом. Во-вторых, в такой форме взаимодействие разных видов еще не осуществлялось, так что, возможно, первый пункт неверен. В-третьих, в любом случае мы начинаем немедленно.

Это заставило Эстреллу возразить:

— Эй! Зачем такая спешка? Разве доктор фон Психоаналитик не должен присутствовать?

— Это верно, — согласилась Соль. — Неизвестно, почему его нет. В других случаях он проявлял быстроту.

— Очень скоро он к нам присоединится, — сообщила Вычеркивающая. — После чего сможет использовать установку для помощи этой личности, — она бросила холодный взгляд на Достигающего, — с очень плохим потенциалом.

Достигающий, который брал разные вещи и ставил их на место, не особенно разглядывая, остановился и очень неприязненно посмотрел на Вычеркивающую. Не отводя от нее взгляда, он обратился к Стэну и Эстрелле:

— Сообщение этой злой ведьмы означает, что я больше не буду совершать нежелательные поступки. Понимаете?

— Может, и нет, — ответил Стэн. — Что за нежелательные поступки?

Достигающий бросил на Стэна злой взгляд.

— Даю пример. Вы носите одежду. Мне она нравится. Вы уходите и оставляете меня с одеждой. Я беру одежду и надеваю ее без вашего разрешения.

Вычеркивающая попыталась изобразить сардонический смешок, очень похожий на тот, что издавал Достигающий.

— В твоем случае дело не ограничивается только одеждой, — сказала она.

Достигающий ответил ей столь же ненавидящим взглядом.

— Зачем так говорить? Уже имею прочное мнение о твоей Твердости.

— Требую твоего подтверждения, — безжалостно продолжала Вычеркивающая. — Нежелательные поступки не были связаны с одеждой. Они были связаны с живой женщиной человеческой расы. Подтверди или отрицай!

Достигающий долго молчал, прежде чем ответить.

— Не буду делать ни то, ни другое, — заявил он и повернулся к Стэну. — Как думаешь, Стэн? — спросил он. — Будем делиться своими тайнами без дальнейшей болтовни?

По правде говоря, Стэн еще так и не принял решения. Он ничего не ответил. Хичи пожал мышцами живота.

— Тогда почему бы не приступить к осуществлению проекта? Эти двое — вполне подготовленные ассистенты, они способны заменить отсутствующего человека. Поэтому присоединяйся ко мне.

И он улегся в машину.

Стэн посмотрел на второе гнездо в машине, потом с легкой усмешкой повернулся к Эстрелле.

— Пожелай мне удачи, — сказал он.

И тут, когда он уже занес ногу, собираясь забраться в машину, кто-то сказал ему на ухо (никого не было видно, но Стэн узнал голос Зигфрида фон Психоаналитика):

— Не ты, Стэн. Эстрелла.


Когда Стэн повернулся, то увидел психиатра — по крайней мере, его изображение. — Прошу прощения за то, что заставил вас ждать, — сказал фон Психоаналитик. — Отвлекли неприятности, связанные с финансами и сооружениями в космосе, а также другие проблемы. Многие в Ядре озабочены этими проблемами, и я совещался с ними — понимаете, они органические существа. И конечно, это заняло невозможно долгое время — никого не хочу оскорбить, — торопливо добавил он. Потом повернулся к машине снов, откуда на него мрачно смотрел Достигающий. — Кажется, все в порядке, так почему бы нам не начать? Эстрелла? Займи, пожалуйста, место. А теперь я закрою крышку…

III

Они пробыли в машине совсем недолго, хотя Стэн с этим не согласился бы. Его напряженное ожидание затянулось гораздо сильнее, чем ему хотелось.

Стэн думал о еде, но одному есть не хотелось; думал о сне, но невозможно было заснуть, пока Эстрелла испытывает то, что он мог только вообразить, хотя и не хотел этого. И он снова уселся у экранов.

Теперь у него получалось гораздо лучше. Вскоре он увидел земные события; сбоку от изображения шли строчки меню, предлагая отсылку к другим сведениям. Таких отсылок было очень много. Слишком много, и ключевыми были имена, совершенно не знакомые Стэну, — Элвон ван Джесс, Марджори Эббот, Ребекка Шапиро и сотни других — или темы, о которых Стэн ничего не знал и которые его не интересовали. Какое значение для него имеют цены на фондовых биржах Европы? Или план прорыть ирригационный канал от Средиземного моря до Каттарской впадины, тем самым превратив Сахару в морской курорт? Он увидел упоминание о своем родном городе, но оказалось, что это материал о предстоящих выборах в городской совет Стамбула. Среди тысяч имен, предлагавшихся его вниманию, он обнаружил одно знакомое — Вэн, известный также как… далее следовала цепочка имен, которых Стэн раньше определенно не слышал; тем не менее это точно был тот мальчишка, что обрушивал на человечество Гнев Божий; Стэн заинтересовался, но обнаружил только сообщение полиции о том, что этот человек, больше не мальчишка, разыскивается в связи со множеством обвинений.

Он не очень внимательно проверял состояние стад бизонов на равнинах Американского Запада — вдруг Эстреллу это заинтересует, — когда сзади послышалось нечто вроде металлического царапанья.

— Эстрелла? — произнес он, с надеждой поворачиваясь.

Но это была не Эстрелла. Это был неприятный самец хичи — Достигающий. Очевидно, он выбрался из своего гнезда в машине и разорвал… как это назвать? Электронную коммуникацию между собой и Эстреллой?

Достигающий не выглядел довольным. Похожие на канаты мышцы его лица извивались, как гнездо змей. Он быстро кивнул Стэну, произнес одно слово: «Ужасно!» — и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.

Очевидно, испытание завершилось. Мгновение спустя Стэн услышал щебетание женщин хичи и добрался как раз вовремя, чтобы увидеть, как они помогают Эстрелле выбраться из устройства.

Эстрелла выглядела не только усталой, но и очень печальной. Рядом с машиной снов стоял Зигфрид фон Психоаналитик, озабоченно глядя на девушку. Конечно, не с такой озабоченностью, как Стэн. Стэн торопливо направился к ним.

Фон Психоаналитик преградил ему дорогу — нематериальный, но запрещающий.

— С Эстреллой все в порядке, Стэн, — сказал он, — но ты не сможешь с ней поговорить, пока я ее не расспрошу. Подожди снаружи, пожалуйста. И не тревожься.

IV

Легко сказать! Конечно, Стэн вышел наружу, но перестать тревожиться не смог.

А что, жалобно спрашивал он себя, если фон Психоаналитик ошибается? Или лжет ему, и с Эстреллой случилось что-то серьезное? Что если она умрет? Подумав о возможности жить без Эстреллы… — без дружеского общества человека в этом мире чуждых извращенцев… без секса — Стэн ощутил холод в сердце. Он посмотрел на дверь, из которой только что вышел, и не смог удержаться — подошел к ней и постарался услышать, что происходит внутри.

Ничего не вышло. Он слышал глухой негромкий звук, похожий на шепот, но слов не мог разобрать.

Затем вышли женщины-хичи, с любопытством посмотрели на него, вежливо попрощались и ушли. И все. Неудивительно… Стэн вообще потерял способность удивляться… он ждал у комнаты с машиной снов куда больше времени, чем Эстрелла провела в капсуле. Ему было плохо. Он снова попытался включить экраны, снова не нашел ничего интересного, а больше делать было нечего.

Зато у него было достаточно времени, чтобы окончательно разозлиться на… на все вообще, но больше всего — на фон Психоаналитика, который удерживает Эстреллу и не дает увидеть ее.

Но вот Стэн устал злиться, и его начали тревожить тысячи «что если». Что если машина снов изменила отношение Эстреллы к нему на враждебно-отчужденное? Что если эксперимент с машиной будет повторен, и не единожды, — разве это не приведет к тому, что чувства Эстреллы к человеку, который не разделяет ее испытаний, совершенно переменятся? Что если…

Стэну стало физически нехорошо. Вот самое плохое из «что если» — страшная возможность того, что изобретение хичи, которое в прошлом, когда Стэн жил в Стамбуле, каждые несколько недель сводило все человечество с ума, — что это изобретение причинило Эстрелле серьезный вред. Свело ее с ума. Может, даже убило. И опять возникали ужасные мысли — как он будет жить один, единственный человек на планете чужаков, внутри обширной черной дыры, отделенный пространством и десятилетиями и столетиями от времени, в котором жили все знакомые ему люди?

И тут из двери вышла Эстрелла.

Она не умерла и не сошла с ума; может быть (подумал он) выглядела чуть более усталой, чем когда он видел ее в последний раз, но ничего ужасного с ней явно не произошло.

— Стэн? — сказала она. — Хочу есть. Но вначале обними меня и подержи немного.

Глотая последний кусок хрустящего, лимонно-желтого в розовую полоску квадрата пищи хичи, она сказала, что чувствует себя хорошо. Да, немного устала. Вот и все. Нет, машина не причинила ей никакого вреда. Точно.

Так каково это было?

Когда Стэн спросил об этом, она глубоко вздохнула. Они сидели рядышком на одном из спальных клубков хичи; Эстрелла поморщилась.

— Зигфрид все время об этом спрашивал, — чуть виновато сказала она. — Я пыталась объяснить, но не думаю, что у меня получилось. Отчасти это чувство, будто я ужасно вонючая разбухшая корова. Зигфрид сказал, что именно так некоторые хичи представляют себе людей. Может, даже все, только остальные слишком вежливы, чтобы показать это. Другая часть — ужасные, действительно ужасные чувства, которые исходили от Достигающего. Я имею в виду не гнев и неудовлетворенность, хотя и этого хватало. Хуже всего то, что Достигающий испытывает к себе. Я не могла все это понять, Стэн. Я хочу сказать, что не знаю, почему он так чувствует. Но его мучают ужасные, ужасно плохие чувства… И еще, понимаешь, было другое. Я словно стала частью кого-то другого и не знаю, как описать это.

Она помолчала, и Стэн воспользовался возможностью.

— Стрелл? Что ты имела в виду, когда говорила о том, что была коровой?

Она как будто не хотела отвечать.

— Это неприятно. Я была толстой, как воздушный шар, женщиной с грудями размером с баскетбольный мяч. Голой. Кожа у меня была пурпурной и…

— Минутку. Ты сказала — пурпурной? У тебя был цветной сон?

— Это не был сон. Но да, все было в цвете… и с запахами, с осязанием. Но это не самое плохое. Иногда я была толстой, но не настолько, потому что я больше не была человеком. Я была хичи, Стэн.

Он уставился на нее. Она кивнула.

— Знаю. Но так и было. Я была самкой хичи, вплоть до квадратной головы, лысого черепа и всего прочего. Вот это было особенно плохо, Стэн. Я испугалась до смерти.

Он обнял ее, продолжая раздумывать. Потом спросил:

— Откуда ты знаешь?

Она повернула голову и посмотрела на него.

— О чем знаю?

— О том, что все эти женщины были тобой?

— О! Просто знаю, — ответила она и коснулась пальцами щеки, на которую наступил бык. — Понимаешь, во сне у меня все время были такие глаза, Стэн. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Это все, что она рассказала. После на любой вопрос Эстрелла отвечала:

— Не знаю.

Или отрицательно качала головой и отмалчивалась. Как бы он ни формулировал вопросы, она твердила: не знаю. И наконец взмолилась: перестань.

— Я устала, Стэн, — жалобно сказала она. — Может, пойдем поспим?

— Пожалуй, — с отсутствующим видом ответил он и прижался лицом к горлу Эстреллы. — Знаешь, чего мне хочется?

Эстрелла не отодвинулась, но как-то застыла.

— Милый, прости, но сейчас я не могу.

— Да не это, — сказал он. — Другое.

И она увидела, что он смотрит на машину снов. Отодвинулась от него и распрямилась.

— Вряд ли нам следует это делать.

— Почему?

У Эстреллы была сотня ответов на этот вопрос. Это может быть опасно. Они могут что-нибудь сломать. Фон Психоаналитик рассердится. Возможно, без него и помощницы-хичи машина не будет работать. Но ни один из этих ответов не ослаблял ревнивое желание Стэна испытать то, что испытала Эстрелла. В конечном счете все это было неважно.

— Черт с тобой, — сказала наконец Эстрелла. — Хорошо. Но не вини меня, если мы наживем неприятности.

V

Каково оказаться в машине снов? Стэн даже себе не мог ответить на этот вопрос, пока находился в машине. А находился он в ней недолго: через минуту Эстрелла остановила машину, отбросила крышку и, всхлипывая, выбралась наружу.

Грубо приблизительно описать то, что с ним происходило, можно было так. Нечто вроде яркого и тревожного сна. Словно распечатываешь чью-то личную переписку, полную огромных тревожных тайн. Словно обнаруживаешь, что того, кого, как тебе казалось, ты знаешь лучше всех во вселенной, ты на самом деле совсем не знаешь.

И ничуть не похоже на памятный со времен Стамбула ужасный Божий Гнев. В некоторых отношениях было гораздо хуже. Но дикого стремления, которое в прошлом охватывало всех людей на земле, Стэн сейчас не испытывал. Здесь дело было совершенно в другом. И это нанесло ему удар, какого он никак не ожидал.

— Эстрелла, — окликнул он, только что приняв твердое решение вообще не заикаться об этом. — Скажи мне правду. Когда мы занимаемся любовью — я хочу честно, Стрелл, я весь в этом, ты знаешь — неужели я такой неловкий и… ну… эгоистичный?

Она завопила:

— Я говорила, не нужно лезть в эту машину!

— Да, но…

— Да, но что мне делать? Мне негде взять другое лицо! Негде! Вот такая я уродина!

— Я никогда не говорил… — негодующе начал он и осекся. Говорил, не говорил — не важно. Можно отрицать то, что сказал, можно извиниться за свои слова. Но небрежные мысли, которые иногда приходят в голову, — это нечто совсем иное. Либо они есть, либо их нет. Как отрицать чувства, о наличии которых ты даже не подозревал?

И зачем только ему понадобилось делать эту глупость?

Он прижал Эстреллу к себе. И решил: лучшее, что он может сделать, — никогда больше не говорить об этом. Решение продержалось минуту, максимум две, пока они обнимались и заверяли друг друга, что это совершенно неважно: ведь Стэн не только самый лучший, но и единственный любовник, которого хочет Эстрелла, а в Эстрелле дорого Стэну всё, и нет абсолютно ничего, что он хотел бы изменить.

Но тут Стэн наконец не сдержался.

— Стрелл? Было одно забавное обстоятельство…

— Я рада, что ты находишь его забавным. — Она перестала всхлипывать.

— Нет, я хочу сказать, что не понимаю. Мне кажется, ты оберегаешь что-то, не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал, — что-то прячешь.

