Book: Первый день вечности



Первый день вечности

Александр Уралов

Первый день вечности

ПРОЛОГ

В плеске воды послышался сдавленный крик. Кто–то беспомощно захлёбывался, отчаянно барахтаясь в тёмной воде. Андрей боком, зацепившись шарфом, тянущим его назад, продрался сквозь колючие ветви молодого ельника и вывалился на открытый берег озера. Дождь, обрадовавшись, начал бомбардировать его холодными каплями. Солнце уже опустилось за чёрную бахрому леса на противоположном берегу. Стоял сырой лесной полумрак. Андрей наконец–то освободился от шарфа и, оставив его висеть на ветке, оступаясь, заскользил по мокрой траве вниз, к воде. Здесь в паре шагов от кромки берега, дно резко уходило вниз, поэтому утонуть было делом пустяковым. Особенно осенью и уж тем более, в подпитии. Рядом скупо дымил костёр, прибитый дождём, и валялось несколько бутылок.

— Держись!

Проклятый плащ не желал сниматься. Андрей рвал рукава, выворачивая их наизнанку. Из кармана, звякнув, выпали ключи. Плащ наконец–то поддался и мокрой грудой упал на траву. Андрей, наступив на него напоследок, с шумом врезался в воду. Впереди, совсем недалеко, уже никого не было видно, лишь бессильно расходились круги. Андрей собрался было нырять, но практически сразу наткнулся на слабые руки, которые, тем не менее, сразу же пугающе цепко ухватились за его рубашку.

— …обратно, туда, откуда приехали, — сказал Андрей. — Спасибо, что дождались.

Таксист промолчал, разворачиваясь на просёлочной дороге. Стало совсем темно. Свет фар беспорядочно выхватывал мокрые ели, которые росли так густо, что казались шкурой огромного, мокрого и лохматого зверя. Такси наконец–то развернулось и покатило в сторону города.

«Как же я её вытащил?» — запоздало удивился Андрей. Ах, да… на берегу была пустая палатка, в которой выводил рулады старенький приёмник. Наверное, там они с Ольгой и обсыхали… во всяком случае, всё надетое на них было сухим… и даже пачка сигарет в нагрудном кармане джинсовой рубашки чудесным образом не промокла. Долгонько же таксисту пришлось ждать! Андрей осторожно поцеловал спящую Ольгу в нос — её голова уютно устроилась у него на плече — и попытался разобраться во всём.

Перво–наперво, давайте–ка вспомним, как он сюда попал. Андрей честно попытался думать. В голове было абсолютно пусто. Это напугало его — ведь не бывает такого, чтобы здоровый молодой мужчина намертво забыл о том, как добрался, — именно в нужную минуту! — спасать свою возлюбленную. Ещё бы немного и… уф… ну его, этот кошмар! Ты успел вовремя. И это самое главное. Да… но как ты добрался? На такси. Однако в памяти не осталось ничего («ничегошеньки–кокошеньки», как говорила одна маленькая девочка) о том, как это самое такси вызывалось, и как Андрей приехал именно к берегу, на котором, похоже, пикники устраивались часто. Если уж поднапрячься, то можно было даже припомнить, что помимо палатки и затухающего костра, на берегу лежала резиновая лодка… а в ней блестели короткие мокрые вёсла.

Андрей нахмурился. Спишем всё на стресс… но как–то некстати вспомнился и стоящий метрах в тридцати автомобиль марки «тойота». Чёрт возьми, получалось совсем уж несуразно… кстати, ведь ещё и мангал дымил неподалёку! И вообще, создавалось впечатление, что на берегу пировала компания человек в десять. Пировала, пировала… и всем кагалом удалилась в лес, оставив Ольгу. А той зачем–то понадобилось лезть в воду. Осенью. В дождливый день. В одежде.

Андрей охотно почесал бы затылок, да страшно было разбудить ребёнка. Хм… он часто называл Ольгу «ребёнком», хотя со времени их знакомства прошло два года и этому милому человечку теперь исполнилось двадцать пять. На телекомпании уже привыкли к тому, что Андрей опекает своё «дитя» и даже перестали подозревать их в том, что он, как продюсер, «отдаёт Ольге самые выгодные рекламные заказы».

Так… стоп! Вернёмся всё–таки к началу: откуда и как Андрей, — тридцатисемилетний тип обычной наружности, — явился, чтобы спасти свою Даму Сердца? А если подумать, то и везёт–то он её сейчас — куда? Родителям Ольги показаться было неловко… пусть даже Андрей и был Благородным Рыцарем и спасителем утопающей. «Уж лучше пусть пока отогреется у меня дома. А там и позвонит им, скажет, мол, всё в порядке», — подумал Андрей и попытался вспомнить свой адрес. Сходу этого не удалось… наверное всё же из–за стресса, несомненно являющегося следствием пережитого страха. «Стресс» — это если сформулировать сухо и по–научному. А на деле, при одной мысли, что он мог опоздать, у Андрея противно холодело в животе. Но — успел же! Теперь, давай, посмотрим правде в глаза: как ни крути, Андрей не мог вспомнить ничего из сегодняшнего дня. Вообще. Снова — стоп, эмоции! Держитесь мужественно, молодой человек, — самое страшное уже позади! Свою девушку вы чудесным образом спасли, а теперь напрягите память и начните вспоминать хотя бы вчерашний день.

Андрей осторожно поёрзал на сиденье, ставшем вдруг холодным и кочковатым. Не вспоминалось ничего, кроме давней истории со стрельбой… да и то — самое её начало. Спасибо и на этом. Андрей, вздохнул и попытался сосредоточиться на тогдашней подготовке к прямому телевизионному эфиру. За неимением лучших воспоминаний вполне было возможно начать, как говорится издалека. А там, глядишь, и память перестанет валять дурака. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться.

— Андрюшенька, милый, — прошептала Ольга, не открывая глаз, — я так плакала, так плакала, когда ты умер… и сейчас даже реву иногда… когда…

Андрей похолодел.

Да. Теперь всё становилось на свои места.

10 лет назад

Телекомпания АТР, Екатеринбург, февраль …года. Начитка в студии вечерних новостей (эфир 3 февраля повтор 4 февраля):

«…командование военной части не сообщило нам никаких подробностей побега. Как сообщает интернет–агентство «Полли. РУ» — неофициальные источники подтверждают, что количество самовольно покинувших часть военнослужащих первого года службы — 6 человек. Все они вооружены. Управление МВД продолжает оперативные мероприятия по поиску и задержанию дезертиров. Мы продолжаем следить за развитием событий. После короткой рекламы вы увидите блок деловой информации и прогноз погоды по Екатеринбургу и области. Оставайтесь с нами …»

— … Ещё раз будет два раза подряд «сообщило–сообщает», практически в одной фразе — ругаться будем, поняла? — рявкнул в трубку шеф редактор Борчиков сразу же после выпуска.

— Я не заметила… — ответила робкая дикторша.

— А кто должен замечать, Пушкин?..

— Я не…

— Мишенкова мне позови!..

— (обиженно) Сейчас… Ро–о–омка-а-а!!! Трубку возьми-и! Тебе Борщ звонит. На меня наорал.

С самого начала Андрей Нулин, ведущий прямого эфира телевизионной программы «Звони — ответим!», оставался относительно спокоен. Даже тогда, когда за плотно закрытыми дверями студии внезапно поднялся многоголосый женский визг, оттеняемый неразборчивой мужской руганью. Через секунду все звуки глухо перечеркнуло что–то, подозрительно похожее на автоматную очередь. Андрей досадливо поморщился. Спохватившись, он мельком взглянул на монитор. Слава Богу, он не в кадре и зрители не видят его гримасы. Эх, мало того, что голова у него совсем чумная после вчерашнего, — зря водку согласился пить, зря! — так теперь ещё и с эфиром проблемы… вот она — пятница!

Три дня в неделю ему приходилось отсиживать на телекомпании до позднего вечера. Предварительная беседа с гостем прямого эфира — 19–00, гримёрка (грим себе и гостю) — 20–00, выход в эфир — в 20–30. В понедельник и среду — ещё вполне пристойно, но в пятницу

К тому времени, как Андрей усаживался в кресло ведущего и начинал прямоэфирную беседу, пёстрое население ЗАО «Телекомпания «АТР» пользовалось отсутствием начальства. Народ весело оттягивался пивом и прочими радующими душу дешёвыми напитками. Так что наши родные «телевизионные деятели искусств» нет–нет, да и устраивали в коридоре компании шумный пятничный бардак. Тем паче, что сегодня с утра ещё и зарплату выдали. Весело, в общем.

В левом ухе, в наушнике, неразборчиво хрюкнула что–то Светка–режиссер. Гостья прямого эфира — молодая симпатичная дамочка от сети аптек «Здравица» испуганно молчала. В руках она по–прежнему держала несколько упаковок иммунокорректора «Бронхо–мунала П» (по десять капсул первые десять дней каждого из трёх месяцев, — спрашивайте в аптеках города, — приходите, мы будем рады). Лицо её, крупным планом показываемое на экране монитора, было удивлённым и почему–то испуганным.

— Галина Львовна, — поспешно сказал Нулин, — сейчас наш режиссёр подсказывает мне, что возникли небольшие проблемы с эфиром…

В коридоре грохнуло — выстрел. Женский визг стал глуше и отдалённее. Кто–то гнусавым голосом страшно заорал под самой дверью: «С–с–сука!!!»

— Так что давайте–ка, прервёмся на рекламу, — заторопился Андрей.

«Чёртовы бараны! — хотелось ляпнуть вслух, — надо же было так нажраться!» Впрочем, тут же мелькнула успокаивающая мысль о том, что телезрителям вопли эти толком и не слышны. В эфире работают всего два микрофона–петлички — у ведущего и гостя, а они практически не берут звуки от источника, расположенного далее, чем пару метров. Разве только этот «источник звука» именно так надрывается, как сейчас надсаживался незнакомый голос в коридоре…

Так что, между нами говоря, всё могло и обойтись. Впрочем, как говаривал автор программы «Обломись!» язвительный Вадим Переверзенцев: «Чего вы хотите, юноша? У нас не первый канал, не ОРТ!» И осветительные лампы лопались в прямом эфире, и микрофоны отказывали, и за декорациями соседней студии обнаруживался пьяненький оператор Сашка по кличке Водолазик. Проснувшийся Сашка вылез из–за фанерного щита и впёрся прямо в кадр, где бойко тарабанила новости ошалевшая дикторша. Да что уж далеко ходить, у этого же самого входа, не далее, как месяц назад, новенькая репортерша, мадемуазель Корнеева дико верещала: «Деньги дают! Все идите скорее! Деньги дают!», — пока рассвирепевшая Светка не выскочила из режиссёрской комнаты и не отвесила Корнеевой знатного подзатыльника. Корнеева глянула на неё бессмысленными глазами и, не переставая вопить, понеслась по коридору к отделу новостей. Похоже, она тогда так и не осознала, что только что получила плюху… зато очень хорошо помнила, что денег все уже заждались, и радостно спешила оповестить родной коллектив.

— Рекламу? — тихо пробормотала Галина Львовна и вдруг прижала к груди коробочки с препаратами. — Ой, какая реклама!.. Там же… там же убивают!

И вот тут–то для Андрея Нулина всё и началось по–настоящему. А ведь осталось всего каких–то десять минут до того времени, когда можно было с приятной улыбкой сообщить телезрителям: «Дружный коллектив нашей программы прощается с вами, всего вам доброго, до свидания!» Ручка входной двери дёрнулась несколько раз, потом дверь жалобно крякнула и в студию ввалился крепкого телосложения солдатик с автоматом наперевес. Ствол плясал в воздухе, описывая немыслимые восьмёрки. Солдатик боком, пригибаясь, пролетел вдоль стены, въехав плечом в стойку бокового софита, и хрипло заорал: «На пол! На пол всем, суки! На пол!»

Стойка медленно заваливалась на бок. Из коридора выплеснулся густой мат. Женский визг стал уже постоянным приглушенным фоном. Похоже, все девочки, ещё остававшиеся на телекомпании, хором вопили где–то в конце коридора, у самого стола охранника. Седой оператор Роальд Вячеславович пытался развернуть камеру на штативе в сторону солдатика.

Стойка дёрнулась, туго натянулся силовой кабель. Шаркнув по боковому щиту декорации с огромным фото «руины Парфенона» (2,5 на 6 метров; дизайн и изготовление «Студии Ильи Бриткина»), софит с грохотом рухнул на пол студии. Горячие осколки стекла хлестнули по ногам. За нами–то на полу уже нет ковролана! — мелькнуло в голове Андрея. — Там же ламинат этот долбанный! А так бы и не разби…»

— На пол, говорю! — взвизгнул солдатик.

Над головами зло захрипел динамик громкой связи:

— Убери руки! Я тебе, скотина, говорю! — это голос режиссёра Светки. Наверное, случайно включила… с кем–то не то ссорится, не то дерётся — не успел разглядеть.

— Ты кто такой? — подал голос Роальд Вячеславович, продолжая сражаться со штативом камеры. — У нас тут эфир, между прочим! Шуметь не надо!

На общем мониторе солдат был уже в кадре. «Во, народ–то сейчас дивится — хорошенькие, мол, дела творятся на телекомпании АТР!» — подумал Андрей. Гостья рядом начала всхлипывать ещё громче. Похоже, она стала икать.

— Это захват! — громко провозгласил динамик громкой связи незнакомым и почему–то торжественным, голосом, а в ухе Андрея прорезалась Светка:

— Андрей! Тут какие–то менты орудуют! Или не менты…

«Опять, поди что, наш большой босс где–то с финансами нахимичил!» — мелькнуло в голове.

— На пол всем! — трясся солдатик. — Жить надоело? Щ–щ–щас я тут вам… всех вас на хрен… всё разнесу!

— Не… стре… ляй… те — слабым голосом проикала гостья Галина и стала торопливо сползать куда–то под стеклянный стол, на котором ещё полчаса назад лично, красиво расставила препараты, предлагаемые сетью аптек «Здравица»… «с эксклюзивной скидкой».

В распахнутой двери студии возник ещё одни боец — этакий худенький субтильный заморыш. Автомат у него, как показалось Андрею, посмотрел ему этой чёртовой дыркой прямо в лоб. Боец что–то бормотал и дико косился на соседние весёленькие декорации, где умильно улыбались плюшевые мишки и зайчики, приготовленные для ежевечерней детской программы «Сказки на ночь от Алёнушки». Лицо очередного воина скривилось, и с трудом оторвав взгляд от радостного зверья, он неуверенно пролаял: «Руки вверх!»

— На пол всем! — взревел динамик громкой связи.

— Иди ты на хрен! — яростно сверлила ухо Светка, переругиваясь с кем–то, кого не было видно сквозь стекло, отделяющее студию от режиссёрской комнаты.

— Это теракт, Андрюха! — возникло за плечом второго солдатика возбуждённое, мокрое лицо репортера Кирилла Деревнева. Казалось, он смеялся. От этого на него было жутко смотреть. — Захват это! Камеру не выключайте, камеру! — крикнул Кирилл, отшатнулся, исчез за косяком двери.

Развернувшийся в сторону коридора худенький боец испуганно выпустил длинную очередь куда–то вбок. Андрей привстал из–за стола, вытягивая шею. Вылезти из–за стола ему можно было, только отцепив петличку, провод которой звукорежиссер Гоша добросовестно намотал на ножку стула, дабы провод не маячил в кадре. Намотал и для верности ещё и скотчем приклеил. Петличка дёрнулась в вырезе рубашки, потянула книзу, провод чуть–чуть подался, но Андрей машинально пригнулся, чтобы микрофон петлички не был вырван с корнем. Оборудование мы бережём — привычка! Ему не было видно, что случилось в коридоре. Казалось, что корреспондент криминальных новостей Кирилл Деревнёв принял на себя все выпущенные пули.

— Кирюш, ты там живой? — неуверенно позвал Андрей.

— Это что, не розыгрыш? — упавшим голосом спросил Роальд Вячеславович, подняв голову из–за повёрнутой к двери камеры, и его морщинистое лицо, как мельком отметил Андрей, мгновенно осунулось.

Из коридора глухо донесся знакомый голос Деревнёва:

— Ты что же это вытворяешь, гад? — Голос звучал скорее удивлённо, чем испугано. В студии резко запахло чем–то знакомым. Ах, да… порох…

— Кирилл! Что там? Кирилл! — осторожно позвал Андрей.

Дребезжал по стеклянной столешнице пейджер, поставленный на режим вибрации. Андрей механически взял его. Пейджер неприятно дрожал. На его зелёном экранчике темнело: «&&& почему нет бранхомунала ваптеке 327 на ленина? Елена Юрьебна Житухина». Безумно хотелось холодного пива. Увы, сейчас оно медленно нагревалось в сумке, оставленной под столом в рекламном отделе. Одну бутылку он выпил днём, осталось ещё семь. Ольга сказала, что ей больше хочется хорошего вина. «А будем пить замечательное пиво!» — несколько раздражённо ответил Нулин… а Ольга сказала, что ей и вчерашнего хватит. И вообще, она терпеть не может пить с «новостёрами». «Ну и хорошо. Выпью всё один, окосею. И буду покушаться на твои красивые коленки»… «Ну–ну, посмотрим…»

Режиссёрский голос в левом ухе исчез, сменившись неприятным шипением и треском. За стеклом возмущённо вскинулась Светка. Теперь было видно, что кто–то в камуфляже хватал её за руки. Сквозь стекло слабо донёслась крутая матерщина. Светка ругаться умела и любила. Там же мелькнул вскочивший со своего места и тут же севший обратно звукорежиссёр Гошка.

Солдатик в студии, топтавшийся у стены, ещё сильнее скривил рот, неуверенно шагнул к Андрею и неловко двинул ему прикладом в висок.

Вне времени. Сейчас

Хоть что–то вспомнилось! По законам ассоциативности мышления, о которых у нас так любят рассуждать все, кому не лень, когда охаивают рекламные ролики, изготовленные другими телекомпаниями, в памяти поднялось целое облако воспоминаний. С самого дна поднялось… как поднимается придонный ил, когда в воду бросают огромный камень. Почему–то, прежде всего, вспомнился приятель детства. Кругленький такой был парнишка, на год младше, — приходилось защищать его от пацанов во дворе. А к двадцати годам вымахал, как былинный богатырь, даром, что белокур был с рождения. К тридцати — уйдя из армии — ударился в православие, как в атаку. На крёстном ходе с хоругвью выделялся, как могучий дуб среди орешника…



Школа, друзья–приятели… институт… НИИ…

И тот самый автор декораций, добродушный Илья Бриткин, агитировавший Андрея срочно бросить «все эти твои научные штучки» и идти на создающуюся с нуля телекомпанию. «Тридцать четвёртая кнопка, Андрей! Утрём нос всем! Учти, пока ты раздумываешь, все командные высоты расхватают!» Однако быстро не получилось, и пришлось начинать обычным менеджером по рекламе — хорошая, между прочим, школа. Особенно после предыдущей должности начальника отдела. Хорошо, что большой босс тогда хотел иметь не менее десятка собственных программ. Он и предложил Андрею быть «антрепренером» программы про современную медицину. Но на телевидении, однако, гремело модное название «продюсер» — так громко на региональном канале называется человек, с которого требуют денег, денег и только денег. Продавай сюжеты, придумывай спонсорские пакеты, тряси всех, кого можно… в общем, крутись. Саму–то программу делал Сева — целиком, полностью, в одиночку. Его темперамента хватило на три с лишним года непрерывного вспахивания этой нивы. С ним Андрей и прямые эфиры начал. Золотое было времечко! Этого самого времени не хватало хронически… но — золотое. И тебе продюсер, и соавтор, и (если позарез надо успевать) корреспондент, и прочее, и прочее, и прочее…

— Андрей, — вдруг ясно сказала Ольга, не открывая глаз. Её ладошка слабо погладила Андрея по рукаву. Девушка вздохнула и снова затихла. Спит моя мышка. Спи–спи, ехать ещё долго…

А куда вообще может ехать покойник?

В голове закрутились обрывки фильмов о привидениях. Андрей тихонько почесал щёку. Щека была своей, — самой, что ни на есть привычной. Слова Ольги, так напугавшие его, стали казаться дурным сном. И вообще, мало что может пробормотать перепугавшаяся и вымотанная до обморока девушка?

Андрей ещё раз попытался напрячь память. В тёплой машине, плавно скользящей по «росселевскому автобану» думать было сложно. Мысли путались. Некстати вспомнилось, что он никогда и не слышал о существовании лесных озер именно в этих краях. Впрочем, наплевать. Едем и едем… не пешком же идём. Свет фар выхватывал убаюкивающее мелькание разделительной полосы. Андрей уплывал в дрёму. Левый висок ныл. Кожу пощипывало. Наверное, он приложился этим виском в этом чёртовом ельнике…

10 лет назад

— Ну, ребята, это вам какого–нибудь Познера нужно, а не меня, — устало сказал Нулин, трогая ссадину на виске. — У нас эфир коммерческий, специфический… Как, хоть, вас звать–величать? Террористы в погонах, блин…

Рядом тихо всхлипывала Галина. Хотелось приложить лоб к прохладному стеклу стола, — пусть на нём и осела пыль и россыпь бетонных крошек от потолка. Двинув прикладом в висок Андрея, солдатик коротко саданул в потолок из автомата. Противно взвизгнула рикошетирующая пуля, крякнула одна из верхних поперечных двутавровых балок. Качнулись и выпрямились тени от подвешенных ламп. Мягко завалился на бок принявший в себя пулю серый Мишка–косолапый — пушистая китайская игрушка «Сказок на ночь от Алёнушки», снимавшихся в этой же студии. Коротко взвыл динамик под потолком.

А сейчас, после суматохи первых минут захвата, все были какими–то обмякшими. Вопреки правилам, дверь в режиссерской комнате была открыта. Дверь в студию, белея свежим расщепом на месте выемки под язычок замка, тоже распахнута. Парень, яростно ругавшийся со Светкой в режиссёрке, сейчас торчал у неё за спиной и молча смотрел в коридор. Автомат в руках драчливого бойца, присевшего на корточки в углу студии, успокоился и уже не дёргался стволом на каждый звук. Женский визг там, в конце коридора, стих. Доносился лишь какой–то невнятный гул, напомнивший Андрею будничный звуковой фон телекомпании. Кто–то пробежал по коридору, тяжело бухая сапогами по сиреневому ковролану..

— Где? — запыхавшись, крикнули у самой двери. Похоже, бегал тот самый солдатик субтильной наружности, чуть было не пристреливший Кирилла.

— Бу–бу–бу… запирается… — донеслось из общего гула.

— Да нет там никого в рекламе, не видишь что ли?! — вот и Кирилл орёт в ярости. Сапоги затопали дальше, голос Кирилла стал глуше, удаляясь.

А в отделе новостей — там, дальше по коридору — о чём–то спорили, но не на повышенных тонах, а так… в духе обычной пятничной оперативки в 22–00, посвящённой разбору полётов за неделю под пиво и джин в баночках. Того и гляди по коридору пробежит розовощёкий умница Олежек и произнесёт стандартную пятничную призывную речь: «Эй, на кого ещё пивка брать? Тебе чего? Две сиськи? Двухлитровых? А бабло? Нет балабасов — нет спиртного! Эх ты, кулёма… гляди, даже свободный от денег Зёма полтинника не пожалел. А тебя жаба давит. Толстая, склизкая и противная жаба! Ну и пусть «пиво не пью» — а я пью? Водки возьму, значит! Ольга, вон, и то раскошелилась!»

— Как мне к вам обращаться? — повторил Андрей. — А, господа–захватчики?

В студии становилось жарко и душно.

— Он говорит, зови его «второй», — ожил динамик голосом Светки. — Они, блин, тут все по номерам: «первый», «второй», «третий»…

— На первый–второй рассчитайсь! — пробормотал Андрей.

— Конспирация, — сказал Роальд. Он вздохнул и, тряхнув своими красивыми сединами, решительно произнёс. — Курить хочется.

— Курите, — пробормотал «второй», — Мне–то что! А меня Володя зовут, — с неожиданным вызовом сказал он. — Да что ты колготишься, всё равно они уже знают! Про нас уже всем известно! — Он встал и на секунду повернулся к стеклу, за которым рассерженно жестикулировал подельник. Было видно, как светловолосый «первый» наклонился к микрофону режиссера. Видимо, он уже познал великую тайну технического общения со студией.

— Да заткнись ты, — с досадой пробунчал динамик. — Передачу не прекращайте. Нас тут много. У нас с собой мощная взрывчатка. Если что — все на хрен взлетим на воздух. Обращение мы сейчас зачитаем. Я его зачитаю. Чтобы меня видно было, понял?

— Дожили, — вздохнул Роальд. — У меня сигареты в куртке. Вон, на Алёнкином диване лежит, где зайцы. Можно я возьму, а?

— Можно, — сказал Володя и его ствол плавно повернулся в сторону Роальда Вячеславовича.

— Ты поаккуратнее со своим ружьём, — морщась, посоветовал Андрей. В голове кто–то тыкал шилом в такт пульсу. Было не столько больно, сколько муторно и неприятно. — Я хочу, чтобы никто не пострадал. Гоша! Можно как–то кондиционер включить? Гоша, ау, ты там?

Кондиционер висел в студии под потолком, аккурат над застеклённым окном в режиссёрку.

— Да я сам включу, — пробормотал Роальд и осторожно шагнул к столику, на котором лежал бледно–серый дистанционный пульт. Кондиционер заворчал, жалюзи его выходного поддувала медленно открылись. Потянуло прохладной струёй. Обычно кондиционер на время эфира отключали, дабы он не издавал посторонних звуков. Несколько раз об этом забывали и спохватывались, этак, на половине эфира. Звукорежиссёр — шляпа — вдруг обнаруживал, что надоедливый, но слабый звуковой фон — это не его личный шум в ушах и не таинственные наводки в кабеле, а урчание кондиционера. Режиссёр за стеклом яростно кричал видеооператорам в наушники, те тихо матерились и бесшумно бегали на цыпочках за камерами, стараясь не пыхтеть и не спотыкаться. Гость в студии с немалым удивлением косился на эти грациозные, таинственные перемещения, что немало веселило потом всю съёмочную бригаду. Веселье наступало, естественно, уже после эфира, после того, как режиссёр устраивал разнос «звукарю» за врождённое разгильдяйство и профессиональную некомпетентность. Такие проколы, само собой, случались не всегда. Правилом было то, что кондиционер выключался за полминуты до эфира, и к концу получасовой программы в студии становилось жарковато. Как ведущий, так и гость программы начинали «блестеть лицом». Во время рекламной паузы визажист Леночка залетала в студию и быстренько припудривала лоснящиеся физиономии.

В такие минуты Андрею очень нравилось чувствовать, как её прохладный бок прижимался к его плечу. «Ну, спасибо, красавица!» — говорил он и целовал Елене руку. Это производило колоссальное впечатление на гостей эфира. Почти все они перед началом эфира выплывали из гримёрной каморки словно снобы и аристократы. Леночку–визажиста они почему–то принимали за некий второстепенный технический персонал. За полчаса до эфира Елена «рисовала гостям умное лицо» — как выразилась однажды Ольга, — после чего гостя усаживали за стеклянный стол в студии… а тут ведущий программы этой девочке, понимаешь, ручку целует-с.

Роальд закурил, деликатно выпуская дым куда–то за декорации программы «Сказки на ночь от Алёнушки». Попутно он аккуратно поворачивал вторую камеру в сторону стеклянного окна режиссёрской комнаты, примеряя необходимую высоту штатива; колдовал, что–то там подкручивая. Андрей посмотрел на помертвевшую Галину, переставшую икать, и прикоснулся к её локтю. Хотелось дружески похлопать её по плечу и сказать нечто ободрительное, да только было страшно, что гостья свалится в обморок.

— Вы не волнуйтесь, ладно?

Галина что–то пискнула.

— Роальд! «Воздуху» мало — неохотно пробурчал динамик голосом Светки.

— Я сейчас, Светик, я вижу — с готовностью забормотал Роальд хлопоча у камеры. Он привычно поправил свои наушники из которых торчала вялая груша микрофона. В эфирном мониторе режиссёра изображение плавно отодвинулось. «Воздуху» — свободного пространства над объектом съёмки — стало больше.

— Так лучше? Ты, Светочка, попроси, чтобы Гошенька там, в режиссёрской, свет включил, а то видно вас всё–таки плохо… студийные лампы отсвечивают.

— Свет–то им можно включить? — хмуро спросил Андрей, глядя в стекло.

Внутри, за стеклом, беззвучно шевельнулась знакомая тень. Внезапно стало чётко видно, что творится в режиссёрке. Отходящий от выключателя и усаживающийся на своё место Гошка испуганно глянул прямо в глаза Нулина. Над макушкой лохматой Светки нависало свирепое лицо солдата «номер один». Он что–то сказал, и макушка протестующее мотнулась. Андрей представил, как Светка досадливо дёрнула плечом, и почти услышал, как она зло прошипела: «Сам бы и включал, раз такой крутой!»

— Светик, спокойно! — страдальчески сказал он, и на секунду Светка подняла голову, и хмуро глянула в его сторону:

— Тут телефон надрывается… — сказала она.

Голос прервался. В динамике коротко рявкнуло.

— Шнур вырвал, дурак! Телефон поломал, — напряжённо сказала Светка. — И что? Нам всем песец?

Пауза. Андрей кашлянул:

— Света, работаем? Работаем? Светик?

— Работаем — решительно отчеканил динамик. — Ну, мать мне башку свернёт! Опять ей с Леркой до утра одной сидеть.

Невнятное бормотание; «номер один» наклоняется к микрофону.

— Через пару минут мы сделаем официальное заявление. Передачу не прекращать. Телевидение заминировано. Если что, мы всё здесь взорвём, понятно? — угрожающе гремит динамик.

— Понятно, — прошептала Галина. Глаза её нехорошо закатывались. Андрей снова потрогал висок и спросил:

— Слышь, команда? Давайте мы Галину Львовну отпустим? А её петличку — в смысле, микрофон — я Диме отдам, а то он стоит тут и его телезрителям толком не слышно.

— Какому Диме? — нервно спросил Володя, озираясь.

— В смысле — тебе… э–э–э… Володя. Это я оговорился.

— Какому Дмитрию? — повторил Володя. — Ты что тут мутишь, как жопа?

— Сам ты жопа, — внезапно для себя самого разозлился Андрей. Ладони моментально вспотели. — Иди ты сам в жопу! Врываешься тут, с автоматом… Иди, вон, и сам снимай, если тебе надо! Что ты тут выёживаешься? Ну, оговорился я… Иди и сам снимай!

— Андрюшенька, Андрюшенька… не надо! — предостерегающе вытянул руку Роальд. Столбик пепла бесшумно упал на серый студийный ковролан, испещрённый вмятинами от ножек штативов. — Спокойно, ладно? Спокойно!

— Нет, Роальд Вячеславович! — запальчиво выдохнул Андрей, — Что за дела? Я не понял! Что за манера — врываться тут, орать!..

— Андрей, пожа–а–алуйста! — простонала Галина. — Вы их злите…

— Тихо! — заорал динамик.

Андрей видел, как ствол автомата неуверенно повернулся к нему. Володька, похоже, по–детски испуган.

— Андрей, он же стрелять буд… буд… дет! — задохнулась Галина

Вне времени. Сейчас

Андрей всё–таки задремал, наверное. Чудеса с памятью продолжались. Вот, пожалуйста — такси нет. Они с Ольгой сидели по–прежнему в обнимку, на диванчике, заваленном грудой пальто и курток. Поверх этого вороха небрежно бросили пятнистую «под леопарда» лёгкую курточку с кокетливым капюшончиком. В маленькой хрущёвской «полуторке» было тесно. На балконе курили сразу три человека.

— Дверь прикройте, ребята! Тянет прямо сюда, — сказала Яна, ставя на раздвинутый стол тарелку с салатом.

— Давно не собирались, — сказал над ухом Андрея знакомый голос.

— Да с самого февраля и не собирались, — вздохнула Светка, помогая Яне достать из старенького серванта вилки и ложки. — Кирилл, что сидишь? Займись выпивкой, раз уж накупили столько!

— Охотно, радость моя… — отозвался Кирилл и вдруг виновато закашлялся. — В смысле… какая уж тут охота… не тот случай, чтобы с радостью на грудь принять…

Окружающее расплывалось в клубах тумана. Он лез в глаза и уши, глушил все звуки и затушёвывал самые яркие краски. Андрей чувствовал, как веки становятся горячими и тяжёлыми. Неодолимо клонило в сон. Он с усилием мотнул головой и вгляделся в лицо Ольги. Она спала. Улыбка её была совсем детской и виноватой. Без туши на ресницах и помады на губах она всегда смотрелась юной девчонкой. Сколько же он не видел своего «ребёнка», раз успел забыть, что у неё такие пушистые реснички и нежные милые губы?

— А я думал, что она замуж вышла, — прорезался сквозь невнятный шум голос Гошки, потерявшегося в тумане.

— Нет. Всё, вроде бы, к этому шло, но там разладилось что–то…

— Да… так она и не смогла толком оправиться…

— Антон подъедет?

— Я звонила. Сказал, что минут через двадцать будет…

— Вот вы говорите «нелепо», Роальд, а я считаю — судьба…

— Я её накануне видел. Мимо проезжала. Рукой мне помахала. Я ещё подумал, что мы все постарели.

— Ага, ты–то сам, вон как отъелся!

Невесёлый смех.

В тумане чётко обрисовалась фигура Яны. Она сидела у краешка стола, крутя в руках вилку. Глаза были красными, заплаканными. «Что же ты, Яночка—Тыночка? — подумал Андрей. — Нельзя красавицам плакать, а то мужчины–рыцари уже готовы ринуться на помощь и совершить какие–нибудь безумные и смертоубийственные подвиги».

— Она первое время к нему на могилу часто бегала… рассказывала ему, что и как. Потом пореже, конечно.

— Время лечит… недаром говорят.

— Давайте, команда, выпьем за них, — продолжали бубнить голоса.

— У меня такое чувство, что оборвалась последняя ниточка, связывающая меня с Андреем, — тихо сказала Яна. — Теперь осталась только память.

Андрей потянулся к ней — она совсем рядом, только протяни руку! — и ему показалось, что он взмыл вверх неясной дымкой. Просто небольшим клочком проклятого тумана, не дающего рассмотреть знакомые лица. Он испугался, что потеряет Ольгу, но её горячая ладошка по–прежнему лежала в его руке. Он не сразу понял, что с ним происходит… но вокруг уже менялись стены и растворялся туман, прячась под стол и стулья, ныряя под диван и с еле слышным гулом втягиваясь между корешками книг, стоящих на полках…

Яна. Яна не сейчас, а тогда. Она рассказывала им всем, как…

10 лет назад

Бывший свободный журналист, а ныне корреспондент газеты «Утро Екатеринбурга», Яна Полозова перевернулась на другой бок и, сладко потягиваясь, пропела:

— Ой, девочки–и–и!.. Что–то я разомлемши!

Надо же так бессовестно дрыхнуть. Вечером! Можно сказать, на ночь глядя.

Телевизор буркнул нечто вроде «…удвоение ВВП» и включился окончательно. Экран налился светом. На всю квартиру–полуторку знакомо запищала мелодия заставки программы «Звони — ответим».

— Вот, ведь, пять тысяч баксов, а какое говно! — с чувством пробормотала Яна, поочерёдно поднимая ноги и нашаривая пульт.

Пять тысяч баксов было заплачено за изготовление «графического оформления программы», — в том числе, кстати, и за музыкальное оформление. История была недавняя, весьма нашумевшая, поэтому всё ещё неприятно колола воображение всех причастных к тайнам телевидения.

— За такие бабки я бы Моцартом стал! — кричал Кирилл.

Помнится, Яна ядовито заметила:

— Моцарт из вашего Дуная — как из собачьего хвоста сито.

Дунаев Макс, в быту «Дунай», снял, как с куста, пресловутые пять тысяч баксов за это самое оформление. Как желчно шипел Кокс, — «телекомпанейский creator и стилист» — именно это и было напечатано на его визитке — «это, типа, пацаны юмор такой», — так вот, Кокс шипел, что «за пять штук гринов можно было бы и не пользовать исключительно сэмплы». Он загорался и рисовал сигаретой в воздухе какие–то дуги и полосы. Надо думать, Кокс слепил бы заставку к программе получше… и уж во всяком случае, не хуже.



Однако за Дунаевым Максом стояли слава невиданно крутого компьютерного графика, принимавшего участие в оформлении НТВ первого состава. «Нет, вы чувствуете?!! Первого состава!» — многозначительно поднимала палец начальница рекламного отдела. А за Коксом стояла лишь она, вечно пилившая его за затягивание сроков изготовления «элементов компьютерной графики», как значилось в прайс–листе на изготовление рекламных роликов. К тому же сомнительная репутация хакера Кокса — человека странного как внешне, так и внутренне — не позволяла ему огребать по пять тысяч американских рублей за простенькую работу. «Это пока!» — многозначительно говорил вечно взъерошенный creator. Во всяком случае, пока не забудется то, что Кокса выдрали на телекомпанию с места банального дизайнера одной из многочисленных, вечно плодящихся и неизменно загибающихся рекламных газетёнок.

— Но всё–таки, господа, у нашего Кокса есть ге–ни–аль–ные креативы! — пробормотала Яна фразу, давно ставшую сакраментальной на телекомпании. Именно так, ласково и любовно, буквально–таки пропела эту фразу начальница рекламного отдела сразу же после пятнадцатиминутного выступления, в котором сначала просто размазала Кокса за лень и непонимание важности его деятельности. Для него самого эта работа была скучной, вялотекущей и даже противненькой. Креативная душа Кокса ныла. Во время публичного разноса Кокс уже мысленно собирал барахлишко, втайне радуясь тому, что свободен, как вдруг его обласкали и даже похвалили за «гениальные креативы». С той поры Кокс «просёк фишку», усвоил нужную манеру общения с глупым начальством и стал невыносим в повседневном телевизионном быту, обленившись окончательно.

— Добрый вечер! В прямом эфире программа «Звони — ответим!»

На экране появился серьёзный Андрей Нулин и начал отрабатывать свой телевизионный хлеб. На пятой минуте эфира в студии зазвучал голос одной из дозвонившихся телезрительниц. Ей не нравилась цена препарата «Бронхомунал П», но сказать об этом прямо она, похоже, стеснялась. Мсье Нулин честно вопрошал гостью–фармацевта, мол, что у вас есть сказать, мадам, по этому поводу?

— Андрюшка — молодец! — рассеянно пробормотала Яна, раскладывая гладильную доску. — Лично я бы не села в эфир после вчерашнего, понял, Зюзя? Хорошо, что я в газете работаю. Блин, где гладильное покрывало?..

Кот Зюзя лениво прищурился. Ему явно было наплевать на иммунокорректоры.

— И где покрывало — кота не интересовало, — констатировала Яна, наконец, найдя всё, что нужно и принимаясь за глажение. Вскоре зазвонил телефон и Яна, прижимая трубку плечом, перестала следить за эфиром, отключив звук. Звонила Полина и сходу закидала Яну вопросами о готовящейся статье про нашего Великого И Ужасного Светоча уральской политики. Полину терзали смутные подозрения, что в последний момент «Утру Екатеринбурга» подсыплют банкнот в кормушку, чтобы продажная пресса допустила в статье ряд критических замечаний в адрес Могучего. Самое смешное, что Яна к статье–то как раз и не имела никакого отношения. Писал этот опус сам главный редактор. Полина же, намекая на давнюю дружбу и многолетние хорошие отношения, пыталась выдавить из упрямой Яны некие тайны редакционного двора. Яна с удовольствием поделилась бы ими, но тайн никаких не было, а статью она и в глаза не видела. Поняв, что от подруги ничего не добиться, Полина наконец–то заторопилась и попрощалась. Яна с облегчением положила трубку и дала себе зарок больше не брать её, пока не перегладит накопившееся со стирки постельное бельё.

Она вдохнула запах раскалённого металла, всегда, кстати, напоминавший ей запах подгоревшего сахара, когда её, пятилетнюю Яну Полозову, старший брат учил делать леденцы. «Ты бери немного сахара на ложку, поняла? Капни три капли воды — и держи ложку над газом. Как только края начинают чернеть — суй под воду! А то будет палёным вонять на весь дом!»

— На весь дом — машинально повторила Яна дрожащим голосом, сама не понимая, что говорит — ведь в телевизоре в это время камера Роальда как–то боком наехала на лицо какого–то солдатика. Глаза его бегали. Он пытался хорохориться, но было видно, что боится. Солдатик что–то сказал, но слышно было лишь невнятное бормотание. Зато неровное дыхание Галины–фармацевта перебивало всё.

— Господи, отцепите у неё микрофон — простонала Яна. — Не слышно же ни хрена!

Из дырочек в подошве утюга дыхнуло паром. Не глядя, она машинально отключила утюг и вздрогнула — пронзительно взвыл телефон. На экране в это время переключили картинку. Теперь общим планом была видна студия — Андрей, держащий правую руку у виска и Галина, съёжившаяся на стуле.

— Мы продолжаем, Андрей — громко сказал чей–то злой женский голос. Яне он показался знакомым, но кто говорил — она так и не смогла понять.

— Короче, солдаты, — упрямо сказал Андрей, глядя прямо в глаза Яны (вот она — привычка ведущих смотреть всё время в камеру! даже сейчас!) — Короче — мы всё сделаем, чтобы город вас услышал. Только не надо на нас давить, ладно? Здесь народу много… это же телевидение! Если хоть кто–то не на ту кнопочку нажмёт — городу ни хрена не будет видно. Так что не нервируйте нас.

— Меняемся местами! — квакнул динамик. — «Второй»… ну… Вован! Ко мне! Я там буду заявление читать… Да подожди! Подходи к двери, и я выйду, а там меняемся, понял? Держи их на мушке.

Яна помнит, что дверь в студию, — с почти декоративным, но тамбуром, — шикарная, с яркими ручками «под золото», — и вход в режиссёрскую — совсем рядом, под прямым углом друг к другу. Поменяться местами солдатикам совсем просто. Где–то неподалёку, судя по приглушенным возгласам, кто–то отрывисто орёт, как лает, на новостёров. А может, журналисты орут на захватчика. Вот, загалдели. Похоже на спор на повышенных тонах. Яне кажется, что она слышит Кирилла. Прорезалось «мы же про вас сюжет сегодня делали! Оксанка… Серёга, вон, ездил, да?.. да я сам, я сам ментов синхронил… что ты мне впариваешь?!»… Живой Кирилл, слава Богу! Опять орут. Господи, хоть бы уж никто не лез на рожон! С нашего Кирилла, так станется! Мало ему ножевого ранения в живот… и катастрофа ещё прошлогодняя дурацкая… ох, мать твою, это точно — хреновый день!

Телефон продолжает надрываться. Яна не глядя, протягивает руку и берёт трубку. Громкость телевизора почти на максимуме и в нём шумно дышат Андрей и Галина. На экране «номер первый», поменявшись с Володей, едва слышно спрашивает, тыча стволом куда–то за кадр:

— Это что? Городской телевизор?

— Городской — слышен громкий голос Андрея. Камера неуверенно наезжает на автомат.

— Можно переключить на любой канал — спокойно говорит Андрей.

Видимо, он отвечает на не услышанный Яной вопрос. В кадре крупно рука «номера первого», камера рывком отъезжает. Виден солдат, наклонившийся над студийным монитором — простым телевизором LG. Солдат косится на камеру и неуверенно тычет в кнопки. Невнятная речь (громко–громко сопит Галина, — слышно, как она плаксиво шмыгает носом… хоть бы кто её отключил!) и в кадре появляется Роальд и переключает каналы. Андрей объясняет:

— Это обычный городской телевизор. Вон, в углу, логотип АТР. Его только на эфире ставят. А это СГТРК… второй канал… тут реклама… А что ты хотел? Что про тебя все телеканалы говорить будут? Круглые сутки? Вот будут новости… Нет, мы–то как раз в прямом эфире… Какая запись?! Ну, ты включи на АТР — нас и увидишь! И весь город нас сейчас видит, если на нашей кнопке, конечно, телевизор смотрели. Роальд Вячеславович, включите вы ему, а то я даже встать толком не могу из–за этого провода!..

