Book: Дело в стиле винтаж



Дело в стиле винтаж

Изабел Уолф

Дело в стиле винтаж

Посвящается моему отцу

Какой странной властью обладает одежда.

Исаак Башевис-Зингер

Пролог

Блэкхит, 1983 год


— …семна-дцать, восемна-дцать, девятна-дцать… двадцать! Иду искать! — кричу я. — Кто не спрятался… — Я открываю глаза и приступаю к поискам. Начинаю снизу, надеясь обнаружить Эмму в гостиной, съежившуюся за диваном, или завернутую, как конфета, в малиновую занавеску, или же скрючившуюся под кабинетным роялем. Я уже считаю ее своей лучшей подругой, хотя мы знакомы всего шесть недель.

— У вас новая одноклассница, — объявила мисс Грей в первый день занятий в школе и улыбнулась девочке в жестком блейзере, стоящей рядом с ней. — Ее зовут Эмма Китс, ее семья недавно приехала в Лондон из Северной Африки. — Мисс Грей подвела новенькую к парте по соседству с моей. Для девяти лет девочка была невысока ростом, немного пухленькая, с большими зелеными глазами, россыпью веснушек, неровной челкой и блестящими темными косами. — Ты присмотришь за Эммой, Фиби? — спросила мисс Грей.

Я кивнула. Эмма ответила мне благодарной улыбкой…

Я иду через холл в столовую, заглядываю под поцарапанный столик красного дерева, но Эммы там нет; нет ее и на кухне, где стоит старомодный шкафчик с полками, уставленными разрозненными сине-белыми тарелками. Я бы спросила у ее матери, в какую сторону она подалась, но миссис Китс только что «упорхнула играть в теннис», предоставив нас с Эммой самим себе.

Я иду в большую прохладную кладовую и открываю дверцу буфета — он выглядит обещающе большим, но я нахожу в нем только термосы; затем спускаюсь по ступенькам в подсобку, где заходится в последних спазмах стиральная машина. Я даже поднимаю крышку морозильника — а вдруг Эмма лежит там среди горошка и мороженого. Затем возвращаюсь в холл, обитый дубовыми панелями, — в нем тепло, пахнет пылью и пчелиным воском. Там стоит огромный, украшенный резьбой стул — Эмма сказала, это трон из Свазиленда, — сделанный из такого темного дерева, что кажется черным. Я на мгновение присаживаюсь, гадая, где находится этот самый Свазиленд, и перевожу глаза на шляпы на противоположной стене; их там примерно дюжина, и каждая висит на латунном крючке. Здесь есть нарядный розово-голубой африканский головной убор и казачья шапка, сшитая, возможно, из настоящего меха, панама, трилби, тюрбан, цилиндр, жокейка для верховой езды, кепка, феска, канотье и изумрудно-зеленая твидовая шляпа с фазаньим пером.

Я взбираюсь по лестнице с широкими невысокими ступенями. Наверху есть квадратная лестничная площадка, на нее выходит четыре двери. Первая комната слева — спальня Эммы. Я поворачиваю ручку и останавливаюсь в дверном проеме, пытаясь уловить сдавленные смешки или предательское пыхтение, и ничего не слышу, но Эмма очень хорошо умеет задерживать дыхание — и потому здорово плавает под водой. Я сбрасываю с кровати ее блестящее стеганое одеяло, но под ним пусто; нет ее и под кроватью — я вижу там только потайной ящик Эммы, в котором, я знаю, лежат крюгерранды[1] и ее дневник. Я открываю большой, выкрашенный в белый цвет шкаф с изображением сафари, но ее нет и там. Возможно, она спряталась в соседней комнате. Переступив порог, я в смущении понимаю, что это спальня ее родителей. Я ищу Эмму под кованой железной кроватью и за туалетным столиком с треснувшим в одном из углов зеркалом, затем открываю шкаф, чувствую аромат апельсинов и гвоздики и думаю о Рождестве. Глядя на яркие летние платья миссис Китс и представляя, как они выглядят под африканским солнцем, я неожиданно понимаю, что не столько ищу Эмму, сколько подсматриваю и вынюхиваю. И подаюсь назад с легким чувством стыда. Мне надоели прятки. Я хочу играть в карты или просто смотреть телевизор.

— Держу пари, Фиби, что ты меня не найдешь! Ни за что и никогда!

Вздохнув, я иду в ванную комнату, заглядываю за плотный белый занавес для душа и в корзину для белья, но обнаруживаю в ней только полинялое фиолетовое полотенце. Я подхожу к окну и поднимаю венецианские жалюзи. И когда смотрю вниз на залитый солнцем сад, по спине пробегает холодок. Вот она, Эмма, за большим платаном на краю лужайки. Думает, что я ее не вижу, присела и скорчилась, а нога торчит из-за дерева. Я мчусь вниз по лестнице, миную кухню и подсобку и распахиваю заднюю дверь.

— Я тебя нашла! — кричу я, подбегая к дереву, и счастливо повторяю, дивясь собственной эйфории: — Нашла! Ладно, — тяжело дышу я. — Теперь моя очередь прятаться, слышишь, Эмма? — Я смотрю на нее. Она вовсе не скорчилась, а лежит на земле на левом боку, совершенно неподвижно, и глаза у нее закрыты. — Вставай, Эм! — Но она не отвечает. И я замечаю, что ее нога согнута под каким-то неестественным углом.

Неожиданно мое сердце начинает сильно биться в груди, и я все понимаю. Эмма хотела спрятаться на дереве, но упала.

— Эм… — бормочу я, касаясь ее плеча. Я осторожно трясу ее, но она не реагирует, и я замечаю, что ее рот приоткрыт и на нижней губе блестит струйка слюны. — Эмма! — кричу я. — Проснись! — Но она не двигается и, кажется, не дышит. — Скажи что-нибудь, — заклинаю я, и мое сердце бьется изо всех сил. — Пожалуйста, Эмма! — Я пытаюсь поднять ее, но не могу. Тогда я громко хлопаю в ладоши у нее над ухом. — Эмма! — Горло перехватывает, на глазах выступают слезы. Я смотрю на дом, отчаянно желая, чтобы к нам подбежала ее мама и все обошлось наилучшим образом, но миссис Китс еще не вернулась с тенниса, и я чувствую злость — мы еще слишком малы, нельзя было оставлять нас одних. Обида на миссис Китс уступает место ужасу при мысли, что она может обвинить во всем меня, поскольку игра в прятки была моей идеей. Я вспоминаю слова мисс Грей — она просила меня присматривать за Эммой, слышу, как она осуждающе цокает языком.

— Вставай, Эм, — умоляю я. — Пожалуйста. — Но она продолжает лежать и выглядит совершенно беспомощной, словно тряпичная кукла. Я должна бежать за помощью. Но сначала надо чем-то укрыть ее, потому что становится прохладно. Я стягиваю с себя кофту и раскладываю на ее груди, подтыкая под плечи.

— Я скоро вернусь. Не волнуйся. — И всеми силами пытаюсь не заплакать.

Неожиданно Эмма садится, улыбаясь как лунатик, и в ее глазах появляются озорные огоньки.

— Я тебя одурачила! — кричит она, хлопая в ладоши. — Одурачила! — И вскакивает на ноги. — Ты здорово испугалась, да, Фиби? Признайся! Ты думала, я умерла! А я просто задержала дыхание. — Она ловит ртом воздух и одергивает юбку. — Я совсем запыхалась… — Эмма шумно выдыхает, и ее челка слегка подпрыгивает, затем она улыбается мне: — Ладно, Хиби-Фиби, теперь твоя очередь. — И протягивает мне кофту. — Я начинаю считать, если хочешь, до двадцати пяти. Ну же, Фиби, возьми. — Эмма в недоумении смотрит на меня: — В чем дело?

Мои ладони сжимаются в кулаки. Лицо горит.

— Не смей больше так делать!

Эмма удивленно моргает.

— Это была шутка.

— Ужасная шутка. — Из моих глаз льются слезы.

— Прости… меня.

— Не смей больше так делать! А если сделаешь, я не стану с тобой разговаривать — никогда!

— Мы же играли, — протестует она. — Ты не должна быть такой… — она протягивает мне руки, — глупой. Я просто… пошутила. — И пожимает плечами. — Но… я больше не буду, раз ты так расстроилась. Честно.

Я хватаю свою кофту и смотрю на нее.

— Поклянись! Ты должна пообещать, что такое не повторится.

— О'кей, — бормочет она и глубоко вздыхает. — Я, Эмма Мандиса Китс, обещаю, что никогда больше, Фиби Джейн Свифт, не буду так шутить над тобой. Обещаю, — повторяет она и делает какой-то странный, резкий жест. — Честное слово! — И с забавной улыбкой, которую я запомнила на всю жизнь, добавляет: — Скорее умру!

Глава 1

«Сентябрь — хорошее время для нового дела», — думала я, покидая утром свой дом. В начале осени я сильнее ощущаю обновление, чем, скажем, в январе. Возможно, размышляла я, пересекая Тренквил-Вейл, — это происходит потому, что после дождливого августа сентябрь кажется свежим и ясным. Или же, продолжала гадать я, минуя «Блэкхит букс», богато украшенные витрины которого гласили «Снова в школу», — просто ассоциируется с новым учебным годом».

Поднимаясь по холму к Хиту, я увидела свежевыкрашенную вывеску «Деревенский винтаж» и позволила себе легкий всплеск оптимизма. Я отперла дверь, подняла с коврика почту и начала готовиться к официальному открытию магазина.

Я работала без передышки до четырех, выбирая одежду на складе наверху и пристраивая ее на вешалки. Перекинув через руку платье для чаепития двадцатых годов, я провела рукой по плотному шелковистому атласу, тронула искусную вышивку бисером и идеальные ручные швы. В винтажной одежде я люблю именно это: прекрасные ткани и тщательную отделку. Мне нравится, что для ее изготовления потребовалось столько мастерства и артистизма.

Я посмотрела на часы. До вечеринки по случаю открытия всего два часа. Я вспомнила, что забыла охладить шампанское, но, ворвавшись на кухню и открыв ящики, задумалась, сколько придет народу? Я пригласила примерно сотню человек, и потому нужно приготовить по крайней мере семьдесят бокалов. Я поставила бутылки в холодильник, передвинула переключатель на «мороз» и сделала себе чашку чаю. Потягивая «Эрл рей», я оглядела магазин, предвкушая момент превращения мечты в реальность.

Интерьер «Деревенского винтажа» был современным и светлым: некрашеные деревянные полы, сизо-серые стены, большие зеркала в серебряных рамах, растения в горшках на хромированных подставках, светильники на белом потолке и, рядом с примерочной, обитый тканью кремового цвета глубокий диван. В окно был виден простиравшийся вдаль Блэкхит и голубое небо с барашками облаков. Рядом с церковью трепыхались на ветру два желтых воздушных змея, а на горизонте в послеполуденном солнце сверкали стеклянные башни Кэнэри-Уорфа.

И тут я поняла, что журналист, собиравшийся взять у меня интервью, опаздывает больше чем на час. А я даже не знала, из какой он газеты. После вчерашнего короткого телефонного разговора я помнила лишь, что его зовут Дэн и что он должен был явиться в половине четвертого. Мое раздражение обернулось паникой — вдруг он вообще не придет, а мне нужна реклама. Все внутри сжалось при мысли об огромном займе, который я позволила себе сделать. Привязывая ценник к украшенной вышивкой вечерней сумочке, я вспоминала, как пыталась убедить банковских служащих, что их деньгам ничто не угрожает.

— Значит, вы имели отношение к «Сотби»? — спросила менеджер по займам, просматривая мой бизнес-план в маленьком офисе, каждый квадратный дюйм которого, в том числе потолок и даже дверь, были обиты толстым серым сукном.

— Я работала в текстильном отделе, — объяснила я, — оценивала винтажные ткани и проводила аукционы.

— Значит, вы хорошо в этом разбираетесь.

— Да.

Она написала что-то на бланк; ее ручка, скользя по гладкой бумаге, издавала писк.

— Но вы тем не менее никогда не работали в розничной продаже?

— Нет, — ответила я, и сердце мое екнуло. — Это так. Но я нашла подходящее помещение в приятном оживленном районе, где нет магазинов винтажной одежды. — Я протянула ей брошюру о Монпелье-Вейл, полученную от агента по продаже недвижимости.

— Милое местечко, — сказала она, изучив ее. — Удачно, что оно расположено на углу — его видно со всех сторон. — Я представила витрины, украшенные великолепными платьями. — Но арендная плата там высока. — Женщина положила брошюру на серый стол и строго посмотрела на меня. — Почему вы считаете, будто сможете продавать достаточно вещей и не только покроете расходы, но и получите прибыль?

— Потому что… — Я подавила вздох разочарования. — Я знаю, на такие вещи есть спрос. Винтаж сейчас очень моден и стал почти основным стилем одежды. В наши дни такие вещи можно купить даже в магазинах на Хай-стрит — скажем, в «Мисс Селфридж» или в «Топ-шоп».

Последовало молчание, и менеджер опять что-то записала.

— Я знаю об этом. — Она опять посмотрела на меня, на сей раз с улыбкой. — Я недавно купила в «Джигсо» превосходную шубку из искусственного меха от Биба — в прекрасном состоянии и с очень оригинальными пуговицами. — Она пододвинула ко мне бланк и дала ручку: — Будьте добры, подпишите вот здесь, внизу…

Я развесила вечерние платья и достала сумочки, ремни и туфли. Разложила перчатки в специальной корзине, ювелирные украшения на бархате, а на угловой полке осторожно поместила шляпу, которую Эмма подарила мне на тридцатилетие.

Я немного отступила и посмотрела на необычное сооружение из бронзовой соломки — казалось, его верхушка уходит ввысь, в бесконечность.

— Я скучаю по тебе, Эм, — пробормотала я. — Где ты теперь? — И почувствовала знакомое пронзительное ощущение в груди.

Позади меня раздался резкий стук. За стеклянной дверью стоял мужчина примерно моего возраста, может, чуть моложе, высокий и стройный, с большими серыми глазами и копной темно-русых волос. Он напомнил мне какую-то знаменитость, но я не поняла, кого именно.

— Дэн Робинсон, — широко улыбаясь, представился он, когда я впустила его внутрь. — Простите, что немного опоздал. — И я подавила искушение сказать ему, что опоздал он очень сильно. Он достал из поношенной сумки блокнот. — Мое предыдущее интервью затянулось, а затем я попал в пробку, но нам с вами потребуется всего минут двадцать. — Он сунул руку в карман мятого льняного пиджака и достал ручку. — Мне нужны основные сведения о вашем бизнесе и кое-что о вас самой. — Он бросил взгляд на шелковые шарфы, разложенные на прилавке, и на полуодетый манекен. — Но вы, очевидно, заняты, поэтому, если у вас нет времени, я просто…

— О, у меня достаточно времени, — перебила я, — если только вы не станете возражать, что я буду работать, пока мы разговариваем. — Я повесила шифоновое коктейльное платье цвета морской волны на бархатную вешалку. — Так из какой вы газеты? — Краем глаза я заметила, что его розовато-лиловая рубашка не слишком сочетается со слаксами.

— Это новое, выходящее два раза в неделю издание под названием «Черное и зеленое» — «Блэкхит и Гринвич экспресс». Газета существует всего пару месяцев, и мы стремимся увеличить ее тираж.

— Я буду благодарна вам за любой обзор, — ответила я и поместила одно из платьев в первом ряду повседневной одежды.

— Номер выйдет в пятницу. — Дэн огляделся по сторонам. — У вас очень милый, яркий интерьер. Не подумаешь, что здесь продаются старые вещи — я хочу сказать, винтаж, — поправился он.

— Спасибо, — криво улыбнулась я, хотя мне понравилось его замечание.

Пока я разрезала целлофан на африканских лилиях, Дэн смотрел в окно.

— Замечательное место.

Я кивнула.

— Мне нравится смотреть на Хит; кроме того, магазин хорошо видно с дороги, и я рассчитываю не только на местных приверженцев винтажной одежды, но и на проезжающих мимо людей.

— Именно так я вас и нашел, — сообщил Дэн, пока я ставила цветы в высокую стеклянную вазу. — Вчера проходил здесь и увидел. — Он достал из кармана брюк точилку для карандашей. — Магазин готов к открытию, и я подумал, что это хороший материал для пятничного номера.

Он уселся на диван, и я заметила, что у него странные носки — один зеленый, другой коричневый.

— Хотя мода не мой конек.

— Правда? — вежливо поинтересовалась я, пока он резко проворачивал карандаш в точилке, и, не удержавшись, спросила: — Вы не пользуетесь диктофоном?

Дэн изучил заточенный карандаш и подул на него.

— Предпочитаю стенографию. — Он убрал точилку в карман. — Давайте приступим. Итак… — Он постучал карандашом по нижней губе. — О чем бы вас спросить для начала?.. — Я попыталась скрыть свое беспокойство — он, похоже, не подготовился к интервью. — А, знаю. Вы местная?

— Да. — Я сложила бледно-голубой кашемировый кардиган. — Я выросла в Элиот-Хилл, ближе к Гринвичу, но последние пять лет живу в центре Блэкхита, рядом с вокзалом. — Я подумала о своем коттедже с небольшим садом.

— Вокзал, — медленно повторил Дэн. — Следующий вопрос… — Похоже, интервью займет лет сто, а меня это совершенно не устраивало. — У вас есть соответствующее образование? — спросил он. — Думаю, читателям это будет интересно.

— Э… пожалуй. — Я рассказала ему о своем дипломе по истории моды, полученном в Сен-Мартене, и о работе в «Сотби».

— Как долго вы работали в «Сотби»?

— Двенадцать лет. — Я свернула шелковый шарф от Ива Сен-Лорана и положила на поднос. — Недавно меня назначили начальником отдела костюмов и тканей. Но потом… Я решила уйти.

Дэн закатил глаза.

— После того как вас повысили?

— Да… — Мое сердце сделало кувырок. Я сказала слишком много. — Видите ли, я проработала там достаточно долго, и мне было нужно… — Я выглянула в окно, стараясь подавить всплеск эмоций. — Я почувствовала, что мне необходим…



— Перелом в карьере? — предположил Дэн.

— Скорее перемены. Поэтому в начале марта взяла долгосрочный отпуск. — Я украсила шею серебристого манекена ниткой искусственного жемчуга от Шанель. — На работе обещали держать для меня место до июня, но в мае я обнаружила, что это помещение сдается в аренду, и решила рискнуть — продавать винтаж самостоятельно. Какое-то время я просто обдумывала эту идею, — добавила я.

— Какое-то… время, — медленно повторил Дэн. Вряд ли он действительно умел стенографировать. Я украдкой посмотрела на его странные закорючки и сокращения. — Следующий вопрос… — Он пожевал кончик карандаша. Толку от него явно никакого. — А, знаю: где вы взяли товар? — Он взглянул на меня. — Или это секрет фирмы?

— Да нет. — Я застегнула крючки на шелковой блузке цвета кофе с молоком от Джорджа Реча. — Я купила кое-что у небольших аукционных домов за пределами Лондона, а также у дилеров и частных лиц, которых знала по работе в «Сотби». Я также приобретала вещи на винтажных ярмарках, по Интернету и раза два-три съездила во Францию.

— Почему именно во Францию?

— Там на провинциальных рынках можно найти прелестные винтажные изделия — например, такие вот ночные рубашки с вышивкой. — Я показала ему одну из рубашек. — Я купила их в Авиньоне. Они обошлись мне не слишком дорого, поскольку француженки не так падки на винтаж, как мы.

— Винтажная одежда становится очень востребованной у нас, верно?

— Очень востребована, — согласилась я, быстро раскладывая веером экземпляры «Вог» пятидесятых годов на стеклянном столике у дивана. — Женщины хотят чего-то оригинального, а не ширпотреб, и винтаж дает им возможность подчеркнуть свою индивидуальность. Он предполагает собственный стиль. Я хочу сказать, что женщина может купить вечернее платье на Хай-стрит за двести фунтов, — продолжала я, входя во вкус, — а на следующий день оно практически обесценивается. Но за те же самые деньги у нее есть возможность приобрести нечто из великолепной материи, ни у кого больше не будет такого наряда, и это увеличивает стоимость изделия. Взгляните сюда… — Я достала синее вечернее платье 1957 года от Харди Эмиса.

— Прелестно, — одобрил Дэн, любуясь платьем на бретельках с открытой спиной, узким лифом и юбкой годе. — Оно выглядит как новое.

— Все, что я продаю, находится в идеальном состоянии.

— Состоянии… — пробормотал он, царапая в блокноте.

— Каждое изделие выстирано или прошло через химчистку, — пояснила я, возвращая платье на место. — У меня есть прекрасная швея, которая приводит одежду в порядок и может внести в нее некоторые изменения; а то, что попроще, я делаю сама — в специальной маленькой комнатке, где стоит швейная машинка.

— И какова цена вашей одежды?

— От пятнадцати фунтов — за шелковый шарфик — до семидесяти пяти — за хлопковое платье, двести-триста за вечернее и полторы тысячи за изделие от кутюр. — Я показала ему золотистое платье начала шестидесятых годов от Пьера Бальмэна, расшитое большими бусинами и серебряными блестками. Приподняв защитный чехол, я сказала: — Этот совершенно замечательный наряд выполнен великим дизайнером на пике его карьеры. Вот посмотрите… — Я достала брюки палаццо из шелковистого бархата, переливавшегося нежными розовато-зелеными тонами. — Они от Эмилио Пуччи. Их почти наверняка купят, чтобы вложить деньги, а не носить, поскольку Пуччи, как и Оззи Кларк, Байба и Джин Мюир, очень привлекают коллекционеров.

— Мэрилин Монро обожала Пуччи, — заявил Дэн. — Ее похоронили в любимом зеленом шелковом платье от этого дизайнера. — Я кивнула, не желая признаваться, что сей факт был мне неизвестен. — А это тоже очень интересно. — Дэн указал на стену позади меня, где висели, словно картины, четыре вечерних платья без бретелек: лимонно-желтое, леденцово-розовое, бирюзовое и цвета лайма, — все с атласными лифами, пенящимися тюлевыми нижними юбками и сверкавшие пришитыми хрусталиками.

— Я повесила их здесь, потому что очень люблю, — объяснила я. — Это бальные платья пятидесятых годов, они такие гламурные и воздушные. Один взгляд на них делает меня счастливой. — «Насколько это возможно», — невесело подумала я.

Дэн встал.

— А что у вас здесь?

— Юбка с турнюром от Вивьен Вествуд. — Я показала ее Дэну. — А это… — Я достала терракотовый шелковый кафтан. — Это от Tea Портер, а вот замшевое платье-рубашка от Мэри Квант.

— А как насчет этого? — Дэн взял в руки розовое атласное вечернее платье с капюшоном, плиссировкой по бокам и широким, в форме рыбьего хвоста, подолом. — Просто удивительно! Такой наряд могла бы носить Одри Хепберн, или Грета Гарбо, или Вероника Лейк, — сказал он задумчиво. — В «Стеклянном ключе».

— Я не видела этого фильма.

— Он очень недооценен — его сняли по роману Дэшила Хэммета в сорок втором году. Говард Хоукс много заимствовал из него, снимая «Глубокий сон».

— Правда?

— Но знаете что… — Он приложил ко мне платье, чем несколько меня ошарашил. — Оно прекрасно подойдет вам. — И бросил на меня оценивающий взгляд. — В вас есть томность, характерная для нуар-фильмов.

— Неужели? — Он снова меня озадачил. — Честно говоря… это платье было моим.

— И вы не хотите его носить? — почти негодующе спросил Дэн. — Оно прекрасно.

— Да, но… оно… мне надоело. — Я вернула платье на вешалку. Мне не хотелось откровенничать с ним. Гай подарил мне его почти год назад. Мы с ним тогда встречались уже целый месяц, и как-то он взял меня на уик-энд в Бат. Я увидела платье в витрине магазина и вошла, чтобы рассмотреть его, в основном из профессионального интереса, поскольку стоило оно пятьсот фунтов. Но позже, когда я читала в гостиничном номере, Гай улизнул и вернулся с платьем, завернутым в розовую подарочную бумагу. И теперь я хотела продать его, потому что оно принадлежало тому периоду моей жизни, который я отчаянно пыталась забыть. А деньги я собиралась отдать на благотворительность.

— А что, по-вашему, является главной привлекательной чертой винтажной одежды? — услышала я вопрос Дэна, поправляя туфли в подсвеченных стеклянных кубах, расставленных вдоль левой стены. — Она более качественна, чем современная?

— В том числе, — ответила я, ставя одну элегантную замшевую туфлю-лодочку под углом ко второй. — Кроме того, носить винтаж — значит бросать вызов массовой продукции. Но что мне нравится в винтажной одежде больше всего… — Я посмотрела на журналиста. — Только не смейтесь, хорошо?

— Конечно…

Я погладила тонкий шифон пеньюара пятидесятых годов.

— Больше всего мне нравится… что она несет в себе частичку истории чьей-то жизни. — Я набросила на руку платье из шелка-сырца. — Я думаю о женщинах, которые их носили.

— Правда?

— Я не могу смотреть, скажем, вот на этот костюм… — я подошла к вешалкам с повседневной одеждой сороковых годов — приталенный жакет и юбка из темно-синего твида, — и не размышлять о его владелице. Сколько ей было лет? Работала ли она? Имела ли мужа? Была ли счастлива? — Дэн пожал плечами. — На костюме имеется британский ярлык начала сороковых, — продолжала я, — и я гадаю, что случилось с этой женщиной во время войны. Остался ли ее муж в живых? Выжила ли она сама?

Я подошла к витрине с обувью и взяла парчовые туфельки тридцатых годов, расшитые желтыми розами.

— Я смотрю на эти изысканные туфли и представляю женщину, которая в них ходила, танцевала, целовала кого-то. — Я легко коснулась розовой бархатной шляпки-таблетки на стенде. — Я вглядываюсь в эту маленькую шляпку, — приподняла я вуаль, — и пытаюсь представить лицо женщины, которая ее носила. Ведь, покупая винтаж, вы приобретаете не только ткань и нитки, но и частичку прошлого некоего человека.

Дэн кивнул.

— И эту частичку вы переносите в настоящее.

— Именно так — я дарю этой одежде новую жизнь. И мне нравится, что я способна возродить ее. Ведь существует столько вещей, которые возродить невозможно. — У меня екнуло сердце.

— Я никогда не думал о винтажной одежде с этой точки зрения, — немного помолчав, сказал Дэн. — Мне нравится, с какой страстью вы относитесь к своему делу. — Он воззрился на свой блокнот. — Вы предоставили мне прекрасную информацию.

— Вот и хорошо, — тихо ответила я. — Было очень приятно поговорить с вами. — Я подавила искушение добавить, что начало разговора показалось мне безнадежным.

Дэн улыбнулся.

— Ну… Я, пожалуй, дам вам возможность работать дальше, а сам пойду подготовлю материал для печати, но… — Тут он осекся, уставившись на угловую полку. — Какая изумительная шляпа. К какому периоду она относится?

— Это современная работа. Ее сделали четыре года назад.

— Она очень оригинальна.

— Да. И существует в единственном экземпляре.

— И сколько стоит?

— Шляпа не продается. Ее подарила мне близкая подруга, дизайнер. Мне хочется, чтобы она была здесь, потому… — У меня перехватило горло.

— Потому что она прекрасна? — предположил Дэн. Я кивнула. Он захлопнул блокнот. — А ваша подруга придет на открытие?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет.

— И последнее. — Он достал из сумки фотоаппарат. — Мой редактор попросил меня сфотографировать вас для газеты.

Я посмотрела на часы.

— При условии, что это не займет много времени. Мне еще нужно привязать воздушные шарики, переодеться и разлить шампанское, а гости появятся здесь через двадцать минут.

— Позвольте мне помочь? Чтобы искупить свое опоздание. — Дэн заткнул карандаш за ухо. — Где бокалы?

— О. В коробках за прилавком, а в маленькой кухне, вон там, в холодильнике, двенадцать бутылок шампанского. Спасибо, — добавила я, беспокоясь, сможет ли Дэн справиться с подобной задачей. Но он ловко наполнил высокие бокалы «Вдовой Клико» — шампанское тоже должно было быть винтажным, — пока я принимала душ и переодевалась в серое атласное коктейльное платье тридцатых годов и надевала серебристые босоножки от Феррагамо; затем я нанесла немного косметики и провела щеткой по волосам. Наконец я отвязала от спинки стула связку бледно-золотых воздушных шариков, наполненных гелием, прикрепила их — по два и по три — к фасаду магазина, и они закачались на ветру. Когда часы на церкви пробили шесть, я уже стояла в дверях с бокалом в руке, а Дэн меня фотографировал.

Спустя минуту он опустил фотоаппарат и посмотрел на меня, явно озадаченный.

— Простите, Фиби, а вы можете улыбнуться?


Моя мама появилась как раз в тот момент, когда Дэн уходил.

— Кто это был? — поинтересовалась она, направляясь прямо в примерочную.

— Журналист по имени Дэн, — ответила я. — Он брал у меня интервью для местной газеты. Немного взбалмошный.

— Выглядит довольно приятно, — заметила она, стоя перед зеркалом и изучая свою внешность. — Одет ужасно, но мне нравятся кудрявые волосы у мужчин. Это необычно. — Ее отражение в зеркале смотрело на меня встревоженно. — Я очень хочу, чтобы ты нашла кого-то для себя, Фиби, — мне страшно не нравится твое одиночество. В нем нет ничего хорошего, насколько я могу судить, — горько добавила она.

— А я наслаждаюсь тем, что одна. И собираюсь оставаться в этом качестве еще долго — возможно, всегда.

Мама открыла сумочку.

— Похоже, у меня именно такая судьба, дорогая, но я не хочу, чтобы ты ее повторила. — Она достала новую дорогую помаду. Тюбик напоминал золотую пулю. — У тебя был тяжелый год, дорогая.

— Да уж, — пробормотала я.

— И я знаю, — она посмотрела на шляпу Эммы, — что ты… страдала. — Мама и не представляла себе, как это верно. — Но, — сказала она, выкручивая помаду, — я все-таки не понимаю… — я знала, что последует дальше, — почему ты рассталась с Гаем. Да, я видела его всего три раза, но считаю очаровательным, красивым и милым.

— Так оно и есть, — согласилась я. — Он симпатичный. И почти идеальный.

Мы с мамой встретились взглядами в зеркале.

— И что же между вами произошло?

— Ничего, — солгала я. — Просто мои чувства… изменились. Я говорила тебе об этом.

— Да. Но ты так и не объяснила почему. — Мама провела помадой кричащего кораллового цвета по верхней губе. — Все это выглядело как-то неправильно, если ты не возражаешь, чтобы я так говорила. Конечно, ты была очень несчастна. — Она понизила голос: — И этот случай с Эммой… — Я закрыла глаза, пытаясь прогнать образы, которые будут преследовать меня всегда. — Это… было ужасно, — вздохнула она. — Не понимаю, как она могла сделать такое… Ее ожидало… столь многое.

— Столь многое, — горьким эхом отозвалась я.

Мама промокнула нижнюю губу салфеткой.

— Но я не понимаю и того, что за этим последовало. Ты, конечно, горевала, но зачем прекращать счастливые отношения с хорошим человеком? Думаю, у тебя был своего рода нервный срыв. И это неудивительно… — Она сжала губы. — Вряд ли ты понимала, что делаешь.

— Понимала, и очень хорошо, — спокойно возразила я. — Но знаешь, мама, я не хочу говорить о…

— Как ты с ним познакомилась? — неожиданно спросила она. — Ты никогда мне этого не рассказывала.

Я почувствовала, что кровь бросилась мне в лицо.

— Через Эмму.

— Правда? — посмотрела на меня мама. — Она, как всегда, оказалась очень мила. — И повернулась к зеркалу спиной. — Познакомила тебя с таким приятным мужчиной.

— Да, — сказала я в замешательстве…

* * *

— Я встретила одного человека, — взволнованно сообщила Эмма по телефону год назад. — У меня просто кружится голова, Фиби. Он… удивительный. — У меня сжалось сердце — не потому, что Эмма всегда говорила, будто встретила кого-то «удивительного», просто эти мужчины обычно таковыми не являлись. Эмма приходила от них в восторг, затем, месяц спустя, начинала избегать, называя их «ужасными». — Мы познакомились на благотворительном мероприятии. Он управляет инвестиционным фондом, — пояснила она с очаровательной простотой, — и придерживается строгих правил.

— Звучит интересно. Он, должно быть, умный мужчина.

— Один из лучших выпускников Лондонской школы экономики. Но он мне этого не говорил, — быстро добавила она. — Я узнала о его успехах из «Гугла». У нас было несколько свиданий, дело продвигается, и я хочу, чтобы ты подтвердила мои впечатления.

— Эмма, — вздохнула я, — тебе тридцать три года. Ты абсолютно самодостаточна. Делаешь головные уборы для знаменитых особ в Соединенном Королевстве. Зачем тебе мое одобрение?

— Ну… — Я услышала, как она щелкает языком. — Давние привычки отмирают с трудом. Ведь я всегда спрашивала твое мнение о мужчинах, еще с подростковых времен.

— Да, но мы вышли из этого возраста. Ты должна полагаться на собственные впечатления, Эм.

— Я тебя поняла. Но все же хочу, чтобы ты встретилась с Гаем. На следующей неделе устрою небольшой ужин и посажу тебя рядом с ним, хорошо?

— Хорошо, — вздохнула я.

«Не хочу влезать в это дело», — думала я, помогая Эмме на кухне ее съемного дома в Мэрилбоуне вечером следующего четверга. Из гостиной доносились смех и разговоры. Эмма представляла себе «небольшой ужин» как сборище двенадцати человек и пять блюд в меню. Расставляя тарелки, я думала о мужчинах, в которых она была «безумно влюблена» за последние два года: Арни, фотограф из мира моды, который изменял ей с моделью; Финиан, садовый дизайнер, проводивший каждый уик-энд со своей шестилетней дочерью и ее мамой. Затем пришел черед Джулиана, биржевого брокера в очках, интересовавшегося философией, но ничем больше не примечательного. Последней привязанностью Эммы стал Питер, скрипач из Лондонской филармонии. Их отношения казались многообещающими — он был очень симпатичным, и Эмма могла говорить с ним о музыке, — но затем Питер отправился на трехмесячные гастроли со своим оркестром и вернулся помолвленным со второй флейтой.

«Может, этот Гай окажется лучше», — думала я, пытаясь отыскать в шкафу салфетки.

— Гай просто идеален, — заверила Эмма, открывая плиту, из которой дохнуло жаром и запахом запеченной баранины. — Фиби, он тот самый, единственный, — счастливо улыбнулась она.

— Ты всегда так говоришь. — Я принялась складывать салфетки.

— Ну, на этот раз так оно и есть. Я убью себя, если дело не выгорит, — весело добавила она.

Я застыла как вкопанная.

— Не будь глупышкой, Эм. Вы только что познакомились.

— Верно, хотя я доверяю своим чувствам. Но он опаздывает, — простонала она, доставая из духовки мясо. Она поставила на стол большое блюдо, ее лицо стало озабоченным. — Ты думаешь, он появится?

— Конечно, — сказала я. — Сейчас всего без четверти девять — он, наверное, просто задержался на работе.

Эмма захлопнула дверцу плиты.

— Тогда почему он не позвонил?

— Может, застрял в метро… — На ее лице опять отразилось беспокойство. — Эм, да не волнуйся ты так…

Она начала поливать мясо жиром.

— Ничего не могу с собой поделать. Мне бы хотелось быть спокойной и собранной, как ты, но у меня никогда не было твоей уравновешенности. — Она выпрямилась. — Как я выгляжу?



— Прекрасно!

Она с облегчением улыбнулась.

— Спасибо — хотя я тебе не очень-то верю, ведь ты всегда так говоришь.

— Я всегда говорю правду, — твердо произнесла я.

Эмма оделась в характерном для нее эклектическом стиле — цветастое шелковое платье от Бетси Джонсон с канареечно-желтым кружевом и черные ботиночки до лодыжек. Волнистые темно-рыжие волосы схватывала серебристая лента, чтобы они не падали на лицо.

— А это платье мне идет? — спросила она.

— Определенно. Мне нравится вырез, и оно выгодно подчеркивает твою фигуру, — добавила я и тут же пожалела об этом.

— Намекаешь, что я толстая? — понурилась Эмма. — Пожалуйста, не говори так, Фиби, — только не сегодня. Я знаю, мне надо сбросить несколько фунтов, но…

— Нет-нет, я вовсе не это имела в виду. Разумеется, ты не толстая, Эмма, ты прелестна, я просто хотела сказать…

— О Боже! — всплеснула она руками. — Я забыла про блины!

— Я их сделаю. — Я открыла холодильник и достала копченого лосося и сливки.

— Ты прекрасный друг, Фиби, — вздохнула Эмма. — Куда я без тебя? — Она добавила в баранину розмарин. — Знаешь, — помахала она веточкой, — мы знакомы уже четверть века.

— Так долго? — пробормотала я, нарезая копченого лосося.

— Да. И наверное, предпочтем еще лет пятьдесят.

— При условии, что будем пить хороший кофе.

— Мы поселимся в одном доме для престарелых, — хихикнула Эмма.

— Где ты по-прежнему будешь просить меня оценить твоих бойфрендов. «О, Фиби! Ему девяносто три — тебе не кажется, что он для меня староват?»

Эмма фыркнула и, рассмеявшись, бросила в меня пучок розмарина.

Я начала жарить блины, стараясь не обжечь пальцы, переворачивая их. Друзья Эммы разговаривали так громко — да еще кто-то играл на пианино, — что я едва услышала звонок в дверь, зато Эмму он привел в большое возбуждение.

— Он пришел! — Она посмотрелась в маленькое зеркальце, поправила ленту в волосах и побежала к узкой лестнице. — Привет! О, спасибо! — услышала я ее возгласы. — Они великолепны. Входи, ты знаешь, куда идти. — Я отметила, что Гай уже бывал у нее дома, — это хороший знак. — Все уже здесь, — сказала Эмма, когда они шли по лестнице. — Ты застрял в метро?

К тому времени у меня была готова первая партия блинов. Я взяла перечницу и с силой открыла ее. Пусто. Черт побери! Где Эмма хранит перец? Я начала искать: распахнула пару шкафчиков и обнаружила баночку на полке со специями.

— Давай я налью тебе выпить, Гай, — услышала я голос Эммы. — Фиби! — Я сняла ярлык и попыталась открыть банку с перцем, но ничего не получилось. — Фиби! — повторила Эмма. Я повернулась. Она стояла посреди кухни и лучезарно улыбалась, сжимая в руке маленький букет белых роз; за ней в дверях стоял Гай.

Я смотрела на него в смятении. Эмма говорила, что он «великолепен», но я не приняла ее слова всерьез, поскольку она говорила так всегда, даже если мужчина был ужасен. Но Гай оказался ошеломляюще красив: высок, широкоплеч, с открытым лицом, с тонкими правильными чертами, коротко и хорошо подстриженными темными волосами и удивительным выражением синих глаз.

— Фиби, — представила Эмма, — это Гай. — Он улыбнулся мне, и мое сердце глухо стукнуло. — Гай, это моя лучшая подруга Фиби.

— Привет! — Я улыбнулась в ответ как лунатик, продолжая борьбу с банкой. Почему он так привлекателен? — Боже! — Крышка неожиданно отскочила, и перец-горошек рассыпался по всей кухне. — Прости, Эм, — выдохнула я. Схватила метлу и начала яростно подметать пол, пытаясь спрятать волнение. — Прошу прощения! Я такая идиотка!

— Ничего страшного. — Эмма поставила розы в кувшин и взяла тарелку с блинами. — Я их заберу. Спасибо, Фиби, — они выглядят очень аппетитно.

Я думала, Гай последует за ней, но он подошел к раковине, открыл шкафчик и достал совок для мусора и веник. Я с грустью отметила, что он хорошо ориентируется на кухне Эммы.

— Не беспокойтесь, — запротестовала я.

— Все в порядке — позвольте мне помочь вам. — И Гай стал подметать пол.

— Они абсолютно везде, — заметила я. — Так глупо с моей стороны.

— Вы знаете, где родина перца? — неожиданно спросил он.

— Понятия не имею, — ответила я, подбирая несколько горошин. — Южная Америка?

— Керала. До пятнадцатого века перец был столь ценен, что им пользовались вместо денег.

— Неужели? — вежливо удивилась я. И тут вдруг осознала странность происходящего — я сижу на корточках рядом с мужчиной, с которым познакомилась минуту назад, и обсуждаю отличительные особенности черного перца.

— А теперь, — Гай высыпал собранный перец в мусорную корзину с педалью, — мне, пожалуй, стоит присоединиться к гостям.

— Да… — улыбнулась я. — Эмма наверняка гадает, куда вы запропастились. — Но… спасибо.

Ужин прошел как в тумане. Эмма усадила меня рядом с Гаем, и я изо всех сил сдерживала эмоции, вежливо болтая с ним. Я молилась, чтобы он поведал мне нечто обескураживающее — скажем, у него две бывших жены и пятеро детей. Я надеялась, что разговаривать с ним будет скучно, но он казался мне все более привлекательным. Гай интересно рассказывал о своей работе, о стремлении вложить деньги клиентов так, чтобы последствия не только не оказались губительными, но и положительно воздействовали бы на здоровье и благосостояние людей. Он описывал, как работает с организациями и людьми, стремящимися ликвидировать детский труд. Когда он говорил о родителях и брате, с которым раз в неделю играет в сквош в клубе «Челси-Харбор», в его словах чувствовалась искренняя привязанность к ним. «Счастливая Эмма», — думала я. Гай казался именно таким человеком, каким она его считала. Во время ужина Эмма то и дело к нему обращалась:

— Мы недавно были на открытии выставки Гойи, правда, Гай? — Он кивал в ответ. — И пытаемся достать билеты на «Тоску» — она пойдет на следующей неделе.

— Да… это так.

— Их распродали еще несколько месяцев назад, — объяснила она, — но я надеюсь, что будут возвраты.

Друзья Эммы все время пытались выяснить, каковы их отношения.

— Как давно вы знакомы? — с хитрой улыбкой спросил у Гая Чарли. Его слова отозвались во мне уколом ревности, а Эмма расцвела от удовольствия.

— О, не так уж и давно, — спокойно ответил Гай, и такая сдержанность только подчеркивала его интерес к Эмме…

— Ну и что ты думаешь? — спросила она меня по телефону на следующее утро.

Я листала свою записную книжку.

— Ты о чем?

— О Гае, конечно! Ведь правда он великолепен?

— О… да. Он… великолепен.

— Прекрасные синие глаза — особенно в сочетании с темными волосами. Это просто сногсшибательно.

Я посмотрела в окно на Нью-Бонд-стрит и повторила:

— Сногсшибательно.

— И он прекрасный собеседник, согласна?

До меня доносился шум дорожного движения.

— Согласна…

— Плюс к этому у него хорошее чувство юмора.

— Хм-м.

— Он так мил и естествен по сравнению с другими мужчинами, с которыми я встречалась.

— Истинная правда.

— Он замечательный человек. Лучший в мире, — заключила она. — Он прекрасен.

Я не смогла сказать ей, что Гай звонил мне часом раньше и пригласил на ужин.

Я не знала, как поступить. Гай выследил меня довольно легко — по коммутатору «Сотби». Я обрадовалась, а потом пришла в ужас. Поблагодарив его, я отказалась. Он звонил мне еще трижды в течение дня, но у меня не было возможности разговаривать с ним — я зашивалась с подготовкой аукциона одежды и аксессуаров двадцатого века. Когда Гай позвонил в четвертый раз, я говорила сдержанно, не забыв понизить голос, — наш офис представлял собой единое пространство.

— Вы очень настойчивы, Гай.

— Да, но это потому… вы мне нравитесь, Фиби, и я думаю — если только не льщу себе, — что нравлюсь вам. — Я привязала номер лота к зеленому шерстяному брючному костюму в крапинку середины семидесятых от Пьера Кардена. — Почему бы вам не согласиться?

— Ну… потому что… это немного нечестно, верно?

Наступило неловкое молчание.

— Послушайте, Фиби… Мы с Эммой просто друзья.

— Правда? — Я рассмотрела нечто очень похожее на дырку, проделанную молью, на одной из брючин. — Вы с ней производите несколько иное впечатление.

— Ну… это потому, что Эмма звонит мне и достает всяческие билеты, на открытие выставки Гойи, например. Мы проводили с ней время, и достаточно весело, но я никогда не давал ей понять…

— Но совершенно ясно, что вы не раз бывали в ее квартире. Вы точно знали, где у нее совок и ведро для мусора, — обвиняюще прошептала я.

— Да. Потому что на прошлой неделе она попросила меня починить подтекающий кран, и мне пришлось освободить шкафчик под раковиной.

— О. — Я почувствовала облегчение. — Понятно. Но…

Гай вздохнул.

— Послушайте, Фиби. Мне нравится Эмма — она талантливая и забавная.

— Да. Она очаровательна.

— Хотя я нахожу ее немного навязчивой, — продолжал он. — И даже слегка сумасшедшей, — признался он с нервным смешком. — Но мы с ней не… встречаемся. Она не может так считать. — Я молчала. — Поэтому, пожалуйста, поужинайте со мной. — Я почувствовала, что моя решительность ослабевает. — Как насчет следующего вторника? В «Уолсели»? Я закажу столик на половину восьмого. Вы придете, Фиби?

Если бы я представляла, к чему это приведет, то сказала бы: «Нет. Не приду. Совершенно точно. Никогда».

— Да, — услышала я свой голос…

Я не хотела ничего говорить Эмме, но не смогла удержаться, понимая, что будет просто ужасно, если она узнает обо всем не от меня. Поэтому в субботу, когда мы встретились в нашей любимой кофейне «Амичи» на Мэрилбоун-Хай-стрит, я все ей рассказала.

— Гай пригласил тебя на ужин? — слабо переспросила она. Ее зрачки сузились от разочарования. — О. — Она поставила чашку на блюдце, ее рука дрожала.

— Я не… поощряла его, — тихо проговорила я. — Я не… флиртовала с ним на твоей вечеринке, и, если ты возражаешь, я никуда не пойду, но я не могла не сказать тебе о его приглашении. Эм? — Я коснулась ее руки, обратив внимание, какими красными были кончики ее пальцев — ведь она все время шила, клеила и вытягивала соломку. — Эмма, ты как? — Она помешала капуччино и посмотрела в окно. — Я не стану встречаться с ним, даже один раз, если ты этого не хочешь.

Сначала Эмма ничего не ответила. Ее большие зеленые глаза обратились на молодую парочку, которая, взявшись за руки, шла по другой стороне улицы.

— Все в порядке, — наконец сказала она. — В конце концов… я знаю его не так уж долго — хотя он не возражал, чтобы я думала… — Ее глаза неожиданно наполнились слезами. — И он принес мне розы. Я считала… — Она приложила к глазам бумажную салфетку с эмблемой «Амичи». — Ну, — ее голос стал немного хриплым, — не похоже, что мы с ним пойдем на «Тоску». Может, его сводишь туда ты, Фиби. Он так хочет послушать…

Я вздохнула.

— Знаешь, Эм, я ему откажу. Если это делает тебя такой несчастной, он мне неинтересен.

— Нет, — пробормотала Эмма спустя мгновение и покачала головой. — Ты должна пойти — при условии, что он тебе нравится, а я полагаю, так оно и есть, иначе весь этот разговор был бы ни к чему. В любом случае… — Она взяла сумочку. — Я лучше пойду. Мне нужно работать над шляпкой — для принцессы Евгении, ни больше ни меньше. — Она помахала мне рукой. — Созвонимся.

Но она не отвечала на мои звонки в течение шести недель.


— Я бы хотела, чтобы ты позвонила Гаю, — донесся до меня мамин голос. — Думаю, ты значишь для него очень много. Знаешь, Фиби, мне нужно кое-что тебе сообщить…

Я посмотрела на нее.

— Что?

— Ну… Гай звонил мне на прошлой неделе. — Мне показалось, будто я скольжу по наклонной плоскости. — Он сказал, что хочет увидеться с тобой и поговорить, — только не качай головой, дорогая. Он чувствует себя так, будто ты «несправедлива» к нему, — он произнес именно это слово, хотя не объяснил почему. Но я подозреваю, ты действительно была несправедлива, дорогая. Несправедлива, и, если откровенно, выглядела идиоткой. — Мама достала из сумочки расческу. — Не так-то легко найти хорошего мужчину. Тебе повезло, раз он продолжает держаться за тебя, после того как ты его отшила.

— Я не хочу иметь с ним ничего общего, — отрезала я. — Я просто… не испытываю к нему тех чувств, которые испытывает ко мне он. — Гай знал почему.

Мама провела расческой по вьющимся светлым волосам.

— Надеюсь, ты не пожалеешь. И об этом, и о том, что ушла из «Сотби». У тебя была престижная и стабильная работа, а проводить аукционы так интересно!

— Особенно учитывая, какой это стресс.

— Ты работала в коллективе, — добавила она, игнорируя мои слова.

— А теперь буду работать с покупателями и ассистенткой, когда найду ее. — Это было необходимо — скоро состоится аукцион одежды «Кристи», на который я хотела пойти.

— Ты хорошо зарабатывала, — продолжала мама, убирая расческу и доставая компактную пудру. — А теперь открываешь… магазин. — Она умудрилась произнести это слово как «бордель». — Что, если из твоей затеи ничего не выйдет? Ты взяла в долг небольшое состояние, дорогая…

— Спасибо, что напомнила.

Она припудрила нос.

— У тебя будет трудная работа.

— Трудная работа прекрасно меня устраивает, — спокойно ответила я. — Останется меньше времени, чтобы думать.

— В любом случае я высказала тебе свое мнение, — вкрадчиво заключила мама, захлопнула пудреницу и убрала в сумочку.

— А как у тебя на работе?

Мама скорчила гримасу:

— Не слишком хорошо. У меня были проблемы с тем большим домом в Лэдброук-Гроув — а Джон совсем потерял голову, и мне приходится тяжело. — Мама работает личным секретарем успешного архитектора Джона Крэнфилда вот уже двадцать два года. — Все не так просто, — сказала она, — но мне еще повезло, что в моем возрасте у меня есть работа. — Она посмотрелась в зеркало и простонала: — Только погляди на мое лицо!

— Очень милое лицо.

Она вздохнула.

— У меня больше морщин, чем у Гордона Рамзи, когда он в ярости. Похоже, все эти новые кремы одинаковы.

Я подумала о мамином туалетном столике. Прежде на нем стояло только масло фирмы «Олэй», а теперь он напоминает прилавок универмага: столько на нем тюбиков с витаминами А и С, баночек с «Дерма генезис» и увлажнителей «Буст», сомнительных с научной точки зрения капсул замедленного действия с керамидами и гиалуроновой кислотой для питания клеток кожи, восстановления эластичности и так далее и тому подобное.

— Это просто несбывшиеся мечты в баночках, мама.

Она пощупала свои щеки.

— Возможно, мне поможет ботокс… Я подумываю над этим. — Она подтянула вверх бровь указательным пальцем. — Но по закону подлости все пойдет не так, и в результате мои веки окажутся на уровне ноздрей. Как я ненавижу эти морщины!

— А ты научись любить их. Морщины — это нормально, когда тебе пятьдесят девять.

Мама вздрогнула, словно я ее ударила.

— Не надо. Я боюсь получать льготный билет на автобус. Почему бы им не давать проездные на такси, когда нам исполняется шестьдесят? Тогда бы я так не расстраивалась.

— Морщины не делают прекрасных женщин менее прекрасными, — заверила я, помещая пакеты с надписью «Деревенский винтаж» за кассой. — Наоборот, они становятся более интересными.

— Но не для твоего отца. — Я промолчала. — Знаешь, я думала, он любит руины, — сухо добавила мама. — Ведь он археолог. Но теперь он с девушкой, которая чуть старше тебя. Это просто гротеск, — горестно пробормотала она.

— Это действительно оказалось сюрпризом.

Мама сняла с юбки воображаемую ниточку.

— Ты не пригласила его на сегодняшнюю вечеринку? Или пригласила? — В ее глазах я прочитала одновременно и панику, и надежду.

— Нет, не пригласила, — спокойно ответила я. Ведь в противном случае без Рут бы не обошлось.

— Тридцать шесть, — горько сказала мама.

— Ей сейчас должно быть тридцать восемь, — уточнила я.

— Да. А ему шестьдесят два! Я бы хотела, чтобы он никогда не имел отношения к этому жалкому телевидению, — простонала она.

Я достала из пакета зеленую сумку «Келли» от Гермес и поместила ее в стеклянную витрину в форме куба.

— Ты не могла предвидеть будущее, мама.

— И подумать только, я сама убедила его — по ее просьбе! — Она взяла бокал с шампанским, и ее обручальное кольцо, которое она продолжала носить в отрицание папиного ухода, сверкнуло в луче солнца. — Я думала, это поможет его карьере, — с несчастным видом продолжала мама. — Считала, это повысит его репутацию и он заработает деньги, которые пригодятся, когда мы уйдем на пенсию. И вот он уезжает на съемки «Больших раскопок», но главное, что ему удалось раскопать, — мамино лицо исказила гримаса, — так это ее. — Она отпила шампанского. — Это было просто…

Мне пришлось согласиться. Едва мой отец завел интрижку на стороне впервые за тридцать лет семейной жизни, как мама тут же прочитала о ней в дневнике событий «Дейли экспресс». Меня передернуло, когда я вспомнила подпись под фотографией папочки и Рут у входа в ее квартиру в Ноттинг-Хилле:

ТЕЛЕВИЗИОНЩИК БРОСАЕТ ЖЕНУ. ХОДЯТ СЛУХИ О БУДУЩЕМ РЕБЕНКЕ.

— Ты часто его видишь? — спросила мама нарочито спокойно. — Конечно, я не могу тебе этого запретить. И не хочу — ведь он твой отец, — но, если честно, мысль, что ты проводишь с ним время, и с ней… и… и… — Мама не могла заставить себя упомянуть о ребенке.

— Я не видела его целую вечность, — правдиво ответила я.

Мама одним глотком допила шампанское и отнесла бокал на кухню.

— Не буду больше пить. Мне от него хочется плакать. Ну ладно, — оживленно произнесла она, вернувшись. — Давай сменим тему.

— О'кей. Скажи мне, что ты думаешь о магазине. Ты не была здесь несколько недель.

Мама обошла «Деревенский винтаж», и ее маленькие элегантные каблучки стучали по деревянному полу.

— Мне нравится. Он совсем не напоминает секонд-хэнд — больше похож на что-то изысканное, скажем, «Фейз эйт».

— Рада слышать. — Я подровняла линию бокалов с нежно искрившимся шампанским.

— Мне нравятся стильные серебристые манекены, и здесь просторно.

— Винтажные магазины могут создавать впечатление хаоса — в них столько всего понапихано, что приходится с трудом пробираться между стойками. А здесь достаточно света и воздуха, и поиски подходящей одежды окажутся приятными. Если вещь не будет продаваться, я просто заменю ее другой. Но разве все это не прелестно?

— Да-а, — отозвалась мама. — В определенном смысле. — Она кивнула на бальные платья: — Они забавные.

— Знаю. Я их обожаю. — Интересно, кто их купит. — А посмотри на кимоно. Оно двенадцатого года. Ты видела вышивку?

— Очень мило…

— Мило? Да это произведение искусства! А манто от Баленсиаги? Взгляни на покрой — оно состоит всего из двух частей, включая рукава. Просто удивительно.

— Хм-м…

— А это платье-пальто? Оно от Жака Фэта. Посмотри на парчу с изображением маленьких пальм. Где ты в наше время отыщешь такое?

— Все это очень хорошо, но…

— А этот костюм от Живанши будет великолепно смотреться на тебе, мама. Ты можешь носить юбки по колено, потому что у тебя прекрасные ноги.

Она покачала головой.

— Я не люблю винтажную одежду.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Предпочитаю новые вещи.

— Не понимаю этого.

— Я уже объясняла, дорогая. Я выросла в иную эпоху. У меня ничего не было, кроме ужасных низкокачественных вещей — колючих шотландских джемперов, серых юбок из сержа и грубых шерстяных сарафанов, которые во время дождя пахли мокрыми собаками. И я продолжаю носить все это — ничего не могу с собой поделать. Кроме того, мне не нравится надевать вещи, которые до меня носили другие люди.

— Но ведь все выстирано и вычищено. Это не благотворительный магазин, мама, — добавила я, быстро протирая прилавок. — Здесь продаются совершенно чистые вещи.

— Знаю. И все дышит свежестью — никакой затхлости. — Она потянула носом. — Ни малейшего намека на нафталин.

Я взбила подушки, лежащие на диване, на котором сидел Дэн.

— И в чем тогда проблема?

— Просто мысль об одежде, принадлежавшей кому-то, кто, возможно, уже умер… — Ее слегка передернуло. — У меня насчет этого пунктик. Мы с тобой в этом смысле отличаемся друг от друга. Ты похожа на отца. Вы оба любите воссоздавать старые вещи… Думаю, твое занятие — тоже своего рода археология. Портновская археология. О, посмотри, кто-то приехал!

Я подхватила два бокала с шампанским, а затем, ощущая прилив адреналина, с радостной улыбкой выступила вперед, чтобы приветствовать первых гостей. «Деревенский винтаж» открылся для посетителей…

Глава 2

Я всегда просыпаюсь среди ночи. Мне нет необходимости смотреть на часы, чтобы узнать время, — без десяти четыре. Я просыпаюсь в этот час каждую ночь в течение полугода. Мой врач говорит, что бессонница вызвана стрессом, но я знаю, что это не стресс. Это вина.

Я избегаю снотворного и потому иногда встаю и начинаю работать. Могу заняться стиркой — стиральная машина всегда в действии; могу гладить или ремонтировать одежду. Но я знаю, что лучше постараться снова заснуть, и потому лежу, пытаясь обрести забвение с помощью программы «Уорлд сервис» на Би-би-си или радио. Но прошлой ночью я не стала прибегать к этому способу, а просто лежала и думала об Эмме. Если я ничем не занята, она снова и снова приходит мне на ум.

Я вижу ее в нашей маленькой начальной школе в полосатом зеленом летнем платьице; вижу, как она ныряет в бассейне словно тюлень; как целует свой талисман-крюгерранд перед теннисным матчем. Вижу ее в Королевском колледже искусств с принадлежностями модистки. В Аскоте — ее сфотографировали для «Вог» — лицо Эммы сияет под одной из ее фантастических шляп.

А когда в мою комнату заползает серый рассвет, я вижу Эмму такой, какой она была в последний раз.

— Прости, — шепчу я.

«Ты замечательная подруга».

— Прости меня, Эм.

«Что я буду делать без тебя?..»

Стоя под душем, я пыталась обратить свои мысли к работе и вечеринке. Пришло около восьмидесяти человек, включая трех моих бывших коллег по «Сотби», а также пара соседок с Беннетт-стрит и несколько местных владельцев магазинов. Зашел Тед из агентства по продаже недвижимости, расположенного напротив, — он купил шелковый мужской жилет; объявился торговец цветами Руперт, а также Пиппа, владелица кафе «Мун дейзи», вместе с сестрой.

Была там и парочка специализирующихся на моде журналистов, которых я пригласила. Я надеялась установить с ними контакт — пусть берут мою одежду для съемок в обмен на рекламу.

— Очень элегантно, — сказала мне Мими Лонг из журнала «Женщина и дом», когда я расхаживала по магазину с шампанским. И протянула мне бокал, чтобы я вновь его наполнила. — Обожаю винтаж. Словно попадаешь в пещеру Аладдина — появляется восхитительное предчувствие открытия. Вы будете вести дело в одиночку?

— Нет, мне понадобится помощница, чтобы закупать вещи и относить их в чистку и ремонт. Если вы знаете кого-нибудь подходящего… Этот человек должен интересоваться винтажем, — добавила я.

— Буду иметь в виду, — пообещала Мими. — О! Неужели вон там настоящий Фортуни?..

«Нужно дать объявление о том, что мне требуется помощница, — думала я, вытираясь полотенцем и причесывая влажные волосы. — Я могу поместить его в местной газете, где работает Дэн, — как там она называется?»

Одевшись в широкие льняные брюки и приталенную рубашку с короткими рукавами и воротником как у Питера Пэна, я вдруг поняла, что Дэн правильно определил мой стиль. Мне нравятся платья косого покроя и широкие брюки конца тридцатых — начала сороковых; волосы до плеч, ниспадающие на один глаз. Я люблю расклешенные пальто, маленькие продолговатые сумочки, туфли с открытыми носами и чулки со швом. Люблю ткани, которые ласкают кожу.

Я услышала, как грохочет почтовый ящик, и сошла вниз. На коврике лежали три письма. Узнав почерк Гая на первом конверте, я разорвала его пополам и бросила в корзину для мусора. Я знала, что он пишет, поскольку уже не раз получала от него письма.

Во втором конверте была открытка от папы. «Удачи тебе в новом деле, — написал он. — Я постоянно думаю о тебе, Фиби. Пожалуйста, навести меня. Мы очень давно не виделись».

Это правда. Я была так занята, что не пересекалась с ним с начала февраля. Мы встретились тогда в кафе в Ноттинг-Хилле на примирительном обеде. Я не ожидала, что он придет с ребенком. Зрелище моего шестидесятидвухлетнего папы с прижатым к груди двухмесячным младенцем оказалось для меня, мягко говоря, шоком.

— Это… Луи, — застенчиво сказал он, теребя слинг. — Как это развязывается? Эти противные зажимы… Я никогда… а, понял! — Он с облегчением вздохнул и достал ребенка с нежным, но несколько озадаченным выражением лица. — Рут вечно на съемках, так что пришлось взять его с собой. О… — И с беспокойством взглянул на Луи. — Как ты думаешь, он голоден?

Я в ужасе посмотрела на папу.

— А мне-то откуда знать?

Пока он шарил в специальной сумке в поисках бутылочки, я смотрела на Луи — его подбородок был мокрым от слюны — и не знала, что думать и тем более говорить. Он был моим крохотным братиком. Как я могла не любить его? В то же время как я могу любить Луи, если его существование заставляет страдать мою маму?

Тем временем Луи, которому была неведома вся сложность ситуации, схватил мой палец маленькой ручонкой, улыбаясь беззубым ртом.

— Рада видеть тебя, — сказала я.

Третье письмо было от матери Эммы. Я узнала ее почерк. Мои руки дрожали, когда я открывала конверт.

«Я просто хочу пожелать тебе удачи в новом деле, — писала Дафна. — Эмма была бы так взволнована. Надеюсь, у тебя все в порядке. Мы с Дереком по-прежнему живем одним днем. Самым тяжелым для нас оказалось то, что, когда все это случилось, мы были далеко — ты можешь понять наше горе».

— О да, могу, — пробормотала я.

«Мы все еще не разобрали вещи Эммы… — Я почувствовала, как все внутри меня сжимается. Эмма вела дневник. — Но потом нам бы хотелось отдать тебе какие-то ее вещицы на память. Я также хочу сообщить тебе, что по случаю первой годовщины, 15 февраля, состоится небольшая церемония в память Эммы. — Мне не надо напоминать об этом — эта дата будет огнем жечь мое сердце до конца жизни. — Я свяжусь с тобой ближе к делу, а пока да благословит тебя Бог, Фиби. Дафна».


«Она не стала бы благословлять меня, если бы знала правду», — горько подумала я.

Я взяла себя в руки, достала из стиральной машины несколько вышитых французских ночных рубашек и повесила их сушиться, затем заперла дом и отправилась в магазин.

Там надо было завершить уборку, и, открыв дверь, я почувствовала кислый запах вчерашнего шампанского. Я отправила бокалы обратно в «Оддбинс» в такси, выбросила пустые бутылки в мусорный ящик для стекла, подмела пол и побрызгала диван дезодорирующим средством. А когда часы на церкви пробили девять, перевернула табличку с надписью «Закрыто».

— Ну вот, — сказала я себе. — День первый.

Я села за прилавок и занялась ремонтом жакета от Джин Мюир.

К десяти часам я стала печально гадать, а не права ли моя мама? «Возможно, я сделала большую ошибку», — думала я, глядя, как люди проходят мимо, едва взглянув на мой магазин. Сидеть здесь после суеты «Сотби» было скучно. Но потом я напомнила себе, что стану ходить на аукционы, встречаться с дилерами и навещать людей, чтобы оценить имеющуюся у них одежду. Буду вести переговоры с голливудскими стилистами о поставке нарядов для их знаменитых клиентов и время от времени ездить во Францию. Буду работать с сайтом «Деревенского винтажа» и продавать одежду по Интернету. «Дел у меня окажется невпроворот», — подумала я, вдевая нитку в иголку, и напомнила себе, какое давление испытывала в прошлой жизни.

В «Сотби» я постоянно ощущала себя словно под дамокловым мечом. Мне надо было проводить аукционы, и делать это успешно и компетентно; меня вечно обуревал страх, будто у меня недостаточно вещей для следующей продажи. Если же вещей хватало, то я беспокоилась, что не продам их, или продам по недостаточно высокой цене, или покупатели не оплатят счета. Я постоянно боялась, что вещи украдут или испортят. А хуже всего было вечное грызущее опасение упустить хорошую коллекцию, которая могла уйти к конкурентам, — мои директора непременно достали бы меня вопросом, почему так произошло.

Затем наступило пятнадцатое февраля, и я не справилась со случившимся. И поняла, что должна изменить свою жизнь.

Неожиданно хлопнула дверь. Я подняла глаза, ожидая увидеть первого покупателя, но это оказался Дэн в брюках цвета лосося и сиреневой клетчатой рубашке. У этого человека напрочь отсутствовало чувство цвета, но все же он был привлекателен — возможно, благодаря своей фигуре; он успокаивающе сильный, как медведь, поняла я. А может, мне просто нравились его кудрявые волосы.

— Я не оставил у вас точилку для карандашей?

— Э… Нет. Я ее не видела.

— Черт возьми! — пробормотал он.

— Она… какая-то особенная?

— Да. Серебряная. И очень прочная, — пояснил он.

— Правда? Ну… Я сейчас посмотрю.

— Будьте добры. А как прошла вечеринка?

— Спасибо, хорошо.

— В любом случае, — он протянул мне газету, — я хотел принести вам это. — Он вручил мне выпуск «Черного и зеленого», украшенный моим фото, сделанным Дэном, а подпись гласила: «Страсть к винтажной одежде».

Я посмотрела на него.

— Мне казалось, вы говорили, что интервью пойдет в пятничный номер.

— Так и было, но сегодняшнюю передовицу отозвали по каким-то причинам, и Мэтт, мой редактор, поставил в номер интервью с вами. К счастью, нас печатают поздно.

Я быстро просмотрела материал.

— Просто великолепно, — сказала я, стараясь не выдать своего удивления. — Спасибо, что указали адрес сайта, и… О! — У меня отвисла челюсть. — Почему здесь сказано, что в первую неделю дается пятипроцентная скидка на все товары?

На шее Дэна появилось красное пятно.

— Я просто подумал, что поначалу… вы знаете… хорошо для привлечения покупателей… Все-таки кредитный кризис.

— Понятно. Но это… неправда, если изъясняться осторожно.

Дэн скорчил гримасу.

— Я знаю… Но, работая над материалом, я внезапно подумал об этом, а здесь была вечеринка, и мне не хотелось отвлекать вас… потом Мэтт сказал, что ему нужно интервью прямо сейчас, и… ну… — Он пожал плечами. — Простите меня.

— Все в порядке, — нехотя произнесла я. — Вы застали меня врасплох, но пять процентов — это… хорошо. — «Действительно, неплохо для бизнеса», — подумала я, хотя мне не слишком хотелось соглашаться с таким поворотом дел. — В любом случае я была немного рассеяна, когда мы вчера разговаривали. Кто, вы говорите, получает эту газету?

— Ее раздают на всех станциях в округе утром по вторникам и пятницам. И приносят в учреждения и дома, так что она доступна широкому местному читателю.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась я Дэну, на этот раз с искренней благодарностью. — А вы давно работаете в газете?

Он немного замешкался.

— Два месяца.

— С того момента, как она начала выходить?

— Примерно.

— А вы местный?

— Я живу в Хитер-Грине. — Повисла странная маленькая пауза — я ожидала, что Дэн попрощается, но он сказал:

— Вы должны побывать в Хитере.

Я посмотрела на него.

— Простите?

Дэн улыбнулся.

— Я имею в виду, что вы должны как-нибудь навестить меня.

— О.

— Выпить чего-нибудь. Буду рад, если вы посмотрите на…

— Что? — удивилась я. — На гравюры?

— На мой сарай.

— На ваш сарай?

— Да, у меня фантастический сарай, — спокойно произнес он.

— Неужели? — Я представила кучу ржавых садовых инструментов, покрытые паутиной велосипеды и разбитые цветочные горшки.

— Или он таким будет, когда я его закончу.

— Спасибо, — сказала я. — Буду держать это в уме.

— Ну… — Дэн засунул за ухо карандаш. — Пойду поищу свою точилку.

— Удачи, — улыбнулась я. — Увидимся. — Он вышел из магазина и помахал мне рукой. Я помахала в ответ и тихо сказала: — Какой чудак.

Минут через десять после ухода Дэна в магазин потекла струйка покупателей, и по крайней мере двое из них держали в руках «Черное и зеленое». Я старалась не досаждать им предложением помощи и не следить слишком уж явно. Сумочки «Гермес» и самые дорогие ювелирные изделия располагались в запирающихся стеклянных ящиках, но я не стала защищать одежду электронными ярлыками, боясь испортить материю.

К двенадцати в моем магазине побывало человек десять, и я продала свою первую вещь — сарафан из сирсакера[2] с фиалками. И мне захотелось поместить чек в рамку.

В четверть второго вошла миниатюрная рыжеволосая девушка лет двадцати с элегантным мужчиной под сорок. Пока она рассматривала одежду, он сидел на диване, и его лодыжка, обтянутая шелковым носком, покоилась на колене другой ноги. Большим пальцем он нажимал клавиши блэкберри. Девушка изучила вешалки с вечерней одеждой, но ничего для себя не нашла; затем ее взор обратился на висящие на стене бальные платья. Она показала на платье цвета лайма — самое маленькое из четырех — и поинтересовалась:

— Сколько оно стоит?

— Двести семьдесят пять фунтов. — Девушка задумчиво кивнула. — Это шелк, — объяснила я, — с пришитыми к нему вручную хрусталиками. Желаете померить? Оно восьмого размера.

— Ну… — Девушка озабоченно взглянула на своего бойфренда. — Что ты о нем думаешь, Кейт? — Тот оторвался от блэкберри, и она кивнула на платье, которое я снимала со стены.

— Нет, — резко сказал он.

— Почему?

— Слишком яркое.

— Я люблю яркие цвета, — робко возразила девушка.

Кейт вернулся к блэкберри.

— Оно не подходит к случаю.

— Но это же танцы.

— Слишком яркое, — настаивал он. — Кроме того, оно недостаточно красиво. — Моя неприязнь к мужчине превратилась в ненависть.

— Позволь, я его примерю. — Девушка умоляюще улыбнулась: — Пожалуйста.

Он посмотрел на нее и демонстративно вздохнул:

— О'ке-ей. Если ты настаиваешь…

Я провела девушку в примерочную и задернула шторку. Минуту спустя она появилась. Платье сидело идеально, подчеркивая тонкую талию, прелестные плечи и тонкие руки. Переливающийся цвет лайма прекрасно шел к ее рыжим волосам и белоснежной коже, а корсет выделял грудь. Зеленые тюлевые нижние юбки наслаивались друг на друга, хрусталики блестели на солнце.

— Это… великолепно, — пробормотала я, не представляя, чтобы кто-то выглядел в этом платье прекрасней. — Хотите померить туфли к нему? Посмотреть, как оно выглядит с каблуками?

— О, мне это ни к чему. — Она осмотрела себя в боковое зеркало, стоя на цыпочках, и покачала головой. — Просто… фантастично. — Она казалась чрезвычайно взволнованной, словно только что раскрыла какой-то свой секрет.

Позади нее появилась еще одна покупательница — худая темноволосая женщина лет тридцати в платье-рубашке с леопардовым рисунком, с золотым ремнем-цепью на бедрах и в гладиаторских сандалиях. Она остановилась и уставилась на девушку.

— Вы выглядите потрясающе, — признала она. — Как молодая Джулиана Мур.

Девушка довольно улыбнулась.

— Спасибо. — И снова посмотрела на себя в зеркало. — В этом платье я чувствую себя… словно в сказке. — Она нервно посмотрела на бойфренда: — А ты как считаешь, Кейт?

Тот взглянул на нее, отрицательно мотнул головой и вернулся к блэкберри.

— Я же сказал — слишком ярко. Кроме того, создается впечатление, будто ты собираешься танцевать в балете, а не на изысканном ужине в Дорчестере. Вот… — Он встал, подошел к стойке с вечерними нарядами, достал черное креповое коктейльное платье от Норманна Хартнелла и протянул ей: — Померяй это.

Лицо девушки погрустнело, но она вернулась в примерочную и вышла из нее минуту спустя в предложенном бойфрендом платье, явно старомодном для нее — она выглядела в нем бледной… словно собиралась на похороны. Женщина в платье леопардовой расцветки взглянула на девушку, сдержанно покачала головой и снова повернулась к вешалкам.

— Это куда лучше, — одобрил Кейт, сделал указательным пальцем круговое движение, и девушка медленно, со вздохом, повернулась, подняв глаза к потолку. Я увидела, как другая покупательница поджала губы. — Прекрасно, — заявил Кейт и сунул руку в карман. — Сколько? — Я посмотрела на девушку. Ее губы дрожали. — Сколько? — повторил Кейт, открывая бумажник.