Она подняла голову и долго смотрела на него. Потом вздохнула и сказала:

— Наверно, надо тебе сказать. Я просто не была уверена до конца и не знала, как ты к этому отнесешься, и…

— Стрелл! К чему отнесусь?

Она раскрыла рот, собираясь ответить, и отвернулась. Снаружи слышался шум, слабый, но отчетливый.

— Что это? — спросила она.

— Стрелл! Скажи!

— Что ж, — ответила она, — дело в том, что я, кажется, беременна.

Именно в этот миг заворчал дверной звонок. Стэн, оборачиваясь и глядя на источник невероятной новости, отправился открывать… открыв дверь, он обнаружил двух женщин-хичи. Они принесли еще более невероятное известие.

— Мы пришли сообщить вам дурную весть, — печально сказала Соль, а Вычеркивающая добавила:

— Она касается вашей родной планеты. И ничего нельзя сделать.

Соль:

— Да, ничего. Хотя если бы у нас было больше времени… если бы люди лучше изучали геологию…

Вычеркивающая отрицательно передернула мышцами живота.

— Нет, думаю, и в этом случае мы, вероятно, не смогли бы помочь. Я считаю, что это все равно случилось бы.

Эстрелла потеряла терпение.

— О чем вы говорите? Что случилось?

— Событие, — объяснила Соль. — Катастрофическое происшествие, повлекшее гибель очень многих представителей вашего вида. Его невозможно было предотвратить. Я считаю, что сейчас мы можем только сочувствовать. И сочувствуем — со всей искренностью.

11. Земля, опустошенная волной

I

Нет необходимости говорить, что в глазах большей части человечества гигантское цунами Килауэа было невероятной, страшной катастрофой. При мысли об этом цунами людей бросало в холод. Даже хичи считали это событие достойным сожаления.

Катастрофа не была внезапной. Ученые Земли и сами видели ее приближение, хотя многие подробности прояснили именно хичи, имевшие большой опыт в таких делах. Они многое знают о тектонических процессах, ведь им приходилось передвигать планеты внутри большой черной дыры, где они живут, и им без труда удалось предсказать, что самый крупный остров Гавайского архипелага расколется надвое и это вызовет исполинское цунами на всем побережье Тихого океана. Но даже хичи не знали, что в таком случае нужно предпринять.

Когда цунами пришло во всей своей ужасающей свирепости, размер волны оказался вовсе не таким, как прежде. Даже самые большие цунами в истории человечества не превышали ста метров. Эта — совсем другое дело. Обрушившаяся на побережье Тихого океана волна поднималась над береговой линией на полкилометра. И когда эта неудержимая масса накрыла сушу, мгновенно погибли десятки миллионов человек.

Погибли не только люди. С ними гибла вся их работа. Волна стирала с лица земли целые города, как будто они никогда не существовали. Мир погрузился в траур.

Вернее, почти весь мир. Нашелся один человек, священник по имени Орбис Макклюн, который видел это происшествие совсем в ином свете.

Преподобный Макклюн совсем не печалился, потому что, с его точки зрения, опустошение, вызванное цунами Килауэа, не было таким уж страшным злом. У него были и положительные стороны. А самое лучшее — погибли большие участки Южной Калифорнии.

Не то чтобы Макклюн не считал цунами бедствием. Он не считал это бедствие случайным. Напротив. По мнению преподобного Макклюна, уничтожающая волна была не чем иным, как ужасающей, безжалостной Божьей карой, обрушившейся на грешников. Большая волна пришлась на субботу. Во время воскресной траурной службы преподобный Макклюн опустился на колени перед остатками своей паствы в городе Рантул, штат Иллинойс, и возблагодарил Бога и Спасителя за милосердное очищение выгребной ямы, в которую превратилась Южная Калифорния, прогнивший дом так называемой индустрии развлечений со всеми его теле— и видеоэкранами, с его развратом, с его наготой и святотатствами всех видов.

Не говоря уж о том, что у него была личная причина желать зла этой части мира.

Но эту личную причину Макклюн в своей проповеди не упомянул. Да и зачем? Вся паства о ней знала. Он не упомянул также об уничтоженных городах Хило и Гонолулу, Шанхае и Токио, Окленде и Папеете и о сотнях других по всему побережью Тихого океана и на усеивающих океан островах. Если Макклюн и думал об этих городах, то приходил к выводу, что они тоже, должно быть, стали гнездами порока. Для Макклюна это само собой разумелось, ибо иначе зачем бы Господь принял решение уничтожить их? Но все эти прочие места не интересовали Макклюна. Очень долго его мысли были целиком сосредоточены на безбожной Калифорнии, а значит, полагал он, мысли Господа тоже. Господь наказал жителей Калифорнии, а что касается побочного ущерба, то человеческая история им полна.

И вот Макклюн обратился к жалким остаткам того, что когда-то было цветущим приходом, и со слезами возблагодарил своего Бога за очищение американского побережья Тихого океана. И эта проповедь стоила ему работы.

Тем незабываемым воскресным утром в церкви Макклюна присутствовало меньше тридцати человек: остальных прихожан давно разогнали его пылкие диатрибы против всего, что происходило в последнем столетии. К полудню слушателей осталось и того меньше: на этот раз Макклюн зашел слишком далеко даже с точки зрения самых верных своих слушателей. Когда прихожане мрачно покидали церковь, чаще всего слышалось «Да он спятил!», «Да, мы знаем, ему трудно пришлось из-за разрыва с женой, но бога ради!» и, наконец, «Неважно, что у него там было с женой. На этот раз он зашел слишком далеко. Нужно что-то делать». И еще до того как на стол поставили воскресный обед, активисты паствы связались по телефону с епископом, и утром в понедельник у Макклюна не оказалось прихода.

Это не означало, что его лишили духовного сана. Он сохранил свой статус священника. Но он лишился дома, потому что тот вместе с приходом переходил к новому священнику. Из милосердия епископ позвонил и дал ему тридцать дней на то, чтобы найти себе новое место. Но Макклюн ответил:

— Не волнуйтесь. Завтра утром меня уже не будет.

Епископ разглядывал его с экрана.

— Знаете, — осторожно сказал он, — я совсем не хотел отбирать у вас приход. Я стараюсь не вмешиваться в местные проблемы, но, бога ради, Орбис, вы знаете, что у меня не было выбора. И раньше было трудно, особенно когда вы стали называть хичи демонами из ада…

— А как еще называть демонов? — спросил Макклюн.

Епископ застонал.

— Прошу вас, Орбис, давайте прекратим спорить. Я хочу только сказать, что, когда вы говорите все эти ужасные вещи, кажется, будто вас радует страшная смерть миллионов от цунами. И мы не можем это терпеть. К тому же это создает совершенно превратное представление о нашей вере.

Макклюн ничего не ответил, и епископ вздохнул. Он и не ожидал от Макклюна иной реакции и совсем не хотел услышать еще одну бесконечную теологическую речь — нет, диатрибу, — которыми Макклюн насыщал все свои службы. Лишь остатки вежливости, а вовсе не подлинная забота о благополучии Макклюна заставили его спросить:

— Куда же вы отправитесь, Орбис?

— Туда, где я необходим, епископ.

И тут Макклюн улыбнулся. У него прекрасная улыбка. Ее можно назвать сердечной и доброй. В прошлом она обманывала очень многих, и как же поражались люди, слыша в следующее мгновение, как он обещает этим грешникам вечные муки в аду. Потому что улыбка ничуть не удерживала Макклюна от резких осуждений и разоблачений. Епископ, хорошо знавший Макклюна, напрягся, увидев эту улыбку. Он ожидал худшего. Но Макклюн сказал только:

— Если подумать, епископ, то это почти куда угодно.

Что бы Макклюн ни говорил епископу, он прекрасно знал, куда намерен отправиться.

На следующее утро он прежде всего арендовал место на складе, сложить свой скарб. Вещей было совсем немного. Самое необходимое он побросал в сумку и отправился в аэропорт в Питоне.

Международный аэропорт Питона напоминал сумасшедший дом. Со всего пострадавшего калифорнийского побережья прилетали самолеты, высаживали потрясенных, испуганных беженцев и немедленно загружались спасателями и припасами. Спасатели были аккуратно одеты и снаряжены, беженцы выглядели совсем иначе. Макклюн едва не споткнулся о лежавших у входа мужчину, женщину и ребенка, очень загорелых. Ребенок уткнулся в игровую приставку; у родителей было удивленное выражение людей, которым никогда в жизни не приходилось беспокоиться; все трое все еще были в пижамах; пижама жены почти прозрачная.

Собственно, Макклюн ожидал чего-то подобного. И даже рассчитывал на это: он понимал, что все будут слишком заняты приемом пострадавших, чтобы проявлять повышенную бдительность. Он был совершенно уверен, что ему нужно лишь продемонстрировать свой пастырский воротничок и сказать: «Спасенным понадобится и духовное руководство». Так он и сказал. И этого оказалось достаточно. У людей, занятых подготовкой рейсов, было много дел гораздо более срочных, чем проверка документов очередного добровольца. Едва бросив на него взгляд, они пропустили Макклюна в уже заполнявшийся самолет.

Самолет был грузовой, но то, что направляли на пострадавшее побережье Калифорнии, поразило Макклюна. Он полагал, что в первую очередь пошлют самое необходимое: продукты, медикаменты, врачей, медсестер. Вовсе нет. В трюм самолета загружали преимущественно большие землеройные машины. Более того, среди двадцати с небольшим пассажиров, оказавшихся с ним в самолете, преобладали репортеры и юристы. По крайней мере, рядом с ним сидела женщина, непрерывно что-то говорившая в свой диктофон, а через проход двое пожилых полных мужчин просматривали документы. Никто из пассажиров не обратил на Орбиса Макклюна никакого внимания.

Это его вполне устраивало. В тот момент он ни с кем не хотел разговаривать. У него было гораздо более важное дело. Он закрыл глаза, сложил руки на коленях и начал долгую, сердечную, умоляющую немую молитву, обращенную к Создателю: в век, когда люди летали по всей галактике быстрее скорости света, Орбис Макклюн ужасно боялся самолетов.

II

Килауэа превратился в массового убийцу не только потому, что это был вулкан. В мире много вулканов. Есть немало и таких, которые, как и Килауэа, постоянно извергаются. Килауэа делало особенным его островное положение. Это означало, что тем потокам лавы, которые постоянно выбрасывал Килауэа, некуда было деваться: на острове для этого слишком мало места. Они могли лишь сползать к берегам, а после опускаться в глубины Тихого океана.

Добравшись до воды, лава переставала быть раскаленной. В воде она мгновенно застывала — с многочисленными фейерверками и столбами пара. Затем то же самое происходило со следующей порцией жидкого камня, поступавшей из бесконечно работавшего котла Килауэа, потом со следующей и так далее. Время шло, и эти выбросы быстро застывающей лавы на южных пляжах превратились в почти вертикальный подводный утес. Затем верхняя часть утеса стала нависать. А потом треснула и оторвалась, отошла от массива суши и упала на дно, прихватив с собой сотни квадратных километров поверхности самого острова.

Вода не сжимается. Тот объем воды, который вытеснила падающая каменная масса, должен был куда-то деваться. И он превратился в цунами — рябь, со сверхзвуковой скоростью распространявшуюся по поверхности Тихого океана, пока ее не остановили поднимающиеся береговые склоны. Здесь эта рябь разбухла, поднялась и обрушилась на сушу.

Тем частям суши, на которые она обрушилась, сильно не повезло.

Конечно, немного помогло предупреждение о цунами. Десятки миллионов человек прислушались к нему, бежали в глубь суши, и большинству удалось спастись. Но не все смогли уйти. А те, что бежали, не могли захватить с собой свои города.

Поэтому самолет Орбиса Макклюна приземлился не в старом аэропорту Лос-Анджелеса. Ни от аэропорта, ни от самого города ничего не осталось, кроме песчаной пустыни поверх моря высыхающей грязи. Первая волна цунами снесла в этой части мира от Санта Барбары до Тихуаны все: здания, дороги, транспортные линии и все остальное, сотворенное человеком. Вторая волна покрыла все уцелевшее толстым слоем песка, принесенным с океанского дна, и больше нигде нельзя было увидеть следы человеческой деятельности.

С практической точки зрения уничтожение главного аэропорта не имело никакого значения. Километровой длины полосы аэропорта были наследием прошлого, они предназначались для более ранних поколений машин. Пилоту самолета Макклюна ничего не стоило посадить машину в одном из множества аэропортов-спутников у подножия холмов. Неудобства начались, когда самолет уже приземлился. Оказалось, что все терминалы прилета заняты, и еще с полдесятка только что прибывших самолетов ждали своей очереди, чтобы подъехать к ним. Когда самолет Макклюна наконец стронулся с места — мгновение спустя после того как отошел и направился на площадку для взлета предыдущий самолет, — Макклюн увидел, что здание аэропорта невероятно забито. Конечно, и в аэропорту Питона было много народу. Но этот был на порядок меньше и пытался справиться с потоком пассажиров, возросшим в десятки раз.

Выходя, Макклюн усугубил столпотворение. Он сразу остановился и закрыл глаза в благодарственной молитве: ведь он благополучно пережил полет. Но через секунду толчок в спину заставил его открыть глаза.

Его толкнула соседка по самолету: волоча за собой сумку, она продолжала говорить в диктофон. И обращала на окружающий мир не больше внимания, чем он.

— Черт! — раздраженно сказала она. — Что стали на дороге?

Макклюн повернулся, разглядывая ее. Прежде всего он заметил, что это женщина хотела бросаться в глаза. Каштановые волосы, карие глаза и все прочее — любой нормальный мужчина скажет, что она хорошенькая. Очевидно, она имела возможность пользоваться пластической хирургией. При обычных обстоятельствах этот факт заинтересовал бы его больше, чем ее привлекательная внешность, но сейчас он не собирал средства для церкви. У него вообще не было церкви, поэтому он только сердечно улыбнулся, отступил в сторону, в мечущуюся толпу и вежливо ответил:

— Мне искренне жаль, мисс. В это мгновение я просто общался со своим Господом.

Орбис Макклюн ожидал, что на этом разговор прекратится. Но у женщины, по-видимому, появились другие намерения. Она задумчиво смотрела на него, на его священнический воротничок. Потом протянула руку ладонью вверх и спросила:

— Значит, вы священник, отец?…

Улыбка Макклюна стала еще шире.

— Нет, я не служитель римской секты, моя дорогая. Я простой слуга Господа. — И, увидев крохотный блестящий предмет у нее на ладони, сообразил, что это камера, и добавил: — Я пришел сюда, чтобы помочь отчаявшимся душам.

Она выдержала паузу в несколько микросекунд и спросила:

— А что вы для них можете сделать, преподобный?

Улыбка стала еще шире.