— Яна! Ты АТР смотришь? — кричит кто–то в трубке. Оказывается, она держит телефон у уха. Рефлекторно включила, наверное. Привычка. — Яна! Яна, включи АТР!

— Пивка бы, — негромко говорит Андрей. — Холодненького… Ага, вот, так! Видишь себя? Эту картинку теперь, надеюсь, полгорода рассматривает. Дурные новости — они на тонких ножках бегут.

— Ненадолго картинка! — громко бубнит динамик Светкиным голосом. — Сейчас набегут менты, отключат всё и будем мы в темноте сидеть, штурма ждать.

Номер первый неразборчиво кричит. Но слышно его, как из подвала:

— … не отключать!..

— Я же говорю, давайте передадим микрофон Галины Львовны…

— Янка, мать твою! Ты что там, оглохла?! — пищит трубка.

Дрожащий голос Гошки из динамика:

— Андрей, у меня на пульте звонок. Включаю!

Слабый голос откуда–то со стороны:

— … вы что, охренели?!..

Динамик внезапно оживает типичным телефонным голосом:

— Алло! Алло! Вы меня слышите? Это передача? Передача, да?

— Господи, да что же это такое? — стонет Галина.

— Это программа «Звони — ответим». Слушаем вас, — со знакомой профессиональной интонацией говорит Андрей. На секунду Яне кажется, что всё происходящее — это какой–то дурацкий чужой сон.

— Я спросить хотела вашу гостью про цену… Ой! Что у это вас там?.. Это… это что такое?..

Испуганные короткие гудки. Связь резко обрывается — это «номер первый» отвешивает подзатыльника Гошке. Яна почти видит эту неизвестную телезрительницу, добросовестно набиравшую вечно занятый телефон прямого эфира… и дозвонившуюся наконец–то!.. И минут десять сидевшую с немой трубкой после Гошкиной сакраментальной фразы — подождите, мол, немного, через некоторое время я включу вас в эфир. Как правило, счастливчику, удавшемуся пробиться со звонком прямо в передачу, немедленно хотелось бежать к телевизору, чтобы увидеть реакцию ведущего и гостя на его, зрителя, персональный выстраданный вопрос.

И вот несётся такая тётка к телевизору, на ходу выпаливая подготовленную фразу, раздражённо машет на мужа, давно переключившегося на какой–нибудь хоккей на другом канале, торопливо щёлкает пультом на кнопку АТР… а там! Яна нервно хихикает. На диване начинает пиликать сотовый. «Алло! — мелькает в голове. — Алло, кто бы вы ни были — это наш чёртов дурдом на проводе! Валяйте, выкладывайте ваши проблемы, проблемки, проблемищи… в самом, что ни на есть прямом эфире!»

— Да? — вслух произносит Яна. Трубка начинает взволнованно пищать чьим–то голосом. Красивой, скандально известной всему полуторамиллионному городу журналистке и поэтессе Яне Полозовой хочется беспомощно, по–детски зареветь. И прежде, чем она понимает, что звонит старый знакомый, бизнесмен и депутат, в чьей команде она сейчас работает по предстоящим выборам, она несколько раз хлещет себя по щеке. Это немного приводит её в чувство.

— Яна, это я, Басов! Ты где?

— Дома я, — отвечает она сдавленным голосом.

— Ты знаешь про теракт на АТР, про заложников?

— Антон Александрович, они же там всех поубивают, сволочи!

— Яна, ты мне номер дай, номер режиссёра или ещё кого! Соберись, слышишь? Номер кого–либо из всех, кто там!

— Да нет у меня номера!

— В сотовом нет, что ли?

— Ой… в сотовом… Антон Александрович, я вам перезвоню сейчас…

(пауза, попискивают кнопки; пауза)

— Антон Алекса…

— Нашла, нет?

— Записывайте — восемь, девятьсот два, восемьдесят четыре… (диктует, всхлипывая)

— … пятьдесят два?.. Что? Пятьдесят или шестьдесят? Шестьдесят? Слышно плохо. Шестьдесят два… Записал!

— Антон, вы же депутат Госдумы! Сделайте что–нибудь! Ну, там… ну, вы же знаете!..

— Яночка, ты не волнуйся так… всё будет хорошо… генералу Ванникову я звонил и…

— Андрюша там… Кирилл, Оля… да все же там! — она вдруг ревёт в голос, как в детстве ревела лишь от несправедливости.

— Яна… Яна, возьми же себя в руки, чёрт тебя побери!!! Мне твоя машина нужна, срочно, слышишь?.. Свою взять не могу — охрана сразу за мной потащится!.. Да не умею я водить, ты же знаешь! Садись и дуй к АТР. Меня на перекрёстке подхватишь. Около универсама! Я буду прямо у перекрёстка! Да, мы едем туда!

Она кивает головой, выдавливая из себя лишь жалкий писк. Её старенький «Федя», то бишь свирепо бордовый форд стоит прямо под окнами. Память о предыдущей предвыборной кампании, когда Яна заработала свою скандальную славу, потеряла политическую невинность (так пошутил однажды Андрей Нулин) и приобрела этот видавший виды бордового цвета джип.

Вне времени. Сейчас

То, что он действительно умер, Андрея почему–то не пугает. Наверное, он должен был сожалеть об ушедшей жизни, ведь позади не было ничего такого, что вспоминалось бы с ужасом. Ни долгого угасания на больничной койке, ни боли, ни страданий, ничего. Так что, можно сказать, что он не относился к тем несчастным людям, кто ждёт смерти, как избавления.

Но сожалений не было. Новое состояние было увлекательным… как приключение, — из тех, о которых мечтаешь мальчишкой. Память охотно показывала далёкое, зачастую напрочь забытое… но то, что было совсем недавно — отсекло, как массивной свинцовой дверью. Совсем такой, какая была в одном из цехов завода, на котором работал отец.

Андрей чувствовал, что может вернуться в детство и видеть всё также отчётливо и немного отстранённо, как в случае с Яной. Ему даже хотелось сделать это, но как только он «отплывал» в сторону… вглубь… словом, уходил туда, где его ждали яркие летние дни, велосипед, рыбалка и шумная ребячья компания, как он начинал терять Ольгу. Можно было изо всех сил сжимать её в объятиях — она ускользала, теряясь в объемлющем всех и вся тумане. А он не хотел отпускать её. Смутно он понимал, что они очень долго не виделись, и теперь не мог вот так — запросто — расстаться с ней, пусть и ради пыльных тополей и солнца родного двора. Наверное, она спит и видит сейчас долгий сон, в котором Андрей держит её на руках и тихо плывёт сквозь толщу времени своей жизни.

— Не отпущу тебя, — прошептал он Ольге на ухо. — Теперь ни за что не отпущу.

Вот и Антон со своим охранником, втиснувшимся между девушками. Стоящий у стола Антон держит в руке стопку, обводя взглядом собравшихся.

— Ольга почти не общалась с нами, — говорит он. — Я её прекрасно понимаю…

— Она всегда в феврале с нами собиралась, — напоминает кто–то.

— Она особняком держалась…

— У них в «Востоке» она тоже не очень–то с коллективом была, — вздыхает Кирилл. — Вот уж кого жаль, честно говоря. Это я не в обиду кому–то говорю, но…

Туман становится гуще. Голоса сливаются в неразборчивый гул. Андрей гладит волосы Ольги, стараясь вспомнить, что было дальше. Странное понятие — «дальше». Оно для всех из них было разным. Вся эта история с захватом…. Чёрт, да это самое яркое, пусть и ужасное, событие в их жизни! Во всяком случае, у большинства. Дальше была просто жизнь. Временами скучная, временами невыносимая, но чаще — простая и такая волшебная; яркая и непредсказуемая — жизнь!

— Сейчас они вместе, — упрямо говорит Светка–режиссёр. — Он её очень любил, я знаю. Они вместе и они счастливы.

— Лучше уж верить в поповские выдумки, чем… — рассудительно начинает охранник Антона (Андрей не может вспомнить, как его зовут).

На охранника возмущённо орут. Ну, да… вечный спор о том, есть ли Бог на свете…. А по большому счёту, людей волнует не то, есть ли Бог, а то, будут ли они существовать после своей смерти.

— На девятый день душа отходит от земных дел, а на сороковой — полностью уходит на небо…

— Или в ад.

— Сам ты — «ад»! Это Ольга–то?! Да она мухи не обидела за всю жизнь!

— Тихоня она была, это верно… помню, всё время по стеночке ходила.

— Вы её просто плохо знали, Роальд Вячеславович. Когда надо — она могла другой стать. Как менеджер по рекламе она…

— Помню, Ершов как–то говорил, что она чуть ли не половину денег приносит на телекомпанию.

— Андрюха ей подкидывал своих заказчиков…

— О мёртвых — либо хорошо, либо ничего.

— Хватит вам языками трепать… лучше уж наливайте …

— Светлая им обоим память!

Андрей вздрагивает.

Ох, Оленька, малыш…

— Слушай, она же, вроде из «Востока» увольнялась в прошлом году?

— Я в «Востоке оператором работал… не понравилось. Уволился и к Егору махнул…

10 лет назад

В режиссёрской комнате под подошвой солдата шуршит мятая половинка листа. Торопливый почерк Светки–режиссёра. В углу темнеет высохшее пятно от пирожка. На обратной стороне: «График выхода работников АВМ-2 на ________ 200__ г. Вечерний эфир». На чистой стороне — памятка. Шариковой ручкой, вкривь–вкось:

04.__.__ (пт) ВЫСТАВИТЬ КАССЕТУ!!!

… Роальд Вяч–вич — общаки — воздух слева!

… оператор: Сашка–водолазик (зачёркнуто; дописано «Мишка» и тоже зачеркнуто)

… Гоша — ПЕТЛИЧКА!!! (настройка) Убью.

… Кассету потом в эфирку!!! (подчёркнуто двумя линиями)

… Лена — грим. Или Катя?

… Реклама — 2`43`` - 24–я касс. beta — Оля К. — отдать + Мирра

… НА ПРАВАХ РЕКЛАМЫ — вставлять часто–часто–часто!

… Титры — заставки — Саша — КУБ (или кассета?)

… Роальд — 20–57 — Андрею знак — кончаем!

(приписка чьей–то шкодливой рукой, после слова «кончаем»: «ОРГАЗМ??»)

Ниже нарисован глазастый пушистый заяц с морковкой и какие–то закорючки. У зайца на пузе написано «Лерка». Под зайцем — другим почерком:

Светка–конфетка! Не забудь вставить рекламный блок!!!

Андрей Н.

P. S. А то, ежели как в прошлый раз, так я сделаю с тобой, чего Содома не делала с Гоморрой :)

Ещё ниже, карандашом, размашистым почерком Кирилла Деревнёва: «Содома с геморроем».

Сидевшая в рекламном отделе Ольга переложила телефонную трубку в другую руку и попыталась ещё раз перевести звонок на пульт звукооператора Гошки. Занято!

— Я записала ваш вопрос, — сказала она в трубку. — У нас перегружены линии. Да–да! Непременно зададим! До свидания.

Когда–то, на заре становления программы, когда ведущим ещё был Сева, она просто набирала 224 и нажимала кнопку «flash». На столе у ведущего Севы, а позже у Андрея, тихо звонил телефон. Андрей снимал трубку с бодрыми словами «наши операторы вывели в студию звонок с наиболее характерным вопросом, — его задаёт большинство зрителей… Алло, вы в прямом эфире! Задавайте ваш вопрос!» Звукорежиссёр нажимал на пульте какую–то кнопку и в динамике раздавался громкий голос зрителя.

Пару месяцев назад от такой схемы почему–то отказались, — Андрей не переставал ругаться по этому повод, — и теперь Ольга просто переводила разговор звукорежиссёру на пульт. Практически всегда им был румяный кругленький Гошка. Он бодро бормотал дозвонившемуся, мол, подождите, я вас включу, сообщал об этом видеооператору, тот молча делал Андрею какой–то условный знак и Андрей говорил:

— Вот, мне тут подсказывают, что сейчас мы услышим звонок телезрителя…

Счастливый Гошка нажимал кнопочку и динамик под потолком выпаливал голосом телезрителя, уже слегка обалдевшего от стремительной смены в трубке людских голосов: Оля, Гоша, Андрей в студии:

— Алло? Это передача?..

По мнению Ольги, эфир от этого стал каким–то доморощенным, но рекламодатели ничего не заметили, были довольны, и график программы был забит практически до мая…

— Хорошо, что Андрей перетащил тебя с завода на телевидение, — говорила ей мама. — Сидела бы сейчас в своём отделе.

— Я сама нахожу заказчиков и спонсоров! — невпопад ощетинивалась Ольга. — Там половина — мои фирмы! Ну, пригласил, и что? Я иногда даже больше его зарабатываю!.. — почему–то ей казалось неловким то, что Андрей действительно привёл её в отдел рекламы прямиком с оборонного завода, где она отработала год после института.

Как и водится на небольших телекомпаниях, приходилось успевать везде. Формально Ольга была менеджером («манагером», как дразнился когда–то Сева) по рекламе. Однако когда проводили самый первый прямой эфир, оба предложили ей посидеть в рекламном отделе у телефона, «попринимать звонки».

— Всё очень просто, не трусь, — объяснял ей когда–то Сева, — вечная слава мини-АТС! Любой звонок переводится на любой телефон компании. Телефон прямого эфира — это телефон, что на Андреевом столе стоит. Садишься и дежуришь. Если человек по делу говорит, спрашивает разумно, коротко и в тему — переводи его звонок в студию, я там уже с ним сам разберусь. Список желаемых заказчиком вопросов у тебя есть. Опять же, рядом с тобой в отделе будет сидеть человечек от заказчика… а то и два человека. Если звонящий спрашивает что–то сложное — переводи этот звонок прямо на соседний стол — пусть человечек сам за свою продукцию отвечает. А ежели, душа моя, в телефоне вопрошают о чём–то понятном и простом — кидай этот вопрос к нам на стол. Пусть на него гость в студии отвечает. А если звонков чересчур много, просто проси людей записать телефоны рекламируемой конторы. Пусть уж они сами выясняют напрямую, что к чему. Нормально?

После первых успехов «Звони — ответим!» Ольге даже обещали приплачивать за всю эту «прямоэфирную подработку», но, как водится, ни черта не доплачивали. Поскупилась начальница рекламного отдела добавить хоть немножко к зарплате. А ведь приходилось отвечать на вопросы телезрителей ещё и днём, когда в записи шёл повтор передачи, и люди названивали ничуть не меньше, чем по вечерам.

— Ну и пусть, — легкомысленно говорил Андрей, который теперь, после ухода Севы, вёл эфиры. — Зато после такого эфира, заказчик — твой и душой и телом. Ты для него не просто какая–то там банальная рекламная девочка, а та самая Ольга, — о–го–го! — мы же с ней в прямом эфире работали, помните?!

Самое смешное, что так оно и было. Через 2–3 минуты после начала программы телефон пищал непрерывно. Заказчики, как правило, приходили вдвоём или втроём. Гость прямого эфира сидел в студии, а его спутники усаживались за свободными столами рекламного отдела. Вместо того, чтобы просто смотреть на экран небольшого телевизора, стоявшего на офисном платяном шкафу, гости моментально вовлекались в трудовой процесс. Ольга перекидывала вопросы, те, что посложнее обычных, на телефоны, стоявшие практически на каждом столе отдела. Гости трудолюбиво отвечали, и время для них пролетало совершенно незаметно. Чаще всего, в конце программы ведущий сообщал зрителям, что «наш гость ещё полчаса после эфира будет отвечать на ваши вопросы, звоните по тем же телефонам». Звучала мелодия финальной заставки, и минуты через две взволнованный и счастливый ещё загримированный гость вместе с Андреем появлялся в рекламном отделе. Ольга тут же вручала гостю телефонную трубку со словами: «Вот, вас здесь спрашивают…». На трубке потом оставались следы крем–пудры. Коллеги гостя разноголосо гудели на разных телефонах, делая друг другу какие–то непонятные, но вполне довольные знаки.

— Ну, как, малыш? — спрашивал Андрей. — Судя по физиономиям гостей — всё в норме? Денежки потрачены не зря?

— Как всегда, гениально, — ехидно говорила Ольга. — Я как села на телефон, так на экран и не смотрела, и не слышала ничего, что вы там бубнили — некогда было. Иди, отмойся, а то ты в этом гриме, как трансвестит какой–то…

— Я не трансвестит, я телевизионный деятель искусств. Двуликий Янус — продюсер, ведущий. И рекламный агент, и сценарист, и пиарщик, и ваш покорный слуга…

— Двуликий анус! — Кирилл просовывал голову в дверь. — Ну, вы пиво–то будете жрать?!

— Деревнёв!!! Здесь дамы!

— Дамы вы дома, а здесь — «покуда война не кончится, все в среднем роде ходить будем»! Андрюха, Оля, пошли, а? Выжрут там всё пиво и нам не оставят — неделикатно и грубо. Зря скидывались.

— Кирилл, иди, я сейчас! Морду лица отмою и приду вместе с Ольгой.

Ольге всегда нравились эти вечера, особенно пятничные. Однако сегодня в коридоре было как–то чересчур шумно. Зарплата…

Гостья сегодняшней передачи фармацевт Галина Львовна, как человек, просидевший в эфире уже трижды, в наставлениях не нуждалась. Пришла она сегодня почему–то одна. Перед самым началом эфира Ольга позвонила Гоше, убедилась, что связь работает, заперла изнутри дверь в рекламный отдел и выключила верхний свет. Опять полезут с пивом все кому не лень — думала она — а то ещё и Борщ припрётся со своей водкой, — да идут они в баню!

Споткнувшись в потёмках об сумку Андрея (в сумке призывно звякнули бутылки с пивом, припасённые для всей бригады прямого эфира), Ольга поправила телефонный аппарат, зажгла настольную лампу на столе Андрея и положила карандаш на чистый лист бумаги. На колпаке лампы тускло поблёскивала рекламная наклейка со слегка подправленной лихой надписью «ХОЧЕШЬ ПОХУДЕТЬ, СПРОСИ МЕНЯ, КАК!» Слово «похудеть» кто–то трудолюбиво подправил, выскоблив несколько букв, чтобы получилась непристойность. Каждый раз, принимая посетителей, Андрей поворачивал лампу другим боком, а Ольга давала себе страшную клятву убрать проклятую наклейку… и каждый раз они оба забывали об этом.

Звук в телевизоре Оля убрала практически полностью. Да и стоял он сегодня почему–то почти боком, и смотреть на него из–за Андрюшиного стола было неудобно. Лезть на стул и поворачивать телевизор не хотелось.

— Ну и чёрт с ним! — подумала Ольга. — Маленько видно — и ладно. Господи, как мне эта дурацкая наклейка на лампе надоела!..

Первые двадцать минут эфира пролетели, как обычно. Ольга уже вторую минуту терпеливо беседовала со въедливой телезрительницей, зажав трубку плечом, как вдруг ей показалось, что в коридоре что–то гулко рассыпалось. Завизжали голоса.

— Минуточку, я вас переведу в студию, — быстро проговорила Ольга. — Трубочку не бросайте, ладно?

— Девушка, а можно я…

Кнопка «flash», номер 223. Гошка:

— Оля…

— Гоша, вопрос, — торопливо сказала Ольга и повесила трубку. В коридоре дико заорали матом и завизжали ещё громче. Стало неуютно и страшно. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Ольга быстро выключила лампу и испуганно притихла. Телефон надоедливо пищал. Пусть думают, что в рекламном отделе уже никого нет, алкаши бестолковые. Острое ощущение беды наваливалось, как равнодушная глыба тяжёлого тёмного снега. Во втором классе Ольгу завалило в детском снежном городке… по счастью, не насмерть. Нарастающая паника напомнила ту ужасную минуту, когда она не могла вздохнуть, уткнувшись лицом в обледенелый пол тоннеля…

— Подрались что ли? — прошептала Ольга и, нащупав разъём, ломая ноготь, не думая, выдернула шнур. Через пару секунд звонок автоматически перевёлся на соседний стол. Телефон там пищал намного громче. Встать было страшно.

Вскоре надрывались все телефоны отдела. Задребезжал звонок факса. В сумке ожил сотовый. Почти одновременно разудалая мелодия «Тореадора» сотового телефона Андрея приглушенно вырвалась из ящика его стола. В дверь несколько раз дёрнулись. В коридоре чей–то знакомый голос крикнул:

— Да нет там никого в рекламе, не видишь что ли?! Ушли давно! Одни телефоны!

«У вас, Оленька, сегодня в голове дождик идёт!» — почему–то вспомнилась фраза одного из заказчиков… смешливого и расторопного Бориса Аркадьевича, директора строительной фирмы «Пропилексум». Ольга тогда перепутала листы проката роликов. Этот дождик представлялся Ольге весёлым, тёплым и скоротечным. Чисто женским таким!.. Ну, побрызгал немного — зато теперь солнышко! И смешно, и немного безалаберно на душе. Даже Борис Аркадьевич не рассердился.

В дверь раздражённо ударили. Забубнили голоса, двинулись влево, становясь тише. Уходят? Ольга съёжилась ещё больше. На экране беззвучно прыгали какие–то незнакомые фигуры. Видно было плохо, но вглядываться не хотелось. Что–то в мире неумолимо и жутко съезжало с катушек. И это был уже не тот дождь.

Она сидела и молилась сама не зная, кому.

— Да осторожнее ты, а то стекло грохнешь, — сказал Андрей.

«Первый» пристраивал автомат на стеклянной столешнице. Перед этим он преувеличенно аккуратно сдвинул в сторону коробочки из–под препаратов.

— А микрофон как? — спросил он.

— Давай прицеплю.

— Я сам!

— Сам, так сам. Ты эту коробочку зацепи за ремень, там скобка есть…

— Там лампочка должна гореть, на корпусе, — забубнил динамик под потолком голосом Гошки. — Горит? Андрей?!

— Да горит, горит, — досадливо сказал Андрей и вздохнул. — Вот пятница, а?

— Это, как в анекдоте… ни хрена себе неделька начинается! — сказал из–за камеры Роальд и улыбнулся. — Андрюшенька, ты подвинься немножко вправо… в смысле, влево от тебя, я хочу вас обоих общаком взять. Что ты говоришь, Света?

В наушниках у него пропищал Светкин голос.

— А я, Светочка вторую камеру сейчас немного поверну, — заторопился Роальд Вячеславович, снимая наушники. — Третью — на коридор, да? Тогда у нас все три точки будут под контролем.

Отчаявшись отключить пейджер — что за ерунда? руки запоздало затряслись — Андрей вынул из него батарейки. Пейджер наконец–то перестал дрожать. Последнее сообщение было, кажется: «Держись!!! мы с вами! пригласите Вику в студию». Солдат, он же «первый», пыхтел, пытаясь левой рукой справиться с крокодильчиком радио–петлички. Андрей ещё раз вздохнул и сказал:

— Что ты ссышь? Давай я помогу! Никуда мы не денемся, не убежим.

— Сам ты ссышь… — заворчал раздосадованный «первый».

— Ты только случайно не пальни, ладно? А то мы все тут повеселимся…

Неловко повернувшись к солдату и прицепляя крокодильчика петлички, Нулин прошептал, стараясь придать голосу самые убедительные интонации:

— Галине Львовне плохо, ты обещал…

— Мустафа, нах! — вдруг повелительно заорал «первый». — Отведи тётку к остальным! Короче, боец!

— В микрофон не кричать! — возмущённо хрюкнул динамик голосом Гошки.

Всхлипывающую Галину за руку выдернули из студии. Какой–то раскосый солдатик, ещё не появлявшийся в студии, на секунду заглянул в дверь, ухмыльнулся и исчез. Слышно было, как несчастная Галина разрыдалась. Невидимый солдатик неожиданно ласково напутствовал её:

— Пошла, пошла прямо по коридору. Филон! Слышь, Филон?! Тут ещё одна к Малому!!

— А… — донеслось со стороны отдела новостей.

— Ну, мы работаем, наконец, или нет? — сердито рявкнула Светка. — Роальд, да хватит тебе там елдыриться!

— Всё–всё! — Роальд уже вернулся к камере и надевал наушники. — У меня всё. Андрей?

Андрей посмотрел прямо в объектив. На зубах почему–то скрипнула бетонная крошка. Он облизнул губы.

— Итак, мы продолжаем нашу программу… Несколько неожиданно тема нашей беседы, э–э–э… изменила свой вектор, как говорят политики. Вот, товарищ «первый» сейчас наконец–то сделает заявление. Кстати, я очень прошу все соответствующие органы не устраивать пока… не устраивать вообще никаких штурмов. Здесь, на телекомпании, полным–полно народу и… и все очень напуганы. Если уж говорить откровенно.

— Никаких штурмов, — сипло сказал «первый» и нервно сглотнул. — И газов! — Он вдруг полез в нагрудный карман.

— Петличка! — беззвучно простонал Роальд, делая страшные глаза.

Для телезрителей шорох клапана кармана, к которому и была прицеплена петличка–микрофон, превращался в грохот, заглушающий все звуки в студии. Андрей беспомощно пожал плечами. «Первый» наконец–то достал из кармана бумажку и неуклюже стал разворачивать её одной рукой, прижимая к пыльному стеклу стола. Андрей машинально помог расправить листок и поставил на его уголок коробочку «Бронхомунала».

— Так. Это, видимо, нечто… э–э–э… вроде вашей петиции? — сказал он.

— Чего?.. Это наше официальное обращение, — хрипло сказал «первый». — Мы его написали вчера. Ну… все вместе… — он откашлялся.

— Вы, пожалуйста, глядите прямо в камеру, хорошо? — Роальд работал так, как будто за столом сидел обычный гость. — Не в телевизор смотрите, а вот сюда, а то зрителю от вас только профиль видно будет. И не волнуйтесь.

В дверях снова появился раскосый Мустафа. Светка–режиссёр немедленно переключилась на третью камеру, и на экране возникла его переминающаяся с ноги на ногу фигура. Мгновение спустя, всплыли титры «Галина ПЕРВАКОВА, директор сети аптек «ЗДРАВИЕ». Титр мигнул, сменился на сакраментальное «На правах рекламы», и исчез. Зазвучала тихая музыка, которую иногда звукорежиссёр подкладывал мягким фоном на весь прямой эфир.

— Музыку уберите, а? — сказал Андрей. В голове по–прежнему стучало. Кажется, даже подташнивало.

— Это Сашка тут со страху портачит, — ответствовал динамик.

Музыка прекратилась. О, Господи, там же ещё и Сашка–маленький за компьютером! — вспомнил Андрей. Забился в свой уголок, ближе к батарее… Светка только покрикивает — у него это всего лишь второй месяц работы. Воистину, «повезло» парнишке. Он, бедняга и так–то вечно что–нибудь, да отчебучит на эфире, а тут… Надо будет попросить, чтобы его отпустили. Отпустили — куда? Может, здесь нам всем безопаснее? И как там Ольга? Сейчас, наверное, забилась в толпу журок, то бишь, журналистов, и трясётся, бедная. Мышка, ведь, по гороскопу… Эх, блин, пятница!

— Можно? — спросил откашлявшийся «первый».

— Легко, — пробормотал Андрей. — Работаем… Тишина в студии! Автоматом только не елозь, а то сам себя заглушишь. И скажите там, в новостях, чтобы потише галдели… или дверь в студию закройте.

Раскосый бессмысленно ухмыльнулся. С места он не тронулся. За стеклом, в режиссёрке уныло маячил Вован с автоматом наперевес. От Светки, как всегда, была видна лишь макушка.

— Давай, Андрюха. Работаем! — буркнула она в наушнике Андрея.

В принципе, всё было достаточно привычным. Так сказать, пошло по накатанной.

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

— Эдуард Эдуардыч! Добрый вечер! Это я… Да, я! У нас тут ЧП… (в телефонной трубке слышны треск и сопение)

— Ты, давай, короче, а то я уже к ресторану подъезжаю.

— У нас тут захват на АТР.

— Где?

— На телевидении. На АТР! Ну, где директор этот… Чижов… Ежов… тьфу выскочило из памяти!.. Ершов!

— На АТР? На телеканале?

— Да! Захват! Это те самые солдаты, шесть человек… предположительно все шесть…

— Твою ж мать, вас там оставить нельзя ни на день! Ведь говорили же…

— Так откуда нам было…

— Давно?

— Минут двадцать назад. Эдуард Эдуардович, они в прямом эфире. Требуют, чтобы не отключали! Вы, как губернатор…

— Подожди ты!.. Ну, вы, блин, даёте… Ванников в курсе?

— Да! Он мне позвонил… он до вас не дозвонился и — мне… В Москве уже знают. Я думал, вам там уже сказали…

— Ну, етить–молотить… вот, как на грех, и–мен–но сейчас!..

Гудят, названивают телефоны…

— Пашка, ты?!

— (неохотно) А, привет… Ты чего?

— Паша, у меня информация — захват телестудии АТР. Я тут один пока, понял? Шёл к своим, бутылку нёс, а там… давай, шилом — баннер! И на первую страницу — молния! Я сейчас надиктую!

— Это… тут уже нет никого! Васька ушёл, а…

— Захват, дубина! Захват в прямом эфире! Дёргай всех, кого надо. Я сейчас около АТР. Толкани там кого–нибудь, пусть карточек купят МТС-овских и сюда, пока здание не оцепили! А то и просто кинут денег на мой номер, пункты ещё работают. У меня на сотовом деньги кончаются. Ты понял?

— Тут нет никого уже… там Вася… они… в этот пошли… с Димкой…

— Ищи! Всех!! Понял!!? Упустим на хрен! Я сейчас на первом этаже. Ты Вальке звони, понял? Слышны были выстрелы! Понял?! Мне уже Лариска от НТВ звонила!.. (прерывистое дыхание) Вот… я уже между первым и вторым этажом… Тут холодно… темно… (понизив голос) А на баннере — крупно «Террор» и три восклицательных знака. Ниже — «выстрелы в прямом эфире», понял?.. Кровь из носу — пиши всё, что показывают. Прямо с домашнего телевизора пиши! Всё, что показывают!

— Не слышно ничего… Игорь, где, говоришь, показывают?

— В Кар–р–раганде, мать твою!!! Недоумки чёртовы! Вы что там, обглодыши, охренели совсем?!! На АТР захват!!! АТР, понял?!! Может тебе ещё и по буквам прочитать, скотина?!

(телефонный разговор)

— И–ри–ноч‑ка! Привет!

— Привет!

— Вы телевизор смотрите?

— Я только что пришла…

— Ой, включай скорее на АТР!

— Что?

— Ну, у нас это седьмая кнопка… АТР!

— Я…

— Там ужас такой! Мы с Витей сейчас смотрим. Там солдаты… Дезертиры прямо передачу захватили!.. Я даже звонить туда хотела, а номера не помню, а его уже не показывают… ты не помнишь?

— Солда–а–аты?

— Да! Солдаты! С автоматами!

— Ой… у нас АТР не показывает… Володя настраивал–настраивал… А что?

— А мы с Мансуром сидим, — он говорит, давай, переключи! А я говорю…

Вне времени. Сейчас

Андрей потёр виски. Ольга сонно улыбалась одними уголками губ, глядя, как туман вокруг них окрашивается во все мыслимые оттенки розового. Они оба словно утопали в безбрежных облаках, пронизанных лучами заходящего где–то солнца. «Андрей», — тихо сказала она, а когда он обрадовано бросился поцеловать её, осторожно отстранилась. На лице её появилась слабое выражение обиды, как у ребёнка, вспомнившего какую–то несправедливость.

— Ты меня бросил, — прошептала она.

Андрей задохнулся от нахлынувшего чувства вины и растерянности. Он не помнил ничего из того, что случилось с ними… и боялся, что Ольга говорит правду. Да и могут ли врать друг другу умершие души? Впрочем, наверное, всё–таки могут, потому что он дрогнувшим голосом сказал:

— Я не бросал тебя. Это всё в прошлом, малыш.

Ольга молча обняла его, невесомая, как пёрышко.

— Ты меня бросил, — тихо сказала она, положив ему голову на плечо. — Я плакала–плакала…

Андрей ничего не смог ответить.

А потом они снова сидели в мчащемся ночном такси. Дождь опять накрапывал, причудливыми струйками стекая по боковым стеклам. На месте таксиста вырисовывался лишь темный размытый силуэт, временами сгущаясь до почти узнаваемой фигуры грузного мужчины, которого Андрей вроде бы и знал, но успел основательно позабыть.

— Ты покинул её, — низким голосом, заполнившим всё вокруг, прогудел не то ветер, не то двигатель. — Она забывает всё то, что держало её в земной юдоли.

Андрей понимал, что слова произносятся другие… быть может, каждое слово и имело тот смысл, который он воспринимал, но на самом деле оно имело множество значений, из которых воспринималось лишь одно. Та же «юдоль» означала и земную жизнь, и радость бытия, и печаль, и колыбель… хорошее, старинное и ёмкое слово. Но не меньше смысловых слоёв ускользало, оставляя лишь смутные, неопределимые никакими словами, чувства. Горечь и радость, смерть окончательную и смерть, как мистический обряд — обязательный… но не для всех и не окончательно.

— Я не брошу её сейчас, — ответил он.

— Ты не бросишь её сейчас, — низким исчезающим гулом отозвался голос не то утверждая, не то равнодушно.

Андрей держал в руках ладошку Ольги, как держал её сотни раз, и боялся спросить о чём–либо тьму за окнами, огни на горизонте и тёмного водителя. Да и ответили бы они? Мысли вязли в каше воспоминаний, не имеющих отношение ни к Ольге, ни к АТР, ни к его смерти. Он видел отчетливо и ярко, как хоронили родителей… но не видел в толпе себя, хотя и глядел на всё со стороны. В костюме и галстуке он снова стоял у доски, объясняя алгоритм, на котором построил весь комплекс математической обработки входящих переменных. «А почему вы взяли за основу именно эти операционные усилители?» — ехидно спросил его один из членов дипломной комиссии и Андрей облился потом. «Из того, что было в наличии на складе», — беспомощно ответил он. И — одновременно — он рассказывал эту историю на какой–то вечеринке, видя хохочущих молодых пацанов и девчонок и чувствуя себя каким–то динозавром докомпьютерной эпохи.

Отец помогал ему, придерживая двухколёсный велосипед за сиденье. «Крути педали и не останавливайся!» — кричал он и Андрейка отчаянно засучил ногами, испытывая ужас и восторг. Он ехал на настоящем двухколёсном, а не на малышковом трёхколёсном велосипеде! Понимаете? Настоящем! Вселенная глядела на Андрея и гордилась тому, как будущий космонавт СССР рассекает тёплый летний воздух, в котором, как звёзды в невесомости, плыли мириады тополиных пушинок. Внезапно он понял, что уже несколько секунд едет без поддержки и ноги его мгновенно стали ватными. Велосипед стал неумолимо заваливаться набок…

«Я живу!» — думал Андрей, готовый засмеяться и заплакать.

 «Я медленно плыву по воздуху вдоль рельсов, ощущая запах нагретого солнцем вещества, которым пропитаны новенькие шпалы. Как и в детстве, я внимательно рассматриваю мелкий щебень, облитый чёрной маслянистой жидкостью, — мы считали, что гудрон — это тоже «расплавленная смола, пацаны!» и даже пробовали жевать кусочки гудрона, отколотого от огромной окаменевшей кучи. Просто я вычитал где–то, что индейцы жевали смолу… и рассказал об этом всей нашей шайке…

Гудрон. Он зловеще булькал в котлах. Иногда на его поверхности проскальзывали едва различимые язычки пламени, — неподвижное жгучее солнце заливало белым пыльным светом всё вокруг. Здоровенные, голые по пояс, дочерна загорелые дядьки шуровали в копоти и дыму огромными совковыми лопатами, разбрасывая щебень и поднимая облака белой горячей пыли.

А потом гигантский закопчённый каток, грохоча и выбрасывая из трубы сгустки тьмы, управляемый кем–то, сидящим невыносимо высоко на маленьком жёстком сидении, неотвратимо прокатывал раз и другой красивые неровности, в которых можно было увидеть и горные цепи, — на вершинах горели тревожные сигнальные огни и всадники–рыцари уже скакали на подмогу, — и ущелья, — в них таились гнусные враги–пигмеи… и красивые серые замки, покрытые таинственной белой пылью. Какая сила придавливает щебень между шпал?

Сквозь меня проходит паровоз и я всплываю вверх, посмотреть, как страшно движутся его мощные стальные блестящие маслом рычаги, а дым из трубы, сырой октябрьский ветер, вопреки всем нашим детским рисункам, отдувает вперёд, туда, куда паровоз ещё только едет…

А из стрелки, из самой жуткой её части, которая может зажать тебе ступню, — если ты будешь шляться по рельсам и опять не выучишь уроки, — торчит ботинок на шнуровке с окровавленной костью неизвестного мне мальчишки — я тогда был в пионерском лагере и гордый Генка рассказывал мне, завидующему, как он был на похоронах. И врал, что сам помогал оттащить перерезанного почти пополам парня. А когда я спросил его — как МАШИНИСТ вёл себя? — то Генка смутился и ответил, мол, уехал, а хрена ли ему здесь торчать? пацан сам виноват… а у поезда груз важный — атомные бомбы! И я понимал, что Генка врёт… но и что? я сам был вдохновенным сказочником и пацаны, старше на год–два–три, слушали меня, открыв рты… причём в самом буквальном смысле этого слова…

— Я испугался, — говорит мне незнакомый белобрысый мальчишка, — надо было дёргать ногой изо всех сил, а я слабо трепыхался… видя, как паровоз с остановившимися визжащими колёсами наваливается на меня… и смутно понимал, что описался… и стыдился…

— Может, поэтому ты и не смог вытащить ногу? — спрашиваю я.

— Наверное, — улыбается он. — Мне было двенадцать… и мне было стыдно и очень–очень страшно.

А потом паровозы потихоньку исчезли, вытесненные тепловозами… даже тот, старый, мрачно стоявший на тупиковой ветви. Мы облазили его весь, а Сашка даже пытался залезть в трубу, но убоялся гнева матери… очень уж несло копотью. Мы были бесстрашными 'неуловимыми мстителями', мчавшимися в кабине сквозь адское пламя горящего моста… и враги уже настигали нас, — Бурнаши на крыше!!! — и Мишка Музафаров ревел, когда выяснилось, что ему осталась только роль Ксанки… ибо Сашка Гурба уже был Данькой, я — Валеркой–гимназистом, поелику начитан и в очках, а Генка с гордостью именовал себя Яшкой–цыганом.

А усатый Буденный ждал нас с орденами… и мы пели, возвращаясь в сумерках домой:

И пока я хожу

Езжу на войне,

Ты, Маруся, не верь

Са–та–не!

И дружно, во всё горло:

Через год на печи

Ложками звенят

То ли пять, то ли шесть

Са–та–нят!..

Если подняться повыше, в густое синее небо, то можно увидеть всех четверых, копошащихся на чёрной стальной туше. И разглядеть рядом берёзу, в ветвях которой таится штаб… четыре доски от забора, укреплённые кем–то в развилке… а забраться можно по многожильному кабелю, завязанному узлами. Кое–где изоляция лопнула и видны разноцветные жилки… девчонки плетут из них кольца и браслеты… и даже ожерелья наподобие гривен.

Смотрите–ка, и старый каток тут, как тут! И горка. С неё в новогоднюю ночь мы, подростки, спустили старого козла, — ох и воняло же от него куревом и перегаром! Козёл тряс бородой и требовал красного вина — мужики всегда вливали ему в глотку полстакана и угощали окурками. Шерсть у него была свалявшейся и вонючей… и девчонки визжали, когда рогами он пытался наподдать кому–нибудь вбок… но, съехав в этой орущей куче шубок, телогреек и курток, варежек и шапок, красных щёк, валенок и синих носов, козёл ускакал по льду куда–то в темноту и больше мы его не видели…

Девчонка в пирсинге пробегает прямо передо мной, перескакивая через ослепительно вытертые рельсы. Лучик солнца вспыхивает на дешёвом камушке в пупке. В наушниках квакает Эминем.

Я поворачиваю к дому, топая новенькими красными кедами по раскалённым шпалам. Вон он, второй этаж нашего дома, — как я завидовал Сашке! — его балкон выходил во двор… и сквозь гущу тополиных крон ему были видны все пути и все составы, медленно грохочущие по стрелкам. Ночью внезапно и резко включался голос откуда–то с небес: 'Третий! На второй путь! На второй, не слышишь, что ли?!' - но только с Сашкиного балкона видна была мачта с громкоговорителями, торчащая из крыши жёлто–коричневого домика.

В окнах нашего дома гордо выставлены самодельные колонки и победоносно ревут битлы и 'Deep purple' - 'Дип Парпл — глубокие колодцы', как горячо уверял Сашка. Старушки на лавочках у подъездов грозят сухими кулачками. А мы вдвоём, — студент первого курса и курсант второго, — стоим на балконе второго этажа и делаем вид, что не замечаем бабушкины угрозы, пуская мыльные пузыри… и ребятня внизу ловит их и хохочет, а кто–то уже и ревёт — в глаз брызнуло. Мы вытаскиваем тазик с водой и выливаем её вниз, стараясь, чтобы тонкой струйки хватило на всех.

Пьяненький дядя Паша в пиджачке, надетом прямо на засаленную майку, звенит медалями, пытаясь станцевать чечётку, — за спиной у него свисают меха гармошки. Но это уже раньше, в ласковом и тёплом мае 1967–го.

— Опять ты, б…, нажрался, скотина! — голосит с балкона третьего этажа его жена.

— Помолчи, дура! Имею полное право! Наша победа, наша!

На третьем этаже прямо на подоконнике открытого окна торчит громоздкая эстонская радиола и свисает на телефонном двужильном шнуре-'лапше' выносной динамик.

Говоря–а–ат, не повезёт,

Если чёрный кот дорогу

пе–рей–дёт!..

Я улыбаюсь. Общага шестидесятых! Ещё до того, как мы переехали сюда, в переделанный многоквартирный дом. Цокает пинг–понг в подвале… где потом мы с Сашкой толкали штангу, а после хлопали из мелкокалиберной винтовки в этом же зале, из которого наша 32–я школа сделала тир для учащихся.

Потрёпанный Мерседес углом вплывает в москвичок, сиротливо приткнувшийся в огромной луже. В самые жаркие дни лужа высыхала и в углах поребрика, в слоях пересохшего мусора, дорывшись до самого асфальта, мы находили 'дореформенные' монетки — десять, двадцать копеек… почти такие же, как и 1961–го года, только цифры были в рамочке….

А вот и строительный вагончик, возле которого равнодушные каменщики слушают лекцию человечка в потёртом костюме… 1958–й… «Величественная Программа строительства коммунизма…» — казённым голосом говорит он… и сидящий на гусенице бульдозера мужичок чиркает спичкой, раскуривая потухшую беломорину. Дом почти готов. Крупнопанельное строительство… по городу колесят огромные панелевозы и густой мат тучей обволакивает опрокинувшуюся на ухабе машину. Растерянный водитель нервно ерошит волосы. «Деревня, тля! — орёт на него прораб. — Ты у меня на говновозе сгниёшь, паразит!»

Я проплываю сквозь наслоившиеся друг на друга временные пласты. Вот и Генка, радостно тащащий к себе домой коробку с ГДР-вской игрушечной железной дорогой… выклянчил у меня на денёк… а вернул через месяц…

И сладко вскрикивает в ночных кустах акации рыжая девчонка… вот теперь ты — женщина…

Общага!

И хмурые менты тащат к труповозке повесившегося тихоню…

— Я же её больше жизни любил, а она с Гришкой, сука… — шепчет мне на ухо смутно видимый силуэт. Я не помню его… почти не помню. Невысокий, вроде бы…

А вот милицейскую труповозку и стрекозу, севшую на запылённое ветровое стекло я помню отчётливо… вон она, стоит там, где сейчас раскорячился чей–то джип…

И мы, в 1966 году переезжающие в новенький дом, только что переделанный из общаги в жилой… самая окраина молодого города, выросшего «по велению партии» среди лесов, озёр и гор Южного Урала… стране нужно атомное оружие! И грохочут по проспекту многотонные самосвалы… и отец жалуется на то, что после ночной смены уснуть невозможно… и едкая чёрная пыль просачивается сквозь рамы, покрывая свежеокрашенные подоконники. А мама хлопочет на кухне, гордая тем, что «своя квартира»! Первая в нашей жизни — полностью своя.