— Но мне нравится зеленое, — прошептала девушка.

— Сколько? — еще раз спросил он.

— Сто пятьдесят фунтов. — Я чувствовала, что мое лицо пылает.

— Я не хочу его, — взмолилась девушка. — Мне нравится зеленое, Кейт. В нем я чувствую себя… счастливой.

— Тогда тебе придется купить его самой. Если ты можешь себе это позволить, — добавил он не без приятности и снова посмотрел на меня. — Значит, сто пятьдесят фунтов? — Он постукал по прилавку газетой. — Здесь сказано, что вы даете пятипроцентную скидку, — значит, насколько понимаю, я должен заплатить сто сорок два с половиной фунта.

— Верно, — согласилась я, поражаясь его способности считать в уме. Лучше бы я удвоила цену, чтобы девушка получила зеленое платье.

— Кейт, пожалуйста, — простонала девушка. Ее глаза блестели от слез.

— Келли, перестань! — прорычал он. — Дай мне передохнуть. Я ожидаю важных людей и не желаю, чтобы ты выглядела как чертова фея Динь-Динь, понятно? — Он посмотрел на свои дорогие часы: — Нам пора возвращаться — мне будут звонить насчет того участка в Килберне в два тридцать, если ты помнишь. Так я покупаю черное платье или нет? Потому что в противном случае ты не пойдешь в субботу в Дорчестер, точно тебе говорю.

Девушка посмотрела в окно и молча кивнула.

Когда я отрывала чек, мужчина протянул руку за пакетом и вернул свою карточку в бумажник.

— Спасибо, — пробормотал он и покинул магазин с безутешной девушкой.

Дверь за ними захлопнулась, женщина в платье леопардовой расцветки поймала мой взгляд.

— Ей бы пригодилось волшебное платье, — сказала она. — С таким «принцем» оно ей, несомненно, понадобится. — Не уверенная, что могу критиковать покупателей, я грустно улыбнулась в знак согласия и вернула зеленое платье на стену. — Она не просто его подруга — она на него работает, — продолжала женщина, разглядывая ярко-розовую кожаную куртку середины восьмидесятых от Тьерри Мюглера.

— Откуда вы знаете?

— Он намного старше ее, имеет над ней власть, а она боится его обидеть… Кроме того, ей известно его рабочее расписание. Я люблю наблюдать за людьми, — добавила она.

— Вы писательница?

— Нет. Мне нравится писать, но я актриса.

— Вы сейчас где-нибудь играете?

Она отрицательно покачала головой.

— Я, как они говорят, «отдыхаю» — и, если честно, в последнее время чаще отдыхаю, чем изображаю Спящую красавицу, но, — она театрально вздохнула, — не сдаюсь. — Женщина снова посмотрела на бальные платья: — Они действительно прелестны. У меня не та фигура, к сожалению, даже если бы были деньги. Они американские, верно?

Я кивнула.

— Начало пятидесятых. Немного легкомысленны для послевоенной Британии.

— Изумительная ткань, — сказала женщина. — Такие обычно делают из ацетатного волокна, а нижние юбки из нейлона, но здесь все шелковое. — Она разбиралась в платьях, и у нее был хороший вкус.

— Вы часто покупаете винтажную одежду? — спросила я, перекладывая сиреневый кашемировый кардиган на стенд с вязаными изделиями.

— Я покупаю столько, сколько в состоянии себе позволить, а если что-то надоедает, всегда могу продать купленную вещь, но поступаю так нечасто, потому что в основном делаю хороший выбор. Никогда не забуду волнения, которое испытала, обнаружив свою первую находку, — продолжала она, вешая куртку от Тьерри Мюглера обратно на вешалку. — Это было кожаное пальто от Теда Лапидуса. Я приобрела его в «Оксфаме» в девяносто втором, и оно до сих пор хорошо смотрится.

Я вспомнила свою первую винтажную покупку. Это была короткая гипюровая юбка от Нины Риччи, купленная мной на рынке в Гринвиче, когда мне было четырнадцать. Эмма выбрала ее для меня во время одной из наших субботних поездок за кормом для животных.

— А ваше платье от Черутти, верно? — спросила я женщину. — Но его перешили. Оно должно доходить до лодыжек.

Она улыбнулась.

— Угадали. Я купила его на распродаже подержанных вещей десять лет назад, но обшивка была порвана, поэтому я укоротила его. — Она смахнула с плеча воображаемую пушинку. — Это было самое мое удачное вложение пятидесяти пенсов. — Она подошла к повседневной одежде и взяла многоярусное бирюзовое крепдешиновое платье начала семидесятых. — Это Элис Поллок, верно?

Я кивнула.

— Оно сшито для «Кворума».

— Я так и думала. — Женщина взглянула на цену. — Это за пределами моих возможностей, но я не могу удержаться и не посмотреть все, и когда прочитала в местной газете о вашем магазине, то сразу пошла к вам. Ну ладно, — вздохнула она. — Мечтать не вредно. — И дружески мне улыбнулась. — Кстати, меня зовут Анни.

— А я Фиби. Фиби Свифт. — Я смотрела на нее. — Я просто думаю… вы сейчас работаете?

— Я временный секретарь, — ответила она. — Делаю что дают.

— Вы из наших мест?

— Да. — Анни взглянула на меня с любопытством. — Живу в Дартмут-Хилле.

— Я спрашиваю об этом потому… Послушайте, вас не интересует работа у меня? Мне нужна ассистентка на неполный день.

— Два дня в неделю? — отозвалась Анни. — Это мне очень подходит, я готова работать у вас — при условии, что смогу ходить на прослушивания. Хотя мне не часто доводится это делать, — печально добавила она.

— Можно договориться о гибком графике — но иногда потребуется работать больше двух дней в неделю. И вы сказали, что умеете шить?

— Я ловко управляюсь с иголкой.

— Вы очень поможете мне, если будете делать мелкий ремонт одежды в спокойные часы или немного гладить. Было бы также хорошо, если бы вы приняли участие в оформлении витрин — у меня проблема с размещением манекенов.

— Мне все это по душе.

— И вам не нужно беспокоиться, поладим ли мы, поскольку, когда вы будете здесь, мне в основном придется отсутствовать. Вот мой номер телефона. — Я вручила Анни карточку «Деревенского винтажа». — Подумайте.

— Ну… на самом-то деле… это лишнее. Мне очень нравится ваше предложение. Но вы должны навести обо мне справки и удостовериться, что я не сбегу с вашими вещами, поскольку это будет великим искушением. — Она улыбнулась. — Когда мне приступать к работе?


Итак, утром в понедельник Анни вышла на работу, принеся письма от двух своих предыдущих нанимателей, превозносивших ее честность и прилежание. Я попросила ее прийти пораньше, дабы все объяснить, прежде чем направиться на аукцион «Кристи».

— Потратьте какое-то время, чтобы познакомиться с вещами, — посоветовала я. — Вот вечерние наряды, здесь дамское белье… кое-что из мужской одежды… туфли и сумки на этом стенде. Вязаные вещи на столе… Позвольте мне открыть кассу. — Я повозилась с электронным ключом. — А если вы сможете заняться починкой…

— Конечно.

Я пошла в подсобку и взяла юбку от Мюррея Эрбейда, требовавшую небольшого ремонта.

— А это Эмма Китс, верно? — услышала я голос Анни и вернулась в магазин. Она смотрела на шляпу. — Это так трагично. Я читала в газетах. — Она повернулась ко мне. — Но почему вы поместили ее здесь? Ведь это не винтаж, и, кроме того, сказано, что она не продается?

Какую-то долю секунды я хотела было признаться Анни, что для меня смотреть на эту шляпу — своего рода епитимья.

— Я знала ее, — объяснила я, положив юбку на прилавок, на котором стоял ящичек со швейными принадлежностями. — Мы были подругами.

— Как это тяжело, — тихо произнесла Анни. — Вы, должно быть, тоскуете по ней.

— Да… — Я кашлянула, чтобы скрыть рыдания, подступившие к горлу. — Ладно… Вот этот шов немного разошелся. — Я глубоко вздохнула. — Я лучше пойду.

Анни сняла крышку с ящичка и выбрала катушку с нитками.

— Когда начинается аукцион?

— В десять. Вчера вечером я была на предварительном показе. — Я взяла каталог. — Лоты, которые меня интересуют, выставят на продажу только после одиннадцати, но мне надо быть там раньше и посмотреть, как идет торговля.

— Что вы хотите купить?

— Вечернее платье от Баленсиаги. — Я показала ей фотографию сто десятого лота.

— Как элегантно! — восхитилась Анни.

Шелковое длинное платье без рукавов цвета индиго было скроено очень просто, его вырез и подол украшала широкая лента, расшитая серебристыми стеклянными бусинками.

— Я хочу приобрести его для одной своей клиентки, — пояснила я. — Она стилист из Беверли-Хиллз. Я точно знаю потребности ее покупательниц и уверена, что она его купит. Кроме того, там будет платье «Мадам Грес» — я мечтаю заполучить его для своей коллекции. — Я перевернула страницу и указала на сто двенадцатый лот — неоклассическое узкое платье из шелкового джерси белого цвета с плиссировкой от линии груди, перекрещивающимися лямками и шифоновым шлейфом, ниспадающим с каждого плеча. И вздохнула с тоской.

— Чудесно, — пробормотала Анни. — Похоже на сказочное свадебное платье, — поддразнила она меня.

Я улыбнулась.

— Я хочу купить его вовсе не поэтому. Просто люблю неподражаемые складки «Мадам Грес». — Я взяла сумочку. — А теперь мне действительно пора. — Да, и еще… — Я собиралась сказать Анни, что надо делать, если кто-то принесет одежду на продажу, но тут зазвонил телефон.

Я взяла трубку.

— «Деревенский винтаж»… — Произносить это было мне в новинку, и я почувствовала волнение.

— Доброе утро, — послышался женский голос. — Меня зовут миссис Белл. — Явно пожилая женщина говорила с легким французским акцентом. — Я прочитала в местной газете, что вы открыли магазин.

— Верно. — Статья Дэна продолжала работать. Я почувствовала симпатию к нему.

— Ну… У меня есть ненужная одежда. Довольно милые вещицы, которые я больше не ношу. А кроме того, сумочки и туфли. Но я довольно стара и не могу принести их…

— Ну конечно, — перебила я. — Буду счастлива подъехать к вам, если вы дадите мне адрес. — Я потянулась к ежедневнику. — Парагон? — переспросила я. — Это очень близко. Я могу дойти пешком. Когда вам удобно?

— Вы не могли бы прийти сегодня? Хочу как можно скорее расстаться со своими вещами. Утром у меня встреча, но часа в три вас устроит?

К тому времени я уже вернусь с аукциона, а Анни будет присматривать за магазином.

— Да, — ответила я, записывая номер дома.

Спускаясь по холму к станции Блэкхит, я думала о покупке одежды на дому. Обычный сценарий здесь таков: женщина умерла, и вы имеете дело с ее родственниками. Они могут оказаться излишне эмоциональными, и потому вести себя надо очень тактично. Они часто обижаются, если вы не хотите что-то покупать, и расстраиваются, услышав меньшую цену, чем они рассчитывали, за вещи, которые вы отобрали. «Всего сорок фунтов? — удивляются они. — Но это ведь от Харди Эмиса». — И нужно осторожно указать на порванную подкладку, нехватку трех пуговиц и пятно на манжете, из-за которого вещь придется отдавать в химчистку.

Иногда членам семьи трудно расстаться с одеждой и не слишком приятно ваше присутствие, особенно если недвижимость продается, чтобы выплатить налоги. «В таких случаях, — думала я, стоя на платформе, — на тебя смотрят как на злоумышленницу». Довольно часто, приходя для оценки в какой-нибудь большой загородный дом, я видела горничную или слугу, которые плакали и просили меня — и это очень неприятно — не трогать одежду. Вдовцы порой подробно рассказывают, что носила умершая жена и сколько пришлось заплатить за все это в «Диккенс и Джоунс» в 1965 году и как прекрасно она выглядела в этом платье на борту «Куин Элизабет-2».

«Самый простой случай, — думала я, глядя на приближающийся поезд, — это когда женщина разводится и хочет избавиться от всего когда-то купленного ей мужем». В таких случаях извинительна оживленность. Но когда старушка распродает свой гардероб, это может вымотать всю душу. Как я говорю, это не просто одежда, а буквально ткань чьей-то жизни. Но при всей моей любви ко всяческим историям, нужно постоянно напоминать себе, что время ограниченно. Поэтому я стараюсь не растягивать визиты больше чем на час, и именно такое время решила уделить миссис Белл.

Выйдя из метро в Саут-Кенсингтоне, я позвонила Анни. Ее голос звучал оптимистично — она успела продать бюстье от Вивьен Вествуд и две французские ночные рубашки. Анни также сказала, что Мими Лонг из журнала «Женщина и дом» спрашивала, нельзя ли получить одежду напрокат для съемки. Обрадованная всем этим, я миновала Бромптон-роуд и вошла в фойе «Кристи», где толпилось немало народу, поскольку продажа одежды пользуется большой популярностью. Я встала в очередь на регистрацию и взяла табличку с номером.

Длинная галерея была заполнена на две трети. Я села справа в конце пустого среднего ряда и оглядела своих конкурентов — на аукционе я в первую очередь делаю именно это. Я заметила двух знакомых дилеров и женщину — владелицу магазина винтажной одежды в Айлингтоне. Я узнала также редактора отдела моды из «Эль», сидевшую в четвертом ряду, а справа от меня разместилась Николь Фархи. Воздух был насыщен дорогими запахами.

— Лот номер сто два, — провозгласил аукционист. Я выпрямилась. Лот сто два? Но сейчас всего лишь половина одиннадцатого. Я и сама, проводя аукционы, не отличалась медлительностью, но этот человек просто несется галопом. Пульс мой участился, я посмотрела на платье от Баленсиаги в каталоге, затем на платье от Мадам Грес. Начальная цена была тысяча фунтов, но заплатят скорее всего больше. Не следует приобретать то, что не планируешь продать, но, сказала я себе, это выдающееся платье, цена которого будет только расти. Если я смогу получить его за полторы тысячи или дешевле — значит, надо покупать.

— Лот сто пятый, — сказал аукционист. — Шокирующе розовый шелковый жакет из коллекции тысяча девятьсот тридцать восьмого года «Серкус» от Эльзы Чиапарелли. Обратите внимание на оригинальные металлические пуговицы в виде акробатов. Начальная цена триста фунтов. Спасибо. И триста двадцать, и триста сорок… триста шестьдесят, спасибо, мадам… Я слышу — триста восемьдесят? — Аукционист посмотрел поверх очков и кивнул блондинке в первом ряду. — Итак, триста шестьдесят… — Он со стуком ударил молотком. — Продано. Кому?.. — Женщина подняла свою табличку. — Покупательнице под номером двадцать четыре. Спасибо, мадам. Переходим к сто шестому лоту…

Хотя я сама долгие годы была аукционистом, мое сердце билось все сильнее по мере того, как подходила очередь «моего» лота. Я с беспокойством оглядывалась, гадая, кто может оказаться моим соперником. Большинство покупателей были женщины, но в самом конце своего ряда я увидела утонченного мужчину лет сорока пяти. Он листал каталог и что-то отмечал в нем золотой ручкой. Интересно, на какую вещь он нацелился?

Следующие три лота ушли по телефону меньше чем за минуту каждый. Платье от Баленсиаги было на подходе. Мои пальцы сжали табличку.

— Лот номер сто десять, — объявил аукционист. — Элегантное платье от Кристобаля Баленсиаги, из темно-синего шелка, тысяча девятьсот шестидесятый год. — Изображение платья продуцировалось на два больших плоских экрана по обе стороны подиума. — Отметьте типичную простоту кроя и слегка приподнятый подол, открывающий туфли. Торги начинаются с пятисот фунтов. — Аукционист оглядел зал. — Кто-то сказал пятьсот? — Поскольку заявок не было, я ждала. — Кто предложит четыреста пятьдесят? — Он смотрел на нас поверх очков. К моему удивлению, рук никто не поднимал. — Тогда четыреста? — Женщина в первом ряду кивнула вместе со мной. — Четыреста двадцать… четыреста сорок… четыреста шестьдесят. Кто скажет четыреста восемьдесят? — Аукционист посмотрел на меня: — Спасибо, мадам, — вы даете четыреста восемьдесят фунтов. Кто-нибудь хочет предложить больше? — Он взглянул на другую женщину, но та отрицательно покачала головой. — Платье уходит за четыреста восемьдесят фунтов. — И он опустил молоток. — Продано за четыреста восемьдесят фунтов покупательнице под номером… — Я подняла табличку. — …Двести двадцать. Спасибо, мадам.

Моя эйфория по поводу приобретения платья от Баленсиаги за столь хорошую цену быстро сменилась беспокойством насчет платья «Мадам Грес». Я заерзала на стуле.

— Лот номер сто двенадцать, — услышала я голос аукциониста. — Вечернее платье примерно тысяча девятьсот тридцать шестого года от великой Мадам Грес, знаменитой своей плиссировкой и складками. — Служащий в фартуке вынес на подиум платье, надетое на манекен. Я нервно посмотрела вокруг. — Начальная его цена — тысяча фунтов, — провозгласил аукционист. — Я слышу «тысяча»? — К моему облегчению, вместе с моей поднялась всего одна рука. — И тысяча сто. И тысяча сто пятьдесят. — Я продолжала торговаться. — И тысяча двести. Спасибо. И тысяча двести пятьдесят? — Аукционист по очереди посмотрел на нас — женщина покачала головой, — а затем обратил взгляд на меня: — Все еще тысяча двести пятьдесят. Платье ваше, мадам. — Я задержала дыхание: тысяча двести пятьдесят фунтов — прекрасная цена. — Последнее предложение, последнее предложение, — повторил аукционист. Слава тебе, Господи. Я с облегчением закрыла глаза. — Спасибо, сэр. — Сбитая с толку, я посмотрела налево. К моему раздражению, мужчина в конце ряда вступил в торги. — Я слышу тысяча триста? — спросил аукционист. Он взглянул на меня, и я кивнула. — И тысяча триста пятьдесят? Спасибо, сэр. — Я почувствовала, как бешено бьется мой пульс. — И тысяча четыреста? Спасибо, мадам. Я слышу тысяча пятьсот? — Мужчина кивнул. Черт побери! — И тысяча шестьсот? — Я подняла руку. — Вы предложите мне тысячу семьсот, сэр? Спасибо. — Я бросила еще один взгляд на своего соперника, отметив спокойное выражение лица, с которым он взвинчивал цену. — Я слышу тысяча семьсот пятьдесят? — Этот учтивый несносный тип не остановит меня. Я снова подняла руку. — Тысяча семьсот пятьдесят — предложение от леди в конце ряда. Спасибо, сэр, ваши тысяча восемьсот. А может, тысяча девятьсот? Вы продолжаете участвовать в торгах, мадам? — Я кивнула, но во мне все кипело. — И две тысячи?.. Вы с нами, сэр? — Мужчина утвердительно склонил голову. — Кто предложит две тысячи сто? — Я подняла руку. — А две тысячи двести?.. Спасибо, сэр. Две тысячи двести… — Мужчина скосил на меня глаза. Я снова подняла руку. — Две тысячи триста, — удовлетворенно сказал аукционист. — Спасибо, мадам. А две четыреста?.. — Аукционист пристально смотрел на меня, протягивая при этом руку по направлению к моему сопернику, словно объединяя нас в схватке, — знакомый трюк. — Две тысячи четыреста? — повторил он. — Джентльмен против вас, мадам. — Я кивнула, мои вены обжигал адреналин. — Две шестьсот? — спросил аукционист. Я слышала, что люди вставали с мест, по мере того как напряжение возрастало. — Спасибо, сэр. Я слышу две восемьсот? Вы даете две восемьсот, мадам? — Я кивнула, словно во сне. — А две девятьсот, сэр? Спасибо. — Сзади раздавался шепот. — Я слышу три тысячи?.. Три тысячи? — Аукционист впился в меня взглядом, и я подняла руку. — Большое спасибо, мадам, — тогда три тысячи. — Что я делаю? За три тысячи… у меня нет трех тысяч, нужно уступить. — Больше трех тысяч? — Грустно, но ничего не поделаешь. — Три тысячи сто? — услышала я голос аукциониста. — Нет, сэр? Вы выходите из игры? — Я посмотрела на соперника. К моему ужасу, он отрицательно качал головой. Аукционист повернулся ко мне: — Итак, ваша взяла, мадам, три тысячи фунтов… — О Боже. — Раз… — Аукционист поднял молоток. — Два… — Со странным чувством эйфории и отчаяния я смотрела, как молоток опускается. — Продано за три тысячи фунтов покупательнице — скажите еще раз ваш номер, пожалуйста?.. — Я трясущейся рукой подняла табличку. — Двести двадцать. Спасибо всем. Потрясающая конкуренция. А теперь переходим к сто тринадцатому лоту.

Я встала, чувствуя себя больной. С соответствующей наценкой общая стоимость платья составит три тысячи шестьсот фунтов. Как я, со своим-то опытом, не говоря уж о самообладании, позволила себе так увлечься?

Я смотрела на мужчину, торговавшегося вместе со мной, и чувствовала иррациональную ярость. Это был хлыщ в костюме в тонкую полоску с Сэвил-роу и ботинках ручной работы. Вне всякого сомнения, он хотел купить платье для своей жены-трофея. Я представила ее себе — блондинистое совершенство в одежде из новой коллекции «Шанель».

Я покинула зал продаж с тяжелым сердцем. Я не смогу оставить это платье себе. Придется предложить его Синди, моему голливудскому стилисту, — одна из ее клиенток пройдет в нем по красному ковру. На мгновение я представила в нем Кейт Бланшетт на церемонии вручения «Оскаров» — это будет справедливо. «Но я не хочу продавать его», — думала я, направляясь к кассе. Оно в высшей степени прекрасно, и я сражалась, чтобы его заполучить.

Стоя в очереди, я нервно гадала, не вспыхнет ли моя «Мастеркард» при контакте с аппаратом. Впрочем, кредитного лимита как раз хватит для оплаты покупки.

Тут я подняла глаза и увидела мистера Костюм-в-полоску, спускающегося по лестнице с прижатым к уху телефоном.

— Нет, не купил, — говорил он слегка хриплым голосом. — Просто не купил, и все, — повторил он устало. — Мне очень жаль, дорогая. — Было ясно, что жена-трофей — или, возможно, любовница — пребывает в ярости из-за платья «Мадам Грес». — Торги были очень напряженными, — объяснил он и посмотрел на меня. — Конкуренция очень жесткой. — И вдруг, к моему удивлению, подмигнул мне. — Да, это досадно, но будут продавать еще немало очаровательных платьев, сладенькая. — Ему, очевидно, приходилось туго. — Но я купил сумочку от Прада, которая так тебе нравится. Да, конечно, дорогая. Послушай, я должен заплатить. Позвоню тебе позже, хорошо?

Он с явным облегчением захлопнул телефон и встал позади меня. Я притворилась, что не замечаю его.

— Примите мои поздравления, — сказал он.

Я повернулась.

— Простите?

— Поздравляю вас, — повторил он и весело добавил: — Вам достался этот лот. Прекрасное белое платье… как ее там? — Он открыл каталог. — «Мадам Грес». — Я негодовала. Он даже не знал, что собирался покупать. — Вы, должно быть, довольны?

— Да. — Я подавила искушение сказать ему, что меня не слишком устраивает цена.

Он сунул каталог под мышку.

— Если честно, я мог продолжить торговаться с вами.

Я уставилась на него.

— Правда?

— Но посмотрел на вас, понял, как отчаянно вам хочется получить это платье, и решил уступить.

— О, — вежливо кивнула я. Уж не поблагодарить ли его? Если бы он выбыл из гонки раньше, то сэкономил бы мне две штуки.

— Вы собираетесь надеть его по какому-то особому случаю? — спросил он.

— Нет, — холодно ответила я. — Просто обожаю «Мадам Грес». И коллекционирую ее платья.

— Тогда я рад, что вы его купили. — Он поправил узел галстука «Гермес». — На сегодня достаточно. — Он посмотрел на часы, и я уловила отблеск антикварного «Ролекса». — Вы будете биться за что-то еще?

— Боже милостивый, нет — я и так превысила свой бюджет.

— Значит, для вас все это было ужасно?

— Да уж.

— Ну… Похоже, это моя вина. — Он одарил меня извиняющейся улыбкой, и я заметила, что глаза у него большие и темно-карие, а веки чуть прикрыты — это придавало ему немного сонный вид.

— Разумеется, вашей вины тут нет, — пожала я плечами. — Аукцион есть аукцион. Мне это было прекрасно известно.

— Да, мадам? — послышался голос кассирши.

Я повернулась и дала ей кредитную карточку. Попросила выписать счет на «Деревенский винтаж», затем села на обитую синей кожей скамейку и стала ждать, когда принесут мои лоты.

Мистер Костюм-в-полоску оплатил свои покупки и опустился рядом со мной в ожидании их. Мы сидели рядом и больше не разговаривали, поскольку он углубился в свой блэкберри — с несколько озабоченным видом, как я заметила. А я, гадая, сколько ему лет, украдкой взглянула на его профиль. На лице имелись морщины. Но каким бы ни был его возраст, он казался очень привлекательным мужчиной с короткими седыми волосами и орлиным носом. Должно быть, ему года сорок три, решила я, когда нам вручили наши покупки. Получив их, я почувствовала себя счастливой. Быстро проверив содержимое пакетов, я улыбнулась мистеру Костюм-в-полоску на прощание.

Он встал и посмотрел на часы.

— Знаете?.. От всей этой нервотрепки я проголодался. Хочу заскочить в кафе через дорогу. Но вы вряд ли присоединитесь ко мне, верно? Я так яростно сражался против вас, что могу рассчитывать только на то, что вы позволите купить вам сандвич. — Он протянул мне руку: — Меня зовут Майлз, кстати говоря. Майлз Арчант.

— О. А я Фиби. Свифт. Будем знакомы. — Я несколько смущенно пожала его руку.

— Итак? — Он вопросительно смотрел на меня. — Могу я заинтересовать вас ранним обедом?

Меня поразила наглость этого человека. Он: а) впервые меня увидел; б) явно имел жену или подругу, — и к тому же знал, что мне это известно, поскольку я слышала, как он разговаривал с ней по мобильнику.

— Хотя бы чашечку кофе?

— Нет, спасибо, — спокойно ответила я, предположив, что он имеет обыкновение знакомиться с женщинами на аукционах. — Мне нужно… возвращаться.

— На… работу? — любезно поинтересовался он.

— Да. — Не было никакой необходимости объяснять, куда именно.

— Ну, тогда радуйтесь платью. Вы будете выглядеть в нем просто потрясающе, — сказал он, когда я повернулась, чтобы уйти.

Не зная, негодовать или чувствовать себя польщенной, я неуверенно улыбнулась.

— Спасибо.

Глава 3

Вернувшись в магазин, я показала Анни два платья, пояснив, что пришлось биться за «Мадам Грес», но не вдаваясь в детали по поводу мистера Костюм-в-полоску.

— Не стоит волноваться из-за цены, — проговорила она, глядя на платье. — Подобное волшебство превыше… мелочных соображений.

— Вот только я все еще не могу поверить, сколько потратила, — уныло ответила я.

— Может, вам заявить, что это вложение денег на пенсию? — предложила Анни, подшивая подол юбки от Джорджа Реча, и поудобнее уселась на стуле. — И тогда налоговая служба даст вам налоговый вычет.

— Сомневаюсь, ведь я его не продаю, хотя мне нравится идея пенсии-а-порте. О, — добавила я, — вы выставили это на свет божий. — Пока меня не было, Анни повесила несколько вечерних сумочек с ручной вышивкой на пустую часть стены у двери.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказала она. — Я подумала, что они будут хорошо здесь смотреться.

— Так оно и есть. Их теперь можно разглядеть повнимательнее. — Я поместила два купленных мною платья в новые защитные чехлы. — Положу пока на склад.

— Можно мне у вас кое-что спросить? — произнесла Анни, когда я повернулась, чтобы пойти наверх.

— Да? — взглянула я на нее.

— Вы коллекционируете одежду «Мадам Грес»?

— Верно.

— Но у вас есть очаровательная вещь от мадам Грес. — Она пошла к стойке с вечерней одеждой и достала платье, которое подарил мне Гай. — Кто-то его мерил сегодня утром, и я увидела ярлык. Женщина оказалась слишком низкой для него — но на вас оно будет выглядеть потрясающе. Не хотите присоединить его к своей коллекции?

Я отрицательно покачала головой.

— Я… не схожу с ума от этого платья.

— О. — Анни посмотрела на него. — Понятно. Но…

К моему облегчению, звякнул колокольчик над дверью. Вошли девушка и молодой человек лет тридцати. Я попросила Анни заняться ими, пока поднимусь наверх. Затем я спустилась в кабинет и проверила сайт «Деревенского винтажа».

— Мне нужно вечернее платье, — услышала я голос девушки, открывая почту, — для вечеринки в честь нашей помолвки, — засмеялась она.

— Карла думает, что в таком магазине может приобрести нечто оригинальное, — объяснил ее бойфренд.

— Вы правы, — заверила Анни. — Вечерняя одежда вон там — у вас ведь двенадцатый размер?

— О Боже, нет, — фыркнула девушка. — Шестнадцатый. Придется садиться на диету.

— Не надо, — сказал ее бойфренд. — Ты и так очаровательна.

— Вы счастливая женщина, — хмыкнула Анни. — У вас идеальный будущий муж.

— Знаю, — с готовностью признала девушка. — На что ты там смотришь, Пит? О, какие симпатичные запонки!

Завидуя явному счастью парочки, я обратилась к заказам, сделанным по электронной почте. Кто-то хотел купить пять французских ночных рубашек, другой покупатель интересовался платьем с длинными рукавами и рисунком бамбука и спрашивал о размере.

«Когда я говорю, что платье двенадцатого размера, — ответила я, — то на самом деле это означает десятый, поскольку нынешние женщины крупнее, чем пятьдесят лет назад. Вот его размеры, включая ширину рукава у кисти руки. Пожалуйста, дайте мне знать, хотите ли вы, чтобы я оставила его для вас».

— Когда состоится ваша вечеринка? — спросила Анни.

— В эту субботу, — сообщила девушка. — У меня осталось не так много времени. Это не совсем то, что я ищу, — добавила она спустя несколько мгновений.

— Вы всегда можете украсить уже имеющееся у вас платье винтажными аксессуарами, — предложила Анни. — Например, добавить шелковый жакет — у нас есть несколько очаровательных жакетов вон там — или облегающий кардиган. Если хотите, я помогу придать вашему платью новый вид.

— Они удивительны! — неожиданно воскликнула девушка. — Такие… веселые. — Она явно говорила о бальных платьях.

— Какой цвет тебе больше нравится? — послышался голос ее бойфренда.

— Я думаю… бирюзовое.

— Оно пойдет к твоим глазам, — отозвался он.

— Хотите, чтобы я его сняла? — спросила Анни.

Я посмотрела на часы. Пора отправляться на встречу с миссис Белл.

— Сколько оно стоит? — спросила девушка. Анни ответила. — А, понятно. В таком случае…

— Хотя бы примерь его, — предложил бойфренд.

— Ну… хорошо, — согласилась девушка. — Но цена превышает наш бюджет.

Я накинула жакет и приготовилась уходить.

Когда минуту спустя я покидала магазин, девушка появилась из примерочной в бирюзовом платье. Она ни в коей мере не была толстой, но очаровательно чувственной. Ее жених оказался прав — зелено-голубой цвет прекрасно шел к ее глазам.

— Вы выглядите в нем просто великолепно, — одобрила Анни. — Для таких платьев нужна фигура как песочные часы, и у вас именно такая.

— Спасибо. — Девушка заправила прядь блестящих каштановых волос за ухо. — Должна сказать, оно действительно… — она вздохнула счастливо и одновременно разочарованно, — прекрасно. Мне нравятся юбки-пачки и блестки. В нем я чувствую себя… счастливой, — с удивлением призналась она. — Не то чтобы я была несчастна, — тепло улыбнулась она жениху и взглянула на Анни. — Оно стоит двести семьдесят пять фунтов?

— Да. Это шелк, — пояснила Анни, — в том числе и кружева на лифе.

— И сейчас мы предоставляем пятипроцентную скидку, — сказала я, беря сумочку. — И можем придержать вещь на неделю.

Девушка снова вздохнула.

— О'кей, спасибо. — Она посмотрела на себя в зеркало. Когда она двигалась, нижние юбки словно шептались между собой. — Оно очаровательно, но… Не знаю… Возможно… это не совсем… я… — Она вернулась в примерочную и задернула шторку. — Я еще… немного посмотрю на себя, — заявила она, а я отправилась в Парагон.


Я знаю Парагон очень хорошо — когда-то брала там уроки игры на фортепьяно. Моего учителя звали мистер Лонг, и мама смеялась, потому что мистер Лонг[3] был коротышкой, к тому же слепым, и его карие глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, постоянно бегали из стороны в сторону. Когда я играла, он ходил взад-вперед позади меня в своих поношенных туфлях «хаш паппис». Если я ошибалась, он бил меня по пальцам линейкой. Меня это не столько обижало, сколько впечатляло.

Я ходила к мистеру Лонгу каждый вторник в течение пяти лет, пока одним июньским днем его жена не сообщила маме, что у него случился удар и он умер во время поездки по Озерному краю[4]. Несмотря на линейку, я очень горевала.

С тех пор я не бывала в Парагоне, хотя часто проходила мимо. Есть нечто в импозантном георгианском полумесяце, состоящем из семи массивных домов с низкими колоннадами, что по-прежнему заставляет меня задерживать дыхание. В пору расцвета Парагона в каждом доме были собственные конюшни, каретники, пруды, где водилась рыба, и маслобойни, но во время войны туда попала бомба. В конце пятидесятых район восстановили, но дома разбили на квартиры.

Я шла мимо отеля «Кларендон» по Морден-роуд, огибающей Хит, с ее дорожным движением по периметру, затем миновала паб «Принцесса Уэльская» и пруд с рябью на воде от легкого ветерка и, наконец, свернула в Парагон, любуясь конскими каштанами на большой лужайке, их листья уже тронула позолота. Взойдя на ступени дома под номером восемь, я позвонила в шестую квартиру и посмотрела на часы. Без пяти три. Я пробуду здесь до четырех.

Щелкнуло переговорное устройство, и послышался голос миссис Белл:

— Я уже спускаюсь. Будьте добры, подождите немного.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем она появилась на пороге.

— Простите. — Она, запыхавшись, приложила руку к груди. — Мне всегда требуется какое-то время…

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказала я, придерживая тяжелую черную дверь, — но разве вы не могли открыть мне сверху?

— Автоматический замок сломан — к моему величайшему сожалению, — ответила она с элегантной сдержанностью. — В любом случае спасибо вам огромное, что пришли, мисс Свифт…

— Пожалуйста, зовите меня Фиби. — Когда я переступила через порог, миссис Белл протянула мне худую руку — кожа казалась полупрозрачной от старости, вены выдавались как синие провода. Она улыбнулась мне, и ее все еще привлекательное лицо покрылось мириадами морщинок, в которых прятались комочки розовой пудры. Голубые глаза были подведены серыми тенями.

— Вы, должно быть, мечтаете о лифте, — заметила я, когда мы взбирались по широкой каменной лестнице на третий этаж. Мои слова подхватило эхо.

— Лифт пришелся бы очень кстати, — отозвалась миссис Белл, держась за железные перила. Она на мгновение остановилась и подтянула шерстяную юбку на талии. — Но лестница стала причинять мне неудобства только в последнее время. — Мы немного постояли на первой площадке, чтобы она могла передохнуть. — В любом случае я довольно скоро могу переселиться в другое место, и мне больше не придется взбираться по этим горам, что будет явным преимуществом, — добавила она, когда мы двинулись дальше.

— И далеко вы собрались? — Казалось, миссис Белл не услышала меня, и я решила, что она еще и туга на ухо.

Она толкнула свою дверь.

— Et voila…[5]

Обстановка квартиры, как и хозяйка, была приятной, но блеклой. На стенах висели хорошие картины, в том числе написанное маслом лавандовое поле; паркетный пол покрывали обюссонские ковры, с потолка в коридоре, по которому я следовала за миссис Белл, свисали шелковые абажуры с бахромой. Она свернула на полпути и вошла в кухню, маленькую, квадратную и пострадавшую от времени; там помещался стол с красным покрытием из формайки и газовая плита, на которой стоял алюминиевый чайник и белая эмалированная кастрюля. На рабочем столике, покрытом ламинатом, лежал чайный поднос с синим фарфоровым чайничком, двумя такими же чашками с блюдцами и маленьким молочником, покрытым изысканной муслиновой накидкой, расшитой синими бусинками.

— Можно предложить вам чашечку чаю, Фиби?

— Нет, спасибо, не стоит.

— Но у меня все уже готово, и хотя я француженка, но знаю, как приготовить чашку хорошего английского дарджилинга, — сказала миссис Белл.

— Ну… — улыбнулась я. — Если это вас не затруднит.

— Вовсе нет. Нужно только подогреть воду. — Она взяла с полки коробок спичек, чиркнула одной из них и трясущейся рукой поднесла к конфорке. Я обратила внимание, что пояс у нее на талии скреплен большой английской булавкой. — Пожалуйста, пройдите в гостиную, — пригласила она. — Вон туда, налево.

Комната оказалась большой, с эркером и отделкой из светло-зеленого пупырчатого шелка, который местами завернулся на стыках. Хотя день был теплым, горел небольшой газовый камин. Над ним на полке стояли серебряные дорожные часы и фигурки высокомерных стаффордширских спаниелей.

Услышав, что чайник начинает свистеть, я подошла к окну и выглянула в сад. В детстве я не могла оценить его размеры. Лужайка тянулась вдоль всего полумесяца как травяная река, окаймленная прекрасными деревьями. Здесь был огромный кедр, ветви которого каскадом спускались к земле словно зеленый кринолин, а также несколько невероятных дубов. Я увидела пунцовый лесной бук и очень красивый каштан, собирающий силы для второго цветения. Две девочки бегали под плакучими ивами, смеясь и взвизгивая. Я стояла и смотрела на них.

— Ну вот… — услышала я голос миссис Белл и пошла на кухню помочь ей.

— Нет, спасибо, — рассердилась она, когда я попыталась забрать у нее поднос. — Возможно, меня можно счесть антиквариатом, но я еще способна управиться сама. С чем вы будете чай? — Я ответила. — Без молока и без сахара? — Она взяла серебряное ситечко. — Тогда все просто…

Она подала мне чашку с чаем и опустилась на маленький парчовый стульчик у огня, а я села на диван напротив.

— Вы давно здесь живете, миссис Белл?

— Довольно давно, — вздохнула она. — Восемнадцать лет.

— И надеетесь переехать в квартиру на первом этаже? — Мне пришло в голову, что она собирается перебраться в один из домов для престарелых вниз по улице.

— Сама точно не знаю, куда еду, — помедлив, ответила она. — Это прояснится на следующей неделе. Но как бы то ни было, я… как же это сказать?..

— Перебираетесь в жилье поменьше? — предположила я.

— Поменьше? — печально улыбнулась она. — Да. — Повисло странное молчание, и я поспешила заполнить его рассказом о своих уроках музыки, хотя решила не упоминать о линейке.

— И вы были хорошей пианисткой?

Я отрицательно покачала головой.

— Дошла всего лишь до программы третьего класса. Я недостаточно практиковалась, а после смерти мистера Лонга не захотела продолжать занятия. Мама пыталась настаивать, но меня это больше не интересовало… — Снаружи донесся звонкий девичий смех. — Не то что мою подругу Эмму, — услышала я свой голос. — Она играла великолепно. — Я взяла ложечку. — Эмма окончила восьмой класс музыкальной школы, когда ей было всего четырнадцать, причем с отличием. Об этом объявили на общем собрании.

— Правда?

Я начала помешивать чай.

— Директриса попросила Эмму подняться на сцену и что-нибудь сыграть, и она исполнила совершенно очаровательный отрывок из «Детских сцен» Шумана. Он назывался «Грезы»…

— Какая одаренная девочка, — озадаченно проговорила миссис Белл. — Вы до сих пор дружите с этой… женщиной-жемчужиной? — Ее голос дрогнул.

— Нет. — Я заметила одинокий чайный листик на дне чашки. — Она умерла в этом году, пятнадцатого февраля, примерно без десяти четыре утра. По крайней мере так считается, хотя никто ни в чем не уверен, но они должны были сделать какую-то запись…

— Ужасно, — пробормотала миссис Белл спустя мгновение. — Сколько ей было лет?

— Тридцать три года. — Я продолжала помешивать чай, глядя в его топазную глубину. — Сегодня ей исполнилось бы тридцать четыре. — Ложечка тихо звякнула о чашку. Я посмотрела на миссис Белл. — У Эммы было много талантов. Она прекрасно играла в теннис… — Я поняла, что улыбаюсь. — У нее была особенная подача. Она словно переворачивала блины. И это срабатывало, ее подачи невозможно было отбить.

— Неужели…

— Она была потрясающей пловчихой и великолепной художницей.

— Какая идеальная молодая женщина.

— О да. Но не зазнавалась — совсем наоборот, вечно сомневалась в себе.

Неожиданно до меня дошло, что мой чай, без молока и без сахара, не нужно помешивать. И я положила ложечку на блюдце.

— Она была вашей лучшей подругой?

Я кивнула.

— Но я не была лучшей подругой для нее или хотя бы хорошей, если начистоту. — Чашка потеряла четкость очертаний. — Когда для нее наступили тяжелые времена, я повела себя ужасно. — Огонь камина словно выдыхал воздух, издавая при этом легкое пыхтение. — Простите, — тихо сказала я и поставила чашку. — Я пришла сюда посмотреть вашу одежду. Думаю, пора приступить к делу, если вы не возражаете. И спасибо за чай.

Миссис Белл какое-то время словно сомневалась, затем встала, и я пошла за ней следом по коридору в спальню. Как и вся квартира, она производила такое впечатление, словно здесь долгие годы никто ничего не трогал. Комната была желто-белой, на маленькой двуспальной кровати блестящее желтое одеяло из гагачьего пуха, желтые прованские занавески на окнах, панели им в тон в дверцах белых встроенных шкафов, расположенных вдоль дальней стены. На прикроватной тумбочке стояла белая лампа из алебастра, а рядом с ней черно-белая фотография красивого темноволосого мужчины лет сорока пяти. На туалетном столике я увидела портрет миссис Белл в молодости. Она была скорее необычной, чем красивой — с высоким лбом, римским носом и большими губами.

Возле ближайшей к нам стены теснились четыре картонные коробки, наполненные перчатками, сумочками и шарфиками. Миссис Белл села на кровать, а я наклонилась и быстро просмотрела их.

— Они очаровательны! Особенно шелковые платки — мне очень нравится вот этот, с фуксиями. И это тоже очень красиво… — Я достала маленькую квадратную сумочку от Гуччи с бамбуковыми ручками. — И эти две шляпы хороши. Какая замечательная коробка, — восхитилась я, разглядывая шестиугольный футляр, в котором они лежали, расписанный весенними цветами по черному фону. — У меня есть к вам предложение, — продолжала я, пока миссис Белл с видимым усилием направлялась к гардеробу. — Я сразу назову вам цену за те вещи, которые хотела бы купить, и выпишу чек, но вещи заберу только после химчистки. Как вы на это смотрите?

— Замечательно, — ответила миссис Белл. — Итак… — Она открыла гардероб, и я уловила запах духов «Ма гриф». — Пожалуйста, приступайте. Вещи, предназначенные на продажу, вот здесь, слева, но не трогайте ничего за этим желтым вечерним платьем.

Я кивнула и стала вынимать из шкафа одежду на красивых атласных вешалках и класть ее в две стопки на кровать — «да» и «нет». Почти все было в прекрасном состоянии: приталенные костюмы пятидесятых, геометрические пальто и платья-рубашки шестидесятых, а также оранжевая бархатная туника от Tea Портер и удивительное пальто-кокон из розового шелка-сырца с рукавами по локоть от Гая Лароша. А еще романтические платья с рукавами-фонариками, сарафаны семидесятых и несколько костюмов восьмидесятых, с плечиками. Я видела ярлыки — Норманн Хартнелл, Джин Мюир, Пьер Карден, Миссони и бутик Харди Эмиса.

— У вас чудесная вечерняя одежда, — сказала я, глядя на сапфирово-синее вечернее пальто из шелкового фая середины шестидесятых от Шанель. — Оно удивительное!

— Я надевала его на премьеру «Живешь только дважды», — ответила миссис Белл. — Агентство «Алистер» рекламировало этот фильм.

— Вы видели Шона Коннери?

Лицо миссис Белл просветлело.

— Я не только его видела, но и танцевала с ним на приеме после премьеры.

— Вау… А это просто великолепно! — Я достала шифоновое платье-макси в маленький цветочек от Оззи Кларка.

— Обожаю это платье, — мечтательно произнесла миссис Белл. — У меня с ним связано много счастливых воспоминаний.

Я прощупала левый шов.

— А вот маленький фирменный кармашек, который Оззи Кларк пришивал к каждой своей вещи. В него как раз помещается пятифунтовая банкнота…

— …ключ, — заключила миссис Белл. — Очаровательная идея.

Были у нее и вещи от Джегера, которые я отвергла.

— Я почти не надевала их.

— Дело не в этом, просто они недостаточно стары, чтобы считаться винтажными. У меня в магазине нет вещей, сшитых после начала восьмидесятых.

Миссис Белл погладила рукав аквамаринового шерстяного костюма.

— Тогда я не знаю, что с ними делать.

— Вещи изумительные — вы еще сами сможете их носить.

Она слегка пожала плечами:

— Сомневаюсь.

Я посмотрела на ярлык — четырнадцатый размер — и подумала, что миссис Белл сейчас гораздо тоньше, чем была, когда покупала все это, но в старости люди часто худеют.

— Если хотите перешить, я могу отнести их моей швее, — предложила я. — Она очень хорошая мастерица, и ее расценки вполне приемлемы. Я пойду к ней завтра…

— Спасибо, — перебила миссис Белл, качая головой. — Но у меня еще достаточно одежды. А мне не так много нужно. Я могу отдать эти вещи в благотворительный магазин.

Я достала шоколадного цвета шелковое платье со шнурками с медными блестками на концах.

— Оно от Теда Лапидуса, верно?

— Да. Мой муж купил его в Париже.

— Вы сами оттуда?

Она отрицательно покачала головой.

— Я выросла в Авиньоне. — И это объясняло картину с лавандовым полем и прованские занавески. — Вы говорили в своем интервью, что иногда ездите в Авиньон.

— Да. Покупаю там вещи на рынках.

— Думаю, именно поэтому я и решила позвонить вам, — сказала миссис Белл. — Меня удивило такое совпадение. Что именно вы там покупаете?

— Старый французский лен, хлопковые платья и ночные рубашки, вышитые блузки — они очень популярны здесь у молодых женщин. Мне нравится ездить в Авиньон — я скоро снова туда отправлюсь. — Я достала черно-золотое платье из шелкового муара от Дженис Уэйнрайт. — А как давно вы живете в Лондоне?

— Почти шестьдесят один год.

Я посмотрела на миссис Белл.

— Вы приехали сюда совсем молодой.

Она грустно кивнула.

— Мне было девятнадцать. А теперь семьдесят девять. Как это произошло?.. — Она посмотрела на меня, словно искренне думала, будто мне известен ответ, затем покачала головой и вздохнула.

— А что привело вас в Соединенное Королевство? — спросила я, принимаясь за туфли. У нее была аккуратная маленькая ножка, и обувь, большей частью от Райн и Джины Фратини, находилась в отличном состоянии.

— Почему я сюда приехала? — печально улыбнулась мисс Белл. — Из-за мужчины, точнее, из-за англичанина.

— А как вы с ним познакомились?

— Мы встретились в Авиньоне — не совсем sur le pont[6], но что-то вроде того. Я тогда окончила школу и работала официанткой в чудесном кафе на Плейс-Криллон. И этот привлекательный мужчина, на несколько лет старше, подозвал меня к своему столу и на ужасающем французском попросил приготовить ему чашку настоящего английского чая. Что я и сделала — очевидно, к его великому удовлетворению, поскольку спустя три месяца состоялась наша помолвка. — Она кивнула на фотографию на прикроватном столике. — Это Алистер. Он был прекрасным мужчиной.

— И к тому же красивым.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Действительно un bel homme[7].

— И вы согласились покинуть дом?

Повисла пауза.

— В общем-то нет, — ответила миссис Белл. — После войны там все изменилось. Авиньон был оккупирован, его бомбили — я потеряла… — Она повертела свои золотые часы. — …друзей. Мне пришлось начинать все сначала. И тут я встретила Алистера… — Она провела рукой по красновато-синей габардиновой юбке: — Обожаю эту вещь. Она напоминает мне о начале моей жизни с ним.

— Как долго вы были замужем?

— Сорок два года. Потом переехала в эту квартиру. У нас был очень милый дом на другой стороне Хита, но я не смогла оставаться там после того, как он… — Миссис Белл немного помолчала, собираясь с силами.

— И чем он занимался?

— Алистер основал рекламное агентство — одно из первых. Это было волнующее время; он устраивал много развлечений, и мне требовалось выглядеть… презентабельно.

— Вы, должно быть, смотрелись фантастично. — Она улыбнулась. — А была ли… есть ли у вас семья?

— Дети? — Миссис Белл повертела чуть великоватое обручальное кольцо. — Это наше несчастье.

Поскольку предмет разговора причинял ей явную боль, я вернулась к одежде и указала на вещи, которые собиралась купить.

— Но вы должны продать их только в том случае, если твердо решили сделать это. Не хочу, чтобы потом вы сожалели о содеянном.

— Сожалела? — эхом отозвалась миссис Белл и положила руки на колени. — Я много о чем сожалею. Но только не о расставании с одеждой. Я хочу, чтобы ее носили и, как вы сказали в своем интервью, чтобы она обрела новую жизнь.

Тогда я начала называть цену каждой вещи.

— Простите, — неожиданно прервала меня миссис Белл, и я подумала, что ее не устраивают какие-то цифры. — Простите, пожалуйста, что я спрашиваю вас об этом, но… — Я вопросительно смотрела на нее. — Ваша подруга… Эмма. Надеюсь, вы не возражаете…

— Нет, — пробормотала я, чувствуя, что у меня почему-то действительно нет возражений.

— Что с ней случилось? — спросила миссис Белл. — Почему она?.. — Ее голос стих.

Я опустила платье, которое держала в руках, мое сердце забилось, как обычно при воспоминаниях о событиях той ночи.

— Она заболела, — тихо ответила я. — Никто из нас не осознавал, насколько это серьезно, а когда мы все поняли, было уже слишком поздно. — Я посмотрела в окно. — И я бесконечно жалею, что не могу повернуть стрелки часов назад. — Миссис Белл сочувственно качала головой, словно разделяла мою печаль. — И поскольку я не в силах этого сделать, — продолжала я, — мне приходится как-то жить с тем, что произошло. Но это тяжело. — Я встала. — Я видела всю вашу одежду, миссис Белл, осталось лишь одно платье.

В коридоре раздался телефонный звонок.

— Пожалуйста, извините, — сказала она.

Прислушиваясь к ее удаляющимся шагам, я подошла к гардеробу и достала последнюю вещь — желтое вечернее платье. Лиф без рукавов из лимонно-желтого шелка-сырца, а юбка шифоновая, в складку. Когда я брала его, мой взгляд упал на вещь, висевшую рядом, — синее шерстяное пальто. Глядя на него через защитный чехол, я поняла, что оно детское и принадлежало девочке лет двенадцати.

— Спасибо, что дали мне знать, — услышала я, как миссис Белл заканчивает разговор. — Я ожидала получить от вас известия только на следующей неделе… Я виделась сегодня утром с мистером Тейтом… Да, мое решение остается прежним… Я понимаю, прекрасно понимаю… Спасибо, что позвонили…

Голос миссис Белл разносился по холлу, а я гадала, почему у нее в гардеробе висит девчачье пальто. Она явно берегла его. И тут меня озарило трагическое объяснение. У миссис Белл была дочка, и пальто принадлежало ей; с девочкой случилось нечто ужасное, и миссис Белл не в силах расстаться с ним. Она не сказала, что не имела детей, лишь обмолвилась о несчастье, постигшем их, — а это своего рода умолчание. Меня охватило сочувствие. Но, тайком расстегнув «молнию» на пластиковом мешке и посмотрев пальто повнимательнее, я поняла, что оно слишком старое и не вписывается в придуманный мною сценарий. Оно скорее всего относится к сороковым годам — шерстяная ткань на перешитой шелковой подкладке. Искусная ручная работа.

Я услышала шаги миссис Белл и быстро застегнула чехол, но опоздала, и она застала меня за этим занятием.

— Я не продаю эту вещь. Будьте добры, повесьте ее обратно.

Ошарашенная ее тоном, я повиновалась.

— Я просила вас не трогать вещи за желтым вечерним платьем, — добавила она, стоя в дверях.

— Простите. — Мое лицо горело от стыда. — Это ваше пальто? — тихо напомнила я.

Миссис Белл вошла в комнату. Я услышала ее вздох.

— Его сшила мне мама. В феврале сорок третьего года. Мне было тринадцать. Она стояла в очереди пять часов, чтобы купить материю, и шила его две недели. Мама очень им гордилась, — добавила миссис Белл, снова садясь на кровать.

— Это неудивительно — оно прекрасно сшито. Но вы хранили его… шестьдесят пять лет? — Что было тому причиной? — гадала я. Может, простая сентиментальность, раз оно сшито ее матерью?

— Я храню его шестьдесят пять лет, — тихо повторила миссис Белл. — И буду хранить до самой смерти.

Я снова посмотрела на пальто.

— Оно в изумительном состоянии — такое впечатление, что его почти не носили.

— Его действительно почти не носили. Я сказала маме, что потеряла пальто. Но я его не теряла, а просто спрятала.

Я взглянула на нее.

— Спрятали свое зимнее пальто? Во время войны? Но… почему?

Миссис Белл выглянула в окно.

— Потому что был человек, нуждавшийся в нем больше, чем я. Я хранила его для этого человека и храню до сих пор. — Она снова тяжело вздохнула; ее вздох, казалось, исходил из самого сердца. — Эту историю я никогда никому не рассказывала, даже мужу. — Она помедлила. — Но в последнее время у меня появилась потребность поведать ее… хотя бы одному человеку. Если хоть один человек на свете услышит мою историю и скажет, что понимает меня, — тогда я почувствую… Но теперь… — Миссис Белл коснулась рукой виска и закрыла глаза. — Я устала.

— Конечно, — поднялась я. — Мне пора. — Часы пробили половину шестого. — Я не собиралась задерживаться так долго — мне было очень приятно разговаривать с вами. Я только уберу все обратно в гардероб.

Я повесила слева одежду, которую намеревалась купить, и выписала миссис Белл чек на восемьсот фунтов. Приняв его, она пожала плечами, словно деньги не представляли для нее никакого интереса.

— Спасибо, что позволили мне посмотреть вашу изумительную одежду, миссис Белл. — Я взяла свою сумочку. — Я позвоню вам в следующий понедельник, и мы договоримся, когда я ее заберу. — Она кивнула. — И могу ли я быть чем-то полезной вам, прежде чем уйду?

— Нет. Спасибо, моя дорогая. Но я буду благодарна, если вы сами выберетесь из дома.

— Конечно. Итак… — Я протянула ей руку. — Увидимся на следующей неделе, миссис Белл.

— На следующей неделе, — повторила она. Миссис Белл взглянула на меня и неожиданно стиснула мою ладонь двумя руками. — Я уже жду этого — с большим нетерпением.

Глава 4

Этим утром, когда я ехала к своей швее Вэл под моросящим дождем, мои мысли все время возвращались к маленькому пальто. Оно было небесно-синим — цвета свободы, — но его почему-то прятали. Пробираясь по Шутерз-Хилл-роуд в плотном потоке машин, я пыталась понять причину этого. Иногда — я вспомнила мамино замечание об археологии моды — я могу восстановить историю вещи по тому, как ее носили. Например, когда я работала в «Сотби», мне принесли три платья от Мэри Квант. Все они были в хорошем состоянии, лишь на правом рукаве каждого имелась небольшая потертость. Женщина, принесшая их, сказала, что они принадлежали ее тете-литератору, писавшей свои книги от руки. А льняные брюки от Маргарет Хоуэлл с потертостью на левом бедре носила модель, родившая за четыре года троих детей. Но теперь, глядя на «дворники», я ничего не могла придумать о пальто миссис Белл. Кто в сорок третьем году нуждался в нем больше, чем она? И почему миссис Белл никому не рассказывала свою историю — даже обожаемому мужу?

Я ничего не сказала об этом Анни, когда та пришла утром на работу, а просто довела до ее сведения, что куплю у миссис Белл несколько вещей.

— Вы поэтому собираетесь к швее? — поинтересовалась она, заново перекладывая вязаные изделия. — Хотите что-то перешить?

— Нет. Заберу кое-что из ремонта. Вэл звонила мне вчера вечером. — Я взяла ключи от машины. — Она не любит, когда у нее дома болтаются готовые вещи.

Вэл, которую порекомендовала мне Пиппа из кафе «Мун дейзи», работает быстро и рационально. Она к тому же гениальная портниха и способна блестяще воссоздать даже испорченную вещь.

К тому времени как я припарковалась перед ее домом на Грэнби-роуд в симпатичном уголке Кидбрука, моросящий дождь превратился в проливной. Через запотевшее стекло я увидела, что дождевые капли отскакивают от капота словно крохотные мячики. Значит, добраться до крыльца можно только под зонтиком.

Вэл открыла дверь с сантиметром на шее, и ее заостренное личико озарилось улыбкой. Затем она подозрительно оглядела мой зонтик:

— Ты не станешь входить ко мне под ним, правда?

— Конечно, нет, — ответила я, опуская его и встряхивая. — Я знаю, ты считаешь это…

— …плохой приметой. — Вэл покачала головой. — Особенно если зонтик черный.

— Это еще хуже? — Я вошла внутрь.

— Гораздо хуже. Надеюсь, ты не бросишь его на пол? — тревожно осведомилась она.

— Нет, а в чем дело?

— Если бросить зонтик, то в доме произойдет убийство, а мне это совсем не нужно, особенно после того как мы с мужем врезались в стену. Я не хочу…

— …искушать судьбу? — предположила я, воткнув зонтик в специальную подставку.

— Точно.

Я пошла вслед за ней по коридору.

Вэл маленькая и тонкая как булавка. К тому же чрезвычайно суеверная. Она не только — по ее собственному признанию — то и дело плюет через левое плечо, кланяется полной луне и усиленно избегает встреч с черными кошками, но обладает поистине энциклопедическими знаниями обо всем сверхъестественном. За четыре месяца нашего знакомства я обнаружила, что нельзя есть рыбу, начиная с хвоста, считать звезды или надевать жемчуг на собственную свадьбу. А уронить расческу, когда причесываешься, или воткнуть спицы в моток пряжи — это плохие приметы.

С другой стороны, найти гвоздь, съесть яблоко в сочельник или случайно надеть одежду наизнанку — к счастью.

— Ну вот, — сказала Вэл, когда мы вошли в ее мастерскую, забитую обувными коробками с катушками и «молниями», лоскутками, лентами и шпульками. Она залезла под стол, достала большой пакет и вручила его мне. — Думаю, получилось неплохо.

Я заглянула внутрь. Пальто макси от Хэлстона с некогда порванной окантовкой теперь было укорочено и доходило до середины икры; у коктейльного платья пятидесятых с пятнами пота под мышками Вэл обрезала рукава, и оно стало элегантно безрукавным; шелковый жакет от Ива Сен-Лорана был забрызган шампанским — теперь на месте брызг переливались блестки. Я должна указать на все это будущим покупателям, но одежда была спасена.

— Просто изумительно, Вэл! — Я потянулась к сумочке, чтобы расплатиться. — Ты такая умница.

— Шить меня научила бабушка; она всегда говорила, что, если одежда имеет какой-нибудь недостаток, не надо сразу же пытаться исправить его, лучше попробовать обратить в достоинство. Я до сих пор слышу ее голос: «Обрати это в достоинство, Вэлери». О! — Она уронила ножницы и воззрилась на них с выражением безумного счастья. — Это здорово!

— Что?

— Они обоими концами вонзились в пол. — Вэл наклонилась, чтобы поднять их. — Это очень хорошая примета, — объяснила она, размахивая ножницами перед моим носом. — У меня будет много работы.

— Верно. — Я сообщила ей, что покупаю коллекцию одежды и восемь вещей нуждаются в небольшом ремонте.

— Приноси, — сказала Вэл, принимая плату. — Спасибо. О-о-о… — Она смотрела на мое пальто: — Нижняя пуговица болтается — дай я как следует пришью ее, пока ты здесь.

Неожиданно трижды позвонили в дверь.

— Вэл? — послышался скрипучий голос. — Ты дома?

— Это моя соседка Мэгги, — пояснила Вэл, вдевая нитку в иголку. — Она всегда звонит три раза. Мы с ней все время шныряем туда-сюда. Мэг, мы в мастерской!

— Так я и думала! Привет! — Мэгги стояла в дверях, загораживая почти весь проход. Эта крупная блондинка была полной противоположностью Вэл. На ней были черные кожаные обтягивающие брюки, золотые туфли на шпильках, которые с трудом выдерживали ее мощное тело, и красный топ с глубоким вырезом, открывавшим ложбинку между пышными грудями. Лицо покрывала рыжевато-бурая крем-пудра, подводка для глаз была синей, и все это дополняли искусственные ресницы и аромат «Мажи нуар», смешанный с запахом сигарет. Ей можно было дать от тридцати восьми до пятидесяти.

— Привет, Мэг, — сказала Вэл сквозь стиснутые зубы, поскольку как раз перекусывала нитку. — Фиби только что открыла магазин винтажной одежды в Блэкхите, верно, Фиби? Кстати говоря, — обратилась она ко мне, — надеюсь, ты насыпала соли на порог, как я тебе велела? Это помогает предотвратить несчастья.

Но несчастья преследовали меня, и в этом не было никакого смысла.

— Нет.

Вэл пожала плечами, надевая на средний палец резиновый наперсток, и начала пришивать пуговицу.

— Потом не говори, что я тебя не предупреждала. Как твои дела, Мэг?

Мэгги тяжело погрузилась в кресло.

— Только что выпроводила совершенно невыносимого клиента. Он целую вечность не хотел приступать к делу — болтал, тянул резину, а под конец заморочил мне голову с оплатой — хотел расплатиться чеком, а я ему сказала: «Только наличные», — как мы и договаривались. — Она возмущенно поправила свои груди. — Я пригрозила, что позвоню Биллу, и он быстренько выложил деньги. Мне срочно требуется чашка чего-нибудь, Вэл, — я уже вымоталась, а сейчас всего половина одиннадцатого.

— Тогда поставь чайник, — предложила хозяйка.

Мэг исчезла в кухне, откуда послышалось ворчание:

— Потом у меня появился еще один тип, одержимый собственной матерью — он даже принес с собой ее платье. И оказался очень требовательным. Я сделала для него все и более того, но он имел наглость заявить, что «недоволен моими услугами». Представляешь?!

Характер деятельности Мэгги был мне теперь ясен.

— Бедная малышка, — тепло сказала Вэл, когда Мэг вновь появилась с пакетиком печенья. — Эти твои клиенты так тебя достают.

Мэг страдальчески вздохнула.

— И не говори… — Она достала печенье и кинула его в рот. — Затем, до кучи, пришла женщина — Шейла Уотсит. Хотела вступить в контакт со своим бывшим мужем. Он в прошлом месяце свалился мертвым на поле для гольфа. Ее мучила совесть, поскольку она плохо с ним обращалась, когда они были женаты, и теперь не может спать. Я добралась до него… — Мэг плюхнулась в кресло. — И стала передавать ей его послания, но через две минуты она разъярилась на беднягу по какому-то поводу и начала визжать и кричать словно кошка в мешке…

— Кажется, я слышала ее вопли через стену, — спокойно произнесла Вэл, завязывая узелок. — У вас там была настоящая суматоха.

— Точно, — согласилась Мэг, стряхивая крошки с колен. — И я сказала: «Послушай, радость моя, с мертвыми людьми так разговаривать нельзя. Это неуважение».

— Значит… вы медиум? — робко спросила я.

— Медиум? — Мэгги посмотрела на меня так серьезно, что я решила, будто обидела ее. — Нет, я не медиум[8]. Я большая! — И они с Вэл зашлись от смеха. — Простите, — фыркнула Мэгги. — Не могу отказать себе в этой шутке. — Она вытерла слезу пальцем с алым лаком на ногте. — Но если ответить на ваш вопрос… Да, я медиум — или ясновидящая.

Мой пульс участился.

— Я никогда прежде не встречала медиумов.

— Никогда?

— Нет. Но…

— Ну вот, Фиби. Готово! — Вэл отрезала ножницами нитку, ловко обмотала ее вокруг катушки и вернула пальто в пакет. — Когда ты принесешь мне вещи?

— Наверное, через неделю, поскольку в понедельник и вторник я работаю в магазине. Ты будешь дома, если я приду в это же время?

— Я всегда дома, — устало ответила Вэл. — Отдыхать мне не приходится.

Я посмотрела на Мэгги.

— Знаете… — Я почувствовала неожиданный прилив адреналина. — Недавно умер очень близкий мне человек. Я очень любила… этого человека… — Мэгги сочувственно кивнула. — И… я никогда не делала такого прежде и даже относилась скептически — но если бы я могла поговорить с этим человеком хотя бы несколько секунд или услышать какие-то вести… Я даже нашла несколько ясновидящих в «Желтых страницах» — там есть раздел «Позвоните медиуму», — выбрала одного из них и набрала номер, но не смогла заговорить, потому что очень смутилась, но теперь, встретив вас, я почувствовала…

— Вам нужен сеанс? — перебила Мэгги. — Вы об этом хотите меня попросить, дорогуша?

— Да, — облегченно вздохнула я.

Она залезла в вырез топа и достала сначала пачку «Силк кат», а затем маленький черный ежедневник. Вынув из него ручку, она послюнявила указательный палец и перелистала страницы.

— И на какой день вас записать?

— Ну… после того как я принесу вещи для Вэл.

— В это же время на следующей неделе? — Я кивнула. — Мои условия: пятьдесят фунтов наличными — я не верну их, если связь будет плохой, — и никакой грубости по отношению к усопшему, — сообщила Мэг, царапая ручкой в ежедневнике. — Это мое новое правило. Итак… — Она снова сунула ежедневник себе за пазуху и открыла пачку сигарет. — Частный визит в одиннадцать в следующий вторник. Увидимся, дорогуша.


Я ехала обратно в Блэкхит и пыталась понять, почему собралась к медиуму. Я всегда относилась к такого рода вещам с подозрением. Все мои бабушки и дедушки умерли, и я никогда не испытывала желания вступить с ними в контакт. Но с момента смерти Эммы мне все сильнее хотелось как-то добраться до нее. И вот я встретила Мэг и решила, что могу хотя бы попробовать.

«Но чего я надеюсь достичь? — думала я, приближаясь к Монпелье-вейл. — Наверное, хочу получить послание от Эммы. И что она скажет? Что с ней… все в порядке? Но разве это возможно? — Я подъехала к магазину. — Она, наверное, парит в невесомости и с горечью думает о своей так называемой «лучшей подруге», благодаря которой никогда не выйдет замуж, не родит детей, не отпразднует сорокалетие, не поедет в Перу, как того хотела, не получит награды за свои достижения на ниве моды — мы часто предвещали ей это. Она не достигнет своей вершины, не выйдет мирно на пенсию и не проведет остаток дней в окружении детей и внуков. Эмма лишилась всего этого из-за меня — и из-за Гая. Если бы только она не встретила Гая…»

— Утро было замечательным, — сказала Анни, когда я открыла дверь.

— Да?

— Продано вечернее платье от Пьера Бальмэна — если банк примет чек, но я сомневаюсь, что возникнут какие-то проблемы.

— Прекрасно, — выдохнула я.

— И две юбки пятидесятых. Плюс к этому бледно-розовое платье «Мадам Грес», которое вы не захотели оставить себе…

— Да?

— Женщина, мерившая его, вернулась…

— И?..

— Купила его.

— Великолепно! — Я с облегчением прижала руку к груди.

Анни озадаченно посмотрела на меня.

— Выручка составила больше двух тысяч, а сейчас еще только полдень. — Я не могла сказать ей, что моя реакция на продажу платья не имеет ничего общего с деньгами. — У женщины совершенно неподходящая фигура, — продолжала Анни, — но она буквально зациклилась на нем. Заплатила с помощью карточки и забрала.

Долю секунды я боролась со своей совестью — пятьсот фунтов пришлись бы очень кстати, — но я поклялась отдать деньги на благотворительность и сделаю это.

Звякнул дверной колокольчик, вошла девушка, примерявшая бирюзовое бальное платье, и счастливо объявила:

— Я вернулась!

Лицо Анни просветлело.

— Очень рада, — улыбнулась она. — Это платье так вам идет! — И хотела было снять его со стены.

— О, я пришла не за ним, — объяснила девушка, бросив на платье взгляд, полный сожаления. — Хочу купить кое-что для своего жениха. — Она подошла к витрине с ювелирными изделиями и показала на золотые восьмиугольные запонки с ракушками в стиле ар деко. — Я видела, как смотрел на них Пит, когда мы были здесь вместе, и подумала, что это прекрасный свадебный подарок для него. — Она открыла сумочку. — Сколько они стоят?

— Сто фунтов, — ответила я, — а с пятипроцентной скидкой — девяносто пять. И я скину еще пять процентов, поскольку у меня сегодня хороший день, так что вы купите их за девяносто.

— Спасибо, — улыбнулась девушка. — Договорились.

Поскольку Анни была два дня занята, я до конца недели управлялась в магазине одна. Помогала покупателям выбирать вещи, принимала одежду, которую приносили на продажу, фотографировала ее для сайта, выполняла заказы, сделанные по Интернету, кое-что ремонтировала, вела переговоры с дилерами, занималась бухгалтерией. Я послала чек за платье Гая в ЮНИСЕФ и почувствовала облегчение оттого, что больше ничто не напоминала мне о проведенных с ним месяцах. Я уничтожила фотографии, письма, электронную почту, избавилась от книг и самого ненавистного мне предмета — обручального кольца. А теперь, когда было продано и платье, вздохнула свободно. Гай наконец был вычеркнут из моей жизни.


В пятницу утром позвонил папа и попросил о встрече.

— Мы так давно не виделись, Фиби, — печально сказал он.

— Прости, пап. В последние месяцы у меня было столько проблем.

— Знаю, дорогая, но мне очень хочется побыть с тобой, показать тебе Луи. Он такой очаровательный малыш, Фиби. Он просто… — Я услышала, как у папы перехватило дыхание. Иногда он становится излишне эмоционален, но ведь ему через столько пришлось пройти, пусть и по собственной вине. — Как насчет воскресенья? — закинул он удочку. — После обеда.

Я посмотрела в окно.

— Я могу прийти, папа, но мне не хочется встречаться с Рут — прости за откровенность.

— Понимаю, — мягко проговорил он. — Я знаю, что ты оказалась в трудной ситуации, Фиби. Мне тоже приходится нелегко.

— Надеюсь, ты не рассчитываешь на мое сочувствие, папа.

Я услышала, как он вздохнул.

— Я его действительно не заслуживаю, верно? — Я промолчала. — Рут в воскресенье улетает на неделю на съемки в Ливию, и тебе самое время появиться у меня.

— В таком случае я приду.

В пятницу днем появилась редактор моды от Мими Лонг и выбрала кое-какую одежду для съемки на разворот их январского выпуска, который должен был называться «Звонок в прошлое». Я выдала им квитанцию и уже хотела взять деньги, но подняла глаза и увидела Пита-жениха, который со съехавшим набок галстуком мчался сломя голову к «Деревенскому винтажу».

Пит толкнул входную дверь.

— Я прибежал сюда с работы, — запыхавшись, пояснил он и кивнул на бирюзовое бальное платье. — Я возьму его. — Он полез в карман за бумажником. — Карла так и не нашла ничего для завтрашней вечеринки, она в панике, и, я знаю, это потому, что ей ужасно понравилось ваше платье. И пусть оно дороговато, я все равно хочу его купить — к черту деньги. — Он положил на прилавок шесть пятидесятифунтовых купюр.

— Моя ассистентка была права, — сказала я, убирая покупку в большой пакет. — Вы идеальный будущий муж.

Пока Питер ждал сдачу, я увидела, что он смотрит на запонки.

— А где те, золотые, с ракушками? — поинтересовался он. — Они у вас тогда были… Я не думаю…

— О, прошу прощения, — улыбнулась я. — Но их купили.

Когда Пит ушел, я задумалась: кто приобретет оставшиеся бальные платья? И вспомнила печальную девушку, которая так очаровательно выглядела в зеленом. Я пару раз видела ее на другой стороне улице, она казалась чем-то озабоченной, но в магазин не вошла. Я также наткнулась на фотографию ее бойфренда на сайте «Лондон таймс». Он был докладчиком на деловом обеде в гольф клубе «Блэкхит». Оказалось, он владеет успешной риелторской компанией «Феникс ленд».

Суббота началась плохо и так же продолжилась. Во-первых, магазин оказался переполнен — я, конечно, была счастлива по этому поводу, но едва успевала следить за вещами. Затем кто-то вошел с сандвичем, и мне пришлось попросить его покинуть магазин, что было очень неприятно, поскольку происходило на глазах других покупателей. Позвонила мама — ее требовалось подбодрить: по уик-эндам она часто чувствовала себя уныло.

