Книга: Проза. Поэзия. Сценарии



Проза. Поэзия. Сценарии

Жан Кокто

В трех томах с рисунками автора

Том 1: Проза. Поэзия. Сценарии

Проза. Поэзия. Сценарии

Проза. Поэзия. Сценарии

Вместо предисловия

Однажды Жана Кокто спросили, что значит «бежать впереди красоты». Последовал ответ: «Бежать так же быстро, как красота, значит создать произведение общепринятой красоты, сравнимое с плеоназмом, открыткой. Бежать медленнее красоты — значит никогда не быть прекрасным. Бежать быстрее красоты — значит принуждать красоту нас догонять, делать так, чтобы некая, казалось бы, уродливая сила внезапно становилась прекрасной.»

Подобно легендарному царю, превращавшему все, до чего он дотрагивался, в золото, Кокто магическим прикосновением удивительно красивых рук творил из любых предметов и явлений произведения искусства. «Он легок и изящен, строен и высок, он двенадцатистопен, как александрийская строка, и стихи его столь же изящны, они крепко опоясаны в талии цезурой и скрещены попарно словно шпаги с тончайшим кончиком» — таким виделся Кокто Саше Гитри, известному актеру и драматургу. Волшебным словом, что преображало окружающий мир, было слово «поэзия». Для Кокто она была не просто формой литературного произведения, а видением мира, «особым языком, на котором поэты могут безбоязненно изъясняться, поскольку толпа обычно принимает за этот язык определенный способ использовать их собственный».

Публикуя посмертно собрания сочинений, составители компонуют их произвольно, сообразно своей внутренней логике. Не дожидаясь, пока до его бумаг дотронется чужая рука, Кокто сам выстроил план собственного собрания сочинений, обозначив различные виды творчества как «поэзия романа», «критическая поэзия», «поэзия театра», «поэзия кино». Однако если бы нам захотелось сделать это собрание максимально полным, следовало бы создать, следуя идее французского писателя Андре Мальро, «воображаемый музей», где посетители могли бы перемещаться из зала в зал.

Зал балета. В 1909 году Кокто знакомится с Дягилевым на «Русских сезонах». «Удивите меня», — бросает вызов знаменитый меценат. Через три года в театре Шатле русская труппа представляет поэтическую композицию юного поэта «Синий Бог». Затем следуют балет «Голубой поезд» (на музыку Дариуса Мийо), «Юноша и смерть»(на музыку И.-С. Баха), «Федра» (музыка Жоржа Орика) и, наконец, балет «Дама с единорогом», поставленный в Мюнхене в мае 1953 года, для которого Кокто делает декорации и костюмы. Украшением «коллекции» мог бы стать и балет Мориса Бежара «Дитя воздуха», поставленный в 1972 году по поэме Кокто «Ангел Эртебиз» на музыку греческого композитора Хаджидакиса.

Зал фресок, где можно было бы увидеть, как оформлены часовня Святого Петра в Вильфранш-сюр-Мер, городе на юге Франции; зал для новобрачных в ратуше Ментоны, французская часовня Девы Марии в Лондоне, Там же находились бы две огромные фрески «Люди в небесном пространстве» и «Ученые Космоса», выполненные для Первого салона Аэронавтики в 1958 году. На выходе из «зала» — часовня Святого Блеза в пятидесяти километрах от Парижа, где похоронен Кокто. Изысканность и простота. Искаженное болью лицо Христа, вписанное в треугольник, его рука с изображенными точками следами телесных мук, так хорошо знакомых поэту. Этот образ и в причудливых, как бы искореженных страданиями рисунках к эссе «Опиум», и в поэме «Распятие», созданной в 1945 году, когда Кокто был изнурен серьезным кожным заболеванием:

О, что я говорю? О, твердь небесная,

которую мы как пространство чтили,

вся, вся она ютится на кончике булавки,

уколотой там, где-то, руками

инакими, инакодушными.

Пер. А. Парина.

На стенах часовни Святого Блеза в Мийи-ля-Форе — полевые цветы и лечебные травы от пола до потолка, а в нижнем углу — знаменитая звездочка поэта рядом с его подписью и датой — 1959.

Зал графики, где были бы выставлены его рисунки практически ко всем его драматическим, прозаическим и поэтическим произведениям. По мнению Кокто, линия может стать и буквой и рисунком. Буквы складываются в строки, переходящие в фигуры людей и животных, в лица. В главе «О линии» сборника очерков «Трудность бытия» теория формулируется окончательно: «У писателя линия главенствует над сутью и формой. Она идет через слова, которые он собирает вместе. Она — постоянно звучащая нота, не видимая и не слышимая. Она — в некотором роде стиль души, и если эта линия где-то внутри прерывается и лишь закручивается арабеской, значит души больше нет и слог мертв.» Еще в юности Кокто увлекся карикатурой. Он публикует их в литературных журналах «Ле Мо» и «Темуан» и подписывается модными в то время короткими псевдонимами «Жаф» и «Джим». Без смешных зарисовок Кокто немыслимо представить его воспоминания «Портреты на память», где среда прочих мы видим Айседору Дункан, Сару Бернар, Мориса Ростана. Галерею портретов продолжают серии рисунков, посвященных близким людям поэта: Мадлен Карлье, Раймону Радиге, Жану Деборду, Жану Маре, Франсине Вайсвеллер. Здесь же наброски знаменитых писателей, актеров: Пикассо, Лифаря, Дягилева, Элюара, Поля Морана, Колетт, Макса Жакоба.

В 1913 году Кокто создает оригинальное произведение «Потомак», где стихи и проза как бы комментируют рисунки, напоминающие современные комиксы. В книге рассказывается о появлении и похождениях странных чудищ «Эженов», поедающих людей. Кокто утверждал, что рисунки рождались сами собой подобно сюрреалистическому «автоматическому письму». Затем следует графика тяжелого для Кокто периода лечения от опиума. В предисловии к тридцати рисункам, объединенным под названием «Психиатрическая больница» он пытается объяснить свое состояние: «Умоляю, не драматизируйте! Не так все и плохо. Стараясь меньше писать, я рисовал. Иначе правая рука безумствовала с четырех до полуночи. Я занимал ее делом, о чем было известно молодому дежурному доктору. Совершенно неверно искать в этих картинках следы моего бреда». В этих рисунках уже намечены темы, с которыми Кокто никогда не расстанется. Вот рука, держащая маленький кораблик, вот моряки: один с крыльями, у другого на плечах карусель и ярмарочный балаганчик. Во всех рисунках — ужасная боль; две забинтованные головы с высунутыми языками и надпись: «я хватаюсь за невозможное»; человек, изображенный со спины, его кости — в виде многоточий и надпись: «Ангелы мои, скорей, на помощь»; женщина, обнимающая мужчину с запрокинутой головой: «О, моя боль, ты так меня мучишь».

Всякий раз Кокто раскрывает перед зрителями и читателями сокровенные уголки души, которые обычно принято скрывать, однако иначе он не умел. Его сердце было «обнаженным», как у Бодлера. «Ничто мне так не мешает, как юные парочки, которые, сплетясь руками, рушатся на банкетку и пристально смотрят на какое-нибудь произведение искусства. Я быстро прохожу мимо, как мимо вуайеристов, возбуждающих себя зрелищем обнаженного искусства. Великий художник настолько выставляет себя напоказ посредством полотна и натуры, что не решаешься застыть перед ним. Это было бы нескромно».

В 1924 году в издательстве «Шампион» появляется иллюстрированная тридцатью одним автопортретом книга «Тайна Жана-птицелова», фрагменты из которой многие русские читатели впервые увидят в данном томе.

Непосредственно живописью Кокто начал заниматься только в 1950 году, однако успел оставить около пятидесяти работ маслом. В 1959 вместе с художником Раймоном Моретти Кокто пишет холст размером шесть квадратных метров, который был назван «Век Водолея». Это произведение «в четыре руки» оказалось последним шедевром его кисти. Все, что создавал Жан Кокто, было поистине «художественным» произведением, отображением не столько красоты мира, сколько внутренней красоты поэта. В одном из интервью журналисту Максу Фавалелли Кокто рассказал историю, которую скорее можно определить как притчу: «Будучи в Авиньоне, я заметил вдалеке пожилого художника, сидящего с мольбертом лицом к Папскому дворцу. Подойдя ближе, я увидел, что картина предполагалась в самом что ни на есть реалистическом стиле. Он клал точные мазки, не упуская ни одной детали. Я подошел совсем близко и понял невероятное: рядом с художником на складном стульчике сидела его жена и рассматривала пейзаж, то есть дворец, в бинокль. Она описывала его мужу. А тот был почти слепой. Потрясающе, правда?»

Зал плаката. В 1911 году Кокто создает афиши к балету «Видение розы», где изображает Карсавину и Нижинского. За ними последуют те, которые он сделает к столетнему юбилею Пушкина, к собственным фильмам «Ужасные дети» (1950) и «Завещание Орфея» (1960), для карнавала в Ницце и прочие.

Зал прикладного искусства. В 1926 году в одной из парижских галерей открылась выставка предметов, волшебно преображенных руками поэта. В каталоге в разделе материалов, из которых сооружены экспонаты, значатся канцелярские кнопки, шпильки для волос, свечи, спички, кусочки сахара, макароны в виде звездочек. «Писать не хотелось, а руки надо было куда-то деть, вот я и стал играть со всем, что валялось в моем гостиничном номере. Но поэты разучились играть. Смерть и тайна тут же вмешиваются. Поэтому (несмотря на то, что зря выставляться — безумие), я выставляю напоказ предметы моей любви.» В одном из писем к матери он увлекательно рассказывает в подробностях о своих занятиях: «С утра до вечера я клею, вырезаю, чищу, крошу пастельные мелки, крашу морилкой, смешиваю губную помаду с сургучом.» Примерно в то же время Кокто создает «скульптуры» из ершиков для трубок, которые можно увидеть в некоторых его фильмах. В том же «зале» следовало бы выставить керамику Кокто и его гобелен «Юдифь и Олоферн» [1].

В зале моды и ювелирных украшений находились бы эскизы платья для знаменитой Эльзы Скьяпарелли, включившей этот эскиз в свою коллекцию 1937 года, обложки журнала «Харперс Базар», заказанные Жану Кокто, знаменитое тройное обручальное кольцо из двух видов золота и платины, профили из серебра, заменившего росчерк туши, ящерицы с изогнутыми телами из драгоценных камней для фирмы Картье, пиджаки с закатанными рукавами — они вошли в моду после того, как Кокто в спешке надел в Оперу плащ Жана Маре, который был ему сильно велик.

На выходе из «воображаемого музея» посетителям, заинтересовавшимся личностью художника, предлагается посмотреть его фильмы и купить его книги, чтобы еще на шаг приблизиться к миру его творчества, к тайне его мастерства.

«Чем дальше, тем чаще я отмечаю, что слава (то, что называют славой) относится к явлениям архитектурного и геометрического порядка, скрытым под очевидным беспорядком природы. Нам расчищает место не произведение, а некая никому не видимая гармония волн, ускользающая от нашей морали. Все ее ощущают, несмотря на то, что борются с ней и не замечают ее. И вот образуется и набирает силу имя — вне почти всегда непонятых и плохо прочитанных произведений. Если бы мои произведения действовали отдельно, меня давно бы забыли. Однако произведение тоже источает волны, превосходящие по мощности знание самих книг».

Эти слова Кокто пишет на страницах дневника «Прошедшее определенное» очередной раз пытаясь напомнить друзьям, читателям, поклонникам его творчества, что красота того, что создает рука художника — особое явление и его восприятие невозможно в отрыве от всех проявлений таланта мастера.

Все три романа Жана Кокто, публикуемые в данном сборнике, пронизывают общие темы, символы, иногда одни и те же персонажи. Все три книги — «родом из детства», времени, где все чрезвычайно хрупко, страны, где нет безделушек, а есть чудесные драгоценности, где жестокость неотделима от нежности.

Роман «Двойной шпагат» был написан в июле 1922 года. В 1954 году литературный критик Клод Руа пробует сочинить предисловие (так и не написанное) к собранию сочинений Жана Кокто и замечает, что творчество писателя весьма разнообразно, но при этом используемые приемы все время повторяются, каждый раз автор «дразнит педантов, менторов, тугодумов, подмигивает тем, кто легок, непредвзят и мил. <…> Но мне кажется, что „Двойной шпагат“ — длинная клоунада, со временем выдохшаяся». На полях присланной рукописи Кокто возражает: «Неверно. Это моя юность и то, что я пережил.» И затем делает приписку к письму того же Руа: «Это исследование по краю меня и моих книг».

В действительности первый роман был задуман как некий вызов «царствующим» тогда дадаизму и сюрреализму. Присутствие в повести сюжетной линии и классической структуры с завязкой, описанием места действия и персонажей считалось уходом «вправо», давно вышедшим из моды. Речь идет об истории первой юношеской любви Жака Форестье к взбалмошной Жермене. Многие герои вполне узнаваемы. Прототипом Жермены послужила тридцатилетняя актриса Мадлен Карлье, в которую был влюблен семнадцатилетний Кокто. Разница в возрасте не позволила им соединиться: мать Жана была против их связи. Описанный в романе пансион на самом деле принадлежал Герману Дьетцу, преподавателю лицея Бюффона в Валь-Андре, курортном бретонском городке, куда, провалившись на выпускных экзаменах в лицее в 1906 году, отправляется Кокто. Как утверждает исследователь творчества Жана Кокто Анри Жидель, Дьетц, полулежа в кресле, стоящем на возвышении, и перекинув одну ногу через подлокотник, разглядывал учеников поверх очков и «иронично посмеивался» над их бестолковыми ответами. (Анри Жидель. Кокто. Фламмарион. 1997 стр. 20). Любопытно, что за несколько лет до этого Андре Жид, писатель, также учившийся у Дьетца, сам имел возможность оценить обаятельного учителя, восседавшего, как «органист за клавиатурой». У Жида с Кокто были очень сложные отношения, оба ярчайших писателя чрезвычайно ревниво и настороженно относились друг к другу. В письме к Жану-Мари Маньяну от 15 августа 1962 года Жан Кокто возражает против неправильного понимания его книги: «Несчастный Жид полагал, что „Двойной шпагат“ — маскировка а ля Пруст, хотя подробнейшим образом был осведомлен о моем романе с Мадлен Карлье и рассказывал о нем много лишнего. Но когда две дамы, сделав аборт, лишили меня маленьких сыновей и вынудили выбрать взрослых, вот в тот момент у меня случился приступ женоненавистничества. Я уже давно понял, что бесполезно стараться быть понятым другими», — с грустью констатирует Кокто.

В одном из эпизодов романа главный герой стоит перед зеркалом, пытаясь разглядеть «другого себя». Ему не удается переступить границу иного мира из-за «жестокой игры зеркала». Наверно, можно было бы увидеть немало черт самого писателя в Жаке Форестье, сопоставить факты биографии, отыскать реальные типажи, но, как утверждал сам автор, «я не рассказываю некую историю, а совмещаю воспоминание с воображением».

Делясь с матерью замыслом книги, в письме от 19 июля 1922 года Кокто поясняет: «Мне впервые весело писать, и я думаю, что это главное. Пытаюсь соединить смешное и грустное. Ты знаешь, что во мне всегда живут два демона — смеха и меланхолии. Этот персонаж — не я. У него будет щедрое и чистое сердце, не чуждое городским гадостям. Он пойдет по краю, словно лунатик по крыше. Чувственность, наполненная смутными желаниями, однажды обнаруживает лаконичный ответ и растрачивает себя так, как если бы речь шла о вечной любви. В общем, „Исповедь сына века“ в очень простой и живой форме.»

В ранних работах многих великих поэтов нетрудно различить мотивы последующих более крупных произведений. Так, красивые брат и сестра Ибрео, «две священные кошки» воплотятся в героев «Ужасных детей». То здесь, то там появляется образ ангела, без которого немыслимо творчество Жана Кокто: в «Двойном шпагате» Жак видит прекрасную Иджи «в рамке лифта, возносящуюся в небеса на крыльях ангелов». В сборнике эссе «Дневник незнакомца» (1952) Кокто поведает историю создания знаменитого ангела Эртебиза, когда он увидел это странное имя на табличке, висящей на шахте лифта. Рядом с умирающим Жаком Форестье различим ангел смерти, и, наконец, мимо героев проходит ангел, «сошедший посетить этот мир и спрятавший крылья под заплечным ящиком стекольщика», недоумевающий по поводу происходящих событий. Этот же образ ангела возникнет в стихотворении «Увечная молитва».

В переписке с аббатом Мюнье, священником, исповедовавшим, помимо прочих прихожан, Марселя Пруста и Поля Валери, Кокто спрашивает своего исповедника о впечатлениях от романа «Двойной шпагат» и замечает, что «эта книга должна читаться как драма религиозного духа, лишенного поддержки религии». Писатель ждет снисхождения от читателей: «Здесь, все-таки, речь идет о кровоточащем сердце.»

В романе «Ужасные дети» эта метафора станет явью. В самом начале книги мальчику Полю попадает в грудь обычный снежок, нанесший смертельную рану, поскольку был брошен рукой любимого человека.



Поет нам соловей, конец времен вещая, —

Так добродушный бог нам шлет приветный свист.

Но в сердце метит он, пращу свою вращая,

И камнем соловья сбивает сверху вниз.

(«Увечная молитва», пер. С. Бунтмана)

Декорации, в которых разворачивается действие «Ужасных детей», совершенно реальны. Их можно увидеть своими глазами, приехав в Париж, посмотрев фильм «Кровь поэта» или перечитав биографическое эссе Кокто «Портреты на память». «Мои истинные школьные воспоминания начинаются там, где заканчиваются тетрадки». О годах ученичества (1900–1902) Кокто говорит почти с отвращением: «Слезы, грязные тетради, в спешке проглядываемые учебники, чернильные пятна, удары линейкой по пальцам, скрипящий мел.»

О, уроки, я вас не любил: изучить

В минимальные сроки

Соммы притоки, названия

Веток и майских

Кустарников

(«Ангел Эртебиз», пер. С. Бунтмана)

Однако детство для Кокто отнюдь не сводится к скучной зубрежке. Это целый мир, с одной стороны, привычный, с другой — странный и аллегорический. Сцена из первой главы «Ужасных детей» станет символической прежде всего для самого Кокто, который в январе 1945 года напишет в своем дневнике: «Снег идет. Снег идет. Снег моего детства из „Ужасных детей“. Пале-Рояль фантастичен, потому что снег не просто лежит на деревьях, они закутаны им снизу доверху. Пример освещения: вот проникает солнечный луч, и кажется, что солнцу на снегу будет замечательно. Ан нет. Исчезает призрачность. Деревья в снегу становятся желтыми, тяжелыми. А нужно, чтобы они оставались голубоватыми и фосфоресцировали, как наручные часы». Начало романа станет настолько хрестоматийным, что Жак Папи, преподававший английский язык в школе, в письме Кокто говорит, что дает этот отрывок в качестве диктанта. В 1942 году ученики лицея Кондорсе, благодаря Кокто за подаренные книги, сочинили оду, где воспроизведены те же темы и символические фигуры, что и в романе. В посвящении говорилось, что детство уходит, как удаляется от зрителей лицо Поля в одноименном фильме, снятом в 1950 году режиссером Жаном-Пьером Мельвилем. Когда в 1943 году Жан Кокто будет размышлять о съемках картины «Вечное возвращение» — версии «Тристана и Изольды», он вернется мыслями к этому же эпизоду. Фильм по «Ужасным детям» имел невероятный успех. Так, в картине была использована музыка Вивальди (концерт для четырех фортепьяно в обработке И.-С. Баха). После выхода фильма на экраны это произведение, ранее исполнявшееся крайне редко, начали передавать по радио почти каждый день. Когда подруга Кокто Франсина Вайсвейлер пришла купить пластинку в магазин и попросила концерт Баха-Вивальди, продавщица пояснила: «Вы хотите сказать, музыку из „Ужасных детей“?»

Кокто написал роман в клинике Сен-Клу, где проходил курс дезинтоксикации и набрасывал черновик «Опиума». Поводом к созданию произведения послужили рассказы Кристиана Берара о его знакомстве с близнецами Жаном и Жанной Бургуэн. Художник-декоратор Берар особым взглядом и в подробностях описал комнату, где они жили. «Брат и сестра обитали в замкнутом пространстве, жили как в термосе. Они не выносили микробов внешнего мира». Под впечатлением рассказов Берара Кокто начал свой роман. «Писал по четырнадцать страниц в день, страницы приходили сами собой: сегодня четырнадцать, и назавтра, и на следующий день. Я так гордился своим темпом и так хотел поделиться тем, что возникало во мне».

В беседах со своим другом Андре Френьо признавался, что никогда не был знаком с такой семьей, как описана в «Ужасных детях». «Все это не точный снимок, ты придумываешь и попадаешь в точку, поскольку успех идет оттого, что каждый говорит: „Смотри-ка, это соседи сверху“ или „соседи снизу“. Не говорят: „Это как у нас“, говорят: „Это как у других“».

Прототипом Поля стал один из близнецов — Жан Бургуэн. После смерти отца, случившейся в 1922 году, брат и сестра жили вместе с парализованной матерью на улице Родье. В феврале 1925 Жан Кокто встречает брата у одного американского приятеля и они вместе начинают захаживать в кафе «Бык на крыше». Кокто приучил своего друга к опиуму. Жан стал любовником известного французского поэта Макса Жакоба. Но в 1926 году он познакомился с семьей знаменитого французского философа Жака Маритена и принял католическую веру. Жанна — Элизабет покончила с собой в новогодний вечер 1929, бросившись в колодец, — через несколько дней после выхода книги. Жан Бургуэн впоследствии станет священником, примет сан, будет работать в лепрозории в Камеруне, где скончается от рака. Он сохранил к Кокто неослабевающее чувство. В одном из писем к нему он говорит: «Ни сила привычки, ни что бы то ни было не умалят ценности подарка, сделанного жизнью, позволившей приблизиться к тебе, тебя любить.»

После смерти поэта Жан Бургуэн писал своей подруге Жанне Кандауровой: «Жить на орбите Жана, в движении его радиоактивности было небезопасно для юноши. Но Жан был опасен лишь как светило. Он был неким „всеобщим братом“. <…> Великий поэт всегда неизмеримое благо для людей не только его времени, но и для рода человеческого. <…> Он был, и это тебя удивит, чрезвычайно девственен. Он и опиум курил девственно, подобно китайским мудрецам. В своих привязанностях он был чрезвычайно сердечен, тонок и воздержан, как редко бывает с людьми и даже поэтами».

Кокто часто упрекали, что «Ужасными детьми» он толкает молодежь к беспорядку, его иногда даже впрямую обвиняли в сатанизме и призыве к самоубийству. В течение всей своей жизни Кокто умолял внимательнее читать его произведения. В заметках о романе он пишет, что описываемые брат и сестра — «абсолютно чистые существа. Я это объясняю в книге, они живут, как две души в одной оболочке». В письме к Жану Бургуэну Кокто пытался объяснить, что вымысел не равен реальности: «Это не о тебе, не о вас. Ваша жизнь, которую я ОБОЖАЮ, позволила мне описать, откуда идет снег, это где-то очень высоко и очень напряженно и без человеческой опоры могло бы зависнуть. События в книге к вам не относятся. В общем, повторяю, все происходит очень высоко, и полагаю, ты не думаешь, что я способен на подлый поступок.» В «Портретах на память» есть еще один выпад против тех, кто не увидел исключительной невинности этих воистину детских персонажей: «Отвратительно и гадко вообразить инцест между этими братом и сестрой, между матерью и сыном, поскольку они — сама чистота, речь может идти о некоем моральном инцесте, но никак не о фараоновом браке!»

В романе немало ключей, оставленных автором тому, кто захочет войти в удивительный мир, захочет сыграть в Игру, «подчиняющую себе пространство и время», прибрать к рукам грезы, переплести их с реальностью, очутиться между светом и тенью. И те, кто подобрал эти ключи, оценили трогательный и завораживающий роман, так точно соответствовавший душевному настрою целой эпохи, что в конце концов его стали ассоциировать с определенным поколением, к которому принадлежал и автор «Большого Мольна» Ален Фурнье. Анри Маньян в газете «Ле Монд» от 1 апреля 1950 года утверждал, что в романе нет ни намека на извращение — «лишь поиск новых ощущений, чего-то неведомого, упорное желание сорвать покров с тайны, совершать „бескорыстные действия“, отрицание замшелых принципов, отказ от норм, стремление видеть то, что скрыто от остальных.» Кокто любил вспоминать эпизод из «Войны и мира», в котором Толстой объясняет четырьмя-пятью репликами, что такое игра детей, когда дети играют в углу и замолкают при приближении взрослых.

Когда Кокто отнес книгу в издательство «Грассе», он полагал, что ее прочтут пять, десять, в крайнем случае, пятнадцать, человек. Писатель был поражен успехом: «Я искренне считал, что это книга для нескольких людей, живущих тесным кругом. И вдруг из тысячи писем я узнал, что все молодые люди, невероятное число молодых людей живут, как мои герои».

В беседах с Андре Френьо Кокто высказывал мнение о том, что проблемы книги касаются, к сожалению, почти всех, и настаивал на том, что знаменитая Игра абсолютно не сексуальна. «Впрочем, — говорил он, — я избегаю объяснений этой игры, потому что к таким вещам не надо притрагиваться мужскими руками. Обычно дети задают тон, потому что мы слишком стремимся стать взрослыми. Я прекрасно знаю, что есть взрослые, сохраняющие свое детство, но чудесно, когда детство и взрослость перемешаны и детство нам что-нибудь приносит».

В «Белой книге» речь тоже идет о детстве, о периоде взросления, о чувственной жизни подростка. Во французском языке «белой книгой» называется подборка официальных или дипломатических документов, публикуемых после какого-либо важного события. Известный исследователь творчества Жана Кокто Милорад во вступлении к «Белой книге» (Издательство «Персона», 1981) определяет жанр произведения как досье о гомосексуальном опыте автора. Кроме того, прилагательное «белый» ассоциируется с белой страницей без авторской подписи, хотя никто никогда не сомневался, что книгу написал Жан Кокто. В предисловии говорится, что издатель якобы получил произведение от неизвестного и обратный адрес не был указан. В письмах Кокто этого периода упоминаются искусствоведческое исследование о художнике Джорджо Де Кирико, работа над пьесой «Человеческий голос» и прочее, но писатель ни словом не обмолвился о «Белой книге», дату написания последней выяснили по чудом уцелевшей корректуре.

Это небольшое эссе было написано в конце 1927 года в гостинице города Шабли, куда Кокто отправился отдохнуть вместе с юным поэтом Жаном Дебордом, желая вновь испытать то, что он когда-то пережил с Раймоном Радиге, скоропостижно скончавшимся четырьмя годами раньше.

В письме к матери от 4 января 1928 года Кокто пишет: «перечитываю „Исповедь“ и могу дать фамилию нашего современника каждому персонажу». 1906 — после смерти отца — бегство в Марсель, где впервые он видит моряков и, видимо, пробует опиум. В Париж его привозят под стражей.

«Белая книга» построена как воспоминания. Сначала отрывочные, но впоследствии ставшие яркими образами многих произведений Кокто: мальчик на лошади, столь же поэтичный и светлый, что и в «Купании красного коня» Петрова-Водкина; кибитка с цыганами — отзвуки этой темы можно найти в стихотворении «Похитители детей» и в одном из описаний ученика Даржелоса, одного из самых любимых персонажей писателя: «он был то ли русского, то ли цыганского происхождения. Понятно, откуда у него были такие скулы, такие томные, чуть раскосые глаза с припухшими темными веками, черные волосы, такая терракотовая, цвета подгоревшей хлебной корки кожа бродяги».

Реальный Даржелос действительно учился в лицее Кондорсе, был сыном офицера-кавалериста, отличался способностями к математике. Впоследствии он стал инженером, отцом семейства, и так никогда и не узнал, что его фотография всегда стояла у Кокто на столике.

Даржелосу прямо или косвенно посвящены стихи, фильмы и романы: «Ужасные дети», «Кровь поэта», «Портреты на память». «Теперь Даржелос спустился с моего потаенного Олимпа и, подобно цыганскому скрипачу, что отделяется от оркестра и идет играть у столиков, он позволит прикоснуться мечте многим неизвестным читателям». Моник Ланж, автор биографии Кокто пишет, что «голые коленки Жана Маре, игравшего Станисласа в пьесе „Двуглавый орел“ — это колени Даржелоса». В дневнике «Прошедшее определенное» Кокто обнаруживает, что в каждой книге он продолжает один и тот же рисунок, а «мои друзья, заглядывая мне через плечо, смотрят, как он выходит из-под пера, однако смысл рисунка им непонятен. Стоит начать рисовать силуэт с ног, и вот уже все в недоумении. Наконец, появляется глаз — вот и вышел человечек. Такой должна быть последняя книга.» Портреты Даржелоса — на полях многих рукописей поэта.

Берет Даржелоса превращается в моряцкую шапочку «Счастья-Нет», прототипом которого был Марсель Серве, в действительности встретившийся с Кокто летом 1927 года, то есть фактически непосредственно перед тем, как писатель приступил к «Белой книге». Героя, похожего на «Счастья-Нет», нетрудно найти в пьесе «Пишущая машинка» и в сценарии так и не снятого фильма, который должен был называться «Счастья-Нет». Как утверждает Милорад, этот персонаж — самая сильная любовь рассказчика — соединил в себе черты Жана Деборда и Раймона Радиге: в «Белой книге» есть почти дословные цитаты из сборника «Обожаю» Деборда, сюжетные ходы, напоминающие бегство Радиге на Корсику со скульптором Бранкузи, ревность Беатрис Гастингс — любовницы Радиге — и, наконец, смерть героя. Поэтика морского порта, теплый вечер, закатное солнце, «смутное томление по красоте», моряки, похожие на каторжников, превращенные особым ночным воздухом в греческих богов — этот мир повторится в красивейшей прозе Жана Жене, в частности в романе «Керель».

Что касается связей повествователя с проституткой Розой, а потом с ее сутенером Альфредом, детали эти, видимо, тоже автобиографичны: в небольшом тексте (несколько страничек), озаглавленном «На панели», опубликованном в 1927 году в сборнике разных авторов «Картины Парижа», то есть тогда же, когда появляется «Белая книга», Жан Кокто рассказывает от первого лица о романе с «уличной девкой», которую он встретил «на панели между церковью Мадлен и Оперой».

Предвидя, во-первых, неоднозначную реакцию читателей на столь откровенное произведение, а, во-вторых, возможность соотнесения публикой фактов его биографии с содержанием книги, в интервью с Морисом Рузо, опубликованным в 1929 году, Кокто признается: «Следующую книгу я, вероятно, выпущу анонимно, не указывая издательства, в считанных экземплярах, чтобы посмотреть, выберется ли произведение из могилы само по себе, если его похоронить заживо.»

Книга увидела свет 25 июля 1928 года так, как и хотел Кокто, но тайну быстро раскрыли: уже в октябре 1929 года в дневнике Андре Жида появляется запись о том, что он прочел «Белую книгу». Несмотря на попытки остаться неузнанным, Кокто все-таки ставит свою подпись в самом тексте: «Я надел ему на шею цепочку-талисман. <…> Потом зачеркнул своим стилографом зловещую татуировку. Поверх нее я нарисовал звезду и сердце».

Та же неизменная звездочка сияет рядом почти со всеми стихотворениями Жана Кокто. Кокто по праву считается одним из самым великих волшебников слова, однако всю жизнь он пытался найти определение тому, что невозможно ни назвать, ни увидеть: «Невидимость представляется мне условием элегантности. Элегантность кончается, когда ее замечают. Поскольку поэзия — сама элегантность, ее не видно. Поэзия — наивысшее выражение, данное человеку. Вполне нормально, что она больше не находит никакого отклика в мире, где интересуются одними сплетнями. Поскольку сплетни меня не интересуют, я посвящаю себя поэзии».

Когда Жана Кокто спросили «Зачем нужна поэзия?», он сказал: «Если бы я мог вам ответить, я стал бы растением, прочитавшим труды по садоводству. Поэзия необходима, но я не знаю зачем».

В 1960 году Кокто был единогласно провозглашен Принцем Поэтов. Этот титул присуждается очень редко и многие официально признанные и известные поэты лишь мечтают о нем. Обладая даром предвидения, во втором сборнике «Фривольный Принц» (1910), написанном через год после «Лампы Аладдина», в стихотворении «Ностальгическое рондо» он говорит о себе как о юном принце, стройном, чуть надменном, мечтательном и наивном, вынужденном покинуть родной край из-за угрожающей ему опасности. Желтую обложку сборника украшали шесть тактов анданте Моцарта, а многие стихотворения предваряли эпиграфы из Вольтера, Байрона, Ронсара, Шенье. Уже в ранних опытах проступают контуры предметов, которые станут культовыми для Кокто. Уже тогда, прогуливаясь вечером по опустевшим музейным залам, поэт испытывает нестерпимое желание поцеловать статую в губы, дотронуться до ее «божественно разрушенного тела», получать наслаждение от цветка, слова, летнего неба, но никогда не гордиться тем, что «ты молод и тебе все известно». Спустя два года появляется сборник «Танец Софокла», куда помимо прочего вошел цикл «Богоявление» и стихи о Париже. Кокто выступает на поэтических вечерах, он считается причастным столичной творческой богеме, но истинное озарение приходит неожиданно, когда он начинает писать «Потомак» — произведение, жанр которого с трудом поддается определению: это и проза, и стихи, и рисунки, и философское эссе. В письме своему другу, философу Жаку Маритену Кокто описывает, как он «тренировался грезить наяву»: «где-то прочитав о том, что сахар развивает мечтательность, я поглощал его коробками. <…> Я затыкал уши воском, чтобы грезы рождались не от звуков извне, а гораздо глубже.» В 1955 году, будучи в Бельгии, Жан Кокто произнес «Речь о поэзии», где поведал о своем втором рождении, некоей инициации. Подобное тому, что описывали сюрреалисты, говоря об «автоматическом письме», произошло и на письменном столе Кокто, когда стилограф ожил и поэт услышал звук, похожий на «скрип мокрого пальца, обводящего край бокала», — этот звук, переходящий то в гул камертона, то в рев мотоцикла ангела смерти, то в металлический перезвон молотов из поэмы «Мыс Доброй Надежды». Поэма посвящена знаменитому летчику Ролану Гарросу, который однажды взял Кокто с собой в полет, пропавшему без вести во время разведывательного полета в 1918 году. Поль Моран, присутствовавший при чтении поэмы самим автором, вспоминал, что не успевал следить за стремительно появляющимися образами. Особенное впечатление произвели на него две заключительные части, «почти без метафор, с паузами, похожими на воздушные дыры».



Во время Первой мировой войны Жан Кокто работал санитаром госпиталя для морских пехотинцев в Бельгии. Вокруг него — кровь, страх, смерть. И тогда рождается поэма «Речь Великого Сна», где поэт проклинает «лавровые листья», которые пропитываются смертью и растут на мраморе.

Летом 1922 года в местечке Круа-Флери департамента Вар Кокто пишет поэму «Роспев», названную музыкальным термином, принятым в григорианстве. Поэма была написана в эпоху царствования дадаистов и футуристов. Раймон Радиге, которому тогда всего было 14 лет, и Жан Кокто бросили своего рода вызов общей тенденции, создав, как они предполагали, классические, «обычные» произведения. «Просто выразить самые сложные вещи, для которых понадобилась бы целая глава книги. Выразить их в четырех стихах. Использование грошовой рифмы крадет сокровища у тени.»

В строках поэмы слышатся антитезы Франсуа Вийона («Я вечно без гроша, для всех слыву богатым»), скрытая цитата из «Максим» Ларошфуко («На солнце смотреть могу, не мигая»), которая уже встречалась в романе «Двойной шпагат»: «Как черные огни, так и меланхолия гасят краски окружающего мира; но сквозь них можно смотреть, не отводя глаз на солнце и смерть»), мотив смерти, как в поздней лирике Ронсара — его знаменитом сонете «К Маркизе». Но, в отличие от пожилого Ронсара, Кокто всего тридцать лет. К переосмыслению жизни поэт приходит именно в этом возрасте и не раз говорит о трудности взросления. Этой теме посвящен сборник «Словарь», созданный почти одновременно с «Роспевом», и, в частности, стихотворение «Лицо и изнанка». Кокто считал «Роспев» одним из самых важных своих произведений, хотел выпустить подарочное издание с рисунками Пикассо, но проект, к сожалению, не осуществился. 29 января 1943 года в Театре Эдуарда Седьмого Кокто прочел «Роспев». Чтение стихов сопровождалось балетными дивертисментами Сергея Лифаря. В статье Кристиан Барош, опубликованной в шестом номере «Тетрадей Кокто» «Роспев» сравнивается с «садом пыток» Октава Мирбо: только тот, кто готов увидеть вместе с Кокто, за ним и так, как изображает поэт, страшное отражение по ту сторону зеркала — тот сможет собрать все цветы в саду.

Сборник «Опера» возник из стихотворений, созданных в 1923–1927 годах. Опера — значит произведения, кроме того, для Кокто это слово соотносилось с красным цветом в театре. Когда в 1939 году издательство Сток решило переиздать книгу, Кокто снабдил ее предисловием, радовался ее успеху. В своем дневнике он писал: «Стихи из „Опера“ — первые действительно мои стихи, обставленные всем, в использовании чего меня когда-нибудь упрекнут. Странный упрек: все равно, что упрекать, что я дышу своими легкими и что кровь циркулирует у меня в том, а не ином направлении. <…> Это все совсем не хлам, тут целый сонм всяческих призраков, и я дорого дал за их право обитать во мне и мое — отпускать их на свободу, когда мне захочется». В беседах с Андре Френьо описывается, как приходило вдохновение: «При помощи клея и коробочек я принялся делать разные предметы из того, что можно было купить в соседней табачной лавке. Из этих предметов понемногу возникли стиль и архитектура стихотворений книги „Опера“. Несмотря на многообразие тем, изобилие литературных приемов, исторических аллюзий, словесных игр (не поддающихся переводу), соседство прозы и поэзии „Опера“ — единое целое, „сотканное из туго стянутых узелков“.»

Период написания этих стихов был мучительным и одновременно очень плодотворным. 12 декабря 1923 года умер совсем юный талантливый писатель Раймон Радиге, успевший создать романы, до сих пор считающиеся классикой французской литературы. Кокто постоянно чувствовал присутствие ангела смерти и ангела-хранителя («Я чертил горизонт у бесформенной дали / Был у смерти секрет — мне его передали»). И вот обе бесплотные тени сначала обретают имена — Эртебиз и Сежест; их силуэты становятся все четче, пока, наконец не воплощаются в персонажей фильмов Кокто. Фантастическая история появления имени Эртебиз рассказана в главе «Рождение поэмы» в сборнике очерков «Дневник неизвестного». Тем же именем Кокто назовет небольшое судно, построенное в 1926 году на берегу моря в Вильфранш. Великий фотограф Мэн Рэй поместит странный «фотопортрет» ангела в одно из изданий поэмы.

Сам Кокто полагал, что «Ангел Эртебиз» имеет такое же значение для его творчества, как «Авиньонские девушки» для творчества Пикассо, и сетовал, что «ничей глаз не сумел это увидеть, ничье ухо услышать — но это так. <…> „Ангел Эртебиз“ настолько неподражаем, что даже мне самому не удалось бы его воспроизвести. Мне часто хочется это сделать, но я все время от этого отказываюсь. Это одинокий предмет, отгороженный стеклом от обычной поэзии.» В 1954 году, делая радиозапись «Ангела Эртебиза», Кокто случайно встретил Андре Бретона, с которым уже давно был в ссоре, и подумал, что Бретон — один из немногих, кто способен оценить историческое значение этой поэмы.

В дневнике «Прошедшее определенное» Кокто пишет, что те минуты, что он пережил во время создания поэм «Роспев» и «Ангел Эртебиз» были минутами высшего одиночества, которое «никогда не передать глянцевой бумаге».

В конце Второй мировой войны в перерывах между съемками фильма «Красавица и Чудовище», безумно страдая от обострившегося фурункулеза, Жан Кокто писал поэму «Распятие», одновременно работая над автобиографической книгой «Трудность бытия»: «Я ложусь на траву, закрываю глаза, и ко мне приходит поэма». Разговаривая как-то с Милорадом, Кокто признался: «Знаешь, как получилось „Распятие“? Меня преследовало слово „светлейший“, которым начинается стихотворение и которое повторяется там три раза. Оно и стало, так сказать, матрицей всего, от него образовалась вся поэма». Еще в юности Жан Кокто говорил, что по-французски его инициалы совпадают с инициалами Иисуса Христа и что они оба были воспитаны без отца. Черты лица Спасителя на фреске в часовне Святого Петра в Вильфранш-сюр-Мер удивительно похожи на черты самого поэта. Описывая распятие, смерть и Преображение Господне, Кокто приходит к своим неизменным образам: незаживающая открытая рана, которую мы увидим стигматом на руке в фильме «Кровь поэта»; устремленная в небо лестница, уже появлявшаяся в «Мысе Доброй Надежды» — библейская лестница Иакова; петушиный крик, возвещающий конец кошмара и начало дня. Кокто утверждал, что поэма «Распятие» написана больше для глаза, чем для уха. Полю Клоделю, вечному оппоненту Жана Кокто казалось, что поэма напоминает живопись Иеронима Босха, но «я не уверен, — возражал Кокто, — что он прав». В 1952 году Кокто создает одну из самых больших и важных поэм «Цифру семь», состоящую из 92 четверостиший: «Здесь вся моя поэзия, переводная картинка/ Невидимого вам.» Пьер Сегерс, поэт, издатель, составитель знаменитой антологии «Золотая книга французской поэзии» считал, что это «самая глубинная, самая патетическая песнь, которую когда-либо написал поэт.» В восторженной статье, опубликованной в журнале «Ар» за 24–30 октября, он писал: «Люди, чувствительные к поэзии, обнаружат там множественность миров, обитаемых поэтом, персонажей его театра. Не мистерию с дымом увидят они, но жизнь, ее опасности, стойкость и тревогу подвигов и будней, язык цветов и неотвратимое умирание.

В каждом слове слышится гонг сердца. <…> Исповедь, доходит до кощунства, вызов оборачивается провидческой картиной. Новая встреча все с тем же поэтом, голос, всегда говоривший о самом важном. <…> „Цифра семь“ — единое целое, где свет отражается в тени, это скрупулезно выверенный с начала до конца спектакль, четкий церемониал корриды. <…> Это ответ, приветствие человека, поэта своему ангелу, зовущему его на пороге неизбежного».

«Апподжатуры», последовавшие за «Цифрой семь» посвящены Анри Паризо (1908–1979), переводчику, составителю книг, редактору литературных журналов. С его помощью Жану Кокто удалось издать антологию поэзии, сборники критических статей, собрание сочинений в 11 томах, «Кровь поэта». Этот сборник, получивший название от ноты, стоящей впереди основной и дающей ей дополнительный оттенок, особенно подчеркивает значение сборника «Светотень», где Кокто тщательно работает над словом. В своем дневнике 1953 года поэт объяснял: «Синтаксис „Светотени“ предназначен исключительно для того, чтобы сделать твердым и неровным язык, которому свойственно течь слишком плавно и справляться с лирикой только эмфазой». В романе «Двойной шпагат» есть рассуждение о соотнесенности светлой и темной сторон: работающей и спящей, противоречащих друг другу. Кокто подчеркивал, что именно от темной стороны исходит загадочная сила, притягивающая людей, иногда закрывающая свет. В «Светотени» Кокто экспериментирует со словами и особенно с привычным читателю синтаксисом. «Если в стихах „Светотени“ я меняю природное место слов, то затем, чтобы разум не проскользнул мимо, а остановился, поразмыслил и поставил их на место. Работая над этим, разум свыкается со значением и, гордый участием в работе, еще больше ею заинтересовывается и становится чувствительнее к „почему“ своих очертаний. Разумеется, я говорю только о редких людях, умеющих читать».

В конце жизни поэту представляется, что на пороге смерти воспоминания наконец облекаются в нужную форму. Будучи уже тяжело больным, Кокто пишет Милораду: «Подумай обо мне и открой „Реквием“ на любой странице. Увидишь, это мое прощание.» Подобно Паскалю, он благословляет физическую боль, приносящую просветление: «Приветствую тебя, о славная болезнь, болезнь святая». «Реквием написан, — сообщает Кокто Жану-Полю Маньяну 17 сентября 1961 года, — это изысканная мешанина на основе горячки. Кое-что я довел до конца, но все ошибки оставил, ведь Пикассо считал, что они говорят о нас больше, чем наша техника.»

Кокто очень рано заговорил о смерти, он не боялся изображать в кино собственную кончину: в 1943 году он сыграл роль барона-призрака в фильме Сержа де Полиньи — на глазах у растерявшихся зрителей старик рассыпался в прах. Луи Арагон признавался, что содрогался, наблюдая эту сцену. В картине «Завещание Орфея» копье, брошенное статуей Минервы, насквозь пронзает хрупкого поэта. Поэтому никто даже из близких людей не заметил настоящего приближения смерти.

Истинная биография Кокто — не в хронологии дат, а в его произведениях. Жизнь поэта можно изучать по его романам, стихам и фильмам. И каждый раз с необычайной точностью сквозь одни и те же контуры и игру светотени мы видим одно и то же тонкое лицо, обрамленное ореолом взлохмаченных волос, узнаем его мальчишеский силуэт. В книге, вышедшей через 12 лет после смерти Кокто, Жан Маре отвечает на фразу поэта из «Завещания Орфея» «Сделайте вид, что плачете, друзья мои, поскольку Поэт лишь делает вид, что умер» — «Жан, я не плачу. Я буду спать. Я засну, глядя на тебя и умру, поскольку отныне не буду делать вид, что живу».

В трех авторских фильмах, сценарии которых публикуются в данном томе, речь идет о поэте и поэзии. Поэзии жизни и смерти. Все три картины составляют поэтическую трилогию со сквозными образами и персонажами. «Нет ничего прекраснее, чем писать стихотворение людьми, лицами, руками, осветительными приборами, предметами, которые ты расставляешь, как хочешь», говорил Кокто на страницах дневника.

Когда в 1930 году Жан Кокто начал снимать «Кровь поэта», он ничего не умел. Ему пришлось придумать особую подходящую ему технику, многому научиться, пройти через бесчисленные трудности. «Я не знал ничего об искусстве кинематографии. Я изобретал кино для самого себя и обращался с ним, как рисовальщик, впервые обмакивающий палец в китайскую тушь и наносящий пятна на бумагу». Кокто пришел в студию, сопровождаемый улыбками. Потом он вспоминал, что улыбки не покидали его с начала и до конца фильма. Но иногда розыгрыши, которые устраивали над писателем, ему помогали. Кокто полагал, что успех фильма объясняется сделанными ошибками: «Я сам смонтировал фильм и смонтировал плохо, фильм получился длинный, и часто у меня спрашивают: „Как у тебя так получилось?“ В Нью-Йорке Чаплин поразился тревелингу в темноте. Я еще не знал о существовании тревелинга: мы поставили актера на доску и тащили за веревочку».

Вначале Кокто предполагал сделать мультфильм не для широкой публики, а для частного показа и обратился за финансовой помощью к чете Анны и Шарля де Ноай, которые не раз выручали его из сложных ситуаций. В 1930 писатель скажет о них с благодарностью: «У них громкое имя и большое состояние, но они не стремятся к лучам моды, а остаются в тени, где работают художники, которых они любят, понимают, поощряют, и которые без их помощи не смогли бы нигде больше найти способа свободно выразиться». Но постепенно, подбирая друзей и знакомых актеров-любителей, в какой-то момент он ясно понял, что они — живое воплощение того, что он рисовал.

Фильм «Кровь поэта» стал классикой поэтического кино. Однако на режиссера сразу же обрушился град упреков в плагиате и извращенности. Многие утверждали, что автор находился под влиянием Бунюэля, а это неверно, потому что Кокто посмотрел «Андалузского пса» гораздо позже. Однажды Жан Кокто встретил Бунюэля, только что вернувшегося из Южной Америки, и Бунюэль заметил, что там перепутали их фильмы: ему приписали «Кровь поэта», а Кокто — «Андалузского пса». Позже Кокто говорил по этому поводу, что «на расстоянии споров не видно, а видно только единое устремление».

«Я полагал, что мой фильм противостоит сюрреалистам, и, наверное, те, кто создавал сюрреалистические произведения, полагали, что противостоят моему фильму. Так вот, на расстоянии все в конечном счете выравнивается и обстановка становится семейной. Фильм и радиопьеса схожи тем, что напоминают книгу, выпущенную чудовищным тиражом, особенно если то, что говорится и показывается в фильме, немного тяжело воспринимается. Тираж настолько чудовищен, что естественно, когда книга падает из рук тех, кто ее открывает. Но этот чудовищный тираж увеличивает шанс встретить души, которые ранее не встречались поэтам или которые встречались им лишь в конце пути либо после смерти».

Вскоре после выхода фильма на экран Зигмунд Фрейд написал о нем статью. Она стала фактически первым откликом на картину. Вслед за ней появилось множество исследований ученых-психоаналитиков. «Эти статьи меня забавляли, — говорил Кокто в беседе с Андре Френьо, — они казались мне неточными, но в конце концов я понял, что, может быть, психиатры правы, потому что от них мы узнаем о себе то, чего сами не знали. Поэт точно не знает, что делает, и, возможно, он делает совсем другое, отличное от того, что должен делать».

В сборнике эссе «Дневник неизвестного» поэт размышляет о «видимом» и «невидимом». То, что доступно зрителю, настроенному на ту же «частоту», что и поэт (недаром в фильме «Орфей» послания из потустороннего мира слышатся через радиоприемник и зашифрованы особым секретным кодом), поражает своей прекрасной простотой. Другим же фильм представляется лишь вычурным нагромождением символов. Недаром Кокто всегда был против переливания крови: «Кровь поэта не заменить». «Поэт должен принять то, что диктует ему ночь, как спящий принимает сон. И чтобы, как и во сне, никто его не контролировал. Разумеется, он говорит гораздо больше, чем ему кажется, и вполне закономерно, что ведутся исследования его бессознательного произведения, также как Фрейд и Юнг ищут во сне истинную личность индивида. Опасность лишь в чересчур глубоких поисках, подобно тому, как психоаналитикам случается выстраивать ассоциации, неверно трактуемые интеллектом. Увы! Я нередко отмечаю это в статьях расположенных ко мне молодых журналистов. Пусть я — эротоман и скрытый преступник, однако видеть искусство там, где я его избегал, и перенасыщать знаками и символами произведение, благородство которого в их полном отсутствии, просто смешно». Красота рождалась для Кокто из самых незатейливых предметов и ситуаций. Когда он заканчивал «Кровь поэта», рабочим дали распоряжение подмести студию, пока снимались последние кадры. Кокто собирался было пожаловаться, но оператор попросил ничего не делать. Он понял, какая красота образов может возникнуть из света дуговых ламп, пронизанного пылью, поднятой рабочими.

Кинематографическую версию легенды об Орфее можно назвать второй и центральной частью поэтической трилогии Жана Кокто. Любой художник — Орфей, он очаровывает предметы и уводит их, куда хочет. О вечном образе певца писал один из самых любимых поэтов Кокто Луис де Гонгора:

Поет Алкиной — и плачет.

И плач потому так горек,

что радости скоротечны,

зато вековечно горе.

Поет Орфей Гвадианы;

рокочут на цитре струны,

и в лад им вершины тают,

и стынет поток бурунный.

Как сладко славит он счастье!

Как горько клянет невзгоды!

И слушают завороженно

вершины его и воды.

Пер. С. Гончаренко

Античный миф об Орфее, по мнению Кокто, нашел отражение в библейском сюжете о рождении Христа; ангел представлялся ему подмастерьем плотника Иосифа. Деревенские жители выгоняли эту семью, не догадываясь о божественном рождении. В фильме «Орфей» Эртебиз, по идее Кокто, больше не ангел, а «обычный юный самоубийца, состоящий на службе одной из бесчисленных Фигур смерти».

Жан Кокто, сам того не желая, постоянно «шел не в ногу». Его фильмы выбивались из общей колеи, создавалось невольное ощущение намеренного противостояния не только принятым нормам, но и модным веяниям. «Кровь поэта» противостоял модному в ту пору сюрреализму. «Красавица и чудовище» пришелся на период расцвета итальянского неореализма, «Двуглавый орел» — на период увлечения психоанализом, «Орфей» был снят незадолго до «Негритянского Орфея», сразу после шумного успеха Жана Маре в «Горбуне» — фильме жанра «плаща и шпаги». В действительности же режиссер следовал за голосом собственного вдохновения, уникального и ни с чем не сравнимого. «В кино неприемлемы две вещи, — говорил Кокто, — литература и фальшивая поэзия. Не следует путать творчество и стиль, поэзию и поэтические моменты. Поэзия должна исходить непонятно откуда, а не от желания заниматься поэзией, сильна только такая поэзия. Определенный стиль — это не просто стиль. В кино важно не иметь некий стиль, а быть стильным. Слов должно быть как можно меньше, и пусть каждое станет вкладом в сюжет.»

В бельгийском издательстве «Динамо» в свое время были опубликованы заметки Жана Кокто о «Завещании Орфея». Нам представляется очень важным привести отрывок из этого малоизвестного текста, поскольку в нем дан ответ на многие возникающие у читателя и зрителя вопросы.

«Помимо того, что этот фильм — своего рода внутренний автопортрет, он не что иное, как перевод на мой язык того, что я подразумеваю под орфической инициацией. По сравнению с подобными инициациями, аналогичными введению в Элизийский храм, посвящение в Союз вольных каменщиков в некотором смысле — деградация церемониала, содержавшего угрозу смерти. Даже Декарт, отвращение к которому я не скрываю и которого считаю одним из егерей, устраивавших травлю поэтов, даже Декарт занимался тайными культовыми обрядами и был розенкрейцером.

Но тайному кружку Декарта или Вольтера и энциклопедистов я противопоставляю более открытый кружок, куда входили бы Паскаль или Жан-Жак, при том, что Жан-Жак преисполнен скуки и примитивной риторики.

Я — образец антиинтеллектуала, и мой фильм — тому доказательство. Сначала я придумал полусон в полумраке, позволяющий ночи украдкой проскользнуть в разгар дня (под самым носом у таможни интеллекта мимо контрольного пункта запрещенных товаров). Затем в конце концов препоны коммерческого порядка и сложность достать хотя бы небольшую сумму (вызывавшую подозрения у тех, кто ворочает большими) отдалили меня от предмета моих занятий и тогда, отдалившись, этот предмет стал для меня столь же непонятным и странным, я бы даже сказал, глупым, как и для тех, кто был в гуще свалки и утверждал, что знает публику и ее требования.

И тогда моя команда новичков, набранная из моих единомышленников, пристыдила меня за то, что я дал себя подчинить контролю разума (заклятого врага поэтов). Эти простые люди (электрики и механики) считали естественным мучиться с эпизодами, которые потом попадали в корзину. Эти люди олицетворяли заветную невинность, которую я начинал терять.

Я не смел взяться за полагавшуюся мне роль, но им удалось убедить меня, что никто другой не сможет ее сыграть. Короче говоря, я снова обрел утерянное детство, уважая энтузиазм и отвагу всей команды, благодаря их за доверие и такт. Я словно состарился, изнуренный поиском денег, в изобилии предлагавшихся мне продюсерами, но ровно до той минуты, пока они не видели сценарий и диалоги.

Кинематографическое произведение искусства не имеет касательства к чернилам, и следует опасаться обольстившего вас сюжета, который станет разлагаться на экране.

Когда меня спрашивали: „Чего вы ждете от этого фильма?“ — я отвечал: „Когда я его делаю, я испытываю слишком явное наслаждение, чтобы еще и ждать от него чего-либо и чтобы надеяться на большее наслаждение“.

С тех пор благодаря заполненным, причем заполненным молодежью, залам я испытал иной восторг — восторг от опровержения сказки о том, что „молодежь ничем не интересуется“. Ведь если и кажется, что ей ничего не интересно, то лишь потому, что ей не дают того, что ей интересно. <…>

„Завещание Орфея“ не имеет ничего общего со снами. Оно всего лишь заимствует их механизм. Реальность сна помещает нас в ситуации и коллизии, которые, несмотря на все свое абсурдное великолепие, нас не удивляют. Мы переживаем их без малейшего изумления, а если великолепие превращается в трагедию, мы никак не можем ее избежать, только разве что, проснувшись, что не в нашей власти. Фильм — возможность посмотреть один и тот же сон одновременно большому количеству людей, и нужно, чтобы этот сон, будучи не единичным, а целой трансцендентной реальностью, не позволял зрителю проснуться, то есть уйти из нашего мира в его, поскольку тогда ему станет скучно, как тем, кому мы рассказываем какой-нибудь наш сон. Вот где начинается различие: малейшая длиннота, послабление, потеря интереса — и зритель выходит из состояния коллективного гипноза, а его побег грозит оказаться заразительным, и остальные могут последовать за ним. Именно этого я и боялся, но, судя по полученным отчетам, к величайшему удивлению, отметил, что публика внимательна и не сопротивляется ни вольно, ни невольно тому факиру, что представляет собой экран за счет особого света и возникающих на нем картинок.<…>

Мне смешно, когда меня обвиняют в трюках и комбинированных съемках: если к ним не прибегать, фильмы лишатся своего основного преимущества — возможности показать нереальное с убедительностью реализма. Спрашивается, почему бы мне не отказаться от средств, которыми располагает только кинематограф, почему бы не заняться литературой или театром, но, оставя в стороне уловки и приемы, благодаря которым театру удастся избежать участи стать пошлым подражанием жизни.

У нашей эпохи есть тенденция принимать скуку за серьезность и подозрительно относиться ко всему, что не напоминает ей о том, что она уже взрослая и развлекаться ей — стыдно. Итогом этого явилась знаменитая фраза, которую мы с Пикассо услышали от одного из зрителей после скандального представления „Парада“: „Если бы я знал, что это такая чушь, я бы привел сюда детей“. Не думайте, будто я презираю фильмы, снятые с натуры, или те, в которых, не без участия гения, по крайней мере получается сделать вид, что они сняты с натуры. Сцена в комнате в „На последнем дыхании“ и расспросы психиатра в „400 ударах“ — незабываемые шедевры. Я ни за что не хотел бы, чтобы создалось мнение, будто я ставлю себя в пример, которому всем надлежит следовать. „Завещание“ — разработка близкой мне области, но если она стала бы жанром, к ней пропал бы интерес. Как поэт я ненавижу поэтические стиль и язык, но способен изъясняться лишь в форме поэзии, то есть переделывая цифры в числа и мысль в действия. Если я и снял фильм „Ужасные родители“, то затем, чтобы решить задачу: как снять пьесу, ничего в ней не изменив, но так, чтобы она превратилась в кино. Задача, поставленная в „Завещании“, — перевернуть представление о бесстыдстве, снимая с себя собственное тело и выставляя напоказ обнаженную душу.

Ален Рене пишет мне: „Какой урок свободы вы преподали нам всем!“ Я очень горжусь этим замечанием. Видимо, именно такую свободу наши судьи считают ребячеством. Умеют ли наши судьи ходить по воде аки посуху? Знают ли они, что скоро над рыцарями пространства будут посмеиваться, как над первыми автомобилистами в очках и козлиных шкурах? Известно ли им, как ужасно быть судьей? Знают ли они, что истинная наука в том, чтобы забыть, что знаешь? Рене, Брессон, Валькроз, Франжю, Трюффо, Ланглуа и вы, критики и бесчисленные молодые люди, написавшие мне письма, которые я храню с любовью, как отблагодарить вас за то, что утешили меня в одиночестве, вернули мне стремление жить?

P.S. Когда один журналист, забросав меня скромными и нескромными вопросами, наконец спросил: „Куда ведет вас Сежест в конце фильма?“, я вынужден был ответить: „Туда, где вас нет“.

Впрочем, не следует путать этот уход со смертью. Я покидаю этот мир ради другого, и этот я хотел бы покинуть, шепотом произнеся слова, выкрикнутые неким господином после очередного сеанса в кино: „Я ничего не понял, я требую, чтобы мне все возместили!“»

Жан Кокто называл работу съемочной группы, съемки фильма «драмой волн, бегущих одна за другой, чтобы выплеснуться в конечный результат». В интервью газете «Трибюн де Женев» от 26 июля 1963 года поэт говорит о работе актеров, оператора, от чьей науки зависит воплощение мечты автора и режиссера, описывает, как тщательно оператор проделывает в бумаге дырочки и ставит ее перед прожектором, чтобы создать ощущение особого полумрака. Каждый этап по-своему важен: монтаж, звуковая дорожка с фоном, где нужно совместить голоса, крики птиц, шум ветра и аккомпанемент оркестра. Он советовал кинорежиссерам смело придумывать новые приемы и не обращать внимания на насмешки, поскольку «выдуманный прием останется новым, а тот, что подчиняется техническому прогрессу, устаревает по мере вытеснения одного прогресса другим.» Журналист бельгийской газеты «Ле Суар» от 30 декабря 1960 года спросил Кокто, почему он не снял «Завещание Орфея» в цвете, и тот ответил:

«Цвет мне бы только навредил. В отличие от живописи, цвет мешает отвлеченности фильмов, их странному лунному свету. Кроме того, в этой области от меня ждали сюрпризов. Таким образом мне надо было либо снимать в определенном цвете, и тогда неизбежна „открыточность“, либо мне нужно было прибегнуть к фокусу, и тогда глаз забавлялся бы чарами мысли».

Один из критиков обронил пророческую фразу: «Кокто поймут, скорее всего, только в 2000 году». Что ж, судить читателям.

Н. Бунтман

Двойной шпагат

Перевод Н. Шаховской

Проза. Поэзия. Сценарии

I

Жак Форестье был скор на слезы. Поводом для них могли быть кинематограф, пошлая музыка, какой-нибудь роман с продолжением. Он не путал эти ложные признаки чувствительности с настоящими слезами. Те лились без видимых причин. Поскольку свои малые слезы он скрывал в полумраке ложи или в уединении за книгой, а настоящие — все-таки редкость, он считался человеком бесстрастным и остроумным.

Репутацией интеллектуала он был обязан быстроте мышления. Он скликал рифмы с разных концов света и сочетал их так, что казалось, будто они рифмовались всегда. Через рифмы мы слышим — неважно что.

Бесцеремонным толчком он посылал имена собственные, характеры, действия, робкие высказывания в их крайнюю степень. Эта манера снискала ему репутацию лжеца.

Добавим, что прекрасное тело или прекрасное лицо восхищали его независимо от того, какому полу принадлежали. Эта странность давала основание наделять его порочными наклонностями: порочные наклонности — единственное, чем наделяют не задумываясь.

Не обладая такой внешностью, какой бы ему хотелось, не отвечая созданному им образу идеального юноши, Жак и не пытался достичь этого столь далекого от него совершенства. Он развивал слабости, тики и чудачества до того, что переставал их стесняться. Он ими добровольно щеголял.

Возделывание неблагодарной почвы, укрощение, облагораживание сорных трав придали его облику нечто суровое, совершенно не вязавшееся с его мягкостью.

Так, из худощавого, каким он был от природы, он сделался тощим; из ранимого — заживо освежеванным. Его желтые волосы, торчащие во все стороны, не укладывались в прическу, и он стриг их ежиком.

В общем, эта внешность, по сути своей антиискусственная, обладала всеми преимуществами искусной мистификации, маскируя мещанскую приверженность к порядку, болезненное бескорыстие, унаследованное от отца, и материнскую меланхоличность.

Если б кто-нибудь из ловких, безжалостных парижских охотников его обнаружил, свернуть ему шею не составило бы труда. Одного слова хватало, чтоб его обескуражить.


Из презрения к скороспелому превосходству, которое приобретается отрицанием устоев собственного класса, Жак эти устои принимал, но на такой необычный лад, что его семья не могла признать их за свои.

В общем, он отличался подозрительной изысканностью — изысканностью зоологической. Такой вот аристократ, не выносящий аристократии, парень из народа, не выносящий масс, тысячу раз на дню заслуживает Бастилии или гильотины.

Его не устраивают ни правые, ни левые, которых он считает мягкотелыми. Только для него, человека крайностей, золотой середины не существует.

В подтверждение аксиомы «Противоположности сходятся» ему мечталась некая девственно-крайняя правая партия, сходящаяся с крайней левой до полного слияния, но чтобы он мог действовать там один. Кресла нет, а если есть — оно никем не занято. Жак усаживался в него, как положено, и оттуда рассматривал все вопросы политики, искусства, морали.