— Я могу привести их назад, в объятия милосердного Господа. Что в этом мире может быть важнее?

— Спасибо, — сказала она, сжимая кулак и отворачиваясь. И снова заговорила в свой диктофон, показывая, что Орбис Макклюн как личность для нее больше не существует.

Досадно. Макклюн привык к насмешкам и оскорблениям, иногда ему даже приходилось терпеть побои. Однако здесь его отставили спустя всего несколько секунд. Ему это не понравилось.

Неважно. Выбираясь из толпы, Макклюн позволил себе утешительную мысль о том, какой адский огонь ждет эту женщину, потом задумался, где бы начать свою миссию… и застыл на месте. Под потолком по-прежнему висели светящиеся надписи «Такси» — для богатых и экстравагантных и «Транспортные ячейки» — для всех остальных, но они больше не соответствовали реальности. Пандус вел к станции монорельсовой дороги, но вход туда преграждали барьеры с надписью, сделанной вручную. Сообщение было невероятное: «Транспортные ячейки не действуют».

Это потрясло Макклюна. Этот вид транспорта действует по всему миру и всегда может доставить вас в любую точку. Добираешься до станции — она всегда расположена поблизости — и вызываешь вагон. Минуту спустя он сворачивает с главной линии и раскрывает дверь. Входя, ты садишься — вагон не остановился бы, если бы не было свободного места, — и говоришь, куда тебе нужно. Все остальное происходит автоматически. Читаешь, дремлешь, смотришь на экран в спинке сиденья перед тобой или работаешь на собственном экране. Вагон возвращается на главную линию; время от времени он останавливается, чтобы подобрать нового пассажира или выпустить прибывшего на место. А потом прибываешь и ты.

Как ни странно, этот вид транспорта Орбис не считал греховным. (Ведь его изобрели люди, а не эти проклятые — поистине проклятые — хичи.) Он считал его само собой разумеющимся.

Но не здесь. И не сейчас.

Ничего другого тоже не было. Не видно ни такси, ни поджидающих их пассажиров. Большую часть прибывших встречал кто-нибудь из представителей местной власти и уводил с собой. Никто не приходил на помощь Макклюну. Никто его не встречал.

То, что он сделал дальше, далось ему легко: в прошлом он много раз так поступал. Он выбрал одну из пассажирок, летевших вместе с ним, пожилую женщину, главным преимуществом которой было то, что в этот момент она ни с кем не разговаривала, и сказал:

— Мадам, я задам вам самый важный вопрос в вашей жизни. Не потратите ли немного времени, чтобы помочь мне спасти душу?

Она не согласилась. Даже ничего не ответила, просто повернулась и ушла. Темнокожий молодой человек, который раздраженно оглядывался в поисках кого-то явно отсутствовавшего, тоже отказал. Следующий тоже, и Макклюну пришлось остановиться и подумать над изменением плана.

Все это совершенно нерелигиозные люди. Может, как раз здесь подходящее место для оглашения его послания?

Он принялся отыскивать подходящий прилавок или стойку, чтобы встать повыше, когда услышал, что его окликают. Это была женщина с камерой в руке.

— Эй, вы, — позвала она. — Преподобный! Идите сюда на минутку!

Одной рукой она манила его, другой старалась отогнать оборванных мальчишек и девчонок, которые, очевидно, просили денег. Макклюн не сразу решился подойти, и женщина нетерпеливо сказала:

— Да идите же, ради бога! Я поговорила со своим искусственным разумом и думаю, мы можем помочь друг другу. Вы знаете, кто я?

Макклюн не знал, но прежде чем он успел ответить, заговорила одна из девочек:

— Я вас видела. Вы были на экранах и рассказывали о хорошей еде и разных вещах.

— Совершенно верно, — ответила женщина, одобрительно улыбаясь девочке. — Меня зовут Кара ле Бран, я репортер и, да, я провожу некоторые рекламные передачи. Так что, как видите, — она снова обратила внимание на Макклюна, — я здесь на законном основании. Я должна выслушать интересные рассказы жертв, и вы можете помочь мне в этом. Я имею в виду религиозный подход. Барб говорит, он еще не отработан.

Макклюн поджал губы, гадая, стоит ли соглашаться на новый план.

— Вы просите меня помочь вам, — сказал он, думая об этом. — Но не сказали, чем можете помочь мне.

— Оплачу ваши расходы. — сказала она. — Что еще? Не знаю, успели ли вы заметить, но цены здесь взлетели до неба. Не знаю, как вас финансируют… — Она вопросительно замолчала, не получила никакого ответа и резко кивнула. — Так я и думала. У меня есть определенная сумма на расходы, и Барб договорилась с начальством о дополнительных выплатах. Это значит, что я смогу платить и за вас — в течение одного-двух дней. В разумных пределах. Что скажете?

— А кто такая Барб?

Женщина начинала терять терпение.

— Зачем вам это знать? Барбарой зовут машинный мозг, вот и все. Итак, мистер Макклюн? Каков ваш ответ?

Он колебался, вспомнив кое о чем.

— Вы ведь не называли машине мое имя?

— Нет. Зачем мне это? И какая разница? Я жду, мистер Макклюн.

Испытывая облегчение, он снова широко и ласково улыбнулся ей.

— Конечно, я принимаю ваше предложение, — сказал он.


План Кары ле Бран заключался в том, чтобы отправиться в холмы, где находилось большинство уцелевших беженцев.

Вначале эта мысль не привлекала Макклюна. Именно сюда, на раздавленную, выровненную местность Бог обрушил свой гнев, здесь нанес Он мстительный удар, и Макклюн страстно желал увидеть результаты этого ужасного правосудия.

С другой стороны, ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что здесь, внизу, в живых не осталось никого. Спасительное слово лучше адресовать выжившим, той ничтожной части прежних грешников, которые избежали страшной участи. Поэтому он поднял руку, пытаясь остановить поток слов маленькой девочки, рассказывавшей о преимуществах какого-то места под названием Барстоу.

— Меня это устраивает, — сказал он, не обращая внимания на девочку. — Как мы туда попадем?

Женщина раздраженно осмотрелась.

— Я могла бы оплатить такси, — сказала она, — но ни одного не вижу.

Она мрачно смотрела на табличку «Стоянка такси» у обочины, где на жаре безнадежно ждала длинная очередь. Очередь совершенно не двигалась. Единственное видимое движение происходило дальше, за терминалом — там землеройные машины с грузового рейса уже цепочкой двинулись туда, где в них была необходимость.

Макклюн подумал, не знак ли это. Возможно, в планы Господа не входит, чтобы он следовал за этой развратной женщиной. Нетрудно будет уговорить водителя одной из этих машин взять его с собой в разрушенные районы. Он закрыл глаза, моля о знамении, но никаких указаний как будто не получил.

Как оказалось, в том не было необходимости. Девочка, которая стояла, упираясь кулачками в бока и возмущенно глядя на него, спросила:

— Эй, вы что, оглохли? Вам нужен проводник. Это я.

Ле Бран нахмурилась, потом осмотрела девочку внимательнее. Макклюн тоже. Как будто не старше двенадцати. Волосы неровно подстрижены под «горшок» и выглядят так, словно их давно не мыли. Но особенно не понравились Макклюну очень короткие шорты девочки и футболка, предназначенная для женщины с большим бюстом.

Ле Бран, по-видимому, увиденное понравилось не больше, чем Макклюну.

— Нам нужна машина, а не проводник, — сказала она. — Не знаешь, где нам найти машину?

— Конечно знаю. Только машина вместе с проводником. В комплекте. Не берете одно — не получите другое, — сказала девочка. — Будете договариваться или нет? Если нет, тут много других, кто сразу согласится.

— Сколько? — практично спросила ле Бран.

— Двести долларов, — ответила девочка, глядя ле Бран в лицо. Не увидев потрясения, она добавила: — В день, я хотела сказать. Плюс оплата горючего и всего остального.

Ле Бран невесело улыбнулась.

— Придется согласиться, пока цена не выросла, — мрачно сказала она. — Ты знаешь, куда мы хотим отправиться? Куда-нибудь в холмы, где все эти тысячи беженцев. Я думаю о высокогорных пустошах или, может быть…

Но девочка не дослушала.

— Барстоу, — нахально сказала она. — Поедем в Барстоу.

Ле Бран не понравилось, что ее перебили.

— Почему Барстоу? — спросила она.

Девочка нервно осмотрелась.

— Там есть все, что вам нужно, поверьте на слово. И я доставлю вас туда за час. Идем?

Ле Бран немного подумала.

— По крайней мере, там есть приличная гостиница?

Девочка с жалостью ответила:

— Леди, здесь нет никаких гостиниц. Во всяком случае, вам никуда не попасть. Поверьте. Я знаю место, где можно остановиться. — Она больше не смотрела на своих перспективных нанимателей. Смотрела она на пару взмокших и встрепанных полицейских, пробивавшихся к ним через толпу. — Ну, все, — сказала она. — По рукам или кончаем разговор. Идете со мной?

Ле Бран взглянула на Макклюна и пожала плечами.

— Полагаю, по рукам. Как тебя зовут?

— Элла, — коротко ответила девочка, поворачиваясь.

— Рада познакомиться, Элла, — вежливо сказала ле Бран. — А это — преподобный…

Элла бросила через плечо:

— Да кто вас спрашивает? Идемте быстрей к машине, пока эти обезьяны не пристали ко мне.


«Машина» девочки, собственно, не была машиной. Это был древний экипаж с двигателем внутреннего сгорания, и — поверите или нет — работал он на водороде. Когда Орбис был ребенком, еще ходило немного таких машин, в основном принадлежавших старикам фермерам, слишком бедным, чтобы купить новые. Но теперь? Макклюн заподозрил, что произошло ограбление какого-нибудь автомобильного музея. Машина — светло-голубая, вся во вмятинах и ржавых пятнах, а одна дверца ярко-желтая — в одиночестве стояла на пустой стоянке, до которой пришлось пешком добираться гораздо дольше, чем рассчитывали ле Бран и Макклюн. К тому времени как они до нее добрались, оба вспотели. Ле Бран с отвращением разглядывала транспортное средство.

— Эта проклятая штука бегает? — спросила она.

— Сядете — сами увидите, — фыркнула Элла, но ле Бран отшатнулась. Она увидела за рулем девушку всего на год или два старше Эллы. — А это Джуди, — сказала Элла. — Мой водитель.

— Черт побери, — сказала ле Бран. — Джуди, а у тебя есть права водить эту штуку?

— У меня есть кое-что получше прав, леди. У меня есть машина. Садитесь или нет?

Ле Бран была страшно недовольна, но, поскольку выбора не было, она бросила свою сумку на пол фургона и полезла туда сама. Макклюн, чуть улыбаясь, последовал за ней. Ему было ясно, что эта женщина привыкла к комфорту и роскоши и с трудом мирится с нынешними неудобствами. С другой стороны, сам Макклюн давно преодолел в себе искусительную тягу к комфорту, поэтому охотно последовал за ней.

Но женщина вдруг застыла, перегородив вход. Макклюн увидел, что она смотрит на третье, самое заднее сиденье в фургоне.

— Эй, Элла, — гневно обратилась она к девочке. — Что за дела? Ты не говорила, что с нами кто-то поедет.

Элла подтолкнула ее внутрь.

— Думаете, только вы хотите попасть в Барстоу?

— Да, но как же микроволновое излучение этих штук? Что, если оно выведет из строя мой машинный мозг?

— Ничего подобного. Проверьте сами, — сказала Элла. Орбис пытался разглядеть что-нибудь в машине, но узкая дверца не позволяла. Мгновение спустя ле Бран неохотно пробормотала, что согласна, и прошла внутрь.

Впоследствии Макклюну казалось, что разговор о микроизлучении должен был навести его на определенные мысли. Но не навел. Поэтому вид других пассажиров оказался для него полной неожиданностью.

Их было двое — два отвратительных создания, похожих на человеческие скелеты. Они неловко сидели на полу таким образом, что цилиндры, которые они носят меж ног, лежали рядом на пластиковом сиденье. Одеты в неяркие балахоны. Ноги лежат на прямоугольных металлических ящиках, светившихся голубоватым светом. Глаза попутчиков смотрели на Макклюна с квадратных морщинистых лиц. От этих двоих слабо пахло нечищенной уборной.

Это были хичи.

III

Дорога на Барстоу привела их к краю опустошенной местности.

Сама дорога не испытала на себе всю силу удара цунами. Там, где это произошло, на ровных пустырях под закатным солнцем не осталось ничего, что мог бы узнать человек. На склонах холмов по крайней мере виднелись обломки и мусор. Очень много мусора. В некоторых грудах можно было еще распознать остатки зданий. Чаще же руины, в которые превратилось несколько сооружений, напоминали каменную осыпь. На холмах выше шоссе люди и машины разбирали развалины домов — может, искали выживших или что-нибудь уцелевшее, что еще можно использовать. Макклюну показалось, что многие дома были сорваны с фундаментов и скользили вниз по склонам, пока — разбитые, обрушившиеся, иногда обгоревшие — не застряли у преграды, образованной скоростным шоссе. Вернее, тем, что осталось от скоростного шоссе. А осталось не очень много. Внешние полосы дороги покрылись рытвинами и разрывами; в некоторых местах покрытие было сорвано подчистую. Не раз Джуди, бормотавшей взрослые ругательства, приходилось сражаться с рулем и ползти по грязным обочинам, где машина опасно наклонялась, пока не удавалось вернуться на ровное место. И еще приходилось думать о других машинах. Их было множество, преимущественно индукционных, хотя встречались и такие же одры, как их фургон, и все они сражались за место на полосе. Иногда полоса настолько сужалась, что невозможно было разъехаться. В таких местах образовывалась пробка длиной в сорок или пятьдесят машин, и цепочкой медленно они проползали узкое место.

Преподобный Макклюн видел все это, но мысли его занимало иное. Он думал о своих неожиданных попутчиках.

Всю жизнь Орбис Макклюн знал, что окружен пороками, грехами и святотатственным разложением. Он понимал, что так создан мир. Макклюн искренне отвергал этот мир, но в то же время знал, что у этого мира есть одно искупительное свойство. Мир прогнил, он погряз в пороках, но это человеческие пороки. Это проявление все того же первородного греха, который изобрел сам Бог, чтобы люди, его создания, были не слишком высокомерными.

Всю свою жизнь Макклюн имел дело именно с таким грехом. Но хичи — особая статья.

Души — вот специальность Макклюна, и он знал о них все, что необходимо знать. Ну, почти все. Мрачно глядя на отражение нежеланных попутчиков в ветровом стекле, он думал, что есть один вопрос относительно души, на который он не знает ответа. Вопрос таков: есть ли душа у хичи?