— Я решила не колоть ботокс, — сообщила она.

— Вот и хорошо, мама. Он тебе не нужен.

— Дело не в этом — в клинике, куда я обратилась, сказали, что я стара для него. Он мне не поможет.

— Ну… ничего страшного.

— Вместо этого я хочу попробовать золотые нити.

— Что?

— Они размещают под кожей нити с маленькими крючочками на концах, натягивают их, и твое лицо разглаживается. Стоит это четыре тысячи фунтов, зато золото двадцать четыре карата, — пропела она.

— И думать об этом не смей! — воскликнула я. — Ты и так очень привлекательна, мама.

— Правда? — траурным голосом отозвалась она. — С тех пор как твой отец ушел, я чувствую себя горгульей.

— Ничего подобного. — На самом деле, как и многие брошенные жены, мама никогда не выглядела лучше, чем сейчас. Она похудела, купила новую одежду и гораздо больше следила за собой, чем когда была с папой.

Затем пришла женщина, купившая платье Гая, чтобы вернуть его.

Сначала я не поняла, кто она такая.

— Мне так неудобно, — начала она, поставив пакет на прилавок. Я посмотрела в него, и мое настроение сразу ухудшилось. — Все-таки я считаю, что платье мне не идет. — И как она могла думать иначе? Анни была права: у женщины совершенно неподходящая для него фигура — короткая и широкая, как буханка хлеба. — Мне так неудобно, — повторила она, когда я достала платье из пакета.

— Не беспокойтесь, это не проблема, — солгала я, возвращая деньги, и пожалела, что поспешила с отправкой чека в ЮНИСЕФ.

— Меня привлекла романтичность этого платья, — объяснила женщина, когда я отрывала чек. — Но сегодня утром я надела его, посмотрела на себя в зеркало и поняла, что я, ну… — Она подняла руки ладонями вверх, словно говоря: «Я же не Кира Найтли!» — Я для него недостаточно высока. Но знаете? — Она склонила голову набок. — Думаю, оно прекрасно подойдет вам.

Когда женщина ушла, один за другим потянулись покупатели, среди которых был мужчина лет пятидесяти, выказавший нездоровый интерес к корсетам: он даже хотел примерить один из них, но я ему не позволила. Затем позвонила женщина и предложила принадлежавшие ее тете меха, в том числе — она сочла это решающим доводом — шляпу из детеныша леопарда. Я не продавала меха, но дама настаивала, что раз они являются винтажными, то и проблем быть не должно. Тогда я сказала ей, что не смогу коснуться мертвого детеныша леопарда, тем более иметь с ним дело, и не важно, когда это бедное создание убили. Позже мое терпение опять было подвергнуто испытанию — пришла женщина с пальто от Диора, которое хотела продать мне, но я невооруженным глазом распознала подделку.

— Оно от Диора, — настаивала женщина, когда я изложила ей свои соображения. — И я прошу всего сто фунтов — это очень разумная цена за подлинную вещь такого качества.

— Простите, — сказала я. — Но я работаю с винтажем двенадцать лет и смею вас заверить, что пальто не имеет никакого отношения к Диору.

— Но ярлык…

— Ярлык подлинный. Но его пришили к чужой вещи. Крой неправильный, швы не заделаны, а подкладка, если вы приглядитесь повнимательнее, выполнена «Берберри». — Я показала на фирменный знак.

Лицо женщины приобрело цвет красной сливы.

— Я знаю, чего вы добиваетесь, — засопела она. — Хотите купить его по заниженной цене, а продать за пятьсот фунтов, как вон то, — кивнула она на манекен с серым нью-йоркским зимним пальто пятьдесят пятого года, в отличном состоянии.

— Я вообще не собираюсь его покупать, — вежливо объяснила я. — Оно мне не нужно.

Женщина с аффектированным негодованием сунула пальто обратно в пакет.

— Тогда я отнесу его в другое место!

— Хорошая идея, — спокойно ответила я, отказывая себе в искушении предложить ей «Оксфам».

Посетительница повернулась, и, когда выходила, другой покупатель, лет сорока пяти, придержал для нее дверь. На нем были элегантные светлые брюки и темно-синий блейзер. Мое сердце екнуло.

— Боже милостивый! — Лицо мистера Костюм-в-полоску просияло. — Да это же моя соперница Фиби! — Он запомнил мое имя. — Не говорите мне… Это ваш магазин?

— Да. — Тут эйфория, которую я испытала при виде его, испарилась, поскольку дверь опять открылась и вошла миссис Костюм-в-полоску в густом облаке духов. Как я себе и представляла, она была высокой блондинкой, но такой юной, что я подавила желание вызвать полицию. Она не может быть его женой, решила я, когда девушка подняла на лоб солнечные очки, только любовницей, а он ее богатым папиком. У этого мужчины нет стыда. Запах ее духов — «Жадор» — вызвал у меня тошноту.

— А я Майлз, — напомнил он. — Майлз Арчант.

— Я помню, — вежливо кивнула я. — И что привело вас сюда? — Я старалась не смотреть на его спутницу, перебиравшую вечернюю одежду. Он указал на девушку: — Рокси… — Ну конечно. Подходящее сексуальное имя для любовницы. Фокси[9] Рокси. — Моя дочь.

— А. — Облегчение, которое я почувствовала, меня изумило.

— Роксана ищет особенное платье для юношеского благотворительного бала в Музее естествознания, верно, Рокси? — Та кивнула. — Это Фиби, — представил он. Девушка без особого тепла улыбнулась, и я убедилась, насколько она молода. — Мы встретились в «Кристи», — объяснил ей отец. — Фиби купила то белое платье, которое так тебе понравилось.

— О, — сказала она обиженно.

Я посмотрела на Майлза.

— Так вы хотели купить платье «Мадам Грес» для дочери?

— Да. Она увидела его на сайте «Кристи» и влюбилась — верно, дорогая? Рокси не смогла быть на аукционе, потому что учится в школе.

— Какая жалость.

— Да, — вздохнула Рокси. — У меня было два урока английского.

Значит, именно дочка так давила на Майлза во время аукциона. И я подивилась, что кто-то готов потратить почти четыре тысячи фунтов на платье для подростка.

— Роксана хочет работать в области моды, — пояснил Майлз. — Ее очень интересует винтажная одежда — я правильно говорю, дорогая?

Рокси снова кивнула, продолжая перебирать вешалки, а я гадала, где ее мать и как она выглядит. Точно так же, решила я, в свои сорок с лишним.

— И мы продолжаем искать что-то подходящее, — пояснил Майлз. — Потому и пришли сюда. Бал состоится только в ноябре, но мы оказались в Блэкхите и увидели ваш магазин… — Рокси бросила на отца удивленный взгляд. — Решили зайти и обнаружили — вас! Неожиданный бонус.

— Спасибо, — поблагодарила я, гадая, что сказала бы его жена при виде нашей дружеской беседы.

— Удивительное совпадение, — заключил он.

Я повернулась к Роксане и спросила, пытаясь держаться профессионально:

— И какие вещи вам нравятся?

— Ну… — Она подняла солнечные очки еще выше. — Я думала о чем-то в стиле «Искупления» или — как называется тот другой фильм? — «Госфорд-парк».

— Понятно… Тогда это середина — конец тридцатых годов. Косой крой. В стиле Маделин Вионнет… — задумчиво произнесла я, подходя к стойке с вечерней одеждой.

Рокси пожала худыми плечиками:

— Наверное.

Мне в голову пришла циничная мысль — уж не избавиться ли от платья Гая! Но Рокси для него слишком тоненькая.

— Посмотри, это тебе нравится, дорогая? — предложил ей отец.

Она отрицательно покачала головой, и ее волосы — волна светлого шелка — взметнулись вокруг худеньких плеч. Зазвонил ее мобильник — что это за рингтон? Ну конечно — «Самая прекрасная девушка в мире».

— Привет, — протянула Рокси. — Нет. С папой. В одном винтажном магазине… Вчера вечером? Да… В «Махики». Было клево. Да. Клево… Потом стало жарко… Ужасно жарко. Да. Клево…

— Поговори на улице, дорогая, — попросил ее отец.

Рокси накинула на плечо ремень сумочки от Прада, толкнула дверь и прислонилась к витрине, скрестив жеребячьи ноги. Ее разговор явно затягивался.

Майлз в шутливом отчаянии закатил глаза.

— Тинейджеры… — Снисходительно улыбнувшись, он оглядел магазин. — У вас тут совершенно очаровательные вещи.

— Спасибо. — Я опять отметила, как приятен его голос — словно слегка надломлен, и это показалось мне трогательным.

— Пожалуй, я куплю эти подтяжки.

Я открыла прилавок и достала их.

— Пятидесятые годы, — объяснила я. — Совершенно новые высококачественные английские подтяжки от Альберта Терстона. Кожа прошита вручную.

Майлз выбрал пару в зелено-белую полоску.

— Я возьму вот эти. Сколько они стоят?

— Пятнадцать фунтов.

Он посмотрел на меня.

— Я заплачу двадцать.

— Простите?

— Тогда двадцать пять.

Я рассмеялась.

— Вы о чем?

— О'кей, я готов дать за них тридцать фунтов, если вы настаиваете, но ни пенни больше.

Я улыбнулась:

— Это не аукцион — боюсь, вы должны заплатить столько, сколько я прошу.

— С вами трудно торговаться, — пробормотал Майлз. — В таком случае я возьму и темно-синие.

Укладывая подтяжки в пакет, я чувствовала, что Майлз смотрит на меня изучающе, и к моему лицу прилила кровь. Вдруг захотелось, чтобы он не был женат, и я удивилась этому своему желанию.

— Мне понравилось тогда торговаться с вами, — услышала я его голос, открывая кассу. — Хотя, думаю, вы не разделяете моего мнения.

— Верно! Я была просто в ярости. Но предположила, что вы покупаете его для жены, коль скоро собираетесь столько заплатить за платье.

Майлз покачал головой:

— У меня нет жены.

Ага. Значит, он просто с кем-то живет: неженатый отец или разведенный папочка.

— Моя жена умерла.

— О. — К моему стыду, меня снова охватила эйфория. — Простите.

Майлз пожал плечами.

— Ничего страшного — это случилось десять лет назад. У меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть.

— Десять лет? — удивленно переспросила я. — Передо мной стоял человек, не вступавший в брак целое десятилетие? А ведь многие вдовцы женятся уже через неделю после похорон. На душе у меня потеплело.

— Мы живем с Рокси. Она сейчас учится в Беллингэмском колледже в Портленд-Плейс. — Я слышала о нем — престижное место. — Можно мне кое-что у вас спросить?

Я протянула ему чек.

— Конечно.

— Я просто подумал… — Он беспокойно взглянул на Роксану, но та продолжала болтать по телефону, наматывая на палец завиток светлых волос. — Я просто подумал, не… поужинаете ли вы со мной как-нибудь…

— О…

— Уверен, вы считаете меня слишком старым, — быстро продолжил он. — Но мне так хочется снова увидеться с вами, Фиби. И… можно сделать одно признание?

— Какое? — Я была заинтригована.

— Я здесь не по чистой случайности. Если честно, то не было никакого совпадения.

— Но… как вы узнали, где я работаю?

— Когда вы оплачивали покупки в «Кристи», я услышал, как вы сказали «Деревенский винтаж». Поэтому поискал в «Гугле» и нашел ваш сайт. — Так вот чем он так увлеченно занимался на блэкберри, сидя рядом со мной! — А поскольку я живу неподалеку отсюда — в Кэмберуэлле, то подумал, что просто загляну к вам и скажу… «Привет!» — Его честность взяла верх над хитростью. Я улыбнулась. — Ну вот… — Он добродушно пожал плечами. — Вы тогда не пошли обедать со мной и даже отказались от чашечки кофе. Наверное, думали, что я женат.

— Я действительно так думала.

— Но теперь, убедившись, что это не так, вы, может, все-таки поужинаете со мной?

— Я… не знаю. — Мое лицо пылало.

Майлз взглянул на дочь, все еще разговаривавшую по мобильному.

— Не отвечайте прямо сейчас. Вот… — Он открыл бумажник и достал визитную карточку. «Майлз Арчант, бакалавр юридических наук, старший партнер фирмы «Арчант, Бреуэр и Кларк». — Просто дайте мне знать, если вас соблазнило мое предложение.

И тут я поняла, что готова согласиться. Майлз был очень привлекателен, у него такой приятный хрипловатый голос — и он по-настоящему зрелый человек, не то что многие мужчины моего возраста. Как, например, Дэн, неожиданно подумала я, с его неуправляемыми волосами, плохо подобранной одеждой, точилкой для карандашей и… сараем. Зачем мне смотреть на этот сарай? Я взглянула на Майлза. Это был настоящий мужчина, а не какой-нибудь мальчик-переросток. Но с другой стороны, мы совершенно незнакомы и он значительно старше меня — ему сорок три или сорок четыре.

— Мне сорок восемь, — сообщил он. — Не надо так пугаться!

— О, простите, я не… просто… вы не кажетесь таким…

— Старым? — криво улыбнулся он.

— Я не то имела в виду. С вашей стороны очень мило пригласить меня, но, если честно, я сейчас занята. — Я начала перекладывать шарфы. — Я должна сосредоточиться на своем деле, — путалась я в словах. Почти пятьдесят… — А кроме того… О!.. — Зазвонил телефон. — Извините. — Я взяла трубку, радуясь, что нас прервали. — «Деревенский винтаж».

— Фиби? — Мое сердце забилось. — Пожалуйста, поговори со мной, — сказал Гай. — Я должен был позвонить тебе! Ты проигнорировала все мои письма и…

— Да… — тихо произнесла я, стараясь контролировать свои эмоции в присутствии Майлза, который теперь сидел на диване и смотрел на облака за окном. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Мне нужно поговорить с тобой, — настаивал Гай. — Я не собираюсь сдаваться, пока не…

— Прости, ничем не могу тебе помочь, — промолвила я со спокойствием, которого не ощущала. — Но спасибо за звонок. — Я положила трубку, не чувствуя даже малой толики вины. Гай понимал, что сделал.

«Ты же знаешь, как Эмма все преувеличивает, Фиби».

Я переключила телефон на автоответчик и повернулась к Майлзу:

— Прошу прощения. Что вы говорили?

— Ну… — Он встал. — Я говорил, что мне сорок восемь, и если это не кажется вам препятствием, я был бы очень рад как-нибудь поужинать с вами. Но, похоже, вам не по душе мое предложение, — неловко улыбнулся он.

— Ну почему же, Майлз… я готова принять его.

Глава 5

В воскресенье днем я отправилась к папе — или, если точнее, — к Рут. Хотя мы как-то встречались с ней, и эта встреча длилась секунд десять, я первый раз входила в ее квартиру. Я спросила папу, не может ли он пересечься со мной на нейтральной территории, но он ответил, что из-за Луи удобно повидаться у него дома.

«Дома…» — думала я с удивлением, шагая по Портобелло. Всю мою жизнь домом была эдвардианская вилла, где я выросла и где по-прежнему живет моя мать. Мне было трудно примириться с тем обстоятельством, что теперь домом для папы является хорошая двухуровневая квартира в Ноттинг-Хилле, в которой он обустроился с узколицей Рут и их сыном-младенцем. Мое появление там обратит все в нагоняющую депрессию реальность.

«Просто папа не вписывается в Ноттинг-Хилл, — думала я, проходя мимо фешенебельных бутиков Уэстбурн-Гроув. Что значат для моего отца Линда Беннетт или Ральф Лорен? Он принадлежит дружелюбному старомодному Блэкхиту.

С момента расставания с мамой у папы сохранилось слегка удивленное выражение лица, словно его только что ударил прохожий. Именно так он выглядел и сейчас, открыв дверь квартиры под номером восемьдесят восемь по Ланкастер-роуд.

— Фиби! — Папа подался вперед, желая обнять меня, но это было трудно сделать с Луи на руках: ребенок оказался зажатым между нами и заверещал. — Я так рад тебя видеть! — втянул он меня в квартиру. — Ты не снимешь туфли? У нас такое правило. — «Нет сомнений, оно не единственное», — думала я, запихивая босоножки под стул. — Я скучал по тебе, Фиби, — сказал папа, когда я шла за ним через холл в кухню.

— Я тоже скучала, папа. — Я погладила светлую головку Луи — он сидел на папиных руках за безупречно чистым стальным столом. — Ты подрос, малыш.

Луи превратился из сморщенного красного кусочка плоти в сладкого малыша, махавшего своими согнутыми конечностями словно осьминог.

Я осмотрела сверкающие металлические поверхности. Кухня Рут показалась мне слишком стерильной для мужчины, который большую часть своей жизни копался в грязи. Помещение скорее напоминало морг. Я подумала о старом отдраенном сосновом столе в настоящем его доме и посуде в цветочек фирмы «Портмейрион». Какого черта мой отец здесь делает?

— Луи похож на тебя, — улыбнулась я ему.

— Ты так считаешь? — расцвел папа.

Я так не считала, но мне не хотелось, чтобы Луи походил на Рут. Я открыла пакет из «Хэмлис» и вручила папе большого белого медведя с синей лентой вокруг шеи.

— Спасибо. — Он повертел медведя перед Луи. — Он такой очаровательный. О, Фиби, посмотри — малыш ему улыбается.

Я погладила пухленькие ножки малыша.

— А тебе не кажется, что на нем должно быть что-то еще, кроме подгузника?

— Ну конечно! Я как раз менял ему подгузник, когда ты пришла. А куда я подевал одежду? Да вот же она. — Я с ужасом смотрела, как папа левой рукой прижал Луи к груди и начал запихивать его ножки и ручки в полосатый голубой комбинезончик. Справившись с этим, он не без труда усадил малыша в стальной высокий стульчик, и Луи оказался зажат в позиции участника соревнований по бобслею. Затем папа пошел к сияющему американскому холодильнику и вернулся с маленькими баночками.

— Давай посмотрим… — открыл он первую из них. — Луи начинает есть твердую пищу, — объяснил он мне через плечо. — Попробуем сначала вот это, хорошо, малыш? — Луи широко, как птенец, разинул рот, и отец начал кормить его с ложечки. — Какой хороший мальчик. Молодец, сынок. О… — Луи выплюнул на папу бежевую кашицу.

— Наверное, ему это не нравится. — Отец вытер свои очки, забрызганные, как я теперь знала, органическим цыпленком и запеканкой из чечевицы.

— Иногда такое случается. — Папа взял полотенчико и вытер подбородок Луи. — Он сегодня немного странный — наверное, потому, что его мама опять уехала. Теперь мы попробуем другое, хорошо, Луи?

— А разве это не нужно подогреть?

— Он не против еды прямо из холодильника. — Папа открыл следующую баночку. — Марокканский барашек с абрикосами и кускусом — ням-ням. — Луи снова открыл маленький ротик, и папа запихал в него несколько ложечек деликатеса. — О, ему это нравится! — триумфально провозгласил он. — Определенно нравится.

Неожиданно Луи высунул язык, и оранжевый марокканский барашек стал стекать по нему словно лава.

— Тебе надо было надеть на него слюнявчик, — сказала я, пока папа соскребал с Луи выплюнутое. — Нет, папа. Не надо снова запихивать в него это. — На столе лежала брошюрка под названием «Как добиться успеха».

— У меня не слишком хорошо получается кормить его, — с несчастным видом признался отец и выбросил отвергнутую баночку в хромированное мусорное ведро. — Было гораздо проще, когда он обходился бутылочкой.

— Я помогу, хотя сама не большой мастер в этом деле — по вполне понятным причинам. Но почему тебе приходится так много заботиться о нем?

— Ну… Потому что Рут снова уехала, — пояснил он устало. — Она сейчас очень занята, и, кроме того, я сам хочу заниматься этим. Во-первых, нет смысла платить няне, — папа слегка передернулся, — ведь я не работаю. Плюс к тому, когда ты была ребенком, я так часто отсутствовал, что мне приходилось выполнять отцовские обязанности очень и очень редко.

— Ты мало бывал дома, — печально согласилась я. — Все эти экспедиции и раскопки. Казалось, я постоянно машу тебе на прощание.

— Знаю, дорогая, — вздохнул он. — И мне очень жаль. Но теперь, с этим парнишкой, — он погладил Луи по голове, — мне дан шанс быть более полезным папой. — Луи посмотрел на отца так, словно призывал убрать руки.

Зазвонил телефон.

— Прости, дорогая, — сказал папа. — Это, должно быть, радио «Линкольн». Я даю им интервью по телефону.

— Радио «Линкольн»?

— Это лучше, чем радио «Молчание», — пожал он плечами.

Пока папа давал интервью, прижав трубку к уху правой рукой, а левой пытался впихнуть в Луи что-то кашеобразное, я размышляла о его профессиональном падении. Всего год назад он был известным и уважаемым профессором сравнительной археологии в колледже Королевы Мэри Лондонского университета. Затем настало время «Больших раскопок», и из-за плохих отзывов в прессе — «Дейли мейл» окрестила передачу «большой ямой» — отца отправили в преждевременную отставку, что дало немедленный отрицательный эффект. Его стаж сократился на пять лет, пенсия оказалась гораздо меньше, чем предполагалось, и хотя он в течение шести недель по воскресеньям выступал в прайм-тайме на телевидении, его начинающаяся карьера в этой области застопорилась.

— Когда мы спрашиваем, что такое археология, — говорил папа, засовывая в Луи пюре из манго и личи, — то получаем ответ: эта наука изучает артефакты и обычаи и даже открывает «потерянные» цивилизации с помощью все более изощренных средств, имеющихся теперь в нашем распоряжении, и самым главным из них является, безусловно, датирование по радиоуглероду. Но, говоря «цивилизация», мы должны понимать, что это, конечно, современное определение, применяемое по отношению к прошлому с точки зрения западной интеллектуальной перспективы… — Он схватил грязную салфетку. — Простите, могу я начать сначала? Вы сказали, это предварительная запись, верно? О, мне так жаль…

На телевидении папа справлялся неплохо, в основном потому, что имел сценариста, который переписывал его наиболее сложные фразы, делая их понятными. Если бы средства массовой информации не подняли шум вокруг беременности Рут, у него, наверное, было бы сейчас достаточно работы, но по окончании сериала ему предложили лишь дневное кулинарное шоу. Карьера Рут тем временем находилась в расцвете. Ее сделали исполнительным продюсером, и она готовила передачу о полковнике Каддафи, ради чего даже полетела в Триполи.

Неожиданно мы услышали, как распахнулась входная дверь.

— Ты можешь в это поверить?! — послышался голос Рут. — Мерзкие террористы опять спровоцировали закрытие Хитроу! Но только это были не террористы. Нет! Конечно, нет. — Она казалась разочарованной. — А просто какой-то полоумный, пытавшийся уговорить пилота полететь на Тенерифе… Третий терминал заблокировали — и у нас с командой ушло два часа, чтобы выбраться оттуда. Я попытаюсь улететь завтра. Боже, ну и беспорядок тут у тебя, дорогой! И не клади пакеты на стол, — она скинула упаковку «Хэмлис», — на них полно микробов, и никаких игрушек здесь, пожалуйста, — это кухня, а не игровая комната. И, будь добр, закрывай дверцы шкафчиков, я не могу видеть их открытыми! О! — заметила она меня, сидящую за дверью.

— Здравствуйте, Рут, — спокойно сказала я. — Я приехала навестить папу. — И посмотрела на него. Он яростно пытался навести порядок. — Надеюсь, вы не возражаете.

— Ни в малейшей степени, — беспечно ответила она. — Чувствуйте себя как дома.

«Это нелегко», — подумала я.

— Фиби принесла Луи этого очаровательного медвежонка, — пояснил папа.

— Спасибо, — кивнула Рут. — Очень мило с вашей стороны. — Она поцеловала Луи в голову, игнорируя его протянутые ручонки, и пошла наверх.

— Прости, Фиби, — мрачно улыбнулся мне отец. — Давай встретимся еще раз?


На следующее утро, по дороге к «Деревенскому винтажу», я думала о папе и о том, как он запутался в новых семейных отношениях, не имея представления, насколько все это нарушит его жизнь. Мама верила, что прежде он никогда не изменял ей, несмотря на бесчисленные возможности сделать это с привлекательными студентками, изучавшими археологию, ловившими каждое его слово, когда они вместе ползали в пыли, с увлечением выковыривая осколки финикийской или месопотамской культуры, или, скажем, культуры майя. Неумелость, с какой папа строил свои отношения с Рут, позволяла предположить, что он едва ли имел опыт в адюльтерах.

Уйдя из дома, папа написал мне. В письме он говорил, что по-прежнему любит маму, но, поскольку Рут беременна, должен остаться с ней. А затем добавил, что ему искренне нравится Рут и я должна понять его. А я не смогла. И не могу до сих пор.

Хотя прекрасно понимаю, почему Рут увлеклась папой, несмотря на двадцатичетырехлетнюю разницу в возрасте. Отец был из тех высоких, красивых, зрелых мужчин, которых годы только красят. Кроме того, он был интеллигентен, прост в общении и добр. Но что он нашел в Рут? Она не была женственной и милой, как моя мама. Эта женщина походила на доску — и чувствительности в ней было не больше. Глядя, как отец выносит вещи из родного дома, я пережила душевную травму, и все усугублялось тем, что в машине его ждала Рут, в то время уже находящаяся на последних месяцах беременности.

Мы с мамой сидели без сна до глубокой ночи, стараясь не смотреть на пустые места, где прежде стояли его книги и безделушки. Его главная ценность — маленькая бронзовая фигурка рожающей ацтекской женщины, подаренная ему мексиканским правительством, — больше не украшала каминную полку на кухне. Мама сказала, что ей будет очень ее не хватать.

— Если бы не ребенок, — плакала она. — Не хочу быть подлой по отношению к бедному малышу, который даже еще не родился, но не могу не желать, чтобы именно этот ребенок не появлялся на свет, поскольку, если бы не он, я бы все простила и забыла — а теперь мне придется провести остаток жизни в одиночестве.

С упавшим сердцем я поняла, что мне предстоит все отпущенное ей время поддерживать и ободрять маму.

Я пыталась убедить отца не оставлять ее. Я говорила, что это несправедливо в ее-то возрасте.

— Я чувствую себя ужасно, — сказал он по телефону. — Но умудрился очутиться в такой… сложной ситуации, Фиби, и должен поступить правильно.

— Покинуть жену, с которой прожил тридцать восемь лет, это правильно?

— А оставить собственного ребенка без отцовской заботы?

— Меня ты оставил без заботы, папа.

— Знаю, и теперь это определяет мое решение. — Я услышала, как он вздохнул. — Я всю свою жизнь ориентировался на далекое прошлое, а отныне мне предлагают частичку будущего — в моем возрасте это приносит радость. Кроме того, я хочу быть с Рут. Я знаю, тебе тяжело это слышать, Фиби, но такова правда. Твоя мама получит дом и половину моей пенсии. У нее есть работа, партнеры по бриджу и друзья. Я бы тоже хотел остаться ее другом, — добавил он, — ведь мы прожили вместе столько лет.

— Как мы можем остаться друзьями, если он меня бросил? — простонала мама, когда я передала ей наш разговор. И я прекрасно ее понимала…

Я шла по Тренквил-Вейл и хотела как можно скорее успокоиться. Анни с утра отправилась на прослушивание. Отпирая дверь, я почувствовала себя виноватой — мне не хотелось, чтобы она получила эту работу, ведь тогда ей пришлось бы на два месяца отправиться в турне. Мне нравилась Анни. Она была пунктуальной и улыбчивой, прекрасно ладила с покупателями и постоянно меняла экспозицию, так что все выглядело новым и свежим. Настоящая находка для «Деревенского винтажа».

День начнется с продажи, счастливо осознала я, прочитав электронную почту. Синди написала мне из Беверли-Хиллз, что хочет приобрести платье от Баленсиаги для одной из своих лучших клиенток — та собирается надеть его на вручение «Эмми», — и перезвонит мне в конце дня насчет оплаты.

В девять часов я перевернула табличку на двери, и теперь на ней значилось «Открыто». Затем позвонила миссис Белл и спросила, когда я заберу купленные вещи.

— Вам удобно сегодня утром? — предложила она. — Скажем, в одиннадцать?

— Давайте договоримся на одиннадцать тридцать. К этому времени придет моя ассистентка. Я приеду на машине.

— Очень хорошо. Тогда я вас жду.

Тут звякнул дверной колокольчик, и вошла стройная блондинка лет тридцати. Она какое-то время со слегка отсутствующим видом перебирала одежду на вешалках.

— Вы ищете что-то конкретное? — наконец поинтересовалась я.

— Да, — ответила она. — Я ищу нечто… счастливое. Счастливое платье.

— Понятно… дневное или вечернее?

Она пожала плечами.

— Не имеет значения. Просто оно должно быть очень ярким и создавать хорошее настроение.

Я показала ей открытое хлопчатобумажное платье с васильками середины пятидесятых от Хоррокс. Она пощупала юбку.

— Оно миленькое.

— Хоррокс делала великолепные вещи — они стоили недельную зарплату. А вот это вы видели? — Я кивнула на бальные платья.

— О! — Глаза женщины распахнулись. — Просто сказка. Можно, я померяю розовое? — спросила она словно ребенок. — Хочу померить розовое!

— Конечно. — Я сняла его со стены. — Это двенадцатый размер.

— Оно прекрасно! — обрадовалась она, когда я вешала платье в примерочной, и задернула льняную занавеску. Я слышала, как женщина расстегивает «молнию» на юбке, затем до меня донеслось шуршание нижних юбок. — Оно такое… радостное, — раздался ее голос. — Обожаю юбки как у балерин — чувствую себя феей цветов. — Она выглянула из примерочной. — Не поможете застегнуть мне «молнию»? У меня не получается… Спасибо.

— Вы выглядите великолепно, — одобрила я. — Оно прекрасно сидит на вас.

— Да, действительно. — Женщина посмотрела на себя в зеркало. — Это как раз то, о чем я думала, — очаровательное, счастливое платье.

— Хотите что-то отпраздновать? — спросила я.

— Ну… — Она распушила тюль. — Я пыталась забеременеть. — Я вежливо кивнула, не зная, что сказать. — Но у меня ничего не получалось, поэтому через два с половиной года мы пошли на экстракорпоральное оплодотворение — ужас какой-то, — бросила она через плечо.

— Можете мне этого не рассказывать, — запротестовала я. — На самом деле…

Женщина отступила назад и оглядела свое отражение.

— Я мерила температуру десять раз в день, нюхала все эти химикаты и колола себя, пока мои бедра не стали напоминать подушечки для булавок. Я прошла через такое лечение пять раз, но все зря, а затем, две недели назад, пришло время шестого цикла, и это была завершающая попытка — муж сказал, что не готов к дальнейшим испытаниям. — Она сделала паузу и вздохнула. — Мы бросили кости в последний раз… — Она вышла из кабинки и посмотрела на себя в боковое зеркало. — А сегодня утром мы узнали результат. Мой гинеколог позвонил и сообщил, — она похлопала себя по животу, — что ничего не получилось.

— О, — пробормотала я. — Мне так жаль. — Конечно. Зачем бы ей покупать бальное платье, будь она беременна?

— Поэтому я сказалась на работе больной и хочу как-то развеселиться, — улыбнулась она своему отражению. — А это платье — прекрасное начало. Оно удивительное, — с воодушевлением повернулась она ко мне. — Разве можно печалиться в таком-то платье? Исключено, верно? — Ее глаза блеснули. — Совершенно исключено… — Женщина села на стул в примерочной, ее лицо исказила боль.

Я побежала к двери и перевернула табличку.

— Простите… — плакала она. — Я не должна была приходить. Я чувствую себя… больной.

— Это абсолютно понятно, — тихо произнесла я и дала ей салфетки.

Она подняла на меня глаза.

— Мне тридцать семь. — По ее щеке скатилась крупная слеза. — Женщины гораздо старше рожают детей, так почему у меня не может быть хотя бы одного ребенка? Хотя бы одного, — всхлипывала она. — Я слишком многого прошу?

Я задернула занавеску, чтобы она смогла переодеться.

Спустя пару минут женщина принесла платье к прилавку. Она успокоилась, но ее глаза были красными.

— Вы не должны покупать его, — сказала я.

— Но я хочу, — тихо возразила она. — И когда я почувствую уныние, то просто надену его. Или повешу на стену, как здесь, и буду любоваться, пока не приду в хорошее настроение.

— Надеюсь, оно окажет нужный эффект, но если вы передумаете, то просто принесите его обратно. Вы должны быть уверены, что оно вам необходимо.

— Я уверена, — настаивала она. — Но спасибо.

— Ну… — Я беспомощно улыбнулась. — Желаю вам всего самого лучшего. — И протянула ей ее «счастливое» платье в пакете.


Анни вернулась с прослушивания в одиннадцать.

— Режиссер был таким мерзким! — воскликнула она. — Попросил меня повернуться — словно я кусок мяса!

Я вспомнила отвратительного Кейта, заставившего свою девушку кружиться перед ним.

— Надеюсь, вы не стали этого делать.

— Конечно, нет — просто вышла! Надо бы пожаловаться на него в профсоюз, — сказала она, снимая жакет. — Но после такого приятно вновь оказаться в вашем магазине.

Чувствуя себя виновато-счастливой из-за того, что прослушивание Анни не удалось, я рассказала ей о девушке, купившей бальное платье.

— Бедный ребенок, — пробормотала она и спросила, нанося блеск на губы: — А вы хотите детей?

— Нет. Дети не входят в сферу моих интересов. — «За исключением ребенка моего отца», — кисло подумала я.

— А у вас есть бойфренд? — полюбопытствовала Анни, застегивая сумочку. — Хотя это, конечно, не мое дело.

— Нет, я одна — но мне предстоит свидание. — Я подумала о грядущем обеде с Майлзом. — Мой главный приоритет — работа. А как обстоят дела у вас?

— Я уже несколько месяцев встречаюсь с парнем по имени Тим, — поведала Анни. — Он художник, живет в Брайтоне. Но я по-прежнему сосредоточена на своей карьере и не хочу остепеняться, плюс к тому мне всего тридцать два — время еще есть. — Она пожала плечами. — И у вас тоже.

Я посмотрела на часы:

— Уже нет. Я опаздываю. Нужно забрать одежду, которую я купила у миссис Белл. Оставив магазин на попечение Анни, я пошла домой, взяла два чемодана и поехала в Парагон.

Замок на входной двери восьмой квартиры починили, и миссис Белл не пришлось спускаться вниз. «Что, конечно, очень хорошо», — подумала я, когда она открыла дверь. Выглядела дама еще более слабой, чем в прошлый раз.

Миссис Белл тепло поприветствовала меня, положив тонкую руку в старческих пятнышках на мою.

— Можете пойти и забрать вещи — и, я надеюсь, вы побудете у меня и выпьете чашечку кофе.

— Спасибо, с удовольствием.

Я прошла в спальню, уложила сумочки, туфли и перчатки в один из чемоданов и открыла гардероб, чтобы достать одежду. Тут мне опять попалось на глаза маленькое синее пальто, и я вновь погадала, какая же история с ним связана.

Позади меня раздались шаги миссис Белл.

— Вы управились, Фиби? — Она теребила пояс своей немного великоватой зелено-красной клетчатой юбки.

— Почти. — Я уложила две шляпы в изумительную старую коробку, которую уступила мне миссис Белл; затем сложила платье от Оззи Кларка и поместила его во второй чемодан.

— Джегер… — сказала миссис Белл, когда я стала застегивать его. — Я с радостью отдам костюм в благотворительный магазин, поскольку хочу избавиться от как можно большего количества вещей, пока в настроении сделать это. Я бы попросила об этом мою помощницу по дому Паолу, но она сейчас в отъезде. Вы можете помочь мне, Фиби?

— Конечно. — Я уложила вещи в большой пакет. — Тут неподалеку есть магазин «Оксфам» — хотите, я отвезу вещи туда?

— Будьте так добры. Спасибо вам. А теперь устраивайтесь поудобнее, пока я варю кофе.

В гостиной тихо шипел газовый камин. Солнце светило через решетчатые аркообразные окна, и они отбрасывали тени, похожие на прутья клетки.

Вошла миссис Белл с подносом и дрожащей рукой налила нам по чашке кофе из серебряного кофейника. Мы пили его, и она расспрашивала меня о магазине, о том, как я начинала свое дело. Я рассказала ей еще кое-что о себе, о своем прошлом и близких мне людях. Оказалось, что у нее есть племянник по мужу, который живет в Дорсете и иногда навещает ее, а также племянница в Лионе, которая этого не делает.

— Ей приходится трудно, поскольку она присматривает за двумя внуками, но она мне звонит время от времени. Она самая близкая моя родственница — дочь моего покойного брата Марселя.

Мы беседовали еще какое-то время, потом часы пробили половину первого.

Я поставила чашку.

— Мне нужно идти. И спасибо вам за кофе, миссис Белл. Было очень приятно еще раз повидаться с вами.

На ее лице отразилось сожаление.

— Я так наслаждаюсь вашим обществом, Фиби. Надеюсь, мы будем поддерживать связь. Но вы очень занятая молодая женщина. С какой стати вам беспокоиться?..

— С удовольствием стану встречаться с вами, — перебила я. — Но сейчас мне пора в магазин — кроме того, не хочу утомлять вас.

— Я не устала, — возразила миссис Белл. — Как ни удивительно, я полна энергии.

— Ну… могу ли я что-то для вас сделать, прежде чем уйду?

— Нет, — ответила она. — Но спасибо.

— Тогда я с вами прощаюсь. — Я встала.

Миссис Белл смотрела на меня, будто что-то взвешивая в уме.

— Останьтесь еще ненадолго, — неожиданно попросила она. — Пожалуйста! — Мое сердце наполнилось жалостью. Бедная женщина одинока и нуждается в собеседниках. Я хотела было сказать, что могу остаться еще минут на двадцать, как вдруг миссис Белл вышла из кухни, пересекла коридор и вошла в спальню. Я услышала, как открывается дверца гардероба. Когда она вернулась, в руках у нее было синее пальто.

Ее глаза странно сияли.

— Вы хотели знать об этом…

— Нет, — покачала я головой. — Это… не мое дело.

— Вы проявили любопытство.

— Да, — смущенно признала я. — Но меня это не касается, миссис Белл. Я не должна была его трогать.

— Но я хочу рассказать вам о нем. Об этом маленьком пальто и о том, почему его спрятала. Мне очень нужно поведать вам, Фиби, зачем я так долго его храню.

— Вы не обязаны ничего рассказывать, — слабо запротестовала я. — Вы едва меня знаете.

Миссис Белл вздохнула.

— Это верно. Но в последнее время я чувствую потребность открыть кому-то историю, которую хранила в себе все эти годы, — здесь, именно здесь. — Она прижала руки к своей груди. — И мне кажется, что если я и должна кому-то рассказать ее, так это вам.

Я растерянно смотрела на нее.

— Почему?

— Точно не знаю, — осторожно ответила она. — Но ощущаю какое-то… притяжение к вам, Фиби, какую-то необъяснимую связь между нами.

— О. Но… почему вы хотите поговорить об этом именно сейчас? — тихо спросила я. — Ведь прошло столько лет.

— Потому что… — Миссис Белл села на диван, на ее лице отразилось волнение. — На прошлой неделе — когда вы были у меня — я получила результаты некоторых анализов. Они не предвещают мне ничего хорошего. Я догадывалась, что новости окажутся неприятными, поскольку в последнее время стала терять вес. — Теперь я поняла странную реакцию миссис Белл на мои вопросы о ее предполагаемом переселении. — Мне предложили лечение, но я отказалась. Оно будет очень неприятным, и я выгадаю совсем немного времени, а в моем возрасте… — Она подняла руки, словно сдаваясь. — Мне почти восемьдесят, Фиби. Я прожила дольше многих — вы сами хорошо это знаете. — Я подумала об Эмме. — Но теперь я остро чувствую, что жизнь уходит, и мои давние страдания усилились. — Она изучающе взглянула на меня. — Мне нужно рассказать кому-то об этом пальто, и сделать это теперь, пока я в ясном уме и твердой памяти. Пусть этот человек просто выслушает меня и, возможно, поймет мой поступок и его причину. — Она посмотрела на сад, и тени от оконной рамы легли на ее лицо. — Полагаю, мне необходимо исповедаться. Если бы я верила в Бога, то пошла бы к священнику. — Она снова обратила ко мне взгляд. — Могу я вам все рассказать, Фиби? Пожалуйста. Это займет немного времени, всего несколько минут. Обещаю.

Я озадаченно кивнула и снова села. Миссис Белл поникла на стуле, теребя пальто, безжизненно лежавшее у нее на коленях. Она глубоко вздохнула, ее глаза сузились и теперь смотрели мимо меня, в окно, словно там открывался вход в прошлое.

— Я родом из Авиньона, — начала она. — Вам это уже известно. — Я кивнула. — Выросла в большой деревне, расположенной в трех милях от центра города. Это было сонное местечко; его узкие улочки вели к большой площади, усаженной платанами, с несколькими магазинами и неплохим баром. На северной стороне площади стояла церковь, над дверью которой шла надпись: «Liberté, Égalité et Fraternité»[10]. — Тут миссис Белл сардонически улыбнулась. — Рядом с деревней проходила железная дорога. Мой отец работал в центре Авиньона, имел магазин скобяных товаров и небольшой виноградник недалеко от дома. Мама была maîtresse de maison[11], заботилась об отце, обо мне и о моем младшем братике Марселе. Чтобы немного подзаработать, она шила.

Миссис Белл заправила за ухо выбившуюся прядь седых волос.

— Мы с Марселем ходили в местную школу. Она была очень маленькой — не больше сотни детей, и многие из них происходили из семей, несколько поколений которых жили в этой деревне: вновь и вновь всплывали одни и те же имена — Карон, Паже, Мариньи и Омаж. — Последнему имени она явно придавала особое значение. Миссис Белл слегка подалась вперед. — В сентябре сорокового года, когда мне было одиннадцать, в класс пришла новая девочка. Я пару раз видела ее летом, но не знала, кто она такая. Мама сказала, будто слышала, что девочка и ее семья приехали в нашу деревню из Парижа — после оккупации много таких семей двинулось на юг. — Миссис Белл посмотрела на меня. — Тогда я не знала этого, но маленькое слово «таких» имело большое значение. Как бы то ни было, девочку звали… — У миссис Белл перехватило горло. — Моник, — прошептала она спустя мгновение. — Ее звали Моник… Ришелье — и мне наказали присматривать за ней.

Миссис Белл провела рукой по пальто, затем снова посмотрела в окно.

— Моник была славной, дружелюбной девочкой, умной, прилежной и очень хорошенькой — с очаровательными скулами, быстрыми темными глазами и такими черными волосами, что при определенном освещении они казались синими. И как она ни старалась скрыть это, у нее был иностранный акцент, выделявший ее среди жителей Прованса. — Миссис Белл взглянула на меня. — Когда Моник дразнили по этому поводу, она говорила, что это парижское произношение. Но мои родители считали его немецким.

Миссис Белл сложила руки, и браслет на ее запястье легонько звякнул о ремешок часов.

— Моник стала приходить к нам в дом, и мы вместе играли и бродили по полям и холмам, собирали цветы, говорили о всяких девчачьих вещах. Иногда я спрашивала ее о Париже, который видела только на фотографиях. Моник рассказывала мне о своей тамошней жизни, хотя уклонялась от прямого вопроса о месте жительства. Но она часто говорила о своей лучшей подруге Мириам. Мириам… — Лицо миссис Белл неожиданно просветлело. — Липецки. Это имя вспомнилось мне только сейчас — после стольких лет. — Она удивленно покачала головой. — Вот как бывает, Фиби, когда ты стара. Давно забытые вещи вдруг всплывают в памяти с удивительной ясностью. Липецки, — повторила она. — Конечно… Моник говорила, что они с Украины. Она очень скучала по Мириам и очень ею гордилась, поскольку та была прекрасной скрипачкой. Я помню, как страдала, когда Моник вспоминала Мириам, и втайне надеялась, что со временем сама стану ее лучшей подругой, хотя у меня совершенно не было музыкальных способностей. Мне очень нравилось бывать в доме Моник, хотя они жили довольно далеко от нас — на другом краю деревни, рядом с железной дорогой. У них был очаровательный садик с множеством цветов и колодцем, а над входной дверью висела табличка с головой льва.

Миссис Белл поставила чашку.

— Отец Моник был мечтательным, довольно непрактичным человеком. Он каждый день ездил на велосипеде в Авиньон, где работал бухгалтером. Ее мать оставалась дома и присматривала за братьями-близнецами Моник — Оливье и Кристофом, которым тогда было по три года. Помню, однажды Моник приготовила настоящий ужин, хотя ей исполнилось всего десять лет. Она сказала мне, что научилась готовить, когда ее мать два месяца была прикована к постели после рождения близнецов. Моник оказалась хорошей поварихой, хотя, помню, хлеб мне не слишком понравился.

Тем временем… шла война. Мы, дети, мало что знали об этом, поскольку телевизоров не было, радиоприемников почти тоже, а родители по мере сил берегли нас от горестных известий. Они почти не говорили о войне в нашем присутствии, жаловались только на нормирование продуктов — отец в основном сокрушался, что очень трудно достать пиво. — Миссис Белл снова замолчала. — Однажды летом сорок первого года, а к тому времени Моник стала моей близкой подругой, мы с ней пошли погулять. Прошли пару миль по старой дороге и набрели на разрушенный амбар. Мы вошли в него, болтая об именах. Я сказала, что мое имя — Тереза — мне не нравится, кажется слишком обычным. Лучше бы родители назвали меня Шанталь. И спросила Моник, нравится ли ей ее имя. К моему удивлению, она страшно покраснела, а затем призналась, что Моник не настоящее ее имя. А на самом деле ее зовут Моника — Моника Рихтер. Я была… — миссис Белл покачала головой, — поражена. По словам Моник, ее семья приехала в Париж из Мангейма пять лет назад, и отец сменил их фамилию и имена, дабы они лучше вписались в новую обстановку. Он выбрал фамилию Ришелье в честь знаменитого кардинала.

Миссис Белл снова посмотрела в окно.

— Когда я спросила Моник, почему они покинули Германию, она ответила, что там семья не чувствовала себя в безопасности. Сначала она отказывалась объяснить причину, но я нажала, и Моник призналась, что они евреи, но никогда никому не говорили об этом и постарались замести следы. Потом она заставила меня поклясться хранить ее тайну и не рассказывать о ней ни одной живой душе, иначе нашей дружбе придет конец. Я, конечно, согласилась, хотя не могла понять, почему надо скрывать еврейское происхождение — евреи жили в Авиньоне испокон веков; в центре города стояла старая синагога. Но если Моник так хочет, я буду уважать ее желание.

Миссис Белл снова принялась теребить пальто, гладить его рукава.

— Тогда я решила поделиться с Моник собственным секретом. И призналась, что недавно влюбилась в мальчика из нашей школы по имени Жан-Люк Омаж. — Губы миссис Белл сжались в тонкую полоску. — Помню, выслушав меня, Моник словно смутилась. Потом она заметила, что он, похоже, хороший мальчик и к тому же симпатичный.

Глаза миссис Белл снова обратились к окну.

— Время шло, мы изо всех сил игнорировали войну и радовались, что живем в южной «свободной» зоне. Но однажды утром — в конце июня сорок второго года — я застала Моник очень расстроенной. Оказалось, она получила письмо от Мириам, где та писала, что, как и все евреи в зоне оккупации, должна теперь носить желтую шестиконечную звезду, которую ей пришлось пришить к левой стороне жакета. В центре было одно только слово — «Juive»[12]. — Миссис Белл поправила лежавшее на коленях пальто, продолжая его поглаживать. — С этого времени я стала интересоваться войной. По ночам сидела под дверью комнаты родителей — они тайком слушали передачи из Лондона по Би-би-си. Как и многие другие, отец купил наш первый радиоприемник именно для этой цели. Помню, когда звучали сводки событий, папа издавал восклицания, полные отвращения или отчаяния. Из одной передачи я узнала, что для евреев в обеих зонах теперь существуют специальные законы. Им запрещалось служить в армии, занимать важные правительственные должности и покупать недвижимость. Они должны были соблюдать комендантский час, а в Париже ездить только в последнем вагоне метро.

На следующий день я спросила маму, почему такое происходит, но она ответила лишь, что мы живем в трудное время и мне лучше не думать об этой кошмарной войне, которая скоро кончится — grace à Dieu[13].

Поэтому мы пытались жить «нормальной» жизнью. Но в ноябре сорок второго все изменилось. Двенадцатого ноября мой отец прибежал домой раньше обычного и сказал, что видел двух немецких солдат с автоматами, прикрепленными к мотоциклам, которые стояли на главной дороге, ведущей от нашей деревни к центру города.

На следующее утро, как и многие другие, мои родители, брат и я пошли в Авиньон и с ужасом увидели немцев рядом с их блестящими черными «ситроенами», припаркованными рядами у Папского дворца. Немецкие вояки стояли у ратуши и разъезжали по улицам в бронированных автомобилях в шлемах и защитных очках. Нам, детям, они казались смешными инопланетянами — и я помню, как мои родители сердились на нас с Марселем, когда мы показывали на них пальцами. Они велели нам не замечать их, словно их тут нет. И добавили, что если так поступят все жители Авиньона, то немецкое присутствие нас не затронет. Но мы с Марселем знали: это всего лишь бравада, «свободной» зоны больше не существует, и теперь все мы sous la botte[14].

Миссис Белл помолчала.

— С тех пор Моник отдалилась от меня и стала осторожной. Каждый день после школы сразу направлялась домой. Она больше не играла со мной по воскресеньям, и меня не приглашали к ним в гости. Я обижалась, но когда попробовала поговорить с ней, она просто сказала, что у нее теперь меньше свободного времени, поскольку надо помогать маме по дому.

Спустя месяц я стояла в очереди за мукой и услышала, как мужчина впереди меня жаловался, что теперь на удостоверениях личности и продуктовых карточках всех евреев в округе стоит штемпель «еврей». Человек, который, как я поняла, сам был евреем, назвал это ужасным оскорблением. Три поколения его семьи жили во Франции — и разве он не сражался за нее в Первую мировую? — Миссис Белл прикрыла свои бледно-голубые глаза. — Помню, он потряс кулаком в сторону церкви и вопросил, куда подевалась надпись «Liberté, Égalité et Fraternité». A я наивно подумала: «По крайней мере его не заставляют носить звезду, как это делает Мириам, — это было бы… ужасно». — Миссис Белл посмотрела на меня и покачала головой. — Я не понимала, что желтая звезда куда предпочтительнее штампа на официальных бумагах.

Она на мгновение закрыла глаза, словно воспоминания утомили ее. Затем открыла их и уставилась в пустоту.

— В начале сорок третьего, примерно в середине февраля, я увидела Моник у школьной калитки — она увлеченно разговаривала с Жан-Люком, который теперь был красивым пятнадцатилетним парнем. Он покрепче затянул у нее на шее шарф — было очень холодно, — и я поняла, что она ему очень нравится. Я видела, что и он нравится ей — она улыбалась ему, не обнадеживающе, но приветливо и… полагаю, с некоторым смущением. — Миссис Белл вздохнула и покачала головой. — Я по-прежнему сходила по нему с ума, хотя он совершенно не обращал на меня внимания. Какой дурой я была, — горестно добавила она. — Какой дурой. — И стукнула себя в грудь, словно пыталась причинить боль. Когда она продолжила, ее голос дрожал: — На следующий день я спросила у Моник, нравится ли ей Жан-Люк. Она взглянула на меня внимательно и печально и сказала: «Тереза, ты не понимаешь», — и это подтвердило мои подозрения. Я вспомнила ее реакцию на мой рассказ о своем увлечении. Моник было неловко, и теперь я знала почему. — Миссис Белл снова постучала по груди. — Но она была права — я не понимала. А если бы поняла… — покачала она головой. — Если бы только поняла…

Миссис Белл немного помолчала, собираясь с мыслями, затем продолжила:

— После школы я прибежала домой в слезах. Мама спросила, почему я плачу, но я постеснялась рассказать ей о случившемся. Она обняла меня и велела вытереть слезы, поскольку у нее есть для меня сюрприз. Пошла в угол комнаты, где шила, и принесла пакет. В нем лежало очаровательное маленькое шерстяное пальто, синее, словно небо ясным июньским утром. Я надела его, и она поведала, как стояла в очереди за материалом пять часов и шила его по ночам, когда я спала. Я обняла маму и воскликнула, что пальто мне ужасно нравится и я сохраню его навсегда. Она рассмеялась: «Нет, глупышка, не сохранишь». — Миссис Белл слабо улыбнулась мне. — Но я сохранила.

Она погладила лацканы и нахмурилась.

— Однажды в апреле Моник не пришла в школу. На третий день я спросила учительницу, где она, но та ответила, что не знает, однако уверена: моя подруга скоро появится. Потом начались пасхальные каникулы, и я по-прежнему не видела Моник и приставала к родителям с вопросом, куда она пропала, но они посоветовали мне забыть о ней — у меня, мол, появятся новые подруги. Но я хотела видеть Моник и на следующее утро побежала к ее дому. Я постучала в дверь, но никто не вышел. Посмотрела в щель между ставнями и увидела на столе остатки еды. На полу валялась разбитая тарелка. Поняв, что они уходили в ужасной спешке, я решила немедленно написать Моник. Села у колодца и стала сочинять в уме письмо к ней и тут поняла, что не имею ни малейшего понятия, где она. Я почувствовала себя просто ужасно…

Миссис Белл сглотнула.

— В это время, — продолжала она, — все еще стояли холода. — Она непроизвольно вздрогнула. — Хотя была поздняя весна, я по-прежнему носила синее пальто. И все время гадала, куда могла подеваться Моник и почему ее семья уехала так неожиданно. Но мои родители отказывались обсуждать это со мной. Затем, с детским эгоизмом, я поняла, что у ситуации есть обратная, хорошая сторона. Вне всяких сомнений, Моник вернется — если не сейчас, то после войны, — но в ее отсутствие Жан-Люк может обратить свое внимание на меня. Помню, я всеми силами пыталась добиться этого. Мне исполнилось четырнадцать, и я начала потихоньку пользоваться маминой помадой; на ночь я накручивала волосы на бумажки, как это делала она, и подкрашивала свои бледные ресницы гуталином — иногда результат оказывался комичным; кроме того, также щипала себя за щеки, пытаясь сделать их румяными. Марсель, который был на два года моложе, заметил все это и начал безжалостно меня дразнить.

Однажды, теплым сентябрьским днем, я поссорилась с Марселем — он так издевался надо мной, что я не смогла этого вынести, — и выбежала из дома, хлопнув дверью. Я шла по дороге около часа, пока не добралась до старого полуразрушенного амбара. Я вошла в него, села на пол, на солнечное пятно, спиной к лежавшему там сену, слушая гомон стрижей под крышей и далекий грохот поезда. И так мне вдруг стало грустно, что я расплакалась и не могла остановиться. Мое лицо было мокрым от слез, и вдруг позади послышался шорох. Я решила, что это крыса, и испугалась. Но затем любопытство взяло верх над страхом. Я встала и пошла в конец амбара, и там, за охапками сена, под грубым серым одеялом лежала… Моник. — Во взгляде миссис Белл отразилось недоумение. — Я была потрясена. Не могла понять, почему она здесь. Тихонько позвала ее, но она молчала. Я запаниковала. Хлопнула в ладоши у нее над ухом, склонилась и осторожно потрясла ее…

— Она проснулась? — спросила я. Сердце колотилось в моей груди. — Она проснулась?

Миссис Белл посмотрела на меня с любопытством.

— Да, проснулась, слава Богу. Но я никогда не забуду ее лицо. Она узнала меня, но смотрела поверх моего плеча и взгляд ее был полон ужаса, который потом сменился облегчением, смешанным с удивлением. Она прошептала, что не слышала, как я вошла, поскольку крепко спала — ночью она почти не спит и потому очень устает. Затем Моник с трудом поднялась и долго смотрела на меня; наконец мы обнялись, очень крепко, и я попыталась ее успокоить… — Миссис Белл помолчала, в ее глазах блестели слезы. — Мы сели на охапку сена. Моник сказала, что находится в амбаре восемь дней. Но на самом деле она пробыла там десять суток. Я знаю это, поскольку, по ее словам, девятнадцатого апреля к ним в дом пришли люди из гестапо. Она в это время ушла за хлебом. Немцы забрали ее родителей и братьев, но их соседи, Антиньяки, увидели, как она возвращается, и спрятали ее у себя на чердаке, а ночью привели сюда, в заброшенный амбар — по чистой случайности тот самый, где Моник рассказала мне, кем является на самом деле. Мсье Антиньяк велел оставаться здесь, пока ей грозит опасность. Он сказал, что понятия не имеет, как долго это продлится, но нужно быть терпеливой и храброй. Он велел ей затаиться и выходить только для того, чтобы набрать из ручья воды в кувшинчик, да и то под покровом ночи.

Губы миссис Белл дрожали.

— Мое сердце чуть не разбилось — Моник была совершенно одна, разлученная с семьей, и не имела ни малейшего понятия, что сталось с ее родителями и братьями. Я попыталась представить, как бы справилась с такой кошмарной ситуацией. Наконец-то мне открылся весь ужас войны. — Миссис Белл посмотрела на меня горящим взглядом. — Как могло случиться, что ни в чем не повинные люди, мужчины и женщины — и дети! — страстно добавила она, — дети… — На ее голубых глазах сверкали слезы. — Их просто уводили из домов — как семью Моник — и запихивали в поезда, отправлявшиеся… «к новым горизонтам», — презрительно выговорила она. — Это был эвфемизм, о котором мы узнали позже, равно как и о «рабочих лагерях на востоке». — У нее перехватило горло. — «Место прибытия неизвестно». Это был еще один… — Она закрыла лицо руками.

Я слышала тиканье дорожных часов.

— Вы уверены, что хотите продолжать? — мягко спросила я.

Миссис Белл кивнула:

— Хочу. Мне это нужно… — Она достала из рукава блузки носовой платок, приложила к глазам и опять стала рассказывать. Ее голос прерывался от эмоций. — Моник выглядела очень худой и голодной. Волосы растрепались, одежда и лицо были в грязи, но на шее у нее висело прекрасное ожерелье из венецианского стекла, которое мама подарила ей на тринадцатилетие. Моник постоянно теребила бусины, словно ее успокаивало прикосновение к ним. Она сказала мне, что отчаянно хочет найти свою семью, но понимает: ей пока надо оставаться здесь. Сказала также, что Антиньяки очень добры, но не могут приносить ей еду каждый день.

И тогда я заявила, что буду делать это сама. Моник стала возражать, боясь навлечь на меня опасность. «Меня никто не увидит, — запротестовала я. — Притворюсь, будто собираю землянику, — и кому какое до меня дело?» И тут во второй раз Моник попросила меня поклясться, что я сохраню ее тайну, никому не скажу о ней — даже родителям и брату. Я поклялась и побежала домой, голова моя кружилась. Я взяла на кухне хлеба и намазала на него немного масла; отрезала кусок сыра от скудного пайка; нашла яблоко и положила все это в корзину. Потом сказала маме, что иду за дикими ирисами, которые цвели в это время года. Она удивилась моей кипучей энергии и велела не заходить далеко. Я побежала к амбару, незаметно проскользнула в него и отдала Моник еду. Она жадно съела половину и сказала, что остальное должна растянуть на два дня. Ее беспокоили крысы, и она положила остатки еды под старый горшок. Я пообещала ей вернуться как можно скорее и принести еще еды. Я спросила, не нужно ли ей еще что-нибудь. Моник ответила, что, хотя днем тепло, по ночам ее мучает холод — и потому она не может спать. На ней было только хлопчатобумажное платье и кардиган, и еще имелось тонкое серое одеяло. «Тебе нужно пальто, — сказала я, — настоящее теплое пальто… — И тут меня осенило. — Я принесу тебе свое, завтра, ближе к вечеру. А теперь лучше пойду, а то родители спохватятся». Я поцеловала ее в щеку и ушла.

Ночью я почти не спала. Меня мучили мысли о Моник — она одна в амбаре, вздрагивает от шороха крыс и мышей, от уханья сов и так дрожит от холода, что утром болит все тело. Потом я подумала, как согреет ее пальто, и настроение улучшилось. Моник была моей подругой, — у миссис Белл дрожали губы, — и я собиралась присматривать за ней.

Я отвела глаза, не в силах вынести эту историю, так похожую на мою.

Миссис Белл снова гладила пальто, словно пытаясь его утешить.

— Я придумала, какие замечательные вещи принесу Моник — пальто, карандаши и бумагу, чтобы ей было чем заняться, книги, кусок мыла и зубную пасту. И конечно, еду — много еды… — Откуда-то издалека послышался звонок. — Я мечтала о пире, который устрою своей подруге. — Миссис Белл опять постучала по груди. — Но я ничего не сделала. Вместо этого предала ее — самым ужасным образом. Катастрофически…

Дзинь.

Миссис Белл удивленно подняла глаза — тоже услышала звонок. Она встала, аккуратно положила пальто на спинку стула и покинула комнату, приглаживая волосы. Раздались ее шаги в холле, а затем женский голос.

— Миссис Белл?.. медицинская сестра… просто поговорить… простите, хирург не сказал вам? Примерно через полчаса… вы уверены, что это удобно?

— Нет, не удобно, — прошептала я.

Миссис Белл вошла в гостиную в сопровождении светловолосой женщины лет пятидесяти, быстро взяла пальто и отнесла в спальню.

Сестра улыбнулась мне:

— Надеюсь, я не помешала вашему разговору.

Я с трудом подавила желание заявить, что так оно и есть.

— Вы подруга миссис Белл?

— Да. Мы с ней… беседовали. — Я встала и посмотрела на вернувшуюся миссис Белл. Ее лицо еще хранило эмоции, вызванные рассказом. — Я пойду, миссис Белл, но скоро позвоню вам.

Она положила руку мне на плечо и пристально взглянула в глаза.

— Да, Фиби, — тихо сказала она. — Будьте так добры.

Я спустилась по лестнице, ощущая тяжесть, но вовсе не двух чемоданов, которые едва замечала. По пути домой я думала об истории миссис Белл, и мне было горько, что ее так тревожат события, случившиеся столь давно.

Дома я отобрала одежду, которую надо отвезти Вэл, с дрожью вспомнив о предстоящем мне сеансе, а остальное приготовила для стирки и химчистки.

По пути в магазин я заглянула в «Оксфам» и вручила мешок с вещами миссис Белл добровольной служащей — женщине лет семидесяти, которую часто там видела. Она иногда бывала сварливой.

— Все вещи здесь от Джегера и в прекрасном состоянии, — объяснила я, краем глаза заметив, как дернулась ситцевая занавеска, закрывавшая примерочную кабинку. Я достала аквамариновый костюм. — Новый он стоил двести пятьдесят фунтов, а ему всего два года.

— Приятный цвет, — сказала женщина.

— Да, очень нежный.

Шторка отодвинулась, и передо мной предстал Дэн в бирюзовом вельветовом пиджаке и малиновых брюках. Мне захотелось надеть солнечные очки.

— Привет, Фиби! Я так и думал, что это вы. — Он посмотрел на себя в зеркало. — Как вам этот пиджак?

Что я могла сказать?

— Крой хорош, но цвет… жуткий. — Его лицо погасло. — Простите, но вы сами спросили.

— А мне нравится цвет, — возразил Дэн. — Он… ну… как вы его опишете?

— Синий павлиний, — предположила я. — Нет — цианоз.

— О! — Он скосил на себя глаза. — Что-то связанное с цианидами?

— Точно. Уж очень… ядовит. — Я скорчила женщине гримасу. — Простите.

Она пожала плечами.

— Не беспокойтесь — я тоже думаю, что он отвратителен. Но между прочим, ему к лицу, — кивнула она на Дэна. — Симпатичный парень.

Дэн благодарно улыбнулся женщине. А он действительно симпатичный, поняла я: прямой нос, красивые губы, ямочки на щеках, ясный взгляд серых глаз. Кого он мне напоминает?

— Но с чем можно носить этот пиджак? — вопросила служащая. — Вам следует подумать об этом. Поскольку вы наш постоянный покупатель, я должна вас предупредить.

— О-о, он подойдет к самым разным вещам, — дружелюбно ответил Дэн. — Например, к этим брюкам.

— Не уверена, — возразила я. — Отношение Дэна к одежде было весьма оригинальным: типа, смешивай все подряд.

Он снял пиджак и радостно возвестил:

— Я возьму его! И это тоже, — кивнул он на стопку книг в твердых обложках, лежавших на прилавке. На самом верху находилась биография Греты Гарбо. Дэн похлопал по ней и взглянул на меня. — Знаете, что Луис Майер хотел, чтобы она сменила имя, на его взгляд, неблагозвучное?

— Э… нет, ничего об этом не слышала. — Я взглянула на прекрасное лицо на обложке. — Мне нравятся фильмы с участием Гарбо. Хотя я не смотрела их целую вечность, — добавила я, когда Дэн протягивал служительнице деньги.

Он взглянул на меня.

— Тогда вам повезло. Гринвичский кинотеатр организует в этом месяце сезон «Россия-матушка» и собирается показать «Анну Каренину». — Он взял сдачу. — Мы с вами обязательно сходим.

Я уставилась на Дэна.

— Не… уверена.

— Почему нет? — Он высыпал монетки в банку у кассы. — Не говорите мне, что собираетесь пойти одна.

— Нет. Просто… мне нужно подумать.

— Не понимаю почему, — сказала служительница, отрывая чек. — Это прекрасно — пойти на фильм с Гретой Гарбо с приятным молодым человеком.

— Да… но… — Мне не хотелось говорить этого, но предложение было сделано слишком нагло, ведь мы виделись с Дэном только дважды. — Не знаю… смогу ли я.

— Не беспокойтесь. — Дэн открыл свою сумку. — У меня с собой их афишка. — Он вынул ее и просмотрел. — Фильм идет в… среду, двадцать четвертого, в семь тридцать. Вам это подходит? — Он выжидающе смотрел на меня.

— Ну…

Служительница глубоко вдохнула.

— Если вы не пойдете, то пойду я. Не была в кино вот уже пять лет. Пока был жив муж, мы наведывались в кинотеатр каждую пятницу, а теперь мне не с кем туда ходить. Я бы все отдала за подобное приглашение. — Она покачала головой, словно не веря в мое нахальство, и затем с успокоительной улыбкой вручила Дэну его пакеты: — Держите, милый. До скорого свидания.

— До скорого, — ответил Дэн. Мы с ним покинули магазин. — Куда вы направляетесь? — спросил он, когда мы шли по Тренквил-Вейл.

— Иду в банк — давно пора это сделать.

— Значит, нам по пути. Как дела в «Деревенском винтаже»?

— Хорошо. Спасибо большое за статью, — добавила я, чувствуя себя слегка виноватой за свою раздражительность, но Дэн опять выбил меня из равновесия своей… спонтанностью. — А как дела в газете?

— Все о'кей. Тираж достиг одиннадцати тысяч экземпляров, и это хорошо, ведь начинали мы с десяти. Но нам бы побольше рекламы — основная часть местных предпринимателей все еще не знает о нашем существовании.

Мы спустились с холма и миновали перекресток. Неожиданно Дэн остановился перед Центром воспоминаний и встречи поколений.

— Ну, мне сюда.

Я посмотрела на темно-бордовый фасад.

— Зачем?

— Хочу дать о нем материал, вот и иду в разведку.

— Не была здесь целую вечность, — задумчиво произнесла я.

— Тогда пошли со мной, — предложил Дэн.

— Ну… Не уверена, что у меня есть время… Я просто… — И почему я, собственно, отказываюсь? Анни в магазине — особенных причин торопиться не вижу. — Ладно, всего на минутку.

Войти в Центр воспоминаний — все равно что окунуться в прошлое. Интерьер здесь выдержан в стиле старомодного универсального магазина, полки набиты довоенными упаковками мыла «Санлайт», заварным кремом «Браун и Полсон», яичным порошком «Эгго» и сигаретами «Плеерс». Богато украшенная латунная касса напоминала старую пишущую машинку. Я увидела приемник «Бейклайт» и несколько фотоаппаратов «Брауни» с раздвижными мехами. Имелся здесь и деревянный сундук, маленькие ящички которого были открыты, выставляя на всеобщее обозрение старые медали, спицы, вязаных кукол и катушки ниток — безделушки ушедших времен.

Мы с Дэном прошли в галерею в задней части центра, где были развешаны черно-белые фотографии о жизни Ист-Энда в тридцатых — сороковых годах. Одна из фигурок — маленькая девочка, играющая на разбомбленной улице, — была обведена кружочком; теперь ей за восемьдесят и она живет в Блэкхите.

— Это место — своего рода музей, — сказала я.

— Больше похоже на общественный центр, — ответил Дэн, — где пожилые люди могут вспомнить свою жизнь. Еще здесь есть театр и кафе. На самом-то деле, — кивнул он в сторону барной стойки, — мне нужно выпить кофе. Хотите чашечку?

Мы сели за столик, и Дэн достал блокнот и карандаш, который тут же начал затачивать.

— Так вы ее нашли, — показала я на точилку.

— Да, слава небесам.

— Она дорога вам?

Дэн положил точилку на стол.

— Мне оставила ее бабушка. Она умерла три года назад.

— Она оставила вам точилку? И все?

— Нет. — Дэн дунул на кончик карандаша. — Мне досталась также довольно отвратительная картина. Я был несколько… разочарован, — деликатно произнес он. — Но точилка мне нравится.

Дэн начал царапать в блокноте какие-то заметки при помощи своей странной системы быстрого письма, и я спросила, как давно он работает журналистом.

— Всего несколько месяцев! Я новичок в этом деле.

Это объясняло, почему он так неумело брал у меня интервью.

— А что вы делали прежде?

— Работал на маркетинговое агентство, занимался продвижением товаров — бонусы, раздача ваучеров, карты постоянных клиентов, скидки, предложения «купи один, получи второй бесплатно»…

— Пятипроцентная скидка в первую неделю работы магазина? — перебила я.

— Да, — покраснел Дэн. — Такого рода вещами я и занимался.

— А почему вы забросили это занятие?

— Я делал одно и то же в течение десяти лет и стремился к переменам. А мой старый школьный друг как раз ушел из «Гардиан», где работал редактором по бизнесу, и основал собственную газету — это было его давней мечтой. Он сказал, что ему нужна… помощь. Я немного подумал и согласился.

— Значит, он попросил вас работать у него и писать для его газеты?

— Нет, он успел взять двух репортеров на полные ставки, а я занимаюсь маркетингом, но имею карт-бланш, чтобы писать на интересующие меня темы.

— Тогда я должна чувствовать себя польщенной.

Дэн посмотрел на меня.

— Я видел вас, за день до открытия вашего магазина. Кажется, я говорил вам об этом. Я шел по другой стороне улицы, а вы оформляли витрину — одевали макет…

— Манекен.

— …вам приходилось туго — одна рука все время отваливалась.

Я сделала большие глаза.

— Ненавижу сражаться с этими манекенами.

— Вы были решительно настроены, и мне захотелось поговорить с вами. Вот чем хороша журналистика, — с улыбкой добавил он.

— Два кофе! — сказал доброволец, ставя чашки на прилавок.

Я взяла их и протянула Дэну:

— Какую предпочитаете? Красную или зеленую?

Он заколебался:

— Красную. — И потянулся за чашкой.

— Но вы взяли зеленую.

Дэн покосился на нее.

— Ну да.

— Дэн, вы дальтоник? — Он сжал губы и кивнул. Какая же я недогадливая. — Вам… сложно жить с этим?

— В общем-то нет. — Он с философским видом пожал плечами. — Просто я не могу стать электриком…

— О, все эти цветные провода.

— Или воздушным диспетчером, или пилотом. «Дефектное цветовое зрение», как они это называют, означает также, что я вижу кошек с зелеными полосками, не могу собирать землянику и часто неправильно подбираю одежду, как вы уже успели заметить.

У меня запылало лицо.

— Если бы я знала, что тому есть важная причина, то вела бы себя более тактично.

— Люди порой отпускают грубые замечания о моей одежде, но я никогда ничего не объясняю за исключением тех случаев, когда вынужден это делать.

— А когда вы это обнаружили?

— В свой первый день в начальной школе. Нас попросили нарисовать дерево — у моего были ярко-красные листья и зеленый ствол. Учитель посоветовал родителям проверить мое зрение.

— Значит, ваши брюки не кажутся вам малиновыми?

Дэн опустил глаза.

— Я не знаю, что такое малиновый цвет — для меня это абстракция, как звуки колокола для глухого, — а эти брюки я воспринимаю как оливковые.

Я сделала глоток кофе.

— А какие цвета вы различаете хорошо?

— Пастельные — бледно-голубой, розовато-лиловый — и, конечно, черный и белый. Я люблю смотреть на черно-белые вещи, — добавил он, кивнув на фотографии. — В монохромности есть нечто…

Послышалась мелодия «Пока время идет»; какое-то мгновение я думала, что она раздается из колонок, но потом поняла: звонит мобильник Дэна.

Он бросил на меня извиняющийся взгляд и достал телефон.

— Привет, Мэтт, — спокойно сказал он. — Я за углом, в Центре воспоминаний. Да, я могу разговаривать — но всего минуту. Простите, — прошептал он мне одними губами. — О… хорошо… — Дэн встал, его лицо стало серьезным. — Ну, если она будет придерживаться этой версии, — произнес он, удаляясь. — Веское доказательство, — согласился он, выходя в сад. — Надо быть неуязвимым. Я приду через пару минут.