Я вижу, как свежеет черепица и светлеют проёмы чердачных окон, как деревья втягивают ветки и становятся ниже. Мелькают похороны — на табуретки ставят гроб, в котором каменно желтеет чей–то мёртвый профиль, — весело орут по подъездам свадьбы… «'а теперь — испытание для жениха! Каждая ступенька — ласковое словечко для жены!» И мы бежим в школу… и мама кричит вдогонку: «А ну–ка шапку надень! Живо! Простыть захотел?» и медленно, зигзагами тащимся после уроков… заглядывая во все водосточные трубы, мечтая и грезя — вот вырасту большой!

И мечтаю о велосипеде… чтобы, как у Сашки Гурба — старенький и лёгкий спортивный… и на мой первый в жизни юбилей — десятилетие — я вскакиваю в шесть утра и бегу босиком по холодному полу на кухню: вот он!!! Новенький, в смазке, моментально перепачкивающей и руки, и майку… и ногам холодно… и я сажусь в ледяное седло, и ставлю босые ноги на педали. А в дверях уже стоит взъерошенный со сна отец, а рядом мама в самодельном халатике, пошитом по выкройкам таллиннского журнала «Моды», улыбается — с днём рождения!

Эх! И почему я родился в апреле! Сейчас бы сесть — и поехать!!! А на улице снег… снег…

… плечи обжигает солнце — я лечу на своём «Школьнике» — догони! что? кишка тонка?! Удочка брякает по хромированному рулю и испуганно звякает звонок — ребята–а–а!!! Делай, как я!!! Я — лётчик–истребитель… Я проплываю сквозь струи горячего летнего ветерка и выхлопы новенького «запорожца» — мы плющим носы в боковые стёкла — о! новенький! мы такого ещё не видели! А я вру напропалую, что уже видел, и даже катался в нём… ну, там, далеко, у дяди в Алапаевске… А красавец–автомобиль пахнет свежестью, когда сдержанно–гордый хозяин распахивает дверцу, приглашая мужиков осмотреть салон…

И мы увлечённо машем мётлами на апрельских субботниках, поднимая кошмарные клубы пыли в подвалах… потом сморкаешься чёрными катышками — и это почему–то смешно! «Бежим листья жечь! Дядя Мухтар сказал, что сейчас бензину плеснёт!»

А вот и вся шатия–братия сидит на теннисном столе. Они играют в ножички и лениво спорят о том, что я, наверное, всё–таки помру: «Тётя Нина в больнице с ним, прямо в палате разрешили жить. Значит, помрёт… у нас так бабушка умерла»

— Я тогда на похоронах венок понесу.

— И я тоже!

— Не дадут. Они же тяжёлые… взрослым дадут…

И позже:

— Аллё! Генка! Андрюха тётининин из больницы вернулся! Пошли к ним! Тётя Нина пирог стряпает!

Вон и я, пробирающийся по чердаку с биноклем. Мы сидим с Сашкой Гурбой у слухового окна на горячей черепице и я рассказываю ему о книге «Пещерный лев»… о том, как Ун и Зур в доисторические времена путешествовали, охотясь и сражаясь в таинственной стране.

— Давай, сыграем, — говорит Сашка. — Ты будешь Зур — ты же младше на два года. А я буду Ун. А почитать дашь? На два дня, а то у меня тренировка завтра… сам знаешь, в секции самбо.

Я не против. Дел — невпроворот! Не до споров. Я выплёвываю травинку и говорю:

— Надо топоры сделать каменные. И копья. И лук со стрелами.

Мы бежим по гулким доскам чердака к люку. И — кубарем — с четвёртого этажа вниз… где уже мается Генка, потерявший друзей. Мы грабим Генку, вынесшего из дома кусок тёплого манника, делим по справедливости и втроём несёмся через рельсы…

«Интересно, а как этот кремний выглядит… по–настоящему?» — думаю на ходу я. Но топоры и копья мы делаем из вездесущего строительного щебня…

Генка пробегает прямо сквозь меня… сквозь штакетник, поставленный в 80–х вместо нашего любимого забора, на котором порвано немало штанов… и сижено на его зубчиках немало… и переспорено, и перемечтано…

И — позже — горячая Ленкина шея… томительные, невыносимо томительные поцелуи…

Ночь. День. Солнце. Дождь. Ветер.

Вечер.

И столик под тополем… и дядя Паша играет на гармони… и водка поблёскивает в темноте стеклянной бутылкой…

— Так по спине пулей и чиркнуло, слышь, Егор?

— …соседу моему кишки вырвало… это под Прагой уже…

— Хрена ли ты мне говоришь?! Я, б…, три раза в танке горел!

— А ну, брысь отсюдова, пацаны! Нечего вам на ночь тут слушать!

— Мамки–то, заругают, поди, что поздно гуляете…

— При пацанах не матерись, Пашка. При пацанах, говорю, Паша, не матерись…

— Я на Втором Украинском раненный был, в артиллерии…

И сквозь сумерки, сквозь запах акаций, сквозь горький паровозный запах и сладкий папиросный дым, сквозь неясные призрачные громады лет:

— Андре–е–ей! Домо–о–ой! Дети, Андрейка с вами?

— Я ещё немного поиграю, мам!.. Ну, мама–а–а!

— Домой, говорю!

— Ладно, иду… Иду, говорю!

И я иду домой.

   Домой!»

И во всех этих мирах, во всех жизнях, которые закипали вокруг него, Андрей продолжал держать на руках тёплую Ольгу, боясь отпустить её, боясь того, что она сразу же растает, затеряется в жизни Андрея, ускользнёт, как рыбка, в толще пространства и времени.

А быть может, так оно и случится… или случилось уже? Не она ли прошла, мелькнув, мимо густой акации, где Андрейка с компанией срывали смешные стручки и увлечённо мастерили из них свистульки? Не её ли отражение мелькнуло в зеркале коридора московского НИИ, когда командированный Андрей торопливо причёсывался, перед тем, как войти в приёмную всесильного Миловидова? Не она ли сидела в толпе пацанов и девчонок, когда у прощального костра в пионерском лагере «Орлёнок» восьмилетний Андрюшка выплясывал на прощальном концерте матросский танец «Яблочко»?

Быть может, она ушла в его прожитую жизнь, проходя теперь совсем рядом с ним, не замечаемая им все эти годы, что были отпущены ему на грешной нашей земле? Быть может, в этом и есть загробное наказание для него, Андрея Нулина, не очень смелого и не всегда честного человека, прожившего, к слову, отмеренную ему жизнь так, что он ни черта не помнил из того, как именно он её закончил!

Наказание за трусость в любви… ведь он так и не стал жить с ней…

«А хотела ли она?» — пискнул гаденький червячок где–то в глубине души.

Брось, Андрей, время таких червячков прошло. Всё здесь ясно и прозрачно, как кристалл: конечно же, она хотела быть с ним и именно с ним. Ты отговаривался разницей в возрасте… говорил о том, что «у тебя, малыш, всё ещё впереди»… ты уверял, что боишься окончательно испортить её молодые годы… ты даже пытался настоять на разрыве, чтобы она смогла начать новую жизнь. Словом, просто перебирал весь набор старого дурака, боящегося новой семейной жизни. Иногда ты, стыдясь, представлял себя шестидесятилетним пенсионером, у которого томится молодая, по нашим временам, красивая и здоровая сорокавосьмилетняя жена. Словно муть со дна болота, поднимались образы каких–то лихих красавцев, притискивающих твою Ольгу по углам ресторанов и нашёптывающих ей сладкие сальности. И — самое страшное — она уходит, оставляя позади себя его, Андрея, растерянным, слабым и одиноким стариком.

Андрей стиснул Ольгу в объятиях, пряча горящее от стыда лицо. Она покорно вздохнула и снова замерла — сонная и отдалившаяся. Андрей поднял голову и поклялся в пламенеющие небеса, что не оставит свою Ольгу.

«Если только она сама захочет быть с тобой», — тихо прошелестел безжалостный голосок.

10 лет назад

Всё было ясно, всё было понятно — чего уж там голову в песок прятать. И было жутко, жутко, жутко… как в могиле. «А ты и так в могиле», — прошептал кто–то над ухом, и Ольгу пробила крупная дрожь. С трудом удержавшись от крика, она не сразу поняла, что слышала собственные мысли. Всё же ясно, правда? Это захват — это я сразу догадалась. В дверь они не вломились — думают, что здесь нет никого — свет не горит, телефоны надрываются. Милиция скоро понаедет, спецназ… кто там ещё в таких случаях приезжает?..

А потом либо в перестрелке прикончат, либо газом каким–нибудь отравят… или эти… террористы найдут. И будешь тогда сидеть вместе со всеми и под себя мочиться, как в Беслане.

Ольга вдруг вспомнила, как совсем маленькую, папа брал её кататься на лыжах на озеро Шарташ. Снег блестит, лыжи поскрипывают… чай у папы в термосе такой сладкий… а потом домой, переодеваться (шерстяные носки — немедленно! — совсем девчонку заморозил, отец родной называется! — Ольга, марш в ванную отогреваться!) и потом сидеть рядом с мамой и папой, чистой и согревшейся… и смотреть вместе телевизор…

Здешний телевизор она выключила. Зачем–то пригибаясь, подбежала к шкафу, встала на цыпочки, закрыла глаза и от страха никак не могла нащупать кнопку. В какой–то момент она навалилась на шкаф, и ей показалось, что он сейчас упадёт. В одно мгновение ей представился грохот, топот ног там, за дверью, выстрелы, кровь… смерть… но кнопка щёлкнула и Ольга открыла глаза. Всё было в порядке. Так же пригибаясь, она вернулась к столу и съёжилась рядом со стулом. «Хочешь смотреть телевизор дома, а не на работе — приди в себя! — сжав зубы и пытаясь не заплакать, сказала она себе строгим маминым голосом. — Думай, дурочка, что делать?»

Выбор был невелик — сидеть, сидеть и сидеть. Ждать, что произойдёт. Только от этих непрерывных звонков всех телефонов Ольга вот–вот сойдёт с ума.

«Так… — прошептала она, зажимая уши, — чем я могу помочь Андрею?»

Андрей. Господи, она же любит его!

Он же всё для неё сделает!

А ты? Что ты можешь сделать для него?

Ответ был безжалостен.

Ничего.

Ничего нельзя сделать. Всё, что приходит на ум, всё может сделать только хуже, чем есть сейчас.

«Слушай, малыш, — улыбаясь, прошептал в темноте Андрей, — пора нам отсюда сматываться. По–английски, не прощаясь. Здесь становится чересчур весело».

— Это ты сказал мне вчера, — едва слышно пробормотала Ольга.

Казалось, что кто–то внезапно налил в неё ледяную воду. От пяток до макушки всё стало холодным. Заломило затылок. Ольга встала. Двигаться, чувствуя себя резиновой куклой, под завязку налитой жидким льдом, было непривычно. Всё получалось как–то плавно, как во сне. Нащупав свою сумку, Ольга повесила её на плечо, подошла к шкафу, открыла его и достала свою дублёнку, сняв её с поперечины вместе с проволочной вешалкой.

На секунду она замерла, положив руку на куртку Андрея. Потом прижалась лицом к рукаву и глубоко вдохнула знакомый запах — кожа… табак… Андрей…

— Помоги мне, ладно?

Господи, сколько раз она просила Андрея именно этими словами?

Сто? Тысячу?

Всегда?

«А ты, малыш, не телись. Давай–ка, поднажми! — теперь его лицо в темноте было хмурым и озабоченным. — Скоро будет поздно».

— Иду. Ты только не уходи от меня сейчас, хорошо?

Окна в рекламном отделе были заклеены на зиму. Но не так давно, на Новый год, 28–го декабря, на телекомпании была вечеринка. Кирилл и Андрей в конце концов вздумали курить прямо в отделе и со страшным скрежетом раскрыли одно из окон. Ольга с Наташей и Еленой Борисовной вытолкали их за дверь. Ох, сколько было женского визгу!..

Ольга слабо улыбнулась, отодвинув в сторону какие–то лежалые папки и машинально протерев ладонью пыль. Плавно потянула шпингалет. Слёзы почти высохли.

Телефоны вдруг резко стихли, но она уже не замечала этого.

А Кирилл, между прочим, всё время приглашал меня танцевать, вот! И Игорь тоже. И у меня было самое красивое платье. А ты в это время Наташке с Янкой глазки строил… а потом сказал, что не строил и только меня и любишь… а потом… а потом было всё таким счастливым…

«Я помню, — грустно сказал Андрей. — Жаль, что я не танцевал с тобой»

«Ловлю тебя на слове. Ох… здесь же высоко… и окно так скрежещет, когда открывается… я же предлагала бартер на пластиковые окна… их и заклеивать не надо, правда, Андрей?.. ну, вот, открыла».

Ольга перегнулась через широкий подоконник, запоздало подумав о том, что во дворе могут быть люди — милиция или эти… террористы. Никого не было… Так и есть! Под окном жестяная будка для баллонов с газом! И с толстой шапкой снега! Как он только держится?.. ведь, крыша у будки такая покатая…

Всё равно, высоко…

«Я была в этом дворе всего один раз, помнишь? Привезли по бартеру железные шкафы, и надо было тащить их к нам, на третий этаж. Я ещё ругалась, что никто не идёт, а вы с Кириллом корячитесь одни… а потом все набежали и стали тащить и материться… но не зло — деловито… а Кирилл сказал, что если бы не ты, Андрей, то он бы меня украл и женился…»

Мамочки, высоко!

«Прыгай, всё равно — прыгай, малыш!»

Ольга бросила вниз дублёнку. Та почти беззвучно упала на крышу будки. Ей казалось, что снег съедет по покатой плоскости, однако дублёнка была лёгкая. Специально для машины, а то за рулём не повернёшься…

Сумку, — в ней бесперечь пиликал сотовый, — она бросила подальше. Сумка шлёпнулась во двор, перелетев крышу будки. Прощай, телефон!.. Где–то недалеко заныли сирены и невнятно закаркал мегафон — это меня не касается. Это там… в другом мире… а я пока здесь…

Хорошо, что будка высокая и широкая.

Сколько там баллонов?

Эх ты, ты же инженер–электрик… с высшим образованием… масса на скорость в квадрате пополам… худела–худела, а всё равно — много…

Она глубоко вдохнула и повернулась на животе, высунув ноги в окно. Пальцы крепко вцепились в подоконник. Так… теперь надо перехватиться вот за эту палку… порог… как её… не знаю — и хрен с ней. Я электрик, а не строитель. Электрик высоких напряжений, вот! Руки вытягиваем… висим. Всё! Висим! Теперь обратно не залезешь, Андрюшенька! Рукам больно…

Она подумала, что может удариться о подоконник второго этажа, и вдруг отчётливо вспомнила, как Андрей с сигаретой в руке стоит напротив железных дверей будки…

«Вот так–то, Кирилл. Мы с тобой, оказывается нарушители!»

«Да ну, Андрюха… там же не пропан… углекислый газ!»

«А написано «Огнеопасно!»

«У меня на сарае тоже кое–что написано. Я заглянул, а там — дрова!»

«Де–рев–нёв!!! А ещё бывший учитель литературы!!!»

«Оленька, пардон, я тебя не заметил!..»

— А будка–то высотой как раз до подоконника второго этажа! — прошептала Ольга. — Я же вспомнила! САМА вспомнила!

Она зажмурилась, оттолкнулась руками и ногами и полетела вниз.

Удар был сильным. Ольге показалось, что её ударили по ногам, потом, сразу же — плашмя — по животу, локтям и подбородку. Затем что–то хрустнуло, и сразу онемели спина и затылок…

Было удивительно тихо. Она открыла глаза.

«Я лежу на спине. Вон и окно… совсем оно низко, как отсюда кажется. Я, наверное, себе всё переломала и теперь инвалид, Андрюшенька. И ты меня бросишь такую, всю разбитую…»

На глаза навернулись слёзы. Она подняла руку и вытерла их. Надо же, а руки шевелятся…

«Оля, вставай, — мягко сказал Андрей. — Вставай, малыш. Ты ударилась ногами о крышу будки, потом на пузе съехала по ней и упала на спину. А теперь, пора вставать и уходить. Думаю, у тебя ничего не сломано…»

— Тебе хорошо говорить, — прошептала Ольга, но послушно — тихонько–тихонько — повернулась на бок. Её вырвало и немного погодя стало легче.

«Оля, поторопись!»

«Сейчас–сейчас… я уже… подумаешь, вырвало… помнишь, как мне стало плохо на лоджии от мерзкого коньяка? Одиннадцатый? Нет, Андрей, десятый этаж… нет, это ты путаешь, а не я…»

Она шептала, сама не замечая этого. Подобрала сумку, оглянулась, соображая, куда идти — голова кружилась, и всё ещё тошнило — побрела, сутулясь, по двору, волоча за собой сумку, в которой пищал сотовый телефон — маленькая фигурка в холодном гулком колодце серых зданий…

— Ты не думай, Андрей, я справилась… Я тебя очень люблю… я всех люблю… а тебя — сильно–сильно… хоть ты и ростом чуть выше меня… маленький… и старый… и усатый… и борода у тебя к вечеру отрастает… колючая… нет, я не реву… это ты ревёшь, а я не реву… это просто снег… это просто… я… … я… за тебя боюсь… ты только живи, ладно?.. я даже замуж за тебя не пойду — живи только….

Только живи!

(рация)

— … Да! Одна. Говорит, с телевидения… Была у сторожа… Да нет, всего минуты три, не больше… Что? Нет, жива. Сотрясение мозга может только… А? Сторож? Не слыхал он ни хрена, пьянохонький! Они с главного входа вошли, с Радищева, а со двора, где сторож должен караулить, никого не было… Да! Значит, пять окон. Что? Нет, она не знает. Ну, выясняем, выясняем!!! Движения в окнах пока не обнаружено… Да хрен его знает, почему!.. Ладно… ладно… Нет… Домой звонит. Ну, лицо немного, подбородок… голеностоп…

Сайт «Полли. РУ» (баннер):

ОНА ВЫРВАЛАСЬ ИЗ АДА!

Одна из заложниц только что смогла бежать!

СРОЧНО! «…жестокость и насилие… бывшая заложница находится в шоковом состоянии… смятением и ужасом охвачен весь город… данные о количестве убитых расходятся… количество заложников может достигнуть 40 человек… епархия только что распространила заявление… православие… архиепископ Викентий в своём обращении… бандиты–дезертиры… психологическая помощь… надломанные судьбы… террористы… бесконечный эфир продолжается!»

Белобрысому Валерию Филону всё нравилось. Типа, пацаны, по приколу. На секунду он даже остановился у зеркала в коридоре. А что? Он сам собой любовался в форме. Эх, сейчас бы фотку! Сфоткать тот самый момент, когда он засандалил очередь! Нет, жаль, никто толком не видел! Этого бугая… Кирилла, что ли… аж метра на три сдуло. Он не знал, что Филон и не хотел в него стрелять. Это же не кошка, всё–таки! Кошку, там, собаку, — можно, — но всё равно, даже пуляя и не в Кирилла — момент вышел краси–и–ивый!

А на фотке, чтобы всё нормально вошло — и он, с закатанными рукавами, и Кирилл с удивлённым лицом спиной вперёд летит, и брызги крошек от пуль и дыры на стене… как в кино! «Если кто ещё рыпнется, — думал Филон грохоча сапогами по коридору, — прямо над головой дёрну. Пониже, чтобы чётко так. Или в пол, как в боевике. А они ногами, ногами — дрыг–дрыг!.. прикольно!» Кирилл этот давно нарывается, ходит с мордой недовольной, будто Валерка ему лох какой из деревни. Пальнуть, что ли? Нет, лучше девки какие–нибудь. Они визжат в кайф…

— Давай к остальным, — сурово сказал Филон, — весь коридор уже проверили.

— Не, ребята, вы точно охренели, — горячо сказал Кирилл. — Вас же тут всех постреляют, понял? Всех! И нас тоже, вместе с вами. Вы хоть баб отпустите. Бабы–то что здесь делают? Ну, меня оставьте в заложники. Я и в студии сяду, вместо ребят. Я же сам два года оттрубил, я криминальный репортёр, понял?

— Разберёмся, — гордо сказал Филон, чувствуя себя суровым и непреклонным.

Он был ниже Кирилла на полголовы. Кого–то ему этот мужик напоминал, но кого? Кого–то хорошего или плохого? Филон не мог вспомнить, но всё равно, было приятно чувствовать, что Кирилл относится к нему с уважением, может быть, даже немного завидует, что вот он, Филон — Валерий Феофилов, потомок тульских мастеров и крутой рейнджер, — стоит, расставив ноги, и с небрежной улыбкой командует этим здоровенным мужиком.

— Давай–давай, — сказал он врастяжку, — двигай!

И пошевелил стволом для наглядности.

— Тьфу ты, блин, пацан, — плюнул Кирилл.

От него пахло спиртным, как, бывало от мамашкиных подружек с тульской фабрики «Заря». Трудового Красного Знамени фабрика. Соберутся тётки в общаге, пьют и треплются. А потом песни поют. Тоже мне, швеи–мотористки задрипанные. Мать, как без путной работы осталась — постоянно водярой попахивала. Что хорошо — когда сама пахнет, то Валеркиного запаха уже не чувствует. Главное, сильно не нажраться, она и не заметит.

Кирилл развернулся и пошёл по коридору. Филон конвоировал его. Слово всплыло откуда–то из памяти, и было хорошим, сочным словом — «конвоировать». Кирилл что–то прошипел. Очень похоже было на «гниду мелкую», но Филон решил сделать вид, что не слышит. Перед самой дверью в отдел новостей, откуда доносился многоголосый взволнованный хор, Валерка вдруг вспомнил.

— Стой! — сказал он. Кирилл обернулся. Вид у него был — злее некуда.

— Ну, что ещё?

— Дайте закурить, — неожиданно просительным голосом выдавил Валерка. Сработал рефлекс. Из родной в/ч салабоны с набитой мордой постоянно бегали стрелять сигареты и деньги для дедов. Отдельные сердобольные тётки на жалобное обращение клевали — порывались сунуть мелочь. «Ой, мой–то балбес скоро так же бегать будет!»

Мужики обычно давали только курево и все, как один, снисходительно трендели, как Кирилл, «я сам в Забайкалье служил» или ещё что похожее. Ну, могли и пива бутылку дать, только не все, конечно. Главное, шмыгать носом и ёжиться. Жалобнее надо. Вот интонация в память и въелась. «Надо было сказать — сдать сигареты… или нет… сдать содержимое карманов!!!» — запоздало подумал несчастный Валерий Филонов.

Кирилл неожиданно смягчился.

— Обычно я не поощряю детское табакокурение, — пробурчал он, — но у тебя, блин, аргумент — весомый. Держи. У меня ещё есть. Зажигалка?

И протянул поверх ствола почти полную пачку сигарет.

— Есть у меня зажигалка, — хмуро пробормотал Валерка и взял пачку. — Спасибо.

— На здоровье… Слушай, — внезапно спросил он, — вас же шестеро из части убежало, а я, вроде, только пятерых насчитал?..

— Это… иди давай! — крикнул Валерка.

— Да, уж, не задержусь, — тут же озлился Кирилл и вошёл в открытую дверь. — Спасибо, боец, за информацию.

Какую ещё информацию? Херня какая–то… репортёр, тыр–пыр… а сам «Пётра Первого» курит. На его месте Валерка бы сигары курил и на крутом джипе катался. Хреновый, поди, репортёр. У самих, вон, настоящие компьютеры везде стоят, а они «Петра» курят.

Вдоль всей стены висели портреты каких–то солидных дядек. Валерка остановился, разглядывая разнообразные физиономии. Это, сразу видно, здесь и фотографировали, прямо в коридоре и в студии. Гости, значит, из Москвы и Питера гости, не иначе. Вишь, как лыбятся.

Сзади, в большой открытой настежь комнате, гудели журналисты. Малый что–то громко сказал, и несколько человек возмущённо затараторили в ответ. Малый, блин, та ещё жопа… хитрый, как этот…

Оба–на! Этого Филон узнал — Жириновский! Это они в студии снимали. Надо же, понесло его сюда… А в Тулу не приезжал. Ага… эта, как её, Хама–мада, что ли… А ничего, симпатичная. Она в школе Филону нравилась. Старая только. Во, наверное, денег в Кремле зашибает! Ничего, мы тоже на мерседесах покатаемся. Москвич говорит, у них, мол, план — зашибательский…

… Что–то изменилось… что–то стало не так…

Филон поглядел по сторонам, пожал плечами. Вроде, всё на месте…

Он солидно забычковал сигарету и неторопливо пошёл по коридору в сторону студии, к Мустафе, ошивающемуся в коридорчике у дверей в студию, вместо того, чтобы контролировать вторую часть коридора. Валерка вдруг представил себе, как сержант Жаба ползёт перед ним на карачках, а он подпинывает сучонка прямиком к сортиру. К специально нечищеному сортиру. На расстрел.

Или, как в фильме про спецназ, — лейтенант Валерий Филонов (нет… капитан Валерий Филонов!) пощёлкивает по микрофону и небрежно говорит: «Малый! Минус два!..» Он даже поднёс руку к подбородку жестом запомнившегося актёра, фамилии которого не знал, и холодно улыбнулся.

… Мать моя!..

… Мать моя армия, до Филона, наконец, дошло!

Телефоны! Телефоны молчат!!!

И, вроде, недавно совсем перестали…

С улицы донёсся вой сирен и невнятное кваканье мегафона…

Валерка уже был у поворота к дверям студии, как что–то неясное дохнуло по коридору… Валерка шарахнулся к стене, и чуть было не открыл пальбу.

Фу… поблазнилось… просто сквозняк.

Стоп. А что это у нас так засквозило, а?

Ё-моё, да это же из–под двери рекламного отдела несёт! Вон там, чуть подальше… где Мустафы, падлы, сектор, а не его, Валеркин!..

Вот, суки, а? Там же не было никого! Никого? А ты проверял? Свет не горел, дверь заперта, Кирилл сказал тебе… а ты и поверил.

Валерка попятился назад и заорал:

— Мустафа!

— Чё орёшь, — выглянул из–за угла Мустафа. — Тут передача идёт, а ты орёшь… — он широко улыбался.

— Вот, чурка, блин… секи! — Филон мотнул стволом в сторону двери. — Секи, Мустафа, там фигня какая–то…

— Где?

— Вон, та дверь, сечёшь? Этот… Кирилл говорит, что там нет никого. А теперь — из под неё свистит…

— Это… Москвич говорит, рано ещё!

— Москвич, Москвич! Хрена ли, Москвич?! А вдруг они уже в окна лезут?

— Бли–и–ин… — ошалело протянул Мустафа. — Не-е… Филон… рано же!

Обоим стало не по себе. Валерка вдруг почувствовал, что ему трудно глотать.

— Может, гранатой? — шёпотом сказал Мустафа.

— У нас… — Филон всё–таки сглотнул слюну. — У нас их всего… — он оглянулся и прошептал, — всего две, тупак! Забыл что ли?

— А вдруг там спецназ?

— Не-а… Москвич сказал, они раньше, чем через тридцать–сорок минут не приедут!

Ему вдруг очень–очень захотелось, чтобы Москвич был прав. Он же из Москвы! Он же знает!!! Он же говорил, что тут — провинция! Чёрт, он, правда, и про Тулу так же говорил…

Мустафа тупо посмотрел на него и осторожно спросил:

— А сколько сейчас? Этого… как его… времени — сколько?

Вне времени. Сейчас

Андрей стоял вместе с Ольгой, глядя, как по двору бредёт, хромая, одинокая фигурка. Ветер проносил сквозь них холодные злые снежинки. Бедная… ты тогда здорово расшиблась, Оленька. Острое чувство вины не отпускало его. Она прыгнула, рискуя сломать себе спину, она так боялась… а он сидел, похмельный, в эфире, и пытался быть рассудительным. Он пытался помочь ей сейчас, да — пытался! Но как это сделаешь здесь, в ледяном прошлом, в давно ушедший февраль?

— Я очень испугалась, — тихо сказала Ольга, пряча лицо у него на груди. — Я ужасная трусишка, ты же знаешь.

— Ты всё правильно сделала, малыш.

— Нет, я тебя бросила… а потом и ты меня бросил…

Андрей не знал, что сказать. Он просто поцеловал свою Оленьку в волосы.

10 лет назад. «Новостная» комната телекомпании АТР

— Захват заложников, стрельба. У нас теперь всё, как у взрослых, господа новостёры, — мрачно сказала Вика.

— Ну. Теперь будут мочить в сортире, — пробормотала Оксанка.

— Кого, нас?

— Да всех. По мере попадания на глаза… Вика, давай пересядем? У нас же окно прямо за спиной. Так в спину и всадят.

— Жалюзи закрыты.

— Тем более!!!

— Ну, давай… Эй, солдатик! Можно мы пересядем в уголок?

— Сидите, где сидите, — настороженно сказал солдат по кличке Малый.

Он сидел у входа в отдел новостей, там, где обычно сидела Вика. Развлекался тем, что разглядывал отключенные сотовые телефоны.

Оксана вздохнула и пробормотала:

— Солдафон…

— Может, пасьянчик раскинем, чтобы не скучать?

— Не трави душу, — отрезала Оксана.

Все компьютеры были тоже отключены. Серенькие экраны выглядели тоскливо–слепыми. Без суматохи и светящихся мониторов комната казалось какой–то неприглядно–нищенской и праздной. «В первый раз вижу такое, — подумала Вика. — Здесь даже на ночь оргтехнику не отключают. Обычно. За что и получаем постоянно по ушам… А хорошо бы сейчас втащил сюда своё пузо директор Ершов, дал всем страшных дюлей, и разогнал по домам…»

Она представила себе, как дородный Ершов орёт на Малого и пинком выталкивает его за дверь. У Малого виноватая морда. Ершов громогласно обещает ему урезать зарплату… скупердяй старый, можно подумать, он платит всем здесь выше крыши…

А ещё лучше, вваливается сюда вся моя рота отдельного такого–сякого полка… Ребята матерятся, дают Малому по шее, отбирают автомат… и старший лейтенант Тихонов, муженёк мой так и не состоявшийся, баран мой тупой и недогадливый, видит меня и обнимает… целует. Целовался–то он хорошо… никто так не целовал меня, дуру неугомонную… судьба это, Вика, говорит. Судьба навеки… а сам…

Спокойно!.. не надо об этом… отгорело и прошло… пусть живёт со своей сучкой новой… а я буду жить… и жизнь свою и дальше сама строить!

После первой суматохи, когда все надсадно орали и толкались, стало спокойнее. Самое ужасное было, когда Малый стал стрелять в потолок. Вика здорово испугалась. Вот, ведь, — мать его, — в Чечне не так страшно было!

Всё так мило шло! Новости оттарабанили без происшествий. Цербера Борща, Игоря Борчикова, шеф–редактора, пописывающего то там, то сям под псевдонимом Марк Резкий, сегодня ещё не было — отлёживался в отгуле, после вчерашнего дня рождения. Обещал, правда, когда в очередной раз звонил по телефону, сразу после новостей провести «разбор полётов», но так и не пришёл.

— Опять, наверное, где–нибудь в Белом доме ошивается. Пятница, — сказала Оксанка. — Помяни моё слово, через пару месяцев или в банк уйдёт пресс–секретуткой, или на «Студию-44» заместителем по развитию. Об этом уже неделю на всех перекрёстках трезвонят.

— Хм… в банк–то и я бы пошла!

— Ой, только не надо, Вика, — дёрнулся Кирилл. — Ты же на голову больная репортёрством. Ты же в банке сдохнешь от тоски! Опять же, новости ведёшь. Диктор. Звезда!

— Не надо ля–ля! — подбоченилась Вика. — Я уже резко поумнела, глядя на некоторых… хрен с ней, со звёздностью!

Кирилл поднял белый пластмассовый стаканчик и провозгласил:

— За процветание банковского дела!

В комнате роилось, как потом выяснилось, восемь человек. Операторы Нестор и Лекс (в миру Нестеров Дмитрий и Сашка Фаридов, подрабатывающий ещё на двух телеканалах); Оксанка–корреспондент, Вика — ведущая новостей и «репортёрщица», как дразнил её Кирилл. Сам он, кстати, должен был сегодня вместе с Лексом ехать к учредителям на завод цветных металлов, но в последний момент позвонил директор Ершов…

— Пришёл гегемон и всё пошло прахом! — в который раз рассказывал Кирилл. — И вообще, хрена ли я тут с вами сижу? Как говорил Гоголь, устами одного из своих персонажей — сижу, греха набираюсь. Даже водители все разъехались.

— Ну, иди, что сидишь? — кокетливо говорила Оксанка.

— Ишь, как попочкой крутит! — орал Кирилл. — Оксана, почему у тебя такая красивая попа? Как у Малахова этого… «Большая скидка» который!..

— Это потому, что он её непрестанно тренирует, — ядовито вставила Инна–архивариус.

— Во–во! Сжимает и разжимает, сжимает и разжимает… и так — каждое утро!

— Фи, старый анекдот! — пьяненько крикнула из противоположного угла Оксана–вторая, притиснутая с двух сторон Нестором и Лексом.

— Слушай, Кирилл, заткнись, а? — немедленно надулась Оксанка.

— Ради тебя… и Виктории… я готов понести любую кару! — Кирилл нагнул голову. — Повинную голову и сеч не мечёт… тьфу — меч не сечёт!

— Девки, мне идти пора, — в третий раз сказала Вика.

— Вика, ты меня бросаешь… среди этих пьяных животных?! — орала Оксана–вторая.

— Испугалась баба… этого самого, — сказал Кирилл и подцепил пластмассовым ножом огурчик в стеклянной банке. Огурчик сорвался и упрямо плюхнулся обратно.

— Вилку возьми, наказание ты моё, — Вика протянула ему свою.

Кирилл ей очень нравился. Но, — ёлки–палки! — мало ей было красавца–мужа?! Удалой такой… старший лейтенант. Тоже, бывало, все девки на него вешались! Ну, и где он теперь? Вместе со своими тремя тысячами рублей оклада «денежного воздержания», как сам же и шутил. Нет, девочки–мальчики, нечего тут нищету плодить. Кирилла, вон, и ножом в живот пыряли, и в аварии он попадал, и в драки… а всё на пиво не хватает! Зато вся физиономия в шрамах. Конан–варвар… уральский…

— А всё–таки хорошо было бы замуж за банкира выйти, — задумчиво сказала она.

— Ага, а он скажет — хрена ли ты круглые сутки среди красавцев вращаешься? И бросит тебя. Из ревности, — глубокомысленно сказал Кирилл, выковырявший всё–таки упрямый огурец из банки.

— Это где они, красавцы?

— Там же, где и большие зарплаты, — ехидно вставила Инна.

— Это мы–то не красавцы? Вон — Лекс, Махно, Тарас… Кирилл Деревнёв, в конце концов! Ваш покорный слуга.

Тарас сидел у видеомагнитофона и, надев наушники, расписывал синхроны и видеоряд. Рядом стояла банка с пивом.

— Вот, девки, Тарас. И трезвый, и работает! Чем не жених? Молодой, холостой, незарегистрированный! Скоро Парфёновым станет… местного разлива…

— Мы тут все скоро кем–нибудь, да станем, — раздражённо сказала Оксана и поглядела на часы.

— Что, не едет? — осведомился Кирилл. Оксана немедленно окрысилась:

— По мне, так пусть вовсе не появляется. Я его не жду.

Она встала и вышла из комнаты.

— А что я? — сказал Кирилл. — Мне по хрен. Хоть с Дедом Пахомом.

— Ой, да ладно, — пропела Инна. — Ну, клеится она к Борщу, и что?

— Он не Борщ! Он, в рот ему лягушку, ходячий псевдоним Марк Резкий, — недружелюбно пробормотал Кирилл. — Нет, девушки, пора мне идти… на холодное жёсткое холостяцкое ложе. Ты слышишь, Вика? Я по глазам вижу, что ты взволнована. В тебе уже зашевелилось сострадание?

— Это у тебя кое–что зашевелилось, — ответила Вика.

— Как зашевелилось, так и отшевелится, — вставила Инна.

— Ну, уж нет! — Кирилла сегодня несло. — Это самое… будет последним, чем я шевельну, покидая сей яростный мир. Я буду способен на любовь до последнего содрогания бренной оболочки.

— Что–то мало нас сегодня, — задумчиво сказала вошедшая Оксана.

— Так ить, матушка! Время–то позднее! Которые путёвые — давно уже по домам и по барам разбрелись.

— Ой, ты разбредёшься… на твою–то зарплату.

Кирилл помрачнел.

— Ты ударила меня по самому больному месту. Можно сказать, плюнула в душу и ногой растёрла… морда ты бессовестная, басурманская.

Прозвище «басурманка» с год назад приклеилось к Оксане, когда, после интервью с архиепископом, на укоризненное замечание архипастыря, мол, курить православной девушке должно быть неприлично, Оксана, невинно хлопая ресничками, созналась в том, что она — некрещёная, склонная к атеизму дамочка со стервозным характером.

— Не душа в тебе, Оксана, а пар один, — мрачно сказал разобиженный Кирилл. — Одно слово — нехристь.

— Парфёнов, на НТВ, говорят, пятьдесят тысяч баксов в месяц имел, — забубнили в углу.

— И что? Ершов, говорят, на выборах триста снял…

— Не триста, а двести восемьдесят. Зелёными.

— Так он тебе лично и поручил… посчитать. Слюни подбери, журка!

— Не мешай мне завидовать и наполняться ядом классовой ненависти.

Словом, всё сегодня было, как обычно по пятницам, только не так весело. Вчера все основательно наклюкались и сегодня, с бодуна, не веселило ни пиво, ни водка. «Ничего, зато голова перестала болеть», — подумала Вика.

Разговор шёл вяло. Архивариус Инна, зевая, уже осведомилась у Тараса, не собирается ли он сидеть здесь до утра, — ей нужно было взять у него две архивных кассеты и закрыть, наконец, помещение архива. Тарас поклялся, что ему остались сущие пустяки, и застенчиво улыбнулся в бороду.

Полчаса назад к ним заглянула Леночка–гримёр (сама она всё–таки предпочитала термин «визажист») и наскоро попрощалась со всеми. Сегодня она не оставалась на эфир, потому что завтра с утра субботы должна была прийти к 7–30 гримировать Алёнку для записи «Сказок на ночь от Алёнушки» и сидеть ей лишних полчаса совершенно не хотелось. Обещал вернуться Олежек с Земляникой и Кузей, да что–то их не было до сих пор. Впрочем, завтра они собирались на рыбалку — чёрта ли им сегодня здесь отсиживать?

Заглянул, было, и Дед Пахом — охранник. Прозвище («Дед Пахом и трактор в ночном» — помните?) ему совершенно не шло. Скорее — мальчик–одуванчик, как сказал однажды Кирилл. С его непрестанно декларируемой, застарелой ненавистью к голубым, розовые щёчки и опрятные лапки длинного Деда Пахома раздражали Кирилла несказанно. Невинно оболганному Деду Пахому налили полстаканчика водки, дали пирожок и решительно вытолкали выполнять свой долг. Иначе бы он не ушёл. Работал он недавно и ему, похоже, нравились все, без исключения, девушки АТР.

— Ладно, — уныло сказал Кирилл, — вот ребята придут, и я с ними от вас уйду. В ночь и туман. «А в животе у крокодила — темно и скучно и уныло». И лишу вас своего молодого упругого тела. Вон, Деда Пахома вам оставлю. Для совращения малолетнего… пусть узнает, что с девушками — тоже можно!

В этот момент всё и началось…

А теперь это самое «всё» было просто и незатейливо — мелко, тоскливо, мерзко. Вика вспомнила бесланских детей, и ей стало совсем грустно: «Мы–то взрослые все… ну, за исключением Деда Пахома… а там… там они были маленькие…»

«Как Артёмка» — немедленно доложил услужливый внутренний голос…

«Да заткнулся бы, наконец!!! Заткнись, по–хорошему прошу! Слава Богу, Артёмка у мамы, в Алапаевске…»

«А зачем ты его туда отправила, коза? — ехидно осведомился внутренний голос. — Ты любви ждёшь, звезда ты… местного масштаба! И если нет на свете любви большой и чистой, то ждёшь хотя бы маленькой и похотливой… но — своей. Своей, понимаешь, да?

«Ну и что?»

«А то!.. Ты бы к Андрею прилепилась, если бы он вчера опять с этой тихоней не ушёл!.. Он тебе нравится… и Кирилл тебе нравится… а он не пришёл… и вообще, ты с кем была, помнишь?»

«Не помню»

«Ты с пьяненьким Махно была, дура ты ненормальная! А сейчас он около Оксаны–второй ошивается… утешает…»

«Ну, и что?»

«Это сейчас «ну и что», а ночью ты здорово ревела, помнишь? Ты же разобиделась на Махно, что он около тебя отирался, а провожать не пошёл! Потому что мужик… Потому что хочется, чтобы не просто Вику–отчаюгу, матершинницу и Мисс Строптивость в тебе видели, а женщину… чёрт бы их всех побрал!!! Женщину, а не военфельдшера или журналистку с красивыми ногами и фотогеничным лицом…»

«Да ты ЗАТКНЁШЬСЯ, или нет?!!»

Внутренний голос недовольно замолчал. Кряхтел что–то неразборчивое и тоскливое на самом краешке сознания, но и то — хлеб. И пусть бубнит, лишь бы не орал, как пожарная сирена.

Вика вдруг вспомнила, как визжала Оксана–вторая: «Ты чего? Вы чего? Ну, хочешь, боец, я тебе отдамся?! Тебе, лично! Только не трогай Пахома, слышишь?!..»

Впрочем, все мы визжали…

Кирилл матерился, орал. Солдат этот, Малый, стрелял в потолок коридора. Бегали все, дёргались… дурдом! Дед Пахом, бедный, с разбитой мордой сидит. Дамочка с прямого эфира… не знаю, как зовут… на ней вообще лица нет. У Малого коробка эта… страшная, с взрывчаткой и выключателем на боку. А, ведь, дети. Сущие дети!

Динамик громкой связи в студии ожил и пробурчал:

— Ты нормально?

— Нормально, Светик.

Только что влетел возбуждённый Мустафа. Он несвязно, путаясь в словах и оглядываясь, бормотал что–то про какую–то дверь. Андрей не сразу понял, что он выкрикивает, и теперь холодел, думая о том, что за этой дверью сидит перепуганная Ольга.

Из коридора доносились осторожные, но вполне внушительные удары. Два придурка пытались прикладами сковырнуть врезанный замок.

— Слушай, — не выдержал Роальд Вячеславович. — Там, около сортира, есть шкаф. Железный. Справа. В нём инструменты должны быть. А ключи, по идее, у Пахома, у охранника то есть. Впрочем, вру… от рекламы ключи на вахте не оставляют.

Москвич, демонстративно не обратив внимания на старого оператора, набычился, пристально разглядывая Андрея:

— А что это ты так ёрзаешь?

Андрей хотел уже сказать дерзость, но удержался.

— Жена у меня там сидела, — сухо сказал он. — Не знаю — ушла или нет.

… что сейчас подумала Ленка — бывшая жена?.. и дочь?.. Он мысленно взмолился, чтобы они ничего не видели, вообще не смотрели телевизор и ни о чём не знали. Всё–таки три года прошло, после того, как Ленка упорхнула от Андрея…

Мустафа выскочил обратно в коридор. Удары внезапно прекратились. Похоже этот… Филон, высадил–таки хлипкую деревянную дверь. Андрей вспомнил, что на днях её нечаянно выворотил массивный сын директора Ершова. Вместе с косяком. Так, мимоходом толкнул, балуясь. Эх, тоже мне, солдаты–воины.

— Что там? — заорал напрягшийся Москвич

— Ща… — донеслось из коридора, — посмотрим!..

— Филон, сами не лезьте! — ещё громче кричал взвинченный Москвич, вставая и судорожно поворачивая ствол от Роальда Вячеславовича к двери студии.