Интересная теологическая проблема. Звери полевые не имеют души, Писание на этот счет говорит совершенно определенно. Но звери не говорят на человеческих языках, не носят одежду, не изобретают космические корабли. У Макклюна не было ответа, но была горячая молитва: Боже, если у них есть душа, которую стоит спасать, пусть это делает кто-нибудь другой, не я.

Орбис был уверен, что появление этих омерзительных созданий на Земле не входило в Божественный план. Они чужаки. Они пришли извне. Им не место в мире, созданном самим Господом: все это черным по белому написано в Его собственной Книге — земля предназначена исключительно для людей. И необычным созданиям с других планет здесь нечего делать. Так что для Макклюна хичи не были благословлены Богом и, следовательно, представляли собой воплощенное зло. Если и существует в мире абсолютное воплощение сосредоточения греха, то это, вне всякого сомнения, хичи.

Перечень их грехов совершенно ясен. Именно из-за хичи столько людей покинуло Божий мир и улетело в космос. Именно из-за хичи бездушные машинные разумы начали играть такую большую роль в жизни людей. Из-за хичи бесчисленные грешники, оказавшись на пороге смерти, выбрали перерождение в бессмертные электронные абстракции, вместо того чтобы благодарно гнить в Божьей почве, дожидаясь последнего зова. Это преступление было особенно отвратительно Макклюну из-за обстоятельств его бывшего брака. Но хуже всего то, что в мире почти бесследно исчезли превосходные стимулы к приличному поведению — нужда и страх.

Макклюн не мог справиться с собой. Он громко застонал, заставив репортершу раздраженно повернуться к нему.

— Что с вами, Макклюн? — спросила она. — Не можете сдержаться? Я пытаюсь взять интервью.

И она снова повернула свою камеру к хичи, предоставив Макклюну мрачно смотреть на пробегающие мимо картины.

Барстоу они достигли уже в полной темноте. Сюда не добралась даже пена цунами, так что на улицах Барстоу стояли неповрежденные здания. И при этом здесь было множество беженцев. Они заполняли тротуары и мостовые, бесцельно слонялись — или сидели везде, куда удавалось опустить усталый зад: на ступенях, на парапетах, на плоских крышках пожарных гидрантов. По забитым беженцами улицам с трудом пробирались грузовики, грузовые платформы и автобусы; они везли припасы. Все автостоянки были заполнены людьми, они лежали в спальных мешках или на грудах тряпья и ревниво караулили место, где можно лечь. Перед немногими открытыми ресторанами и гостиницами выстраивались длинные очереди — не в надежде на еду и приют, а просто дожидаясь возможности воспользоваться туалетом. Очереди образовывались и перед грузовиками, с которых раздавали плоские тяжелые пакеты с CHON-пищей, привезенные с какой-нибудь уцелевшей пищевой фабрики. На лицах одних беженцев было написано отчаяние, на лицах других — ошеломление. Но у большинства лица были злые. Чем лучше были одеты беженцы, тем больше они сердились. Видно было, что они и разгневаны, и поражены. В их мире, в это время, у таких людей такое просто не могло случиться.

Макклюн с удовлетворением смотрел на эти орды. Вот души, которые он явился спасать. Они наказаны, и его долг объяснить им, почему.

— Останови машину, — приказал он, уже проглядывая перечень их грехов.

И просчитался.

— Нельзя, — прохрипела Джуди, глядя на него в зеркало заднего обзора, и Элла тут же поддержала ее.

— Нельзя, старик, — решительно сказала она. — Уже минут двадцать как действует комендантский час для машин. Если копы нас увидят, тут же отберут машину.

— И заткнитесь, — добавила Джуди, — я не могу отвлекаться от вождения. Хотите, чтобы я кого-нибудь переехала?


«Удобства», предоставленные девушками, не были роскошными. Они представляли собой большой, пахнущий бензином сарай, который когда-то, до пожара, был, должно быть, ремонтной мастерской. Джуди сразу загнала свой драндулет внутрь — из опасения, что его украдут, объяснила она, хотя Макклюн не мог представить себе, чтобы кто-нибудь захотел это украсть. Большую часть сарая занимала здоровенная ржавая цистерна. Оставшееся пространство было заполнено постелями — брезентовыми койками, которые смогли предложить Элла и Джуди. («Эй, — рявкнула Джуди, когда ле Бран попыталась пожаловаться, — можете спать на тротуаре, если вам там больше нравится».) Койки по крайней мере были совершенно новые. Их доставили на грузовиках вместе с другими припасами. Одеяла тоже.

Двое хичи не получили и этого. Они беспокойно чирикали и посвистывали, разговаривая друг с другом, потом обратились к Элле, которая нахмурилась, подумала немного, ушла и вскоре вернулась с большим мешком, полным тряпья. Казалось, это удовлетворило хичи, зато их не удовлетворило отведенное для сна место. Они опять посовещались, разглядывая стены и крышу старого сооружения, затем вежливо извинились и вышли. Тряпки они прихватили с собой и принялись укладывать их в переулке, в стороне от зданий.

Джуди вопросительно фыркнула. И Кара ле Бран тут же объяснила:

— Однажды я проводила об этом передачу. Они спят, закутавшись во что-нибудь.

— Да, конечно, — ответила Джуди, — но почему в переулке, а не внутри?

Этого ле Бран объяснить не могла. Да и не хотела, потому что неожиданно обнаружила отсутствие других удобств. Она с большим неудовольствием узнала, что в сарае нет водопровода, и с ужасом начала понимать, что это означает. Единственным «туалетом» оказалась выкопанная у дороги узкая траншея, закрытая «для приличия» брезентом. А услышав, что девочки предлагают в качестве еды, она просто пришла в ярость.

— Да ведь это CHON-пища, чтоб ее! — рявкнула она. — Эту дрянь раздают в центре! И вы с нас берете за нее деньги?

Элла равнодушно пожала плечами.

— Предпочитаете стоять в очереди? Ешьте или не ешьте, мне все равно.

Пока они разговаривали, хичи кончили устраивать постели и принялись безмятежно разворачивать круглые пирожки, которые пахли малиной и жареным чесноком. Это для Макклюна оказалось уж слишком. Бог мог наказать его, поместив в общество этих грязных тварей, — наказать, разумеется, несправедливо, но Макклюн считал, что несправедливость — тоже прерогатива Господа. Однако Он не мог требовать, чтобы Его слуга ел с ними. Орбис взял еду и сел на койку, стараясь держаться как можно дальше от хичи.

Пища была в обертке самых радужных расцветок. На ощупь обертка напоминала шелк, но, когда Макклюн провел по ней ногтем, она разорвалась. Макклюн по очереди откусывал от каждого куска, не обращая внимания на то, что один оказался тестообразным и безвкусным, а второй хрустел на зубах и напоминал по вкусу густую мясную похлебку. Прочитав про себя короткую молитву, Макклюн все съел. Для него пища никогда не имела особого значения. Еда необходима, чтобы поддержать жизнь, она не более приятна, чем очищение кишечника, и заслуживает не большего внимания.

Закончив есть, он посетил туалет-траншею. На обратном пути остановился и посмотрел на огромное звездное поле над головой. И вернулся в сарай. Кара ле Бран разговаривала с девочками, очевидно, они обменивались комплиментами, но Орбису не хотелось с ними разговаривать. Он лег на свою койку и закрыл глаза.

Но не успел прочесть и половину вечерней молитвы, как неприятное головокружительное ощущение дало ему знать, что происходит нечто нежелательное. Сарай словно раскачивался. Макклюн захотел сесть, и после второй или третьей попытки ему это удалось.

Не только он это ощутил. Звуки голосов показывали, что женщины тоже это почувствовали. Громче всех кричала Кара ле Бран:

— Боже! Что это? Землетрясение?

Когда Элла подтвердила ее догадку, ле Бран закричала:

— Черт побери, я не соглашалась ни на какие землетрясения! Через мгновение вернется большая волна, только на этот раз она заберет весь проклятый штат!

Больше Макклюн решил не слушать. Это не что иное как Божественный промысел, а он никогда не боялся Божьих деяний. Макклюн закрыл глаза. Последним, что он услышал, был жалобный голос Эллы:

— Дайте покой, леди! Это последствия приливной волны. Ради бога, такое тут все время происходит. Просто надо привыкнуть.

IV

На следующее утро Орбис Макклюн встал с восходом солнца, готовый начать работу, ради которой явился сюда. Но хичи встали еще раньше и уже ушли — Макклюн понятия не имел, чем они собираются заниматься. Он оставил Кару ле Бран перебраниваться с девочками из-за отсутствия душа и их отказа ехать днем в центр, так что ей предстояло идти пешком. Но центр оказался недалеко. Через каких-нибудь двадцать минут Макклюн был там, где толпились люди — его главная цель.

Центр Барстоу походил на центры всех городов в мире — те же знакомые вывески над магазинами, те же молочные бары и кафе-мороженое, рестораны быстрого питания, туристические агентства, мастерские по ремонту бытовой техники и конторы адвокатов, специалистов по налогообложению. Макклюн миновал действующий спортзал, развлекательный центр полного погружения, студию тэквондо и с полдесятка парикмахерских и кабинетов протезистов-косметологов. Очевидно, жители Барстоу не меньше всех прочих обитателей Земли хотели выглядеть настолько хорошо, насколько позволяет современная технология. Макклюн проходил мимо, даже не замечая их существования. Он искал людный перекресток — но под такое описание подходил любой перекресток в Барстоу — и удобную скамью, портик или стол для пикников, куда можно было бы взобраться и обратиться к толпе.

Вскоре показалось самое подходящее место. Это была площадь с круговым движением и с небольшим сквериком в середине. В сквере — несколько цветущих кустов, а в центре — высокая статуя человека в рясе с клобуком. Как и весь Барстоу, сквер кишел бесцельно перемещающимися беженцами, и в нем было немало каменных скамей. Конечно, все они были заняты, но для Орбиса Макклюна это не стало проблемой. Потребовалось только сказать: «Прошу прощения, брат, я совершаю Божье дело», подкрепив свои слова широкой ласковой улыбкой, и пожилой мужчина, сидевший на скамье, уступил ему место. Забравшись на скамью, Макклюн увидел вырезанное на постаменте статуи имя — фра Хуниперо Серра, [7] кем бы этот Серра ни был, — и принял это за добрый знак. Хотя этот человек был католиком, тем не менее он посвятил свою жизнь Господу — пусть даже не тому Господу; следовательно, они коллеги. Довольный Макклюн повернулся и поднял руки в благословении, готовясь обратиться к зрителям…

И увидел то, что располагалось через улицу, за перекрестком. Это была мастерская с яркой вывеской «Жизнь После».

Совсем дурной знак.

Если и существовало нечто такое, что Макклюн ненавидел больше хичи, так это сеть электронных мастерских «Жизнь После», в которых умирающие или просто павшие духом могли получить проклятую придуманную хичи замену подлинной смерти. Дело не просто в богохульстве, хотя это явное богохульство. Макклюн испытывал и очень сильные личные чувства.

Но он ни на мгновение не позволил этим чувствам отвлечь себя. Макклюн много лет учился подавлять свои чувства ради долга. Он поднял руки и воскликнул:

— Братья!

Один или двое прохожих на миг остановились и посмотрели на него — без особого любопытства. Тогда Макклюн еще громче провозгласил:

— Братья! Сестры! — Теперь им двигал могучий порыв. Одарив всех окружающих своей бессмысленной широкой улыбкой, он загремел: — Слушайте меня, ибо я принес вам спасение и вечную жизнь в лоне Господа!

Существуют универсальные явления. Например, жертвы природных катастроф — любых катастроф, в любой исторический период — теряют примерно одно и то же. Их имущество погибло: дома, машины, мебель, растения, которые цвели в гостиной, — ничего этого больше не существует; нет больше лампы, когда-то подаренной на свадьбу, нет тридцатилетнего плюшевого мишки, принадлежавшего сыну, которому теперь сорок один год. Друзей разбрасывает по миру, соседи теряют друг друга. Многие семейные ожидания рушатся, и их нечем заменить, кроме тревоги перед будущим. Все это всеобще. Так было с жителями Мартиники, [8] и во время Джонстаунского наводнения, [9] и в разбомбленном Дрездене, и в сгоревшей Хиросиме. Это всегда одинаково.

Однако в некоторых отношениях произошли очень большие перемены. Ни один человек в Барстоу, пострадавший от цунами, не голодал. Да и во всем остальном мире тоже, конечно: пищевые фабрики с их неограниченными возможностями могли накормить любое количество нуждающихся. Никто не потерял ни копейки из своих сбережений — или из долгов, кстати, потому что искусственные сознания, управлявшие мировыми банками, кредитными организациями и налоговыми управлениями, мгновенно переместились в электронном виде в более безопасные места. Не потерялась ни одна история болезни, ни один документ по контролю над употреблением наркотиков. Хватало и медицинских средств и возможностей: первыми в разрушенных районах оказались врачи и мобильные медицинские центры, а у многих выживших сохранились личные машинные разумы, которые исправно продолжали поставлять информацию. Конечно, это относилось к тем, кто был достаточно богат, чтобы позволить себе это.

Но у всех уцелевших было и еще кое-что общее: они не знали, куда девать время. И это вполне устраивало Орбиса Макклюна.


Три часа подряд, не обращая внимания на горячее утреннее солнце, Макклюн призывал, изгонял, предупреждал, угрожал, проклинал. Это было величайшее событие в его жизни. К сожалению, беженцы не реагировали на его призывы. Большинство какое-то время апатично слушали, потом уходили. Некоторые хихикали. Изредка выкрикивали оскорбления. Но чаще просто уходили.

Однако скамью Макклюна постоянно окружала толпа. Постоянно подходили новые праздные прохожие, хотя новая толпа оказывалась не отзывчивей предыдущей. Иногда со своей скамьи Макклюн видел Кару ле Бран, которая ходила в толпе, снимала самого проповедующего Макклюна или пыталась взять интервью у кого-нибудь из слушателей. Она была не единственным репортером. Их были десятки — некоторые с простыми ручными камерами, другие со сложным оборудованием. Макклюн решил, что это самая тщательно задокументированная катастрофа в истории человечества.

Несколько раз видел он и хичи, которые непонятно чем занимались. Казалось, они просто прогуливаются по улицам, но как знать, если речь идет о хичи? Они как будто мало с кем разговаривали, хотя на них глазели многие. Большинство их просто избегало. Даже когда Макклюн мелодраматическим жестом указал на задержавшихся хичи и загремел:

— Взгляните на это воплощение зла! Взгляните на искусителей, которые обрушили смерть и адское пламя на ваших близких! — даже тогда хичи оставались совершенно пассивными. А люди лишь переговаривались. И уходили.