— Прошу прощения, — сдержанно сказал Дэн, возвращаясь к столику. — Мэтту нужно кое-что обсудить со мной — я должен идти.

— Мне тоже есть чем заняться. — Я подхватила сумочку. — Но я рада, что зашла сюда. Спасибо за кофе.

Мы покинули центр и немного постояли на тротуаре.

— Ну, мне сюда, — кивнул Дэн направо, — «Черное и зеленое» находится рядом с почтой. А вам туда. Но… мы пойдем на «Анну Каренину».

— Вы не даете мне подумать…

Дэн пожал плечами.

— Почему бы вам просто не сказать «да»? — Он непринужденно поцеловал меня в щеку и ушел.

Распахнув пятью минутами позже дверь «Деревенского винтажа», я увидела, что Анни кладет телефонную трубку.

— Звонила миссис Белл, — пояснила она. — Вы забыли у нее шляпную коробку.

— Забыла шляпную коробку? — Я даже не заметила этого.

— Она предлагает вам забрать ее завтра в четыре часа. Миссис Белл просила позвонить только в том случае, если вас это не устраивает. Но я могу добежать до нее…

— Нет-нет, спасибо, я сама. Завтра в четыре — это хорошо. Очень хорошо.

Анни выглядела озадаченной.

— И как там миссис Белл? — поинтересовалась она, поднимая атласное вечернее платье, соскользнувшее с вешалки.

— Она… очень мила; интересный человек.

— Думаю, старики любят поговорить с вами.

— Да.

— И держу пари, у некоторых из них есть в запасе невероятные истории. Эта часть вашей работы очень захватывающа, — продолжала Анни. — Мне нравится, как пожилые люди рассказывают о прожитой жизни; я считаю, мы должны больше прислушиваться к ним.

Я говорила Анни о посещении Центра воспоминаний, где она, по ее словам, никогда не бывала, и тут зазвонил телефон. Это был продюсер «Радио-Лондон» — он прочитал интервью со мной в «Черном и зеленом» и спросил, не приду ли я к ним в следующий понедельник поговорить о винтажной одежде. Я ответила, что буду счастлива. Затем пришло сообщение от Майлза — он заказал столик в «Оксо тауэре» на среду в восемь. Потом я работала с несколькими заказами по Интернету — пять человек хотели приобрести французские ночные рубашки. Поняв, что запас товара иссякает, я заказала билет в Авиньон на последний уик-энд сентября. Остаток дня я провела с людьми, принесшими одежду на продажу.

— Завтра я появлюсь только к обеду, — предупредила я Анни, закрывая магазин. — Мне нужно к Вэл, швее. — Но не стала сообщать о визите к медиуму. Честно говоря, меня это пугало. А днем я опять проведаю миссис Белл.

Глава 6

Следующим утром я отправила Синди в Беверли-Хиллз платье от Баленсиаги, гадая, какой из ее клиенток оно достанется, затем, волнуясь, поехала в Кидбрук. В моей сумочке лежало три фотографии. Первая была сделана, когда нам с Эммой исполнилось по десять лет, на пляже в Лайм-Реджисе, куда папа взял нас на поиски окаменелостей. На снимке Эмма держала раковину большого аммонита, которую нашла сама и бережно хранила. Помню, мы категорически отказывались верить моему отцу, что этой раковине около двухсот миллионов лет. Вторая карточка запечатлела выпускной бал Эммы в Королевском колледже искусств. На третьем фото мы стояли рядом в ее последний день рождения. На Эмме была необычная шляпа, она сама ее сделала, — зеленый соломенный «колокол» с накрахмаленной шелковой розой, «растущей» из него. «Мне нравится, — сказала она с притворным удивлением, глядя на себя в зеркало. — В этой шляпе меня похоронят!»

Я нажала кнопку звонка на двери Вэл. Открыв ее, она огорченно сообщила, что рассыпала черный перец-горошек.

— Какая неприятность, — сказала я, вспомнив с приступом острой боли ужин у Эммы. — Он теперь везде, верно?

— О, я расстроилась по другому поводу, — объяснила Вэл. — Рассыпать перец — к несчастью.

Я посмотрела на нее.

— Почему?

— Это обычно предвещает конец близкой дружбы. — Я почувствовала, как по спине пробежала дрожь. — Поэтому мне придется следить, что я говорю Мэг, не так ли? — добавила она. — А теперь… — Вэл кивнула на мой чемодан. — Что ты мне принесла? — Я, потрясенная ее словами, показала шесть платьев и три костюма, купленные у миссис Белл. — Здесь требуется совсем небольшой ремонт, — сообщила она, рассмотрев их. — О-о, мне нравится это платье от Оззи Кларка. Представляю, как какая-нибудь женщина идет в нем по Кингс-роуд в шестьдесят пятом году. — Вэл вывернула платье наизнанку. — Порвана подкладка? Оставляй мне это, Фиби. Я позвоню, когда все будет готово.

— Спасибо. А сейчас, — изобразила я притворную живость, — я просто… зайду в соседнюю квартиру.

— Удачи! — ободряюще улыбнулась мне Вэл.

Нажимая на звонок Мэгги, я чувствовала, как сильно бьется мое сердце.

— Входите, милая, — крикнула Мэг. — Я в гостиной.

Я пошла по коридору на запах «Мажи нуар», смешанный с застоявшимся сигаретным дымом, и, обнаружив хозяйку перед маленьким квадратным столиком, огляделась. Ничто не указывало на практиковавшиеся здесь обряды. В комнате не было ни абажуров с бахромой, ни хрустальных шаров. На столе не лежали карты Таро в ожидании, когда их начнут тасовать. Только диван и два кресла, плазменный телевизор, резной дубовый буфет и каминная полка с невероятно большой фарфоровой куклой с блестящими темными локонами и бессмысленным лицом.

— Если вы надеялись увидеть круг с буквами и блюдцем, то вас ждет разочарование, — скучным голосом сказала Мэг. Она словно читала мои мысли, и я сочла это добрым знаком. — Я не занимаюсь чепухой вроде «возьмитесь за руки и ждите, пока погаснет свет». Нет. Я просто свяжу вас с теми, кого вы любите. Смотрите на меня как на оператора связи.

— Мэг… — Меня внезапно охватила тревога. — Я чувствую себя немного… обеспокоенной. Я хочу сказать, не думаете ли вы, что это несколько нечестиво, ну… взывать к мертвым? — Особенно в гостиной, неожиданно пришло мне в голову.

— Нет, — ответила Мэг. — Ведь на самом деле они не мертвы, понятно? А просто пребывают где-то еще, но, — она подняла палец, — с ними можно вступить в контакт. А теперь, Фиби, начнем. — Мэг выжидательно посмотрела на меня и кивнула на мою сумочку.

— О. Простите. — Я полезла за кошельком.

— Сначала дело, а удовольствие потом, — заявила Мэг. — Спасибо. — Она взяла у меня пятьдесят фунтов и засунула их в вырез топа. Я представила, как деньги постепенно нагреваются, а потом подумала, что еще она хранит там. Дырокол? Записную книжку? Маленькую собачку?

Мэг положила ладони на стол и прижала пальцы к столешнице, словно готовилась к путешествию. Ее искусственные ногти были такими длинными, что заворачивались на кончиках словно маленькие турецкие сабли.

— Итак… вы потеряли кого-то, — начала она.

— Да. — Я решила, что не стану показывать Мэг фотографии и рассказывать об Эмме.

— Вы кого-то потеряли, — повторила она. — Кого-то любимого.

— Да. — Я почувствовала знакомое напряжение в горле.

— Очень любимого.

— Да, — повторила я.

— Близкого друга, заменявшего вам целый мир.

Я кивнула, стараясь не заплакать.

Мэг закрыла глаза и стала глубоко, с легким шумом дышать носом.

— И что вы хотите передать другу?..

Я была застигнута врасплох, поскольку не собиралась пока ничего говорить. На мгновение зажмурилась и подумала, что больше всего хочу сказать Эмме, как сильно виновата перед ней, как я скучаю — это похоже на постоянную боль в сердце. И под конец добавить, что возмущена ее поступком.

Я посмотрела на Мэг и вдруг страшно разволновалась.

— Я… не могу ничего придумать прямо сейчас.

— Хорошо, милая, но… — Мэг сделала театральную паузу. — Ваш друг хочет что-то сообщить вам.

— Что? — слабо произнесла я.

— Это очень важно.

— Скажите мне что… — Мое сердце билось как сумасшедшее. — Пожалуйста.

— Ну…

— Скажите мне.

Мэг глубоко вздохнула:

— Он говорит…

Я моргнула:

— Это не «он».

Мэг открыла глаза и посмотрела на меня в полном ошеломлении.

— Не «он»?

— Нет.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена.

— Это странно — потому что до меня дошло имя Роберт. — Она уставилась на меня. — Оно звучит очень настойчиво.

— Но я не знаю никакого Роберта.

— А как насчет Роба? — Я отрицательно покачала головой. Мэг наклонила голову к плечу. — Боб?

— Нет.

— А имя Дэвид вам о чем-то говорит?

— Мэгги, речь идет о женщине.

Она прищурилась и посмотрела на меня сквозь фальшивые ресницы.

— Ну конечно, — разумно рассудила она. — Я так и думала… — Снова закрыла глаза, шумно вдыхая. — О'кей. Я чувствую ее. Она проходит через… Я свяжу вас спустя мгновение. — Я почти ожидала услышать сигнал «ждите ответа».

— И какое имя пришло вам в голову? — спросила я.

Мэг сжала пальцами виски.

— Я пока не могу ответить на этот вопрос, но ощущаю сильную связь с заграницей.

— С заграницей? — обрадовалась я. — Верно. А что это за связь?

— Ну, ваша подруга очень любила… ездить за границу. Верно?

— Да-а. — Как и почти все люди. — Мэг, просто чтобы удостовериться, что вы связались с нужным человеком, скажите мне, с какой страной у моей подруги существовала особенно сильная связь — она была там за три недели, до того как…

— Умерла? Я отвечу на ваш вопрос. — Мэг снова закрыла глаза. Ярко-синяя подводка на ее веках собралась в уголках глаз. — Теперь я слышу — громко и ясно. — Она зажала уши и сердито посмотрела в потолок. — Я слышу тебя, милая! Нет необходимости так кричать. — Мэг перевела взгляд на меня. — Страна, с которой у вашей подруги существует особая связь, это… Южная… — Я задержала дыхание. — …Америка.

У меня вырвался стон.

— Нет. Она никогда там не была. Хотя всегда этого хотела, — добавила я.

Мэг тупо уставилась на меня.

— Ну… вот… поэтому я так и решила. Ваша подруга хотела поехать туда, но не сделала этого… и теперь эта мысль привязалась к ней. — Мэг почесала нос. — Теперь ваша подруга… которую звали… — Она закрыла глаза, продолжая шумно дышать носом. — Надин. — Открыла один глаз и посмотрела на меня. — Лиза?

— Эмма, — слабо сказала я.

— Эмма! — воскликнула Мэг. — Ну конечно. Теперь… Эмма была очень разумным, серьезным человеком, верно?

— Нет, — ответила я. Дело совершенно безнадежное. — Эмма была вовсе не такой, а сильной и немного наивной — даже чуть-чуть… нервной. Хотя казалась забавной и смешливой, у нее часто бывало плохое настроение. Она была также непредсказуемой — могла совершать… опрометчивые поступки. — Я с горечью подумала о последнем из них. — Но вы скажете мне, чем она занималась? Нужно удостовериться, что это та самая Эмма.

Мэг снова закрыла глаза, потом широко распахнула.

— Я вижу шляпу… — Я почувствовала эйфорию, смешанную с ужасом. — Черную шляпу, — продолжала Мэгги.

— Какой она формы? — спросила я с бьющимся сердцем.

Мэг зажмурилась.

— Она плоская и… четырехугольная… с длинной черной кисточкой.

Я упала духом.

— Вы описываете академическую шапочку.

Мэг улыбнулась.

— Верно, потому что Эмма была учительницей, разве не так?

— Нет.

— Ну… значит, она надевала такую шапочку на выпускную церемонию. Может, я видела именно этот момент. — Глаза Мэг снова сузились, она немного приподняла голову, словно пытаясь сосредоточиться на чем-то, исчезающем за горизонтом.

— Нет, — раздражилась я. — Эмма училась в Королевском колледже искусств.

— Я так и думала, что она имеет отношение к искусству, — обрадовалась Мэг. — И оказалась права. — Она понурилась и снова закрыла глаза, будто вознося молитву. Послышался телефонный звонок. Что это за мелодия? Ну да. «Дух в небе». Звуки доносились с груди Мэг. — Извините, — сказала она, доставая из-за пазухи сначала пачку «Силк кат», а затем мобильный. — Привет! Понятно… Вы не можете… Все в порядке. Спасибо, что дали мне знать. — Она захлопнула телефон и снова сунула его себе за пазуху, изящно протолкнув средним пальцем. — Вам повезло, — сообщила она. — Визит в двенадцать только что отменили — мы можем продолжить.

Я встала:

— Спасибо, Мэг, но не стоит.


«Так мне и надо, раз я решилась на столь сомнительное предприятие», — думала я по дороге в Блэк-хит. Я была не в своем уме, когда замышляла это. А что, если бы Мэг установила связь с Эммой? Шок мог привести меня к нервному срыву. Хорошо, что Мэг оказалась шарлатанкой. Мое негодование утихло и уступило место облегчению.

Я припарковалась, зашла домой, чтобы разгрузить стиральную машину и положить в нее новую порцию одежды, а затем отправилась в магазин. К этому времени я проголодалась и решила быстро перекусить в кафе «Мун дейзи». Села за столик на улице, и Пиппа, владелица кафе, познакомившая меня с Вэл, принесла мне «Таймс». Я лениво просмотрела новости в стране, затем изучила страницы, посвященные заграничным событиям, после чего прочитала материал о Лондонской неделе моды. Обратившись к деловым страницам, вдруг наткнулась на фото Гая. Под ним шла подпись: «Птица высокого полета». Когда я читала статью о нем, у меня пересохло во рту. Гай Харрап… тридцать шесть лет… «Френдз провидент»… Основал «Этикс»… поддерживает компании, не имеющие негативного влияния на окружающую среду… чистые технологии… Не использует детский труд… защищает животных… заботится о здоровье и безопасности людей.

Я почувствовала дурноту. Гай не обеспечил здоровье и безопасность Эммы, не так ли? «Сама знаешь, она склонна все преувеличивать, Фиби. Возможно, она просто жаждет внимания». Он вовсе не был таким «хорошим парнем», как ему думается.

Я посмотрела на омлет, принесенный Пиппой, с неожиданным отвращением. Зазвонил мобильный. Это мама.

— Как дела, Фиби?

— Все в порядке, — солгала я, дрожащей рукой закрывая газету, дабы не видеть Гая. — А у тебя?

— У меня тоже все хорошо, — беспечно отозвалась она. — Хорошо, хорошо, хорошо. Я совершенно… несчастна, дорогая. — Я поняла, что она пытается сдержать подступающие слезы.

— Что случилось, мама?

— Ну, я сегодня в Лэдброук-Гроув — надо было принести Джону нужные ему рисунки, — и… — Я услышала, как она всхлипнула. — Меня расстроило, что я оказалась так близко от того места, где твой отец живет теперь с… ней… и… и…

— Бедная мама. Просто… попытайся не думать об этом. Смотри в будущее.

— Да, ты права, дорогая, — шмыгнула она носом. — Хорошо. И я только что нашла удивительного нового… — я надеялась, она скажет «мужчину», — врача. — Сердце мое упало. — Он делает безоперационное омоложение, или фраксель. При помощи лазера. Это исключительно научный метод. Он оборачивает процесс старения вспять.

— Правда?

— Вот смотри — у меня здесь рекламная брошюра. — Я услышала шелест глянцевой бумаги. — Удаляет старые эпидермальные и пигментированные клетки. И поэтапно восстанавливает лицо пациента, словно реставрирует картину. Единственный недостаток, — добавила мама, — заключается в том, что это приводит к сильному шелушению.

— Тогда держи наготове пылесос.

— И нужно по меньшей мере шесть сеансов.

— Стоимостью?..

Я услышала, как она задержала дыхание.

— Три тысячи фунтов. Но разница между фотографиями «до» и «после» поразительная.

— Это потому, что на фотографиях «после» женщины улыбаются и накрашены.

— Подожди, пока тебе не исполнится шестьдесят, — простонала мама. — Сама будешь всем этим пользоваться и тем, что они еще придумают к тому времени.

— Я не стану заниматься ничем подобным, — возразила я. — Я не боюсь прошлого, мама, а ценю его. Вот почему я люблю свое дело.

— Не надо относиться к этому по-ханжески, — обиделась она. — А теперь расскажи мне о себе.

Я решила не говорить маме о медиуме. Сказала, что в конце месяца поеду во Францию; затем, следуя внезапному импульсу, проговорилась о Майлзе. Я не собиралась этого делать, но потом решила немного развеселить ее.

— Звучит многообещающе, — заметила мама, выслушав его описание. — Шестнадцатилетняя дочь? — задумчиво произнесла она. — Ну, ты будешь прекрасной мачехой и родишь своих детей. Значит, он разведен?.. Вдовец? Прекрасно… А сколько ему лет?.. А. Понятно. С другой стороны, — добавила она повеселевшим голосом — похоже, прониклась положительной стороной ситуации, — это означает, что он немолод и не обременен проблемами. О Боже! Джон машет мне. Я пойду, дорогая.

— Выше нос, мама. — Хотя, если подумать, пусть лучше все части ее головы остаются на своих местах.

Два часа после обеда я принимала товар, звонила дилерам, просматривала сайты аукционов и отмечала те из них, на которые хочу пойти. Затем, без десяти четыре, надела жакет и отправилась в Парагон.

Миссис Белл открыла мне дверь сверху, и я поднялась на третий этаж, стуча каблуками по каменным ступеням.

— А, Фиби! Я так рада снова вас видеть. Входите.

— Простите, что забыла шляпы, миссис Белл. — На столике в холле лежал буклет о медсестрах из центра «Макмиллан», помогающего больным раком.

— Ничего страшного. Я приготовлю чай — присаживайтесь.

Я прошла в гостиную и встала у окна, глядя на сад. Он был пуст, лишь маленький мальчик в серых шортах и рубашке пинал ногами листья, выискивая каштаны.

Появилась миссис Белл с подносом, но на этот раз согласилась, когда я предложила отнести его к столу.

— У меня уже не такие сильные руки, как прежде. Тело начинает постепенно изменять мне. Первый месяц, очевидно, я буду чувствовать себя неплохо, а потом… все хуже и хуже.

— Мне очень… жаль, — беспомощно сказала я.

— Такова моя участь. — Она пожала плечами. — И тут уж ничего не поделаешь — остается лишь с благодарностью принимать каждый момент того недолгого времени, которое мне осталось.

— А как вам медсестра?

Миссис Белл вздохнула.

— Приятная и организованная женщина, о такой можно только мечтать. Сказала, что я смогу оставаться здесь, пока… — Она запнулась. — Мне бы не хотелось в больницу.

— Конечно.

Мы сидели и молча пили чай. Миссис Белл явно не собиралась продолжать свою историю. По какой-то причине она решила не делать этого. Возможно, сожалела, что открылась мне. Она поставила чашку и откинула со лба прядь волос.

— Шляпная коробка все еще в спальне, Фиби. Идите и заберите ее. — Я так и поступила, но, поднимая ее, услышала голос миссис Белл: — И не будете ли вы так добры взять синее пальто?

Мой пульс забился сильнее, я подошла к гардеробу, достала пальто, принесла в гостиную и отдала миссис Белл.

Она положила его на колено и погладила лацкан.

— Итак, — тихо сказала она, — на чем я остановилась?

Я поставила шляпную коробку возле ног.

— Вы… рассказали мне, что нашли свою подругу — Моник — в амбаре и она пробыла там десять дней. — Миссис Белл медленно кивнула. — Вы принесли ей еды…

— Да, — пробормотала она. — Я принесла ей еды, а затем обещала принести это пальто.

— Верно. — Казалось, будто миссис Белл старается вовлечь меня в свою историю.

Она посмотрела в окно, и на нее вновь нахлынули воспоминания.

— Помню, я была так счастлива, собираясь помочь Моник. Но я не помогла ей, — тихо добавила она. — Я предала ее… — Она на мгновение сжала губы, а потом я услышала вздох. — Я должна была прийти к Моник в конце дня. Я думала о том, что сделаю для своей подруги…

Миссис Белл помолчала.

— После обеда я отправилась в boulangerie[15] за своим пайком хлеба. Мне пришлось стоять в очереди около часа, слушая пересуды о тех, кто покупает вещи на marché noir[16]. Наконец я получила свою половину багета, а на обратном пути увидела Жан-Люка, сидевшего в одиночестве у бара «Мистраль». К моему удивлению, он посмотрел не мимо, как обычно, а на меня. Затем, что еще удивительнее, жестом пригласил меня присоединиться к нему. От волнения я едва могла говорить. Он купил мне стакан яблочного сока, который я потягивала, пока он пил пиво. Меня переполняли радость и волнение — я сидела в лучах апрельского солнца с божественно красивым мальчиком, о чем так долго мечтала.

По радио в баре передавали песню Фрэнка Синатры «Ночь и день» — она была очень популярна в то время. Внезапно я подумала о Моник, проводившей в амбаре все дни и ночи, и поняла, что должна идти — прямо сейчас. Но официант принес Жан-Люку еще пива, и он спросил, пробовала ли я его когда-нибудь. «Конечно, нет, — ответила я, — ведь мне только четырнадцать». Он рассмеялся и сказал, что самое время попробовать. И протянул мне свой «Кроненбург». Мне все это вновь показалось таким романтичным, ведь потребление алкоголя было строго ограничено. Я сделала маленький глоток, затем еще и еще — пиво мне совсем не понравилось, но я притворилась, будто это не так. День угасал. Мне следовало немедленно уйти. Но голова моя кружилась, было почти темно, и я, к своему стыду, поняла, что не смогу этим вечером оказаться в амбаре. Поэтому решила отправиться туда на заре — разница составит всего несколько часов, успокаивала я себя.

Миссис Белл по-прежнему гладила пальто, покачивая его, словно баюкала.

— Жан-Люк сказал, что проводит меня домой. Было так романтично идти по площади в сумерках, мимо церкви, под первыми, сияющими в вечернем небе звездами. Я поняла: ночь будет ясной и холодной. — Пальцы миссис Белл рассеянно искали пуговицы пальто. — Меня переполняло чувство вины перед Моник, но в голове была странная пустота. И неожиданно мне подумалось, что Жан-Люк может помочь ей. Ведь его отец был жандармом, а власти, должно быть, допустили ошибку. И… подойдя к нашему дому… — Руки миссис Белл вцепились в пальто, костяшки пальцев побелели. — Я рассказала Жан-Люку о Моник… Рассказала, как нашла ее в старом амбаре. Жан-Люк разволновался, и я даже, помню, почувствовала легкий укол ревности, вспомнив, каким нежным жестом он поправил шарфик Моник. В любом случае… — Миссис Белл сглотнула. — Он спросил меня, где находится амбар, и я описала это место. — Она покачала головой. — Жан-Люк немного помолчал, а потом сказал, что слышал о детях, прячущихся в подобных местах и даже в домах других людей. «Это сложная ситуация для всех них», — добавил он, и мы попрощались.

Мои родители слушали по радио какую-то музыкальную передачу и не заметили, как я проскользнула в дом и поднялась по лестнице. Меня мучила жажда, я выпила воды и легла в кровать. На моем стуле в свете луны лежало синее пальто… — Миссис Белл подняла его и прижала к груди. — На следующее утро я проснулась не с первыми лучами солнца, как намеревалась, а гораздо позже. Я чувствовала себя ужасно, поскольку не сдержала данное Моник слово. Но утешалась мыслью, что скоро окажусь в амбаре и отдам ей свое замечательное пальто. А это существенная жертва, напомнила я себе. Моник сможет спать по ночам, все будет хорошо — и, возможно, Жан-Люк действительно ей поможет.

Тут миссис Белл мрачно улыбнулась.

— Я чувствовала себя виноватой и потому упаковала в корзину побольше еды, надеясь, что мама не заметит пропажи, и направилась к амбару.

«Моник», — прошептала я, сняв пальто. Ответа не было. Тут я увидела ее одеяло и опять позвала, но ответом мне был только щебет стрижей, летавших под крышей. У меня в желудке словно образовалась дыра, разраставшаяся по всему телу. Я прошла в заднюю часть амбара и там, за сеном, на полу, где Моник в тот раз спала, увидела рассыпанные по соломе стеклянные бусины.

Миссис Белл вцепилась в пальто.

— Я не могла понять, куда подевалась Моник. Пошла к ручью, но ее и там не было. Я продолжала надеяться, что она неожиданно вернется и я отдам ей пальто — она нуждалась в нем. — Миссис Белл непроизвольно протянула пальто мне, но снова уронила его себе на колени. — Я пробыла там часа два, наступило время обеда, мои родители могли рассердиться, и я ушла. Когда я вернулась домой, родители увидели, в каком я отчаянии, и спросили, в чем причина. Я солгала, будто страдаю из-за мальчика, который мне нравится, — Жан-Люка Омажа, а он не обращает на меня внимания. «Жан-Люк Омаж! — воскликнул отец. — Сын Рене Омажа? Яблоко от яблони недалеко падает. Не трать на него время, моя девочка, для тебя найдется кто-нибудь получше».

Глаза миссис Белл сверкали от негодования.

— Мне захотелось ударить папу за его отвратительные слова. Он не знал того, что знала я, — Жан-Люк согласился помочь Моник. А может быть, уже и помог. Может, он уже повел ее на поиски родителей и брата. Я была уверена: он сделает все необходимое, — и с надеждой в сердце побежала к его дому. Но его мать сказала, что он уехал в Марсель и вернется только на следующий день.

Вечером я опять пошла в амбар, но Моник по-прежнему не было. Становилось холодно, однако я не могла заставить себя надеть пальто, поскольку считала: теперь оно принадлежит моей подруге. Вернувшись домой, я сразу пошла в свою комнату. У меня под кроватью была оторвана половица, и под ней я прятала свои секретные вещи. Я решила хранить там пальто до тех пор, пока не смогу отдать его Моник. Но сначала надо было завернуть его в газету, дабы не испачкать. Я нашла экземпляр «Провансаль», которую читал отец, и, когда развернула ее, мне на глаза попалась одна статья. В ней говорилось об «успешном аресте» «иностранцев» и других «лиц, не имеющих гражданства» в Авиньоне, Карпантре, Оранже и Ниме, девятнадцатого и двадцатого апреля. Этот «успех» был достигнут благодаря штампам на продуктовых карточках евреев. — Миссис Белл посмотрела на меня. — Теперь я знала, что случилось с семьей Моник. В статье говорилось о поездах, отправлявшихся на север, полных «евреев-иностранцев» и «других чужеземцев». Спрятав пальто, я спустилась вниз, мое сердце трепыхалось в груди.

На следующий день я побежала к дому Жан-Люка и постучала в дверь. К моей радости, он вышел, и я взволнованно спросила, смог ли он помочь Моник. Он рассмеялся и сказал: «Да, и теперь все в порядке». Чувствуя дурноту, я поинтересовалась, о чем это он. Он промолчал, тогда я сказала, что за Моник надо присматривать. Жан-Люк ответил: «За ней обязательно присмотрят, как и за другими ее сорта». Я потребовала от него ответа, где она сейчас, и он заявил, что помог своему отцу отвезти ее в тюрьму Святого Пьера в Марселе и при первой возможности ее посадят на поезд, идущий в Дрэнси. Я знала, Дрэнси — это лагерь для интернированных на границе Парижа. Но, — добавила миссис Белл, — я понятия не имела, что оттуда евреев отправляли дальше на восток — в Аушвиц, Бухенвальд и Дахау. — Ее глаза слабо мерцали. — Потом, когда Жан-Люк захлопнул дверь, до меня дошла вся чудовищность ситуации.

Я приникла к стене и прошептала: «Что же я наделала?» Я пыталась помочь подруге, но вместо этого, из-за моей крайней наивности и глупости, ее нашли и отправили в… — Губы миссис Белл задрожали, и я увидела, как две слезы упали на пальто, оставив на нем темные пятна. — Я слышала свист поезда вдалеке и думала, что Моник, быть может, сейчас в нем; мне хотелось побежать к железной дороге и остановить его… — Она взяла протянутую мной салфетку и прижала к глазам. — Потом, после войны, когда мы узнали о подлинных судьбах евреев, я впала… — голос миссис Белл прервался, — в безумие. Каждый день, без исключения, я представляла себе суровые испытания, выпавшие на долю моей подруги Моник Ришелье, урожденной Моники Рихтер. Я мучилась, зная, что она погибла — в бог знает каком адском месте, — претерпев невыносимые муки. И все из-за меня. — Миссис Белл опять ударила себя в грудь. — Я не простила себя, и никогда не прощу. — У меня от напряжения болело горло, и причина этого была не только в миссис Белл, но и во мне. — Что же касается пальто… — она сжала в руке салфетку, — то я прятала его под полом, невзирая на яростные требования матери найти. Но я не обращала на них внимания — это было пальто Моник. Я страстно желала отдать его ей — помочь надеть и застегнуть пуговицы. — Она вертела в пальцах одну из этих пуговиц. — И мне очень хотелось вернуть Моник вот это… — Она сунула руку в карман и достала ожерелье. Бусины заиграли на солнце. Миссис Белл пропустила их через пальцы и прижала ожерелье к щеке. — Я мечтала однажды отдать Моник пальто и ожерелье, и — можете поверить? — мечтаю об этом до сих пор. — Она безрадостно улыбнулась. — Вам, наверное, все это кажется странным, Фиби?

— Нет, — покачала головой я.

— Я прятала пальто до сорок восьмого года, когда, как уже говорила, покинула Авиньон ради новой жизни здесь, в Лондоне, — и эта жизнь была далека от тех событий. В ней я не могла столкнуться на улице с Жан-Люком Омажем, или с его отцом, или пройти мимо дома, где жила Моник и ее семья: мне было невыносимо смотреть на этот дом, ведь я знала, что они никогда туда не вернутся. — Миссис Белл тяжело вздохнула. — Но, даже переехав в Лондон, я взяла пальто с собой, все еще надеясь однажды выполнить свое обещание, данное подруге, — и это было безумием, поскольку к тому времени я узнала, что в последний раз Моник видели пятого августа сорок третьего года, когда ее привезли в Аушвиц. — Миссис Белл часто заморгала. — Но я все же хранила пальто все эти годы. Это моя… моя… — Она посмотрела на меня. — Какое слово я пытаюсь вспомнить?

— Епитимья, — подсказала я.

— Епитимья, — кивнула миссис Белл. — Конечно. — Она убрала ожерелье в карман и заключила: — Такова история этого маленького синего пальто. — Она встала. — Теперь я хочу убрать его. Спасибо, что выслушали меня, Фиби. Вы понятия не имеете, как помогли мне. Все эти годы я жаждала рассказать эту историю хоть одному человеку, надеялась, что он не просто не осудит меня, но и… поймет. — Она посмотрела мне в глаза. — Вы понимаете меня, Фиби? Понимаете, почему я сделала то, что сделала? Почему до сих пор страдаю?

— Да, миссис Белл, — тихо сказала я. — Лучше, чем вы думаете.


Миссис Белл прошла в спальню, и я слышала, как закрылась дверца гардероба, затем она вернулась и села, ее лицо не выражало никаких эмоций.

— Но, — подалась я к ней, — почему вы не рассказали эту историю своему мужу? Из ваших слов ясно, что вы любили его.

Миссис Белл кивнула:

— Очень любила. Но именно поэтому и не смела открыться. Я ужасно боялась, что он станет относиться ко мне иначе и даже начнет презирать.

— За что? Вы были девочкой, которая пыталась поступить хорошо, но все получилось…

— …неправильно, — закончила за меня миссис Белл. — Я сделала самое плохое из того, что можно было сделать. Конечно, это не намеренное предательство. Как сказала Моник, я не понимала. Я была очень молода и часто пыталась успокоить себя этой мыслью…

— Вы всего лишь ошиблись в человеке, — тихо сказала я.

— Но мне от этого не легче, потому что эта ошибка стоила жизни моей подруге. — Она вдохнула и медленно выдохнула. — И это так трудно вынести.

Я взяла шляпную коробку и поставила себе на колени.

— Я… понимаю вас — слишком хорошо. Вы словно пошатываетесь под тяжестью огромного камня в руках, и никто, кроме вас, не может его нести, и некуда положить… — В комнате воцарилось молчание. Я слышала слабое гудение огня.

— Фиби, — спросила миссис Белл, — а что случилось с вашей подругой? С Эммой?

Я разглядывала маленькие букетики на шляпной коробке; рисунок был полуабстрактным, но я различала тюльпаны и колокольчики.

— Вы сказали, она болела…

Я кивнула, прислушиваясь к тиканью дорожных часов.

— Это началось почти год назад, в октябре.

— Тогда Эмма заболела?

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, я говорю о событиях, предшествовавших этому и в каком-то смысле ставших причиной случившегося. — И я рассказала миссис Белл о Гае.

— Эмме, должно быть, было больно.

Я кивнула.

— И я не понимала насколько. Она уверяла, что все с ней будет хорошо, но очень страдала.

— И вы чувствуете свою вину?

Во рту у меня пересохло.

— Да. Мы с Эммой дружили почти двадцать пять лет. Но когда я стала встречаться с Гаем, ее почти ежедневные звонки… прекратились, а если я пыталась позвонить, она либо не перезванивала мне, либо держалась отстраненно. Она просто выпала из жизни.

— Но ваши отношения с Гаем продолжались?

— Да, видите ли, мы ничего не могли с этим поделать — были влюблены друг в друга. С точки зрения Гая, мы не совершили ничего плохого. Не наша вина, говорил он, если Эмма приняла его дружбу за что-то еще. Говорил, что со временем она успокоится. И добавил как-то, что, будь она настоящей подругой, примирилась бы с ситуацией и порадовалась за меня.

Миссис Белл кивнула.

— Вы считаете, в этом есть толика правды?

— Да, конечно. Но когда страдаешь, легче сказать, чем сделать. А Эмма страдала очень и очень сильно, но это стало ясно только потом.

— И что же она сделала?

— После Рождества мы с Гаем поехали кататься на лыжах. В канун Нового года поужинали и выпили шампанского. И когда Гай протянул мне бокал, я увидела: в нем что-то лежит.

— А, — догадалась миссис Белл, — кольцо.

Я кивнула.

— Прекрасный бриллиант. Я обрадовалась и удивилась — ведь мы были знакомы всего три месяца. Я приняла его, и мы поцеловались, но меня мучил вопрос, как воспримет Эмма нашу помолвку. Это выяснилось довольно скоро, поскольку на следующее утро, к моему удивлению, она позвонила пожелать мне счастливого Нового года. Мы немного поболтали, и она спросила, где я нахожусь. Я сказала, что в Валь-д'Изере. Она спросила, с Гаем ли я, и я ответила утвердительно. А затем выпалила, что мы обручились. И тут наступило… гробовое молчание.

— La pauvre fille[17], — пробормотала миссис Белл.

— Затем тонким дрожащим голосом Эмма пожелала нам счастья. Я ответила, что хочу повидаться с ней и позвоню, как только приеду.

— Значит, вы пытались поддерживать с ней отношения?

— Да. Думала, что, привыкнув видеть Гая со мной, она станет смотреть на него иначе. Я также верила, что она скоро влюбится в кого-то еще и наша дружба войдет в прежнюю колею.

— Но этого не произошло.

— Нет. — Я пропустила через пальцы ленту, которой была перевязана шляпная коробка.

— Она испытывала сильные чувства к Гаю и убедила себя, что их дружба выльется в нечто большее, если только… он…

— Но он влюбился в вас.

Я кивнула.

— Шестого января я вернулась в Лондон и позвонила Эмме, но она не взяла трубку. Не ответила и по мобильному. Я посылала ей сообщения и электронные письма — все безрезультатно. Ее ассистентка Шин была в отъезде и ничем не могла мне помочь. Тогда я позвонила маме Эммы, Дафне. Она сказала, что Эмма три дня назад решила поехать в Южную Африку навестить друзей, и там, где она находится — в Трансваале, — мобильные принимают плохо. Дафна спросила, все ли у Эммы в порядке — в последнее время она казалась очень расстроенной, но не говорила почему. Я притворилась, будто не знаю, в чем дело. Дафна добавила, что у Эммы иногда бывает плохое настроение и нужно просто переждать такие моменты. Чувствуя себя законченной лицемеркой, я согласилась.

— Вы получали известия от Эммы, когда она была в Южной Африке?

— Нет. Но знала, что в третью неделю января она вернулась, поскольку пришел ответ на приглашение в честь нашей с Гаем помолвки. Вечеринка должна была состояться в следующую субботу. Она выражала свое сожаление.

— Это, должно быть, причинило вам боль.

— Да, — пробормотала я. — Не могу передать, какую сильную. Затем настал День святого Валентина… — Я помолчала. — Гай заказал столик в кафе «Блюберд», неподалеку от его квартиры в Челси. И мы как раз собирались выходить, как вдруг позвонила Эмма — впервые с Нового года. Ее голос показался мне немного странным — словно ей не хватает воздуха, — и я спросила, все ли с ней в порядке. Она ответила, что чувствует себя «ужасно». Она едва говорила, словно болела гриппом. Я спросила, принимает ли она лекарства, и Эмма ответила, что выпила парацетамол. Ей «так плохо», добавила она, и «хочется умереть». Я встревожилась и сказала, что навещу ее. И услышала шепот Эммы: «Правда? Ты придешь, Фиби? Пожалуйста, приходи». Я пообещала быть у нее через полчаса.

Закрыв телефон, я увидела, как сильно расстроен Гай. «Я заказал прекрасный праздничный ужин и желаю им насладиться», — сказал он. Кроме того, Гай не верил, будто Эмме действительно очень плохо. «Ты же знаешь, как она склонна все преувеличивать, — заявил он. — Наверное, просто ищет внимания». Я настаивала, что у Эммы действительно больной голос и сейчас многие болеют гриппом. «Я хорошо знаю Эмму, и у нее скорее всего просто сильная простуда», — ответил Гай. И добавил, что моя реакция неадекватна из-за неуместного чувства вины — мол, это Эмма должна чувствовать себя виноватой. Она три месяца дулась и даже не пришла на помолвку. Я собиралась ехать к ней немедленно, ведь Эмма легкоранимый человек, с которым надо обращаться осторожно. Гай ответил, что устал от этой «сумасшедшей модистки», как он ее называл. «Мы идем ужинать», — сказал он и надел пальто.

Интуиция подсказывала мне, что я должна ехать к Эмме, но мне была невыносима мысль о ссоре с Гаем. Помню, я стояла, теребила обручальное кольцо и говорила: «Я просто не знаю, что делать…» Затем, в качестве компромисса, Гай предложил поужинать, а по возвращении позвонить Эмме. Поскольку мы уходили ненадолго, я согласилась. И мы пошли в «Блюберд», и говорили о свадьбе, которая должна была состояться в феврале. Так странно теперь думать об этом…

— Вы сильно печалитесь?

Я посмотрела на миссис Белл.

— Это странно, но я… почти ничего не чувствую… А когда в половине одиннадцатого мы вернулись в квартиру Гая, я позвонила Эмме. Услышав мой голос, она заплакала. Жалела, что огорчила нас с Гаем и была плохой подругой. «Тебе не о чем беспокоиться, я тебя не оставлю», — ответила я. — На глаза навернулись слезы. — «Сегодня ночью, Фиби?» — прошептала Эмма. «Сегодня ночью», — повторила я и посмотрела на Гая, но он покачал головой, изображая пьяного за рулем. Я поняла, что действительно перебрала спиртного, и сказала Эмме… Я сказала ей… что приду утром. — Я помолчала. — Сначала Эмма ничего не ответила, потом я услышала ее голос: «…Теперь спать». И сказала: «Да, иди спать — я приеду к тебе рано утром. Хороших тебе снов, Эм».

Я посмотрела на шляпную коробку. Тюльпаны и колокольчики расплывались перед глазами.

— Я проснулась в шесть с каким-то странным чувством. Хотела позвонить Эмме, но решила не будить и поехала в Мэрилбоун. Припарковавшись возле дома на Ноттингэм-стрит, который она снимала, я достала из тайника запасной ключ и вошла. Дом выглядел очень запущенным. На коврике лежала груда почты. Кухонная раковина была забита грязной посудой.

Я впервые оказалась у Эммы после того рокового ужина. Стоя там, я вспомнила смятение, которое почувствовала, когда Эмма познакомила нас с Гаем, и эйфорию, охватившую меня после его звонка. «Наша дружба прошла тяжкие испытания, но теперь все будет хорошо», — подумала я. В гостиной тоже был страшный беспорядок: на диване лежали полотенца, а корзину для бумаг переполняли использованные салфетки и пустые бутылки из-под воды. Эмме явно нездоровилось. Я поднялась по узкой лестнице мимо фотографий моделей в ее очаровательных шляпах и остановилась у двери в спальню. Там было тихо, и я, помню, почувствовала облегчение: значит, Эмма спит, а это для нее самое хорошее.

Я открыла дверь и вошла. Подойдя к кровати, я поняла, что не слышу ее дыхания. Но она умела его задерживать, поскольку была хорошей пловчихой. Когда мы были детьми, она пугала меня — падала и переставала дышать. Но зачем ей делать это сейчас, ведь нам по тридцать три года? У меня в голове внезапно зазвучала мелодия, которую она играла в школе, — «Грезы». «Она спит», — подумала я и тихо позвала: «Эмма!»

Она не двигалась. «Эмма, — продолжала шептать я, — проснись. — Она не шевелилась. — Проснись, Эмма! — Мое сердце забилось. — Пожалуйста, мне надо узнать, как ты себя чувствуешь. Ну давай же, Эм. — Она молчала. — Эмма, будь так добра, проснись», — молила я, охваченная паникой. Я дважды хлопнула в ладоши у нее над головой. И вспомнила, как однажды мы играли в прятки и она изобразила мертвую столь убедительно, что я решила, будто так оно и есть, и буквально обезумела, а потом Эмма вскочила на ноги и расхохоталась. Я была расстроена, сердита и наконец заплакала.

Я почти ожидала, что сейчас Эмма тоже вскочит, расхохочется и крикнет: «Я одурачила тебя, Фиби! Ты думала, что я умерла, верно?», но вспомнила: Эмма дала клятву никогда больше так не поступать. Однако она по-прежнему не двигалась. «Не надо так обращаться со мной, Эмма, — простонала я. — Пожалуйста!» И коснулась ее… — Я смотрела на шляпную коробку и видела люпины, или это была наперстянка? — Я отбросила одеяло. Эмма лежала на боку, в джинсах и футболке, ее глаза были приоткрыты, она словно смотрела перед собой. Кожа стала серой. Пальцы сжимали телефон.

Я вскрикнула и схватила свой мобильный. Моя рука так сильно дрожала, что я никак не могла набрать цифру «девять», и пришлось повторить попытку три или четыре раза. На полу я увидела баночку от парацетамола и подняла ее — она была пуста. Я слышала, как женщина спрашивает по телефону, какая мне требуется служба. Я тяжело дышала и едва могла говорить, но сумела вымолвить, что моей подруге необходима медицинская помощь, срочно, и они должны выслать машину немедленно… — Я попыталась сглотнуть. — Но я уже знала… что Эм… что Эмма…

На шляпную коробку упала слеза.

— О, Фиби, — донесся до меня шепот миссис Белл.

Я подняла голову и посмотрела в окно.

— Потом мне сказали, что она умерла за три часа до моего приезда.

Я несколько мгновений молчала, по-прежнему держа на коленях шляпную коробку и пропуская бледно-зеленую ленточку между пальцами.

— Но как ужасно сделать такое, — тихо произнесла миссис Белл. — Как ни велика печаль… совершить…

Я посмотрела на нее.

— Но это было не так — хотя поначалу создалось именно такое впечатление. Какое-то время никто не понимал, что на самом деле случилось с Эммой… что заставило ее… — Лицо миссис Белл расплывалось у меня перед глазами. Я опустила голову.

— Мне так жаль, Фиби. Вам слишком тяжело рассказывать об этом.

— Да. Потому что я виновата во всем.

— Не ваша вина, что Гай полюбил вас, а не Эмму.

— Но я знала, как сильно он ей нравился. Наверняка многие сочли бы, что мне не стоило завязывать с ним отношения, памятуя об этом.

— Но это могло оказаться вашим шансом найти свою любовь.

— Именно так я себе и говорила. Что могу никогда больше не испытать подобных чувств. И утешала себя тем, что Эмма забудет Гая и влюбится в кого-то еще, ведь именно так всегда и получалось. Но на этот раз дело обстояло иначе. — Я вздохнула. — И я могу понять, как убивала ее мысль о нашей близости, ведь она надеялась быть с ним.

— Вы не можете винить себя в том, что ее надежды не оправдались, Фиби.

— Нет. Но могу и виню себя, что не приехала к ней ночью, когда все мои инстинкты призывали меня к этому.

— Ну… — Миссис Белл покачала головой. — Возможно, это не возымело бы никакого действия.

— Мой врач тоже так думала. Она сказала, что к тому времени Эмма впала бы в кому, из которой никогда… — Я судорожно ловила ртом воздух. — Я так и не узнаю этого. Но продолжаю верить, что если бы приехала, когда она позвонила мне в первый раз, а не двенадцатью часами позже, то Эмма была бы жива.

Я поставила коробку на пол и подошла к окну.

— Вот почему вы почувствовали сходство со мной, миссис Белл. У нас обеих были подруги, которые ждали нашего прихода.

Глава 7

Я шла на ужин с Майлзом и думала, что некоторые люди считают себя способными контролировать свои негативные мысли — размещать их в ячейках памяти и вынимать лишь в нужное время. Идея заманчивая, но я никогда в нее не верила. По собственному опыту знаю: печаль и сожаления приходят произвольно и способны просто-напросто оглушить вас. Единственное действенное лекарство — это время, хотя история миссис Белл доказывает, что иногда для излечения не хватает целой жизни. Работа, конечно, также является противоядием, поскольку отвлекает от подобных мыслей. «Майлз тоже способен отвлечь меня от них», — подумала я, в среду после восьми отправившись на свидание с ним.

Я нарядилась — надела коктейльное платье шестидесятых из бледно-розового шелка, из которого делают сари, а сверху накинула старинную золотую пашмину.

— Мистер Арчант уже здесь, — сказал метрдотель ресторана «Оксо тауэр». Я пошла за ним и увидела за столиком у большого окна Майлза. Он изучал меню. С упавшим сердцем я отметила его седые волосы и полукруглые очки для чтения. Затем он поднял глаза, увидел меня, и лицо его озарилось радостной, хотя несколько смущенной улыбкой, и это развеяло мое разочарование. Майлз встал, сунул очки в карман пиджака и поправил желтый шелковый галстук. Забавно, когда столь искушенный мужчина чувствует себя так неловко.

— Фиби. — Он расцеловал меня в обе щеки и положил руку на плечо, словно пытаясь привлечь к себе. Притягательность Майлза застала меня врасплох. — Хотите бокал шампанского? — спросил он.

— С удовольствием.

— «Дом Периньон» подойдет?

— Если нет чего-то получше, — пошутила я.

— Шампанского «Круг Винтаж» у них нет, я спрашивал.

Я рассмеялась, но потом поняла, что Майлз говорит серьезно.

Мы болтали, наслаждаясь видом на залитую солнцем реку и собор Святого Павла, и меня трогало, как сильно Майлз старается произвести впечатление и каким счастливым кажется в моем обществе. Я спросила его о работе, и он ответил, что является партнером-основателем юридической фирмы, где дает консультации три дня в неделю.

— Я наполовину пенсионер. — Он сделал глоток шампанского. — Но люблю держать руку на пульсе и помогаю привлекать клиентов, что обеспечивает развитие дела. А теперь, Фиби, расскажите о вашем магазине — почему вы решили открыть его? — Я коротко поведала Майлзу о своей работе в «Сотби». Он сделал большие глаза. — Значит, я вел битву с профессионалом?

— Да, — ответила я, когда он отдавал официанту карту вин. — Но я действовала как любительница. Меня переполняли эмоции.

— Должен сказать, вы торговались весьма умело. Но что такого особенного в… будьте добры, назовите имя того дизайнера еще раз.

— Мадам Грес, — терпеливо сказала я. — Она была величайшим кутюрье в мире. Она очень любила складки и плиссировку и драпировала непосредственно фигуру, так что получались удивительные платья, превращавшие женщин в прекрасные статуи, подобные «Духу экстаза» на «роллс-ройсах». Мадам Грес была очень смелым скульптором и ваяла из ткани.

Майлз сложил руки.

— В каком смысле?

— Открыв в сорок втором году в Париже Дом Грес, она вывесила в окно огромный французский флаг в знак неповиновения оккупантам. Каждый раз, когда немцы снимали его, она вывешивала новый. Они знали об ее еврейском происхождении, но не трогали, надеясь, что она будет одевать их жен. Мадам Грес отказалась делать это, и они закрыли ее Дом. Она, как это ни печально, умерла в безвестности и нищете, хотя была гением.

— И что вы станете делать с платьем?

Я слегка пожала плечами:

— Не знаю.

Он улыбнулся.

— Сохраните его для своей свадьбы.

— Мне уже предлагали это, но сомневаюсь, что когда-нибудь использую его с такой целью.

— Вы были замужем? — Я покачала головой. — Но были близки к этому? — Я кивнула. — Были помолвлены? — Я снова кивнула.

— Вы позволите мне расспросить вас об этом?

— Простите — лучше не надо. — Я прогнала мысли о Гае. — А как насчет вас? — полюбопытствовала я, когда принесли закуски. — Вы прожили в одиночестве десять лет — почему…

— Почему я снова не женился? — Майлз пожал плечами. — У меня были подруги, — он взял столовую ложку, — и очень милые, но… до свадьбы дело не дошло. — Разговор естественным образом коснулся жены Майлза. — Эллен была хорошим человеком. Я обожал ее. Она была американкой и успешной художницей — в основном писала портреты детей. Она умерла десять лет назад, в июне. — Он задержал дыхание, словно мы обсуждали трудную для него тему. — Однажды днем ее хватил удар.

— Почему?..

Он опустил ложку.

— Кровоизлияние в мозг. Весь день ужасно болела голова, но поскольку у нее бывали мигрени, она не поняла, что это необычная головная боль. — Майлз помолчал. — Вы не можете представить, какой шок…

— Да, — тихо сказала я.

— Но я по крайней мере успокаивал себя тем, что в этом не было ничьей вины. — Я почувствовала укол зависти. — Просто одна из ужасных, неизбежных случайностей — воля Господня, или как еще это можно назвать?

— И как ужасно для Роксаны.

Он кивнул.

— Ей было всего шесть лет. Я посадил ее к себе на колени и попытался объяснить, что мамочка… — Его голос дрогнул. — Никогда не забуду выражение ее лица, когда она всеми силами пыталась понять непостижимое — половина ее вселенной просто… исчезла. — Майлз вздохнул. — Я знаю, это постоянно мучает Рокси, хотя по ней и не скажешь. У нее острое чувство того, что у нее нет… чувство…

— Утраты? — осторожно подсказала я.

Майлз посмотрел на меня.

— Утраты. Да. Так оно и есть.

Зазвонил его блэкберри. Он вынул из кармана очки, нацепил на кончик носа и посмотрел на экран.

— Это Рокси. Вы извините меня, Фиби? — Он снял очки, вышел из зала и остановился на террасе, облокотившись о балкон; его галстук слегка развевался на ветру. Похоже, разговор с Рокси был серьезным. Наконец Майлз убрал телефон в карман.

— Простите, — сказал он, возвращаясь к столику. — Я мог показаться вам грубым, но когда твой ребенок…

— Понимаю, — кивнула я.

— У нее застопорилось дело с эссе по древней истории, — объяснил он. Официант тем временем принес основное блюдо. — Она пишет о Боадицее.

— Разве ее в наши времена не называют Боудиккой?

Майлз согласно склонил голову.

— Вечно забываю об этом. Все время приходится напоминать себе, что Бомбей превратился в Мумбай.

— А «Купол тысячелетия» — в «Арену О2».

— Правда? — удивился он и улыбнулся. — Как бы то ни было, Рокси должна сдать эссе завтра, а она только начала писать его. Иногда она бывает немного неорганизованной, — нахмурился он.

Я взяла вилку.

— А ей нравится ее школа?

Майлз пожал плечами.

— Похоже, да, хотя судить еще рано: она учится там всего две недели.

— А где училась раньше?

— В школе Святой Мэри — это учебное заведение для девочек в Доркинге. Но… — Я посмотрела на него. — Ничего путного из этого не вышло.

— Ей не понравилось жить вне дома?

— Она не возражала, но там возникло… — Майлз поколебался, — некоторое недоразумение — за несколько недель до получения аттестата о среднем образовании. Потом все… прояснилось. Но я решил, что лучше ей учиться в другом месте. И теперь она в Беллингэме. Похоже, ей там нравится, и я молю Бога, чтобы она хорошо сдала экзамены.

— И поступила в университет?

Майлз покачал головой.

— Рокси утверждает, что это пустая трата времени.

— Правда? — Я положила вилку. — Ну… это вряд ли. Ведь вы говорили, что она хочет работать в модном бизнесе?

— Да, хотя не представляю, чем именно собирается заниматься. Она говорит о каком-нибудь глянцевом журнале, скажем, «Вог» или «Татлер».

— Но в этой сфере очень жесткая конкуренция, и, если она настроена серьезно, диплом ей очень пригодится.

— Я говорил ей об этом, — устало сказал Майлз. — Но она очень упрямая.

Подошел официант забрать наши тарелки, и я, воспользовавшись случаем, сменила тему:

— У вас такая необычная фамилия… Когда-то я была знакома с Себастьяном Арчантом, владельцем замка Фенли. Я ездила к нему, чтобы оценить коллекцию текстильных изделий восемнадцатого века. — Я вспомнила бархатный камзол и брюки 1780-х, расшитые анемонами и незабудками. — Основная часть коллекции отправилась в музеи.

— Себби — мой второй кузен, — сдержанно объяснил Майлз. — И по всей видимости, он попытался изнасиловать вас за беседкой в парке.

— Не совсем так, — изумилась я. — Но мне пришлось остаться в замке на три ночи, поскольку работы оказалось невпроворот, а поблизости не было гостиниц, и… — Я съежилась от воспоминаний. — Он попытался войти в мою комнату. Мне пришлось придвинуть к двери сундук — это было отвратительно.

— Да, узнаю Себби — хотя я понимаю этот его порыв. — Майлз на мгновение задержал на мне взгляд: — Вы очаровательны, Фиби. — От прямоты комплимента у меня перехватило дыхание. Я даже почувствовала небольшую волну желания. — А я ближе к французской части семейства. Они виноделы.

— Где?

— В Папском замке, в нескольких милях к северу от…

— Авиньона, — перебила я.

— Вы хорошо знаете эти места?

— Я время от времени езжу в Авиньон за товаром, и отправлюсь туда в следующий уик-энд.

Майлз опустил бокал красного вина.

— И где вы остановитесь?

— В отеле «Европа».

Он с радостным удивлением покачал головой.

— Ну, мисс Свифт, если вы согласны на второе свидание со мной, я опять поведу вас ужинать, поскольку тоже там буду.

— Вы там будете?

Майлз счастливо кивнул.

— Почему?

— Потому что другой мой кузен, Паскаль, владеет виноградником. Мы с ним всегда были близки, и каждый сентябрь я помогаю ему с уборкой урожая. Виноград только начали собирать, а я приеду на последние три дня. — Когда вы туда прибываете? — Я ответила. — Тогда мы с вами окажемся там в одно время, — с довольным видом сказал он, растрогав меня до глубины души. — Знаете, — произнес Майлз, когда принесли кофе, — я не могу избавиться от мысли, что это судьба. — Он вновь потянулся за своим телефоном. — Простите, Фиби. — Майлз надел очки и посмотрел на экран, нахмурив брови. — Рокси по-прежнему корпит над своим эссе. Пишет, что просто в отчаянии — большими буквами и с несколькими восклицательными знаками. Пожалуй, мне пора домой. Вы извините меня?

— Конечно. — Вечер был почти завершен, а его привязанность к дочери показалась мне трогательной.

Майлз сделал знак официанту и взглянул на меня.

— Я получил огромное наслаждение от этого вечера.

— Я тоже, — правдиво ответила я.

— Это хорошо, — улыбнулся Майлз.

Он оплатил счет, и мы поехали в лифте вниз. На улице я собиралась попрощаться с Майлзом и пройти пять минут до станции «Лондонский мост», но перед нами остановилось такси.

Водитель открыл окно.

— Мистер Арчант?

Майлз кивнул и повернулся ко мне.

— Я заказал такси, чтобы меня отвезли в Кэмберуэлл, а затем вас доставят в Блэкхит.

— О. Я собиралась добраться на метро.

— Даже слышать об этом не хочу.

Я посмотрела на часы и запротестовала:

— Сейчас всего четверть одиннадцатого!

— Но если я вас подвезу, то проведу с вами чуть больше времени.

— В таком случае, — улыбнулась я, — спасибо.

Мы с Майлзом ехали по южному Лондону и пытались вспомнить, что знаем о Боудикке, но припомнили только, что она была королевой времен железного века, восставшей против римлян. «Папа знает, — подумала я, — но звонить ему поздно — по ночам он встает к Луи».

— Она ведь разрушила Ипсуич? — спросила я, когда мы ехали по Уолуорт-роуд.

Майлз погрузился в свой блэкберри.

— Это был Колчестер, — сказал он, глядя на экран через очки. — Все это есть на сайте «Британники». Приеду домой, возьму оттуда куски и перепишу своими словами.

А я подумала, что в шестнадцать лет Рокси могла бы сделать это сама.

Мы пересекли Кэмберуэлл-Грин, свернули в Кэмберуэлл-Гроув и вскоре остановились. Так вот где живет Майлз. Я посмотрела на элегантный георгианский дом, немного отстоявший от дороги, и увидела, что занавеска на окне внизу отдернута и в нем маячит бледное лицо Рокси.

Майлз повернулся ко мне.

— Было так приятно повидать вас, Фиби. — Наклонился и поцеловал меня, на мгновение прижавшись щекой к моей щеке. — Значит… увидимся во Франции? — Его взволнованное лицо свидетельствовало, что это вопрос, а не утверждение.

— Увидимся во Франции, — ответила я.

* * *

Я была довольна, что меня пригласили на «Радио-Лондон» обсудить винтажную одежду, пока не вспомнила, что их студия находится на Мэрилбоун-Хай-стрит. В понедельник утром я заставила себя пойти по Мэрилбоун-лейн. Проходя мимо магазина, где продавались ленты и Эмма покупала украшения для своих шляп, я попыталась представить себе ее дом в нескольких кварталах отсюда, где теперь жили другие люди. Я воображала ее вещи, упакованные в сундуки, в гараже родителей. Затем с волнением вспомнила о дневнике Эммы, в котором она ежедневно делала записи. Рано или поздно ее мать прочтет его.

Когда я добралась до «Амичи» — кафе, куда мы часто ходили с Эммой, мне вдруг почудилось, будто я вижу ее сидящей у окна с обиженным, озадаченным лицом. Но конечно, это была не Эмма — просто женщина, немного похожая на нее.

Я толкнула стеклянную дверь радио «Лондон». Швейцар выдал мне бейджик и попросил подождать. Я сидела около стойки администратора и слушала бормотание радио: «Теперь новости для путешественников… Саут-Серкулар… инцидент на Хайбери-корнер… 94.9 FM… Погода в Лондоне… рекордно высокий уровень… со мной Джинни Джоунс… и через несколько минут я буду разговаривать о старомодной — вернее, старой — одежде с владелицей винтажного магазина Фиби Свифт». У меня засосало под ложечкой. Появился продюсер Майк с клипбордом в руке.

— Это всего лишь дружеская пятиминутная беседа, — объяснил он, ведя меня по ярко освещенному коридору. Он нажал плечом на тяжелую дверь студии, и та с тихим стуком открылась: сейчас идет передача в записи, так что можно разговаривать, — пояснил он, когда мы вошли. — Джинни, познакомься с Фиби.

— Привет, Фиби! — поздоровалась Джинни, и я села. Она кивнула на лежащие передо мной наушники. Я надела их и услышала, что предыдущая передача подходит к концу. Затем ведущий какое-то время шутил со спортивными репортерами — что-то там о Лондонской Олимпиаде, после чего последовал анонс передачи Денни Бейкера.

— А теперь, — улыбнулась Джинни, — от лохмотьев к богатству. Вот на что надеется Фиби Свифт. Она недавно открыла магазин винтажной одежды в Блэкхите — «Деревенский винтаж» — и сейчас присоединится ко мне. Фиби, только что завершилась Лондонская неделя моды, и на ней большое внимание было уделено винтажной одежде, это так?

— Да. Несколько основных домов моды использовали элементы винтажа в своих последних коллекциях.

— А почему винтаж придает изюминку одежде de nos jours[18]?

— Думаю, то обстоятельство, что такие иконы стиля, как Кейт Мосс, выбирают его, оказывает большое влияние на рынок.

— На ней было золотое атласное платье тридцатых годов, которое разорвали на лоскуты?

— Да — но это обратный случай: от богатства к лохмотьям, поскольку говорили, будто оно стоит две тысячи фунтов. Теперь многие голливудские звезды надевают винтаж, чтобы пройтись в такой одежде по красному ковру, — скажем, Джулия Робертс появилась на вручении «Оскаров» в винтажном платье от Валентино, а Рене Зеллвегер — в канареечном платье пятидесятых от Джин Дессес. Все это изменило отношение к винтажу, на который раньше смотрели как на что-то богемное и причудливое, но теперь считают изысканным.

Джинни сделала пометку в сценарии.

— А как влияет винтаж на девушек?

— Если вы знаете, что носите нечто исключительно индивидуальное и прекрасно сделанное, то это повышает вашу самооценку. Кроме того, у вашей одежды есть история — наследство, если хотите, и это дает вам некоторую опору в жизни. Современная одежда не имеет такого дополнительного измерения.

— Какие советы вы можете дать тем, кто покупает винтаж?

— Будьте готовы потратить немало времени на поиски подходящего вам платья и ищите то, что вам к лицу. Если у вас выразительные формы, не стоит обращаться к платьям двадцатых или шестидесятых, поскольку прямой покрой не пойдет вашей фигуре; подберите нечто времен сороковых или пятидесятых. Если вам нравятся тридцатые годы, то имейте в виду: их силуэты не смотрятся на объемном животе или большом бюсте. Будьте реалистами. Не приходите в винтажный магазин в надежде превратиться, скажем, в Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», поскольку это может оказаться совершенно не ваш стиль и вы упустите нечто важное.

— А что носите вы, Фиби?

— На мне цветастое шифоновое платье для чаепитий неизвестного дизайнера конца тридцатых — это мой любимый период — и винтажный кашемировый кардиган.

— Очень мило. Вы действительно клево одеты. — Я улыбнулась. — А вы всегда носите винтаж?

— Да — и если не костюм целиком, то хотя бы аксессуары; я нечасто обхожусь совсем без винтажа.

— Но, — состроила гримаску Джинни, — вряд ли я захочу носить чью-то старую одежду.

— Некоторые люди разделяют ваше мнение. — Я подумала о маме. — Но мы, любительницы винтажа, такими родились и потому не чувствуем брезгливости. Мы считаем, что маленькое пятнышко или другая «метка» — небольшая плата за обладание чем-то оригинальным и, возможно, носящим легендарное имя.

Джинни перестала писать.

— Так какие тогда проблемы возникают с винтажем? Цены?

— Нет, учитывая качество, цены остаются разумными, что является еще одним преимуществом в наше кризисное время. Проблема в размерах: винтажная одежда довольно маленькая. От сороковых до шестидесятых были модны тонкие талии, платья и жакеты сильно зауживали, и женщины носили корсеты и тесные пояса, чтобы надеть их. К тому же сейчас женщины стали крупнее. Мой совет покупательницам винтажа — игнорируйте указанный на ярлыке размер и просто померяйте понравившееся платье.

— А как ухаживать за старой одеждой? — спросила Джинни. — Вы можете дать какие-то советы по этому поводу?

— Тут есть несколько основных правил. Вязаные изделия надо стирать вручную, используя детский шампунь, и не замачивать, поскольку это может повредить волокно; сушить их надо, вывернув наизнанку, на чем-то плоском.

— А как насчет нафталина? — спросила Джинни, зажав нос.

— Он пахнет отвратительно, а более слабые средства часто не работают. Лучше всего хранить притягательные для моли вещи в полиэтиленовых пакетах; и запах духов в гардеробе делает чудеса — что-нибудь сильное и сладкое, типа «Фенди», отпугивает моль.

— И меня тоже, — рассмеялась Джинни.

— Что касается шелковых изделий, — продолжала я, — то храните их на мягких плечиках в тени, поскольку шелк быстро выцветает. Атлас держите подальше от воды — он может пойти морщинами — и никогда не покупайте мятый или потертый атлас, его нельзя будет носить.

— Как это и обнаружила Кейт Мосс.

— Верно. Я также советую вашим слушателям не покупать вещи, которые отчаянно нуждаются в чистке, поскольку она может оказаться бессильной: желатиновые блестки расплавляются при использовании современных чистящих технологий, бакелитовые или стеклянные бусины могут потрескаться.

— Вот еще одно винтажное слово — «бакелит», — сказала Джинни. — Но где покупают винтажную одежду? Кроме магазинов вроде вашего, очевидно…

— На аукционах, — ответила я, — и винтажных ярмарках — они проводятся несколько раз в год в больших городах. Делают это и по Интернету, но в таких случаях надо тщательно уточнить все ваши мерки.

— А как насчет благотворительных магазинов?

— В них тоже можно найти винтаж, но не ожидайте очень уж выгодных покупок. Благотворительные заведения стали неплохо разбираться в такой одежде.

— Наверное, множество людей приносят вам вещи на продажу или просят порыться у них в гардеробах и на чердаках?

— Да, и это очень интересно — никогда не знаешь, что найдешь; когда я вижу вещь, которая мне нравится, у меня появляется удивительное чувство… — Я положила руку на грудь. — Это похоже на… влюбленность.

— Значит, это винтажный роман.

— Можно сказать и так, — улыбнулась я.

— У вас есть еще какие-нибудь советы?

— Да. Если вы что-то продаете, проверьте карманы.

— Вы часто обнаруживаете в них какие-то вещи?

— Самые разные — ключи, ручки, карандаши.

— И даже деньги? — пошутила Джинни.

— К сожалению, нет — хотя однажды я обнаружила квитанцию почтового перевода на два шиллинга и шесть пенсов.

— Так что проверяйте карманы, дорогие радиослушатели, — сказала Джинни, — и обязательно загляните в магазин Фиби Свифт «Деревенский винтаж» в Блэкхите, если хотите узнать, какими мы были и что носили. С нами была Фиби Свифт. Спасибо.


Мама позвонила мне, когда я шла к метро. Она слушала мое выступление по радио на работе.

— Ты была потрясающа! — восхитилась она. — Меня захватил твой рассказ. А как ты туда попала?

— Благодаря интервью в газете, которое тот парень, Дэн, взял у меня перед вечеринкой. Ты помнишь его? Он уходил, когда ты пришла.

— Помню — плохо одетый мужчина с кудрявыми волосами. Мне нравится, когда у мужчин такие волосы, — добавила мама, — это необычно.

— Как бы то ни было, продюсер на радио прочитал это интервью и позвонил мне, поскольку хотел дать что-то в эфир о винтаже на Неделе моды.

И тут я поняла, что все блага просыпались на меня благодаря Дэну. Из-за него в магазине появилась Анни, он свел меня с миссис Белл, а теперь вот выступление по радио, не говоря уже о покупателях, которые пришли ко мне, прочитав интервью. Меня охватило внезапное теплое чувство к нему.

— Я не буду делать фраксель, — сообщила мама.

— Слава тебе, Господи.

— Вместо этого сделаю высокочастотное омоложение.

— А это что такое?

— Глубинные слои кожи разогревают лазером, она дает усадку и разглаживается. Практически они воссоздают лицо. Бетти — моя партнерша по бриджу — в полном восторге. Единственное, что ей не понравилось, так это ощущение, будто в течение полутора часов о твои щеки тушат сигареты.

— Какая пытка. И как сейчас выглядит Бетти?

— Если честно, как и прежде, но она убеждена, что моложе, и потому дело того стоит.

Я попыталась понять мамину логику.

— О, Фиби, я, пожалуй, пойду — Джон машет мне…

Я толкнула дверь магазина, и Анни оторвалась от ремонта.

— Боюсь, я слышала только половину передачи, поскольку поцапалась с магазинным воришкой.

У меня екнуло сердце.

— Что случилось?

— Когда я настраивала радио, этот тип попытался сунуть себе в карман бумажник из крокодиловой кожи. — Анни кивнула на корзину с бумажниками и кошельками, которую я держала на прилавке. — К счастью, я вовремя посмотрела в зеркало, и мне не пришлось бежать за ним по улице.

— Вы позвонили в полицию?

Анни отрицательно покачала головой.

— Он умолял меня не делать этого, но я сказала, что если вновь увижу его тут, то ему больше не отвертеться. Затем явилась одна дама, — Анни закатила глаза, — взяла мини-платье с серебряными кружевами от Билла Гибба, хлопнула им о прилавок и заявила, что даст мне за него двадцать фунтов.

— Чертова нахалка!

— Я объяснила ей, что цена в восемьдесят фунтов вполне разумна, а если ей хочется поскандалить, пусть отправляется на базар. — Я фыркнула. — Затем мне повезло — в магазин пришла Хлоэ Севиньи. Она снимается в Южном Лондоне, и мы мило поболтали об актерах.

— Хлоэ носит много винтажной одежды, верно? Она купила что-нибудь?

— Один из топов Жан-Поля Готье. И у меня есть для вас сообщение. — Анни взяла в руки клочок бумаги. — Звонил Дэн — он купил билеты на «Анну Каренину» на следующую среду и будет ждать вас у Гринвичского кинотеатра в семь часов.

— Будет ждать?..

— Вы не пойдете? — удивилась Анни.

— Я не была уверена… но… похоже, пойду, — раздраженно сказала я.

Анни озадаченно посмотрела на меня.

— Затем звонила Вэл — она выполнила ваш заказ и просит забрать вещи. И еще на автоответчике было сообщение от Рика Диаза из Нью-Йорка.

— Он мой американский дилер.

— Он достал для вас еще несколько бальных платьев.

— Прекрасно — ведь скоро бальный сезон.

— Да. И еще у него есть сумочки.

Я застонала:

— У меня сотни этих сумочек.

— Знаю, но он очень просил вас написать ему по электронной почте. Затем, последнее по списку, но не по значимости, — принесли вот это. — Анни исчезла в кухне и вскоре появилась с огромным букетом красных роз.

Я застыла.

— Три дюжины, — раздался голос Анни из-за цветов. — Они от Дэна? — спросила она, пока я открывала конверт и доставала карточку. — Хотя ваша личная жизнь меня не касается, — добавила она и положила розы на прилавок.

«Люблю. Майлз», — прочитала я.

— Это человек, с которым мы недавно виделись, — сказала я Анни. — А познакомились мы на аукционе «Кристи».

— Правда?

— Его зовут Майлз.

— Он приятный человек?

— Похоже на то.

— А чем занимается?

— Он юрист.

— И притом успешный, судя по цветам, которые посылает. Сколько ему лет?

— Сорок восемь.

— А. — Анни подняла бровь. — Значит, он тоже из области винтажа.

Я кивнула.

— Родился в году шестидесятом. Немного поизносился. Слегка помятый.

— Но сильный характер?

— Думаю, да… Я виделась с ним всего три раза.

— Зато он, по всей вероятности, сражен наповал, так что, надеюсь, вы снова встретитесь.

— Возможно. — Мне не хотелось признаваться, что я увижусь с Майлзом уже в этот уик-энд в Провансе.

— Давайте я поставлю их в вазу.

— Будьте добры.

Анни перерезала ленточку.

— Пожалуй, понадобится две вазы.

Я сняла пальто.

— Кстати, вы по-прежнему можете выйти на работу в пятницу и субботу?

— Да, — ответила Анни, разворачивая целлофан. — Но вы вернетесь ко вторнику?

— Я возвращаюсь в понедельник вечером. А что?

Анни обрезала ножницами нижние листья.

— Во вторник утром у меня будет еще одно прослушивание, и я смогу появиться в магазине только после обеда. Я отработаю свое в пятницу, если вас это устроит.

— Очень хорошо. А кто проводит прослушивание? — спросила я с щемящим сердцем.

— Региональный представитель, — ответила она устало. — Три месяца в Сток-он-Тренте.

— Ну… скрестим пальцы, — неискренне сказала я и тут же почувствовала себя виноватой, поскольку надеялась, что Анни провалится. Но это всего лишь вопрос времени — рано или поздно она найдет работу, и тогда…

Мои мысли оборвал звонок. Я хотела было уйти, но тут увидела покупательницу.

— Привет! — сказала рыжеволосая девушка, недели три назад примерявшая зеленое бальное платье.

— Привет! — тепло откликнулась Анни, ставя цветы в вазу. Девушка посмотрела на зеленое платье и зажмурилась. — Слава тебе, Господи, — выдохнула она. — Оно все еще здесь.

— Все еще здесь, — радостным эхом отозвалась Анни, ставя вазу на центральный столик.

— Я думала, его продали, — повернулась ко мне девушка. — И просто не могла заставить себя войти и увидеть, что его нет.