— Давайте, я загляну! — взмолился Андрей, путаясь пальцами в проводе петлички.

— Да любого давай! — испуганно орали из коридора. — Тут окно открыто!

Господи, хоть бы не убилась! — мелькнуло в голове. Всё стало ясно — Ольга всё–таки рискнула… молодчина!.. малыш мой любимый… хоть бы…

— Сидеть! — кричал Москвич, больно тыкая Андрея под рёбра своей чёртовой железякой.

— Хватит орать! — яростно захрипела Светка, и динамик взвизгнул. Видно было, как рядом с ней топтался внезапно побелевший Вован, прикладывающий автомат к плечу. Похоже, ему уже мерещились спецназовцы, лезущие прямо в двери и окна режиссёрки.

— Иду! Иду уже! Тихо! — вдруг по–заячьи пискляво закричали в коридоре. — Не стреляйте, иду!

— Гошка… — обречённо выдохнул Роальд. — Убьют же…

Слышно было, как Гошка яростно кричал уже из рекламного отдела:

— Ну, чего вы ссыте, козлы, нет здесь никого! Вот вам вот шкаф, столы, стулья!!! …нетникогопаразитыуродыпоганые… нет тут! никого!!!

— Давайте все успокоимся, а?!! — не своим голосом взвыл Андрей.

Стало тихо. Совсем–совсем тихо. И в этой тишине за стеклом появился взъерошенный Гошка с заплаканными глазами, вытер рукавом мокрое красное лицо, наклонился к пульту микрофона и сказал севшим голосом:

— Там никого нет, Андрей. И во дворе никого видно.

В дверях появилась сконфуженная рожа Филона. Он явно хотел что–то сказать, но только открывал рот, глядя на Москвича.

— Так, — сказал Москвич, ни на кого не глядя, — Мустафа и Филон сейчас забаррикадируют дверь…

Из коридора, со стороны новостей, вдруг радостно донеслось:

— Пацаны! К нам депутат! Наверное, из Москвы–ы–ы!

— Не понял… — растерянно сказал Москвич.

Из–за стекла донёсся истерический хохот Светки.

— Пока свет горит — мы в эфире, — примирительно сказал в новостной комнате оператор Лекс. — Так уж сетевую разводку слепили в своё время, помнишь, Оксан? Всё — абсолютно всё — на одном входящем силовом кабеле. Субботники наши помнишь?

— Нет, — рассеянно ответила Оксана, глядя на Малого. — Я же в конце мая сюда пришла.

— Точно… а мы тут с самого начала, с ноября… — начал, было, Махно. — Я от Жанны ушёл 18–го, а 20–го февраля уже на АТР. Скоро восемь лет испол…

— Малый, — громко сказал Кирилл. — Давай включим телевизор? Новости по всем каналам должны быть… и давно уже…

— Стоять! — лениво протянул Малый. — Здесь я командую.

— Слушай, родной, — торопливо сказала Вика, — ты пойми — оттого, что мы сейчас сидим в неведении, я точно скоро обоссусь от страха! А там нас уже по всем каналам обжёвывают… и заяву вашу, и что в городе делается, и что Путин сказал. Ну, тебе что, самому не интересно?

Малый давно уже слышал какие–то приглушенные вопли за входной дверью, но относился к ним спокойно. Ещё, когда бойцы входили в телекомпанию, Малый решил, что такую бронебойную дверь не всякий снаряд возьмёт. Ну, может, снаряд и возьмёт, но дверь себе телекомпания отгрохала явно не по чину. Косяк сварной; засов, как у слона хобот, глазка нет совсем… не, пацаны, в банке такие двери должны стоять! Малый не знал, что дверь была приобретена по бартеру и с ней была уйма возни, поскольку действительно предназначалась для других целей. Короче, с дверью им крупно повезло.

А телевизор он не позволял включать из чувства странно уязвлённого самолюбия. Небось, Москвич на всю страну морду свою поросячью выставил… красуется, падло!

Нет, посто–о–ой, — а с другой стороны, случись чего — он, Малый, почти и не причём! Девки, вон, даже хихикали с ним, глазками стреляли. Особенно эта — пьяная рыженькая… как её…Оксана?

… И что эти придурки, Филон с Мустафой, в коридоре колотят? Делать нечего?..

В общем, так и так — был втянут под страхом смерти. Заложников жалел, не бил, не пугал… нравился им, помогал, сопли вытирал, прокладки сушил. Достоин быть оправданным у этих… пристяжных, что ли. По телику как–то про этих пристяжных говорили — мол, в суде они даже убийцу могут оправдать. Это зашибись, это нам нравится…

— Ладно, развлекайся, — спокойно протянул он. — Нет, не ты, Кирилл… там этот, с бородой… Тарас? Ага… Может, мультики покажут, а, Тарас? Что, пульта нет? Это вы зря…

Нет, Малый определённо нравился самому себе.

Журналисты вразнобой заголосили:

— Тарасик, НТВ, да? На хрен НТВ, ТВЦ! Не, у них выход уже был… Тарас — пятая кнопка!

Тарас молча несколько раз нажал на кнопочку. Телевизор заорал неожиданно громко:

— … бования террористов. Находящийся прямо у входной двери в телекомпанию депутат Государственной думы господин Басов, только препятствует органам. Уходить он отказывается, а на двери могут быть растяжки. Поэтому… — говорил какой–то толстый мент. Заиграла печальная музыка и на экране появилось изображение грустного усатого чувака, рядом с которым, — а вот и я! — сидел гордый Москвич. Ниже бежала непрерывным ручейком повторяющаяся надпись: «Прямой эфир! Прямой эфир! Прямой эфир!»

— Андрей, Андрюшенька, — засюсюкали бабы, увидев усатого грустилу.

Тарас вдруг выключил звук, обернулся и удивлённо сказал:

— Люди, а ведь тут Басов у нас под дверью ошивается!

— Ну, девочки–мальчики, радость–то какая! Теперь всё у нас будет, как в сказке, — фыркнула глазастенькая Инна.

В коридоре, где–то около студии, вдруг заорали, затопали. Все притихли, прислушиваясь. Кирилл было дёрнулся, встал, но Малый многозначительно покачал стволом. Кирилл вызверился на ствол, но промолчал. И не сел. Что–то пошло не так. Малому всё это вдруг перестало нравиться. Если бойцы кого–нибудь завалят — быть беде. Штурм, трали–вали… вон, об окне орут, мол, открыто, открыто, ай–я–яй!

Ой, ё–о–о!!! А уж не спецназ ли это там в окна лезет?!!

Малый почувствовал, что потеет. Красавица Вика, евшая его взглядом, вдруг ласково сказала:

— Слушай, давай Басова запустим? Он у нас человек известный, с Путиным на короткой ноге. При нём точно никого убивать не станут и требования ваши выполнят.

— Да он в Кремле ногами двери открывает, — подхватил Кирилл.

— А помните, ребятки, как он с Джорджем Бушем разговаривал? — серьёзно сказал Тарас.

— Ой, я помню! — во весь рот улыбалась хмельная рыжая Оксана, — Я на съёмки ездила.

— А я снимал, — вылез растрёпанный Махно. — На камеру SUPER-VHS!

Боец Малый мгновенно принял решение. Если эти козлы не трендят, депутат — фигура ценная. Вон, на «супер» какой–то снимают… на простую камеру его, значит, западло снимать. А если это всё–таки спецназ, вопреки умненькому Москвичу, придумал какую–то хитрожопую штуку — пора зарабатывать очки — я, мол, туточки самый случайный и даже нехреново всем помог. «Если что — прямо всех, на фиг, вместе с Москвичом — на глазах у ментов… геройский поступок российского солдата… служу России — и ваших нет…» — пронеслась в голове холодная трезвая мысль. Мысль, кстати, очень толковая, пацаны! Обмозговать её надо крепко…

Он уже выходил, пятясь, в коридор и следя за стоявшим Кириллом. Выстрелов не было слышно. Да и вообще, стало как–то подозрительно тихо.

Ох, неужели газ?!!

Нет… бубнят… и во входную дверь вдруг заколотили со свежими силами.

Он увесисто торкнул в дверь прикладом. Во, поди, там в штаны наложили! Гы–гы…

— Чё надо?

О, как там заорали!.. Ну, пусть орут… мы и так в курсе. Пусть вползают по одному, он их на мушке подержит… и граната — друг солдата… вот она, малышка, наготове.

— Пацаны! К нам депутат! Из Москвы–ы–ы! — радостно надрывался он, чувствуя, что всё складывается клёво, что, как бы там оно ни повернулось, он, — уральский пацан Стас Зломанов по кличке Малый, — всегда вставит Фортуне в очко по самое «не хочу»…

— Господин депутат-с Государственной Думы, член комитета по безопасности, а ругаются, как извозчик, — буркнула Яна, набирая очередной номер.

После того, как Басов размахивая депутатским удостоверением («а то его каждая собака в городе не знает» — подумала она) наорал на каких–то квёлых, но настойчивых ментов, пытавшихся вытолкать их из подъезда АТР, самым главным было дозвониться хоть до кого–нибудь внутри студии.

— Вы только, Бога ради, не стучите в дверь! — трясущимися губами шипел Борщ, он же Марк Резкий, он же Игорь Борчиков, шеф–редактор отдела новостей. — Блин, слава Богу, я опоздал! — в сотый раз нервно хихикнул он.

«Вот, ведь, странный парень, — подумала Яна. — Трусит, дрожит… а не уходит!.. Почему? За коллектив боится? Что–то не похоже на него, ох, как не похоже!..»

Время от времени сотовый телефон Басова или Яны начинал пиликать. На звонки не отвечали. Времени было потеряно — уйма и теперь срочно нужна была связь с заложниками.

— Ещё минут пять–десять и нас отсюда вытолкают, — бормотал Басов, без конца набирая какие–то телефонные номера. Он уже успел вдоволь наораться с силовиками, властями и всеми, кто хоть как–то мог повернуть ситуацию в неблагоприятную сторону. В общем, нажимал на рычаги и пружины.

— … ни хрена! — орал он. — Пока эфир идёт, никто не пострадает. И не вздумай обрубать им электричество!.. Ты ему так и скажи!.. Да, говорил с ним!.. Согласовано, говорю… сам ты ни хрена не имеешь права!!! Вот, приезжай сюда, я тебе абсолютно всё подпишу, хоть собственный приговор! Всё! Некогда нам!

Борчиков болтался между третьим и вторым этажом и непрерывно ныл. Каждые пять минут он звонил кому–то, причём речь его сразу приобретала знакомые профессиональные подвывающие нотки. Судя по доносившимся выражениям, эти репортажи были чрезвычайно трагичными.

— … это я — именно я жизнью рискую, твою ж мать! — шипел он. — Я тут в любой момент могу пулю на хрен схлопотать! Да!!! Именно на хрен!!! Дальше давай: «Требования террористов прислать БТР для перевозки всех в аэропорт Кольцово — подтверждаю. Ситуация накаляется с каждой минутой! Только стало известно, что одной из заложниц удалось вырваться из кровавых объятий смерти!» Ты фамилию её знаешь? Хрена ли ты там вообще делаешь, собачий хрен?! Так… Пиши… Несколько минут назад снова раздались выстрелы!..

Ну, и так далее.

— Заливаешь, засранец, — пробормотала Яна, — в потёмках судорожно роясь в записной книжке. — Чёрт, не может быть, чтобы никто не отозвался! Антон Александрович, у меня — всё… в смысле некому уже звонить…

Она всхлипнула и вдруг шагнула и забарабанила кулаком с зажатым в нём телефоном в проклятую железную дверь. Сотовый хрустнул. Брызнули осколки корпуса.

— Открывайте, кретины вы долбанные!!!

— Там же растяжки, дура! — благим матом заорал снизу Борщ.

На первом этаже наперебой завопили что–то менты. По всему подъезду гулко загрохотало эхо…

В ответ кто–то оглушительно грохнул в дверь с той стороны.

— Чё надо? — дурашливо крикнули изнутри.

— Я — депутат Государственной думы по фамилии Басов, — подскочил к двери Антон. — Я хочу, чтобы вы обменяли меня на заложников! Эй, да заткнитесь вы там, внизу!!! Спросите у журналистов — они подтвердят, что я депутат!

… только что был запущен… нет, не «запущен»… Пиши — «несколько минут назад бандиты заманили на территорию телекомпании АТР депутата Государственной думы, — торопливо орал в свой телефон Борчиков, выскакивая из подъезда АТР, — и известную журналистку Яну Полозову… требования террористов… БТР… долларов, купюрами… бандиты не позволили никому, кроме двух человек… обмен — двое на двое. Выпущены двое заложников — раненный охранник и бывшая гостья прямого эфира Галина… фамилию сам узнаешь. Басов, по собственной инициативе… он потерял осторожность и был практически захвачен… ничего не оставалось, как пойти на… бессмысленный террор… прямой эфир… фамилии выпущенных заложников уточняются. В настоящий момент все сотрудники телекомпании согнаны в студию прямого эфира и находятся под бдительным надзором бандитов».

… я уже на улице. Всё, пипец, теперь силовики никого никуда не пропускают. Аут. Я на «сорок четвёртый» иду. Ты Матвея туда гони, я там прямо на балконе интервью дам… да, там всё здание АТР видно… На крыше? Если на крышу пустят, то конечно. Оттуда АТР, как на ладони. Да, вначале для НТВ… потом прессуха — уже у тебя, понял?

На баннере обязательно: «Единственный из журналистов, напрямую общавшийся с заложниками!» Длинно? Ну, думай… смысл должен быть именно таким — эксклюзив и прочая мутотень…

… да это нам по барабану! Она ни хрена не знает… ну, сбежала, и что?.. дубак ты, что — первый раз замужем? Так и пиши — «в интересах следствия»… Дома? Домой отпустили? Ну, звони, если дурак! Что она тебе скажет?.. сам напиши!.. да… да… Ты это, там сильно не расписывай, разогнался!..

… хрен его знает… Нет, ты умный, блин, как Ленин! Иди! Что ты сам не идёшь?!! Янка? А это её проблемы, понял?

Светка–режиссёр вдруг вспомнила, как Вика рассказывала, что у них в Чечне, когда она там служила, какой–то офицеришка, мразь, повесил в туалете солдата. Дескать, отказался унитазы зубной щёткой чистить. Вика тогда ещё с Кириллом сцепилась… тот у нас известный скептик.

Нет, Кирюха, врёшь… я Вике верю! После этого я бы тоже из МЧС ушла… даже на нашу идиотскую работу. Повесил, сволочь! А в рапорте написали, что, мол, сам повесился. «Не выдержал тягот армейской службы»…

… суки… суки… суки…

Спокойно!!! Спокойно, поняла?

… хорошо, что у меня дочка… Лерка…

Сашка рядом… притих, сопляк… сколько ему? Восемнадцать или девятнадцать? Данилу моего напоминает, молоденького ещё, непьющего… урода, говнюка моего любимого… а что ему? Болтается сейчас на съёмках в тайге, сукин ты сын мой любимый паразит мой сладкий люблю тебя у Лерки глазки твои такие же ясные когда ты в настроении всё равно люблю гад ты гад и дурак бестолковый наказание моё и мука моя мамаправдуговориламнедуреаяневериланихрена…

… Спокойно! Спокойно, дура!

Светка тряхнула лохматой головой… Спокойно… Вот, вроде, отпускает…

Она посмотрела на Сашку. Дел у него в эфире не так много — с компьютера титры выдавать по режиссёрскому свистку, программные заставочки, рекламный блок. Правда, на всякий случай, всё это есть на кассетах, но… не Москва, не ОРТ… мало ли что?.. сколько раз рублём наказывали… подстраховываемся… технология не отработана, мать её…

— Что Сашка, ссышь? — тихо спросила она.

Сашка молчал. Плохо дело…

— Набей–ка титры, Сашка, — вкрадчиво попросила она. — Ну, там «Антон Басов, депутат долбанной Думы» и прочее…

Сашка молчал и бессмысленно водил стрелочкой мышки по экрану.

— О-о, блин, — пробормотала Светка, — как всё запущено!

Она протянула руку, нажала на кнопку на подставке микрофона, нагнулась к нему и сказала:

— Андрей! Слушай сюда. Хрена ли мы Сашку не отпустили вместе с Пахомом и этой… гостьей… доктором Пилюлькиной?

— Будь моя воля, я бы всех отпустил, — вызывающе сказал Антон. — Слушайте, бабоньки, заберите–ка вы его к себе, ладно?

— Ой, у нас тут прямо посиделки — пропела Оксана–вторая. — Давай к нам, Сашка, я тебе всё прощу!

— Слышь, москвич Лёня, Светка дело говорит.

— Хорошо, — сказал Москвич, которого звали Леонидом. — Пусть идёт… Филон! Проконтролируй.

— Чуть что, сразу Филон… эй–эй… куда?

Светка уже поднимала подмышки чумного Сашку. Солдатик Вован топтался рядом, не зная, что делать, и растерянно глядя по сторонам.

— Вован, нах! — не выдержал Малый, — помоги ты ей, дятел! Куда он денется?

Москвич в упор посмотрел на Малого, но тот сделал вид, что не замечает пристального взгляда. Вован с облегчением кинулся помочь. Сашка бессмысленно смотрел перед собой. Андрею показалось, что из уголка рта у него тянулась тонкая ниточка слюны. «Надеюсь, парень не обоссался, — неожиданно цинично подумал он, — нам здесь и вовсе не продохнуть будет…» Однако всё прошло мирно и гладко. Сашку усадили в самом уголке, Оксанка–вторая обняла его за плечи и что–то зашептала в ухо. Андрею показалось, что парень этого даже не замечает, но он вдруг обнял девушку и спрятал лицо у неё на груди.

Вован и Светка пошли обратно в режиссёрскую. Антон поймал отчаянный взгляд Гошки, оставшегося без присмотра, и едва заметно покачал головой. Яна видела этот мгновенный немой диалог — и у неё оборвалось сердце, когда ей показалось, что Гошка встаёт…

— Ну, девки, я сегодня с кавалером, — пробормотала Оксана, обнимая безвольного щуплого Сашку.

— Во всяком случае, ночь ты проведёшь с молоденьким и симпатичным, — сказал Кирилл. — Кстати, я тоже себя что–то совсем плохо чувствую… Светик! Иди ко мне, я себя буду хорошо вести!

— Кому плохо, так это мне, — заявила Яна. — У меня зов природы.

— Да уж… — сказал Махно, — давно пора… носики припудрить.

— Поддерживаю, — это подал голос Роальд Вячеславович.

— Чего–чего? — тупо спросил от дверей Филон.

— Люди хотят удовлетворить свои большие и малые физиологические нужды, — деревянным голосом сказал Андрей. Его не отпускало острое чувство опасности. Опасность была во всём — в квёлом Сашке, во взглядах, которые иногда Филон бросал на студию, поводя автоматом, в крепкой фигуре Вована, неутомимо надзиравшего за всеми сквозь стекло. В том, как Москвич потрагивал висящую на груди гранату… в напряжённости Басова, сидевшего вместе со всеми… в сухом и внимательном взгляде Яны.

— Мы хотим писать и какать — серьёзно пояснила Вика.

— Причём одновременно! — нервно хихикнула Оксанка.

— Это, как в анекдоте, — вдруг вставил Басов. — Пошла Машенька в лесу под кустик — пописать. А там — Серый волк… Заодно и покакала.

Все ухмылялись, даже насупленный Москвич.

Проблему решили просто. Филон стоял в коридоре и следил за обстановкой, а стайки дамочек, по трое, конвоировались до обоих сортиров и обратно смущённым Мустафой. Благо, идти было всего метров десять.

Мустафе приказывали никуда не уходить, — а то, мол, без охраны страшно, — и запирались. Время от времени кто–нибудь невинно спрашивал сквозь дверь: «Ты как? Не подглядываешь?»

Мустафа глупо улыбался и переминался с ноги на ногу.

— Ну, вот, — горько говорил в это время Кирилл, ёрзая на диванчике — так оно всегда. Пока девки там намоются, натреплются, да напомадятся, мы все наложим полные подштанники.

— Это ещё что, — сказала ему Оксана–вторая, — сейчас я пойду, а ты будешь желторотика обнимать… если что, убаюкаешь. Пока меня не будет.

Кирилл шумно вздохнул и сказал только, что с мальчиками дело не имеет, как ярый враг всяческой голубизны. Сашка ни на что не реагировал. Он, казалось, просто спал. Поэтому Оксана–вторая, когда пришла её очередь оправиться, просто уложила его в углу на охапку зайцев и медведей, дала ему в руки большого плющевого щенка и прикрыла куском синей ткани для хромокея. Сашка ни на что не реагировал, но дышал ровно, порозовел и выглядел уже вполне прилично. Москвич наотрез отказался даже думать о том, чтобы как–то вытащить его на волю.

— Двоих выпустили и хватит. Если что — я его первого в расход пущу, — неожиданно заявил он, — чтобы вы не думали что я тут с вами дуркую. Умрёт во сне, счастливым.

— Никто. Никого. Убивать. Не будет, — примирительно сказал Антон. Все промолчали.

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

(телефонный разговор)

— Что поделываешь?

— АТР смотрю.

— Ой, у меня тоже все сидят… Ты за кого болеешь?

— Дура—Машка, это тебе что, футбол?.. Мне Кирилл нравится…

— Ой, а этот Москвич такой… Мне мамашка говорит — он придурошный, — а я такая, сижу и говорю, чё ты, как дура…

— … не–е–е, Кирилл клёвый. А он где живёт?

— Не знаю… Жанка говорит на Эльмаше…

— А у этой, у Вики, прическу видела? Такие фенечки, как у звезды… и татушка на руке — змейка такая классная…

— Ой, а как мальчика этого, охранника как жа–алко!..

(телефонный разговор)

— … я бы ему ка–ак двинул по рогам, козлу!

— Ага… смелый такой… чисто Джеки Чан…

— Не, ты чё?! Дал в горло и автомат — хап!.. Чё, козлы, довыёживались?!

— Ты в школе Добику двинь, гы–гы–гы…

(телефонный разговор)

— … Ой, я вас умоляю, не надо! Это же Басову просто клад! За такой пиар люди огромные деньги платят! А тут — вот!

— Да ну… на хрен нужен такой пиар.

— А что, там же пацаны одни! Альфовцы их просто порвут, как Тузик грелку!

— Ну, не знаю… в Беслане тоже говорили, что…

(телефонный разговор)

— … А я говорю, нет, дорогой — хрен тебе! Когда ты служил, это совсем другое дело! Я своего сына отдавать не намерена. Что?.. Не знаю. Говорят, пять тыщ баксов. Нет, это ты говоришь по инвалидности, там гораздо больше! А в военкомате — такая ставка… Мужик–то мой? Да вон, сидит с пивом своим, не отрывается… А–а–а… Ромка у меня тоже говорит — мама, мне Оксанка больше понравилась…

Не–е–е, Вика грубовата. Слушай, а евреечка там такая, глазастенькая, сидит слева, это кто?.. А?.. Ой, слышно плохо… Инга? А-а, Инна… Она, вот, совсем участия не принимает… и звук такой плохой, странно, да? Вон, «Дом-2» там всё слышно хорошо! Да они просто денег жалеют… Ой, не говори…. Антон какой молодчина, не ожидала прямо… а ещё говорят — депутат. Что? Да! Прямо сердце кровью обливается… да… да… и не говори… Этот–то, худенький такой, в дверях… Ну, правильно, какая там кормёжка? У меня, вон, у одной на работе, сын пришёл из армии. Веришь ли, смотреть страшно!.. Сейчас, подожди, я на кухню с трубкой перейду… мужик разорался — не слышно ему из–за меня, видите ли…

(телефонный разговор директора телекомпании АТР Ершова со своим коммерческим директором)

— … рейтинг — пипец просто!

— Коню понятно.

— Теперь это дело, главное, не потерять.

— Ну?

— Заставки меняем, Андрея пора на политику переключать. Я считаю, что он уже вырос из коммерческого эфира. Продюсером, конечно, мы его оставим, если хочет.

— Ты же говорил, он не хочет политику…

— Это когда было! Да и что такое «не хочет»? Процент определим и лады!

— Хорошо, посмотрим… Главное, Басов теперь у нас.

— Да-а… сколько мы его раскручивали, а? Теперь надо будет Борисовне вместе с Татьяной его окучивать, пока свежо в памяти.

— Это тебе самому делать надо…

— Ну, само собой… я это под контроль. Я тут прикинул коммерческое предложение под документальный фильм.

— Порешаем…

— Нет, я серьёзно! У Басова теперь к нам — кредит доверия. Совместные переживания, дружба, рождённая экстримом и так далее.

— Слушай, у тебя там в сейфе…

— Слава Богу, всё забрал! Все балабошки у меня.

— Ты к девяти подъезжай, отдашь…

— Конечно–конечно!

— Лишь бы только не развалили всё на хрен. А то, как начнут эти… знаю я их…

— Фигня война. Под восстановление нам учредитель деньги даст — даже не поморщится… Это ж какой рейтинг! Кстати, идея! Отдельное коммерческое предложение для бизнесменов «Восстановим АТР»… ну, или нечто такое. Всенародное восстановление телекомпании! Любимой телекомпании! Той самой телекомпании! Строители там, мебельные магазины… всех можно привлечь…

— Ты посчитай–посчитай… покажешь мне… я тут тоже кое–что прикинул. Бартер только надо сокращать. А то и совсем отказаться, нахрен… Ну, ладно, давай, пока! Мне тут на пресс–конференцию…

(телефонный разговор)

— …тоска. Одни новости по всем каналам. А?… Давай!.. ну… ну… ну…. Да легко! Сколько пузырей брать?.. Танька–то будет… нет?.. а где? А-а… да понятно–понятно… прикольно. В натуре только брат в прокуратуре!.. Чего?.. ну, не знаю. На кой?…..я, блин, что тебе и говорю! Ну, давай!

(остановка трамвая)

— … не ходят, я вам говорю, не ходят, бабушка! И пятнадцатый не ходит. Все трамваи по этой ветке — перекрыли. Что?.. А, это, вон, пройдите за угол и там увидите автобусную. Не за что!..

(деревня Шатры, 130 километров к северу от Екатеринбурга)

— … чеченцы, говорят, какие–то переодетые, с пулемётом. Поубивали полгорода. Говорят, миллиард долларов давайте и самолёт… бомбу, мол, атомную взорвём, и весь Урал… к аллаху.

— Мобилизация будет…

— Это, как у нас на Даманском, был случай…

— Сталина на них нет…

(Кремль, спецсвязь)

… не тянет, не тянет. Упустили время! Мучеников хотите расплодить? Короче, ускорьте подготовку кандидатуры губернатора… Да, я подумаю… вопрос серьёзный, не торопитесь… область?.. ничего, это реально через Думу провести…

(хрущёвка, мама и дочка)

— Мама, а где Алё–о–онушка? Я хочу «Сказки на ночь от Алё–о–онушки»!

— Алёнушка уже спать пошла и ты сейчас спать пойдёшь.

— А му–у–ультики у Алёнушки? Хны–хны–хны…

— Завтра посмотрим, ладно?

— Я когда вырасту, у меня такое же платье будет, как у Вики и как у Оксаны… и как у Вики длинные во–о–олосы…

— Пойдём спать… Я кому сказала — быстро спать пошла! Я кому сказала, дрянь такая!

(цех, курилка, ночная смена)

— …. да подстава это, подстава, тебе говорю!

— Да ладно тебе, подстава! Чего заливаешь?

— Я тебе не телевизор, заливать не умею. Хрень всё это, а не захват. Я бы, …, всех там раком поставил — каждые полчаса по одному, — бэмс! — и труп в окно! Они бы у меня, суки, через час бы уже и бабки, и вертолёт и драть твою мать, и всё бы было! А ну, дятлы, на колени вдоль стены!!! и пошёл щёлкать по одному!..

— Ну, развоевался… Ты что, Николаич, ребят–то жалко…

— За такие бабки, как в телевизоре им дают, я бы их там всех сам перехреначил! Чё ты лыбишься?! Проезд — льготы отменили, …, билет один уже — сколько!!! Я, да баба, да сын — туда–сюда — посчитай, сколько рублей в день! А в месяц?! Да ты, …, за год столько не загребаешь, сколько они там за месяц! Ты что думаешь, у них, там, по восемь тысяч рублей оклады?.. ты думаешь, они на ржавой «копейке» на работу ездят?!.. чудило ты грешный, дубина!.. так всю жизнь горбатиться и будешь, как я. Дурак, ты, Маратка, точно дурак! Хоть и татарин, а безмозглый… Спорнём на пузырь, у нас ещё смена не закончится, как там всех нахрен выметут!.. Я бы по окнам из огнемётов — пыщь–пыщь! — ищи потом, кто тут кому вдул!.. А Жириновского своего засунь себе в задницу… такой же полудурок, как и все, — только орать и умеет, а как льготы отменять — язык в задницу засунул и молчок.

Вне времени. Сейчас

«Всё врут о загробной жизни… и книги врут, и фильмы!» — подумал Андрей. Мысль, несмотря на свою категоричность, показалась ему пресной… и тягучей, как вакуумная резина. И вообще, всё постепенно и вкрадчиво замедлилось и превратилось в патоку. Думать было лениво. Казалось, что на эту простенькую мысль ушли целые месяцы. Наверное, так чувствуют себя задремавшие черепахи, которые живут по триста лет и которым не надо размышлять ни о чём. Знай себе зависай в толще воды, чуть пошевеливая плавниками, и лениво щурься вокруг…

Он почти растворился в слабо мерцающей взвеси чего–то золотистого и полупрозрачного, не видя ни себя, ни Ольги. Так, наверное, чувствует себя кусочек сахара — расплываешься, таешь, становишься чем–то тёплым и спокойным. Это и есть вечный сон и успокоение… небытие… и знакомая ладошка в твоей руке.

«Наверное, я рассердился на то, что Оля выскользнула из захваченной телекомпании. При жизни мы такие… глупые, что ли. И мы — расстались».

Ему вдруг стало обидно. Расстались… это означало, что он не видел больше свою Оленьку каждый день, не встречал её по утрам и не провожал к вечеру. Они не сидели больше на набережной, уплетая маленькие пирожные и запивая их сухим вином. Кажется, одно время это называлось у них «аристократический обед», а иногда пирожные заменялись хлебом с сыром и маслинами. Тогда обед превращался в «древнегреческий ужин». Они не ездили вместе по сложным заказчикам, когда Андрей, проведя переговоры, говорил: «С этой минуты я поручаю вас этому прелестному существу. Смотрите, не обижайте её!» Ольга иногда дулась за это… ей казалось, что она сама готова работать с такими конторами. И у неё это получалось! Но приходило время, когда она говорила: «Там директриса — такая тетенька вредная. Нужно, чтобы ты её обаял. Она тебя в телевизоре видела и ты её понравился. Так что давай, собирайся, поедем уламывать на полный пакет — эфир, сюжеты в программах, изготовление и прокат роликов». «Ты приказываешь или подлизываешься?» — говорил Андрей. «Подлизываюсь!» — соглашалась она. «Подобострастнее надо! Спину прогни, слащавее улыбайся!» Ольга немедленно начинала дуться и Андрей спешил загладить вину. В диалоги обычно вовлекались все присутствующие.

«Завидно мне, — как–то сказала забежавшая по делам Янка. — У нас, в политике, все друг друга поедом жрут… только дикий хруст стоит. А вы, вроде и с деньгами работаете, на проценты, а живёте дружно». «Это у нас такие ребята — весёлые!» — с гордостью говорила директор по рекламе.

Это действительно было весело — работать вместе. Андрей обычно объяснял посторонним, что ему крупно повезло — его работа совпала с хобби. Лучший вариант для нормальной и насыщенной жизни. «А если посмотреть на Ольгу, — добавлял он, — то вы можете наблюдать пример того, как такое совпадение благотворно влияет на девичью красоту!»

бросил

Но этого не может быть… не так уж он, Андрей, был туп и упрям! Он твёрдо знал, что одобрил её бегство — ведь это означало подарить Ольге ещё долгие и долгие годы жизни! Так сказать, гарантированно. В те длинные и напряжённые часы он не раз думал об этом. Кто же мог знать, куда повернётся поток событий? И то, что Ольге удалось уйти, означало, что уж под случайную–то пулю она — слава небесам! — не попадёт…

Так какого же чёрта он — живой — сделал?

С трудом он освобождался от покоя, заставляя себя проявляться, врастать в реальность… пусть этой реальностью и было ночное такси. Он осторожно тянул за собой Ольгу, боясь нарушить их связь. Ему необходимо было знать, что же произошло. Он чувствовал, что очень скоро всё земное просто перестанет их волновать… и если он сейчас не разберётся с прошлым — его будущее существование вполне может быть сносным… но без Ольги. А без неё ничто и никогда не будет светлым и счастливым — сейчас он понимал это лучше, чем когда–либо. «Потребовалось всего–навсего умереть, чтобы понять, что я не могу жить без неё», — горько подумал он.

Между ними, между счастьем быть вместе, по–прежнему так и стояли чугунные слова: «Бросил. Расстались».

Тормошить заторможенную Ольгу было страшно. Здесь, в этом мире потерять человека было так же просто, как и при жизни. И даже проще — здесь ни она, ни он не могли врать друг другу.

10 лет назад

— Ты сходи к ребятам, Свет — сказал Гошка и поднял глаза на Вована, — Можно? Ну, пусть она поест, хоть, выпьет со всеми. А я пока последний микрофон поставлю по центру студии, а то не слышно толком ничего, я уже замаялся звук выставлять…

— Нет… ну… — замялся Вован, — А микрофон–то зачем?

— Иди–иди, Свет, оставь общак на третьей камере и иди… Микрофон? Видишь, тут не слышно. Пишем звук с петлиц только. А это — микрофон для начитки сюжетов, он вполне годится. Кстати, я сейчас посмотрю, — можно? — тут в шкафу должна быть ещё одна петличка… её тоже добавлю — и всё. У меня всего четыре канала по звуку… говорил я Ершову, говорил…

— Ладно, иди, Света, — сказал Вован и замялся, — Ты мне не прихватишь немного, а? Жрать хочу, спасу нет…

— Ладно, — буркнула Светка, встала, потянулась всем телом и, поймав взгляд Вована, нахмурилась. — Откормишь тебя, на свою задницу… приставать начнёшь.

Пока Светка наспех готовила бутерброды и тащила их в режиссёрку, а Гоша ставил микрофон и бегал на пару с Махно выставлять звук и цеплять третью петличку к одной из запасных микрофонных стоек, Филон жевал пирожок и тщательно держал их на мушке.

— Слушай, ты задрал уже! — удивительно спокойно сказал Кирилл. — Мы же все добровольно остались здесь, что ты ссышь?

Андрей выпил водки, плескавшейся в заляпанном пластмассовом стаканчике, и немного отмяк. Слава Богу, всё стало похожим на капустник. Правда, был момент, когда Антон выложил на стол запасы из огромной сумки, а Кирилл с восторгом заорал «ну, сейчас нажрёмся, как свиньи в берлоге!», — Филон и Москвич вдруг напряглись и рука Москвича схватилась за автомат:

— Но–но–но… брось, ты!

Кирилл добродушно посмотрел на них, держа в руке солидного вида раскладной нож:

— Ребятки, я колбасу буду резать, сало… а потом отдам его вам — Бога ради! И вообще, — продолжал он, открывая бутылки и нарезая колбасу неожиданно тонкими аккуратными ломтиками, — если бы я был жестоким дураком, то смог бы прирезать Филона… ну, Малого, может быть, прихватил… Андрей бы Москвича завалил… а дальше?

— А дальше, — подхватил Антон Басов, — соответствующие органы, увидев, что член комиссии по безопасности Госдумы подвергается опасности, стали бы палить во все стороны… вместе с Володей… вон, обратите внимание на его глаза — он бы выполнял свой террористический долг и казнил бы всех подряд!

— А Мустафа пошёл бы и замочил бы меня в сортире, как Путин… — сказала Инна. — Мне на роду написано — умереть на воде!

— Мочите меня в сортире, хрен с вами, — страстно сказала вновь захмелевшая Оксана–вторая, — но перед смертью — изнасилуйте… жестоко и многократно!

— Это и я могу, — заметил Лекс. — С превеликим нашим удовольствием.

— Дура Лекс, сед Лекс, — это уже Оксанка–младшая..

— Старо–о–о!

— Ой, девочки, а давайте устроим оргию! Шоу за стеклом, пусть весь город любуется!

— Ну-у, поехало, — протянул Андрей. — Мы же в эфире, что вы, как дети малые, ей Богу!

На самом деле он был рад. Все ещё держались. Солдатики были настроены благодушно… после водки и еды. Чёртов ящик, только, глаза мозолил… интересно, есть ли в нём взрывчатка? Или блефуют? «А хорошо бы все сейчас напились, наелись, разбрелись, кто куда, а утром опохмелились, собрали манатки и разошлись… и никакой стрельбы, взрывов. А завтра поутру Ольга бы сказала: «Ну, как всегда!» — а я бы сказал — извини, компания была хорошая, все жалели, что тебя не было…»

— Антон Александрович, как это вы дотащили столько, а? — спросила Инна.

— Инночка, я, как узнал обо всём, ломанулся сюда. Залез в холодильник, набил сумку всем, что под руку попалось… на адреналине тащил, боялся не успеть.

— Ничего себе, запасы у вас, депутатов!

— И холодильники…

— А что охрана ваша? — осведомился Махно.

— Ну, куда я тут с охраной? Чудо, что нас с Яной из вашего подъезда не выперли. И Малый не пристрелил…

— Да, уж, как он эту сумку увидел… Малый, скажи честно, что ты подумал про сумку?

— Гранатомёт, — ответил Малый с видом человека, поддерживающего неудачную шутку…

— Яночка, тебе ещё налить?

— Не откажусь!

— Ой, Янка, хорошо, что ты с нами, дурёха ты бестолковая, лохматая! Вот за что я тебя люблю, это за то, что ты, ради друзей…

— Та–а–ак, Оксана набралась….

— На себя посмотри!

— Это я другую Оксану имею в виду…

— А я люблю пьяных женщин… Роальд Вячеславович, а вы–то что остались? Три оператора на три камеры — это для АТР — до хрена! Вы же прямые эфиры — на три камеры один работаете! А сейчас тут и я, и вы, и Лекс — неужели бы мы с ним вдвоём не справились? Сидели бы сейчас дома и смотрели на нас по телику.

— Ну, я — человек здесь самый старый, самый опытный, кто ещё за вами присмотрит?

— Он просто знал, что будут маринованные огурцы. Филон! Ты огурцы любишь? Держи! После армейских харчей — сказка!

— Ой, девочки, Москвич… Лёнечка то есть… у нас сегодня какой–то мрачный!…

— Лёня, а если всё получится — возьми меня с собой. Х–х–хочу на Майями! Или куда ты там намылился…

— Ну, Оксана, тебе точно пора перестать пить. Что ты конечностями машешь? Ты же меня забрызгала!

— Оксана, посмотри, как там Сашка? Может, разбудить?

— Тарас, я спра–ши–ва–ла–а–а… он спит, как сурок! Антон Александрович, а когда вы меня в

Думу возьмёте… пьяную, но крас… сивую и талантливую…

— Хоть сейчас, Оксана. Нарежемся все вместе и — вперёд…

— Роальд, я вас просто люблю! Но меня вы высвечиваете плохо… и не спорьте! — я в среду была, как чучундра! И под глазами синяки — ужас…

— Оксаночка, там контровой свет… было просто невозможно… я брызнул немного ярко–жёлтого, солнечного, но мощностей, мощностей не хватает! У нас на киностудии… помнишь фильм «Угрюм — река»? Я там… А вообще, вот, ведь, гадство — экономим на освещении, а на декорации вываливаем такие суммы!

— Правильно, на одних откатах можно квартиру купить! Помните, какая у Ершова дохленькая машина была, когда его к нам назначили? А сейчас? Человек разбогател на телевидении — офигеть!

— Тише, дурачок, мы же в эфире.

— Да насрать! Надоело всё это гадство, вот, что я тебе скажу! Антон Александрович, когда в России гадство закончится, а? Ты же там, наверху, тебе всё до Камчатки видно!

— Тих–х–ха! — вдруг заорал Москвич.

В наступившей тишине бренчал сотовый Басова, лежащий перед Москвичом на столе. Он гудел и вибрировал, и полз по стеклянной поверхности, как большой сердитый жук. Москвич накрыл его ладонью. Включил.

— Ну?

Пауза.

— Какие ещё переговоры? Мы уже обо всём переговорили. Что?.. Не понял!.. А это мне без разницы, где!.. По карманам поищите… Причём здесь депутат? Я с вами говорил. Всё, надоело мне.

Он выключил телефон.

Все молчали. Москвич упорно разглядывал сотовый.

— Что там? — спросил Малый.

— Херню городят — ответил Москвич, не отрывая взгляд от красивой серебристой игрушки.

— И что?

— Как обычно — того нет, этого не успевают… Дождутся, блин, что мне придётся кого–нибудь кончить! — зло процедил он.

— Ну вот, — сказал Андрей. — Пировали, веселились, пили водку… и, вдруг, — на тебе!

Паша Еманжелинов осторожно мочился в узенькое горлышко бутылки из–под «Обуховской». Мать его за ногу, это уже в третий раз за час! Это долбанное дешёвое пиво «Охотник», — пять банок, которого перепали ему от главного инженера Жени Лаптева за помощь в монтаже дополнительной линии под интернет в 8–ю комнату, — выдавило из него уже много больше, чем было выпито. Один раз уже пришлось осторожно выливать мочу, высунув бутылку в окно, между прутьев решётки. «Второго раза, надеюсь, не будет, — подумал он, — а то попаду какому–нибудь спецназовцу на тупую башку».

Пашка был почти уверен, что группа захвата сидит сейчас на широком козырьке, проходящем под окнами между первым и вторым этажами. Ей, Богу, он просто видел этих ловких и тренированных перцев со всеми их приспособами — приборами ночного видения, складными лёгкими лестницами и прочими хитрыми причиндалами. И какой–нибудь спокойный мастер уже держит под прицелом окно его маленькой комнатки, угадывая неясную Пашкину тень сквозь стандартные китайские жалюзи.

Пашка не любил спецназ. Он не любил «краповые береты». Он не любил ОМОН. Он не любил боевики. Но, раньше, как его старший брат, бредил всем этим со школы. Брат спортом занимался… мечтал… рвался. Служил в ВДВ и пёр танком вперёд, к заветным рубежам, аккурат до вожделенного крапового берета. Когда он всё–таки ушёл из армии, Пашка первое время выпытывал у него хоть какие–то подробности «многотрудной, но почётной солдатской службы». Тот молчал вглухую…

Брат, кстати, быстро женился. Его темноволосая, смешливая Тамара ходила уже с изрядным животом, когда однажды, на сетования Пашки о том, что родной брательник не желает поделиться жизненным опытом, Тамара вдруг заплакала. Пашка перепугался. Тамару он просто боготворил, видя, как нежно относится к ней брат. И вообще, он давно решил для себя, что найдёт себе именно такую девушку — стройную, с живыми тёмно–карими глазами… умную и всё–всё умеющую делать по дому. Жаль, мама не дожила, она всё говорила, что «обязательно достанется нашему красавчику Димке какая–нибудь лахудра, помяни мои слова»…

— Ты чего, Тамара?

— Дурачок ты, Пашка! Береты, спецназ, десант… Думаешь, у них там своей дедовщины нет? Знаешь, сколько о его башку глупую, табуреток переломали? Он же оглох на одно ухо… боли головные… томог… томог… — её всю трясло; выпавшая из рук недовязанная пинетка с торчащими спицами упала на пол, как мягкий зверёк, пронзённый стальными стрелами, — томография… томография… — и она разрыдалась.