Это был серьезный вызов. Здесь у Макклюна величайшая аудитория, о какой он только мог мечтать, но, если он и спас сегодня хоть одну душу, по лицам слушателей это никак не было заметно.

Возможно, подумал Макклюн, дело в составе толпы. Перед ним была не только самая большая, но также самая молодая и здоровая толпа слушателей. Никаких еле бредущих стариков. Никаких калек, ни у кого никаких признаков той или иной болезни. Утраченная в Рантуле Макклюном паства была совершенно другой. Там все более молодые и здоровые прихожане давно ушли в другие церкви, оставив только тех, для кого в любой момент мог наступить Судный день.

Но для Макклюна это не имело значения. Он измерял свои успехи и поражения не количеством спасенных душ, а тем, как неутомимо трудился, чтобы их спасти. Но даже ему иногда приходилось отдавать дань естественным надобностям. И когда жажда и потребность помочиться стали особенно сильны, он сделал перерыв.

В заполненном беженцами Барстоу удовлетворить эти потребности было нелегко. И только увидев раздраженную Кару ле Бран в очереди в студию тэквондо, Макклюн нашел решение. Женщина сказала ему, что туалеты внутри, там есть и душ, и питьевая вода — все платное, разумеется, и если он согласится подождать с ней, она за него заплатит. Поэтому он встал в очередь рядом с ней. Она с головы до ног осмотрела его.

— Много душ спасли, преподобный?

Впрочем, ее тон свидетельствовал, что вопрос задан не всерьез, что это всего лишь попытка поддержать разговор. Он не обратил на это внимания. Но ей хотелось поговорить, чтобы отвлечься от недостойного ожидания в очереди.

— Что вы думаете о землетрясении прошлой ночью? — спросила она. — Как по-вашему, что его вызвало?

Он пожал плечами. Наука никогда не интересовала его.

— Что-то с этими сдвигами, вероятно.

— Не на этот раз, — ответила она, вдруг обретая былую самоуверенность. — Это все проклятое цунами. Мне это объяснил мой машинный разум. Барб рассказала мне, что тяжесть воды сжала все трещины и щели, которые были здесь, в Калифорнии, и теперь они как бы освобождаются от напряжения.

— Гм, — ответил он, думая только о туалете.

— Так что, вероятно, их будет еще много, — продолжала ле Бран, радуясь возможности поделиться с кем-то дурной новостью. — И это еще не все. Известно ли вам, что запасы пищи на исходе?


Облегчившись в туалете студии тэквондо и утолив жажду из фонтанчика, Макклюн продолжал поражаться услышанному.

Кончаются запасы пищи? Но это нелепость! Больше не бывает так, чтобы еда кончалась. Еды всегда в изобилии — это аксиома. Конечно, бывали времена, когда люди даже добывали в шахтах уголь, чтобы растить на нем бактерии и прессовать их в небольшие порции ужасной съедобной массы, которая всегда отдавала машинным маслом.

Но это было давно. До того, как открыли фабрику пищи хичи; в кометном облаке Оорта она высасывала из комет элементарный углерод, водород, кислород и азот — то, что называется пищей CHON — и готовила из этих элементов любые продукты, какие только можно вообразить. Потребовалось совсем немного, чтобы переоборудовать эту фабрику для земных нужд. Теперь эти фабрики покрывают моря и океаны, получая из воды нужные элементы. Да их сотни, этих фабрик, они повсюду и ежедневно производят продукцию! Макклюн видел снимки таких фабрик и в Мексиканском заливе, и в Красном море, у берегов Марокко и Китая — везде, где достаточно органических веществ, чтобы добавить углерод и азот к тому, что добывалось из воды. Конечно, Макклюн ненавидел эти фабрики — дьявольское изобретение хичи! — но они определенно помогали сохранить жизнь двенадцати миллиардам жителей Земли. Один из его прихожан работал на фабрике CHON, пока не ушел на пенсию и не переехал в Рантул. Его работа заключалась в добавлении к CHON небольшого количества других элементов, чтобы потребители получали все необходимые витамины и минералы. Работал он на гигантской фабрике, стоявшей на якоре у берега Южной Калифорнии и кормившей большую часть населения этого штата…

И тут его осенило. Южная Калифорния! Цунами, обрушившееся на берега Тихого океана, должно было уничтожить и эту фабрику — и, вероятно, ту, что у побережья Орегона, и на Аляске, и у берегов Центральной Америки, и повсюду, где могла дотянуться до пищевых фабрик. Так что вполне возможно — впервые за целое поколение может не хватить еды.


Окончив дневные труды, Макклюн испытывал сильный голод, он очень устал и подозревал к тому же, что серьезно обгорел на солнце. Зато был настолько близок к счастью, насколько мог себе позволить.

А дома, чтобы сделать день еще лучше, его ждала хорошая новость. Толкнув скрипучую дверь, он увидел Кару ле Бран и девочек; они уничтожали гору пакетов с пищей CHON. Что бы ни случилось, голод не помешает осуществлению его миссии.

— Кончается еда? — презрительно переспросила Элла. — Конечно. Мы это предвидели и запаслись еще несколько дней назад.

У ле Бран тоже были новости.

— Я старалась взять интервью в «Жизни После» и кое-что узнала. Именно там постоянно толкутся хичи. Знаете, что они предлагают?

Элла и Джуди кивнули, но Макклюн посмотрел с недоумением.

— Что они могут предложить?

— Вы не знаете? Да, черт возьми, — сказала она, вспомнив, — у вас ведь нет своего машинного мозга. Это все иммиграция. Как у людей, которым некуда идти. — Он совсем смешался, и она добавила: — В Ядро, понимаете? Они предлагают всем желающим переселиться в Ядро. Но только тем, у кого сохранено сознание, так что сначала им придется умереть.

И тут она наконец заметила, как изменилось выражение лица Макклюна — удивление перешло в гнев.

— Эй, — сказала она, виновато улыбаясь, — не нужно так смотреть. Конечно, сделки с «Жизнью После» выглядят странно, но если подумать об альтернативе, то это не так уж и плохо.

И озадаченно нахмурилась: выражение Макклюна смягчилось, гнев исчез, и его сменила сердечная бессмысленная улыбка.

— Неплохо? — задумчиво переспросил он. — Да нет, мисс ле Бран, это не просто плохо. Это самое большое, богохульное, безнадежно злое зло во всех своих частях, и я тысячи раз на коленях молил Господа, чтобы ответственные за это зло вечно горели в огненном озере в самых глубинах ада.

Улыбка стала еще шире, Макклюн повернулся и ушел. Он знал, какое впечатление производит уход вовремя, поэтому не остановился и распахнул старую скрипучую дверь.


Снаружи в теплых сумерках дул легкий ветерок. Макклюн взглянул на груды тряпок хичи, мельком подумал, не пнуть ли их, но не стал этого делать: урчание в желудке свидетельствовало о более настоятельной потребности. И он направился к уборной.

Хорошее очищение желудка — все-таки благословение. Макклюн не торопился. Когда он возвращался в сарай, на небе уже появились звезды. Большинство людей считают эти огоньки красивыми. Для Орбиса Макклюна они были олицетворением вины и греха. Это они заманили людей в космос, а значит к хичи и их порочности.

Но звезды далеко, а в этом мире Макклюн, когда распахнул дверь и вошел, был близок к умиротворению. По крайней мере, такому, на которое была способна измученная душа Орбиса Макклюна.

Но это длилось недолго. В углу сидела Кара ле Бран; она шепталась со своим машинным мозгом, и у нее было странное выражение лица. Увидев Макклюна, она замолчала, встала и пошла к нему с неожиданно виноватым видом. Макклюн мгновенно насторожился. Он опасался сюрпризов, зная из опыта, что они редко приносят добро.

Так случилось и на этот раз.

— Эй, Орбис, — сказала женщина, кладя руку ему на плечо. И прежде чем он смог стряхнуть ее руку, продолжила: — Послушайте, я попросила Барб собрать о вас сведения. Простите, если я сказала что-нибудь не так. Я не знала, что ваша жена записана в «Жизни После».

VI

На следующее утро солнце светило не ярче, а неустойчивое положение на скамье под огромной мрачной статуей не стало утомительней, но Макклюн ощущал все эти неудобства острее. Голос его был по-прежнему властным, угрозы и предупреждения — такими же заунывными и резкими. Однако пламя в его сердце приглушали нежеланные, давно сдерживаемые воспоминания о старой боли… у которой было имя Ровена.

Ровена. Прекрасная. Воплощение приличия. Любимая… во всяком случае настолько, насколько Макклюн мог любить смертную. Пока приличие не превратилось в непокорность, за которую Ровена заплатила жизнью, но не умерла подлинной смертью, а превратилась в постоянную боль Макклюна.

Источник этой неутолимой боли находился перед ним, прямо через улицу. Техники «Жизни После» — сразу после того как машина Ровены разбилась, они появились почти одновременно со скорой помощью и успели получить согласие умирающей на преобразование личности — ее души! — эти техники превратили Ровену в нечто неосязаемое, в облачко электронов в машине. И теперь так будет всегда, пока человечество будет существовать на Земле.

У Макклюна посреди одного из его любимейших описаний вечных мук, которые ожидают проклятых, сорвался голос. Несколько бездельников, составлявших его аудиторию, засмеялись, но он взял себя в руки и продолжил. Вернее, он продолжал произносить слова, выстраивая из них давно знакомые доводы, но ничего нового сказать не смог.

Ровена не должна была так поступать.

Вся ее жизнь свидетельствовала об этом. Ее отец-священник был почти столь же строг и неумолим в своей вере, как сам Макклюн, — настолько строг, что назвал дочь в честь чистейшей девушки из давнего шедевра сэра Вальтера Скотта и воспитал ее так, чтобы из нее могла получиться образцовая супруга, скажем, начала восемнадцатого века. И в первые три года их брака она демонстрировала все эти качества — и мужу, и всему миру.

Но четвертый год оказался кошмаром.

Все время, пока он рассказывал своей аудитории поучительную историю Матфея, сборщика податей, который стал слугой Господа и вместо того, чтобы собирать деньги Маммоны, стал раздавать спасительное Божье слово… все это время взгляд его устремлялся поверх голов слушателей и упирался в презренную палатку «Жизни После» сразу через улицу. Это было воплощение самого Зла. Его присутствие искушало Макклюна. Длинная очередь мужчин и женщин у входа в палатку была для него оскорблением. Разве они не понимают, что обрекают свои души на вечное проклятие?

Ровена знала это. Он сам говорил ей об этом, говорил, когда узнал, что, пока он часами готовил очередную порцию Божьей истины для своих прихожан, она украдкой по сети связывалась с нечестивцами и богохульниками. То, о чем они говорили, было почти непростительно. Женские права! Аборты! Свобода мысли! И хуже всего — грязная физическая связь между мужчинами и женщинами, их тела, соединенные в омерзительнейшей похоти.

О, Ровена поклялась, что никогда ничего подобного не совершала, она даже не регистрировалась, чтобы голосовать. Она просто интересовалась. Из любопытства. И когда он рассказал ей о том, к чему ведут такой интерес и такое любопытство, когда он пригрозил, что в следующее же воскресенье раскроет ее позор перед паствой, она выбежала из дома и столкнулась в своей машине с пожарниками, ехавшими на большой скорости. Произошло ли это случайно или сознательно? Неважно. Она согрешила. И такие люди, как те, что стоят на противоположной стороне улицы, помогли ей избежать наказания за грех, совершив еще больший грех.

И вот теперь прямо перед ним десятки мужчин и женщин стоят в очереди перед «Жизнью После», собираясь совершить тот же непростительный грех.

Он принял решение. Как только он кончит излагать очередную мысль — или когда тень статуи достигнет небольшого цветущего куста по ту сторону тротуара, — он распустит свою аудиторию, оставит маленький сквер, перейдет через улицу и займется более неотложным делом. Начнет с проповеди. Возможно, небольшое справедливое порицание сможет изменить намерения этих людей. Это будет правильно, говорил он себе. Он ошибался, до сих пор этим не занимаясь…

Однако ничего не вышло.


Не вышло потому, что неожиданно, без всякого предупреждения, Макклюн потерял равновесие. Это одно из небольших землетрясений, разумно говорил его внутренний голос, когда он обнаружил, что вообще не может стоять. Именно это землетрясение было совсем не маленьким. Макклюн опустился на колени и ухватился за спинку скамьи, чтобы не упасть… но он все равно падал, падал на спину в пожелтевшую траву, ударился головой о жесткую почву, на мгновение все поплыло перед глазами… но все же он увидел серьезное гранитное лицо фра Хуниперо Серры, наклоняющееся к его собственному лицу. Статуя, как и он сам, рухнула от последнего землетрясения… лицо все приближалось, как будто неся ему поцелуй смерти.

Потому что это была смерть. Макклюн нисколько не усомнился в этом. Эта мысль привела его в ужас, но и взбудоражила: ему предстоит встреча с Создателем, он получит награду за безупречную жизнь, проведенную в служении Господу.

Он верил, что заслужил награду. Но одновременно его охватил ужас, ибо кто из смертных может понять ужасное Божье правосудие? Он без слов взмолился о милости — это была даже не молитва, а дикий крик: в это мгновение каменные губы коснулись его губ и двинулись дальше, причиняя нестерпимую боль.

А потом ничего. Только тьма.

VII

Но когда Орбис Макклюн умудрился снова открыть глаза — ему было очень трудно управлять мышцами, — его целовал не покойный фра Хуниперо Серра. Это был пожилой мужчина с лысой головой и полуседой бородой, и его дыхание, которое он вдувал в рот Макклюну, отвратительно отдавало пивом и другими, еще худшими запахами.

— Эй! — закричал Макклюн, вернее, хотел закричать, но ему потребовалось три или четыре попытки, чтобы произнести одно слово: — Эй. — Потом «Что». И «Ты». И «Делаешь». Все по слогам, и каждый слог давался с огромными усилиями.

Мужчина как будто не заметил ничего необычного. Он огорченно отстранился.

— Ты один из тех, кому ничего не сказали, верно? Боже всемогущий. Да что это с вами? Я просто стараюсь запустить вас, как, по слухам, нужно делать, понимаешь?

Макклюн не обратил внимания на богохульное упоминание Божьего имени — само физическое действие казалось ему гораздо более постыдным.

— Говорят… вы… должны… меня… поцеловать?

Мужчина казался смущенным.

— Ну, конечно, можно сказать и так. Это поцелуй жизни, понимаете? Я должен заставить вас поверить, что вы будто бы снова дышите. И подумать, что вы тонули или что-то вроде, понятно? — И успокоительно добавил: — Не тревожьтесь, если первое время вам трудно будет управлять своим телом. Все проходят через это. Немного погодя привыкнете.