— У нас недавно купили два бальных платья, но не ваше — я хочу сказать, не это, — поправилась я. — Не зеленое.

— Я возьму его, — засмеялась девушка.

— Правда? — Снимая платье со стены, я обратила внимание, что девушка выглядит гораздо увереннее в себе, чем когда заходила сюда с… как там его звали?

— Кейту оно не понравилось. — Девушка открыла сумочку. — Но я просто влюбилась в него. И он знал это. Мне незачем снова мерить, — добавила она, поскольку я повесила платье в примерочной. — Оно идеально.

— Да, — согласилась я. — Сшито прямо на вас. Я так рада, что вы вернулись за ним! Если платье так подходит покупательнице, я начинаю мечтать, чтобы она приобрела его. Наденете его на какую-нибудь гламурную вечеринку? — Я подумала, как ужасно она, наверное, выглядела в Дорчестере с мерзким Кейтом и его «важными людьми».

— Понятия не имею, когда надену, — спокойно ответила девушка. — Знаю только, что оно должно быть моим. Это платье заявило на меня свои права.

Я сложила его, придавливая пышные нижние юбки, чтобы они не торчали из пакета.

Девушка достала из сумочки розовый конверт и вручила мне. В углу была изображена Золушка из картины Диснея. Я открыла конверт. В нем лежало двести семьдесят пять фунтов наличными.

— Я буду счастлива предоставить вам пятипроцентную скидку, — сказала я.

Девушка секунду поколебалась:

— Нет. Спасибо.

— Я совершенно не возражаю…

— Оно стоит двести семьдесят пять фунтов, — настаивала она и заключила твердо, почти агрессивно: — Давайте на этом и остановимся.

— Ну… хорошо. — Я пожала плечами, слегка ошарашенная. Отдала девушке платье, и она вздохнула, почти в экстазе, затем с высоко поднятой головой покинула магазин.

— Итак, она все-таки получила свое сказочное платье, — заметила Анни, глядя, как девушка переходит дорогу. — Хорошо бы у нее появился сказочный принц. Но сегодня она была совсем другой, верно? — Она поставила вторую вазу на прилавок и подошла к окну. — Она даже кажется выше ростом — вы только посмотрите. — Анни внимательно следила за девушкой. — Винтаж способен творить чудеса, — добавила она мгновение спустя. — Он может немного… изменить человека.

— Что верно, то верно. Но странно, что она отказалась от скидки.

— Думаю, ей важно, что она заплатила за платье сама, все до последнего пенни. Но интересно, как изменилась ее жизнь и почему она смогла купить его? — задумчиво произнесла Анни.

— Может, Кейт смягчился и дал ей денег? — предположила я.

Анни покачала головой:

— Он никогда бы этого не сделал. Возможно, она украла их у него… — Я представила девушку в зеленом платье за решеткой. — А может, ей одолжила подруга.

— Кто знает? — сказала я и вернулась к прилавку. — Главное, она получила его, пусть даже мы никогда не узнаем, как ей это удалось.

Анни продолжала смотреть в окно.

— А может, и узнаем.


Я рассказала Дэну об этом случае, когда в среду мы пошли в кино. Решила, что это неплохая тема для разговора, если нам будет не о чем поболтать.

— Она купила одно из бальных платьев пятидесятых, — пояснила я, сидя с ним в баре перед началом фильма.

— Я знаю, о каких платьях вы говорите.

— И я предложила ей пятипроцентную скидку, но она отказалась.

Дэн сделал глоток «Перони».

— Как странно.

— Не просто странно, это безумие. Какая женщина откажется сэкономить пятнадцать фунтов? Но эта девушка настояла, чтобы заплатить все двести семьдесят пять фунтов.

— Вы сказали — двести семьдесят пять? — эхом отозвался Дэн. Я рассказала о том, что предшествовало покупке, и Дэн явно растерялся.

— С вами все в порядке? — поинтересовалась я.

— Что? О да, прошу прощения… — Он вышел из задумчивости. — Я просто немного рассеян — слишком много работы. Как бы то ни было, скоро начнется фильм. Хотите еще выпить? Мы можем взять напитки в зал.

— Я хочу еще бокал красного вина.

Дэн пошел к бару, а я вспомнила, как начинался вечер. Я пришла к кинотеатру в семь, но тут позвонил Дэн и сказал, что немного задержится; я сидела наверху на диване и наслаждалась видом Гринвича из панорамного окна. Потом я увидела оставленную кем-то газету. На последней ее странице была реклама «Мира сараев». Я смотрела на нее и лениво гадала, что представляет собой сарай Дэна. Был ли это «Тигр» с двускатной крышей, «Уолтон премиум» с двустворчатыми дверьми или «Норфолк экстра»? А когда я подумала, что это вполне может оказаться «Титановое чудо», обшитое листовым железом и с «отличной функциональностью», появился запыхавшийся Дэн.

Он сел рядом со мной, взял мою левую руку и быстро поднес к губам, а потом снова уложил на мои колени.

— Вы всегда так обращаетесь с женщинами, которых видели пару раз?

— Нет, — ответил он. — Только с вами. Простите, я немного опоздал, — продолжал он, пока я пыталась успокоиться. — Но я писал статью…

— О Центре воспоминаний?

— Нет, тот материал уже готов. А это была… история о бизнесе, — объяснил он немного уклончиво. — Ее пишет Мэтт, но я тоже… подключен. Там несколько трудных мест, которые нам следовало обсудить, но теперь все в порядке. — Он хлопнул в ладоши. — Позвольте мне купить вам выпить. Что именно? Дайте угадаю. Хочу виски, — хрипло сказал он. — С имбирным элем — и не жмись.

— Прошу прощения?

— Это первые слова Гарбо на экране. До тех пор все ее фильмы были немыми. К счастью, ее голос прекрасно сочетается с лицом. А вы что хотите?

— Определенно не виски, но бокал красного вина будет очень кстати.

Дэн взял карту вин.

— Выбор таков: мерло «Ле Карредон» из Окситании — «мягкое, с насыщенным ароматом, легко пьется» или «Песня дрозда» из подвалов Папского замка в Авиньоне с потрясающим ароматом красного винограда и соблазнительным букетом… Так что вы предпочитаете?

Я подумала о своей поездке в Прованс.

— «Песню дрозда», пожалуйста, — мне нравится название.

Теперь, спустя полчаса, разговор шел своим чередом, и Дэн заказал для меня еще один бокал вина. Затем мы спустились в зал, сели в черные кожаные кресла и предались «Анне Карениной» и светящейся красоте Гарбо.

— В фильмах с Гарбо в главной роли все упирается в крупные планы, — заметил Дэн, когда мы выходили из кинотеатра. — Ее фигура неважна, равно как и игра, хотя она и была великой актрисой. Говорят лишь о ее лице — об этом алебастровом совершенстве.

— Ее красота — почти маска, — возразила я. — Она похожа на сфинкса.

— Да. Она излучает отстраненную, довольно меланхоличную сдержанность. И вы тоже, — добавил он как ни в чем не бывало. Дэн опять ошарашил меня, но из-за вина или потому, что наслаждалась его обществом и не хотела испортить вечер, я решила пропустить ремарку мимо ушей. — Давайте где-нибудь поедим, — предложил он и, не дожидаясь ответа, взял меня под руку. Меня не раздражало исходившее от него тепло. Я поняла, что мне даже нравится его обращение со мной. Оно делало вещи… простыми. — В кафе «Руж», о'кей? — спросил он. — Хотя, боюсь, это не «Ривингтон гриль».

— Кафе «Руж» — это мило… — Мы вошли внутрь и выбрали угловой столик. — Почему Гарбо перестала сниматься, хотя была еще так молода? — спросила я, пока мы ждали официанта.

— Ее очень огорчили плохие рецензии на последний фильм «Женщина с двумя лицами», и она сдалась. Но более вероятное объяснение таково: она понимала, что ее красота достигла своего пика, и не хотела, чтобы ее образ со временем поблек. Мэрилин Монро умерла в тридцать шесть, — продолжал Дэн. — Смогли бы мы относиться к ней так, как относимся сейчас, умри она через сорок лет? Гарбо хотела жить — но не на глазах у всех.

— Вы очень эрудированный человек.

Дэн развернул салфетку.

— Я люблю кино — особенно черно-белое.

— Это потому, что у вас трудности с различением цветов?

Официант предложил нам хлеб.

— Нет. Цвет на экране не слишком впечатляет, потому что мы и так видим вещи цветными. А если фильм черно-белый, то он как бы отдаляется от жизни и становится искусством.

— У вас на руках краска, — заметила я. — Вы делали ремонт?

Дэн изучил свои пальцы.

— Вчера вечером возился с сараем — остались последние штрихи.

— А что хранится в этом вашем таинственном сарае?

— Вы все увидите одиннадцатого октября, на которое назначено открытие, — скоро я разошлю приглашения. Вы ведь придете, правда?

Какое же удовольствие я получила от этого вечера!

— Да. Приду. А каков будет дресс-код? Одежда садовника? Резиновые сапоги?

— Приличная повседневная одежда, — обиделся Дэн.

— И никаких смокингов?

— Это было бы немного чересчур, хотя вы можете надеть одно из ваших великолепных винтажных платьев, если хотите. Например, то бледно-розовое, которое, как вы сказали, некогда было вашим.

— Его я определенно не надену, — покачала я головой.

— Интересно почему? — полюбопытствовал Дэн.

— Просто… не люблю его.

— Знаете, вы немного сфинкс, — сказал Дэн. — В вас есть загадка. И мне кажется, вы словно сражаетесь с чем-то, — снова удивил он меня.

— Да, — согласилась я. — Так оно и есть. Я сражаюсь с вашим… нахальством.

— Нахальством?

Я кивнула.

— Вы делаете слишком откровенные замечания. Говорите вещи, которые… выбивают меня из колеи. Вы всегда такой… какое здесь выбрать слово?

— Спонтанный?

— Нет. Вы беспокоите меня… сбиваете с толку… конфузите! Вот оно это слово — вы заставляете меня чувствовать себя сконфуженной, Дэн.

— Мне понравилось, как вы сказали «конфузите», — не могли бы повторить? Совершенно удивительное слово, — улыбнулся он. — Мы нечасто его слышим. Кон-фу-зи-те, — повторил он.

— А теперь вы пытаетесь… достать меня, — возмутилась я.

— Простите. Возможно, это потому, что вы такая клевая и сдержанная. Вы мне нравитесь, Фиби, но иногда у меня возникает желание… немного вывести вас из себя.

— О. Понятно. Ну, вам это пока не удалось. Я все еще очень… уравновешенная. А как насчет вас, Дэн? — попыталась я сменить тему. — Вы кое-что знаете обо мне — ведь, в конце концов, брали у меня интервью, но я практически ничего не знаю о вас…

— Кроме того, что я нахален.

— Исключительно нахальны! — Я почувствовала, что расслабляюсь.

Дэн пожал плечами.

— Ну хорошо. Я вырос в Кенте, рядом с Эшфордом. Мой отец был врачом; мама — учительницей, теперь они оба на пенсии. Думаю, самое интересное в нашей семье это Джек — рассел-терьер, который умер в восемнадцатилетнем возрасте — то есть, будь он человеком, ему бы исполнилось сто двадцать шесть лет. Я ходил в местную школу для мальчиков, затем изучал историю в Йорке. Потом наступило блистательное десятилетие маркетинга, а теперь я работаю в «Черном и зеленом». Не был женат, детей нет, но имел несколько романов, последний из которых совершенно мирно завершился три месяца назад. Такова моя история в кратком изложении.

— И вам нравится работать в газете? — совершенно успокоилась я.

— Такая работа — своего рода приключение, но я не хочу заниматься этим слишком долго. — И прежде чем я успела спросить Дэна, чем же он предпочитает заниматься долго, он сам себя перебил: — О'кей, мы только что посмотрели «Анну Каренину». В пятницу в рамках той же программы показывают «Доктора Живаго». Хотите пойти?

— Хотела бы, но не могу.

— О, — сказал Дэн. — Почему нет?

— Почему? — повторила я. — Дэн, вы опять взялись за свое.

— Конфужу вас?

— Да. Потому что… Послушайте… Я не обязана отчитываться перед вами.

— Не обязаны, — согласился он. — Но я уже сам догадался. У вас есть бойфренд, который, увидев нас сейчас вместе, оторвал бы мне одну конечность за другой. Причина заключается в этом?

— Нет, — покачала я головой, и Дэн улыбнулся. — Просто я уезжаю во Францию за товаром.

— А, — кивнул он. — Помню. Вы едете в Прованс. В таком случае мы посмотрим что-нибудь, когда вы вернетесь. Нет, прошу прощения, вам нужно шесть недель на обдумывание, верно? Давайте я позвоню вам в середине ноября? Не беспокойтесь, я сначала отправлю электронное письмо, в котором напомню о звонке, — и, наверное, напишу за неделю до этого, чтобы вы не думали, будто я слишком уж нахален.

— Наверное, будет куда проще, если я просто скажу «да».

Глава 8

Рано утром я села в «Евростар» на вокзале Сент-Панкрас, чтобы отправиться в Авиньон, решив насладиться путешествием, занимавшим около шести часов с пересадкой в Лилле. Ожидая отправления поезда, я просматривала «Гардиан» и в разделе «Сити» с удивлением обнаружила фотографию Кейта и статью о его риелторской компании «Феникс ленд», специализировавшейся на покупке участков для вторичной застройки. Ее недавно оценили в двадцать миллионов фунтов, и она планировала разместить свои акции на бирже. В статье говорилось, что Кейт начинал с продажи по почте сборных кухонь, но в 2002 году его склад поджег какой-то недовольный служащий. Приводились слова Кейта: «Это была худшая ночь в моей жизни. Но, глядя, как горит склад, я поклялся возродить из пепла что-то стоящее». «Так вот откуда взялось название его новой компании», — подумала я, когда поезд тронулся.

Затем я обратилась к экземпляру «Черного и зеленого», который взяла на станции в Блэкхите. Я была слишком усталой, чтобы прочитать его раньше. Там приводились местные новости о стремительно растущей ренте, угрозе независимым магазинам от сетевых универмагов, о проблемах с парковкой и пробками. А также анонс культурных мероприятий уикэнда, включая статью об «Арене О2». Был здесь также раздел с фотографиями известных гостей наших мест, в том числе и Хлоэ Севиньи, обозревающей витрину «Деревенского винтажа». Имелись и снимки знаменитых жителей округи: Джулс Холланд покупает цветы, Гленда Джексон на благотворительном концерте в Блэкхит-Холлс.

На центральном развороте была статья Дэна о Центре воспоминаний, озаглавленная «А LA RECHERCHE DU TEMPS»[19]: «В Центре воспоминаний ценят прошлое, — писал он. — Здесь пожилые люди могут поделиться своими воспоминаниями друг с другом и с молодежью… Ценность устных рассказов… Истории из первых уст… Тщательно подобранные памятные вещи помогают воскресить прошлое… Центр стремится повысить качество жизни стариков, подчеркивая значимость их воспоминаний для всех поколений…»

Эта была прочувствованная, хорошо написанная статья.

Поезд набрал скорость, я закрыла газету и стала смотреть на пейзажи Кента. Урожай почти собрали; на чернеющих полях жгли оставшуюся солому. Легкий алебастровый дым смешивался с ароматами позднего лета. Когда мы проезжали Эшфорд, я неожиданно представила Дэна, стоящего на платформе в несуразно подобранной одежде и машущего мне, проносящейся мимо, рукой. Вскоре состав оказался под Ла-Маншем, а затем вынырнул на Бельгийскую равнину с ее невзрачными полями.

В Лилле я пересела на скоростной поезд, который должен был доставить меня в Авиньон. Прислонившись головой к окну, я заснула и видела во сне Майлза, Анни и девушку, пришедшую за зеленым бальным платьем, и ту, которая не может иметь детей и купила розовое. Потом мне приснилась миссис Белл в детстве — она шла по полям с синим пальто в руках в поисках подруги, которую никогда не найдет. Я открыла глаза, и, к моему удивлению, мимо уже проносились прованские земли с терракотовыми домиками, серебристой почвой и зелено-черными кипарисами, похожими на восклицательные знаки.

Повсюду виднелись виноградные лозы, посаженные такими прямыми рядами, что, казалось, поля причесали. Сельские рабочие в яркой одежде шли за виноградоуборочными машинами, едущими вдоль этих рядов, поднимая пыль. Vendanges[20] был в самом разгаре.

«Avignon TGV, — услышала я. — Descendez ici pour Avignon — Gare TVG»[21].

Я вышла из здания вокзала, жмурясь от яркого солнечного света; взяла напрокат машину и поехала вдоль средневековых стен, по узким улочкам в отель.

Зарегистрировавшись, я приняла душ, переоделась и пошла по главной авиньонской улице Республики с ее магазинами и кафе. Несколько минут я простояла на площади Часов. Перед импозантной ратушей медленно кружилась ярмарочная карусель. Я смотрела на детей, сидящих на золотисто-белых лошадках, и представляла себе Авиньон в менее безобидные времена. Я видела немецких солдат с автоматами там, где теперь стояла я. Видела миссис Белл и ее брата, смеющихся и показывающих на них пальцами, и обеспокоенных родителей. Затем я прошла к Папскому дворцу и расположилась в кафе перед средневековой крепостью, а солнце тем временем начинало садиться в почти бирюзовом небе. Миссис Белл рассказывала мне, что в конце войны подвалы дворца использовались как бомбоубежища. Я смотрела на огромное здание и представляла толпы людей, бегущих к нему под вой сирен.

Потом я вернулась в настоящее и стала планировать поездки, которые мне предстоит совершить в ближайшие два дня. Когда я изучала карту, зазвонил мой мобильный. Я посмотрела на экран и нажала зеленую кнопку.

— Майлз, — обрадовалась я.

— Фиби, вы уже в Авиньоне?

— Сижу перед Папским дворцом. А где вы?

— Только что приехали к моему кузену. — Я отметила, что Майлз сказал «мы», — значит, Рокси с ним. И хотя это было неудивительно, настроение слегка испортилось. — Что вы делаете завтра? — спросил Майлз.

— Утром пойду на рынок, а затем на ярмарку в Пужо.

— Ну, Пужо находится на полпути к Папскому замку. Почему бы вам не объявиться здесь, закончив свои дела, и мы поужинаем?

— С удовольствием, Майлз, но где находится «здесь»?

— Место называется Шато-де-Боскет. Его легко найти. Поезжайте через Папский замок, а затем, покинув деревню, сворачивайте к Оранжу и через милю увидите справа большой квадратный дом. Приезжайте поскорее, как только сможете.

— Хорошо.

Так что этим утром я ехала вдоль берега Роны на рынок. Я припарковалась в середине деревни и вернулась по узкой центральной улице к рынку, где торговцы выложили свои antiquités[22] на подстилки. Там были старые велосипеды и выцветшие шезлонги, фарфор со сколами и поцарапанное граненое стекло, старинные клетки для птиц, ржавые инструменты и потертые плюшевые мишки со сморщенными кожаными лапами. За некоторыми прилавками продавали старые, написанные маслом картины и прованские стеганые одеяла, а между платанами были натянуты веревки, на которых висела одежда, развевавшаяся на легком ветру.

— Ce sont que des vrais antiquités, madame, — приветливо сказала одна продавщица, когда я рассматривала ее товар. — Tout en très bon état[23].

Здесь было на что посмотреть. Я провела пару часов, выбирая ситцевые платья сороковых-пятидесятых годов и белые ночные рубашки двадцатых-тридцатых. Одни были сшиты из грубого деревенского льна, другие — из смеси льна и хлопка или из тонкой валансьенской прозрачной ткани, колышущейся на ветру. Многие рубашки украшала прекрасная вышивка. Я гадала, чьи руки создали изумительные маленькие цветы и листья, которые я теперь трогала, и приносила ли этим людям удовольствие столь тонкая работа, и приходило ли им в голову, что следующие поколения будут любоваться ими и дивиться им.

Купив все, что хотела, я зашла в кафе и пообедала. Теперь можно было поразмыслить о свидании. Я думала, что буду чувствовать себя неуютно, но этого не произошло. Я представила себе, что делает Гай и как бы он ощущал себя здесь. Потом позвонила Анни.

— В магазине много народу, — сообщила она. — Я уже продала юбку с турнюром от Вивьен Вествуд и вискозное пальто от Диора.

— Дела идут хорошо.

— Но помните, что вы сказали по радио об Одри Хепберн?

— Да.

— Сегодня одна женщина попросила сделать из нее Грейс Келли. Это было довольно сложно.

— Она недостаточно привлекательна?

— О, она была великолепна. Просто было легче превратить ее в Грейс Джонс.

— А.

— И еще ваша мама заходила спросить, не отобедаете ли вы с ней, — она забыла, что вы во Франции.

— Я позвоню ей.

Я так и сделала, но мама начала говорить о каком-то новом лечении, к которому присматривалась, — метод назывался «плазменная регенерация».

— Вчера утром я отпросилась с работы, чтобы поехать в клинику, — рассказывала она, пока я потягивала кофе. — Этот метод хорошо помогает при глубоких морщинах. Они используют азотную плазму, чтобы стимулировать естественные процессы регенерации кожи, — ее вводят под кожу, и там образуется фибробласт. В результате, хочешь — верь, хочешь — нет, получается новый эпидермис. Фиби? Ты меня слушаешь?

— Да, но мне пора идти.

— Если я не стану делать плазменную регенерацию, — продолжала мама, — то можно попробовать один из наполнителей — рестилайн, перлайн или скулптру, — и еще они говорят об аутологическом переносе жира: его берут со спины или ягодиц и трансплантируют на лицо — на щеки, но дело в том…

— Прости, мама, мне действительно пора. — Я чувствовала себя почти больной.

Я села в машину, выбросила из головы мысли о странной процедуре, которую только что описала мне мама, и направилась в Пужо.

Увидев указатель на Папский замок, я с удовольствием подумала о встрече с Майлзом. У меня было с собой платье, чтобы переодеться, — ведь я весь день проходила в одной и той же одежде.

Рынок в Пужо был маленьким, но я купила еще шесть ночных рубашек и несколько вышитых блузок с фестончатыми вырезами: девушки любят носить их с джинсами. Было уже половина четвертого. Я нашла кафе и переоделась в хлопчатобумажный сарафан в сине-белую полоску начала шестидесятых «Сен-Мишель».

Покинув Пужо, я увидела сельских рабочих, трудившихся на виноградниках, простиравшихся во все стороны. Указатели вдоль дороги приглашали меня остановиться в этом domaine[24] или том château[25] и попробовать местное вино.

Теперь передо мной, высоко на холме, раскинулся Папский замок; белые дома скучились у средневековой башни. Я проехала деревню и повернула направо, к Оранжу. Через милю или около того я увидела указатель на Шато-де-Боскет.

Я свернула на обрамленную кипарисами подъездную дорожку, в конце которой виднелся большой, квадратный, выстроенный в форме замка дом. По обеим сторонам тянулись виноградники, там работали мужчины и женщины, их лица скрывали низко надвинутые шляпы. Заслышав шум машины, какой-то седой человек выпрямился, козырьком приложил руку к глазам и помахал мне. Я помахала в ответ.

Припарковавшись, я увидела Майлза, широко шагавшего ко мне по винограднику. Я открыла окно, и он улыбнулся; его лицо было в пыли, и морщины вокруг глаз напоминали колесные спицы.

— Фиби! — Он открыл дверцу машины. — Добро пожаловать в Шато-де-Боскет. — Я вышла из машины, и он поцеловал меня. — Вы познакомитесь с Марселем и Сесиль чуть позже — сейчас все работают не покладая рук, — кивнул он на виноградник. — Завтра последний день, так что время поджимает.

— Могу я помочь?

— А вы хотите? Это пыльная работа.

— Не имеет значения, — пожала я плечами и взглянула на рабочих с черными ведрами и секаторами. — Вы не используете виноградоуборочные машины?

Он отрицательно покачал головой.

— В Папском замке виноград собирают вручную в соответствии с законом апелласьона[26] — вот зачем нам нужна эта небольшая армия. — Он посмотрел на мои туфли-лодочки: — С обувью у вас все в порядке, но вам понадобится фартук. Подождите меня здесь. — Когда Майлз направился к дому, я заметила Рокси — она сидела на скамейке и читала журнал.

— Привет, Рокси! — окликнула я девушку и направилась к ней. — Эй, Рокси, привет! — Роксана подняла глаза и, не снимая темных очков, слабо улыбнулась, а затем опять принялась за чтение. Я почувствовала себя так, словно мне дали резкий отпор, но утешилась тем, что большинство шестнадцатилетних девушек не умеют общаться. Плюс к тому она видела меня всего однажды, так с какой стати излучать дружелюбие?

Майлз вышел из дома с синей шляпой от солнца.

— Вам потребуется еще и это. — Он нахлобучил шляпу мне на голову. — И это… — вручил он мне бутылку с водой. — А фартук защитит ваше платье. Он принадлежал матери Паскаля: она была очень милой леди, верно, Рокси? Но довольно крупной.

— Ты хочешь сказать, толстой? — осведомилась Рокси, потягивая колу.

Майлз развернул большой фартук, надел на меня и зашел мне за спину, чтобы завязать тесемки.

— Ну вот, — сказал он, завязав бантик. Вы выглядите очаровательно. — Я внезапно почувствовала неловкость, поскольку Рокси пристально смотрела на меня сквозь очки. Майлз подхватил два пустых ведра и пошел к винограднику, помахивая ими. — Ну, Фиби, можно приступать.

— А здесь нужны какие-то особые умения? — спросила я, шагая рядом с ним.

— Практически нет, — ответил он, когда мы оказались среди искривленных лоз. Мы шли между ними, то и дело спугивая воробьев; кузнечики при нашем приближении прыскали в разные стороны. Майлз сорвал небольшую виноградную гроздь и дал мне.

Я раздавила на языке виноградину:

— Очень вкусно. Какой это сорт?

— «Гренаш». Лозы довольно старые. Их посадили в шестидесятом году — это год моего рождения. Но они все еще очень сильные, — добавил он лукаво и посмотрел на небо, прикрыв глаза рукой. — Слава Богу, погода хорошая. В две тысячи втором здесь случилось катастрофическое наводнение, и виноград сгнил; в тот год мы произвели пять тысяч бутылок вина вместо ста тысяч — это было настоящее бедствие. Деревенский священник всегда благословляет урожай; в этом году он, похоже, хорошо поработал, потому что результаты превзошли все ожидания.

Земля была покрыта крупной круглой галькой: внутри побитых камешков иногда мерцал белый кварц.

— Эти камни — большая помеха, — заметила я, спотыкаясь.

— Да уж, — согласился Майлз. — Их намыла сюда Рона. Но они нужны нам, поскольку накапливают дневное тепло и отдают его ночью — одна из причин, почему здесь такой хороший виноград. Вы можете начать отсюда. — Майлз наклонился к лозе, отодвинул красно-золотую листву, и на свет показалась большая кисть черного винограда. — Придерживайте ее снизу. — Я почувствовала тепло ягод. — А теперь перерезайте стебель, но не трогайте листья, затем кладите ее в первое ведро, стараясь как можно меньше касаться руками.

— А для чего предназначено другое ведро?

— Для винограда похуже — мы забраковываем двадцать процентов того, что собираем, — этот виноград пойдет на производство столового вина.

Вокруг царила праздничная атмосфера — рабочие смеялись и переговаривались между собой, некоторые слушали плееры. Одна девушка пела арию из «Волшебной флейты», в которой речь идет о мужьях и женах. Ее чистое приятное сопрано разносилось над виноградником.

Mann und Weib, und Weib und Mann…

«Как странно слушать это именно сегодня», — подумала я.

Reichen an die Gottheit an[27].

— А кто эти сборщики винограда? — спросила я у Майлза.

— Местные, которые помогают нам каждый год, плюс студенты и рабочие-иностранцы. Vendanges[28] в этом поместье занимает около десяти дней, а потом Паскаль устраивает большую вечеринку, чтобы отблагодарить всех.

Я поднесла секатор к стеблю:

— Нужно обрезать здесь?

Майлз наклонился и положил свою руку на мою.

— Лучше здесь, — сказал он. — Вот так. — Я почувствовала желание. — Теперь режьте — но грозди тяжелые, не позвольте им упасть. — Я осторожно положила виноград в ведро. — Я буду рядом. — И Майлз вернулся к своим ведрам, стоявшим в нескольких ярдах от моих.

Было жарко, работа оказалась тяжелой. Я была рада воде и особенно фартуку, который успел покрыться белой пылью. Я выпрямилась, чтобы размять спину. И посмотрела на Рокси, сидящую в тени с журналом и прохладительным напитком.

— Надо было заставить Рокси помогать нам, — услышала я слова Майлза. — Но когда имеешь дело с подростками, бессмысленно принуждать их к чему-либо.

Капля пота стекла у меня между лопаток.

— А как ее эссе по истории древнего мира?

— Все получилось замечательно. Надеюсь на высшую отметку. Я ее заслужил — писал это самое эссе всю ночь.

— Значит, вы отличный отец. Мое ведро полно — и что теперь?

Майлз подошел и переложил не слишком хороший виноград во второе ведро, затем подхватил оба.

— Мы отнесем их к прессу, — кивнул он на большие бетонные строения справа от дома.

В первом из них, куда мы вошли, стоял сладкий дрожжевой запах и шум, издаваемый большим белым вибрирующим цилиндром. Рядом с ним была высокая лестница, и находящийся наверху плотный мужчина в синем комбинезоне клал в него грозди, которые передавала ему хрупкая блондинка в желтом платье.

— Это Паскаль, — пояснил Майлз. — А это Сесиль. — Он помахал им рукой: — Паскаль, Сесиль, это Фиби!

Паскаль дружелюбно кивнул мне, взял ведро, поданное ему Сесиль, и вывалил виноград в цилиндр. Сесиль повернулась и тепло улыбнулась мне.

Майлз указал на четыре громадные красные емкости, стоящие вдоль дальней стены:

— Это бродильные чаны. Виноградный сок перекачивается в них из цилиндра через шланг. А теперь мы пойдем дальше… — Я последовала за ним в следующее строение, где было гораздо прохладнее. Там размещались металлические контейнеры с написанными на них мелом датами. — Здесь и в этих дубовых бочках выдерживается забродивший виноградный сок. А примерно через год мы разливаем его по бутылкам.

— А когда его можно пить?

— Столовое через полтора года, приличные вина — через два-три, а винтажные хранятся до пятнадцати лет. Мы производим в основном красное вино.

В стороне стоял стол с полупустыми бутылками, закупоренными серыми пробками; здесь были также стаканы, пара штопоров и несколько книг о вине. Стены украшали diplâmes d'honneur[29] в рамочках, которые вина из Шато-де-Боскета получили на международных винных фестивалях.

Я заметила на одной бутылке красивую этикетку — черный дрозд держал в клюве виноградную гроздь — и присмотрелась к ней.

— «Песня дрозда», — повернулась я к Майлзу. — Я пила это вино на прошлой неделе — в Гринвичском кинотеатре.

— Да, эта сеть закупает наши вина. Вам понравилось?

— Просто восхитительное. У него, я помню… соблазнительный букет.

— А какой фильм вы смотрели?

— «Анну Каренину».

— С?..

— Гретой Гарбо.

— Нет — я хочу спросить… с кем вы ходили в кино? Мне… просто интересно, — робко добавил он.

Я нашла неуверенность Майлза трогательной — учитывая, что в первую нашу встречу он был спокойным и учтивым.

— Мы были там с моим другом Дэном. Он в некоторой степени киноман.

— Ну… — Майлз посмотрел на часы. — Уже почти шесть. Нам лучше подготовиться. Мы поужинаем в деревне. Рокси, наверное, останется с Паскалем и Сесиль. Она может попрактиковаться во французском. А теперь, думаю, вам хотелось бы помыться…

Я подняла свои руки в пурпурных пятнах.

Когда мы шли к дому, я заметила, что Рокси покинула насиженное место, оставив там пустую бутылку из-под колы, горлышко которой атаковали осы. Майлз толкнул невероятных размеров входную дверь, и мы вошли в прохладное помещение. Холл был большим, со сводчатым потолком, неоштукатуренными балками и похожим на пещеру камином, возле которого лежали дрова. У подножия лестницы стояло на страже чучело медведя с оскаленными зубами.

— Не бойтесь его, — сказал Майлз, когда мы проходили мимо. — Он не кусается. А теперь наверх… — Мы пересекли лестничную площадку, Майлз открыл обитую панелями дверь, за которой оказалась большая ванна в форме саркофага, и снял с вешалки полотенце. — Хочу как следует отмокнуть.

— Полагаю, не здесь, — пошутила я, гадая, неужели Майлз собирается раздеться в моем присутствии. И неожиданно поняла, что не стала бы возражать против этого.

— В каждой спальне своя ванная, — объяснил он. — Моя комната напротив. Встретимся внизу через… двадцать минут?.. Рокси, — позвал он, закрывая дверь. — Ро-кси! Мне нужно с тобой поговорить…

Я развязала фартук, прекрасно защитивший мое платье, и вытерла пыль с туфель. Потом умылась, воспользовавшись старинным на вид латунным умывальником, завязала волосы в узел, оделась и немного подкрасилась.

Выйдя на лестничную площадку, я услышала шепот Майлза, а затем жалобный голос Рокси.

— Я уйду ненадолго, моя хорошая…

— Почему она здесь?

— У нее дела в этих местах…

— …Не хочу, чтобы ты уходил…

— Тогда пошли с нами.

— Не хочется…

У меня под ногой скрипнула ступенька.

Майлз посмотрел наверх — вид у него был слегка испуганный.

— А вот и вы, Фиби, — сказал он. — Вы готовы? — Я кивнула. — Я спрашивал у Рокси, не присоединится ли она к нам, — пояснил он, когда я спустилась вниз.

— Надеюсь, вы пойдете, — улыбнулась я Рокси, стараясь очаровать ее. — Мы можем побеседовать об одежде: ваш папа говорит, вы хотите сделать карьеру в области моды.

Она угрюмо посмотрела на меня.

— Да, я собираюсь заняться этим.

— Так почему бы тебе не пойти с нами? — тепло спросил отец.

— Мне не хочется выходить.

— В таком случае поужинай со сборщиками винограда.

— Нет уж, спасибо, — надулась Рокси.

Майлз покачал головой.

— Рокси, среди них есть милые молодые люди. Польская девушка Беата учится на оперную певицу. Она прекрасно говорит по-английски, ты можешь поболтать с ней. — Рокси пожала худыми плечами. — Тогда поешь с Паскалем и Сесиль. — Девушка застонала и сложила руки. — Не будь такой капризной! Пожалуйста, Роксана, я просто хочу, чтобы ты… — Но она уже прошла половину холла.

Майлз повернулся ко мне.

— Простите, Фиби, — вздохнул он. — У Рокси переходный возраст. — Я вежливо кивнула и вдруг вспомнила французское выражение о тинейджерах — l'âge ingrate[30]. — Она прекрасно проведет здесь пару часов. А теперь, — позвенел он ключами от машины, — пошли.

Майлз въехал в деревню и припарковал взятый напрокат «рено» на главной улице. Мы вышли, и он кивком указал на ресторан со столиками на улице. Белые скатерти колыхались на ветру. Мы миновали их, и Майлз толкнул дверь в ресторан.

— A… Monsieur Archant[31], — вкрадчиво сказал метрдотель, придерживая дверь. — C'est un plaisir de vous revoir. Un grand plaisir[32]. — Неожиданно его лицо озарила улыбка, и мужчины начали хлопать друг друга по спине и громко смеяться.

— Рад тебя видеть, Пьер! — воскликнул Майлз. — Хочу представить тебя прекрасной Фиби.

Пьер поднес мою руку к губам.

— Enchanté[33].

— Пьер и Паскаль вместе ходили в школу, — пояснил Майлз, когда метрдотель вел нас к угловому столику. — Мы проводили здесь летние каникулы тридцать пять лет назад, верно, Пьер?

Тот вытянул губы.

— Oui — il у a trente cinq ans[34]. Это было еще до того, как вы родились, — усмехнулся он. Я внезапно представила пятнадцатилетнего Майлза, держащего на руках маленького ребенка — меня.

— Хотите бокал вина? — спросил Майлз, открывая карту вин.

— Хочу, — осторожно ответила я. — Но наверное, не стоит. Ведь мне еще возвращаться в Авиньон.

— Дело ваше, — уступил Майлз, надевая очки. — Но ведь это же ужин.

— Тогда я, пожалуй, выпью один бокал, но не больше.

— А если вы решите напиться, то всегда можете переночевать в доме, — обыденно произнес он. — Там есть свободная комната — с большим сундуком!

— О, мне это не понадобится — я имею в виду комнату, — поправилась я, покраснев. — Я хочу сказать, что не останусь ночевать, спасибо. — Майлз улыбался моему смущению. — Так… вы говорите, что помогаете Паскалю с урожаем каждый год?

Он кивнул.

— Я делаю это, чтобы поддержать родственные связи — поместье основал мой прадедушка Филипп, он был и прадедушкой Паскаля. А еще мне досталась небольшая доля в деле, и я люблю чувствовать себя причастным к нему.

— Значит, Шато-де-Боскет — ваш «Деревенский винтаж».

— Так оно, похоже, и есть, — улыбнулся Майлз. — Мне нравится весь процесс виноделия. Я люблю оборудование, и шум, и запах винограда, и связь с землей. Мне импонирует, что виноградарство включает в себя столько всего — географию, химию, метеорологию и историю. Кроме того, вино — удивительный напиток, который со временем становится только лучше.

— Как вы? — пошутила я.

Он усмехнулся.

— Что вы будете пить? — Я выбрала местное вино «Финес Роше». — А я выпью бокал рейнского, — сказал Майлз Пьеру. — Выходя в свет, я пью чужие вина, — объяснил он мне, а я тем временем взяла меню. — Полезно знать, что имеется у конкурентов.

Пьер поставил перед нами бокалы с вином и тарелку крупных зеленых оливок. Майлз поднял свой бокал.

— Как мило снова видеть вас, Фиби. Когда мы ужинали на прошлой неделе, я надеялся на новую встречу, но и представить не мог, что мы… о. — Он полез в карман за блэкберри. — Послушай, Рокси, — произнес он, пока я изучала меню, — я сказал тебе, что иду в «Мирабель». — Он встал. — Тебя приглашали. — И направился к двери. — Ты сама это знаешь, дорогая. И какой смысл поднимать этот вопрос сейчас?

Майлз поговорил с Рокси и вернулся. Вид у него был раздраженный.

— Прошу прощения, — вздохнул он, убирая телефон в карман. — Теперь она сердится, потому что не пошла. Должен сказать, с Рокси иногда крайне нелегко — но в душе она хорошая девочка.

— Конечно, — пробормотала я.

— Она никогда не поступит… — Майлз пытался подобрать нужное слово, — неправильно. — Пьер снова подошел к нашему столику, и мы сделали заказ. — Но давайте поговорим о вас, Фиби, — продолжил Майлз. — Когда мы ужинали на прошлой неделе, вы парировали все мои вопросы — а мне хочется побольше узнать о вас.

— Что именно?

— Ну… что-то личное. Расскажите о своей семье.

И я поведала Майлзу о родителях и Луи.

Майлз покачал головой.

— Трудно вам всем пришлось. Вы, должно быть, конфликтуете, — добавил он, а Пьер тем временем принес закуски.

Я расправила на коленях салфетку.

— Да. Мне бы хотелось чаще видеть Луи, но все это неудобно. Я решила приходить к ним, не ставя в известность маму. Вообще-то она обожает малышей, но только не Луи, правда?

— Ну… — пожал плечами Майлз. — Я не знаю.

— Она чувствует себя униженной, — продолжала я, разламывая пополам булочку. — Говорит, и помыслить не могла, что отец однажды оставит ее, но теперь думаю, что между ними не было особой близости — они никогда ничего не делали вместе; по крайней мере я такого не помню.

— И тем не менее ей, должно быть, приходится очень тяжело.

— Да, но у нее хотя бы есть работа. — И я рассказала Майлзу, чем занимается мама.

Он взял суповую ложку.

— Значит, она связана с этим человеком двадцать два года?

Я кивнула.

— Это похоже на профессиональный брак. Когда Джон выйдет на пенсию, она последует его примеру — но он, к счастью, собирается работать до семидесяти лет. Работа отвлекает ее, да и деньги приходятся очень кстати, поскольку у папы сейчас… вынужденный простой, — осторожно заключила я.

— А нет шанса, что ваша мама и ее начальник?..

— О нет, — рассмеялась я. — Джон обожает ее, но он не интересуется женщинами.

— Понятно.

— А ваши родители прожили вместе всю жизнь? — спросила я, потягивая вино.

— Пятьдесят три года, пока смерть не разлучила их — они умерли друг за другом с интервалом в несколько месяцев. А случай с вашими родителями не поколебал вашу веру в брак?

Я опустила вилку.

— Вы полагаете, она у меня была?

— Вы же сказали, что были помолвлены. — Майлз отпил вина и кивнул на мою правую руку. — Это ваше обручальное кольцо?

— Нет. — Я посмотрела на ромбовидный изумруд в обрамлении двух маленьких бриллиантов. — Это кольцо принадлежало моей бабушке. Я очень люблю его, отчасти потому, что помню, как она его носила.

— Как давно состоялась ваша помолвка?

— В начале года. — На лице Майлза мелькнуло удивление. — На самом-то деле… — посмотрела я в окно, — свадьба должна была состояться сегодня.

— Сегодня? — Майлз опустил бокал.

— Да. Я должна была сочетаться браком в Гринвичском регистрационном бюро в три часа, а затем планировался обед на восемьдесят человек и танцы в отеле «Кларендон» в Блэкхите. А вместо этого я собирала виноград в Провансе с человеком, которого едва знаю.

Майлз выглядел озадаченным.

— Не похоже… что вас это слишком расстраивает.

Я пожала плечами.

— Это странно, но я не чувствую практически… ничего.

— Следовательно, конец всему положили вы.

— Да.

— Но… почему?

— Потому что… должна была это сделать.

— Вы не любили своего жениха?

Я сделала глоток вина.

— Любила. И очень сильно. Но потом произошли события, изменившие мои чувства к нему, и я дала отбой. — Я посмотрела на Майлза. — Я кажусь вам бессердечной?

— Немного, — нахмурился он. — Но я ничего об этом не знаю и не собираюсь судить вас. Полагаю, он был вам неверен.

— Нет. Просто сделал нечто такое, чего я не смогла простить. — Я посмотрела на озадаченное лицо Майлза. — Могу рассказать, если хотите. Или давайте сменим тему.

— О'кей, — сказал Майлз спустя мгновение. — Не стану отрицать, что меня терзает любопытство. — И тогда я коротко поведала ему об Эмме и Гае. — Майлз разломил булочку. — Все это очень неприятно.

— Да. — Я снова отпила вина. — Лучше бы я не знакомилась с Гаем.

— Но… что сделал этот несчастный человек?

Я допила вино и, почувствовав, как по венам разливается тепло, рассказала Майлзу о своей помолвке, о Дне святого Валентина и о телефонном звонке Эммы. А затем о том, как приехала к ней домой.

— Вы пережили ужасную травму, Фиби, — покачал головой Майлз.

— Травму? — переспросила я. «Грезы». — Да. Я все время вспоминаю об этом. И часто вижу, как вхожу в комнату Эммы и отбрасываю одеяло…

— Значит, она выпила весь парацетамол? — сочувственно спросил он.

— По словам патологоанатома, всего четыре таблетки — очевидно, последние, поскольку пузырек был пуст.

— Тогда почему же?.. — удивился Майлз.

— Мы сначала не поняли, что случилось с Эммой. Все говорило о передозировке. — Я стиснула в руке салфетку. — Но по иронии судьбы не передозировка, а недостаточная доза стала причиной ее…

Майлз пристально смотрел на меня.

— Вы решили, что у нее грипп.

— Да — мне так показалось, когда она позвонила мне в первый раз.

— И она недавно была в Южной Африке?

— Вернулась оттуда за три недели до этого.

— Малярия? — уточнил он. — Нераспознанная малярия?

У меня возникло знакомое чувство, словно я неслась вниз с холма.

— Да… Это была малярия. — Я закрыла глаза. — Если бы только я догадалась так же быстро, как вы.

— Моя сестра Триш болела малярией несколько лет назад, — тихо сказал Майлз. — После поездки в Гану. Ей повезло, и она выжила. Хотя…

— Малярийный плазмодий, — перебила я. — Передается зараженными малярийными комарами — причем только женскими особями. Я теперь большой эксперт в этом деле — как это ни печально.

— Триш не закончила курс лечения. Именно это случилось с Эммой? Вы сказали «недостаточная доза»?

Я кивнула.

— Через несколько дней после смерти Эммы ее мать нашла у нее лекарство от малярии. И поняла, что она принимала его только десять дней, а не восемь недель. К тому же она начала лечиться слишком поздно — Эмма должна была пить таблетки еще за неделю до поездки.

— Она бывала в Южной Африке прежде?

— Много раз; какое-то время жила там.

— Значит, знала, на что идет.

— О да. — Я замолчала: Пьер пришел забрать тарелки. — И хотя риск заболеть малярией был невелик, Эмма всегда уверяла, что аккуратно принимает лекарство. Но в тот раз повела себя безрассудно.

— И как вы думаете, почему?

Я повертела в руке ножку бокала.

— Вероятно, сделала это намеренно…

— Думаете, она хотела заболеть?

— Возможно. У нее было очень плохое настроение — наверное, именно поэтому она решила туда отправиться. Она могла забыть лекарство или же сыграла в русскую рулетку со своим здоровьем. Знаю только, что должна была поехать к ней, когда она позвонила. — Я посмотрела в сторону.

Майлз коснулся моей руки.

— Вы понятия не имели, как тяжело она больна.

— Да, — слабым голосом ответила я. — Мне просто не пришло в голову, что она могла… Родители Эммы поняли бы, но они находились в Испании и с ними невозможно было связаться — Эмма дважды пыталась позвонить матери.

— И с этим горем они должны теперь жить.

— Да. Плюс к этому обстоятельства ее смерти… Эмма была одна… Им очень тяжело — и мне тоже. Я должна рассказать им… — Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Я должна рассказать им…

Майлз сжал мою руку.

— Какое тяжелое испытание.

Горло болело от сдерживаемых рыданий.

— Да. Но ее родители до сих пор не знают, что Эмма была ужасно расстроена из-за меня. Иначе не поехала бы в Южную Африку и не заболела. — Я подумала о дневнике Эммы, и у меня сжалось сердце. — Надеюсь, они никогда не узнают… Майлз, можно мне еще бокал вина?

— Конечно. — Он махнул Пьеру. — Но в этом случае вам лучше остаться в доме, хорошо?

— Да, но я не сделаю этого.

Майлз помолчал.

— И все-таки я не понимаю, почему вы решили разорвать помолвку.

Я крутила в руке бокал.

— Гай убедил меня не ехать к Эмме, и я не смогла противостоять ему. Он считал, будто она просто ищет внимания. — При этом воспоминании я почувствовала приступ гнева. — Сказал, что у нее, наверное, всего лишь сильная простуда.

— Но… вы действительно вините его в смерти Эммы?

Я подождала, пока Пьер наполнит мой бокал.

— Прежде всего и больше всего я виню себя, поскольку могла предотвратить трагедию. Виню Эмму за то, что она не принимала таблетки. И да, я виню Гая, ведь, если бы не он… я бы сразу поехала к ней… если бы не он, я бы поняла, как тяжело она больна, вызвала «скорую помощь», и, возможно, она выжила бы. Но Гай убедил меня подождать, и я поехала к ней только утром, а к тому времени… — Я закрыла глаза.

— Вы говорили это Гаю?

Я глотнула вина.

— Сначала я была в шоке и пыталась осознать случившееся. Но в то утро, когда хоронили Эмму… — Я вспомнила гроб, а на нем ее любимую зеленую шляпу в море цветов. — …я сняла свое обручальное кольцо. По дороге домой Гай спросил, где оно, и я ответила, что не в состоянии носить его в присутствии родителей Эммы. Последовала ужасная сцена. По словам Гая, я не должна была винить себя. Эмма, мол, умерла исключительно по своей вине, и ее пренебрежение к собственному здоровью не только стоило ей жизни, но и сделало несчастными ее родителей и друзей. Я призналась Гаю, что чувствую себя виноватой и так будет всегда. Ведь пока мы с ним сидели в «Блюберд», ели и пили, Эмма умирала. А потом я сказала слова, которые не решалась произнести целых две недели: если бы он не вмешался тогда, Эмма могла бы остаться в живых. Гай посмотрел на меня так, словно я его ударила. Мое обвинение разгневало его. Я вернула ему кольцо — в тот день я видела его в последний раз. Вот почему я сегодня не выхожу замуж, — тихо закончила я.

Майлз молчал, и я первая нарушила повисшую над столом тишину:

— Вы говорили, что не знаете обо мне ничего личного, но теперь вот знаете. И возможно, куда более личное, чем вам бы хотелось.

— Ну… — Майлз опять коснулся моей руки. — Простите меня, ведь вам пришлось вернуться к таким… мучительным воспоминаниям. Но я рад, что вы мне все рассказали.

— Меня удивляет мой поступок. Ведь мы почти незнакомы.

— Да — вы не знаете меня. Во всяком случае, пока… — Он погладил мои пальцы, и меня словно ударило током.

— Майлз… — посмотрела я на него. — Думаю, мне не помешает еще один бокал вина.


Мы пробыли в ресторане не так уж долго, отчасти потому, что опять стала названивать Рокси. Майлз пообещал ей вернуться к десяти, но, когда нам принесли десерт, она снова позвонила. Мне пришлось прикусить язык. Рокси отказалась пойти в ресторан с отцом, но, похоже, была полна решимости испортить ему вечер.

— Разве она не может почитать книгу? — спросила я и снисходительно подумала: «Или еще парочку журналов».

Майлз повертел бокал.

— Рокси интеллигентная девочка, но не такая… глубокая, как мне бы хотелось, — осторожно сказал он. — Вне сомнения, это получилось потому, что я чересчур заботился о ней. — Он поднял руки, словно сдаваясь. — Но если вы одиноки и у вас всего один ребенок, это почти неизбежно. К тому же я хочу компенсировать ей потерю матери.

— Но десять лет — долгий срок. А вы очень привлекательный мужчина, Майлз. — Он повертел вилку. — Меня удивляет, что вы не нашли женщину, которая стала бы Рокси матерью и удовлетворила ваши потребности и чувства.

— Ничто не сделало бы меня таким счастливым и не сделает. Несколько лет назад у меня была женщина, которую я любил, но у нас ничего не вышло. Хотя, может быть, теперь все наладится… — Он быстро улыбнулся, и морщины лучиками разбежались в уголках его глаз. — Как бы то ни было… — отодвинул он стул, — нам лучше вернуться.

Дома Паскаль сообщил Майлзу, что Рокси только что пошла спать. И это после того как вынудила отца вернуться из ресторана, отметила я. Майлз объяснил брату, что мне необходимо переночевать в доме.

— Mais bien sûr, — улыбнулся мне Паскаль. — Vous êtes bienvenue[35].

— Спасибо.

— Я заправлю свободную постель, — сказал Майлз. — Вы дадите мне свою руку, Фиби?

— Конечно.

Слегка покачиваясь от выпитого, я последовала за ним по лестнице. Наверху он открыл большой, оснащенный вентиляцией гардероб, где вкусно пахло теплым хлопком, и взял с полок постельное белье.

— Моя комната в конце коридора, — объяснил он. — Комната Рокси напротив. А вы разместитесь вот здесь. — Он толкнул дверь, и мы вошли в большую спальню с темно-розовыми обоями с пасторальными картинками, на которых дети собирали яблоки.

Было странно стелить постель вместе с Майлзом; мы сражались с толстым одеялом, и я находила интимный характер этого занятия одновременно неловким и волнующим. Когда мы разглаживали простыню, наши пальцы соприкоснулись, и я ощутила волнение. Майлз надел льняную наволочку на подушку и улыбнулся.

— Ну вот… Можно одолжить вам рубашку для сна? — Я кивнула. — В полоску или без?

— Футболку, пожалуйста.

Он направился к двери и, вернувшись с серой футболкой от Калвина Клайна, вручил ее мне.

— Ну… Наверное, мне пора в постель. — Он поцеловал меня в щеку. — Завтра будет еще один долгий день работы на винограднике. — Он поцеловал меня в другую щеку и несколько секунд не отпускал. — Спокойной ночи, сладкая Фиби, — пробормотал он. Я закрыла глаза, наслаждаясь его объятиями. — Я так рад, что ты здесь… — Моему уху было тепло от его дыхания. — Но как странно, что это должна была быть твоя первая брачная ночь.

— Да, странно.

— А ты здесь, в Провансе, практически с незнакомцем. Но… у меня проблемы. — Лицо Майлза внезапно омрачилось.

— Какие?

— Я хочу поцеловать тебя.

— О.

— Действительно поцеловать.

— Понимаю. — Он провел пальцами по моей щеке. — Ну… — пробормотала я. — Можешь это сделать.

— Поцеловать тебя?

— Поцелуй меня…

Майлз взял мое лицо в руки, наклонился и коснулся верхней губой — прохладной и сухой — моих губ, и мы простояли так несколько мгновений. А потом стали целоваться гораздо крепче. С возрастающим нетерпением я почувствовала, что Майлз безуспешно пытается расстегнуть мне платье на спине.

— Прости, — рассмеялся он. — Я довольно давно не делал этого. — И еще повозился с застежкой. — А… наконец-то. — Платье упало на пол, я перешагнула через него, и Майлз повел меня к кровати. Он расстегнул рубашку, а я «молнию» на его джинсах, затем легла и смотрела, как он раздевается. Несмотря на возраст, его тело было стройным и крепким, он и в самом деле был подобен винограду, посаженному в год его рождения, — по-прежнему сильным.

— Ты хочешь этого, Фиби? — прошептал он, ложась рядом со мной и гладя мое лицо. — Потому что сундук, о котором я тебе говорил, здесь, рядом. — Он поцеловал меня. — Ты можешь придвинуть его к двери.

— Чтобы выставить тебя?

— Да. — Он снова поцеловал меня. — Чтобы я остался с той стороны.

Вместо ответа я поцеловала его, на этот раз более требовательно, и, дрожа от желания, притянула к себе.

— Я хочу тебя здесь.

Глава 9

Mann und Weib, und Weib und Mann…

Меня разбудила песня, которую пела в винограднике польская девушка.

Reichen an die Gottheit an…

Майлз ушел, оставив после себя вмятину на подушке и мужской запах на простынях. Я села и обхватила руками колени, размышляя, какой неожиданный оборот приняла моя жизнь. В комнате было еще темно, лишь длинные узкие полоски света лежали на полу — солнце пробивалось сквозь жалюзи. Я слышала воркование голубей и шум пресса вдалеке.

Я открыла окна и посмотрела на бледно-красный ландшафт, на кипарисы и качающиеся на ветру сосны. Майлз ставил ведра на прицеп. Я несколько мгновений наблюдала за ним, думая, как страстно и почти благоговейно он занимался со мной любовью, какое наслаждение доставляло ему мое тело. Под окном росло фиговое дерево, сидевшие на нем голуби клевали перезревший фиолетово-коричневый плод.

Я умылась, оделась, заправила кровать и пошла вниз. В утреннем свете казалось, что чучело медведя улыбается, а не скалит зубы.

Я пересекла холл и вошла в кухню. В конце невероятно длинного стола сидели Рокси и Сесиль.

— Bonjour[36], Фиби, — тепло сказала Сесиль.

— Bonjour, Сесиль. Привет, Роксана.

Рокси подняла выщипанную в салоне красоты бровь.

— Вы все еще здесь?

— Да, — спокойно ответила я. — Не хотелось возвращаться в Авиньон в темноте.

— Et vous avez bien dormi?[37] — понимающе улыбнулась Сесиль.

— Très bien. Merci[38].

Сесиль передала мне тарелку с круассанами и печеньем.

— Хотите чашечку кофе?

— С удовольствием. — Пока Сесиль наливала кофе из кофейника с ситечком, я оглядела большую кухню, пол которой был выложен терракотовой плиткой. Повсюду висели гирлянды чеснока и горького перца, а на полках стояли старые медные сковородки. — Как тут хорошо — у вас удивительный дом, Сесиль.

— Спасибо. Надеюсь, вы приедете к нам еще.

— Значит, вы сейчас уезжаете? — спросила Роксана, намазывая на хлеб толстый слой масла. Ее голос звучал безучастно, но враждебность по отношению ко мне была очевидна.

— Уеду после завтрака. — Я повернулась к Сесиль. — Мне нужно в Иль-сюр-ла-Сорж.

— C'est pas trop loin[39], — сказала она. — Доберетесь туда за час.

Я кивнула. Я уже бывала там, но подъезжала к городу с другой стороны. Придется изучить дорогу.

Пока мы с Сесиль болтали на смеси французского и английского, на кухне появился хорошенький черный котенок. Я позвала его, и, к моему удивлению, он прыгнул мне на колени и свернулся клубочком, громко мурлыча.

— Это Мину, — пояснила Сесиль, а я тем временем гладила котенка по голове. — Кажется, вы ему понравились. — Я заметила, что она смотрит на мою правую руку. — Quelle jolie bague, — восхитилась хозяйка. — Ваше кольцо прекрасно!

— Спасибо. Оно принадлежало моей бабушке.

Роксана отодвинула стул и встала. Потом взяла персик из вазы с фруктами, подбросила его правой рукой и ловко поймала.

— Тебе хватило petit déjeuner[40]? — спросила Сесиль.

— Да, — ответила Рокси. — Увидимся позже.

— Меня здесь не будет, — сказала я. — Но надеюсь еще встретиться с тобой.

Роксана молча вышла из комнаты, и повисло неловкое молчание — Сесиль почувствовала ее пренебрежение ко мне.

— Roxanne est tres belle[41], — заметила она.

— Да, она прекрасна.

— Miles l'adore[42].

— Конечно, — согласилась я и пожала плечами: — Elle est sa fille[43].

— Oui, — вздохнула Сесиль. — Mais elle est aussi… comment dire? Son talon d'Achille[44].

Я сделала вид, что занимаюсь котенком, который неожиданно перевернулся на спину, подставив мне животик. Затем допила кофе и посмотрела на часы.

— Мне пора, Сесиль. Mais merci bien pour votre hospitalité[45]. — Я сняла с колен котенка и хотела было поставить тарелку и чашку в посудомоечную машину, но Сесиль опередила меня и проводила до входной двери.

— Au revoir[46], Фиби, — сказала она, когда мы вышли на солнечный свет. — Желаю вам хорошо провести время в Провансе. — И расцеловала в обе щеки. — И еще я желаю вам, — она посмотрела на сидящую на солнцепеке Роксану, — …счастья.

По дороге к машине я подумала, что Сесиль не стоило этого говорить. Рокси может быть строптивой, эгоистичной и требовательной, но разве не все подростки такие? В любом случае я познакомилась с Майлзом совсем недавно, и счастье тут ни при чем. Но он мне нравится. Очень нравится…

Прикрыв глаза от солнца, я смотрела на виноградник в поисках Майлза и тут увидела, как он идет ко мне, слегка встревоженный, словно я собираюсь сбежать. Мне нравилось в нем это сочетание изысканности и уязвимости.

— Ты же ведь еще не уезжаешь, правда? — спросил он, подходя ближе.

— Уезжаю. Но… спасибо тебе… за все.

Майлз улыбнулся и поднес к губам мою руку — с таким видом, что у меня сжалось сердце.

— Ты поняла, как добраться до Иль-сюр-ла-Соржа? — кивнул он на карту, лежавшую на капоте.

— Да. Это довольно просто. Так что…

Я села за руль. И тут послышалось серебристое арпеджио в исполнении черного дрозда. Я улыбнулась, вспомнив вино.

Майлз наклонился и поцеловал меня через открытое окно.

— Увидимся в Лондоне. По крайней мере я очень на это надеюсь.

Я сжала его руку и поцеловала еще раз.

— Обязательно увидимся.

* * *

Чудесная дорога на Иль-сюр-ла-Сорж, пустынная и солнечная, шла мимо вишневых садов и виноградников, а ее золотистые обочины были малиновыми от маков. Я думала о Майлзе, о его невероятной привлекательности. Мои губы чуть припухли от его поцелуев.

Я припарковалась на краю симпатичного городка, стоявшего на реке, и пошла по многолюдному рынку. Здесь продавали лавандовое мыло, бутылочки с оливковым маслом, острую салями, прованские лоскутные одеяла и пляжные корзины терракотового, желтого и зеленого цветов. Атмосфера была деловой и шумной.

— Vingt euros![47]

— Merci, monsieur[48].

— Les prix sont bas, non?[49]

— Je vous en prie[50].

Потом я перешла речку по маленькому деревянному мосту. В верхней части города было спокойнее, покупатели внимательно разглядывали антиквариат и безделушки. Я остановилась у лотка, на котором лежали старое седло, пара красных боксерских перчаток, бутылка с большим кораблем внутри, несколько альбомов с марками и кипа журналов сороковых годов. Я просмотрела их: на обложках кадры высадки в Нормандии, бойцы Сопротивления с союзными войсками и празднование конца оккупации Прованса. Надпись гласила: L'ENTRÉE DES TROUPES ALLIÉES. LA PROVENCE LIBÉRÉE DU JOUG ALLEMAND[51].

Я принялась за дело, ради которого приехала, и стала осматривать винтажную одежду, выбирая перкалевые рубашки, цветастые платья и вышитые блузки. Все это находилось в прекрасном состоянии. Часы на церкви пробили три. Пора было возвращаться. Я представила, как Майлз все еще работает на винограднике — помогает собирать остатки урожая. А вечером состоится вечеринка для сборщиков винограда.

Я положила пакеты в багажник и села в машину, открыв все окна, дабы выветрить духоту. Дорога до Авиньона казалась достаточно прямой, но скоро я поняла, что пропустила нужный поворот: ехала не на юг, как должна была, а на север. И развернуться было совершенно негде. Хуже того, за мной выстроилась длиннющая очередь из машин. И мне ничего не оставалось, кроме как поехать в деревушку под названием Рошемар.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Машина позади меня была так близко, что я различала глаза водителя и вздрагивала от его раздраженных гудков. Отчаянно пытаясь избавиться от него, я резко свернула направо, на узкую улочку, и наконец-то вздохнула с облегчением. Примерно через полмили предо мной вдруг открылась большая красивая площадь. По одну ее сторону находилось несколько маленьких магазинчиков и бар со столиками на улице, стоящими в тени платанов. На противоположной стороне возвышалась впечатляющего вида церковь. Проезжая мимо, я посмотрела на ее дверь, и меня внезапно охватила дрожь.

Я словно услышала голос миссис Белл: «Я выросла в большой деревне, расположенной в трех милях от центра города. Это было сонное местечко, где узкие улочки вели к широкой площади, обсаженной платанами, по периметру которой расположилось несколько магазинов и неплохой бар…

Я остановилась перед boulangerie, вышла из машины и направилась к церкви, а в ушах по-прежнему звучал голос миссис Белл.

— На северной стороне площади стояла церковь, над дверью которой было выведено большими буквами «Liberté, Égalité, Fraternité»…

Сердце мое колотилось. Я изучила надпись, выбитую в камне большими римскими буквами, повернулась и посмотрела на площадь. Здесь выросла миссис Белл. В этом не было никаких сомнений. Вот она, церковь. Вот бар под названием «Мистраль» — теперь я видела его вывеску, — где она была тем вечером. И неожиданно мне подумалось, что старик, сидевший там с кружкой пива, вполне может оказаться Жан-Люком Омажем. Ему явно за восемьдесят — вполне подходящий возраст. Пока я стояла и смотрела, он допил пиво, надел берет и медленно пошел по площади, тяжело опираясь на трость.

Я вернулась к машине и поехала дальше. Дома теперь стояли реже, и я видела небольшие виноградники, маленькие сады и железную дорогу.

«Деревня располагалась на краю жилого массива, рядом проходила железная дорога. У моего отца неподалеку от дома был маленький виноградник…»

Я въехала на придорожную стоянку и представила Терезу и Моник, идущих через эти поля, сады и виноградники. Я видела Моник, прячущуюся в амбаре. Темные кипарисы казались мне осуждающими перстами, указывающими в небо. Я поехала дальше. Здесь, на самом краю деревни, стояло несколько новых домов, но четыре других дома были гораздо более старыми. Я остановилась у последнего из них и вышла из машины.

Перед этим домом находился очаровательный садик с горшками розовой и белой герани. Был здесь также старый колодец, и — над дверью — овальная табличка с изображением головы льва. Я стояла и представляла себе этот дом семьдесят лет назад, когда его испуганных жителей уводили прочь.

Неожиданно я уловила за жалюзи какое-то движение — слабая тень, ничего больше, — но почему-то по коже побежали мурашки. Немного поколебавшись, я вернулась к машине, мой пульс просто зашкаливало.

Я села на водительское сиденье и стала смотреть на дом в зеркало заднего вида, а затем, вцепившись дрожащими руками в руль, уехала прочь.

В центре деревни мое сердцебиение пришло в норму. Я была рада, что судьба занесла меня в Рошемар, но время поджимало. В поисках дороги я свернула налево, на маленькую узкую улочку. В конце ее я остановилась и открыла окно. Здесь был скромный военный мемориал. «Aux Morts Glorieux»[52], — значилось черными буквами на стройной колонне из белого мрамора. На ней были также высечены имена погибших в Первую и Вторую мировые войны, которые я уже слышала: Карон, Дидье, Мариньи и Паже. Затем я вздрогнула, словно знала его лично. 1954. Indochine. J-L Aumage[53].


«Миссис Белл, наверное, знает об этом, — думала я во вторник, забирая из дома купленную у нее одежду, чтобы отвезти в магазин. — Она, должно быть, бывала в Рошемаре, и не раз».

Я повесила на плечики ее клетчатый костюм от Пьера Кардена и, проводя по нему щеткой, гадала, что она почувствовала при этом известии.

Потом я хотела было развесить вечернюю одежду миссис Белл, но вспомнила, что большая ее часть по-прежнему у Бэл. Я прикинула, когда смогу забрать ее, но тут зазвенел дверной колокольчик, и вошли две школьницы. Они рассматривали одежду, а я тем временем надевала на манекен зеленое замшевое пальто от Джин Мюир. Застегивая его, я смотрела на последнее бальное платье, висящее на стене, и гадала, кто его купит.

— Прошу прощения. — Я повернулась. Девушки того же возраста, что и Рокси — возможно, немного моложе, — стояли у прилавка.

— Чем могу помочь?

— Ну… — Одна из них, смуглянка с темными волосами до плеч, держала в руке бумажник из змеиной кожи, взятый из корзинки с другими бумажниками и кошельками. — Меня интересует вот это.

— Это вещь конца шестидесятых, — объяснила я. — Кажется, он стоит восемь фунтов.

— Да. Здесь написано. Но…

«Собирается торговаться», — устало подумала я.

— В нем есть потайное отделение. Вот. — Девушка оттянула кожу, и обнажилась скрытая «молния». — Вы ведь не знали об этом, верно?

— Верно, не знала, — спокойно сказала я. — Я купила бумажники на аукционе и всего лишь протерла их, прежде чем положить в корзину.

Девушка расстегнула «молнию».

— Посмотрите. — Внутри лежала пачка банкнот. Она протянула мне бумажник, и я достала их.

— Восемьдесят фунтов, — удивилась я и вспомнила, как Джинни Джоунс с «Радио-Лондон» спрашивала, находила ли я деньги в выставленных на продажу вещах. Мне захотелось позвонить ей и рассказать о таком случае.

— Я подумала, что должна поставить вас в известность, — произнесла девушка.

— Это очень честно с вашей стороны. — Я взяла две двадцатифунтовые купюры и протянула ей: — Возьмите.

— Я не имела в виду… — покраснела она.

— Знаю, но будьте добры — это самое маленькое, что я могу для вас сделать.

— Ну… Спасибо, — обрадовалась девушка и, взяв деньги, протянула одну из купюр своей подруге: — Возьми, Сара…

Та отрицательно покачала головой.

— Это ты их нашла, Кэти, а не я. Но нам пора — осталось мало времени.

— Вам нужно что-то конкретное? — поинтересовалась я.

Девушки объяснили, что ищут платья для бала, организуемого в помощь Фонду борьбы с лейкемией у подростков.

— Он состоится в Музее естествознания, — объяснила Кэти. Значит, это то самое мероприятие, на которое собирается Рокси. — Там будет тысяча девушек, и нам бы очень хотелось выделиться из толпы. Но боюсь, у нас не слишком много денег, — смущенно улыбнулась она.

— Ну… просто оглядитесь вокруг. Здесь есть весьма примечательные платья пятидесятых годов — скажем, вот это. — Я сняла с крючка вешалку с сатиновым платьем без рукавов и полуабстрактным рисунком из кубов и окружностей. — Оно стоит восемьдесят фунтов.

— Очень необычное, — заметила Сара.

— Это платье от Хоррокс — они шили прекрасные хлопчатобумажные наряды в конце сороковых и в пятидесятые. А узор принадлежит Эдуардо Паолоцци. — Девушки кивнули, и взгляд Кэти устремился на желтое бальное платье.

— Сколько оно стоит? — Я назвала цену. — О, слишком дорого. В смысле для меня, — поспешно добавила она. — Но уверена, его обязательно купят, потому что оно просто… сказочное.

— Тебе придется выиграть в лотерею, — сказала Сара, глядя на него. — Или найти работу по субботам — за нее хорошо платят.

— Да уж, — ответила Кэти. — Я продаю в «Косткаттерс» товаров всего на сорок пять фунтов в день, так что мне потребуется работать… два месяца, чтобы купить это платье, а к тому времени бал останется в далеком прошлом.

— Ну, у тебя уже есть сорок фунтов, — напомнила Сара, — так что осталось заработать всего двести тридцать пять. Померяй его.

Кэти пожала плечами.

— Зачем?

— Я думаю, оно тебе подойдет.

— Я все равно не смогу его купить.

— Померяйте, — предложила я. — Просто ради забавы — кроме того, мне интересно, как смотрится одежда на покупателях.

Кэти снова взглянула на платье.

— О'кей.

Я сняла его со стены и повесила в примерочной. Кэти вошла в нее и появилась перед нами пару минут спустя.

— Ты выглядишь как… подсолнечник, — улыбнулась Сара.

— Оно вам идет, — согласилась я. Кэти тем временем смотрела на себя в зеркало. — Желтый не всем к лицу, но у вас подходящий цвет кожи.

— Только тебе придется запихать что-то в бюстгальтер, — заметила Сара, когда подруга поправляла лиф.

Кэти повернулась к ней, не скрывая разочарования.

— Ты говоришь так, словно я собираюсь его купить, но я не в состоянии сделать этого.

— А мама не может помочь? — спросила Сара.

Кэти отрицательно покачала головой.

— У нее сейчас плохо с деньгами. Может, мне поработать по вечерам? — задумчиво произнесла она и, положив руки на талию, повертелась перед зеркалом, так что нижние юбки тихо зашелестели.

— Ты можешь стать няней, — предложила Сара. — Я получаю пять фунтов в час за то, что сижу с соседскими детьми. Уложу их спать, и принимаюсь за домашнее задание.

— Неплохая идея, — пробормотала Кэти, стоя на цыпочках и оглядывая себя. — Можно повесить объявление в магазине игрушек или у входа в «Косткаттерс», если на то пошло. В любом случае было здорово посмотреть на себя в таком платье. — Она несколько мгновений глядела в зеркало, словно пытаясь запечатлеть свой очаровательный образ. Затем со вздохом сожаления задернула занавеску.

— Было бы желание, а выход всегда найдется, — убежденно сказала Сара.

— Да, — согласилась Кэти. — Но к тому времени как я накоплю денег, его, по закону подлости, кто-нибудь купит. — Спустя минуту она вышла из примерочной и скорбно посмотрела на свой серый школьный блейзер и юбку. — Я чувствую себя Золушкой после бала.

— Я буду держать за тебя кулаки в ожидании феи-крестной, — пообещала Сара. — На какое время вы можете оставлять вещи? — повернулась она ко мне.

— Обычно не больше чем на неделю. Я бы и хотела придержать его на более долгий срок, но…

— Мы понимаем. — Кэти подхватила свой рюкзак. — Ведь я могу никогда не прийти за ним. — Она посмотрела на часы. — Без четверти два. Нам придется бежать. Мисс Дойл приходит в ярость, если мы опаздываем. В любом случае, — улыбнулась она мне, — спасибо.

Когда девушки уходили, вернулась Анни.

— Какие милые, — сказала она.

— Просто очаровательные. — И я рассказала ей о честности Кэти.

— Я поражена.

— Она запала на желтое бальное платье, — объяснила я. — Я бы с удовольствием придержала его, до тех пор пока она не накопит денег, но…

— Это рискованно, — согласилась Анни. — Вы можете упустить покупательницу.

— Верно… но как прошло прослушивание? — тревожно поинтересовалась я.

Анни сняла жакет.

— Безнадежно. Там была куча народу, включая его жену.

— Ну… скрестим пальцы, — покривила я душой. — Но разве ваш агент не может обеспечить вам работу?

Анни запустила пальцы в короткие светлые волосы.

— У меня нет агента. Последний из них оказался совершенно бесполезным, я уволила его, а заполучить нового не могу — ведь я нигде не играю. Поэтому просто рассылаю свое резюме, и время от времени меня приглашают на прослушивания. — Она стала протирать прилавок. — Больше всего в актерской профессии мне не нравится невозможность контролировать ситуацию. Невыносимо сидеть и ждать, когда тебе наконец позвонит какой-нибудь режиссер. Лучше уж написать что-то самой.