И Пашка с ужасом узнал, что его обожаемый старший брат, кем он неустанно хвастал перед всеми, кем только можно, часто не может уснуть от головных болей… что не помогают таблетки… что назначена ему томография по подозрению в опухоли головного мозга… что курить брат стал не просто так… и что он, Пашка, никогда, ни под каким видом не должен идти туда, где из красивых спортивных парней делают инвалидов…

Вот уже три года сидел Пашка Еманжелинов в эфирной комнате АТР. Располагалась она как раз посередине, между двумя студиями — новостной и для собственных программ, где собрались сейчас все. Стояло в эфирке у стены несколько столов в ряд, три стула и небольшой диванчик. В углу — рогатая вешалка с Пашкиной курткой и шапкой «из пожилого кролика». Над столами навешена была широкая крепкая полка, на которой впритык громоздились несколько телевизоров и разнокалиберных магнитофонов, мониторов, блоков и даже новенький осциллограф.

Функции Пашкины были разнообразны. Но самая основная из них — чтобы сигнал от телекомпании легко и свободно уходил по оптоволокну на Московскую горку, на РТПЦ. В смысле, в контору, со времён СССР ответственную за передачу сигнала по всему городу… и области, кажется. Там с сигналом происходили разные технические чудеса, но это уже не входило в сферу интересов Пашки. Прежний технический директор, Пашкин тёзка, нет–нет, да и наведывался ко всесильным деятелям на Московскую горку. Уж, что он там делал, никто толком не знал. По слухам — пил водку, давал взятки, в общем, делал всё для того, чтобы телекомпания АТР бесперебойно была в эфире. Да и новый техдиректор занимается тем же… вот только без лишнего шума, таинственных телодвижений и многозначительных гримас. Пашка подумал как–то, что, видимо, процесс дачи взяток превратился из чего–то значительного (подвиг Штирлица прямо–таки) в будничную повседневность. Оттого и новый «техдир» относительно неприметен и тих.

Между нами говоря, Пашку–эфирщика мало интересовала его работа. Друзья, узнав о том, что он «работает на телевидении», первое время приставали к нему с вопросами, касающимися частной жизни местных «звёзд».

— Слушай, а Алёнушка с кем трахается? — вот один из вопросов, перепиливших Пашке всю шею…

Но Пашка редко выходил из эфирки и ни с кем толком не общался. Благо, что не курил, и в вечно шумной курилке делать ему было нечего. Конечно, он знал всех авторов программ, дикторов, аворов, ведуших и прочих ребят, «работающих лицом» в эфире, благо, что кассеты с записями подготовленных программ они частенько приносили ему собственноручно (и очень часто, паразиты, — за пару–тройку минут до эфира!).

Но, говоря откровенно, Пашке было начихать на них. Свою работу он делал хорошо — на остальное — наплевать и забыть. Из всех «телекомпанейских» только Андрей знал о том, что Пашкиному брату Диме становится хуже. Несколько раз Андрей тайком вставлял в программы платные медицинские сюжеты, — а один раз даже провёл целый прямой эфир, сказав директору, что эфир — бесплатный и делается чисто для социального резонанса… и по бартеру Диме доставались дорогие лекарства и процедуры. И даже ту самую томографию Андрей пробил через директора медицинской конторы, очень довольного своим собственным выступлением в «Звони — ответим».

Три года назад это было ещё в новинку… да ещё и в очереди не торчать… и бесплатно… Пашка тогда был очень доволен, что, вот, какой он всё–таки деловой — использовал свои связи! Тогда ему ещё казалось, что всё обойдётся…

Андрей каждый раз почему–то смущался…прятал глаза… а Пашка — нет, ведь это было для Димы! Это же не куртка какая–нибудь… ремонт квартиры или машина… по бартеру. Нет! Ничего в этом зазорного Пашка не видел! А то, что от Ершова это надо скрывать — так это и так ясно. Для чего ещё он на эту телекомпанию назначен? На кормление! Себе бабло качать! А тут… Нет, всё–таки, Андрей — хороший дядька. Катя–секретарь говорила, что у другого на его месте давно было бы бабок, как у дурака — фантиков. Однако, Андрей… да ладно, хороший мужик, вот и всё!

А брат всё чаще смотрел на Пашку с мягкой, виноватой улыбкой, как бы пытаясь что–то сказать, но не находя слов… а может, просто не узнавал, когда на него наваливалась мягкая, но неотвратимо тяжёлая волна. Красивый, но какой–то потерянный и обмякший, он совсем не походил на того полубога Диму, который тренировал Пашку «на космонавта», мог отвесить ему дружескую затрещину, кому со школы девицы писали сумасшедшие записки, кто хвастался тем, что легко отслужил срочную и теперь «сдохнет, но докажет». Теперь он, всё больше лежал… обрюзг… и подолгу всматривался в армейские фотографии. Все пацаны там такие весёлые… или напыщенные… или с автоматами… или серьёзные… разные… и, глядя иногда на эти лица, Пашка всё пытался угадать, кто же из них, всё–таки, бил его брата… и кто бил их самих…

Тамара хлопотала о какой–то пенсии, работала… Пашка возился с ребёнком — весь в папочку, улыбалась Тамара, — ждал те редкие дни, когда сонная одурь Димы исчезала, и он становился прежним… вот только на имена и лица память его становилась всё хуже… но армию он по–прежнему любил… он любил её, суки вы поганые, слышите?!..

Платили так себе. Пашка уже несколько раз ходил к директору Ершову, просил добавить, хотя бы рублей пятьсот… «На девочек?» — спрашивал тот и улыбался отеческой улыбкой… но денег не добавлял. А про Диму говорить этому брюхану почему–то казалось стыдным.

И теперь Пашка испуганно мочился в бутылку из–под минералки и размышлял о том, как выкрутиться из ситуации. Когда солдатня шастала по коридору, Пашка, чего греха таить, здорово перепугался. Орали и стреляли те, кто в воспитательных целях бил его брата, — а он любого из них мог прибить одной левой рукой! — Пашка был уверен в этом! — … а суки–офицерики доказывали, что именно в этом и есть воспитательный процесс… кто не задумываясь, мог нажать на спусковой крючок. А ведь он ещё обещал Тамаре, что поможет ей с ребёнком завтра, после дежурства в эфирке (оба побаивались, что Дима может ребёночка уронить и старались не оставлять его с папой на руках)… и со стиркой. И хотел ещё позвонить Дашке, чтобы сходить с ней в кино… получка, всё–таки… и Дашка согласилась.

За дверью Кирилл прокричал — мол, эфирка это! — нет там никого, кроме электрических железяк… видишь, мол, огонёк горит! А это мигает огонёк замка, открывающегося с помощью карточки — по бартеру поставили, за изготовление рекламного ролика, плюс прокат. В ответ что–то пискляво процедили и…

… и с той поры Пашка сидел один и вздрагивал.

Он пытался потихоньку звонить по всем телефонам, но менты и так всё уже знали, и не разобравшись, пригрозили судом за то, что он хернёй занимается»… за телефонного террориста приняли, наверное. Светку–режиссёра звать по телефону было глупо… а потом и поздно… да и она, наверное, просто забыла о нём среди всей этой суматохи… а после вся связь враз замолчала. Сотовый? Сотового у Пашки как раз и не было!

… Оп–па! Но электронной–то почтой воспользоваться он мог!..

Пашка шевельнул мышкой… потухший, было, монитор засветился и Пашка облился холодным потом. Торопливо путаясь в клавишах, он попытался набить письмо, — что–то вроде, караул, спасайте!

Ёлки–палки, отправлять–то КОМУ?… WWW. FSB. RU?… или своим кому–нибудь… по аське… пусть сообщат, куда следует… или…

Жаль, хорошая мысль, как всегда, пришла поздно… отключили и Интернет, и почту. Видимо, ещё тогда… одновременно с телефонами телекомпании.

Ну, всё… приехали.

Что же делать–то, а?

Внезапно в окно поскребли… тихо так… в первый момент он даже не испугался…

Светка помнила о Пашке. Но связи с ним не было никакой. «Нечего голову забивать, — подумала Светка в очередной раз. — Или он там, или его нет — мало ли, смотался за пирожками, пока эфир шел… первый раз, что ли?.. молчи, дура, нечего зря колготиться, беду накликивать…»

Андрей помнил о Пашке, но надеялся, что тот давно выбрался через окно. Подумаешь, решётки… знаем мы эти решётки, сами по бартеру договаривались — говно это, а не решётки… отогнуть пару прутьев и на козырёк прыгнуть… давай же, Пашка, давай! — только второпях глупостей не наделай…

Оксана–вторая, — она же рыжая, — помнила о Пашке… не далее, как сегодня утром, по согласованию с программным директором, извещала его о том, что новый промо–ролик о спецпроекте новостей «Авторитет: жизнь и смерть Романа Базарова» должен выходить как можно чаще и вставляться там, где рекламный блок был заполнен не до конца. И первый выход ролика должен был быть сразу после программы «Звони — ответим». «Ну, вот, нажралась опять… ничего в голову не приходит… главное — не сболтни, хорошо?.. не думай об этом, и всё… а то ещё накаркаешь парнишке».

Инна, естественно, помнила о Пашке — это наши ссыкухи только о себе и помнят, а ей, серьёзному и правильному человеку, ничего забывать не пристало… не к лицу ей такое… не девочка какая–нибудь…

Кирилл помнил о Пашке… иначе не уверял бы Филона, что за дверью — просто «электрические железяки». Выберется Пашка, козырёк близко, а парнишка молодой, самостоятельный! Кирилл напрочь забыл о решётке…

Борчиков Игорь, он же Марк Резкий помнил о Пашке и уже дал показания молодому военному с изрытым оспинами лицом, о том, что среди прочих сотрудников телекомпании, плечом к плечу сидящих в студии, Пашки не видно…

О Пашке помнила Вика — ей всегда нравился этот серьёзный мальчишка… жаль, нет у неё младшего братика — забавно, наверное, иметь такого малыша в семье и говорить ему что–нибудь, с высоты собственного опыта — вот, мол, учись, пока я жива. Жаль, что его дежурство, а не дуры этой толстой… хотя — бедную дуру тоже жалко было бы… Чёрт, всех жалко! И себя, и… нет, не думай об этом! Улыбайся, коленки показывай — авось обойдётся всё, уговорим…

О Пашке вспоминали Лекс и Махно… и Тарас… но, независимо друг от друга, решили помалкивать — отсидится, небось, если что… «Мне бы так — и хрен бы с ней, с водкой, закуской и эфиром! Лишь бы не здесь…» — с неожиданной тоской, которая напугала его самого, подумал Махно.

Сашка обнимал зайца… или что там ему дали… мягкое и пушистое… «если вы белый и пушистый, вам пора на эпиляцию и в солярий…»

О нём забыли. Забыли, забыли… обидно, да? Деда Пахома выпустили, гостью эту — новую русскую фармацевтку… а об Александре Воскобойникове забыли напрочь! «Оно и правильно, — говорила ему бабка. — Таких, как мы — от Москвы до Читы раком не переставишь!» Хорошая у Сашки была бабка… правильная…

А стрельба эта… это вам всем, городским, она вроде боевика… а Сашка с бабушкой и матерью из Узбекистана уехали, да не из Ташкента — где русских было не меньше, чем узбеков, а из Ахангарана. «Господи, — говорила его бабушка, — да у нас советской власти сроду не было! А сейчас басмачи совсем за жопу взяли!»

Хорошо соседям, продали свой дом за сто (сто, именно сто!) долларов. А Сашке с бабушкой и этого не досталось. Слава Богу, сами живыми уехали… всё бросили, что от отца и мамы оставалось. Бабка свои медали и грамоты «За добросовестный труд» побросала… дедовы фотографии (а уж дороже этого ничего у неё не было!)…

«Что вам ещё надо, сволочи? Ну, нет у нас ничего — нет! Вот, исподнее от старухи берите!.. голая пойду, пусть все видят!..»

Спасибо, вам, Антонина Анатольевна за добросовестное исполнение своих служебных обязанностей. За то, что в маленькой прохладной больничке были вы операционной медсестрой долгие годы и почти все местные знают вас… а сейчас… Да только и они люди, — вздыхала бабка, — дети у них… А эти басмачи… это не местные, Санька, воду мутят, это всё ташкентские, бывшие партийные. Мариам, вон, ночью прибегала, а сама чуть жива от собственной смелости… Хорошая девочка, чуть было мы с Ниязом Нургалеевичем, — Царство ему небесное! — её не потеряли. Нуриев орёт — зажим, зажим! — а я думаю, мать честная, отходит девчонка… всё!.. так, ведь, до прямого массажа сердца, Санька, чуть не дошло. Слава Богу, запустили мы ей моторчик! Нияз Нургалеевич как вышел из операционной, так и сел… руки трясутся. Зато, смотри, какой красоточкой стала наша Машенька — и детей уже трёх родила. Для меня она Машенька, а муж пусть как угодно кличет…»

юбит его бабушка прикинуться неграмотной богомольной старушкой, как сама говорит — «от сохи»… и нет у Сашки никого, кроме неё… И помнит Сашка Воскобойников, каково это, когда врываются, стреляют, ставят к стенке, вертят перед носом ножом, орут по–узбекски, хотя русский знают не хуже Сашки… и гори всё синим пламенем! Сашка отдал бы многое, лишь бы не слышать, не видеть и не понимать ни–че–го, что творится вокруг!

— Ребята! Это я, Паша Еманжелинов! Только не стреляйте! Паша я… Еманжелинов! — орал Пашка, прильнув к стене рядом с дверью. Он вытянул руку и барабанил кулаком в дверь, отчаянно боясь, что кто–нибудь из солдат–дезертиров выстрелит сквозь дверь и пули оторвут ему руку. Но это было не так страшно, как присутствие за окном кого–то, кто в любое мгновение может принять его за террориста и всадить в спину очередь из автомата с глушителем.

У этих придурков хватит ума! С перепугу. Господи, Господи, Господи, хоть бы не стреляли! Лучше там, с ребятами, со знакомыми лицами, со спокойным и рассудительным Андреем, чем безымянным и безликим Одним Из Них… из тех, кто будет с удовольствием стрелять. Он будет заполошно и злобно верещать, стрелять веером, нажимать на курок до тех пор, пока вокруг всё не покраснеет от брызог крови и мозгов, пока с выпученными глазами он не ворвётся в студию, перешагнув через разорванный в клочья Пашкин труп. Перешагнёт, наступив в кровавую лужу, — этот краповый берет, альфовец, этот спецназовец… или как его там….

Словом, Пашку переклинило. За окном был не человек. За окном было что–то неумолимо тупое и угрожающее, как Устав несения службы… как солдат с бешенными от стрельбы глазами… как обдолбанный сержант из какого–нибудь спецподразделения.

как его брат, позирующий на одной из фотографий — подмышкой зажата голова армейского дружка… штык–нож у горла — мол, ещё одна секунда и…

В студии стоял гвалт.

— Пашка! Открывай и выходи! Не делай резких движений! — надрывался Кирилл.

— Это Паша… это наш эфирщик… видео–инженер!.. — наперебой кричали девчонки.

Андрей пытался, не размахивая руками, быстро, но спокойно втолковать Москвичу, — мол, Пашка это… эфирщик, понимаешь?

Москвич, полуприсев, водил безумно дёргающимся стволом. Опрокинутый стул путался у него под ногами.

— Если спецназ… всех на хрен… всех! — хрипел он.

Кончилось тем, что Мустафа, который размяк от выпитой водки и, похоже, не совсем отдавал себе отчёт в серьёзности положения, двинул прикладом в дверь и фальцетом закричал:

— Выходи по одному!

— По од… кха–кха… одном… му, — закашлялся севшим вдруг голосом Филон.

Какое–то тягостное мгновение Андрею казалось, что они сейчас оба выпалят сквозь дверь. Но дверь щёлкнула кодовым замком и из неё боком выпал Пашка, закрывая затылок руками. Дверь моментально захлопнуло сквозняком, — звук удара был слышан даже через всеобщий ор. Мустафа ухватил Пашку за ворот свитера и потянул к студии. Филон неуклюже двинул его прикладом по спине.

— Иди, давай! — и ещё ногой наподдал.

— Кто это? — спросил Малый, поглаживая автомат.

— Это инженер эфира, — в сотый, наверное, раз прохрипел Андрей. — Садись, Паша, со всеми… водки ему налейте, водки.

— Какая, твою мать, водка? — рявкнул Москвич. — Он откуда там взялся?

— Я там с самого начала был, — испуганно пропищал Пашка. Девчонки дёрнули его за штаны, и он неуклюже плюхнулся на колени к Тарасу.

— Подвигаемся, девочки, — старательно тараторила бледная Яна, — подвигаемся… так… вот и стакан тебе. Голодный? Да? Успокоились все! Вика, у тебя юбка задралась, поправь!

— Господи, так и инфаркт получить можно, — проворчал господин депутат Государственной думы Антон Басов. — Ну, вы, блин, ребята, даёте… никого там ещё больше нет?

— Я думаю, что теперь, уж, точно — никого, — преувеличенно спокойно сказал Андрей. — Разве, что здесь, за кулисами где–нибудь поддатый оператор завалялся…

— Ага, — подхватила Вика; она старалась улыбнуться, но её чёрные глаза с синими полукружиями вокруг, были огромными и абсолютно серьёзными. — Помните, как Водолазик во время новостей вылез? Штаны расстёгнуты…

— Парень пописать захотел, с бодуна, — подхватил Кирилл. — Полина за столом в камеру чего–то трендит, а Водолазик стоит, качаясь, сзади неё и ширинку расстёгивает.

— Я тогда чуть не окочурился, — серьёзно сказал Роальд Вячеславович. — Смотрю на монитор, а там — такая порнуха…

— Тихо, — выпалил Москвич, — хватить трепаться! Ты, пацан! Ты чего так орал?

— Испугался я, — нервно ответил Пашка. — Телефоны не работают, выходить страшно… и кто–то в окно скребётся….

Стало удивительно тихо. Беззвучно выматерился Кирилл, закатив глаза в бессильной злобе.

— Кто поскрёбся? — шёпотом спросил Малый.

— Не знаю… — обречённо пробормотал Пашка и осёкся; запел телефон Басова.

Москвич нажал на кнопку сотового Басова, подождал и, не поднося телефон к уху, громко отчеканил:

— Ещё раз там кто поскребётся — всем каюк, поняли? — и нажал отбой.

— Вот и разобрались, — рассудительно подытожила Инна.

— Давайте–ка, господа, выпьем по маленькой и продолжим посиделки, — осторожно предложил Антон. — Ежу понятно, что спецслужбы сейчас копошатся по всем этажам и карнизам этого здания.

— Они в те комнаты могут пробраться, где уже нас нет! — выпалил вдруг Валерка—Филон.

— И пусть сидят, — примирительно сказал Андрей. — Никакого штурма быть не должно. Мы тут все, как кильки в банке — дышать уже нечем. Какой тут штурм? Один выстрел, — боже, упаси! — и…

Динамик вдруг включился и пробурчал:

— Мне тут ваш Вован чуть башку не пробил своим автоматом, урод долбанный! Задёргался… и двинул стволом прямо в макушку. Теперь затылок щиплет… козёл! — динамик хрюкнул и отключился. Сквозь стекло было видно красное лицо Вована. Похоже, он пытался оправдываться — губы его шевелились.

— Переживёшь, — отрезал Москвич. — Всё! Тишина! Всем сидеть!

— Леонид, — вкрадчиво сказала Яна, — не дёргайся, ладно? Я тут чуть трусики не намочила с перепугу — хватит уже кричать, ладно? Давайте, наконец, поговорим спокойно, а? И водки выпьем…

Пашка затравленно жевал сыр. Почему–то ему вспомнилось, что дома он стеснялся есть много — маленькому надо оставить, и брату с Тамарой…

— Лопай, Пашка, лопай, — отечески пробасил Кирилл. — И водочки, вот, тяпни маленько. Сегодня — можно! Если что — скажешь, мол, дядя Кирилл всё тебе разрешил сегодня.

— У меня уже вся задница взмокла, — ни к селу, ни к городу выдал Андрей и сам себе удивился. Увидев, что все смотрят на него изумлённо, он добавил, — Стулья дурацкие — кожаное сиденье… сколько можно на них париться.

— А ты, Андрюш, подложи чего–нибудь, — рассудительно молвил Роальд Вячеславович. — можешь, вон, обезьяну плюшевую взять.

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

(разговор на кухне)

— … они там все немножко красуются! Этот ваш Басов…

— Да ладно тебе!

— Нет, солдатиков я понять могу. Наполеон, например, отменил наказания в армии, понимаешь? Порка, там… шпицрутены — отменить. Униженный солдат — плохой солдат. Наполеон оставил расстрел, как меру наказания — для мародёров и прочих… а телесные наказания — отменил! И никакой дедовщины! У него и воевали так, как никто в те времена!

— Так это же Наполеон! Сравнил, тоже…

(телефонный разговор)

— … этих командиров сраных, как Пушкина, в солдаты!

— Не Пушкина, а Лермонтова. В смысле этого… как его… Мартынова, который его убил!

— Вон, у америкосов, отслужил своё — бесплатно в институт!

— Я тут в старом учебнике у сеструхи прочитал, что они войну разжигают, а наши — защищают дело мира.

— А ты не читай много, а то голова треснет.

(Екатеринбург, Белый дом, ночь)

— … политикана только за одно место можно укусить — за рейтинг.

— Это у него самый жизненно важный орган…

— А я что говорю! Прикинь, какие проценты Басов на будущих выборах наколотит! Нет, не наливай… ну, хорошо, чуть–чуть… изжога. Если он живым оттуда выйдет, Кремлю придётся с этим считаться, понял?

— Кремль хрен положит на это.

— Ну и козлы. Получат второго Ющенка! Давай… ох, чёрт, аж горло обожгло!.. Слушай, у тебя телефон Басова где–то был…

— Ты же против него пиарил, помнишь?

— Это как раз неважно. Антону, если жив останется — команда нужна будет, понял?… Команда!

(телефонный разговор)

— … тушь кончилась, Сева.

— Да привезу я тебе тушь! В общем, текст такой: «Ребята, мы с вами!» — записал? — «Долой произвол! Молодёжь — за профессиональную армию!» Записал? И подпись.

— Там не видно будет…

— Спокойно! Там, на этом доме… там ещё нет никого — я сегодня специально смотрел. Быстро повесим — и пусть смотрят. Кешке позвонил?

— Кешка не будет такое снимать… он что, дурак?

— Ну, Юрку наймём, подумаешь! Менты приедут — держаться! Главное, полчаса с этим плакатом продержаться, понял? Юрка снимет… на бытовую камеру, хоть цифру, даже хоть VHS, это уже по фигу!

— Сева, пойми — моё дело что? Написать! Я, лично, его вывешивать не буду! Снять–то всё можно, да только кто разрешит тебе всё это в новостях показывать!

— Ты мне, главное, плакат нарисуй! Тушь я тебе привезу. А со всем остальным — мы там сами разберёмся!..

— Если будете видео на сайте выкладывать, следите, чтобы не больше тридцати–сорока мегабайт было. А то не скачивают, если больше.

— Скачают, не вибрируй. Эх, говорят, скоро можно будет на сайтах целые фильмы выкладывать! Нам бы сейчас такую программку… а то ужимаем, режем, укорачиваем… тьфу! Эх, нет меня там, с ребятами… моя же бывшая программа!

— А ты Ольге звонил?

— Звонил, конечно… я уж тут все телефоны оборвал. Можно было бы — так обменял бы себя хотя бы на звукаря или Тараса… нет, Тарас бы не стал… в общем, либо на Пашку–эфирщика, либо на звукаря новенького. Они же ещё пацаны совсем!

(остановка трамвая)

— …ой, да не надо ля–ля! Они же, как ниндзя — пять секунд и все на полу!

— Ага… «на полу»…

— Мы в шестьдесят восьмом, в Праге…

— Что вы мне старьё всякое рассказываете? «Мы, мы»!..

— Какое, на хрен, старьё?! Да мы бы там всех бы, в пять секунд!

— Тебе бы только стрелять… по детям нашим!

— А у меня у самого сын в армии служил!!!

— Ты, тля, руки убери! Понял, ты!?

— Мужчины… мужчины! Хватит ссориться!.. Ой! Мужчины!!!

(оперативный штаб по спасению заложников)

— Шестой дезертир, предположительно, откололся от всех.

— Это точно?

— Ну… он дагестанец. Предположительно, он где–то ещё на свободе. Проверяем.

— Сколько у них гранат?

— Похищено было шесть. Предположительно, не менее двух–трёх Казбек забрал с собой.

— Что за херня?! «Предположительно»… «наверное»… Вы что здесь?!

— Выясняем…

— «Выясня–а–аем»… развели тут! На картах, мать вашу, ещё погадайте!..

(спецсвязь)

— …был подготовлен план «Мост». Пресса должна была распространить следующую версию произошедших событий — в связи с тем, что все горожане стремились смотреть по телевизору этот прямой эфир, произошла перегрузка сетей. Следствием этого случилась авария на подстанции, приведшая к временной потери электроэнергии во всём районе. Когда свет в здании внезапно потух, бандиты запаниковали и начали стрелять. Спецназ вынужден был начать штурм.

— Потери?

— Что?

— Предполагаемые потери среди заложников?

— Не более трёх–четырёх человек.

— Много! Понял?

— Так точно!

— Так… этот вариант можете сразу засунуть, сами знаете — куда. Дальше!

— План «Территория». Информационная поддержка…

10 лет назад, студия

— Ну, мальчики–девочки, — сказала вдруг рыжая Оксана–вторая, — теперь у нас есть своё телевидение и своя армия. Может, революцию устроим? Тем более что и водка у нас есть.

— Водка — главный двигатель революции! — пробормотала Яна.

— Будем штурмовать наш, свердловский Белый дом, — загорелся, осоловевший было, Кирилл. — Антону Александровичу флаг сошьём… из Пашкиной рубашки. И — вперёд, ура! За Басова, за родину, за демократию!

— Будешь, Антон, у нас первым президентом Уральской республики, — поддержал Андрей, ожесточённо почёсывая кисть руки, — Чёрт, от нервов, что ли? Учесался весь…

— А я, господа, буду первой леди, — вставила Инна и сделала гримаску, ясно говорящую: «Все вы тут от жары и страха чокнулись!». Народ загалдел. Солдатики испуганно моргали. Всё вдруг приобрело оттенок какого–то весёлого безумия.

— Я уже женат! — отбивался Антон.

— Ну и что? Я буду премьер–министром, как Маргарет Тэтчер! — кокетливо хлопала глазами Инна.

— А жену оставь себе, пусть дома… ой!.. в смысле, в резиденции твоей, пыль вытирает и пироги стряпает!..

— Домашние пироги для послов иностранных…

— А губернатора нашего — на пенсию!

— Швейцаром!

— Сторожем резиденции… его же… бывшей!

— Нельзя, мальчики, это жестоко.

— Инна пусть у нас иностранными делами заведует, у неё по языкам в школе одни пятёрки были…

— Андрюху — министром пропаганды!

— Ой, девки–и–и! Чур, я по делам молодёжи! Буду по мальчикам бегать…

— Лёньку—Москвича фельдмаршалом назначим, пусть с тюменскими воюет… за нефтяные и газовые месторождения! А Мустафу — к туркменбаши — послом!

— Вован, хочешь возглавить тайную полицию?

— Ну–ну… — это встряла по громкой связи Светка, — он нас всех пересажает. А меня — пытать будет, садист!

— Ар–р–ристократов — на фонарь! Термидор! Долой десять министров–капиталистов!

— «… в белом венчике из роз впереди — Иисус Христос…»

— Тарас, у тебя бородка под Иисуса. Надо только розы… и вперёд.

— Янка, стрелять умеешь? Поддержишь нас огнём и пером…

— «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!» Огонь себе сами обеспечивайте, я громких звуков не люблю.

— «Перо» — это у Маяковского ножик что ли?

— Веллер говорит, что так оно и есть.

— Всё, порешили! Антон, пиши первую Конституцию — пункт первый — все бабы объявляются народным достоянием! — перекрикивал шум Кирилл Деревнёв. — Спорные экземпляры разыгрываются по жребию!

— А мужиков — всех после тридцати — кастрировать! — взвизгнула с восторгом Оксанка. — Тогда они будут дома сидеть и налево не бегать!

— Дура–баба! На фига он тогда нужен?

— А пусть по хозяйству возится…

— А мы — себе — ещё неохваченных брать будем!.. Этих… не порченных… некастрированных ещё!

— Мужики! Грудью встанем на защиту собственного достоинства! Мужская гордость — дороже всего!

— Ой, тоже мне, «гордость» нашли… стручочки! А, вот, говорят, в Африке — гордость, так гордость!

— Ну, и мотай в свою Африку… — неожиданно окрысился Нестор Махно.

— Нефиг белую расу разбавлять! — поддержал его друг Лекс сквозь общий хохот.

— Между прочим, — задумчиво сказал Андрей, — любопытная мне в голову мысль пришла. Взять, и принять такой закон, чтобы в правительстве и в парламенте было строго больше половины женщин. Ну… ну, скажем, 51 процент, не менее. Для большинства голосов.

Девицы тут же подняли визг, мол, ура, правильно, в точку, так и надо!

— Самое ехидное насекомое на свете есть — женщина! — процитировал Кирилл Деревнёв. — Русская классика, Антон Павлович Чехов. Ты чего, Андрей, матриархату захотел?

— Смешно, но я думаю, что если бы женщины всем командовали, было бы гораздо меньше войн. Охота ей своих детей на войну отправлять? Столько с ними возни — вырасти, выкорми и… здрасьте, пожалте на бойню! Не–е–е… бабы нам всем бы зенки выцарапали, а никакой войны не допустили… А вот мы, мужики, — нас хлебом не корми, дай только вволю кулаками помахать.

— Правильно! — вдруг пискнул Пашка и страшно покраснел, уткнувшись носом в бутерброд.

— Да! Есть в этом смысл! — неожиданно встал на сторону Нулина депутат Антон. — Только, ведь и женщины разные бывают…

— Ага, Матвиенко, например, — подал вдруг реплику Москвич.

— Мне она тоже поначалу импонировала Мужик в юбке, — вздохнул Тарас.

— Зато — верная дочь партии и правительства, — назидательно поднял палец Кирилл. — Мужики, сами справимся!.. Нет, лично я — не против… процентов пять–семь сажаем в парламент — пусть заседают…

Возмущённый гвалт заглушил Кирилла. Дамочки орали все вместе, Инна стукнула Кирилла по спине, и в довершении ко всему включился динамик и Светка, мощно перекрывая бабий бунт, рявкнула:

— Только приди ещё ко мне, Деревнёв, в режиссёрку… со своим пивом дурацким! Вышвырну на хрен!

— Ребята, а действительно, — задумчиво протянул Антон, когда шум немного улёгся, — Вот он перед вами — представитель законодательной власти, Басов Антон, то бишь, я. Это — раз. На нас смотрит, пусть не вся страна, но очень много народу. Это — два. Цензуры у нас — никакой. Это — три…

— Выключить могут! — как в школе поднял руку Малый.

— Могут. Но не должны. Уговор был такой — до утра никаких фокусов. БМП подаётся, едем в аэропорт Кольцово… и так далее… Речь сейчас не о том…

— Да понятно, Антон Александрович, — сказал Андрей. — Мы часто жалуемся, мол, вкалываешь, как бобик, снимаешь, монтируешь, душу вкладываешь… а смотрят — единицы. А вот вам, господа журналисты, идеальные условия! Я уверен, что рейтинг у нас просто заоблачный — давайте! Режьте правду–матку или выкладывайте свои… э–э–э… как это сказать…

— Свои дохленькие мысли об устройстве Вселенной, — вздохнула Инна. — Это, как у нас в Центре… как начнут шуметь… Ну, что ни Лейба, то, — прямо, — Карл Маркс!

Инна активно участвовала в работе Еврейского Центра, где, в основном, аккуратно вела всё делопроизводство. К активистам Центра относилась с нескрываемой иронией, но работала спокойно и добросовестно. Была она умна, красива и удивительно строга. Правда, в кругу «старых работников телекомпании», — то есть тех, кто работал на АТР с самого начала, все восемь лет, — она была хорошим и вполне весёлым человеком.

— Иннушка, любовь моя, — страстно взмолился Кирилл, — не наступай на горло нашей песне! Не души инициативу масс! Ты позволишь?.. Спасибо! Можно, я первый, а?

— Господи, у нас что, диспут? — растерянно улыбалась Вика. — Тогда я — следующая за Кириллом!

— А я — за тобой, — вдруг произнёс Тарас.

Компания была поражена. От неожиданности Андрей только кивал головой.

— Исто–о–омин!.. — восхищённо прошептала Оксанка, глядя на смущённого коллегу огромными сияющими глазами. Все благоговейно смотрели на молчуна Тараса Истомина… вдруг, — в кои–то веки, — решившегося высказаться, да ещё в присутствии толпы незнакомого народа!.. Нет, это действительно была ночь чудес!..

— Тарас, а ты что не спишь? — в полной тишине укоризненно сказал Роальд Вячеславович, и все с облегчением захихикали.

Кирилл поёрзал, сел удобнее, хлопнул полстаканчика водки, крякнул и вдохновенно начал:

— Так… вначале — эпиграф к моему горячему и, смею заметить, незаурядному выступлению:

Мы все летели, как Тиль–тиль,

Вперёд! Туда! За Синей Птицей!..

Потом нам вставили фитиль

И в руки сунули синицу…

Кирилл переждал смешки, строго посмотрел на Антона и продолжил:

— Господа! Я недоволен великой буржуазной революцией 1991–го года. Она не оправдала моих ожиданий. Я помню, с каким жаром мы споспешествовали развитию и победе… заметьте, безоговорочной победе сил Добра над силами Зла…

— Джедай Кирилл Деревнёв. Скрытая угроза, — перебила оратора Оксанка.

Народ в студии… то есть, если пользоваться терминологией Кирилла, демократические силы Добра, захихикал.

— Сей выпад я парирую легко и непринуждённо — да, именно Добра… во всяком случае нам всем так казалось. А теперь? Возьмём, к примеру, меня. Я — учитель русского языка и литературы…

— Бедные дети… — пробормотал Антон, опустив голову.

По аудитории прокатилась лёгкая волна оживления.

— … поэтому, — упрямо продолжил Кирилл, — я вправе был ожидать, что робяты–демократы дадут мне возможность нормально преподавать в новой России. Хотя бы в благодарность за то, что я их поддержал. Без меня — хрен бы что у них получилось! Я, конечно, имею в виду общий план… так сказать, глобальный принцип. Несмотря на мою глубокую неприязнь к гомосекам и прочим пидорам, я закрыл глаза на засилье их на попсовой эстраде. Моя задача была перетянуть подростков на свою сторону — привить им любовь к изящной словесности и прочему… без чего немыслим русский интеллигент. Однако, как говорят на Востоке, мне пришлось свернуть ковёр нетерпения и уложить его в сундук ожидания.

— Кирилл, ближе к телу! сказал Андрей.

— А я о чём говорю? — поразился Кирилл. — Я говорю именно о самом главном! Где простор для развития моих педагогических талантов? Почему Кирилл Деревнёв, который раньше, до революции, краснел при слове «какашка», как, мать его, майская роза, теперь стал грубым и невоспитанным криминальным журналистом?!

Конец страстной речи Кирилла потонул в бурном хохоте. Смеялись даже Москвич и Филон. Вика от хохота кашляла, и Оксанка в восторге лупила её по спине.

— Ой, я больше не могу… — простонал Антон, утирая слёзы.

— Думаешь, я могу?! — с напором отозвался Кирилл, чем вызвал новую бурю. — Я ещё больше твоего не могу, потому что ни хрена не депутат! И потому, что рот затыкают на этом долбанном телеканале… думаете, почему я в криминал подался, а? Нешто я не мог бы, как некоторые… с политиками в студии общаться? В галстуке и свежевымытой сорочке. А то лазишь по помойкам вместе с ментами, да трупы считаешь! Так что, получается, что при нынешней власти — не могу я, опять, ни хрена, как и при советской!

— Можешь! — свирепо сказал Антон, — Можешь! Ну, не можешь своё «Я» сказать на телеканале — делай программу где–нибудь на продакшн–студии. У нас в городе 13 местных телеканалов! Если программа будет интересной — её всё равно где–нибудь, да и разместят!

Народ неприлично заржал. Антон смутился:

— Что вы все гогочете? Или я что–то не то сказал?

— Ох, Антон Александрович, — горестно сказала Вика. — Совсем вы там, в Госдуме, от народа оторвались. У нас в Екатеринбурге студии–продакшн сами платят телеканалам, чтобы их программы разместили!

— Сами? — поразился Антон. — Да ну, разыгрываете! Все каналы в Москве покупают программы…

— Так то — Москва! — отрезала Инна.

Народ дружно загалдел в том смысле, что да, у нас тут ни хрена не Москва. Гошка за стеклом замахал руками, мол, господа, не так громко.

— Ну, ребята… я с телевидением никогда особо не… — пробормотал Антон. — А я‑то думал…

— Ну… и началось это обдиралово, кстати, с губернаторских телеканалов. Гони деньги за эфир и ещё отдай им рекламный блок внутри программы.

— Вот он, твой ставленник, дедушка губернатор, пропихнул ты его на свою голову, — язвительно сказала Оксана–вторая и ткнула пальчиком в Антона. — И не отпирайся, ты к этому делу ту ещё руку приложил. С кошельком.

— Ребята, милые вы мои, поймите вы, наконец, что и я не ждал такого! — тут же закипел Антон. — У меня совсем другие планы были в начале 90–х… планы и мечтания. И не менее романтичные, чем у Кирилла! Мастерские, кооператив свой первый, хотел до уровня завода поднять… а не заниматься банальной и скучной спекуляцией! Это же действительно скучно — купил в Китае, перепродал втрое дороже здесь. Эффективно, денежно… но не по–нашему, не по–уральски. А вспомните, как мы против партийной мафии за губернатора нынешнего боролись? Каким он тогда был, а? Демократ, рубаха–парень из народа, от сохи и от корней, да и только! Таких у нас любят, за таких готовы голосовать чуть ли не всем миром. Наш был мужик, мастеровой и смекалистый. Иначе никогда бы ему губером не стать!..

— По–моему, он всегда таким, как сейчас, был… — нерешительно вставил Лекс.

— Не–е–ет, ребята, не путайте божий дар с яичницей! Он тогда совсем другим был… демократичным, рьяным, быстро реагирующим, харизматичным, умным!

Народ снова зашумел.

— Ой, Антон Александрович, не надо! Натащили к власти кого ни попадя, а теперь…

— Так что же вы голосовали–то за него?! Причём тут Басов?

— Это ты, может быть, за него голосовала, а я — нет!

— Ага, ты за партию мэра голосовал.

— Не голосовал, а голым совал… я вообще на выборы не хожу никогда!

— Ну и не ной теперь, что жить плохо!

— А губернаторов теперь вообще — назначают, так что не галди…

— У мэра партия была? Была! У губера — партия, у Басова — партия… так мы и до мышей дотрахались!.. Ешьте теперь единороссов, нате!

— … от ста до двухсот тысяч в месяц за программу отваливать — не хило?

— … демократы полностью обосрались на выборах…

— … фигушки… я сразу поняла — подтасовки… административный ресурс…

— … история, как маятник, — от диктатуры к демократии и обратно…

— … ты это, вон, ему, Лёньке скажи, террористу сопливому, про исторический процесс…

— … сам ты дурак!

— Ничего! Будет и на нашей улице пень гореть!

— За что бор–р–р-ролись? — это уже Кирилл перекрыл всех своей мощной глоткой.

— Кирилл! Ты мне все микрофоны спалишь! — страдальческим голосом захрипел динамик голосом Гошки.

Возникла пауза.

— Так… подерёмся, может? — потёр висок Андрей. — Сцепимся клубком… как некрещёные дети, и покатимся. Короче, кто там следующий?

— Я! — вдруг вылезла раскрасневшаяся и от этого очень красивая Яна. — Я понимаю — не моя очередь, но я коротюсенько! Ладно?

— Ну… — растерялся Андрей и вдруг представил себе, как Ольга тянет руку на общем собрании и застенчиво встаёт, получив слово, одёргивая короткую чёрную юбку и машинально оглядываясь на Андрея в поисках поддержки… — Ну, я думаю, благородные сэры не будут возражать…

— А чего это? — запальчиво встрял Махно.

— Мы с Яной всё–таки гости, — улыбнулся Антон.

— И ихнюю с Яной водку пьём! — вставила Оксана–вторая.

— А–а–а, — уважительно согласился Махно. — Ну… пусть… я что? Я не против…

Яна, волнуясь, начала:

— Мне кажется, нет национальной идеи… Нет, не перебивайте! Я понимаю, это звучит чересчур… чересчур заезжено, что ли… Вот ты, Москвич… Лёня… у тебя есть понимание того, зачем тебя в армию забрали? Что ты должен делать после армии? И за каким чёртом ты затеял всю эту свистопляску? Есть такое понимание?

— Есть, — зло сказал Москвич. — Сваливать надо отсюда, вот и вся идея. Вы тут шумите, руками размахиваете, а нам всем с пацанами, если поймают, такое сделают, что пожалеешь, что не сдох. Тоже мне… армия… священный долг. Филон! Сколько у нас пацанов опустили, а? Шесть?

— Шесть, — отозвался Филон. — Месяца два назад один повесился.

— Помню, — сказал помрачневший Кирилл. — Я к армейским пузанам за сюжетом мотался… ни хрена толком не сказали… «слабый, неприспособленный»…

— Неприспособленный… херня! Его замордовали, вот и всё. Вован в армию сам пошёл, хотя мог отмазаться. Вован! Слышь? Били тебя по почкам? В говно носом тыкали? А он не слабачок какой–нибудь, отбиться пробовал! Толпой наваливаются…

За стеклом Вован густо краснел. Динамик включился и недовольно буркнул Светкиным голосом:

— Отстань от него! Нашёл о чём распространяться, придурок!

— Сама ты дура, — оскалился Москвич, — вас в армию не забирают, и сидите, не рыпайтесь! Отожрались тут… вас бы так!

— Я два года в Чечне по контракту — от звонка до звонка, — вскинулась Вика, — а у Светки муж месяцев шесть там же с камерой под пулями носился… Мы тут что тебе, девочки–припевочки?

— И я в Чечне был, — вздохнул Кирилл. — Сколько раз я вам, девки, говорил — нечего на войне бабам делать.

— Кириллу брюхо распороли, — встряла Оксанка–вторая, — и стреляли в него… думаешь, нашли, кто? А за что? За криминальные новости!

— Ты уж извини, Лёня, но ты действительно всерьёз думаешь, что здесь одни лохи сидят? Бывшие очкарики–отличники? — спокойно спросил Андрей. — В Екатеринбурге иной кондуктор в трамвае получает практически столько же, сколько корреспондент.

— Мы тут все немного ёкнутые, — вдруг раздражённо сказала Оксанка. — На голову больные. Нас, видите ли, в телевизор засосало. «Ах–ах! Телевидение, это нечто вроде наркотика! Это не работа, а образ жизни!» — бред собачий! Долбишься за копейки. Вон, Андрей и Вика хотя бы лицами в экране светятся… а я? А Инна? А Тарас?..

— Ну, морда в экране это тоже не сахар, — примирительно заметил Андрей. — Как правило, приличные люди к тебе в трамвае не пристают, зато алкаши лезут со страшной силой. «О–о–о, это же этот… как его… я же тебя по телику видел!!!» Иногда, от избытка чувств, могут и по морде заехать. Помните, как Вадику Переверзенцеву навесили? Именно от всенародной любви!

— Ленка его на следующий день еле–еле зашпаклевала, — сказал Роальд Вячеславович. — Я его уж и диафрагмой выбелил, и общаком держу, а он всё, как неживой — одной пудры с полкило…

— А вот не надо было ему накануне и мэра и губернатора одновременно ругать, — рассудительно заметил Махно. — Хуже нет, когда всех оптом обгадишь.

— Нет, ребята, — перебила Яна. — В армии всё–таки хуже! Вот вы хоть убейте меня, но я не понимаю — зачем она нам нужна в таком количестве?

— Это потому, что у тебя — сын! — скривился Кирилл. — Если бы ты девку родила — тебе бы на эту армию было — тьфу!

— Ах, я, значит, не способна о чужих детях беспокоиться?! — всерьёз завелась Яна. — Ну, спасибо, Кирилл Деревнёв! И, между прочим, у меня — дочка!