Он не домогался никакого вознаграждения. Люди этого не любят.

Те, что домогаются — потому что бескорыстие притягивает удачу, которую они не способны признать честной. Те, что вознаграждают — потому что у них ничего не просят.

Достичь. Жаку не совсем ясно, чего, собственно, достигают. Короны или Святой Елены достиг Бонапарт? Чего достиг поезд, наделавший шуму, сойдя с рельсов и убив пассажиров? Не большим ли достижением было бы для него достичь станции?

Подыскивая для Жака подходящий прообраз в глубине веков, я разоблачаю его как существо паразитическое.

В самом деле: где бумага, подтверждающая его право наслаждаться трапезой, прекрасным видом, девушкой, мужчинами? Пусть покажет. Все общество вырастает перед ним, как постовой, и требует эту бумагу. Он теряется. Мямлит неизвестно что. Он не может ее найти.

Этот искатель наслаждений, чьи ноги уверенно ступают по земной тверди, этот критик пейзажей и творений держится здесь на ниточке.

Он тяжел, как водолаз в скафандре.

Жак копает в глубину. Он ее угадывает. Он к ней приспособился. Его не вытаскивают на поверхность. Его забыли. Подняться на поверхность, скинуть шлем и костюм — это переход от жизни к смерти. Но через шланг к нему доходит некое нездешнее дыхание, которое животворит его и переполняет ностальгией.

Жак живет в постоянном противоборстве с долгим обмороком. Он не ощущает себя устойчивым. Он ни на что не ставит, кроме как в игре. Едва осмеливается разве что присесть. Он из тех моряков, что не могут исцелиться от морской болезни.


В конечном счете, красоте чисто физической свойственна надменная манера быть везде как дома. Жак, изгнанник, жаждет этой красоты. Чем менее она снисходительна, тем сильнее его волнует; его судьба — вечно об нее раниться.

За стеклом он видит праздник: расу, у которой все бумаги в порядке, которая радуется жизни, существует в своей природной среде и обходится без скафандров.

Значит, он соберет на лицах, не смягченных нежностью, урожай снов.


Вот что открыл бы идеальному графологу почерк Жака Форестье, который стоит сейчас перед зеркальным шкафом, вглядываясь в свое отражение.

Смотрите не ошибитесь. Мы только что описали Жака Форестье анфас, но тут его характер вырисовывается пока лишь в профиль; вот почему мы и говорим об идеальном графологе. Хорошо бы, чтоб он, распутывая буквенную вязь, распутал всю линию жизни. Жак станет человеком, который в какой-то мере опережает причину того, чему предстоит случиться; и с ним произойдет то, чему предстоит случиться, в какой-то мере из-за того, что опередило причину.

Вещи, атомы относятся к своей роли серьезно. Если бы зеркало зазевалось, Жак, несомненно, мог бы шагнуть в него ногой, потом другой, увидеть себя под другим жизненным углом, таким новым, что его и вообразить невозможно. Нет. Зеркало играет жестко. Зеркало есть зеркало. Шкаф есть шкаф. Комната есть комната, третий этаж, улица Эстрапад.

Еще он думает о том англичанине, который покончил с собой, оставив записку: «Слишком много пуговиц, чем застегивать их и расстегивать, лучше умереть». Потому что Жак расстегивает куртку.

Ждать. Чего ждать? Жаку хотелось бы ждать чего-то определенного, упростить свое ожидание. Он не был верующим или верил так смутно, что мать молилась за него как за атеиста…

Неопределенная вера порождает дилетантские души. А дилетантизм — преступление перед обществом. Он верил больше, чем подобает. Он не ограничивал и не уточнял своих верований. Самоограничение в вере придает определенный настрой душе, так же, как ограничение и уточнение своих пристрастий в искусстве придает определенный настрой уму.


Он смотрел на себя. Он заставлял себя смотреть.


В нас много такого, что выталкивает нас за порог собственной личности. С самого детства Жака обуревало желание не добиться любви того, кто казался ему прекрасным, а быть им. Собственная красота ему не нравилась. Он считал ее уродливой.

Воспоминания о человеческой красоте оставались в его памяти ранами. Например, один вечер в Мюррене [2]. У подножия горы наспех пьют холодное пиво, которое выстрелом в упор ударяет в виски. Фуникулер трогается в путь среди шелковиц. Понемногу закладывает уши, нос уже не закладывает; приехали.

Жаку одиннадцать. Он помнит священника, у которого пропал чемодан, полудрему, гостиницу, благоухающую смолой, муторное прибытие в зал, где дамы раскладывают пасьянсы, а господа курят и читают газеты. Вдруг — какая-то заминка у клетки лифта, лифт спускается и высаживает молодую пару. Юноша и девушка, темнолицые, с глазами как звезды, смеются, сверкая ослепительными зубами.

На девушке белое платье с голубым поясом. Юноша в смокинге. Слышится звон посуды, и запах кухни оскверняет коридоры.

Едва очутившись в своей комнате с видом на стену цельного льда, Жак разглядывает себя. Он сравнивает себя с этой парой. Ему хочется умереть.

Потом он с ними познакомился. Тигран д’Ибрео, сын армянина, живущего в Каире, коллекционировал марки и готовил на керосиновой лампе тошнотворные сладости. Его сестра Иджи ходила в новых платьях и стоптанных туфлях. Они танцевали друг с другом.

Стоптанные туфли и медовые лепешки были знаком царственной, но убогой расы. Жак бредил этой кухней и этой рванью. Он не видел иного средства перевоплотиться в этих двух священных кошек. Ему тут же захотелось коллекционировать марки и делать миндальные леденцы. Он нарочно портил свои новые теннисные туфли.

Иджи кашляла. У нее был туберкулез Тигран сломал ногу на катке. Отцу слали телеграммы. Однажды утром они уехали — кашляя, хромая, в сопровождении пса, таинственного, как Анубис [3].

Жак кашлял; его мать перепугалась до безумия. Он оставил ее тревогу без внимания. Кашлял он из любви. Гуляя, он тайно хромал.

Каждый вечер после обеда он усаживался в плетеное кресло, и ему казалось, что он воочию видит Иджи в ее платье Святой Девы в освещенной рамке лифта, между лифтером и Тиграном, возносящуюся в небеса на крыльях ангелов.

С одиннадцати до восемнадцати лет он истлевал, как «армянская бумажка», которая быстро сгорает и не очень приятно пахнет.

В конце концов поездки в Швейцарию прекратились. Г-жа Форестье перевезла его с итальянских озер в Венецию.


На Лаго-Маджоре он познакомился с одним студентом, изучавшим Бергсона и Тэна. У него были белокурые усы, лорнет и скепсис переодетого Барреса [4]. Интеллект его был отточен донельзя — он смаковал его и тем истончал, как леденцовую палочку. Этот непослушный послушник науки смотрел на Борромейские острова [5] свысока. Он прозвал их «сестры Изола».

Его причуда стала для Жака откровением — ему впервые открылось, что можно вольно использовать свои пять чувств. Сам он принимал эти острова безоговорочно.


Пышный ярмарочный тир, рассыпавшийся в крошки — это Венеция днем. Ночью это влюбленная негритянка, умирающая в ванне, вся в мишурных драгоценностях.

В вечер приезда гостиничная гондола заманчива, как ярмарочный аттракцион. Это не будничное средство передвижения. Родители, увы, этого не понимают. Венеция начнется завтра. Сегодня мы в гондоле не поедем: поедем на пароходике. Сколько у нас мест? Сегодня мы не смотрим на город, напоминающий кулисы Оперы во время антракта.

На следующее утро Жак увидел толпы туристов. На площади Святого Марка захлопнутая в ловушку этой театральной декорации элегантная толпа, как на бале-маскараде, выдает все свои секреты. Самая откровенная беззастенчивость не считается ни с возрастом, ни с полом. Самые робкие наконец-то позволяют себе жест или наряд, о котором стыдились мечтать в Лондоне или Париже.

Бал-маскарад срывает маски — это факт. Ни дать ни взять отборочная комиссия. Огнями рамп, прожекторами Венеция высвечивает души во всей их наготе.

Любовный недуг Жака принял еще более изощренную форму, чем в Мюррене.

Ночью, лежа под москитной сеткой, он слышал звуки гитар, тенора. Ему мерещились какие-то темные дела. Он плакал о том, что не может быть этим городом. Сам Гелиогабал [6] в немыслимейших из своих капризов не претендовал на такое.

Студент из Бавено проездом оказался в Венеции. Он познакомил Жака с одним журналистом и с танцовщицей. Они часто гуляли вместе.

Как-то ночью журналист провожал Жака до гостиницы.

— В Париже у меня скверная компания, — сказал он. — Я люблю эту девушку, о чем она не подозревает. Вернуться к прежним связям для меня невозможно, а с другой стороны, я чувствую, порвать с ними будет нелегко.

— Но если Берта (так звали танцовщицу) вас любит…

— О, она меня не любит. Вы-то должны бы это знать. Впрочем, я собираюсь покончить с собой через два часа.

Жак съязвил по поводу классического самоубийства в Венеции и пожелал ему спокойной ночи.

Журналист покончил с собой [7]. Танцовщица любила Жака. Он этого не заметил и узнал лишь годы спустя через третье лицо.

Этот эпизод внушил ему отвращение к поэзии малярии. Еще из прогулки по садам Эдема он вынес перемежающуюся лихорадку — неприятное напоминание о поездке.

Г-жа Форестье боялась насморков, бронхитов, дорожных аварий. Опасностей, подстерегающих дух, она не видела. Она предоставляла Жаку играть с ними.


Венеция обмишурила Жака, как декорация, покоробившаяся за долгую службу, ибо каждый артист воздвигает ее хоть для одного акта своей жизни.

В музеях после двух часов внимательного обхода роскошь наездником вскакивала ему на плечи.

Разбитый усталостью, от которой сводило мышцы, он выходил, спускался по ступеням, смотрел, как палаццо Ларио, подобно престарелой певице, приветствует ложи напротив, и возвращался в гостиницу. Он восхищался бодростью пар, осматривающих Венецию с неутомимостью насекомых. Те, кто знает ее наизусть, кто сто раз уже погружал хоботок в золотую пыльцу Святого Марка, водят по ней своих новых возлюбленных. Роль чичероне омолаживает их. Единственная передышка, которую они себе позволяют, это присесть в лавке, где предмет их нежных чувств покупает стеклянные украшения, томики Уайльда и д’Аннунцио [8].

Подобно нам, у кого с ней старые счеты, Жак, при поддержке своей лихорадки, настраивал себя против этой запечатленной прелести, этого дивного замкнутого дома, куда приходят насыщаться избранные души.

Сама наша дотошность доказывает, насколько он был подвержен очарованию, которое отвергала его темная сторона.

Темная сторона — светлая сторона: таково освещение планет. Одна сторона мира отдыхает, другая работает. Но та сторона, что погружена в сон, излучает таинственную силу.

У человека эта сонная сторона, случается, оказывается в противоречии со стороной действующей. То проявляется его истинная природа. Если урок идет на пользу, пусть человек к нему прислушивается и упорядочивает свою светлую сторону; тогда темная сторона станет опасной. Ее роль изменится. С нее потянутся миазмы. Мы еще увидим Жака в борьбе с этой ночью человеческого тела.

Пока что она подстраховывает его, посылает ему противоядия, напильники, веревочные лестницы.


Не всякая помощь достигает цели. Париж — город более коварный, чем Венеция, в том смысле, что он лучше скрывает свои ловушки, и его машинерия не так наивна. О Венеции, как об определенных домах, заранее известно, что там есть вода, комната с зеркалами, комната Веронезе, изможденные красотки в розовых рубашках и риск подцепить болезнь.

А как ориентироваться в Париже?

Жак, этот парижанин, этот баловень судьбы, попал в Париж из провинции.

Так было пять месяцев назад, но где-то по пути он пересек тончайшую возрастную линию, где дух и тело делают выбор.

Его мать думала, что везет обратно того же человека, немного отвлекшегося панорамами Италии. А привезла другого. И метаморфоза эта произошла именно в Венеции. Жак осознавал ее лишь как неприятное ощущение. Он приписывал его самоубийству, которому был свидетелем, и сценам вечернего промысла под аркадами. На самом деле он оставил старую кожу плавать в Большом Канале — сухую шкурку вроде тех, что ужи нацепляют на колючки шиповника, легких, как пена, лопнувших по губам и глазам.

II

Карта нашей жизни сложена таким образом, что мы видим не одну пересекающую ее большую дорогу, но каждый раз новую дорожку с каждым новым разворотом карты. Нам представляется, что мы выбираем, а выбора у нас нет.

Один молодой садовник-перс говорит своему принцу:

— Сегодня утром мне встретилась смерть. Она сделала мне угрожающий знак. Спаси меня. Я хотел бы каким-нибудь чудом оказаться нынче вечером в Исфагане [9].

Добрый принц дает ему своих лошадей. В тот же день принц встречает смерть.

— Почему, — спрашивает он, — ты угрожала сегодня утром моему садовнику?

— Я не угрожала, — отвечает она, — то был жест удивления. Ибо он встретился мне этим утром далеко от Исфагана, между тем как сегодня вечером я должна забрать его в Исфагане.

Жак готовился к экзаменам на степень бакалавра. Родители, лишившись образцового управляющего и вынужденные весь год оставаться в Турени, поместили Жака пансионером к г-ну Берлину, преподавателю, проживавшему на улице Эстрапад.

Г-н Берлин снимал два этажа. Себе он оставил второй, а пансионеров размешал на третьем, в пяти комнатах вдоль неприглядного коридора, освещенного газовым рожком, выкрутить который на полную мощность не позволяла замазка застарелой пыли.

По одну сторону комнаты Жака квартировал Махеддин Башгарзи, сын богатого торговца из Сент-Эжена, алжирского варианта Отейля [10], а по другую — альбинос Пьер де Марисель. Напротив жил очень юный ученик с безвольным, но очаровательным личиком. Он отзывался на прозвище Дружок.

Годом раньше в Солони [11] он и его младший брат задумали устроить каверзу своему гувернеру. Но в тот самый момент, когда они, нарядившись привидениями, подкрались в полночь к его спальне, дверь открылась, и вышла их мать в ночной сорочке и простоволосая. Дверная створка прикрывала мальчиков. Мать прошла через вестибюль, постояла, прислушиваясь, под отцовской дверью и вернулась к гувернеру, не заметив их.

Птикопену так и не суждено было забыть минуту, когда они снова улеглись, не проронив ни единого слова.


Последняя комната была обителью беспорядка. Там в развале книг, тетрадей, галстуков, рубах, трубок, чернил, цилиндров, стилографов, губок, носовых платков и пледов располагался лагерем Питер Стопвэл [12], чемпион по прыжкам в длину.

Г-жа Берлин была много свежее своего мужа, вдовца по первому браку. Она жеманилась и воображала, что ученики в нее влюблены. Иногда заявлялась в чью-нибудь комнату, и тогда поспешность сокрытия каких-нибудь не относящихся к учебе занятий выставляла пансионера в дурацком виде. Она вгоняла ученика в краску пристальным взглядом и разражалась смехом.

Она декламировала Расина в местах, где приличествует молчать. Однажды ученики слышали, как, догадавшись, что ее за этим застигли, она преобразовала декламацию в кашель, плавно перешедший в молчание.

Одним из штрихов, характерных для г-жи Берлин, был следующий. В начале своего брака они с Берлиным, живя тогда за городом, сдавали комнату некоей разведенной пианистке. Берлин каждый вечер возвращался из коллежа семичасовым поездом. Как-то ему пришлось заночевать в городе. Г-жа Берлин, будучи очень пуглива, умоляла пианистку лечь с ней. Пианистка проявила отзывчивость и перебралась в супружескую постель. В какую-то неделю Берлин дважды не ночевал дома, и жена его возобновляла свою просьбу. Пианистка желала соседке доброй ночи, поворачивалась к стенке и засыпала, а утром поспешно уходила в свою комнату.

Семь лет спустя в компании, где разговор зашел об этой пианистке, причем все толковали о ее подозрительных наклонностях, г-жа Берлин загадочно улыбнулась и объявила, что «имеет все основания полагать» на основе «личного опыта»: «дурная слава этой женщины — дутая»…

Наивная в своем актерстве, она, например, надеялась выдать желаемое за действительное, когда, подав остывший чай, делала вид, будто обожглась: «Подождите, не пейте! — восклицала она. — Это же кипяток!»

Берлин смотрел на жену, на учеников, на жизнь тусклым взглядом сквозь очки.

Он носил белую бороду и шлепанцы. Его брюки были как у статиста, изображающего заднюю часть маскарадного слона. Он преподавал в Сорбонне, играл в карты в кафе «Вольтер» и шел домой спать. Этой сонливостью вовсю пользовались, отвечая вместо урока что попало и сдувая задания с уже существующих переводов.

И в довершение картины — служанка. Всякий раз другая. Их меняли каждые две недели, главным образом за чистку стенных часов Буль, которые г-н Берлин заводил самолично и не терпел, чтобы к ним прикасались.

Все вышеперечисленные собирались в полдень и в восемь часов за столом, где г-жа Берлин распределяла между ними жесткое мясо.

Ее муж ел машинально. Иногда икал, и это темное содрогание колебало его, как снежную гору.


Питер Стопвэл был бы образцом античной красоты, если б прыжки в длину не вытянули в длину его самого, как плохо снятую фотографию. Он окончил Оксфорд. Оттуда шли его хладнокровная наглость, сорта его сигарет, темносиние шарфы и многоликая аморальность под безликостью спортивной формы. Дружок любил его. По воскресеньям он таскал за ним до самого Парка де Пренс сумку с гимнастическим трико и махровым халатом.

Любить и быть любимым — вот идеал. Если, конечно, имеется в виду то же лицо. Часто это не совпадает. Дружок любил и был любим. Только любим он был практиканткой из лаборатории, а любил Стопвэла. Эта любовь ошеломляла его.

Он пал жертвой полумрака, в котором неосознанные чувства сталкиваются с сердцем.

Такая любовь льстила Стопвэлу. Он никак этого не выказывал. Холодно осаживал бедного мальчика. «Это не принято», — говорил он в ответ на детские попытки приласкаться. Или даже: «Вы, знаете ли, неопрятны. Умывайтесь. Принимайте ванну. Обтирайтесь. Вы никогда не моетесь. Кто не моется, от того дурно пахнет».

Часто замечания Стопвэла были английской манерой поддразнивания. Но Дружку были ведомы лишь азы смеха и слез. Он не понимал. И считал себя и впрямь грязным, порочным и придурковатым.

Как-то вечером, когда Дружок, сидя на краю кровати возле курящего Питера Стопвэла, благоговейно положил руку ему на плечо, Стопвэл отпихнул его и спросил, девчонка он, что ли — вешаться на шею мужчинам?

Дружок залился слезами.

— О Боже, — сказал Стопвэл, прикуривая сигарету от окурка, который отшвырнул не глядя, — вечно вы клянчите, хнычете, цепляетесь, ластитесь. Сходили бы лучше к девочкам. Возле Пантеона можно найти за пятьдесят сантимов.

Марисель был шестым сыном в захудалой дворянской семье. Хронический запор бесконечно удерживал этого альбиноса в одном месте, которое из-за него становилось недоступным. В семье Марисель считалось, что разрешать такого рода проблемы следует только терпением, так что младший сын умер от разрыва аневризмы, пытаясь пересилить судьбу.

— У вас, французов, — говорил Стопвэл Дружку, — грязные вкусы. Мольер только и пишет, что о клистирах.

Дружок вешал нос и не решался переступить осмеянный порог.


Махеддин Баштарзи, турок по происхождению, хранил верность феске. Таковых у него было три: одна красная, одна из серого меха, одна каракулевая. Он был крупный, жирный пустой малый. На его визитных карточках красовалась странная надпись:

Махеддин Баштарзи

Инспектор

Он писал стихи; нюхал эфир. Однажды, когда эфиром запахло слишком сильно, Жак вошел к нему в комнату и застал хозяина в феске, сидящим в распахнутом окне. Слюняво распустив губы, одной рукой зажимая левую ноздрю, а другой поднося к правой аптечную склянку, он покачивался, не слыша Жака, оглушенный льдистыми цикадами наркотика.


О такой ли среде мечтала для сына мнительная мать, опасающаяся микробов и сквозняков?


Только Жак, несколько дней подичившись, начал осваиваться в заведении Берлина, как спокойствие было нарушено трагикомической интермедией. Дружок заболел, и характер недуга не оставлял сомнений в его происхождении.

Г-н Берлин исповедовал больного. Он узнал, что бедный мальчик последовал совету Стопвэла, поняв его буквально. Дружок рыдал.

— Невероятно! — восклицала г-жа Берлин.

Однако не следовало допускать огласки.

Жак навешал больного каждый день. Однажды вечером Дружок безжизненным голосом попросил узнать у Питера, почему тот ни разу к нему не зашел.

Стопвэл, окутанный облаком, штудировал Огюста Конта.

— Почему? — сказал он, — да потому, что он мне противен. Уж не думаете ли вы, что мне хочется видеть парня, который спит с больными девками? Что до меня, то я не сплю ни с кем.

— Это жестоко, — пролепетал Жак. — Бедный мальчик, он просит о такой малости.

— Малость! Если бы товарищи по клубу увидели меня, когда он мусолит мне руки… По-моему, вы забываетесь.

Это «если бы товарищи по клубу увидели» прозвучало, как в устах девственницы «если бы моя мать увидела».

Жак собирался уйти, как вдруг Питер, распечатывая пачку сигарет, придержал его за рукав.

— Вы что, возвращаетесь к этой мартышке? В Оксфорде мы с такими обращаемся, как со слугами. Бросьте, посидите со мной.

Хватка у него была геркулесовская. Он усадил Жака на сундук.

Довольно ли было одного этого жеста, чтобы маска упала? Так розы теряют округлость ланит, едва толкнешь вазу. Жак увидел незнакомое лицо, утратившее всякую апатичность и совсем нагое.

Он встал.

— Нет, Стопвэл, — сказал он, — время позднее. Мне надо написать письмо.

— Как хотите, старина.

Стопвэл отвернулся с ловкостью шулера и явил ему заново одетое лицо, новехонькую маску, поддерживаемую сигаретой.


В итоге Жак снискал неприязнь Дружка, завидовавшего фальшивой благосклонности, которую выказывал ему Стопвэл. Стопвэл ненавидел его и скрывал это. Баштарзи не мог ему простить, что тот вошел, когда он нюхал эфир. Марисель презирал их всех скопом.

Оставались супруги Берлин.

Порой за столом от меткого слова Жака что-то загоралось в глазах профессора, а г-жа Берлин, которой муж препоручил обязанности надзирательницы, задерживалась в его комнате дольше, чем в других. Стопвэлу, на ее взгляд, недоставало «галантности». Араб ей «внушал страх». Остальные двое были мальчишки.

Как-то в субботу вечером, когда все ученики разошлись, кто к родным, кто в театр, Жак, у которого болело горло, остался один на всем этаже. Г-жа Берлин принесла ему лечебный отвар, пощупала лоб и пульс. Жак скоро заметал, что профессорша повторяет подходы Стопвэла; однако на этот раз холодность, вместо того чтобы погасить, пламя, раздувала его, и г-жа Берлин мало-помалу выходила из своей роли второй матери.

Жак притворялся ничего не понимающим и, покашливая, постанывая, как больной, ищущий спокойной позы, смотрел сквозь ресницы на г-жу Берлин, чей разум колебало желание, как вправо и влево по стенам комнаты колебала свеча ее тень.

Наконец она с удивительной цепкостью потянула к себе его руку.

— Жак! Жак! — шептала она, — что вы делаете!

Скрип дверей в парадном спас его. Г-жа Берлин отпустила руку, оправилась и упорхнула.

Махеддин вернулся из театра. Жак слышал, как он насвистывает модный мотивчик. Он фальшивил и начинал заново, так же фальшиво.

Наутро за столом Жак не решался взглянуть на г-жу Берлин, Она, напротив, поддразнивала его, успокаивала, прощала.


Жак жил в полном одиночестве и трудился, как истый зубрила. Что он знал? Ничего. Разве только то, что каждое движение осложняет наши отношения с себе подобными.

Он хотел бы умереть от своей простуды. Но кашель уже почти прошел.

Махеддин предложил ему сходить вместе в «Скалу». По воскресеньям и четвергам можно было совсем задешево взять билеты в первый ряд. Жак старался не уступить в дружелюбии. Он согласился. Соблазнили и Дружка. От своей семьи, живущей на севере, — тот получал неплохие денежки.

Вот так на третье воскресенье Жак познакомился с любовницей Махеддина — Луизой Шампань.

Луиза пользовалась большей известностью, чем ее танцы, и занимала в полусвете лучшее место, чем на афишах. Она принадлежала к тем женщинам, которым платят пятьдесят франков в театре и пятьдесят тысяч на дому. Она сказала Жаку, что не годится жить одному и что она сосватает ему свою подругу Жермену.

Эта знаменитость играла четыре роли в ревю, до полусмерти заезженном тремя сотнями представлений.

Жермена улыбалась с недосягаемой высоты между оркестром и куполом. Ее красота балансировала на волосок от уродства, но балансировала так, как акробатка на волосок от смерти. Есть и такой способ брать за сердце.

Эта игра света и тени привлекала Жака.

Увы, та доля свободы, которой мы обладаем, позволяет нам совершать ошибки, которых избежало бы растение или животное. Свое желание Жак распознал в свете Луизиной лампы.

Устроив первую встречу в своей уборной, Луиза взяла на себя дальнейшие переговоры и попросила Жака на следующий день прийти к ней домой на улицу Моншанен.

Он смылся с занятий, как говорят школьники, и, оставив дома Махеддина, помчался на назначенное свидание.

Шампань была расстроена. Он не понравился Жермене. Та признала, что он не лишен очарования, но не в ее вкусе.

Луизе было грустно передавать дурные вести.

— Бедненький!

Она погладила его по головке, ущипнула за нос, короче говоря, без обиняков предложила себя в качестве утешительницы.

Питер, г-жа Берлин — это бы еще ладно. Отказывать становилось труднее. Шампань была красива, а с кушетки некуда было деться. Они наставили рога Махеддину.

Баштарзи ни о чем не подозревал и поносил Жермену, потому что ее автомобиль был вместительнее, чем машина Луизы, и арабу так и виделись гаремные сцены.

В одно из воскресений Жак проходил за кулисами мимо уборной Жермены. Та позвала его, закрыла дверь и спросила, почему это после посольства Луизы, на которое она дала благосклонный ответ, он воротит нос и доводит свою неучтивость до того, что ей самой приходится требовать объяснений.

Жак так и остолбенел. Жермена увидела, что недоумение его непритворно, обласкала его, утешила и перестала разговаривать с Луизой.

Жак, объявив, что ему претит обманывать Махеддина, переметнулся к своему новому завоеванию. Луиза оговорила его перед Махеддином, заявив, что он к ней приставал. Она не желала больше его видеть.

Соседи с улицы Эстрапад отныне жили каждый сам по себе.

III

Одно из искусств Парижа, безусловно наихудшее, — это магическое выведение пятен. Их не сводят — их возводят. И вот дурная слава, став действительно славой, дает не меньшие преимущества, чем добрая. Она требует и не меньших усилий. Многие содержанки подстраховываются сценой. Театр — это пошлина, которую они платят.

Но основному промыслу он мешает.

Пройдя профилактический курс театра, Жермена и Луиза дали себе отдых. Надолго. Искусство их не прокармливало.

У Жермены был богатый любовник, богатый настолько, что одно имя его означало богатство. Звался он Нестор Озирис, как марка сигарет. Его брат Лазарь содержал Лут, младшую сестру Жермены.

Жермена была способна на истинную нежность и охотно послала бы Озириса к черту, но сестра никогда не забывала о выгоде.

На Жака она поглядывала косо, хотя сама изменяла Лазарю с каким-то художником. Она знала, что сестра ее в таком деле нипочем не сохранит осторожности, и боялась, что это плохо кончится.

Она была похожа на Жермену, как похож на мраморную статую ее гипсовый слепок. Иначе говоря, между ними было только одно различие: всё.


Вопреки гнусной атмосфере, которой он дышал после пережитого кризиса, сердце Жака оставалось нетронутым и способным облагородить что угодно.


Жермена черпала свою юную свежесть из грязи. Ею она насыщалась с прожорливостью розы; и как роза предстает в виде бездонных уст, добывающих свой аромат у мертвецов, так же и ее смех, ее губы, румянец своей ослепительностью были обязаны биржевым крахам.

Безучастность пейзажа оправдывает в наших глазах презрение к нему. Пойди Венеция ему навстречу — стал бы Жак презирать Венецию?


Сердце живет в заточении. Отсюда его темные порывы и безнадежные муки. Всегда готовое дарить свои богатства, оно полностью зависит от оболочки. Бедное, слепое, что оно знает? Оно подстерегает хоть какой-нибудь знак, который выведет его из тоскливого бездействия. Нащупывает тысячью фибров. Стоит ли того предмет, на который ему предлагают обратить свои усилия? Неважно. Оно доверчиво расточает себя, а если получает приказ прекратить, сжимается, смертельно опустошенное.

Сердце Жака наконец-то получило разрешение действовать. Оно взялось за это с неуклюжестью и рвением новичка.

Испугал Жака и новый для него эффект сорванной печати, которая есть внутри у каждого из нас, а будучи снята, высвобождает сильнейший наркотик.

С такой же скоростью, как на экране кинематографа маленькая фигурка женщины в толпе сменяется лицом той же женщины крупным планом, вшестеро больше натуральной величины, лицо Жермены заполнило мир, заслонило будущее, закрыло от Жака не только экзамены и товарищей, но и мать, отца, его самого. Вокруг царила тьма. Добавим, что в этой тьме скрывался Озирис.

Есть сказка, в которой дети зашивают камни в живот спящему волку. Просыпаясь, Жак ощущал незнакомую тяжесть, потерю равновесия, отчего недолго и утонуть наподобие того волка, нагнувшись к воде напиться.

Да, Жермена любила его. Но ее сердечку это было не в новинку. Силы изначально оказались неравны.


В цирке неосторожная мать позволяет продемонстрировать на ее ребенке фокус китайского мага. Ребенка помещают в сундук. Сундук открывают: он пуст. Снова закрывают. Открывают: ребенок вылезает и возвращается на свое место. А между тем ребенок уже не тот. Никто об этом не догадывается.


В один воскресный день перед Жаком предстала мать. Она пришла за ним в пансион и увела с собой. Не сумев понять, что увезла из Венеции совсем другого сына, как же она могла учуять его нынешнюю метаморфозу? Она отметила, что выглядит он хорошо, хотя немного похудел. Так в переводе на материнский язык читались его усталость и пламя его румянца.

Г-жа Форестье была близорука и жила прошлым: две причины, мешающие ей четко представлять себе настоящее. В сыне она любила его сходство с бабушкой, а в муже — отца Жака. Она казалась холодной, потому что из крайней щепетильности взяла себе за правило ни с кем не связываться, боясь того, что называла увлечениями. Ее единственная подруга умерла. Жизнь ее замыкалась церковью, благопристойным супружеством и страхами за будущее Жака.

Наедине она изводила его нежными придирками, но при посторонних или при отце превозносила.

Если мы оставляем в стороне г-на Форестье, то потому лишь, что он сам держался в стороне. В молодости он натерпелся от такого же демона, как тот, что мучил Жака. Он обезвредил его учебой и женитьбой. Но демона просто так не обезвредишь. Прямая, здоровая натура исчахла, все в себе ощущая как противоестественное. Все же г-н Форестье догадывался о метаниях Жака, узнавал их и смирялся с безнадежностью, как больной саркомой, который вылечил плечо и вдруг обнаруживает, что болезнь перекинулась в колено.

— Ну как ты, Жак, — сказала мать, — здоров?

— Да, мама.

— Занимаешься?

— Да, мама.

— А товарищи?

— Ничего. Один араб, один англичанин, двое совсем мальчишки.

— Живя с англичанином, тебе бы надо поучиться у него языку.

Эта фраза унесла Жака так далеко от реальности, что он не ответил. Обычно он любил гулять с матерью, но сейчас жалел разделяемое с ней время, как потерянное.

Ложь угнетала его, делала окружающую атмосферу искусственной, непригодной для дыхания. Раз нельзя поделиться Жерменой, он предпочитал, чтобы мать поскорее уехала, не вынуждала его удерживать ее на расстоянии.

Жак любил.

Он не желал быть Жерменой. Он желал ею обладать.

Впервые в жизни его желание не принимало болезненных форм. Впервые ему не была ненавистна собственная особа. Он верил, что исцелился окончательно.


Беспредметная жажда красоты убивает.

Мы уже объясняли, как изнурял себя Жак, обращая свои желания к пустоте. Ибо что они, как не пустота — эти фигуры и лица, по которым взгляд наш отчаянно шарит, не находя отклика?

На этот раз желание столкнулось не с бесчувственной поверхностью, и отзывом Жермены был как раз образ Жака: так экран дарует свободу фильму, который без преграды остался бы всего лишь белым снопом. Жак видел свое отражение в этом желании, и впервые встреча с собой волновала его. Жермениного себя он любил. Терялось ощущение разыгрываемой роли, которую он совершенствовал, не пытаясь соприкоснуться со своим идеалом.

До этих пор женщины, которым он нравился, не нравились ему. Их вялый профиль он узнавал с первого взгляда. Сколько бы ни было в мире лип, подразделяются они всего на несколько категорий. Видя грудастую брюнетку определенного типа, Жак заранее мог сказать, что она в него влюбится.

Жермена не принадлежала к породе высоких, внушающих трепет девиц, носящих имена скаковых лошадей. Но было в ней что-то от той недосягаемости, той сверхъестественности, которые превращают какого-нибудь моряка с набережной Неаполя или теннисистку из Холгейта в щемящее воспоминание.

Итак, один из тысячи прохожих остановился. Попался. Можно любить в нем все улицы, все города в вечер приезда, волнующую атмосферу порта. Иджи и Тиграна д’Ибрео, собаку-шакала, женевскую акробатическую труппу и наездницу из римского цирка.

Таким размышлениям он безостановочно предавался до самого отхода поезда, умчавшего г-жу Форестье в Тур.

IV

— Да брось, Лут, — говорила Жермена сестре. — Нестор ничего и не заметит. Надо только, чтоб ты представила нам Жака как приятеля твоего художника. (Денежный мешок знал, что делается за спиной брата, и это тешило его эгоизм.) — Он обожает, когда его посвящают в секреты, а для нас так меньше риска.

Озирис был до изумления легковерен. Любовница льстила этой самоуверенности, принимая его в сообщники против Лазаря.

В одну из первых ночей, что Нестор провел с ней, в дверь позвонил молодой актер, ее любовник, перепутавший дни.

— Прячься, — шепнула она Озирису, — это мой старикашка.

Озирис вскочил, сгреб свои вещи, залез в платяной шкаф, задыхался там, пока Жермена принимала молодого человека, а выйдя, чуть не лопался от гордости.

Столь мастерский ход и положил начало их связи. Не надо из этого заключать, что Жермена — низкое существо. Она защищалась. В ее действиях не было расчета.

Еще девчонками они с сестрой мечтали о Ледовом дворце, который представлялся им чертогом из сплошных зеркал. Однажды в воскресенье они пошли туда, а вышли с целой свитой хорошо одетых мужчин. Один из них совратил Жермену.

Когда он бросил ее, она нанялась к какой-то модистке на Монмартре. В один прекрасный день модистка сказала ей: «Детка, послезавтра меня собираются арестовать. Я смываюсь, лавку оставляю на тебя». С собой она забрала белье и жемчуга.

Жермена осталась, вывесила в витрине плакат, гласивший, что шляпки ценой в двести франков продаются по двадцать пять, за полдня распродала все до единой, выставила на их месте устарелые модели, которые откопала в подвале, наняла грузовую подводу, перевезла стол, стулья и трюмо в комнату, которая все еще оставалась за ней, а остатки предоставила подбирать швейцару.

В ней сидел уличный бес. Она ничуть этого не стыдилась.

Обедая с Лут, Нестором и Лазарем в модном ресторане, она пролила вино. Тут же подоспел метрдотель и застелил пятно клеенкой, пока не принесли скатерть. Эта клеенка пробудила у сестер одни и те же воспоминания. Они переглянулись. Лут покраснела, а Жермена воскликнула:

— Ой, клеенка! Так и вижу Бельвиль, лампу, суп, папашу Рато…

Настоящая их фамилия была Рато. При Несторе отцу и матери Рато грех было жаловаться. Им теперь принадлежала чудесная ферма в окрестностях Парижа.


Обе сестры, ферма Рато, братья Озирис, Жак, его семья, его мечта — смесь взрывоопасная. Впрочем, составляет такие смеси судьба. Ей нравится химичить над людьми.


Если бы желания Жака кристаллизовались и если бы мы рассмотрели поближе все их множество, как рассматриваем Жермену, приемлемее ли оказался бы результат?

Нарцисс любил себя. За это преступление боги превратили его в цветок. Этот цветок вызывает мигрень, а его луковица даже не заставляет плакать. Заслуживает ли он каких-либо других слез?

С нашим Нарциссом дело обстояло сложнее. Он любил воды реки. Но реки текут, не обращая внимания на купальщиков, на деревья, которые отражает их гладь. Их желание — море. В его объятиях завершают они свой вечный бег и сладострастно в нем тонут.

Жак все время чувствовал, что человеческая красота, подобно реке, имеет русло и цель. Она движется мимо, куда-то. Корабль поднимает якорь, опускается занавес мюзик-холла, семья Ибрео возвращается к своим богам.

На сей раз вода остановилась и любовно отражает его. Он наставляет морю рога. Возможно, за ответ говорящей воды он принимает голос русалки. Но он не анализирует. Его сердце слишком занято.


Мы уже говорили, что для сердца Жермены это была не первая кампания. Привычка нисколько не остужала энтузиазма ее увлечений. Всякий раз она влюблялась впервые. Недоумевала, как могла она прежде любить других, и играла новую партию, раскрывая все свои карты. Она не старалась подольше сохранить огонь, прикопав его золой. Она горела в полный рост и на полной скорости.

Это ее свойство искренне переживать все впервые не позволяло ей отвечать на порывы Жака затверженным пылом поднаторевшей в своем искусстве девицы.

Буря перемешала все их сокровища, не разбирая, где чьи и откуда взялись.

Ибо, если Жак многое растратил впустую, но принес с собой свои мечты, то Жермена, много отдававшая, много и получила. Так что приняла она его не с пустыми руками.

Последняя фраза напрашивается на двойное толкование. Тут опять-таки порыв увлек Жака за пределы совести. Богатый покровитель мог бы быть и мужем — обманутым мужем.

Жермене обманывать Нестора казалось делом настолько законным, что у нее не возникало и тени смущения. Бесстыдство заразительно. Жак счел вполне естественной хитрость, состоявшую в том, чтобы представить его приятелем художника.

Обед, сопутствовавший знакомству, немало позабавил его. За десертом Жермена, забывшись, обратилась к нему на «ты». Он сидел справа от нее.

— Ты читал статью К.?.. — Отвечай же, тебя ведь спрашиваю, — добавила она почти без заминки, обернувшись к сидящему слева Нестору, ошеломленному, сбитому с толку ловким трюком наперсточника. Они посмеялись над ложной тревогой.

Озирис проникся к Жаку симпатией. Он обнаружил, что тот знает толк в цифрах. Столь абсурдное суждение основывалось на том, что Жак слушал его. Его либо слушали, либо нет. Лишь это грубое различие он проводил между людьми, не обладая тем складом ума, который позволяет видеть неповторимость каждого.

Настоящие свидания происходили на улице Добиньи в квартирке на первом этаже, темной, как картины того художника.

Квартирка принадлежала Жермене. По ее словам, ей нужен был свой уголок, чтоб иногда отдыхать от Нестора. В свете такого объяснения получалось, что уголок этот — именно то, что надо, но лишь на первое время. Так ей казалось. Она побаивалась г-жи Сюплис, консьержки. И не того, что консьержка подумает: «Еще один!», а как бы ту не шокировало, что девушка перестала приходить одна.


Ласки, даже самые всепоглощающие, имеют свой предел. Жак, почти девственник, пытался утолить беспредельное желание. Первое объятие обмануло его надежды. Постепенно головокружение прошло, и его разум и взор вновь обрели раскованность.

Тогда, созерцая эту запрокинутую, умирающую в подушках Дездемону, ее пугающую бледность, обнаживший зубы оскал, он набрасывал на это лицо постыдные воспоминания и выходил из нее, как нож.

Жермена без оглядки расточала свои пышно цветущие ласки. То была пышность букета уличной цветочницы. Завянет букет — покупают новый. А Жаку нужны были корни. Его любовь, эта аномалия, развивалась нормально, постепенно. Он любил себя, любил путешествия, слишком много всего любил в своей подруге. Жермена любила своего возлюбленного — и только.

V

Такой образ жизни требовал стратегических ухищрений на улице Эстрапад, где Жак убивал время, которое проживали вместе Жермена и Озирис.

Ближе к вечеру он придумывал себе какое-нибудь дело в библиотеке Святой Женевьевы.

Эта библиотека — алиби шалопаев Латинского квартала. Если бы все, кому надлежит там находиться, действительно туда ходили, пришлось бы пристроить еще одно крыло. Помирившись с Махеддином и Луизой, Жак каждую четвертую ночь проводил вне дома. Они с арабом оставляли незапертой дверь парадного. Запирали ее на рассвете, возвращаясь от своих любовниц.

Луиза принимала Махеддина у себя дома. Двое заговорщиков встречались у ворот парка Монсо и ждали открытия метро.

В этом отправлении на казнь не было ничего веселого. Они клевали носом среди работниц, едущих на фабрику.

Обвести вокруг пальца профессора труда не составляло. Он ничего не видел и видеть не хотел. Исправностью учеников в посещении и ежемесячной оплате леший его требования исчерпывались.

Жена его — та видела. Видела, но зеркально. Она пребывала в убеждении, что Жак в нее влюблен и, не в силах обмануть доверие своего учителя, избегает ее общества, пытаясь отвлечься с девочками из кафе «Суфле».

Со стороны араба, признавала она, весьма похвально его опекать.


Каждое воскресенье Стопвэл напрягал в себе некую таинственную пружину, чтобы выиграть состязания по прыжкам. Всю остальную неделю он пребывал в апатии — поджидал почтальона, который вечно должен был доставить ему чек, окутывался воскурениями трубки и чайника. Его огромное тело загромождало всю комнату. После обеда он облачался в фуляровый костюм и засыпал бесформенной грудой, отравленный табаком.

Птикопен служил этому деспоту с робостью юных медсестер, ухаживающих за сумасшедшими. Эту должность он совмещал с обязанностями дозорного, которые нес при Махеддине.

На Питера он не обижался. Он видел за его позой тьму слабостей, природы которых не понимал, но догадывался, что они — свидетельство уязвимости. Вместе с запахом светлого табака его обоняние будоражила поэзия Англии.

Он любил Стопвэла, как латиняне мало-помалу уступают городу с розами здоровья на щеках, с сердцем черного угля — Лондону, этому снотворному маку.

Он любил в нем сон, королевский монетный двор, ланей на лужайках, герцогов, которые женятся на актрисах, китайцев на берегах Темзы.

В редких случаях, когда Стопвэл хоть что-то говорил, это были хвалы Оксфорду, раю колледжей и лавок, где можно найти лучших эллинистов и элегантнейшие перчатки в мире.

Юный Марисель, замучившись сидеть и надеяться под слуховым окошком, словно принцесса в башне, заболел. Он лечился в замке Марисель, почтовое отделение Марисель Ле Марисель — адрес, потешавший пансионеров и вносивший оживление в застольную беседу.


В одну ноябрьскую среду, на которую Баштарзи назначил Жермене и Жаку встречу у Луизы, они увидели там даму — маленькую, сухонькую, без шляпы, с изумрудным кулоном на шее, сидящую в гостиной. Это была мать Луизы. Жак остолбенел, узнав г-жу Сюплис, консьержку с улицы Добиньи. Тамошний домовладелец был одним из прежних покровителей Луизы. Жермена ему об этом и словом не обмолвилась.

— Добрый день, сударыня, — сказала Жермена. — Какое у вас платье, прелесть! Луиза дома?

— Нет, — монотонно проговорила консьержка, — мадемуазель еще не вернулась.

Они сели. Молчали, покашливали. Но г-жа Сюплис скоро оттаяла. Она принялась расхваливать Махеддина, который представлялся ей турецким принцем.

Впрочем, Махеддин, робевший перед интеллектуалами и скрывавший от них свои литературные опыты, не знал удержу перед приказчиками и простофилями. За фразами г-жи Сюплис, текущими сплошной строкой без точек и запятых, угадывались сказки, которые он, видимо, ей рассказывал, не имея возможности ослепить кого-нибудь повыше.

Жак боялся взглянуть на Жермену. То-то бы он удивился, если бы увидел, что она не смеется. Она улыбнулась. Встала.

— Милая мамочка Лили, — воскликнула она, — в своем репертуаре! — и по-свойски потрепала ее по колену.

Вошли Луиза и Махеддин. Встреча их, казалось, не обрадовала, особенно Махеддина.


Может ли писатель всунуть в середину книги историю, выходящую за ее пределы? Да, если эта история уточняет характеристику одного из персонажей. Так вот, следует уточнить, что Луиза была добрая душа, но истая Сюплис-Шампань.

Во времена, предшествующие началу этой книги, Луиза танцевала в «Эльдорадо» [13]. Четверо школяров ходили туда ей аплодировать и бросать к ее ногам букетики фиалок. Первого января они отважились подарить ей кулон. Самый отпетый стянул у какой-то престарелой родственницы изумруд. Он простодушно согласился предоставить жребию решать, кто преподнесет подарок. Жребий пал на самого робкого. Луиза поблагодарила небрежной лаской. Они решили, что изумруд для актрисы — мелочь, капля в море. Никто не вспомнил, что море именно из капель и состоит.

Спустя долгое время после заключительного эпизода нашей книги, робкий подросток, с тех пор ставший дипломатом, где-то встретил Луизу. Пустились в воспоминания.

— Помните, — сказала она, — тот кулончик под изумруд? Я его отдала матери. Она с ним не расставалась. Велела так и похоронить ее с этим кулоном.

Дипломат признался, что изумруд был краденый и настоящий. Луиза побледнела.

— Вы можете в этом поклясться? — спросила она. И он не решился поклясться, ибо у Луизы в тот миг было лицо гробозора.


Вернемся на улицу Моншанен.

Излюбленным местом обеих парочек был скейтинг. Туда они и направились. Бармен и инструкторы были их добрыми знакомыми.

Молодой человек с лицом белошвейки, в плаще с капюшоном и жемчужном колье крутился между столиками, улыбаясь одним, задевая других, кричал, что еще круг — и его стошнит. Отработанные модуляции его голоса напоминали нелепые выверты стиля модерн.

В любом другом месте этого монстра побили бы камнями. Здесь он был неким фетишем. Его обласкивали, всякое его слово в свой адрес почитали за честь. Он приветствовал Жермену и Луизу рукопожатием, а мужчин — кокетливой ужимкой.

Темная сторона Жака тщетно передавала его светлой стороне ощущение морального дискомфорта. Он принял этот рваный ритм, приспособился к нему. Он шел по крышам походкой лунатика, и голова у него не кружилась.

Монстр соизволил на минутку подсесть к ним. Приглушенным на это время голосом он расхваливал кольца Луизы. Демонстрировал свои. Рассказывал про налет полиции.

Когда движется все сразу, кажется, будто ничто не движется.

Осознать свою душевную леность Жаку мог бы помочь какой-нибудь неподвижный ориентир. Пусть бы он, к примеру, представил себе отца или мать посреди этого гульбища. Но сейчас он действовал далеко от них, далеко от самого себя, уютно облокачиваясь на зеркало грязных вод.

Окажись он в таком месте один, ему стало бы противно. Неотделимый от Жермены, которая запанибрата болтала с фетишем, он ничем не возмущался и жил как живется.

Оркестр заиграл модный танец.

Мода умирает молодой. Вот почему так серьезна ее легковесность. Апломб успеха и грусть о его скоротечности облагораживали этот танец. Всей этой музыке суждено было в свой срок пронзить сердце Жака. Они закружились по площадке.

Когда все остановились, глядя, как монстр исполняет очередной номер, Луиза вдруг вскрикнула: Вы? — и они, обернувшись, увидели Озириса, который игриво улыбался, опираясь на трость, между тем как его нос, цилиндр, жемчужная булавка сверкали в свете электрических шаров.

— Да, дети мои, я самый! И даже вполне довольный. Последние дни меня донимают анонимными письмами, в которых говорится, что Жермена целыми днями пропадает на скейтинге с любовником. Я решил проверить и убедился, что это выдумки. Вот так-то, — заключил он, потрепав Жака по плечу, — потому что между нами, голубчик, не в обиду вам будь сказано (на вкус на цвет товарищей нет), вы — не ее тип мужчины.

Он сел. Жермена молотила его кулачками, грозилась и оправлялась от встряски.

— Вообще-то, — сказал он, раскрывая бумажник, — мне сдается, что это почерк Лазаря. Может быть, он решил поквитаться. Вот, Жак, возьмите, мой мальчик, проглядите эти письма. Вы, молодежь, выросли на Рокамболе [14], вы тут лучше разберетесь, чем такой старый дурак, как я.

— Ну как, мы любим глупого старенького папочку? — сюсюкал он, щекоча Жермене подбородок, — любим, а?

И Жермена, снова на коне, надежно утвердясь в седле, отвечала:

— Нет, не любим. Никто не любит шпионов.


Жизнь Жака напоминала всегда неприбранные комнаты женщин Монмартра, которые встают в четыре часа и накидывают пальто поверх ночной рубашки, чтобы выйти поесть.

При таком положении дел всегда нарастает напряженность. Нестор больше не смеялся, не показывал писем. Жака он не подозревал, несмотря на прямые улики; он подозревал Жермену. Ослепленный самолюбием, он вполне допускал, что она может изменять ему с мужчиной его возраста и дородства, что он наивно именовал «ее типом», но чтобы с малышом Жаком — в такое поверить было выше его сил. Подобная возможность даже не рассматривалась. Он проникся к Жаку особым доверием и просил его присматривать за Жерменой.

— Мне ведь приходится чуть ли не жить на бирже, и работаю я часто до поздней ночи. Вы уж не оставляйте ее одну, сопровождайте повсюду. Сделайте мне такое одолжение.

С некоторых пор Нестор Озирис отводил душу сценами. Пока еще он не угрожал; бил только статуэтки. Жермена заметила, что при каждом примирении он дарил ей бронзовых зверюшек. Это позволяло ему устраивать погромы без особого ущерба. Китайского фарфора и терракоты он избегал.

Когда он разбил саксонскую статуэтку, Жермена поняла, что водевиль начинает оборачиваться драмой. Он обшаривал ее комоды, выискивал следы, подкупал маникюрш — совсем потерял голову.

Как-то вечером, побывав перед тем у дантиста, он застал Жермену полулежащей в шезлонге. Он спросил, принимала ли она кого-нибудь. Она отвечала, что никто не приходил, что она весь день то читала, то дремала. Так оно и было.

Нестор вышел в прихожую повесить шубу. И вернулся, потрясая тростью с черепаховым набалдашником.

— А это что? Вот это? — вопил он. — Раз твой приятель оставляет в моей прихожей свою трость, ты у меня ее отведаешь!

Жермена закрыла книгу.

— Вы с ума сошли, — сказала она. — Извольте выйти вон.

Зазвонил телефон.

— Не трогай трубку, — заорал Нестор. — Если это владелец трости, я сам с ним поговорю.

Звонок действительно имел прямое отношение к трости. Дантист просил г-на Озириса проверить, не произошла ли ошибка, потому что у другого его клиента оказалась трость с монограммой Н.О. вместо его собственной с черепаховым набалдашником.

Жермена скромно торжествовала. Этот эпизод обеспечил ей мир на целых четыре дня.


По воскресеньям братья Озирис охотились. Выезжали накануне, в пять часов. И тут уж Жермена была свободна. В эту субботу Нестор пожертвовал охотой, чтоб остаться с ней. То был галантный жест, долженствующий снискать ее прощение.

Жермена сумела скрыть досаду. Она предупредила Жака. Всего разумнее ему оставаться дома, на улице Эстрапад, и пораньше лечь спать.

В девять часов Жак читал у себя в комнате, равно как и остальные пансионеры (за исключением Махеддина), как вдруг на лестничной площадке раздался робкий звонок.

Птикопен, исполнявший обязанности привратника, открыв дверь и с кем-то пошептавшись, постучался к Жаку и объявил, что это к нему. В дверях стояла Жермена с сумкой в руках. Жак глазам своим не верил.

Чисто рефлекторно он задвинул ногой под комод старые носки. Жермена смеялась над его изумлением.

Ей стало невмоготу скучать за столом с Нестором. Она сказала ему:

— Посиди тут; я пойду на кухню, приготовлю салат-сюрприз. — Взяла смену белья, кое-что из одежды и удрала через черный ход.

— Не ругай меня, любимый, — упрашивала она. — Я свободна, свободна, свободна. Пусть он там хоть все перебьет. Я увожу тебя в свадебное путешествие.


Бывает, что пейзажи, открывающиеся по пути следования, выглядят настолько иными на обратном пути, что человеку, возвращающемуся с прогулки, кажется, что он заблудился. Родную деревню, увиденную в неожиданном ракурсе с какого-нибудь холма, можно принять за другую, незнакомую. В свете явления Жермены на улице Эстрапад любовница предстала Жаку едва узнаваемой, а собственную комнату и вовсе было не узнать.

С минуту до него доходил смысл предложения: сесть в ближайший поезд и провести воскресенье на ферме стариков Рато, уехавших в Гавр.

Оправившись от шока, Жак впал в такое же буйное помешательство, как и Жермена. Они окрестили свое путешествие «Вокруг света» [15]. Жаку надо было спуститься к хозяйке и предупредить, что он уезжает и вернется в понедельник утром к началу занятий.

Не рискуя оставлять Жермену в своей комнате, куда мог зайти Питер, он закрыл ее в пустующей комнате Мариселя, снабдив лампой и сигаретами. Там она была в безопасности.

Спустившись, Жак застал профессорскую чету за важным делом: профессор заводил свои часы Буль. Пришлось ждать, пока пробьет подряд все «ровно» и «половины». После чего Жак, и без того исчезавший каждый субботний вечер, сообщил, что проведет воскресенье за городом у приятеля.

Берлины не возражали, лишь бы ученик предстал в понедельник утром в кабинете наставника. Жак побежал наверх, освободил Жермену, и они быстро собрались.

Все уместилось в одну сумку. Это обстоятельство стало лишним поводом для ликования. Они давились от неудержимого смеха. Жак, продолжая игру в «Вокруг света», шептал, что надо соблюдать осторожность, пробираясь мимо каюты злодея-англичанина с красными бакенбардами, с мешком денег и вуалью из сачкового тюля. Этот англичанин выслеживает их от самого Ливерпуля и строит козни им на погибель.

Освещая себе путь спичками, они беспрепятственно спустились по лестнице и сели в автомобиль, оставленный Жерменой на углу улицы Муфтар.

VI

Чтобы передать дух этого путешествия, потребовался бы весь волшебный арсенал иллюзиониста. Флажки, букеты, фонарики, яйца, золотые рыбки.

Жермена сохранила нежный пушок нетронутого персика — сохранила чудом. Ее не раз уже трогали. Жака уберегала от грязи некая защитная оболочка, наподобие жирового слоя, благодаря которому лебедь не намокает в воде. Но и тот, и другая пропускали мимо первые заснеженные деревья, первых животных на своем пути, как полуночник, возвращаясь домой в пять часов утра, пропускает мимо телеги зеленщиков, направляющихся на рынок.

Впрочем, это неважно. В Жермене было что-то наследственно-сельское. Она возвращалась в потерянный рай, и Жак был уже не Жаком, а Жерменой, а значит, одной из тех повозок на высоких колесах, которые ранним утром дышат свежестью на площади Согласия, баюкая огородников, спящих, подобно королям-лежебокам, на ложе из капусты и роз.

Поистине, Жермена кому угодно отвела бы глаза. Впору было и впрямь подумать, что не иллюзионист, а весна собственной персоной пускает в ход свои тайные пружины и ящики с двойным дном.

Как же было Жаку, который мирился с идолом скейтинга, не принять эту бутафорскую раннюю зелень за настоящую?

«Тысячи дорог удаляют от цели, — говорит Монтень, — к ней ведет одна». [16]

Жак шел к цели. В вагоне он прижимал к себе Жермену, согревал ее и ребячился вовсю.

Жак не нравился себе, но другим нравился. Они с Жерменой составляли красивую пару. Все принимали их за бесхитростных юных влюбленных, собравшихся на прогулку.

Сколько непосредственности, сколько сюрпризов! Но эти сюрпризы бедной девочке брать было неоткуда, кроме как из рукава.

Закулисных нитей Жак не видел так же искренне, как дети, аплодирующие представлению. Заслужить аплодисменты детей — уже хорошо.

Жермена, отбросив прежние уловки, искренне верила в золотые часы и голубей, которых извлекала на свет. Иллюзионист разделял иллюзии публики.

И вообще это путешествие было единственным глотком свежего воздуха, единственным чистым счастьем, которое им выпало.

Ферма была маленькая. Жермена перездоровалась со всеми служанками и коровами. Целая свора щенков не давала ей проходу, покусывая за нога. Она вскрикивала, отбрыкивалась, роняла шляпку.

Завтракали в зале, где в камине пылал пожар. Ели чистые продукты, каких никогда не едят в городе. Только сыр в виноградном листе, подпорченный по всем правилам, составлял разительный контраст творогу и свежему мясу.

После завтрака Жермена показала Жаку комнату отца, старого и уже неисправимого пьяницы.

Посреди этой комнаты висел бумажный абажур всех цветов радуги. На комоде стояли выцветшие матросские и свадебные фотографии, а под стеклом — полумакет фрегата, наклеенный на волны, писанные зеленой краской.

— Вот тут я — девственница, — сказала Жермена, протянув Жаку рамку из морских раковин. Раковины окружали голого младенца.

У Жермены была здесь своя комната. Там они спали и там любили друг друга — в последний раз. Предчувствовал ли это Жак? Ни сном ни духом. Как и Жермена. И это понятно, поскольку в дальнейшем им предстояло еще не раз заниматься любовью.


Они пустились в обратный путь на рассвете третьего дня, не успев устать. Они слышали петухов, занимавшихся друг от друга, как огоньки огромного газового канделябра. Все было обледенелое, мокрое, девственное. Жермена храбро щеголяла красным носом. Ни морщинки не являла она чистому утру.

В шкафу она откопала свою старую фотографию. На снимке глаза у нее были близоруко прищурены. Жаку эта гримаска показалась божественной. Жермена подарила ему фотографию.

Еще они взяли с собой творога и свежих яиц. Они действительно объехали вокруг света.


Жермена успела забыть, как выглядят парижские улицы в такую рань. Нечаянная радость еще продлила приключение. Это было возвращение в привычный уклад, не омраченное печалью. Крики торговцев, тренировочная гонка тощих бегунов за велосипедистами; служанки, выколачивающие вывешенные из окон коврики, курящиеся паром лошади напоминали ей детство.

Они договорились, что после занятий Жак придет к ней завтракать. Взяли такси, потому что Жермене захотелось подвезти его.

Шофер гнал, как бешеный, срезал углы, перемахивал островки безопасности. Жермену и Жака швыряло друг на друга, из стороны в сторону, они целовались, стукаясь зубами, и веселились от души.

При каждом новом подвиге шофер оглядывался, пожимал плечами и подмигивал им.

После долгих объятий Жермена высадила Жака на улице Эстрапад. Было около десяти. Он глядел на ее машущую перчатку, пока такси набирало скорость. Времени ему как раз хватило, чтобы переодеться и ровно в срок, подобно Филеасу Фоггу, прибыть вместе с однокашниками в кабинет, где г-н Берлин пытался научить их географии.


Жермена зашла на почту и позвонила домой. Жозефина, которой в тот знаменательный вечер приказано было отвечать Озирису, что она не видела, как мадам уходила, рассказала ей о бешенстве бедняги. О его розысках, мольбах, проклятиях. Он разбил зеркало, а потом плакал, ибо был суеверен. Все воскресенье караулил телефонные звонки, подъезжающие автомобили, метался по комнате. Наконец, уже вечером, заявил с нарочитым спокойствием:

— Жозефина, вернется мадам или нет — я ее покидаю. Можете передать ей это от меня. Соберите мои вещи. Остальное предоставляю ей. Пусть распорядится всем этим, как хочет.

— Уф! — выдохнула Жермена. — Скатертью дорожка.

Она знала, что красивая девушка никогда не остается на мели.

Дома ее ждала сестра.

— Ведь предупреждала я тебя, что этим кончится, — воскликнула Лут. — Нестор не желает больше тебя видеть. Когда заговаривают о тебе, он плюется.

— Ну и пусть плюется, — отвечала Жермена. — Я с ним задыхаюсь. Мы с Жаком ездили в деревню. От Нестора пахнет затхлостью.

— Как ты собираешься жить?

— Не беспокойся, детка. К тому же Нестор — сущая липучка. Очень удивлюсь, если он не попытается вернуться.

Вернулся Озирис так скоро, что столкнулся с уходившей Лут. Жермена, успевшая прилечь, заставила его дожидаться в прихожей.

Войдя, он остановился, отвесил поклон и опустился на стул в изножье кровати.

— Дорогая Жермена… — начал он.

— Это что, тронная речь?

Он приосанился.

— Дорогая Жермена, между нами все кончено, кон-че-но. Я написал тебе письмо, в котором разрываю наши отношения. Но, зная твое небрежное обращение с письмами, я пришел прочесть его тебе.

— Знаете ли вы, — сказала она, — что вы более чем смешны?

— Возможно, — не отступался Нестор, — но вы все же выслушаете мое письмо.

И достал его из кармана.

— Я не стану слушать.

— Станете.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Ладно. Все равно я его прочту.

Она заткнула уши и затянула песенку. Озирис голосом человека, привыкшего выкрикивать биржевой курс, начал:

— Безумная моя бедняжка…

Жермена прыснула.

— Мадам смеется, следовательно, мадам слышит, — заметил Нестор. — Итак, я продолжаю.

На этот раз Жермена запела во весь голос, и чтение стало невозможным. Нестор положил письмо на колено.

— Хорошо, — сказал он, — я умолкаю.

Она убрала руки от ушей.

— Но только, — он угрожающе поднял палец, — предупреждаю тебя: если ты не дашь мне читать, я уйду. И ты меня больше не увидишь. Ни-ког-да.

— Так ведь этим письмом ты и так разрываешь отношения.

— Разрыв разрыву рознь, — промямлил этот человек, гениальный в цифрах, то есть в поэзии, и беспросветно тупой в любви, в которой никакой поэзии нет. — Я хотел разойтись по-хорошему, как положено, а ты меня гонишь. Ладно бы я требовал от тебя отчета…

— Я не обязана перед тобой отчитываться, — закричала Жермена, выведенная из себя этой комедией, — ну а если уж ты так хочешь, что ж, отчитаюсь. Да, я тебя обманывала. Да, у меня есть любовник. Да, я сплю с Жаком. — И при каждом «да» она дергала себя за косу, как за шнур звонка.

— Ну, знаешь ли! — С этими словами Озирис встал и, отступив на шаг, прищурился на нее, как портретист.

И обвинил Жермену в том, что она навлекает его подозрения на смирного, услужливого мальчика, чтобы он, Озирис, гонялся за ним, пока она будет принимать своего настоящего любовника. Он добавил, что его не проведешь; да, он богат, и многие норовят от него поживиться, но быть богатым — это профессия, нелегкая профессия, которая учит разбираться в людях.


Жермена таяла от восхищения. Хоть в театре остались такого рода персонажи, до сих пор она не верила, что они существуют в жизни.

— Нестор, вы неподражаемы, — сказала она. — Я правда сплю с Жаком. Да вот (в дверь позвонили), это наверняка он. Я жду его к завтраку. Спрячьтесь и сами во всем удостоверьтесь.

Она хотела порвать окончательно.

— Ага, «спрячьтесь», — фыркнул Нестор. — Больно уж просто. У вас на все есть уловки, изобразить можно что угодно. Я остаюсь здесь.

И едва хлопнула входная дверь и из прихожей донесся голос Жака, крикнул:

— Жак, мой мальчик, представляете, что выдумала Жермена?

Жак вошел.

— Она говорит, что вы с ней спите!