— Вы говорили, что любите писать.

— Да. Мне бы хотелось найти сюжет, подходящий для моноспектакля. Я бы поставила его для себя и сама бы за все отвечала. — Я вспомнила историю миссис Белл, но проблема заключалась в том, что финал был слишком печальным, чтобы эта история могла заинтересовать Анни.

Мой телефон звякнул, я посмотрела на экран и почувствовала, что краснею от удовольствия. Майлз приглашал меня в субботу в театр. Я ответила ему и сказала Анни, что направляюсь в Парагон.

— Вы снова встречаетесь с миссис Белл?

— Просто на чашечку чаю.

— Она ваша новая лучшая подруга, — тепло произнесла Анни. — Надеюсь, когда я состарюсь, ко мне тоже будет время от времени заходить какая-нибудь милая молодая женщина.


— Ничего, что я напросилась к вам? — улыбнулась я миссис Белл двадцатью минутами позже.

— Ну что вы! — улыбнулась она, впуская меня. — Я так рада вас видеть.

— Как ваше здоровье, миссис Белл? — Она похудела за эту неделю, лицо еще больше сморщилось.

— Я… хорошо, спасибо. Ну, не слишком уж хорошо… — Ее голос ослаб. — Но я люблю сидеть и читать или просто смотреть в окно. Меня навещают две подруги. Моя помощница Паола приходит два раза в неделю по утрам, а в четверг приедет племянница и останется у меня на три дня. Теперь я жалею, что у меня нет детей, — сказала миссис Белл, когда я шла за ней в кухню. — Но я была очень несчастлива — аист отказался прилететь ко мне. Хотя в наши времена женщинам помогают, — вздохнула она, открывая буфет. «Действительно, помогают, — подумала я, — но это не всегда срабатывает». Я вспомнила женщину, купившую розовое платье. — Печально, но мои яичники обеспечили мне только рак, — добавила миссис Белл, доставая молочник. — Ужасно подло с их стороны. Если вы будете так добры взять поднос…

— Я только что вернулась из Авиньона, — сказала я несколькими минутами позже, разливая чай.

Миссис Белл серьезно кивнула.

— Поездка была удачной?

— Поскольку я купила немало хороших вещей, то да. — Я подала ей чашку. — Я также была в Папском замке. — И рассказала ей о Майлзе.

Она пила чай, держа чашку обеими руками.

— Звучит очень романтично.

— Ну… далеко не во всех отношениях. — Я упомянула о поведении Роксаны.

— Значит, вы были в Папском замке.

Я улыбнулась.

— Да, но Роксана очень требовательна, и это еще мягко сказано.

— Вам придется нелегко, — рассудительно заметила миссис Белл.

— Да уж. — Я подумала о враждебности Рокси. — Но похоже, Майлзу… я нравлюсь.

— Еще бы — он же не сумасшедший.

— Спасибо… Но я рассказываю вам все это потому, что на обратном пути из Авиньона заблудилась и очутилась в Рошемаре.

Миссис Белл подалась вперед.

— ?..

— Вы не сказали мне, как называется ваша деревня.

— Нет. Предпочла не делать этого — а вам не было особой нужды знать.

— Понимаю. Но я узнала ее по вашему описанию. Увидела в баре на площади старика и даже подумала, что это мог быть Жан-Люк Омаж…

— Нет, — перебила меня миссис Белл, ставя чашку на стол. — Нет-нет, — покачала она головой. — Жан-Люк погиб в Индокитае.

— Я видела военный мемориал.

— Его убили в сражении под Дьенбьенфу. Он помогал спастись вьетнамской женщине. — Я удивленно посмотрела на миссис Белл. — Да, это странно, — тихо сказала она. — Иногда я думаю, что этот благородный поступок можно объяснить чувством вины, вызванным его действиями десятью годами раньше. Кто знает? — Миссис Белл посмотрела на окно и тихо повторила: — Кто знает?.. — Неожиданно она встала со стула, и лицо ее слегка дрогнуло. — Простите, Фиби. Я хочу кое-что показать вам.

Миссис Белл вышла из комнаты и направилась в спальню. Послышался скрип выдвигаемого ящика. Через пару минут она вернулась с большим коричневым конвертом в руках, его края обтрепались и пожелтели. Миссис Белл села, открыла конверт и достала большую фотографию. Она несколько минут пытливо вглядывалась в нее, а потом сделала знак, чтобы я подвинулась ближе.

На черно-белом снимке была примерно сотня девочек и мальчиков, старательно позирующих или откровенно скучающих; кто-то склонил голову набок, кто-то щурился от яркого солнечного света. Дети постарше смирно стояли позади, младшие сидели скрестив ноги. Волосы мальчиков были расчесаны на пробор, многие девочки вплели в косы ленты.

— Фотографию сделали в мае сорок второго года, — сказала миссис Белл. — В то время в школе было около ста двадцати учеников.

— А где вы? — вгляделась я в море лиц.

Миссис Белл показала на девочку в третьем ряду с высоким лбом, полными губами и каштановыми волосами до плеч, мягкими волнами обрамлявшими лицо. Затем ее палец переместился, и теперь указывал на девочку, стоящую слева, — у нее были коротко подстриженные черные волосы, высокие скулы и темные глаза, глядевшие дружелюбно, но несколько настороженно.

— А это Моник.

— Ее взгляд тревожен.

— Да. Ее беспокойство вызвано страхом разоблачения, — вздохнула миссис Белл. — Бедная девочка.

— А где он?

Миссис Белл показала на высокого мальчика в середине заднего ряда. Я смотрела на его правильные черты и пшеничные волосы и понимала подростковую влюбленность миссис Белл.

— Забавно, — пробормотала она, — но когда я думала о Жан-Люке, то всегда с горечью представляла, будто он доживет до старости и мирно умрет в своей постели, окруженный детьми и внуками. А ему было двадцать шесть, когда его убили, далеко от дома, в хаосе сражения, храбро помогавшего незнакомке. Марсель прислал мне вырезку из газеты, где говорилось, что он помог вьетнамской женщине, которая выжила и назвала его героем. По крайней мере для нее он был им.

Миссис Белл опустила фотографию.

— Я часто размышляла, почему Жан-Люк так поступил с Моник. Он, конечно, был очень молод, но это его не оправдывает. Он благоговел перед своим отцом, хотя, к несчастью, Рене Омаж совсем не герой. И возможно, он в какой-то степени обижался на Моник, потому что она отвергла его — старалась держаться подальше с самыми лучшими намерениями.

— Но Жан-Люк мог не иметь ни малейшего представления об истинной судьбе Моник, — тихо сказала я.

— Да, ведь никто ничего не знал до последнего времени. А тем, кто знал и рассказывал, просто не верили — люди считали их безумцами. Если только… — пробормотала миссис Белл, покачивая головой. — Но факт остается фактом: Жан-Люк поступил ужасно, как и многие другие в те времена. Хотя героев тоже было немало, — добавила она. — Скажем, семья Антиньяк. Они, как выяснилось, укрывали у себя дома четверых детей, и все пережили войну. У нас было много храбрых людей, таких как Антиньяки, и я часто думаю о них. — Она убрала фотографию в конверт.

— Миссис Белл, — осторожно начала я, — я нашла дом Моник. — Миссис Белл вздрогнула. — Простите, — огорчилась я. — Мне не хотелось вас расстраивать. Но я узнала его по колодцу и голове льва над входной дверью.

— Прошло шестьдесят пять лет с тех пор, как я видела этот дом в последний раз, — прошептала миссис Белл. — Я, конечно, бывала в Рошемаре, но никогда не приближалась к нему — не смогла бы этого вынести. А после смерти родителей в семидесятых Марсель переехал в Лион, и моя связь с деревней оборвалась.

Я помешала чай.

— Все было очень странно, миссис Белл, потому что, стоя там, я уловила за жалюзи какое-то движение, всего лишь легкую тень, но испытала… шок. И почувствовала…

— Что вы почувствовали? — насторожилась Миссис Белл.

— Не вполне уверена — и не могу этого объяснить. Но я не осмелилась подойти к двери, постучать и узнать…

— Что? — резко спросила миссис Белл, и ее тон очень удивил меня. — Что вы могли узнать? — продолжила она требовательно.

— Ну…

— Что вы могли разузнать такого, Фиби, чего я сама не знаю? — Бледно-голубые глаза миссис Белл засверкали. — Моник и ее семья погибли в сорок третьем.

Я выдержала ее взгляд, стараясь оставаться спокойной.

— И вы знаете это наверняка?

Миссис Белл поставила чашку, и та слегка звякнула о блюдце.

— Когда война кончилась, я наводила о них справки, хотя и страшилась узнать правду. Я искала их и по французским, и по немецким именам с помощью Международного Красного Креста. Они нашли запись — и это заняло больше двух лет, — что мать Моник и ее братьев отправили в Дахау в июне сорок третьего; их имена были в списке увезенных туда. Но больше они нигде не упоминались — погибших до отправки на принудительные работы не регистрировали, а женщины с маленькими детьми не могли пережить такое. — У миссис Белл перехватило горло. — Хотя Красный Крест нашел запись об отце Моник. Его отправили на принудительные работы, и через шесть месяцев он умер. Что же касается Моник… — Губы миссис Белл дрожали. — Красный Крест не вышел на ее послевоенный след. Они знали, что перед отправкой в Аушвиц она провела три месяца в Дрэнси. Запись в лагерном журнале — нацисты вели их очень скрупулезно — гласила, что она оказалась там пятого августа сорок третьего года и потом ее отправили в трудовой лагерь. И она, как считают, была там убита или умерла, дата не установлена.

Мой пульс забился чаще.

— Но вы не знаете точно, что именно с ней произошло.

Миссис Белл поерзала на стуле.

— Нет, не знаю, но…

— И вы ее с тех пор не искали?

Миссис Белл покачала головой.

— Я занималась ее поисками три года, и то, что выяснила, убедило меня: Моник нет в живых. Я чувствовала: дальнейшие поиски окажутся тщетными и тяжелыми. Я вышла замуж и переехала в Англию; у меня появился шанс начать жизнь сначала. И я решила, хотя, возможно, это было безжалостно, подвести черту под случившимся: нельзя же вечно терзаться, вечно казнить себя… — Голос миссис Белл снова прервался. — И я не могла говорить об этом с мужем — боялась разочаровать его. И я похоронила историю Моник на многие десятилетия, Фиби, и никому ее не рассказывала. Ни единой душе. Пока не встретила вас.

— Но ведь нет сведений, что Моник умерла в Аушвице, — настаивала я. Сердце громко стучало в моей груди.

Миссис Белл смотрела на меня.

— Это так. Но если она не умерла там, то могла умереть в другом концентрационном лагере или в хаосе января сорок пятого, когда к Германии подошли войска союзников и нацисты гнали заключенных, способных держаться на ногах, в другие немецкие лагеря, — их выжило меньше половины. В те месяцы было перемещено или убито столько народу, что судьба миллионов людей так и не нашла отражения в документах, и я верю: Моник — среди них.

— Но вы этого не знаете… — Я попыталась сглотнуть, но во рту совершенно пересохло.

— Фиби! — Глаза миссис Белл сверкнули. — Моник мертва вот уже более шестидесяти пяти лет. И ее дом, как и одежда, которую вы продаете, начал новую жизнь с новыми владельцами. То, что вы почувствовали, стоя перед ним, иррационально. Вы видели лишь, как в окне мелькнула тень человека, который теперь живет там, а не… не знаю… «Присутствие», о котором вы пытаетесь сказать мне, побуждает вас непонятно к чему! А сейчас… — Ее рука метнулась к груди и затрепетала как раненая птичка. — Я устала.

Я поднялась.

— А мне пора возвращаться. — Я отнесла поднос в кухню и вернулась. — Простите, если я расстроила вас, миссис Белл. Я этого не хотела.

Она с болью выдохнула:

— А вы простите меня за то, что я пришла в такое… состояние. Я знаю, вы хотите мне только хорошего, Фиби, но мне очень больно — особенно сейчас, когда моя жизнь подходит к концу… Я умру, не искупив содеянного.

— Речь идет об ошибке, — мягко поправила я.

— Да. Это была ошибка — ужасная ошибка. — Миссис Белл протянула мне руку, и я взяла ее. Она казалась такой маленькой и легкой. — Но я ценю ваши размышления над моей историей. — Ее пальцы сжали мои.

— Да. Я думаю об этом очень и очень много, миссис Белл.

Она кивнула.

— А я часто думаю о вашей подруге.

Глава 10

В четверг Вэл снова позвонила мне насчет готовой одежды, и после работы я поехала в Кидбрук. Паркуя машину, я отчаянно надеялась, что Мэг не окажется дома. Мне было стыдно за тот сеанс.

Я поднесла руку к звонку Вэл и в ужасе отпрянула. Его оплел паутиной толстый паук, так что я громко постучала в дверь, а когда Вэл открыла, показала ей маленького монстра.

— О, это хорошо, — обрадовалась она. — Пауки — к счастью, и знаешь почему?

— Нет.

— Потому что паук спрятал младенца Иисуса от солдат Ирода, сплетя вокруг него паутину. Разве это не чудо? Вот почему никогда нельзя убивать пауков.

— Я и думать об этом не смела.

— А… интересно. — Вэл внимательно смотрела на паука. — Он бежит по паутине вверх, а это означает, что ты совершила путешествие, Фиби.

— Верно, я была во Франции, — не смогла я скрыть удивления.

— А если бы он бежал вниз, то ты бы только собиралась отправиться туда.

— Правда? Ты просто кладезь информации.

— Ну, я думаю, это важно — знать такие вещи.

Следуя за Вэл по коридору, я уловила запах «Мажи нуар» с сильной примесью табачного дыма.

— Привет, Мэг! — выдавила я улыбку.

— Привет, дорогуша, — откликнулась развалившаяся в кресле гадалка. — Жаль, что тогда так получилось. Но вы должны позволить мне попробовать еще раз. — Она почесала уголок губ малиновым ногтем. — Думаю, ваша Эмма вот-вот бы появилась.

Я взглянула на Мэг с неожиданной яростью — невыносимо, что о моей подруге говорят столь непочтительно.

— Я так не считаю, Мэгги, — постаралась я успокоиться. — И прямо скажу, это была пустая трата времени.

Мэг взглянула на меня так, словно я ее ударила. Затем вынула из-за пазухи пакет с салфетками и достала одну.

— Проблема заключается в том, что вы во все это не верите.

Она неторопливо развернула бумажный носовой платок.

— Это неправда. Я не исключаю, что человеческая душа может продолжать свое существование в ином мире и мы способны почувствовать присутствие умершего человека. Но поскольку вы говорили о моей подруге совсем не то — и даже перепутали ее пол, — я усомнилась в ваших способностях.

Мэг высморкалась и заявила:

— У меня был выходной. Плюс к этому утром по четвергам эфир слишком перегружен.

— Мэг действительно очень хороший медиум, — примирительно сказала Вэл. — Вчера она установила связь с моей бабушкой, правда? — Мэг кивнула. — Я потеряла ее рецепт лимонного творога, и мне пришлось обратиться к ней за помощью.

— Восемь яиц, — вставила Мэг. — А не шесть.

— Я никак не могла это вспомнить, — сказала Вэл. — Так что, спасибо Мэги, мы с бабушкой очень мило поболтали. — Я вытаращила глаза. — Мэг такой хороший медиум, что ее даже пригласили в программу «Духовная жизнь» на Ай-ти-ви-два, верно, Мэг? — Та кивнула. — Уверена, она принесет успокоение многим зрителям. Ты должна посмотреть эту передачу, Фиби. Она идет по воскресеньям в два тридцать.

Я взяла чемодан.

— Буду иметь в виду.


— Просто великолепно! — воскликнула Анни на следующее утро, когда я показала ей одежду, отремонтированную Вэл: желтое плиссированное вечер нее платье миссис Белл, великолепное розовое пальто-кокон от Гая Лароша, платье-макси от Оззи Кларка и красновато-синий габардиновый костюм. Я показала ей также вязаное платье радужной расцветки от Миссони, у которого на подоле была дырка от моли. — Ювелирная работа, — похвалила Анни. Вэл связала небольшой лоскуток, который теперь прикрывал дырку. — Она, должно быть, пользовалась очень тонкими спицами, чтобы петли оказались того же размера, и идеально подобрала цвета. — Анни взяла сапфирово-синее вечернее пальто из шелкового фая с рукавами до локтя от Шанель. — Просто изумительно. Его надо поместить в витрину, как вы считаете? Скажем, вместо брючного костюма от Нормы Камали.

Анни пришла в магазин в восемь часов, чтобы помочь мне разместить товар перед открытием. Мы убрали почти половину одежды, заменив ее вещами осенних цветов — полуночного синего, красного, цвета морской волны, фиолетового и золотого, — напоминающими о картинах Возрождения. Затем подобрали одежду с силуэтами нового сезона — расклешенные от плеча пальто и платья с воротниками-стойками и широкими юбками; кожаные куртки с плечиками и отворотами на рукавах. Ткани тоже соответствовали сезону — парча, кружева, атлас, дамаст, бархат в рубчик, шотландка и твид.

— Если мы продаем винтаж, то вовсе не должны игнорировать нынешнюю моду, — сказала я, вернувшись со склада, и вручила Анни красно-вишневое платье от Бальмэна с юбкой в форме тюльпана, шоколадно-коричневый кожаный приталенный костюм с большими лацканами и креповое оранжевое платье середины шестидесятых от Куррэжа.

— Все такое большое и пышное, — сказала Анни. — Яркие смелые цвета, четкие линии, плотная ткань, не прилегающая к телу. Остается только создать стройную композицию.

Анни внимательно осмотрела красновато-синий габардиновый костюм миссис Белл:

— Он очень мил, но, думаю, нужно оживить его мягким широким поясом и воротником из искусственного меха. Я подыщу что-нибудь?

— Да. Будьте добры.

Вешая пальто, я представила в нем миссис Белл в конце сороковых. И вспомнила о разговоре, который мы с ней вели тремя днями раньше. Как же тяжело ей пришлось — среди послевоенного хаоса она пыталась выяснить, что случилось с Моник. Если бы, не приведи Господи, нечто подобное произошло в наше время, она могла обратиться на радио или телевидение; могла бы разослать электронные письма по всему земному шару, разместить объявления на форумах, на «Майспейс», «Фейсбук» или «Ютуб». Наконец, ввести имя Моник в поисковик и посмотреть, что он выдаст.

— Вот, — сказала Анни, появившись с воротником из оцелота. — Думаю, это подойдет, а ремень хорошо оттенит его. — Она приложила ремень к жакету: — Так оно и есть.

— Вы не могли бы закончить с костюмом? — попросила я. — А мне нужно… проверить наш сайт.

— Конечно.

С тех пор как миссис Белл поведала мне свою историю, я размышляла над поиском упоминаний о Моник в Сети. Но что я буду делать, если найду такие упоминания? Разве можно утаить это от миссис Белл? Решив, что ответ наверняка окажется отрицательным и новости потрясут ее душу, я какое-то время сопротивлялась порыву начать поиски, но, побывав у дома Моник, пришла к другому мнению. Меня охватило желание знать. И потому, подталкиваемая каким-то не вполне понятным мне внутренним импульсом, я села за компьютер и ввела имя Моник в «Гугл».

Ничего существенного я не выяснила, получив лишь ссылки на авеню Ришелье в Квебеке и Лицей кардинала Ришелье в Париже. Затем я напечатала «Моника Рихтер», и поисковая система выдала калифорнийского психоаналитика, немецкого педиатра и австралийского специалиста по охране окружающей среды. Вряд ли кто-то из них имел отношение к Моник. Тогда я добавила к имени название лагеря — Аушвиц, ведь о нем написаны миллиарды слов. После чего приписала «Мангейм», поскольку она была оттуда родом. Но не обнаружила никаких сведений о Моник/Монике или ее семье — только несколько ссылок на выставку Герарда Рихтера.

Я сидела и смотрела на экран. Так-то вот. Как сказала миссис Белл, в Рошемаре я видела лишь мимолетную тень человека в доме, который давно забыл о людях, живших в нем во время войны. И я собралась уже закрыть Интернет, но потом решила заглянуть на сайт Красного Креста.

На их главной странице сообщалось, что Служба поиска начала действовать с конца войны и архив, хранящийся в Северной Германии, насчитывает почти пятьдесят миллионов нацистских документов, имеющих отношение к лагерям. Любой может попросить найти кого-либо, и этим займутся архивариусы Международного Красного Креста; в среднем поиск занимает от одного до четырех часов, в зависимости от объема запрашиваемой информации. Может потребоваться даже три месяца.

Я кликнула на кнопку «Скачать форму» и удивилась, какой короткой она оказалась: личные данные пропавшего человека и место, где, насколько это известно, его или ее видели в последний раз. Делающий запрос должен был сообщить свое имя и отношение к пропавшему. Кроме того, требовалось назвать причину поиска. Выбор здесь был таков: «Документация для получения денежного возмещения» или «Желание знать, что произошло».

— Желание знать, что произошло, — пробормотала я.

Я распечатала форму и положила в конверт. Когда племянница миссис Белл уедет, мы вместе ее заполним, а затем я напишу электронное письмо в Красный Крест. «Если при всей имеющейся у них обширной информации они найдут упоминания о Моник, то, — подумала я, — у миссис Белл появится шанс решить проблему». Три месяца максимум подразумевало, что ответ может прийти и раньше — скажем, через месяц. Я хотела вложить записку, объясняющую, что в связи с болезнью запрашивающего информацию время поджимает, но тогда последует множество вопросов о родственниках миссис Белл, самому молодому из которых уже за семьдесят.

— Много вы получили заказов по Интернету? — услышала я голос Анни.

— О… — Я вернулась к делам магазина и быстро открыла сайт «Деревенского винтажа» и почтовый ящик. — Всего… три. Кто-то хочет купить зеленую сумочку «Келли», кто-то интересуется брюками-палаццо от Гуччи и… ура! — кто-то покупает «Мадам Грес».

— То платье, с которым вы хотите побыстрее расстаться…

— Верно. — То самое, подаренное Гаем. Я пошла в заднюю часть магазина и сняла его с вешалки, чтобы упаковать и отослать. — Эта женщина на прошлой неделе спрашивала меня о его размерах. А теперь объявилась с деньгами — слава тебе Господи.

— Вы мечтаете избавиться от него, верно?

— Так оно и есть.

— Потому что вам купил его ваш бойфренд?

Я посмотрела на Анни.

— Да.

— Я так и думала, но не знала вас достаточно хорошо и потому не спрашивала, а теперь, узнав поближе, я становлюсь любопытной… — Я улыбнулась. Мы с Анни теперь действительно сблизились. Мне нравилось ее дружелюбное, ненавязчивое общество и тот энтузиазм, с которым она относилась к магазину. — Оно немного раздражает вас?

— Пожалуй.

— Тогда абсолютно понятно, почему вы его продаете. Если бы Тим оставил меня, я бы, наверное, выбросила все его подарки — за исключением картин. Вдруг они когда-нибудь будут пользоваться успехом? — Она поставила алые туфли на каблуках от Бруно Магли в витрину. — А как обстоят дела с мужчиной, который прислал вам красные розы? Если вы, конечно, не возражаете против моих расспросов.

— Все хорошо. Я виделась с ним во Франции. — И объяснила, почему так получилось.

— Звучит неплохо, и он, несомненно, сходит по вас с ума.

Я улыбнулась. Затем, застегивая пуговицы на розовом кардигане, рассказала о Майлзе подробнее.

— И какая у него дочь?

Я надела несколько золоченых цепей на шею деревянного манекена.

— Ей шестнадцать, она очень хорошенькая и ужасно избалованная.

— Как и многие подростки, — заметила Анни. — Но она не всегда будет тинейджером.

— Верно, — согласилась я.

— Подростки иногда бывают совершенно отвратительными.

Неожиданно в окно постучали, и я увидела, что нам машет Кэти, в школьной форме, и подумала, что подростки бывают очень милыми.

Я отперла дверь, и Кэти вошла.

— Привет! — сказала она и посмотрела на желтое бальное платье. — Слава Богу, оно все еще здесь!

— Да. — Я не собиралась говорить ей, что вчера его мерили. Та девушка выглядела в нем как грейпфрут. — Анни, это Кэти.

— Помню, я видела вас здесь пару недель назад, — тепло отозвалась Анни.

— Кэти интересует желтое бальное платье.

— Я просто обожаю его! — воскликнула девочка. — И коплю на него деньги.

— И как продвигается дело? — поинтересовалась я.

— Я сижу с детьми из двух семей, так что у меня уже сто двадцать фунтов. Но поскольку бал состоится первого ноября, мне придется подыскать другую, более денежную работу.

— Ну… Удачи. Если б у меня были дети, вы могли бы сидеть с ними…

— Я шла в школу и не удержалась: решила еще раз взглянуть на него. Можно его сфотографировать?

— Конечно.

Кэти поднесла к платью мобильник, и я услышала щелчок.

— Ну вот, — сказала она, глядя на фото, — оно будет вдохновлять меня. А теперь пора бежать — уже без четверти девять. — Кэти повесила на плечо школьную сумку и повернулась, чтобы уйти, но остановилась и, подняв упавшую на коврик газету, протянула ее Анни.

— Спасибо, милая, — улыбнулась та.

Я помахала Кэти на прощание и вернулась к вешалкам с вечерней одеждой.

— Боже милостивый! — услышала я восклицание Анни.

Она вытаращенными глазами смотрела на первую страницу, а затем показала ее мне.

Верхнюю половину полосы «Черного и зеленого» занимала фотография Кейта. Над его вытянутой физиономией шел заголовок: «РАССЛЕДОВАНИЕ ОБВИНЕНИЙ В МОШЕННИЧЕСТВЕ ПРОТИВ МЕСТНОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ — ЭКСКЛЮЗИВ!»

Анни начала читать статью:

— «Известный местный риелтор Кейт Браун, глава «Феникс ленд», узнал сегодня о возможном криминальном расследовании его деятельности, после того как наша газета уличила его в крупном мошенничестве с недвижимостью. — Я с симпатией вспомнила о подружке Кейта; для нее это окажется ударом. — Браун основал «Феникс ленд» в две тысячи четвертом году, — продолжала читать Анни, — получив большую страховку, поскольку его кухонный бизнес закончился после пожара двумя годами раньше. Страховая компания Брауна «Стар Элайнс» обсуждала его заявление о том, что склад поджег некий недовольный служащий, впоследствии исчезнувший и так и не найденный… Брауну поначалу отказали в страховке, — слушала я, развешивая платья, — и он подал в суд… «Стар Элайнс» наконец решила… Два миллиона фунтов! — У Анни перехватило дыхание. — Но теперь у «Черного и зеленого» имеются убедительные доказательства, что склад поджег сам Кейт Браун… — Глаза Анни стали размером с блюдца, и она снова обратилась к газете. — Мистер Браун не стал отвечать на вопросы, которые мы задали ему вчера вечером, но его попытка наложить запрет на «Черное и зеленое» провалилась». Ну и ну! — воскликнула Анни с очевидным удовлетворением. — Приятно узнать, что мы были не слишком строги к нему. — Она отдала мне газету.

Я быстро прочитала статью сама, вспомнила приведенные в «Гардиан» слова Кейта о том, как «безутешен» он был, глядя на горящий склад, и «поклялся построить на пепелище что-то стоящее». Все это показалось мне тогда слегка фальшивым, и теперь я понимала почему.

— Интересно, как «Черное и зеленое» докопалось до этой истории? — повернулась я к Анни.

— Наверное, страховая компания не сняла с него подозрений и в конце концов предоставила «убедительные доказательства».

— Но почему они пришли с этим в местную газету, а не в полицию?

— А, — щелкнула языком Анни, — хороший вопрос.

Это вполне могла быть та самая «трудная» деловая история, над которой работал Дэн, — именно по ее поводу ему звонил Мэтт, когда мы сидели в Центре воспоминаний.

— Надеюсь, девушка не собирается защищать его, — услышала я слова Анни. — Заметьте, она сможет навещать его в тюрьме в зеленом бальном платье, словно чертова фея Динь-Динь, — засмеялась она. — Кстати о бальных платьях. Фиби, вы написали своему американскому дилеру?

— Нет, хотя давно пора, верно? — Меня так увлекла история Моник, что я совсем забыла о делах.

— Обязательно, — подтвердила Анни. — Начало сезона не за горами; плюс к этому, согласно «Вог», такие платья сейчас в моде — и чем больше нижних юбок, тем лучше.

— Я отправлю электронное письмо прямо сейчас.

Я вернулась к компьютеру и открыла почту, желая связаться с Риком, но оказалось, он опередил меня. Я кликнула его письмо.

«Привет, Фиби! На днях я оставил тебе сообщение на автоответчике; у меня есть для тебя еще шесть бальных платьев, все высшего качества и в превосходном состоянии!»

Я просмотрела фотографии. Это были очаровательные платья ярких цветов, прекрасно подходящих для осени: индиго, красное, оранжевое, цвета какао, фиолетовое и зелено-синее. Я увеличила снимки, чтобы проверить, не полинял ли тюль, а потом вернулась к тексту письма.

«Я прикрепил к письму фотографии сумочек — я упоминал о них, — и хочу прислать с платьями, в нагрузку».

— Черт побери, — пробормотала я. Сумочки были мне совершенно ни к чему, особенно учитывая, что в последнее время фунт сильно упал по отношению к доллару, но я понимала: их придется купить, а не то Рик перестанет присылать вещи, которые мне нравятся. — Давайте посмотрим на них, — вздохнула я.

Сумочки были сфотографированы все вместе на белой простыне и большей частью относились к восьмидесятым и девяностым годам. Практически одинаковые за исключением очень красивой кожаной сумки «Глэдстоун», вероятно, сороковых годов, и элегантной белой сумочки-конверта из страусовой кожи начала семидесятых.

— И сколько он за это хочет? Размер сделки — восемьсот американских долларов, включая доставку пароходом.

Я написала ответ: «О'кей, Рик. Я согласна. Заплачу тебе по Интернету с помощью системы «Пэйпэл», когда получу счет. Пожалуйста, пришли все как можно скорее. Всего доброго. Фиби».

— Я только что купила еще шесть бальных платьев, — сообщила я Анни, вернувшись в торговый зал.

Она меняла одежду на одном из манекенов.

— Хорошая новость — их будет легко продать.

— А также двенадцать сумочек, большинство из которых мне не нужны. Но я была вынуждена сделать это, как услуга за услугу.

— У нас не так много места на складе, — заметила Анни, поворачивая руки манекена.

— Знаю; поэтому, как только они поступят, отнесу их в «Оксфам». А теперь нужно отправить платье «Мадам Грес».

Я пошла в офис и, завернув платье в бумагу, перевязала сверток белой лентой и положила в пакет. Затем перевернула табличку на двери, и теперь она сообщала, что магазин открыт.

— Увидимся позже, Анни.

Когда я вышла на улицу, позвонила мама.

— Я решилась, — прошептала она.

— Решилась на что? — спросила я, сворачивая на Монпелье-вейл.

— Забыть обо всех этих глупых процедурах, к которым стремилась. Плазменная регенерация, и фраксель, и радиочастотное омоложение — чушь собачья.

— Это очень хорошая новость, мама.

— Думаю, они ничего не изменят.

— Уверена, это так, — согласилась я, переходя через дорогу.

— И они такие дорогие.

— Да уж — пустая трата денег.

— Точно. И потому я решила сделать подтяжку лица.

Я остановилась как вкопанная.

— Мама… не надо.

— Я хочу сделать подтяжку лица, — спокойно повторила она, пока я стояла у магазина спортивных товаров. — У меня ужасное настроение, и это меня встряхнет. Это будет мой подарок себе на шестидесятилетие, Фиби. Все эти годы я работала, — добавила она, а я пошла дальше, — так почему бы немного не «освежиться», если мне так хочется?

— Действительно, мама, — это твоя жизнь. А вдруг тебе не понравится? — Я представила милое мамино лицо гротескно натянутым или комковатым и бугристым.

— Я провела расследование, — сообщила она, когда я шла мимо магазина игрушек. — Взяла вчера отгул и проконсультировалась с тремя пластическими хирургами. И решила лечь под скальпель Фредди Черча в его клинике в Майда-Вейле: у него все расписано до двадцать четвертого ноября. — А помнит ли мама, что в этот день Луи исполнится год? — И не пытайся отговорить меня, дорогая, я твердо решила сделать это. Внесла задаток, и не отступлю от своего намерения.

— О'кей, — вздохнула я. Протестовать не было смысла — если уж мама что-то вбила себе в голову, то сделает это; к тому же моя собственная голова трещала от мыслей и сил спорить не было. — Надеюсь только, что ты не пожалеешь о содеянном.

— Не пожалею. Но скажи мне, как твой новый мужчина? У вас все продолжается?

— Мы встречаемся завтра и идем в театр «Альмейда».

— Похоже, он тебе нравится, так что, пожалуйста, не делай глупостей. Ведь тебе уже тридцать четыре, — напомнила мама, когда я свернула в Блэкхит-Гроув. — Не успеешь опомниться, как исполнится сорок три…

— Прости, мама, у меня дела. — Я захлопнула телефон. На почте было пусто, и на отправку посылки ушло две минуты. Выйдя на улицу, я увидела идущего мне навстречу улыбающегося Дэна. Сегодня ему было с чего улыбаться.

— А я выглянул в окно и увидел вас. — Он кивнул на свой офис, расположенный справа от нас, над детской библиотекой.

Я проследила за его взглядом.

— Так вот где вы работаете — в самом центре. Кстати, примите мои поздравления — я сегодня прочитала ваш сенсационный материал.

— Это не моя сенсация, а Мэтта — я просто присутствовал на разговорах с юристами. Но это фантастическая удача для местной газеты. И все мы ликуем по сему поводу.

— Я умираю от желания узнать, от кого вы получили такие сведения. Хотя вы вряд ли раскроете свои источники… Вы можете это сделать? — с надеждой спросила я.

Дэн улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Боюсь, что нет.

— Но мне жалко его подружку. Ко всему прочему она, наверное, потеряет работу.

— Ничего страшного, найдет новую — она еще очень молода. Я видел ее фотографии, — пояснил Дэн и стал расспрашивать меня о Франции. Потом напомнил, что мы опять идем в кино. — Вряд ли вы свободны завтра вечером, да, Фиби? До него осталось совсем мало времени, но я был занят статьей о Брауне. Мы можем посмотреть фильм Коэнов или просто поужинать где-нибудь.

— Это было бы здорово, но… у меня другие планы.

— О, — печально улыбнулся Дэн. — Разве такая девушка, как вы, может быть свободной в субботу вечером? Я просто дурак. Нужно было пригласить вас заранее. Но… вы с кем-то встречаетесь, Фиби?

— Ну… я… Дэн! Вы опять конфузите меня!

— Простите. Но тут уж ничего не поделаешь. А вы получили приглашение на одиннадцатое? Я отправил его на адрес магазина.

— Да. Еще вчера.

— Вы обещали прийти, и я очень на это надеюсь.

— Я приду, Дэн.


Этим утром мне было трудно сосредоточиться на работе, поскольку я все время думала о Майлзе и с нетерпением ждала похода в театр. Мы собирались на одну из пьес Харли Гранвиля-Баркера. В перерывах между работой я прочитала в Интернете пару отзывов о постановке, отчасти чтобы вспомнить содержание — я смотрела ее много лет назад, — а кроме того, хотела поразить Майлза своими глубокими замечаниями. Но в магазине скопилось много народу, как всегда бывает по субботам. Я продала принадлежавшее прежде миссис Белл пальто-кокон от Гая Лароша — и рассталась с ним с сожалением — и тунику из шелковой органзы абрикосового цвета с оборкой, расшитой золотыми бусинками, от Зандры Родес. Затем, уже в третий раз на этой неделе, захотели примерить желтое бальное платье. Когда женщина заходила в примерочную, я беспокойно окинула взглядом ее фигуру и поняла: оно, вероятно, будет хорошо сидеть на ней. Задернув занавеску, я взмолилась, чтобы платье ей не понравилось. Затем услышала шелест тюля и звук застегивающейся «молнии».

— Великолепно! — Женщина отдернула занавеску и посмотрела на себя в зеркало, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком. — Просто сказка! — Она встала на цыпочки. — Мне нравится, как оно пенится и сверкает, — улыбнулась она мне. — Я возьму его!

При мысли о Кэти у меня упало сердце. Я вспомнила, как она фотографировала платье и как очаровательно в нем выглядела — гораздо лучше, чем эта женщина, староватая для него и недостаточно стройная: у нее были полные белые плечи и пухлые руки.

Покупательница повернулась к своей подруге:

— Правда, оно прекрасно, Сью?

Сью, высокая и костлявая, задумчиво пожевала нижнюю губу.

— Ну… если честно, Джилл, дорогая, у тебя для него слишком бледная кожа, и оно тебе узко в лифе — посмотри, сзади ты кажешься толстой… — Она развернула подругу спиной к зеркалу, и Джилл увидела полдюйма жира, выпиравшего, словно тесто, поверх платья.

Сью склонила голову набок.

— Ты словно пудинг — замороженный лимон с шербетом, выступающим из него…

— Да? — опечалилась Джилл.

— Да, ты похожа на такой пудинг.

Я задержала дыхание в ожидании реакции покупательницы. Она еще раз оглядела себя и медленно кивнула:

— Ты права, Сью. Жестоко, но справедливо.

— А зачем же тогда нужны лучшие подруги? — мило заметила Сью и улыбнулась мне извиняющейся улыбкой. — Простите, я помешала покупке.

— Все хорошо, — довольно ответила я. — Такое платье должно сидеть идеально, верно? В любом случае у нас скоро появятся другие модели, и, возможно, одна из них вам подойдет. Приходите на следующей неделе.

— Обязательно придем.

Когда женщины ушли, я отложила желтое платье, прикрепив к нему записку «Кэти», — мои нервы не выдержат еще одной примерки. На его место повесила землянично-розовое шелковое платье от Ланвин Кастилло середины пятидесятых.

Я закрыла магазин в половине шестого и поспешила домой принять душ и переодеться, прежде чем отправиться в Айлингтон на встречу с Майлзом. Я почти бежала по Альмейда-стрит, когда увидела Майлза. Он стоял у входа в театр и вглядывался в толпу. Заметив меня, он поднял руку.

— Прости, я опоздала, — запыхавшись, сказала я. — Это второй звонок?

— Нет, уже третий. — Он поцеловал меня. — Я беспокоился, что ты не придешь.

Я взяла его под руку.

— Ну куда бы я делась? — Тревога Майлза показалась мне трогательной, и я пыталась понять ее причину — может, она объяснялась разницей в четырнадцать лет, или это свойственная ему неуверенность в подобных случаях, независимая от возраста?

— Хорошая пьеса, — одобрил он через час, когда в зале зажегся свет, возвещая об антракте. Мы встали. — Я видел ее прежде — много лет назад, в Национальном театре. Кажется, это было в девяносто первом году.

— Да, я тоже видела ту постановку — мы ходили вместе со школой. — Я вспомнила, что когда Эмма пришла на второе действие, ее дыхание отдавало джином.

Майлз рассмеялся:

— Значит, ты находилась в возрасте Рокси, а мне было тридцать один — совсем молодой человек. Я бы тогда тоже в тебя влюбился.

Я улыбнулась. Мы вышли в фойе и направились к бару.

— Я куплю выпить, — сказала я. — Что ты предпочитаешь?

— Бокал «Кот дю Рон», если у них таковое имеется.

Я изучила список вин на доске.

— Имеется. А я, пожалуй, выпью «Санкерре». — Я стояла у барной стойки, а Майлз немного позади меня.

— Фиби… — прошептал он спустя несколько мгновений. Я повернулась. Майлз выглядел обеспокоенным, и лицо его покраснело. — Я подожду тебя на улице, — пробормотал он.

— Хорошо, — удивленно ответила я…

— Как ты? — спросила я, обнаружив его спустя несколько минут у входа в театр, и вручила бокал с вином. — Мне показалось, тебе нехорошо.

Он отрицательно покачал головой:

— Все в порядке. Но… возле бара я заметил людей, встречи с которыми мне хотелось бы избежать.

— Правда? — У меня разгорелось любопытство. — И кто это такие? — Майлз осторожно кивнул в дальний конец фойе, где стояла блондинка сорока с чем-то лет в бирюзовой накидке и светловолосый мужчина в черном пиджаке. — Кто они? — тихо спросила я.

Майлз сжал губы.

— Их фамилия Уайклифф. Их дочь училась прежде в одной школе с Рокси. Мы не слишком хорошо знакомы.

— Понятно… — Я вспомнила, что Майлз говорил о каком-то «недоразумении» в школе Святой Мэри. И он по-прежнему расстраивался по этому поводу. Услышав звонок, мы вернулись на свои места и стали смотреть второе действие.

Позже, когда мы стояли на переходе, чтобы пойти в ресторан напротив театра, я увидела, как миссис Уайклифф искоса взглянула на Майлза и потянула за рукав своего спутника. За ужином я спросила Майлза, чем Уайклиффы так его обидели.

— Они ужасно относились к Рокси. И это было очень… неприятно. — Когда он подносил к губам стакан с водой, его рука дрожала.

— Почему? — поинтересовалась я. — Девушки не сошлись характерами?

— Еще как сошлись. — Майлз поставил стакан. — Рокси и Клара были лучшими подругами. А в начале летнего семестра… они поссорились. — Я смотрела на Майлза и не понимала, почему это так его огорчает. — У Клары пропала одна вещь, — объяснил он. — Золотой браслет. И она обвинила в этом Рокси. — На его скулах заходили желваки.

— О…

— Но я знал: это совершенно невероятно. Роксана может достать кого угодно, как и многие подростки, но не способна на такое. — Он провел пальцем под воротником рубашки. — Как бы то ни было, мне позвонили из школы и сказали, что Клара и ее родители утверждают, будто Рокси украла этот злосчастный браслет. Я был в ярости. И заявил, что не позволю обвинять мою дочь в таких вещах. Но директриса повела себя… предвзято и возмутительно. — У Майлза на виске забилась жилка.

— В каком смысле?

— Отказалась принять версию Рокси.

— А какой была эта версия?

— Как я уже говорил, Роксана и Клара были близкими подругами и постоянно обменивались вещами, как все девушки в их возрасте. Я обратил на это внимание, когда Клара оставалась у нас на Пасху. Однажды она вышла к завтраку в одежде Рокси, увешанная ее украшениями. Рокси, в свою очередь, тоже брала вещи у Клары. Девушки считали это забавным.

— Ты хочешь сказать, что браслет был у Рокси?

Майлз покраснел.

— Он оказался в ее ящике — но она его не украла. Зачем ей брать чужие вещи, если у нее полно своих? Она объяснила, что Клара одолжила ей браслет, а у подруги находятся некоторые ее украшения. Этим все должно было и кончиться, — вздохнул Майлз. — Но Уайклиффы решили раздуть дело. Они отвратительные люди!

— И что они сделали?

Майлз набрал в грудь воздуха, затем медленно выдохнул.

— Пригрозили позвонить в полицию. И у меня не осталось выбора: я, в свою очередь, пригрозил, что подам на них жалобу, если они не прекратят клеветать на мою дочь.

— А как отреагировали на все это в школе?

Губы Майлза сжались в тонкую линию.

— Они встали на сторону Уайклиффов — вне всяких сомнений потому, что он вложил полмиллиона в их новый театр. Это было… просто тошнотворно. И… я забрал оттуда Рокси. Как только она сдала последний экзамен, отвез ее домой. Это было моим решением — покинуть ту школу.

Майлз глотнул воды. Я не знала, что сказать, но тут подошел официант забрать тарелки. К тому времени как он вернулся с основным блюдом, Майлз слегка успокоился, неприятности в прежней школе поблекли, а потом и вовсе забылись. Желая поднять ему настроение, я еще немного поговорила о пьесе. Майлз попросил счет.

— Я на машине и могу отвезти тебя домой.

— Спасибо.

— К тебе домой или, если хочешь, ко мне. — Он вгляделся в мое лицо, ожидая, какой будет реакция. — Я снова готов одолжить тебе футболку… и зубную щетку. У Рокси есть фен, если он тебе нужен. Она сегодня на вечеринке в Костуолдсе. — Так вот почему она ни разу не позвонила ему на мобильный. — Я заберу ее завтра днем. И мы с тобой можем вместе провести утро, а затем где-нибудь пообедать. — Мы встали. — Как тебе такой план, Фиби?

Метрдотель протягивал нам наши пальто.

— Звучит… очень мило.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Майлз.

Мы ехали по южному Лондону под звуки концерта Моцарта для кларнета, и я чувствовала себя счастливой. Когда Майлз остановился возле своего дома, я посмотрела на сад перед ним, огороженный невысокими самшитами, вокруг которых шел забор из кованого железа. Майлз отпер дверь, и мы вошли в просторный холл с обитыми панелями стенами и черно-белым мраморным полом, отполированным до блеска.

Когда Майлз забирал у меня пальто, я краем глаза увидела большую трапезную с длинным столом из красного дерева. Я прошла вслед за ним на кухню — мебель там была расписана от руки, а гранитные столешницы сияли под точечными светильниками на потолке. Сквозь французские окна виднелась широкая, обсаженная деревьями лужайка, уходящая в темноту.

Майлз взял из холодильника бутылку «Эвиан», и мы поднялись на второй этаж. Его спальня была выдержана в желтых тонах, и к ней примыкала ванная комната с железной ванной и камином. Я разделась и спросила:

— Могу я получить свою зубную щетку?

Майлз вошел в ванную, одобрительно взглянул на мое обнаженное тело и открыл шкафчик, в котором стояли бутылочки с шампунями и пеной для ванн.

— И где же она? — пробормотал Майлз. — Рокси постоянно рыщет здесь. А, нашел. — Он вручил мне новую щетку. — А как насчет футболки? Могу принести. — Он поднял мои волосы и поцеловал в шею, а потом в плечо. — Если, конечно, она тебе нужна.

Я повернулась к нему и обхватила руками его талию.

— Нет, — прошептала я. — Не нужна.


Мы проснулись поздно. Я взглянула на часы на прикроватном столике и почувствовала руку Майлза на своей груди.

— Ты такая очаровательная, Фиби, — прошептал он. — Похоже, я начинаю в тебя влюбляться. — Он поцеловал меня, и мы снова занялись любовью…

— В этой ванне можно плавать, — сказала я чуть позже.

Майлз присоединился ко мне — и я лежала на его груди в облаке пены.

Спустя несколько минут он стал изучать мою руку.

— У тебя сморщились кончики пальцев. — И поцеловал каждый из них. — Пора вытираться. — Мы выбрались из ванны. Майлз взял из кипы, лежащей на стуле, белую махровую простыню и обернул вокруг меня. Мы почистили зубы, он забрал у меня зубную щетку и поместил ее в подставку рядом со своей. — Пусть стоит здесь, — сказал он.

— У меня мокрые волосы. Можно взять фен?

Майлз обмотал вокруг талии полотенце.

— Пошли.

Мы пересекли лестничную площадку — раннее осеннее солнце светило сквозь окна, идущие от пола до потолка. На дальней стене висел прекрасный портрет Рокси.

— Это Эллен, — объяснил Майлз, когда мы остановились перед ним. — Я заказал его к нашей помолвке. Ей было двадцать три.

— Рокси так похожа на нее, — сказала я и перевела взгляд на Майлза. — И у нее твой нос и подбородок. — Я погладила их тыльной стороной ладони. — Ты жил с Эллен здесь?

— Нет. — Майлз открыл дверь спальни, на которой розовыми буквами было написано «Роксана». — Мы жили в Фулхэме, но после смерти Эллен я решил переехать — не мог справиться с постоянно одолевавшими воспоминаниями. Меня пригласили в этот дом на обед, и я влюбился в него. И когда вскоре владельцы выставили его на продажу, то обратились сразу ко мне. А теперь…

Комната Рокси была большой, с толстым белым ковровым покрытием, с розово-золотым пологом из дамаста над белой кроватью. На туалетном столике выстроились баночки с дорогими кремами и лосьонами для тела, а также несколько разнокалиберных флаконов с духами «Жадор». Перед занавешенными розово-золотыми шторами окнами стоял шезлонг из бледно-розовой парчи, а на подставке рядом с ним лежали дюжины две глянцевых журналов.

Я заметила кукольный дом — георгианский особняк с черной блестящей дверью и окнами от пола до потолка.

— Он так похож на твой дом.

— Его точная копия, — пояснил Майлз, открыл его, и мы посмотрели внутрь. — Здесь скрупулезно передана каждая деталь, вплоть до светильников и люстр, жалюзи работают, а дверные ручки латунные. — Я смотрела на копию железной ванны с ножками-лапами, в которой недавно нежилась. — Я подарил его Рокси, когда ей исполнилось семь лет, — сказал Майлз. — Думал, это поможет ей чувствовать себя здесь как дома, — и она до сих пор играет с ним. — Он выпрямился. — Ладно, пошли дальше… — Теперь мы оказались в гардеробной Рокси. — Фен у нее здесь. — Он кивнул на белый столик с целым арсеналом средств для волос. — А я пока приготовлю завтрак.

— Я быстро.

Кроме фена тут были приспособления для выпрямления и завивки волос, термобигуди, щетки, расчески… Высушив волосы, я посмотрела на ряды вешалок с одеждой вдоль трех стен. Никак не меньше сотни платьев и костюмов. Слева я увидела кирпично-красное замшевое пальто из весенней коллекции Гуччи. Я также обратила внимание на атласный брючный костюм от Мэтью Уильямсона и коктейльное платье от Хусейна Чалаяна. Заметила пять лыжных костюмов и по крайней мере восемь длинных платьев в муслиновых чехлах. Под одеждой на длинной подставке для обуви размещалось не менее шестидесяти пар туфель и ботинок. Вдоль одной из стен стояло несколько сизалевых корзин с тремя дюжинами сумочек.

У моих ног лежал последний номер «Вог». Я подняла его, и он открылся на развороте. Половину вещей помечали розовые липучки в форме сердечка. Синее шелковое бальное платье стоимостью две тысячи сто фунтов, черное платье с одним плечом от Зака Позена. Рядом с ярко-розовым мини-платьем от Роберто Кавалли за тысячу пятьсот девяносто пять фунтов было приклеено сердечко с надписью, сделанной большими круглыми буквами: «Проверить, нет ли такого у Сиенны Фенуик». Было взято на заметку и шелковое вечернее платье от Кристиана Лакруа, ткань которого напоминала витраж. Оно стоило три тысячи шестьсот фунтов. «Только по специальному заказу», — написала рядом с ним Рокси. Я покачала головой, гадая, какие из этих творений вознамерилась заиметь дочка Майлза.

Я выключила фен и положила туда, откуда взяла. Проходя через ее спальню, я остановилась, чтобы закрыть кукольный дом, который Майлз оставил распахнутым, и заметила в гостиной куклу-папу в коричневом костюме и рядом с ним на диване маленькую куклу-девочку в розово-белом сарафане.

В спальне Майлза я оделась и подкрасилась, забрала серьги из зеленого блюдца с каминной полки в ванной и пошла вниз на запах кофе.

Майлз стоял у барной стойки для завтраков с подносом, на котором лежали тосты и джем.

— Кухня просто очаровательная, — сказала я, оглядываясь. — Но отличается от той, что в кукольном домике.

Майлз опустил поршень френч-пресса.

— Я переделал ее в прошлом году, потому что хотел иметь погребок для вин. Так что иногда мы будем пить «Песню дрозда», ведь ты его любишь.

На стене рядом с французским окном висела примерно дюжина снимков Рокси — она каталась на лыжах, на горном велосипеде, ехала верхом, играла в теннис. На одном из фото она улыбалась на фоне Столовой горы, а на другом стояла на вершине Айерс-Рок.

— Рокси повезло, — заметила я, глядя на фотографию, где она ловила рыбу с кормы яхты у островов Карибского моря. — Для девочки ее возраста она многое успела повидать и столько всего имеет.

Майлз вздохнул.

— Наверное, слишком много. — Я не ответила. — Но Рокси — мой единственный ребенок, и она для меня целый мир. Плюс к этому — единственное, что осталось от Эллен. — У него перехватило дыхание. — Я хочу видеть ее счастливой, насколько это возможно.

— Конечно, — пробормотала я. Elle est son talon d'Achille. Это то, о чем говорила Сесиль? Она имела в виду, что Майлз невероятно избаловал Рокси?

Мы стояли на террасе, и я смотрела на огромную лужайку, с обеих сторон окаймленную кустарником. Майлз поставил поднос на столик из кованого железа.

— Ты не принесешь газету? Она должна лежать перед дверью.

Я взяла «Санди таймс» и вернулась с ней в сад. Пока мы завтракали в мягких лучах осеннего солнца, Майлз читал основной раздел, а я листала страницы «Стиля». Затем перешла к деловым новостям и натолкнулась на заголовок «Падение "Феникса"». Занимавшая полстраницы статья основывалась на материале из «Черного и зеленого» и повторяла ее обвинения в мошенничестве. Здесь была также фотография девушки Кейта Брауна с подписью: «Келли Маркс: человек, подавший сигнал». Так значит, всю информацию представила она?

В статье говорилось, что пьяный Браун однажды похвастался своей подруге в спланированном и осуществленном им мошенничестве; он свалил все на недовольного работника, имевшего, как оказалось, фальшивое удостоверение личности и исчезнувшего после пожара, желая, мол, избегнуть справедливого наказания. Полиция распространила фотографию этого работника, но его так и не нашли и он до сих пор числится среди пропавших. Браун, пребывая в эйфории после заключения выгодной сделки, по глупости признался Келли Маркс, что такого человека вообще не существует и он сам совершил поджог. А две недели назад она решила, «поддавшись убеждениям совести», донести все это до сведения «Черного и зеленого». Мэтт писал, что не желает раскрывать свои источники, но ручается за каждое слово, написанное в его газете по этому поводу.

— Как странно, — выдохнула я.

— Ты о чем? — Я передала Майлзу газету, и он быстро прочитал статью. — Я знаю об этом деле, — сказал он. — Мой друг-адвокат защищал страховую компанию от претензий Брауна. Он никогда не верил в его версию, но доказать вину не было возможности, и «Стар Элайнс» пришлось заплатить страховку. Браун счел, будто дело благополучно закрыто, и повел себя неосторожно.

— Мне приходило в голову, что это могла быть его девушка. — Я поведала Майлзу об их неудачном посещении «Деревенского винтажа». — Но я отбросила эту мысль — зачем ей подставлять его, ведь он ее наниматель и к тому же бойфренд.

Майлз пожал плечами.

— Месть. Браун, наверное, обманывал ее — таков обычный расклад — или же пытался уволить, а она об этом узнала. А может, пообещал ей повышение, а потом повысил кого-то еще. Ее мотив станет ясен во время судебного разбирательства.

Я неожиданно вспомнила, что сказала Келли Маркс, оплачивая платье: «Оно стоит двести семьдесят пять фунтов. Такова его цена».

Глава 11

Утром я позвонила миссис Белл.

— Я бы с удовольствием встретилась с вами, Фиби, — произнесла она, — но на этой неделе не получится.

— Ваша племянница по-прежнему у вас?

— Нет, но племянник мужа пригласил меня погостить у него в Дорсете. Он заберет меня завтра и привезет обратно в пятницу. Мне нужно ехать к ним сейчас, пока я еще способна путешествовать…

— А после этого мы увидимся?

— Разумеется. Я больше никуда не собираюсь, — ответила миссис Белл. — И буду чрезвычайно рада вашей компании, если у вас найдется для меня немного времени.

Я подумала о бланке Красного Креста, лежащем в моей сумочке.

— Можно приехать к вам в воскресенье днем?

— Буду с нетерпением ждать. Приезжайте в четыре.

Положив трубку, я взяла приглашение Дэна на субботнюю вечеринку. По нему ни о чем нельзя было судить — просто открытка с адресом и указанием времени. Ни слова о сарае, который, по всей очевидности, на самом деле был чем-то иным — возможно, летним домиком или офисом в саду. А может, игровой комнатой с массивным бильярдным столом. Или обсерваторией с телескопом и раздвижной крышей. Меня влекло туда простое любопытство; кроме того, мне нравилось общение с Дэном, его joie de vivre[54] и тепло. Я также надеялась расспросить его о «Феникс ленд». Мне по-прежнему было непонятно, почему подруга Брауна так поступила.

В понедельник в прессе появились новые статьи об этом деле. Келли Маркс призналась «Индепендент», что именно она предоставила информацию о поджоге, но отказалась объяснять свои мотивы.

— Это все из-за платья, — сказала Анни, просматривая во вторник утром последние новости в «Черном и зеленом». — Я же говорила вам — винтажная одежда меняет людей.

— Вы хотите сказать, платье сподвигло ее выдать бойфренда?

— Нет… но, думаю, твердое желание получить его дало ей силы бросить этого человека — и сделать это впечатляюще, на глазах у всех.

В четверг в «Мейл» появилась статья, превозносившая Келли за разоблачение Брауна и приводящая слова других женщин, также выдавших своих «сомнительных» приятелей. «Экспресс» поместил большой материал о мошенничестве под заголовком «Кейт Браун поджег собственный склад в 2002 году».

— Как могут газеты печатать такое? — спросила я у Майлза, заглянувшего в магазин по пути в Кэмберуэлл: покупателей не было, и он остался поболтать со мной. — Разве это не предвзятость?

— Поскольку судебный процесс еще не начался, то нет. — Он достал блэкберри, надел очки и начал стучать по клавишам. — На данном этапе газеты имеют право повторять голословные утверждения о Брауне и печатать все, что могут подтвердить, — скажем, роль девушки в разоблачении его предполагаемого преступления. Но когда ему предъявят обвинение, им придется следить за своими словами.

— А почему его до сих пор ни в чем не обвинили?

Майлз посмотрел на меня поверх очков.

— Наверное, страховая компания и полиция спорят, кто предъявит иск — ведь это дорогое удовольствие. А теперь, может, поговорим о более приятных вещах? В субботу я бы с удовольствием сходил в Опера-хаус. Они дают «Богему» Пуччини. Билеты еще есть, но нужно заказать их сегодня. Я могу позвонить им прямо сейчас…

Майлз стал набирать номер, но затем озадаченно посмотрел на меня.

— Но ты, кажется, не склонна идти туда.

— Я склонна — и с удовольствием пошла бы. Но… не могу.

Лицо Майлза омрачилось.

— Почему?

— У меня другие планы.

— О.

— Я иду на вечеринку недалеко отсюда. В общем-то ничего особенного…

— Понятно… А кто ее устраивает?

— Мой друг Дэн.

— Ты уже упоминала о нем, — пристально посмотрел на меня Майлз.

— Он работает в местной газете. И я получила приглашение довольно давно.

— И скорее отправишься туда, чем на «Богему» в Опера-хаус?

— Дело не в этом — просто я уже обещала прийти, а я стараюсь держать свое слово.

Майлз испытующе смотрел на меня.

— Надеюсь, он… не больше чем друг, а, Фиби? Мы вместе не так уж долго, но я предпочитаю знать, если у тебя есть кто-то другой.

Я отрицательно покачала головой и улыбнулась:

— Дэн просто мой друг. И к тому же довольно эксцентричный.

Майлз встал.

— Ну… я немного огорчен.

— Прости, но мы с тобой ничего не планировали на эту субботу.

— Верно. Но я предположил… Все в порядке. — Он взял свою сумку. — Тогда я пойду с Рокси. Сегодня мы отправимся покупать ей бальное платье, и ей придется ответить услугой за услугу.

Я постаралась осмыслить заявление, что посещение Королевской оперы станет для Роксаны «платой» за то, что отец купит ей немыслимо дорогое платье…

— Может, сходим куда-нибудь в начале следующей недели? — предложила я. — Не хочешь побывать в «Фестивал-холле»? Скажем, во вторник? Я куплю билеты.

Это, похоже, пришлось ему по вкусу.

— Очень мило с твоей стороны. — Он поцеловал меня. — Я тебе завтра позвоню.

Суббота, как обычно, оказалась напряженной, и хотя мне это нравилось, скоро стало понятно, что я едва справляюсь в одиночку. После обеда пришла Кэти. Увидела платье Ланвин Кастилло, висевшее на месте желтого бального платья, и ее лицо погасло. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Все в порядке, — успокоила я. — Оно на складе.

— О, спасибо! — прижала она руку к груди. — Я накопила уже сто шестьдесят фунтов, а это больше половины. У меня сейчас обеденный перерыв, и я решила забежать к вам. Не знаю почему, но это платье взяло меня в плен.

Я собиралась уйти из магазина в половине шестого, но в пять двадцать пять заявилась покупательница и перемерила вещей восемь, в том числе брючный костюм, который мне пришлось снять с манекена на витрине. В результате она ничего не взяла.

— Простите, — сказала она, надевая пальто. — Похоже, у меня сегодня не то настроение.

На часах было пять минут седьмого.

— Ничего страшного, — произнесла я с преувеличенной сердечностью. Не следует раздражаться, если ты владелица магазина. Я заперла его и пошла домой, дабы приготовиться к вечеринке у Дэна. В приглашении он указал, что ждет гостей к семи тридцати, и просил явиться до восьми часов.

Было почти темно, когда такси подъехало к его дому — викторианской вилле, стоящей на тихой улочке недалеко от станции «Хитер-Грин». «Дэн хорошо подготовился к приему гостей», — подумала я, расплачиваясь с шофером. На деревьях в садике перед домом висели китайские фонарики, и он нанял обслуживающий персонал — дверь мне открыл официант в фартуке. Войдя внутрь, я услышала шум голосов и смех. Общество собралось довольно избранное, поняла я, входя в гостиную, где находилось около дюжины человек. Дэн был одет весьма прилично — в темно-синий шелковый пиджак — и разговаривал со всеми сразу, то и дело доливая шампанское в бокалы.

— Попробуйте канапе, — услышала я его голос. — Мы приступим к трапезе чуть позже. — Значит, это званый ужин. — Фиби! — воскликнул он, завидев меня. И поцеловал в щеку. — Проходите и познакомьтесь со всеми. — Дэн быстро представил меня своим друзьям — одним из них был Мэтт — и его жене Сильвии; здесь была также Элли, корреспондентка газеты, со своим бойфрендом Майком, несколько соседей Дэна и, к моему удивлению, та самая ворчливая женщина из «Оксфама» — ее звали, как я теперь узнала, Джоан.

Мы с Джоан немного поболтали, и я сказала, что получу из Штатов несколько сумочек, которые, вероятно, принесу ей. Потом я спросила, не бывает ли у нее винтажных металлических «молний», поскольку мой запас подходит к концу.

— Они не так давно попались мне на глаза, — ответила она. — А еще банка со старыми пуговицами.

— Вы не отложите их для меня?

— Конечно, отложу. — Она сделала глоток шампанского. — Кстати говоря, вам понравилась «Анна Каренина»?

— Это было изумительно! — Но откуда она знает, что я пошла в кино?

Джоан взяла канапе с подноса, который проносил мимо официант.

— Дэн водил меня на «Доктора Живаго». Прекрасный фильм.

— О. — Я посмотрела на Дэна: он горазд на сюрпризы — причем приятные. — Да… фильм замечательный.

— Замечательный, — эхом отозвалась Джоан. — Я побывала в кино впервые за пять лет, а потом он угостил меня ужином.

— Правда? Как мило. — Я пыталась сдержать слезы. — Вы ходили в кафе «Руж»?

— О нет. — Джоан выглядела шокированной. — Мы были в «Ривингтоне».

— А.

Я посмотрела на Дэна. Он сказал, что, раз все уже собрались, пришло время обратиться к главному событию вечера, и попросил всех выйти в сад, в самом конце которого стоял… сарай, обыкновенный сарай, но к нему от дома шел красный ковер, а перед дверью висела красная лента на двух металлических стойках. К стене была прикреплена какая-то табличка, ожидавшая официального открытия, судя по тому, что ее прикрывали золотистые занавески.

— Понятия не имею, что в этом сарае, — заметила Элли, когда мы шли по красному ковру, — но вряд ли там газонокосилка.

— Ты права — ее там нет, — отозвался Дэн и хлопнул в ладоши. — Спасибо всем, что пришли сюда сегодня вечером, — сказал он, стоя перед сараем. — А теперь я попрошу Джоан приступить к торжественной части.

Джоан выступила вперед и взялась за шнур от занавесок. Дэн кивнул, и она повернулась к нам.

— Я с превеликим удовольствием открываю сарай Дэна, который называется… — Она потянула за шнур. — «Робинсон Рио»! — Джоан явно была заинтригована не меньше остальных.

Дэн открыл дверь и щелкнул выключателем.

— Теперь входите.

— Чудесно! — произнесла Сильвия, делая шаг вперед.

— Ничего себе! — воскликнул кто-то.

С потолка свисала сверкающая люстра, освещавшая двенадцать бархатных сидений, стоящих — по три в четыре ряда — на красно-золотом ковре с узором из завитков. На дальней стене был занавешенный экран, а поодаль стоял большой старомодный проектор. Справа размещалась синяя доска, по которой шли белые пластиковые буквы: «Программа на эту неделю: «Камилла» и «Вопрос жизни и смерти». Слева в рамке висел винтажный постер фильма «Третий человек».

— Садитесь, где кто хочет, — пригласил Дэн, занявшись проектором. — Здесь пол с подогревом, так что вы не замерзнете. «Камилла» идет всего семьдесят минут, но если не хотите смотреть этот фильм, то возвращайтесь в дом и выпейте чего-нибудь еще. А ужинать мы будем по окончании фильма, после девяти.

Мы заняли места — я села с Джоан и Элли. Дэн закрыл дверь и выключил свет, зажужжал проектор и послышалось гипнотическое шуршание пленки, проходящей через его механизм. Занавески раздвинулись, показалась голова рычащего льва — логотип кинокомпании Эм-джи-эм, затем послышалась музыка, появились титры, и мы оказались в Париже девятнадцатого века.

— Это было удивительно, — сказала Джоан, когда снова зажегся свет. — Будто мы посетили настоящий кинотеатр — я всегда любила запах проектора.

— Мы словно перенеслись в старые времена, — поддержал сидящий позади нас Мэтт.

— Вы слишком молоды, чтобы судить, — повернулась к нему Джоан.

— Просто в школе Дэн организовал Общество любителей кино, — объяснил Мэтт. — И каждый вторник в обеденное время показывал нам Лорела и Харди, Гарольда Ллойда и Тома и Джерри. Рад отметить, что с тех пор он преуспел в этом деле.

— Тогда я пользовался проектором «Юниверсал», — пояснил Дэн, — а это — «Белл-Хауэлл», но я поставил современный усилитель и встроил кондиционер. И сделал в сарае хорошую звукоизоляцию, чтобы соседи не жаловались.

— Мы и не думаем жаловаться, — возразил кто-то из соседей. — Мы тоже здесь!

— И как вы планируете использовать этот кинотеатр? — спросила я Дэна по дороге в дом.

— Хочу устроить в нем классический киноклуб, — ответил он, когда мы вошли в большую квадратную кухню-столовую, где стоял длинный сосновый стол, накрытый на двенадцать персон. — Буду каждую неделю показывать фильмы, а люди пусть приходят и смотрят. А после сеанса все желающие могут обсудить увиденное за бокалом спиртного.

— Звучит замечательно, — одобрил Майк. — А где ты хранишь бобины с пленкой?

— Наверху, в комнате с определенной влажностью. Я собрал пару сотен фильмов — покупал их у закрывающихся кинохранилищ и на аукционах. Мне всегда хотелось иметь собственный кинотеатр. Большой сарай был одной из самых притягательных особенностей этого дома — я купил его два года назад.

— А где вы достали кресла? — поинтересовалась Джоан, когда Дэн отодвинул для нее стул.

— Они из «Одеона» в Эссексе, который вот уже пять лет как снесли. Я хранил их на складе. А теперь… Элли, почему бы тебе не сесть здесь? Фиби, а вы устраивайтесь рядом с Мэттом и Сильвией.

Когда я села, Мэтт налил мне бокал вина.

— Я вас узнал, — сообщил он, — ведь мы давали материал о вашем магазине.

— Он сослужил мне хорошую службу, — сказала я, а тем временем официант поставил передо мной тарелку с восхитительным ризотто. — Дэн отлично справился со своей работой.

— Он кажется немного взбалмошным, но он… хороший человек. Ты хороший человек, Дэн! — провозгласил Мэтт.

— Спасибо, друг!

— Ты хороший человек, — эхом отозвалась Сильвия. — И знаешь, на кого ты похож? — добавила она. — На «Давида» Микеланджело — мне вдруг пришло это в голову.

Дэн послал Сильвии благодарный воздушный поцелуй, а я поняла, что она права. Именно эту «знаменитость» я тщетно пыталась вспомнить.

— Ну просто вылитый, — продолжала Сильвия, склонив голову набок. — Очень приятная его версия, — заключила она со смехом.

Дэн хлопнул себя по груди игрока в регби.

— Тогда мне придется заняться гимнастикой. Кому еще налить?

Я развернула салфетку и снова обратилась к Мэтту:

— «Черное и зеленое», похоже, процветает.

— Мы и мечтать о таком не смели, — ответил он. — И все благодаря одной необычной истории.

Я взяла вилку.

— Вы можете говорить об этом?

— Поскольку история получила огласку, то да. Благодаря интересу, проявленному к нам центральной прессой, наш тираж увеличился до шестнадцати тысяч, а это означает, что мы начинаем делать деньги — доходы от рекламы выросли на тридцать процентов. Нам бы потребовалось потратить сто штук на саморекламу, чтобы добиться такого же роста популярности.

— А как вы заполучили эту историю? — поинтересовалась я.

Мэтт сделал глоток вина.

— Келли Маркс обратилась прямо к нам. А я знал о Брауне еще со времен своей работы в «Гардиан». Слухи о нем ходили вот уже несколько лет. Он собирался разместить акции своей компании на бирже, старался, чтобы его лицо не сходило с газетных страниц, и вдруг эта женщина звонит мне, анонимно, мол, у нее есть «хорошая история» о Кейте Брауне, и спрашивает, не заинтересует ли она меня.

— И ты, конечно, заинтересовался, — продолжила Сильвия. Она передала мне салатник и кивнула Мэтту. — Расскажи Фиби о том, что произошло.

Он поставил свой бокал.

— Итак, дело было в понедельник, три недели назад: я пригласил эту женщину к нам. — Мэтт взял салфетку. — Она пришла на следующий день в обеденное время, и я понял, что это его подруга, поскольку видел ее вместе с Брауном на фотографиях. Когда она поведала мне свою историю, я решил дать ей ход — но не мог бы сделать этого, если бы она не подписала детальное изложение событий с заверением, что все рассказанное ею — правда. Она согласилась… — Мэтт взял вилку. — Однако мне требовалось посоветоваться с Дэном.

Я удивилась, зачем это нужно, ведь Дэн не заместитель главного редактора и даже не такой уж опытный журналист, если на то пошло. Я посмотрела на Дэна. Он разговаривал с Джоан.

— Ты не мог игнорировать Дэна, — услышала я голос Сильвии. — Ведь он совладелец газеты!

Я повернулась к ней:

— Я думала, Дэн работает на Мэтта. Что это газета Мэтта и он нанял Дэна заниматься маркетингом.

— Дэн и занимается маркетингом, — ответила она. — Но Мэтт его не нанимал. — Эта идея показалась ей забавной. — Он обратился к Дэну за финансовой помощью. Каждый из них внес по пятьдесят процентов в стартовый капитал, что составило полмиллиона фунтов.

— …Понятно.

— Мэтт должен был получить согласие Дэна на обнародование этой истории, — добавила Сильвия. «Вот почему Дэну пришлось консультироваться с юристом», — поняла я.

— Дэн тоже разволновался, — продолжил Мэтт, передавая Сильвии пармезан. — Необходимо было получить свидетельства Келли за ее подписью. «Мы не платим за информацию», — сказал я ей, но она ответила, что деньги ей не нужны. Она словно выступила в своего рода моральный крестовый поход против Брауна, хотя, как оказалось, знала о поджоге уже больше года.

— Видимо, что-то сильно ее рассердило, — заметила Сильвия.

Мэтт положил вилку.

— Именно так я и подумал. Как бы то ни было, она явилась в редакцию газеты, и мы записали ее показания. Но когда пришло время поставить свою подпись, Келли неожиданно опустила ручку, посмотрела на меня и заявила, что передумала — она хотела получить деньги.

— О.

Мэтт покачал головой.

— У меня екнуло сердце. Я думал, она потребует двадцать тысяч, и именно таков ее изначальный план. И только было собрался сказать ей, что в таком случае нам придется забыть об ее истории, как она произнесла: «Цена — двести семьдесят пять фунтов», — чем несказанно поразила меня. И повторила: «Я хочу двести семьдесят пять фунтов. Такова цена». — Я посмотрел на Дэна, он пожал плечами и кивнул. Я открыл кассу, взял двести семьдесят пять фунтов, положил их в конверт и вручил ей. Она выглядела такой счастливой, словно я действительно дал ей двадцать тысяч. И подписала свои показания.

— Конверт был розовым, — сказала я. — С изображением Принцессы Диснея.

Мэтт удивленно взглянул на меня:

— Да. Его принесла в офис дочка нашего бухгалтера днем раньше. Он первым попался мне на глаза, и я использовал его, поскольку торопился закрыть дело. Но откуда вам это известно?

Я объяснила, что Келли Маркс приобрела в моем магазине бальное платье цвета лайма, которое Браун отказался купить ей за две недели до этого.

— Я рассказывала вам, верно, Дэн? О том, что Келли отказалась от скидки?

— Да. Я не мог обсуждать это с вами, но пытался разобраться в случившемся. Я думал: «О'кей, платье стоит двести семьдесят пять фунтов, она попросила у нас с Мэттом такую же сумму, и потому здесь должна быть какая-то связь…» Но я не знал, какая именно.