— Сиди уж! — Оксанка насмешливо ткнула розовым пальчиком с ухоженным ногтем в лоб Кирилла. — Развыступался…

— Нет, а что, неправда? — попытался контратаковать Кирилл, но Вика дёрнула его за ухо и погрозила кулаком.

— Грубой силой берёте… — заворчал Деревнёв, — нет, чтобы аргументированной лаской! Фигу, вы мою свободную мысль только давите…

— Кирилл! — это уже Антон, — мы же тебя старались не перебивать!

— Давай, Яна, — выступил Лекс, — мочи козлов!

— Лучше иметь дочь проститутку, чем сына — прапорщика! — ни к селу, ни к городу ляпнул в поддержку Нестор Махно.

— Я серьёзно говорю! — волновалась ещё больше раскрасневшаяся Яна. — Ведь, если разобраться, где–то мы все — вся Россия — упустили понимание того, что нам всем нужно. Нужно по–настоящему! Андрей, ты ведь учёным был? Ну, до 91–го года?

— Учёный — это громко сказано. Я в НИИ работал…

— Но у тебя, я помню, пять авторских изобретений, в том числе и в цветной металлургии! И почти уже готовую кандидатскую ты не защитил только потому, что ваш институт развалился. А, между прочим, это был самоокупаемый институт! Он же солидную прибыль приносил, я знаю!

— Было дело… — вздохнул Андрей. — Это ты правду говоришь.

— Из всех здесь сидящих только я, да Инна имеем диплом журналиста… и Роальд Вячеславович ВГИК заканчивал. А остальные? Оксанки обе из машиностроительного, Ольга — инженер–электрик, Кирилл — учитель, Лекс — инженер–механик…

— Хреновый я механик. И Ольга — хреновый инженер. Мы здесь гораздо больше зарабатываем! — возмутился Лекс. — И работать здесь интереснее, правда, Махно?

— Оксанка — хороший репортёр, — невпопад брякнул задумавшийся о чём–то своём Махно.

Москвичу стало тоскливо. Его пацаны, разинув рот, смотрели, как журналисты в главе с политиком, рассуждают о спасении страны. Молодняк… деревенщина, что с них взять. Самому Москвичу все эти разговоры надоели с детства.

Мать, тоже… дура. «Служи, сынок!» Давай, мол, поддержи честь Отчизны… вперёд, за свободу и независимость нашей Родины. Нет, прав был Радик Щукин: «Хочешь в армии гнить — ну и гний!» Безграмотно, может быть, но в самую точку. Ведь первый курс заканчивал! Если бы не Маринка… сука… давалка… любовь моя на всю жизнь… если бы не она — не сидел бы я тут.

Во… опять сцепились… «демократия», «свобода слова»… понеслась душа в рай!

Сколько помнил себя Москвич, всегда о профессиональной армии говорили… и что? Вот, пожалуйста, сидим, блин, ждём БМП и дороги в аэропорт…

Шумят журналисты, шумят… вон, Кирилл опять заорал, руками размахивает, Тараса перебивает…

Москвичу казалось, что всё это — бред беспросветный. На его взгляд Россия отличалась только одним — переменой полярности во взглядах на жизнь. Где у всех путёвых плюс — у нас минус. И наоборот. Тот, кто просрал всё и разворовал — неизменно на белом коне. А тот, кто истово задницу рвал и себя не жалел — как мамочка моя бестолковая — обязательно в говне окажется. Но одну толковую мысль маманя высказала… за все последние годы — мол, для нас, русских интеллигентов, сама работа — уже и награда, и наслаждение.

Стоит ли удивляться, что не платят ни хрена? Ты, значит, работой наслаждаешься — и тебе же ещё и деньги платить? Вот и эти… глас народа… ишь, начальство им не нравится — ворует, мол, много… окладишко, значит, маленький у них…

Ага… политик говорит… Антон который… что там у него? «Инициатива, как и всё путное, должна снизу расти. Сверху только сосульки и сопли вырастают!»

Золотые слова! Вот я и подсуетился… проявил инициативу… и Казбек тоже…

Нет, Казбек просто дёру в свой Дагестан замыслил, а я придумал План… именно я! И пацанов сгоношил на это дело. Москвич прикрыл тяжёлые веки и вдруг отчётливо увидел, как по залитому солнцем белоснежному песку, под неестественно синим небом, идёт весёлый и бородатый Фидель с сигарой в зубах. Не нынешний, нет… а тот, загорелый и могучий адвокат, весёлый сын зажиточных родителей… только что завоевавший власть в бесшабашной курортной стране.

И не в кителе, а в плавках… и на плече акваланг. И смеётся, как в книжке «Куба — да!» — найденной ещё в детстве, на чердаке родного дома по улице маршала Неделина, и залистанной до дыр. Странно, но за все эти годы Москвич так толком и не прочитал текст тощенькой книжонки. Фигня там текст. Главное в ней были — фотографии. Чёрно–белые… но такие яркие! Красавец Че Гевара с бородкой и мужественными часами на стальном браслете, и сам Фидель. Отчаянные парни с автоматами, которые выглядели — ну, просто карнавальной бутафорией, не способной убивать!

Филон — дурак. Будь у нас профессиональная армия, он бы с радостью… и дослужился бы до типичного прапорщика. Мустафа — просто добродушный осёл (или ишак, если уж говорить о корнях), который потянулся за всеми по привычке быть ведомым. Малый… только Малый мог понять замысел. Но Малый есть Малый. «Да, он малый не дурак, но и дурак — немалый»…

А что касается Вовки — он просто честная деревенщина. Небось, предки на Демидова пахали, как бобики… по железу. Рудознатцы хреновы…

Никому из них нельзя было рассказать о своём Великом Плане. Филон, идиот, наверное, думает, что вытребованный самолёт Москвич направит прямо в Америку… в Манхэттен, на пересечение Пятой авеню и Бродвея, блин.

А Малый… хрен его знает, что думает Малый…

Но идея срубить тысяч, этак, пятьсот баксов его здорово заводит.

Вован, поди, мечтает на эти бабки корову купить… или DVD-плейер… или что там у них, в уральской деревне, сейчас популярно.

«А всё–таки я — молодец, — вяло подумал Москвич. — Хорошо, что я их всех в кучу собрал, прямо в студии… и с прямым эфиром — тоже неплохо… пусть показывают… и политик этот, Басов, вовремя прибыл, прямо дар небес… и небо, и море, и Фидель Кастро… и Че собирается в Боливию… не заснуть бы… после водки…

Фидель… «господа, я ещё не красный, я пока только розовый и от вас зависит, покраснею я, или побелею»… Куба, любовь моя… Маринка… бессаме мучо… целуй меня крепче… любовь… держись, Лёнька, не усни…»

— …а как ты представляешь себе будущее? — спросил Андрей.

— Мне кажется, что это будут свободные, гордые люди! — ответила Яна. — Их чувство собственного достоинства будет практически врождённым! Они будут чётко понимать то, до чего мы доходим своим умом, ободрав к тридцати годам бока и насобирав синяков и шишек.

— Здоровыми будут! — выкрикнула Оксанка и виновато моргнула густыми ресницами. — Ой, я вас перебила… но очень хочется, чтобы не было больных и недужных.

— Нанотехнологии и генная инженерия помогут, — вставил Роальд Вячеславович. — Я тут одну статью прочитал, где говорится, что лет через тридцать не будет ни кариеса, ни аппендицита, ни камней в почках. Нанороботы всё в организме исправят и отрегулируют. Живёшь и не болеешь… красота!

— «Всё говорили — вот изобретём радио… и настанет счастливая жизнь! Радио изобрели, а счастья как не было, так и нет!» — пробормотал Андрей.

— Зря ты так, — заметил Антон. — Для чего и нужен прогресс, — для уменьшения меры страдания людей! Это не я сказал, а Иван Ефремов, между прочим. Сам знаешь, из рук в детстве рвали, друг у друга почитать на время клянчили.

В нескольких километрах от них Ольга прижала к себе плюшевого Потапыча. Ей вдруг показалось, что воздух вокруг задрожал и сгустился в какие–то перепаханные бесконечные и багровые равнины. Из телевизора дохнуло удушливой жарой и резким запахом пропотевшей одежды. Там, в студии, сейчас наверняка, как в бане. Ей ли не знать…

— Антон ваш, между прочим, дело говорит! — заметил вошедший в комнату папа и протянул Ольге плед. — Держи! Мама не видит пока — может, выпьешь грамм пятьдесят? А то у тебя совсем измученный вид…

Яна Полозова у себя дома. Сейчас

Сколько людей думало о них в тот день! А там, в студии, всё казалось почти нормальным… хм… если не считать постоянного страха за то, что вот–вот, буквально через секунду, всё превратится в заливаемый свинцом кровавый хаос. Сегодня, когда все сидели за столом, кроме горечи от того, что умерла Ольга, присутствовало ещё и едва уловимое чувство гордыни. Ну, да… вот они, скромные герои давнишней истории, овеянные заслуженной славой. Которая, если разобраться, пошла всем на пользу. Сама Янка, вон, книгу написала, и даже не одну. Её последний роман «Срез ствола» (чего греха таить — весьма неплохо продаваемый) — это, ведь, тоже часть пережитого тогда, в студии, десять лет назад.

А тогда, когда всё кончилось? Похороны под прицелами десятков камер, интервью, бесчисленные предложения эксклюзивных прав, автографы… вся эта страшноватенькая суета… если учесть, что стояло за всем происходящим. Политики, журналисты, зрители, писатели, школьники, студенты… прохожие, запросто узнававшие на улицах — иногда ей хотелось кричать в эти лица: «Вы что, люди?!»

Девчонки замуж повыскакивали… на волне, так сказать. Вон, уже детишек в школы водят… не все же такие, как ты, разборчивые и бестолковые. Мать первым делом спросила, сколько она за книгу о пережитом рассчитывает получить. Как Яна не нагрубила ей тогда, сама не помнит. Проревелась потом, чего уж скрывать…

А самой Яне хотелось понять, что чувствовали, о чём говорили, на что надеялись, что видели люди в этом городе, в этой стране, в этом мире, который — ей не стыдно было признаться в этом — она всегда считала самым лучшим из миров. Она бродила среди толп народа и спрашивала, спрашивала, спрашивала… вот и написалась книга из сплошных диалогов. И в ней не покривила она, Яна Полозова — перед Богом клянусь! — ни в чём.

Ольгу она немного побаивалась. Без Андрея та сторонилась всех — от прессы до родственников. А вот с Яной иногда подолгу говорила по телефону. В основном–то говорила Яна; вспоминала совместную с Андреем работу, рассказывала, как они ездили в Москву по Басовскому делу и тормошили встрёпанных и вечно суетливых деятелей СПС, а те на них смотрели искоса, как на провинциальных недотёп с деревенскими понятиями о справедливости и честности. Яна тогда немного влюбилась в Андрея — он упорно стоял на своём, хотя и был достаточно вежлив. «Знаешь, Яна, за что я терпеть не могу нашу златоглавую? — сказал он как–то, когда они вдвоём сидели неподалёку от Таганки в летнем кафе и завтрако–обедо–ужинали горячими хот–догами с пивом. — Я мотался сюда по нашим делам в самом начале девяностых. И меня всегда просили перво–наперво заглянуть в «Росвооружение». Вот с тех самых пор и не люблю я купеческую, прямо по Гиляровскому, Москву».

Яна тогда постеснялась спросить, что это за зверь такой — «Росвооружение» и тайком позвонила всезнайке Басову. Тот объяснил ей, как предприятия, имеющие право самостоятельно продавать за границу военные изделия и запчасти к ним, клянчат свои деньги у этой конторы. «Понимаешь, Яна, деньги за продукцию того же нашего УОМЗа, который делает прицельные системы для Су-37 и МиГ-29, падают на счёт «Росвооружения». Ну, а дальше эта замечательная контора тянет с тем, чтобы отдать их заводу. Почему? А догадайся с трёх раз. Вот заводские месяцами и выцарапывают свои собственные, заработанные денежки у суровых отставных генералов. Месяцами, Яна! На том стояла и стоит столица наша, город–герой Москва. Именно на этих принципах… сверху донизу».

Вот и приоткрылась Яне одна из страничек жизни Андрея. Сама–то она наш, свердловский университет, — тогда ещё УрГУ, — закончила как раз перед путчем — молодой свежеиспечённой журналисткой. «Романтик ты, Яночка, — сказал ей по окончании поездки Андрей, — неисправимый романтик. Поэтому и мужики от тебя без ума, и женщины, хоть и завидуют немного, и ревнуют, но хорошо к тебе относятся». Вроде, и комплиментом не назовёшь, и роман она тогда со своим Анатолием переживала бурный… а вот — запомнилось, женскую душу согрело. Целую неделю потом, как на крыльях летала, сама к себе прислушивалась и удивлялась: ну, какой же я романтик, Андрюшенька? Ей казалось, что она уже совсем–совсем взрослая, где–то даже и циничная, дама, — как–никак дважды замужем побывала и дочку родила… да только в самую точку угодил Андрей. Тогда–то она это и поняла… после захвата.

Яна вздохнула и достала с полки свою книгу…

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

  (телефонный разговор, межгород)

— … что? А, смотрим, конечно. И вы тоже?

— Конечно! Что там — час езды до Свердловска — показывает у нас! Рябит только. Ты бы приехал, антенну посмотрел, а то Фарид лазал–лазал, крутил–крутил…

— Мам, ты доски сама не таскай, ладно? Мы в воскресенье подскочим с Нелькой, перетаскаем.

— Да я по чуть–чуть… чего там! Я хоть и пенсионерка…

— И по чуть–чуть не надо! Не таскай, а? Мы на сад пойдём и сложим их с Нелькой сами…

— Ой, смотрю сейчас, ребяток этих жалко как! Вчера Равиль говорит — какие они террористы — сопляки! Выпороть, мол, и по домам. А я говорю, — тебе бы только пороть! Забыл, как сам–то в армии натерпелся? Он же у нас слабенький был, мать всё говорила, что…

(телефонный разговор, межгород)

— Сидят пока. Разговаривают. Там этот… Антон, правильно про ЖКХ говорил.

— Все они там, в госдуме, правильно говорят! Не делают только ни хрена!

— Не, погоди… он хорошо говорил, по–честному…

— По–честному — нечего народ грабить! Вот как по–честному! Вот, смотри, у меня в Синячихе на химкомбинате оклад — три с половиной тысячи рублей. Это ладно ещё, я в своём доме живу, — так вот, если разобраться, то…

(ВВС News, сюжет)

— Well… в эфире! Совершенно неожиданно для властей, ситуация приобрела скандальный и трудно прогнозируемый для них характер. На площади тысяча девятьсот пятого года разворачиваются события, достойные её названия. Напомним, что в 1905 году в России…

(разговор вполголоса)

— Ты думаешь?

— Чёрт, у них ума хватит, не знаешь что ли?

— Ну, значит, на крайняк в воздух будут стрелять и всё. Они там одурели от большого ума, а служивым потом отдувайся…

— А я, чтобы и в воздух — не хочу… ну их нахрен всех! У зятя ни денег, блин, ни почёта, ни льгот… и ещё давай — вперёд! Не–е–е, надо ему как–то сваливать оттуда!

— Может, водомёты подгонят… чтобы мирно…

— Жди, как же! Не–е–е… они там со страху такого тут наприказывают…

(сотовый)

— Привет!

— Здравствуйте, Геннадий Андреевич!

— Слушай, что там у вас?

— Это… ну… захват!

— Это я и без тебя знаю, что захват! Я спрашиваю, почему я не вижу коммунистов на площади?

— Готовимся, Геннадий Андреевич! Мы…

— Плохо готовитесь, медленно! Я гляжу, там уже и яблочники суетятся… и эти… Да вы что там? Не понимаете?!

— Геннадий Андреевич! Мы…

(спецсвязь)

— Как? На подстанции?!

— Там уже болтаются камера и корреспонденты…

— Чьи?

— Ну, не наши же!.. В общем, кто–то слил информацию. Теперь Бога молю — не дай Бог кто об кабель споткнётся и свет погаснет — сразу же стрельба начнётся, а всё на нас свалят!

— Какой кабель, что ты несёшь?

— Ну, это я так… образно выражаюсь… Короче — утечку искать надо. Учти, там не только московские корреспонденты… там много кого налетело.

— Плохо… в общем, надо как можно скорей заканчивать со всей этой бодягой! Эх, мать вашу за ногу, аналитики хреновы!!!

— Что?

— Аналитики, говорю, консалтеры–имиджмейкеры… говно! «Случайная авария на подстанции из–за перегрузки»… тьфу! Слушай сюда — ускорьте подготовку варианта с БТР, понял? И чтобы ни один козёл стрельнуть не вздумал! К самолёту чтобы ни камушка на дороге! Не хватало нам ещё жертв!

— И мученика Басова… павшего за народ…

— Во–во! И с Басовым пытайтесь связаться постоянно, поняли? Пусть, что хочет делает, лишь бы уговорил их сдаться! И нечего ему там пиариться — трибун, блин, народный нашёлся! Проявил, тоже, инициативу — полез!

— Ну… он парень молодой, горячий…

— «Горячий»… как вы только его пропустили?!

— Быстро всё произошло, кто же знал!

— Чёрт… нам сейчас только этого не хватало…

— Прикинь, рейтинг у него полезет…

— Рейтинг, он, как хрен — долго стоять не будет! Да и чёрт с ним… сейчас бы всё на тормозах спустить, остальное — потом. Вы, сейчас, главное, из народа слезу давите. Почаще интервью с охранником — морду его разбитую крупно показывайте, — девицу эту, которая сбежала… Ужасы стрельбы, кошмары по ночам, поруганные судьбы, поломанное детство и т. п. Психологов давайте, напирайте на Стокгольмский синдром. Дагестанца этого расписывайте, мол, он всех запугал и запутал…

— С ним вообще морока… может он там, с ними, просто в кадр не лезет, а может, откололся с самого начала.

— То–то и оно… короче, валите всё в кучу, размывайте имидж мучеников, размывайте!..

Яна закрыла книгу и вытерла слезу. Вот так, граждане… так оно всё и происходило. Ох, нельзя ей было с ребятами сегодня пить… расквасилась. Вот вам и «скандальная журналистка, у которой нет ничего святого», как писали о ней когда–то губернаторские СМИ. Нет уж, дяденьки и тётеньки с недвижимостью на Багамах, есть у Яны Полозовой святое… да только именно этого вам–то и не понять! Это святое не связано ни с одним из «покровителей и хозяев», кем чувствует себя любой из нанимателей мало–мальски известного журналиста. Нанял… ага, теперь можно орать, швырять пепельницей… а хуже всего — пытаться запустить руки, куда не положено. Приобнять для начала, чмокнуть в щёчку… а к вечеру уже надраться и надоедливо оттеснять тебя к дивану.

Яна всегда гордилась тем, что ни разу в жизни не позволяла себе никаких отношений с мужчиной, который ей не понравился. Работа — да, это уж дело производственное. Тебе платят — ты пишешь что–то хорошее. «Окучиваешь электорат». Но, ведь, её друзья, её самая лучшая с детства подруга Варвара–юрист, — они же знали, что никогда и ни под каким видом Полозова Яна не работала с людьми, которые ей не нравились! Вы сейчас напомните, что она работала с теми, о ком вдруг поднималась дурная слава? Ха–ха, уж кто–кто, а Яна знала цену этой славе. В «чёрном пиаре» мы разбираемся, поднаторели. Половина её университетской группы только этим и кормилась.

Ей вдруг вспомнилось, как один из ребят… теперь уж и не вспомнить, кто… сказал ей, мол, Яночка, не будь ты счастливым сочетанием красоты и таланта, вот шиш бы тебе позволили именно так — независимо — себя вести. Почему–то тогда она не обратила на эту фразу внимания.

А не Андрей ли сказал ей это?

Буквально за пару месяцев до того, как… как всё это произошло… он купил цифровой фотоаппарат и радовался этому, словно ребёнок. Боже мой, он же щёлкал всё и всех подряд, помнишь? Старые здания, строящиеся небоскрёбы, Яна за рулём своего «форда Феди», осенние городские тополя, наша знаменитая, так и не достроенная башня «а-ля Останкинская». Он снимал рабочие моменты «Сказки на ночь от Алёнушки», грустную Ольгу, смеющуюся Ольгу, сердитую Ольгу, смущающуюся Ольгу, Ольгу в обнимку с Яной на «корпоративных» посиделках АТР…

В ноутбуке у Яны (да–да! копии надёжно нарезаны на диски!) хранилась папка со всеми этими фотками… ох, какое идиотское слово — «фотки»! Нет — картинки с мгновениями жизни! На них все выглядели такими счастливыми и беззаботными.

А что, если бы?.. Она же помнила, как проспала на плече у Андрея весь полёт из Москвы, все два с половиной часа задержавшегося из–за бурана рейса.

Что бы всё–таки случилось, если бы …

…если… если бы он был с ней? Андрей, мужчина не её мечты, но всё–таки нравящийся той, тогдашней, молодой и уже известной журналистке Яне Полозовой? Она же нравилась ему, она твёрдо знала!

Наверное, именно это понимала и чувствовала бедная Ольга, так и не ставшая окончательно своей среди тех, кто пережил захват.

А книга… Ох, сколько разговоров ей пришлось выслушать! Кто–то охотно рассказывал, чуть ли не в лицах, о своих пережитых тогда чувствах и мыслях, кто–то неспокойно оглядывался и приглушал голос… кто–то равнодушно. Намного сложнее было слушать тех, кто просто пожимал плечами — что, мол, здесь такого? Ну, было такое… ну и что?

Через своего тогдашнего Анатолия она узнавала многое из того, что обычно остаётся «за кадром». Именно эти диалоги в книге давались ей тяжело… да и нервов из–за них тогда Яне потрепали порядочно. «Чересчур цинично!» — брякнул ей один крупный чиновник. Этакий чугунный вердикт. Ему не понравилось, видите ли, что кто–то рассказал о его тогдашних словах. «Цинично, — согласилась Яна. — Я тоже удивилась, что вы так высказывались». «Ну, это я был в состоянии стресса. Кстати, это вам из моих кто–то рассказал, Яна?» «Это мой журналистский секрет», — отрезала она.

10 лет назад

Ольга вдруг подумала о том, что никак не может вспомнить последний разговор с Андреем. Это испугало её. Она села на диване, поджав ноги, закуталась в одеяло, — в квартире было традиционно холодно зимой и удушливо–жарко летом, — закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Сосредоточиться не получалось. В телевизоре уставший Андрей говорил что–то о том, что насилие порождает только насилие… глупенький, только бы жив остался и не рвался куда–нибудь, под пули…

В коридоре отец разговаривал по телефону с очередным журналистом.

— Ну же, ну! — зажмурившись, прошептала Ольга. Внезапно она скинула одеяло и лихорадочно сдёрнула красивую накидку с компьютера. От пыли и для красоты — говорила мама…

Где же этот чёртов выключатель… вот он! Она щёлкнула тумблером на удлинителе, к которому были подключены и монитор, и системник. Выключатель загорелся тусклым оранжевым светом. Компьютер крякнул и загудел.

— Грузись, грузись короче! — прошептала Ольга, не замечая, как облизывает губы и переминается с ноги на ногу. Даже в шерстяных носках ногам было холодно, но она совсем не думала об этом и только непроизвольно ёжилась в своём стареньком халатике. «Андрюша тогда сказал… ты в нём такая красивая… а я говорю — с ума сошёл, ему в обед — сто лет… а он говорит, у тебя ножки такие славные, что и в дерюжке — хороши… Вот, наконец–то заработал! Так… пароль…»

— Папа! — крикнула она. — Мне срочно нужен модем! Трубку повесь, ладно?

— Что ты говоришь? — заглянул Валерий Владимирович, прижимая к груди телефонную трубку. — Оленька, я не расслышал!

— Модем, папа… скорее!

— Хорошо! — просто сказал Валерий Владимирович и сказал в телефон. — Извините, я сейчас не могу говорить.

Трубка пискнула.

— Всё, отключил, — папа тихонько прикрыл дверь.

Андрей обещал ей небольшой рассказик. Он часто писал какие–то смешные зарисовки, стихи и сбрасывал Ольге на домашний e-mail. «Это тебе сюрприз — не подсматривай! Я тебе потом мылом скину». «Я же от любопытства помру, пока домой еду! Ну, что там? Ну, хотя бы намекни!» «Любопытство сгубило кошку…»

Обижалась, ведь… Серьёзно–серьёзно! Я обижалась на то, что он не даёт мне посмотреть, что он там для меня печатает!!! А я уже дня два почту не смотрела… Ох, лишь бы не геройствовал… лишь бы не полез под пули!

Последнее письмо от Андрея было самым коротким.

Outlook Express

От: [email protected]_tv.com

Дата: (…)

Кому: (…)

Тема: Любопытной мышке — важное сообщение!

Я тебя очень люблю!

Андрей

:о)

Ольга прочитала письмо и немного поплакала…

Роальд Вячеславович спал. Во сне ему виделись огромные софиты, поле и темнеющий вдали лес. Ставилась батальная сцена из жизни Древней Руси. Взъерошенный режиссёр носился среди статистов–солдатиков и шумел. Мелкий дождик обрызгивал блестящие остроконечные шлемы. Статисты держали копья, как грабли, и лениво отбрехивались от наскоков режиссёра.

«Автоматы–то им зачем?» — спросил Роальд у помрежа.

«Это захват!» — гордо ответил помреж, и по лицу его потекла густая струя крови.

Роальд Вячеславович вскрикнул…

— Тихо–тихо… — успокаивающе сказала Вика, на плече которой дремал старый оператор.

Мерно гудел кондиционер. За стеклом виден был Вовка о чём–то беседовавший со Светкой. Светка вдруг подняла руку с зажатой между пальцами сигаретой и сделала какой–то замысловатый жест перед носом Вована. Тот виновато усмехнулся, отмахнув от лица дым…

— Фу ты… сон такой идиотский приснился… — пробормотал Роальд Вячеславович. — Надо же, рядом с такой красоткой… и всё–таки кошмары снятся…

— А что вам приснилось? — спросила Оксанка.

Роальд Вячеславович потёр ладонями лицо.

— Как тебе сказать… снилось мне, что я к Вике на свидание иду… а она мне отказала.

Девчонки тихо засмеялись.

— Вовремя вы проснулись, Роальд Вячеславович, — прошептал Тарас. — Москвич с Ванниковым разговаривает. Похоже, скоро поедем в Кольцово.

— На самолётике покатаемся, — мрачно пробурчала Оксана–вторая, которая, похоже, тоже недавно проснулась. — Блин, всю водку выжрали, теперь голова болит…

— Не всю, Оксана, — помахал рукой Кирилл. — У меня тут полторы бутылки… из новостей прихватил, ещё тогда…

— Тёплая, поди? — капризно сказала Оксана–вторая. — Ну, ладно, за неимением кухарки спят и с дворником… давай сюда!

— Мы тут новости смотрели, пока вы спали, — прошептала Инна. — Бардак творится — с ума сойти!

— Президент ещё не выступал? — серьёзно спросил Роальд Вячеславович.

— Готовится. Сами понимаете — такое событие! Ему фрак шьют. Двух французских портных уже расстреляли… за срыв сроков, — понёс Кирилл.

Оксанка–первая захихикала.

— Как только фрак привезут… вечерней кобылой из Парижа… сразу и выступление будет, — закончил довольный её смехом Кирилл.

— Замечательно! — прошипела Инна. — Вы заткнётесь, или нет? Не слышно, кроме вас, никого! Роальд Вячеславович, вам немножко кофе налить?

Роальд кивнул. Москвич тихо гудел в мобильник Антона, повернувшись ко всем спиной и прислонившись плечом к проёму двери. Видно было, как рядом топтался Филон, приоткрыв рот и во все глаза таращась на командира.

Малый сидел на своём месте, положив левую руку на коробку. Автомат он держал стволом вверх, уперев приклад в колено. Указательный палец поглаживал предохранительную скобу. Судя по тому, что не было видно Андрея, Антона, Яны и Махно, Мустафа торчал, наверное, в коридоре, сопровождая их в сортир… или они принимали участие в переговорах Москвича по телефону, и всех их просто не было видно за углом.

Роальд посмотрел на себя в экране телевизора и спохватился:

— Как там камеры? Всё нормально было?

— Нормально, — подал голос Лекс. — Мы с Нестором следим. Светка тут просила немного по–другому скомпоновать…

«Подрезали у картинки левый край лишку…» — подумал Роальд, но ничего вслух не сказал.

— Эфир в норме. Идёт, — сказал Пашка и вздохнул.

— А Саша где? — вспомнил Роальд.

— Здесь я, — пробурчал из угла Сашка.

— Как ты, Сашенька, всё нормально?

— Нормально.

— Он тут у нас поел и даже немного водки выпил, и в туалет сходил, — улыбалась Оксана–вторая. — Я его сама покормила.

— Кормящая мать, — пробормотал Кирилл, — А ведь ещё вчера ты была незамужней бездетной дамочкой…

Все заулыбались.

— Ладно тебе, Кирилл… — донеслось из Сашкиного угла.

Москвич вышел в коридор. Наперебой забубнили неразборчивые голоса.

Малый ухмылялся. Бессонная ночь не наложила на него никакого отпечатка. Видно было, что он доволен жизнью… и вообще.

— Малый, — внезапно спросил Кирилл, — ты сам–то откуда?

— Из Озёрска… там, где Комбинат, на котором атомные бомбы делают, — охотно отозвался Малый.

— Ха! Как Андрей Нулин! Тот сюда, поди, ещё до перестройки переехал! А я, кстати, Озёрск знаю. Я на вашем комбинате был ещё в 1997 году. Завод снимали для одной телепрограммы.

— Там заводов этих на комбинате — до хрена. Вы на каком были?

— Ну, там, на переработке ядерных отходов.

— Двадцать третий, значит

— И около озера Карачай снимали… Ты как в армию угодил? Там, вроде, бронь была не проблема?..

— Ну… забрали и всё. Пипец подкрался незаметно.

— А родители?

— А что родители? Мать поревела. Батя репу почесал и всё.

В студию вошёл Москвич. За ним потянулись остальные. Сразу стало шумно. Антон Александрович Басов сиял.

— Так, ребята, никакого штурма не планируется. Я сейчас разговаривал с Ванниковым и с губернатором. Официально заявляю, что через несколько минут мы будем собираться. У нас водка осталась?.. О! Спасибо, Кирилл! Ну, за что выпьем?

Динамик вдруг ожил и громко рявкнул голосом Гошки:

— За нашу и вашу победу!

Видно было, как в режиссёрке довольный Гошка возвращается на своё место.

— Какая ещё победа? — удивился Андрей, усаживаясь. — Я считаю, что победу наши воины могут одержать только тогда, когда — штык в землю и на свободу с чистой совестью! В конце концов, никого не убили…

— Кончайте меня уговаривать — перебил его Москвич. — Всё уже. Не уговорили и нечего тут!

— Ладно, не вибрируй! — пробасил Кирилл. — Девок только отпусти, а?

— Отпустим, — Москвич сел на своё место и положил на стекло ствол, направив его в сторону телевизионщиков. — Слушай сюда. Расклад у нас такой…

— Погоди, — перебил его Антон. — Давай по порядку: я расскажу о том, как переговорил с властями. Пусть зрители тоже послушают… Кстати, эфир–то наш… идёт?

— Идёт! — поднял руку Пашка. — Всё нормально.

— Ладно, говорите, — кивнул головой Москвич.

— Господи, — думала Яна. — Если мы выберемся отсюда живыми… что я напишу в своей книге? Правду? А в чём она? Как всё это опишешь? И страшно… и всё–таки как–то сроднились уже с этими бестолковыми мальчишками…

Я же всегда старалась писать правду! Даже, когда был заказ на ту или иную статью! Я же не могу, НЕ МОГУ писать о том, во что не верю…

А во что сейчас верю я? В то, что всё обойдётся? В то, что сейчас на площади митингуют… пьют пиво такие же пацанчики… разворачивают свои глупые детские лозунги… а напротив мёрзнут хмурые менты…

Я верю в то, что Антон всё уладит?.. Взрослые всё уладят, девушка…

Я верю в то, что всё справедливо?

Я верю в то, что сейчас мать не включает телевизор при дочке и старательно врёт ей, что её мама-Яна опять срочно уехала по делам? И тайком смотрит на меня сейчас и плачет?

Во что я верю? Почему я здесь?

Яна закрыла глаза.

Господи… Ты, там, на сияющем облаке… видишь всё и читаешь в душах людей… имя Твоё, слава Твоя, голос Твой… воля Твоя…

Она открыла глаза. Рядом полулежа, таращил глаза Сашка, прижимая к себе зайца. Яна наклонилась к нему и прошептала:

— Саша… ты мне веришь?

— А что? — так же шёпотом серьёзно спросил Сашка.

— Бог… я чувствую его повсюду, — проглотив комок в горле, тихо–тихо сказала Яна.

Сашка испуганно смотрел на неё. В глазах его застыл страх.

— Ты мне веришь? — настойчиво спросила Яна, вглядываясь в серые Сашкины глаза.

— Яна… я… я тоже, — наконец пробормотал Сашка. — Я не умру, я знаю.

Яна погладила его по коротко стриженой голове, и в душе провернулось что–то большое и горячее… подступило к глазам. Голова была тёплая… как у дочки.

Вне времени. Сейчас

Андрей мучительно старался разобраться в происходящем. Ему казалось, что он очищает огромное полотно — ту часть своей жизни, о которой напрочь забыл. Кусочек за кусочком, словно мозаику. То, что он сейчас видел — немного искаженно, как через странную подзорную трубу, тотчас становилось его собственным воспоминанием. Словно мыкаешься с не дающимся словом, — тем, что упорно вытанцовывает на кончике языка и не желает вспоминаться. И вдруг — выпаливаешь его… и удивляешься, как только ты мог его забыть!

Всё, что он видел, было непривычным. Оно было… этому он так и не смог подобрать нужное слово… всеобъемлющим, что ли? Каждое мгновение представляло собой абсолютно четкую картинку. Пылинка, кружившая в воздухе; запах оружейной смазки; капельки пота на лбу Оксаны второй; еле слышное дрожание поверхности водки в стаканчике; шорох плюшевых зайцев и медвежат… всё это воспринималось одновременно, со всех точек и ракурсов. Любая секунда, ничтожный тик–так на наручных часах Андрея, представляла собой полную картину. В объёме, с запахами и вкусами. Андрей вдруг понял, что сейчас он может запросто переместиться внутрь «ролекса» Басова и проследить за каждым колёсиком и балансиром. Или подняться к потолку и скользнуть внутрь силового кабеля, или проникнуть в таинства студийной камеры, чтобы полюбоваться слаженной работой крошек–электронов. Он знал и чувствовал всё, всех и за всех. Это не походило на подглядывание в щёлочку — нет, в этом не было ничего стыдного или неприличного, ведь потрясающая красота всего сущего смяла его. Это было настолько волшебно, что жаркая, пропахшая табаком и перегаром студия виделась ему огромной вселенной, населённой, как прекрасными огромными людьми, так и крошками–микробами, инфузориями и прочим суетливым народом. Каждый звук гремел, как хорал…

«Вот оно какое, всевидение! — потрясённо подумал он. — Наверное, именно так обозревает нас с облаков Господь наш небесный!»

Он всмотрелся в Ольгу, надеясь, что и она сейчас переживает тоже, что и он. Её сияющие глаза были широко открыты. Андрей проследил за её взглядом. Она смотрела на него, на Андрея, сидящего за стеклянным столом…

И одновременно, она видела себя, съёжившуюся на диване и глотающую слёзы у телевизора, на экране которого продолжался и продолжался прямой эфир. Андрей хотел сказать ей, что это прекрасная аналогия: то, как мы при жизни воспринимаем мир, так же отличается от нынешнего восприятия, как телепередача от реальности… но вдруг понял: Ольга смотрела на него, на него и только на него. На телеэкране и сейчас, после смерти, она вглядывалась только в его лицо.

Андрей целовал её, чувствуя, как мир вращается вокруг в торжественной ярости бытия. Именно сейчас можно было просить вернуть его в мир живых. Комочком плоти, маленьким эмбрионом, микроскопической запятой, начинающей расти в чреве женщины. Да–да, именно сейчас его просьба была бы услышана. Он ещё крепче обнял Ольгу, борясь с искушением вернуться. Без неё — нет. А выберет ли этот путь она, он не знал и твёрдо понимал, что спрашивать её сейчас бесполезно. Наверное, где–то там, в сияющей небесной канцелярии пожалели несчастного дурака Андрея Нулина и решили дать ему один–единственный шанс. Шанс остаться со своей любимой… шанс разбудить её от смертного сна. Шанс держать её за руку и просить прощения за то, что когда–то покинул её.

10 лет назад

«Ну, вот… момент истины… — подумал Андрей. — Оленька, малыш… хорошо, что тебя здесь нет… Так и не выходил бы отсюда… Господи, что это со мной? Надо, надо идти… не просидишь тут всю жизнь… под водочку… а интересно всё складывается, а? Митинги какие–то… поддержка. В центре внимания. Только нам–то что? Ну, не выдержат нервы… бабахнут… на штурм пойдут…»

Неуютно. Андрей постоянно ощущал у себя за спиной окна.

Когда–то в этом помещении был актовый зал. Его разделили на две студии, две режиссёрки и комнату эфирного оператора. Окна заложили звуконепроницаемыми плитами и налепили листы фанеры. Со стороны улицы окна были видны хорошо. Тёмные и слепые. В них никогда не горел свет. А за окнами были студии…

Андрею вдруг представилось, как некие военные обсуждают план действий: так, мол, и так — судя по изображению на телеэкранах, Андрей Нулин сидит вот здесь… крестиком обозначен. А Москвич — тут. Вон он, в прицеле… сквозь окно…

«Влепят прямо в спину… — думал Андрей. — Из крупнокалиберного. Дальше пуля пролетит в Басова, а потом…»

— Андрей, твои соображения? — спросил Басов.

Андрей разлепил губы:

— Девчонок если оставим — я — «за»!

— Оставим.

— Нет, мы с ребятами, до конца!

— До какого конца… до анатомического, именуемого «пенис»?

— Кирилл! Перестань хорохориться!

— Девушки, хватит… не будем ссориться.

(телефонный разговор)

— Боекомплект не ставить! Хватит с них и БМП! Что? Громче говори, хрена там шепчешь? А-а… понял… Есть возможность холостые им дать?.. Так… Так… угу… Ладно, авось, обойдётся!.. Дорогу очистите? Что? Какие ещё люди? С ума сошли!!! А если они отчебучат что–нибудь?.. Ах, личного состава тебе не хватает… Ума тебе не хватает!!! Пусть старой дорогой едут… О, чёрт! Верно… Ладно! Тех, кто просочится — гнать к долбанной матери! И смотрите там, без эксцессов!.. Что?.. Инструктируй!!! Я что ли за тебя это делать буду? Никаких там… этих… ну, ты понял! Какой ещё вертолёт? Что?!! Ну, вы точно с ума съехали! Кто позволил? Да мне начхать, что Би—Би-Си! Хоть Вашингтон!!! Ну вы, мать вашу, даёте! Не допускать! Ни под каким видом! Не знаю. Топливо слейте… пилота напоите — что хотите, но в воздухе его быть не должно!

(зажав трубку) Единственный вертолёт в городе, и то… Что? Это я не тебе… Какой ещё ЧОП у вертолёта? Как название? Не знаю такого ЧОПа. Кто директор? Мать–перемать, в первый раз слышу! Мне насрать, что коммерческий рейс! Кто его пасёт? Ну, кто там крыша у него, у этого ЧОПа? Так выясни!!! А?.. Звони Гришке Далматскому, дави на него. Ни хрена себе — ЧОП у них вертолёт охраняет… с ума посходили… Давай, Жовнер, действуй! И учти — головой отвечаешь… даже не погонами!.. Что?.. Да мне по хрену, понял?!

(разговор вполголоса)

— Не ори так, ребёнка разбудишь.

— Не ору я, а шёпотом ругаюсь!

— Нет, орёшь!.. И не пойдёшь ты никуда!

— Сонечка, перед ребятами неловко… там всё–таки все наши…

— Дурак ты, вот что! (плачет) Мало тебе было…

— Да брось ты… делов–то!

— Ага, это тебе «делов–то», а я опять — сиди и реви… дурак!

— Ну, дурак… ты же за меня замуж вышла… знала…

— Я думала… я… (решительно) Я с тобой пойду. И Серёжку возьму.

— Ты что?!

— Не ори, Серёжку разбудишь.

— Ты с ума сошла!

— Вот–вот… понял теперь? А я пойду!

— Сонечка, подожди… это не разговор… тут даже и обсуждать нечего!

— Пойду. Серёженьку закутаю… рюкзак возьмём… он у меня за спиной… ему и тепло будет…

— С ума сошла… Соня… Сонечка… Я же быстро…

— Слушай, мне по фигу вся ваша политика!

— Не кричи… ну вот… разбудила…

— Я с вами иду… и не ори на меня… Серёжа проснулся… (плачет) Серёженька… зайка мой маленький… зайка…

(остановка автобуса)

— А всё, пипец, бабушка, не ходят автобусы на Кольцово!

— Постыдился бы, при старой женщине материться!

— Не, бабуля, не ходят и всё!

— А ты что остановился?

— А я смотрю — старая женщина стоит… эй–эй, люди, не лезьте, говорю вам, — не ходят автобусы!

— Шеф, ты чего?

— Совесть имей, шеф, холодно же!

— А что мне твоя совесть… эй! Куда?!

— Мужик, отвези, мы скинемся… Сколько?

— Эх, баба меня точно выгонит… ладно! (в микрофон) Граждане пассажиры! Если что — я вас не знаю, и вы меня не видели, понятно?

— Сколько, хозяин?

— Эх, пацан ты ещё!.. Сегодня — бесплатно… Ну… оттрахает меня сегодня баба в мозги и по самые помидоры!..

— Музыку потише сделайте, пожалуйста!

— Ты что, бабуля! Нормальный ход! Это же «Наутилус»!

Господину телевизионному оператору Нестерову (Нестор Махно, — естественно, а какое же ещё прозвище ему могли дать?!) сложившаяся ситуация совсем не нравилась. И дёрнул же его вчера чёрт подкатывать яйца к Оксане–второй! Ну, Лекс, понятно… старая любовь не ржавеет, а он–то за каким хреном попёрся на АТР, да ещё не в свою смену? Нет, конечно, на миру и смерть красна, но не настолько уж Махно любил коллектив, чтобы сидеть в студии, в полутора метрах от отмороженных солдатиков и увесистой коробки с динамитом или что там у них…

Когда вчера Москвич предложил пяти человекам уйти, он, к сожалению, имел ввиду только девиц. Правда, они все уходить отказались. И зря, всё более уныло думал Махно. Впрочем, авось, всё обойдётся. Москвич по сотовому говорил делово и сухо. Антон поддержал — депутат как–никак, — так что, может, и выйдем отсюда без травм, а, ребята?

Махно вздохнул. Сегодня утром они должны были с Олегом Спицыным и прочими друзьями закатиться на рыбалку. Эх, рыбалка!.. «А рыбы не будет — и так напьёмся!» Надо завязывать с операторской работой — ну её нахрен! Денег толком нет… ни на одном из телеканалов. Всё говорили, мол, на АТР будет шоколадно… ага, как же! Пятьсот рублей добавили, зато в новости сунули. А там набегаешься, как обдолбанный бобик с наскипидаренной попой…

Махно снова вздохнул… Блин, ведь были времена! Они, правда, и сейчас временами бывают… вон, например, практиканточки… прошедшим летом! Набежало их с первого курса журфака УрГУ… или как там сейчас университет называют? Хор–р–рошие были девочки! Лекс, правда, сгоряча назвал, было, их «куклы–неваляшки», но очень скоро выяснилось, что валять их можно и нужно. И валяли… только шуба заворачивалась!

— Что это ты, батька Махно, вздыхаешь? Всю душу вывернул, — сказала Инна.

— Да ничё… — пробормотал Нестеров, бессмысленно глядя на Инну.

Мысленно он был ещё там, с гладкими и проворными девчонками…

— О бабах вздыхает, о чём ещё? — встрял некстати догадливый Лекс. — Я всегда об ей думаю!