Соприкасаясь с Жерменой, Жак заражался ее хитростями. Он с первого взгляда сориентировался в ситуации, понял, что его любовница, обессиленная усталостью, раскололась.

— Полно, г-н Озирис, успокойтесь, — сказал он. — Вы же знаете, какая Жермена злючка. Она дразнит вас, потому что любит.

Жак, эта чистая душа, так чисто сработал, что Нестор остался с ними завтракать и распечатал коробку сигар.

Царицы Египта! Не ваши ли это маленькие мумии с золотыми поясками покоятся в богато разукрашенной коробке?


Проза. Поэзия. Сценарии

Озирис ел, курил, хохотал, потом ушел на биржу.

Жермена дулась, корила Жака за его хитрость.

— Значит, ты не хочешь, чтоб я была только твоей?

— Я не хочу быть виновником такого серьезного шага, которым ты когда-нибудь меня попрекнешь.

Ферма, парное молоко, свежие яйца остались где-то далеко-далеко.


Когда Лазарь приступил к брату с расспросами, Нестор похлопал его по плечу.

— Жермена оригиналка, — сказал он, — в этом ее прелесть. За ней не поспеть. Взяла и поехала к себе на ферму: стосковалась по коровам. Нашему брату, биржевым дельцам, этого не понять. Лут — та попроще, как бы это сказать… нет в ней того огонька, изюминки. Хотя, конечно, у нее есть свои достоинства. Нет, я с Жерменой не расстанусь.

Этот эпизод теперь виделся Озирису как очередное приобщение к тесному кругу посвященных. Пересуды, анонимные письма вызывали у него улыбку превосходства, словно он знал некую тайну, в силу которой Жермена могла давать сколько угодно поводов для сплетен, но это лишь украшало ее богатого покровителя.

Эта довольно туманная тайна состояла в нестандартности его любовницы — в ее любви к природе, в увлечении собаководством.

Его спрашивали: «А где Жермена?» Он отвечал: «Я предоставляю ей полную свободу. Ее увлечения — не мое дело».

Лут была потрясена. Не обладая столь гениальной легкостью, она вынуждена была признать, что сестра показала класс.

VII

В таком виде все и оставалось: грязное белье, сигаретные пачки, старые расчески в номере гостиницы. Жаку не было нужды страдать от этого беспорядка. Он его уже не замечал. Он смотрел глазами своей любовницы, которая только так и жила с самого детства.

Скоро беспорядок пополнился новым элементом.

Вот уже три недели Жермена получала дурные вести об отце. Она его не любила и оставляла письма без ответа.

— Видишь ли, — говорила Луиза, — выходить в свет вечерами — наша профессия.

Но Жермена, считая себя более «приличной», смотрела на Луизу немного свысока, и ей представлялось, что лучше скрывать болезнь старика Рато, чтобы не стеснять своей свободы. Она даже себя почти уверила, что мать преувеличивает серьезность положения и волнуется по пустякам.

Однажды вечером, когда она переодевалась, чтобы пойти на какой-то спектакль с Жаком и Озирисом, Жак обнаружил под телефоном плохо спрятанную телеграмму: «Отец умирает срочно приезжай целую». Жермена спрятала ее, чтоб не отменять похода в театр. Жак молча указал ей на телеграмму.

— Брось, — сказала она, подкрашивая губы. Потом подвигала ртом, растирая помаду. — Поеду завтра.

Рато скончался у себя на ферме в одиннадцать вечера, во время антракта.

Последние две недели г-жа Рато читала ему «Дом купальщика» [17], где Иглезиаса расплющивает механический потолок. У Рато эта глава перепуталась с действительностью. Он вообразил себя Иглезиасом и, в самом деле задавленный потолком своей комнаты, распластавшись на полу, свернув голову набок, чтоб оказаться как можно ниже, умер на глазах у перепуганной жены.


Рато завещал жене все, что получил от дочери, и выражал желание быть похороненным в семейном склепе на Пер-Лашез. Озирис нанял в похоронном бюро фургон-катафалк.

Лут была в ссоре с матерью.

Поскольку Жермена отказывалась ехать на ферму за покойником одна, Жак выпросил на улице Эстрапад внеочередной отпуск. Нестор должен был дать им свой автомобиль, более приспособленный для трудных дорог, чем лимузин. Фургон выехал на полдня раньше.

Эта поездка на ферму не шла ни в какое сравнение с той. У шофера было зеркальце, заменявшее ему глаза на затылке. Приходилось следить за собой.

Жермена продумывала возвращение. Мать она любила. Она возьмет ее в Париж недели на две. Этажом ниже своей квартиры она снимала еще три комнаты, служившие мебельным складом. Она распорядилась вынести часть мебели в бельевую, а часть использовать для обустройства этих комнат. У г-жи Рато будет свой уголок.

Дочь рассчитывала, строила планы и была искренне растрогана.

Неспособная притворяться, кроме как перед Нестором, она не пролила ни единой слезы об отце-пьянице, побои которого были ей слишком памятны. Она радовалась освобождению матери.


Г-жа Рато вышла им навстречу. Она плакала; в одной руке у нее был носовой платок, в другой испанский веер.

С тех пор как ей не надо было больше работать, она отрастила ногти и, не зная, куда девать руки, не выпускала из них этого веера. Фигурой она напоминала мешочек для лото. У нее было красное, с правильными и заурядными чертами лицо, цвет которого, как у английского судьи, подчеркивался белым париком.

Дочь представила ей Жака. Вдова обратила к нему взгляд человека, страдающего морской болезнью.

Гроб стоял в зале, где молодая пара завтракала во время путешествия «Вокруг света».

Жермена вела свою роль с большим тактом. Она решила, что г-жа Рато должна ехать в автомобиле, а катафалк следом.

Всякий раз, как произносилось слово «катафалк», г-жа Рато горестно покачивала головой, повторяя:

— Катафалк… катафалк.

Обратный путь был сущим наказанием. Жермена то и дело постукивала в переднее стекло, призывая шофера ехать помедленнее, чтобы г-н Рато не отстал.

Вдруг она оглянулась, посмотрела в заднее окно и вскрикнула:

— Где же он?

Сколько хватал глаз, тянулась пустая дорога. Катафалка не было.

Развернулись и поехали обратно разыскивать тело. Наконец нашли. Оно потерпело аварию на одном из проселков. Надо было менять колесо. Домкрат оказался неисправен. Жаку и шоферу пришлось взяться за работу.

Целый час они бились, ободряемые горестным покачиванием головы г-жи Рато, обессилевшей от икоты и слез, прежде чем смогли двинуться дальше.

Хорошо хоть Жермена, которую нервировало молчание Жака, избрала такой маршрут, чтоб поскорее высадить его на улице Эстрапад, благодаря чему водители из похоронного бюро могли некоторое время тешиться иллюзией, что везут какого-то высокопоставленного покойника в Пантеон.


Траур г-жи Рато задал работы модельерам и модисткам. Жермена, находя весьма респектабельным иметь мать-вдову, выводила ее на люди. Они вместе ходили по магазинам — роскошь, которой больше всего наслаждалась г-жа Рато. Всюду она первым делом приценивалась к крепу. Накупила креповых платьев, пеньюаров, накидок, токок, капоров и косынок. Впрочем, она берегла свои траурные наряды и никогда не выходила, если ожидался дождь. Потому что, — говорила она, — креп больно линючий.

Но подобно тому как на катафалк ничтоже сумняшеся водружают яркий букет, г-жа Рато не расставалась со своим веером.

Как-то в воскресенье, когда Жермена повезла ее в Версаль, принудив Жака разделить эту повинность, безмолвие, царившее в автомобиле до самого Булонского леса, позволило ему рассмотреть веер.

На нем была изображена смерть Галлито.


Нет ничего более похожего на закат, чем коррида. Бык, изящно склонив свою могучую шею, свой широкий кудрявый лоб Антиноя, смотрит на толпу и вонзает рог в живот упавшего навзничь матадора. На заднем плане пикадор на окровавленной лошади с ребрами, выступающими, как у испанского Христа, пытается поразить пикой несообразительное животное, на загривке которого колышется букет бандерилий. На правом краю какой-то человек перелезает через ограждение, а слева, как эгинский лучник [18], который, говорят, стреляет с колена для того, чтобы заполнить угол, горбатый служитель уравновешивает композицию своим горбом.

Жак маялся от скуки. Он робел перед траурным крепом. У него не хватало храбрости зажать в коленях ногу Жермены.

Галлито, — тупо отдавалось у него в голове, — Гал-гал-гал-галлито, гал-гал-гал.

И это «гал» [19] зацепило в памяти стишок Виктора Гюго:

Хотел Галл королевиных губ яда;

Хоть и лгал, королев иных губя, да

За ним дам миллион —

Хоть за Ним; да мил ли он?

Он бормотал их себе под нос, как привязавшуюся песенку.

— Что ты там бормочешь? — спросила Жермена.

— Ничего. Вспомнил один стишок Виктора Гюго.

— Прочти сначала.

«Хотел Галл королевиных губ яда;

Хоть и лгал, королев иных губя, да

За ним дам миллион —

Хоть за Ним; да мил ли он?»

— И что все это значит?

— Галл — некий человек по имени Галл; хотел королевиных губ яда — хотел целовать королеву; несмотря на то, что лгал и губил других королев, дамы были готовы идти за ним хоть за Ним.

— Не понимаю, что такое — за ним за ним?

— Город такой есть — Ним.

— А дальше что?

— Ничего, это всё.

— Издевался он, что ли, этот Виктор Гюго — такую чушь писать?

— Это он нарочно: шутка такая.

— По-моему, не смешно.

— Смешно и не должно быть.

— Ничего не понимаю.

— Тут строчки на слух одинаковые, а по смыслу разные.

— Объясни получше.

— Они рифмуются не в конце, а сплошь.

— Тогда это не стихи, раз они просто одинаковые.

— Они не одинаковые, потому что смысл разный. Это такая фигура высшего пилотажа.

— Не вижу никакого высшего пилотажа. Я тебе хоть двадцать таких фигур сочиню, если достаточно повторить подряд одно и то же и сказать, что это стихи.

— Жермена, да ты послушай; ты же не слушаешь…

— Спасибо. Я, стало быть, дура.

— Ох, Жермена…

— Ладно, не будем об этом, раз я не способна понять.

— Я не говорил, что ты не способна понять. Ты сама попросила объяснить эти стихи. Я объясняю, а ты злишься…

— Я? Злюсь? Ну, знаешь ли! Да я плевала на твоего Виктора Гюго.

— Во-первых, Гюго никакой не мой. Во-вторых, я тебя люблю. Стихи дурацкие, и хватит о них.

— Только что ты говорил, что они не дурацкие. Ты их назвал дурацкими только чтоб отвязаться.

— Мы же никогда с тобой не ссорились. Неужели переругаемся из-за такой ерунды?

— Как хочешь. Я тебя вежливо спрашиваю, а ты, видите ли, о чем-то думаешь, я тебе мешаю, и ты суешь мне конфетку, чтоб отстала.

— Я тебя не узнаю!

— Я тебя тоже.


Эта сцена, столь мелочная, первая сцена между Жаком и Жерменой, продолжалась от самого Булонского леса. Бросив «я тебя тоже», Жермена отвернулась и всю дорогу смотрела на деревья. Г-жа Рато по-прежнему обмахивалась веером.

Они прибыли в Версаль, перекусили в «Отель де Резервуар» — ни Жермена, ни ее мать не проронили ни слова.

На обратном пути Жермена нарушила молчание и самым покладистым голоском начала:

— Жак, любовь моя, эти стихи…

— Ох!

— Пожалуйста, объясни мне их.

— Вот слушай. Повторяю раздельно: Хотел — Галл — королевиных — губ — яда; — Хоть и лгал — королев — иных — губя — да — За ним — дам — миллион — Хоть за Ним — да — мил — ли — он?

— Ну вот, видишь, это одно и то же.

— Да нет же.

— Ты только говоришь «да нет», а вот докажи.

— Тут и доказывать нечего. Это известный пример.

— Известный?

— Да.

— Знаменитый?

— Да.

— Тогда почему я его не знаю?

— Потому что ты не интересуешься литературой.

— Ага, что я говорила? Выходит, я дура.

— Послушай, Жермена, ты не дура, совсем даже наоборот, но сегодня ты меня просто пугаешь. Ты нарочно стараешься меня напугать.

— Только этого еще не хватало.

— До чего же грустно мучить друг друга из-за такой глупости.

— Я тебя за язык не тянула.

— Хватит. Мне плохо. Теперь я прошу: помолчи.

Так они продолжали обмениваться уколами до самого дома. Тут г-жа Рато разомкнула уста.

— Знаете что, дети мои, — сказала она, складывая веер, — все это никак не отменяет того, что мсье Галл пользовался успехом у дам.

Это материнское изречение свидетельствовало о непогрешимом чувстве реальности.

Вообще г-жа Рато высказывалась редко, но метко. То это было: «Бедный мой муж всего за час прибрался», то — «Что вы говорите, г-н Жак? Париж назывался Лютецией? Вот новости!»

Как-то она расхваливала «прекрасную статую Генриха IV», и Жак машинально осведомился, конная ли эта статуя. Она, подумав, ответила: «Не совсем», — невзначай сотворив какого-то кентавра.

Жермена покатилась со смеху. Г-жа Рато обиделась. Жак готов был сквозь землю провалиться.


Наутро после истории с Галлом Жак проснулся в печали. Как послеоперационный больной бредит холодными напитками, как человеку с пораженным седалищным нервом, которому нельзя сидеть, чудятся стулья, так он думал о скромных женах — помощницах в мужских делах и созидательницах семьи. Но он перебарывал эту тягу к чистой воде, словно тягу к алкоголю.

Однажды ночью, обнимая Жермену, он шепнул ей, что хочет ребенка. Жермена призналась, что эта радость ей недоступна.

— Я бы давно уже родила, — сказала она, — если б это было возможно. В утешение развожу фокстерьеров.

По улову можно судить о червяке. Почти за каждым какой-нибудь да прячется. Бедный Жак! Большой неосторожностью было бы с его стороны меняться судьбой с благородными животными, к которым влечет его желание. А ну как почувствуешь, едва облачась в их шкуру, не только несовершенства, прежде незаметные за листвой парка или дымовой завесой бара, но и глубоко скрытую ущербность?

Эти отягчающие обстоятельства нисколько не ослабили его привязанность к Жермене. Напротив. Он жалел ее. Тем самым он жалел себя. Его любовь росла и дремала, как убаюканный младенец.

Как-то раз у Жермены случилась вечеринка-экспромт: заявилась на огонек Сахарная Пудра со своей компанией.

Сахарная Пудра имела шестьдесят лет за плечами и двадцать пять на вид. Она соблюдала режим: пила только шампанское и спала только с жокеями и профессиональными танцорами. У нее была своя опиекурильня. Там переодевались в крепдешиновые кимоно, курили, сбившись в кучу-малу на кровати, слушали, как покойный Карузо поет «Паяцев» [20].

Это избранное общество орало, скакало, вальсировало,

Около семи все погрузились в фургон, который вел глухой, немой, слепой шофер, белый, как статуя из кокаина.

Когда Жак и Жермена зашли к г-же Рато, она сидела к ним спиной. Двигался только ее веер.

— Мама, здравствуй.

— Здравствуй, доченька.

— Какой-то у тебя странный голос.

— Да нет… нет.

— Да.

— Да нет же.

— Правда, г-жа Рато, у вас странный голос.

— Вот и Жак заметил, с тобой что-то не так.

— Ну хорошо, — сказала наконец вдова, — раз уж ты настаиваешь, не скрою, мне кажется странным, что моя дочь устраивает прием, а меня не приглашает.

— Мам, ну что ты говоришь, сама подумай. Во-первых, ты в трауре (дочь забыла, что траур этот распространяется и на нее), ну а потом, не могу же я знакомить тебя с м-ль Сахарной Пудрой.

Эта оригинальная мотивировка дала Жаку ключ к некоей потайной дверце. Ибо, подобно тому как дама держит в руках журнал, на обложке которого изображена та же дама с тем же журналом, на обложке которого… и картина повторяется до тех пор, пока масштаб не кладет ей предел, но и за этим пределом предполагается незримое продолжение — так, когда мы думаем, что достигли дна определенного социального слоя, остается еще множество возможностей применить изречение какого-то короля: «Я стою дальше от моей сестры, чем она — от своего старшего садовника».

Жак все это принимал. Он слишком безоглядно жил своей любовницей, чтоб судить ее поведение или ее семью. Теперь уже его темная сторона извергает, подобно каракатице, чернильные облака на светлую сторону. Она, прежде посылавшая ему помощь, мало-помалу ослепляет его.


Луиза пользовалась Махеддином, а Махеддин Луизой. Этот безлюбый обмен развлекал их. Одновременно с драмой Жака и Жермены они разыгрывали скабрезную увеселительную пьеску.

Луиза получала чеки от одного иностранного принца. Ему предстояло царствовать и редко удавалось покидать пределы своих будущих владений. Он бывал на тех конференциях в Лондоне, где собираются великие мира сего. После чего проводил две недели с Луизой. Он рассказывал ей о секретных делах Европы и о ребячествах собранных под одной крышей королей — как они разыгрывают друг друга, меняя местами ботинки, выставленные за дверь. Он ей даже писал, и г-жа Сюплис часто говорила своим голосом ясновидицы: если когда-нибудь монсиньор бросит Луизон, она передаст его письма за границу. Удивляюсь, как это монсиньор решается писать такие вещи. Она им даст ход. Он у нее в руках.

В общем, Луиза была свободна все время, кроме критических моментов мировой политики.

Пятнадцатого числа каждого месяца офицер с синими усами являлся на улицу Моншанен, щелкал каблуками и вручал ей конверт.

Махеддин любовался его мундиром через окошечко туалетной комнаты.

Однажды в шестом часу утра Махеддину, одевавшемуся, чтобы присоединиться к Жаку у метро, взбрело на ум пошутить. Луиза спала. На ночном столике стояла коробочка, куда она клала мелкую монету и кольца. Шутка, не слишком остроумная, состояла в том, чтоб со звоном бросить в кучку монет еще одну и разбудить таким образом спящую игрой «парочка в дешевых номерах».

Сон обладает собственным космосом, собственной географией, геометрией, хронологией. Бывает, он переносит нас в допотопные времена. Тогда мы вспоминаем таинственную науку моря. Мы плаваем, а кажется, будто летаем безо всякого усилия.

Воспоминания Луизы так далеко не заходили. Звон монеты извлек ее из менее глубоких слоев сна.

— Гюстав, — вздохнула она, — оставь мне на что позавтракать.

То был вздох десятилетней давности.

Махеддина это умилило и позабавило. Он шел один по пустынным улицам и смеялся. Жак уже поджидал его. Махеддин рассказал, что может всколыхнуть в сонном омуте падение монеты.

— Бедняжка, — сказал Жак, — не рассказывай ей.

— Вечно ты все драматизируешь, — воскликнул Махеддин. — Так нельзя. Только жизнь себе отравляешь.

В метро Жак обнаружил, что забыл свои наручные часы. Ни в этот, ни в следующий день он не виделся с Жерменой, а на третий решил забежать на улицу Добиньи в десять утра и забрать их.

Г-жи Сюплис в привратницкой не было. Он повернул ключ в двери, миновал прихожую, распахнул дверь. И что же он увидел? Жермену и Луизу.


Они спали, сплетясь, как буквы монограммы, и даже так чудно, что непонятно было, где чьи ноги и руки. Представим себе даму червей без одежды.

Перед этими белоснежными телами, разбросанными по простыням, Жак остолбенел, как Пьеретта над пролитым молоком [21]. Убить их? Нелепость, к тому же плеоназм: казалось невозможным сделать этих мертвых еще мертвее. Только чуть шевелились приоткрытые губы Жермены, а у Луизы подергивались ноги, как у спящей собаки.

Поразительнее всего была естественность этой картины.

Можно было подумать, что откровенное бесстыдство празднично украшает этих девушек. Возвеличенные пороком, они обретают в нем отдохновение.

Откуда всплыли эти две утопленницы? Вне всякого сомнения, издалека. Волны и луны играли ими от самого Лесбоса, чтобы выложить напоказ здесь, в пене кружев и муслина.


Жак очутился в таком дурацком положении, что решил уйти, чтоб и следа его не заметили. Но как Иисус воскресил грешника, его присутствие воскресило Луизу.

— Мам, это ты? — спросила она, протирая глаза.

Открыв же их, узнала Жака и толкнула Жермену.

Надо было улыбаться — или ударить. Жак выдавил:

— Что ж, все ясно.

— Что тебе ясно? — закричала Жермена. — Ты бы пред почел, чтоб я обманывала тебя с мужчиной?

Женщина ее класса, если все еще любит, подыскивает подходящую ложь. Но она, сама того не понимая, уже не любила. Воскресенье на ферме минуло, огонь под котлом угас, и ее сердце долюбливало лишь по инерции.

— Молодой ты еще, — заключила Луиза, зевая.

Жак забрал свои часы и унес ноги.

Осознание собственной глупости пришло к нему уже у Берлинов. После личного взбрыка он вновь смотрел на все глазами Жермены. Он поделился своим открытием с Махеддином, которому давно были известны отношения подруг.

— Да брось ты, — сказал тот. — Законы морали — это правила игры, в которой каждый плутует, так уж повелось, с тех пор как мир стоит. И ничего тут не изменишь. Ступай к четырем на скейтинг, составь им компанию. У меня урок. Зайду за вами в шесть.

Жак побрился, полюбовался близоруким портретом, поздравил себя с тем, что у него только и соперников, что Озирис да Луиза, сдул греческий перевод и побежал на скейтинг. Там давали гала-концерт — бенефис какого-то музыкального произведения.

VIII

Зал был битком набит. Даже во время пауз в ушах стоял вулканический рокот роликов по бетону. По очереди играли негритянский оркестр и механический орган. Негры перебрасывались трубными звуками, словно кусками сырого мяса. Около органа, извергавшегося из-за картонного крылечка, за столиком сидела дама в трауре и писала письма. Она меняла валики. Невеселая толпа кружила на месте, и каждому казалось, что вокруг него пустота. В подвальном помещении красовался чудесный тир, разукрашенный курительными трубками, красными мишенями, вереницей зайчиков, пальмами и зуавами. Фонтан с пляшущим на струе яйцом заменяла клумба тюльпанов, которые сшибали стреляющие. Дама, заправляющая тиром, наклонялась и восстанавливала цветение. Мужчины в свитерах катали шары. Наверху эта игра отзывалась в перерывах музыки стуком сапожной колодки, швыряемой об стены.

С хоров, вознесенных над залом, два американских моряка с беснующимися от вентиляторов ленточками склоняли над бездной профили Данте и Вергилия.

Все было украшено флажками и лампочками.

Номер представлял собой ретроспективу канкана. Восемь женщин — пережитки золотого века — изображали сущее землетрясение в курятнике под ритмы Оффенбаха.

То ничего и не разглядеть было, кроме их черных ляжек в некоем Пале-Рояльском постельном хаосе; то они со всего маху выбрасывали ноги ввысь, словно пробку от шампанского, и пена нижних юбок заливала их с головой. Само рождение Венеры не взбило бы столько пены.

Этот танец задевает за живое парижанина не меньше, чем коррида — испанца. Он завершается двойным шпагатом, просвечивающим карточным домиком, сквозь который, преломив свой восковой бюст, улыбается старушка Эйфелева, расколотая надвое до самого сердца.


Несмотря на толчею, Жак нашел девушек, успевших занять места. Его все еще преследовал их давешний образ многорукого индусского божка. Приходилось делать над собой усилие, чтобы разъединить их.

— Озяб? — сказала Жермена. — Держи стакан.

Жак счастлив был ухватиться губами за соломинку, через которую пила Жермена; вдруг столик содрогнулся от мощного толчка в ограждение площадки. Две красные руки ухватились за плюшевый барьер. Жак поднял глаза. Это был Стопвэл.

— Добрый день, Жак! Извините. Я тут катался. Увидел вас. Как снег на голову, да? Я не знал, что вы сюда захаживаете.

— Но, — Жак силился перекричать орган, из-за которого трудно было расслышать друг друга, — как же я вас-то ни разу не видел, если вы здесь бываете?

— Я катаюсь в другом месте. Сегодня я тут по делу.

— Он скрылся из виду.

— Кто это? — спросила Жермена.

— Англичанин, тот самый злодей из «Вокруг света».

— Пригласите его, — сказала Луиза, — а то он один; вы даже не предложили ему посидеть с нами.


Так вот и собираются тучи, холодеет воздух, пригибаются растения, и перламутровый отблеск приструнивает воду.


Жак сходил за Стопвэлом, и Стопвэл пришел и сел между Жерменой и Луизой.

Как говорит Верлен у Люсьена Летинуа: «Он был чудесным конькобежцем». Его наряд составляли «никербокеры» — английские бриджи прелестного покроя, свободно болтающиеся на ляжках и застегивающиеся у колена, шотландские гольфы, рубашка с отложным воротником и полосатый галстук его клуба. Его грация, его непринужденность поразили Жака.

Он привык видеть его в пансионе Берлина, а сейчас, как живописное полотно, которое не производит особого впечатления без рамы, без надлежащего освещения, и обретает силу лишь окантованное, висящее на стене под ярким светом, — так Стопвэл на скейтинге предстал в новом измерении.

Жермена завела речь о мужской элегантности. Уязвленный Жак заявил, что все англичане элегантны по установленному образцу и что французская элегантность выше хотя бы в силу своей исключительности. Он привел в пример экстравагантные наряды некоторых членов Жокей-клуба, очаровательная странность которых делала каждый единственным в своем роде. Ему хотелось донести до собеседников изысканность покойного герцога Монморанси [22], когда он в изношенном, запятнанном костюме садился за столик, не снимая шапокляка.

Он бьет мимо цели. Надвигающаяся беда лишает человека всякой сноровки.

Стопвэл соглашается с ним. Стопвэл поддерживает беседу. Не скрывает своих ошибок во французском. Впервые он действительно разговаривает. У Берлинов он до этого не снисходит.

Он говорит об Англии. Это моряк, говорящий о своем корабле. Жак справедлив; он видит в этом благородство. Со своей крайней правой позиции он отвешивает поклон. Голова его никнет.

Теперь Стопвэл уничтожает его косвенным ответом. Он говорит об элегантности. Он перебивает свою речь трогательными «знаете» — жуткими, как его рукопожатие,

— В Лондоне, знаете, есть настоящая элегантность, — говорит он. — Напротив Рампельмейер, например (обращаясь к дамам), лавочка шляпника Локка. Очень черная и очень маленькая; такая маленькая, что приказчики заколачивают ящики на улице. Весь уголь Англии (и у Стопвэла прорезаются интонации леди Макбет, произносящей знаменитую фразу — «Все ароматы Аравии»), весь уголь Англии создал этот маленький алмаз. В… витрине — так, кажется, по-вашему — можно разглядеть старые, очень старые головные уборы вековой давности, побелевшие от пыли. М-р Локк никогда их не чистит. И когда лорд Рибблсдэйл примеряет шляпу, тогда, знаете, это великолепно.

Он скандирует это «великолепно» и нажимает на «ве» и «ли», зарывая руки в карманы, набитые никелированными цепочками и ключами. Женщины молчат.

Жермена впитывает его слова. Глаза ее затуманены. Жак в смятении, ибо, сросшись с этой женщиной, которая без всякого перехода отрывается от него, он видит себя умаляющимся по мере того, как она удаляется. Подобно башмачнику из «Тысячи и одной ночи», он возвращается в свой первоначальный облик. Он вновь становится тем, чем был до их любви.

Эта пытка, физическая и моральная, выше его сил.

— Что с вами, Жако, дружочек? — спрашивает Луиза. — У вас губы дрожат.

Но Жермена уже не слышит ни вопроса, ни ответа.

— Хоп! — командует Стопвэл, вставая на свои ролики, — пошли кататься.

Жермена поднимается и идет за ним, как рабыня.

Жак смотрит на площадку. Она вытягивается и изгибается в кривых зеркалах Музыка тоже меняется, как это бывает, когда слушаешь оркестр, то затыкая, то отпуская уши. Он видит Питера и Жермену — двух монахов Эль Греко. Они удлиняются [23], зеленеют, подымаются в небо, бездыханные, в молниях ртутных ламп. Потом кружатся далеко-далеко: приплюснутая карлица-Жермена, Стопвэл, превратившийся в кресло эпохи Луи Филиппа, взбрыкивающее толстыми ножками вправо-влево. Бар кренится, как палуба. Лицо Луизы наплывает крупным планом, как в художественном фильме. Она шевелит губами, а Жак не слышит ни слова.

Он больше не обогащен, не наполнен Жерменой. Он ощущает свои кости, ребра, свои желтые волосы, свои неровные зубы, свои веснушки — все, что ему ненавистно и что он успел забыть.

Под прожекторами вальса, который душит Жака, Стопвэл под руку с Жерменой катится на одной ноге через всю площадку в позе возничего. Стопвэл выпячивает грудь. Он воображает себя Ахиллом. На какую-то секунду он представляется Жаку нелепым, и возникает наивная надежда, что вот сейчас Жермена это заметит, убежит, вернется сюда одна, признается, что все было шуткой.

Луиза не жестока, но она женщина. Ей вспоминается свое. Она снисходительно наблюдает за жертвой.

Появляется Махеддин. Луиза подмигивает, делает рот подковой и указывает движением подбородка на вальсирующую пару.

На эту мимику Махеддин отвечает мимикой же, выпятив нижнюю губу, наклонив голову и закатывая глаза.

Отрубленная голова Жака скатывается на грудь.

— Уведи его, — говорит Луиза своему любовнику. — Он того гляди в обморок упадет.

Жак отказывается. Он не из тех, кто уходит. Он из проклятой расы тех, кто остается, кто допивает последнюю каплю.

Вальс кончается. Жермена и Стопвэл направляются к столику, цепляясь за стулья и посетителей. Жермена падает на какую-то толстую даму. Смеется. Дама возмущается. Стопвэл пожимает плечами. Муж дамы встает. Дама успокаивает его и усаживает обратно.

Жак угадывает сцену в общих чертах. Все это как-то не в фокусе.

Луиза тем движением подбородка, каким на похоронах предупреждают чересчур болтливого друга, что прямо перед ним стоит один из родственников усопшего, указывает Жермене на страдальца.

— Ничего, переживет, — говорит та.

Слова эти были гуманны — в том смысле, в каком закон признает актом гуманности выстрел в упор, которым офицер добивает расстрелянного, еще подающего признаки жизни.

— Сигарету? — предлагает Стопвэл.

Чарующая внимательность заплечных дел мастера.

Отзвучали заключительные такты; они вышли на улицу. Сели в автомобиль Жермены. Жак, вскидываясь, бессильно мотаясь, смутно различал окружающее. Чей-то профиль: Махеддин, Одеон, афиши, Люксембургский дворец, таверна Гамбринус, фонтан. Подвозили Стопвэла.

Автомобиль остановился около Пантеона. Стопвэл вылез. Жермена окликнула Жака, продолжавшего сидеть:

— Ты что, уснул? Приехали.

Он что-то забормотал, выскочил из машины, молча дошел до дома со Стопвэлом. Махеддин отправился к Луизе.

Питер ушел в свою комнату, Жак — в свою. Там, упав на колени у кровати, он выплеснул слезы, которые стояли у него между ресниц водяными линзами и превращали мир в гротеск.

Жак не представлял, как он сможет жить дальше — вставать, умываться, учиться — с этой мукой, немыслимой, а всего-то, кажется, час как длящейся.

Он с извинением отказался от обеда и лег. Он надеялся, что сон даст ему передышку.


Сон нам не подчиняется. Это слепая рыба, всплывающая из глубин, птица, камнем падающая на нас.

Он чувствовал, как рыба плавает кругами вне пределов досягаемости. Птица, сложив крылья, сидела на краю бессонницы, крутила шеей, чистила перья, переступала с ноги на ногу и внутрь не шла.

Жак-птицелов затаил дыхание [24]. Наконец птица решилась, взмыла, скрылась, и Жак остался наедине с невозможным.

Невозможно. Это было невозможно. Сердце Жермены набрало такую скорость, что Жак никак не мог уловить перехода.

Он сам видел, как лицо, только что бывшее здесь, в одну секунду оказалось за несколько километров. Сам ощутил безответность руки, еще вчера искавшей его руку. Сам поймал вместо ласкающего взгляда — придирчивый.

Он твердил про себя: это невозможно. Стопвэл презирает женщин, а остальное — притворство, оксфордское пижонство. Он девственник. Он кривится, если речь заходит о физической любви. «Это не принято, — говорит он и добавляет, — как вообще можно с кем-то спать?»

Даже если Жермену обуяла новая прихоть, она уводит в пустоту.

Стопвэл остерегается Франции. С того берега Ла-Манша на него глядят его отец-пастор, его футбольная команда, его товарищи по клубу. Тревога ложная: последствий не будет.

Внезапно у него тяжелеют веки. Челюсти смыкаются. Птица попалась в ловушку, рыба — в банку. Он спит.

Он видит сон. Ему снится, что это не сон, а Стопвэл, одетый в шотландскую юбочку, хочет уверить, что сон. Потом он едет на роликах — и летит. Он летит вокруг скейтинга, на котором растут деревья. Стопвэл пытается унизить его, говорит Жермене, что он не летает, что это ему снится. Жермена подпрыгивает рядом со Стопвэлом, помогая себе зонтиком. Этот зонтик у них вместо парашюта. Юбка Стопвэла становится очень длинной, даже со шлейфом.

Жермена поет под аккомпанемент церковного органа «Безмолвное Гонорато». Это бессмысленное название во сне имеет какой-то смысл.

Жак падает. Он приземляется на дно простынной норы. Он проснулся. Слышно, как укладывается Махеддин. Значит, уже утро. Он засыпает снова. Опять скейтинг.

Площадка вращается. За счет этого и создается впечатление, что Стопвэл скользит по ней. Жак раскрывает Жермене этот обман. Она смеется, целует его. Он счастлив.

Дружок тормошит его — пора на урок. Он встает, ополаскивает лицо холодной водой.


Одно за другим, как солдаты по тревоге, его уснувшие воспоминания просыпаются и строятся в ряд. И вчерашний скейтинг в свой черед. Но едва он становится в строй, остальные уменьшаются. Один он растет, раздувается, превращается в колосса.

Смертельно раненный может жить, не осознавая своей раны, пока в ней торчит нож. Стоит его вынуть — потечет кровь, и заработают законы плоти.

Холодная вода убрала нож.

Жак решает бежать к Жермене, хоть она и спит еще в этот час, чтоб его поцеловали, поругали, залечили его рану.


В момент пробуждения в нас мыслит животное, растение. Мысль первобытная, ничем не прикрашенная. Мы видим страшный мир, ибо видим то, что есть. Чуть погодя разум засоряет нам взгляд своими ухищрениями. Он преподносит маленькие безделки, игрушки, которые человек изобретает, чтобы скрыть пустоту. И нам кажется, что вот теперь-то мы видим верно. Неприятные ощущения мы относим на счет эманаций мозга, перестраивающегося со сна на явь.

Жак успокаивал себя. Урок начинался в девять. Он обменялся рукопожатием с Питером. В десять поймал автомобиль, купил по дороге цветов и явился к Жермене.

Удивленная Жозефина открыла дверь. Жермена еще спала.

— Я ее разбужу, — сказал он.

Жак вошел. Жермена, сном унесенная вспять, являла свое прежнее лицо. Он узнавал каждую черточку, любуясь и радуясь. Он приложил к ее щеке свежие цветы.

Она была из тех, кто чутко спит и просыпается сразу.

— Это ты? — сказала она. — С ума, что ли, сошел — будить людей в такую рань!

— Не мог выдержать, — отвечал он. — Мне приснился сон, будто ты меня бросила. Поймал автомобиль…

Жермена не боится разбивать сердца. Она разделяет убеждение прислуги, что всякую драгоценную вещь, если она и разобьется, можно склеить.

— Это был не сон, дружочек. Забери свой букет. Я играю по-честному. Я люблю Питера, и он меня любит. Ты себе еще найдешь дюжину не хуже меня. Иди, я спать буду.

Она отвернулась к стене. Жак лег на пол и разрыдался.

— Слушай, — отрезала Жермена, — тут тебе не больница. Терпеть не могу, когда мужчина плачет. Ступай к себе на Эстрапад и занимайся. При таком образе жизни к экзаменам не подготовишься.

Жак умолял. Ее облекал непроницаемый парафиновый слой, противогаз тех, кто уже не любит.

Она мерила любовь Жака по своей, полагая, что все должно обойтись однодневным кризисом.

— Жозефина, принесите г-ну Жаку коньяку.

Сейчас она была как дантист, который знает, что удаление зуба чрезвычайно болезненно, но если и вызывает потрясение организма, то ненадолго.

Жак, подчиняясь ей, выпил. Жозефина помогла ему встать, подала шляпу, трость и выпроводила его, опять же, как ассистент дантиста. Ассистенту известно, что такое послеоперационный шок, но надо впускать следующего клиента, который и так заждался.


С этой минуты жизнь Жака помутилась, как колесо опрокинутого велосипеда, как фотографическая пластинка, если открыть аппарат.

— Будь с ним поласковее, — твердила мужу г-жа Берлин, — он страдает.

— Отчего?

— Не спрашивай. Женщины чувствуют такие вещи.

Ибо она продолжала сочинять свой роман.

Махеддин по-прежнему встречался с Луизой, его уходы и приходы раздирали Жаку сердце. Это соседство было ему плохим утешением.

Ждать — самое кропотливое занятие. Мозг, словно улей в день роения, пустеет, в нем не остается ничего, кроме составляющих некой безрадостной работы. Если наши суетные чувства пытаются этой работе помешать, пчелы боли парализуют их. Надо ждать, ждать, ждать; машинально питаться, чтобы снабжать энергией фабрику ложных звуков, ложных расчетов, ложных воспоминаний, ложных надежд.

Что делал Жак? Ждал.

Чего он ждал? Чуда. Какого-нибудь знака от Жермены, письма.

Лежа на кровати — сердце узлом, вроде тех морских узлов, которые стягивают или распускают, дергая за веревку, — он караулил двери парадного, почтальона, разносящего письма по этажам.

Он наколдовывал звуки — в подъезде, на лестнице. В коридоре эти явственные звуки гасли.

Случалось ли ему выйти — он боялся возвращаться. Он спрашивал консьержку:

— Мне не было писем?

— Не было, г-н Форестье, — отвечала она.

Тогда он думал, что консьержка могла не заметить почтальона. Он считал до двенадцати на каждой ступеньке. Его суеверному сознанию представлялось, что за это время письмо может само собой возникнуть на столе.

Однажды утром он его получил. «Приходи в пять часов к Луизе, — писала Жермена, — надо поговорить».

Он поцеловал письмо, сложил, спрятал вместе с близорукой фотографией и не расставался с ним даже в дальнейшем.

Как дотерпеть до пяти?

Он слонялся, разговаривал, неумело убивал время, которое мастерски убивало его.

Стопвэл избегал его, они встречались только за столом. Махеддин счел его повеление признаком выздоровления, г-жа Берлин — героизма. Ее отношения с Жаком представлялись ей подобием любви герцога де Немура и принцессы Клевской [25].

В четыре часа Жак отправился на улицу Моншанен.


Обе женщины были там. Луиза делала вид, что всецело занята полировкой ногтей. Жермена расхаживала по комнате. У нее была новая прическа, открывавшая уши. в ушах серьги, новое лицо, костюм в черную и бежевую клетку, которого Жак раньше не видел.

— Садись, — сказала она. — Ты знаешь, что я человек откровенный. Есть, конечно, женщины, которые отпираются и виляют, но я не из таких. Стопвэл не хочет… — она подчеркнула: не хочет, — чтобы мы были вместе, пока не поставим тебя в известность и не получим твоего согласия. Честно говоря, не много я видала друзей, которые бы так поступили в подобном случае. Сегодня мы с ним обедаем в Энгиене. Ну так как — да или нет?

— Ну же, ну, Жак, миленький, — подбодрила Луиза, отрываясь от своего маникюра, — сделайте красивый жест.

Нельзя сказать, чтоб она была недовольна.

Этот «красивый жест» разозлил Жака. Он нашел в себе силы ответить:

— Красивых жестов, Луиза, не бывает. Только министры и дамы-патронессы делают красивые жесты. Я откланиваюсь. Нельзя мешать двум любящим сердцам.


Даже под ножом гильотины остается надежда, поскольку, если механизм заест, правосудие дает помилование. Жак еще надеялся, что его великодушие тронет Жермену и возвратит ее к нему.

— Пожмем друг другу руки, — сказала она.

Он узнал английское рукопожатие.

— Чаю? — спросила Луиза.

— Нет, Луиза… нет. Я пойду.

Он закрыл глаза. В них отпечаталось платье Жермены, и под веками его шахматный рисунок стал красным, медленно проплыл вправо, вновь возник слева и проплыл опять.

На улице Эстрапад Жак постучался к Стопвэлу.

— Стопвэл, — объявил он, — Жермена мне все сказала. Она свободна.

Понял ли это Питер так, что она сказала и впрямь все — или воспользовался случаем, чтоб нанести последний удар?

— Мы же джентльмены. Поверьте, я и не подозревал, что в комнате Мариселя — женщина. Я услышал, что там кто-то возится. Думал, Дружок.

После этих не поддающихся пониманию слов Жак оказался в коридоре, как водящий при игре в жмурки, когда его хорошенько закружили.

Махеддин уходил. Жак перехватил его и взял в оборот. Он узнал, что в вечер появления Жермены на улице Эстрапад, во время священнодействия с часами, Стопвэл, оповещенный Дружком, заглянул в комнату Мариселя и извинился. Жермена удержала его, сказала, что ждет Жака, расспросила об остальных пансионерах, о занятиях, об английских колледжах. Стопвэл заметил, что во французских коллежах не хватает спорта, и спросил, занимается ли спортом она. Она сказала — нет, не занимается. Только катается на роликах. И объяснила, где.

— Все, исчезаю, — воскликнул Стопвэл, — пока не вернулся Форестье. Он, знаете, мнителен. Может подумать, что я зашел нарочно. Обещайте не говорить ему, что я открывал эту дверь.

Жак вспомнил свои шутки, англичанина из «Вокруг света».

Он вернулся в свою комнату. На самом чистом его воспоминании оказалось пятно.


И вот он там, где мы застаем его в начале этой книги. Он вскидывается. Упирается. Снова ставший Жаком, он глядится в зеркало.

Зеркало — не водная гладь Нарцисса; в него не нырнешь. Жак утыкается в него лбом, и дыхание его скрывает бледное, ненавистное ему лицо.

Как черные очки, так и меланхолия гасят краски окружающего мира; но сквозь них можно смотреть, не отводя глаз, на солнце и смерть.

Так что он, не жмурясь, рассмотрел самоубийство, как экзотическое путешествие. Такие путешествия кажутся нереальными. К ним еще надо себя подготовить.

Жака страшила безобразная смерть. Ему виделся тот журналист в Венеции, позеленевший и распухший. Вспоминался самоубийца на берегу Сены с размозженными висками, с колышущимися в воде ногами танцора.

На днях доктор, жилец с пятого этажа, сокрушался о том, как много народу умирает от наркотиков. Он рассказывал, как одна из его пациенток позвонила ему ночью, почти обезумевшая. Ее любовник, которого она считала спящим, оказался мертвым. Он принял слишком большую дозу.

Доктор приехал, одел мертвеца, в обнимку перетащил его в машину и отвез в клинику с не слишком строгими порядками, чтобы спасти эту замужнюю женщину, погасить в зародыше скандал, затрагивающий известное в деловых кругах имя.

Жак решается.


Около одиннадцати утра он отправился на скейтинг. Пустынный зал переводил дух. Бармен протирал стойку. Жак поздоровался с ним и, краснея, начал:

— Вы знаете, сам я никогда не употребляю…

— Да, г-н Жак, — отозвался бармен, знающий наизусть эту вступительную фразу новичков.

— У вас есть?.. Мне для одной русской.

Бармен зашел за кассу, вытянул шею, проверяя, одни ли они, снял с полки трехлитровую бутылку шампанского, отвинтил фальшивое дно и спросил:

— Сколько вам? Четыре грамма? Двенадцать?

— Десять, пожалуйста.

Бармен отсчитал десять пакетиков по двадцать франков каждый, спрятал деньги и посоветовал соблюдать крайнюю осторожность.

— Можете на меня положиться, — заверил Жак, сунул порошки в карман, пожал ему руку и покинул скейтинг.

Сокращая путь к выходу, он пошел через площадку. Эта площадка была его Гревской площадью [26]. Она укрепила его решение.

Он вернулся домой спокойный, как тот, кто, запасшись билетом и плацкартой, может больше не забивать себе голову скучными мелочами предстоящего путешествия.


Проза. Поэзия. Сценарии

IX

Каким бы классом мы ни ехали, всех нас вместе жизнь на той же огромной скорости, в одном и том же поезде мчит к смерти.

Мудрее всего было бы спать всю дорогу до этой конечной станции. Но увы, езда завораживает нас, и мы проникаемся столь неумеренным интересом к тому, что должно бы всего лишь помочь нам скоротать время, что в последний день нам трудно уложить свой чемодан.

Всего-то из-за коридора, который связывает разные классы, незаконно сближая и смешивая две души, сознание, что конец пути или высадка кого-то одного на промежуточной станции неминуемо разрушит идиллию, делает мысль о прибытии невыносимой. Хочется долгих остановок в чистом поле. Глядишь в окно, которое телеграфные провода превращают в неумелую арфистку, вновь и вновь разучивающую одно и то же арпеджио.

Пытаешься читать; все ближе конец пути. Завидуешь тем, кто за минуту до смерти, подобно Софоклу, не забывшему о парикмахере для Федона и о петухе для Эскулапа, без паники приводят в порядок свое хозяйство.

Жак, не снеся одиночества, выбрасывается из поезда на полном ходу. Или, быть может, водолаз, задыхающийся в скафандре человеческого тела, хочет снять его. Он нашаривает сигнальный трос.

Он разделся, написал несколько строчек на отрывном листке блокнота, положил его на видное место и распечатал пакетики с порошком.

Он аккуратно ссыпал их содержимое в пустую сигаретную пачку. Порошок искрился, как толченая слюда.

На полке у него всегда стояли — привычка, заимствованная у Стопвэла — бутылка виски, сифон и стакан. Он налил виски, размешал в нем порошок и залпом выпил. Потом лег.


Вторжение свершилось со всех сторон сразу. Лицо его отвердело. Ему вспомнилось подобное же ощущение, испытанное когда-то у дантиста. Он трогал онемевшим языком незнакомые зубы, торчащие в чем-то деревянном. Летучий холод хлорэтана сушил глаза и щеки. Волны мурашек пробегали по телу и останавливались вокруг бешено колотящегося сердца. Эти волны накатывались и откатывались от мизинцев ног до корней волос, подражая слишком тесному морю, которое все время забирает у одного пляжа то, чем наращивает другой. Место волн заступал смертный холод; он переливался, исчезал и возникал, как узоры муара.

Жак ощущал на себе груз веса пробки, веса мрамора, веса снега. Это ангел смерти совершал свою работу. Он ложится всем телом на того, кто сейчас умрет, и ловит его на малейшей рассеянности, чтобы обратить в статую.

Этот ангел — посланец смерти, вроде тех чрезвычайных посланников, что вступают в брак вместо принцев. Соответственно делают они это бесстрастно.

Массажиста не взволнует прикосновение к женскому телу. Ангел работает — холодно, жестоко, терпеливо — вплоть до спазма. Тогда он улетает.

Жертва чувствует, как он неумолим, подобный хирургу, дающему хлороформ, удаву, который, чтобы заглотать газель, медленно, постепенно расслабляется, словно рожающая женщина.

«Снежный человек… снежный человек…». Невнятный повтор завораживал его слух. Есть песочный человек, про которого говорят детям, когда они упрямо засиживаются вечером со взрослыми и оступаются в простодушный сон. Подбородок тычется в грудь и пробуждает их, и они, как встрепанные, выныривают на поверхность.

Жаку слышался какой-то голос, проговаривающий: «Снежный человек… снежный… снежный…» Не следовало на это попадаться, и Жак плыл на спине, запрокинув голову, лишь по оглохшие уши погруженный в неведомую субстанцию. Ибо в работе ангела ужасно было то, что, не подчиненная никакому порядку, она совершалась сверху, снизу, изнутри. Эта работа не была грубой; ангел делал передышку и возобновлял ее с прежним усердием.

Между решением утопиться, осуществлением его и сюрпризами, которые оно преподносит организму — пропасти, и какие! Сколько малодушных, едва вода зальет им ноздри, принимаются плыть или, если плавать не умеют, отчаянно изобретают способы удержаться на воде!

Жаком овладевал страх. Ему хотелось молиться, сложить руки как следует. Руки были неподъемные, нетранспортабельные.

Мертвая рука, отлежанная во сне, быстро наливается шипучей сельтерской; она пузырится и становится послушной. Руки Жака оставались безжизненными.

Движения, совершаемые аэропланом, не воспринимаешь, сидя внутри. Сам аппарат неподвижен. Пассажир, замурованный в шлеме и очках, видит домики, которые уменьшаются или растут, мертвый город, рассеченный рекой. Этот город качается или вертикально воздвигается настенной картой. Внезапно мы видим его у себя над головой. Этой игре вселенной вокруг пилота сопутствует страх. Сводит живот. Закладывает уши. Головокружение пронизывает грудь, как проволока — брусок масла. Бывает, что приземляются, думая, что летят на тысячеметровой высоте: пилот принял вереск за лес.

Жак, распростертый на кровати, начинал путать собственное состояние с явлениями внешнего мира. Стены дышали. Бой часов доносился то из чернильницы, то из шкафа. Окно было то ли закрыто, то ли распахнуто в звездное небо. Кровать плыла, кренилась, колебалась в неустойчивом равновесии. Он падал и медленно подымался.

В мозгу у Жака прояснилось, несмотря на пчелиный гул. Он увидел Тур, свою несчастную мать — она распечатывает телеграмму и каменеет; отца, собирающего чемодан.

«Вот и конец, — подумал он. — Смерть показывает нам всю нашу жизнь». Но больше он ничего не видел. Лицо матери изменилось. Теперь это была Жермена. Не то Жермена, не то мать. Потом одна Жермена, которую мучительно трудно было собрать в памяти. Он путал ее губы и глаза с глазами и губами какой-то англичанки, мельком виденной в казино Люцерна и привлекшей его желание. И все поглотил эдельвейс. Он рассматривал в лупу эту морскую звездочку из белого бархата, произрастающую в Альпах. Ему было девять лет. Пришлось пропустить поезд на Женеву, потому что он топал ногами и требовал, чтоб ему купили такой цветок.

— Воспоминания… — твердил он. Вот и воспоминания.

Но он ошибался. Эдельвейсом сеанс закончился.

Ночные звери прячутся днем; пожар выгоняет их из укрытий. Окончание корриды перемешивает публику с солнечной и теневой стороны; наркотическая буря перемешала в Жаке его темную и светлую стороны. Он смутно ощущал какую-то гнусность, какое-то бедствие, не относящееся к физической драме. Он не помнил ни о своем растраченном сердце, ни о беспутных ночах; он выблевывал их, как пьяный, не удержавший в желудке вино, которое сам не помнит, где пил.


Жак подымается. Он покидает собственные пределы. Он видит изнанку всех карт. Он не разбирается в системе, которую сейчас колеблет, но предчувствует, что понесет за это ответственность. В ночи человеческого тела есть свои туманности, свои солнца, земли, луны. Разум, уже не столь рабски зависящий от косной материи, догадывается, до чего же прост механизм мироздания. Будь это не так, его бы заедало. Он прост, как колесо. Наша смерть разрушает миры, которые в нас, а миры окружающего нас неба — внутри какого-то существа неимоверной величины. А что же Бог — в Нем вообще всё? Жак падает обратно.

Рассуждения такого масштаба не редкость при наркотических отравлениях. Многим посредственностям они внушают иллюзию великого ума. Те воображают, что разрешили мировые проблемы.

После недолгого затишья муаровые переливы, озноб, судороги возобновились. У Жака оставалось все меньше и меньше сил для борьбы. Родники пота пробились по всему его телу. Сердце еле билось. Он ощущал это биение тем слабее, чем неистовей оно было совсем недавно.

Ангел уложил его на лопатки. Он тонул. Вода поднялась выше ушей. Эта фаза длилась нескончаемо.

Жак больше не сопротивлялся.

— Вот так… вот так… — приговаривал ангел, — видите, совсем немножко осталось… не так уж это трудно…

Жак отвечал:

— Да… да… совсем не трудно… совсем… — и безропотно ждал.

Наконец, словно торпедированный корабль, который становится тяжелым, как дом, оседает и кособоко погружается в море, Жак пошел ко дну.


Он не умер.

Ангел получил неведомо какой контрприказ.

Дружок вернулся со студенческого бала (первого в его жизни) в пять утра и, отчасти чтобы занять спичек, отчасти — заручиться свидетелем своего подвига, заметив свет в щели под дверью, заглянул к Жаку.

Он увидел лжетруп, блокнот с запиской, разбудил Махеддина, Стопвэла, Берлинов, доктора с пятого этажа.

В ход пошли грелки, припарки. Жака растирали, вливали сквозь стиснутые зубы черный кофе. Открыли окно.

Г-жа Берлин, воображая себя причиной самоубийства, обливалась горючими слезами. Берлин кутался в одеяло.

Спасательные работы приняли организованный характер. Послали за сиделкой. В восемь часов доктор объявил, что Жак вне опасности.

И чему он обязан был жизнью? Жулику. Снова, но на этот раз не впрямую, его спасла темная сторона. Бармен продал ему какую-то довольно слабую смесь.

X

Выздоровление затянулось, ибо отравленная кровь наделила его желтухой. После желтухи в левой ноге обнаружились симптомы неврита, который затем стал рассеянным. Жаку нравились его пронзительные уколы, которые одни только и отвлекают от навязчивой идеи, а в медицине именуются пронизывающими.

Несмотря на благопристойное исчезновение чемпиона по прыжкам, улица Эстрапад усугубляла его изнеможение.

Наконец, когда его стало можно перевозить, г-жа Форестье, которая жила в гостинице и весь месяц ухаживала за сыном с помощью Дружка, забрала его в Турень.

Там-то и просыпается Жак за полдень февральского дня, уже оправившийся и от яда, и от лекарств.

Его комната оклеена обоями со сценами старинной псовой охоты. Жар в камине яркий, пушистый, полосатый, издали похожий на кошку, а если подойти вплотную — пугающий, как морда тигра. Мать сидит около шезлонга и вяжет.

Жак оттягивает пробуждение. Он притворяется все еще спящим. Он не пускает воспоминания детства мешать его новым воспоминаниям.

Он занят нескончаемой, неуклюжей перестановкой шахматных фигурок: Жермена, Стопвэл, Озирис, Жак Форестье. Он исправляет свои ошибки, просчитывает невыполнимые комбинации.

Эта игра изводит его и подрывает скудные силы выздоравливающего. Через несколько секунд на шахматной доске все перемешивается; Озирис, Стопвэл, Жермена зажимают его со всех сторон. Он проиграл, как всегда.

Жак задается вопросом: не обознался ли он, не была ли Жермена подделкой, заблуждением его желаний, обманутых случайным сходством. Но нет. Желание не ошибается. Она из той самой расы.

Ибо везде на земле это особая раса; раса тех, кто не оглядывается, не страдает, не любит, не болеет; раса-алмаз, которая режет расу-стекло.

Ее-то представителям Жак и поклонялся издали. На этот раз он впервые столкнулся с ними вплотную.

Что могут сделать друг другу такие вот Жермена и Стопвэл? Но Дружок может порезаться о Стопвэла до самой души.

То же и раса-река. Дружок и Жак — из расы утопленников. Жак легко отделался. Еще немного — и остался бы на дне. Впрочем, какой толк с того, что его выудили? Потечет мимо какая-нибудь из этих рек, сверкнет какой-нибудь из алмазов — и он неотвратимо кинется туда же.

Так нет же! Он будет бороться. Воля может изменить линии руки. Можно воздвигнуть плотину и повернуть судьбу по-своему. Улисс привязался к мачте; привяжется и он. У домашнего очага он спасется от сирен. Распознать их легко. Стоит решиться больше не преклонять к ним легковерного слуха — и сразу обнаружится пошлость их музыкального репертуара.

Что такое, собственно, алмаз? Разбогатевший сын угольщика. Не станем жертвовать ему своим будущим. Ни реке, ни алмазу. Не видать больше наших слез ни жидкой, ни твердой воде.

Так уговаривает себя Жак. Ему кажется, что он четко выделил враждебный тип, очертил его, видит как на ладони, накинул петлю на призрак, что он вооружен против опасности, о которой знает все.

Слова «река, алмаз, стекло, сирена» — всего лишь дикарские тотемы. Полезней был бы перечень примет. Но откуда ему взяться? У истинного чудовища несметное множество самых разных голов. Тело его скрыто за их бесчисленностью.

Жак потягивается, с улыбкой взглядывает на мать. Она встает. Сейчас она совершит трогательную бестактность — выдаст свою ревность.

— Жак, — говорит она, — сыночек, не мучь ты себя из-за скверной женщины.

Жак разом забывает свои решения. Он подбирается, готовый дать отпор. Г-жа Форестье снова садится. Он нашаривает на столе бумажник, демонстративно вынимает фотографию Жермены. И что же видит? Актрису. Он закрывает глаза. Потерянная было узда возникает вновь. Он хватается за нее. Мать все прощает и говорит, лишь бы не молчать:

— А помнишь Иджи д’Ибрео в Мюррене?

Она считает петли…

— В газете извещение о ее смерти. В Каире.

На этот раз г-жа Форестье роняет вязание. Жак валится на подушки. Слезы бегут по его лицу — глубинные слезы.

— Жак… ангел мой! — вскрикивает мать. — Что ты, что? Жак!

Она обнимает его, окутывает своей шалью.

Он рыдает и не дает ответа.

Ему видится кровать. У кровати стоит бог Анубис. У него собачья голова. Он лижет маленькое личико, такое застывшее, такое благородное, уже мумифицированное страданием.

Эпилог

К концу месяца Жак был здоровее, чем до болезни, ибо болезнь — отдых, целительный для нервных людей. Надо было возвращаться к учебе. Решили, что в Париж он поедет с матерью, что они устроятся там по-семейному, и г-жа Форестье наймет репетитора. Идею эту подал Жак. Он чувствовал, что еще недостаточно обрел равновесие, чтобы жить без поддержки. Он знал, что они с матерью будут неминуемо ушибаться друг о друга, но константа любви, уважения подаст ему сигнал при малейшем отклонении от курса. Собственная его природа была недостаточно прямой, чтобы одергивать его. Когда она клонилась и сбивалась с пути, это происходило плавно и незаметно.

Г-ну Форестье больше не нужно было свинцовое грузило. Он отдал свою жену сыну. В мае он их навестит.

В Париж прибыли утром, и по сожалению о том, что он сходит с поезда не один, Жак понял, насколько необходимым будет присутствие г-жи Форестье. У него перехватывало дыхание. Он никак не мог решиться нырнуть в толпу. Трудно было войти в море. Вновь обретенное, оно показалось ему холодным и бурным.

Г-же Форестье надо было проветрить квартиру, договориться с прислугой, убрать чехлы и камфару. В семь они с Жаком встретятся и пойдут куда-нибудь обедать.

Улица возбуждала его исцеленное тело. Он говорил себе: «У меня открылись глаза. Я смотрю на Париж, как смотрел на Венецию. Нужны драмы, чтобы разбудить меня».

Затем он вновь впадал в бессилие под хаосом домов, автобусов, вывесок, загородок, киосков, свистков, подземных рокотов. Он вспоминал молодых героев Бальзака, которые, попадая в Париж, ставят ногу на первую ступеньку золотой лестницы. Для себя он не находил никакой зацепки. Он тяжело всплывал поверх этого легкого Парижа. Он был пятном масла на воде; плавучим обломком. Ему стало тошно.

Надо было зайти к потенциальному преподавателю, знакомому его отца, на улицу Реомюр. По счастью, того не оказалось дома. Жак оставил свою карточку.

Когда он проходил мимо почты около биржи, какой-то человек вышел из-под земли. Он узнал Озириса. Озирис, выходящий из некрополя, зияющего под храмом, был богом Озирисом, воплощением прошлого. Сердце Жака неистово забилось. Он прибавил шагу.

— Эй! Жак! Жак!

Нестор окликал его. Скрыться было невозможно.

— Куда вы так бежите? Ну надо же! Вот не ожидал вас встретить. Жермена говорила, что родители заточили вас в деревне. Между нами говоря, я вас посчитал изменником. Вроде бы мы ничем вас не обидели. Что ж так исчезать, не попрощавшись?

Жак промямлил, что был очень болен, что только что приехал из Турени и всего на один день.

— В Париж — на один день? Нет, я вас так не отпущу. Пойдемте выпьем вермута.

Контора Озириса была в двух шагах, на улице Ришелье.

Между тем как Нестор открывал двери, разоблачался, доставал из стенного шкафа вермут и стаканы, Жак увидел на каминной полке совсем недавнюю фотографию Жермены. На глаза ему навернулись слезы.

— Вы хорошо выглядите, только бледноваты. Выпейте-ка, — говорил Нестор, — вермут хорошо действует на лимфатическую систему. Курите? Нет? И я больше не курю. Соблюдаю режим. Вот поглядите на мой живот.

Он развалился в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, левая рука на щиколотке, в правой — стакан.

— Эх, Жак, чертяка! Сколько мне Жермена ни твердила, что родители вас затребовали в срочном порядке, я все гадал, не обида ли у вас какая. Поди знай, что Жермена могла учудить! Ей бы все дразниться. То-то она обрадуется, что я вас видел. А знаете нашу последнюю причуду — кто у нас нынче фаворит? Нет, конечно, откуда вам знать. Попробуйте-ка угадайте — Махеддин! Да-да, голубчик, Махеддин. Только и света в окошке, что Махеддин. Махеддин поэт, Махеддин красавец! Видите, она не меняется.

Жак не ожидал услышать имя араба. Его удивление развеселило Нестора. Он хлопал себя по коленям и хохотал.

— Мода есть мода. Пройдет в свой черед. Было уже, видали. Было и прошло, было и прошло… Жермена у нас нынче курит сигареты с амброй, ест рахат-лукум, жжет гаремные благовония. Все, от чего меня воротит. Я старый дурак. Махеддин всегда прав. Заметьте, если бы это я навязывал ей такой восточный базар, не приняла бы ни за что на свете. Вот вам женщина. Вот вам Жермена. Я не вмешиваюсь. Такая уж она есть, не нам менять.

— А Луиза?

— Луиза? Жермена с ней больше не видится. Тут своя история. Представьте себе, Махеддин вовсе не спал с Луизой. Это была платоническая любовь. А Жермена, видите ли, Махеддина у нее увела, и прочая, и прочая. Украли ее поэта! В общем-то меня не слишком огорчает, что она раздружилась с Луизой. Тоже штучка. Тут, видите ли, до Махеддина свет клином сошелся на Англии. Мы и спортом-то занимались, и в гольф играли, и верхом ездили, ели порридж, читали «Таймс». Помереть можно было со смеху. Ну, раз на повестке дня Англия, нужен англичанин. Обзавелись англичанином; симпатичный, впрочем, парнишка. Да вы его знаете: Стопвэл. Как раз после вашего отъезда Стопвэл и попал в любимчики. Жак нас покинул — подавай нам обновку. Улавливаете? Бах — и готово. Англия продержалась тридцать семь дней. Через неделю после первого приступа англомании она находит этого вашего Стопвэла. Через месяц после находки я получаю анонимку. Жермена вам изменяет… (стиль вам известен), у нее холостяцкая квартирка на улице Лобиньи. Ладно. Допустим. Я клюю. С охоты мчусь прямо на улицу Добиньи. Звоню. Открывают. И знаете, кого я там накрыл? Стопвэла. Стопвэла с Луизой. Ни больше, ни меньше. Бедняга Стопвэл был красный, как помидор. Луиза хохотала до слез. Квартирка-то ее — чтобы прятаться от Высочества, который проживает в Париже инкогнито. Видите, как все переврали! По дороге домой я все не мог решить, рассказывать ли Жермене? С ней ведь не знаешь, как обернется. В этот раз восприняла все трагически. Она-то считала Стопвэла девственником. Плакала. Как же, разбилась ее игрушка, ее конек, ее Англия. Я уж и заступался за Стопа, и объяснял, что плоть слаба, что Луиза… «Не надо. Он скотина. Все мужчины подлецы», и т. д., и т. п. Заявила, что ноги его больше здесь не будет. Кричала, что ее дом не дансинг, что она уедет жить одна на ферму. Уверяю вас, было что послушать.