Макклюн нахмурился и облизал губы — затем, вспомнив про омерзительный поцелуй, потер их ладонью. Это тоже было нелегко: ему не сразу удалось поднять и правильно расположить руку. Он хрипло сказал:

— Объясните. Пожалуйста.

Мужчина раздраженно нахмурился.

— Да бога ради, что тут объяснять? Когда эта штука упала на вас, они были на другой стороне улицы, верно? И успели к вам до того, как вы стали… непригодны.

— Кто был через улицу? Кто успел ко мне?

— Боже, — застонал мужчина, — как вы мне надоели! Люди из «Жизни После», кто еще? Вас машинно записали. Вот ходят агенты по сбору оплаты.

Действительно, Макклюн видел их — хорошеньких молодых женщин в голубых униформах. Но думал он не о них. В голове у него было нечто совершенно иное, нечто самое огромное, страшное и важное в его жизни.

Орбис Макклюн прожил всю жизнь в полной уверенности, что смерть означает правосудие. Если ты живешь, как того хочет Бог, Он вознаградит тебя. Если нет — накажет. Так или иначе, но после смерти этот вопрос будет решен.

Но не в этой вечной несмерти, которая не была и реальной жизнью.

Эта мысль ошеломила его. Всю жизнь Макклюн провозглашал готовность принять все, что уготовил ему Господь. Но это? Это несправедливо!

И тут одна из сборщиц «Жизни После» голосом таким же нежным, как цвет ее одежды, обратилась к нему.

— Доброе утро, мистер… гм… мистер Макклюн. Я уверена, что теперь вы уже осознали, что ваше органическое тело погибло. Насколько я поняла, с вами произошел несчастный случай, и «Жизнь После» хочет выразить вам искреннее соболезнование в связи с этой потерей. Хотя, конечно, теперь, когда вы расширены, это вовсе не осознается как потеря, верно? — Затем резко, но по-прежнему с улыбкой с ямочками, она сменила тему. — Как вы намерены рассчитаться, мистер Макклюн? Мы принимаем любые кредитные карточки.

Орбис растерянно сказал:

— У меня нет кредитных карточек.

— Никаких проблем, мистер Макклюн. Мы с радостью организуем прямое перечисление с вашего банковского счета, — он отрицательно покачал головой, — или вы можете расплатиться своим домом или авуарами… — Он продолжал качать головой. — В таком случае страховка? Нет? Мы с радостью примем ваши драгоценности, произведения искусства, любую ценную вещь, которую, конечно, должны будут оценить наши эксперты…

Орбис сказал:

— Прошу прощения. Ничего такого у меня нет. Совсем ничего. У меня нет ни пенни.

Молодая женщина ошарашенно посмотрела на него.

— О, мистер Макклюн! — воскликнула она. — Какая жалость! Боюсь, в таком случае, «Жизнь После», чтобы защитить свои интересы, вынуждена будет принять предложение третьей стороны.

Она больше не казалась хорошенькой. Лицо ее помрачнело, и Орбису совсем не понравились ее слова.

— О чем вы? — спросил он. — Хотите продать меня кому-нибудь?

— О нет! — воскликнула женщина. — Это будет незаконно почти во всех юрисдикциях. Но речь не об этом. Только об оборудовании, в котором размещена ваша программа и которое, бесспорно, является собственностью «Жизни После» и, следовательно, может быть продано. — Она слегка пожала плечами. — Конечно, то, что ваше сознание вынуждено будет последовать за оборудованием, причинит вам некоторые неудобства. Но это не проблема компании. — Она помолчала, сочувственно глядя на него. — Терпеть не могу эту часть работы, но что делать?

— Можете выключить меня, — сказал он.

Она была потрясена.

— О нет, мистер Макклюн! Тогда компания понесет убыток и моим боссам это не понравится. — Она покачала головой. — Нет, мистер Макклюн, — решительно сказала она, — вам придется смириться. Боже, разве вы не чувствуете хоть какой-то благодарности к «Жизни После»? Если бы не мы, вы были бы мертвы.


Шло время — минуты, может, дни или недели (у Орбиса Макклюна не было возможности измерять время, ему не с чем было сопоставлять), — и Макклюн начал постигать законы своего нового существования. Прежде всего он научился двигать всеми частями своего (несуществующего) тела в том виртуальном гигабитовом пространстве, которое отвели ему люди из «Жизни После». Это означало, что после некоторых попыток и экспериментов он научился ходить и говорить. Ему даже было с кем поболтать, вернее, нашлись те, кто хотел с ним пообщаться — здесь, на складе «Жизни После», был не только старик-пьяница, но и другие. Десятки других, может, гораздо больше. Он обнаружил, однако, что у всех у них есть нечто общее. Ни у кого из них не было умений или опыта, которые ценятся на рынке, поэтому никто не спешил выкупить их контракты.

Конечно, несколько запросов было. Престарелый мужчина, все еще органический, послал своего двойника в виртуальное пространство склада «Жизни После» на поиски «лакея». Оказалось, что он имеет в виду слугу, который с помощью своих устройств мог бы — помимо других обязанностей — купать, кормить и переодевать хозяина, потому что сам хозяин ничего этого делать самостоятельно уже не мог; очень скоро выяснилось, что по своему темпераменту Орбис Макклюн не годится для такой работы. Побывала здесь и женщина, которая так и не сформулировала, что ей нужно, но, бросив быстрый взгляд на Орбиса, выпалила: «Не он», — и ушла.

Посетитель, сказавший, что представляет мистера Сантос-Смита, не казался перспективным. И не потрудился рассказать, кто такой мистер Сантос-Смит. Он презрительно осмотрел пустую комнату — все, что сумел сгенерировать для себя Орбис: живущим за счет «Жизни После» не позволялась расточительность, — и быстро задал несколько вопросов. Умеет ли Орбис пилотировать космический корабль? Может ли управлять устройством, проникающим в черные дыры? Есть ли у него вообще какие-нибудь технические знания и навыки? Поскольку ответ на все вопросы был «нет», посетитель захлопнул маленький черный кейс и ушел, не добавив ни слова.

Поэтому Макклюн удивился, когда немного времени спустя появился сам мистер Сантос-Смит. Худой, мрачный, неопределенного возраста, он сказал:

— Зовите меня Вэн. У меня есть к вам один вопрос. Что вы думаете о хичи?

Для Орбиса это было словно откровение. Уже очень давно никто не побуждал его говорить на эту тему. Он набрал побольше воздуха.

— Хичи, — сказал он, — худшее, что когда-либо случалось с человечеством. Они должны вечно гореть в аду. Я ненавижу их! Хочу, чтобы все они сдохли, чтобы…

Вэн поднял руку.

— Достаточно, — сказал он. — Вы приняты.

Орбис нахмурился.

— И что я должен буду делать?

— Поможете мне вернуть то, что они у меня украли. Но, — добавил он, поднося палец к подушечке на поясе, — мы ведь не хотим зря тратить энергию? Поэтому, если вы не возражаете, я вас на время выключу. Если возражаете, тоже.

12. Отцовство

I

Да, новости с Земли оказались ужасны: десятки миллионов погибших, уничтоженные огромные города. Это не укладывалось у Стэна и Эстреллы в голове. Эстрелла плакала. Стэн молча, ошеломленно смотрел на экран. Очень долго они не могли говорить о случившемся, потом говорили часами. Снова и снова. Находили новые возможности выразить свой гнев, ужас и горе.

Когда Эстрелла уснула, Стэн вспомнил другую совершенно неожиданную новость, которую узнал от нее.

Даже потрясенного сообщениями с Земли Стэна эта новость ошеломила. То, что он узнал, все меняло. Он привык к приятным регулярным занятиям любовью, как привыкают к другим повседневным видам деятельности, но мысль об отцовстве ему и в голову не приходила. («Боже, Эстрелла, неужели ты не делала инъекции?» — «О каких инъекциях ты говоришь, Стэн? На случай, если ты этого не знаешь, девственницам противозачаточные инъекции не нужны. А я была девственницей, помнишь? Ну, во всяком случае почти до самого старта».)

То, что беременность Эстреллы — лишь возможность, не улучшало положение, а ухудшало. Стэн не мог понять, велика ли эта возможность, и это мучило больше всего. Если понадобится, он справится с предстоящим отцовством. С бездетностью тоже — с легкостью. Но неопределенность нестерпима.

Эстрелла не могла ему помочь.

— Конечно, существуют пробы на беременность, Стэн. Даже не нужно проводить тест. Если ты сексуально активна, всякий раз как ты отправляешься в туалет, он проверяет твою мочу. У тебя есть с собой такой туалет, Стэн? Нет? Какая жалость!

Стэн обнаружил соломинку, за которую мог ухватиться.

— Но ведь хичи должны уметь определять беременность, верно?

Она бросила на него бесконечно терпеливый взгляд, скрывавший крайнее раздражение.

— Ты как будто забыл, Стэн, что хичи — совсем другой вид.

Он настаивал на своем.

— А как же доктор фон Психоаналитик? Он должен это уметь.

— Он даже не органическое существо, Стэн. — Но, немного подумав, Эстрелла неохотно добавила: — Думаю, спросить не помешает. Я позвоню в этот… ну, Институт.

Вернувшись от экранов, она сказала:

— Они велят прийти к ним. Доктор фон Психоаналитик будет нас там ждать.

Стэн не обрадовался. Он даже не сказал:

— Я тебе говорил, — потому что, пока ее не было, все думал о том, другом открытии, которое сделал при помощи машины снов: Эстрелла считает его скверным любовником.

Но как она может судить? Кроме Стэна, она занималась этим только с тем ублюдком с Врат — как же его звали? — Монтефиоре. Толстый, громогласный и неряшливый. Неужели Эстрелла считает, что он как любовник лучше?

Он так глубоко погрузился в эти мучительные мысли, что едва расслышал, как Эстрелла зовет его от входа. Когда он подошел, она с любопытством посмотрела на него:

— С тобой все в порядке?

Он мрачно пожал плечами.

— Конечно. Пойдем!

По пути в то место, которое они договорились называть Институтом, как бы ни называли его сами хичи, Стэн не забыл свои мрачные мысли, но отвлекся от них.

Добраться в Институт оказалось нетрудно. Когда их навещал Достигающий, он приходил пешком, но Достигающий был не в себе. Соль объяснила им более быстрый и легкий способ. Один из жужжащих трехколесных экипажей провез их километр или два под землей, а по пандусу они поднялись в длинную анфиладу помещений, обставленных примерно так же, как космический корабль, на котором они сюда прилетели. Множество насестов, экранов и столов, но ничего такого, что напоминало бы больницу — по крайней мере больницу в представлении Стэна и Эстреллы. Помещения низкие, без окон, но приятно освещены. Свечение исходило от стен. Здесь было пятнадцать-двадцать хичи, они приходили и уходили, разговаривали, ели, грызли небольшие похожие на грибы предметы, которые брали из полированных серебряных чаш, работали у экранов или просто дремали.

Среди них был человек.

Он разговаривал с женщиной-хичи, в которой Стэн узнал Соль, но, когда Стэн и Эстрелла появились, посмотрел на них с искренней радостью.

— Дорогие друзья, — воскликнул Зигфрид фон Психоаналитик, идя им навстречу, но, конечно, не протягивая руку — как можно пожать руку виртуальному образу? — но все же приветствуя их, — обещаю, это не займет много времени. Эстрелла, вы пойдете с Несущей, — он указал на пожилую хичи, стоявшую рядом. — Я присоединюсь к вам через мгновение.

Эстрелла вздохнула, подставила Стэну лицо для поцелуя и послушно ушла с Несущей. Стэн смотрел ей вслед, а Зигфрид фон Психоаналитик добавил:

— Если хочешь, можешь пойти с ней, Стэн, но в этом нет необходимости. Ничего серьезного не произойдет, мне лишь придется задать несколько вопросов. Соль, — женщина-хичи все это время молча стояла рядом, — сможет предоставить тебе все необходимое. Есть хочешь?

Стэн покачал головой.

— Нет, спасибо. Хватит с меня этой чудной пищи хичи.

Фон Психоаналитик уже отворачивался от него, но остановился.

— Это проблема, Стэн? Послушай, сейчас мне действительно нужно туда, но мы поговорим об этом, когда я вернусь. А тем временем к твоим услугам Соль.

Которая, разумеется, сразу и очень успешно взялась за дело. Подвела Стэна к насесту, между остриями которого кто-то уже положил подушку, подняла перед насестом стол, поставила на него серебряную чашу с чем-то похожим на кусочки плесени, которая иногда вырастает на канализационных трубах в Стамбуле.

— Не могу предложить иных собеседников, кроме себя, — сказала Соль, — потому что никто из присутствующих не говорит на вашем языке, хотя некоторые, несомненно, захотят пообщаться и попросят меня переводить. А пока, — она кивком указала на чашу, — попробуй.

Стэн снова поглядел на куски плесени и покачал головой.

— Пожалуй, нет.

— Никакого вреда не будет, — заверила она. — Я уже обсудила это с доктором Зигфридом фон Психоаналитиком, он проделал необходимые тесты. — Тут она заметила почтительно приближающихся хичи. — Ага. Они хотят выразить свое сочувствие в связи с ужасной трагедией, происшедшей недавно на твоей родной планете.


Сочувствие они выражали один за другим и довольно долго, а Соль при этом как могла старалась переводить. Иногда хичи просто выражали соболезнования — «Искренне желаю, чтобы подобный несчастный случай никогда не произошел с вашим видом». Но чаще — и это показалось Стэну странным — они начинали многословно извиняться за то, что оплошали. «Искренне сожалеем, что наш народ не смог предотвратить или минимизировать последствия указанного инцидента» или «вначале мы расценили указанное событие как типичное варварское деяние давно исчезнувших злых Убийц, и, к несчастью, довели до вашего сведения это ошибочное представление». И хотя из вежливости Стэн терпел, сколько мог, в конце концов он попросил Соль положить конец этим изъявлениям сочувствия.

— Слишком много одного и того же? — задумчиво переспросила она. — Да. Возможно, так и есть. Подожди, пожалуйста.

Подняв над головой тощую руку, чтобы привлечь общее внимание, она обратилась к присутствующим на языке хичи, со знакомым набором свистов, стонов и оханий. Это как будто подействовало. Желавшие выразить сочувствие занялись своими делами.

— Теперь лучше? — спросила Соль.

— О да, — с благодарностью ответил он. — Очень любезно со стороны ваших пациентов проявить к нам такой интерес… ведь они все пациенты? Или врачи?

— Ни то, ни другое, — решительно ответила Соль. — Эти личности просто живут здесь, пока не вернутся в состояние… — Она помолчала, потом гордо произнесла: — …соразмерности.

Если она хотела поразить Стэна богатством словаря, ей это удалось.

— Ты меня удивила, — сказал Стэн. — А что это такое?