— Мало вам… — брезгливо дёрнула плечом Оксанка–маленькая, — всю операторскую презервативами загадили. Самим–то не противно там сидеть? Зайти тошно…

— Ну! — встряла Оксана–большая. — Они их под стол кидают, засранцы… лень до сортира два шага шагнуть!

— Святое дело — презерватив — сказал Кирилл и поднял кверху палец, — Об этом даже по телевизору рассказывают. Мол, не в радость дом, если отсутствует кондом! Это в тебе зависть клокочет, что предметы сии не с тобой использованы были…

— Ну, пошли трепаться, кобели некультурные, — поморщилась Инна.

— Деревнёв, замолчи, а?! — немедленно обиделась Оксанка. — Хоть бы людей постеснялся… телезрителей.

— Поддерживаю, — подал голос Андрей. — Нам, господа–товарищи о душе подумать пора, а мы всё о бабах мечтаем!

— С чего это, «о душе»? — подозрительно спросил Пашка.

— А о ней всегда думать надо, — назидательно сказал Антон. — Повергать себя, так сказать, ежедневному допросу — а хорошо ли ты прожил сегодняшний день, сеньор Пашка. Не обидел ли кого.

— Может мы обидели кого–то зря, — календарь закроет этот лист! — фальшиво пропела Оксана–вторая и нервно поёжилась. — Так что и думать об этом не хочу… Ох, журки… и депутаты с террористами… я что–то вся взволновалася!

— Нормально всё будет, — отрезал Москвич. — Значит, так: бабы по бокам, мы в центре. Мужики — впереди всех. Из подъезда выходите, встаёте по бокам, прикроете нас, пока мы в БМП влезем. С нами до самолёта поедут…

Он мрачно замолчал, видимо, колеблясь. Тягостная пауза повисла в спёртом воздухе.

— Я с вами поеду, — спокойно сказала Вика.

Москвич молча смотрел на неё воспалёнными глазами. Ему вдруг представилась голливудская красавица Вика в армейской форме американского морского пехотинца. На плече М-16… улыбается во весь рот… а рядом загорелый и крепкий Коменданте Че…

— Жить надоело? — с искренним недоумением спросил Малый.

Из коридора подал голос Мустафа:

— Мы с женщинами не воюем! — и, смутившись, отодвинулся за угол.

— Хрень какую–то несёте! — вскинулась Вика. — У меня спина переломана, осколок в ребре… в Чечне два года… думаете, МЧС — это лучше армии? Меня там, почему–то, никто не спрашивал, женщина я или целка! Я с вами еду — понятно?! Андрей! Антон! — неожиданно взмолилась она, — Что вы молчите?

Антон вдруг улыбнулся:

— Ох, Вика—Вика… ты бы ты перед директором Ершовым так права качала… глядишь, он бы и платил вам всем гора–а–аздо больше… Что ты кипятишься?

— У тебя же мальчик… сын, в смысле, — вдруг сказал Сашка. Он сидел, прижав к груди зайца, и смотрел на Вику круглыми блестящими глазами, — Как же ты?..

— Вика, ты что? — тихо положила ей руку на плечо Инна. — Не надо…

— Как вы не понимаете? Вы пацаны все здесь, пацаны! Вы же, ребята, жизни не знаете, вы же этих ублюдков не знаете! Если не будет хотя бы одной женщины, они же всех перестреляют на хрен! И на вас же свалят… на трупы ваши… что вы первые начали! — крикнула Вика и вдруг заплакала, ладонями неумело вытирая слёзы. — Свиньи вы… девушку до слёз довели… — пробормотала она в полной тишине и отвернулась, уткнувшись в костлявое плечо Тараса.

— Я вот что скажу… — начал рассудительный Тарас, обняв Вику.

— Тихо все! Чапай думать будет! — сказал Москвич.

Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Есть ещё добровольцы? Учтите, кого я наметил, те так и так пойдут, — он помолчал и зачем–то добавил, — как миленькие…

— Нет, ребята, давайте без ура–патриотизма, — заметно волнуясь, вскочил Антон Александрович.

— Ну, я здесь самый старый, так что, мне сам Бог велел… — перебил его Роальд Вячеславович.

— Роальд! Без тебя в студии одна фигня останется… Лекс, не обижайся! — заорал Кирилл. — Тебя нельзя отдавать! На тебе здесь всё держится! А моя жизнь — копейка! Я же криминальный репор…

— Тихо! — рявкнул Москвич. Голос его сорвался.

— Твою мать, только этого не хватало, — просипел он.

— Надо было не орать, а в воздух выстрелить, — серьёзно сказал Андрей. — В кино все террористы так делают.

Никто не улыбнулся, только в коридоре дурашливо хихикнул Мустафа.

— Может, с другого конца пойдём… с правильного? — вкрадчиво спросил Антон. — Может, есть те, кто хочет остаться? С обеих, так сказать, сторон?

— Не понял? — кашляя сипел Москвич.

— Ну, может, действительно — штык в землю?

Тишина. Воздух мгновенно сгустился… звякнули под ногами журналистов пустые бутылки.

Выстрелы прозвучали неожиданно и гулко.

У Главпочтамта образовалась толпа. Большой телевизор, висевший над входом и давно уже не показывавший никаких передач, никаких рекламных роликов, теперь работал. В окне над телевизором торчала довольная физиономия журналиста областных теленовостей Лёшки Карпова, примчавшегося сюда час назад. В глубине окна виднелись ещё чьи–то головы. Лёшка помахал рукой, что–то невнятно прокричал и скрылся.

— Погромче сделает… — пронеслось по толпе. — Насколько можно, говорит, сделаю…

Красное лицо Лёшки показалось менее, чем через минуту. Вдвоём с мордастенькой девушкой они взгромоздили на подоконник огромную колонку. Колонка захрюкала и вдруг заработала.

Автомобильная пробка, несмотря на усилия вялых гаишников, не рассасывалась. Огромный джип первым рванул по тротуару и затормозил в последний момент, едва не протаранив людские спины. Два крепыша, выскочив из машины, протискивались через толпу:

— Чё там? А? Мужик, чё там?

— Да тише вы! — страдальчески простонал женский голос. — И так слышно плохо!

За джипом, едва не сталкиваясь и нервно сигналя, рванулись несколько автомобилей

Над толпой сиротливо колыхался красный шарф, нацепленный на ветку тополя, которую сжимала в руках очкастая девчонка. Несколько девушек сидели на плечах у своих парней. Снег падал тихо и плавно. Кому–то было плохо, и ему в стороне, торопливо озираясь на экран, зачем–то прикладывали снег ко лбу,

Выстрелы прозвучали неожиданно и гулко…

В толпе послышался истеричный женский визг.

— Ой, убили, убили! — громко заголосила краснолицая старуха в сером пуховом платке.

— Да заткнитесь там! — закричали сразу с нескольких сторон, — Не слышно же ничего!

— Господи, что же они творят?! — простонала Ольга.

На экране телевизора Филон, только что выпустивший короткую очередь в многострадальный потолок коридора и ворвавшийся в тесную духоту студии с дымящимся стволом автомата, трясся от ненависти и орал:

— Козлы! Козлы! Козлы! Вы же говорили… вы же обещали! Москвич… он классный план… а вы?! Адвокатов предлагали — и где они?! Не пойду я обратно, не пойду, понял?! Я вас всех, я вас… я…

Ольга почувствовала острый укол где–то под сердцем. Ноги стали ватными… по спине поползла противная струйка пота…

— Тихо, Филон, не истери! — орал Кирилл.

Микрофон взвизгнул противным звуком обратной связи.

— Да заколебал ты уже, — неожиданно спокойно сказал динамик голосом Вована. — Хрена ты разорался? Они же для нас как лучше хотят…

Филон осекся. На какой–то томительный и страшный миг проглянул дураковатый и невзрачный парнишка, вечная мишень для идиотских и жестоких мальчишеских преследований, готовый мстить за всё… стрелять веером… убивать. Филон попятился обратно к дверям, из которых он только что выскочил, размахивая стволом автомата.

— Ну… ты, блин, чуть было не спровоцировал власти на штурм, — слабым голосом сказал Антон и утёр пот со лба.

— Мать его… так и обосраться можно… — прошептал Андрей.

Кирилл только крутил головой. Он привстал, сжав здоровенный кулак…

— Кирилл! Тишина в студии! — страдальчески выкрикнул Андрей.

Кирилл дёрнулся, но на плечо ему легла рука Инны и он, махнув рукой, сел и понурился. Тихо пискнул в своём углу Сашка и Оксана–вторая, наклонившись к нему одновременно с Яной, наперебой зашептали что–то успокоительное, непроизвольно оглядываясь на Филона.

— Вот так я чуть, было, и не заработал себе второй инфаркт, — ни к кому не обращаясь, тихо молвил Роальд Вячеславович.

Лицо его покрылось бисеринками пота.

— Очуме–е–еть… — слабо протянула Вика.

Инна только закрыла лицо руками. Оксана–маленькая блестела огромными голубыми глазами на осунувшемся красивом лице. Тарас сгорбился, почти уткнув голову в колени. Лекс и Махно, видимо совершенно не отдавая себе в этом отчёта, прижались друг к другу и на их лицах как–то сразу расплылись, смазались черты, превращая их совершенно разные физиономии в два одинаковых белых блина…

— Обещал, — свистящим шёпотом прошипел Антон, — Обещал! И повторяю ещё раз — если вы сдаётесь — я нанимаю адвокатов, я подключаю прессу, я буду держать вас всех под… под вниманием… вы… вы не будете одни! — выкрикнул он.

— Филон, с–с–сука! — обрёл голос Москвич, — Говно! В коридор, ты, тля, на хрен, в коридор, боец!!!

— Не ори на него, — нервно пророкотал динамик. — Херня всё это. Лично я — остаюсь.

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

(телефонный разговор)

— Что там, что?

— Парнишка этот, как его, который с режиссёром… со Светой — говорит, что остаётся.

— Сдаваться?

— Ну, да! Они там сейчас орут на него… подожди… вот, этот, Москвич орёт…

— Блин, у нас ни черта не показывает… говорят, профилактика… и, главное, именно АТР не показывает!

— Да брехня всё это! Погоди… вот, Антон говорит, что, мол, молодец…

— Ох, зря он… замордуют парня в тюрьме!

— Ну… Антон хочет адвокатов хороших, депутатское расследование…

— Расследование… Завтра ему такой срок влепят — мама, не горюй! Охранника бедного, как сильно побили — ты видела? Тут показывали маму его… молодая такая ещё женщина… одна его воспитывала. Муж, говорит, бросил, так она на двух работах успевала…

— Ну, я сама вечно кручусь, и ничего! Не хуже других двоих воспитала, между прочим!

— Тебе же родители помогали!

— Ага, родители! Мать пятьсот рублей от пенсии подкинет, и корми её, и пои на эти деньги! Болтаешь, тоже, сама не знаешь — чего!

— Ой, да ладно! А отец у тебя машину, как ветеран получил! Когда ещё!

— Что ты к этой машине привязалась, как дура! Да ей уже в обед — сто лет… ржавая вся!

— А у меня и такой нет… и сама болею без конца!

— «Без конца»… без этого самого ты болеешь! А придатки болят, так это таскаться меньше надо было!

— Что?! Это я‑то таскалась? Сама–то, небось, с этим криворотым… а?

— Криворотый, значит… А что ж ты, потаскуха, к нему клеилась на дне рождения?!

— Сама ты потаскуха! Я…

(телефонный разговор)

— Ну, козёл!

— А чё, козёл?.. нормальный ход! Всё равно их там в Кольцово всех постреляют…

— Да хрен там!

— Чё ты орёшь?

— Сам ты орёшь… козёл!

— За козла получишь… ты, пельмень!

(смех)

— И куда они полетят, а? Ты башкой, тупым набалдашником своим, думал?

— Это… ну… ну, не знаю, они же что–то там кумекали! Не, я бы ни за что не остался…

— Слышь, Копыч, а чё по физике задавали?

— Не помню… Радику позвони, а? А то я ещё уроки и не делал.

— Вовка, ну зачем тебе автомат и граната… ты же остаться решил? — устало спросила Светка щурясь на мониторы и привычно переключая камеры.

— Не знаю, — тоскливо пробормотал Вован после тягостного молчания. — Сдаваться не хочется…

— Ну и езжай со всеми?

— Не… не верю я…

— Правильно делаешь, Володя, — тихо сказал Гошка.

На шее у него висели наушники. Круглое лицо было почему–то виноватым.

— Мы же всё–таки пресса, мы тебя не оставим…

— Пресса! — зло фыркнула Светка. — Ты ещё про четвёртую власть расскажи… Бредни всё это.

— И что мне делать теперь? — совсем тихо спросил Вовка.

— Не знаю, Володь, — честно сказал Гошка.

— Не трави душу! Что ты, засранец, без мыла в жопу лезешь? — повысила голос Светка. — А ты не ссы, Вован. Ну, виноват… Что теперь, кровью блевать что ли? Не под расстрел же…

В режиссёрскую заглянул Мустафа.

— Ну, мы пошли. Выметайтесь.

— Гошка, ты иди… а я с Вовкой останусь. Знаю этот спецназ… при мне они его не тронут…

— Москвич сказал, всем идти, — растерянно протянул Мустафа, оглядываясь на взъерошенного Филона.

— Ты чего, Вован? Иди лучше с нами… — просунул голову Филон. — Дисбат хуже тюрьмы!

— Я сказал — останусь, значит, останусь, — медленно, как во сне, проговорил Вован. — Я прямо в студии сяду. Ты, Свет, иди… камеру только оставь… чтобы видели меня…

— Ну, пошли тогда, — встала Светка, — не хрен тянуть. Сяду с тобой, пусть спецназовцы вваливаются.

— Москвич сказал… — завёл своё Мустафа.

— Ну и засунь его себе в жопу! — рявкнула Светка. — Давай, Гошка, что расселся?

Гошка хотел что–то сказать, но только вздохнул и вдруг начал протискиваться мимо Светки и Володи обратно к окну.

— Эй–эй!.. — неуверенно подал голос Мустафа.

— Сейчас… я только… вот…

Гошка пошарил мышью Сашкиного компьютера, раскрыл пару каких–то таинственных икоок, кликнул… и печальная музыка тихо заплакала в пустой студии.

— Ну… и зрителям будет слышно, и вам… там, в студии… я по обоим каналам, — не глядя ни на кого, пробормотал Гошка. — У меня только там… попса… но — хорошая… удачи тебе, Вован, ладно?

Все уже были в коридоре, когда Москвич вдруг вернулся в студию.

— Вован… ты как?

— Нор… мально, — медленно сказал Вовка.

Он уже сидел в студии на диване рядом со Светкой. Перед глазами у него всё плыло, как в бреду… как тогда, когда второклассником он болел гриппом. Звуки доносились сквозь слой мутной воды. Лицо онемело. Сердце бухало… немного тошнило… как на качелях…

— Ну… мы пошли… Ты… — Москвич махнул рукой и повернулся к выходу.

Уже в дверях он обернулся и виновато промямлил:

— Володя?.. Ты это… удачи! — и вышел, осторожно закрыв зачем–то дверь.

(спецсвязь)

— Седьмой! Движение в подъезде… вижу через окна…

— Могу снять их всех в коридоре. Как два пальца об асфальт…

— Отставить самодеятельность! Вести наблюдение. Студию будете брать по команде, понял?.. БМП-шка отъедет — тогда дам отмашку… И это… аккуратнее там, мужики… Чинно–благородно. Пацана не калечить. Эфир не отрубать, понял? Пока не выведете. Пусть видят, что у нас всё тихо–мирно, как в аптеке…

— Понял… Слышь, Сохатый… пиво тут чьё–то в сумке… э?

— Разговорчики! Нашёл время трепаться…

Вне времени. Сейчас

Андрей чувствовал, как сжимается сердце. Да, у нас, умерших, тоже есть сердце… и чувства. Он не хотел смотреть, что будет дальше, не хотел вспоминать. Изо всех сил он попытался уйти куда–то в прошлое… туда, где они с Ольгой, хохоча, сидели на краю фонтана. Разномастная публика бродила по колено в воде и какие–то изрядно поддавшие ребята уже тащили визжащих девиц окунуться. Среди них выделялся бледным торсом и тельняшкой Кирилл Деревнёв.

— Подводники загара не имеют! — втолковывал он худенькой дамочке, которую тащил на руках. Дамочка ойкала. Вид у неё был, как у княжны, которую намеревался утопить Стенька Разин. Вика показывала кукиш господину Борчикову, шеф–редактору новостей, именовавшему себя «Марком Резким». Видимо, речь шла о чём–то интимном, потому что Борчиков вдруг покраснел и стушевался.

Хорошее время, прекрасный момент для того, чтобы впитывать в себя всё окружающее, чтобы наслаждаться каждой капелькой воды, взмывавшей в воздух!

Но Ольга — да–да, именно Ольга не давала ему уйти из того прошлого, в котором Андрей шёл на негнущихся ногах по коридору, ощущая чьи–то внимательные взгляды на затылке, понимая, что за закрытыми дверями напряженно ждут крепкие люди с приборами ночного видения на бронесферах и автоматами в руках.

«Момент истины… — думал ковыляющий Андрей. — Наверное, это понятие абсолютно различное для всех. Вот сейчас мы начнём спускаться по лестнице… и уже не будем видны телезрителям. Хорошо, что Роальд поставил камеру в коридоре. Люди видят сейчас наши удаляющиеся спины. Если бы я был режиссёром, я бы на этих кадрах и закончил всю эту историю…

Впрочем, чинного (с режиссёрской точки зрения) отхода не получилось… они все без конца оглядывались назад, где сидел на диване Володя, Вован, Вовка…

10 лет назад

На крыше высотки, верхние два этажа которой занимает телекомпания «Студия-44», толпился народ. Здание завода «Русские узоры», у которого АТР арендует половину третьего этажа административного корпуса, отсюда, с крыши, видно, как на ладони. Виден и вход на телекомпанию АТР, у которого грузно осел пятнистый БТР и сверкают чистенькие бока милицейских машин оцепления. На крыше камеры, журналисты, менты.

— Имеем право! Мы — «Студия-44», это наша крыша!

— Я вам русским языком говорю…

— Да отойди ты… Камеру, Роман, береги! Камеру!.. Чёрт!..

— Эй–эй! Ты чего!

— Не трогайте его!

— Уйди, дура!

— Не трогай её, ты, мент паршивый!!!

— Я вам русским языком…

— Нам генерал Ванников разре… Роман, камера!!!

— Мужики… мужики… тихо… Мы с вашими же ментами и не такое снимали…

— Ты что, не понял, а? Нет, ты что, не понял?!!

— Ксюха, звони! Хрена ты… Ванникову звони!!! Мужик!! Убери р–р–руки от камеры!!!

— Так… что здесь происходит?

— Слышь, майор… чё за хрень?!! Мы на своей крыше, между прочим!

— У нас есть разрешение от генерала Ванникова! Вы не имеете права!

— Спокойно! Спокойно — я сказал! Стоять!!! Разберёмся…

— Ксюха! Осторожнее! Ребята, держите… она же упадёт!

— Алло!… Уйди… уйди а то я вниз прыгну!!! Алло! Это телекомпания… это Ксения беспоко… что?.. Нам снимать не дают… товарищ генерал, вы же говорили!.. Да! Да! И телефон хотели отобрать! Нет! Мы на крыше!.. Да! Сейчас передам! Держи трубку!.. Коз–з–зёл… синяки теперь будут… урод…

— Товарищ генерал, майор Першин!.. Да… да…

— Блин, пропустили всё… Что там? Не вижу ни хрена…

— Вышли! Вышли! Я Андрея вижу! Тарас… девочки… Роман, ты поймал?

— Держу… держу…

— Товарищ генерал, я…

— Роман, наезд… плавно… Ксюха, дай бинокль, а?

— Свой надо иметь… Ой, смотри — Инночка!!! А Вика, Вика где?!

— Блин, полна крыша народу… не толкайтесь, навернёмся ведь через край!

— АТР-овцев пропустите! Эй, мэрские! АТР пришёл!

— Не хрен опаздывать, Вадик!

— Да нас там менты, внизу… смотри, смотри! Оксанка ревёт! С Лексом обнимается…

— Что там? Что?

— Товарищ генерал! Мне…

— Майор! Иди ты на хрен со своим телефоном! Орёт тут над ухом… вон туда, в сторонку отойди!

— Ты мне покричи ещё, придурок!!! Всякое говно…

— Ксюх, дай бинокль, а?

(Свердловская область, разговор в деревне недалеко от Ивделя)

— …подгоняют танк… они в него — прыг! Ну, башню повернули и пошли крушить… прямо к Белому дому…

— Это в Москве что ли, мать?

— Сам ты в Москве, Виталя!!! В Свердловске тоже Белый дом есть. Они в каждом городе есть, понял?.. Да выключи ты пилу! Заколебал уже…

— И что? Дальше–то что?

— Ну, саданули из пушки. Так, мол, и так — долой олигархов! Деньги — народу! Мафию к стенке! Крестьянам — землю! Пенсию — по тыще долларов!

— Да ну… прямо–таки и по тыще…

— А хрена ли? Нет, ты, Семён, скажи — хрена ли не по тыще, а?! На одной нефти они столько гребут, что тебе и во сне не снилось!

— И что, что дальше–то?

— Ну, что… с самолёта их и покрошили всех на хрен…

— Эх–х–х…

— Народ–то хотел их поддержать, да всех войсками прогнали. Из Москвы войска прибыли. Зверюги! Все здоровенные… в Чечне воевали…

— По тыще, говоришь… эх… это бы неплохо…

— Да-а… чтоб их… у нас и телевизор–то ни хрена не показывает…

— Так это ж по ихнему телевидению показывали, по свердловскому… здесь–то ты хрен что увидишь.

Антон Александрович Басов был недоволен собой. Что–то пошло не так. Уж, казалось, всё было сделано «на ять», как любил говаривать «имиджмейкер и консалтер», а в прошлом — аспирант кафедры биологии Уральского университета, Жора Лыткин.

— Антон! Дай мне казус белли… и я пропиарю… сделаю тебя хоть губернатором! — орал пьяный Жора на новогодней басовской вечеринке. — Ты только брось эту фигню — интеллигентское прошлое… брось! Оно тебе надо? Электорат любит дерзких, электорат любит наглых… насильников он любит, чу?.. Нет, ты понял, да!? Вожак–павиан… в стаде… нет, ты понял? Он ломает под себя другого самца и совершает с ним ритуальный гомосексуальный контакт… и все мартыш… тьфу! — павианы — ап… ап–лодируют… Ты — крутой… но — не ж–ж–жесток–кий, понял?..

Уж чего–чего, а казус был.

Казус был — будьте любезны.

Пиар–возможности превышали степень риска в разы… только давай!

Рисковать собой на глазах у телезрителей, гасить конфликт, произносить речи, достойные быть включёнными в фильм «Переговорщик» по своей успокаивающей тупости… чёрт, да это мечта каждого смелого политика!..

Ребят только жалко.

Эх, давно он не бывал на АТР, предпочитая выступать, как депутат Госдумы, где–нибудь на более рейтинговой «Студии-44»… или у этого, как его… в очках который.

В общем, плохо мне, плохо… Они же живые, они же такие… они… они в глаза смотрят — прямо внутрь… туда, где не депутат я никакой, а просто Антон Басов…

Антон! Они же смотрят на тебя не с надеждой, нет! Они же забыли, что тебе и 40 лет не исполнилось. Ты же для них не Власть, не Порядок! Ты же для них просто… друг. Ты приехал. Сам. Ты же теперь с ними. Думаешь, они не подумали… ну, так, мельком… не подумали о том, что ты пропиариться хочешь?

Ну, да! Подумали… а потом — потом ты просто БЫЛ с ними…

И с ужасом понял, что это — твои ребята… они нравятся тебе… ты же жалеешь уже, что приехал!!! Если с ними что–то случится, тебе же не всё равно уже будет!!!

Кирилл помогал тебе сумку тащить… когда их отдела новостей перебирались… он что, эту сумку тащил потому что ты — Власть?

Вика первой в коридор вышла, когда двоих заложников выпускали. Помнишь, как она тебя отодвинула, помнишь? «Ты депутат, а я — фельдшер и женщина». Она в тебе депутата видела?

А как Яна окрысилась на Филона, когда он тебя стволом в спину ткнул? Что, босса защищала?..

Янка… сумасбродная, красивая и вечно летящая куда–то на крыльях вдохновения… Янка ревела, когда я ей звонил…

Ну, у баб всегда глаза на мокром месте…

… циничным хочешь быть?..

…Янка их всех знает не первый год…

…она их знает такими, какими я их узнал сегодня…

…они сказали вчера: «Мы все остаёмся здесь»…

Ох, ребята, что вы делаете со мной?! Зачем же вы так? Я же просто политик… для меня все люди пешками должны быть! Нет, не пешками… это слишком глупо звучит… «Статистическими средними величинами»?.. Нет…

«Россиянами»…

«Р–р–рос-с-сияне! — как гнусаво–раскатисто произносил Ельцин… — Я уже подписал Указ о том, что…»

Да. Россиянами.

Только теперь без кавычек.

Теперь я знаю, ЧТО именно имел в виду 9 мая тот фронтовик, в славном городе Серове — «друзей на смерть посылать… нет, самому умирать легче, если ты человек совестливый»

Ну, уж нет! Никто сегодня не умрёт. Не умрёт — и всё тут. Точка! Не хочу, слышите? НЕ ХОЧУ!!! Кирилла не отдам, Вику, Оксанок обеих… Пашку этого перепуганного, Светку, Инну… не отдам НИКОГО, и всё тут!

…и они там, на фронте, так же думали, да?

…мои сейчас дома с ума сходят…

…какая она, Смерть?

(телефонный разговор)

— Мишка! Слышь? В студию будут входить спецназовцы. Там, в студии, двое. Девушку звать Светланой, — режиссёр, — и Владимир… ну, Вован. Предварительная готовность — пять минут.

— Тут обзор говённый, Димон… ни черта не видно… дерево заслоняет.

— Ничего, ты подъезд держи… и окна, — на всякий пожарный… Спецназ наготове… наверное, вот–вот выходить будут.

— Да говорю тебе — дерево! Я от БМП-шки только жопу вижу!

— А окна?

— Что окна? В них–то, блин, точно ничего не видно…

— Мишка, не выёживайся! Твоя камера на самом удачном месте… тебе лучше всех вход видно!..

— У меня только две кассеты.

— Ну и пиши на них… что — в первый раз замужем?.. Мишка? Алло?

— Да слышу я…

— Мишка, мы же, дятел, на «Тэффи» работаем! Слушай сюда: Эдика на хрен пошлём… отмонтируемся — и я прямым ходом отсылаю всё в Москву!

— «Тэффи»… У меня штатив — говно. Сколько раз я говорил! А Светку я знаю. Мы вместе с её Данилом на Шайтан–камне фильм снимали… я ещё у них на дне рождения был…

— Мишка! Выходят! Слышь, выходят!!! Ты снимаешь?!

— Да вижу я… вижу… не верещи…

(газета «Ваша газета», Екатеринбург, экстренный выпуск, передовица «КОНЕЦ ПРЯМОГО ЭФИРА!»)

«…бледные, с синяками под глазами, со следами пережитого на лицах, они встали шпалерами, перекрыв короткий проход от стеклянной двери подъезда до входа в БМП.

Вы уже наверняка видели эти, ставшие историческими, видеокадры ребят, обнимающихся и плачущих от радости. Видели отважных спецназовцев, закрывающих их своими телами и оттаскивающих за пределы сектора обстрела. Видели БМП, удаляющуюся в аэропорт Кольцово и рванувшие за ней машины милиции и спецслужб…»

Вне времени. Сейчас

Андрей, не выпуская руки Ольги, стоял в студии. На экране студийного монитора был виден только диван весёленького зелёного цвета. Рядом с ним грудой лежали зайцы и медведи, высовывал морду оранжевый крокодил. Нулин не помнил того, что сейчас произойдёт (тогда произошло)… и думал о том, что в его нынешнем состоянии он, наверное, впервые не рад открывшемуся «всевидению». Ольга стояла рядом, строгая и непреклонная. Андрей увидел, как она тихо коснулась Светкиной головы, будто погладила.

Мощное ощущение подъёма — другими словами это чувство описать было трудно, наваливалось на Андрея. Будто ты с огромным трудом взлетаешь ввысь, прорываясь сквозь путы земного тяготения. Будто тебя вот–вот вдавит в пол страшная тяжесть…

Но он просто стоял рядом и не мог найти слов, — не простых, а хороших, нужных слов, которые бы услышали Вовка и Света. Чтобы они встали с дивана, улыбнулись друг другу, и спокойно вышли из студии навстречу испуганным и напряжённым людям, нервно сжимающим оружие.

Тяжесть, гул ревущих двигателей, наливающиеся тяжестью веки, ускорение, грубо втискивающее тебя в кресло… и — беспомощная тишина в студии, где негромко жужжит измученный кондиционер, неровно дышат двое… и устало бредёт музыка.

10 лет назад

Телезрителям был виден только диван весёленького зелёного цвета. Рядом с ним грудой лежали зайцы и медведи, высовывал морду оранжевый крокодил. Еле слышно пела Глюкоза: «Серый вокзал… зализал холодными ветрами… секретами…»

На диване сидела хмурая Светка, обнимавшая за плечи Володьку. Видимо, кто–то зашёл в дверь, потому что она подняла голову, и чёрные глаза её полыхнули яростью.

— Пошли вон! — крикнула она, ещё крепче прижимая Вовку к себе. — Дайте ему хоть немного времени, сволочи!

В кадр вдвинулось плечо в камуфляже. Чей–то голос спокойно произнёс:

— Ладно, Светик, мы подождём… спокойно… не кричи…

Светка что–то шептала Володе, косясь прямо в камеру. Лица солдатика не было видно, он прятал его на груди у Светки… и вот бесшабашная, грубая Светка тоже заревела, размазывая тушь по щекам и обнимая ходящие ходуном мальчишеские плечи. Володька что–то сказал сквозь всхлипывания, и Светка затрясла лохматой головой:

— Нет–нет–нет! Не вздумай, дай сюда! Господи, да что же это такое!..

Вовка поднял голову и показал прямо в камеру, тому, невидимому, стоявшему у двери, обе руки с побелевшими пальцами. Неслышно упала на ковролан чека гранаты.

— Эй–эй, парень, ты чего!.. — послышались торопливые голоса.

Камеру слегка задели, она дёрнулась.

— Уходи, Света… — прошептал Володя. — Тебе не надо тут.

Нестерпимый ужас плавал в его глазах. На щеках блестели грязные разводы слёз. Он прижал гранату к груди, осторожно освободил левую руку и попытался оттолкнуть Светку.

— Вовка… — севшим голосом сказала Светка, — Вовка, гадёныш, что же ты делаешь?!.

— Один… я один хочу… — глядя вбок бормотал Володя, — а ты иди… иди… не надо тебе здесь…

Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Светка замерла. Потом осторожно взяла его лицо в ладони, поцеловала в губы — быстро, едва касаясь. Вовка тихо прошептал что–то… не слыша сам себя…

— Хорошо, — медленно сказала она.

Светка поднялась и несколько секунд стояла, глядя зрителям в глаза. Безумно красивая какой–то сумасшедшей, дикой красотой…

«Тай… тай… тай на руках моих снег… тай, превращайся в слёзы…

ответы мои…

Серый вокзал наказал

твоими обманами…

ранами…

ждать и курить…

не забыть — зрачок сокращается -

не считается…»

— Смотрите, да? — сорванным голосом крикнула Светка. — Шоу, сволочи, смотрите?!

Она шагнула к камере и изо всех сил толкнула её обеими руками. Изображение косо ушло куда–то вверх, потом дёрнулось… на секунду покрылось рябью…

Камера лежала на боку. Звук исчез.

Видна было часть пола, какие–то кабели, смятая бумажка от шоколада, несколько сиротливо приткнувшихся к дивану пустых бутылок… сапоги. Обычные пыльные армейские кирзачи, каких в армии и не должно быть уже… и над ними колени Володьки и часть руки, прижатой к груди…

Несколько секунд всё было неподвижно.

Потом изображение исчезло…

На всех экранах в городе шёл снег.

«… тай на руках моих снег… тай, превращайся в слёзы…»

Горбом выперли сквозь алюминиевые рамы серые клочья стекловаты и чёрные пузыри звукоизоляционных матов. Сквозь щели и трещины просачивался желтоватый дымок. Бьющуюся в истерике Светку спецназовцы тащили вниз по лестнице. Она вырывалась из рук, запрокинув голову, и ребята с трудом удерживали её…

Прямой эфир закончился.

Прямой эфир закончился.

(городская больница, телефонный разговор)

— Алло! Это ма–а–а-ама?

— (устало) Я, зайка Лера, я!..

— А ты когда придё–о–о-ошь? Пока!

(в трубке шуршание, стук, приглушенный женский голос)

— … куда же ты? Вот, стрекоза!.. Светочка? Она за кошкой бегает, еле–еле к трубке её дозвалась! А сейчас трубку мне сунула и снова побежала.

— Ладно…

— Светочка, я сейчас приеду! Как ты? (всхлипывание)

— Нормально.

— Светочка…

— Ой, ладно, мам… хватит… Слушай, Данила звонил?

— Звонил, летит уже, наверное… у них там буран… или, я не знаю, в аэропорту сидит…

— Хорошо. Поняла. Слушай, мам…

— Что, Светик? (всхлипывания)

— Я скоро приеду… тут мне машину дают… обещали… В общем, там у меня в столе… слышишь?

— Слышу, Светочка, слышу…

— Там это… презервативы… пачка. И таблетки противозачаточные. Выкинь их на хрен. (усталая, давящая пауза) Я детей хочу.

— Господи, что ты говоришь… у тебя нервный срыв…

— Выкинь, слышишь?!

— Выкину–выкину!

— Детей хочу… сестрёнку Лерке… и братика…

(в трубке чей–то мужской голос: «Ну, куда же ты, дамочка, ты же после укола?.. Ты же языком еле ворочаешь! Вот поспишь немного — тогда… ну, давай–давай, приляг…»)

— (вяло) Мам… я посплю немного и приеду…

— Хорошо–хорошо… (плачет)

— (еле слышно, медленно, уже засыпая) Не реви, мам… у тебя что, дождик в голове?.. А я решила, что Ленка будет… дочка… и… Вовка.

(та же больница)

— Да отвалите вы все от неё!..

— Я следователь, мне нужно…

— Мне похрен, кто ты, понял? Я здесь врач и командую здесь — я!

— Предупреждаю… я…

— Слушай, ты… когда ты подыхать начнёшь, знаешь, кто между тобой и смертью будет? Я! За смешные штуки рублей буду тебя откачивать. Иди отсюда… пациент хренов…

— Кх-м… почему «пациент»?

— Все мы потенциальные пациенты, понял? А так же предмет будущего интереса патологоанатома, понял?.. И не дави на меня! Охота поорать — вон, на площадь иди!

— Да ладно тебе… что ты так окрысился…

— Ну и ладненько… До утра — никаких разговоров. Она тоже домой рвалась, но… Слушай, погоди, ты что куришь, служивый?.. О–о–о… неплохо милиция живёт… «Ротманс»!

— Да это для понта… так–то я «Балканские» курю… подешевле. А где здесь можно?

— Пошли, покажу. Покурим. Учти, на халяву я курю не по–детски… А Светку не трожь, понял? Пусть спит девчонка… я ей лошадиную дозу вколол. Мы здесь всем отделением смотрели… слушай, а парнишка этот, Володя… как?

— Как–как…

— Понятно… У нас тут все, кто ходит, выползли, когда Светлану привезли… бабы ревут, мужики матерятся, менты орут… кошмар!

— Да… парнишку жалко…

— Не то слово… слава Богу, моему ещё пять только…

— Моему — два с половиной… слышь, у тебя стаканчика где–нибудь нет? У меня тут… во фляжке… и запить бы чем…

— Ерунда у тебя во фляжке! Пошли, спиртиком помянем парнишку…

— Маринка, не реви… все под Богом ходим… О–хо–хо… ну, за упокой…

— Чёрт… крепкий…

— А то!.. Это тебе не МВД, у нас в ординаторской — всё на пользу…

— Марина… вас ведь, Мариной зовут? Вы не плачьте…

— Не реви Маринка… а? И так тошно… и всю ночь ещё дежурить…

— У меня племянник… в а… в а… в ар–мии… Машка — дура… а родила… а я… а я…

— Ну–ну… вернётся он, что вы, ей–богу… я сам служил…

— Ребята… Маринка, подожди реветь, у тебя три послеоперационных сегодня!.. Давай, выпей, умойся… Так, подождите… Где тут этот сидюк… ага! Вот, давай, поставим — и как следует… по христианскому обычаю…

— Ты чего?

— Подожди… где она?.. ага, вот! А теперь тихо. Стаканы берите и молчите.

«…тай… тай… тай на руках моих снег…

тай, превращайся в слёзы… ответы мои…

серый вокзал наказал

твоими обманами…

ранами…»

— Та самая песня, да?

— Да.

— За упокой души…

— За упокой не чокаются!

«… ждать и курить… не забыть — зрачок сокращается — не считается…»

— Ты ничего?

— Нормально…

— Командир тебя не оттрахает? За выпивку?

— Да пошли они все нахрен… ребят жаль… молодые совсем, глупые.

— Всех жаль…

«… прямо под облака залетела луна, пока

я попробую зажигать

звёзды…»

— Ребята… а она… Светочка… мне сказала, что ей Володя шептал… ну, там… вы же видели…

— Что, Мариночка? Господи, да не ревите вы…

— «Я тебя люблю»…

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

(Москва, телецентр Останкино, ОРТ, студия новостей Первого канала)

— «… по только что полученным данным, один бандит покончил с собой». Марат! Я не буду. Это читать.

— Окстись, Маша! Ты чего?!

— (сдавленно) Я. Не буду. Это. Читать.

— Твою в сердце мать, до эфира пять минут! Ты с ума сошла… стой, стой! Ты куда?! Что это она, а?

— Марат, что там?

— Да вот… заревела и убежала…

— Что?!! Вы что там, охренели все?!!

— А что ты на меня–то орёшь, а?!! Нет, ты что на меня орёшь?! Я что ли, в рот тебе жабу, эту галиматью написал?!

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

(Оксана К., заложница, предварительные показания, запись)

— Оксана, успокойтесь. Всё позади. Вот, воды попейте…

— Мы же все вместе хотели… Слышь, командир, только не стреляйте в них, слышишь?!

— Тихо–тихо! Никто стрелять не собирается…

— Мы поедем… мы поговорим с ними, слышишь? Что вы нас здесь держите?! Мы в Кольцово… мы… мы же все вместе должны быть!

— Ну, все бы вы были Москвичу только помехой…

— (тоскливо) Эх, пацаны… ну не козлы ли?.. Мы же говорили — все вместе…

— Оксана, вы поэтому плакали, да? Там, у подъезда, вы поэтому плакали, что не смогли вместе с ними поехать?

— Да.

Из материалов уголовного дела «О террористическом захвате телевизионной студии ЗАО ТРК АТР»

(Инна М., заложница, предварительные показания, запись)

— Инна, вы, пожалуй, лучше всех держались.

— (устало) Ну, и?

— Москвич ничего не упоминал при вас?

— Он много чего упоминал.

— Извините… Он не говорил, куда хочет направить самолёт?

— Нет, гражданин следователь, не говорил. И не надо смотреть на меня так, будто это я сама там с автоматом разгуливала! Я устала, как собака; родители с ума сходят… а я тут с вами сижу и мечтаю о ванной…

— Ну, может из разговоров… Нет? Угу… вот здесь распишитесь, пожалуйста… Кстати, Аркадий Ильич в «Мемориале» не ваш ли родственник?

— (равнодушно) Евреи все — родственники… тем и живём… (встаёт) Вы мне вот что скажите — они живы? Ребята наши… и солдатики эти… живы?

Трансляция по 101,6 FM

Реквием Моцарта (см. Гугль)

И всё, что звучало во время главного.

Вне времени. Сейчас

Они скользнули на несколько дней назад, когда, набегавшись по морозу, вымотавшаяся на съёмках рекламного ролика для филиала одного банка, Ольга спала, свернувшись калачиком в широком кресле–раскладушке. Андрей сидел за компьютером, стараясь не греметь клавишами старенькой клавиатуры. В отличие от Ольги, до сих пор пользующейся модемом, у Андрея дома уже года два как была проведена выделенка. Вот и просматривал он сегодня почту, отвечал на письма… а потом, собравшись с духом, закончил–таки давно начатый рассказ. Ему казалось, что в беспокойное начало девяностых в Екатеринбурге начали складываться свои, новые городские легенды. Он слушал речи поддавших приятелей, ловил обрывки разговоров бабушек в трамваях, расспрашивал знакомых ментов…

Показывать кому–либо свои рассказики было неловко. Кое–что он разместил в самиздате, в сети, а из совсем готовых — дал почитать только Ольге. Ей не понравилось. «Слишком мрачно, — сказала она. — Андрюша, мне и так хватает кошмаров… в жизни… и читать о них мне не хочется». Нулину показалось, что она боится «накликать беду».

— Самоубийство — грех, — тихо сказала Ольга, глядя на посапывающую себя.

— Не думаю, — осторожно ответил Андрей. — Ты же не специально полезла в воду, да?

Ольга уткнулась ему в плечо. «Поплакать», — мелькнула мысль. Но, видимо, уловив её, Ольга помотала головой.

— Мне просто стыдно… — прошептала она. — Все напились и решили покататься на лодке… это корпоратив был, Андрюшенька…

— Вот видишь, — Андрей осторожно погладил её по волосам. — Вот и солдатик наш, Володя… он тоже был не в себе. Я верю, что уж ему–то всё прощено…

— Если бы мы попытались спасти его…

— Это не кино, Оля. Мы — две тени, зависшие на полпути. Я даже не знаю, как я попал сюда.

— Уже скоро, Андрюшенька… ты всё сам увидишь и поймёшь.

Живой (ещё) Андрей за компьютером печатал заключительные фразы рассказа.

ЭПОХА БАШНИ

Среди всех иных–прочих достопримечательностей Свердловска—Екатеринбурга главная, конечно — недостроенная телевизионная башня, торчащая на берегу Исети, аккурат в самом центре города. «Ну, не достроена и не достроена, — скажет кто–нибудь, — экая важность! Атомные крейсеры и те не достроили в своё время… а тут — башня. Эх, провинция!»

Дело и впрямь не шибко великое. Да только хотели эту башню возвести уральским жителям на радость, дотянув её чуть ли не до Останкинской. Нет, конечно, поперёк Москвы никто лезть не обучен… ищи дурака! Поэтому отгрохать её хотели метров на четыреста с гаком и заслуженно получить звание «Башня Номер Два СССР».

Шуму, помнится, много по этому поводу было. И то сказать — экая махина вознесётся! Ну, и начали её, эту самую башню, строить. Попёрла вверх красавица: стройная бетонная труба в изящных круглых оконцах. И выросла она на двести с лишним метров, как раз до того уровня, где вращающийся ресторан должны были соорудить. А тут — хлоп — привалила Великая Августовская буржуазная революция 1991 года. А как пелось в своё время на стихи то ли Евтушенко, то ли Вознесенского: «Есть у Революции начало — нет у Революции конца!»

Это точно. Конца у этой революции нет. А начало было бурным, как и подобает государственному российскому перевороту. Вымело из магазинов всё подчистую… даже то, что каким–то чудом при коммунистах ещё лежало на полках. Защёлкали по дворам выстрелы братанов, заохали беззарплатные работяги по многочисленным уральским оборонным заводам. Забегали инженеры… «Инженеры — мысли пионеры, а где же ваши схе–е–емы? Наши схемы — там же, где и все мы, вот где наши схемы! Фьють–фьють!»… забегали, говорю, инженеры — в галстучках и костюмах, побрякивая пластмассовыми дипломатами–мыльницами, ибо страсть как хотелось всем и каждому стать «брокером». А проще говоря, тиснуть где–нибудь на заводских путях пару вагонов с металлом, — желательно цветным, — продать… кэш в зубы и… ищи ветра в поле!