Жак слушал, и ему было довольно-таки неловко. Квинт Курций [27] пишет, что Александр, имея дело с варварами, мало-помалу заражался их недостатками. Но Жак если и подцепил от Жермены толику надувательской ловкости, успел уже ее утратить. Он больше не был Жаком из «Вокруг света». У него в голове не укладывалась такая слепота. Сейчас он был похож на детектива, который, угадав вора под усами банкира, нащупывает рукоятку револьвера. Он старался понять, не издевается ли над ним Озирис — может быть, он все знает и готовит какой-нибудь подвох?

Нестор продолжал:

— Чего ж вы хотите, дружок, она дьявол, сущий дьявол. Я ее такой и люблю, а поскольку она мне верна, остальное неважно.

Вермут Жака выплеснулся на кресло.

— Оставьте, ничего, — сказал Озирис. — Ей надо как-то развлекаться. Я-то ее развлекать не могу. Я снимаю ей квартиру, одеваю ее, балую, но у меня ведь банк. Голова забита расчетами. Будь я таким вот Стопвэлом или Махеддином — по сей день пас бы ослов в Египте.

Он встал. Побарабанил по оконному стеклу.


Последние слова придали этому человеку такое величие, что Жак чуть отступил, чтобы охватить его взглядом. Быть может, то, что он в состоянии разглядеть — лишь подножие? Ему почудилось, что некий гранитный Озирис, восседающий на пяти ярусах мертвецов, улыбается с неизмеримой высоты, а вокруг него — небосвод в созвездиях цифр.

Озирис прервал молчание.

— Вот так, — сказал он, — такие-то у нас дела. А вот и сводка биржевых курсов. Мне надо идти. Вы со мной? Вам сейчас куда? Могу подвезти.

Нестор взял свое пальто и цилиндр. Нет. Перед Жаком был знакомый Нестор-простофиля. Его рога не были рогами быка Аписа.


В приемной молоденький телефонист наклеивал на конверты марки.

— Что вы делаете, Жюль? — спросил Озирис. — Вы наклеиваете марки по пятьдесят сантимов на городские письма?

— Других под рукой не оказалось, г-н Озирис, и я подумал…

— Зря подумали, вы уволены.

Лик Озириса был воплощением непреклонности. Служащий пошатнулся.

— Без возражений, — прикрикнул Озирис, — пройдите в кассу. Вы уволены.

Хлопнула дверь.

На лестнице Жак все еще видел перед собой искаженное лицо человека, потерявшего работу. Под сводом парадного он решился. На тротуаре заговорил.

— Г-н Озирис, — сказал он, — извините, мне надо бежать. Но окажите мне одну милость. Это насчет Жюля. Вы были несправедливы. Вы потеряли из-за него всего один франк. Почему вы его увольняете?

— Почему? — Озирис помолчал. — Потому что ЭТОГО, милый мой Жак, ЭТОГО я могу избежать.

Затем, уже с обычным своим выражением, благодушно распрощался. Автомобиль отъехал.

Жак остался один на площади биржи. В ушах у него продолжало звучать заглавное ЭТО Озириса; он так и видел, как египтянин, произнося это слово, треплет его за отворот пальто, словно за ухо.

Фраза казалась гуманной, высокой и таинственной. В ней ему вновь почудилось что-то от улыбки колоссов.

Скорее всего, никакого смысла, кроме финансового, в ней не таилось; то была лишь наглядная демонстрация метода, обеспечившего могущество Озирисов, способных снести самые тяжелые потери, глазом не моргнув — если только потери эти неизбежны. Но мысль Жака забегала вперед, обобщала.

Он решил на основе этой фразы, чего бы то ни стоило, выстроить себе характер, подковаться свинцом, облечься в какую-нибудь униформу.

Я болтаюсь неприкаянно в самом себе, думал он, и ЭТОГО я могу избежать. Остальное — Божья воля.


Обходя биржу по четвертому кругу, он увидел за воротами уволенного служащего Озириса. Жюль выглядел на диво веселым. Он играл в салки с велосипедистами из агентства «Гавас» [28].

— Странная страна, — пробормотал Жак.

Именно так выразился бы ангел, сошедший посетить этот мир, спрятав крылья под заплечным ящиком стекольщика.

Он добавил:

— Под какой униформой сумею я спрятать мое слишком громоздкое сердце? Его все равно будет видно.

Настроение Жака вновь омрачилось. Он прекрасно знал: чтобы жить на земле, надо следовать ее изменчивой моде, а сердце здесь нынче не носят.

Ужасные дети

Перевод Н. Шаховской

Проза. Поэзия. Сценарии

Часть I

Квартал Монтье зажат между улицами Амстердам и Клиши. С улицы Клиши в него можно попасть через решетчатые ворота, а с улицы Амстердам — через всегда открытый сводчатый проход большого дома, по отношению к которому Монтье представляет собою самый настоящий внутренний двор — длинный, с небольшими особнячками, притаившимися у подножия высоких безликих стен. Эти особнячки с зашторенными стеклянными мансардами, должно быть, принадлежат художникам. Так и представляешь себе, что внутри они все увешаны старинным оружием, парчой, полотнами, на которых запечатлены кошки в корзинках, семьи боливийских министров, и мэтр проживает здесь инкогнито, знаменитый, утомленный государственными заказами и наградами, хранимый от всякого беспокойства провинциальной тишиной подворья.

Но дважды в день, в половине одиннадцатого утра и в четыре вечера, тишина взрывается. Ибо открываются двери маленького лицея Кондорсе напротив дома 72-бис по улице Амстердам, и школьники превращают подворье в свой плацдарм. Это их Гревская площадь. Что-то вроде площади в средневековом понимании, что-то вроде двора чудес, любви, игр; рынок шариков и почтовых марок, трибунал, где вершится суд и казнь, место, где хитроумные заговоры предшествуют тем возмутительным выходкам в классе, продуманность которых так удивляет учителей. Ибо пятиклассники ужасны. На следующий год они будут ходить в шестой класс на улице Комартен, презирать улицу Амстердам, разыгрывать какие-то роли и сменят сумку (или ранец) на четыре книги, завернутые в ковровый лоскут и стянутые ремешком.

Но у пятиклассников пробуждающаяся сила еще подчинена темным инстинктам детства. Инстинктам животным, растительным, проявления которых трудно уловить, потому что в памяти они удерживаются не прочнее, чем какая-нибудь минувшая боль, и потому что дети умолкают при виде взрослых. Умолкают, принимают защитные позы иных царств. Эти великие лицедеи умеют мигом ощетиниться, подобно зверю, или вооружиться смиренной кротостью растения и никогда не открывают темных обрядов своей религии. Мы знаем разве только то, что она требует хитростей, даров, скорого суда, застращивания, пыток, человеческих жертвоприношений. Подробности остаются невыясненными, и у посвященных есть свой язык, которого не понять, даже если вдруг незаметно их подслушать. Какие только сделки не оплачиваются марками и агатовыми шариками! Дары оттопыривают карманы вождей и полубогов, крики — прикрытие тайных собраний, и мне кажется, если бы кто-нибудь из художников, окопавшихся в роскоши, отдернул штору, он не нашел бы в этой молодежи сюжета для жанровой сценки в излюбленном им роде под названием «Трубочисты, играющие в снежки», «Игра в пятнашки» или «Шалуны».


В тот вечер, о котором пойдет речь, шел снег. Он начал падать накануне и легко и естественно воздвигал иную декорацию. Квартал отступал в глубь времен; казалось, снег, изгнанный с благоустроенной земли, ложится и скапливается только там и больше нигде.

Школьники, возвращаясь в классы, уже раскатали, растоптали, измежевали, изжевали его, освежевали жесткую осклизлую землю. По снежной колее бежал грязный ручеек. Окончательно снег становился снегом на ступенях, маркизах и фасадах особнячков. Карнизы, гребни, грузные нагромождения легких частиц не утяжеляли линий, но распространяли вокруг какое-то летучее волнение, предчувствие, и из-за этого снега, светившегося собственным светом, мягким, как у фосфоресцирующих часов, душа роскоши пробивалась сквозь камень, становилась зримой, превращалась в бархат, делая подворье маленьким и уютным, меблируя его, зачаровывая, преображая в призрачный салон.

Внизу было куда менее уютно. Газовые рожки скверно освещали что-то вроде опустелого поля битвы. Заживо ободранная земля выставляла напоказ неровные булыжники в прорехах ледяной глазури; валы грязного снега у водостоков вполне годились для засады, зловредный ветерок то и дело прибивал язычки газа, и темные закоулки уже врачевали своих мертвецов.

Отсюда вид менялся. Особнячки больше не были ложами некоего странного театра, а становились просто-напросто жилищами, намеренно неосвещенными, забаррикадированными от вражеского набега.

Ибо снег лишал квартал его атмосферы вольной площади, открытой жонглерам, шарлатанам, палачам и торговцам. Снег закреплял за ним особый статус, безоговорочно определял ему быть полем боя.

С четырех десяти битва так разыгралась, что стало небезопасно высовываться из подворотни. В этой подворотне собирались резервы, пополняясь новыми бойцами, подходившими поодиночке и по двое.

— Даржелоса видал?

— Да… нет, не знаю.

Ответ был дан школьником, который вдвоем с другим поддерживал одного из первых раненых, уводя его под арку подворотни. Раненый с обмотанной платком коленкой прыгал на одной ноге, цепляясь за плечи спутников.

У задавшего вопрос было бледное лицо и печальные глаза. Такие глаза бывают у калек; он хромал, а пелерина, ниспадавшая до середины бедра, скрывала, казалось, не то горб, не то искривление — какое-то необычное уродство. Внезапно он откинул назад полы пелерины, подошел к углу, где были свалены в кучу школьные ранцы, и стало видно, что его хромота и кривобокость — маскарад, просто он так носит свой тяжелый кожаный ранец. Он бросил ранец и перестал быть калекой, однако глаза остались прежними.

Он направился к месту боя.

Справа, на тротуаре под сводом, допрашивали пленного. Газовый рожок, мигая, освещал сцену. Четверо держали пленника (младшеклассника), усадив его спиной к стене. Один, постарше, присев у него между ног, дергал его за уши и корчил ужасающие рожи. Безмолвие этого чудовищного лица, все время меняющего форму, приводило жертву в ужас. Пленник плакал и старался зажмуриться или отвернуться. При каждой такой попытке стращатель зачерпывал горсть серого снега и надраивал ему уши.

Бледный школьник обогнул эту группу и двинулся сквозь перестрелку.

Он искал Даржелоса. Он любил его.

Эта любовь снедала его тем сильнее, что опережала осознание любви. То была смутная, неотступная боль, от которой нет никакого лекарства, чистое желание, бесполое и бесцельное.

Даржелос был петухом школьного курятника. Он признавал соперников или соратников. А бледный мальчик всякий раз совершенно терялся, стоило ему увидеть перед собой спутанные кудри, разбитые коленки и куртку с карманами, полными тайн.


Проза. Поэзия. Сценарии

Бой придавал ему храбрости. Он побежит, найдет Даржелоса, будет биться рядом, защищать его, покажет ему, на что способен.

Снежинки порхали, осыпали пелерины, звездами мерцали на стенах. То там, то здесь в просветах тьмы взгляд выхватывал кусок лица, красного, с открытым ртом, руку, указывающую на некую цель.

Рука указывает на бледного школьника, который оступился, собираясь кого-то окликнуть — среди стоящих на крыльце он узнал одного из вассалов своего кумира. Этот-то вассал и выносит ему приговор. Он открывает рот: «Дар-же…» — и тут же снежок влепляется ему в губы, во рту снег, зубы немеют. Он успевает заметить только чей-то смех и рядом — Даржелоса, окруженного своим штабом, растрепанного, с пылающим лицом, заносящего руку гигантским взмахом.


Проза. Поэзия. Сценарии

Удар приходится ему прямо в грудь. Темный удар. Мраморным кулаком. Кулаком статуи. Голова становится пустой. Ему видится Даржелос на каких-то подмостках, с глупым видом уронивший руку, залитый неестественным светом.


Он лежал на земле. Кровь, хлынувшая изо рта, окрашивала подбородок и шею, впитывалась в снег. Послышались свистки. В одну минуту подворье опустело. Только немногие любопытные теснились вокруг тела и, не оказывая никакой помощи, жадно глядели на окровавленный рот. Одни боязливо отходили, щелкнув пальцами, выпячивали губу, поднимали брови, покачивали головой; другие с разбегу подкатывались к своим ранцам. Группа Даржелоса оставалась неподвижной на ступенях крыльца. Наконец появились надзиратель и швейцар, вызванные школьником, которого пострадавший, отправляясь в бой, назвал Жераром. Он показывал им дорогу. Двое мужчин подняли раненого; надзиратель окликнул тень:

— Это вы, Даржелос?

— Да, мсье.

— Идите за мной.

И маленький отряд двинулся в путь.


Привилегии красоты неизмеримы. Она действует даже на тех, кто ее не признает.

Учителя любили Даржелоса. Надзиратель был крайне удручен этим необъяснимым происшествием.

Мальчика отнесли в швейцарскую, где жена швейцара, славная женщина, умыла его и попыталась привести в чувство.


Даржелос стоял в дверях. За дверью теснились любопытные головы. Жерар плакал и держал друга за руку.

— Рассказывайте, Даржелос, — сказал надзиратель.

— Да нечего рассказывать, мсье. Кидались снежками. Я в него кинул. Наверно, снежок оказался крепкий. Ему попало в грудь, он охнул и упал. Я сперва думал, ему разбило нос другим снежком, оттого и кровь.

— Не может снежок проломить грудь.

— Мсье, мсье, — вмешался тут школьник, отзывавшийся на имя «Жерар», — он облепил снегом камень.

— Это правда? — спросил надзиратель.

Даржелос пожал плечами.

— Не отвечаете?

— А что толку? Смотрите, он открывает глаза, у него и спросите…

Пострадавший приходил в себя. Он перекатил голову на рукав товарища.

— Как вы себя чувствуете?

— Простите…

— Не извиняйтесь, вы нездоровы, у вас был обморок.

— Я помню.

— Вы можете сказать, из-за чего упали в обморок?

— Мне попали в грудь снежком.

— От снежка не падают без чувств!

— Ничего другого не было.

— Ваш товарищ утверждает, что в снежке был камень.

Пострадавший видел, как Даржелос пожал плечами.

— Жерар псих, — сказал он. — Ты что, сдурел? Это был снежок как снежок. Просто я бежал, и, наверно, кровь в голову ударила.

Надзиратель перевел дух.

Даржелос уже выходил. Но тут шагнул назад, и все подумали, что он идет к раненому. Поравнявшись с прилавком, где швейцар продавал пеналы, чернила и сладости, он помедлил, вынул из кармана мелочь, положил на прилавок и взял клубок похожей на шнурки для ботинок лакрицы, которую любят школьники. Пересек швейцарскую, поднес руку к виску в подобии воинского салюта и исчез.

Надзиратель собирался сопровождать потерпевшего. Автомобиль, за которым он послал, уже стоял наготове, когда Жерар стал убеждать надзирателя, что этого не нужно делать, что его появление испугает семью и что он сам отвезет больного домой.

— И вообще, — добавил он, — смотрите, Полю уже лучше.

Надзиратель не слишком стремился ехать. Валил снег. Ученик жил на улице Монмартр.

Он проследил за посадкой в автомобиль и, увидев, как юный Жерар укутывает товарища собственным шарфом и пелериной, счел, что может спокойно сложить с себя ответственность.


* * *

Автомобиль медленно катился по обледенелой дороге. Жерар глядел на жалко мотающуюся голову в углу. Запрокинутое, светящееся бледностью лицо было видно ему в ракурсе. Едва угадывались закрытые глаза и только тень ноздрей и губ, вокруг которых еще оставались присохшие кровяные корочки. Он шепнул: «Поль…» Поль слышал, но неимоверная усталость мешала ему ответить. Он выпростал руку из-под пелерины и положил ее на руку Жерара.


Перед лицом такого рода опасности детство совмещает две крайности. Не ведая, как глубоко коренится жизнь и сколько силы у нее в запасе, оно сразу воображает худшее; но это худшее кажется ему совершенно нереальным из-за невозможности представить себе смерть.

Жерар твердил про себя: «Поль умирает, Поль сейчас умрет», — и не верил в это. Смерть Поля казалась ему естественным продолжением сновидения, путешествием сквозь снегопад, которое будет длиться без конца. Ибо, любя Поля, как Поль любил Даржелоса, притягательную силу Поля Жерар видел в его слабости. Раз уж Поль не сводит глаз с огня-Даржелоса, дело Жерара, сильного и справедливого, — присматривать за ним, караулить, оберегать, не давать ему обжечься. Надо же ему было свалять такого дурака в подворотне! Поль искал Даржелоса, Жерару захотелось удивить его своим равнодушием, и то же чувство, что толкало Поля в битву, заставило его остаться на месте. Он видел издали, как тот упал окровавленный, и поза лежащего была из тех, что удерживают зевак на расстоянии. Побоявшись, что если он подойдет, Даржелос с компанией не дадут ему оповестить о несчастье, Жерар побежал за помощью.

Теперь он вновь обретал привычный ритм, он оберегал Поля: он был на своем посту. Он унес Поля. Вся эта полуявь возносила его в область экстаза. Беззвучие автомобиля, фонари и его миссия соединялись в некое волшебство. Казалось, слабость его друга затвердевает, обретает величие завершенности, а его собственная сила находит, наконец, достойное применение.

Внезапно он вспомнил, что обвинил Даржелоса, что его слова были продиктованы злостью и несправедливы. Ему вновь представилась швейцарская, мальчик, презрительно пожимающий плечами, голубые глаза Поля — укоряющие глаза, нечеловеческое усилие, сделанное им, чтоб выговорить: «Ты что, сдурел?» и обелить виновного. Он отстранил неприятное воспоминание. У него было оправдание: в железных руках Даржелоса комок снега мог стать снарядом не менее преступным, чем его карманный нож о девяти лезвиях. Поль наверняка все это забудет. Главное — любой ценой вернуться в реальность детства, реальность важную, героическую, тайную, которую питают смиренные мелочи, в то волшебство, которое расспросы взрослых так грубо нарушают.


Автомобиль катил в распахнутое небо. Мимо пробегали встречные звезды. Их огоньки расплывались в шероховатых окнах, по которым хлестали снежные шквалы.

Вдруг возникли звуки — две чередующиеся жалобные ноты. Они становились надрывными, человеческими, нечеловеческими, задрожали стекла, и пронесся вихрь пожарников. Сквозь процарапанные по инею зигзаги Жерар успел разглядеть основания громад, с воем следовавших друг за другом, красные лестницы, аллегорические фигуры в золотых касках.


Проза. Поэзия. Сценарии

Красный отсвет плясал на лице Поля. Жерар подумал, что к нему возвращаются живые краски. Когда вихрь миновал, оно снова помертвело, и тут Жерар заметил, что рука в его руке теплая и что эта успокоительная теплота позволяет ему играть в Игру. Игра — термин очень неопределенный, но именно так называл Поль полусознание, в которое погружаются дети; в этом ему не было равных. Он подчинял себе пространство и время; прибирал к рукам грезы, переплетал их с реальностью, умел жить между светом и тенью, творя на уроке свой мир, в котором Даржелос поклонялся и повиновался ему.


Может, он играет в Игру? — думает Жерар, сжимая теплую руку, жадно вглядываясь в запрокинутое лицо.

Не будь Поля, этот автомобиль был бы просто автомобилем, снегопад — снегопадом, фонари — фонарями, поездка — поездкой. Сам он был слишком приземленным, чтоб собственными силами привести себя в опьянение; верховодил Поль, и его влияние со временем преобразило все. Вместо того чтобы учиться грамматике, счету, истории, географии, естествознанию, он научился погружаться в сон наяву, уносящий за пределы досягаемости и возвращающий предметам их истинный смысл. Никакие наркотики Индии не произвели бы на этих нервных детей такого действия, как ластик или ручка, которые тайком жуют, прячась за партой.

Может, он играет в Игру?

Жерар не обольщался. Игра Поля его игре не чета. Поля не смог бы отвлечь от нее пожарный поезд.

Он еще пытался не упустить легкую нить, но времени не оставалось: они приехали. Машина тормозила у подъезда.

Поль очнулся от оцепенения.

— Может, позвать кого-нибудь? — спросил Жерар.

Не надо; он сам дойдет. Пусть только Жерар его поддержит. И заберет ранец.

Таща ранец и поддерживая за талию Поля, который закинул левую руку ему за шею, он поднялся по лестнице. Остановился на площадке второго этажа. Старая банкетка зеленого плюща выставляла в прорехи пружины и конский волос. Жерар пристроил на ней свою драгоценную ношу, подошел к правой двери, позвонил и прислушался. Шаги, остановка, молчание.

— Элизабет! — Молчание продолжалось.

— Элизабет! — громким шепотом повторил Жерар. — Откройте! Это мы.

Прозвучал твердый юный голосок:

— Не открою! Видеть вас не желаю! Хватит с меня мальчишек. С ума вы сошли — являться в такое время!

— Лизбет, — настаивал Жерар, — открывайте скорее. Полю плохо.

После недолгой паузы дверь приоткрылась. Голосок переспросил через щель:

— Плохо? Выдумываете, чтобы я открыла. Правда или врете?

— Полю плохо, скорее, он мерзнет на банкетке.

Дверь распахнулась. В проеме стояла девушка лет шестнадцати. Она была похожа на Поля: те же голубые глаза, затененные длинными черными ресницами, те же бледные щеки. Два года старшинства четче обозначили какие-то черты, и лицо брата казалось немного вялым в сравнении с обрамленным стрижеными кудрями лицом сестры, которое, выходя из стадии наброска, выстраивалось, в спешке и беспорядке устремляясь к красоте.

Из темноты прихожей первыми представали взгляду белизна этого лица и пятно слишком длинного кухонного фартука.

Реальность того, что она принимала за выдумку, удержала Элизабет от возгласа. Они с Жераром подняли Поля, который шатался и ронял голову на грудь. В прихожей Жерар начал было объяснять, в чем дело.

— Идиот, — зашипела Элизабет, — вечно с вами морока. Обязательно надо орать? Хотите, чтоб мама услышала?

Они пересекли столовую, обогнув стол, и прошли направо, в детскую. В этой комнате были две узкие кровати, комод, камин и три стула. Дверь между кроватями вела в кухню-туалетную, сообщавшуюся также с прихожей. Первым впечатлением от этой комнаты было изумление. Не будь кроватей, ее можно было бы принять за свалку. На полу громоздились какие-то коробки, одежда, полотенца. Коврик, протертый до дыр. В камине царственно возвышался гипсовый бюст, которому пририсовали чернилами глаза и усы; повсюду были прикноплены вырезанные из журналов, газет, программ фотографии кинозвезд, боксеров, убийц.

Элизабет с проклятиями прокладывала себе дорогу, пинками расшвыривая коробки. Наконец они уложили больного на кровать, заваленную книгами. Жерар рассказал о битве.

— Это уж слишком, — воскликнула Элизабет. — Их милости изволят играть в снежки, пока я тут торчу в сиделках, ухаживаю за больной матерью! За больной матерью! — с удовольствием повторила она слова, придающие ей значительности. — Я ухаживаю за больной матерью, а вы себе играете в снежки. Вы же и затащили туда Поля, наверняка вы, дурак такой!

Жерар молчал. Ему был хорошо знаком бурный стиль брата и сестры — их школьный лексикон, неослабное нервное напряжение, которое они постоянно поддерживали. Однако он по-прежнему робел, и всякий раз все это производило на него впечатление.

— Кто теперь будет с Полем нянчиться, вы, что ли? — продолжала она. — Ну что стоите, как пень?

— Лизбетик…

— Я вам не Лизбетик, ведите себя прилично. И вообще…

Голос, звучащий словно издалека, перебил отповедь:

— Жерар, старина, — проговорил Поль, почти не размыкая губ, — не слушай эту козлиху. Вот пристала…

Оскорбленная Элизабет взвилась:

— Ах, я козлиха? Ладно, распрекрасные мои козлы, управляйтесь как знаете. Сам тогда лечись. Дальше некуда! Этот идиот от снежка с ног валится, а я, как дура, переживаю!

— Вот, Жерар, — добавила она без всякого перехода, — поглядите.

И резким махом выбросила правую ногу выше головы.

— Две недели тренируюсь.

Она повторила упражнение.

— А теперь катитесь! Марш!

И указала на дверь.

Жерар мялся на пороге.

— Может быть… — пролепетал он, — может, надо вызвать врача…

Элизабет сделала очередной мах.

— Врача? Без вас бы не додумалась. Вы на редкость умны. Да будет вам известно, что к маме в семь приходит врач, и я ему покажу Поля. Все, кыш! — заключила она, видя, что Жерар медлит в нерешительности.

— Вы, может, сами врач? Нет? Тогда уходите! Ну!

Она топнула ногой, свирепо сверкнув глазами. Жерар ретировался.

Поскольку отступал он задом, а в столовой было темно, он опрокинул стул.

— Идиот! Идиот! — повторяла девочка. — Не подымайте, другой свалите. Катитесь живо! Главное, дверью не хлопайте.

На площадке Жерар вспомнил, что машина ждет, а денег у него нет. Позвонить еще раз он не решался. Элизабет не откроет, или откроет, думая, что пришел доктор, и осыплет его издевками.

Он жил на улице Лаффит, у дяди, который его вырастил. Он решил ехать туда, объяснить ситуацию и упросить дядю оплатить поездку.


Он ехал, забившись в угол, который перед тем занимал его друг. Голова моталась от толчков, он нарочно ее не удерживал. Это не было попыткой играть в Игру: он страдал. Только что ему прямо из сказки пришлось вернуться в обескураживающую атмосферу Поля и Элизабет. Элизабет встряхнула и разбудила его, заставила вспомнить, что слабость ее брата осложнялась жестокой капризностью. Поль, побежденный Даржелосом, Поль-жертва не был тем Полем, в рабстве у которого пребывал Жерар. В машине Жерар злоупотребил его беспомощностью, вроде как маньяк — мертвой женщиной. И, пусть не с такой беспощадностью, отдавал себе отчет в том, что обязан нежностью этих минут совместному действию снегопада и полуобморока, некоему quiproquo. Считать Поля действующим лицом этой поездки было все равно что принять за живой румянец беглый отсвет пожарных машин.

Конечно, он хорошо знал Элизабет с ее культом брата, знал, на какую дружбу может тут рассчитывать. Элизабет и Поль были очень к нему привязаны, ему знакома была буря их любви — скрещивающиеся молнии взглядов, столкновения капризов, подколки и шпильки. Сейчас, на покое, с запрокинутой мотающейся головой и зябнущей шеей, он расставлял все по местам. Но это же здравомыслие, открывающее ему за речами Элизабет пламенную и нежную душу, возвращало его к обмороку Поля, к взрослой реальности этого обморока и его возможным последствиям.

На улице Лаффит он попросил шофера минутку подождать. Шофер недовольно ворчал. Жерар взбежал по лестнице, нашел дядю, и добряк не подвел.

Перед подъездом пустая улица являла взгляду один только снег. Несомненно, шофер, устав ждать, принял убедительное предложение какого-нибудь прохожего оплатить всю поездку. Выданную ему сумму Жерар прикарманил.

— Ничего не скажу, — подумал он. — Куплю Элизабет какой-нибудь подарок, будет предлог к ним зайти.


На улице Монмартр Элизабет, выставив Жерара, прошла в спальню матери. Эта комната и жалкая гостиная составляли левую половину квартиры. Больная дремала. С тех пор как четыре месяца назад ее в расцвете сил разбил паралич, эта тридцатипятилетняя женщина выглядела старухой и хотела умереть. Когда-то у нее был муж, который обворожил ее, оплел, разорил и бросил. В последующие три года он время от времени ненадолго являлся в семью. Разыгрывал безобразные сцены. Причиной его возвращений был цирроз печени. Он требовал заботы и ухода. Угрожал самоубийством, размахивал револьвером. Оправившись от приступа, опять уходил к любовнице, которая при обострениях болезни выгоняла его. Однажды он пришел, побушевал, лег и, не сумев в очередной раз уйти, умер у жены, с которой отказался жить.

В угасшей женщине произошел переворот: она забросила детей, стала краситься, каждую неделю меняла служанок, танцевала и перехватывала денег, где только могла.

Бледная маска досталась Полю и Элизабет от нее. От отца они унаследовали безалаберность, изящество, бешеное своенравие.

Зачем жить? — думала мать. Врач, старый друг семьи, не даст детям пропасть. Парализованная женщина только изматывает малышку и весь дом.

— Мам, спишь?

— Подремываю.

— Поль расшибся; я его уложила. Хочу показать его доктору.

— У него что-нибудь болит?

— Только при ходьбе. Он тебя целует. Сейчас вырезает картинки из газет.


Больная вздохнула. Она давно уже во всем полагалась на дочь. Со свойственным страданию эгоизмом она старалась ни во что не вникать.

— А что насчет служанки?

— Все то же.

Элизабет вернулась в детскую. Поль лежал, отвернувшись к стене.

Она наклонилась к нему.

— Спишь?

— Отстань.

— Очень мило. Ты ушел (на языке брата и сестры уйти означало: «быть в определенном состоянии, вызванном Игрой»; они говорили: «я ухожу», «я ушел». Беспокоить ушедшего игрока было непростительным нарушением правил), — ты ушел, а я тут с ног сбиваюсь. Свинья. Гнусная свинья. Давай сюда ноги, я тебя разую. Ледяные. Сейчас приготовлю грелку.

Она поставила грязные башмаки около бюста и скрылась в кухне. Слышно было, как зажегся газ. Потом вернулась и принялась раздевать Поля. Он ворчал, но не сопротивлялся. Когда нельзя было обойтись без его помощи, Элизабет говорила: «приподними голову», «приподними ногу» или «Если будешь лежать, как покойник, мне рукав не стянуть.»

По ходу дела она обшаривала карманы. Побросала на пол носовой платок в чернильных пятнах, пистоны, ириски с налипшими шерстяными катышками. Потом открыла один из ящиков комода и сложила туда остальное: маленькую руку из слоновой кости, агатовый шарик, колпачок от авторучки.

Это было сокровище. Сокровище, не поддающееся описанию: составлявшие его предметы были настолько оторваны от своего первоначального предназначения, исполнены столь символического смысла, что представлялись непосвященному лишь скопищем всякого хлама — английских ключей, флаконов из-под аспирина, алюминиевых колечек и бигуди.

Грелка была готова. Элизабет, ругаясь, откинула одеяло, расправила длинную ночную рубашку и содрала дневную, как шкурку с кролика. Ее грубости неизменно разбивались о тело Поля. От прелести его наворачивались слезы. Она укутала брата, подоткнула одеяло и завершила свои заботы прощальным «спи, придурок!» Потом, напряженно глядя в одну точку, сдвинув брови и высунув кончик языка, проделала очередной комплекс гимнастических упражнений.

За этим занятием застиг ее звонок в дверь. Звук был слабый: звонок обматывали тряпкой. Это пришел врач. Элизабет потащила его за шубу к постели больного и рассказала о случившемся.

— Оставь нас, Лиз Принеси термометр и подожди в гостиной. Мне надо его послушать, а я не люблю, когда кругом ходят и смотрят.


Элизабет миновала столовую и вошла в гостиную. Там снег продолжал творить чудеса. Стоя за спинкой кресла, девочка оглядывала эту незнакомую комнату, зависшую в снегопаде. Отсветы противоположного тротуара ложились на потолок окнами тени и полутени, световым гипюром, по арабескам которого двигались уменьшенные силуэты прохожих.

Обманчивое впечатление, что комната висит в пустоте, усугубляла наледь, которая тихонько жила и изображала из себя неподвижный призрак между карнизом и полом. Время от времени проезжающий автомобиль все сметал широким черным лучом.


Проза. Поэзия. Сценарии

Элизабет попробовала играть в Игру. Оказалось, что это невозможно. Сердце у нее колотилось. Для нее, как и для Жерара, последствия снежного боя перестали быть принадлежностью легенды. Врач возвращал их в суровый мир, где существует страх, где у людей поднимается температура и можно подхватить смерть. За какую-то секунду она успела представить парализованную мать, умирающего брата, суп, принесенный соседкой, холодное мясо, бананы и печенье, которые ешь, когда вздумается, дом без служанки, без любви.

Им с Полем случалось питаться одним ячменным сахаром и поедать его в кроватях, перебрасываясь оскорблениями и книжками. Ибо читали они всего несколько книг, всегда одни и те же, обжираясь ими до тошноты. Эта тошнота была одной из составляющих церемониала, который начинался с тщательной уборки постелей, где не должно было оставаться ни крошек, ни складок, переходил в дикую кучу-малу и завершался Игрой, которой, по-видимому, тошнота придавала большую свободу полета.

— Лиз!

Элизабет уже была далеко от печали, когда ее потревожил оклик доктора. Она открыла дверь.

— Так вот, — сказал он, — паниковать не стоит. Ничего страшного. Ничего страшного, но положение серьезное. Грудь у него всегда была слабая. Довольно было малейшего толчка. О возвращении в школу не может быть и речи. Покой, покой и еще раз покой. Очень глупо было с твоей стороны говорить, что он расшибся. Незачем тревожить вашу маму. Ты уже большая девочка; я на тебя надеюсь. Позови служанку.

— У нас больше нет служанки.

— Ладно. Завтра я пришлю двух сиделок, которые будут дежурить посменно и помогать по дому. Они купят все необходимое, а ты остаешься за хозяйку.

Элизабет не благодарила. Она привыкла жить чудесами и принимала их без удивления. Она ожидала их, и они всегда совершались.

Доктор проведал свою пациентку и ушел.


Поль спал. Элизабет вслушивалась в его дыхание и любовалась им. Ее неистовая нежность рвалась излиться в гримасах, ласках. Спящего больного не дразнят. За ним наблюдают. Подмечают сиреневые тени под веками, обнаруживают, что верхняя губа припухла и выпятилась над нижней, прикладываются ухом к наивному запястью. Ох, как шумит! Элизабет затыкает другое ухо. Теперь шумит и внутри. Она пугается. Кажется, звук стал громче. Если станет еще громче, это смерть.

— Родной мой!

Она будит его.

— А? Что?

Он потягивается. Видит ее растерянное лицо.

— Что с тобой, с ума сошла?

— Я?

— Ты. Зараза какая! Не можешь дать людям спать спокойно?

— Людям! Я бы тоже поспала, а вот кручусь, кормлю тебя, слушаю этот твой шум.

— Какой такой шум?

— Будь здоров какой.

— Дура!

— А я-то хотела тебе сообщить такую новость… Ну, раз я дура, ничего не скажу.

Новость была для Поля сильным соблазном. Он не попался на слишком явную хитрость.

— Можешь оставить свою новость при себе, — сказал он. — Плевал я на нее.

Элизабет разделась. Брат с сестрой нисколько не стеснялись друг друга. Детская была панцирем, в котором они жили, мылись, одевались, как члены одного тела.

Она поставила на стул у изголовья больного холодную говядину, бананы, молоко, отнесла печенье и гранатовый сироп к другой кровати и улеглась в нее.

Она жевала и читала, храня молчание, пока Поль, снедаемый любопытством, не спросил, что сказал доктор. Диагноз его мало волновал. Ему хотелось узнать новость. А новость могла прийти только таким путем.

Не подымая глаз от книги и продолжая жевать, Элизабет, восприняв вопрос как помеху и опасаясь последствий, если откажется отвечать, равнодушно бросила:

— Он сказал, что ты больше не будешь ходить в школу.

Поль зажмурился. Щемящая боль явила ему Даржелоса, продолжающего жить там, где его нет, будущее, в котором Даржелос не участвует. Защемило так, что он позвал:

— Лиз!

— А?

— Лиз, мне что-то нехорошо.

— Ладно, сейчас!

Она поднялась, хромая на затекшую ногу.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу… хочу, чтобы ты была рядом, тут, около кровати.

Он залился слезами. Он плакал, как совсем маленькие дети, распустив губы, размазывая душную воду и сопли.

Элизабет подтащила свою кровать к дверям кухни, почти вплотную к братниной, от которой ее отделял теперь только стул. Снова легла и погладила руку страдальца.

— Ну, ну… — приговаривала она. — Вот идиот. Ему говорят, что не надо ходить в школу, а он ревет. Ты подумай, мы теперь можем жить, не выходя из комнаты. У нас будут сиделки, все в белом, доктор обещал, а я буду выходить только за конфетами и за книжками.

Слезы прокладывали мокрые дорожки по бледному несчастному лицу или, срываясь с кончиков ресниц, барабанили по изголовью.

Заинтригованная таким сокрушительным горем, Лиз покусывала губы.

— Тебе что, страшно? — спросила она.

Поль помотал головой.

— Любишь уроки?

— Нет.

— Тогда в чем дело? Тьфу!.. Слушай! (Она потеребила его за руку). — Хочешь, поиграем в Игру? Высморкайся. Я тебя гипнотизирую.

Она придвинулась ближе, сделала большие глаза.

Поль плакал навзрыд. На Элизабет навалилась усталость. Ей хотелось играть в Игру; хотелось утешать его, гипнотизировать; хотелось понять. Но сон уже сметал ее усилия широким черным лучом, который описывал круги, как лучи автомобилей по снегу.


* * *

На следующий день обслуживание наладилось. В пять тридцать сиделка в белом халате открыла дверь Жерару, который принес искусственные пармские фиалки в картонной коробочке. Элизабет не устояла,

— Пойдите к Полю. — сказала она без всякого ехидства. — А мне надо проследить, как маме делают укол.


Поль, умытый и причесанный, выглядел почти хорошо. Он спросил, что нового в Кондорсе. Новости были сногсшибательные.


С утра Даржелоса вызвали к директору. Тот хотел продолжить допрос, начатый надзирателем.

Раздраженный Даржелос ответил что-то вроде «ладно, ладно!» таким тоном, что директор, вскочив, погрозил ему через стол кулаком. Тогда Даржелос вытащил из кармана кулек перца и швырнул ему в лицо все содержимое.

Эффект был так ужасен, так чудодейственно молниеносен, что Даржелос в испуге вскочил на стул, движимый инстинктивной защитной реакцией на неведомо какой прорвавшийся шлюз, обрушившееся наводнение. С этой возвышенной позиции он смотрел, как пожилой человек, ослепленный, рвет на себе ворот, повалившись на стол, мыча и демонстрируя все симптомы буйного помешательства. Зрелище этого помешательства и Даржелоса, остолбеневшего на своем насесте с тем же глупым видом, что и вчера, когда он бросил снежок, пригвоздило к порогу прибежавшего на шум надзирателя.

Поскольку смертной казни в школах не существует, Даржелоса исключили, а директора отвезли в больницу. Даржелос прошествовал через вестибюль с высоко поднятой головой, надув губы, никому не подав руки.

Легко вообразить чувства больного, которому друг рассказывает об этом скандале. Раз Жерар ничем не выдает своего торжества, то и он не покажет, как ему больно. Однако это сильнее его, и он спрашивает:

— Ты не знаешь его адреса?

— Нет, старик; такой парень адреса никому не даст.

— Бедный Даржелос! Вот, значит, все, что нам от него осталось. Дай-ка сюда фотки.

Жерар вытаскивает из-за бюста две фотографии. Одна из них — классная. Школьники выстроены лесенкой, по росту. Слева от учителя сидят на корточках Поль и Даржелос. Даржелос скрестил руки и, как футболист, гордо демонстрирует свои мощные ноги — немаловажный атрибут его царственного достоинства.

На другой фотографии он снят в костюме Атали [29]. В школе ставили «Атали» на праздник Святого Карла Великого [30]. Даржелос пожелал играть главную роль. Из-под вуалей и мишуры он глядит, как молодой тигр, и напоминает великих трагических актрис 1889-го.

Между тем как Поль и Жерар предавались воспоминаниям, вошла Элизабет.

— Прячем? — сказал Поль, помахав второй фотографией.

— Что прячем? Куда?

— В сокровище?

Лицо девочки угрожающе потемнело. Сокровище было для нее святыней. Поместить в него что-то новое — дело нешуточное. Прежде надо спросить у нее.

— Тебя и спрашивают, — настаивал брат. — Это фотография парня, который залепил в меня снежком.

— Покажи.

Она долго изучала снимок и не дала никакого ответа.

Поль добавил:

— Он залепил в меня снежком, и сыпанул перцем в директора, и его выгнали из школы.

Элизабет придирчиво рассматривала, размышляла, расхаживала по комнате, покусывала ноготь. Наконец приоткрыла ящик и, просунув портрет в шелку, задвинула.

— Противная рожа, — сказала она. — Не утомляйте Поля, Жираф (это было дружеское прозвище Жерара); мне надо вернуться к маме. Я присматриваю за сиделками. Это, знаете, очень трудно. Они пытаются проявлять и-ни-ци-ативу. Я не могу ни на минуту оставить их без присмотра.

И с полуторжественным, полунасмешливым видом вышла, театральным жестом поправив волосы и держась так, словно влачит за собой тяжелый шлейф.


* * *

Благодаря доктору жизнь вошла в более нормальное русло. Для детей комфорт такого рода ничего не значил — у них был свой, не от мира сего. Один Даржелос и привлекал Поля в Кондорсе. Без него школа становилась просто пустыней.

Вообще обаяние Даржелоса начало переходить в иное качество. Не то чтобы оно ослабело. Напротив, школьный кумир вырастал, отрывался от земли, возносился в небеса детской. Его подбитые глаза, крутые кудри, толстые губы, большие руки, венценосные колени мало-помалу принимали форму созвездия. Они двигались по своим орбитам, разделенные пустотой. Короче, Даржелос превращался вместе со своей фотографией в сокровище. Оригинал и изображение совмещались. Оригинал больше не был нужен. Абстрактный образ идеализировал прекрасное животное, пополнял аксессуары магического круга, и Поль, освобожденный, с упоением наслаждался болезнью, которая теперь представлялась ему сплошными каникулами.


Благие намерения сиделок не смогли восторжествовать над беспорядком детской. Он набирал силу и образовывал улицы. Эти проспекты ящиков, бумажные озера, горы белья были городом больного, его средой обитания. Элизабет с особым наслаждением разрушала ключевые позиции, разваливала горы под предлогом стирки и щедрой рукой подбрасывала жару в грозовую атмосферу, без которой ни тот, ни другая не смогли бы жить.

Каждый день приходил Жерар, встречаемый залпом глумлений. Он улыбался и склонял голову. Милая привычка служила ему иммунитетом. Эти наскоки уже не обескураживали его, он даже ощущал их как ласку. Столкнувшись с его хладнокровием, дети покатывались со смеху якобы над его нелепым «геройским» видом, притворяясь, что пересмеиваются по какому-то касающемуся его поводу, составляющему их тайну.

Программа была Жерару знакома. Неуязвимый, терпеливый, он ждал, оглядывая комнату, высматривая следы какой-нибудь новой прихоти, о которой уже никто не упоминал ни словом. Однажды, например, он прочел на зеркале — крупными буквами, мылом: «Самоубийство — смертный грех».

Эта громкая фраза, которая с тех пор так и осталась на зеркале, играла, должно быть, примерно ту же роль, что и усы, пририсованные гипсовому бюсту. Казалось, для детей надпись так же невидима, как если бы они написали ее водой. Она была свидетельством одного из редких лирических моментов, при которых не бывало очевидцев.

Рано или поздно от какой-нибудь неудачной реплики оружие виляло в сторону, и Поль задевал сестру. Тут оба покидали слишком легкую добычу и вовсю использовали уже достигнутый разгон.

— Эх! — вздыхал Поль, — вот когда у меня будет своя комната…

— А у меня своя.

— То-то в твоей комнате будет чисто!

— Уж почище, чем в твоей!

— Жираф, Жираф, слушайте, он хочет люстру…

— Заткнись!

— Жираф, у него будет гипсовый сфинкс у камина и люстра в стиле Людовика XIV!

Она захлебывалась смехом.

— Да, у меня будет сфинкс, и люстра тоже. Тебе не понять, мелко плаваешь.

— А я здесь не останусь. Буду жить в гостинице. Я уже собрала чемодан. Перееду в гостиницу. Пусть он сам себя обслуживает! Я тут не останусь. Уже чемодан собрала. Не хочу больше жить с этой скотиной.

Все эти сцены оканчивались тем, что Элизабет показывала язык и удалялась, круша ударами туфли архитектуру хаоса. Поль плевал ей вслед, она хлопала дверью, и далее, судя по звукам, всем, чем можно было хлопнуть.

У Поля иногда случались легкие приступы сомнамбулизма. Эти приступы, очень недолгие, производили на Элизабет захватывающее впечатление и не пугали ее. Они одни могли вынудить лунатика покинуть постель.

Стоило Элизабет увидеть, как высовывается и протягивается характерным движением длинная нога, она переставала дышать, завороженно следя за действиями живой статуи, которая бродила, искусно обходя препятствия, возвращалась и вновь укладывалась.


Внезапная смерть матери положила конец бурям. Дети любили ее, а если бывали с ней грубы, так это потому, что привыкли считать ее бессмертной. Вдобавок они чувствовали себя виноватыми, потому что умерла она, когда дети о ней и не думали: в тот вечер Поль впервые встал с постели и они с сестрой ссорились в детской.

Сиделка была в кухне. Ссора перешла в драку, и девочка, с пылающими щеками бежавшая укрыться за креслами больной, трагически внезапно очутилась лицом к лицу с незнакомой огромной женщиной, которая глядела на нее, широко открыв глаза и рот.

Окостеневшие руки и стиснувшие подлокотники пальцы зафиксировали в полной сохранности позу трупа — такие позы импровизирует смерть, и только ей они принадлежат. Доктор предвидел этот удар. Одни, не зная, что делать, дети, мертвенно бледные, созерцали этот окаменелый крик, это замещение живого человека манекеном, этого яростного Вольтера, совершенно им незнакомого [31].


Это видение должно было запечатлеться в них надолго. После траурных церемоний, слез, растерянности, рецидива болезни Поля, добрых слов, на которые не скупились доктор и дядя Жерара, через сиделку обеспечивавшие семью всем необходимым, дети остались одни.

Отнюдь не омрачая воспоминаний о матери, фантастические обстоятельства ее смерти сослужили ей немалую службу. Поразивший ее удар оставил от нее картину из пляски смерти, не имеющую ничего общего с матерью, о которой они горевали. С другой стороны, у таких чистых, таких диких созданий ушедшая, оплаканная по привычке, рискует быстро вылететь из памяти. Приличия им неведомы. Ими движет животный инстинкт, а сыновний цинизм животных общеизвестен. Однако детская нуждалась в необычайном. Необычайность этой смерти защищала покойницу, как варварский саркофаг, и по тем же законам, по которым в детской памяти важное событие удерживается благодаря какой-нибудь смешной подробности, обеспечивала ей почетное место в небе сновидений.


* * *

Рецидив Поля оказался долгим и вызывал серьезные опасения. Сиделка Мариетта принимала свои обязанности близко к сердцу. Доктор сердился. Он предписывал тишину, спокойную обстановку, усиленное питание. Он заходил, давал указания, деньги на расходы, и возвращался, чтобы проверить, как его указания исполняются.


Проза. Поэзия. Сценарии

Элизабет, сперва дичившаяся и готовая к отпору, в конце концов оставила сопротивление, не устояв перед пухлым румяным лицом, седыми кудряшками и преданностью Мариетты. Преданность же ее была безгранична. Обожающая своего внука, который жил в Бретани, эта бабушка, эта невежественная бретонка умела читать иероглифы детства.

Беспристрастные судьи признали бы Элизабет и Поля сложным случаем, припомнили бы наследственность — сумасшедшую тетку, отца-алкоголика. Сложными они, безусловно, были, как сложна роза, а такие судьи сложны, как усложненность. Мариетта, простая, как сама простота, улавливала незримое. Ее не смущала эта детская атмосфера. Она не доискивалась лишнего. Чутье говорило ей, что воздух детской легче воздуха. Порок не выжил бы в нем, как некоторые микробы на больших высотах. Чистый, летучий воздух, не приемлющий ничего тяжелого, низкого, грязного. Мариетта признавала и оберегала: так признают гения и оберегают его труд. И простота ее сообщала ей гений понимания, способный чтить творческий гений детской. Ибо эти дети действительно творили шедевр, шедевр, которым они и были, в котором интеллект не играл никакой роли, чудо же состояло в бытии без гордыни и цели.

Надо ли упоминать, что больной всячески пользовался своей слабостью и спекулировал температурой? Он отмалчивался и не реагировал на оскорбления.

Элизабет дулась, замыкалась в презрительном безмолвии. Поскольку это было скучно, она сменила амплуа мегеры на амплуа нянюшки. Она изощрялась в самоотречении, говорила нежнейшим голосом, ходила на цыпочках, прикрывала двери с тысячью предосторожностей, носилась с Полем, как с minus habens, как с целым списком пациентов, как с несчастной развалиной, которую надо жалеть.

Она станет сестрой милосердия. Мариетта ее научит. Она часами просиживала в угловой гостиной с усатым бюстом, изорванными рубашками, ватой, марлей и английскими булавками. Этот бюст то и дело всем попадался в любом месте и на любом предмете обстановки — гипсовый, с мрачными глазами и забинтованной головой. Мариетта всякий раз пугалась до смерти, натыкаясь на него в темной комнате.

Доктор хвалил Элизабет и не мог прийти в себя от изумления перед подобной метаморфозой.

А Игра длилась. Элизабет держалась своего решения, вживалась в роль. Ибо никогда, ни на одну минуту наши юные герои не осознавали спектакль, который они давали публике. Они вообще его не давали — не удостаивали давать. Свою комнату, затягивающую, ненасытную, они обустраивали грезами и считали, что она им ненавистна. Они строили планы, согласно которым у каждого была бы собственная комната, и даже не думали освоить пустующую. Точнее, Элизабет как-то об этом думала целый час. Но воспоминание о мертвой, сублимировавшееся в детской, на том месте все еще слишком пугало ее. Под предлогом ухода за больным она осталась, где была.


Болезнь Поля осложнялась быстрым ростом. Он жаловался на судороги, обездвиженный сложной берлогой из подушек. Элизабет ничего не слушала, прикладывала пальчик к губам и удалялась походкой юноши, который, вернувшись домой поздно ночью, крадется через прихожую в носках, держа в руках ботинки. Поль пожимал плечами и возвращался к Игре.

В апреле он встал. Стоять не получалось. Новые ноги не держали его. Элизабет, глубоко уязвленная, потому что он перерос ее на добрых полголовы, мстила святой кротостью. Она поддерживала его, усаживала, укутывала шалями, обращалась с ним, как с престарелым подагриком.

Поль инстинктивно парировал выпад. Новая тактика сестры сперва привела его в замешательство. Теперь ему хотелось побить ее; но правила дуэли, которую они вели с рождения, требовали подстраиваться. Впрочем, пассивная позиция как раз подходила для его лени. Элизабет кипела, не подавая вида. В который раз они возобновили борьбу, борьбу на высшем уровне, и равновесие было восстановлено.

Жерару, как воздух, необходима была Элизабет, которая нечувствительно заняла в его сердце место Поля. Точнее, то, что он обожал в Поле, было домом на улице Монмартр, было Полем и Элизабет. В силу естественного хода вещей фокус переместился с Поля на Элизабет, которая, превращаясь из девочки в девушку, ускользала из возраста, когда мальчики презирают девчонок, в возраст, когда девушки начинают их волновать.

Лишенный свиданий запретом врача, Жерар искал способа вернуть утраченное и предложил дяде свозить Лиз и больного на море. Дядя был богатый холостяк, облеченный тяжелым грузом административной ответственности. Он усыновил Жерара, сына своей сестры, которая умерла вдовой, производя его на свет. Добряк воспитывал Жерара и собирался завещать ему все свое состояние. Он согласился на поездку: заодно и сам отдохнет.

Жерар ожидал издевательств. Велико же было его изумление при виде воплощенной святости и безответного дурачка, которые выражали ему свою признательность. Он гадал, не затевает ли эта парочка какой-нибудь розыгрыш и не готовится ли к атаке, когда искра, сверкнувшая сквозь ресницы святой, и дрогнувшие ноздри дурачка оповестили его, что идет Игра. По всей видимости, метили не в него. Просто он попал в середину новой главы. Развивался своим чередом какой-то новый период. Оставалось подчиниться его ритму и поздравить себя с новоявленной учтивостью, обещавшей не слишком тягостное для дяди совместное пребывание.

В самом деле, вместо дьяволов, которых он побаивался, дяде предстали восхитительно примерные создания. Элизабет была само очарование:

— Вы знаете, — ворковала она, — мой младший братец немного робок…

— Сука! — сквозь зубы шипел Поль. Но, за исключением этой «суки», которую уловило чуткое ухо Жерара, младший братец не проронил ни слова.

В поезде им понадобилась сверхчеловеческая выдержка, чтоб приглушить возбуждение. Помогла природная грация физическая и душевная, и эти дети, ничего еще в жизни не видавшие, в чьих глазах вагон экспресса представлял собою верх роскоши, умудрялись казаться привычными ко всему.

Вагонные полки волей-неволей заставили вспомнить детскую. И тут же оба поняли, что думают об одном и том же: «В гостинице у нас будут отдельные комнаты».


Поль не шевелился. Сквозь полуопущенные ресницы Элизабет придирчиво изучала его профиль, голубоватый в свете ночника. Уже и прежде от раза к разу ее взгляд испытательницы глубин отмечал, что со времен режима отчуждения, когда он оказался в изоляции, Поль, склонный к некоторой расслабленности, перестал ей сопротивляться. Слегка убегающая линия его подбородка, у нее резко очерченного, раздражала Элизабет. Она часто шпыняла брата: «Поль, подбородок!» — как матери — «Выпрями спину» или «Убери локти». Он огрызался, что не мешало ему отрабатывать профиль перед зеркалом.

Год назад ей взбрело в голову на ночь защемлять нос бельевой прищепкой, чтоб приобрести греческий профиль. А бедняге Полю шею перерезала резинка, от которой оставался красный след. Потом он избрал другое решение: поворачиваться ко всем анфас или в три четверти.

Ни тот, ни другая не руководствовались желанием нравиться. Эти эксперименты были делом личным и никого не касались.

Избавленный от влияния Даржелоса, предоставленный самому себе упрямым молчанием Элизабет, лишенный живительного треска перепалок, Поль уступил своим наклонностям. Его слабая натура становилась все податливей. Элизабет угадала правильно. От ее тайного надзора не укрылась ни малейшая улика. Ей было ненавистно определенного рода сластолюбие, лакомое до маленьких приятностей, мурлыканья, вылизыванья. Вся огонь и лед, она не признавала теплого. Она, говоря словами послания Ангелу Лаодикийской церкви [32], «извергала его из уст своих». Она была зверем породистым, и породистым зверем хотела видеть Поля. И вот девочка, впервые в жизни едущая в экспрессе, вместо того чтобы слушать тамтам колес, алчно вбирает в себя лицо брата под вопли безумицы, под космами безумицы, под бередящими душу космами воплей, раз за разом осеняющими сон пассажиров.


* * *

По прибытии детей ждало разочарование. Безумные толпы наводняли гостиницы. Кроме комнаты дяди, незанятой оставалась только одна, в другом конце коридора. Предполагалось, что в ней будут спать Поль и Жерар, а для Элизабет поставят кровать в смежной ванной. Это означало — Элизабет с Полем в комнате, а в ванной Жерар.

С первого же вечера ситуация стала неконтролируемой: Поль хотел принять ванну, Элизабет тоже. Их холодное бешенство, взаимные каверзы, неожиданное захлопывание и распахивание дверей привели в конце концов к купанию вдвоем. Это бурное купание, когда Поль, полувсплывая, как водоросль, заливался блаженным смехом и дразнил Элизабет, открыло сезон пинков.

Пинки возобновились наутро за завтраком. Над столом к дядюшке обращались одни улыбки. Под столом шла тайная война.

Эта война ног и локтей была не единственной причиной набирающих силу перемен. Чары детей делали свое дело. Столик дядюшки становился центром притяжения любопытства, находившего себе выход в улыбках. Элизабет терпеть не могла, когда вокруг толкутся, она презирала посторонних, хотя, случалось, маниакально увлекалась кем-нибудь на расстоянии. До сих пор объектами таких заскоков были герои-любовники и роковые женщины Голливуда, чьи огромные головы раскрашенных статуй покрывали сверху донизу стены детской. Гостиница в этом смысле была безнадежна. Семейные группы были черные, уродливые, прожорливые. Худосочные маленькие девочки, призываемые к порядку тычками, сворачивали себе шеи, озираясь на удивительный стол. Со стороны им видны были, как на специально устроенной сцене, война ног и безмятежность лиц.

Красота была для Элизабет не более чем поводом для гримас, экспериментов с прищепками, пробы помад, примерки в полном одиночестве каких-нибудь диких импровизированных нарядов из подручного тряпья. Теперешний успех, нисколько не вскруживший ей голову, имел шанс стать игрой, которая по отношению к Игре была бы тем же, что воскресная рыбалка по отношению к основной работе. У них были каникулы, отдых от детской, «этой каторги», как они выражались, ибо забывая о собственной нежности, не осознавая своего поэтического дара и питая к нему куда меньше уважения, чем Мариетта, они воображали, что Игра для них — бегство из камеры, где они вынуждены жить, скованные одной цепью.

Эта курортная игра началась в ресторане. Элизабет и Поль, невзирая на испуг Жерара, предавались ей прямо под носом у дядюшки, который по-прежнему не видел ничего, кроме их физиономий пай-деток.


Проза. Поэзия. Сценарии

Игра состояла в том, чтоб неожиданной гримасой напугать какую-нибудь из худосочных девочек, а для этого надо было дождаться особого стечения обстоятельств. Если после долгой терпеливой слежки выпадала секунда, когда внимание общества отвлекалось, и одна из девочек, извернувшись на стуле, устремляла взгляд в их сторону, Элизабет и Поль изображали улыбку и завершали ее жуткой гримасой. Девочка, удивившись, отворачивалась. Несколько повторных попыток добивали ее и доводили до слез Она жаловалась матери. Мать оглядывалась. Тут же Элизабет и Поль мило улыбались, им улыбались в ответ, и жертва, оттасканная и отшлепанная, больше не смела шелохнуться. Тычок локтем отмечал успех, но это был тычок сообщнический, вызывающий неудержимый смех. Этому смеху они давали волю у себя в комнате; Жерар покатывался вместе с ними.

Однажды вечером совсем маленькая девочка, вынесшая, не дрогнув, целых двенадцать гримас и только утыкавшаяся в свою тарелку, незаметно для взрослых показала им язык, когда они вставали из-за стола. Этот отпор восхитил их и заставил окончательно распоясаться. Одновременно они препоясывались заново. Как охотников или игроков в гольф, их распирало желание без конца обсуждать свои подвиги. Превозносили храбрую малышку, разбирали ходы игры, усложняли правила. Взаимные оскорбления не заставили себя долго ждать.

Жерар умолял их вести себя потише, закрывать краны, из которых непрерывно хлестало, не проверять, сколько времени можно продержать голову под водой, не драться, не гоняться друг за другом, замахиваясь стульями и зовя на помощь. Ненависть и безудержный смех сосуществовали на равных, ибо никакая привычка к их головокружительным поворотам не смогла бы предсказать секунду, когда эти две корчащиеся половинки соединятся в одно тело. Жерар ожидал этого феномена с надеждой и страхом. С надеждой из-за дяди и соседей; со страхом — потому что тем самым Поль и Элизабет объединялись против него.

Вскоре игра разрослась. Холл, улица, пляж, лодочная станция расширили ее поле. Элизабет принудила Жерара к соучастию. Адская шайка рассыпалась, перебегала, переползала, улыбалась и кривлялась, сея панику. Семьи уволакивали детей с вывернутыми шеями, разинутыми ртами и вытаращенными глазами. Сыпались шлепки, пощечины, запреты, домашние аресты. Неизвестно, каких размеров достигло бы это бедствие, если бы не открытие нового развлечения.

Этим развлечением было воровство. Жерар плелся следом, не смея высказывать своих опасений. Единственным мотивом этих краж был сам акт кражи. Ни корысть, ни тяга к запретному плоду не играли тут никакой роли. Достаточно было обмирать от страха. В магазинах, куда они заходили с дядюшкой, дети набивали карманы предметами, которые стоили гроши и никак не могли им пригодиться. Правила запрещали брать что-нибудь годное к употреблению. Однажды Элизабет и Поль чуть не заставили Жерара отнести обратно книжку, потому что она оказалась на французском. Жерар был помилован лишь с условием, что украдет «что-нибудь очень трудное», как постановила Элизабет, «например, лейку».

Несчастный, укутанный детьми в широкую пелерину, пошел, как на казнь.

Он вел себя так неуклюже, а лейка так нелепо выпирала, что кассир, парализованный неправдоподобием своих подозрений, проводил их долгим взглядом. — «Скорей, скорей, идиот, — шипела Элизабет, — на нас смотрят». Свернув с опасной улицы, они перевели дух и кинулись наутек.

Ночью Жерару снилось, что в плечо ему впивается краб. Это был кассир. Он звал полицию. Жерара арестовывали. Дядя лишал его наследства, и т. д.

Краденое — занавесочные кольца, отвертки, выключатели, этикетки, сандалии огромного размера — сваливалось в кучу в гостинице: нечто вроде дорожного сокровища, фальшивых жемчугов, которые носят женщины в путешествии, оставляя настоящие в сейфе.

Тайной пружиной такого поведения детей, невежественных, до преступного невинных, неспособных различать добро и зло, было инстинктивное стремление Элизабет выправить этими пиратскими играми недостойные наклонности, тревожившие ее в Поле. Поль, спасающийся от погони, испуганный, кривляющийся, мечущийся, ругающийся, больше не заливался блаженным смехом. Будущее покажет, как далеко зайдет она в своем интуитивном методе перевоспитания.

Они вернулись домой. Соль моря, на которое они смотрели не глядя, придала им сил, укрепивших их задатки. Мариетта едва узнала их. Они подарили ей брошку — не краденую.


* * *

Лишь с этого момента обнаружилось, что детская вышла в открытое море. Шире стали ее паруса, опаснее груз, выше вздымались волны.

В особом мире детей можно было лежать навзничь и при этом быстро плыть. Тут, как в действии опиума, медлительность оказывалась столь же гибельной, что и рекордная скорость.

Всякий раз, как его дядя отправлялся в инспекторскую поездку по заводам, Жерар ночевал на улице Монмартр. Его укладывали на куче диванных подушек и укутывали старыми пледами. Кровати напротив возвышались над ним, как театральные ложи. Освещение этого театра служило началом пролога, сразу же определявшего ход драмы. В самом деле, источник света располагался над кроватью Поля. Он занавешивал его кумачовым лоскутом. Кумач погружал комнату в красный полумрак, и Элизабет не хватало света. Она вскипала, вскакивала, сдвигала затемнение. Поль возвращал его в прежнее положение; следовала борьба, каждый тянул лоскут к себе, и пролог завершался победой Поля, который разделывался с сестрой и снова завешивал лампу. Ибо после моря Поль взял верх над Элизабет. Опасения, пробудившиеся в ней, когда он встал и сестра заметила, как он вырос, были вполне обоснованы. Поль не соглашался больше на роль больного, а проведенный в гостинице курс закаливания оказался эффективней, чем предполагалось. Сколько бы она ни твердила: «Господину баловню подавай приятное! Фильм приятный, музыка приятная, кресло приятное, гранатовый сироп и ячменный сахар приятные… Не могу, Жираф, мне на него смотреть противно! Вы только поглядите! Неженка! Теленок!» — Это не мешало ей чувствовать, как мужчина вытесняет сосунка. Как на бегах, Поль обходил ее чуть ли не на голову. Детская предавала это огласке. Верха ее были комнатой Поля, где он без малейшего усилия доставал рукой или взглядом аксессуары своих грез Комната Элизабет была внизу, и свое она добывала роясь, ныряя, с таким видом, словно ищет ночной горшок.

Но она не замедлила подыскать подходящие пытки и вернуть пошатнувшееся превосходство. Она, пользовавшаяся прежде мальчишеским оружием, обратилась к арсеналу женственности, новехонькой и готовой к употреблению. Поэтому-то она и привечала Жерара, предчувствуя, что публика пригодится и муки Поля будут острее в присутствии зрителя.

Театр детской открывался в одиннадцать вечера. Утренников не давали, разве что по воскресеньям.