Она с довольным видом ответила:

— Слово «соразмерность» означает, что все правильно и упорядочено, и такое состояние нормально для представителей нашего вида. Но иногда личностям чего-то не хватает. Например. Вон там, за нами, личность как будто бы спит. Это Проницательный. Он уже очень стар, и вскоре ему предстоит стать сохраненным сознанием, но вначале он должен избавиться от некоторых своих тревог. Рядом с ним — Плотность, а дальше — женщина по имени Инверсный Квадрат, она недавно к тебе обращалась, помнишь? Выражала свое горе в связи с большими потерями жизней вашего вида. Эти двое страдают серьезными нарушениями соразмерности. Известно, что Инверсный Квадрат говорила то, что не соответствует действительности. Плотность пообещал своим прежним соседям совершить определенный поступок, но так и не совершил его, хотя ему ничто не мешало.

— И среди них нет врачей?

— Нет, — уверенно ответила Соль. — Единственное существо на всей Лесистой планете Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре, которое можно назвать врачом в твоем понимании, это подобие человека Зигфрид фон Психоаналитик, который, как вы выражаетесь, «лечит» людей, какими бы иными делами при этом ни занимался.

Стэн вздохнул; он решил больше не пытаться разгадать, что такое для хичи эта «клиника». Вместо этого он сказал:

— Он очень добрый.

— Согласна, да.

— И я знаю, что он занят. С его стороны было очень мило специально прийти к нам.

— Он к вам не приходил, — вежливо поправила его Соль. — Он здесь занимался делами другой человеческой личности и изображения.

Это заставило Стэна почесать в затылке и нахмуриться. Он повернулся и посмотрел в лицо Соль.

— Соль, — сказал он, — бывают времена, когда я совсем не понимаю, что вы хотите сказать. Зачем здесь фон Психоаналитик? Если точно?

Она виновато подергала пальцами.

— Абсолютно точно не знаю, но в целом его присутствие здесь связано с двумя личностями. Одна — человеческая личность Джель-Клара Мойнлин, вторая — виртуальная человеческая личность по имени Гипатия. Ты знаком с ними?

— Мойнлин я, конечно, знаю. — На Стэна это имя произвело впечатление. — Все знают, кто она. Была когда-то подругой Робинетта Броудхеда. Очень богата. Что она здесь делает?

— Помнишь предыдущее обсуждение, Стэн? Фон Психоаналитик привел сюда Мойнлин для восстановления соразмерности, о чем мы уже говорили. Состояние соразмерности утрачено при тяжелом ущербе, понесенном вашей планетой. Это ты тоже помнишь? — И затем, глядя мимо него, добавила: — Однако нам больше нет необходимости из вежливости поддерживать беседу. Эстрелла, которую ты любишь, возвращается.

Повернувшись, Стэн увидел, что она идет к нему, протянув руки. На ее лице было одновременно счастливое и слегка испуганное выражение.

— Это правда, милый, — сказала она. — У нас будет ребенок.

Стэн серьезно воспринимал подозрения Эстреллы. И все равно ее слова осязаемо обрушились на него. К тому же то, что теперь об этом знают не только они, делало событие еще более реальным.

— Совершенно верно, — подтвердил, широко улыбаясь, фон Психоаналитик. — Я оцениваю возраст эмбриона в тридцать пять дней и, насколько могу определить, он во всех отношениях абсолютно здоров. Конечно, — тут же добавил он, — я прежде всего психоаналитик, а не медик. На самом деле вам вскоре понадобится гинеколог. К счастью, Клара говорит, что знает подходящего — я полагаю, вы знаете, кто такая Клара? Джель-Клара Мойнлин. Она много времени уделяет благотворительности.

На этот раз Стэн ответил только:

— Да.

— Уже какое-то время Клара финансирует программу реабилитации женщин, в жизни которых произошло несчастье. Она оплачивает расходы по их эмиграции в Ядро и совершенно уверена, что совсем недавно отправила сюда женщину-гинеколога. Сейчас это проверяет ее корабельный мозг.

— Очень мило с ее стороны, — сказал Стэн: его поразила мысль, что нужно заплатить, чтобы прилететь в Ядро.

— Она хорошая, — сказала ему Эстрелла. — Она немного расстроена… понимаешь, со всеми ее бедами нельзя ее в этом винить… но знаешь, она составляла мне компанию, пока доктор фон Психоаналитик готовил мою… гм… процедуру.

— Да, — подтвердила фон Психоаналитик. — И кое-что еще. Я упомянул при ней, что вы устали от пищи хичи. Так что она приглашает вас обоих на обед.


Квартира Джель-Клары Мойнлин размещалась не в самом «институте», но очень близко. У дверей их ждала темноволосая черноглазая женщина в рубиновом ожерелье и платье, оставлявшем обнаженным левое плечо.

— Добро пожаловать, — сказала она не слишком приветливо. — Меня зовут Гипатия. Доктор Мойнлин ждет вас на веранде.

Дверь раскрылась, приглашая, хотя Гипатия ее не коснулась, но тут Стэн вспомнил, что нематериальный корабельный мозг вообще не может касаться чего бы то ни было. Однако Гипатия отступила в сторону, пропуская их внутрь.

Войдя, они ошеломленно застыли.

— Стулья, — благоговейно прошептал Стэн, а Эстрелла добавила:

— И посмотри — настоящий стол!

Но это было далеко не все. Покрытый мрамором пол усеивали пушистые шкуры. На стенах полки: на одних — небольшие чаши и статуэтки, на других настоящие бумажные книги. Перед подлинным камином с подлинным пламенем, пожиравшим подлинное гигантское полено, стоял диван, способный вместить целую семью, — он даже достаточно велик, подумал Стэн, чтобы создавать новую семью, и с гораздо большим удобством, чем когда-либо приходилось им с Эстреллой.

Гипатия ошибалась относительно местонахождения своей хозяйки. Джель-Клара Мойнлин была не на большой, тонущей в цветах веранде в конце комнаты. Она стояла у дивана и держала в руках одну из старомодных книг.

— Еще раз здравствуй, Эстрелла, — сказала она. — А вы, должно быть, Стэн.

Они обменялись рукопожатием. Ее рука была теплой, пожатие — крепким, и прежде чем выпустить его руку, она сжала ее на прощание. Но в ее внешности было что-то необычное. Стэн знал, как выглядит Джель-Клара Мойнлин, потому что все это знают. Брови, как им и положено, темные и густые, и черты лица те же, что он видел на тысячах экранов: «Джель-Клара Мойнлин, спасшаяся из черной дыры», «Джель-Клара Мойнлин финансирует программу строительства жилья для десяти тысяч бездомных», «Джель-Клара Мойнлин в шестой раз подряд признана самой знаменитой женщиной Галактики». Но этот вариант Джель-Клары Мойнлин выглядел старше и полней, чем на снимках и экранах; это не означало, что прошло много времени: просто она перестала пытаться скрывать его действие. И хотя лицо ее было дружелюбным, одновременно оно было очень печальным.

Однако Клара взяла себя в руки.

— Садитесь, — гостеприимно сказала она и потом, заметив, что Эстрелла через приоткрытую дверь заглядывает в соседнюю комнату, спросила: — Или вы предпочитаете вначале ознакомительный тур?

Эстрелла немедленно ответила:

— Тур, пожалуйста!

Стэн предпочел бы обещанный обед — обед из пищи людей, но, когда он увидел ванную Клары (обычную большую ванну, джакузи и душ с двенадцатью головками не оставляют без внимания ни одну часть тела), и ее гардеробную (трехстворчатое зеркало над рядами всевозможных духов, пудр и кремов, которые Клара больше не употребляла), и — главное — ее спальню, он почти забыл об обеде. Кровать на четырех столбиках. Хотя, насколько Стэну было известно, Клара в настоящем не собиралась делить ее ни с кем, такая кровать легко вместило бы целую оргию.

Все это просто показывает, что можно сделать, имея неограниченные средства, подумал он, не в состоянии сдержать легкую зависть.

Если у Эстреллы тоже было такое чувство, она никак себя не выдала.

— Можно? — попросила она, и, когда Клара кивнула, сразу упала на постель и принялась подпрыгивать, как маленькая.

Клара улыбалась.

— А вы, Стэн? — спросила она. — Хотите опробовать?

Он отрицательно покачал головой. На самом деле он хотел, но не в присутствии хозяйки постели. Клара несколько мгновений разглядывала его, потом удивила, потрепав по плечу.

— Тур окончен, как насчет обеда? Только, — добавила она, когда они вернулись в комнату со столами, — думаю, я должна вас предупредить. Гипатия очень хороший повар, но ей нужны продукты. Здесь она ограничена тем, что могут предоставить пищевые фабрики хичи, а они, боюсь, еще не очень многого достигли.

II

В этом отношении Клара оказалась права. Действительно, достижения были скромные. Зато убранство стола оказалось великолепным: хрустальные бокалы, золотые ножи, серебряные вилки, тарелки с золотой каемкой и белоснежная камчатная скатерть. А вот пища оставляла желать лучшего. Омлет с сыром у Стэна напоминал резину и обладал легким химическим привкусом, а в яблочном пироге, поданном на десерт, чувствовался вкус кислой капусты. Корабельный мозг присутствовал, пока сервомеханизмы на колесах подвозили блюда, потом удалился без объяснений.

— Гипатия расстроена, — сообщила Клара гостям, но, по мнению Стэна, та была не расстроена, а ужасно сердита.

— Все равно, — сказал он Эстрелле на обратном пути, — приятное отличие от этой бурды хичи.

— Клара сказала, что Гипатия будет готовить для нас, когда мы захотим. Нужно будет только сообщить ей.

— Очень мило с ее стороны, — ответил Стэн, думая, насколько приятнее было бы, если бы пища оказалась вкусной.

— Она хорошая. Я о Кларе. Спросила, хочу ли я, чтобы мне восстановили лицо. Сказала, что это не больно, она сама несколько раз проделывала такую операцию.

Стэн спросил:

— Ты хочешь?

— А по-твоему, мне это нужно?

— Конечно нет, — немедленно ответил Стэн, хотя на самом деле он даже не думал о такой возможности. — Нужен характер, чтобы заговорить с тобой об этом.

— О, она не хотела ничего плохого, Стэн. Она очень добрая. Особенно если вспомнить, что ей пришлось пережить, — сказала Эстрелла — и была вынуждена объяснить. Выслушав, Стэн согласился, что этого хватило бы всякому. Та же гигантская волна, что опустошила Калифорнию, смела с лица земли и принадлежавший Кларе в южных морях остров Раивеа. Срочная эвакуация позволила избежать потерь, но от маленькой общины, которая составляла главную ценность жизни Клары, не осталось ничего ощутимого.

— Вот почему она здесь, — добавила Эстрелла. — У нее своего рода депрессия. Доктор фон Психоаналитик говорит, что она даже думала о машинном сохранении сознания; только для нее это не сохранение сознания — это просто смерть.

— Гм, — ответил Стэн. Очевидно, можно быть несчастным, даже располагая неограниченными средствами. Потом, заметив, что Эстрелла нахмурилась, спросил: — Что-то случилось?

Она пожала плечами, затем ответила:

— О нет, милый. Совсем нет. Ты не слышал о человеке по имени Вэн?

Стэн минуту подумал, потом сказал:

— Не знаю. Может быть. Кто он?

— Этого я тоже не знаю, — призналась она. — Но пока меня готовили к процедуре, Клара и доктор фон Психоаналитик говорили о нем. Кажется, он им совсем не нравится. — Тут она улыбнулась и сменила тему. — Значит, хочешь узнать, что за тест проводил фон Психоаналитик?

— Конечно. Что, пришлось пописать в баночку?

— Ничего подобного. — Она поджала губы. — Все гораздо проще. Ты знаешь, что он всего лишь точка, Стэн?

— Кто, фон Психоаналитик? Что значит — он точка?

— Что слышал. Никаких измерений. Он сначала задал мне несколько вопросов, а потом как бы сосредоточился, сфокусировал себя в меня и осмотрелся. Он видел зародыш, Стэн. Нашего ребенка! Только, конечно, он еще не очень похож на ребенка.

Стэн не сразу понял.

— Минутку. Он был внутри тебя? Но как он это сделал?

— Просто сделал, Стэн. — Она зевнула и сменила тему. — Знаешь что? Вот бы одолжить такой диван хоть на несколько часов!

— О да, — отозвался он, — согласен.

Но думал он не о диване: ему было теперь над чем поразмыслить. Стэн так углубился в свои мысли, что Эстрелле пришлось толкнуть его. Он и не заметил, как они вернулись к себе.

Они решали, стоит ли позвонить Гипатии и заказать еду, когда кто-то появился у их двери.

Открыв, Стэн с удивлением увидел Гипатию, а за ней — несколько роботов-тележек хичи.

— С наилучшими пожеланиями от доктора Мойнлин, — сказала Гипатия. — Она только что получила с Земли новую мебель и спрашивает, не хотите ли вы этим воспользоваться?

Роботы вкатили груз в квартиру, распаковали, и Эстрелла и Стэн увидели, что получили такую же большую кровать на четырех столбиках, с розовыми простынями, как будто из чистого шелка. Кровать установили, аккуратно застелили, подвернули уголки, и Эстрелла проводила всех к выходу.

— Поблагодарите от нас Клару, — сказала она Гипатии, — но я хочу опробовать эту вещь сейчас же.

Они ее опробовали. Кровать устроила их во всех отношениях, и Стэн не был неловок ни по мнению Эстреллы, ни по своему. Когда они наконец решили поспать, он обнимал Эстреллу и на Лесистой планете Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре все было прекрасно.

13. Сохраненный разум в Ядре

I

Оставив второго Марка Антония трудиться на Колесе, я отправился в Ядро, где какое-то время занимался своими обычными делами. Я не спешил, но задолго до конца первого органического дня большинство моих обязанностей было выполнено гладко и организованно.

Позвольте кое-что уточнить. Хотя я использую слово «обязанности», его не следует понимать превратно. Все, что я делаю, я делаю совершенно добровольно. Я по собственной воле оставил Колесо, поскольку там у меня была хорошая замена, и никакие «обязанности» в Ядре меня не ждали. Да и кто может меня обязать? У кого в Ядре (да и где бы то ни было) достаточно власти, чтобы распоряжаться мною?

Нет, у всей моей деятельности есть только одна причина. Просто в моей природе заложено отрицательное отношение к бездействию и лени.