Помнится, завлаб наш, Игорь Наумович, влетает как–то вечерком в лабораторию, где научные сотрудники с горя спирт казённый попивают. Так, мол, и так, мужики, за углом бесхозный сварочный аппарат приключился. Тяжёлый, гад, одному не уволочь! А ну–ка, впряжёмся, спиздим, и будем подрабатывать, — это помимо всего прочего, — ещё и заказами на сварку! Побежала пьяненькая научная интеллигенция, потащила аппарат. А из окна третьего этажа хозяин аппарата ка–а–ак высунется! Да ка–а–к начнёт поливать нас сверху донизу, вдоль и поперёк, включая всю родню нашу и ныне, и присно, и вовеки веков….

Так и не состоялось обогащение Игорева Малого Предприятия «Now & Tech» посредством приобретения средств производства.

С тем же принципом и строительство башни встало. Что могли — спёрли, остальное — так оставили. Нехай стоит. Авось как–нибудь в стране устаканится, оботрётся, переможется… а там, глядишь, и продолжим. Со временем сорвало с самого верха конус из жести, закрывающий механизм лифта; растащили всё, что можно было открутить–оторвать–отрезать; выломали дверь, ведущую в самое основание башни… и стала Башня (теперь уже — с большой буквы) многие лета жить самостоятельной жизнью.

NB. Из граффити на наружной и внутренней стене основания Башни:

«Толкиен говорил, что гномы боятся высоты. И он был прав!»

«Я люблю свободу!»

«Я хочу быть с тобой! NAUTILUS»

И жутковатые надписи, рядом с которыми стоят даты жизни:

«Саня, ты смог сделать это. 12.06.199…г.»

«Он любил Башню и Она забрала его к себе»

«Лена. 7 августа 199…г.»

Как видите, Башня действительно зажила собственной жизнью. Окружённая диким бурьяном, ржавыми расхряпанными механизмами, бетонными блоками, сваленными вкривь и вкось, молодыми подрастающими кустами и топольками, — выстрелом в небо рвалась она прямо в серые уральские тучи… и стоя у подножия, восхищённые пацаны теряли шапки, вглядываясь вверх.

Вначале в Башню только самые оторвы и лазили. По наружной стене можно было подняться — ещё крепка была лестница. Внутри же лифт давно раскурочили и подниматься можно было только по стальным конструкциям внутренних лесов и прочих технических балок и поперечин. Потом это, — уж как водится, — в моду вошло. Телевизионщики с камерами не раз, пыхтя, наверх забирались; пацаны с девчонками романтические свидания устраивали. Несколько раз бэйсеры вниз успешно сигали… да мужик–альпинист с палаткой, крючьями и верёвками три дня на самую верхотуру самоходом пёрся. Словом, жизнь кипит!

Перчатки за пару подъёмов–спусков — как решето. Ржавое всё там, внутри башни.

На самом верху, кстати, жутковато. Перила чисто технологические — два брусочка и поперечинки. Стоишь, облокотившись на них, и полное ощущение того, что ты голенький на 220–метровой высоте за прутик от веника держишься. Сама площадка напоминает снизу шляпку гвоздя, то есть диаметр её раза в полтора больше, чем сама Башня в верхней её части. Так эта площадка, мать её, ещё и в технологических отверстиях вся, как сыр голландский. Самое большое напоминает незакрытый проём люка в подпол. Сделаешь, сдуру, шаг в сторону не поглядев… и полетел!

И надпись рядом с этой дырой масляной краской в бетон въелась: «EXIT FOR MAN»

Шутки юмора такие. Чёрные.

Уж и заколачивали дверь в основании Башни, и охранять пытались — да где там! Прутся все кому не лень, адреналином накачиваться… это вдобавок к пиву–водке и прочим прелестям бытовой наркомании…

Ну, и порой… вниз.

Человек тридцать с лишним Башня таки унесла…

Кто — сам. Кто — нечаянно.

Помню, одна девчонка так на ржавые перекладины с самого верха рухнула, что пополам несчастную разорвало. Подружки увидели и ублевали всё вокруг. Это не считая массовой истерики. Бывалым ментам и то тошно стало.

И появилась на стене Башни ещё одна надпись… и даты жизни.

Другая на мокром железе внутри Башни ослабла. Вверх–то добралась, а назад — силёнки уже кончились. Ржавое всё, холодное. Дождь Башню насквозь пронизывает. Рука в перчатке соскользнула и девчонка с первых же метров обратного пути вниз — ах! — да так шеей где–то на высоте метров ста зацепилась. Спасатели несколько часов возились, труп доставали. А, «в утешение», родителям сказали, что, мол, хорошо, что голова не оторвалась. Сами удивляемся. В гробу теперь целенькая лежать будет. Утешили, значит, родителей.

В общем, контингент, «ходивший на Башню», как на свидание, был тот ещё: от пьяненьких семиклассников, до солидных дядей в дорогих спортивных костюмах. И нет–нет летели они сверху вниз, невзирая на опыт, возраст, снаряжение и социальное положение…

И был среди завсегдатаев Клуба Башни парнишка один. Из русских эмигрантов. Приехал с матерью откуда–то из Средней Азии. Дембель ему на 1992 год выпал, а на родине, — ещё помните? — этнические конфликты бушуют. Это их по телевизору так стыдливо называют. На деле — упаси Господь, — совсем озверели людишки со своими национальными гордостями и прочей жестью.

Среди своих парнишку звали Генка Курбаши. Никто, правда, к нему сам не подходил. Подойдёшь к нему, ага! Зыркнет на тебя гневным глазом и молча пошёл вверх, словно торнадо. Ты ещё на первом ярусе соплю утираешь, а Курбаши уже на самом верху. Сядет, бывало, верхом на тонкие перила, ноги в пустоту свесит — как не навернётся — непонятно… смотреть–то на него страшно! — и курит задумчиво…

Злость сжигала этого парня, как раковая опухоль. По слухам, насмотрелся он в своей короткой жизни такого, что на роту ночных кошмаров хватит. Пробовали было подъехать к Генке с разговорами — высота, она располагает… покурить, пофилософствовать — да только Курбаши всё больше «да» и «нет», а чего другого — не вытянешь.

Разговаривал иногда, конечно, что там…

Каждый день основной контингент всё тот же. Поневоле здороваться, да общаться начнёшь. Идти многим некуда, кроме, как на Башню. А там, глядишь, кто сигареткой, кто пивком угостит. Пацаны, как на работу бегали, с утра и… до самого позднего вечера. Вот и ходили слухи, что Курбаши хочет во французский Иностранный Легион податься. Мол, не сегодня–завтра.

А то, понимаешь, ни работы, ни денег, ни связей… хоть по помойкам ройся. А там, где берут — чересчур прогибаться надо. Да ещё и наджабят по деньгам не единожды. Вон, Димка–то соседский, третий месяц свои полтора лимона ходит, выклянчивает. А к братанам Курбаши не хочет… во всяком случае — давно бы у них был, если бы захотел.

— И чего ломается? Он же после армии всё–таки. Его–то взяли бы к братанам в бойцы. Все уралмашевские так начинают!

— Тренируется Курбаши, тренируется… зачем? Куда?

— О–о–о! Зверюга–лось! На одних руках уже наверх подымается! И быстрее — хы–хы–хы — чем некоторые здесь присутствующие — с помощью всех конечностей!

И Курбаши стал на Башне легендой.

Мало ему было просто так на самый верх вскарабкаться — начал он на время восхождения и спуски делать. А когда и это приелось, то руки себе сковывал, завязывал глаза… и… пошёл судьбу испытывать. Пристрастился по внешней лестнице на время взбираться. А там кое–где угол наклона отрицательный. Это значит, что чуть ноги соскользнули оттого, что задница перевесила, и ты уже висишь, как на турнике. Да ещё и сама лестница во многих местах от поверхности Башни оторвалась давно… и болтается на ветру.

   Прёт Курбаши по этой лестнице вверх, только скрип стоит и ржавые хлопья летят! Смотришь, а он уже на самом верху. Минут десять–пятнадцать посидит, покурит и — снова вниз.

Висишь, бывало, где–то внутри, вцепившись в гнилое железо, и с тоской прикидываешь, что вниз — гордость не позволяет, а наверх — кишка тонка… а в огромный круглый проём окна Башни до тебя снаружи доносится, как Курбаши — др–р–р-рынь! — вниз со скоростью небывалой слетает…

Девчонки пытались ему глазки строить… да куда там! Глянет, как раскалённым углём прожжёт и снова вверх, вверх, вверх!

Почти год Башня его жизнью была. И только она.

Нашли Курбаши поутру, осенью, когда верх Башни тонет в серой мгле низких скучных облаков. Лежал он на спине в луже крови и остывшими глазами смотрел, как ветер треплет самую сложную часть пути — оторвавшиеся от стены проёмы лестницы. Два «башенника» тоскливо рассказывали не выспавшимся хмурым ментам, что приходил Курбаши ночью, — естественно, приходил, а как же! Посидел, покурил. С Федькой, вон, по сто грамм выпили, а то холодно и промозгло…

А потом ушёл. Как всегда — не прощаясь. Ни криков они не слышали, ни удара.

Да и поутру–то, прямо скажем, не сразу они Генку увидели. Если честно — то не было его здесь, на этом месте! Или он где–то в Башне скрывался и позже упал, или сами не знаем, что! Вон, гляньте, он же целый совсем! Затылок только и разбит! А если бы он с верхотуры загремел? Сами же не раз видели, как это бывает…

Ну, поди, самоубийство, молвили менты и равнодушно погрузили тело Курбаши в труповозку. Дело довольно быстро прикрыли, ибо вариантов никаких не просматривалось: либо парень от безысходности прыгнул, либо доигрался… сам сорвался… надолго ли собаке блин?

Заварили дверь в очередной раз… а к вечеру уже на Башне поминки по Генке были…

Хрена ли нам эта дверь? Так… на пару ковыряний ломиком.

И пошла жизнь дальше.

Лет пять–шесть назад прикрыли Башню полностью. Шиш теперь в неё попадёшь. Так и гниют внутри балки и поперечины, да на головокружительной высоте давно уже не увидишь никого.

Иногда только… вне зависимости от времени суток и погоды… если зрение острое или в бинокль глядеть — видно: да вот же он, Курбаши!!! Видите, да?!

Сидит, курит… и ветер относит в сторону искры от дрянной сигареты «Прима», без фильтра. И смотрит Курбаши куда–то поверх городских крыш и башен… зло смотрит, непримиримо и зло.

Один, как всегда.

10 лет назад

— Антон, — дёрнулась Яна, — возьми меня за руку, а?

Антон стиснул узкую горячую ладошку.

— Страшно, да?

— Не то слово… — пробормотала Яна. — Ты видел там спецназовцев?

— Не успел… — виновато сказал Антон. — Мы с размаху в эту железяку вбежали…

— А я видел, — мотнул головой Филон, улыбаясь по–идиотски. — Круто, блин! В шлёмах все… и автоматы не наши. — Пальцы его теребили ремень «Калашникова».

— Они… они как роботы… лиц не видно… — прошептала Яна, но в грохоте двигателя БМП никто, кроме Антона, её не услышал.

— Всё будет нормально! — прокричал Кирилл. — Раз уж сразу по башке не дали — будем жить… до Кольцова во всяком случае!

Мустафа нервно зевал… Ему страшно хотелось по–маленькому… как всегда, когда он волновался. Попроситься выйти? Притормозите, мол, пожалуйста, дяденьки, я по–быстрому отолью… Они–то, может, и притормозят, да Москвич разорётся…

Ой, ё-моё, как ссать охота!

Обидно — десять минут назад даже намёков не было… ещё и зевота напала…

Вдруг вспомнилось, как точно так же, незаметно для себя самого, нервно позёвывал отец — начальник смены уранового обогатительного цеха комбината имени Ленина, — когда в поезде на самой границе с Россией их шмонали какие–то, одетые в пятнистую форму, небритые люди.

— Русский я, русский, — судорожно позёвывая, говорил отец… и машинально дёргал пуговицу воротника рубашки… глаза его были огромными, блестящими и безумными… — Жена у меня узбечка, а сам я русский. Вот, в Россию едем… товарищи. В России будем жить… это родина наша, это не Узбекистан… Вот, Миша у нас Пушкина любит… правда, Миша? Миша, прочитай что–нибудь, да?.. Ну? «Ночевала тучка золотая…», а, Миша? Как там дальше? Что? Лермонтов? Тоже наш, русский великий поэт…

А Миша, — а ныне Мустафабилятнерусскичуркадолбаный, — только кивал головой, не в силах оторвать глаз от несчастной пуговицы, и с ужасом чувствовал, как вот–вот напрудит в штаны…

— Вована–то, поди, повязали уже! — заорал вдруг Малый и смутился… прозвучало чересчур громко и как–то визгливо.

— Он же сам захотел, — сразу помрачнев, ответил Филон. — Теперь уже поздно…

В эту БМП они заскакивали быстро. Воздух сверлил писк автомобильных сигнализаций. Видимо все легковушки, толпившиеся обычно у входа в кафе «Золотой ключик», спецназовцы немилосердно распихали по сторонам, освобождая проход для БМП.

В последний момент Антон сделал попытку оттолкнуть Вику, но она, свирепо ощеряясь, решительно впихнула его в машину:

— Покомандуй мне тут ещё!

Всего их было пятеро: Андрей, Кирилл, Вика, Антон и Яна.

— Куда же тебя, Яночка—Тыночка, несёт? — пробормотал Андрей, и внезапно притянув её к себе, поцеловал в щёку, шепнув. — Янка, ты с ума сошла…

Вика вдруг разревелась. Она ничего не могла с собой поделать — слёзы лились сами. Было обидно… по–детски обидно… Андрей, ты не думай, что это из–за того, что… просто само собой ревётся… Янка — хорошая девчонка… Просто… просто обидно… и страшно.

Страшно. Страшно потому, что начиналось самое главное… и где–то уже, наверняка, орали в микрофон: «Готовность номер один! Снайперам приготовиться!»

Молчаливый, коротко стриженый водитель БМП, одетый почему–то в штатское, смотрел только вперёд. Чувствовалось, что ему неуютно… в сантиметре от его затылка дёргался ствол автомата Москвича. Машину слегка качнуло, ствол царапнул шею чуть ниже волос… загривок водителя сразу взмок, он втянул голову, но не обернулся.

Кирилл нерешительно обнял Вику за плечи:

— Ну… что ты? Не надо… ладно? Ты же у нас… вон, какая боевая…

— Вни… ма… ния не обращай, — всхлипнула Вика и уткнулась в пропахший табаком пиджак Кирилла, — Сейчас я… сейчас… истерика это… я сейчас…

— Ты уж лучше пореви… легче будет…

Двигатель ревел мощно и гулко. Где–то за бортом завывала сирена…

«Если совсем припрёт — прямо тут поссу!» — думал несчастный Мустафа.

— Вика…

— Что, Кирюш?

— Ты красивая…

— Нашёл время…

— Нет… как раз сейчас это и надо сказать…

— Дурачок ты, Кирилл… я битая–перебитая вся… потасканная…

— Не наговаривай на себя… ты же знаешь, что я не люблю врущих женщин…

— Ох, Кирилл—Кирилл…

— Не говори ничего…

— Вика, когда всё кончится — никому не позволю за тобой волочиться… никому теперь тебя не отдам…

(Екатеринбург, Белый дом, спецсвязь)

— … в Гавану… скорее всего!

— Да иди ты!

— Нет, это точно. Процентов на девяносто! Наши всё у него дома перерыли. Опрошены все, кто хоть как–то с ним знаком…

— В Гавану, говоришь… Хрен знает, что за дурь. Ну–ну, посмотрим, чего твои аналитики стоят! Хм… в Гавану…

— В этом есть определённая логика, во всяком случае, с точки зрения Москвича! Он же зелёный ещё… пацан! Куба теперь с нами не дружит, вот он и думает… И до Америки близко…

— Ни хрена себе — логика! Башню у них у всех сковырнуло, вот что!.. Ладно. Что там у тебя ещё?

(трасса на аэропорт Кольцово, оцепление, толпа)

— Едут! Едут!

— (мегафон) Товарищи! Немедленно отойдите! Не напирайте на солдат!

— Господи… да что же это такое!..

— Бабуля, не лезь под колёса…

— Немедленно прекратите!

— Плакат, Серёга, плакат разворачивай!

— О, блин, водку пролил… есть там ещё в автобусе?

— Ребята! Мы с вами!

— Ур–р–ра!

— Ну, разорался… это тебе Первомай, что ли?

— Слышь, сынок? Я в Прибалтике… 386–я гвардейская, ордена Красного…

— Товарищи, соблюдайте спокойствие, не выскакивайте на трассу!

— Мальчики! Держитесь!

— Господи, лишь бы все целыми остались…

— Тьфу, ты… фотоаппарат в сугроб уронил…

— Снимай, снимай!

— Ребята! Долой!!!

— Ты, сынок, главное не стреляй, понял?..

— (плачущим голосом) Да отвянь ты от меня, старый козёл!

— Сам ты козёл, понял? Ты, сраный пацан!!!

— Да мать твою перемать, за ствол не хватай!

— Товарищи, не напирайте!

— Ребята! Держитесь! Мы с вами! Мы требуем! Справедливого суда! И беспристрастного разбирательства!

— Студенты с вами!.. Пацаны! Студенты с вами!

— Долой! Антинародный! Режим!

— Вставай, страна огромная!… Вставай на смертный бой…

— Ну, коммунисты, как всегда…

— Это вы развалили свободу…

— Вы с вашими олигархами…

— Всех вас, сволочей! И правильно делал! Всех бы вас сразу же прямиком в ГУЛАГ! И Антона вашего! И Чубайса, и…

— Сынки! Только по своим не стреляйте!

— …независимая! Парламентская! Комиссия! Которая включит в себя…

— Вика! Вика! Вика! Девки, громче! Вика! Вика! Вика!

— Андрюха–а–а! Ребята! Держитесь! Кири–и–илл!

— Ленин с нами! Ленин… с нами!

— Уберите руки! Вы не имеете права!

— Менты–ы–ы! Козлы!!!

— До–лой! До–лой! Антинародный!.. До–лой!

— Ви–и–ика-а-а!!! Яна! Оксанка–а–а!

— Полинка, ты чё, как дура… Оксанка не поехала, она там осталася…

— Москвич! Давай! Моск–вич, да–вай! Ур–р–ра!

— Москвич! Они Вована убили!!! Убили они Вована!!!

— Осторожнее, здесь же ребёнок! Не видите что ли?

— Бельма–то зальют и шарахаются, как овца по ссакам…

— Товарищи! Соблюдайте…

— Ты снимаешь, да? Снимаешь?

— Ой, я все ноги отморозила!..

— Девушка! Водочки налить, чтобы ножки согрелись?

Осторожно взрёвывая двигателем, БМП аккуратно поворачивал к зданию аэропорта. По обочинам дороги торчали продрогшие солдаты и менты. Метрах в пятидесяти цепь взмыленных военных сдерживала небольшую толпу разношерстного народа. Андрей на секунду увидел, как какая–то, потерявшая шапку девушка, отчаянно подпрыгивала, размахивая вялым флагом. Флаг показался Андрею неуместно пёстрым и чересчур большим для простоволосой пигалицы…

Что–то давило прямо на грудь. Что–то невыносимо противное. Что–то вязкое и омерзительно горячее сдавливало сердце. Во рту пересохло.

Машинально пытаясь сглотнуть слюну, Андрей вдруг почувствовал, как мир вывернулся из–под ног… и нехотя встал на место.

Слава Богу, никто ничего не заметил.

— Ещё немного, и я бы заблевал весь пол… — пробормотал Андрей.

Москвич на мгновение обернулся. Пожелтевшее лицо с синими тенями под глазами, заострившимся носом, блестело от испарины. Он что–то рявкнул, но Андрей, ничего не разобрав, лишь кивнул головой, борясь с новым приступом дурноты. Москвич оскалился и, наконец, повернулся к водителю.

— Что это со мной? — смутно прозвучало где–то над ухом. — Заболел?

— Да уж, какой там — заболел! — мрачно ответил голос, отдававшийся в ушах… да так странно — прямо в такт грохоту двигателя…

Андрей слабо удивился тому, что за его спиной, где–то снаружи, прямо на ходу, неизвестные люди обсуждают его состояние здоровья…

… «И как только они взобрались на броню?..»

Только через некоторое время понял, что слышит эхо собственных мыслей.

— Москвич… мы подъезжаем!

— Ну, ребята… молимся всем, кому только можем…

— Чёрт, кроме этого старого самолёта ничего лучше не нашли?

— Ногу отсидела… Андрей, помоги…

— Ну, посидим на дорожку?

— Мать твою… тут как на блокпосту… жутко…

— Вика… сплюнь!

— Филон, возьми у Малого коробку! Да осторожнее ты, боец! Малый — последним пойдёшь. С Викой.

Осторожно поднимаясь по трапу, Андрей не чувствовал под собой ног. Нет, он не спотыкался, не плёлся, едва–едва отдирая подошвы от ступеней, как это бывает с заключёнными, полностью ушедшими в свои думы, которых ведут на казнь. В видоискатели и оптические прицелы Андрей наверняка выглядел спокойным и собранным. На самом деле перед ним стремительно проносились какие–то удивительно яркие обрывки воспоминаний об уходящей жизни. Вот он идёт в первый класс в Озёрске… вот он заканчивает институт… вот он работает на Комбинате. Вот в конце 80–х, после развода, внезапно для самого себя, уезжает в Свердловск, который ещё и не подозревает, что скоро станет Екатеринбургом. Андрей–свердловчанин, который думать не думает о телевидении, но уже пишет свои первые вещи…

…работа–работа–работа… и вот — телевидение. Ольга… Оленька… милая испуганная девочка Оля, которую всегда хотелось опекать, охранять, учить… любить. Любить нежно, носить на руках бережно. Беречь и любить всегда… всегда–всегда!

Всё это бывшее и нынешнее счастье виделось отчётливо, абсолютно ясно, как видна каждая капелька дождя, если сквозь разрывы туч внезапно выглядывает солнце, подсветив каждую дождинку, превращая её в мгновенный росчерк бриллиантовой нити.

«Господи, как я люблю всех этих людей! — бессвязно думал он. — За эти встречи, споры, радость и нетерпеливое вдохновение каждого дня! Любовь… друзья… каждый день, каждый день! Не за деньги, не за «звёздность», а, на самом деле именно за эти простые и столь необходимые всем нам минуты, часы и дни! Господи, спасибо тебе за то, что всё это было! Что всё это — есть! Что всё это останется со мной навсегда — любовь, друзья, вдохновение… Счастье!»

Наверное, глаза его светились немалой толикой этого счастья, потому что два человека в лётной форме, — наверное, кто–то из экипажа, — поджидавшие в кабине, растерянно, — видимо, совершенно неожиданно для самих себя, — улыбнулись Андрею в ответ, глядя на него из–за спин Москвича и Филона только что подошедших к двери.

Валерий Владимирович вздохнул. Жена никогда не одобряла его привычки вечерком, — не каждым вечером, а по случаю! — выпить с дочерью по рюмке водочки.

— Тише ты топочи! — прошептала Вера Леонидовна. — Разбудишь!

Валерий Владимирович подозревал, что Оленька не спит, а просто отключилась… обморок… или что там бывает у них, у женщин. И не мудрено — всю ночь не спала, и всё утро… вот с рюмки её и сморило. Он осторожно прикрыл дверь в комнату, где на диване калачиком свернулась одетая дочь.

— Пусть спит, — всхлипнула жена. — Куда тоже… собралась! Там в Кольцово и не пускают–то никого… наверное. Перекрыли уже всё…

— Как она быстро… я только на минуту вышел — Женьке позвонить, чтобы он на своей машине подъехал… — Валерий Владимирович покрутил в руках бутылку «Матрицы» и поставил на место. — Прямо, как… не знаю… как сознание потеряла.

— Типун тебе на язык! Выключилась просто… столько пережить! Да не топочи же ты! — шёпотом взмолилась Вера Леонидовна. — Сядь уж! Разбудишь!

Валерий Владимирович покорно сел.

— Парнишка этот… Володя… его, как отца моего звали… Ольгиного деда, — зачем–то пробормотал он.

Тихо отсчитывали секунды декоративные ходики…

Тик–так, тик–так… нет больше бестолкового и неуклюжего Вовки—Вована-Володи… тик–так… нет больше новостной студии АТР… тик–так… холодными ветрами… секретами… каждый гудок со всех ног… тик–так… и Глюкоза тихо–тихо напевает:

Я по капиллярам

Не запустила

Твоих телеграмм…

По стене текла прозрачная вода, холодная, как ослепительный и прекрасный хрусталь. В воде сновали маленькие глазастые и смешные рыбки — вверх, вниз.

Папа с мамой на кухне шептались… готовили праздничный белый фартук…

… мама пришивает к нему такие красивые белые рюшки… а в ванной, в тазике с холодной водой, плавают алые бутоны роз…

Тай–тай… тай на руках моих снег…

Ждать и курить

Не забыть -

Зрачок сокращается — не считается…

Букет надо отдать учительнице… все так делают в первом классе… и Андрей тоже принесёт букет… и возьмёт меня за руку… и я перестану бояться… и не отпущу его…

…пусть говорят, что хотят, пусть шепчут, что хотят, пусть думают, что хотят!

Серый вокзал наказал… твоими обманами… ранами…

— Прощай, малыш…

— Как же я без тебя… в первый класс… мне страшно… и холодно…

— Почему — без меня? Я всегда с тобой… ты просто не видишь.

— Андрей… зачем Володя здесь? Андрей… страшно же, Андрюшенька, он же умер…

Андрей гладит её по щеке… странно… она заснула, а ведь надо ехать — сегодня пятница, сегодня прямой эфир и надо сидеть на телефоне!

— Тебе понравятся розы… и в школе тебе тоже понравится…

И уже уходя –

Господи, как же она потянулась к нему — всем телом! —

— Спи, малыш, спи! Завтра будет другой день.

И шёпотом:

— Ещё увидимся..

— Ты обязательно приходи… сегодня же приходи, ладно? — капризно прошептала Ольга… и поток роз подхватил её, закружил, заморочил… унёс.

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

Пресс–конференция депутата Государственной думы Антона Александровича Басова

Место проведения — пресс–центр Делового Центра «Мега–бизнес»

Кассета N _______, Собственность телекомпании АТР

— … подготовлены пять человек. Двое — настоящие члены экипажа, а трое — спецназовцы.

— А вы не почувствовали никакого подвоха?

— Молодой человек, нам было не до подвохов… …чёрт, да мы прекрасно понимали, что вот–вот что–нибудь такое обязательно случится… в полном соответствии с законами подобных… э–э–э… случаев.

— Антон Александрович, сейчас в прессе… Да–да, я в микрофон… Скажите, кто первым открыл огонь?

— Я уже говорил… мы ничего не успели понять. Москвич прошёл в кабину экипажа… за ним Филон… Валера… Андрей чуть позже пошёл за ними… а мы все толпились в хвосте, как и было договорено… и вдруг…

(выкрик из зала) — Говорят, что у Андрея пуля в голове, а не осколок!..

(шум)

— Не знаю. До результатов расследования думской комиссии я ничего не могу вам сказать. Только… только отверстие в виске у Андрея было небольшим… действительно, как от пули… Я ещё подумал, что обойдётся… ну, может, контузия, не больше. Вот в кабине рвануло… в кашу… Всё–таки у Малого в коробке действительно была взрывчатка. Он отдал её Филону ещё в БТР.

— Скажите, а…

— Подождите. Я хочу сказать, что… Я попросил бы всех встать. Мне кажется, что мы должны почтить память всех погибших — как солдат… мальчишек… так и Андрея Нулина.

(молчание)

— Я… извините… я сегодня не готов говорить… Жалко ребят. Понимаете? Перед глазами стоят… все — Андрей, Филон, Малый, Мустафа, Володя… (пауза) Москвич… те двое ребят из спецназа…

(пауза) Извините, мне надо ехать в больницу.

(выкрик из зала) — Как они там?

(шум)

— Тихо–тихо! Всё в порядке. Вика — надломлена ключица… мне сейчас звонили. Кирилл — горло… ну, это вы все знаете и видели… медики успели, слава Богу. Несколько мелких осколков… пулевое ранение в предплечье… лицо… нижняя челюсть

— А Янка? Антон, это правда, что ты её прикрыл?

— Ну… мы ничего не успели сообразить. Всё было так внезапно… Яна сильно ударилась затылком, но сотрясения нет… Наверное, нам с ней просто повезло… кроме ушибов — ничего. Ну, контузия у меня — это больше выдумки прессы…

— А, правда, что Андрей…

— Всё–всё! Ребята, мне действительно надо ехать… Ребята, очень прошу — не терзайте вы пока там никого, ладно? Им сейчас и так нелегко. Тем, кто выходит сейчас на улицы… на митинги и шествия, я хочу сказать — будьте милосерднее друг к другу, будьте терпимее, добрее и человечнее! Мы все потрясены, все. Не надо нам умножать меру страданий людей…

— Антон, от нас приветы ребятам передайте, пожалуйста!

— Обязательно… спасибо всем! Мне действительно надо торопиться! До свидания!

Вне времени. Сейчас

Вот теперь всё окончательно встало на свои места. Нужно было собраться с духом и окончательно уходить из мира живых… где, собственно его самого не было уже без малого десять лет. Теперь–то он чётко помнил, как его ударило в лицо… а потом он продирался через ельник, торопясь спасти того, кто беспомощно тонул в холодной воде.

Ольга крепко держала его за руку. Она стала совсем живой, а вот он, похоже, уплывал, таял, истончался.

— Андрей, не засыпай, — просила она его. — Не уходи, осталось совсем немного!

Вокруг них мелькали размытые Ольгиными слезами картинки прошлого… именно так, как тогда она видела всё окружающее. Речи, гроб, толпы народа, ревущая взахлёб Оксанка, Светка с Викой — глаза у них сухие. Но у Светки они горят упрямым мрачным огнём, отчего её Данила немного побаивается обращаться к ней. А Вика стоит прямо и смотрит на гроб внимательно и немного насторожённо, как будто подозревает во всём этом некий неуместный подвох, глупую шутку. Ребята из больницы привезли её на «скорой» вместе с Кириллом, которому хотели запретить ехать… но разве ж его удержишь. Он стоял рядом с Викой, — мокрый снег таял на крыше «скорой», подъехавшей как только возможно близко…

«Зачем мне смотреть Ольгины воспоминания? — вяло подумал он. — Этого уже не было при мне… и это совсем неинтересно… если не считать того, что мне по–прежнему жаль молодых и глупых ребят. Всех. Вот, что, наверное, приходит только со смертью — жалость и любовь. Ко всем живым. Ко всем, кто ещё дышит… какими бы они ни были. Поскольку только отсюда видно, как прекрасен этот мир и как глупо и жалко тратить его на ненависть, на злобу, на бессмысленное упрямство…»

— Андрей, мы почти прибыли, — сказала Ольга.

Они сидели в такси… когда–то и сейчас. Одновременно — живые и преисполненные любовью друг к другу (он, за несколько месяцев до смерти; она — за десять с лишним лет до неё)… и нынешние, незримые и безмолвные для живых. За окнами всё ещё шёл дождь и весёлый таксист включил обогреватель.

— Слышь, я заправлюсь, это быстро! — он выскочил из машины, оставив в колонках «Шугу» бодрящейся в печали Глюкозы, и запрыгал по лужам к заветному окошку.

— Отогрелась? — спросил Андрей, улыбаясь. Самому ему было жарко.

— Угу.

— Вот и славно… хорошо, что мы до дождя успели, а то бы мокли сейчас на кладбище у могилы твоей бабушки.

— Мне сегодня Ирка звонила. — вдруг сказала Ольга. — Ты её не знаешь… учились вместе. Она замуж вышла… радостная вся такая… а ты мне даже обещать не можешь, что хоть когда–нибудь…

«…на часах уже домой,

ключи звенят в кармане,

ты во мне, а я в тебе,

так опий в наркомане…

улетай…» -

— пела смешная и грустная кукла с косичками, а мультяшный доберман сидел у её ног, значительный и безмолвный, как охранник…

Андрей стиснул зубы от стыда и отвращения к самому себе.

Умерший, уже практически ушедший навсегда, он испытал те же чувства. В отчаянной попытке хоть как–то исправить всё, избавиться от происходящего, он обнял Ольгу… и в прошлом и в настоящем, и ныне, и присно, и вовеки веков.

— Помнишь, ты говорила, что боишься — жить после смерти? — прошептал он десять лет назад в розовое тёплое ухо.

— Там мне, наверное, будет одиноко… а вдруг я не туда попаду? — тихо, по детски жалобно, сказала она.

— Говорят, что у границы света и тьмы, человека встречает кто–то из близких, чтобы помочь ему.

— Это будешь ты, правда? — радостно пискнула она и вдруг жарко покраснела, спрятав лицо у него на груди. — Ну… если ты первый… уйдёшь, бросишь меня одну… — шмыгая носом, пробубнила она ему в шарф.

— Да. Я тебе обещаю, что встречу тебя, даже если ты будешь старушкой, которая сменила пятерых мужей. Хорошо? Я клянусь, что встречу тебя… я…

Она повернулась, чтобы поцеловать его.

И сейчас, уже почти освободившись от всего земного, последними усилиями удерживаясь от того, чтобы вместе с ней шагнуть туда, где были лишь свет, любовь и новая жизнь, он услышал от неё:

— Спасибо, любимый мой!

Всё пришло в норму.

И увидели они новое небо и новую землю. Ибо старое — прошло.

Из книги Яны Полозовой «Прямой эфир: хроника захвата в диалогах горожан и документах»

(Екатеринбург, кафе «Жемчужина», сдвинуты вместе два столика)

— А потом?

— Ну, они с Басовым… погоди, под грибочки я сейчас налью… вот… Ну, они все тут начали…

— Хватит–хватит!

— По половиночке… ладно? А то окосеем…

— Угу… И что?

— Значит, пацаны эти, солдатики, стали их переводить в студию, где прямой эфир.

— А Басов что?

— А что Басов? Сумку здоровенную тащил. Там еда, водочка, закуска какая–то… потом Кешка, чудак на букву «м», упорно намекал, что, мол, Басов специально всё это организовал… сам, представляешь?! Мол, с целью самопиара подговорил бойцов на подвиг самопожертвования!

— Я вас умоляю, давайте о Кешке и его новостях не будем говорить! Мы же за столом!

(смех)

— Слушай, а ты что, в натуре, ничего не видел?

— Мужики, я же говорил… только я с самолёта выхожу, а мне Жанка сходу выдаёт — так, мол, и так…

— Как там, кстати, на Кубе отдохнулось?

— Да нормально там, — пальмы, негры… телевизора и сервиса — никакого. Дальше–то что?

— А дальше — сплошные непонятки. Слушай, нас всех уверяли, что солдат было шестеро, понял? А по кадрам, по передаче, их только пятерых насчитали. Никто толком не знает — то ли один где–то на телекомпании затаился, то ли, вообще, с пацанами не пошёл и сейчас где–нибудь в бегах.

— У нас в п-полку…

— Вжику не наливайте больше! Вжик! Слышишь, Вжик?

— Нормально я… уф–ф–ф… чё ты, как этот?..

— Сахарович, ты там давай, свистни эту девочку… пусть она — чай, кофе…

— Мужики, не томите… и что?

— Они пошли все в студию и там пацан… Малый… в общем, Малый притащил коробку. Там, по идее, динамит, понял? Но, может, и нету. Расселись, водку открыли, и тут Басов говорит, мол, давайте, мужики… в кои–то веки такая возможность представится… поговорим по душам? Ну, типа, один хрен, помирать, так, хоть, перед смертью наговориться на весь Ёбург!

— Я бы, блин… автомат… на хрен!.. Мочил бы со страшной силой… козлов… уф–ф–ф!

— Я же просил, Вжику не наливать…

— Да не наливал я!

— Вжик! Ты живой? Сахарович, где кофе? Мы же договаривались!

— Да принесёт она! Девушка! Я же кофе просил!

— Блин… Вжик, как всегда…

— Уф–ф–ф… Не разжигай…

— Да ладно вам! Нормально всё со Вжиком, что вы! Дальше что?

— Ну, сидят, бухтят…

— «Репортаж под дулом автомата» — это Борщ тут разливался.

— Ты что! Парень на все сто пять процентов отпиарился.

— Ну, Борщ у нас не без драматических талантов…

— В своей манере пиарился?

— Ну, а как же! Всё в кучу — леденящий ужас, лезвие бритвы, горноуральский кошмар, рвущие душу крики невинных девушек, стынущая в жилах кровь…

— Уч… ч… читесь, козлы–ы–ы…

— Тихо–тихо, Вжик… потом. На, вот, кофейку испей… ладно?

— Я в Белом дом–ме… и не тр–р–ренди… сам, понял?.. Борчиков… это голова.

— Бриан — две головы. Я бы Бриану палец в рот не положил!

(смех)

— Ну, и что дальше?

— В общем, Борщ пиарится, пресса надсажается, губер в Москве, а его команда мышей не ловит… растерялись.

— Как их не отключили? В смысле, АТР?

— А тут ни хрена не понятно. На Московской горке, на РТПЦ караул поставили… Слухи были, что вот–вот штурм, а потом — бац! — отбой.

— Да им просто ссыкотно, как всегда. Вот если бы отрубили от эфира сразу…

— Ну, короче, пока туда–сюда, а Басов с ребятами уже освоились. В обмен на него и Янку выпустили охранника и гостью прямого эфира… её прямым ходом в кардиологию. Дамочка, бедная, едва дышала… Вжик, осторожно! Не облейся… Тихон, помоги ему!.. Ага… А потом все поголовно, даже девочка из архива, отказались покинуть студию.

— Серьёзно?

— Мы тоже офонарели.

— Ностальгия по настоящему. Романтика революции.

— Скорее всего. Но, мужики, это было гениально! Пипл у телевизора не спит, Москва орёт, в госдуме орут, СМИ со всего мира толкутся, органы не подсасывают ни хрена, вся политтусовка в куче — на АТР рвётся… попиариться на казусе… Резкий Борщ волосы на заднице рвёт — не тот курс взял! Сидел бы сейчас в студии, как народный герой… а шиш.

— А что Ванников?

— А он у нас тёртый генерал, — сразу права качать начал. У меня, мол, личный состав разбегается. Дескать, льготы похерили, коммуналку похерили… в общем, ловите сами. И вообще, охранник из ЧОПа, молодой дурак… а не мент.

— На площади какой–то мальчонка красную простыню приволок… в первую ночь…

— Простыню?

— Ну! Красная, махровая! И давай её к шесту прикручивать, как на майдане…

— А менты?

— А что менты… свистят, непонятно, чему радуются. Журки налетели, давай пацана пытать, мол, с какого гороху ты сюда мамкину простыню приволок, — за Ленина голосуешь? Так он уже давно вымер естественным образом… А он гордо так: «Долой, ядрёна вошь, олигархов, пидоров и в Бога душу мать!»

(смех)

— Ол–лигар… хи… говно.

— Ну, господа, вклеит сегодня Вжику его Татьяна… по самое «не хочу»…

— А что, хохлы тоже думали, что власть у них непрошибаемая. Сковырнули, однако!

— Ну, у нас не Украина…

— Да брось ты! Вся фишка в позиционировании. Коллективное бессознательное учитывать надо!

— Ладно, господа пиарщики, имиджмейкеры, консалтеры и политконсультанты, давайте по одной! За профессию! У нас теперь работы будет — по самые уши…

— Ты, главное, с Антоном поговори!.. Вжик, ты чего?.. Нет, тебе лучше кофе…

— За профессию и за Антона!

— Бог даст, мы с ним поработаем… Эх, хорошо прошла!.. Я тут планчик набросал, завтра посмотрим. Тихон, бросай нахрен своего кандидатишку, не до него будет.

— Ага, разбежался! А если Антон сам нас подальше пошлёт?

— Не пошлёт…

— Кроме нас — некому… а ему теперь надо двигать дальше — на волне, так сказать. Здесь мы ему и пригождаемся.

— Девушка, ещё кофе и коньячку, грамм триста!

ЭПИЛОГ

Десять лет назад они сидели в палате у Кирилла, почти в темноте. Роальд Вячеславович хмуро смотрел в окно. Щурилась заплаканная Оксанка. Тарас переминался с ноги на ногу у окна… Лекс и Махно на цыпочках вышли в коридор покурить… Пашка, Саша, Оксана–вторая, Гошка….

Вика устроилась у изголовья Кирилла. Один раз он взял её за руку и поцеловал у ладони, в запястье, там, где врачи меряют пульс. Пашка взглянул Вике прямо в глаза и еле заметно кивнул головой — вы нужны друг другу. Сашка видел этот мгновенный немой диалог и беззвучно заплакал оттого, что бабушка сейчас не может видеть рождающейся любви Кирилла и Вики — двух сильных и красивых, много переживших людей… и что Андрей никогда не узнает об этом… и что он, Сашка, не может пока вот так спокойно и честно, как Паша, посмотреть Вике в глаза и одобрить её любовь… но быть может, когда–нибудь он сумеет это?

Оксана–вторая обняла его, и он уткнулся лицом в её плечо.

— Всё–таки это Филон динамит грохнул… первым, — упрямо сказал Кирилл, морщась от боли. Лицо его, заляпанное йодом, с распухшими губами, кривилось. — А Мустафа уже от испуга стрелять начал… а Малый даже выстрелить не успел ни разу.

— Кирилл, какая разница… — тихо сказала Инна.

Антон шумно вздохнул и обнял за плечи молчавшую все эти дни Ольгу.

— Яночка, ты там ближе всех… налей нам понемножку…

Когда всё было налито, Адрон повертел в руках пластмассовый стаканчик и негромко сказал:

— Когда мы с Яной… в общем… когда мы Андрея повернули, он сказал… он…

— Он сказал: «Я тебя встречу», — вдруг прошептала Ольга…

Андрей был где–то… он был где–то там -

… ВЛЕВО И ВВЕРХ… ВВЕРХ… В САМУЮ СИНЕВУ…

…которая была не видна за вечерними тучами — но она же, всё–таки, там! —

Он улыбался… и Ольге впервые в жизни было совсем–совсем не страшно… одной… не страшно, лишь только немного грустно. И почему–то постоянно грезился лёгкий, высвеченный солнцем, весёлый и счастливый дождь…

— Да, Оля, — помолчав, просто ответил Антон.

— С пулей–то в голове… — хмуро прохрипела Вика и закашлялась.

Яна покачала головой… но не стала ничего говорить. Вика — умная, гордая, красивая Вика, за эту ночь ставшая для Яны почти сестрой, — ошибалась. Она просто не видела Андрея в эти несколько секунд. И сейчас она не поняла. Это непонимание было не страшным и не обидным для памяти погибшего Андрея. Но так хочется, чтобы Вика увидела

Роальд Вячеславович смотрел в окно. За окном в темноте неутомимо выплясывали снежинки. Кто–то, смутно видный в метели, согнувшись, брёл по двору, борясь с ледяным ветром.

Рядом на подоконнике сидела мрачная, страшно красивая Светка и крутила в руках незажженную сигарету. Роальд Вячеславович думал обо всех этих взрослых детях: о том, что голос Светочки в его наушниках всегда был сильным и уверенным… и что Андрюшенька был прекрасным телеведущим… и что очень–очень жаль Оленьку… что, наверное, Вика будет всё–таки счастлива… и что все ребята теперь долго будут вместе, пока Великая Утешительница Жизнь не разведёт их в разные стороны, навсегда оставив в каждом из них живую частицу бесконечного прямого эфира.

Горела настенная лампа над кроватью Кирилла. В телевизоре мелькали какие–то интервьюируемые высокопоставленные персоны, растерянно разводившие руками… толпы, флаги… снова чиновники и снова толпы…

На несколько томительных секунд опять всплыло улыбающееся лицо Андрея и все замерли…

…но звук был отключен.

Надо было выпить в память обо всех…

Надо было помянуть.

Надо было жить дальше.

Здесь и сейчас.


home | my bookshelf | | Первый день вечности |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 1.3 из 5



Оцените эту книгу