В семнадцать лет Элизабет на семнадцать и выглядела; пятнадцатилетнему Полю можно было дать восемнадцать. Он шатался по городу. Ходил на приятные фильмы, слушал приятную музыку, увязывался за приятными девушками.

Чем больше в этих девушках было девического, тем сильнее они его притягивали, тем приятнее казались.

По возвращении он описывал свои находки с маниакальной откровенностью дикаря. Эта откровенность, выдававшая неведение порока, становилась в его устах противоположностью цинизма и верхом невинности. Сестра расспрашивала, высмеивала, возмущалась. Вдруг ее шокировала какая-нибудь подробность, которая никак и никого не могла бы шокировать. Она немедленно принимала вид оскорбленного достоинства, хватала первую попавшуюся газету и, укрывшись за развернутыми во всю ширь листами, принималась сосредоточенно ее изучать.

Обычно Поль и Жерар уговаривались встретиться на террасе какого-нибудь кафе на Монмартре между одиннадцатью и полуночью; домой шли вместе. Элизабет караулила глухой стук дверей парадного, меря шагами прихожую и сгорая от нетерпения.

Двери парадного предупреждали ее, что пора покинуть свой пост. Она бежала в детскую, усаживалась и хваталась за маникюрный набор.

Войдя, они заставали ее сидящей с сеткой для волос на голове и сосредоточенно полирующей ногти, высунув кончик языка.

Поль раздевался, Жерар облачался в свой халат; его усаживали, устраивали поудобнее, и гений детской отбивал три удара.

Повторяем и настаиваем: никто из протагонистов этого театра, даже тот, что был на амплуа зрителя, не сознавал, что играет роль. Именно этой первобытной бессознательности и была обязана пьеса своей вечной молодостью. Они и не подозревали, что пьеса (или, если угодно, комната) балансирует на грани мифа.

Кумач затоплял интерьер пурпурным сумраком. Поль расхаживал нагишом, перестилая свою постель, разглаживал простыни, строил из подушек сложное изголовье, размешал на стуле все свое хозяйство. Элизабет, опираясь на левый локоть, поджав губы, неприступная, как какая-нибудь Теодора [33], не сводила с него пристального взгляда. Свободной рукой она в кровь расчесывала голову. Потом мазала царапины кремом из баночки, стоявшей у изголовья.

— Дура! — бросал Поль и продолжал: — Ничто меня так не бесит, как эта идиотка со своим кремом. Прочла где-то в журнале, что американские актрисы расцарапываются до крови и чем-то там мажутся. Якобы для волос полезно…

— Жерар!

— А?

— Ты слушаешь?

— Да.

— Жерар, у вас-то совесть все-таки есть. Спите, не слушайте этого типа.

Поль кусал губы. Глаза его метали молнии. Наступало молчание. Наконец под влажным, неотступным, величественным взглядом Элизабет он укладывался, укутывался, перекатывал голову, ища позы поудобней, без колебаний вставал и перестилал все заново, если интерьер постели не вполне отвечал его идеалу комфорта.

Стоило ему достигнуть этого идеала — и уже никакая сила не могла бы сдвинуть его с места. Он больше чем укладывался — он бальзамировался; спеленутый, обложенный запасами пиши, священными безделушками, он уходил в мир теней.

Элизабет дожидалась завершения обустройства, за которым следовал ее выход, и кажется невероятным, как им удавалось целых четыре года из ночи в ночь играть свою пьесу, не держа в уме заранее всех ее сюжетных линий. Ибо, не считая кое-каких штрихов, пьеса была всегда та же самая. Быть может, эти девственно-невежественные души, повинуясь некоему ритму, совершают действо, столь же волнующее, как то, что смыкает на ночь лепестки цветов.

Штрихи вводила Элизабет. Она устраивала сюрпризы. Как-то раз она отставила крем, свесилась до полу и вытащила из-под кровати хрустальную салатницу. В салатнице были креветки. Она прижимала ее к груди, обвив прекрасными обнаженными руками, поводя взглядом лакомки на креветок и на брата.

— Жерар, креветку? Берите, берите! ну же, они так и просятся в рот.

Она знала пристрастие Поля к перцу, сахару, горчице. Он делал себе с ними бутерброды.

Жерар встал. Он боялся сердить девушку.

— Зараза! — прошептал Поль. Она же терпеть не может креветок. Терпеть не может перца. Она себя заставляет; нарочно ест так смачно.

Сцене с креветками предназначено было длиться до тех пор, пока Поль, не выдержав, не просил дать ему одну. Теперь он был у нее в руках, и она могла карать столь ненавистное ей чревоугодие.

— Жерар, видали вы что-нибудь более презренное, чем шестнадцатилетний парень, который унижается ради креветки? Он половик готов лизать, на четвереньках ползать, уверяю вас. Нет! Не относите ему, пускай сам встанет и возьмет. Что за безобразие, в конце концов, здоровенный детина лежит, исходит слюной и не желает сделать маленького усилия. Мне стыдно за него, потому и не даю ему креветок…

Следовали пророчества. Элизабет изрекала их лишь в те вечера, когда чувствовала, что она в форме, на треножнике, во власти божества.

Поль затыкал уши или хватал книгу и принимался читать вслух. Сен-Симон [34] разделял с Бодлером честь занимать место на его стуле. По окончании пророчеств он говорил:

— Слушай, Жерар, — и громко продолжал:

Люблю дурной твой вкус

                  и вздорные понятья,

Диковинную шаль

                  и пестренькое платье,

И этот узкий лоб. [35]

Он декламировал великолепную строфу, не сознавая, что она воспевает детскую красоту Элизабет.

Элизабет схватила газету. Подражая голосу Поля, она принялась читать раздел «Разное». Поль кричал: «Хватит, хватит!» Сестра продолжала громче прежнего.

Тогда, воспользовавшись тем, что мучительнице не видно его за газетой, он выпростал руку и, прежде чем Жерар успел вмешаться, со всего маху плеснул в нее молоком.

— Мерзавец! Бешеный!

Элизабет задыхалась от ярости. Газета прилипла к телу, как компресс, все было в молоке. Но, поскольку Поль рассчитывал довести ее до слез, она сдержалась.

— Жерар, — сказала она, — помогите-ка мне, возьмите полотенце, вытрите здесь, газету унесите на кухню. А я-то, — пробормотала она, — как раз собиралась дать ему креветок… Хотите одну? Только осторожно, все в молоке. Принесли полотенце? Спасибо.

Возвращение к теме креветок донеслось до Поля сквозь надвигающуюся дрему. Ему больше не хотелось креветок. Он снимался с якоря. Чревоугодие отваливалось, освобождало его, отпускало, спеленутого, по реке мертвых.

Это был великий миг, который Элизабет всеми силами искусно провоцировала, чтобы перебить его. Она усыпляла брата отказами, а когда было уже поздно, вставала, подходила к постели, ставила ему на колени салатницу.

— Ладно, скотина, я не жадная. Вот тебе твои креветки.

Несчастный приподымал над глубинами сна отяжелевшую голову, слипающиеся, запухшие глаза, рот, уже не вдыхающий человеческий воздух.

— Ну, ешь, что ли. Сам просишь, сам не хочешь. Ешь, а то заберу.

Тогда, словно обезглавленный в последней попытке соприкоснуться с этим миром, Поль приоткрывал губы.

— Нет, сама бы не увидела — не поверила. Эй, Поль! Эй, там! Вот тебе креветка!

Она снимала панцирь, всовывала тушку ему в рот.

— Жует во сне! Смотри, смотри, Жерар! Смотри, как интересно. Вот обжора! Надо же до такого докатиться!

И Элизабет продолжала свою работу с сосредоточенным интересом специалиста. Ноздри ее расширились, язык чуть-чуть высунулся. Серьезная, терпеливая, горбатая, она была похожа на сумасшедшую, кормящую мертвого ребенка.

Из этого показательного урока Жерар усвоил лишь одно: Элизабет обратилась к нему на «ты».

На следующий день он попробовал перейти на «ты» сам. Он боялся нарваться на пощечину, но она приняла взаимное «тыканье», и Жерар ощутил это как глубокую ласку.


* * *

Ночи детской длились до четырех часов утра. Соответственно отодвигалось пробуждение. Около одиннадцати Мариетта приносила кофе с молоком. Его оставляли стынуть. Засыпали снова. При втором пробуждении остывший кофе был не слишком привлекателен. При третьем уже не вставали. Кофе с молоком мог спокойно подергиваться морщинами. Лучше было послать Мариетту в кафе «Шарль», недавно открывшееся в нижнем этаже. Она приносила сандвичи и аперитивы.

Бретонка, разумеется, предпочла бы, чтоб ей дали возможность стряпать добротные буржуазные блюда, но она поступалась своими привычками и без спора подчинялась причудам детей.

Иногда она расталкивала их, гнала к столу, насильно обслуживала.

Элизабет накидывала пальто на ночную рубашку, усаживалась, погруженная в грезы, опершись на руку щекой. Все ее позы были позами аллегорических женских фигур, представляющих Науку, Земледелие, Времена года. Поль, полусонный, качался на стуле. И тот и другая ели в молчании, как акробаты бродячего цирка в перерыве между спектаклями. Лень тяготил их. Он казался им пустым. Течение несло их к ночи, к детской, где они снова могли жить.

Мариетта умела наводить чистоту, не нарушая беспорядка. С четырех до пяти она шила в угловой гостиной, превращенной в бельевую. Вечером готовила что-нибудь съестное на ночь и уходила домой. Это был тот час, когда Поль рыскал по пустынным улицам в поисках девушек, которые вызвали бы в памяти сонет Бодлера.

Оставшись дома одна, Элизабет примеряла там и сям свои надменные позы. Она выходила только купить какой-нибудь сюрприз, тут же возвращаясь, чтоб его спрятать. Она бродила по квартире, и ей было не по себе от комнаты, где умерла некая женщина — вне всякой связи с матерью, которая жила в ней.


Проза. Поэзия. Сценарии

Болезненное ощущение возрастало с угасанием дня. Тогда она входила в эту комнату, куда вступили сумерки. Прямая и неподвижная, она стояла в самой середине. Комната тонула, погружаясь все глубже, и сирота давала себя поглотить, не опуская глаз, не подымая рук, стоя как капитан на борту своего судна.


* * *

Бывают такие дома, такие жизни, от которых люди благоразумные пришли бы в изумление. Они бы не поняли, как беспорядок, который, казалось бы, не должен продержаться и двух недель, может держаться годами. А они, эти дома, эти сомнительные жизни, держатся, и все тут, многочисленные, незаконные, держатся вопреки всем ожиданиям. Но в одном благоразумие право: если сила обстоятельств действительно сила, то она толкает их в пропасть.

Необычайные существа и их асоциальное поведение составляют очарование мира множеств, который их отторгает. Жуть берет от скорости, достигаемой вихрем, где вольно дышат эти трагические и легкие души. Начинается это с ребячеств; поначалу в них видят всего лишь игру.


Итак, три года прошли на улице Монмартр в однообразном ритме никогда не ослабевающего высокого напряжения. Элизабет и Поль, созданные для детства, продолжали жить так, словно все еще занимали смежные колыбельки. Жерар любил Элизабет. Элизабет и Поль обожали и терзали друг друга. Каждые две недели после очередной ночной сцены Элизабет собирала чемодан и объявляла, что переедет в гостиницу.

Те же бурные ночи, те же тягучие утра, те же долгие дни, в которых дети были как выброшенные морем обломки, как кроты на свету. Случалось, что Элизабет и Жерар куда-нибудь ходили вдвоем. Поль гулял и развлекался. Но все, что они видели, слышали, само по себе им не принадлежало. Служители неумолимого культа, они все несли в детскую, где претворяли в мед.

Этим бедным сиротам даже в голову не приходило, что жизнь — это борьба, что существуют они контрабандно, что судьба только терпит их, закрывает на них глаза. Им представлялось вполне естественным, что домашний врач и дядя Жерара содержат их.


Богатство — это личное свойство, бедность тоже. Бедняк, ставший богатым, развернется пышным убожеством. Они были так богаты, что никакое богатство не могло бы изменить их жизнь. Свались на них, спящих, целое состояние — проснувшись, они бы его не заметили.

Они опровергали предубеждение против беззаботной жизни, вольных нравов и, сами того не ведая, осуществляли на деле «восхитительные возможности жизни легкой и гибкой, потерянной для работы», о которых говорит философ.

Планы на будущее, ученье, служба интересовали их не больше, чем охрана овец соблазняет собаку декоративной породы. В газетах они читали только криминальную хронику. Они принадлежали к породе, которая не укладывается в рамки, которую казарма вроде Нью-Йорка переделывает, но предпочитает видеть в Париже.

Так что никакие соображения практического порядка не руководили линией поведения, которую, как однажды вдруг заметили Жерар и Поль, избрала Элизабет.

Она хочет найти работу. Хватит с нее домашнего хозяйства. Поль пускай как хочет, а ей девятнадцать, она гибнет, она и дня больше не выдержит.

— Понимаешь, Жерар, — твердила она, — Поль свободен, и вообще, он ни на что не годится, он ничто, это же осел, лунатик. Мне надо пробиваться самой. И вообще, что с ним станется, если я не буду зарабатывать? Пойду работать, место я найду. Так надо.

Жерар понимал. Только сейчас и понял. Обстановка детской обогатилась незнакомым мотивом. Поль, забальзамированный и готовый уйти, слушал эти новые оскорбления, изрекаемые с большой серьезностью.

— Бедный мальчик, — продолжала она, — он нуждается в помощи. Знаешь, он ведь все еще очень болен. Доктор… (ничего-ничего, Жираф, он спит) доктор меня так пугает! Подумай, довольно было снежка, чтобы сбить его с ног, да так, что пришлось бросить учебу. Он не виноват, я его не упрекаю, но получается, что у меня на руках инвалид.

«Зараза, ох, зараза», — думал Поль, притворяясь спящим и выдавая свое раздражение нервным тиком.

Элизабет зорко наблюдала за ним, умолкала и, как опытная истязательница, снова принималась советоваться и жалеть его.

Жерар противопоставлял ее доводам цветущий вид Поля, его рост, силу. В ответ она поминала его слабости, страсть к лакомствам, безволие.

Когда, не в силах больше сдерживаться, он шевелился, изображая пробуждение, она нежно спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь, и переводила разговор на другие темы.

Полю было семнадцать. Уже в шестнадцать он выглядел на все двадцать. Креветками и сладостями уже было не обойтись. Сестра подняла планку.

Притворный сон ставил Поля в такую невыгодную позицию, что он предпочел открытую схватку. Он взорвался. Сетования Элизабет немедленно приняли обвинительную окраску. Его лень преступна, омерзительна. Он заедает ей жизнь. Он готов жить за ее счет.

Взамен Элизабет стала хвастуньей, кривлякой, ослицей, ни к чему не пригодной и не способной делать что бы то ни было.

Эта контратака обязывала Элизабет перейти от слов к делу. Она упрашивала Жерара порекомендовать ее в дом моделей, с владелицей которого он был знаком. Она станет продавщицей. Будет работать!

Жерар привел ее к модельерше, которая была поражена ее красотой. К сожалению, работа продавщицы требует знания языков. Она может взять девушку только в манекенщицы. У нее есть уже одна сирота, Агата; ей она и поручит новенькую, и той легче будет приспособиться к незнакомой обстановке.

Продавщица? Манекенщица? Элизабет все равно. А, впрочем, нет: предложить ей стать манекенщицей — значит открыть ей выход на подмостки. И сделка была заключена.

Этот успех имел еще один любопытный результат.

— Поль будет сражен, — предвкушала она.

И вот Поль без тени лицедейства, подкрепляемый неизвестно каким иммунитетом, пришел в неистовую ярость, размахивал руками, кричал, что не желает быть братом ходячей вешалки и предпочел бы, чтоб она пошла на панель.

— Там бы я встретила тебя, — парировала Элизабет, — а я к этому не стремлюсь.

— И вообще, — издевался Поль, — ты бы хоть на себя посмотрела, бедняжка. Тебя же засмеют. Не пройдет и часа, как тебя выставят пинком под зад. Манекенщица! Ты ошиблась адресом. Тебе надо было наняться пугалом.


Раздевалка манекенщиц — жестокая встряска. Там вновь переживают страхи первого школьного дня, каверзы одноклассников. Элизабет, выйдя из нескончаемого полумрака, поднимается на подиум, под свет прожекторов. Она считала себя дурнушкой и готовилась к худшему. Ее великолепная стать молодого животного уязвляла всех этих крашеных и заморенных девиц, но она же замораживала их насмешки. Ей завидовали и отворачивались. Эти сорок дней стали тяжелым испытанием. Элизабет пыталась подражать своим товаркам; она изучала манеру идти прямо на клиента, словно собираясь потребовать от него публичного объяснения, а подойдя вплотную, с презрением поворачиваться к нему спиной. Ее стиль не оценили. Ей приходилось демонстрировать скромные платья, которые ее не вдохновляли. Она была дублершей Агаты.

Так роковая, нежная дружба, до сих пор не знакомая Элизабет, соединила двух сирот. Неприятности у них были одинаковые. В перерывах между выходами, одетые в белые халаты, они, примостившись среди мехов, обменивались книгами, признаниями, отогревались душой.

И поистине, таким же образом, как на заводе какая-то деталь, изготовленная в подвале одним рабочим, точно стыкуется с деталью, изготовленной другим рабочим в верхнем этаже, Агата вошла в детскую, как по маслу.

Элизабет рассчитывала на некоторое сопротивление со стороны брата. «У нее имя игрального шарика», — предупредила она. Поль объявил, что имя великолепное и рифмуется с фрегатом в одном из прекраснейших на свете стихотворений.


* * *

Механизм, в свое время переключивший Жерара с Поля на Элизабет, переключил Агату с Элизабет на Поля. Этот объект был менее неприступен. Поль почувствовал, что присутствие Агаты его оживляет. Очень мало склонный к анализу, он включил сиротку в каталог приятных предметов.

А между тем, сам того не ведая, он перенес на Агату туманное скопление грез, которое собрал вокруг Даржелоса.

Это открылось с ослепительностью молнии в один из вечеров, когда девушки осматривали достопримечательности детской.


Проза. Поэзия. Сценарии

Когда Элизабет демонстрировала сокровище, Агата схватила фотографию Атали и воскликнула:

— У вас есть моя карточка? — таким странным голосом, что Поль выглянул из саркофага, приподнявшись на локтях, как христианский юноша из Антинои [36].

— Это не твоя, — сказала Элизабет.

— Правда, костюм не такой. Но это прямо невероятно. Я принесу свою. Точно та же самая. Это я, вылитая я. Кто это?

— Один мальчик, старуха. Тот парень из Кондорсе, который залепил в Поля снежком…Точно, похож. Поль, похожи они с Агатой?

Стоило его упомянуть, незримое сходство, только и ждавшее предлога, так и полыхнуло. Жерар узнал роковой профиль. Агата, обернувшись к Полю, взмахнула белой карточкой, и Поль увидел в пурпурных тенях Даржелоса, замахивающегося снежком, и ощутил тот же удар в грудь.

Он откинулся обратно.

— Нет, моя девочка, — сказал он угасшим голосом, — это фотографии похожи, а вы — вы на него не похожи.

Эта ложь встревожила Жерара. Сходство было разительным.

На самом деле Поль никогда не шевелил магматических уровней своей души. Эти глубинные слои были слишком драгоценны, и он боялся собственной неловкости. Приятное останавливалось у порога этого кратера, дурманящие испарения которого были для него фимиамом.

С этого вечера между Полем и Агатой протянулись, скрещиваясь, нити и начали сплетаться в ткань. Справедливое время перераспределило роли. Гордый Даржелос, уязвлявший сердца безысходной любовью, перевоплощался в робкую девочку, над которой Поль мог властвовать.

Элизабет бросила снимок обратно в ящик. На другой день она обнаружила его на каминной полке. Она нахмурилась. Ни слова не сказала. Только мысль ее работала. В свете прозрения она вдруг заметила, что все апаши, детективы, американские кинозвезды, приколотые Полем к стенам, походили на сироту и на Даржелоса-Атали. Это открытие повергло ее в смятение, от которого она задыхалась, не пытаясь в нем разобраться. Это уж слишком, — говорила она себе, — у него секреты. Он жульничает в Игре. Раз он жульничает, она будет жульничать впрок. Сблизится с Агатой, не станет обращать внимания на Поля и не выкажет ни малейшего любопытства.

Фамильное сходство лиц на портретах было реальным фактом. Если бы Полю на это указали, он бы очень удивился. Преследуя определенный тип лица, он преследовал его вслепую. Сам он такого предпочтения за собой не знал. А между тем влияние, которое это предпочтение без его ведома оказывало на него, и то, которое сам Поль оказывал на сестру, пересекали их беспорядочное существование прямыми, неумолимыми линиями, устремленными навстречу, как две враждебные линии, которые сходятся от основания к вершине греческого фронтона.


Агата вслед за Жераром прижилась в неправильной комнате, чем дальше, тем больше приобретавшей вид цыганского табора. Не хватало только лошади, а отнюдь не оборванных детей. Элизабет предложила поселить Агату у них. Мариетта может обставить для нее пустующую комнату, которая ей-то не навеет никаких печальных воспоминаний. «Мамина комната» угнетала тех, кто видел, вспоминал, кто стоял в ней неподвижно, дожидаясь наступления темноты. Если осветить ее и прибрать, в ней можно отдыхать вечерами.

С помощью Жерара Агата перевезла кое-какие вещи. Ей были уже знакомы все обычаи, бдения, спячки, раздоры, ураганы, штили, кафе «Шарль» и сандвичи.

Жерар встречал девушек у выхода демонстрационного зала. Они гуляли или шли домой, на улицу Монмартр. Мариетта оставляла им холодный обед. Они ели где угодно, только не за столом, а наутро бретонка отправлялась собирать урожай яичной скорлупы. Поль спешил использовать возможность отыграться, которую предоставила ему судьба. Неспособный играть под Даржелоса и равняться с ним в высокомерии, он обходился старым оружием, раскиданным по детской, иначе говоря, изводил Агату грубостями. Элизабет вступалась за нее. Тогда Поль пользовался тихонькой Агатой, чтоб рикошетом ранить сестру. Все четверо сирот от этого выигрывали: Элизабет получала возможность усложнить диалог с братом, Жерар мог перевести дух, Агата поражалась наглости Поля, да и сам Поль тоже, ибо наглость придает неотразимую силу, а он, не будучи Даржелосом, никогда не обнаружил бы в себе такой силы, не послужи ему Агата поводом пооскорблять сестру.

Агате нравилось быть жертвой, потому что она чувствовала, что детская наэлектризована любовью, самые жестокие разряды которой остаются безболезненными и несут живительный запах озона.

Она была дочерью наркоманов-кокаинистов, которые дурно обращались с ней и покончили с собой, отравившись газом. В одном доме с ней жил администратор дома моделей. Он подозвал ее и отвел к своей начальнице. Ее держали на побегушках, потом доверили демонстрировать платья. Она знала толк в ударах, оскорблениях, злых шутках. В детской они были чем-то совсем другим; так ударяет волна, так хлещет по щекам ветер, так шаловливая молния догола раздевает пастуха.

Несмотря на эту разницу, в быту наркоманов она набралась опыта по части полумрака, угроз, драк с ломкой мебели, еды всухомятку по ночам. Ничто из того, что могло бы шокировать юную девицу на улице Монмартр, не удивило ее. Она прошла суровую школу, и школа эта оставила на ее лице свой отпечаток — что-то нелюдимое, залегшее под глазами и у ноздрей, что с первого взгляда можно было принять за Даржелосовскую надменность.

В детской она в каком-то смысле обрела небеса своего ада. Она жила, дышала полной грудью. Ничто не внушало ей тревоги, и ни разу не возникло опасения, что ее друзья соблазнятся наркотиками, потому что они и так жили под воздействием ревнивого естественного наркотика, и принимать наркотики для них было бы все равно что красить белым по белому или черным по черному.

Случалось, однако, что ими овладевал какой-то бред; лихорадка искажала детскую в кривых зеркалах. Тогда Агата мрачнела и задумывалась, так ли уж безобиден таинственный наркотик, пусть и естественный, и не всякий ли наркотик в конце концов толкает открыть газ.

Сброс балласта, восстановление равновесия разгоняли сомнения и успокаивали ее.

Но наркотик был. Элизабет и Поль родились с этой фантастической субстанцией в крови.

В действии наркотиков существуют периоды и смена атрибутики. Эти перемены, это чередование стадий одного цикла происходят не скачками. Переход неощутим, а воспринимается промежуточная зона неустройства. Все беспорядочно перемещается, чтоб образовать новый рисунок.

Игра занимала все меньше места в жизни Элизабет и даже Поля. Жерар, поглощенный одной Элизабет, больше не играл. Брат и сестра еще пытались и злились, потому что ничего не получалось. Они не уходили. Они чувствовали, что не могут сосредоточиться, теряют нить грезы. На самом деле они уходили, но не туда. Привычные к упражнению, состоящему в выходе за пределы своего «я», они называли разболтанностью новый этап — погружение в себя. Интрига трагедии Расина вытесняла и заменяла механизмы, с помощью которых этот поэт осуществлял появление и исчезновение богов на Версальских празднествах [37]. Их празднества от этого совершенно разладились. Погружение в себя требует дисциплины, к чему они были неспособны. Ничего, кроме потемок, призраков чувств, они в себе не находили. «Тьфу! тьфу!» — возмущенно вскрикивал Поль. Все подымали головы. Поль бесился оттого, что не мог уйти в мир теней. Это «тьфу!» вырывалось у него в раздражении, когда уже на грани Игры он был отвлечен воспоминанием о каком-то жесте Агаты. Он возлагал вину на нее и срывал на ней злость. Причина этой вспышки была слишком проста, чтобы Поль изнутри, а Элизабет со стороны ее обнаружили. Элизабет, которая тоже пыталась выйти в открытое море и сбивалась с курса, погружаясь в смутные мысли, ловила на лету повод вынырнуть из себя. Она ошибочно истолковывала любовную обиду брата. Она думала: «Он злится на Агату за то, что она похожа на того типа», — и эта пара, столь же неумелая в самопознании, сколь искусная когда-то в разрешении неразрешимого, возобновляла через Агату обмен оскорблениями.

Чем громче кричишь, тем скорее хрипнешь. Диалог затухал, обрывался, и бойцы делили добычу — реальную жизнь, которая теснила сновидения, колебала растительную жизнь детства, населенную исключительно вещами безобидными.

Какой защитный инстинкт, какой душевный рефлекс приостановил было руку Элизабет в день, когда она сунула Даржелоса в сокровище? Несомненно, той же природы, что другой инстинкт, другой рефлекс, побудившие Поля бросить: «Прячем?» легким тоном, так не вязавшимся с его скорбью. Во всяком случае, фотография была предметом отнюдь не безобидным. Поль поспешил со своим предложением, как человек, застигнутый на месте преступления, с нарочито оживленным видом преподносит первую пришедшую на ум ложь; Элизабет согласилась без всякого энтузиазма и вышла, разыграв пантомиму, имеющую целью показать, что ей многое известно, и заинтриговать Поля и Жерара, если у них от нее секреты.

Теперь мы убедились воочию: безмолвие ящика медленно, жестоко закаляло образ, и то, что Поль отождествил его в руке Агаты с мистическим снежком, вовсе не смешно.

Часть II

Уже который день детскую жестоко качало. Элизабет изводила Поля целой системой утаек и непонятных намеков на что-то приятное (на этом она особо настаивала), в чем ему никакой доли не положено. Агату она держала в наперсницах, Жерара в сообщниках и подмигивала им, если намеки становились рискованно прозрачными. Успех такой системы превзошел все ее ожидания. Поль корчился, как на сковородке, сгорая от любопытства. Одна только гордость мешала ему отозвать в сторонку Жерара или Агату, которым, впрочем, Элизабет наверняка запретила говорить под страхом ссоры.

Любопытство победило. Он подкараулил трио возле того, что Элизабет называла «артистическим выходом», и обнаружил, что какой-то молодой человек спортивного вида ждал вместе с Жераром у дома моделей и увез всю компанию в автомобиле.

Ночная сцена стала форменным пароксизмом. Поль обзывал сестру и Агату грязными шлюхами, а Жерара сводником. Он съедет с квартиры. Пусть себе водят мужчин. Этого следовало ожидать. Все манекенщицы шлюхи, низкопробные шлюхи! Его сестра — сука в охоте, она сбивает с пути Агату, и Жерар, да, именно Жерар всему виной.

Агата расплакалась. Жерар, хоть Элизабет и прерывала его бесстрастным: «Оставь, Жерар, он просто смешон», — возмутился, объяснил, что этот молодой человек — знакомый его дяди, что зовут его Майкл, что он американский еврей, что у него огромное состояние и что они собирались прекратить игру в прятки и познакомить его с Полем.

Поль орал, что не желает знакомиться с «грязным евреем» и что завтра же пойдет на место встречи и даст ему по морде.

— Мне все ясно, — продолжал он, и ненависть звездами горела в его глазах, — вы с Жераром запутываете малышку, вы толкаете ее в объятия этого еврея; может, собираетесь ее продать!

— Ошибаетесь, дорогой мой, — возразила Элизабет. — Дружески предупреждаю вас, что вы на ложном пути. Майкл приходит ко мне, он хочет на мне жениться, и он мне очень нравится.

— Жениться? На тебе? На тебе! Да ты рехнулась, да ты погляди в зеркало, кто на такой женится, ты ж уродина, идиотка! Всем идиоткам идиотка! Он тебя дурачит, потешается над тобой!

И он смеялся смехом, похожим на конвульсии.

Элизабет прекрасно знала, что вопрос, еврей человек или нет, так же никогда не волновал Поля, как и ее. Она грелась, нежилась. Сердце ее распускалось во всю ширь детской. Как она любила этот смех Поля! Какой свирепой становилась линия его подбородка! Какое же блаженство — додразнить брата до такого состояния!

На следующий день Поль почувствовал, что был смешон. Он признавался себе, что в своих обвинениях хватил через край. Забывая, что подумал сперва, будто американец домогается Агаты, он рассуждал: «Элизабет свободна. Может выходить за кого хочет, мне-то что», — и недоумевал, с чего так разъярился.

Он еще некоторое время дулся и постепенно дал себя уговорить познакомиться с Майклом.

Майкл представлял собой абсолютный контраст с детской. Контраст столь совершенный, столь яркий, что в дальнейшем никому из детей в голову не приходило открыть ему двери этой комнаты. Он был для них олицетворением внешнего мира.

С первого взгляда видно было, что его место — на земле; что там все, чем он владеет, и разве что гоночные автомобили могут порой вызвать у него головокружение.

Перед этим киногероем предубеждения Поля не должны были устоять. Поль сдался, приручился. Маленькая компания разъезжала по дорогам, не считая часов, созывавших четверых сообщников в детскую — эти часы Майкл наивно посвящал сну.

От ночных сходок Майкл не проигрывал. Его там воображали, расхваливали, творили из любых подручных материалов.

Когда после этого снова встречались, он и не подозревал, что пользуется преимуществами колдовства, подобного тому, каким околдовала Титания сновидцев («Midsummer Night’s Dream») [38].

— Почему бы мне не выйти за Майкла?

— Почему бы Элизабет не выйти за Майкла?

Будущее с двумя комнатами воплотилось бы в жизнь. Удивительная скорость заносила их в абсурд, порождая планы комнат, подобные планам на будущее, которыми самоуверенно делятся с интервьюерами сиамские близнецы.

Один только Жерар сдержан. Он отводит взгляд. Никогда не осмелился бы он помышлять о браке с пифией, с девой-святыней. Нужен был, как в кино, молодой автомобилист, чтоб похитить ее, дерзнуть на этот шаг по неведению запретов святилища.

И детская жила прежней жизнью, и готовилась свадьба, и равновесие удерживалось — равновесие пирамиды стульев, которую клоун колеблет между сценой и залом, доводя до дурноты.

До дурноты головокружения, заменившей несколько приевшуюся дурноту от ячменного сахара. Эти ужасные дети напичкиваются беспорядком, смолисто-липким месивом ощущений.

Майклу все виделось в ином свете. Он очень удивился бы, если б ему объявили, что он обручился с девой-святыней. Он любил прелестную юную девушку и собирался на ней жениться. Он преподносил ей, смеясь, свой особняк Этуаль, свои автомобили, свое богатство.


Элизабет устроила себе комнату в стиле Людовика XIV. Майклу останутся салоны, музыкальные и гимнастические залы, бассейн и обширная галерея, до смешного несуразная, что-то вроде рабочего кабинета, столовой, бильярдной или фехтовальной с высокими окнами, выходящими на верхушки деревьев. Агату она возьмет с собой. Элизабет отвела ей комнату над своей.

Агату удручала неизбежность разлуки с детской. Она втайне оплакивала ее магическую силу и близость Поля. Что станется с ночами? Чудо возникало из прямого контакта между братом и сестрой. Этот разрыв, этот конец света, это кораблекрушение не волновали ни Поля, ни Элизабет. Они не взвешивали прямых или косвенных следствий своих поступков, не копались в себе: так драматический шедевр не беспокоится о ходе интриги и о том, как она придет к развязке. Жерар жертвовал собой. Агата подчинялась настроениям Поля.

Поль говорил:

— Получается очень удобно. В отсутствие дяди Жерар может жить в комнате Агаты (они больше не называли эту комнату «маминой»), а если Майкл куда-нибудь уедет, девочки разместятся по-старому.

Слово «девочки» было лишь подтверждением того, что Поль не представлял себе брака, что будущее для него терялось в облаках.


Майкл хотел уговорить Поля поселиться в особняке Этуаль. Поль отказался, держась своей программы одиночества. Тогда Майкл с помощью Мариетты взял на себя все расходы по содержанию квартиры на улице Монмартр.


После краткой церемонии, где свидетелями выступали люди, надзиравшие за несметным состоянием новобрачного, Майкл решил, пока Элизабет с Агатой устраиваются на новом месте, провести недельку в Эзе, где он затеял строительство и собирался дать указания архитектору. По возвращении и начнется семейная жизнь.

Но гений детской не дремал.

Вряд ли необходимо писать, что на дороге между Каннами и Ниццей Майкл погиб [39].

Автомобиль у него был низкий. Длинный шарф, развевавшийся у него на шее, намотался на ось. И задушил его, свирепо обезглавил, а автомобиль пошел юзом, вздыбился, налетев на дерево, и стал безмолвной руиной, лишь одно колесо вращалось в воздухе все медленнее и медленнее, словно колесо лотереи.


* * *

Наследство, подписывание бумаг, беседы с поверенными, черный креп и усталость навалились на молодую женщину, познавшую в браке лишь юридические формальности. Дядюшка и врач, которым уже не приходилось брать на себя расходы, взяли на себя хлопоты. Благодарности они удостоились не большей. Элизабет переложила на них все, что было ей в тягость.

Вместе с поверенными они распределяли, пересчитывали, переводили в наличные суммы, доступные восприятию лишь как некие абстрактные цифры и подавляющие воображение.


Мы уже говорили о способности к богатству, в силу которой ничто не могло увеличить прирожденного богатства Поля и Элизабет. Наследство это доказало. Гораздо сильнее подействовала на них встряска трагедии. Они любили Майкла. Удивительное приключение свадьбы и смерти перенесло его мало таинственную особу в область тайн. Живой шарф-душитель открыл перед ним двери детской. Сам бы он никогда в нее не вошел.


На улице Монмартр осуществление плана одинокой жизни, взлелеянного Полем во времена, когда они с сестрой таскали друг друга за волосы, стало невыносимым ввиду отъезда Агаты. Этот план имел смысл, пока дело шло о его эгоизме лакомки; теперь он утрачивал всякое значение, поскольку с возрастом желания стали серьезнее.

Хоть эти желания и оставались неоформленными, Поль обнаружил, что вожделенное одиночество не дает никаких преимуществ, а напротив, оборачивается жутковатой пустотой. Под предлогом какой-то хвори он согласился переехать к сестре.

Элизабет отдала ему комнату Майкла, отделенную от ее собственной просторной ванной. Слуги, трое мулатов и негр-дворецкий, решили вернуться в Америку. Мариетта наняла себе в помощь какую-то соотечественницу. Шофер остался.

Стоило Полю переехать, как в системе спален произошли реформы.

Агате было страшно одной наверху… Полю плохо спалось в кровати с колонками… Дядюшка Жерара объезжал какие-то заводы в Германии… Короче говоря, Агата ложилась с Элизабет, Поль приволакивал свою постель и строил изголовье на диване, Жерар сгребал в кучу пледы.

В этой-то абстрактной детской, способной воссоздаваться где угодно, и обитал Майкл с момента катастрофы. Дева-святыня! Прав был Жерар. Ни он, ни Майкл, никто на свете не мог бы обладать ею. Любовь открыла ему глаза на непостижимый круг, который замыкал Элизабет от любви и посягательство на который стоило жизни. И даже если допустить, что Майкл мог бы овладеть девой, никогда он не овладел бы святилищем, где и не жить бы ему, если бы не смерть.


* * *

Мы помним, что особняк включал в себя в числе прочего галерею — полубильярдную-полукабинет-полустоловую. Эта несуразная галерея была несуразна уже тем, что галереей не являлась и никуда не вела. Ковровая дорожка пересекала по прямой ее линолеум и утыкалась в стену. Если, войдя, посмотреть налево, можно было видеть обеденный стол, как бы временно оставленный не у дел, несколько стульев и легкие деревянные ширмы, которым можно придать любую форму. Эти ширмы отгораживали набросок столовой от наброска кабинета (диван, кожаные кресла, вращающаяся книжная полка, карта мира), бездушно группирующегося вокруг другого стола, письменного, настольная лампа на котором была единственным источником света во всем помещении.

Потом пустое, несмотря на несколько кресел-качалок, пространство, а за ним бильярдный стол, удивляющий своей одинокостью. Высокие окна с равными промежутками проецировали на потолок светящихся часовых: подсветка снизу, с улицы, создавала эффект рампы, заливающей интерьер театральным лунным сиянием.

Так и казалось, что вот-вот мигнет потайной фонарь, сдвинется оконная рама, бесшумным войлочным прыжком впрыгнет взломщик.

Это безмолвие, эта рампа вызывали в памяти снег, комнату на улице Монмартр, некогда висевшую в воздухе, и даже квартал Монтье накануне битвы, уменьшенный снегопадом до размеров галереи. Та же уединенность, и то же ожидание, и бледные фасады, имитируемые окнами.

Помещение это казалось одной из тех удивительных ошибок в расчетах, когда архитектор слишком поздно замечает, что забыл про кухню или лестницу.

Майкл перестраивал дом; ему так и не удалось решить проблему этого тупика, в который все неизбежно утыкались. Но у такого человека, как Майкл, ошибка в расчете — это проявление жизни; миг, когда машина очеловечивается и дает сбой. Эта мертвая зона не слишком живого дома была местом, где волей-неволей нашла убежище жизнь. Гонимая неумолимым стилем, сворой железа и бетона, она пряталась в этом огромном углу, подобная тем свергнутым принцессам, что спасаются бегством, унося с собой какие-то случайные предметы.

Особняком восхищались; все твердили: «Строгий вкус. Никаких излишеств. Для миллиардера это, право, нечто». А между тем почитатели Нью-Йорка, у которых эта галерея вызвала бы только презрение, даже не подозревали (равно как и Майкл), до чего она американская.

В тысячу раз красноречивее, чем сталь и мрамор, она рассказывала о городе оккультных сект, теософов, о Христианской Науке, Ку-клукс-клане, о завещаниях, назначающим наследницам таинственные искусы, о зловещих клубах, столоверчении и сомнамбулах Эдгара По.

Эта комната свиданий сумасшедшего дома, идеальная обстановка для материализации духов умерших, явившихся издалека сообщить о своей кончине, обличала, кроме того, еврейское пристрастие к соборам, нефам, террасам на сороковом этаже, где в готических часовнях дамы играют на органе и возжигают церковные свечи. Ибо Нью-Йорк потребляет больше свечей, чем Лурд, чем Рим, чем любой причисленный к святым местам город мира.

Галерея, созданная для детских страхов, когда не решаешься пройти по коридору, когда просыпаешься и слушаешь, как потрескивает мебель и как поворачивается дверная ручка.

И эта чудовищная кладовка являла собой слабость Майкла, его улыбку, лучшее, что было в его душе. Она обнаруживала в нем нечто такое, что существовало еще до его встречи с детьми и делало его достойным их. Она свидетельствовала о несправедливости его отлучения от детской, о фатальности его брака и трагедии. Великая тайна становилась тут ясной, как день: не богатством своим, не силой, не красотой заслужил он руку Элизабет, не обаянием. Он заслужил ее своей смертью.


Естественно было и то, что дети стали бы искать свою детскую в любой части особняка, кроме этой галереи. Они бродили между двумя комнатами, как неприкаянные души. Бессонные ночи были уже не легким призраком, исчезающим с первым криком петуха, но призраком беспокойно блуждающим. Обзаведясь, наконец, отдельными комнатами и не желая от этого отступаться, они злобно запирались или с враждебным видом слонялись из одной в другую — губы поджаты, взгляды, как ножи.


Галерея не то чтобы не задевала их: чем-то она их привораживала. Этот зов немного путал их, мешал переступить ее порог.

Они заметили одно ее странное свойство, и немаловажное: галерея дрейфовала во всевозможных направлениях, как корабль, удерживаемый только одним якорем.

Находясь в любом другом помещении, невозможно было определить ее местоположение, а оказавшись в ней — понять, где находишься по отношению к остальным частям дома. Кое-как ориентироваться позволял лишь приглушенный звон посуды, доносящийся из кухни.

Этот звон, эта магия вызывали видение детства, засыпающего на ходу после фуникулера, швейцарских гостиниц, где окно, как с обрыва, открывается на мир, где напротив виден ледник, близко-близко, через улицу, словно дом из цельного алмаза.


Теперь черед Майкла вести их, куда надо, взять в свои руки золотую тростинку, очертить границы и указать место.


Однажды ночью, когда Поль дулся, а Элизабет старалась не давать ему спать, он хлопнул дверью, убежал и спрятался в галерее.

Наблюдательность не была его отличительной чертой. Но то, что носилось в воздухе, он хищно улавливал, регистрировал и вскоре уже использовал в собственной оркестровке.

Едва ступив в эту таинственную анфиладу чередующихся полотен света и тени, едва оказавшись среди декораций этой пустынной залы, он превратился в настороженную кошку, от которой ничто не укроется. Его глаза светились в темноте. Он замирал, петлял, принюхивался, не догадываясь сравнить галерею с кварталом Монтье, ночную тишину со снегопадом, но нутром чуя здесь нечто уже виденное в прошлой жизни.

Он обследовал рабочий кабинет, приволок и установил ширмы, отгородив одно из кресел, устроился в нем, положив ноги на стул; потом — блаженная невинность — попытался уйти. Но уходила декорация, покидая героя.

Он страдал. Страдал от уязвленной гордости. Попытка отыграться на двойнике Даржелоса обернулась жалким крахом. Агата господствовала над ним. И вместо того, чтобы понять, что он ее любит, что господствует она над ним своей нежностью, что нужно всего лишь дать себя победить, он петушился, брыкался, боролся с тем, что считал своим демоном, дьявольским роком.


Чтобы перелить содержимое из сосуда в сосуд посредством резиновой трубки, достаточно втянуть в нее первый глоток.

На следующий день Поль обустроился, соорудив себе хижину, как в «Каникулах» мадам де Сегюр [40]. В ширмах он оставил дверь. Эта выгородка, открытая сверху и соответствующая сверхъестественному характеру места, заселилась беспорядком. Поль перенес туда гипсовый бюст, сокровище, книги, пустые коробки. Росли горы грязного белья. Большое зеркало открывало неожиданные перспективы. Кресло заменила складная кровать. Кумач увенчал настольную лампу.

Начав с визитов, Элизабет, Агата и Жерар, не в силах жить вдали от этого возбуждающего пейзажа в интерьере, эмигрировали вслед за Полем.

Они снова жили. Разбили лагерь. Вступили во владение лужами тени и лунного света.

По прошествии недели пошли в ход термосы, заменившие собою кафе «Шарль», а из ширм выстроилась одна большая комната, уединенный остров, окруженный линолеумом.


В пору маеты с двумя комнатами Агата и Жерар, чувствуя себя лишними и относя дурное настроение Поля и Элизабет (дурное настроение, лишенное всякого азарта) на счет утраченной атмосферы, стали часто уходить вдвоем. Их глубокая дружба была дружбой двух больных, страдающих одним недугом. Как для Жерара Элизабет, так Поль для Агаты стоял выше всего земного. Оба любили, не жаловались и никогда не осмелились бы высказать свою любовь. Во прахе, запрокинув головы, поклонялись они своим кумирам: Агата — юноше из снега, Жерар — деве из стали.

Никогда ни тому, ни другой в голову бы не пришло, что своей горячей преданностью они могли бы заслужить что-нибудь большее, чем простая доброжелательность. Они воспринимали как прекрасное чудо то, что их терпят, трепетали, как бы не огрубить братскую грезу, и деликатно устранялись, когда опасались быть в тягость.


Элизабет все время забывала о своих автомобилях. Шофер напоминал ей. В один из вечеров, когда она вывезла на прогулку Жерара и Агату, Поль, оставшись один в плену своего положения, сделал открытие: он влюблен.

Он вглядывался до головокружения в лжепортрет Агаты, как вдруг это открытие поразило его столбняком. Оно било в глаза. Он был сейчас похож на человека, который разобрал буквы, составляющие монограмму, и уже не может увидеть бессмысленных линий, сплетением которых они сперва казались.

Ширмы, словно уборная актрисы, были увешаны журнальными вырезками с улицы Монмартр. Подобно болотам Китая, где лотосы на заре раскрываются со звуком одного огромного поцелуя, они развернули все вдруг свои лица убийц и кинозвезд. Перед Полем вставал его тип, множась в зеркалах. Он начинался Даржелосом, подтверждался во всякой девушке, выбранной в сумерках, сливал в единый аккорд лица на легких перегородках и достигал окончательной чистоты в Агате. Сколько приготовлений, набросков, поправок, предваряющих любовь! Ему, считавшему себя жертвой совпадения — сходства между молодой девушкой и школьником — открылось, сколько раз судьба проверяет свое оружие, как неспешно она прицеливается, пока не найдет сердце.

И тайное пристрастие Поля — его тяга к определенному типу — не играло здесь никакой роли, ибо судьба из тысяч девушек сделала подругой Элизабет именно Агату. Значит, если доискиваться первопричины, надо вернуться к самоубийству посредством газа.

Поль восхищенно дивился этому стечению обстоятельств и, без сомнения, не замкнись его вспышка ясновидения на любви, изумление его было бы безгранично. Он разглядел бы тогда, как работает судьба, подражая кропотливому снованию рук кружевницы, держа нас, как та — подушечку на коленях, и вкалывая булавку за булавкой.

Из этой комнаты, мало способствующей самодисциплине и обретению душевного равновесия, Поль созерцал в мечтах свою любовь и сперва вовсе не включал в это Агату в каком бы то ни было земном смысле. Восторг был сам по себе. Вдруг он увидел в зеркале свое лицо, освобожденное от напряжения, и устыдился угрюмой маски, в которую оно было прежде сведено его глупостью. Он-то хотел воздать болью за боль. А его боль оборачивалась благом. Он воздаст добром за добро, и как можно скорее. А сумеет ли? Он любит; это еще не значит, что ему отвечают или ответят взаимностью.

Бесконечно далекий от мысли, что может внушать почтение, он в самом почтении Агаты готов был видеть проявление антипатии. Мука, вызванная этим предположением, не имела уже ничего общего с глухой мукой, которую он приписывал уязвленной гордости. Она захлестывала его, дергала, требовала ответа. В ней не было ничего от неподвижности: надо было действовать, решать, как надлежит поступить. Заговорить он никогда бы не осмелился. К тому же если говорить, то где? Каноны обшей религии, ее схизмы чрезвычайно затрудняли какую бы то ни было интригу, а их беспорядочный образ жизни настолько не терпел специально подготовленных слов, произнесенных в специально выбранный момент, что существовал немалый риск не быть принятым всерьез.

Он решил написать. Упал первый камень, и по спокойной глади побежали круги; следующий вызовет другие последствия, предугадать которые он не может, но переложит решение на них. Его письмо (с пневматической почтой) станет добычей случая. Оно попадет или в общий круг, или в руки одной Агаты — от этого и будет зависеть его действие.

Он скроет свое смятение, до завтра будет притворяться, что дуется, чем и воспользуется, чтоб написать письмо и никому не показываться с раскрасневшимся лицом.


Эта тактика притупила внимание Элизабет и обескуражила бедняжку Агату. Она вообразила, что Поль что-то против нее имеет и решил ее избегать. На следующий день она сказалась больной, осталась в постели и обедала у себя в комнате.

Угрюмо пообедав наедине с Жераром, Элизабет послала его к Полю, велев постараться войти, взять его в оборот и выяснить, за что он на них дуется, между тем как она пойдет врачевать простуду Агаты.

Она застала девушку в слезах, лежащей ничком, уткнувшись в подушку. Элизабет была бледна. Разлад в доме пробуждал к жизни спящие глубины ее души. Она чуяла тайну и хотела знать, какую. Любопытство ее уже не ведало никаких границ. Она приголубила страдалицу, убаюкала, вызвала на признания.

— Я его люблю, обожаю, а он меня презирает, — рыдала Агата.

Значит, любовь. Элизабет улыбнулась.

— Вот дурочка, — воскликнула она, поняв так, что Агата имеет в виду Жерара, — интересно знать, с чего бы ему тебя презирать? Он что, тебе это говорил? Нет? Ну вот! Он, дурак, радоваться должен! Раз ты его любишь, надо, чтоб он на тебе женился.

Агата растаяла, расслабилась под анестезией этой сестринской простоты, перед немыслимым разрешением, которое Элизабет предлагала, вместо того чтоб посмеяться над ней.

— Лиз… — лепетала она, склонясь на плечо юной вдовы, — Лиз, ты такая добрая, такая добрая… но он меня не любит.

— Ты уверена?

— Этого не может быть…

— Знаешь, ведь Жерар — мальчик робкий…

Она все еще ласкала, баюкала на мокром от слез плече, как вдруг Агата вскинула голову:

— Но… Лиз… речь не про Жерара. Я говорю о Поле!

Элизабет встала с кровати. Агата бормотала:

— Прости меня… прости…

Элизабет с остановившимся взглядом, безвольно повисшими руками чувствовала, что тонет, стоя на месте, как в материнской комнате, и подобно тому, как некогда увидела вместо матери чужую мертвую женщину, она смотрела на Агату и видела вместо этой заплаканной девочки сумрачную Атали, похитительницу, прокравшуюся в дом.


Ей надо было знать все; она овладела собой. Снова присела на край кровати.

— Поль! С ума сойти. Никогда бы не подумала…

Она старалась говорить поласковей.

— Вот это сюрприз! До чего занятно. С ума сойти. Ну, расскажи, расскажи мне скорее.

И вновь она обнимала, баюкала, выманивала признания, хитро направляла и выводила на свет стадо сокровенных чувств.

Агата утирала слезы, сморкалась, позволяла себя убаюкать, уговорить. Она излила душу и дала волю признаниям, доверила Элизабет то, в чем и себе не решилась бы признаться.

Элизабет слушала живописание этой смиренной, возвышенной любви, и девочка, исповедующаяся в плечо сестры Поля, была бы поражена, взгляни она поверх руки, машинально гладившей ее волосы, на безжалостное лицо судьи.

Элизабет встала. Она улыбалась.

— Послушай, — сказала она, — ты отдохни и успокойся. Все очень просто, я поговорю с Полем.

Агата испуганно привскочила.

— Нет, нет, пусть он ничего не знает! Умоляю тебя! Лиз, Лиз, не говори ему…

— Перестань, детка. Ты любишь Поля. Если и Поль тебя любит, так чего же лучше. Не бойся, я тебя не выдам. Расспрошу его незаметно и все узнаю. Доверься мне и спи; только не выходи из комнаты.


Элизабет спустилась по лестнице. На ней был купальный халат, завязанный вместо пояса галстуком. Полы болтались и путались в ногах. Но она шла автоматически, движимая привычным механизмом, только гул его и слыша. Этот механизм управлял ею, не давая полам халата попадать под сандалии, командуя повернуть направо, налево, открыть дверь, закрыть. Она чувствовала себя автоматом, запрограммированным на определенное количество действий, которые он должен выполнить, даже если по дороге его разнесет. Сердце ее стучало, как топор, в ушах звенело, в голове не было ни единой мысли, соответствующей ее целеустремленной поступи. Сны дают некоторое представление о таких тяжелых шагах, приближающихся и мыслящих, о походке легче полета, о сочетании этой тяжести статуи и невесомости пловца под водой.

Элизабет, грузная, легкая, летящая, как если бы ее халат клубился вокруг щиколоток завихрениями, какие примитивисты пририсовывают сверхъестественным персонажам, двигалась по коридорам с абсолютно пустой головой. В голове этой был только неясный гул, а в груди — мерные удары топора.

Раз начав это движение, молодая женщина уже не могла остановиться. Гений детской вселился в нее, стал ею, как всякий гений, овладевающий человеком, дельцу диктуя распоряжения, предотвращающие банкротство, моряку — действия, спасающие корабль, преступнику — слова, обеспечивающие алиби.

Это движение привело ее к лесенке, ведущей в пустынную залу. Оттуда выходил Жерар.

— Я как раз шел к тебе, — сказал он. — Поль какой-то странный. Послал меня за тобой. Как там больная?

— У нее мигрень, просит, чтоб не мешали ей спать.

— Я собирался к ней…

— Не ходи. Она отдыхает. Ступай в мою комнату. Подожди меня там, пока я навещу Поля.

Уверенная в пассивном повиновении Жерара, Элизабет вошла. Прежняя Элизабет проснулась на секунду, залюбовалась фантастической игрой лжелуны, лжеснега, бликами линолеума, затерянной мебелью, отражавшейся в нем, и в центре — китайским городом, оградой святилища, высокими хрупкими стенами, хранящими в себе детскую.

Она обогнула их, отодвинула одну створку и обнаружила Поля сидящим на полу, головой и плечами откинувшись на кровать; он плакал. Его слезы были уже не теми, что он проливал об утраченной дружбе, не походили они и на слезы Агаты. Они набухали между ресницами, росли, переливались через край и стекали с перерывом, обходным путем добираясь до приоткрытого рта, где задерживались и дальше текли как обычные слезы.

Поль ожидал бурной реакции на письмо. Агата не могла его не получить. Этот нулевой результат, это ожидание убивали его. Зароки, которые он себе давал — осторожность, молчание — улетучились. Он хотел знать, знать во что бы то ни стало. Неизвестность становилась невыносимой. Элизабет пришла от Агаты: он приступил к ней с расспросами.

— Какое письмо?

Элизабет, действуй она по собственному разумению, конечно, завела бы свару, и оскорбления быстро отвлекли бы ее и предупредили Поля, что надо прикусить язык, отругиваться, кричать погромче. Но перед судом, и судом любящим, он признался. Признался в своем открытии, в своей нерешительности, в том, что послал письмо, и умолял сестру сказать, действительно ли Агата его отвергает.

На эти удары, падающие один за другим, автомат отзывался лишь щелчками переключателя, меняющего программы. Элизабет испугалась письма. Что, если Агата знала и морочила ее? Что, если забыла, что получила какое-то письмо, а в эту самую минуту, узнав почерк, распечатывает его? Что, если она сейчас войдет?

— Минутку, родной мой, — сказала она. — Подожди меня, у меня к тебе серьезный разговор. Агата ничего мне не говорила про твое письмо. Письмо не могло взять и улететь. Оно должно найтись. Я сейчас вернусь.

Она ретировалась и, вспомнив жалобы Агаты, прикинула, не могло ли письмо остаться в вестибюле. Из дома никто не выходил. Жерар почту не просматривал. Если письмо положили внизу, возможно, оно все еще там.

Оно было там. Желтый конверт, мятый, покоробленный, лежал на подносе, подражая осеннему листу.

Она включила свет. Почерк был Поля — крупный почерк нерадивого школьника; но адресовано письмо было ему самому. Полю от Поля! Элизабет разорвала конверт.

Этому дому почтовая бумага была неведома: писали на чем придется. Она развернула тетрадный листок в клетку, бумагу анонимок.


«Агата, не обижайся, я тебя люблю. Я был дураком. Я думал, что ты ко мне плохо относишься. Я понял, что люблю тебя, и если ты меня не любишь, я умру. На коленях прошу тебя ответить. Мне очень плохо. Я все время буду в галерее».


Элизабет прикусила кончик языка, пожала плечами. При том же адресе Поль, волнуясь и спеша, написал на конверте собственное имя. Его повадки она хорошо знала. Такое неисправимо.

Допустим, письмо, вместо того чтобы произрастать в вестибюле, вернулось бы, как серсо, Полю в руки: это могло бы пришибить его до того, что он изорвал бы листок и утратил всякую надежду. Она избавит брата от досадных последствий его рассеянности. Она отправилась в туалет при вестибюле, порвала письмо и уничтожила следы.

Вернувшись к несчастному, она рассказала, что заходила к Агате, что Агата спит, а письмо валяется на комоде: желтый конверт, из которого высовывается листок кухонной бумаги. Она узнала конверт, потому что видела пачку таких же у Поля на столе.

— И она тебе ни слова о нем не сказала?

— Нет. Мне даже не хотелось бы, чтоб она узнала, что я его видела. И главное, не надо ничего у нее спрашивать. А то ответит, что не понимает, о чем мы говорим.

Поль не представлял себе заранее, какую развязку по влечет за собой письмо. Желание склоняло его к радужным перспективам. Такой пропасти, такой дыры он не ожидал. Слезы катились по его неподвижному лицу. Элизабет утешала его, описывала в деталях, как малютка якобы призналась ей в своей любви к Жерару, в его взаимности, в их брачных планах.


— Как странно, — твердила она, — что Жерар тебе об этом не сказал. Передо мной-то он робеет, я на него действую гипнотически. Ты — другое дело. Наверное, думал, ты будешь над ним смеяться.

Поль молча пил горечь этого немыслимого открытия. Элизабет рассуждала дальше. Поль с ума сошел! Агата — маленькая простушка, а Жерар — простой славный парень. Они созданы друг для друга. Дядя Жерара стареет. Жерар будет богатым, свободным, женится на Агате и создаст буржуазную семью. Ничто не препятствует их счастью. Было бы жестоко, преступно, да, преступно становиться у них на пути, устраивать драму, смущать Агату, приводить в отчаяние Жерара, отравлять их будущее. Поль не может так поступить. Он действовал под влиянием каприза. Он поразмыслит и поймет, что каприз не должен посягать на взаимную любовь.

Целый час она говорила, говорила, отстаивала правое дело. Пылала благородством, пускалась в казуистику. Рыдала. Поль склонял голову, соглашался, отдавался в ее руки. Он обещал молчать и показать себя с лучшей стороны, когда молодая пара сообщит ему новость. Молчание Агаты по поводу письма доказывало ее решимость забыть, отнестись к признанию как к капризу, не держать на него зла. Но после этого письма может остаться неловкость, которая удивила бы Жерара. Помолвка все уладит, отвлечет молодую пару, потом свадебное путешествие эту неловкость окончательно прогонит.

Элизабет утерла Полю слезы, поцеловала его, подоткнула одеяло и покинула цитадель. Надо было действовать дальше. Инстинкт в ней знал, что убийцам приходится наносить удар за ударом, нельзя давать себе передышку. Ночная паучиха, она продолжала двигаться, тянуть свою нить, звездой раскидывая сеть во все стороны ночи — грузная, легкая, неутомимая.


Жерар был у нее. Он извелся от ожидания.

— Ну что? — воскликнул он.

Элизабет цыкнула на него.

— Ты когда-нибудь бросишь эту привычку орать? Не можешь говорить без крика. Так вот, Поль болен. Он слишком глуп, чтоб сам это заметить. Достаточно посмотреть на его глаза, язык. У него жар. Грипп это или рецидив — решит доктор. Я ему велела лежать и с тобой не встречаться. Ты ляжешь в его комнате…

— Не надо, я пойду.

— Останься. Мне надо с тобой поговорить.

Тон у Элизабет был торжественный. Она заставила его сесть, прошлась взад-вперед и спросила, каковы его намерения в отношении Агаты.

— Какие намерения? — спросил он.

— Как это — какие? — сухо и властно она осведомилась, не издевается ли он над ней и неужели не знает, что Агата любит его, ждет от него предложения и не может объяснить себе его молчания.

Жерар вытаращился, дурак дураком. Уронил руки:

— Агата… — бормотал он, — Агата…

— Да, Агата! — запальчиво бросила Элизабет.

В конечном счете, он был слишком уж слеп. Совместные прогулки с Агатой должны были бы давно открыть ему глаза. И мало-помалу она превращала доверие молодой девушки в любовь, датировала, доказывала, расшатывала Жерара кучей доказательств. Она добавляла, что Агата страдает, воображает, будто он любит Элизабет, что было бы смешно, а из-за ее, Элизабет, богатства и вовсе безнадежно.

Жерару хотелось провалиться сквозь землю. Вульгарность последнего замечания была настолько не в стиле Элизабет, безразличной к денежным проблемам, что он был мучительно смущен. Она воспользовалась этим смущением, чтобы добить его окончательно, и, глуша его ударами наотмашь, потребовала, чтоб он не смотрел на нее больше телячьими глазами, женился на Агате и никогда не выдавал ее миротворческой роли. Одна лишь слепота Жерара вынудила ее взять на себя эту роль, и за целую империю она не согласилась бы, чтоб Агата могла подумать, что обязана своим счастьем ей.

— Ладно, — заключила она, — дело сделано. Ложись спать, я пойду к Агате и сообщу ей новость. Ты любишь ее. У тебя было затмение на почве мании величия. Очнись. Радуйся. Поцелуй меня и признай, что ты — счастливейший человек на свете.

Жерар, безвольно влекомый, признал все, что приказывала молодая женщина. Она закрыла за ним дверь и, продолжая плести свою сеть, поднялась к Агате.

Случается, что из всех жертв упорнее всего сопротивляется убийце молодая девушка.

Агата шаталась под ударами и не уступала. Наконец, сломленная усталостью, после отчаянной борьбы, в ходе которой Элизабет объясняла ей, что Поль неспособен любить, что он не любит ее, потому что не любит никого, что он сам себя губит, что это чудовище эгоизма погубит доверившуюся ему женщину; что Жерар, напротив, редкой души человек, честный, любящий, способный обеспечить ее будущее, — молодая девушка разжала руки, цеплявшиеся за мечту. Элизабет смотрела на нее, свесившуюся из сбитых простыней — слипшиеся пряди, запрокинутое лицо, одна рука зажимает рану, другая, как камень, упала на пол.

Она подняла ее, попудрила, поклялась ей, что Поль не подозревает о ее признаниях, и что достаточно Агате весело объявить ему о своей помолвке с Жераром, чтоб он никогда о них и не догадался.

— Спасибо… какая ты добрая… спасибо… — всхлипывала бедняжка.

— Не за что, спи, — сказала Элизабет и покинула комнату.

На секунду она остановилась. Она чувствовала себя спокойной, лишенной всего человеческого, освободившейся от ноши. Сердце ее вновь начало биться уже на самых нижних ступеньках лестницы. Она что-то услышала. И только оторвала ногу от ступеньки, как увидела приближающегося Поля.

Его длинная белая рубаха светилась в потемках. Элизабет сразу же поняла, что он бродит во власти одного из легких приступов сомнамбулизма, регулярно случавшихся на улице Монмартр — толчком к ним всегда служила какая-нибудь неприятность. Она прижалась к перилам, замерев на одной ноге, не смея сдвинуться хоть на волос из страха, что Поль проснется и станет расспрашивать ее об Агате. Но он ее не видел. Его взгляд миновал эту парящую женщину, словно какую-нибудь консоль; он смотрел на лестницу. Элизабет боялась стука своего сердца, топора, который рубил и рубил и наверняка был всюду слышен.

Остановившись на миг, Поль повернул обратно. Она опустила затекшую ногу, послушала, как он удаляется в тишину. Потом вернулась в свою комнату.


Проза. Поэзия. Сценарии

Соседняя комната молчала. Уснул Жерар или нет? Она остановилась перед туалетом. Зеркало играло с ней в загадки. Она опустила глаза и вымыла свои страшные руки.