Поскольку главная моя специальность — шеф-повар, я сразу начал изучать перспективных клиентов. Это было нетрудно. Следовало только переписать всех людей в Ядре и спросить у них или самому догадаться, что они предпочитают есть. Людей оказалось немного — примерно полторы тысячи, когда я прибыл, и даже за первые несколько дней не набралось и десяти тысяч. Некоторые из иммигрантов были по людским стандартам весьма известны: два бывших вице-президента США, звезды шоу-бизнеса, даже Джель-Клара Мойнлин, когда-то — самая богатая женщина в галактике. (Она до сих пор очень богата, хотя, отправляясь в Ядро, раздала большую часть своего состояния.) Однако знаменитостей я обслуживал не лучше, чем самых незначительных и неизвестных. Для каждого я трудился с полной отдачей.

Все основывалось на том, что, по моему мнению, они предпочитают. Для начала было достаточно просто ориентироваться на особенности национальной кухни: бифштекс, запеченный в тесте, со стилтонским сыром — для англичан, разнообразные карри и несколько типов запеченных фруктов с сахаром и маслом — для жителей Индийского субконтинента, различные блюда китайской кухни — фаршированные крабьи челюсти, утка по-пекински, медузы, печеная говядина, тушеный угорь и так далее. Я обнаружил на Планете Туманов и Льдов греческую колонию и приготовил для нее отличную оректику из языка с сырной подливой и черными маслинами каламака, а также суп с яйцом и лимоном — греки всегда заказывают эти блюда. А основное, второе, блюдо у них — обычно так или иначе приготовленная баранина. На Лесистой планете у Теплого Старого солнца номер Двадцать Четыре нашелся парень из Турции — насколько я мог судить, мой единственный турецкий клиент, — но с ним у меня возникли проблемы. Прежде всего я приготовил для него отличную долму и кузо тандир (жареное мясо), но затем он по каким-то причинам прервал связь, и я не знал, понравились ли ему мои блюда. Сам виноват. С этого момента пусть радуется, если сумеет получить сэндвич с ореховым маслом и джемом. Так ему и надо.

В то же время, конечно, я занимался своей иной специальной задачей.

Кое-кто, пожалуй, удивится, почему я сразу о ней не упомянул, ведь при некоторых обстоятельствах она могла бы стать вопросом жизни и смерти. Но я не думал, что в Ядре дойдет до такого. Я готовился не потому, что предвидел потребность в такой подготовке, а просто потому, что это нужно было сделать.

Я обнаружил, что в сфере безопасности почти ничего дополнительного делать не нужно. Да я и не ожидал этого. Я не предполагал, что хичи содержат множество военных космических флотов в стратегически важных пунктах вокруг Ядра — у них ничего такого действительно не было, — но я надеялся, что они по крайней мере организуют достаточно надежную военную систему безопасности и сигнализации. Какая-то система у них была, но в зачатке и — в соответствии со всем стилем жизни хичи — не военная, а гражданская.

У хичи действовала программа отправления каждые несколько десятилетий кораблей-разведчиков во внешнюю галактику — просто чтобы проверить, не ищут ли их Убийцы. Не знаю, что стали бы делать хичи, если бы обнаружили, что враги их ищут. Подозреваю, что ничего. Очевидно, они считали, что зона Шварцшильда, окружающая Ядро, помешает любым потенциальным врагам, включая Убийц, проникнуть к ним, потому что никакого плана Б у них не было. Но система оповещения хичи по крайней мере давала мне возможность поработать. Если я кое-чем ее дополню, использую устройства, управляемые на расстоянии, размещу оружие разного вида, начнет образовываться полезная система безопасности.

Проблемой оказалось оружие. Была одна возможность, которую стоило проверить. У хичи существовали самоуправляемые торпеды — маленькие, быстрые, руководимые искусственным разумом космические корабли в форме торпеды, которые хичи использовали как транспортное средство; такие корабли перевозили с места на место информационные веера и даже сохраненные разумы. Я мог взять определенное количество таких кораблей и нагрузить взрывчаткой. По моим расчетам, сорока или пятидесяти этих «торпед», размещенных по всему Ядру, для начала хватит. Взрывчатка — не проблема. Если я могу получить с пищевой фабрики любую приправу или пряность, то столь же легко могу заказать и кордит, гелигнит, пластит или просто добрый старый тринитротолуол.

Могу искренне сознаться, что был доволен собой — обнаружил недостаток и нашел способы его устранить, причем наивные хичи ни о чем даже не подозревали. Однако они оказались совсем не такими наивными, как я считал. Я обнаружил это, когда на моем экране появилось сообщение от хичи по имени Термослой:

— Привет, Марк. Я вижу, мы с тобой соседи, так что если у тебя найдется свободная минутка, загляни ко мне.

Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать. Я знал, кто такой Термослой. На Колесе это был один из моих самых привередливых клиентов-хичи, но мало того. Хоть он органическое существо, тем не менее он стал членом команды Тора Метателя Молота. Его обязанностью было следить за тем, чтобы физическое вооружение Колеса находилось в постоянной боевой готовности на случай какой-либо нежелательной активности со стороны Врага. (Как будто это оружие могло иметь хоть какое-то значение.)

И вот я, готовя с помощью своих устройств десятки специальных блюд, в то же время запустил несколько поисковых программ.

На это потребовалось время, но я не торопился. Я не часто наношу визиты. И не возражаю против того, чтобы Термослой подождал пять или шесть секунд, прежде чем снова связаться со мной.

К тому же у меня было несколько срочных заказов от бывших жителей Сингапура: покрытые пушком плоды рамбутана (нефелиума) — говорят, это был любимый фрукт королевы Виктории, — и салак с твердой мякотью. И еще манго, такие свежие и сочные, каких никогда не увидишь в магазине, и даже дуриан во всей его прелести, включая запах перезрелого камамбера. Вот на это нужно время. Создать свежий персик в принципе не трудней, чем сэндвич с сыром, но я люблю добиваться совершенства в оттенках, степенях спелости и так далее. Все это я не мог перепоручить своим вспомогательным устройствам. И к тому времени как все это, охлажденное, в капельках росы, было доставлено клиентам из Сингапура, Термослой снова напомнил о себе.

И преподнес мне сюрприз. Он действительно, как и сказал, находился в Ядре, но не среди живущих. Он стал сохраненным сознанием.


Для хичи стать сохраненным сознанием — самое обычное дело. Так поступают все хичи, когда умирают, если им ужасно не повезет и они умрут так, что поблизости не окажется никого, кто мог бы сохранить их самих до того, как разложение сделает это невозможным. Единственное, что меня удивило: ведь Термослой был органическим, когда я улетал с Колеса. Мне не приходило в голову, что у него было вполне достаточно времени, чтобы состариться, заболеть и умереть.

Перемещение из человеческого виртуального пространства в совершенно иное виртуальное пространство хичи проходит нелегко. У меня такое перемещение в окружение Термослоя заняло больше полусекунды. Но я сразу узнал его. С дней Колеса внешность его не изменилась, а вот окружающая обстановка — очень даже. В сущности, обстановки вообще не было.

Этого я не ожидал. Все сохраненные с помощью машин разумы, а также любые искусственные интеллекты, какие мне приходилось встречать, всегда устраивали себе уютные домашние базы, начиная с моей кухни или военной штаб-квартиры Тора Метателя Молота и кончая полностью укомплектованным гаремом. Окружение Термослоя ни на что подобное не походило. Он ждал меня в комнате размерами не более чем три на три метра. Стены нейтрального серого цвета, на них несколько типичных экранов хичи и больше ничего. Свет приглушенный и, насколько я мог видеть, не имеющий источника; минимум мебели. Одно удобное кресло, в котором сидел или, вернее, полулежал сам Термослой. И стул с прямой спинкой — для гостя. (Для гостя-человека, как я подметил. Если бы Термослой ждал не меня, а хичи, вместо стула был бы один из их насестов.)

Вот и все. Впрочем, не совсем. Во внешности Термослоя было что-то необычное, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это. У него не было обязательного для хичи сопровождения — цилиндра, который хичи держат меж ног.

Конечно. И зачем? Ему больше не нужно слабое продлевающее жизнь микроизлучение, какое посылают владельцам эти цилиндры, поскольку Термослой больше не живет органически. Термослою больше не нужно повсюду носить с собой сознание Древнего Предка, он сам стал таким предком.

Термослой не встал мне навстречу и не протянул руку. Однако явно обрадовался.

— Мой дорогой Марк Антоний, — сказал он на прекрасном английском, усвоенном за десятилетия жизни на Колесе, — какая радостная неожиданность! Я уже примирился с необходимостью вернуться к CHON-пище, не говоря уж об утрате доброго товарища и собеседника, и я очень рад, что вы здесь. Но как вы оказались в Ядре?

Я рассказал ему свою историю, а потом задал ему такой же вопрос. Он пожал мышцами живота.

— Мое органическое тело пришло в негодность, — сказал он. — Настало время стать сохраненным разумом, и я предпочел проделать это дома. А как вы? Вам здесь хорошо?

— А вам?

Он сделал ладонью жест, означающий несущественность вопроса.

— Мы, хичи, всегда знаем, что нас ждет жизнь после смерти, жизнь, полная размышлений и служения. И готовы к этому. — Он помолчал. Мышцы его лица напряглись, потом снова расслабились. — Ну, хорошо, Марк, — сказал он, — достаточно, как вы говорите, церемоний вступления. Догадываетесь, зачем я хотел вас видеть?

Я осторожно ответил:

— Полагаю, это имеет отношение к системе безопасности, которую я начал создавать.

Хичи не смеются, но Термослой издал легкий икающий звук, близкий к смеху.

— Вовсе нет. Конечно, ваша подготовка к установке такой системы дала мне возможность понять, что вы здесь, но причина, по которой я вас пригласил, совсем иная. Вы знаете, кто такой Альберт Эйнштейн?

Я понимал, что он спрашивает не о древнем ученом-человеке с таким именем.

— Конечно. Искусственный интеллект. Одно время был всего лишь корабельным мозгом Робинетта Броудхеда, но теперь как будто существует как самостоятельная личность.

— Совершенно верно. Больше того. Альберт создал для особых случаев несколько независимо функционирующих подсистем. Одна из таких подсистем — индивид по имени Зигфрид фон Психоаналитик — оказалась весьма полезна при лечении людей, страдавших душевными болезнями во время работы на вашем астероиде Врата…

— Интересно, — сказал я. Я помнил, что Термослой всегда любил поговорить. — Так что с этим Альбертом?

— Да. Альберта в Ядре нет, но он послал сообщение Зигфриду фон Психоаналитику, а тот передал его мне. Его тревожит некая человеческая личность — теперь это сохраненный разум — по имени Вэн Энрике Сантос-Смит. Я знаю, что некогда вы встречались с этим человеком. Можете что-нибудь рассказать мне о нем?

У меня не было причин скрывать, поэтому я рассказал ему о путешествии к планете Арабелла — моем, Гарри и резервуара, полного Врагов. Он внимательно выслушал, потом поджал свои тонкие губы хичи.

— Альберт знает об этом? — спросил он.

— Не знаю. Мне кажется, Альберт знает очень многое, — ответил я, — но, возможно, стоит послать ему эти данные.

Он наклонил черепообразную голову.

— Если не возражаете, я сам это сделаю, сообщив доктору фон Психоаналитику. Обычно он находится в постоянном контакте с органической человеческой личностью Джель-Кларой Мойнлин. Когда-то она представляла сексуальный, хотя и не репродуктивный интерес для самого Робинетта Броудхеда, а совсем в другое время — и для этого Вэна.

— Сексуальные отношения органических существ бывают такими запутанными, — заметил я.

— Поистине. Корабельный мозг Клары тоже будет информирован.

— Да, Гипатия. Мне приходилось с ней разговаривать. Весьма деятельная особа.

— Да, — рассеянно согласился он. Казалось, он ведет какой-то сложный внутренний диалог, выражение его лица постепенно менялось от вежливого любопытства к озабоченности — и даже к тревоге.

Я не хотел отнимать у Термослоя время, нужное для решения его внутренних проблем.

— Вас что-то беспокоит?

Он покачал головой.

— Ах, Марк, от вас ничего не скроешь. Скажите, помните ли вы необычное поведение звезды во внешней галактике, той самой, которую вы называете Фомальгаут?

— Фомальгаут, — повторил я — не для того, чтобы, как органические существа, выиграть время и подтолкнуть память, но примерно с той же целью — обращаясь к тем разделам моей памяти, которые не часто бывают нужны в повседневной работе. — Конечно. Звезда, которая несколько дней — то есть несколько сотен внешних лет — назад стала сверхновой.

— Совершенно верно, — с горечью подтвердил Термослой. — Однако, Марк, это не обычная сверхновая. Ее взрыв вызван посторонним вмешательством.

Тут он замолчал и встревоженно посмотрел на меня, как будто ждал, что я спрошу, о каком вмешательстве он говорит. Но я не спросил. Все части головоломки встали на место. Я понял.

II

— Термослой, — сказал я, — когда мы проникли в крепость Вэна на Арабелле, он первым делом спросил меня, знаю ли я, как взорвать звезду. Поэтому, вернувшись, я спросил Тора Метателя Молота. Тор ответил, что слышал, будто вы, хичи, работаете в этом направлении, но ваша установка, кажется, еще не действует.

Это произвело впечатление на Термослоя. Мышцы его живота дернулись и напряглись.

— Да, — печально сказал он, — тогда она не была готова. Но сейчас готова и действует. — На этот раз он даже вздохнул — доказывая, как хорошо овладел манерой людей вести разговор. — Это устройство — вариант разрушителя порядка, который мы использовали для проникновения в черные дыры. Ликвидируя гравитацию звезды, он заставляет саму звезду распадаться. Понимаете, — взволнованно продолжал он, — установку вовсе не предполагалось применять к звездам, особенно когда поблизости есть населенные планеты. Вы ведь помните, где живет Враг?

— Конечно. В Кугельблице. Большая часть моего существования прошла на расстоянии нескольких сотен единиц от этого Кугельблица, на Колесе.

Он оскалил зубы в знак согласия.

— Для этого и предназначался Большой Разрушитель. Он должен был уничтожить гравитацию, которая сдерживает Кугельблиц, и тем самым заставить Врага разлететься по пространству в виде разреженного дисперсного облака обособленных частиц. Утратив единство, они бы не представляли угрозы.

Идея привела меня в восторг, но я сказал только:

— Но оружие никогда не применялось.

— Никогда. Даже против Врага. Мы мирный народ. Мы не стремимся к уничтожению разумной жизни… любой жизни. К тому же, — добавил он, — установка все равно не была готова.

— До взрыва Фомальгаута, — подсказал я.

— Да, до взрыва Фомальгаута. Когда она была готова, кто-то решил ее испытать, и она сработала превосходно. Понимаете, — продолжил он, окончательно впадая в лекторский тон, — когда уничтожается гравитация звезды, прежде всего взрывается невероятно плотный центр, который постоянно находится под очень высоким давлением. Но это еще не все. Согласно оценкам лучших сохраненных разумов, детонация одной звезды