— Мне кажется, я понимаю, — сказала Сильвия. — Она хотела прекратить отношения с Брауном, но ей было сложно сделать это, поскольку он являлся ее боссом. — Сильвия повернулась ко мне. — Значит, Браун отказался покупать платье. Она выглядела расстроенной?

— Очень расстроенной, — ответила я. — Даже расплакалась.

— Стало быть, это оказалось последней каплей. — Сильвия пожала плечами. — И потому она решила разорвать отношения, отрезав все пути к прошлому. Отказ купить платье породил акт мести.

«Я полюбила его. И он это знал…»

Я посмотрела на Сильвию.

— Видимо, все так и было. Думаю, число «двести семьдесят пять» символично. Оно обозначало цену платья — и ее свободы, — вот почему она отказалась платить меньше…

— Вы хотите сказать, что мы заполучили эту историю благодаря одному из ваших платьев? — усомнился Мэтт.

«Когда я померила его… платье предъявило на меня свои права».

Я поняла, что Анни не ошиблась.

— Думаю, так оно и есть.

Мэтт поднял бокал:

— Тогда выпьем за винтажную одежду. — Он покачал головой и рассмеялся. — Боже, это платье, должно быть, взяло ее в оборот.

— Такие платья способны на многое, — кивнула я.


Великолепным солнечным осенним днем, направляясь к миссис Белл, я думала о Дэне. У него было немало возможностей сказать мне, что он является совладельцем «Черного и зеленого», но он этого не сделал. Вероятно, счел хвастовством. Или не придал большого значения. Но он говорил, что Мэтту требовалась его помощь при организации газеты — очевидно, финансовая. Тем не менее Дэн не производил впечатление богатого человека, а скорее наоборот — с его одеждой из «Оксфама» и слегка потрепанным видом. «Он мог занять деньги», — подумала я. Но раз он вложил столько в газету, то почему не хочет долго работать в ней? Свернув в Парагон, я стала гадать, чем он предпочитает заниматься долго.

Я оставалась на вечеринке до полуночи и, взяв сумочку, увидела, что пропустила два звонка Майлза. Вернувшись домой, я обнаружила на автоответчике еще два сообщения. Он говорил обычным тоном, но ему явно не нравилась моя недоступность.

Я поднялась по ступенькам дома под номером восемь и нажала на звонок квартиры миссис Белл. Ждать пришлось дольше, чем обычно. Наконец раздался щелчок интеркома.

— Здравствуйте, Фиби! — Я толкнула дверь и направилась к лестнице.

Прошло почти две недели с тех пор, как я видела миссис Белл в последний раз. Она очень изменилась, и я непроизвольно обняла ее. Она говорила, что в первый месяц будет чувствовать себя сносно, а затем уже не столь хорошо… Сейчас ей было явно «не столь хорошо». Она сильно похудела, бледно-голубые глаза казались больше на сморщенном лице, руки выглядели хрупкими и очень тонкими.

— Какие прелестные цветы, — сказала она, принимая принесенные мной анемоны. — Обожаю их цвета — они похожи на драгоценные камни, на витражи.

— Поставить их в вазу?

— Будьте добры. И не приготовите ли вы чай?

— Разумеется.

Мы прошли на кухню, я наполнила чайник водой, достала чашки и блюдца и поставила на поднос.

— Надеюсь, вы не провели день в одиночестве, — сказала я, ставя цветы в хрустальную вазу.

— Нет — утром приходила медсестра. Теперь она бывает здесь каждый день.

Я насыпала в чайник три ложки чая «Аассам».

— Вам понравилось в Дорсете?

— Очень. Мы так мило проводили время с Джеймсом и его женой. Из их дома видно море, и временами я просто сидела у окна и любовалась им. Вы не поставите цветы на столик в холле? Я боюсь уронить их.

Я выполнила ее просьбу и внесла поднос в гостиную — миссис Белл шла впереди меня, и мне казалось, что у нее болит спина. Сев на свое обычное место — парчовый стул, — она скрестила ноги в лодыжках и откинулась назад — ее поза выдавала слабость.

— Пожалуйста, простите за беспорядок, — кивнула миссис Белл на заваленный бумагами стол. — Я выбрасывала старые письма и счета — осколки моей жизни, — пояснила она, принимая у меня чашку с чаем. — Здесь так много всего. — Она указала на наполненную до краев мусорную корзину рядом с ее стулом. — Но так Джеймсу будет легче разобраться с документами. Кстати говоря, когда он забирал меня отсюда на прошлой неделе, то ехал мимо Монпелье-вейл.

— Значит, вы видели магазин?

— Да — и два моих наряда на витрине! Вы дополнили габардиновый костюм меховым воротником — это так красиво.

— Моя помощница Анни решила, что он придаст вещи осенний оттенок. Надеюсь, вы не расстроились, увидев свою одежду, выставленную напоказ всему свету.

— Наоборот — я была довольна. Пыталась представить себе женщин, которые будут носить ее.

Я улыбнулась. Потом миссис Белл спросила меня о Майлзе, и я рассказала о своем посещении его дома.

— Итак, он балует свою маленькую принцессу.

— Да — причем до безумия. Потакает Рокси во всем.

— Ну… лучше так, чем если бы он не обращал на нее внимания. — И это правда. — И похоже, вы очень ему нравитесь, Фиби.

— Я стараюсь не обольщаться, миссис Белл, поскольку знаю его всего шесть недель, и он почти на пятнадцать лет старше меня.

— Понятно. Но в этом заключается ваше… преимущество.

— Полагаю, так оно и есть, хотя не уверена, что мне хочется иметь преимущество перед кем-либо.

— Но его возраст не важен — важно лишь, нравится ли он вам и хорошо ли к вам относится.

— Он мне нравится — очень сильно. Я нахожу его привлекательным, и, да, он относится ко мне хорошо, с большим вниманием. — Мы продолжили разговор, и я стала рассказывать миссис Белл о «Робинсон Рио».

— Похоже, Дэн веселый человек.

— Да. Жизнерадостный.

— Это очень симпатичная черта. А я пытаюсь обрести небольшую «joie de mourir»[55], — добавила она со скорбной улыбкой. — Это непросто. Но по крайней мере у меня было время привести все в порядок… повидаться с семьей и сказать adieux[56].

— Возможно, это было только au revoirs[57], — серьезно предположила я.

— Кто знает? — сказала миссис Белл.

Повисла пауза. Решив, что настал подходящий момент, я взяла свою сумочку.

Миссис Белл упала духом:

— Вы ведь не уходите, правда, Фиби?

— Нет. Но… хочу кое о чем поговорить с вами, миссис Белл. Может, время не совсем подходящее, поскольку вы плохо себя чувствуете… — Я открыла сумочку. — А может, это обстоятельство придаст разговору еще большую важность.

Она поставила чашку на блюдце.

— Фиби, что вы пытаетесь сказать?

Я вынула из сумочки конверт, достала распечатанную форму и положила на колени, разглаживая ее на сгибах.

— Миссис Белл, я недавно заходила на сайт Красного Креста. И думаю, если вы хотите еще раз попытаться выяснить, что случилось с Моник, то, вероятно, можете это сделать.

— О, — пробормотала она. — Но… как? Ведь я уже пыталась.

— Да, но это было очень давно. А тем временем в архиве Красного Креста появилось много новой информации. На их сайте говорится об этом; особенно важно, что в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Советский Союз предоставил им засекреченные нацистами документы, которые оказались у него в конце войны. — Я посмотрела на нее. — Миссис Белл, когда вы начали свои поиски в сорок пятом, у Красного Креста была только картотека, а теперь почти пятьдесят миллионов документов о сотнях тысяч людей, прошедших через концентрационные лагеря.

— Понятно, — прошептала миссис Белл.

— Вы можете сделать запрос. Через компьютер.

— У меня нет компьютера, — покачала она головой.

— Но у меня он есть. А от вас требуется всего лишь заполнить эту форму… — Я вручила ее миссис Белл. Она взяла ее обеими руками и стала читать, прикрыв один глаз. — Я отправлю им электронное письмо, и его перешлют архивариусам в Бад-Арользен в Северной Германии. Вы получите ответ в течение нескольких недель.

— Поскольку именно таким временем я располагаю, то дело того стоит, — печально прокомментировала она.

— Я знаю, время… не на вашей стороне, миссис Белл. Но подумала, что, если можно что-то узнать о Моник, вы захотите это сделать. — Вы согласны? — Я задержала дыхание.

Миссис Белл опустила форму.

— Но зачем мне это знать, Фиби? Вернее, зачем стремиться к этому сейчас? Запросив информацию о Моник, я могу прочитать в каком-то официальном письме, что ее действительно настигла ужасная смерть. Вы думаете, мне это поможет? — Миссис Белл выпрямилась на стуле, скорчившись от боли; затем лицо ее разгладилось. — Фиби, я хочу спокойно провести последние свои дни, оставив все сожаления в прошлом, а не мучить себя заново. — Она снова подняла форму и покачала головой. — Это меня встревожит. Вы должны понимать, Фиби.

— Я понимаю — и, конечно, не хочу, чтобы вы мучились или страдали. — В горле запершило. — Я только пытаюсь помочь вам.

— Вы хотите помочь мне, Фиби? Вы в этом уверены?

— Конечно, уверена. — Почему она спрашивает? — Думаю, именно поэтому я очутилась в Рошемаре — это не могло быть простым совпадением — я чувствую, что меня направила туда сама Судьба, Провидение — как ни назови. И с того самого дня я не могу прогнать из головы мысли о Моник. — Миссис Белл пристально смотрела на меня. — Я почти не сомневаюсь, не знаю почему, что она выжила, и вы верите в ее гибель, поскольку именно так все и выглядит. Но возможно, случилось чудо и ваша подруга не умерла, не умерла, не умерла, не умерла… — Мое сердце словно остановилось. Я всхлипнула.

— Фиби, — тихо сказала миссис Белл, — ведь дело не в Моник, верно? — Я смотрела на свою юбку. На ней была маленькая дырочка. — А в Эмме. — Теперь пришла моя очередь посмотреть на нее. Черты ее лица расплывались у меня перед глазами. — Вы пытаетесь возродить к жизни Моник, потому что Эммы нет в живых, — прошептала она.

— Возможно… я не знаю. — Я снова всхлипнула и отвернулась к окну. — Знаю только, что мне так… тяжело и я зашла в тупик.

— Фиби, если вы докажете, что Моник выжила, это не изменит случившегося с Эммой.

— Нет, — хрипло ответила я. — Этого ничто не изменит. Ничто и никогда. — Я закрыла лицо руками.

— Моя бедная девочка, — услышала я голос миссис Белл. — Ну что я могу сказать? Постарайтесь жить своей жизнью и не страдать из-за того, чего невозможно исправить — и что, вероятно, не было вашей виной.

Я с трудом сглотнула.

— Но это была моя вина. И я обречена казнить себя до конца своих дней. Это мой крест, и я буду нести его всю оставшуюся жизнь. — От этой мысли я почувствовала себя невероятно усталой и закрыла глаза, слушая тихое шипение огня и неумолимое тиканье часов.

— Фиби, — вздохнула миссис Белл. — У вас вся жизнь впереди; вы проживете еще лет пятьдесят, а то и больше. — Я открыла глаза. — И вам надо найти способ прожить их счастливо. Насколько это возможно для любого из нас. Возьмите… — Она протянула мне салфетку, и я прижала ее к глазам.

— Это кажется мне невероятным.

— Пока нет, — тихо сказала она. — Но вы придете к этому.

— Вы так и не смогли пережить случившееся…

— Да, не смогла. Но я научилась отводить своим страданиям определенное место, чтобы они не охватывали меня целиком. А вам это пока не удается, Фиби.

Я кивнула и снова посмотрела в окно.

— Я каждый день хожу в магазин, помогаю покупателям, болтаю со своей помощницей Анни — делаю все, что нужно. Свободное время я провожу с друзьями; встречаюсь с Майлзом. Я функционирую как положено. Но внутри я… борюсь… — Мой голос оборвался.

— В этом нет ничего удивительного, Фиби, ведь вашему горю всего несколько месяцев. Именно поэтому вы столько думаете о Моник. Причиной тому ваше собственное несчастье — вы словно верите, что, воскресив Моник, каким-то образом воскресите и Эмму.

— Но не могу сделать этого. — Я вытерла глаза. — Не могу.

— Поэтому… хватит об этом, Фиби. Пожалуйста. Ради нас обеих — не нужно ничего предпринимать. — Миссис Белл взяла форму Красного Креста, разорвала ее пополам и бросила в корзину для мусора.

Глава 12

Миссис Белл права, поняла я, сидя у себя на кухне и глядя в стол, опершись подбородком на скрещенные руки. Я была одержима Моник — и эту одержимость питали горе и вина. Но мне не следовало пробуждать столь болезненные эмоции в слабой пожилой женщине.

Прошло несколько дней, и я, почувствовав некоторое облегчение, снова пошла к миссис Белл. На этот раз мы не говорили о Моник и Эмме, а обсуждали обычные вещи: новости, местные события — приближалась ночь фейерверков — и передачи, увиденные по телевизору.

— Купили ваше пальто из шелкового фая, — сообщила я, когда мы начали играть в скрэбл.

— Правда? И кто же это?

— Очень красивая модель лет тридцати.

— Тогда оно появится на изысканных вечеринках, — заметила миссис Белл, раскладывая буквы на подставке.

— Уверена в этом. Я сказала ей, что оно танцевало с Шоном Коннери. И ее это сильно взволновало.

— Надеюсь, хотя бы одна из моих вещей останется у вас, — добавила миссис Белл.

— Мне очень нравится ваш габардиновый костюм. Он по-прежнему в витрине. Возможно, я оставлю его себе — думаю, он мне впору.

— Как будет хорошо, если вы станете носить его. О Боже! — воскликнула она. — У меня шесть согласных. И как с этим быть? А… — Она дрожащей рукой выложила на доску несколько букв. — Вот так. — У нее получилось слово «спасибо». — А ваш роман по-прежнему в расцвете?

Я подсчитала очки.

— С Майлзом?

— Да. А кого еще я могла иметь в виду? — удивилась миссис Белл.

— Тридцать девять — хорошее число. Я вижусь с Майлзом два-три раза в неделю. Посмотрите… — Я достала фотоаппарат и показала миссис Белл фото, сделанное в его саду.

— Красивый мужчина. Странно, что он так и не женился во второй раз, — задумчиво проговорила она.

— Меня это тоже удивляет, — сказала я, переставляя свои буквы. — Он говорил, что лет восемь назад у него была любимая женщина, а в прошлую пятницу за ужином в «Мишлен» объяснил, почему у них с Евой ничего не получилось: она хотела иметь детей.

Миссис Белл выглядела озадаченной.

— И это превратилось в проблему?

— Майлз не был уверен, хочет ли еще ребенка, а Рокси, по его мнению, пришлось бы тяжело.

Миссис Белл откинула с глаз серебристую прядь волос.

— Это в равной степени могло оказать на нее положительное действие — лучшее из всех возможных.

— Я сказала нечто в этом роде… Но Майлз беспокоился, что дети отвлекут его внимание от Рокси, которой оно столь необходимо, и потому эффект окажется негативным. Со времени смерти ее мамы тогда прошло всего два года.

Я посмотрела на сад и припомнила тот разговор.

— Я пребывал в совершенном отчаянии, — рассказывал Майлз, когда мы пили кофе. — Время поджимало. Еве было тридцать пять, и мы провели вместе больше года.

— Понятно, — отозвалась я. — Значит, дело достигло критической точки.

— Да. Естественно, она хотела знать… к чему все идет. А я просто не находил ответа. — Он опустил чашку. — И спросил Рокси.

— О чем же?

— Хочет ли она братика или сестричку. Она в ужасе посмотрела на меня и расплакалась. Я почувствовал, что предаю ее, и потому… — Он пожал плечами.

— И ты порвал с Евой?

— Я хотел уберечь Рокси от стресса.

— Бедная девочка, — покачала я головой.

— Да — ей пришлось столько пережить.

— Я имела в виду Еву, — тихо сказала я.

Майлз задохнулся.

— Она была очень огорчена. Но я слышал, скоро встретила кого-то и родила детей, но я не мог не чувствовать…

— Что совершил ошибку?

Майлз немного помолчал.

— Я сделал то, что мне казалось правильным по отношению к своему ребенку…

— Бедная девочка, — произнесла миссис Белл, когда я завершила свой рассказ.

— Вы говорите о Еве?

— Нет, о Рокси — отец дал ей столько власти. Это плохо сказывается на характере ребенка.

Elle est son talon d'Achille… Возможно, именно это хотела сказать Сесиль. Майлз возложил на Рокси слишком многое — позволил ей принимать решения, которые должен был принять сам.

Я положила свои буквы на стол:

— Двенадцать очков.

Миссис Белл передала мне мешочек с фишками.

— Конечно, мне жаль и его подругу. А если вы захотите детей, Фиби? — Она поджала губы. — Надеюсь, Майлз не станет опять советоваться с Рокси!

Я покачала головой.

— По его словам, он рассказал мне все именно поэтому. Хотел показать, что, если я захочу иметь семью, он не станет возражать. Ведь Рокси почти взрослая. — Я взяла новые буквы. — Но пока еще рано думать об этом, тем более говорить.

— Вы должны иметь детей, Фиби. Не только потому, что они приносят счастье, — просто семейная жизнь оставляет мало времени на сожаления о прошлом.

— Думаю, вы правы. Ну… мне тридцать четыре, и время пока есть… — При условии, что я не окажусь так же несчастна, как та бедная женщина, купившая розовое бальное платье. — Ваш ход, миссис Белл.

— Я собираюсь поставить слово «мир».

— Это… десять очков.

— И скажите мне, у вас много покупателей?

— Да, ведь начинается сезон вечеринок. А там и до Рождества недалеко, — добавила я и покраснела от собственной бестактности.

Миссис Белл безрадостно улыбнулась:

— Ну, вряд ли я буду веселиться на вечеринке. Но… кто знает? — пожала она плечами: — Может, и буду.


Во вторник женщина лет сорока пяти принесла в магазин кое-какие вещи.

— Это дамское белье, — объяснила она, когда мы сели за стол в моем кабинете, и открыла маленький кожаный чемоданчик. — Его никогда не носили.

Я увидела прекрасные ночные рубашки из шелка и peignoirs[58], обрамленные кружевом, а также корсеты и пояса для чулок. Имелась здесь и великолепная голубая комбинация с присобранной линией бюста и кружевным подолом.

— Ее можно надеть под бальное платье, верно? — спросила женщина.

— Вполне. У вас тут очаровательные вещи. — Я провела рукой по стеганому розовому атласному жакету. — Это середина — конец сороковых, и качество изумительное. — Я достала шелковую комбинацию цвета чайной розы с кружевными вставками, два атласных бюстгальтера персикового цвета и трусики к ним. — Вот это от «Ригби и Пеллер» — они тогда только начинали. — Большинство вещей было снабжено ярлыками и находилось в прекрасном состоянии — лишь пара рыжих отметок на поясе, оставленных чуть поржавевшими зажимами. — Это было чьим-то приданым?

— Не совсем, — ответила женщина. — Потому что свадьба не состоялась. Вещи принадлежали сестре моей матери Лидии, она умерла в этом году в возрасте восьмидесяти шести лет. Она была старой девой и очень милым человеком. Учительницей в начальной школе. Ее никогда не интересовала мода — и она всегда носила простую, практичную одежду. Но пару недель назад я отправилась в Плимут прибрать в ее доме. Разобрала гардероб и отнесла большинство вещей в благотворительный магазин. А на чердаке обнаружила этот чемоданчик. Открыла его и почувствовала… изумление. Трудно поверить, что эти вещи принадлежали ей.

— Потому что они такие красивые и… сексуальные? — Женщина кивнула. — А ваша тетя была когда-нибудь помолвлена?

— Нет, к сожалению. Она пережила сильное разочарование, — вздохнула женщина. — Но я не помню деталей, кроме того что мужчина был американцем. Я позвонила маме, ей восемьдесят три, и она рассказала, как тетушка Лидия влюбилась в американского солдата по имени Уолтер, которого встретила на танцах в Тотнесе весной сорок третьего. Там было несколько тысяч солдат, они участвовали в учениях на побережье Слэптона и в Торкроссе — готовились к высадке в Нормандии.

— И… его убили?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, он выжил. Мама говорит, он был красивым мужчиной и очень милым — она помнит, как он починил ей велосипед и приносил им сладости и нейлоновые чулки. Они с Лидией часто виделись, и перед возвращением в Штаты он сказал, что позовет ее, как только «все будет готово» — так он выразился. Потом Уолтер вернулся в Мичиган, они стали переписываться, и в каждом письме он обещал приехать и забрать мою тетю «как можно скорее», но…

— Так и не сделал этого?

— Нет. Три года от него приходили письма с фотографиями его самого, родителей, двух братьев и собаки. Затем, в сорок восьмом, он написал, что женился.

Я взяла белую атласную грацию.

— И ваша тетушка все это время покупала вещи?

— Да, для медового месяца, которого у нее так и не было. Мама с бабушкой просили ее забыть об Уолтере — но Лидия верила, что он приедет. Ее сердце оказалось разбито, и она никогда больше никого не полюбила — такая жалость.

Я кивнула.

— Печально смотреть на эти прелестные вещи и думать, что ваша тетя не получила от них никакого… удовольствия. — Можно было только представить себе, какие мечты и надежды вдохновляли ее на эти покупки. — Она потратила на них кучу денег.

— Так и было. — Женщина вздохнула. — В любом случае жалко, что она их не носила, но, надеюсь, кто-нибудь еще… воспылает к ним страстью.

— С удовольствием куплю их, — сказала я и предложила цену. Женщина осталась довольна. Я выписала ей чек, отнесла вещи на склад и развесила там, чтобы выветрить появившуюся за долгие годы затхлость. Раздался звонок, и мужчина попросил Анни поставить подпись.

— Это доставка, — услышала я ее голос. — Две гигантские коробки — наверное, с бальными платьями. Точно, — добавила она, когда я спускалась по лестнице. — Отправитель… Рик Диаз, Нью-Йорк.

— Долго же они к нам шли, — сказала я, а Анни тем временем открыла первую коробку и стала по очереди доставать платья — тюлевые нижние юбки подергивались словно на пружинах.

— Они великолепны! — восхитилась Анни. — Посмотрите, какие плотные юбки — и цвета просто фантастические! Вот это красное словно охвачено огнем, а это, цвета индиго, напоминает ночное летнее небо. Мы их обязательно продадим. На вашем месте, Фиби, я бы заказала еще.

Я взяла оранжевое платье и встряхнула его.

— Мы повесим четыре из них на стену, как и прежде, а два поместим в витрину — красное и цвета какао.

Затем Анни открыла вторую коробку, в которой, как и ожидалось, лежали сумочки.

— Я была права, — сказала я, рассмотрев их. — Большинство не являются винтажными, да и выглядят неважно. Вот эта сумка «Спиди» от Луи Вюиттона — подделка.

— Откуда вы знаете?

— Сужу по подкладке — настоящая сумка от Вюиттона имеет коричневую хлопковую подкладку, а не серую, и число стежков вдоль основания ремня неверно — их должно быть ровно пять. Это мне тоже не нужно, — отвергла я темно-синюю сумку «Сэкс» середины девяностых. — А черная от Кеннет Коул старомодна, и на ней не хватает бусин… И потому — нет, нет, нет и еще раз нет, — сказала я, открывая уцененную сумочку «Беркин». — Жаль, что мне пришлось их купить. Но нельзя обижать Рика, иначе он перестанет присылать действительно хорошие вещи.

— А вот это очень мило, — достала Анни кожаную сумочку «Глэдстоун» 1940-х. — И она в прекрасном состоянии.

Я изучила приглянувшуюся ей вещицу:

— Немного потерлась, но мы ее отполируем и… О! А это мне нравится. — Я взяла белую сумочку из страусовой кожи в форме конверта. — Она очень элегантна. Возможно, оставлю ее себе. — Я сунула ее под мышку и посмотрела на себя в зеркало. — А пока отнесу все на склад.

— А как насчет желтого бального платья? — спросила Анни, развешивая наряды на мягкие вешалки. — Оно по-прежнему у нас в резерве — интересно, что там у Кэти?

— Я не видела ее больше двух недель.

— Когда состоится бал?

— Через десять дней, так что время пока есть…

Но прошла еще неделя, а Кэти так и не объявилась — не пришла и не позвонила. В среду перед балом я решила связаться с ней, но, размещая в витрине большую тыкву — мою единственную уступку Хэллоуину, сообразила, что не знаю ее телефона и даже фамилии. Я оставила сообщение на автоответчике «Косткаттерс» и попросила позвонить ей от моего имени, но к пятнице по-прежнему ничего не было слышно, поэтому после обеда я снова повесила платье на стену рядом с оранжевым, фиолетовым и синим — платье цвета индиго было уже продано.

Взбивая его юбки, я гадала, а не нашла ли Кэти наряд подешевле или же просто не пойдет на бал. Потом я подумала о Рокси — вечернее «витражное» платье от Кристиана Лакруа из коллекции этого сезона стоило три тысячи шестьсот фунтов, как было написано в «Вог».

— Это несуразные деньги, — сказала я Майлзу, когда мы сидели у меня на кухне на следующий день после его покупки. Он впервые пришел ко мне домой. Я приготовила пару стейков, а он принес бутылку «Песни дрозда». Я выпила два бокала и расслабилась. — Три тысячи шестьсот фунтов!

Майлз спокойно потягивал вино.

— Деньги большие, но что было делать?

— А ты не мог сказать: «Это слишком дорого»? — весело предложила я.

— Не так-то это просто.

— Неужели? — Я неожиданно подумала, а слышала ли когда-нибудь Рокси слово «нет».

— Рокси очаровало это платье — а у нее, по сути, первый благотворительный бал. О нем напишут в прессе, и она надеется, что ее сфотографируют. Плюс к этому там будут вручать приз самому нарядному гостю — она хочет переиграть соперниц, и потому… — он вздохнул, — я не устоял.

— А она должна сделать что-то в ответ?

— Что именно — помыть машину или выдернуть сорняки?

— Что-то в этом роде — или просто поусерднее учиться в школе.

— Я так не поступаю, — сказал Майлз. — Рокси знает, сколько стоит платье, и благодарна мне за то, что я его купил, — этого достаточно. А плата за обучение существенно снизилась, поскольку она больше не находится в пансионе, так что у меня не было причин скупиться. Если помнишь, я собирался потратить не меньшую сумму на аукционе «Кристи».

— Разве можно забыть такое? — Накладывая Майлзу салат, я подумала, а доведется ли мне когда-нибудь надеть удивительное белое платье из шелкового джерси с шифоновым шлейфом. — А тебе не хочется дать Рокси почувствовать, что она заработала это платье — или по крайней мере вложила в него хоть каплю труда?

— Да нет, — пожал плечами Майлз. — А в чем дело?

— Ну… Полагаю, в том… — Я глотнула вина. — На Рокси все падает с неба, и она не привыкла прилагать к этому никаких усилий. Словно само собой разумеется, что все принадлежит ей.

Майлз пристально смотрел на меня.

— Какого черта? Что ты хочешь этим сказать?

Я вздрогнула от его тона.

— Просто… детей надо поощрять. Вот и все.

— О. — Лицо Майлза разгладилось. — Да. Конечно…

А затем я рассказала ему о Кэти и желтом бальном платье.

Он откинулся на спинку стула.

— Так вот что побудило тебя прочитать мне эту лекцию, верно?

— Возможно. По-моему, поведение Кэти достойно восхищения.

— Так оно и есть. Но Рокси находится в иной ситуации. Я не чувствую себя виноватым, тратя на нее столько денег, поскольку… могу делать это и много даю на благотворительность, так что не считаю себя эгоистом. Имею право распоряжаться оставшимися после уплаты налогов средствами так, как мне заблагорассудится. И предпочитаю тратить деньги в основном на семью — то есть на Рокси.

— Ну… — пожала я плечами. — Она твой ребенок.

Майлз повертел в руке бокал.

— Да. Я воспитывал ее в одиночку в течение десяти лет — а это непросто, и ненавижу, когда посторонние говорят мне, будто я все делал неправильно.


«Значит, «посторонние» заметили, как Майлз потакает Рокси, — думала я, направляясь субботним утром в магазин. Но этого невозможно не заметить. — Интересно, а если у нас с Майлзом будут дети, станет ли он относиться к ним точно так же? Я бы точно не позволила ему этого. — И я поймала себя на мысли о нашей возможной семейной жизни — отношение Рокси ко мне со временем наверняка станет терпимее, а если нет… — Ей шестнадцать, — напомнила я себе, снимая пальто. — Скоро она пойдет по собственному жизненному пути».

Перевернув табличку с надписью «Закрыто», я пожалела, что сегодня мне никто не помогает — ведь суббота всегда самый напряженный день. Я говорила об этом с Анни, но она предпочитала не работать по уик-эндам, поскольку обычно в эти дни ездила в Брайтон. Я отказалась от идеи попросить о помощи маму: винтаж ее не интересует, и, кроме того, она устает и нуждается в отдыхе.

В первый же час в магазине побывало восемь покупателей. Было продано фиолетовое бальное платье, а также мужской тренч от «Берберри»; затем пришел мужчина, искавший подарок для жены, и купил несколько вещей тети Лидии. Потом наступило временное затишье, и я облокотилась на прилавок, наслаждаясь видом Хита. Дети катались на велосипедах и носились друг за другом; люди бегали трусцой, катили коляски и запускали воздушных змеев. Я смотрела на небо с барашками облаков, следила за самолетами, поблескивающими на солнце, оставляя белые полосы на синем фоне. Большое подсвеченное снизу облако с удивительно ровными краями нависло над Хитом словно космический корабль. Я представляла фейерверк, который расцветит небо через неделю. Мне нравились фейерверки в Блэкхите, и будет очень мило, если мы полюбуемся им вместе с Майлзом. Звякнул колокольчик.

Это была Кэти. Войдя, она покраснела и, посмотрев на стену, увидела желтое платье в окружении новых бальных нарядов.

— Значит, вы повесили его на место, — уныло сказала она.

— Да, я не могла больше его придерживать.

— Понимаю. — Она вздохнула. — Мне очень жаль.

— Вы не хотите его покупать?

Кэти выглядела совершенно несчастной.

— Хочу. Но у меня на прошлой неделе украли мобильник, и мама сказала, что я сама должна заплатить за новый, поскольку была так беспечна. Одна из семей, где я сидела с детьми, уехала на каникулы, и я не смогла заработать. И еще меня уволили из «Косткаттерс» — я там временно заменяла одного человека. И потому я не могу купить платье — мне не хватает ста фунтов. Я откладывала разговор с вами в надежде, что все образуется.

— Какая жалость… Но что вы наденете вместо него?

Кэти пожала плечами:

— Не знаю. У меня есть старое бальное платье. — Она скорчила гримаску. — Из полиэстера, цвета зеленого яблока.

— О. Звучит…

— Ужасно? К нему нужна подходящая сумочка. Я могла бы купить что-нибудь в «Нексте», но поздновато спохватилась. Наверное, я вообще не пойду на бал. Все это… слишком сложно.

— Может, подберете что-нибудь подешевле по своему вкусу?

— Ну… возможно. — Кэти перебрала вешалки с вечерней одеждой и отрицательно покачала головой: — Ничего подходящего.

— Значит, вы заработали сто семьдесят пять фунтов? — Она кивнула. — И по-прежнему о нем мечтаете? — взглянула я на платье.

Кэти тоже посмотрела на него.

— Я его обожаю. Самое обидное, что в мобильнике была его фотография.

— Это ответ на мой вопрос. Послушайте, вы можете купить его за сто семьдесят пять фунтов.

— Правда? — От счастья Кэти даже подпрыгнула. — Но ведь вы могли бы продать его за полную стоимость…

— Да. Но лучше продам вам — раз вы так страстно хотите получить его. Ведь это довольно большие деньги — по крайней мере для большинства шестнадцатилетних девушек. Так что вы должны быть совершенно уверены.

— Я уверена! — воскликнула Кэти.

— Не хотите сначала позвонить маме? — Я кивнула на стоящий на прилавке телефон.

— Нет. Она тоже считает его очаровательным — я показывала ей фотографию. Она сказала, что не может купить его, но дала мне тридцать фунтов.

— Хорошо. — Я сняла платье. — Оно ваше.

Кэти захлопала в ладоши.

— Спасибо! — И достала из сумочки карточку «Маэстро».

— А как насчет туфель? — спросила я, пока она набирала пин-код.

— У мамы есть желтые кожаные туфли с открытой пяткой, а у меня — ожерелье из желтых стеклянных цветов и блестящие заколки для волос.

— Звучит прекрасно. А у вас есть подходящая шаль или накидка?

— Нет.

— Одну минуту. — Я принесла вечернюю накидку из лимонного цвета органзы, прошитую серебряными нитями, и приложила к платью. — Она сюда подойдет — но вам потом придется вернуть ее.

— Конечно, верну. Спасибо!

Я сложила накидку и поместила в пакет с платьем, а затем вручила все это Кэти.

— Радуйтесь платью — и балу…


«Вчерашний вечер в лондонском Музее естествознания стал серьезным испытанием для динозавров, — вещал на следующее утро репортер «Скай ньюз». У Майлза на кухне был включен телевизор, и мы, завтракая, вполглаза смотрели его. — Тысяча подростков явились в музей на Бал бабочек, организованный в помощь Фонду по борьбе с лейкемией у подростков. Торжественное мероприятие спонсировал «Кризалис», а вели юные Энт и Дек; присутствовала там и принцесса Беатрис. — Мы увидели принцессу — в розовом вечернем платье, улыбающуюся в камеру. — Гости наслаждались шампанским и канапе, танцевали под музыку «Бутлег Битлз», их развлекали актеры «Классного мюзикла». Разыгрывались айфоны, цифровые фотоаппараты и дизайнерские вещи, а также поездка в Нью-Йорк на американскую премьеру фильма «Квант милосердия». Всего было собрано шестьдесят пять тысяч фунтов».

— Может, мы увидим Рокси… — Майлз впился взглядом в экран.

Рокси все еще лежала в постели — отходила от вчерашнего. Ее привезла домой мама подруги почти в час ночи. Майлз дождался ее, но я ушла спать.

— Ты предупредил Рокси, что я буду здесь? — спросила я Майлза, намазывая джем на тост.

— Не успел. Она слишком устала и сразу завалилась спать.

— Надеюсь, она воспримет это спокойно.

— О… не сомневаюсь, так и будет.

И тут в кухне появилась Рокси — в сером кашемировом халате и розовых тапочках-«кроликах». У меня задрожали колени, и я прижала их к нижней части столешницы, напомнив себе, что в два раза старше.

— Привет, сладенькая. — Майлз улыбнулся Рокси, смотревшей на меня надменно и озадаченно. — Ты ведь помнишь Фиби, дорогая?

— Привет, Рокси! — Мое сердце колотилось от мрачного предчувствия. — Как тебе бал?

Она прошла к холодильнику.

— Хорошо.

— Я знаю нескольких девочек, которые там танцевали, — сказала я.

— Как интересно, — отозвалась она, доставая апельсиновый сок.

— Было много твоих друзей? — поинтересовался Майлз, подавая ей стакан.

— Да, кое-кто был. — Она со скучающим видом села на барный стул и налила себе соку. — Сиенна Фенуик, Люси Кауттс, Айво Смитсон, Иззи Хэлфорд, Мило Дебенхэм, Тигги Торнтон… да, и Эленберг. — Рокси широко зевнула. — А в туалете я видела Пичес Гелдоф. Она действительно клевая.

— А Клара там была? — спросил Майлз.

Рокси взяла нож.

— Была. Но я ее проигнорировала. — Как ни в чем не бывало она намазывала на хлеб масло.

Майлз вздохнул.

— Но, не считая этого, ты хорошо провела время?

— Да. До тех пор пока какая-то идиотка не испортила мое платье.

— Какая-то идиотка испортила твое платье? — глупо повторила я.

Рокси спокойно посмотрела на меня:

— Именно это я только что сказала.

— Роксана… — Мое сердце подпрыгнуло. Майлз, кажется, готовился отчитать Рокси за грубость — давно пора. — Это такое дорогое платье. Ты не должна была допустить этого, дорогая. — Я упала духом.

Рокси разозлилась:

— Я тут ни при чем. Эта тупица наступила на него, когда все стали подниматься наверх, чтобы определить самого нарядного гостя. И порванный сзади подол не способствовал моей победе.

— Я могу починить платье, — предложила я. — Если ты его мне покажешь.

— Я отошлю его обратно Лакруа, — пожала она плечами.

— Это будет стоить очень дорого. А я с радостью отвезу его своей швее — она великолепная мастерица.

— Мы поиграем в теннис, папа? — спросила Рокси.

— Или сама отремонтирую его — если не слишком сложно.

— Я хочу поиграть в теннис. — Рокси взяла еще один тост.

— Ты сделала домашнее задание? — поинтересовался Майлз.

— Папа, ты же знаешь, у нас каникулы. И нам ничего не задали.

— А разве тебе не надо написать эссе по географии? Ты должна была сделать это еще до каникул.

— О да… — Рокси заправила за ухо прядь взъерошенных после сна волос. — Это не займет много времени — ты мне поможешь?

Майлз вздохнул с преувеличенным терпением:

— Хорошо, а потом мы поиграем. — Он посмотрел на меня: — Почему бы тебе не присоединиться к нам, Фиби?

Рокси разломила тост пополам.

— В теннис втроем не играют. — Я посмотрела на Майлза, ожидая, что он одернет дочь. Но он этого не сделал, и я прикусила губу. — И я хочу поработать над подачей, так что ты будешь кидать мне мячи, папа.

— Фиби? — спросил Майлз. — Ты хочешь поиграть?

— Все в порядке, — спокойно сказала я. — Думаю, мне пора возвращаться. У меня много дел.

— Ты уверена?

— Да. Спасибо. — Я взяла сумочку. Хорошего понемножку. Достаточно того, что Рокси знает: я ночевала у них дома…


В понедельник утром я попросила Анни заскочить в банк и получить деньги. Она вернулась с экземпляром «Ивнинг стандард».

— Вы видели это?

В газете на центральных страницах был большой разворот о бале с фотографией лучше всех одетой гостьи — девушки в футуристском кринолине, который она сама сшила из серебристой кожи. Это было прекрасно. Имелась там и групповая фотография двух юношей и девушек, одной из которых оказалась Кэти. Газета привела ее слова, что на ней платье из «Деревенского винтажа» в Блэкхите, где можно приобрести прекрасные винтажные наряды по приемлемым ценам.

— Спасибо тебе, Кэти!

Анни улыбнулась:

— Это фантастическая реклама! Значит, она все-таки пошла на бал.

— Все чуть было не сорвалось. — И я рассказала Анни, что произошло.

— Ну, вы вернули свои сто фунтов, Фиби, и с хорошими процентами, — сказала Анни, снимая жакет. — А что нам предстоит сегодня?

— Я отправляюсь в Сиденхэм смотреть коллекцию одежды. Одна женщина уезжает в Испанию и избавляется от большинства своих вещей. Буду отсутствовать около двух часов…

Но поездка заняла четыре часа, потому что я не могла заставить миссис Прайс — шестидесятилетнюю пенсионерку, одетую в платье с принтами животных, — наконец-то замолчать. Она трещала без умолку, доставая одну вещь за другой и подробно объясняя, где первый муж купил ей то, а третий это, и почему второй муж не мог видеть такое вот платье и какими занудами оказываются мужчины, когда дело касается одежды.

— Вы, должно быть, носили только то, что вам нравится, — поддразнила ее я.

— Если бы все было так просто, — вздохнула она. — Но теперь я снова развожусь и поступлю именно так.

Я купила у нее десять вещей, в том числе два очень милых коктейльных платья от Оскара де ла Ренты, черное бальное платье с белыми шелковыми розами на плечах от Нины Риччи и креповое платье цвета слоновой кости с фестончатой каймой, сшитое Марком Боаном для Диора. Я дала миссис Прайс чек и договорилась, что заберу покупки в течение недели.

Возвращаясь в Блэкхит, я прикидывала, достаточно ли у меня места, чтобы хранить все эти вещи, — склад был забит до отказа.

— Вы можете избавиться от сумочек, купленных у Рика, — предложила Анни, когда я обсудила с ней возникшую проблему.

— Верно.

Я пошла наверх и, достав из коробки десять сумочек, вынула из одной механический карандаш и несколько квитанций из подделки «от Луи Вюиттона». Затем заглянула в сумочку от Кеннет Коул и усомнилась, могу ли предложить ее даже в «Оксфам», поскольку подкладка была в пятнах от потекшей авторучки. Я сложила в три больших пакета все, кроме двух сумочек, которые не хотела отдавать.

Сумочку «Глэдстоун» можно прямо сейчас выставить на продажу. Кожа была очаровательного коньячного цвета, в одном месте слегка поцарапанная, но это не бросалось в глаза. Я быстро отполировала ее и обратилась к сумочке-конверту из страусовой кожи, элегантно простой и безупречной — ею, должно быть, редко пользовались. Я проверила замок и, откинув клапан, увидела внутри небольшую рекламку, или, скорее, программку, достала ее и развернула. Это оказалась программа концерта камерной музыки, состоявшегося 15 мая 1975 года. Он был дан струнным квартетом «Грациозо» в «Мэсси-холле» в Торонто. Значит, сумочка прибыла прямо из Канады, а причина ее идеального состояния заключалась в том, что ею явно не пользовались с тех самых пор.

Программка была незатейливой и черно-белой. Первую ее страницу украшало абстрактное изображение четырех музыкальных инструментов, а на четвертой имелась групповая фотография музыкантов: трех мужчин и женщины лет сорока — сорока пяти. В первой части концерта они исполняли Делиуса и Шимановского, а после антракта играли Мендельсона и Бруха. О квартете говорилось, что музыканты выступают вместе с 1954 года и этот концерт — часть турне. Приводились также биографии музыкантов. Я прочитала их имена: Рубен Келлер, Джим Крессуэлл, Гектор Левин и Мириам Липецки…

Я задохнулась.

Ее звали Мириам Мириам… Липецки.

Часто дыша, я разглядывала лицо темноволосой строгой женщины. Концерт состоялся в 1975-м — значит, ей сейчас… восемьдесят. Я читала ее биографию, и программка в моих руках дрожала.


Мириам Липецки (первая скрипка) училась в консерватории в Монреале в 1946–1949 годах у Жаокима Сикотте. Затем пять лет играла в Монреальском симфоническом оркестре, прежде чем основать вместе со своим мужем Гектором Левиным (виолончель) квартет «Грациозо». Мисс Липецки регулярно дает концерты и проводит мастер-классы в университете Торонто, где базируется квартет «Грациозо».

* * *

Я так торопилась, что чуть было не упала с лестницы.

— Осторожнее! — воскликнула Анни. — Вы в порядке?

Я пронеслась мимо нее к компьютеру.

— Все… замечательно. Я некоторое время буду занята. — Я закрыла дверь, села и набрала «Мириам Липецки и скрипка» в «Гугле».

«Это должна быть она», — думала я, дожидаясь результатов.

— Ну же, быстрей! — простонала я, глядя на экран. На нем появились упоминания Мириам Липецки в связи с квартетом «Грациозо», рецензиями на их концерты в канадских газетах, записями выступлений и именами молодых скрипачей, которые у нее учились. Но мне требовалась более детальная биография. Я кликнула канадскую музыкальную энциклопедию. И тут появилась посвященная Мириам страничка. Я жадно впилась в нее глазами.


«Мириам Липецки, выдающаяся скрипачка, педагог по скрипке и основательница струнного квартета «Грациозо». Липецки родилась на Украине 18 июля 1929 года…»


Это была она. Вне всяких сомнений.


«В 1933 году она вместе с семьей переехала в Париж. Эмигрировала в Канаду в октябре 1945-го, где на нее обратил внимание Жаоким Сикотте, — она стала его протеже… стипендиатка Монреальской консерватории… пять лет в Монреальском симфоническом оркестре, с которым ездила в национальные и международные турне. Главные выступления в жизни мисс Липецки тем не менее приходятся на годы войны, когда она, будучи тринадцатилетней девочкой, играла в женском оркестре Аушвица».


— О.


«Липецки была одной из младших участниц этого оркестра, в котором играли сорок человек, в том числе Анита Ласкер-Вальфиш и Фаня Фенелон. Руководила оркестром племянница Густава Малера Альма Розе».


Значит, эта женщина жива, раз в статье нет сведений о ее смерти. Но как с ней связаться? Я снова просмотрела данные в «Гугле». Квартет «Грациозо» записал последние квартеты Бетховена на студии «Делос» — возможно, я найду ее через них. Но, проглядев информацию об этой студии, я узнала, что она прекратила свое существование. Тогда я зашла на сайт университета Торонто и стала искать сведения о музыкальном факультете. Потом набрала приведенный там номер телефона. Трубку сняли после пяти гудков.

— Доброе утро, музыкальный факультет, говорит Кэрол. Чем могу вам помочь?

Заикаясь от волнения, я объяснила, что хочу связаться со скрипачкой Мириам Липецки. Она преподавала в университете в середине семидесятых, но другой информации у меня нет. Возможно, университет сможет мне помочь.

— Я здесь новенькая, — ответила Кэрол. — Наведу справки и перезвоню вам. Вы можете оставить свой номер телефона?

Я дала ей номер мобильного.

— Когда вы сможете перезвонить мне?

— Как только что-то выясню.

Положив трубку, я почувствовала уверенность, что в университете кто-то должен знать Мириам. Возможно, потребуется всего несколько телефонных звонков. Они с Моник могли быть в Аушвице в одно и то же время, общаться друг с другом и в лагере, и потом — если только для Моник существовало это «потом».

Потребность выяснить ее судьбу вернулась ко мне с новой силой. Пожалуй, это называется одержимостью. Случай занес меня в Рошемар. Теперь он снова подвел меня к Моник с помощью концертной программки, пролежавшей в маленькой белой сумочке тридцать пять лет. Я не могла избавиться от ощущения, будто меня вели к ней, и непроизвольно задрожала.

— С вами все в порядке, Фиби? — послышался голос Анни. — Вы сегодня немного взволнованы.

— Все хорошо, Анни, спасибо. — Мне очень хотелось рассказать ей о своей находке. — Все хорошо. — Я попыталась отвлечься, просматривая запросы на сайте. Было пять часов вечера — прошел час с тех пор, как я говорила с Кэрол.

Звякнул колокольчик над дверью, и на пороге появилась Кэти в школьной форме.

— В «Стандард» есть ваша фотография, совершенно замечательная! — воскликнула Анни.

— Прекрасная реклама для магазина, — добавила я. — Спасибо вам.

— Это самое меньшее, что я могла сделать, — к тому же я сказала чистую правду. — Кэти достала из рюкзака пакет. — Хочу вернуть вам это. — Она вынула аккуратно свернутую желтую накидку.

— Оставьте ее себе, — разрешила я, пребывая в некоторой эйфории из-за событий последнего часа. — Носите с радостью.

— Правда? — удивилась Кэти. — Ну… спасибо вам еще раз. Вы просто моя крестная фея…

— А как прошел бал? — поинтересовалась Анни.

— Прекрасно. За исключением одного момента. — Кэти скорчила гримаску. — Я умудрилась испортить чье-то платье.

— Как это произошло? — заинтересовалась я.

— На самом деле это не моя вина, — уныло ответила Кэти. — Я поднималась по лестнице следом за одной девушкой — на ней было потрясающее шелковое платье с шифоновым шлейфом, — но она неожиданно остановилась как вкопанная, чтобы поговорить с кем-то, и я, должно быть, наступила ей на подол, поскольку, когда она шагнула вперед, раздался звук рвущейся ткани.

— Упс! — сказала Анни.

— Я была в ужасе, но не успела извиниться, как она начала кричать на меня. — Внутри у меня все сжалось. — Она кричала, что это платье из последней коллекции Кристиана Лакруа, что оно стоило ее папе три с половиной тысячи фунтов и я должна заплатить за ремонт, если его вообще можно отремонтировать.

— Уверена в этом! — Я не собиралась признаваться, что знаю владелицу наряда, своими глазами видела нанесенный ему ущерб — Майлз показал мне платье — и сама смогу починить его.

Кэти поджала губы.

— Затем она утопала прочь, и мне удалось остаток вечера не попадаться ей на глаза. Но за исключением этого эпизода все было сказочно — так что спасибо вам, Фиби. Я как-нибудь забегу — люблю смотреть на одежду. Может, даже смогу вам помочь.

— Каким же образом?

— Если вам понадобится еще одна пара рук, просто позвоните. — Она написала на клочке бумаги номер своего мобильного и дала его мне.

— Ловлю вас на слове, — улыбнулась я.

— Уже почти половина шестого, — заметила Анни. — Я начну подсчитывать выручку?

— Будьте добры, и переверните, пожалуйста, табличку. — Зазвонил телефон. — Я возьму трубку в офисе. — Я закрыла за собой дверь и взволнованно произнесла: — «Деревенский винтаж».

— Говорит Кэрол из университета Торонто, музыкальный факультет. Это Фиби?

Мой пульс участился.

— Да. Спасибо, что перезвонили.

— У меня есть информация о миссис Липецки. Мне сказали, что она не работает здесь с конца восьмидесятых. Но один человек на факультете поддерживает с ней близкие отношения — это ее бывший ученик Люк Крамер. Но сейчас он в отпуске по уходу за ребенком.

У меня упало сердце.

— Он отвечает на звонки?

— Нет. Просил его не беспокоить. — Я разочарованно вздохнула. — Но если мистер Крамер вдруг позвонит, я сообщу ему о вас. А пока, боюсь, вам остается только ждать. Он выйдет на работу в понедельник.

— А больше никто?..

— К сожалению, нет. Как я сказала, остается только ждать.

Глава 13

На следующее утро, направляясь в «Оксфам» с ненужными сумочками, я ругала себя за то, что не осмотрела их сразу. Тогда я не упустила бы Люка Крамера. Теперь придется терпеть целую неделю.

— Привет, Фиби! — Джоан опустила экземпляр «Черного и зеленого». — Вы нам что-то принесли?

— Да. Несколько не слишком привлекательных сумочек.

— «Готовы для второй любви», — произнесла она, принимая пакеты. — Теперь мы говорим именно так, а не «секонд-хенд». «Готовы для второй любви», полагаю, лучше, чем «бросовые», верно? Вам все еще нужны «молнии» и пуговицы?

— Будьте добры.

Джоан пошарила под прилавком и достала дюжину металлических «молний» различных цветов и большую банку с самыми разными пуговицами, в том числе в форме аэропланов, плюшевых медвежат и божьих коровок — они напомнили мне о кардиганах, которые мама вязала, когда я была маленькой.

— Вы пропустили в четверг хороший фильм, — сказала Джоан. — С вас четыре с половиной фунта. — Я открыла сумочку. — «Ки-Ларго» сорок восьмого года с Богартом и Бэколлом — это черная мелодрама: вернувшийся с войны ветеран сражается с гангстерами на Флорида-Кис. А потом мы отлично поговорили, вспомнив, конечно, «Иметь и не иметь», где так хорошо передано послевоенное отчаяние. Думаю, Дэн надеялся, что вы придете, — добавила Джоан, когда я протянула ей десятифунтовую купюру.

— Приду в следующий раз. У меня… было ужасно много дел.

— У Дэна тоже. Его газета спонсирует киоск с хотдогами, который будет работать во время фейерверка в субботу, и ему нужно добыть сорок тысяч сосисок. Вы придете?

— Да, собираюсь.

Джоан положила «Черное и зеленое» на прилавок. На первой странице была статья о фейерверке, а на второй сообщалось, что тираж газеты достиг двадцати тысяч экземпляров — то есть увеличился вдвое с начала выпуска. Я была счастлива, что приложила к этому руку, хотя и косвенным образом — ведь «Черное и зеленое» оказала мне реальную помощь. Если бы не интервью Дэна, я бы не встретилась с миссис Белл, а ее дружба открыла для меня что-то… значительное. Не знаю, что именно. Я просто чувствовала какой-то постоянный настойчивый зов.

В пятницу вечером я пошла навестить ее. Она выглядела болезненно хрупкой и держала руку на раздувшемся животе, словно защищая его.

— Как прошла неделя, Фиби? — спросила миссис Белл. Ее голос стал заметно слабее. В саду с деревьев падали листья. Плакучая ива пожелтела.

— Она оказалась интересной, — ответила я, но ничего не рассказала ей о программке. Миссис Белл нуждалась в покое.

— Вы пойдете смотреть фейерверк?

— Да — с Майлзом. С нетерпением жду этого вечера. Надеюсь, шум не слишком потревожит вас, — добавила я, разливая чай.

— Нет. Я люблю фейерверки. Буду наблюдать из окна спальни. — Она вздохнула. — Наверное, в последний раз…

Миссис Белл выглядела уставшей, так что в основном говорила я. Рассказала ей об Анни, об ее актерской профессии и о том, что она хочет написать пьесу и поставить ее. Затем поведала о бале и о платье Рокси. Бледно-голубые глаза миссис Белл расширились от удивления, и она покачала головой. Услышав о Кэти, наступившей на это самое платье, Белл рассмеялась и тут же поморщилась.

— Не смейтесь, если вам больно. — Я сжала ее руку.

— Ваш рассказ того стоит, — тихо проговорила она. — Должна признаться, я не в восторге от этой девушки, судя по тому, что знаю о ней.

— Да, с Рокси нелегко, а вернее, чертовски трудно, — дала я волю своим негативным эмоциям. — Она так груба со мной, миссис Белл. Я была дома у Майлза, и каждый раз, когда обращалась к Рокси, она полностью игнорировала меня или перебивала, словно я пустое место.

Миссис Белл опять поморщилась от боли.

— Надеюсь, Майлз отругал ее за столь… невежливое обращение с вами?

— В общем-то нет… Сказал, что это приведет к ссоре, а он ненавидит конфликтовать с Рокси, потому что потом несколько дней ходит сам не свой.

— Понятно. — Миссис Белл сложила руки. — Тогда, боюсь, расстраиваться придется вам.

Я поджала губы.

— Это трудно — но, уверена, Рокси исправится. Ведь ей всего шестнадцать — и все это время она была наедине с отцом, а начинать новые отношения всегда немного трудно. Верно?

— Думаю, именно так говорит Майлз.

— Да, действительно, — вздохнула я. — Он призывает меня посочувствовать Рокси.

— Ну… — тихо сказала миссис Белл. — Учитывая, как ее воспитывали…


В субботу утром в перерыве между покупателями я позвонила Майлзу, чтобы обсудить вечерний фейерверк.

— Начало в восемь, так когда ты за мной заедешь? — Сквозь витрину я видела, как устанавливают заграждения и палатки с едой и освежающими напитками; на некотором расстоянии от них складывали дрова и старую мебель для костра.

— Мы будем у тебя в четверть восьмого. — Значит, Рокси тоже поедет. — Ты не против, если Рокси возьмет с собой свою подружку Аллегру?

— Конечно, нет. — Так, пожалуй, будет даже проще. — Но ты не доберешься на машине. Дороги вокруг Хита перекроют.

— Знаю, — сказал Майлз. — Мы поедем на метро.

— Я приготовлю поесть и выпить, а затем мы пешком направимся к Хиту.

Вернувшись домой под конец дня, я обнаружила сообщение от папы, что двадцать четвертого ноября день рождения Луи. «Думаю, мы поиграем с ним в Гайд-парке, а затем где-нибудь пообедаем. Только ты, я и Луи, — тактично добавил папа. — Рут будет на съемках в Суффолке».

Я включила «Радио-4», желая послушать шестичасовые новости. Опять вещали о банковском кризисе. Неожиданно представили Гая, и я выключила радио. Слышать его — все равно что находиться с ним в одной комнате.

Я поставила в духовку канапе, купленные по дороге, и стала собираться. Десять минут восьмого позвонил Майлз. Оказалось, Аллегра не сможет пойти, и потому Рокси тоже отказывается.

— И тут возникают некоторые проблемы, — произнес он.

— Но ведь Рокси шестнадцать лет — если она не хочет идти, то просто пару часов посидит дома.

— Она говорит, что не желает оставаться в одиночестве.

— Тогда пусть едет с тобой в Блэкхит.

— Ее не так легко убедить, — вздохнул Майлз. — Я пытался, но бесполезно.

— Майлз, я так ждала сегодняшнего вечера.

— Знаю… Послушай, я заставлю ее поехать со мной. Увидимся позже.

Без двадцати восемь их все еще не было. Поэтому я позвонила Майлзу и сказала, что, если они не появятся через десять минут, я пойду к «Деревенскому винтажу» и мы встретимся там. Без пяти восемь, пребывая в весьма подавленном настроении, я надела пальто и присоединилась к припозднившимся людям, торопящимся в Хит.

Идя по Тренквил-Вейл, мы видели лазерные лучи, рассекающие небо. Когда я прислонилась к стене магазина, музыку заглушили голоса отсчитывающих секунды людей:

— Четыре… Три… Два… Один…

БУМ! ТРАХ! ТАРАРАХ!!!

В темном небе распустились гигантские красочные цветы. Почему Рокси всегда мешает, а Майлз такой слабый?

БАХ!!! БАХ-БАХ!!! БАХ!!! Вспыхивали и гасли все новые «хризантемы». Я подумала о миссис Белл, которая смотрит на них из окна.

ПЫХ… ПЫХ… ПЫХ… Огненные шары взметнулись вверх, отсвечивая розовым и зеленым.

ТРАХ-ТРАХ-ТАРАРАХ!!! БУМ!!! Серебристые фонтаны каскадами падали вниз, и отлетающие от них искры становились голубыми, зелеными и золотыми.

Почувствовав, как завибрировал мой телефон, я надела наушник и прикрыла другое ухо рукой.

— Прости, Фиби, — послышался голос Майлза.

— Полагаю, ты не придешь.

— Рокси закатила грандиозный скандал. Я пытался уговорить ее, но она категорически отказалась. А теперь говорит, что я могу отправляться в Блэкхит один, если хочу, но, думаю, уже поздно.

Ж-Ж-Ж!!! Ж-Ж-Ж!!! УИ-И-И-И… Петарды спиралями разлетались во все стороны. В воздухе стоял едкий запах.

— Действительно поздно, — холодно согласилась я. — Ты все пропустил. — И захлопнула телефон.

БУМ!!! ТРАХ-ТАРАРАХ!!! БУ-У-У-М!!!

Последовали финальные взрывы; яркие отблески какое-то время дрожали в небе и потухли, оставив после себя лишь легкую дымку.

Домой возвращаться не хотелось, поэтому я перешла через дорогу и влилась в толпу.

Спустя несколько секунд перезвонил Майлз.

— Мне очень жаль, что так получилось, Фиби. Я не хотел тебя расстраивать.

Я дрожала от холода.

— Но сделал это.

— Мне пришлось очень трудно.

— Правда? — До меня донесся запах жареного лука. Справа показался логотип «Черного и зеленого», украшающий залитую светом гостеприимную палатку. — Пойду-ка я пообщаюсь со своим другом Дэном. — Я закончила разговор и стала пробираться сквозь толпу. Если Майлз почувствовал, что его наказали, очень хорошо.

Мой телефон снова завибрировал. Я неохотно ответила.

— Пожалуйста, не надо так, — сказал Майлз. — Это не моя вина. Иногда Рокси ведет себя очень вызывающе.

— Вызывающе? — Я подавила желание более точно описать ее поведение.

— Подростки крайне эгоцентричны, — пояснил Майлз. — Считают, будто весь мир настроен против них.

— Они не все такие, Майлз. — Я подумала о Кэти. — Рокси сегодня должна была уступить. Бог свидетель, ты столько для нее делаешь. Неделю назад она надевала платье, которое обошлось тебе в три с половиной тысячи.

— Ну… да, — согласился он. — Это правда.

— Платье, которое я по доброте души отремонтировала!

— Послушай, я знаю, и мне очень жаль, Фиби.

— Пожалуйста, давай прекратим. — Мне не хотелось ссориться на людях. Я нажала на красную кнопку и накинула капюшон, потому что пошел дождь.

Подойдя ближе к палатке, я увидела продавцов в фартуках с надписью «Черное и зеленое», делающих хот-доги; им помогали Сильвия, Элли, Мэтт и Дэн, который поливал сосиски кетчупом. Я подумала: «Интересно, каким он ему кажется — наверное, зеленым». Он увидел меня и помахал рукой. Дэн выглядел дружелюбным и спокойным, и мне вдруг захотелось, чтобы он меня обнял. Я встала в стороне от очереди, чтобы поболтать с ним.

— У вас все хорошо, Фиби? — внимательно посмотрел на меня Дэн.

— Да… спасибо.

Он выжал еще немного кетчупа на хот-дог и вручил его покупателю.

— Вы выглядите… расстроенной.

— Да нет.

— Послушайте, давайте выпьем? — кивнул он на пивную палатку.

— Вы слишком заняты, Дэн, — запротестовала я. — У вас нет на это времени.

— Для вас есть, Фиби, — возразил он. — Эй, Элли! — Он вручил ей бутылку с кетчупом: — Теперь ты отвечаешь за кетчуп, дорогая. Пошли, Фиби.

Дэн развязал фартук, а мой телефон снова подал признаки жизни. Это опять был Майлз, его голос звучал совсем уныло:

— Послушай, я признал свою вину, Фиби, поэтому, пожалуйста, не наказывай меня.

— Я и не наказываю, — прошептала я, когда Дэн выходил из палатки. — Мне просто не хочется сейчас с тобой разговаривать, так что, будь добр, не звони больше.

Дэн взял меня за руку и потащил через толпу к пивной палатке.

— Чего вы хотите?

— Ну… «Стеллу». Послушайте, давайте я куплю пиво.

Но Дэн уже возвращался с бутылками. Каким-то чудом около нас освободился столик, и мы сели.

— Итак… что с вами происходит?

— Ничего. — Я вздохнула. Дэн смотрел на меня скептически. — Ну ладно… Мы должны были встретиться здесь с одним… другом и его дочерью. Я очень ждала этого, но она отказалась пойти, и тогда он тоже не пришел, хотя ей уже шестнадцать и она могла бы побыть дома одна.

— О Боже, и это все испортило? Но почему она отказалась пойти?

— Она любит расстраивать наши свидания, а отец уступил ей, потому что… всегда так делает.

— Понятно. Значит, он немного заклеван этим цыпленком, верно? — Я удрученно улыбнулась. — Как давно вы встречаетесь?

— Пару месяцев. Он мне нравится — но его дочь… С ней ужасно трудно.

— А. Это проблема.

— Да. Но что есть, то есть… Неплохо вы тут все оформили, — кивнула я на фартук Дэна.

— Спасибо. Я подумал, что это повысит нашу репутацию, поскольку событие значительное, и заказал одежду с логотипами. В том числе и несколько зонтиков с надписью «Черное и зеленое». Я дам вам один.

— Дэн… — отпила я пива, — вы не говорили мне, что являетесь владельцем газеты.

Он пожал плечами.

— Я владею половиной. И зачем мне вам об этом говорить?

— Не знаю. Но… почему бы и нет? И часто вы покупаете газеты?

Он покачал головой.

— Никогда раньше этого не делал — и не думаю, что когда-нибудь куплю еще одну. Все произошло исключительно из-за нашей дружбы с Мэттом.

— Это просто фантастика! — сказала я, гадая, где он взял требуемую четверть миллиона.

Дэн потягивал пиво.

— Спасибо моей бабушке. Все стало возможным благодаря ей.

— Вашей бабушке? — эхом отозвалась я. — Той самой, что оставила вам точилку для карандашей?

— Да. Если бы не бабушка Робинсон, я бы никогда на такое не сподобился; все получилось неожиданно…

— О, простите, Дэн. — Мой телефон снова вибрировал, его рингтон едва слышался в шуме толпы. Я вставила наушник и нажала зеленую кнопку, решив, что это снова Майлз, но на экране высветился незнакомый номер с североамериканским кодом.

— Могу я поговорить с Фиби Свифт? — прозвучал мужской голос.

— Да. Это я.

— А это Люк Крамер из университета Торонто. Моя коллега Кэрол сказала, что вы хотите со мной поговорить.

— Да, — взволнованно ответила я. — Я очень хочу поговорить с вами… — Я встала. — Но я на улице… и тут слишком шумно, мистер Крамер. Вы дадите мне десять минут, чтобы добежать до дома, и тогда я вам перезвоню?

— Конечно.

— Похоже, это важный звонок, — заметил Дэн, когда я убирала телефон.

— Важный. — Меня неожиданно охватила эйфория. — Действительно важный.

— Вопрос жизни и смерти? — криво улыбнулся он.

— Можно сказать и так. — Я надела шарф. — Простите меня, я должна идти, но спасибо вам за поддержку.

Я обняла его, и Дэн совершенно растерялся.

— Всегда к вашим услугам. Я… позвоню… Хорошо?

— Да. Позвоните. — Я помахала ему рукой и ушла.

Я добежала до дома, перенесла телефон на кухонный стол и набрала номер.

— Это мистер Крамер? — спросила я, задержав дыхание.

— Здравствуйте, Фиби. Да, это Люк.

— Кстати говоря, поздравляю вас с рождением ребенка.

— Спасибо. Я все еще пребываю в некотором трансе: эта девочка — наш первенец. Из слов моей коллеги Кэрол я понял, что вы желаете связаться с Мириам Липецки.

— Да, очень хочу.

— Раз я буду обращаться к Мириам с этой просьбой, то могу полюбопытствовать почему?

Я все объяснила ему в общих чертах.

— Как вы думаете, она станет со мной разговаривать?

Повисла пауза.

— Не знаю. Но увижу ее завтра и передам ваши слова. Давайте я запишу имена. Значит, женщину зовут миссис Тереза Белл.

— Да. Ее девичья фамилия Лорен.

— Тереза… Лорен, — повторил он. — И у них была общая подруга Моник… вы сказали Ришелье?

— Да. Хотя ее настоящее имя Моника Рихтер.

— Рихтер… И все это имеет отношение к событиям времен войны?

— Да. Моник тоже была в Аушвице с августа сорок третьего. Я пытаюсь выяснить, что с ней случилось, а увидев имя Мириам в программке, подумала: она может знать хоть что-то…

— Хорошо, я поговорю с ней. Но позвольте сказать: мы знакомы с Мириам тридцать лет, и она редко говорит о военном времени, поскольку для нее это очень болезненные воспоминания; кроме того, она может не иметь ни малейшего представления о том, что случилось с… Моник.

— Я поняла вас, Люк. Но пожалуйста, спросите ее…


— Ну как вам фейерверк? — поинтересовалась Анни, придя на работу в понедельник. — Я была в Брайтоне и все пропустила.

— Меня постигло некоторое разочарование. — Я не собиралась объяснять, какое именно.

Анни взглянула на меня с любопытством.

— Какая жалость.

Затем я поехала в Сиденхэм за одеждой, купленной у словоохотливой миссис Прайс. Когда она снова начала болтать со мной, я заметила, что у нее неестественно «открытые» глаза и слишком натянутая кожа на челюсти, а руки кажутся на десять лет старше лица. Я подумала, что мама станет такой же, и у меня екнуло сердце.

Я возвращалась в магазин, когда зазвонил мой мобильный. Свернув на боковую дорогу, я остановилась. На экране обозначился код Торонто, и внутри у меня все сжалось.

— Здравствуйте, Фиби! — сказал Люк. Значит, он общался с ней. — Вчера я был у Мириам, но не смог ничего разузнать о вашем деле.

— Она не захотела говорить об этом?

— Я не спрашивал, потому что она плохо себя чувствовала. У нее серьезные проблемы с бронхами, особенно осенью — все это тянется из прошлого. Доктор прописал ей антибиотики и велел отдыхать, и я, к сожалению, не стал упоминать о вашем звонке.

— Да… Конечно. — Я почувствовала острое разочарование. — Спасибо, что дали мне знать. Может, когда ей станет лучше?.. — Мой голос сорвался.

— Может быть, но пока придется оставить ее в покое.

Пока… «Может, на неделю, — подумала я, глядя в зеркало заднего вида и выезжая на дорогу, — или на месяц — или же разговор так и не состоится».

Вернувшись в магазин, я, к своему удивлению, увидела там Майлза. Он сидел на диване и разговаривал с Анни, которая приветливо улыбалась ему, словно понимала, что у нас что-то разладилось.

— Фиби. — Майлз встал. — Надеюсь, у тебя найдется время выпить со мной чашку чаю?

— Да… Э… Я только отнесу эти чемоданы на склад, и мы пойдем в кафе «Мун дейзи». Анни, меня не будет примерно полчаса.

— Конечно, — улыбнулась она нам.

В кафе оказалось много народу, и мы с Майлзом сели за один из столиков на улице — на солнышке было тепло, и мы могли уединиться.

— Прошу прощения за субботу, — начал Майлз, поднимая воротник. — Я должен был нажать на Рокси: знаю, я слишком потакаю ей. Это неправильно.

Я посмотрела на него.

— Мне трудно с Рокси. Ты видел, как враждебно она относится ко мне — и всегда находит способ помешать нашим свиданиям.

Майлз вздохнул.

— Она воспринимает тебя как угрозу — и во многих отношениях это понятно. Она была центром моей вселенной десять лет. — Пиппа принесла нам чай, и Майлз на какое-то время замолчал. — Но вчера я долго разговаривал с ней. Сказал, что очень сержусь из-за ее поведения в субботу. Сказал, что она для меня целый мир, и так будет всегда, но она должна позволить и мне быть счастливым. Я сообщил ей, какое большое значение ты для меня имеешь. — Я с изумлением увидела, как глаза Майлза замерцали. — Итак… — Он сглотнул и взял меня за руку. — Я хочу поставить наши отношения на правильную основу, Фиби. Я объяснил Рокси, что ты моя девушка и иногда будешь появляться у нас дома, и ради меня она должна быть… мила с тобой.

Мое негодование испарилось.

— Спасибо тебе за эти слова, Майлз. Я… хочу ладить с Рокси.

— Знаю. Да, она может быть несносной, но в душе это хорошая, воспитанная девочка. — Майлз сжал мои пальцы. — Надеюсь, теперь тебе все видится не в таком мрачном свете — для меня это очень важно.

— Так и есть. Я чувствую себя лучше, — улыбнулась я. — Гораздо лучше.

Майлз наклонился и поцеловал меня.

— Вот и хорошо.


Разговор Майлза с Рокси изменил ситуацию. Она больше не выказывала мне откровенной враждебности, а вела себя так, будто мое присутствие ей безразлично. Если я заговаривала с ней, она отвечала, но в иных случаях продолжала меня игнорировать. Меня устраивал такой нейтралитет, означавший определенный прогресс.

Тем временем от Люка не было никаких известий. Спустя неделю я оставила ему сообщение, но он не откликнулся. Я предположила, что Мириам все еще больна или же ей стало лучше, но она решила не говорить со мной. Я не упомянула об этом миссис Белл, когда пришла навестить ее. Она теперь мучилась более сильными болями и приклеивала пластырь с морфием.

Приближался день рождения Луи — а вместе с ним подтяжка лица, которую вознамерилась сделать моя мама. Меня по-прежнему беспокоило это, и я высказала ей свои соображения, когда она ужинала у меня во вторник.

— Повторяю, ты все еще очень привлекательна и тебе не нужно ничего делать с лицом. — Я налила ей вина. — Что, если все пойдет не так?

— Фредди Черч сделал тысячи таких… процедур, — деликатно сказала она, — и без единого фатального исхода.

— Не самая блестящая рекомендация.

Мама открыла сумочку и достала ежедневник.

— Я записала тебя как ближайшую родственницу, и тебе нужно знать, где я нахожусь. Лексингтонская клиника в Майда-Вейле. — Она пролистала страницы. — Вот номер телефона… Операция начнется в половине третьего, а я должна быть там утром в одиннадцать тридцать, они будут меня готовить. Я пробуду в клинике четыре дня, и, надеюсь, ты меня навестишь.

— Ты рассказала об этом кому-нибудь на работе?

Мама покачала головой.

— Джон думает, что я на две недели уезжаю во Францию. И я ни словом не обмолвилась никому из подруг. — Она убрала ежедневник в сумочку. — Это личное.

— Оно перестанет быть таковым, когда все увидят, что ты внезапно помолодела на пятнадцать лет — или, хуже того, кардинально переменилась!

— Этого не произойдет. Я собираюсь выглядеть великолепно. — Мама натянула кожу на челюсти. — Всего лишь небольшая подтяжка. Придется прибегнуть к хитрости — сделать новую прическу, она отвлечет внимание от лица.

— Может, новая прическа — это все, что тебе нужно. — «И немного новой косметики», — подумала я. Ее губы опять накрашены этой ужасной коралловой помадой. — Мама, у меня плохое предчувствие — пожалуйста, отмени все это.

— Фиби, я уже внесла задаток — четыре тысячи фунтов, половину суммы, и потому не буду ничего отменять.


В день рождения Луи я проснулась с чувством приближающейся беды. Предупредила Анни, что меня не будет на работе весь день, и поехала на встречу с папой. В метро я читала «Индепендент» и, к своему удивлению, узнала, что его владельцы, «Тринити миррор», ведут переговоры о покупке «Черного и зеленого». Шагая по ступенькам на станции «Ноттинг-Хилл Гейт», я гадала, хорошо или плохо это для Дэна и Мэтта.

Затем я пошла по Бейсуотер-роуд. Было солнечно и удивительно тепло для конца ноября. Я договорилась встретиться с папой у входа в Кенсингтонские сады. Мы пришли одновременно без пяти десять; он вез в прогулочной коляске Луи. Я думала, Луи, как всегда, начнет махать руками при виде меня, но на этот раз он лишь застенчиво улыбнулся.