* * *

Поскольку дядюшка разболелся, помолвку и свадьбу справляли на скорую руку в атмосфере искусственной веселости, играя каждый свою роль и состязаясь в великодушии. Смертное молчание повисало за рамками церемониальных посиделок, когда Поль, Жерар и Агата, до невозможности веселые, подавляли Элизабет. Она могла сколько угодно думать, что ее мастерский удар спас их от крушения, что благодаря ей Агата уже не пострадает от безответственности Поля, а Поль — от приземленности Агаты; могла твердить себе снова и снова: Жерар и Агата одной породы, через нас они искали друг друга, не пройдет и года, как у них будет ребенок, и они благословят судьбу; могла изгонять из памяти свои поступки той дикой ночи, словно вырвавшись из болезненного сна, могла считать их проявлением благодетельной мудрости — это не избавляло ее от смятения в присутствии несчастных и от страха оставить их втроем.

В каждом в отдельности она была уверена. Их деликатность была ей гарантией против сопоставления фактов, которые они могли бы дурно истолковать и приписать злонамеренности. Какая злонамеренность? Почему злонамеренность? Злонамеренность по каким мотивам? Элизабет задавала себе эти вопросы и успокаивалась, не находя ответов. Она же их, несчастных, любила. Это ведь из сочувствия, из страсти она сделала их своими жертвами. Она витала над ними, помогая им, вытаскивая их вопреки их воле из бедственного положения, бедственность которого доказала бы им будущее. Эта тяжкая работа дорого обошлась ее сердцу. Так было надо. Так было надо.

— Так было надо, — твердила Элизабет, словно о рискованной хирургической операции. Ее нож превращался в скальпель. Надо было решать в ту же ночь, усыплять и оперировать. Результатом она могла гордиться. Но тут смех Агаты вырывал ее из мечтаний, она падала обратно за стол, слышала этот фальшивый смех, видела нехорошее лицо Поля, любезную гримасу Жерара — и возвращалась к своим сомнениям, отгоняла страхи, неумолимые подробности, призраки знаменательной ночи.


Свадебное путешествие оставило брата и сестру наедине. Поль хирел. Элизабет перебралась к нему в выгородку, дежурила, ухаживала за ним день и ночь. Врач не мог понять этого рецидива болезни, симптомы которой были ему неизвестны. Комната из ширм очень не нравилась ему; ему хотелось перевести Поля в более комфортабельное помещение. Поль воспротивился. Он жил, укутанный в бесформенное тряпье. Кумач отбрасывал весь свет на Элизабет, сидящую, подперев лицо ладонями и глядя прямо перед собой, опустошенную угрюмой заботой. Красная ткань румянила лицо больного, тешила Элизабет иллюзией, как некогда отсвет пожарных машин тешил Жерара, успокаивала эту душу, которая теперь питалась только обманами.


Смерть дяди призвала обратно Жерара и Агату. Они поселились на улице Лаффит, вопреки настояниям Элизабет, предлагавшей уступить им этаж. Из этого она заключила, что молодые поладили, обрели свое заурядное счастье (единственное, которого они достойны) и впредь опасаются разлагающей атмосферы особняка. Поль боялся, что они примут предложение. Он вздохнул с облегчением, когда Элизабет сообщила ему их решение.

— Они находят, что здешний дух грозит испортить им жизнь. Жерар чуть ли не прямо дал мне это понять. Он боится, что наш пример дурно повлияет на Агату. Уверяю тебя, я ничего не выдумываю. Он превратился в своего дядю. Я его слушала и ушам не верила. Только и думала — то ли он разыгрывает пьесу, то ли сам не понимает, что смешон.


Иногда молодожены обедали или ужинали в особняке Этуаль. Поль тогда вставал, выходил в столовую, и вновь воцарялась принужденность, и Мариетта на все это смотрела печальным взглядом бретонки, чуящей недоброе.


* * *

Однажды утром все как раз собирались сесть за стол.

— Угадай, кого я встретил? — весело окликнул Жерар Поля, который изобразил вежливый интерес.

— Даржелоса!

— Врешь!

— Правда-правда, старик, Даржелоса!

Жерар переходил улицу. Даржелос чуть не сбил его своим маленьким автомобилем. Он остановился; ему было уже известно про наследство и про то, что Жерар управляет дядиными заводами. Он хотел побывать на каком-нибудь из них. Он знал, что почем.

Поль спросил, изменился ли он.

— Почти как был, может, немного бледнее…

Ни дать ни взять брат Агаты. И больше не смотрит свысока. Был очень, очень приветлив. Курсирует между Францией и Индокитаем представителем автомобильной фирмы. Он привел Жерара в свой номер в гостинице и спросил, видится ли тот со Снежком… ну, с тем парнем, в которого снежок попал… то есть с Полем.

— И что?

— Я сказал, что вижусь с тобой. Он тогда спросил: «Он до сих пор любит яды?»

— Яды?

Агата так и подскочила.

— Разумеется, — запальчиво крикнул Поль. — Яды — это здорово! В школе я мечтал, чтоб у меня был яд (вернее было бы сказать: Даржелос мечтал о ядах, а я подражал Даржелосу).

Агата спросила, для чего.

— Ни для чего, — ответил Поль, — просто чтоб он у меня был, чтоб у меня был яд. Это же так здорово! Мне хотелось бы, чтоб у меня был яд, как хотелось бы, чтоб у меня был базилик или мандрагора, как у меня есть револьвер. Это есть, и ты знаешь, что оно есть, и можешь посмотреть. И это яд. Здорово!

Элизабет поддержала его. Поддержала против Агаты и из солидарности с детской. Ей очень нравятся яды. На улице Монмартр она понарошку готовила яды, запечатывала во флаконы, наклеивала устрашающие этикетки, придумывала таинственные названия.

— Какой ужас! Жерар, они ненормальные! Вы в тюрьму попадете.

Это буржуазное возмущение Агаты было как бальзам на душу Элизабет, оно подтверждало образ мыслей, приписанный ею молодым супругам, аннулируя то щекотливое обстоятельство, что все это она выдумала. Она подмигнула Полю.

— Даржелос, — продолжал Жерар, — показал мне всякие яды — из Китая, из Индии, с Антил, из Мексики, яды для стрел, для пыток, для мести, для жертвоприношений. Он смеялся. «Скажи Снежку, что я не изменился. Я хотел коллекционировать яды — и коллекционирую. На вот, отнеси ему эту игрушку».

Жерар достал из кармана сверток в газетной бумаге. Поль с сестрой изнывали от нетерпения. Агата держалась в другом конце комнаты.

Газету развернули. В ней лежал, завернутый в китайскую бумагу того сорта, что рвется, как вата, темный ком величиной с кулак. Зарубка на нем зияла блестящей красноватой раной. Вообще же он был землистый, вроде трюфеля, и источал то аромат свежевыкопанного дерна, то крепкий запах лука и гераневой эссенции.

Все молчали. Этот ком требовал безмолвия. Он завораживал и отталкивал, наподобие клубка змей, который образован, на первый взгляд, из одной рептилии, а потом в нем обнаруживается сразу несколько голов. От него исходило обаяние смерти.

— Это наркотик, — сказал Поль. — Он балуется наркотиками. Не стал бы он дарить яд.

И протянул руку.

— Не трогай! (Жерар остановил его.) Яд это или наркотик, Даржелос его тебе дарит, но не советует до него дотрагиваться. Ты вообще слишком неосторожен; я бы ни за что не доверил тебе такую пакость.

Поль рассердился. Он подхватил тему, заданную Элизабет. Жерар смешон, он воображает себя своим дядей, и т. д.

— Неосторожен? — смеялась Элизабет. — Сейчас увидите!

Она прихватила комок газетой и принялась гоняться за братом вокруг стола, крича:

— Ешь, ешь!

Агата убежала, Поль отскакивал, заслонял лицо руками.

— Смотрите, какая неосторожность! Какой герой! — издевалась запыхавшаяся Элизабет.

Поль огрызнулся:

— Сама ешь, дура.

— Спасибочки. Я тогда умру. То-то ты бы обрадовался. Я положу наш яд в сокровище.

— Очень сильно пахнет, — сказал Жерар. — Держите его в какой-нибудь жестянке.

Элизабет завернула комок, сунула его в жестянку из-под печенья и удалилась. Добравшись до комода с сокровищем, на котором в беспорядке громоздились книги, усатый бюст, револьвер, она открыла ящик и поставила жестянку на Даржелоса. Она пристраивала ее медленно, внимательно, чуть высунув язык, движениями женщины, наводящей порчу, женщины, вонзающей булавку в восковую куколку.


Поль вновь видел себя в школе — как он обезьянничает за Даржелосом, только и говорит, что о дикарях и отравленных стрелах, сочиняет, чтоб поразить его, проект убийств методом добавления яда в клей на почтовых марках, заигрывает с чудовищем, ни на миг не задумываясь о том, что от яда умирают. Даржелос пожимал плечами, отворачивался, обзывал его девчонкой и слабаком.

Даржелос не забыл раба, впивавшего каждое его слово, и нынешним подарком венчал свои насмешки.


Присутствие этого темного комка действовало вдохновляюще на брата и сестру. Детская обогащалась еще одной потусторонней силой. Она становилась живой бомбой бунта на корабле, одной из тех русских девушек, чья грудь была звездой любви и молний.

Кроме того, Поль радовался, что выступил за необычайное, от которого Жерар (по словам Элизабет) намеревался уберечь Агату, и бросил вызов Агате.

Элизабет, со своей стороны, радовалась, видя Поля прежним — приветствующим необычайное, гибельное и верным духу сокровища.

Этот комок символизировал для нее противовес мещанскому крохоборству, давал ей надежду на близкое падение царства Агаты.

Но одного фетиша было недостаточно для исцеления Поля. Он слабел, худел, терял аппетит, влачил день за днем безрадостно и вяло.


* * *

По воскресным дням особняк сохранял английский обычай отпускать всех слуг. Мариетта готовила термосы, сандвичи и уходила со своей товаркой. Шофер, который помогал им в уборке, забирал один из автомобилей и занимался извозом.

В это воскресенье шел снег. Элизабет по предписанию врача отдыхала у себя в комнате с завешенными окнами. Было пять часов, а Поль с полудня дремал. Он упросил сестру оставить его одного, слушаться доктора и идти к себе. Элизабет спала, и ей снился такой сон: Поль умер. Она идет через лес, похожий на галерею, потому что сквозь деревья свет падает из высоких окон с простенками тени. Она видит поляну, меблированную столами, стульями, бильярдным столом, и думает: «Мне надо добраться до сопки». В ее сне сопкой называется бильярдный стол. Она идет, подпрыгивает, но никак не может добраться. Падает от усталости и засыпает. Вдруг ее будит Поль.

— Поль, — вскрикивает она, — ох, Поль, так ты не умер?

И Поль отвечает:

— Умер, но и ты только что умерла; вот почему ты можешь меня видеть, и мы всегда будем вместе.

Они идут дальше. Долго идут и наконец добираются до сопки.

— Слушай, — говорит Поль (он нажимает пальцем на автоматический маркер). — Слушай прощальный звонок.

Маркер частит с бешеной скоростью, оглашая поляну телеграфным треском…

Элизабет очнулась — она сидела в своей постели нахохленная, вся в поту. Дребезжал дверной звонок. Она вспомнила, что дом остался без слуг. Все еще под впечатлением кошмара сошла вниз. Белый шквал швырнул в вестибюль растрепанную Агату, кричащую:

— А Поль?

Элизабет опоминалась, выпутывалась из сна.

— Что Поль? — сказала она. — Ты о чем? Он хотел остаться один. Надо думать, спит, как всегда.

— Скорее, скорее, — задыхалась гостья, — бежим, он мне написал, что отравится, что когда я приду, будет уже поздно, что он отошлет тебя из своей комнаты.

Мариетта занесла письмо к Жерару в четыре часа.

Агата тормошила окаменевшую Элизабет, которая не могла понять, не спит ли она, не продолжение ли это ее сна. Наконец обе побежали наверх.

В галерее деревья, снежные шквалы развивали тему сна Элизабет, и бильярдный стол там оставался сопкой, вулканическим образованием, которого никакой реальности не извлечь из кошмара.

— Поль, Поль! Ты что не отвечаешь! Поль!

Глянцево-блестящая ограда безмолвствовала. Из нее шел какой-то чумной дух. Едва они вошли, им открылось худшее. Мертвенный аромат, этот черный, красноватый аромат трюфелей, лука, герани, который тут же узнали молодые женщины, наполнял комнату и растекался по галерее. Поль, одетый в такой же купальный халат, как у сестры, лежал с расширенными зрачками и неузнаваемым лицом. Снежное мерцание, падающее сверху и дышащее в такт шквалам, шевелило тени на мертвенно бледной маске, только нос и скулы которой ловили свет.

На стуле в беспорядке соседствовали остаток ядовитого комка, графин, фотография Даржелоса.


Проза. Поэзия. Сценарии

Мизансцены подлинной драмы совсем не похожи на то, что рисует воображение. Их простота, их величие, странные детали смущают нас. Молодые женщины сперва оторопели. Надо было признать, принять невозможное, опознать этого незнакомого Поля.

Агата кинулась к нему, упала на колени, убедилась, что он дышит. Перед ней забрезжила надежда.

— Лиз, — молила она, — не стой без дела, одевайся, может быть, эта страшная вещь — наркотик, безвредный наркотик. Неси термос, беги звони доктору.

— Доктор на охоте… — пробормотала несчастная, — сейчас воскресенье, никого нет… никого.

— Неси термос, скорее! Скорее! Он дышит, он совсем холодный. Нужно грелку, нужно дать ему горячего кофе!

Элизабет дивилась присутствию духа Агаты. Как она может дотрагиваться до Поля, говорить, суетиться? Как может знать, что нужна грелка? Как может противопоставлять силы благоразумия фатальности снега и смерти?

Вдруг она встряхнулась. Термосы были в ее комнате.

— Укрой его! — бросила она уже из-за ограды.


Поль дышал. После четырех часов странных ощущений, заставлявших его терзаться сомнениями — не был ли этот яд наркотиком, хватит ли большой дозы наркотика, чтоб его убить, — он миновал все стадии тревоги. Его тела больше не было. Он плыл по течению, почти обретя прежнее блаженство. Но внутренняя сухость, полное отсутствие слюны сжигали ему горло, язык, вызывали в сохранивших чувствительность участках кожи ощущение невыносимой шершавости. Он пробовал попить. Движения были некоординированными, он тянулся за графином мимо стула, и скоро онемели ноги, руки, и он больше не шевелился.

Всякий раз, как он закрывал глаза, ему виделась одна и та же картина: гигантская голова барана с седыми женскими волосами, мертвые солдаты в полном вооружении, с выклеванными глазами, которые крутятся медленно и все быстрее и быстрее, прямые, окостеневшие, вокруг древесных сучьев, прицепленные к ним за ноги ремнями. Удары его сердца передавались пружинам кровати, извлекали из них музыку. Его руки превращались в древесные сучья; кора их покрывалась набухшими жилами, солдаты крутились вокруг этих сучьев, и все повторялось снова и снова.

Обморочная слабость воскрешала давний снегопад, автомобиль, Игру, когда Жерар вез его на улицу Монмартр. Агата рыдала:

— Поль! Поль! взгляни на меня, скажи что-нибудь…

Горечь обметала ему рот.

— Пить… — выговорил он.

Губы его склеились, разлеплялись с трудом.

— Подожди минутку… Элизабет пошла за термосом. Она греет кофе…

Он повторил:

— Пить…

Ему хотелось воды. Агата смочила ему губы. Она умоляла его ответить, объяснить свой безумный поступок и письмо, которое она вынула из сумочки и показала ему.

— Это из-за тебя, Агата…

— Из-за меня?

Тогда Поль объяснился, чуть слышно, по слогам, выложив всю правду. Агата перебивала его восклицаниями, оправданиями. Открытая западня явила свои хитроумные механизмы. Умирающий и молодая женщина ощупывали их, поворачивали так и этак, расшатывали одну за другой шестерни адской машины. Преступная Элизабет вставала из их диалога, Элизабет ночного обхода, коварная, жестокая Элизабет.

Едва они поняли содеянное ею, как Агата воскликнула: «Ты должен жить!», а Поль простонал: «Поздно!» — как вошла Элизабет с грелкой и термосом, подстегиваемая страхом оставлять их надолго вдвоем. Зачарованное молчание отступило перед дыханием черноты. Элизабет, не подозревая о разоблачении, повернувшись к ним спиной, переставляла коробки, склянки, искала стакан, наливала кофе. Она подошла к жертвам своего обмана. Их взгляды вцепились в нее. Свирепое усилие воли помогло Полю сесть прямо. Агата поддерживала его. Их соприкасающиеся лица пылали ненавистью.

— Не пей, Поль!

Этот крик Агаты удержал руку Элизабет.

— Ты с ума сошла, — пробормотала она, — можно подумать, я собираюсь его отравить.

— С тебя станется!

Смерть впридачу к смерти. Элизабет пошатнулась.

Она пыталась что-то сказать в ответ.

— Чудовище! Мерзкое чудовище!

Ужас этих слов из уст Поля усугублялся тем, что Элизабет и думать не могла, что он в силах разговаривать, и подтверждал, что не зря она боялась оставлять свои жертвы наедине.

— Мерзкое чудовище! Мерзкое чудовище! — повторял Поль. Он хрипел, расстреливал ее в упор голубым взглядом, безостановочным голубым огнем в прорези век. Судороги, тики искажали его красивый рот, а сухость, истощившая родники слез, придавала взгляду лихорадочный блеск, волчью фосфоресценцию.

По окнам хлестал снег. Элизабет отступила.

— Что ж, — сказала она, — да, это правда. Я ревновала. Не хотела тебя потерять. Я ненавижу Агату. Я не могла допустить, чтоб она увела тебя из дома.

Признание возвеличивало ее, облачало, срывало маскировку хитростей. Откинутые мукой кудри открывали узкий свирепый лоб и делали его просторным, монументальным над текучими глазами. Одна против всех за детскую, она бросала вызов Агате, Жерару, Полю, бросала вызов всему миру.

Она схватила с комода револьвер. Агата вопила:

— Она сейчас выстрелит! Она меня убьет! — и цеплялась за отстраняющегося Поля.

Элизабет и не думала стрелять в эту элегантную женщину. Она схватилась за револьвер инстинктивным движением, завершая образ шпионки, загнанной в угол и полной решимости дорого продать свою жизнь.

Перед нервическим припадком и агонией ее бравада теряла смысл. От величия не было никакого толку.

Тогда ошеломленной Агате предстало неожиданное зрелище: сумасшедшая, которая, вся корчась, становится перед зеркалом, гримасничает, дергает себя за волосы, скашивает глаза, высовывает язык. Ибо не в силах вынести остановку, противную ее внутреннему напряжению, Элизабет давала выход своему безумию в дикой пантомиме, пыталась избытком нелепости сделать жизнь невозможной, сдвинуть отведенные ей пределы, достичь мгновения, когда драма исторгнет ее, не стерпит ее присутствия.

— Она помешалась! Помогите! — все еще вопила Агата.

Это упоминание помешательства отвлекло Элизабет от зеркала, укротило пароксизм. К ней вернулось спокойствие. Она сжимала в своих дрожащих руках оружие и пустоту. Она выпрямилась во весь рост, склонив голову.

Элизабет знала, что детская катится к концу по головокружительному склону, но конец медлил и надо было его прожить. Напряжение не отпускало ее, и она считала в уме, отсчитывала, умножала, делила, вспоминала даты, номера домов, складывала их, ошибалась, складывала заново. Вдруг она вспомнила, что морнь ее сна — из «Поля и Виргинии» [41], где морнью назывался холм. Она стала думать, про какой остров эта книга — может быть, Иль-де-Франс? Цифры сменились названиями островов. Иль-де-Франс; остров Св. Маврикия; остров Св. Людовика. Она перечисляла их, путала, перетасовывала, обретая бредовую пустоту.

Ее спокойствие удивило Поля. Он открыл глаза. Элизабет посмотрела на него, встретила взгляд уходящих, проваливающихся глаз, в котором ненависть сменилась таинственным любопытством. При виде этого выражения у нее зародилось предчувствие победы. Сестринский инстинкт подхватил ее. Удерживая взглядом этот новый взгляд, она продолжала свою внутреннюю работу. Она считала, считала, перечисляла, и по мере того как умножалась от этого пустота, начинала догадываться, что Поль дает себя загипнотизировать, вновь принимает Игру, возвращается к легкости детской.

Лихорадка придавала ей зоркости. Она постигала смысл арканов. Управляла тенями. Все, что она творила до сих пор бессознательно, действуя наподобие пчел, столь же несведущая в своем механизме, как пациент Сальпетриер [42], она теперь понимала, разбиралась в своих действиях, управляла ими — так паралитик встает от удара необычайного события.

Поль идет к ней, идет за ней: это было очевидно. Эта уверенность лежала в основе ее непостижимой внутренней работы. Элизабет продолжала, продолжала, продолжала ее, завораживая Поля своими экзерсисами. Уже он не чувствовал — она была в этом уверена — как цепляется за него Агата, не слышал ее причитаний. Каким образом брат и сестра могли бы их услышать? Ее крики звучат вне гаммы, в которой разыгрывается их последняя брань. Они подымаются, подымаются рука об руку. Элизабет уносит свою добычу. На высоких котурнах греческих героев они покидают ад Атридов [43]. Разума божественного суда тут уже недостаточно; они могут рассчитывать лишь на его гений. Еще несколько секунд отваги — и они будут там, где плоть расточается, где обручаются души, где больше не бродит тень инцеста.

Агата кричала где-то в другом месте, в другой эпохе. Элизабет и Поля это волновало много меньше, чем благородные удары, сотрясавшие окна. Жесткий свет лампы сменил сумерки, только на Элизабет падал пурпур красного лоскута и защищал ее, творящую пустоту, зовущую Поля в тень, из которой она смотрела на него, залитого светом.

Умирающий отходил. Он тянулся к Элизабет, к снегу, к Игре, к детской своих ранних лет. Тончайшая осенняя паутинка соединяла его с жизнью, связывала рассеянную мысль с его каменным телом. Он еле различал сестру — длинную фигуру, выкрикивающую его имя. Ибо Элизабет, как любовница, оттягивающая миг наслаждения, дожидаясь, пока его достигнет другой, ждала, держа палец на курке, смертной судороги брата, клича его к себе, называя по имени, подстерегая великолепный миг, когда они соединятся в смерти.

Поль, обессилев, уронил голову. Элизабет подумала, что это конец, приставила дуло к виску и выстрелила. Ее падение увлекло одну из ширм, которая рухнула под ней со страшным грохотом, впуская бледный свет снежных окон, разворотив ограду интимной раной разбомбленного города, превращая потайную комнату в театр, открытый зрителям.

Эти зрители — Поль разглядел их там, за окнами.

В то время как Агата, обмирая от ужаса, молчала и смотрела на окровавленный труп Элизабет, он разглядел теснящиеся к проталинам инея и наледи красные носы, щеки, руки снежного боя. Он узнавал лица, пелерины, шерстяные шарфы. Он искал Даржелоса. И лишь его одного не видел. Увидел только его жест, его гигантский замах.

— Поль! Поль! Помогите!

Агата склоняется над ним, вся дрожа.

Но чего она хочет? Что ей нужно? Глаза Поля угасают. Паутинка рвется, и ничего не остается от отлетевшей детской, кроме мертвенного запаха и маленькой дамы на спасательном плоту, которая уменьшается, удаляется, исчезает.

Белая книга

Перевод Н. Шаховской

Проза. Поэзия. Сценарии

В самой дальней и давней памяти и даже в том возрасте, когда разум еще не влияет на чувства, я нахожу следы моей любви к мальчикам.

Я всегда любил сильный пол, который, на мой взгляд, по справедливости следовало бы называть прекрасным. В несчастьях моих повинно общество, которое преследует необычное как преступление и вменяет нам в обязанность переламывать наши наклонности.

Три случая, определивших все дальнейшее, приходят мне на память.

Мой отец жил в небольшом замке недалеко от С. При замке был парк. В дальнем конце парка располагались ферма и пруд, не входившие в хозяйство замка. Отец разрешил не огораживать их в обмен на молочные продукты и яйца, которыми ежедневно снабжал нас фермер.

Как-то августовским утром я бродил по парку с карабином, заряженным пистонами, и, играя в охотника, подстерегающего дичь, спрятался за изгородь — и тут увидел из своей засады мальчика с фермы верхом на рабочей лошади, которую он гнал купать. Собираясь в воду и зная, что в этот конец парка никто никогда не заходит, он гарцевал совершенно голый и придержал захрапевшую лошадь в нескольких метрах от меня. Темный загар его лица, шеи, рук и ног, контрастирующий с природной белизной кожи, напомнил мне индийские каштаны, выглядывающие из лопнувших коробочек, но эти темные пятна были не единственными. Взгляд мой притягивало еще одно, посреди которого выпукло, во всех подробностях выделялось загадочное.

У меня зашумело в ушах. Лицо вспыхнуло. Ноги стали ватными. Сердце мое колотилось, как у убийцы. Сам того не поняв, я потерял сознание, и нашли меня только через четыре часа. Придя в себя, я инстинктивно остерегся раскрывать причину своего обморока и, рискуя выставить себя на посмешище, рассказал, что испугался зайца, внезапно выскочившего из зарослей.

В другой раз это случилось год спустя. Мой отец разрешил цыганам разбить свой табор в той самой части парка, где я когда-то потерял сознание. Я гулял с няней. Вдруг она, вскрикнув, потащила меня прочь, запрещая оглядываться. Был ослепительный зной. Двое цыганят разделись донага и карабкались на деревья. Картине, шокировавшей мою няньку, непослушание стало оправой и сохранило ее во всей незабываемости. Проживи я хоть сто лет, благодаря этому крику и бегству я всегда могу увидеть, как наяву, повозку, женщину с младенцем на руках, пасущуюся белую лошадь и в ветвях деревьев — два бронзовых тела, в трех местах запятнанные черным.

Последний случай был связан с молодым лакеем по имени, если не ошибаюсь, Гюстав. Прислуживая за столом, он едва удерживался от смеха. Эта смешливость пленяла меня. Бесконечное же прокручивание в голове воспоминаний о мальчике с фермы и цыганятах привело к тому, что я остро возжелал потрогать руками то, что довелось увидеть моим глазам.

План у меня был самый наивный. Нарисую женщину, покажу картинку Гюставу, он засмеется, а я попрошу позволения потрогать тайну, которая рисовалась моему воображению во время застолья под многозначительной выпуклостью брюк. Что же до женщин в неглиже, то кроме няни видеть мне таковых не доводилось, и я считал, что упругие груди как-то делают себе актрисы, а вообще у всех они обвислые. Мой рисунок был весьма реалистичен. Гюстав расхохотался, спросил меня, кто моя модель, а когда я, пользуясь тем, что он так и кис от смеха, с неподобающей дерзостью двинулся прямо к цели, оттолкнул меня, весь красный, ущипнул за ухо — якобы за то, что я его пощекотал — и, до смерти боясь лишиться места, выпроводил за дверь.

Через несколько дней он попался на краже вина. Отец уволил его. Я заступался, плакал; все было без толку. Я проводил Гюстава до станции, подарив ему на прощанье кегли для его маленького сына, фотографию которого он мне показывал.

Моя мать умерла, произведя меня на свет, и я жил всегда наедине с отцом, человеком грустным и очаровательным. Его грусть зародилась задолго до смерти жены. Даже в счастье он был грустным, и потому-то я искал более глубокие корни этой грусти, чем вдовство.

Содомит чует содомита, как еврей — еврея. Он узнает себе подобного под любой маской, и я берусь найти его между строк наиневиннейшей книги. Эта страсть не так проста, как полагают моралисты. Ибо подобно тому, как существуют содомиты женского пола — женщины, выглядящие как лесбиянки, но интересующиеся мужчинами на специфически мужской манер, — так есть и содомиты, самим себе неведомые, которые так всю жизнь и чувствуют себя не в своей тарелке, приписывая это ощущение слабому здоровью или необщительному характеру.

Я всегда думал, что мы с отцом слишком похожи, чтоб различаться в этой важной области. Он, вне всякого сомнения, не подозревал о своей склонности и, вместо того чтобы следовать ей, через силу взбирался по противоположному склону, сам не зная, почему ему так тяжело жить. Обнаружь он в себе вкусы, которых не имел случая развить и которые приоткрывались мне в каких-то его словах, поведении, множестве характерных мелочей, его бы это сразило. В его время и не из-за такого кончали с собой. Но нет; он жил в неведении собственной сущности и безропотно нес свое бремя.

Быть может, столь полной слепоте я и обязан своим существованием. Я оплакиваю ее, ибо всем было бы лучше, если б отец мой познал радости, которые предотвратили бы мои несчастья.


С восьмого класса я стал учиться в лицее Кондорсе. Чувства пробуждались там бесконтрольно и разрастались, как сорная трава. Куда ни глянь, дыры в карманах и запачканные носовые платки. Особенно смелели школьники в кабинете рисования, укрываясь за стеной картонов. Иногда на обычном уроке какой-нибудь зловредный преподаватель задавал неожиданный вопрос ученику, находящемуся на грани спазма. Тот вставал с пылающими щеками и, бормоча невесть что, пытался превратить словарь в фиговый листок. Наши смешки усугубляли его смущение.

В классе пахло газом, мелом, спермой. От этой смеси меня тошнило. Надо сказать, притом, что забавы, в глазах моих однокашников порочные, для меня такими не были, точнее, были пародией на ту форму любви, которую признавал мой инстинкт — при всем при том я был единственным, кто, казалось, не одобрял происходящего. Следствием чего стали бесконечные насмешки и посягательства на то, что мои товарищи принимали за стыдливость.

Но лицей Кондорсе не был интернатом. До любовных интрижек дело не доходило; все ограничивалось запретными шалостями.

Один из учеников, которого звали Даржелос, был в большом почете из-за не по годам ранней возмужалости. Он с хладнокровным цинизмом демонстрировал свои достоинства и взимал за это зрелище плату даже с учеников других классов редкими марками или табаком. Сидеть рядом с его партой было привилегией. Я как сейчас вижу его смуглую кожу. По его очень коротким штанам и сползающим на щиколотки носкам можно было догадаться, что он гордится своими ногами. Мы все носили короткие штаны, но у одного Даржелоса ноги были голые, потому что мужские. Его рубашка с отложным воротом открывала широкую шею. Надо лбом завивался крутой вихор. Его чуть толстоватые губы, чуть с поволокой глаза, чуть приплюснутый нос — все это были характерные черты того типа, которому предстояло стать моим проклятием. Коварство рока, принимающего разные личины, оставляет нам иллюзию свободы выбора, а в конечном счете загоняет всякий раз в ту же ловушку.

Присутствие Даржелоса было для меня как болезнь. Я избегал его. Я подстерегал его. Я мечтал о чуде, которое привлечет ко мне его внимание, стряхнет с него высокомерие, откроет ему истинный смысл моего поведения, выставлявшего меня, должно быть, смешным недотрогой, а на самом деле продиктованное лишь страстным желанием понравиться ему.

Мое чувство было смутным. Мне не под силу было определить его. Я только и ощущал, что муку, а временами негу. Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что оно не имело ни малейшего сходства с чувствами моих товарищей.


Проза. Поэзия. Сценарии

Однажды, не в силах более этого выносить, я открылся одному мальчику, с которым водил компанию не только в Кондорсе — его родители были знакомы с моим отцом. «Глупый ты, — сказал он, — это же так просто. Пригласи Даржелоса как-нибудь в воскресенье, зазови его в кусты — и готово дело». Какое дело? Никакого дела быть не могло. Я лепетал, что речь не о доступных школьных утехах, и тщетно пытался средствами языка придать какую-то форму мечте. Мой товарищ пожал плечами. «Чего искать вчерашний день? Даржелос сильнее нас (он выразился несколько иначе). Подмажешься к нему — он клюнет. Если он тебе так нравится, подставляйся, да и все тут».

Грубость этого совета сразила меня. Я осознал, что невозможно добиться, чтоб меня поняли. Допустим, думал я, Даржелос согласится на свидание — что я ему скажу, что стану делать? Мне ведь хотелось не позабавиться пять минут, а быть с ним всегда. Короче, я обожал его и покорялся своей участи — молча страдать, ибо хоть и не умея назвать эту напасть любовью, я чувствовал, что она — нечто обратное происходящему в классе, и не там надо искать выход.

Это приключение, не имевшее начала, имело, однако, конец.

Подстрекаемый товарищем, которому открылся, я попросил Даржелоса о свидании в пустом классе после уроков. Он пришел. Я рассчитывал на чудо, которое научило бы меня, как себя вести. При виде его я потерял всякое соображение. Я только и видел, что его мускулистые ноги и ободранные коленки, разукрашенные кровяными корочками и чернилами.

— Чего надо? — спросил он с жестокой улыбкой. Я догадывался, что он предполагает, догадывался, что моя просьба не могла иметь для него иного значения. Я понес первое, что пришло в голову.

— Я хотел тебя предупредить: надзиратель за тобой следит.

Это была нелепая выдумка, ибо обаяние Даржелоса околдовало всех наших учителей.

Привилегии красоты неизмеримы. Она действует даже на тех, кому, казалось бы, до нее и дела нет.

Даржелос склонил голову набок и прищурился:

— Надзиратель?

— Да, — упорствовал я, черпая силы в страхе, — надзиратель. Я слышал, как он говорил директору: «Я слежу за Даржелосом. Он слишком много себе позволяет. Я с него глаз не спущу».

— Ах, я слишком много себе позволяю? — сказал он, — ладно, старик, еще и не то позволю, покажу этому надзирателю. Я ему дам жизни; а ты, если всего-то из-за такой фигни вздумал мне надоедать, имей в виду: повторится — налуплю по заднице.

Он вышел.

Целую неделю я жаловался на судороги, чтоб не ходить в школу и не натыкаться на взгляд Даржелоса. По возвращении я узнал, что он болен и не встает с постели. Я не смел спрашивать о нем. Шепотом передавались подробности. Он был бойскаутом. Толковали о неосторожном купании в замерзшей Сене, о грудной жабе. Однажды вечером, на уроке географии, нам сообщили, что он умер. Слезы вынудили меня покинуть класс. Юность бесчувственна. Для большинства учеников эта весть, которую учитель объявил стоя, была лишь подразумеваемым разрешением побездельничать. На следующий день привычная рутина поглотила траур.

Тем не менее эротизму это нанесло смертельный удар. Слишком большое смятение внес в маленькие удовольствия призрак великолепного животного, к чьей прелести сама смерть не смогла остаться равнодушной.


К девятому классу, после каникул в товарищах моих совершилась решительная перемена.

У них ломался голос; они курили. Брили тень бороды, вызывающе разгуливали с непокрытой головой, носили английские бриджи или длинные брюки. Онанизм уступил место похвальбам. По рукам ходили открытки. Вся эта молодежь поворачивалась к женщине, как растения к солнцу. Вот тогда, чтобы не отстать от других, я начал извращать собственную природу.

Устремляясь к своей истине, они увлекали меня ко лжи. Свое неприятие я приписывал неведению. Меня восхищала непринужденность товарищей. Я заставлял себя следовать их примеру и разделять их энтузиазм. Мне приходилось постоянно преодолевать стыд. В конце концов эта самодисциплина значительно облегчила мне жизнь. Я только повторял себе, что разврат никому не в забаву, просто другие прилежнее, чем я.

По воскресеньям, если погода позволяла, мы всей компанией брали ракетки и отправлялись в Отей якобы играть в теннис. Ракетки по дороге оставляли у консьержа в доме одного из товарищей, семья которого жила в Марселе, и спешили к наглухо закрытым домам улицы Прованс. Перед обитой кожей дверью робость, свойственная нашему возрасту, вступала в свои права. Мы прохаживались взад-вперед, переминаясь перед этой дверью, словно купальщики перед холодной водой. Бросали монету, кому заходить первым. Я до смерти боялся, что жребий падет на меня. Наконец жертва устремлялась вдоль стены и ныряла в нее, увлекая нас за собой.

Ни перед кем так не робеешь, как перед детьми и девушками. Слишком многое отделяет нас от тех и других. Непонятно, как прервать молчание и приспособиться к их уровню. На улице Прованс единственной почвой общения была постель, куда я ложился с девушкой, и акт, не доставлявший ни мне, ни ей никакого удовольствия.

Раззадоренные этими похождениями, мы стали заговаривать с женщинами на гуляньях и так познакомились с маленькой брюнеткой по имени Алиса де Пибрак. Она жила на улице Лабрюйер в скромной квартирке, где пахло кофе. Если не ошибаюсь, Алиса принимала нас у себя, но только и позволяла, что любоваться ее затрапезным пеньюаром и чахлыми распущенными волосами. Такой порядок действовал на нервы моим товарищам, а мне очень нравился. В конце концов они устали от бесплодного ожидания и устремились по новому следу. Выражалось это в том, что мы брали в складчину билеты в первый ряд на воскресный утренний спектакль в «Эльдорадо», бросали певицам букетики фиалок и в лютый холод поджидали их у служебного выхода.

Если я задерживаюсь на столь незначительных перипетиях, то лишь затем, чтобы показать, какую усталость и пустоту оставляли по себе наши воскресные вылазки, и как дивился я своим товарищам, смаковавшим их во всех подробностях всю остальную неделю.


Один из них был знаком с актрисой Бертой, которая, в свою очередь, познакомила меня с Жанной. Обе выступали в театре. Жанна мне нравилась; я попросил Берту узнать, не согласится ли та стать моей любовницей. Берта принесла мне отказ и соблазнила пренебречь ее подругой ради нее. Вскоре после этого, узнав, что Жанна обижена моим невниманием, я пошел ее навестить. Мы выяснили, что предложение мое так и не было передано, и порешили в отместку огорошить Берту своим счастьем.

Это приключение наложило такой отпечаток на мои шестнадцать, семнадцать и восемнадцать лет, что даже и теперь, стоит мне увидеть фамилию Жанны в газете или ее портрет на стене, я не могу не вздрогнуть. А вместе с тем — что можно рассказать об этой дешевой интрижке, которая протекала в ожидании у модисток и в разыгрывании довольно-таки некрасивой роли, ибо армянин, на содержании у которого была Жанна, чрезвычайно меня уважал и избрал своим наперсником.

На втором году начались сцены. После одной, особенно бурной, случившейся в пять часов на площади Согласия, я оставил Жанну посреди улицы и удрал домой. За обедом я уже прикидывал, не пора ли позвонить, когда мне доложили, что какая-то дама ждет меня в автомобиле. Это была Жанна. «Мне-то нипочем, — сказала она, — что ты бросил меня посреди площади Согласия, а вот ты слишком слаб, чтоб довести такую штуку до конца. Два месяца назад ты бы прибежал обратно, едва перейдя площадь. Не обольщайся, будто ты сегодня показал характер: показал ты только одно — что любовь твоя проходит». Этот рискованный анализ открыл мне глаза и возвестил, что рабству конец.

Временно оживило мою любовь открытие, что Жанна мне изменяет. Изменяла она мне с Бертой. Ныне в этом я нахожу объяснение моей любви. Жанна была юношей; она любила женщин, а я любил ее женской стороной моей натуры. Я застал их в постели, свившихся клубком, как осьминог. Вместо побоев, как оно следовало бы, я прибег к мольбам. Они потешались надо мной, утешали меня, и это был печальный конец приключения, которое и так изжило себя; тем не менее на мне это отразилось достаточно, чтобы встревожить моего отца и заставить его выйти из тени, где он всегда держался наедине со мной.


Однажды ночью, когда я возвращался домой позже, чем обычно, на площади Мадлен меня окликнула какая-то женщина с нежным голосом. Я посмотрел на нее — она была прелестная, юная, свежая. Звалась она Розой, любила поговорить, и мы бродили туда-сюда вплоть до того часа, когда огородники, спящие на грудах овощей, предоставляют своим лошадям везти их через пустынный Париж.

На другой день я уезжал в Швейцарию. Я оставил Розе свой адрес. Она слала мне письма на листках в клеточку, в которые вкладывала марку для ответа. Мне не в обузу было отвечать ей. Вернувшись, я, более удачливый, чем Томас Де Квинси [44], нашел Розу на том же месте, где мы познакомились. Она пригласила меня к себе, в номера на площади Пигаль.

Гостиница М. производила мрачное впечатление. Лестница провоняла эфиром. Это обезболивающее средство девушек, возвращающихся ни с чем. Комната была из разряда вечно неприбранных. Роза курила, лежа в постели. Я сказал ей, что она хорошо выглядит. «Не смотри на меня, когда я не накрашена. Без ресниц я выгляжу как драный кролик». Я стал ее любовником. Она отказывалась брать у меня хоть что-нибудь.

Впрочем, нет! Одно платье приняла, мотивируя это тем, что для промысла оно не годится, слишком элегантное, и она будет хранить его в шкафу как память.


Проза. Поэзия. Сценарии

Как-то в воскресенье в дверь постучали. Я вскочил. Роза сказала, чтоб я не пугался, это ее брат, который рад будет меня видеть.

Этот брат походил на мальчика с фермы и на Гюстава моих детских лет. То был юноша девятнадцати лет и самого скверного пошиба. Звали его Альфред или Альфредо, и по-французски он говорил чудно, но его национальность меня не интересовала; он представлялся мне уроженцем проституции — страны, которой присущ свой патриотизм и на диалекте которой, возможно, он и изъяснялся.

Если к сестре меня вел пологий подъем, то нетрудно догадаться, до чего крутой спуск низвергался прямиком к брату. Тот, как выражаются его соотечественники, намек понял, и скоро мы пускали в ход все хитрости апашей, чтоб встречаться без ведома Розы.

Тело Альфреда было для меня не столько молодым, великолепно вооруженным телом все равно какого юноши, сколько телесным воплощением моих грез. Безукоризненное тело, оснащенное мышцами, взаимосвязанными, словно такелаж судна, тело, члены которого, казалось, раскинулись звездой вокруг руна, где возвышается — в противоположность женскому устройству, созданному для притворства — то единственное в мужчине, что неспособно лгать.

Я понял, что шел не той дорогой. И поклялся больше не плутать, идти напрямик своим путем, вместо того чтоб путаться в чужих, и больше прислушиваться к приказам собственных чувств, чем к советам морали.

Альфред благодарно отзывался на мои ласки. Он признался, что Роза не сестра ему. Он был ее сутенером.

Роза продолжала играть свою роль, а мы — свою. Альфред подмигивал мне, подталкивал локтем, а иногда на него нападал неудержимый смех. Роза смотрела на него недоуменно, не подозревая, что мы с ним сообщники, что между нами существуют узы, скрепляемые еще и совместными хитростями.

Однажды коридорный вошел и застал нас валяющимися на кровати с возлежащей посередке Розой. «Видите, Жюль, — воскликнула она, указывая на нас двоих, — мой братик и мой миленочек! Все, что я люблю».

Вранье начало утомлять ленивого Альфреда. Он признался мне, что ему невмоготу уже выносить такую жизнь, работать на одном тротуаре, пока Роза работает на другом, и мерить шагами эту лавочку под открытым небом, где продавцы и есть товар. Короче, он просил меня вытащить его из всего этого.

Для меня не могло быть ничего приятнее. Мы порешили, что я сниму комнату в гостинице «Терн», что Альфред немедля туда переберется, что после обеда я приду к нему на всю ночь, а перед Розой притворюсь, будто обеспокоен его исчезновением и отправляюсь на розыски, развязав себе таким образом руки и получив возможность свободно располагать временем.

Я снял комнату, устроил там Альфреда и пообедал дома с отцом. Потом помчался в гостиницу. Альфред исчез. Я ждал его с девяти до часу ночи. Альфред все не возвращался, и я ушел домой со стесненным сердцем.

Наутро часов в одиннадцать я наведался в гостиницу. Альфред спал в своей комнате. Он проснулся, стал хныкать и признался, что не смог преодолеть старых привычек, что не в силах обойтись без Розы, что он всю ночь искал ее — сперва в гостинице, откуда она уже съехала, а потом по всем тротуарам, по всем кабачкам Монмартра и дансингам улицы Лапп.

— Разумеется, — сказал я. — Роза с ума сходит, у нее лихорадка. Она у своей подруги на улице Будапешт.

Он умолял скорее отвести его туда.

Комната Розы в гостинице М. была прямо-таки парадной залой в сравнении с жилищем ее подруги. Мы барахтались в густой каше запахов, белья и сомнительных сантиментов. Женщины были в неглиже. Альфред со стенаниями валялся у Розы в ногах и целовал ей колени. Я стоял с бледным видом. Роза обращала ко мне лицо, перемазанное косметикой и слезами, простирала руки: «Поди, поди ко мне, — восклицала она, — вернемся на площадь Пигаль и будем жить все вместе. Я знаю, это все Альфред. Что, не так, Альфред?» — спрашивала она, теребя его за волосы. Он безмолвствовал.


Я должен был ехать с отцом в Тулон на свадьбу моей кузины, дочери вице-адмирала Ж.Ф. Будущее виделось мне в мрачных тонах. Я сообщил об этом семейном долге Розе, оставил обоих — ее и по-прежнему немого Альфреда — в гостинице на площади Пигаль и обещал сразу же, как вернусь, прийти к ним.

В Тулоне я обнаружил, что Альфред стянул у меня золотую цепочку. Это был мой талисман. Как-то я надел эту цепочку ему на руку, потом забыл, а он постарался не напоминать.

Когда по возвращении я пришел к ним, Роза кинулась мне на шею. Было темно. В первый момент я не признал Альфреда. Что же в нем было такого неузнаваемого?

Полиция шерстила Монмартр. Альфред и Роза паниковали из-за своего сомнительного гражданства. Они раздобыли себе фальшивые паспорта, готовились бежать, и Альфред, неравнодушный к кинематографической романтике, выкрасил волосы. Под этой чернильной шевелюрой его маленькое белое лицо приобрело антропометрическую четкость. Я потребовал у него свою цепочку. Он все отрицал. Роза уличила его. Он бушевал, ругался, угрожал ей, угрожал мне и размахивал ножом.

Я выскочил вон и скатился по лестнице, Альфред за мной.

На улице я остановил таксомотор. Крикнул адрес, вскочил в машину и, когда она тронулась, оглянулся.

Альфред стоял неподвижно перед дверью гостиницы. По лицу его катились крупные слезы. Он простирал ко мне руки; он звал меня. Под скверно выкрашенными волосами его бледность была особенно жалкой.

Первым моим побуждением было постучать в стекло, остановить шофера. Перед лицом этого сиротливого горя казалось немыслимым трусливо вернуться под родительское крылышко, но я подумал о цепочке, о ноже, о бегстве, присоединиться к которому будет уговаривать меня Роза. Я закрыл глаза. И даже теперь, стоит мне закрыть глаза в таксомоторе, возникает маленькая фигурка Альфреда с мокрым от слез лицом под шевелюрой убийцы.

Поскольку адмирал был болен, а моя кузина в свадебном путешествии, мне пришлось возвращаться в Тулон. Скучно было бы описывать этот чарующий Содом, на который небесный огонь обрушивается безвредно в виде ласковых солнечных лучей. Вечерами снисходительность еще более сладостная затопляет город, и как в Неаполе, как в Венеции праздничная толпа кружит по площадям, украшенным фонтанами, ларьками с бижутерией, вафлями, тряпками. Со всех концов земли ценители мужской красоты стекаются полюбоваться моряками, которые фланируют поодиночке или группами, отвечают улыбками на подмигивания и никогда не отвергают любовных предложений. Соль ночи преображает самое каторжное отродье, самого зачуханного бретонца, самого дикого корсиканца в высоких цветущих дев, декольтированных, покачивающих бедрами, которые любят танцевать и без тени смущения уводят партнера в подслеповатую портовую гостиницу.

Одно из кафе, где бывают танцы, содержал бывший кафешантанный певец, обладавший женским голосом и выступавший в женском наряде. Ныне он носит вязаные жилеты и перстни. Окруженный гигантами с красными помпонами, которые боготворят его и которыми он помыкает, он крупным детским почерком, помогая себе языком, пишет счета, которые жена его диктует с простодушным жеманством.

Однажды вечером, ступив под кров этого удивительного создания, предмета благоговейных забот его жены и его мужчин, я остолбенел на месте. В профиль ко мне, облокотись о механическое пианино, стоял призрак Даржелоса. Даржелос-моряк.

Даржелосовской у этого двойника была прежде всего надменность, небрежная наглость позы. Можно было разобрать золотые буквы: «Громобой» на околыше его шапки, сдвинутой на правую бровь; шею обвивал черный шарф; на нем были расклешенные брюки, которые в былые времена моряки носили спущенными на бедра, и которые теперешним уставом запрещены на том основании, что так носят сутенеры.

Где-нибудь в другом месте я бы никогда не осмелился подставиться под этот высокомерный взгляд. Но Тулон есть Тулон; танец обходит препоны неловкости, он бросает незнакомцев в объятия друг другу и становится прелюдией любви.

Под музыку, всю в кудряшках-завлекалочках, мы танцевали вальс. Корпус откинут назад, пах к паху, строгие профили с потупленными глазами отстают в движении от плетущих кружево ног, иногда упирающихся, словно конские копыта. Свободные руки грациозно занимают позицию, принятую в народе, когда выпивают и когда писают. Весеннее головокружение овладевает плотью. Она прорастает ветвями, твердые оболочки лопаются, пот смешивается с потом, и пара держит путь в комнатушку с ходиками и пуховыми перинами.

Без аксессуаров, внушающих трепет штатским, и манер, которые культивируют моряки, чтоб придать себе храбрости, «Громобой» оказался робкой зверушкой. У него был перебитый нос — ударили графином в какой-то драке. С прямым носом он мог бы остаться заурядно смазливым. Графин прикосновением мастера превратил заготовку в шедевр.

На обнаженном торсе этого юноши, олицетворявшего для меня само счастье, заглавными синими буквами было вытатуировано: «СЧАСТЬЯ НЕТ». Он рассказал мне свою историю. Совсем короткую. Вся она укладывалась в эту душераздирающую татуировку. Он только что вышел из морской тюрьмы. После мятежа на «Эрнесте Ренане» его спутали с кем-то другим; вот почему волосы у него были обриты, что огорчало его и чудо как украшало. «Нет мне счастья, — повторял он, покачивая этой своей лысой головкой античного бюста, — нет и не будет».


Проза. Поэзия. Сценарии

Я надел ему на шею цепочку-талисман. «Я ее тебе не дарю, сказал я, — это не принесло бы счастья ни тебе, ни мне; но сегодня вечером носи ее». Потом зачеркнул своим стилографом зловещую татуировку. Поверх нее я нарисовал звезду и сердце. Он улыбался. Он понимал — больше кожей, нежели чем-нибудь еще — что он под зашитой, что наша встреча не похожа на те, к которым он привык: встречи ради быстрого удовлетворения эгоизма.

Счастья нет! Возможно ли? С таким ртом, с такими зубами, глазами, животом, с такими стальными мускулами, с такими ногами? Счастья нет — с этим сказочным морским растеньицем, безжизненным, мятым, брошенным в пене, которое вдруг расправляется, расцветает и, воспрянув, выбрасывает свой сок, едва попадет в стихию любви. У меня это не укладывалось в голове; и чтобы разрешить загадку, я погрузился в притворный сон.

Счастья-Нет рядом со мной оставался недвижим. Мало-помалу я почувствовал, что он тихонько, осторожно старается высвободить свою руку, на которую я налег локтем. Ни на миг мне и в голову не пришло, что он замышляет недоброе. Такое подозрение было бы непониманием флотского кодекса. «Устав, порядок» — ключевые слова в лексиконе моряков.

Я наблюдал за ним в щелочку век. Сперва он взвесил в горсти цепочку, поцеловал ее, потер ею татуировку. Потом с жутковатой неспешностью плутующего игрока проверил мой сон — покашлял, потрогал меня, послушал мое дыхание и, подвинув голову к моей раскрытой ладони, нежно прильнул к ней щекой.

Нескромный соглядатай этого покушения незадачливого ребенка, завидевшего спасательный буй в открытом море, я должен был напрячь все силы, чтоб не дать себе потерять голову, симулировать внезапное пробуждение и разбить свою жизнь.

На рассвете я ушел. Я избегал смотреть ему в глаза, полные надежды, которую он чувствовал, а высказать не мог. Он отдал мне цепочку. Я поцеловал его, укрыл, подоткнул одеяло и погасил лампу.

Мне надо было вернуться к себе в гостиницу, а здесь внизу отметить время (5 часов), когда морякам положено вставать, на грифельной доске с бесчисленными инструкциями подобного же рода. Потянувшись за мелом, я обнаружил, что забыл перчатки. Я вернулся наверх. Щель под дверью светилась. Значит, лампу снова зажгли. Я не устоял перед искушением заглянуть в замочную скважину. В ее барочной рамке склонялась бритая головка.

Счастья-Нет, уткнувшись лицом в мои перчатки, плакал навзрыд.

Минут десять я простоял в нерешительности под этой дверью. Я уже готов был открыть ее, как вдруг на лицо Счастья-Нет наложилось до полного совпадения лицо Альфреда. Я крадучись спустился по лестнице, потянул за шнур, вышел и захлопнул за собой дверь. На пустой площади фонтан твердил свой торжественный монолог. «Нет, — думал я, — мы не одного царства. Пробудить ответное чувство в цветке, в дереве, в звере уже прекрасно. Жить с ними невозможно».

Разгорался день. Петухи пели над морем. Его присутствие выдавала темная прохлада. Из выходящей на площадь улочки появился человек с охотничьим ружьем на плече. Я шел к себе в гостиницу, таща за собой неимоверную тяжесть.


Возымев отвращение к чувствительным авантюрам, неспособный справиться с собой, я еле волочил ноги и душу. Мне нужно было отвлекающее средство против подавленных чувств. Я нашел его в общественной бане. Она вызывала в памяти «Сатирикон» [45] своими маленькими каморками, центральным двориком, низкой залой с турецкими диванами, где молодые люди играли в карты. По знаку хозяина заведения они вставали и выстраивались вдоль стены. Хозяин ощупывал их бицепсы, бедра, обнажал их тайные прелести и сортировал, как торговец — свой товар.

Клиенты знали, чего хотят, держались в тени и не задерживались. Я, должно быть, представлял загадку для этих юношей, привычных к недвусмысленным требованиям. Они смотрели на меня, и во взглядах их не было понимания — ибо разговоры я предпочитаю действиям.

Сердце и чувства образуют во мне такую смесь, что мне трудно привести в действие одно без другого. Это и толкает меня выходить за рамки дружбы и заставляет бояться мимолетных контактов, при которых есть риск подцепить болезнь любви. В результате я завидовал тем, кто, не ведая смутного томления по красоте, твердо знает, чего хочет, совершенствует свои порочные наклонности, платит и удовлетворяет их.

Один приказывал, чтоб его истязали, другой — чтоб заковывали в цепи, еще один (моралист) достигал наслаждения лишь при виде геркулеса, убивающего крысу раскаленной докрасна иглой.

Сколько их прошло передо мной, этих мудрецов, которым известен точный рецепт удовольствий, которые так упрощают себе жизнь, оплачивая в срок и по таксе свои честные мещанские прихоти! Большинство из них были богатые дельцы, приезжающие с Севера дать волю своим желаниям, чтоб потом вернуться к женам и детям.

В конце концов я стал ходить туда все реже. Мое присутствие начинало вызывать подозрения. Франция не слишком благосклонна к ролям, не скроенным целиком из одного куска. Скупец должен быть всегда скуп, ревнивец — всегда ревнив. Это торжество Мольера. Хозяин думал, что я из полиции. Он дал мне понять, что надо быть или покупателем, или товаром. Сочетать то и другое нельзя.

Это предупреждение встряхнуло мою лень и заставило меня порвать с недостойной привычкой, чему способствовала и память об Альфреде, чей образ наплывал на лица всех этих молодых булочников, мясников, курьеров, телеграфистов, зуавов, матросов, акробатов и прочих профессиональных прелестников.

Жаль мне было только прозрачного зеркала. Вас заводят в темную кабинку и убирают ставень. За ним оказывается металлическое полотно, сквозь которое глазу открывается небольшая ванная комната. С обратной стороны полотно представляло собой зеркало, по отражениям в безукоризненной глади которого невозможно было догадаться, что оно полно взглядов.

Иногда по воскресеньям, заплатив условленную сумму, заходил туда и я. Из двенадцати зеркал двенадцати ванных комнат такое было только одно. Хозяину оно обошлось очень дорого и доставлено было из Германии. Персонал ничего не знал об этом наблюдательном пункте. Зрелищем служила рабочая молодежь.

Программа была неизменной. Они раздевались и заботливо вешали свои выходные костюмы. Теперь, когда они были не при параде, можно было угадать род их занятий по трогательным профессиональным деформациям. Стоя в ванне, они смотрели в зеркало (в меня) и первым делом корчили чисто парижскую гримасу, обнажающую десны. Затем, почесав плечо, брались за мыло и разводили обильную пену. Намыливание преображалось в ласку. Внезапно глаза их уходили из этого мира, голова запрокидывалась, и тело харкало, как разъяренный зверь.

Одни оседали, обессиленные, в дымящуюся воду, другие начинали все сначала; самых молоденьких можно было узнать по тому, как они вылезали из ванны и подтирали с кафеля сок, который их слепой стебель безрассудно метнул куда-то в любовь.

Однажды какой-то Нарцисс, особо себе нравившийся, приблизился вплотную к зеркалу, прильнул к нему губами и довел любовное приключение с самим собой до конца. Невидимый, как греческие боги, я касался его губ своими и повторял все его движения. Он так и не узнал, что зеркало не отражало, а отвечало, что оно было живым и любило его.


Счастливый случай указал мне путь к новой жизни. От одного дурного сна я пробудился. И впал в еще худший — грязное подглядывание, которое в любви к мужчинам есть то же, что дома свиданий и знакомства на панели в любви к женщинам.

Аббат X [46], с которым я был знаком, вызывал у меня восхищение. То был человек настолько легкий, что это граничило с чудом. Везде и всюду он облегчал все тяжелое. Он ничего не знал о моей личной жизни, только чувствовал, что я несчастен. Он поговорил со мной, ободрил меня и свел с цветом католической интеллигенции.

Я всегда был верующим. То была смутная вера. Через общение с чистыми людьми, через душевный мир, читающийся в их лицах, через понимание глупости неверия я шел к Богу. Безусловно, не слишком вязалось с догмой мое решение позволить чувствам следовать своим путем, но минувший период оставил по себе горечь и пресыщение, в которых я слишком поспешно увидел доказательства того, что ошибся дорогой. Вода и молоко после нечестивых напитков открывали передо мной будущее, где все — прозрачность и белизна. Если и посещали меня сомнения, я отгонял их, вспоминая Жанну и Розу. Нормальная любовь, думал я, мне не заказана. Ничто не мешает мне создать семью и вернуться на верную дорогу. В конечном счете, я ведь уступаю своим склонностям из боязни усилия. Без усилий ничего хорошего не добьешься. Я буду бороться с дьяволом и выйду из этой борьбы победителем.


Проза. Поэзия. Сценарии

Божественное время! Церковь баюкала меня в объятиях. Я ощущал себя приемным сыном всеобъемлющей семьи. Хлеб причастия, хлеб пречистый делает тело легким, снежно-нежным. Я всплывал к небу, как пробка на поверхность воды. Во время мессы, когда звезда пресуществления стоит над алтарем и все головы склоняются, я горячо молил Святую Деву принять меня под Свое покровительство: «К Вам взываю, Мария, — шептал я, — не Вы ли — сама чистота? Разве есть Вам дело до мнений света и длины юбок? Не взираете ли Вы на то, что люди считают непристойным, так, как мы смотрим на любовные связи пыльцы и атомов? Я повинуюсь велениям служителей Сына Вашего на земле, но знаю, что доброта Его шире воззрений какого-нибудь отца Угрюмуса или старого уголовного кодекса. Да будет так».

После религиозного взлета бывает душевный спад. Это сложный момент. Ветхий человек не отпадает так легко, как невесомые выползки, которые ужи развешивают на колючках шиповника. Сперва это любовь, как гром с ясного неба, обручение с Возлюбленным. Потом — брак и строгости долга.

Вначале все совершается в каком-то экстазе. Неофит исполнен дивного рвения. Охолонув, он начинает ощущать, как трудно вставать и идти в церковь. Посты, молитвы, службы требуют отдать им все. Дьявол, который вышел было в дверь, входит в окно, переодевшись солнечным лучом.

В Париже невозможно спасать душу: слишком многое ее отвлекает. Я решил уехать к морю. Там можно будет делить время между церковью и лодкой. Я буду возносить молитвы над волнами вдали от всяческой суеты.

Я заказал себе номер в Т-ской гостинице.

С первого же дня в Т. жара подсказывала одно: раздеться и наслаждаться жизнью. К церкви надо было подниматься по зловонным улицам и крутым ступеням. Церковь эта была пустынна. Грешники туда не ходили. Я восхищался непризнанностью Бога: такова непризнанность шедевров. Что не мешает им быть знаменитыми и внушать трепет.

Увы! Что бы я ни говорил, эта пустота на меня действовала. Я предпочитал лодку. Заплывал как можно дальше, бросал весла, раздевался донага и ложился, беспорядочно раскинувшись.

Солнце — опытный любовник, знающий свое дело. Сначала он всего тебя оглаживает своими крепкими ладонями. Обнимает. Охватывает, опрокидывает, и вдруг очнешься, как я, бывало, ошеломленный, с животом, орошенным каплями, похожими на ягоды омелы.

Мои расчеты не оправдались. Я был сам себе противен. Пытался взять себя в руки. В конце концов вся моя молитва свелась к просьбе Богу о прощении: «Боже мой, Вы дадите мне прощение, Вы понимаете меня. Вы понимаете всё. Не Ваше ли произволение, не Ваше ли творение всё сущее: плоть, половые инстинкты, волны, небо и солнце, которое, полюбив Гиацинта, превратило его в цветок».

Я нашел себе для купания маленькую пустынную бухточку. Там я вытаскивал лодку на гальку и обсыхал среди выброшенных морем водорослей. Однажды утром я обнаружил там юношу, который купался нагишом и спросил, не шокирует ли меня это. Я отвечал с откровенностью, не оставлявшей сомнений в моих склонностях. Мы растянулись бок о бок. Я узнал, что он живет в соседней деревне ради укрепления здоровья — он был предрасположен к туберкулезу.

На солнце чувства растут стремительно. Мы перескакивали через ступени и, постоянно встречаясь на вольной природе, вдали от всего, что отвлекает сердце, вскоре уже любили друг друга, ни разу не заговорив о любви. Г. покинул свой постоялый двор и перебрался ко мне в гостиницу. Он верил в Бога, но выказывал ребяческое безразличие к догмам. Церковь, — твердил этот очаровательный еретик, — требует от нас нравственной просодии — не менее жесткой, чем поэтическая просодия Буало [47]. Иметь опорой для одной ноги Церковь, которая незыблемо стоит на месте, а для другой современную жизнь — значит добровольно жить враскоряку. Повиновению пассивному я противопоставляю повиновение деятельное. Бог любит любовь. Любя друг друга, мы показываем Христу, что умеем читать между строк сурового по необходимости закона. Обращаясь к массам, приходится прибегать к запретам, разграничивая обычное и редкостное.

Он смеялся над моим чувством вины, которое называл слабостью. Я люблю вас, — повторял он, — и для меня любить вас — счастье.

Возможно, наш прекрасный сон так бы и длился в этом краю, где мы жили частью на земле, частью в воде, подобно мифологическим божествам; но мать отзывала его домой, и мы решили вернуться в Париж вместе.

Мать эта жила в Версале, а я у отца, так что мы сняли номер в гостинице и там каждый день встречались. Он водил дружбу со многими женщинами. Это не слишком меня беспокоило, ибо мне часто доводилось наблюдать, насколько гомосексуалисты ценят женское общество, тогда как любители женщин глубоко их презирают и, используя их, в остальном предпочитают мужскую компанию.

Как-то утром, отвечая на телефонный звонок из Версаля, я заметил, что этот благоприятствующий лжи аппарат доносит до меня не такой, как обычно, голос. Я спросил, вправду ли из Версаля он звонит. Он замялся, поспешил назначить мне свидание в гостинице на четыре часа того же дня и повесил трубку. Холодея до мозга костей, побуждаемый маниакальным желанием узнать все, я перезвонил его матери. Она сказала, что он уже несколько дней не появляется дома и ночует у товарища из-за какой-то работы, которая допоздна удерживает его в городе.

Как дожить до четырех часов? Тысячи обстоятельств, только и ждавших знака, чтобы выступить из тени, стали орудиями пытки и принялись меня терзать. Истина била в глаза. Г-жа В., которую я считал всего лишь приятельницей, была его любовницей. Он встречался с ней вечером и проводил у нее ночь. Эта уверенность хищным зверем когтила мне грудь. Как ни ясно я видел правду, у меня еще оставалась надежда, что он найдет оправдания и сумеет доказать свою невиновность.

В четыре часа он признался, что прежде любил женщин и порой возвращается к ним, влекомый неодолимой силой; меня это не должно огорчать; это совсем другое; он любит меня, он сам себе противен, он ничего не может с этим поделать; в каждом санатории полно подобных случаев. Надо списать эту сексуальную двойственность на туберкулез.

Я потребовал, чтоб он выбирал: я — или женщины. Я ожидал услышать, что он выбирает меня и постарается отказаться от них. И ошибся. «Я боюсь, — отвечал он, — пообещать и нарушить слово. Лучше порвать. Ты бы слишком страдал. Я не хочу заставлять тебя страдать. Разрыв причинит тебе меньше боли, чем нарушение обещаний и ложь».

Я стоял у двери, до того бледный, что он испугался. «Прощай, — выговорил я безжизненным голосом, — прощай. Тобой было наполнено мое существование, и у меня не было больше никакого дела, кроме тебя. Что со мной станет? Куда мне идти? Как мне ждать ночи, а за ночью дня, и завтрашнего, и послезавтрашнего, как мне проводить недели?» Сквозь слезы я только и видел расплывчатую, колышущуюся комнату и бессмысленными движениями считал на пальцах.

Вдруг он очнулся, как от гипноза, вскочил с кровати, где сидел, грызя ногти, обнял меня, просил прощения и клялся, что пошлет женщин ко всем чертям.

Он написал прощальное письмо г-же В., которая симулировала самоубийство, проглотив упаковку снотворного, и мы провели три недели за городом, никому не оставив адреса. Так прошло два месяца; я был счастлив.

Был канун большого церковного праздника. У меня уже вошло в обычай, прежде чем идти к Святой Трапезе, исповедоваться у аббата X. Он меня почти ждал. Я с порога предупредил его, что пришел не исповедоваться, но излиться; и что приговор его, увы, мне заранее известен.

— Г-н аббат, — спросил я, — вы любите меня? — Люблю. — Вы были бы рады узнать, что я, наконец, счастлив? — Очень рад. — Так узнайте же, что я счастлив, но таким счастьем, которое Церковь и мир осуждают, ибо дарует мне его дружба, а дружба для меня не имеет никаких пределов. — Аббат прервал меня: «Думаю, — сказал он, — вы — жертва щепетильности». — Г-н аббат, я не оскорблю Церковь предположением, что она виляет и двурушничает. Мне известно понятие «извращенная дружба». Кого нам обманывать? Бог меня видит. Мне ли высчитывать, сколько сантиметров еще отделяет меня от греха?

— Милое мое дитя, — сказал мне аббат X. в вестибюле, — если бы я рисковал только местом на небесах, риск был бы невелик, ибо я верю, что доброта Господня превосходит все, что мы могли бы вообразить. Но есть еще место, которое я занимаю здесь, на земле. Иезуиты бдительно следят за мной.

Мы расцеловались. Возвращаясь домой вдоль стен, из-за которых выплескивалось благоухание садов, я думал, до чего восхитительна бережливость Бога. Она дает любовь тем, кому ее недостает и, во избежание сердечного плеоназма, отказывает в ней тем, кто ею обладает.


Однажды утром я получил телеграмму: «Не беспокойся. Уехал Марселем. Возвращение телеграфирую».

Я был ошеломлен. Накануне ни о каком путешествии речь не заходила. Марсель был другом, от которого я мог не опасаться никакого предательства, но знал, что у него хватит сумасбродства в пять минут сорваться куда глаза глядят, не подумав, насколько хрупок его спутник и как опасен для него такой шальной побег.

Я собирался выйти, чтоб навести справки у слуги Марселя, как вдруг в дверь позвонили, и передо мной предстала растрепанная, разъяренная мисс Р. с криком: «Марсель его у нас украл! Украл! Надо действовать! Шевелитесь! Что вы стоите столбом? Сделайте что-нибудь! Бегите! Отомстите! Негодяй!» — Она ломала руки, металась по комнате, сморкалась, откидывала с лица волосы, цеплялась за мебель, оставляя на ней клочки своего платья.

Страх, как бы отец не услышал и не вошел, помешал мне сразу понять, что на меня свалилось. Внезапно передо мной забрезжила истина, и я, скрывая сердечную боль, принялся выпроваживать эту сумасшедшую, объясняя ей, что никто меня не обманывал, что мы с ним просто друзья, и что я знать не знал о приключении, о котором она сейчас столь громко заявила.

— Как? — подхватила она, еще повышая голос, — вы не знали, что это дитя обожает меня и проводит со мной целые ночи? Он удирает из Версаля и возвращается туда до рассвета! Я пережила ужаснейшие операции! Весь мой живот — сплошные шрамы! И эти шрамы, да будет вам известно, он целует, он припадает к ним щекой и так засыпает!

Незачем останавливаться на кошмаре, в который вверг меня этот визит. Я получал телеграммы: «Прибыли Марсель» или «Выезжаем Тунис».

Встретились мы ужасно. Г. полагал, что его побранят, как напроказившего ребенка. Я попросил Марселя оставить нас одних и швырнул ему в лицо мисс Р. Он отпирался. Я настаивал. Он отпирался. Я сорвался на грубость. Он отпирался. В конце концов он признался, и я набросился на него с кулаками. Боль опьянила меня. Я бил, как озверелый. Держа за уши, я стукал его головой об стену. Из уголка его рта побежала струйка крови. В один миг я отрезвел. Захлебываясь слезами, я хотел поцеловать это бедное побитое лицо. Но наткнулся лишь на голубую молнию, тут же погашенную болезненно сомкнувшимися веками.

Я упал на колени в углу. Такая сцена до дна истощает силы. Человек становится как сломанная марионетка.

Вдруг я почувствовал на плече чью-то руку. Я поднял голову и увидел свою жертву: он не сводил с меня глаз, он лежал у моих ног, целовал мне пальцы, колени, всхлипывая и умоляя: «Прости, прости меня! Я твой раб. Делай со мной, что хочешь».


Передышка продолжалась месяц. Усталое и сладостное затишье после бури. Мы были словно георгины, которые никнут, напитанные влагой. Г. плохо выглядел. Он был бледен и часто оставался дома.


При том, что о сексуальных отношениях я могу говорить нисколько не смущаясь, какая-то стыдливость удерживает меня от описания мук, которые я способен испытывать. Так что посвящу им несколько строк, и довольно об этом. Любовь для меня изнурительна. Даже когда все спокойно, я боюсь, что этому покою придет конец, и тревога лишает его всякой сладости. Малейшая накладка уже означает провал всей пьесы. Невозможно не толковать все в худшую сторону.

Ничего нельзя сделать, чтобы почва не уходила у меня из-под ног, когда всего-то и есть, что какой-то один неверный шаг. Ждать — пытка; обладать — тоже, из-за страха потерять.

Сомнения заставляли меня ночи напролет мерить шагами комнату, ложиться наземь, мечтать, чтоб пол подо мной провалился, провалился в бесконечность. Я давал себе слово молчать о своих опасениях. Стоило появиться Г., я изводил его колкостями и расспросами. Он молчал. Это молчание ввергало меня в бешенство или в слезы. Я обвинял его: он ненавидит меня, хочет моей смерти. Он слишком хорошо знал, что возражать бесполезно, что завтра все повторится сначала.

Это было в сентябре. Двенадцатое ноября — дата, которую я не забуду до конца жизни. На шесть часов у нас было назначено свидание в гостинице. Внизу меня остановил хозяин и в величайшем смятении рассказал, что в наш номер явилась полиция, и Г. с большим чемоданом увезли в префектуру в автомобиле, где находились комиссар полиции нравов и агенты в штатском. «Полиция! — воскликнул я, — но почему?» Я принялся звонить всяким влиятельным лицам. Те навели справки, и я узнал правду, которую около восьми часов подтвердил удрученный Г., отпущенный после допроса.

Он обманывал меня с одной русской, которая приучила его к наркотикам. Предупрежденная о грозящем ей обыске, она попросила его забрать к себе в гостиницу ее курительные принадлежности и запас порошка. Апаш, которого он взял в провожатые и которому доверился, тут же его и продал: это был полицейский осведомитель. Так узнал я сразу о двух предательствах самого низкого пошиба. Его жалкое состояние обезоружило меня. В префектуре он хорохорился и, заявив, что без этого не может, курил, сидя на полу, в течение всего допроса перед изумленными служителями закона. Сейчас от него остались одни ошметки. Упрекать я был не в силах. Я умолял его отказаться от наркотиков. Он отвечал, что сам этого хочет, но зависимость зашла слишком далеко и обратного пути уже нет.

На следующий день мне сообщили по телефону из Версаля, что его пришлось срочно отправить в клинику на улице Б. с кровохарканьем.

Он занимал 55-ю палату на четвертом этаже. Когда я вошел, у него едва хватило сил повернуть ко мне голову. Нос у него слегка заострился. Тусклым взглядом смотрел он на свои просвечивающие руки. «Я хочу признаться тебе в одной вещи, — сказал он, когда мы остались одни. — Во мне сосуществовали женщина и мужчина. Женщина подчинялась тебе; мужчина восставал против этого подчинения. Мне женщины не нравились, я волочился за ними, чтобы обмануть себя и доказать себе, что я свободен. Мужчина во мне, глупец и фат, был противником нашей любви. Я жалею об этом. Я люблю одного тебя. Когда поправлюсь, я стану другим человеком. Я буду повиноваться тебе, не бунтуя, и сделаю все, чтоб загладить зло, которое причинил».

Ночью я не мог уснуть. Под утро забылся на несколько минут, и мне приснился сон.

Мы с Г. были в цирке. Цирк этот превратился в ресторан, состоявший из двух небольших помещений. В одном из них певец у пианино объявил, что сейчас исполнит новую песню. Называлась она именем женщины, которая была законодательницей мод в 1900-м. Такое название при такой преамбуле в 1926 граничило с наглостью. Вот эта песня:

Весь Париж теперь салат:

Вышла зелень на парад.

Даже семена укропа —

Топы-топы —

По Парижу семенят.

Возвышающая сила сновидения делала эту бессмысленную песенку необычайно, небесно смешной.

Я проснулся, все еще смеясь. Этот смех показался мне добрым предзнаменованием. Не приснился бы мне, думал я, такой забавный сон, если бы положение было серьезным. Я забывал, что разум, изнемогший от страданий, порождает иногда самые забавные сны.

На улице Б. я уже открыл было дверь палаты, когда одна из медсестер удержала меня и холодно проинформировала: «55-й из палаты выбыл. Он в часовне».

Как хватило мне сил повернуть обратно, спуститься по лестнице? В часовне какая-то женщина молилась около каменной плиты, на которой лежал труп моего друга.

Как оно было спокойно, это милое лицо, которое я некогда осыпал ударами! Но что это могло значить для него теперь, к чему было вспоминать об ударах, о ласках? Он больше не любил ни мать, ни женщин, ни меня — никого. Ибо одна лишь смерть интересна мертвым.


В страшном моем одиночестве у меня не возникало мысли вернуться к Церкви: слишком это было бы легко — принимать облатку, как лекарство, и заряжаться энергией от Святой Трапезы, слишком легко обращаться к небесам всякий раз, как теряешь то, что влекло тебя на земле.

Как запасной выход оставался брак. Но если я не мог надеяться жениться по любви, с моей стороны было бы бесчестно обманывать девушек.

В Сорбонне я одно время дружил с м-ль де С., которая нравилась мне своей мальчишеской повадкой и о которой я не раз говорил себе, что если бы мне пришлось жениться, я предпочел бы ее всякой другой. Я возобновил знакомство, стал бывать в Отейе, где она жила с матерью, и мало-помалу мы стали смотреть на женитьбу как на дело вполне возможное. Я ей нравился. Ее мать боялась, как бы она не осталась старой девой. Мы обручились без всяких затруднений.

У нее был младший брат, которого я не знал, поскольку он завершал свое образование в иезуитском колледже где-то под Лондоном. Он вернулся домой. Как не предугадал я новую хитрость судьбы, которая преследует меня, пряча под разными обличьями все то же предопределение? То, что нравилось мне в сестре, в брате ослепляло. С первого же взгляда драма стала мне ясна, как и то, что мирные услады по-прежнему не про меня. Я не замедлил убедиться, что брат этот, со своей стороны, многому научившись в английской школе, воспылал ко мне самой настоящей любовью с первого взгляда. Этот юноша обожал себя. Любя меня, он наставлял рога собственной особе. Мы стали тайно встречаться и пришли к тому, что было изначально предопределено.

Домашняя атмосфера наэлектризовалась враждебностью. Мы ловко скрывали свое преступление, но сама эта атмосфера тем более тревожила мою невесту, что она не подозревала причины. Постепенно любовь, которую выказывал мне ее брат, переросла в страсть. Быть может, за этой страстью скрывалась тайная жажда разрушения? Он ненавидел сестру. Он умолял меня взять назад свое слово, расторгнуть помолвку. Я тянул время, как мог. Я пытался добиться относительного спокойствия, которое могло лишь отсрочить катастрофу.

Однажды вечером, придя навестить его сестру, я услышал из-за двери какие-то жалобные звуки. Бедная девушка лежала ничком на полу, зажимая рот платком, волосы ее рассыпались. Брат, стоя над ней, кричал: «Он мой! Мой! Мой! И раз он такой трус, что не может сам тебе признаться, тогда я скажу!»

Этого я не мог вынести. Его голос и взгляд были до того жестокими, что я ударил его по лицу. «Вы всю жизнь будете жалеть, что сделали это», — крикнул он и захлопнул за собой дверь.

Между тем как я старался вернуть к жизни нашу жертву, раздался выстрел. Я кинулся туда. Распахнул дверь его комнаты. Поздно. Он лежал мертвый перед зеркальным шкафом, а на зеркале на высоте человеческого роста еще можно было различить жирный отпечаток губ и туманный след дыхания.


Я не мог больше жить в этом мире, где меня повсюду подстерегали неудача и горе. Искать выхода в самоубийстве для меня как для верующего было невозможно. Эта вера и смятение, в котором я пребывал с тех пор как отошел от церковных обрядов, привели меня к мысли о монастыре.

Аббат X., к которому я обратился за советом, сказал, что такое решение нельзя принимать наспех, что устав очень строг и что мне следовало бы испытать свои силы, пожив в уединении в аббатстве М. Он даст мне письмо к настоятелю и объяснит ему мои мотивы, делающие это затворничество чем-то иным, нежели любительская прихоть.

Я прибыл в аббатство в холод и слякоть. Тающий снег обращался в холодный дождь и грязь. Привратник дал мне в провожатые монаха, бок о бок с которым мы молча шли под аркадами. Я спросил его, в котором часу начинается служба, он ответил, и я содрогнулся. Я услышал его голос, и это был один из тех голосов, что вернее, чем лицо и фигура, оповещают меня о юности и красоте их обладателя.

Он откинул капюшон. Его профиль четко обрисовался на фоне стены. Это было лицо Альфреда, лицо Г., Розы, Жанны, Даржелоса, лицо Счастья-Нет, Гюстава и мальчика с фермы.

Без сил вошел я в кабинет Дона 3.

Дон 3. оказал мне самый сердечный прием. Письмо аббата X. уже лежало перед ним на столе. Он отослал молодого монаха. «Вам известно, — сказал он, — что комфорта у нас не предусмотрено и что устав очень строгий?»

— Отец мой, — отвечал я, — у меня есть основания полагать, что этот устав для меня еще слишком мягок. Я ограничусь сегодняшним визитом и всегда буду вспоминать ваш теплый прием.


Да, монастырь отвергал меня, как отвергало все остальное. Итак, надо было удалиться, уподобиться отшельникам, которые умерщвляют свою плоть в пустыне и любовь которых к Богу есть благочестивое самоубийство. Но даже Бог — позволяет ли Он, чтоб Его любили такой любовью?

Все равно; я уйду и оставлю эту книгу. Если ее кто-нибудь найдет, пусть опубликует. Может быть, она поможет понять, что отправляя себя в изгнание, я изгоняю не чудовище, но человека, которому общество не позволяет жить, ибо оно рассматривает как отклонение одну из таинственных вариаций Божьего шедевра.

Чем усваивать евангелие Рембо: «Пришли времена убийц», лучше бы молодежь запомнила фразу: «Любовь следовало бы изобрести заново». Рискованные эксперименты в области искусства мир приемлет, потому что не принимает искусство всерьез, но в жизни беспощадно осуждает их.

Я прекрасно понимаю, что муравьиная идеология наподобие русской, ориентированная на единообразие, считает преступлением своеобразие в одной из высших его форм. Но как бы тому ни препятствовали, все равно аромат некоторых цветов и вкус некоторых плодов — только для богатых.

Порок общества превращает в порок мою прямоту. Я удаляюсь. Во Франции этот порок не приводит на каторгу благодаря наклонностям Камбасереса [48] и долговечности Наполеоновского кодекса. Но я не терплю, чтобы ко мне проявляли терпимость. Это оскорбляет мою любовь к любви и свободе.


* * *

Прошел слух, что «Белая книга» — мое произведение. Я предполагаю, что это и есть причина, по которой вы просите меня иллюстрировать ее и по которой я соглашаюсь.

Действительно, кажется, автор знает «Двойной шпагат» и не считает мою работу достойной презрения.

Но каким бы хорошим не было мое мнение об этой книге — будь она даже моя — я не хотел бы под ней подписываться, потому что тогда она стала бы выглядеть автобиографией, а я воздерживаюсь от написания своей, еще гораздо более необычной.

Так что я лишь окажу поддержку своими рисунками этой анонимной попытке распахать участок, до сих пор остававшийся невозделанным.

Поэзия

Перевод С. Бунтмана, А. Парина, Н. Шаховской

Проза. Поэзия. Сценарии

Роспев

I

Я пел, сбивая бег неверного брегета

Всегда на новый лад.

Привычки избежал холодного привета

И лести невпопад.

Что в том, когда венец привычки долгожданный

Украсит старика?

Для сердца лучший дар ― любовь, что постоянна

Лишь в том, что коротка.

И вот, ты молодой, не знавший поощренья,

Сжимаешь стопку книг

И ждешь, какие сны, маневры и движенья

Откроют новый миг.

Поэтому и смерть страшит меня, но сладко

Умильный щурит глаз.

Я слышу трубный глас, что шепчет мне украдкой:

«Свиданья близок час!

Оставь закрытой дверь, оставь вино в бутыли,

Оставь строку пустой,

Оставь холодный труп покоиться в могиле;

Я дивный образ твой!»


*

Я вечно без гроша, для всех слыву богатым;

Душа моя нежна, для всех она черства.

Мой дом стоит как цирк ― под вычурным плакатом,

И ветру не сорвать прилипшие слова.

Так хочет ангел. Он мою скрывает славу,

Растит ее вдали от криков и наград.

Он внутренним крылом чинит свою расправу:

Я жить хочу, ― твердит, ― умрешь, я буду рад.


*

Мой ангел, дайте мне продолжить здешний бой;

Никто вас не найдет: я верен, друг крылатый!

Весь город из-за вас чернит меня молвой,

Но пусть полдневный зной растопит ваши латы.

Усните. Вам не след искать моей вины.

Бьет море о зубцы искрящиеся кубки,

Шампанское гремит, теснятся буруны,

Вздымая кружева прилипшей к телу юбки.

Так омовенья ждет во все века герой,

И море предо мной ― дракон не самый скверный.

О, мне б захохотать! О, мне б лишиться скверны!

И душу обнажить, покрытую корой.


*

Только я лишусь обузы

Или паузу возьму,

Ангел мой, подобье музы,

Вновь ведет меня во тьму.

Только я хочу раскрыться

Как подснежников букет,

В сердце, что устало злиться ―

Ангел гневно вопиет.

Этот ангел, зверь отвратный,

Не задремлет ни на миг.

Он решает безотвратно,

В чем же я его должник


*

Наследники мои узрят в моем движенье

Пружин и рычагов тугие сопряженья

И благородный шаг восторженно поймут.

Но те же, что теперь столпились вдоль дороги,

Не верят ничему, и, бесконечно строги,

Навязывают мне любезный им маршрут.

«Как, вы, создатель „Словаря“ и „Мыса“,

Такое пишете! Мы в том не видим смысла».

Все ходят по прямой, всем страшен поворот!

Но лишь за гробом нашим песни наши вечны,

Звездой горит стопа, на Путь ступая Млечный,

И спелым кажется наш кисло-сладкий плод.


*

Ангел мой, к тебе с повинной

Я приду, тебя забыв:

Утонул благой порыв

В башмаках, покрытых глиной

Глина ― человечий сор,

Глина ― дольняя подушка.

Ты же взял меня на мушку ―

Воин девяти сестер.

В картах ангельских хранится

Мой таинственный маршрут,

Только стоит уклониться,

Грозный ангел ― тут как тут.

Ангел льдистый, кисло-сладкий

Снежный, огненный кумир,

Тяжкий, легкий ― как эфир

В металлической перчатке.

II

Мне нужно все забыть: рогатый ангел мой ―

Как Моисей в пустыне ―

Лицо мое крушит в атаке лобовой

Неведомое ныне.

На ложе сотворим смешенье рук и ног,

Чтоб в нежном том смешенье

Злой ангел разлучить и различить не смог

                                    Себя и отраженье.

Поставим над гербом, как рыцарский венец,

Наш поцелуй жемчужный;

Откроется душа, и ангел, наконец,

Сочтет борьбу ненужной.

Я, холодно сказав «прости» своей судьбе,

                                    Стихами сотворенной,

Свободно заживу и растворюсь в тебе ―

                                    Такой же растворенной.

И мы теперь один глубокий полный вдох,

                                    Мы статуя литая,

Мы многоглавый зверь, мы многорукий бог

                                    Из пагоды Китая.


*

Я ненавижу, ночь, когда твое дыханье

Ласкает мой висок.

Я вижу: входит Смерть, и скорого свиданья

                                    Нам назначает срок.

Я умер, ты жива: и сна как не бывало ―

Что может быть страшней? ―

Наутро приподнять пустое покрывало

                                    Над мраком простыней.

Как? Птица нежная, во сне застывши строгом,

                                    Оставила свой кров?

Свой кров, что в нашем теле был ― четвероногом

                                    И с парою голов.

Где радость бы смогла еще на миг продлиться

                                    И пережить восход,

Ведь ангел облегчить мой путь всегда стремится

                                    И за руку ведет.

Как легок, легок я под тяжкой головою

                                    Что камень мне, что пух.

Останься же со мной ― глухой, немой, слепою.

                                    Хотя пропел петух.

Отъята голова, она пронзает взглядом

                                    Неведомый закон,

Корнями уходя, и далеко и рядом,

                                    В иной, нездешний сон.

О, как бы я хотел, чтоб ветерок туманный

                                    Хранился поутру,

Из горна нежных губ клубился неустанно,

                                    Пока я не умру.


*

Когда выходишь ты из грез наполовину,

Из тяжкой тины снов за нитью тянешь нить,

Сплетая день и ночь в неверную картину,

И тщишься тяжкий ум от смерти оградить;

Я думаю, как зверь, влюбившийся в пеана

Навек его забыл, как только тот ушел.

Но я хочу пойти за нежной флейтой Пана

В твоих полночных грез туманный шумный дол.

Пока ты рядом спишь, найду я там влюбленно

Бегущих за тобой несметные стада.

Вернувшись поутру, ты так недоуменно,

Ответишь мне: «Я снов не вижу никогда».


*

Подруга лживая и неживая,

В какой же коридор,

В какой же коридор ты, засыпая,

Крадешься, будто вор?

Я вижу, как лица глухие стены

Преодолела ты,

Оставив мне клочки кудрявой пены ―

Обводы красоты.

Я жму твою ладонь, твою целую щеку,

Но ты недвижный труп:

Ты вышла из себя так тихо, так высоко ―

Поверх каминных труб.


*

У ложа любви я прошу передышки. В тени

Отдохнем. Поболтаем. Пусть ступни невинно и гордо

Останутся в стойле ― как сонные кони. Они

На шею друг другу положат усталые морды.


*

Мне страшно, что во сне ты можешь притвориться

                                    Спокойной и живой;

Ведь сновиденья ― Нил, ты мумия царицы

                                    В личине золотой.

Куда бежит твой взгляд из-под роскошной маски

                                    И царского венца,

Лишь ночь прольет бальзам, любовный, черный, вязкий

                                    Нубийского жреца?

Царица ты моя, ты, юная казарка,

                                    На веком воспари,

Сорви с лица покров, безжизненный и яркий,

                                    Что вогнут изнутри.


*

На море я смотрю, когда оно так странно,

Всю ярость растеряв, скользит у наших ног

И вьется кружевом молочно-белых строк,

Клянется нам в любви, восторженно и пьяно.

Я погружаюсь, пеною стеснен игристой,

Повязан по рукам струящимся свинцом,

А ты как будто обретаешь дом:

Венеры колыбель была в пучине чистой.

Что мне смертельный яд, тебе ― бокал пьянящий

В твоем купании я вижу только ложь

И в море, и во снах, где вольно ты плывешь ―

Увы! Ты знаешь, спутник я неподходящий.


*

Ты, прежде чем нырнуть в пучину сновиденья,

                                    Колеблешься порой.

Ты, верно, думаешь, что в это же мгновенье

                                    Я прыгну за тобой?

Не бойся, наши сны живут не по соседству,

                                    В кошмаре вижу я

Как ты идешь туда, где живы мое детство

                                    И мертвые друзья.

Ты знаешь все леса, поляны и жилища

                                    Моих любимых снов.

А для меня твое глухое узилище

                                    Закрыто на засов.

Но если мне попасть надолго доведется

                                    Во тьму твоих тенёт,

Я с дрожью буду ждать, что свет тебя коснется

                                    И настежь распахнет.


*

Когда под землей мы пребудем с тобою ―

                                    Внизу, говорят, ―

От тел неизвестной дотоль ворожбою

                                    Нас освободят,

Мы ввысь или вниз (там земные значенья

                                    Утратит язык)

Пойдем, обретая бескровные тени

                                    Не ввек и не вмиг.

Изменится все, мы изменимся сами

                                    Да, наоборот!

И сумрачный сон, окруженный стенами,

                                    Врата распахнет.

Я первым умру, войду в твои грезы

                                    И тут же пойму

Как ты, не меняя полуночной позы,

                                    Сбегала к нему.


*

На солнце смотреть могу, не мигая,

                                    Тебя оно жжет.

Единственный раз я не проиграю,

                                    Коль мне повезет.

Когда мы сойдем в роковые меандры,

                                    Подземных долин,

Наверное, нам предоставят скафандры

                                    Для разных глубин.

Тебя окружат незнакомые лица ―

                                    Усопшая рать….

О, мне бы заставить тебя отучиться

                                    Из тела бежать!


*

Твой смех, отточенный, как шип рассветной розы,

Мне плата за печаль твоей метаморфозы.

Ты просыпаешься, ― забыт тяжелый сон

И снова я твоей листвою оплетен

Меня обнимешь ты, а я тебя укрою.

Мы ствол единый под единою корою,

Единого огня единый бьется ток,

Наш поцелуй ― его единственный цветок.


*

Гордыня ― вот беда. Когда полуживою

Встречаешь ты рассвет полуночной игры,

Мы попадаем в разные миры:

Мой мрачен и жесток, и я того же стою.

Я лгу, не будучи, как ты, лишен оков,

Поверженный, лежу без шлема и кольчуги.

Но мысленно бегу дарованной подруги,

Гордыни ради я предать тебя готов.

И слово злобное когтистой хищной птицей

Откуда-то летит, клюется до крови.

Мой дух, не стоящий твоей простой любви,

Тобой стреноженный, он все же вскачь стремится.

Я мщу, я в бой иду ― врагов моих не счесть.

Я бьюсь во Франции и за ее границей.

Но только лишь покой дает любви продлиться,

И только счастье ― истинная месть.


*

В любви я полон грез и разочарований.

Бездонная постель уносит от светил

И гонит из души рубцы иных мечтаний ―

Любовную тоску мне ангел разрешил.

Открой же дивный зрак. Не спи. Ведь так опасно,

Когда искусный сон тебя уносит вдаль.

Ты знаешь, никогда я не страшусь напрасно

Но только ты уснешь, меня ведет печаль

В миры без воздуха, без плоти и без тени,

Где ты беззвучно весть несешь свою

Кому-то, но не мне. И там я без сомнений

Тотчас тебя найду, узнаю и убью.


*

Хочу тревожных снов я прекратить страданья

                                    Что так меня гнетут:

Того, что любишь ты в ином существованье,

                                    Обманываешь тут.

Обманем чудака, любовника-героя

                                    Твоих глубоких снов;

А я ― наоборот, видения расстроя,

                                    Любить тебя готов.

Он мнит тебя своей. Я легким поцелуем,

                                    Верну тебя домой.

Пусть ждет тебя в краях, где темным адским струям

                                    Дивилась ты порой.


*

Я мало где бывал: Венеция и Лондон,

                                    Брюссель, Рим и Алжир…

                                    Церквам, музеям отдан,

Я ваш усталый гость, минутный пассажир.

Вот Лондон угольный, что мака цвет кирпичный,

                                    Клонит меня ко сну.

                                    Венеция обычно

Сулит любовный пыл, но прячет седину.

Брюссель, роскошный, в театральной лепке,

                                    Рим холоден и гол,

                                    Как гипсовые слепки;

Алжир, что козий сыр с жасмином переплел.

Во всех любимых городах скучаю

                                    И мучаюсь душой ―

                                    (Париж не исключаю).

Повсюду плохо мне. Мне хорошо с тобой.


*

Я искренне считал любовником поэта,

Коль он полюбит стих;

И голос мой затих.

Но музы вмиг тебя явили мне за это.

Меж ними все раздор и беспрерывный спор ―

                                    Они, что ваши пчелы

                                    Жужжат во тьме веселой,

Но жало их всегда бесспорный приговор.

Ты ими мне дана, чтоб быть в стихах воспетой:

                                    Для греческих богинь ―

                                    Шестерка, как ни кинь

Игральную ты кость ― той гранью или этой.


*

Мы должны поспешить: больше времени нет

Ни для тучных пиров, ни для хлеба с водою:

Ты останешься завтра такой молодою,

Я проснусь стариком: мне уже тридцать лет.

Я трудился, я тратил себя без остатка,

Хватит бегать, мне двигаться стоит пешком

Нить минувшего в сердце, виток за витком:

Девятнадцать ― в твоем, а в моем ― три десятка.

Как же душит меня эта чертова нить!

Ухватить бы ее, задержать бы на месте,

Я тебя подожду, мы окажемся вместе

Перед тем, что пытается нас разлучить.


*

Увы! К чему слагать мне жалобные строфы?

                                    В Хароновом челне

Стоит, я вижу, Смерть, не зная катастрофы,

                                    Что шлет ее ко мне.

Она живет. И ждет. Ведь ей не поручали

                                    Искать для нас причал:

Ей незачем входить в ничтожные детали,

                                    Коль рок все начертал.

Нет смысла умолять седое изваянье

                                    Раскрыть нам день и час:

Сама не правит Смерть последнее прощанье ―

                                    Лишь отдает приказ

III

Как к свету тянутся растенья,

Как стол колеблется начать

Полночный акт столоверченья,

Так музам сложно начинать.

Одна с иглой, на нитку глядя,

Одна над пяльцами склонясь,

Сидит, а за стежками глади,

Иду и я, не торопясь.

Но если сбился я с дороги

И пропускаю поворот,

Мой ангел, мой служитель строгий,

Меня челом курчавым бьет.


*

Как тяжело вращать злащеного музея

                                    Тугое колесо!

Его прогнивших спиц и легче и яснее

                                    Искусство Пикассо.

Я вижу в нем набор вещей обыкновенный,

                                    Но будто бы вверх дном,

Вот так же и любовь мешает губы, члены

                                    В сплетении ином!

Художника в свой круг вы, музы, заключили

                                    И в руки дали нить,

Чтоб смог он из земной, прелестной дикой пыли

                                    Порядок сотворить.


*

Мийо и Онеггер, Пуленк, Тайфер, Орик,

Вы стебли тонкие единого букета.

Я корни вам соплёл, но солнечного света

Свободно и легко любой из вас достиг.

Да, каждый в небо шлет иные фейерверки,

Да, каждый правит звук на радуге иной,

Но вдруг окажется на истинной поверке,

Что ваших вольных нот я сторож был ночной.

Но не был я шипом капризной алчной розы,

Что красоту творит из крови соловья.

Я в сердце разорвал силок ревнивой позы:

Теперь летите врозь, в полет, мои друзья!


*

Внезапно я запел не то, что всем по нраву ―

                                    В том нет моей вины:

Мне трудно для стихов подыскивать оправу,

                                    Во всем они вольны.

Ни тайный голос муз, читатель, мне неведом,

                                    Ни промысел Небес,

За хитростью сестер, я проникаю следом

                                    В себя, как в темный лес.

Во мне они бегут, прерывистою тропкой

                                    Со склона и на склон,

Не позволяя мне попытки даже робкой

                                    Нарушить их закон.


*

Вы, музы, нежный свет и люстры звон хрустальный

                                    Направили на тех,

Кого для славных дел избрали изначально

                                    И трепетных утех.

Мы можем ваших гроз, как дети, испугаться,

                                    Но только вам дано

Заставить наших лет соткаться, разоткаться

                                    Короткое рядно.

Но вы метнете гром, и осветят зарницы

                                    Небесный дивный град.

Вы здесь! Вы здесь! Вы здесь! В душе моей искрится

                                    Ваш грозовой заряд.


*

Что спрашивать меня, девиц вы расспросите

                                    Которым я служил.

Но благосклонных слов не будет, и не ждите,

                                    Для тех, кто им не мил.

Без устали следят за холодом и жаром

                                    Изысканных побед.

Зачем, скажите мне, им тратить время даром

                                    На ветреный ответ?

Тревожить вам не след сестер покой надменный:

                                    Пусть строго и без слов

Вовеки стерегут прерывистый и пенный

                                    Поток живых трудов.


*

Любая из сестер, что конь, кусает руку

                                    И норовит лягнуть,

Как только мы хотим ей преподать науку,

                                    Указывая путь.

Но каждая из них помощнику покорна,

                                    Тому, кто с ней на «ты»

Пускай дичится он, пускай боится вздорно

                                    Ужасной красоты.

Я следовал всегда их диковатой силе,

                                    Старался тут и там;

И, если нужно, чтоб сейчас меня убили,

                                     Спокойно жизнь отдам.


*

Не ждете, музы, вы призора и позора,

И тайно вы ушли, прервавши разговор,

Распелся злой петух, персты ярит Аврора:

Я более не час свидания сестер.

Не стану вас молить, неверные подруги,

О вашу глухоту мой разобьется зов;

Вы косы заплели в один венок упругий,

Ушли, оставив горсть написанных стихов.

Идите, коли так. Теперь мне все едино.

Но постарайтесь смерть мою опередить,

Я кровью напишу, лазурной, лебединой:

«Кто вовремя почил, тот вечно станет жить».

В глубокий зимний сон, таинственный и строгий,

Я, музы, погружусь, исполнив ваш завет.

Все, ваш окончен труд. Все. Ангел на пороге,

Во тьму проводит ваш неясный силуэт.

И что осталось мне? Любовь, ты не увяла —

Осталась ты одна, ты, агнец нежных стад.

Приди же, поцелуй, и съешь венец усталый,

Сорви лавровый сор, что затмевает взгляд.

Ангел Эртебиз

I

Ангел Эртебиз, стопою

Муаровых крыльев

Попирает затекшую память,

С тупою застывшей улыбкой

Со мною играет в гляделки,

И где же, осел, твой вьюк

Сверхъестественный?


II

Ангел Эртебиз, жестоко

И странно напал на меня. Я молю,

Нападай не так лихо,

Звереныш, соцветие высшего

Стебля.

Я слег из-за этого. Вот и

Славно. Вот туз, полюбуйся; а что

У тебя?


III

Ангел Эртебиз толкает;

Иисус, ты — мой царь, как же ловко

Поднимаешь меня до глаголя

Своих заостренных колен;

Голый свет, наслажденье — веревку

Ослабь: я умру.


IV

Ангел Эртебиз и ангел

Сежест, погибший на фронте — никто

О таком не слыхал! — в роли

Пугала огородного

Жест, означающий «нет»,

Страшен вишням из вышнего сада

За алтарными створками церкви,

Приученной к жесту «да».


V

Ангел Эртебиз, мой ангел хранитель,

Я храню тебя, бью тебя,

Я треплю тебя, жду тебя

По хранения камерам.

За шпагу, лето! Защищайся,

Если ты мужчина. И яви нам,

Ангел цинковых белил, красу

Свою на отпечатке

Магниевой вспышки.


VI

Ангел Эртебиз, твой плащ водяной,

Мой ангел любимый, во благо,

Но благо болит, как же

Бог болит, там под черепом,

Черепаха, мой демон, животное,

Некогда певчее. Где же

Ты? Выйди из зрака.

Черный дым, о разящая скорость.

На алмазных полозьях

По зеркалу боли.

И стены,

И стены

Подслушают.

Зеркала

Вожделенно глядят.


VII

Ангел Эртебиз, до костного мозга,

До крыл гидроплана, до гипсовой ткани

Дойди! И еще — мне на помощь

Головою вперед, рассекая

Стекло, ничего не страшась:

Глаз пронзит пустоту, острова

И поющие угли. Клинок наголо!

Запоздалой кометы мерцанье.

Мне бы тело твое обрести

Нам бы ангельски крепкие бедра

Во мраморе, доброго

Господа зверь.


VIII

Ангел Эртебиз, звериной стопой

Ярко-синий пришел. Я один,

Обнаженный, без Евы, усов

И без карты.

Соломоновы пчелы

Покинули улей: меда я не люблю

Чабреца горьковатого — кордильерского меда.

А прибой там внизу повторяет

Слова «мы с тобой». Тени ангела ватного,

Непонятного, грязного

На лугу треплют вымя огромных

Телок географических.


IX

Ангел Эртебиз, вот час торжества:

Ярость и цифра 13,

Теребят против шерсти

Белый муар,

Паруса надувают

По-новому.

О уроки, я вас не любил: изучить

В минимальные сроки

Соммы притоки, названия

Веток и майских

Кустарников.

Перья сороки в силке, птицелов,

Ставь капканы на статуи,

Это лучше: ведь птицы — родные…

Мрамор же очень весом.


X

Ангел Эртебиз, прочтите мне «Аве»

Одной ногой на черепахе, другой —

На крыле — это номер

Жонглерский с пером

И ядром от мортиры.

Я не прав был, согласен, мирились,

Попостившись, мы. Ангел, земля

Ни в тени, ни под солнцем, она

Что пантера в чащобе. Не так ли?

Ну вот, это так, и приказ мой таков:

Замолчите. Ваше рыльце

В крови, юный друг.


XI

Ангел Эртебиз на улице Анжу,

Лунатик воскресного дня

Хромает на крыше по классам,

По клеткам сорокою или

Дроздом, если щеки в огне.

Осторожно: с тобой мы на «ты»,

Эртебиз, мой чудесный

Калека, за нами следит кто-то вором,

Прячь скорее свои жемчуга,

Лишь бы только тебя не убили.

Убивая тебя утром каждого дня,

Не тебя убивают — меня.

Или — или? Но все: зарядили —

Огонь!

Он расстрелян Господним дозором.


XII

Гибель ангела Эртебиза

Была гибелью ангела, гибелью

Эртебиза, гибелью ангельской просто.

Гибель ангела Эртебиза,

Тайна подставки и туз

В крапленой колоде,

Увитый лозою, и серп

Лунный, поющий и щиплющий лебедь.

Новый ангел приходит на смену:

Имя его неизвестно

До крайнего мига — Сежест.


XIII

Эртебиз, лебедь мой, отвори же

Ненадежный приют свой, как лист

Виноградный на сердце

Нагом. Я тебя покупаю

В Париже — хочет Америка

Того или нет.


XIV

Эртебиз, не сторониться

Души моей больше не смей

Пусть играет твоя красота.

Как обманчиво счастье на миг

Как заманчиво горе навек.

Грива ангела над булавой

Напряженной мужской, и чащоба

Забытых вещей на вокзале,

Сожженные ангельским семенем.

Растворяются страны у гроба

Моего островного, и странно

Горе кажется цифрою «семь».


XV

Ангел Эртебиз, плескали мотыльки

Крылами вялыми вослед закату,

Предсердия и клапаны качали

Из угольной аорты кровь,

На юг и север чертит ураган

Полуночную сеть.

Луна стучится в двери.

И роза не стирает

Свои шипы в перчатках —

Она во всех газетах:

Где пляшут акробаты,

Что без любви не прочь

Примерить день на ночь.


Протокол

В ночь на… Набережной… Ангелы:

Эртебиз, Эльзевир, Диманш, Сежест,

После… сделали… пол — женский…

Вероятно… несмотря на позднее…

Женщины видели… рассеянный свет… осла.

Сделал вид… и крылом… рукоятка…

Железная… по губам… злодеяние

Жеста

Придя в участок, отказались

Они что-либо объяснить.


Проза. Поэзия. Сценарии

Распятие

                                       1

                       Светлейший. Плетево

                         древес. И лестница

               на дереве сухом, стоящем круто.

                   Крутая лестница на дереве

                    сухом. Крутое стеклышко,

                   сводящее в пучок все слезы.

                Итак, им виделся кусок колючей

         проволоки. Мнился тени груз. Им виделся

               каштан гвозденосный. Прожилки

                в древесине. И жилы человека.

          Тропинки в крошеве скрещений. Белье,

                         что завязало все пути

          в громадный узел, и ветер недвижимый,

                и ставень, с корнем вырванный.

            Им виделось, как вьются и крошатся

          сплетенья. Тени груз. И остриё стропил.

Окно отверстое. Распоротая рана. Избранник сердца.

                     Взвихренный ужас крыл.

               Отвратной розы куст. И лестница

                           бедняги бочара.


                                       2

                Се — плетево. Крутая изгородь

                            шипов. Кашица

                   сна. И солнышко дробится

                          в обломках лодки.

         Вот устрицы, вот мидии и ракушки иные,

                       уснувшие на дереве —

                  обломке утлом катастрофы.

             Кто, я рискну спросить, приклеил

                              к стеклам,

                      кто эту белую труху,

            разбухший иней, хранящий форму

                      того, с кого живьем

                          содрали кожу?


                                       3

        Светлейший. На месте мандрагоры растет

                       корень внутренностей.

                О, что за форма! Как бы пожар

                    окаменел, водой залитый.

                     Какой водой! Слипшейся

                  слизью, шумными шутихами

                      шутов, шипом падения

                    ставень в лавках ввечеру.

                Из острых игл и воска спелого.

                  Криками, вбитыми молотом

                        в дробящиеся жилы

                         иудейского древа.


                                       4

           Кровоточащее белье, развешанное по

                 колючей изгороди, по купам

                       злостной ежевики,

          по шелковицам, чьи яростные ягоды

                    язвят столы пугающими

                 пятнами. Пятная простыни,

                     что сохнут на шипах

            колючей проволоки. На солнце

               сохнут пелены, извалянные

                   в грязи и тлене. Висят

 покровы, одеждой некогда служившие гримасе

                   одной китайской тени

  какой-то мнимой прачки с немнимыми руками.


                                       5

             Скажите, разве может благом стать

               нам ноша? Я стану нежить рану

    холодными устами, открытыми донельзя шире

                      и в крик кричащими.

        Я вслушаюсь во флейту мозга костного,

               столь нежную, что сам костяк

    не держит больше малой жилки, а все из-за

                     пузыря крови, пузыря

                  слюны, желчного пузыря,

   пузырей, едва притороченных к осиной талии,

                   разрубленной пополам.

     Скажите, разве ноша благом может стать?

              А приложу-ка я газовую вату

                     и крестик розовый,

                   приклеенный поверх.


                                       6

               Древо с прямоугольными краями,

                трудноузнаваемое в таком виде

                      странном, выбросило

                              две ветви,

             две ветви с прямоугольными краями,

            в которых бьются, сигналя пораженье,

                       трепещущие жилки,

                так бьются, что туннели тела

                          битком набиты

                        текучей толкотней

              толпы, гонимой в бег кошмаром.


                                       7

                 Все было: отмывали помыкали

                 сквернили свежевали рушили

                       кололи раздробляли

               травили гнули трахали пихали

               вертели прибивали отрывали

                     сращивали колесовали

                 рассеивали плавили рубили

                  вешали длинили коротили

                мозжили подымали украшали

             провозглашали заушали бичевали

                  и вечности черты мерцали

          на всем — от искореженной дощечки

                    до золотарничьих сапог


                                       8

           Машина адская в движенье приводилась

                согласно формулам, закрытым

              рассудку немудрящей машинерии,

               согласно положению стремянки,

              на кою трубочист не может стать

              под страхом смерти. И вечности

                черты негодной обнажились

       в самом сердце драмы, машина с какой-то

              обессмысливающей точностью

                   следила, кроме прочего,

           за канделябром светочей небесных.


                                       9

       Видели когда-нибудь столько лестниц сразу?

     Видели когда-нибудь на высоком пространстве

            подобный частокол, такую странную

                  дождевую клетку, подобное

        устройство для возведения лесов? Видели

                когда-нибудь столько летучих

              паутинок вокруг огромных балок?

                 Столько лестниц? Настоящая

                    военная машина против

                    оборонительных валов.

                Этот воздушный беспорядок

            балконов и решеток водосточных

               перил и прочих заграждений

                   и пекарей и мясников

          и узников, украдкой подающих знаки

             прелестным девам. Не разберу,

написано уж точно на иврите, но я открою смысл:

          ступени сплошь ступени а меж ними

              карабкается вверх на цыпочках

              на кончиках тончайших пальцев

                 на шипиках дрожащих крыл

                 цепочка ласточкиных зовов.


                                       10

                    По лестнице пунцовой шли

               босые ноги, что несли незримых

             пожарников чудовищно нескромных.

               Взад и вперед, толкаясь и грубя,

                то сверху вниз, то снизу вверх,

                                 то вбок,

     к ошметкам остролиста, к ажурным кружевам

                          крапивной злобы.

          О, что я говорю? О, твердь небесная,

           которую мы как пространство чтили,

         вся, вся она ютится на кончике булавки,

                уколотой там, где-то, руками

                   инакими, инакодушными.

          Нашлось бы там и то, с чего, нашлось

            бы (между нами) там и то, с чего

                       от хохота помрешь.


                                       11

                     Там были и удары. Удары

               металла о металл. Древняя роза

                     ветров. Удары. Ржавчина

                   ударов по вееру из косточек

         ножных. По ржавленой циновке из костей.

                  По крашеным подмосткам. По

          миленькой миниатюре из молитвенника,

             чьи буквы — нервы, в чьих строках

              боль движется быстрей, чем боль

                          в застенках пыток.

                    Ударов отголоски. Ордена

                     ударов. Ушные раковины

                 ударов. Душа древесная. Душа

                    ударов сплошь бездушных.

                  Удары бедняги бочара. Удары

                     бедняги плотника. Свищи

              в синюшном мясе. Дверные косяки,

                            где линии от рук

                        запечатлелись. И шея,

                            и шея лебединая.


                                       12

            Вот славная работа. О, что за странная

                  прогулка. О, что за похороны

                     дивные! О, что за купы

           шиповника! Что за жара! О, что за мена

                           в убыток ловкачам!

                               О, что за день

                 обманов и прельщений! Я прошу

                   слова, которого меня лишили.

                             Его связали. Его

                  бичом стегали. В него плевали

            сверху вниз. О, всюду столько швали!


                                       13

                      На мосту в этом крайнем

                     раздрае пираты — жертвы

                    наважденья — организовали

       сносное существованье эмигрантов на основе

               многокрасочного сна, не забывая

                  о том, что остается от лесов,

            сведенных злоупотребленьем власти

                 под ураганом бешеным рубах.

                 Палец ноги поставлен в центр

                     циклона, и вровень с ним

                  верхушка знамени. Приметы,

                 которые нельзя прочесть: рога

                   быков, хвосты коней, козлы,

                    орлы, истерзанные вдрызг.


                                       14

                        На слишком знаменитом

                  сукне зеленом сплошь толпятся

                   крошечные косточки скелета,

                 проворно испещренные пометом

                      пещерных мух. Солдаты —

                       по группам, как в борьбе

                  греко-римской. Конная статуя —

                     один лишь чих коня пятнает

               ужасной пеной все приспособленья

                  для пригородных фейерверков,

                 в которых намертво пригвождены

                           светила мертвые.


                                       15

                       Военачальник в дурном

                      расположенье духа из-за

             свиданья неудачного взмывает ввысь

      над толпами на рьяном скакуне, чьи доблестные

                       ноги свисают до земли.

              Он — при помощи гривастых оплеух —

            зеленых мух гоняет, не ведающих боле,

              куда главу им, бедным, приклонить.

           Вот церемония, что заставляет вспомнить

театр мясных рядов, что изукрашен полотнищами отбивных

                        и золотыми листьями

                                   кокард.


                                       16

                     Гордиев. Так назову я узел

                            из мышц, из жил

               стервятника, что только и мечтал

                           о ранах и наростах

                      на острие воображаемого

                      майского шеста. Он дурно

                    жил, он проглядел бездарно

           пролеты лестницы из палочных ударов,

          по коей перла вверх орда белоколпачных

          поваров с гусями щипаными в пол обхвата.

                 Тут и петух фанфарой затрубил.

                 Высь вдруг сравнялась с низом.

               Ложись! Ложись! — ему кричали

                          из ближних кухонь.


                                       17

                           Несчастный случай

              так быстро подоспел. А пугало одно

                            воззрилось жадно

                         на метаморфозу веток

            древесных, гнезд древесных, косточек

                  древесных, всю внешнюю кору

            вырванной с корнем ели, кровоточащей,

                 хрустящей горько в полузабытье

               бесчувственном, а пугало стращало

             ангелов, а те вопили: Скорей! Скорей!

                          Нельзя вам медлить

                  ни минуты! А эти простофили

                             вокруг порхали,

              орали во все горло и роняли перья,

             которые ему в глаза летели и липли

                          к разверстым ранам.


                                       18

                   Светлейший. Звездный образ

                                   убийств.

                                  Все звери

            коленопреклоненные рыдают. Ключей

                                   семерка.

                        Три грани колеса чудес.

                                     Длань,

                 которая при этом и не длань. И око,

                      которое при этом и не око.

                      Смертельное, как в грезе,

                         отвращенье. Простая

                     трудность бытия. Цыганка

                              уснувшая. Тура

                  из шахматной игры. И слон ее —

                               он вне удара.


                                       19

                    За черной школьной партой,

                           где она пестовала

             своих дурацких вертопрахов, смерть

               морит ногти ей и морит ей пенал,

                лижет златого скарабея чернил

             лиловых, морит, линует лист и льстит

                 помаркам, вытягивает строки,

              морит бумагу, и бювара пегий бок,

                 вытягивает строки, тянет, тянет

                 язык туманный, лижет скарабея

            в присутствии аббата (вот геройство).

                    Но как же мог он, зоркий,

                               не заметить,

              что вознамерилась она переписать

                         всю вереницу строк?


                                       20

                      Все тело разом извергает

                        наружу жидкости свои,

              чтоб прочь бежать по месиву дорог,

                   утративших достойный облик.

                               Все начинается

            в углублениях подмышек, идет в обход,

             теряется, вновь сходится — и создает

                     речную сеть для анатомии.

          Ледоход пошел с проржавленных гвоздей,

              дробя предельно хрупкие устройства

  завода, привыкшего работать без освещенья ночью.

                       Вот потому-то все нутро

                           наружу вывалилось

                             в поисках исхода.

                    Вода тоски цепляла за угол

           карнизов, держащихся на честном слове,

       свои от страха обезумевшие капли, удерживая

                их от прыжка шального в пустоту.


                                       21

      То, что никак не назовет себя (и в то же время

           чего я не могу назвать с моей манерой

                           заставлять слова

                      молчать), то, что никак

            не назовет себя, — не что иное, как мед

                      пчел смертной муки. Он

                  изливается из улья, он крутит

                  из одуряюще отвратной сетки

                 неполный профиль в основанье

                 кадуцея. И можно лишь гадать,

                        из чего же он состоит.


                                       22

    И вот ведь что: с лица здесь проступает профиль,

                а с изнанки он связан с кистью

                           руки посредством

             гардины синей, по виду как бы красной,

                            и посредине лба,

                в завидном равновесье, стоит столп

                    соляной. И вот — лицо иное,

              что в профиле сквозит бесформенном

                     от стеклышка крутого слез,

             безвольно вдавливает щеку в ужасную,

                             ужасную смолу.


                                       23

                 Гром колесниц, увитых лентами

                 гром царственных кистей акации

                 гром ложа брачного со свадьбы,

                  справляемой на верхнем этаже

                             гром баррикад

                             гром канонады

                       гром криков: Все туда,

                                туда! Гром

     из флагами украшенных домов выстреливает в небо

                               струею крови,

           что превращается в вино. И ангелу Сежесту

             пришла пора трубить в фанфару. И тень

                объекта, воспрянув, превращается

                                  в объект.


                                       24

              Оно разодрало с восхода до заката

                 ткань тишины. И все услышали:

                  вдруг тишина вскричала столь

              истошно, что вынесть не достало сил

                      слуховищу сердца. Гроздь

             чернильных брызг из мастерской руки,

                исполненная ценностей нетленных,

                    чернящая полет тлетворный

            позорящих бумаг, сожженных впопыхах.

              А в это время прямо бьющий ливень

                               штыков настиг,

             верша неистовство, дрожащих жертв.


                                       25

                    Коленопреклоненный справа

                           и слева. Всего один

                      моей породы (нечем здесь

                         гордиться) в кольчуге,

                            сделанной из цифр,

                 в доспехах из грохочущего шума,

                 один коленопреклоненный слева,

              и справа тоже (снег на руках слепого —

                  как стол накрытый), я преклоняю

                     колена — один моей породы,

                 увы, в покоях этих, где бесчестье

                         свершилось, и желтый

                             рот увечья моего

                         всеведущего оказался

             способен произнесть хоть горстку слов.

Разные стихотворения

От своего лица

1

Несуразности тайн и ошибки в расчетах

Небесных — признаюсь, они мне на пользу.

Все стихи мои в этом: в переносе на кальку

Незримого (незримого только для вас).

Я сказал: «Бесполезно кричать, руки вверх!» —

Преступленью одетому бесчеловечностью.

Я чертил горизонт для бесформенной дали,

Был у смерти секрет — мне его передали.

Я его проявил реактивами синих чернил,

Потаенные тени в синеющий лес превратил.

Заявить, что задача была безопасной, —

Безумье. Ловушка для ангелов!

Проверяя удачу, крапленым тузом заходить

И шпионить за статуей, что научилась ходить.

На аркадах дворцов, привлекающих глаз

Пустотой, под которыми слышится глас

Петухов, пастухов или автомобилей

(Эти звуки окраины так полюбили).

Из небесных кварталов спускаются клики веселья

Неземная молва, будто крики иного Марселя.


2

                        ГРЕЦИЯ:

Там, где море и мрамор овечьим руном завивались

Там, где змеи узлами на посохе крепко свивались

Там, где злобные птицы прохожих пытали загадкой

Там, где парус вздымался не ветром, но песнею сладкой.

Там, где пастуший посох гнал надменного орла

Там, где слепой инцест преследовал тела

Царей, цариц, богов, подъятых на котурны,

Сковав безумный крик личиною скульптурной…

Вот таков, как мне кажется, эллинский лад.

Каждый бог (он же дьявол), как птица ночная, пернат,

И увенчанный шляпой, что мы в путешествии носим,

Выступает Меркурий, сжимая в руке цифру «восемь».


3

Стало детство. В моем проносились жокеи,

Обнимая ветров воспаленные шеи.

Птицы в окнах, что гвозди в сплетении рам.

И любовь. Магдалина скосила чарующий зрак,

Шаловливые пальцы моих не отпустят никак…

Столько зла принесла мне, что не пожелаешь врагам.

А потом я к резцу потихоньку привык

И скульптурам, читающим птичий язык.

Обнаружили дети, играя, что эти скульптуры

Под перчатками черными скрыли мерцание мускулатуры.

А прелестная смерть, как воздушный лихой акробат,

Скоро мне показала все сложные трюки подряд.

Увечная молитва

Небосвод подымается дымною сенью

Между пальцев трагических вашей весны;

Носят ангелы тяжкие звезды-поленья,

И летают громами влюбленные сны.

Безумной дамы, над звездой восставшей,

Пророческое слышим бормотанье;

И Божий лик, внезапно засиявший,

Несется ввысь, не зная пропитанья.

Тягучий сон, чудовищно нагой,

Выходит за пределы сонной ночи;

Господних роз цветут земные очи

На солнечной короне золотой.

И ангел преодолевает вал

Так медленно, подол подъявши кроткий:

Невероятное изящество походки

Сияет в странной тесноте зеркал.

Небесная рука распахивает шторы,

Дверями хлопая, пугает нас во сне.

Стекольщик на спине несет похмельный город,

Созвездия матрос рисует на спине.

Поет нам соловей, конец времен вещая, —

Так добродушный Бог нам шлет приветный свист,

Но в сердце метит он, пращу свою вращая,

И камнем соловья сбивает сверху вниз.

Спешите мне помочь, судьбы моей светила,

По линиям руки я не могу гадать;

Лукаво нас раздел перун господней силы,

Но прежнею тропой ступает благодать.

Остановим же смех, наносящий увечье,

Отберем у разящего радия нож,

Станем птиц сторожить, как горящие печи,

И постигнем благую Господнюю ложь.

Забылся сном петух на аспидной ловушке

(Такой уловке только птицы поддаются);

А велогонщики, морковные веснушки

Упрятавши в цифирь, над петухом смеются.

В лунатичной звезде, в огневом перевиве,

Океанского гнева печатном курсиве,

Под жестокого ветра ласкающий вой

Я погибну, но смерти не сдамся живой.

Вставай, матрос, ты география!

Ты пенье птиц на звездах многоярусных,

Иуда, узнанный по фотографии,

И ангел, пойманный в тенётах парусных.

И в целом эти громкие разоблаченья

Пугают смерть, прижатую к стене.

А я хватаю гриву звездных завихрений —

Опля! Лечу во праздничном огне,

В гуденье поездов, назад бегущих нот,

Охотничьих рогов, леса клонящих мощью,

А ночь (твердыня и поток) вправляет мощи

Моей семьи в хрустальный небосвод.

Три мельницы твои, Иисус, стоят без сил,

Небесный гнев в ночи склонил центуриона;

Уснули до смерти измученные жены

И род еврейский, что тебе искусно мстил.

Сомненья, все ко мне, чтоб отвратить сомненье

Порвите занавес о тернии Христа;

Луна взошла тайком, и меловою тенью

Как знаком каббалы пометила врата.

Но я неграмотный — и в том мое несчастье.

О школы Франции, что вы мне преподали?

Копилки, барабаны, сласти —

Вот жалкий реквизит моей печали.

И все начнем с начала сей же час.

И все начнем с начала мы, о Боже.

Осел и бык теплом хранят алмаз

Невиданный. Смотрите. Посмотрите на него же!

Смотрите, светит он земле и всей Вселенной

В луче таит он многоцветный строй

Пронзает Бога радугой мгновенной

И этот луч — медвяный шумный рой.

Дарители соломенных пеленок

Сон окружили, на коленях — справа, слева;

Пусть подождут немного, ведь спросонок

Не станешь снова как Адам и Ева.

Бежавший змей укрылся за подпругой

Седлающих угольник тьмы упругой,

Когда в Сен-Клу рассветный тихий гость

В небесный свод земной вбивает гвоздь.

Вот манием руки гребец вздымает своды

Ковчег несущей тьмы пирамидальной;

Он часто пресные пересекает воды,

И тени для него не так печальны

Тенета вьет паук меж пальцев острова

И правит курс по линиям руки.

Мне карты не нужны и маяки

В чертах намеченных морского остова.

Мне тошно от актеров и актрис,

Стоящих по углам картонных зданий.

На сонмище раскрашенных созданий

В последний раз смотрю из-за кулис.

Боже мой, я не сын полуночного мира;

Аполлон задремал, позови… я приду,

Хоть натянуты нервы помешанной лиры,

Так беспомощно ноги воздевшей в бреду.

Спорт

Небо терновое, ласточки к ночи,

Безумные гонщики, ласточки, терньи;

Газеты об этом напишут, наверно,

Тут столько звезд, что тьма короче.

По улице, ночью утратившей флот,

Дрожащими волнами звезды теснятся.

Скажите, где гонщики, где они мчатся?

Какой департамент: Шер или Лот?

Светила днем, светила ночью —

У вас реклама, а у нас все прочее;

А поэты наивно мечтают о вашем скандале…

В небе ласточки: птицы отчаянно жмут на педали…

Ангел дразнится

Пиши в капкане, ангел, только молча.

Жандарм не станет слушать все равно

Ты вляпался всей пяткой, снежный мальчик,

И в лужу, и в разбитое окно.

Растай-ка лучше вместо пререканий;

Брось ногу, коль на то пошло:

Жандарм и перед ним нога в капкане —

Членовредительство, но как смешно!

Воскресным утром

Воскресным утром в суете столицей

На гонку ставит рыночный царек

Тут гонщики, задравши козырек,

Рекой любви стремятся по столице.

Уснул садовник над раскрытой розой,

А гонщики седлают небосклон,

Земли и неба молодые виртуозы,

И затихают, будто камертон.

Я шлю поклон в стихах, вам, велосипедисты,

Сидящие верхом на дымовой трубе

С рукою между ног, мешающей ходьбе,

Но безгреховно чистой.

Уччелло

Чьи они, всадники птичьи?

Ржавые кисти почистил и сник

Солью, как шутка, журчащий родник.

Оне птицы

Птицы они

В птичьем обличье

Смотри не усни.

Птица прянет, дождем орошенная,

Маетой маяка ослепленная.

Она прорежет шум из молчаливых топей —

Он в бой пойдет без крыл, но в оперенье копий.

Эвридика

Эртебизу

Слышу я мелодичные крики Орфея:

Без труда ворожит многострунная фея

И напрасно пытает покойные тени!

Черепаховый череп звенит и чарует забвенье.

Небожителя золото — то же, что рекрутский шарф

Для Орфея в чешуйчатом крике пеана

Прянет ласточка, вскрикнет струною неведомых арф

Для того, кто читает любовные были

В средоточье имен (это было бы странно)

На доске, что очистили легкие крылья.

Нет, нет и нет.

Эдип-царь

На стенах меловых так весело журчат:

Эдип прославленный — пеан — Креонт, Иокаста,

Но пристально вглядись — чудовищная каста

Застыла в крике — на Восток и Запад

Ступеней каменных и безбилетных

Вокруг оторванной громадной стопы Эдипа.

Обручальные кольца

Вот ангелы слетают к прачкам

С комочками стиральной синьки.

Колени преклоняют прачки

И стирают на мостках.

А после, выкрутивши крылья,

Развесят ангелов на колья.

Упорно, как Иаков древле,

Здесь бьются с ангелами прачки —

Друг друга хлещут, тузят, треплют,

Сплеча, с колена, на карачках.

Жестокий ринг — мостки для стирки

Свихнуть бедро не диво в бойне

Но вновь слетают к портомойне

Разносчики небесной синьки…

Глядите, жены голоруки,

У всех ли кольца уцелеют?

Без глазу ангелы наглеют

И вороваты, как сороки.

Спящие

Сон — родник, чьи воды в камень

Обращают. Тот, кто спит,

Есть цветной лежачий камень,

В форме спящего отлит.

Спящие — точь-в-точь валеты:

Верх ли, низ — не важно им.

Прочь куда-то, где нас нету,

Спящий правит, недвижим.

Сновиденья — экскременты

Сна. Кто видит в них плоды,

Только мутит элементы

Чудодейственной воды.

(На манер аляповатый,

Но формует та купель

Спящую античных статуй

Обнаженную модель).

Спальня

Томно никнет на колени

Кресла сонная рука

И сплелась в дремотной лени

Ножка с зеленью цветка.

Это мертвый час — сиеста.

Спит, втянувши когти, спальня.

Только я стою — ни с места —

В страшных джунглях дремы свальной.

Спят запястья и ступни,

Спят вповалку бедра, плечи —

И зигзаг крыла, намечен

Складкой смятой простыни.