— Привет, именинник! — Я наклонилась и погладила его по круглой теплой щечке. — Он уже ходит? — спросила я папу, когда мы свернули в парк.

— Пока нет. Но скоро начнет. Луи в группе «уверенно ползающих» в детском клубе «Джимбори», и я не хочу торопить события.

— Ну конечно.

— Зато у него обнаружились хорошие музыкальные способности.

— Замечательно. Я купила ему ксилофон, — показала я на свой пакет.

— О, ему понравится колотить по нему.

Послышался звон китайских колокольчиков, развешанных на детской площадке принцессы Дианы, а потом вдали замаячил пиратский корабль, казалось, плывущий по траве.

— На игровой площадке никого нет, — заметила я.

— Это потому, что она открывается в десять. Я часто прихожу сюда утром по понедельникам: здесь хорошо и спокойно. Мы уже у цели, Луи, — пропел папа. — Он обычно пытается выбраться из коляски, увидев площадку, верно, солнышко? Но сегодня ведет себя необычно.

Служитель отпер ворота, папа вынул Луи из коляски, и мы посадили его на качели. Казалось, ему доставляет большое удовольствие просто сидеть неподвижно, пока мы раскачиваем его. В какой-то момент он прижался щекой к цепи и закрыл глаза.

— Он выглядит усталым, папа.

— У нас была тяжелая ночь, он много плакал — может, потому что Рут далеко. Она на съемках в Суффолке, но к обеду приедет. А теперь давай посмотрим, можешь ли ты стоять, Луи. — Папа снял малыша с качелей и поставил на землю, но недовольный Луи тут же протянул ручонки вверх, прося, чтобы его взяли. И я носила его по площадке, заходила в деревянные домики и спускала с горки, а папа ловил его внизу. Но у меня не выходила из головы мама. Вдруг она плохо отреагирует на наркоз? Я посмотрела на башенные часы — без двадцати одиннадцать. Значит, она на полпути к клинике. Она собиралась взять такси.

Папа снова поймал скатившегося с горки Луи.

— Сегодня он кажется сонным — верно, дорогой? — Папа прижал его к себе. — Ты не хотел выбираться из своей кроватки. — Неожиданно Луи заплакал. — Не плачь, сладенький, — погладил он его по лицу. — Не надо.

— Ты думаешь, с ним все нормально?

Папа пощупал его лоб.

— Похоже, у него небольшая температура.

— Мне тоже так показалось, когда я целовала его.

— Пожалуй, на полградуса выше обычной, но, думаю, он чувствует себя хорошо. Давай снова посадим его на качели — он любит качаться.

Мы так и сделали. Луи перестал плакать, но сидел как-то равнодушно, потом снова закрыл глаза.

— Я дам ему немного калпола, — сказал папа. — Забери его с качелей, Фиби.

Зеленое пальтишко Луи задралось, и у меня екнуло сердце: его животик покрывала красная сыпь.

— Папа, ты видел?

— Да — у него раздражение.

— Это не похоже на раздражение. — Я погладила кожу Луи. — Пятнышки плоские, и руки у него ледяные. — Я посмотрела на Луи. Его щеки горели, но губы имели синюшный оттенок. — Папа, он нездоров.

Отец посмотрел на животик Луи, взял из коляски сумку с детскими вещами и достал калпол.

— Это снизит температуру. Можешь подержать его, Фиби? — Мы сели за столик для пикников, папа налил в ложку розовое лекарство, и я наклонила головку Луи. — Какой хороший мальчик, — сказал папа, вливая ему в рот калпол. — Обычно он возражает против этого, но сегодня такой послушный. Молодец, малыш… — Луи неожиданно скорчил гримаску, и его вырвало. Он пронзительно заплакал.

— Папа, а вдруг это что-то серьезное?

— Нам нужен стакан. Принеси мне стакан, Фиби.

Я побежала в кафе, но официантка заявила, что приносить стаканы на игровую площадку запрещено. Я запаниковала.

— Папа, у тебя есть какая-нибудь стеклянная баночка?

— В сумке лежит емкость с черничным пудингом. Давай используем ее.

Я достала стеклянный стаканчик, побежала в туалет, выбросила фиолетовое пюре и помыла его, дрожащими пальцами пытаясь содрать этикетку. Вернувшись на площадку, я огляделась в поисках человека, способного нам помочь, но вокруг было пусто — лишь в дальнем ее конце виднелись какие-то люди.

Отец держал Луи, а я приложила стаканчик к его животику. Луи вздрогнул от холодного прикосновения и закричал, из глаз его катились слезы.

— Что я должна сделать, папа?

— Просто нажми на него и посмотри, становятся ли пятнышки бледнее.

Я сделала новую попытку.

— Трудно сказать, бледнеют они или нет. — Папа набирал какой-то номер на своем мобильном. — Кому ты звонишь? Рут?

— Нет. Нашему врачу. Черт побери, занято.

— Существует горячая линия Национальной службы здоровья. Можно узнать номер в справочной. — Луи прикрыл глаза и повернул голову, словно ему мешал солнечный свет. Отец тем временем пытался дозвониться врачу.

— Почему они не отвечают? — простонал он. — Ну же…

Неожиданно зазвонил мой мобильный. Я нажала зеленую кнопку и выдохнула:

— Мама…

— Дорогая, решила тебе позвонить, — быстро заговорила она. — Я очень нервничаю…

— Мама…

— Я скоро приеду в клинику, и, должна сказать, меня немного лихорадит…

— Мама! Я с папой и с Луи на игровой площадке Дианы. Луи плохо себя чувствует. У него сыпь на животе, он плачет, и у него высокая температура. Он не переносит солнечного света и выглядит сонным, а еще его вырвало, и я пытаюсь проделать тест со стаканом, но у меня не получается.

— Прижми стакан к коже, — сказала она. — Ты сделала это?

— Да, но по-прежнему ничего не вижу.

— Попробуй еще раз. Но только боком, а не дном.

— Он слишком маленький, и мне не удалось полностью оторвать этикетку — поэтому непонятно, становятся пятнышки бледнее или нет, а Луи очень страдает. — Теперь он запрокинул голову и снова громко заплакал. — Все это продолжается почти час.

— И как справляется твой папа?

— Не слишком хорошо, если честно.

Отец по-прежнему безуспешно пытался связаться с доктором.

— Почему они не отвечают? — бормотал он.

— Он не может дозвониться врачу…

— Стоп! — воскликнула мама. — Вы можете свернуть направо — вон на ту стоянку? — Я услышала, как открывается дверца такси и затем мамины шаги по бетонной дорожке. — Я иду, Фиби! — прокричала она.

— А где ты?

— Посадите ребенка в коляску и идите по Бейсуотер-роуд. Я вас встречу.

Я пристроила Луи в коляску, мы с папой быстро пошли к воротам парка и вскоре увидели маму — она бежала нам навстречу. Не обращая внимания на отца, мама устремилась к Луи.

— Дай мне эту банку, Фиби.

Она задрала пальтишко Луи и приложила стаканчик к его животику.

— Трудно сказать… К тому же иногда пятнышки бледнеют, но все равно это оказывается менингит. — Она пощупала лоб Луи. — Какой горячий! — Сняла с него шапочку и расстегнула пальто. — Бедный малыш.

— Мы поедем к моему врачу, — сказал папа. — Это на Колвилл-сквер.

— Нет, — возразила мама. — Мы отправимся прямо в больницу. Мое такси неподалеку. — Мы добежали до него и погрузили коляску. — Наши планы изменились — к Святой Мэри, пожалуйста, — бросила мама таксисту, забираясь на сиденье. — К приемному отделению, и как можно быстрее.

Мы оказались там через пятнадцать минут, мама заплатила таксисту, и мы устремились внутрь. Она поговорила с сестрой, и мы стали ждать в приемной педиатрического отделения в окружении детей со сломанными руками и порезанными пальцами. Папа, как мог, старался успокоить Луи, но тот продолжал безутешно плакать. Затем пришла медсестра, быстро осмотрела Луи, измерила температуру и велела нам следовать за ней. Я обратила внимание, что она идет очень быстро. Доктор не разрешил нам войти в отделение всем вместе. Он принял меня за мать Луи, но я объяснила, что только сестра, а папа попросил маму пойти вместе с ним. Мама отдала мне свою большую сумку, и я отнесла ее в приемное отделение вместе с коляской Луи и ксилофоном и стала ждать…

Казалось, я ждала целую вечность, сидя на синем пластиковом стуле и прислушиваясь к жужжанию автомата с холодными напитками, тихим разговорам людей и беспрерывному бормотанию телевизора на стене. Я посмотрела на экран и увидела, что начинаются «Новости». Луи унесли полтора часа назад. Наверное, у него менингит. Я попыталась сглотнуть, но в горле словно застрял нож. Я посмотрела на его пустую коляску, и на глаза набежали слезы. Я так расстроилась, когда он родился, и даже не видела в первые восемь недель жизни, а теперь полюбила его, а он мог умереть.

Где-то заплакал ребенок. Я подошла к окошку регистратуры и спросила сестру, не знает ли она, как там Луи. Сестра ушла, а вернувшись, сказала, что врачи продолжают его обследовать и пытаются выяснить, нужна ли поясничная пункция. Я представила малыша под капельницей, опутанного проводами. Потом взяла журнал и попыталась читать, но слова и фотографии расплывались у меня перед глазами. Наконец я увидела идущую ко мне маму, вид у нее был расстроенный. О Боже.

Мама слабо улыбнулась:

— С ним все хорошо. — Я почувствовала большое облегчение. — У него вирусная инфекция. Такие инфекции развиваются очень быстро. Луи оставят здесь на ночь. Все в порядке, Фиби. — Она вынула из кармана упаковку салфеток и протянула мне одну. — А теперь я отправлюсь домой.

— А Рут знает?

— Да. Она скоро будет здесь.

Я отдала маме ее сумку.

— Насколько я понимаю, ты не поедешь в Майда-Вейл, — тихо сказала я.

Она отрицательно покачала головой.

— Слишком поздно. Но я рада, что оказалась здесь. — Она обняла меня и вышла из больницы.

Сестра объяснила мне, как пройти в детскую палату. Я поднялась на лифте и увидела папу на стуле у крайней кроватки — Луи сидел в ней и играл с машинкой. Он неплохо выглядел, лишь на руке была повязка — там, где ему ставили капельницу. Цвет лица нормализовался за исключением…

— Что это? — спросила я. — У него на лице?

— Где? — удивился папа.

— Вот здесь, на щеке? — Я нагнулась к Луи и поняла, что это было — идеальный отпечаток кораллового поцелуя.

Глава 14

Мне понадобился целый день, чтобы пережить случай с Луи. Я позвонила маме, желая выяснить, как ее дела.

— У меня все хорошо, — спокойно ответила она. — Ситуация оказалась довольно… странной, и это мягко сказано. Как твой отец?

— Не очень. Они поцапались с Рут.

— Почему?

— Он не знал, что нужно сразу отправляться в больницу, если у ребенка подозрение на менингит, и она по этому поводу пришла в ярость.

— Тогда ей следует уделять больше внимания Луи. Твоему папе шестьдесят два. Он старается изо всех сил, но его интуиция… не срабатывает. Луи нужен подобающий уход. А твой отец не нянька, а археолог.

— Верно, хотя и не работает. Но как дела с твоей «процедурой», мама?

Я услышала горький вздох.

— Только что отдала оставшиеся четыре тысячи.

— Ты хочешь сказать, что потратила восемь тысяч фунтов на подтяжку, которую не делала?

— Да, потому что они арендовали операционную, заплатили сестрам, анестезиологу и Фредди Черчу, так что выхода не было. Но когда я объяснила им причину, они милостиво обещали мне двадцатипятипроцентную скидку на будущую подтяжку.

— И когда ты планируешь ее сделать?

— Точно… не знаю. — В мамином голосе звучало сомнение.

Через два дня после этого Майлз забрал меня прямо из магазина и отвез к себе домой, где мы собирались провести вечер. Я быстро приняла ванну, спустилась вниз и приготовила ужин. За едой мы говорили о Луи.

— Слава Богу, твоя мама оказалась поблизости.

— Да. Нам… повезло. — Я не стала сообщать Майлзу, куда она направлялась. — В ней взыграл материнский инстинкт.

— Но какая странная обстановка для встречи твоих родителей.

— Да уж. Они увиделись впервые после папиного ухода. Думаю, их обоих потрясло это.

— Ну, все хорошо, что хорошо кончается. — Майлз налил мне белого вина. — И ты говорила, в магазине полно дел.

— Это какое-то сумасшествие. Отчасти потому, что о нас упомянули в «Ивнинг стандард». — Я решила не сообщать Майлзу, что упоминание принадлежало девушке, порвавшей платье Рокси. — Это вызвало наплыв покупателей, в том числе американцев, желающих приодеться на День благодарения.

— Он когда? Завтра?

— Да. Я продала множество облегающих платьев в стиле ретро.

— Хорошо. — Майлз поднял бокал. — Значит, все отлично?

— Похоже на то.

Но от Люка ничего не было слышно. Прошло уже две недели, и я предположила, что Мириам Липецки передали мою просьбу, но она по какой-то причине ответила отказом.

После ужина мы с Майлзом пошли в гостиную смотреть телевизор. Когда начались десятичасовые «Новости», хлопнула входная дверь — пришла Рокси, гулявшая с подругой. Майлз вышел в прихожую.

— Я иду спать, — зевнула она.

— Хорошо, дорогая, но не забывай, что завтра я разбужу тебя рано — у меня с утра совещание. Мы выедем в семь. Фиби все здесь запрет — она встанет позже.

— Конечно. Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, Рокси, — крикнула я.

— Спокойной ночи.

Мы с Майлзом бодрствовали еще около часа, а затем, обнявшись, пошли в спальню. Теперь, когда проблем с Рокси стало меньше, я чувствовала себя с ним более комфортно. И даже могла представить себе нашу совместную жизнь.

Утром я сквозь сон слышала, как Майлз ходит по спальне. Он поговорил с Рокси на лестничной площадке, затем до меня донесся запах тостов и отдаленный хлопок входной двери.

Я приняла душ и высушила волосы феном, который Майлз теперь хранил в спальне. Затем вернулась в ванную почистить зубы и подкраситься. И направилась к каминной полке забрать свое кольцо с изумрудом. Я стояла и смотрела на зеленое блюдце, в которое вчера положила его. На блюдце было три пары запонок Майлза, две пуговицы, коробок спичек и ничего больше…

Я первым делом подумала, что Майлз куда-то убрал кольцо, дабы оно находилось в большей сохранности, но вряд ли он сделал бы это без моего ведома. И я стала искать на полке — вдруг кольцо как-то выпало из блюдца, — но его не было ни там, ни на полу, хотя я тщательно осмотрела каждый дюйм. Я нервничала все больше и больше.

Я села на стул в ванной и стала прокручивать в уме свои действия вчера вечером. Я приехала сюда с Майлзом, и поскольку весь день была занята и устала, быстро приняла ванну. Именно тогда я сняла кольцо и положила на зеленое блюдце — я всегда так делаю, оставаясь у Майлза. Я решила не надевать его — ведь мне предстояло готовить ужин, и спустилась вниз.

Я посмотрела на часы — без пятнадцати восемь: пора отправляться в Блэкхит, но я паниковала из-за кольца. И решила позвонить Майлзу в машину.

— Майлз? — сказала я.

— Это Роксана. Папа велел мне отвечать на звонки, потому что забыл свой наушник.

— Ты не спросишь у него одну вещь?

— О чем?

— Скажи, что я вчера оставила свое кольцо с изумрудом в ванной, на блюдце на каминной полке, а теперь его там нет и я гадаю, куда он мог его убрать.

— Я ничего не видела, — ответила Рокси.

— Спроси о нем папу, — повторила я. Мое сердце колотилось.

— Папочка, Фиби не может найти свое кольцо с изумрудом; она говорит, что оставила его в твоей ванной на зеленом блюдце, и думает, куда ты мог его убрать.

— Нет, конечно же, я этого не делал, — раздался голос Майлза. — С какой стати?

— Вы слышали? — сказала Рокси. — Папа его не трогал. Никто ничего не видел. Вы, должно быть, его потеряли.

— Нет, я его не теряла. Оно определенно было там… так что… если он сможет позвонить мне позже… я…

Связь оборвалась.

Меня так расстроила пропажа кольца, что я едва не забыла включить сигнализацию. Я пошла к Денмарк-Хиллу, села на поезд до Блэкхита и сразу направилась в магазин.

Майлз позвонил мне и обещал поискать кольцо. Он сказал, что оно, должно быть, куда-то закатилось, — таково единственно возможное объяснение.

Вечером я поехала на машине в Кэмберуэлл.

— Так куда ты его положила? — спросил Майлз, когда мы вошли в его ванную комнату.

— Сюда, в это блюдце…

И тут до меня дошло. Я была слишком расстроена, чтобы обратить на это внимание, но Рокси сказала Майлзу, будто я оставила кольцо на «зеленом блюдце», а ведь я не говорила ей о цвете — просто «на блюдце». А их там было три, и все разные. Голова закружилась, и пришлось опереться на полку, чтобы восстановить равновесие.

— Я положила кольцо сюда, — повторила я. — Приняла ванну и решила не надевать его, потому что надо было готовить, и пошла вниз. А утром его на блюдце не оказалось.

Майлз посмотрел на зеленое блюдце:

— Ты уверена, что положила именно сюда? Я не видел его, когда снимал запонки.

Все внутри у меня сжалось.

— Я положила кольцо на это блюдце — примерно в половине седьмого. — Повисло неловкое молчание. — Майлз… — У меня во рту пересохло. — Майлз… прости… но… я не могу не думать…

Он взглянул на меня.

— Я знаю, о чем ты думаешь, и мой ответ «нет».

Мое лицо запылало.

— Но кроме Рокси, в доме никого не было. Есть шанс, что она могла взять его.

— Зачем ей это?

— По ошибке, — в отчаянии проговорила я. — Или, возможно, просто хотела… посмотреть на него и забыла вернуть на место. — Я смотрела на Майлза, мое сердце колотилось. — Майлз, пожалуйста, спроси у нее.

— Нет. Я не буду этого делать. Роксана сказала, что не видела твое кольцо, а это означает только одно: она его действительно не видела. И хватит об этом. — Тогда я сообщила Майлзу, что Рокси знала о цвете блюдца, о котором шла речь. — Ну… — развел он руками, — она ведь сюда заходит.

— Но здесь есть еще синее блюдце и красное. Откуда Рокси известно, что я оставила кольцо в зеленом, ведь я ей этого не говорила?

— Я храню запонки именно в зеленом, вот она и предположила, будто ты оставила кольцо в нем же. А может, решила так просто по ассоциации — ведь изумруды тоже зеленые. — Майлз пожал плечами. — Понятия не имею — уверен только, что Рокси не брала твое кольцо.

Мое сердце продолжало глухо стучать в груди.

— Почему ты настаиваешь на этом?

Майлз посмотрел на меня так, словно я ударила его.

— Потому что в душе она хорошая, порядочная девочка. И никогда не сделает ничего… неправильного. Я говорил тебе об этом, Фиби.

— Да, говорил — ты часто говоришь это, Майлз. И я не совсем понимаю почему.

Майлз вспыхнул:

— Потому что это правда. И кроме того, — он провел рукой по волосам, — ты же видела, сколько всего у Рокси. Ей не нужны чужие вещи.

— Майлз, — тихо сказала я, — посмотри в ее комнате. Я сама не могу.

— Конечно, не можешь, а я не буду.

У меня из глаз хлынули слезы.

— Я просто хочу получить обратно свое кольцо. Думаю, Рокси вчера вечером зашла сюда и взяла его, поскольку другого объяснения нет. Майлз, пожалуйста, посмотри у нее.

— Нет. — Я увидела, как на его виске забилась жилка. — И думаю, с твоей стороны неправильно просить об этом.

— А я думаю, ты не прав, отказываясь выполнить мою просьбу! Ведь Рокси ушла спать на час раньше, чем мы, и имела достаточно времени, чтобы зайти сюда. А ты говорил, она так поступает…

— Да, чтобы взять шампунь, а не красть драгоценности моей подруги.

— Майлз, но ведь кто-то взял мое кольцо из блюдца.

Он пристально смотрел на меня.

— Но у тебя нет доказательств, что это сделала Роксана. Возможно, ты его просто потеряла, а винишь ее.

— Я его не теряла. — Мои глаза были полны слез. — Я знаю, куда его положила. И просто пытаюсь понять…

— А я просто пытаюсь защитить своего ребенка от твоей лжи!

— Я не вру, — потрясенно произнесла я. — Мое кольцо было здесь, а к утру исчезло. Ты его не брал, а кроме нас в доме был всего один человек.

— Я не потерплю этого! — брызнул слюной Майлз. — Не потерплю, чтобы мою дочь обвиняли в воровстве. — Он был так зол, что на его шее, словно провода, выступили вены. — Я не допустил этого прежде, не допущу и сейчас! Фиби, ты поступаешь как Клара и ее мерзкие родители. — Он провел пальцем у себя под воротником. — Они тоже обвинили ее, на таких же жалких основаниях.

— Майлз… тот золотой браслет нашли в ящике Рокси.

Его глаза засверкали.

— И тому есть прекрасное объяснение.

— Правда?

— Да! Правда.

— Майлз… — Я пыталась сохранить спокойствие. — Мы можем все выяснить, пока Рокси нет. Она молода, и я допускаю, что могла подвергнуться искушению и взять кольцо, а потом забыла положить на место. Не будешь ли ты так добр посмотреть у нее в комнате? — Он вышел из ванной. Неужели согласился? Но тут его шаги загрохотали по лестнице. — Я так расстроена, — беспомощно сказала я, следуя за ним на кухню.

— Я тоже. И знаешь что? — Он открыл дверцу шкафчика с вином. — Возможно, твое кольцо даже не потеряно. — Майлз взял с деревянной подставки бутылку.

— Что ты имеешь в виду?

Он порылся в ящике и нашел штопор.

— Возможно, оно до сих пор у тебя и ты все это выдумала.

— Но… зачем мне это?

— Чтобы поквитаться с Рокси за то, что она бывала с тобой не слишком вежлива.

Я негодующе смотрела на Майлза.

— Но я же не безумная. И не хочу квитаться с ней, наоборот, стремлюсь поладить. Майлз, я верю, что кольцо у нее в комнате; от тебя требуется только найти его, и мы больше ни слова не скажем о случившемся.

Майлз поджал губы.

— В комнате Рокси его нет, Фиби, потому что она не берет чужие вещи. Моя дочь не воровка — я говорил это им и говорю тебе! Рокси не воровка — нет, нет, НЕТ… — Майлз вдруг швырнул бутылку, и она разбилась об пол. Я смотрела на разлетевшиеся зеленые осколки, на растекающуюся малиновую лужу и порвавшуюся пополам этикетку с черным дроздом.

Майлз оперся о барную стойку и закрыл лицо рукой.

— А теперь, пожалуйста, уходи, — прохрипел он. — Пожалуйста, Фиби, я просто не в состоянии…

Чувствуя себя странно спокойной, я обошла разбитое стекло, взяла пальто и шарф и вышла из дома.

* * *

Я немного посидела в машине, пытаясь собраться с мыслями, прежде чем осмелилась взяться за руль. Затем все еще дрожащими руками включила зажигание, заметив маленькое пятно красного вина у себя на манжете.

«Это всегда с Рокси…»

Другого объяснения не было.

«У Рокси есть чувство… потери».

Майлз так много дал дочери; все падало с неба, весь мир лежал у ее ног.

«Что ты имеешь в виду?»

Ей все было дозволено — взять браслет подруги, носить платья за тысячи фунтов, отдыхать, пока другие вкалывают, прикарманить чужое кольцо. Почему бы не взять то, что хочется, раз ни в чем нет отказа? Но реакция Майлза… Такого я уж точно не ожидала. Теперь я поняла, о чем сказала Сесиль.

Elle est son talon d'Achille.

Майлз даже мысли не допускал, будто Рокси способна сделать что-то неправильно.

Отперев входную дверь, я наконец-то дала волю чувствам. Сидела за кухонным столом, всхлипывала и тяжело, прерывисто дышала. Прижав к глазам салфетку, я слушала, как в соседней квартире собираются гости. Проживавшая там пара, похоже, устраивала вечеринку. Кажется, они из Бостона. Должно быть, празднуют День благодарения.

Зазвонил телефон, но я не стала снимать трубку, поскольку была уверена — это Майлз. Хочет извиниться, сказать, что вел себя ужасно: он посмотрел в комнате Рокси, обнаружил там кольцо, и не буду ли я так добра простить его? Телефон продолжал звонить. Мне хотелось, чтобы звонки прекратились, но не тут-то было. Должно быть, я выключила автоответчик.

Я прошла в холл и взяла трубку.

— Алло? — раздался старческий женский голос.

— Да?

— Фиби Свифт? — Сначала я подумала, что это миссис Белл, но потом поняла: у женщины североамериканские интонации и французский акцент. — Могу я поговорить с Фиби Свифт?

— Да, это Фиби. Простите, кто вы?

— Меня зовут Мириам Липецки…

Я опустилась на стул и прислонилась головой к стене.

— Мисс Липецки?

— Люк Крамер сказал мне… — Она говорила хрипло, с одышкой. — Люк Крамер сказал мне, что вы хотите поговорить со мной.

— Да, — пробормотала я. — Хочу, очень хочу, но боялась, что ничего не получится. Знала, что вы нездоровы.

— О да, но теперь мне лучше… — Она помолчала, а затем я услышала ее вздох. — Люк объяснил, почему вы звонили. Честно говоря, я редко рассказываю о том периоде своей жизни. Но, вновь услышав знакомые имена, я поняла, что должна откликнуться. И пообещала Люку позвонить вам, когда почувствую себя готовой к этому. А сейчас я готова…

— Мисс Липецки…

— Пожалуйста, называйте меня Мириам.

— Мириам, я перезвоню вам — мы слишком далеко друг от друга.

— Очень мило с вашей стороны, поскольку я живу на пенсию.

Я схватила блокнот, записала номер, затем быстро набросала вопросы к Мириам, чтобы ничего не забыть, и наконец набрала номер.

— Значит… вы знакомы с Терезой Лорен? — начала Мириам.

— Да. Она живет неподалеку, и мы подружились. Она переехала в Лондон после войны.

— Я никогда не знала ее лично, но мне всегда казалось, будто мы знакомы — Моник часто писала о ней в письмах, которые присылала мне из Авиньона. Она сообщала, что подружилась с девочкой по имени Тереза и им весело вместе. Помню, я немного ревновала ее.

— Тереза говорила мне, что тоже ревновала ее к вам: Моник много рассказывала ей о вас.

— Мы с Моник были очень близки. Познакомились в тридцать шестом году, когда она пришла учиться в нашу маленькую школу на улице Госпитальеров. Она приехала из Мангейма, совсем не говорила по-французски, и я все ей переводила.

— А вы сами с Украины?

— Да. Из Киева, но моя семья перебралась в Париж, спасаясь от коммунистов, когда мне было четыре года. Я хорошо помню родителей Моник, Лену и Эмиля. Они стоят у меня перед глазами, словно это было вчера. Помню, как родились близнецы — Лена потом долго болела, и Моник в свои восемь лет пришлось готовить на всех. Мама руководила ею, лежа в постели. — Мириам помолчала. — Она тогда и понятия не имела, какой ценный дар преподнесла своей дочери.

Я не поняла, что это значит, но не решилась прервать ее. Она собиралась рассказать мне эту трудную историю по-своему, и мне придется сдерживать свое нетерпение.

— Наши семьи жили на улице Розьерс, и мы с Моник часто виделись. Мое сердце разбилось, когда они уехали в Прованс. Помню, я горько плакала и умоляла родителей тоже туда переехать, но они не видели для этого причин. Мой отец сохранил свою работу — он был сотрудником Министерства образования. В целом мы жили неплохо. Потом все начало меняться. — Мириам закашлялась и прервалась, чтобы выпить воды. — В конце сорок первого моего папу уволили — они сокращали число евреев, работающих на правительство. Затем для нас установили комендантский час. Седьмого июня сорок второго года нам сообщили об указе, согласно которому все евреи в зоне оккупации должны были носить желтую звезду. Мама пришила ее к левой стороне моего жакета, согласно инструкции, и я помню, как на нас смотрели на улице, и ненавидела все это. Затем пятнадцатого июля того же года я стояла с отцом у окна, и он вдруг сказал: «Они здесь», — и тут пришла полиция и забрала нас…

Потом Мириам рассказала, как их отправили в Дрэнси, где она провела месяц, прежде чем ее вместе с родителями и сестрой Лилианой не посадили на поезд. Я спросила, было ли ей страшно.

— Не слишком, — ответила Мириам. — Нам сказали, что мы едем в трудовой лагерь, и мы ничего не подозревали, поскольку нас отправили туда пассажирским поездом, а не в вагонах для скота, как это делалось потом. Мы прибыли в Аушвиц через два дня. Помню, когда мы ступили на эту бесплодную землю, оркестр грянул жизнерадостный марш Легара, и мы успокаивали друг друга: разве это место может быть таким уж плохим, раз там играет музыка? Но лагерь был огорожен колючей проволокой, по которой шел электрический ток. За все отвечал офицер СС. Он сидел на стуле, поставив ногу на табурет, а на коленях у него лежала винтовка, и когда мимо проходили люди, он большим пальцем указывал, куда им следует свернуть — налево или направо. Мы и понятия не имели, что движение его пальца определяло наши судьбы. Лилиане было всего десять, и какая-то женщина посоветовала маме обвязать ее голову шарфом, дабы она казалась старше. Маму озадачил этот совет, но она все же последовала ему — и это спасло Лилиане жизнь. Затем нам велели положить имеющиеся при нас ценности в большие ящики. Мне пришлось расстаться со скрипкой — и я не понимала почему; помню, мама плакала, кладя в ящик обручальное кольцо и золотой медальон с фотографией родителей. Затем нас разлучили с отцом, которого отправили в мужской барак, а нас привели в женский. — Пока Мириам пила воду, я просмотрела свои быстрые корявые записи — их вполне можно было разобрать. Я займусь этим потом.

Мириам помолчала.

— На следующий день нас отправили на работу — мы рыли траншеи. Я копала их три месяца, а ночью заползала на свою койку — все спали по трое поперек тонких соломенных матрасов. Я пыталась успокоиться, «практикуясь в игре на скрипке», то есть перебирая пальцами по воображаемому грифу. Однажды я случайно услышала разговор двух охранниц. Одна из них упомянула первый концерт Моцарта для скрипки. И я непроизвольно сказала: «Я играю этот концерт». Женщина пронзила меня взглядом, и я думала, она изобьет меня или сделает нечто похуже, поскольку я обратилась к ней без разрешения. Сердце колотилось у меня где-то в горле. Но, к моему изумлению, она улыбнулась и спросила, не обманываю ли я. Я сказала, что в прошлом году выступала с этим концертом. И тогда меня послали к Альме Розе.

— И вас взяли в женский оркестр?

— Они называли его женским оркестром, но мы были просто девчонками. Альма Розе нашла для меня скрипку на огромном складе, где перед отправкой в Германию хранились ценные вещи узников трудового лагеря. Склад называли «Канада», потому что там было много богатства.

— А что же Моник? — спросила я.

— Так мы и встретились: оркестр играл у ворот, когда рабочие отряды уходили на работу утром и возвращались по вечерам, и еще мы играли во время прибытия транспорта. Слыша Шопена или Шумана, измученные ошеломленные люди не осознавали, что оказались в преддверии ада. Однажды, в начале августа сорок третьего, я играла у ворот, когда приехал поезд, и в толпе новоприбывших я увидела Моник.

— И что вы почувствовали?

— Я обрадовалась, но тут же ужаснулась — ей предстояло пройти отбор, но, слава Богу, ее послали направо — в сторону живых. Несколькими днями позже я снова увидела Моник, как и все остальные, обритую наголо и очень худую. На ней была не сине-белая полосатая одежда, как у большинства заключенных, а длинное золотое вечернее платье, взятое, наверное, в «Канаде», а на ногах — огромные мужские ботинки. Возможно, для нее не нашлось лагерной формы, или это сделали ради забавы. И в прекрасном атласном платье она волочила камни для строительства дороги. Мимо проходил наш оркестр, мы возвращались в барак, и Моник увидела меня.

— Вы смогли поговорить с ней?

— Нет, но умудрилась передать записку, и спустя три дня мы встретились у ее барака. К тому времени ей выдали сине-белое полосатое платье, какие носили женщины-заключенные, а также шарф на голову и деревянные башмаки. Музыканты получали больше еды, чем другие узники, и я дала ей хлеба, который она спрятала под мышкой. Она спросила, не встречала ли я ее родителей и братьев — но я их не видела; расспросила о моей семье. Я сказала, что отец умер от тифа через три месяца после прибытия в лагерь, а мать и Лилиану перевели в Равенсбрюк работать на фабрике, производившей военное обмундирование. До конца войны мне так и не довелось увидеться с ними. И потому было бесконечным счастьем встретиться с Моник — но в то же время я очень боялась, ведь ее жизнь оказалась куда хуже моей. Работа была для нее слишком тяжелой, а еда такой скудной и плохой. И все знали, что ждало заключенных, которые теряли силы и выходили из строя. — Голос Мириам сорвался. — И тогда… я начала приберегать какие-то продукты для Моник. То морковку, то немного меда. Помню, как-то раз я принесла ей маленькую картофелину — она была так счастлива, что расплакалась. Когда прибывали новые заключенные, Моник подходила к воротам, если могла, — она знала, я буду там играть, и ее успокаивало мое присутствие.

Я услышала, как Мириам сглотнула.

— Затем… помню, в феврале сорок четвертого года я увидела стоящую у ворот Моник — мы только что кончили играть, — и одна из старших охранниц, это… ничтожество… Мы называли ее «зверь». — Мириам помолчала. — Она… подошла к Моник, схватила за руку, спросила, что она здесь делает, почему «лодырничает», и приказала следовать за ней — немедленно! Моник заплакала и посмотрела на меня, словно я могла помочь. — У Мириам снова перехватило горло. — Но я должна была играть. И когда Моник волокли прочь, мы исполняли польку «Трик-Трак» Штрауса — такую живую, очаровательную мелодию, которую я с тех пор никогда не играла и вообще не могла слышать…

Мириам продолжала рассказывать, а я выглянула из окна. Затем посмотрела на свою руку. Что значила потеря кольца по сравнению с услышанным? Голос Мириам снова сел, и до меня донеслось приглушенное всхлипывание; затем она продолжила свою историю и наконец завершила ее. Мы попрощались. Положив трубку, я услышала через стену, как мои соседи смеются и возносят благодарности.


— Вы общались с Майлзом после того, как это произошло? — спросила миссис Белл в следующее воскресенье, когда я рассказала ей о случае в Кэмберуэлле.

— Нет, — ответила я, — и не собираюсь, если только он не скажет, что нашел мое кольцо.

— Бедняга, — пробормотала миссис Белл, погладив бледно-зеленый мохеровый плед, который теперь постоянно лежал у нее на коленях. — Ему наверняка вспомнилось, что случилось тогда в школе. — Она посмотрела на меня. — Вы надеетесь на примирение?

Я покачала головой.

— Он просто обезумел от гнева. Наверное, давно зная человека, можно пережить разрушительную ссору, но мы знакомы с Майлзом всего три месяца, и меня шокировало его поведение. Кроме того, его отношение к случившемуся в целом… неверно.

— Возможно, Рокси взяла кольцо лишь для того, чтобы спровоцировать конфликт между вами.

— Я думала об этом и решила, что она рассматривает это как бонус. А кольцо взяла, поскольку привыкла брать чужие вещи.

— Но вы должны получить его обратно…

Я развела руками:

— Но как? Нужно доказать, что Рокси взяла его, и даже в этом случае ситуация все равно окажется… ужасной. Я не сумею справиться с ней.

— Но Майлз не может оставить все как есть, — возразила миссис Белл. — Он должен поискать кольцо.

— Не думаю, что он станет делать это, — ведь тогда наверняка найдет, и его миф о Рокси разрушится.

— Это горькая пилюля для вас, Фиби.

— Да. Но придется смириться с ней. К тому же я понимаю, что можно потерять нечто гораздо более ценное, чем кольцо, как бы оно ни было мне дорого.

— Почему вы так говорите? Фиби… Вы плачете? — Она коснулась моей руки. — Почему?

— Все хорошо… — Я не должна была рассказывать миссис Белл о том, что узнала от Мириам. — Мне надо идти. Я могу чем-то помочь вам?

— Нет. — Миссис Белл посмотрела на часы: — Скоро придет медсестра из «Макмилан». — Она сжала мою руку. — Надеюсь скоро снова увидеть вас, Фиби. Я люблю встречаться с вами.

Я наклонилась, чтобы поцеловать ее.

— Я приду.


В понедельник Анни принесла номер «Гардиан» и показала мне короткое объявление в разделе «Средства массовой информации» о том, что «Тринити миррор» покупает «Черное и зеленое» за полтора миллиона фунтов.

— Вы считаете, это хорошие новости? — спросила я.

— Во всяком случае, для владельцев, — ответила Анни, — потому что они получат много денег. Но для сотрудников это тревожный сигнал: новое руководство может всех уволить. — Я решила расспросить об этом Дэна, если пойду на его следующий сеанс. Анни сняла жакет и спросила: — А как насчет рождественского оформления? Ведь уже первое декабря.

Я озадаченно посмотрела на нее — так закрутилась со своими проблемами, что забыла обо всем остальном.

— Мы должны украсить витрину — обязательно чем-то винтажным.

— Бумажными гирляндами, — предложила Анни, оглядывая магазин. — Серебряными и золотыми. Я могу заскочить к Джону Льюису, когда пойду на Тоттенхэм-корт-роуд на прослушивание. Еще нам нужен остролист — я куплю его у флористов рядом со станцией — и рождественские лампочки.

— У мамы есть очень красивые старые гирлянды, — вспомнила я. — Чудесные золотые ангелы и звезды. Я спрошу, одолжит ли она их нам.

— Конечно, бери, — сказала мама, когда я позвонила ей несколько минут спустя. — Поищу их и принесу — я сейчас свободна.

Она приехала через час с большой картонной коробкой, и мы развесили гирлянды.

— Они очаровательны, — восхитилась Анни, когда мы включили лампочки.

— Эти гирлянды принадлежали еще моим родителям, — пояснила мама. — Они купили их в начале пятидесятых, когда я была совсем маленькой. У них новая вилка, но в остальном они остались прежними и неплохо сохранились для своего возраста.

— Простите, что я перехожу на личности, миссис Свифт, — произнесла Анни, — но то же можно сказать и о вас. Я встречалась с вами всего пару раз, но вы смотритесь просто удивительно. У вас новая прическа, или тому есть другая причина?

— Нет… — Мама взбила свои волнистые светлые волосы; вид у нее был счастливый и несколько озадаченный. — Все без изменений.

— Ну… — пожала плечами Анни, — вы выглядите великолепно. — Она пошла и взяла свой жакет. — Мне пора, Фиби.

— Конечно, — кивнула я. — Куда на этот раз?

— В детский театр. — Она сделала большие глаза. — «Ламы в пижамах».

— Я говорила тебе, что Анни актриса, мама?

— Да.

— Меня достало все это! — Анни взяла сумочку. — Я действительно хочу написать собственную пьесу — и в настоящее время обдумываю несколько историй.

Мне очень хотелось бы рассказать ей одну известную мне историю…

Когда Анни ушла, мама стала разглядывать одежду, перебирая вешалки.

— У тебя отличные вещи. Хотя прежде мне не нравился винтаж, помнишь, Фиби? Я относилась к нему с предубеждением.

— Да. А почему бы тебе не померить что-нибудь?

Мама улыбнулась.

— Хорошо. Мне нравится вот это. — Она сняла с вешалки платье-пальто пятидесятых годов от Жака Фэта, пошла в примерочную и спустя минуту отдернула льняную занавеску.

— Оно прекрасно сидит на тебе, мама. Ты худая, можешь носить приталенные вещи и выглядеть при этом очень элегантно.

Мама смотрела на свое отражение в зеркале с довольным и удивленным видом.

— Действительно, очень мило. — Она пощупала рукав. — И ткань такая… интересная. — Она снова посмотрела на себя и задернула занавеску. — Но я пока неплатежеспособна. Прошлые несколько недель оказались слишком дорогими.

В магазине было спокойно, и мама осталась поболтать со мной.

— Знаешь, Фиби, — сказала она, усаживаясь на диван, — вряд ли я еще раз поеду к Фредди Черчу.

Я с облегчением вздохнула:

— Вот это правильно.

— Даже с двадцатипятипроцентной скидкой подтяжка обойдется мне в шесть тысяч. Я могла позволить себе это, но теперь воспринимаю как пустую трату денег.

— В твоем случае так оно и есть.

— Я начинаю смотреть на вещи твоими глазами, Фиби.

— Почему? — спросила я, хотя знала причину.

— Это началось на прошлой неделе, — спокойно ответила она. — С тех пор как я увидела Луи. — Она удивленно покачала головой. — Какая-то часть моей печали… улетучилась.

Я облокотилась о прилавок.

— А что ты почувствовала, увидев папу?

— Ну… — вздохнула мама. — С этим тоже все в порядке. Возможно, меня тронуло, как сильно он любит Луи, и я не могла сердиться на него. И теперь все выглядит значительно… лучше. — И я неожиданно увидела то, что заметила Анни: мама и в самом деле изменилась — черты ее лица словно расслабились, она казалась симпатичнее и моложе. — Я бы хотела снова повидать Луи, — мягко проговорила она.

— Почему бы и нет? Ты можешь как-нибудь пообедать с папой.

Мама медленно кивнула.

— Он так и сказал, когда я уходила. Или я присоединюсь к тебе, когда ты пойдешь навещать их. Мы поведем Луи в парк — если Рут не станет возражать.

— Она слишком занята на работе, и для нее это вряд ли имеет какое-то значение. В любом случае она благодарна тебе за помощь. Помнишь, какое милое письмо она тебе прислала?

— Да, но вряд ли ей понравится, если я начну проводить время с твоим отцом.

— Надеюсь, все будет хорошо.

— Ну… посмотрим. А как Майлз? — Я рассказала о случившемся. Ее лицо потускнело. — Отец подарил это кольцо маме, когда я родилась, а мама отдала его мне на мое сорокалетие, а когда тебе исполнился двадцать один год, Фиби, я передала его тебе. — Она покачала головой. — Это… ужасно. Ну… — Мама поджала губы. — Он абсолютно неразумный человек, по крайней мере как отец.

— Должна сказать, он не слишком успешно воспитывает Рокси.

— Можно как-то получить кольцо назад?

— Нет — и потому я стараюсь не думать о нем.

Мама посмотрела в окно и сказала:

— Там этот человек.

— Какой человек?

— Большой, плохо одетый и кудрявый. — Я проследила за ее взглядом. Дэн переходил дорогу и направлялся к нам. — С другой стороны, мне нравятся курчавые волосы у мужчин. Это необычно.

— Да, — улыбнулась я. — Ты уже говорила. — Дэн толкнул дверь «Деревенского винтажа». — Привет, Дэн! Это моя мама.

— Правда? — Он озадаченно посмотрел на маму. — А не твоя старшая сестра?

Мама рассмеялась и стала просто неотразимой. Единственная подтяжка, которая ей требовалась, так это улыбка.

Она встала:

— Мне пора, Фиби. Мы собираемся пообедать с моей партнершей по бриджу Бетти в половине первого. Приятно было снова повидаться с вами, Дэн. — Она помахала нам рукой и ушла.

Дэн начал перебирать вешалки с мужской одеждой.

— Вы ищете что-то особенное? — улыбнулась я.

— Да нет. Просто подумал, что должен потратить здесь какие-то деньги, поскольку обязан этому магазину своим благосостоянием.

— Вы немного преувеличиваете, Дэн.

— Не слишком. — Он достал пиджак. — Хорошая вещь — великолепный цвет. Благородный светло-зеленый, верно?

— Нет. Он розовый, как жевательная резинка. Это Версаче.

— А. — Он повесил пиджак на место.

— Вот что вам подойдет. — Я достала серый кашемировый жакет от братьев Брукс. — Он оттенит цвет ваших глаз. И достаточно большой в груди — это сорок второй размер.

Дэн надел жакет и оценил свое отражение в зеркале.

— Я возьму его, — удовлетворенно заявил он. — А потом, надеюсь, вы отпразднуете со мной недавние события.

— О, мне очень бы этого хотелось, Дэн, но я не закрываю магазин на обед.

— А почему бы вам раз в жизни не сделать то, чего вы никогда не делаете? У нас это займет всего час — мы можем пойти в бар «Чэптерс», он совсем рядом.

Я взяла сумочку.

— Ну хорошо. Раз в магазине пусто, то почему бы и нет? — Я перевернула табличку «Открыто» и заперла дверь.

Мы с Дэном шли мимо церкви и говорили о продаже «Черного и зеленого».

— Для нас это просто фантастическое везение, — сказал он. — Мы с Мэттом надеялись именно на нечто подобное: газета добивается успеха и ее покупают, а мы возвращаем свои деньги с немалыми процентами.

— Что, полагаю, и произошло?

— Мы удвоили свой капитал, — улыбнулся Дэн. — Никто и предположить не мог, что это случится так скоро, но история с «Фениксом» нас прославила. — Мы вошли в «Чэптерс» и сели за столик у окна. Дэн заказал два бокала шампанского.

— И что теперь будет с газетой? — поинтересовалась я.

Дэн взял меню.

— Ничего особенного, поскольку «Тринити миррор» хочет оставить все как есть. Мэтт по-прежнему будет редактором и сохранит небольшую часть акций; кроме того, возникла идея выпускать газеты с похожими названиями в других частях Южного Лондона. Все служащие остаются на своих местах — кроме меня.

— Почему так? Ведь вам нравилось заниматься журналистикой.

— Да. Но теперь я смогу делать то, к чему стремился.

— И что же это?

— Хочу открыть свой кинотеатр.

— Но он у вас уже есть.

— Я имею в виду настоящий кинотеатр; независимый, там, конечно, будут показывать новые фильмы, но и в равной степени классическое кино, в том числе ленты, которые трудно увидеть, — скажем, «Питер Иббетсон» тридцать четвертого года с Гэри Купером или «Горькие слезы Петры фон Кант» Фасбиндера. Что-то вроде маленького Британского института кино — мы станем проводить обсуждения и дискуссии. — Официант принес шампанское.

— И полагаю, проектор будет современным.

Дэн кивнул.

— После Рождества я начну подыскивать помещение. — Мы сделали заказ.

— Рада за вас, Дэн, — подняла я бокал. — Примите мои поздравления. Вы порядком рисковали.

— Да, но я хорошо знал Мэтта и верил, что у него получится замечательная газета, а затем нам несказанно повезло. Так что выпьем за «Деревенский винтаж». — Дэн тоже поднял бокал. — Спасибо вам, Фиби.

— Дэн… Меня интересует одна вещь: в ночь фейерверков вы рассказали мне о своей бабушке — о том, что благодаря ей смогли вложить деньги в газету…

— Верно, а затем вам пришлось уйти. Кажется, я уже говорил, что вдобавок к серебряной точилке для карандашей она оставила мне одну ужасную картину.

— Да.

— Это устрашающее полуабстрактное полотно висело у нее тридцать пять лет.

— Вы еще признались, что были несколько разочарованы.

— Да. Но спустя пару недель я снял коричневую бумагу, в которую оно было завернуто, и обнаружил прикрепленное к нему сзади письмо, в котором бабушка написала, что ей известна моя ненависть к этой картине, но она якобы «может чего-то стоить». Поэтому я отнес ее в «Кристи», и обнаружилось, что это Эрик Ансельм — а я и понятия не имел, поскольку подпись была неразборчивой.

— Я слышала об Эрике Ансельме, — заметила я, когда официант принес нам тарелки с рыбным пирогом.

— Он был младшим современником Раушенберга и Твомбли. Женщина в «Кристи» разволновалась, увидев ее, — мол, Эрика Ансельма «заново открыли» и картина может стоить примерно триста тысяч фунтов… Но ее продали за восемьсот тысяч. Вот откуда у меня взялись деньги.

— Боже милостивый! Значит, бабушка в конечном счете оказалась очень щедра к вам.

— Чрезвычайно щедра, — согласился Дэн.

— Она собирала произведения искусства?

— Нет. Она была акушеркой. А картину ей подарил в знак благодарности один человек за то, что она спасла его жену, у которой были чрезвычайно трудные роды.

Я снова подняла бокал:

— Ну, тогда выпьем за бабушку Робинсон.

Дэн улыбнулся.

— Я часто пью за нее, ведь она вдобавок ко всему была очень хорошей. Часть средств я потратил на покупку дома, — продолжал он, приступая к пирогу. — Затем Мэтт сказал, что у него не хватает денег на выпуск «Черного и зеленого». Я сообщил о свалившемся на меня богатстве, и он спросил, не хочу ли я вложиться в газету; я подумал и согласился.

— Правильное решение, — одобрила я.

— Да. В любом случае… так приятно снова видеть вас, Фиби. Мне в последнее время не часто это удавалось.

— Ну, я была слишком занята, Дэн. Но теперь у меня… все хорошо. — Я положила вилку. — Можно что-то сказать вам? — Он кивнул. — Мне нравятся ваши курчавые волосы.

— Правда?

— Да. Они необычные. — Я посмотрела на часы: — Но мне пора идти — час уже прошел. Спасибо за обед.

— Было так мило отпраздновать с вами продажу газеты, Фиби. Вы хотите посмотреть какой-нибудь фильм?

— О да. Что хорошего вы покажете в ближайшем будущем?

— «Вопрос жизни и смерти».

— Звучит… великолепно.

Итак, в четверг я поехала в Хитер-Грин — и сарай был полон. Дэн коротко сообщил мне, что этот фильм — классическая фантастика, роман и судебная драма в одном флаконе, где летчик-истребитель одерживает победу над смертью во времена Второй мировой войны.

— Питер Картер прыгает из горящего самолета без парашюта и чудесным образом остается в живых, обнаружив, что обязан этим просчету в небесной канцелярии, который собираются исправить, — объяснил Дэн собравшимся. Дабы выжить и соединиться с любимой женщиной, он подает заявление в Небесный апелляционный суд. Вопрос в том, является ли все это реальностью или галлюцинациями в результате полученных им травм? Решать вам.

Он выключил свет, и занавески перед экраном раздвинулись.

После фильма некоторые зрители остались поужинать и обсудить фильм. Почему, например, Пауэлл и Прессберг использовали и черно-белую пленку, и цветную.

— То обстоятельство, что небеса черно-белые, а земля цветная, призвано подчеркнуть победу жизни над смертью, — пояснил Дэн, — и послевоенная публика должна была ощутить это очень хорошо.

Это был приятный вечер, и я ехала домой, чувствуя себя более счастливой, чем в последнее время.

На следующее утро забежала мама и сообщила, что решила-таки купить платье-пальто от Жака Фэта.

— Бетти с Джимом в двадцатых числах устраивают рождественскую вечеринку, поэтому мне потребуется новый наряд — новый старый наряд, — поправилась она.

— Все новое — это хорошо забытое старое, — весело отозвалась Анни.

Мама достала бумажник, но я и помыслить не могла о том, чтобы взять у нее деньги.

— Это будет моим заблаговременным подарком к твоему дню рождения, — сказала я.

Мама покачала головой.

— Ты живешь на эти деньги, Фиби, и так много работаешь, а мой день рождения будет только через полтора месяца. — Она вынула свою карточку «Виза». — Оно стоит двести пятьдесят фунтов, верно?

— О'кей, но я дам тебе двадцатипроцентную скидку, и ты заплатишь двести фунтов.

— Договорились.

— Это напомнило мне кое о чем, — вклинилась Анни. — У нас будет январская распродажа? Люди спрашивают.

— Полагаю, мы должны ее устроить, — ответила я, убирая мамину покупку в пакет с надписью «Деревенский винтаж». — Ведь все остальные делают это, а нам представится возможность продать вещи быстрее. — Я вручила маме пакет.

— Мы можем организовать показ одежды, — предложила Анни, — чтобы привлечь покупателей. Думаю, нужно найти способ еще больше разрекламировать наш магазин.

Меня очень трогали ее попытки сделать «Деревенский винтаж» успешным предприятием.

— Я знаю, что вам требуется, — заявила мама. — Устройте показ винтажной одежды, а Фиби будет комментировать каждый наряд; я подумала об этом, еще когда слушала твое выступление по радио. Ты расскажешь о стиле, в котором выполнены вещи, о социальном контексте и немного о дизайнерах — ведь ты прекрасно эрудированна, дорогая.

— Еще бы, я занимаюсь этим делом двенадцать лет! И мне нравится твоя идея.

— Можно взять по десять фунтов с человека и предложить каждому бокал вина, — заметила Анни. — А стоимость билетов войдет в стоимость купленных в магазине вещей. О показе напишут в местной прессе. Есть идея провести сие мероприятие в Блэкхит-Холлз.

Я подумала об отделанном деревянными панелями большом зале с цилиндрическим сводом и широкой сценой.

— Это большое помещение.

Анни пожала плечами.

— Уверена, оно будет заполнено. Показ станет хорошей возможностью узнать кое-что об истории моды, и сделать это весело.

— Мне придется нанять моделей, а это дорогое удовольствие.

— Можно попросить побыть моделями покупателей, — предложила Анни. — Это же почетно и забавно — выступить в такой роли. Они покажут вещи, которые уже купили, и то, что имеется в продаже сейчас.

Я посмотрела на Анни.

— Ваша правда. — И представила четыре бальных платья, порхающих по подиуму. — А выручка может пойти на благотворительность.

— Сделай это, Фиби, — сказала мама. — Мы все тебе поможем. — Затем, помахав на прощание нам с Анни, она ушла.

Я собралась связаться с Блэкхит-Холлз, дабы выяснить, во сколько обойдется аренда большого зала, и тут зазвонил телефон.

Я взяла трубку:

— «Деревенский винтаж».

— Это Фиби?

— Да.

— Фиби, говорит Сью Рикс, медсестра из «Макмилан». Я ухаживаю за миссис Белл, и она попросила меня позвонить вам…

— С ней все в порядке? — быстро спросила я.

— Ну… это сложный вопрос. Она необычайно взволнована. И все время твердит, что желает вас видеть — прямо сейчас. Я предупредила ее, что, возможно, вы не сумеете прийти.

— Сегодня у меня в магазине работает помощница, так что смогу — уже иду. — Я взяла сумочку, охваченная мрачными предчувствиями.

Когда я добралась до дома миссис Белл, Сью открыла мне дверь.

— Как миссис Белл? — спросила я, входя в квартиру.

— Она озабочена, — ответила Сью. — И очень возбуждена. Это началось около часа назад.

Я собралась пройти в гостиную, но Сью указала мне на спальню.

Миссис Белл лежала в постели, ее голова покоилась на подушке. Я прежде не видела ее в кровати, и хотя знала, как она больна, меня потрясла ее худоба, различимая под одеялом.

— Фиби… наконец-то! — Миссис Белл облегченно вздохнула. У нее в руке был листок бумаги — письмо. Мой пульс участился. — Вы должны прочитать мне его. Сью предложила свою помощь, но я хочу, чтобы это сделали вы.

Я пододвинула стул.

— А вы сами не можете прочитать его, миссис Белл? У вас плохо с глазами?

— Нет-нет, могу и сделала это уже, наверное, раз двадцать, с тех пор как оно пришло. Но вы тоже должны ознакомиться с ним, Фиби. Пожалуйста… — Миссис Белл вручила мне белый листок с плотно напечатанным текстом на обеих сторонах. Письмо пришло из Пасадены, из Калифорнии.

— «Дорогая Тереза, — прочитала я. — Надеюсь, вы извините, что вам пишет незнакомый человек — хотя я и не являюсь для вас абсолютной незнакомкой. Меня зовут Лена Сэндс, я дочь вашей подруги Моник Ришелье…»

Я посмотрела на миссис Белл — на ее голубых глазах сверкали слезы — а затем вновь обратила взгляд на письмо.

— «Я знаю, что вы с моей мамой были подругами, когда жили в Авиньоне, много лет назад. Знаю, вам известно, что ее увезли из Авиньона, и вы искали ее после войны и узнали о пребывании в Аушвице. Знаю также: вы считали ее погибшей. Цель этого письма — поведать вам, что, как подтверждает сам факт моего существования, мама выжила».

— Вы были правы, — услышала я шепот миссис Белл. — Вы были правы, Фиби…

— «Тереза, я хочу, чтобы вы наконец узнали о судьбе моей матери. Ваша подруга Фиби Свифт связалась с давней подругой моей матери, Мириам Липецки, и Мириам сегодня звонила мне. Потому я и могу написать это письмо».

— Но как вам удалось связаться с Мириам? — спросила меня миссис Белл. — Как это стало возможно? Я не понимаю. — Я рассказала миссис Белл о концертной программке, которую нашла в сумочке из страусовой кожи. Она смотрела на меня, приоткрыв рот. — Фиби, — прошептала она спустя несколько мгновений, — не так давно я говорила вам, что не верю в Бога. Но сейчас, кажется, поверила.

Я вернулась к письму.


— «Мама редко рассказывала о жизни в Авиньоне — воспоминания были для нее слишком болезненными, — но если по какой-то причине упоминала об этом, то сразу всплывало ваше имя, Тереза. Она говорила о вас исключительно с любовью. Помнила, что вы помогли, когда ей приходилось прятаться. Она считала вас хорошей подругой».

Я взглянула на миссис Белл. Она качала головой и смотрела в окно. Я увидела, как по ее щеке покатилась слеза.

— «Моя мама умерла в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году в возрасте пятидесяти восьми лет. Однажды я сказала, что жизнь обошлась с ней несправедливо, ее словно обсчитали. А она ответила: "Наоборот, мне неожиданно выпали удивительные сорок три года"».

Теперь я читала о том, как Моник утащила за собой охранница. Мириам рассказала мне об этом по телефону.

— «Эта женщина — ее звали «зверем» — записала мою маму в список на следующий «отбор». Но в назначенный день, когда мама вместе с другими была в кузове грузовика и ожидала отправки — я едва способна написать это — в крематорий, ее узнал молодой охранник СС, который зарегистрировал ее прибытие в лагерь. Тогда, услышав, как чисто она говорит по-немецки, он спросил, откуда она родом, и мама ответила: «Из Мангейма». Он улыбнулся и сказал, что тоже оттуда, и потому, встречая маму, он улучал момент и говорил с ней об этом городе. Тем утром, увидев ее в грузовике, он заявил водителю, что произошла ошибка, и приказал маме спуститься на землю. И она считала тот день — первое марта сорок четвертого года — своим вторым днем рождения».

Дальше в письме Лена описывала, как этот охранник СС перевел Моник на работу в кухню, где она драила полы; это означало, что она теперь трудилась в помещении и, что еще важнее, могла есть картофельные очистки и даже немного мяса. Она потихоньку набирала вес, достаточный для того, чтобы выжить. Спустя несколько недель Моник стала кухонной «ассистенткой» и начала понемногу готовить, хотя это было непросто, поскольку единственными продуктами являлись картошка, капуста, маргарин, мука, иногда немного салями и кофе из желудей. Так она проработала три месяца.

— «Затем мою маму и двух других девушек назначили готовить для женщин-надзирательниц, живших в своем бараке. После рождения братьев-близнецов мама научилась стряпать и работала очень хорошо. Надзирательницам нравились ее картофельные блины, кислая капуста и штрудель. Этот успех помог ей выжить. Она говорила, что материнские уроки спасли ей жизнь».

Теперь я поняла замечание Мириам, что мама Моник наделила ее истинным даром. Я перевернула листок.

— «Зимой сорок четвертого года, когда с востока наступали русские, Аушвиц эвакуировали. Заключенных, способных стоять на ногах, погнали по снегу в другие лагеря в глубине Германии; это были настоящие марши смерти — людей, которые падали или останавливались, пристреливали. Так двадцать тысяч человек шли десять дней и оказались в концентрационном лагере Берген-Бельзен — и среди них моя мама. Она говорила, что это тоже ад на земле: еды практически не было, а тысячи заключенных страдали от тифа. Туда же послали и женский оркестр, и потому моя мать могла видеться с Мириам. В апреле Берген-Бельзен освободили. Мириам встретилась с матерью и сестрой, и вскоре они эмигрировали в Канаду. Мама оставалась в лагере для перемещенных лиц еще восемь месяцев и ждала известий о своих родителях и братьях; она практически обезумела, узнав, что их нет в живых. Но брат ее отца связался с ней через Красный Крест и пригласил в свою семью в Калифорнии. И моя мать поехала в Пасадену в марте сорок шестого года».

— Вы знали, Фиби. — В глазах миссис Белл стояли слезы. — Вы знали, Фиби. Ваше странное убеждение… оказалось верным. Оно было верным, — удивленно повторила она.

Я опять обратилась к письму:

— «Хотя моя мама вернулась к «нормальной» жизни — работала, вышла замуж и родила ребенка, она никогда не оправилась от перенесенных испытаний. Долгие годы она ходила с опущенными глазами. Она ненавидела, когда ей говорили «после вас», поскольку в лагере заключенный всегда должен был идти перед сопровождавшим его охранником. Она расстраивалась, завидев полосатую ткань, и не терпела ее у себя дома. И она была одержима едой — всегда пекла пироги, которые потом раздавала.

Мама начала учиться в старших классах, но это давалось ей с трудом. Однажды учитель сказал, что она не способна сконцентрироваться. Мама ответила, что ей известно все о «концентрации», гневно задрала рукав и показала номер, вытатуированный на левой руке. Вскоре после этого она бросила школу, хотя была очень способной, и рассталась с идеей поступить в колледж. Единственное, чем ей хотелось заниматься, так это кормить людей. И она стала работать в рамках государственной программы по помощи бездомным и так познакомилась с моим отцом Стэном, пекарем, который отдавал хлеб двум благотворительным приютам здесь, в Пасадене. Они со Стэном полюбили друг друга, в пятьдесят втором поженились и вместе трудились в пекарне: он пек хлеб, а мама пироги, специализируясь на кексах. Их пекарня превратилась в большой концерн и с семьдесят второго года стала называться «Пасадена капкейк компани», а я последние несколько лет была ее исполнительным директором».

— Но вот чего я не понимаю, Фиби, — подала голос миссис Белл. — Как, зная об этом, вы ничего не сказали мне? Как вы могли несколько дней назад сидеть со мной, разговаривать и словом не обмолвиться о том, что вам известно?

Я снова посмотрела на письмо и зачитала последний абзац:

— «Мириам сегодня позвонила мне и сказала, что уже сообщила обо всем Фиби. Тереза, Фиби считает, что вы должны узнать о случившемся не от нее, а от меня, поскольку я ближе всех к Моник. Поэтому она договорилась со мной, что я напишу вам и расскажу историю своей матери. И я рада возможности сделать это.

С чувством искренней дружбы, Лена Сэндс».


Я посмотрела на миссис Белл.

— Мне жаль, что вам пришлось ждать. Но это не моя история, и я знала: Лена напишет вам.

Миссис Белл вздохнула, ее глаза вновь наполнились слезами.

— Я так счастлива, — прошептала она. — И так опечалена.

— Почему? — так же тихо спросила я. — Потому что Моник была жива, а вы ничего о ней не знали? — Миссис Белл кивнула, и по ее щеке покатилась еще одна слеза. — Но Моник не любила говорить об Авиньоне — и это вполне понятно, учитывая тамошнюю жизнь; она, вероятно, хотела забыть о тех временах. Кроме того, она могла не знать, выжили вы или нет и где теперь живете. — Миссис Белл кивнула. — А потом вы переехали в Лондон, а она была в Америке. В наши дни при нынешних средствах связи вы могли бы довольно быстро связаться. Но в каком-то смысле обрели друг друга сейчас.

Миссис Белл коснулась моей руки.

— Вы столько для меня сделали, Фиби, — больше, наверное, чем кто-либо другой, — но я собираюсь попросить вас еще об одной вещи… Наверное, вы уже догадались о чем.

Я кивнула и еще раз прочитала постскриптум Лены:

— «Тереза, я буду в Лондоне в конце февраля. И очень надеюсь встретиться с вами, потому что знаю: это сделало бы мою маму очень счастливой».

Я вернула миссис Белл письмо, затем пошла к гардеробу, достала синее пальто в защитном чехле и сказала:

— Конечно, я сделаю это.

Глава 15

Близилось Рождество. В магазине было много покупателей, поэтому по субботам мне помогала Кэти. Мама вернулась на работу и чувствовала себя счастливой, предвкушая, как встретится с Луи и папой в сочельник. На десятое января она наметила вечеринку по случаю своего дня рождения и шутила, что та состоится в автобусе.

Я начала планировать показ одежды в Блэкхите — к счастью, в большом зале отменили назначенное мероприятие на этот день.

Я виделась с миссис Белл дважды. В первый раз она поняла, что я с ней, хотя была сонной от лекарств. Во второй раз, двадцать первого декабря, не осознала моего присутствия. К этому времени ей постоянно давали морфий. И потому я просто сидела, держала ее за руку и говорила, как рада, что познакомилась с ней, никогда ее не забуду и теперь чувствую себя немного сильней, когда думаю об Эмме. При этих словах мне показалось, будто миссис Белл слегка сжала мои пальцы. Затем я поцеловала ее на прощание. Я шла домой в сгущающейся темноте и думала, что сегодня самый короткий день в году и скоро темнеть станет позже.

Я пришла домой и услышала телефонный звонок. Это была Сью.

— Фиби, мне очень жаль, но я должна сказать, что миссис Белл умерла без десяти четыре — через несколько минут после вашего ухода.

— Понятно.

— Она казалась очень умиротворенной, вы сами видели. — На моих глазах выступили слезы. — Она чувствовала ваше присутствие, — добавила Сью, а я села на стул в холле. — Полагаю, вы знали ее долгое время.

— Нет. — Я полезла в карман за салфеткой. — Меньше четырех месяцев. Но кажется, всю жизнь.

Я подождала несколько минут и позвонила Анни. Она удивилась, услышав мой голос в воскресенье вечером.

— У вас все в порядке, Фиби? — спросила она.

— Да, все хорошо, — сглотнула я. — У вас есть несколько минут, Анни? Я хочу рассказать вам одну историю…

Следующие два дня в магазине было шумно, а затем, в сочельник, наступило затишье. Я наблюдала за людьми, проходившими мимо витрин, смотрела в сторону Парагона, думала о миссис Белл и радовалась, что мы с ней встретились. Помогая ей, я, возможно, частично исцелилась сама.

В пять часов, когда я на складе отбирала вещи для распродажи, складывая перчатки, шляпы и ремни в коробки, звякнул дверной колокольчик и послышались шаги. Я спустилась вниз, ожидая увидеть покупателя, желавшего в последнюю минуту найти рождественский подарок, но это оказался Майлз — он выглядел безупречно в бежевом зимнем пальто с коричневым бархатным воротником.

— Здравствуй, Фиби, — тихо произнес он.

Я смотрела на него, и мое сердце колотилось в груди.

— Я собиралась… закрывать магазин.

— Ну… я просто… хочу поговорить с тобой. — Хрипотца в его голосе всегда меня трогала. — Это не займет много времени.

Я перевернула табличку с надписью «Закрыто», затем зашла за прилавок, делая вид, будто у меня есть еще какие-то дела.

— У тебя все хорошо? — спросила я, чтобы не молчать.

— Да, — серьезно ответил он. — У меня много работы, но… — Майлз спустил руку в карман пальто. — Я просто хотел принести тебе это. — Он шагнул вперед и положил на прилавок маленькую зеленую коробочку. Я открыла ее и облегченно вздохнула. Внутри было кольцо с изумрудом, некогда принадлежавшее моей бабушке, маме и мне, которое, неожиданно пришло мне в голову, однажды может перейти к моей дочери, если мне повезет и она у меня появится. Я на мгновение сжала кольцо в пальцах, а затем надела на правую руку и посмотрела на Майлза.

— Я счастлива получить его обратно.

— Конечно. Так и должно быть. — У него на шее появилось красное пятно. — Я принес его, как только смог.

— Значит, ты только что нашел его?

— Вчера вечером, — кивнул он.

— И… где?

Я увидела, как напряглось его лицо.

— Она оставила ящик открытым, и кольцо попалось мне на глаза.

Я медленно выдохнула.

— И что ты сказал?

— Я, конечно, был зол на нее — не только потому, что она взяла его, но потому что лгала. Сказал, нам придется обратиться к психотерапевту, поскольку — и мне трудно признать это — он ей необходим. — Майлз слегка пожал плечами. — Я и раньше думал о такой возможности, но не хотел взглянуть правде в глаза. Но у Рокси, похоже, есть чувство… отсутствия…

— Чувство потери?

— Да. Именно так. — Он поджал губы. — Потери. — Я подавила желание сказать Майлзу, что, возможно, психотерапевт требуется и ему самому. — В любом случае прости, Фиби. — Он покачал головой. — Мне действительно очень и очень жаль, поскольку ты для меня так много значишь.

— Ну… спасибо, что вернул кольцо. Это было нелегко.

— Нет. Я… В любом случае… — Он вздохнул. — Так-то вот. Но надеюсь, Рождество окажется для тебя счастливым. — Он безрадостно улыбнулся.

— Спасибо, Майлз. Надеюсь, для тебя тоже. — Теперь, когда нам нечего было сказать друг другу, я открыла дверь, и Майлз ушел. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

Несмотря на вновь обретенное кольцо, встреча с Майлзом расстроила и разволновала меня. Когда я перевешивала платья, одна вешалка зацепилась за соседнюю, и мне никак не удавалось высвободить ее; я безуспешно пыталась разъединить их, и дело кончилось тем, что я просто сняла с нее блузку от Диора — но так неловко, что порвала шелк. Тогда я села на пол, расплакалась и просидела так несколько минут, пока не услышала, что часы церкви Всех Святых бьют шесть.

Я поднялась на ноги и, понурившись, стала спускаться вниз, и тут зазвонил мой мобильный. Это был Дэн, и у меня улучшилось настроение — как обычно при звуках его голоса. Он спросил, не хочу ли я присутствовать на «частном показе» «исключительно обольстительного» классического фильма.

— Это не «Эммануэль-три»? — с улыбкой поинтересовалась я.

— Нет, но близко к тому. «Годзилла против Кинг-Конга». Я умудрился на прошлой неделе раздобыть шестнадцатимиллиметровую копию на интернетовском аукционе «Ибэй». Но у меня есть «Эммануэль-три», если вы захотите прийти еще.

— Хм, возможно, и приду.

— Приходите в любое время после семи — я приготовлю ризотто.

И я поняла, как мне хочется посидеть вместе с Дэном — большим, сильным, умиротворяющим и жизнерадостным — и посмотреть старую дрянную классику в его удивительном сарае.

Чувствуя себя гораздо лучше, я достала из коробки плакаты с надписью «Распродажа!», которые собиралась наклеить на витрину в выходной после Рождества и объявить тем самым о ее начале двадцать седьмого декабря. Анни отсутствовала до января — хотела воспользоваться затишьем, чтобы начать писать. Ее заменит Кэти, а потом, с середины января, девушка станет работать у меня каждую субботу. Я взяла пальто и сумочку и заперла магазин.

По дороге домой резкий ветер обжигал мне щеки, а я строила планы на ближайшее будущее. Сначала распродажа, потом празднование маминого дня рождения, затем показ одежды — и все это придется организовывать. А затем пережить годовщину смерти Эммы, но я старалась пока не думать об этом.

Я свернула на Беннетт-стрит, отперла входную дверь и вошла в квартиру. Подняла с коврика почту — несколько рождественских открыток, одна из которых от Дафны; затем прошла на кухню и налила себе бокал вина. Снаружи послышалось пение, потом звонок в дверь. Я открыла.

Тихая ночь, святая ночь…

На пороге стояли четверо ребятишек в сопровождении взрослого, они собирали деньги для бездомных.

Так спокойно, так ярко…

Я положила какие-то деньги в жестянку, дослушала рождественский гимн до конца и пошла наверх подготовиться к встрече с Дэном. В семь часов снова раздался звонок. Я побежала вниз, прихватив со столика в холле кошелек, полагая, что это опять распевающие гимны дети, поскольку никого не ждала.

Но, открыв дверь, я словно окунулась в ледяную воду.

— Здравствуй, Фиби, — сказал Гай. — Можно войти? — спросил он спустя мгновение.

— O-о… да. — Ноги мои подкосились. — Я… не ждала тебя.

— Понимаю. Прости — просто решил зайти по дороге в Числхерст.

— Хочешь навестить родителей?

Гай кивнул. На нем была белая лыжная куртка, которую он купил в Валь-д'Изере: я помнила, он выбрал ее исключительно потому, что она понравилась мне.

— Значит, ты пережил банковский кризис? — спросила я, когда он прошел на кухню.

— Да. — Гай задержал дыхание. — Но… могу я присесть на минуту-другую, Фиби?

— Конечно, — нервно сказала я. Он сел за стол, и я посмотрела в его красивое открытое лицо и синие глаза; короткие темные волосы начинали седеть на висках. — Угостить тебя чем-нибудь? Хочешь выпить? Или чашечку кофе?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Ничего не надо, спасибо — я не могу задерживаться.

Я прислонилась к рабочему столику, сердце мое колотилось.

— Итак… что привело тебя сюда?

— Фиби, — терпеливо произнес Гай, — ты сама знаешь.

— Правда?

— Да. Ты знаешь, что долгие месяцы я пытался поговорить с тобой, но ты игнорировала все мои письма и з