Судья

Столь велика ненависть, которую внушают поэты, что их привязывают к особым колесам квадратного сечения и пускают катиться с откоса, ведущего в ров, полный хищных зверей. Поглядеть на эту казнь собирается веселая праздничная толпа. Ничто так не потешает ее, как прыжки квадратных колес до самого рва, где поджидают звери. Случается, хищники ложатся и лижут ноги жертв. Тогда свирепеет толпа, понося зверей и обзывая их трусами. Я присутствовал при такой казни. По счастливой случайности меня не уличили в том, что я поэт. Но я заметил, как один из судей недоброжелательно поглядывал на меня краем глаза.

Петух всегда поет трижды

Он бежал что есть духу, преследуемый красотой. Она приближалась, уродливая до жути. Ее лицо кривилось от солнца и усилий бега. Он боялся, что она догонит его и схватит за руку, принудив к остановке, к чинной поступи, подобной менуэту, более зловещему, чем ритуальные танцы дикарей. Ему всегда внушали страх эти торжественные танцы, увенчанные взбитым гуано париков эпохи Людовика XIV. Красота запыхалась, гонясь за ним с криком: «Вы сдвигаете мне линии!» И поскольку ее никто не узнавал, толпа ревела: «Держи вора!» Гонке положила конец стена. Теперь легко было затравить беднягу и забрасывать камнями, пока не подоспела красота и не сказала: «Прошу прошения. Я не знаю этого человека».

Сценарии

Перевод С. Бунтмана

Проза. Поэзия. Сценарии

Кровь поэта

Титры:

КРОВЬ ПОЭТА — Жан Кокто

Музыка Жоржа Орика.

В ролях: Ли Миллер, Полин Картон, Одетт Талазак, Энрике Риверо, Жан Деборд, Фернан Дишан, Люсьен Жагер, Фераль Бенга и Барбет

Постановка зрелища, монтаж и комментарии Жана Кокто.

Техническое руководство: Мишель Ж. Арно.

Оператор Жорж Периналь.

Звукорежиссер Анри Лабрели


ТЕКСТ НА ЭКРАНЕ:

Любое стихотворение — герб.

Его нужно расшифровать.


Сколько крови и слез в обмен на секиры и червлень, на единорогов и факелы, на башни, мерлетки и звездное поле и поле лазурное!

Свободный в выборе натуры и формы, жестов и тембров, действий и местности, оно образует по собственной прихоти реалистический документальный фильм об ирреальных событиях. Музыкант нам отметит шумы и паузы.


Автор посвящает эту ленту, полную аллегорий, памяти Пизанелло, Паоло Уччелло, Пьеро делла Франческа, Андреа дель Кастаньо [49]  — создателям живописных гербов и загадок.


Автор, в маске и с гипсовой рукой в руке — рука собственная и запястье искусственной прикрыты драпировкой — объявляет о начале фильма, на фоне студийных софитов.


Идут титры, текст на экране, посвящение и пролог, крупным планом — круглая дверная ручка, которую пытаются повернуть.


Гигантская фабричная труба. Она наклоняется. Начинает рушиться.


Голос автора. Пока вдали гремели пушки битвы при Фонтенуа [50], в скромной комнате молодой человек…


Слышен пушечный выстрел. Мы видим молодого человека. Он рисует у мольберта. Лист бумаги прозрачен и глаз следит за линией. Молодой человек обнажен по пояс, на нем брюки, закатанные до середины голени, велосипедные туфли, белые нитяные перчатки и парик времен Людовика XV.


Аппарат отъезжает и показывает на фоне окна, в профиль, молодого человека (поэта). Он завершает рисунок — лицо в три четверти.


Крупным планом — большой звездообразный шрам на левой лопатке поэта.


Голос автора. Эпизод первый — «Раненая рука, или Шрамы поэта».


Аппарат показывает около мольберта, в углу у стены, нечто, вроде возничего из трубочных ершиков. Белый каркас вращается, подвешенный на нитке.


Крупным планом: поэт рисует. Мы слышим стук в дверь. Поэт оборачивается. Смотрит на рисунок, и на лице его написан ужас.


Крупным планом рисунок. Губы начинают шевелиться. Приоткрываются, обнажая крепкие зубы. В дверь стучат еще сильнее.


Аппарат показывает поэта, который снимает перчатку с правой руки и трет рисунок. Изо всех сил пытается стереть его. Затем выходит направо из кадра.


Поэт направляется к двери. Открывает ее. Появляется товарищ Людовик XV. Поэт подает ему руку. Товарищ, который было подал ему руку, отдергивает ее. Смотрит в недоумении на протянутую ладонь. Срывается с места и исчезает, будто унесенный шквалом. Дверь хлопает.


Лестничная клетка. Товарищ, пятясь, по ней скатывается. Он в современном костюме.


Поэт, один в своей комнате. Он смотрит на дверь, улыбается, пожимает плечами, снимает парик, бросает его на вешалку, и тот повисает на крючке. Поэт идет к туалетному столику.


Над металлической стойкой для таза и мыльницы, вращается голова — скульптура в том же стиле, что «возничий». Белый каркас вращается, подвешенный на нитке, и, вращаясь, комбинирует объемами.


Таз крупным планом. Поэт погружает в него руку. Пузыри и шум пузырей. Мы видим, что пузыри в тазу поднимаются изо рта, приоткрытого в правой ладони — как рана…


Поэт, по пояс. Он вынимает руку из таза и разглядывает ее…


Ладонь (крупным планом), на которой рисованный рот.


Он подходит к окну, чтобы яснее увидеть.


Текст. Выйдя из картины, в которой голая рука подхватила его, как проказу, утопленный рот угасал, казалось, в ярком световом кружке.


Мы видим, что рука актера превратилась в гипсовую руку автора. Рот на ладони приоткрыт и из него течет вода. Рот окружен, как будто помертвевшей плотью, ярким световым кружком.


В углу комнаты, справа у окна, поэт стоит, прислонившись к стене и с отвращением разглядывает руку. Такое выражение лица бывает у человека, который обнаружил у себя проказу. Он трясет рукой, пытаясь стряхнуть это чудище. Но рот не исчезает. Он говорит. И говорит он: «Воздуха!» Поэт подносит ладонь к уху. Рот шепчет: «Воздуха!» Мы видим гипсовый затылок и гипсовую руку там где были затылок и рука актера. Рука. На ней рот, нарисованный черным. Губы приоткрываются, и снова раздается: «Воздуха!»


Поэт (общий план) направляется к окну. Он разбивает стекло каблуком. Просовывает руку через разбитое окно и дает рту подышать. Отдергивает руку. Смотрит на ладонь. Мрачно смотрит влево. Устремляется к двери и свободной рукой закрывает ее на ключ.


Возвращается к окну, закрывает глаза, подносит ладонь ко рту и прижимается губами к губам.


Кружится на месте, будто слегка пьяный, с ладонью, прижатой к лицу, и падает в кресло, стоящее у круглого стола, покрытого грязным ковром. Старые газеты. Керосиновая лампа. Зеленый  [51] абажур.


Крупным планом ладонь поэта. Она дрожит и опускается к шее. Следим за рукой. Ладонь ласкает плечо, опускается к левой груди. Мы идем по мокрому следу, который она оставляет. Ладонь опускается и выходит из кадра.


Из-за спинки кресла переходим к крупному плану опрокинутого лица. Волосы свисают. На веках нарисованы широко открытые глаза.


Наплывом — маска, с одной стороны белая, с другой черная — она механически вращается на стержне.


Голос автора. Наутро…


Аппарат, сверху вниз, весьма издалека и в утреннем освещении показывает стол, за которым уснул поэт. Его голова профилем лежит на руке. Ладонь открыта. Звуки: ласточки, гудящий поезд. Петухи.


Текст(почерком автора). Сюрпризы съемок, или как я попал в ловушку собственного фильма. (Подпись автора.)


Аппарат показывает крупным планом спящего поэта, который превратился в автора из гипса, склоненного к гипсовой руке, с открытой гипсовой ладонью. А на ладони рот. Он спит и видит сон. Тихонько посапывает. Бормочет бессвязные слова.

Поэт просыпается. Снятый с другой стороны, он стоит к нам спиной, а на некотором расстоянии, между окном и туалетным столиком — гипсовая статуя женщины, без рук, задрапированная гипсом и в натуральную величину. Поэт поднимается с места. Левой рукой он поддерживает правый локоть.


Подходит к статуе, наклоняется, так, будто она спит и он боится ее разбудить.


Статуя. Поэт обходит ее и одним движением, как убийца, затыкающий рот жертве, прижимает ладонь к ее губам.


Голос автора. Опасно даже походя коснуться мебели. Но только сумасшедший пробудит статую внезапно от векового сна.


Рука крупным планом. Жилы от усилия набухли, они теперь как ветвистое дерево.

Крупным планом тыльная сторона ладони и лицо статуи. Статуя открывает глаза, то есть глаза вырисовываются на ее веках. Рука убрана. Статуя шевелится. У нее живой рот.


Аппарат показывает поэта. Тот разглядывает чистую ладонь. Раны больше нет. Поэт вытирает ладонь, насмешливо смотрит на статую. Удаляется.


Голос автора. Второй эпизод — «Есть ли у стен уши?»


Статуя говорит.

Ты думаешь, так просто — избавиться от раны, так просто сделать, чтобы рана закрыла рот?

Пока статуя говорит, аппарат охватывает комнату целиком с птичьего полета. Остались только стены без окон и дверей. Поэт идет вдоль стен, ощупывает их, подходит, наконец, к зеркалу в человеческий рост, которое стоит на полу там, где была дверь. Он оборачивается и…


…крупным планом, кричит статуе (голосом автора): «Откройте мне!»


Крупным планом лицо иронической статуи. Она говорит: «У тебя остался только один способ: войти в зеркало и там погулять».


Поэт крупным планом. Он говорит: «В зеркало нельзя войти».


Статуя крупным планом: «Поздравляю! Ты писал, как люди входят в зеркало, а сам не верил в это».


Поэт крупным планом. Гневный жест. «Я…»


Статуя крупным планом. Прерывает поэта: «Попробуй. Попробуй же…»


Поэт в полный рост перед зеркалом. У рамы зеркала соткался стул. Поэт вздрагивает.


Поэт опасливо ощупывает стул. Обходит его. Становится на сдул. Дотрагивается до стекла. Три раза стучит по зеркалу кольцом, однако звук раздается позже, чем мы видим прикосновение.


Поэт колеблется, смотрит влево, ставит на раму зеркала одну ногу, затем — другую. Обеими руками берется за раму.

Поэт по пояс, и его отражение в зеркале. Он, скорее, смотрит на поверхность зеркала, чем на себя. Голос статуи: «Попробуй…»

Общим планом зеркало. Поэт окунается в стекло. Крик толпы и звук фейерверка сопровождают его исчезновение.


(Мы заменили зеркало ванной с водой, сверху укрепили декорацию, слева прибили стул. Аппарат снимал сцену сверху, строго вертикально. Актер нырял, план выравнивался, резко обрывался. Так завершался обман зрения.)


Внутри зеркала. Ночь. Вдали перемещается поэт. Он недвижим. Невидимая тележка слегка перемещает его справа налево. Он приближается. Руки его подняты. Лицо, освещенное снизу, вскоре заполняет весь кадр.


Переход к декорации подслеповатого коридора гостиницы. Отвратительные обои. Пол покрыт линолеумом. Двери. Туфли у дверей. Стена вдали, там, где коридор поворачивает налево.


Голос автора(при переходе от плана поэта, заполнившего весь кадр, к плану коридора). Внутреннее пространство зеркала вело в гостиницу «Фоли Драматик».


Аннамит [52]  в европейском костюме выходит из-за угла и появляется в конце коридора. Он читает газету. Останавливается у двери (третьей) и говорит через нее на китайском языке. Затем продолжает свой путь и чтение газеты. Мы его теряем раньше, чем он покидает кадр. Входит поэт, спиной к аппарату. Походка его должна быть странной: есть в ней какая-то раскачка и тяжелая медлительность. Поэт подходит к первой двери слева. Прислушивается. Становится на колени. Приникает глазом к замочной скважине.


Крупным планом поэт (лицо и руки), приникший к замочной скважине.


Голос автора. Ранним утром, Мексика, ров Венсенского замка, бульвар Араго, гостиничный номер — все едино.


То, что поэт видит, но плохо слышит. Тиканье будильника. Камин, он же скала. На скале, похожей на камин, маленькая статуя Богородицы. Перед скалой-камином стоит мексиканец (он похож на поэта). На переднем плане слева — стволы ружей, на него нацеленных. Залп Статуя Богородицы разбита вдребезги. Мексиканец падает. (Все замедленно.) Только он упал, как снова поднимается, принимает прежнюю позу, а статуя Богородицы восстанавливается.


Крупный план. Поэт напряженно смотрит и, чтобы лучше видеть, ставит себе шоры ладонями. Залп


Гостиничный номер. Мексиканец падает. Снова встает.


Коридор. Поэт отрывается от замочной скважины. Слышен залп. Этот план, как и последующие, снят строго сверху и в декорациях, лежащих на полу. Что дает нам, когда декорации в кадре станут вертикально, ту странность походки, игры мускулов спины, испачканной потом и краской с декораций, которые поэт вытирает, ползая и перекатываясь. Прибавим к этому жестокий рельефный свет, как в злодейской лаборатории, анатомическом театре или в тюремном дворе.


Поэт, который борется против неизвестно какой силы, неизвестно какого и никому не понятного мистраля, мучительно движется вправо. Выходит на уровень второй двери. На этой двери табличка: «УЧИМ ЛЕТАТЬ».


Крупным планом поэт. Он коленями становится на линолеум с греческим орнаментом. Рядом с ним маленькие балетные тапочки. Слышится звон бубенчиков. Поэт приникает глазом к замочной скважине и видит…

…Пустую комнату. Пол устлан соломой. Камин. Приставная лестница. У камина девочка в гимнастическом трико и в сбруе с бубенчиками, лежит, свернувшись калачиком, в то время как старая гувернантка в черном платье грозит ей плеткой. Девочка прикрывает лицо локтем и встает. Звон бубенчиков. Старая дама берет ее под мышки и сажает на камин. Звон бубенчиков. Девочку хлещут плеткой. (Все, как у Диккенса в «Оливере Твисте».)


Поэт крупным планом. Ищет позу, в которой лучше всего видно.


Гостиничный номер. Старая дама стоит у угла камина. Девочка в воздухе, над камином, кажется, летит недвижно. Она являет собой нечто вроде созвездия бубенцов. Старая дама велит ей знаком продолжать полет. Девочка взлетает в пустоту. Аппарат ее снова находит. Она прижалась к потолку и пытается переползти в противоположный угол. Бубенцы звенят. Девочка добирается до висящего шнура электрической лампы.


Ноги старой дамы. Она обута в высокие ботинки на пуговицах. Задирает юбки, топает ногами, мечется, устремляется к лестнице, стоящей у правой стены. Аппарат отъезжает. Старая дама карабкается по лестнице и грозит кулаком ученице.


Крупным планом девочка. Она, прижавшись к потолку, строит рожи и показывает язык.


Коридор. Поэт отшатывается от двери, ищет равновесие, выгибается, пытается добраться до третьей двери. Добирается, наконец.


Голос автора. Тайны Китая…


У этой двери нет никаких туфель. Зато замочная скважина заткнута бумагой. Поэт вытаскивает ее за кончик и выбрасывает. Смотрит.


Голос автора. Номер 19. Небесный потолок.


Потолок. Электрическая люстра потушена. Потолок освещен только опиумной лампой. Играют китайские тени от трубки и руки курильщика. Тень руки втыкает тень иголки в тень трубки. Потрескивание опиума. Тень дыма.


Общий план коридора. Поэт отрывается от замочной скважины и старается получше рассмотреть. Он ставит ногу на дверную ручку неловко приподнимается и пытается заглянуть в щель над дверью. Смотрит и слушает. Китайские голоса. Нога соскальзывает с ручки. Мягкое падение. Поэт встает. Приближает глаз к замочной скважине, однако…


Мы видим крупным планом, сквозь маску в форме замочной скважины, раскосый глаз, который приближается.


Поэт перекатывается (не забудем, что декорация лежит на земле) к следующей двери. Рядом с ней на линолеуме: одна женская туфля и одна мужская.


Голос автора. В двадцать третьем номере назначались безнадежные свидания Гермафродита.


Приникнув глазом к замочной скважине, поэт обнаруживает…

…Обширный диван, слева от которого вращается бесконечная спираль. Диван разрезан вдоль большой черной доской. Явление головы в белой маске. (Барабанная дробь.) Явление рисунка мелом — лежащего женского торса. (Барабанная дробь.) Явление живой мужской ноги и живой мужской руки до плеча.


Крупным планом поэт. Он прикладывает ладони к двери и весь к ней приникает. Спина его прогибается. (Картина должна быть чувственной.)


Замочная скважина. Доска покрывается звездами. (Барабанная дробь.) Явление других конечностей и другого торса. Рука Гермафродита приподнимает драпировку там, где должны быть половые органы, и мы видим табличку с надписью: «Смертельная опасность».


Глаза поэта крупным планом.


В третий раз замочная скважина. Явление маски, сквозь прорези которой сверкают живые глаза. (Дробь.) Явление над маской длинного парика в стиле Людовика XV. (Дробь.) Явление мускулистых руки и ноги, растущих из женского торса. (Дробь.) Явления, прерываемые барабанной дробью, беспорядочно разбросанных вещей: рубашек, юбок, белых галстуков, носков. Внезапно наступает темнота. Мужской голос: «Потуши…» Женский: «Не надо…» Мужской голос: «Надо…» Женский: «Не надо, оставь…» Журчание воды.


Поэт. Он поднимается. Поворачивает направо.


Из-за угла коридора появляется женская рука. Сжимает револьвер.


Голос продавщицы. Способ употребления…


Поэт хватает револьвер, ощупывает, становится лицом к коридору, прижавшись спиной к стене. Слева от него тень головы из трубочных ершиков, которую мы видели в комнате поэта. Он выполняет то, что советует голос продавщицы.


Голос продавщицы. Крепко сжать в ладони рукоятку пистолета. Снять с предохранителя, дослать патрон. Положить указательный палец на спусковой крючок. Приставить ствол к виску, выстрелить.


Поясной план поэта, жестоко освещенного дуговыми лампами. Стреляет пистолет, приставленный к виску. Поэт выпускает оружие из рук. Кровь брызжет из виска, течет по торсу, становится тканью, красный цвет которой можно угадать. Лавровый венок вырастает на голове у поэта.


Голос поэта. И вечно слава!


Закрытые глаза поэта открываются. На лице выражение ярости. Срывает с себя багряницу и венок. Говорит сквозь зубы. Можно угадать: «И что за чертово дерьмо! Хватит… хватит с меня…»


Общий план коридора. Тревелинг аппарата следует за бегством поэта. Тот убегает будто против течения. Когда декорация встанет в кадре, этот бег лежа должен будет произвести впечатление неудобства. Записать звук лихорадочно бьющегося сердца и дыхание, как после бешеной погони. Сопроводить бегство двойным этим звуком. Поэт замирает в невозможной позе. Утроить биение сердца и дыхание. Снова бежать.


Монтажно переходим к темноте внутри зеркала. Поэт, представленный белым каркасом возничего из трубочных ершиков, удаляется. Приближающийся звук трактора.


Монтируем встречным движением. Каркас возничего приближается к объективу и закрывает его. Звук трактора удаляется.


Голос автора. Совет зеркалам: отразить нападение.


Зеркало в комнате. Исторгает поэта. Детские голоса церковного хора.


Поэт в фас во весь рост. Хор обрывается. Поэт сжимает кулаки и движется к статуе.


Живая голова статуи наблюдает за ним.


Поэт хватает молоток и ударяет по статуе. Та разбивается, голова раскалывается надвое. Поэт в ярости продолжает бить ее. Над осколками поднимается облако гипсовой пыли.


Совершенно неподвижный план (фотография вместо кинокадра): поэт с молотком в руке, с головы до ног покрытый гипсовой пылью.


Голос автора. Разбивая статуи….


Крупным планом голова поэта, лицо будто обсыпано мукой, как у маски итальянской комедии.


Голос автора. …рискуешь…


Общим планом разрушенные дома. В центре — белая статуя, сидящая на пьедестале.


Голос автора. …сам превратиться…


Статуя вблизи. Мы узнаем в ней скульптуру поэта.


Голос автора. …в статую.


Аппарат отъезжает. Пьедестал и статуя оказываются в квартале Монтье, где автор проиграл все свое детство после занятий в лицее Кондорсе. Идет снег, как в первой главе «Ужасных детей». Квартал изображен с приблизительностью детских воспоминаний. Он просторнее. Пустыннее. Статуя поэта, покрытая слоем снега, стоит слева от дома, напротив которого сейчас находится театр «Эвр».


Голос автора. Опять слава! И вечно слава! Третий эпизод — «Битва в снежки».


Из-под арки, выходящей на улицу Амстердам, высыпает толпа школьников. Они в коротких штанах, широких беретах и длинных пелеринах темной шерсти. Их походку уродуют рогожные ранцы, полные учебников.


Вечер. Газовый фонарь освещает грязный снег.


Школьники выходят группами из-под арки.


Один из учеников падает навзничь. Он жертва подножки. (Стык.)


Общий план. Школьники бросают ранцы. Лепят снежки и начинают битву вокруг статуи.


(Стык.) Один из школьников прижался спиной к стене у газового фонаря и просит пощады, подняв правую руку под градом снежков.


Общий план. Школьники расстреливают статую и разрушают ее. Один из них поднимается на пьедестал, хватает голову статуи.


Голос автора. Воины.


Аппарат, установленный около газового фонаря, показывает площадку, ведущую к жестяной крыше первого слева небольшого частного дома. Внизу площадки двое школьников поддерживают своего товарища. Он кусает губы и заламывает пальцы. Хромает. Группа приближается к объективу, в кадре теперь только нога и окровавленное колено, перевязанное носовым платком.


Общий план. Статуя, развалившаяся на куски, будто слеплена была из снега, служит школьникам складом боеприпасов для битвы. На пьедестале почти уже ничего не осталось.


Голос автора. Старшие.


Арка, ведущая на улицу Амстердам. Двое школьников постарше (тринадцать — четырнадцать лет). Тот же костюм (голые ноги, пелерина, горб — ранец из рогожи). Неуклюже закуривают и затягиваются, сжимая сигарету кончиками губ. Садятся прямо в снег, на низкие ступени пологой лестницы. В них летят снежки. Один из них, тот, что постарше, встает и устремляет в объектив ненавидящий взгляд.


Общий план. Битва в разгаре.


Школьник с ненавидящим взглядом скользнул за опустевший пьедестал, и теперь, облокотившись на него, оглядывает поле битвы.


Аппарат показывает одного из младших. Он сидит, прислонившись спиной к решетке подвала. Двое других, стоя справа и слева от него, изо всех сил тянут за концы шарфа, который душит сидящего. Тот мечется, пытается кричать. Несколько зрителей уселись полукругом и строят ему отвратительные рожи.


Крупным планом школьник, облокотившийся на пьедестал. Он будто инспектирует войска.


Голос автора. Ученик Даржелос прослыл в классе петухом…


Без монтажа аппарат переходит на Даржелоса, тот во главе своего штаба стоит на ступенях площадки. Ранец он бросил на землю и теперь лепит снежок.


Голос автора. В его руках снежок мог стать таким же пагубным, как испанский клинок.


Крупным планом его товарищ, один, посреди квартала. Смотрит оторопело, рот его приоткрыт.


Даржелос отводит руку, сбрасывает пелерину и яростно целится. Снежок летит.


Попадает в объектив.


Другой снежок ударяет товарища в грудь. Мы видим его по пояс. Вот он получает удар, шатается и выпадает из кадра.


Мы находим его лежащим, ранец его открылся, учебники валяются на снегу. Высота кадра позволяет увидеть лишь ноги тех, кто сзади подходит к телу без сознания. Все останавливаются, потом удирают. Остается одна пара ног. Она, не спеша, отступает.


Аппарат поднимается. Пара ног принадлежит ученику Даржелосу. Подойдя к арке, тот останавливается и подбирает ранец.


Крупным планом лицо Даржелоса. Он смотрит на тело, высовывает язык, как старательный ученик, откидывает прядь и убегает. Исчезает под аркой.


Весь квартал в снегу. Пусто. В центре, около пьедестала, мы видим черную кучку лежащего тела.

Голос автора читает под изображение и музыку:


Ударил мраморный кулак —

И сердце разорвал звездой

Звездой разорван победитель молодой

Звездою — черный победитель

Он в изумлении стоит

Исполнен воинской тоскою.

Он голоног, он мишурой увит

Под звездной классною доскою.

Вот так за школьными звонками

Летит кулак, кровь льется изо рта

Летит кулак жестокими снежками

По сердцу бьет слепая красота. [53]


Четвертый эпизод — «Осквернение Гостии».


Крупным планом голова школьника на снегу. Кровь течет у него изо рта и пузырится. Он стонет. Приоткрывает глаза. Этот кадр должен быть мучительным.


Крупным планом голова Даржелоса — он будто ринулся на объектив.


Возвращаемся к страждущей голове. Школьник закрывает глаза. Кровь выплескивается изо рта.


Голос автора. Как раз в этот вечер квартал имел чрезвычайно элегантный вид.


Аппарат отъезжает. Общий план. На снегу, между телом и пьедесталом появляются: люстра, игорный стол. Слева за столом сидит женщина в вечернем платье, до полной идентичности похожая на статую. Против нее, справа от нас, сидит поэт во фраке. В руках у них карты. У пьедестала, в позе «Равнодушного» [54] , стоит товарищ Людовик XV, он в черной шелковой полумаске и черном шелковом плаще.


Театральный звонок. Аппарат поворачивается. Объектив направлен в глубь квартала. Над аркой окна с балконами становятся двумя соседними ложами.


Аппарат передвигается вперед по рельсам и показывает ложи. Слева входят: молодая женщина и две пожилые декольтированные дамы. Устраиваются у парапета. Трое мужчин, которые их сопровождают, становятся позади дам.


Аппарат переводится на правую ложу. Входит полная дама в бархатном декольтированном платье. Трое господ во фраках, с черной повязкой на левом глазу [55] , сопровождают ее. Полная дама садится и веером из страусовых перьев стряхивает снег с парапета. Обитатели лож наблюдают друг за другом. Можно догадаться, что полная дама, презираемая зрительницами из левой ложи, мстит им: прикрываясь веером, она беседует со своими спутниками и отпускает в адрес соседок язвительные замечания. Складывает веер, поднимает глаза к небу и пожимает плечами. Театральный звонок обрывается.


Игорный стол. Женщина. Она кладет карты, открывает золотую пудреницу, заглядывает внутрь, закрывает, кладет на стол. Вместо того чтобы снова взяться за карты, женщина берет поблескивающий веер и открывает его, будто это карты, внимательно его разглядывает, обмахивается им, поворачивает голову вправо и влево — все это безразлично и не имея что бы то ни было в виду.


До пояса товарищ Людовик XV. Снимает полумаску и кладет ее на пьедестал.


Мертвый мальчик у стола. За ним ноги поэта во фрачных брюках.


Голос автора. Документально, бесконечно — так шулер разрабатывает жест, который вылетит потом быстрее молнии.


Замедленно. Рука поэта появляется в верхней части кадра, проскальзывает под куртку мальчика, вынимает оттуда червовый туз и с тузом между пальцами выходит из кадра тем же путем, что пришла.


Голос автора. Знайте: явился хранитель ребенка. Он появился из пустого дома. Цветом он был черен и слегка прихрамывал на левую ногу.


В кадре пологая лестница. Открывается дверь. Выходит черный ангел. Он сверкает. Его рука скользит по заснеженным перилам. Ангел хромает на левую ногу. Сойдя с нижней ступеньки, он направляется в объектив. Весь спуск сопровождается звуком влажного хрустального бокала, когда по стенкам проводят пальцем.


Ребенок. Со спины — ангел склоняется над телом. Мы видим механизм его крыльев. Нервная система пчелы. Ангел накрывает мальчика пелериной.


Ложи. Молодая женщина пудрится. Пожилая дама спит. Ее муж, господин с седой бородой, дотрагивается до ее плеча. Полная дама раздает улыбки и отвечает на поклоны публики.


Ангел. Он лежит плашмя на пелерине. Самолетный двигатель сопровождает его занятие. Двигатель все громче, громче, рычит, ревет, взрывает и терзает тишину.


В этом грохоте аппарат переходит на газовый фонарь, на ложи, где зрители болтают меж собой.


Голос автора. Пелерина, лежавшая чернильным пятном, исчезала под телом сверхъестественного существа, которое бледнело, поглощая добычу.


Негатив ангела. Колоссальный, распростертый, расплющенный на бледной пелерине, он обращает к ложам, что позади него, свой умирающий звериный взгляд.


Рев двигателя дошел до своего предела.


Рев затихает, опускаясь на ложи, которые остаются в кадре. Наконец шум обрывается и позволяет услышать невнятную и смехотворную болтовню зрителей.


Аппарат возвращается к столу. Наведен на землю. Вмятины на снегу повторяют очертания исчезнувшего тела ребенка.


Снова звук хрустального бокала. На первом плане рука поэта с картами. Сверху в кадр проникает черная рука ангела. Она берет червовый туз и уносит его.


Товарищ Людовик XV наблюдает эту сцену. Вздрагивает. Глаза его следят за исчезающим ангелом.

Ангел. Он кладет руку на перила изогнутого крыльца. Расслабленно поднимается по лестнице. Дойдя до верха, открывает дверь и, прежде чем исчезнуть, в последний раз оборачивается и смотрит на игорный стол. Исчезает.

Крупным планом молодая женщина. В руке у нее карты. Глаза ее и губы выражают презрение. Она говорит: «Если у вас, дорогой мой, нет туза червей, вы пропали».


План из-за молодой женщины. Напротив нее мы видим поэта, который смотрит то на нее, то в свои карты. Мы слышим биение его сердца так, как он должен сам его слышать и воображать, что другие тоже слышат. Лацкан фрака подрагивает в такт.


Аппарат перемещается за спину поэта. Молодая женщина, в фас. Неотрывно смотрит на поэта. Тот отворачивается. Не может вынести ее взгляда.


Стол, сбоку. Под неподвижным взглядом молодой женщины поэт подносит руку к карману. Достает пистолет, поднимает его к правому виску, стреляет. Выстрел. Поэт падает на стол, покрытый снегом.


Аппарат с другой стороны стола.

Крупным планом лицо поэта. Левая щека покоится в снегу. Из правого виска брызжет кровь и причудливо орошает правую щеку. Струя разделяется, кровь застревает в ресницах, собирается у ноздрей и у кончиков губ.


Ложи. Аплодисменты.


Товарищ Людовик XV обращает к ложам укоризненный взгляд. Ложи аплодируют с удвоенной силой.


Аппарат показывает пересекающиеся струйки крови на лице поэта.


Пальма украшает пьедестал, на который облокачивается товарищ Людовик XV. Сквозь ее ветви видны ложи. Антракт, зрители снова болтают.


Стол, сбоку. Поэт лежит, невидимое лицо повернуто к пьедесталу. Одна рука повисла. Молодая женщина встает. На ней черные перчатки выше локтей. Они доходят до места, по которое у статуи были отломаны руки. Женщина бросает карты. Те падают в беспорядке. С этой минуты глаза ее становятся неподвижными, они нарисованы черным на ее веках.


Голос автора. По выполнении работы женщина снова становится статуей, то есть нечеловеческим существом, вещью, в перчатках, подчеркнутых снегом, на котором теперь и шаги ее не оставят следа.


Аппарат приближается. В кадре статуя и товарищ Людовик XV. По ее знаку шелковый плащ покидает плечо товарища и ложится на плечи статуи. И лунатической походкой она удаляется в сторону арки, ведущей на улицу Амстердам. Когда она проходит вдоль стены с решетками, стоящей под углом к особняку с крыльцом, через пространство, слева направо, медленно пролетает металлический шар. Женщина-статуя входит под арку. Шар медленно пересекает пространство, слева направо, к тому месту, где ученик Даржелос замахнулся снежком.


Аппарат показывает великолепные, украшенные скульптурой, позолоченные двери, к которым ведут несколько ступеней. Слева и справа одинаковые бюсты Дидро из терракоты.


Торжественная музыка. Двустворчатые двери открываются настежь. За ними женщина-статуя. Слепая актриса (глаза нарисованы на веках) осторожно делает четыре шага. Она ярко освещена. Останавливается на верхней ступеньке. Рукой в черной перчатке она стягивает вниз капюшон плаща и наполовину открывает профиль. Как в сцене за столом, поворачивает голову вправо и влево.


Эта пантомимическая сцена, в рост.


Женщина, план сзади. Она поднимает руку. Свистки швейцаров, подзывающих автомобиль. В нижней правой части кадра появляется голова быка. Животное становится у лестницы. Женщина заворачивается в плащ и начинает спускаться.


Пустое крыльцо.


Бык, женщина ведет его справа. Они шествуют благодаря противоположному движению аппарата.


Снова проход быка и женщины, пониже в кадре. Пятна на шкуре быка представляют собой карту Европы. Она разорвана, расчленена и склеена коровьим навозом.


Пустой экран на черном фоне. Летящая пыль серебрит кадр. Мы видим, как снизу появляются бычьи рога. Удар гонга. Рога поднимаются. Это лира.


Аппарат отъезжает. Бык и Европа исчезли. Два машиниста (один на плечах у другого), задрапированы под женскую фигуру. Тот, что наверху, держит на месте лица аспидную доску с нарисованным мелом профилем. Тот, что внизу, — лиру и карту полушарий. Эта фальшивая женщина, чья фигура, за исключением профиля и аксессуаров, сливается с черным фоном, удаляется в фосфоресцирующую тьму. Уменьшается.


Голос автора. Путь…


Наплывом крупный план лежащего лица женщины-статуи. Это настоящее лицо актрисы, но линии его прорисованы по белой коже в стиле автора. Волосы тоже нарисованы штрихами на лысой голове. Глаза закрыты.


Голос автора. …долог…


Наплыв. Аппарат показывает общим планом с птичьего полета лежащую женщину-статую. Это целый Акрополь белья, драпировок, текущих, как реки. Около статуи лира и карта полушарий.


Возвращаемся к крупному плану лица. Рельефно обрисованный рот приоткрывается. Изо рта поднимается дымок.


Возвращаемся к общему плану. Понемногу кадр темнеет. Остаются белые поверхности. Они твердеют, каменеют, и только они хранят еще свет.


Голос автора. Смертельная скука бессмертия.


Монтажный стык. Мы видим, что фабричная труба рухнула. Как только затихает грохот, автор объявляет:


КОНЕЦ



ПОСЛЕСЛОВИЕ

Немного странно выступать перед такой аудиторией, как ваша. Надо было бы читать лекцию перед обычными сеансами каждый вечер. Ваша аудитория — собрание людей, которые угадывают слова раньше, чем ты их произнесешь, образы — раньше чем их покажешь. Но я все-таки выступлю, поскольку выступить я обещал.


Сначала приведу примеры похвалы и осуждения. Вот похвала.

Приходит работница, которая у меня служит. Она просила, чтобы я дал ей билет на фильм, а я имел глупость испугаться ее присутствия в зале. Говорил себе: «Посмотрев картину, она откажется у меня работать». Она же поблагодарила меня в таких выражениях: «Я посмотрела ваш фильм. Час провела в другом мире». Это похвала, да еще какая красивая, не так ли?

Теперь осуждение, которое сформулировал один американский критик.

Он упрекает меня в том, что я использовал фильм как сакральный объект, как нечто долговременное, как живописное полотно, как книгу. Он не полагает, что кинематограф — неполноценное искусство, однако, он полагает, и справедливо, что лента очень быстро раскручивается, что публика приходит, в основном, развлечься, что пленка — вещь весьма непрочная, что слишком уж самонадеянно — вкладывать все свои душевные силы в такую хрупкую и ускользающую субстанцию, что первые фильмы Чарли Чаплина и Бестера Китона [56] ныне существуют в чудовищно испорченных копиях, которые еще и найти невозможно. Добавлю, что кино день ото дня развивается и что рельеф и цвет очень скоро предадут забвению все то, что мы считаем чудом. Это точно. Но вот уже четыре недели фильм демонстрируется в таких внимательных, нервозных, теплых залах, что я уже не знаю, а может быть уже и формируется безымянная группа зрителей, которые хотят найти в кинематографе не только развлечение. Тот же американский критик меня поздравил с тем, что я придумал «трагический гэг». Я не придумал трагический гэг, я просто широко его использовал. Гэг — это находка. Вот пример гэга: Чарли Чаплин глотает свисток, и к нему сбегаются все собаки. Зал хохочет. Применяя трагический гэг, я не хочу, чтобы зал смеялся (если зрители смеются, я цели не достиг), но требую от зала черного молчания, почти такой же силы, как хохот.


Хочу вам сразу заявить: мне повезло. Кино недостижимо. Оно не падает с небес поэту в руки, а если падает, то тут же требует от него невероятных жертв. В фильме, который вы сейчас увидите, мне была предоставлена свобода. Это уникальный случай, и, если фильм понравится, с этим надо будет посчитаться, чтобы не казалось, будто это я все создал. С помощью фильма ты убиваешь смерть, убиваешь литературу и заставляешь жить поэзию впрямую. Вообразите, чем способно стать кино поэтов. Но увы, я повторяю, кинематограф — предприятие, в котором больше не рискуют.


В «Крови поэта» я пытаюсь снимать поэзию, как братья Уильямсон снимают морское дно [57]. Моей задачей было погрузить в себя самого водолазный колокол, который братья погружают в море, на большую глубину. Задачей было застать врасплох поэтическое состояние. Многие думают, что такого состояния не существует, что это некое произвольное самовозбуждение. Однако даже те, кто дальше всех от поэтического состояния, когда-нибудь его да испытали. Пусть они вспомнят о своей глубокой скорби, о тяжелой усталости. Они тогда склоняются к камину, дремлют, но не спят по-настоящему. Тотчас же рождаются ассоциации, и это вовсе не ассоциации мыслей, образов или воспоминаний. Это, скорее, чудовища, которые совокупляются, это темные тайны выходят на свет, это целый мир, мир двусмысленный, загадочный, и он способен дать нам представление о том, в каком кошмаре живут поэты. Кошмар наполняет их жизнь особой чувственностью, которую иные принимают исключительно за бред.

Естественно, труднее всего на свете приблизиться к поэзии. Она похожа на хищного зверя. Фильмы об Африке упрекают в обилии трюков. А как же иначе? Снимаешь львов, записываешь львиный рык, а получается только, что ты прыгаешь с кровати под дребезжание лампы, и это заставляет наших путешественников становиться художниками, то есть создавать иллюзию того, что они видели и слышали, при помощи прыжков с кровати и звука абажура, что дребезжит в умелых руках голливудских техников. Не скрою, что и я использовал трюки, для того чтобы сделать поэзию видимой и слышимой. Вот некоторые из них.

Вначале вы увидите, как наш персонаж, поэт, входит в зеркало. Затем он будет плавать в мире, который мы с вами не знаем: я его вообразил. Зеркало ведет поэта в коридор, и походка там такая, как бывает во сне. Это не плавание и не полет. Это что-то ни на что не похожее. Замедлить все было бы слишком вульгарно. Я распорядился прибить декорации к полу, и сцену мы снимали плашмя. Персонаж не идет, а ползет, и на экране мы видим, что человек передвигается с большим трудом, очень странно, и напряжение его мускулатуры не соответствует характеру прогулки.

У мадемуазель Миллер бледные глаза, а в моем фильме временами кажется, что глаза у нее темные. Дело в том, что я ей нарисовал глаза прямо на веках. И сделал это я не из эстетических соображений, но для того, чтобы лицо ее было похоже на маску Антиноя. Нарисовал затем, что она слепая и походка у нее, как у слепой, а на экране не заметно, что глаза фальшивые, и эта походка усиливает ирреальность персонажа.

Еще один трюк. Нужно было показать, как дети разбивают статую поэта. Эти дети играют, все рушат, и им ни до чего нет дела. Каменная статуя должна была исчезнуть, будто она слеплена из снега. Такому чуду надо было противопоставить совершенно реальную сцену — чтобы оно стало ярким и выпуклым. Я тут довел точность до предела и вместо снега использовал парижское серое месиво — грязь пополам с известкой, которой дети Парижа швыряют друг в друга, хотя ясно, что это гораздо менее фотогенично и менее привлекательно, чем русский снег.


Зрители часто совершают ошибку, думая, что художники над ними издеваются. Это невозможно. Во-первых, потому, что художник ничего от этого не выиграет, и потому еще, что отчаянно изнурительный кинематографический труд настолько поглощает, что некогда размышлять. Вместо размышлений действует лунатический механизм. Вы представляете себе, как работают над фильмом? Приходишь в «час гильотины». До полуночи переходишь из павильона в павильон. Стараешься не разорить предприятие, на которое работаешь. Не ешь. Спишь стоя. Валишься с ног. Через четыре дня, если только ты не крепко сколоченный американец, тебе конец. Уже не знаешь, где находишься. И в том, пожалуй, главная причина того, что кинематограф — первостатейное оружие поэзии. Спать стоя означает говорить, не отдавая в том себе отчета, то есть исповедаться. Это значит — сказать такое, что ты не скажешь никому. Ты раскрываешься, и мрак перестает быть мраком. Тот самый водолазный колокол, о котором я говорил, начинает действовать. Поэтому мой фильм, что вы сейчас увидите, исповедален, и он до предела неясен — в том смысле, который зритель вкладывает в «ясность».


При всем желании я не смог бы вам пересказать этот фильм. Мне как-то сказали, чтобы похвалить, что в нем совсем не чувствуется техника. Это неточно. Нет общей техники кинематографа. Есть техника, которую каждый себе выбирает. Когда тонешь, начинаешь плыть. Стиль плаванья приходит сам собой. Я никогда не прикасался к кинематографу. Все меня чудесно опекали, все мне помогали, так что я не могу упрекнуть никого из своих сотрудников в том, что кто-то меня бросил на площадке. Я сам стремился к одиночеству, потому что хотел обрести свой собственный метод. Я ограничивался тем, что говорил Периналю: «Периналь, мне нужен гнусный, похотливый свет». Или: «Периналь, мне нужен свет пагубный». Он не отвечал, кивал головой, и я получал то, что мне было нужно. Как кинематографисты могут делать столько фильмов и оставаться спокойными? Ведь каждый раз не знаешь, доживешь ли до конца съемочного дня. Приведу пример мисс Миллер (у меня замечательные исполнители, потому что я старался подбирать актеров не по физической красоте, а по моральному состоянию. Ведь в фильме лица становятся огромными и все видно по глазам). Так вот: мисс Миллер не знала, что сыграла свою роль. Она говорила: «Это я? Это я? Не может быть!» Она ведь только помнила, что часами сидела на стуле, спала, теряла сознание, ела бутерброды и пила теплое пиво. Отметьте: мне ее не жаль, и я ни в чем себя не упрекаю. Ведь если фильм организован замечательно, получается что-то слишком четкое, слишком блестящее, и он быстро выходит из моды. «Роллс-ройсу», у которого все время меняется внешний вид и механизм, я предпочитаю ручную тележку. Так что не зазорно пасть жертвой роскоши заводов, чьи директора презирают поэтов. Случалось даже, что директора мне помогали, когда хотели навредить. Однажды они начали вытряхивать ковер, чтобы меня унизить, но пыль, посеребрив финал моего фильма, превратила его в апофеоз.


Как я вам говорил только что, такой фильм пересказать невозможно. Я мог бы дать ему собственное толкование. Мог бы сказать вам: «Одиночество поэта настолько велико, поэт настолько глубоко переживает то, что создает, что получилось так, что рот одного из его творений остается на его ладони будто рана, он любит эти губы, он любит, в общем-то, себя, в один прекрасный день он просыпается, а эти губы рядом — случайная встреча — и он пытается от губ освободиться и освобождается, передав их мертвой статуе, а статуя оживает, мстит ему и вовлекает в жуткие свои приключения.» Я мог бы вам сказать, что сражение снежками — это детство поэта, а когда он играет в карты со Славой, со своей Судьбой, он, будто шулер, крадет у детства то, что должен был искать в себе самом. Затем, я мог бы вам сказать, что, попытавшись обрести земную славу, он впадает в «смертельную скуку бессмертия», о которой мы грезим перед любой знаменитой скульптурой. И говоря все это вам, я был бы прав, но и не прав в то же время, потому что это был бы написанный текст, сопровождающий готовый образ. И вообще, образы ли это? Жизнь создает великие образы, сама того не ведая. Драма Голгофы произошла не для того, чтоб послужить сюжетом для художников. Когда я работал, повторяю, я ни о чем не думал, поэтому пусть этот фильм воздействует самостоятельно, как благородная музыка Орика, его сопровождающая, да просто как любая музыка на свете. Ведь музыка дает неназванную пищу нашим чувствам, воспоминаниям, и если каждый найдет в этом фильме свой собственный смысл, я думаю, что цель моя будет достигнута.


Добавлю, что есть три фрагмента, которые вызвали недоразумение.

Во-первых, один из титров: «Осквернение Гостии». Напомню, что это название одного из полотен Паоло Уччелло, которое можно было увидеть на итальянской выставке в Лондоне.

Затем, истекающий кровью ребенок. Я полагал, что в кинематографе не нужно искажать пространства, что фильмы нас достаточно утомили планами лиц сверху и снизу. Я хотел снять свой фильм прямо и безыскусно. Но если кино запрещает искажение в пространстве, оно допускает искажения во времени. Одна история из моего детства до сих пор не дает мне покоя. Ее можно найти в некоторых моих произведениях. Мальчик, раненный снежком. В «Ужасных детях» ребенок не умирает. В фильме ребенок умирает. Это не возвращение к теме. Это целая мифология, которую поэт ворошит, наблюдает под разными углами. Ребенок, истекающий кровью, в реальности-то потерял совсем немного крови — просто несколько капель из разбитого носа. В моих воспоминаниях его рвало кровью. И я ведь собирался снимать не реальную сцену, а искаженное о ней воспоминание.

Есть еще аплодисменты в ложах. Они адресованы не мертвому ребенку, как кое-кто подумал. Ангел уже унес ребенка, а ложи только начинают аплодировать, и аплодируют они поэту, который кончает жизнь самоубийством. Поэты, чтобы жить, зачастую должны умирать и проливать не только красную кровь своего сердца, но и белую кровь души, и по белым кровавым следам возможно следовать за ними. Аплодисменты можно сорвать только такой ценой. Поэты должны отдавать все, чтобы получить малейшее одобрение.

Чтобы завершить эту импровизацию, за которую я прошу прощения, скажу вам, что поэт становится весьма неуклюжим, как только начинает говорить, когда он пробуждается ото сна, в котором создает свои произведения. Это как если бы женщины-медиумы из Сальпетриер вдруг начали говорить, выйдя из транса. Творчество поэта его ненавидит и его пожирает. Поэту и его творчеству вместе тесно. Творчество пользуется поэтом. Только после смерти поэт может своим творчеством воспользоваться. В конце концов, публика предпочитает мертвых поэтов, и в этом она права. Поэт, который еще не умер, — анахронизм. И чтобы не дарить вам это жуткое зрелище, я уступаю место форме самого себя, быть может, смутной, быть может, тягостной, но в тысячу раз более верной, чем та, что с вами говорит и что вы видите перед собой. [58]

Орфей

Вступление

В фильме нет ни символов, ни заданной идеи. Символистские и отыдейные произведения «вышли из моды» в самом серьезном смысле этого выражения. Это реалистический фильм: он кинематографически воплощает то, что истиннее всякой истины, тот высший реализм, ту правду, которую Гёте противопоставлял реальности, и открытие этих явлений — одно из величайших завоеваний поэтов нашей эпохи.


ОБРАЗ ОРФЕЯ

Жан Маре

В фильме Орфей не тот великий жрец, каким он был в действительности. Он известный поэт, и его известность раздражает тех, кого принято называть авангардистами. Авангардисты в фильме будут играть роль легендарных Вакханок. А Вакханки как таковые станут чем-то вроде женского клуба, в котором Эвридика прислуживала, пока не вышла замуж за Орфея и тот не запретил ей там появляться. Она его не послушается, поскольку царица Вакханок Аглаоника все так же будет на нее влиять.

Орфей воплощает сразу несколько тем. Одну из них кратко выражает строчка Малларме:

«И он восстал таким, как вечность пожелала».

Чтобы родиться, поэт должен несколько раз умереть.

Эту тему я пытался развить двадцать лет назад в «Крови поэта», но наигрывал ее одним пальцем, поскольку возможности мои были ограничены. Теперь, в «Орфее», я перешел к ее оркестровке.

Тема вдохновения. Надо бы говорить не «вдохновение», а «выдохновение», ведь то, что мы называем вдохновением, исходит от нас, рождается из нашей тьмы, а не из тьмы внешней, так сказать, божественной. Ведь именно тогда, когда Орфей отказывается от собственных посланий и начинает принимать послания извне, все начинает портиться. Сообщения, обманувшие его и передаваемые Сежестом, рождены именно Сежестом, а не потусторонним миром. В их основу положены передачи английского радио времен оккупации. Некоторые фразы представляют собой точные цитаты. Например, «Птица поет пальцами» принадлежит Аполлинеру: он так мне написал в одном из писем.

Помните, что говорящие автомобили относятся к современной мифологии, и мы этой мифологии не замечаем, поскольку сами в ней живем.

Современные автомобили и костюмы используются здесь только как поэтический прием, имеющий целью приблизить древний мир к современному зрителю.

Буффонада возвращения домой служит иллюстрацией тому, что обычно говорят женатые мужчины, полюбившие другую женщину:

«Видеть больше не могу мою жену», или «Даже на портрет ее смотреть не могу».

Финальная сцена, в которой принцесса, Эртебиз и Сежест проделывают над Орфеем те же пассы, с помощью которых в Тибете усыпляют неофитов, чтобы они смогли путешествовать по времени, может быть понята как умерщвление мертвого, то есть возвращение его к жизни.


ОБРАЗ СЕЖЕСТА

Эдуард Дермит

Сежесту восемнадцать лет, авангард вдруг воспылал к нему любовью. И, как это бывает, без видимых причин. Он напивается, всем нравятся его выходки, его беспардонность. Попав в зону, он становится самим собой — застенчивым, достаточно наивным и очень благородным юношей.


ОБРАЗ ЭРТЕБИЗА

Франсуа Перье

Эртебиз вовсе уже не тот ангел, которым он был в пьесе и каковым его еще иногда считают. Он молодой мертвец в услужении у одного из многочисленных спутников смерти. Несколько раз он пытается предупредить (тема свободной воли), например, Орфея о безосновательности радиопосланий, Эвридику о несчастном случае, который произойдет по дороге.

Но судьба, которой он хочет противостоять актом свободной воли, не что иное, как судьба, приготовленная принцессой. Поэтому на заседании комиссии, которой поручено расследование, эти его поступки не фигурируют (в них не находят состава преступления).

В суде, который заседает в альпийском доме (КП принцессы), ложь уже неприменима. Принцесса и Эртебиз должны признаться даже в малейшем дуновении чувств, а они их испытывают, поскольку мир людей, которому они когда-то принадлежали, все еще властвует над ними.

Фраза: «Нужно было снова их окунуть в их же помои» — не означает возврата к «земной любви», а просто «на землю».


СУД

По отношению к Суду Преисподней он выполняет ту же функцию, что следователь по отношению к судебному заседанию. Но не только!..


ОБРАЗ ЭВРИДИКИ

Мари Деа

Эвридика — женщина недалекая, домашняя (и ничто недомашнее до нее не доходит). Она непроницаема для тайны.

Сквозь все перипетии легенды она проходит, сохраняя идеальную чистоту и одно неизменное чувство: любовь к мужу.

Эта монолитная любовь спасет ее и приведет смерть Орфея к странному действию, которое олицетворяет тему бессмертия: смерть поэта самоустраняется, чтобы сделать его бессмертным.

Небольшая сцена перед зеркалом: «ЭРТЕБИЗ. Вы простите мне то, что я сказал перед судом? — ЭВРИДИКА. А что вы сказали? — ЭРТЕБИЗ. Ничего, извините…»

Эта сценка доказывает, что даже Эртебиз не осознает, насколько чиста Эвридика.


ОБРАЗ ПРИНЦЕССЫ

Мария Казарес

Принцесса не символизирует смерть, потому что в этом фильме нет символов, Считать ее смертью не больше оснований, чем стюардессу — ангелом. Это смерть Орфея, так же как она решает стать смертью Сежеста и смертью Эвридики. Принцесса — одна из бесчисленных служащих в ведомстве смерти. У каждого из нас своя смерть, и она наблюдает за нами со дня нашего рождения.

В определенной степени она играет роль шпионки, приставленной к человеку для слежки, и которая спасает его ценой собственной гибели. Какого рода приговор она на себя навлекает? Я не знаю. Это одна из тех тайн, которые, например, не перестают удивлять энтомологов: тайна муравейника, тайна пчелиного роя. Прерогативы принцессы крайне ограниченны. Она не знает, что ее ждет. Ее любовь к Орфею и любовь Орфея к ней суть воплощение той глубинной силы, что влечет поэта ко всему, что выходит за рамки мира, в котором живет его упорное желание преодолеть ущербность, лишающую нас множества инстинктов. Эти инстинкты не дают нам покоя, но мы не можем придать им определенную форму, не можем привести в действие.

Когда принцесса спрашивает Сежеста: «„Вам скучно?“ — а тот отвечает: „А что такое „скучно“?“ — ее реплика: „Простите меня, я говорила сама с собой“» — не что иное, как признание в том, что притворяясь, будто задает вопрос Сежесту, принцесса ищет ответ в себе самой и в своих воспоминаниях.


ЗОНА

Зона не отражает ни одной общепринятой догмы. Это обочина жизни, пустырь между жизнью и смертью. Человек там не совсем жив и не совсем мертв.

Стекольщик, проходящий между Эртебизом и Орфеем, — недавно умерший молодой человек. Он упорно продолжает выкрикивать то же, что и при жизни, там, где оконные стекла не имеют уже никакого смысла. Орфей говорит Эртебизу: «Что это за люди тут бродят? Они живые?» А Эртебиз ему отвечает: «Они думают, что они живые. Нет ничего привязчивей, чем профессиональная однобокость».


ЗЕРКАЛА

Я чуть было не забыл о теме зеркал, в которых мы наблюдаем, как старимся, и которые приближают нашу смерть.

Вот в общих чертах этот фильм — различные темы накладываются и переплетаются, начиная с орфической темы как таковой и кончая мотивами, принадлежащими современности. Однако этот фильм — всего лишь парафраз древнегреческой легенды и не претендует ни на что большее, поскольку время — категория чисто человеческая и не существует как объективная реальность.


Кафе, вроде «Кафе Флоры», но в некоем идеализированном провинциальном городе. Оно занимает весь угол, образованный улицей, и небольшой площадью, на которою оно выходит фасадом. Над террасой натянут тент, и на нем можно прочесть: «Кафе поэтов». Следующий кадр переносит нас внутрь, где полно народа и табачного дыма. Обнимающиеся парочки. Молодые люди в свитерах пишут или спорят. Много народу за каждым столом; видно, что посетители мало пьют, но сидят подолгу. Фильм начинается.

На террасе поет гитарист, не открывая рта. Семь часов вечера.

Внутренний вид кафе.

Наезд аппарата на столик, где сидят несколько молодых писателей. Проезд перед столиками, за которыми обнимающиеся парочки курят и тихо беседуют. Взгляд их направлен влево. Аппарат останавливается, панорамирует по заднему плану и сосредоточивается на Орфее. Он один за своим столиком. Орфей встает, подзывает официанта и расплачивается. Выходя из-за столика, он поднимает голову и с любопытством смотрит влево. Аппарат показывает посетителей кафе. Все взгляды обращены к террасе. Через витрину виден громадный черный «Роллс-ройс». Он останавливается. Шофер быстро покидает свое сиденье.

Аппарат, расположенный возле автомобиля, показывает, как он завершает это движение и открывает дверцу. Сидящая в автомобиле женщина (принцесса) готовится выйти.


Принцесса(шоферу, выходя из машины). Эртебиз! Помогите господину Сежесту перейти площадь.


Аппарат показывает, как женщина выходит из автомобиля. Она поддерживает молодого человека в свитере. Он заметно нетрезв.


Сежест(кричит). Я не пьян!

Принцесса. Нет, вы пьяны…


Шофер берет молодого человека под руку и ведет его вслед за женщиной, которая направляется к кафе. Аппарат панорамирует, не выпуская из кадра шофера и молодого человека. Так, следуя за ними, объектив снова выхватывает женщину, которая дружески, знаками, приветствует сидящих на террасе и направляется к углу улицы, туда, где расположен вход в кафе.


Внутри кафе. Аппарат показывает Орфея в тот момент, когда он направляется к выходу. Потом аппарат останавливается на входящей женщине и на Орфее, уступающем ей дорогу. Орфей провожает ее взглядом. Его чуть не сбивает с ног молодой человек, который отчаянно отбивается, видно пытаясь доказать, что может идти сам. Столкнувшись с Орфеем, он поднимает на него мутный взгляд и бормочет нечто оскорбительное.


Терраса. Аппарат показывает, как Орфей огибает террасу и уходит. Орфей удаляется, оборачивается и смотрит с удивлением назад. Левый дальний угол террасы крупным планом. Здесь кафе вплотную примыкает к кустарнику. Столик, за ним сидит довольно расхристанного вида господин лет пятидесяти. Рядом с ним трое взъерошенных молодых людей в свитерах и кожаных сандалиях. Господин делает знак кому-то, находящемуся вне кадра, и почти кричит.


Господин. Орфей!

Один из молодых посетителей. Вы спятили!.. (Встает.)


Другие следуют примеру вставшего молодого человека и, унося с собой свои бокалы, оставляют за столом господина одного. Орфей подходит.


Господин. Присядьте на минутку…

Орфей. Все разбегаются… (Садится.)

Господин(улыбаясь). Вы кладете голову в пасть тигра…

Орфей. Я хотел убедиться… (Короткая пауза, во время которой господин отпивает глоток.)

Господин. Что вы будете пить?

Орфей. Спасибо, ничего. Я уж выпил. До сих пор горечь во рту. А вы смелый человек, если решили заговорить со мной.

Господин. О! Я!.. Я выбыл из борьбы. Я бросил писать в двадцать лет. Ничего нового я сказать не мог. Я молчу, и меня за это уважают.

Орфей. Они, конечно, полагают, что я не могу сказать ничего нового и что поэт не должен быть слишком знаменитым…

Господин. Не очень-то они вас любят…

Орфей. Скорее, ненавидят. (Поворачивается лицом в объектив.)


Камера показывает, куда он смотрит и куда смотрит господин. Прекрасная дама и пьяный молодой человек выходят из кафе и приближаются к столикам. Вместо гитары вступает джаз.


Орфей(поворачивается к господину). Кто этот молодой пьяница, который так любезно со мной обошелся и который, кажется, вовсе не чужд прелестей жизни?

Господин. Это Жак Сежест. Поэт. Ему восемнадцать лет и его боготворят. Принцесса, которую он сопровождает, финансирует журнал, опубликовавший его первые стихи.

Орфей. Эта принцесса весьма красива и весьма элегантна…

Господин. Она иностранка. Не может жить без нашего брата. (Берет со столика журнал.) Вот ее журнал… (Орфей открывает журнал.)

Орфей. Здесь только чистые страницы.

Господин. Это называется «Нудизм».

Орфей. Но это же смешно…

Господин. Гораздо менее, чем если бы на страницах был напечатан смехотворный текст. Перегиб не может быть смехотворным. Орфей, ваша главная беда в том, что вы знаете пределы тому, что называется «зайти слишком далеко».

Орфей. Читатели любят меня.

Господин. В этом они одиноки.


Другой угол террасы. Группа писателей, вышедших из-за столика. Рядом с ними — принцесса и Сежест.


Один из писателей. О нас говорят.

Другой писатель. Кажется, все меняется, и тексты будут опубликованы.

Принцесса. Тут его стихи… сохраните их. В таком состоянии он всюду оставляет свои рукописи.

Сежест(вырывая листки из рук молодого человека, который только что их взял). Отдай… Дерьмо!.. В морду получишь. Морду тебе набью!..

Принцесса. Стойте спокойно, я ненавижу скандалы!

Сежест. Естественно!


Драка захватывает столик за столиком. Внутри кафе. Телефонная будка. Шофер проскальзывает внутрь и набирает номер.


Эртебиз. Полиция!.. «Кафе поэтов»… Драка…


Терраса. Продолжение сцены. Орфей и господин.


Орфей(иронически кланяясь). Всего доброго, забавное у вас кафе. Можно подумать, центр Вселенной.

Господин. Оно действительно центр Вселенной. И вы это знаете. И вам от этого плохо.

Орфей. Приговор окончательный?

Господин. Нет. Именно поэтому вас ненавидят.

Орфей. Что же мне делать? Драться?

Господин(вставая). Удивите нас…


Внезапно на лице господина, обращенном вправо по кадру, появляется удивленное выражение. Аппарат показывает прибытие полицейских машин, высадку полицейских, сутолоку драки. Полицейские входят в кафе.


Полицейские. Документы… документы…


Столик господина и Орфея.


Первый полицейский. Ваши документы. (Орфей вынимает из кармана бумажник. Полицейский поднимает голову). Простите меня, дорогой мэтр, я вас не узнал, хотя в комнате у моей жены полно ваших фотографий…

Орфей. Этот господин со мной…

Первый полицейский. Еще раз примите извинения… (Отдает честь.) Господа! (Удаляется.)

Господин. У вас слишком хорошие отношения с полицией…

Орфей. У меня?

Господин. Я думаю, вам надо побыстрее отсюда исчезнуть. Могут сказать, что вы затеяли всю эту гнусную историю.

Орфей. Даже так!


На противоположном углу террасы аппарат показывает группу людей, размахивающих руками. Это дама, молодой человек, шофер, юноши и девушки. Все в ярости. Полицейские их допрашивают.


Сежест. Оставьте меня! Оставьте меня!

Принцесса. Вы не имеете права так грубо обращаться с этим молодым человеком!

Второй полицейский. У него нет документов. (Сежесту.) Следуйте за нами!

Принцесса. Я за него отвечаю.

Второй полицейский. Объяснитесь в участке.

Принцесса. Это недопустимо!

Второй полицейский. Мы при исполнении. (Полицейские уводят молодого человека. Тот кричит и сопротивляется.)

Молодой человек. Отвяжитесь от меня! Отвяжитесь вы от меня!..


Та же группа, но сзади. Аппарат следует за ней к площади, где стоит автомобиль принцессы. Полицейские увлекают молодого человека вправо. Слышны его крики.


Молодой человек. Бандиты! Свиньи! Отвяжитесь от меня! Отвяжитесь сейчас же!


Аппарат показывает в фас группу полицейских и молодого человека, который продолжает вырываться. Нестройной толпой они идут прямо в объектив. Слышен пока еще отдаленный рокот мотоциклетных двигателей.


Полицейский. А! Свиненок! Кусается!


Молодой человек вырывается, оторвав кусок свитера, и убегает из кадра в сторону аппарата. Рев мотоциклов. Коротко — маска ужаса на лице господина. Коротко — прервавшие погоню полицейские. Они кричат.


Полицейские. Осторожно! Осторожно!


Коротко — падение Сежеста. Он разбивается оземь, будто упал с неба. Коротким кадром — два мотоциклиста, со спины. Они исчезают в облаке пыли. Аппарат показывает лежащего на земле молодого человека. Тот весь вывален в пыли. Поза его ужасна. В кадре появляются руки тех, кто бросился подбирать его. Тело поднимают. Двое полицейских смотрят на дорогу и кричат.


Первый полицейский. Номера запомнили?

Постовой. Не видно было.

Первый полицейский. Предупредите все посты!

Принцесса. Отнесите его в мою машину и займитесь этими беднягами…


Аппарат показывает процессию людей, уносящих молодого человека.


Принцесса(шоферу). Эртебиз! Помогите им…


Коротко — группа наблюдающих за происходящим.


Молодой писатель. Надо же, здесь вообще никто никогда не ездит!..


Тело втаскивают в машину. Мужчины и шофер выходят из автомобиля. Принцесса оборачивается в сторону аппарата.


Принцесса. Ну что вы стали столбом!


Аппарат показывает Орфея. Тот подходит. На его лице вопрос, как у человека, который не уверен, действительно ли о нем идет речь. Крупным планом принцесса.


Принцесса. Да, вы! Вы! Сделайте одолжение.


Профиль дверцы и принцессы, которая повернулась к Орфею.


Принцесса. Вы свидетель, мне нужны ваши показания. Садитесь в машину! Быстро садитесь в машину.


Орфей слева входит в кадр. Тотчас же принцесса садится в машину, покрикивая: «Давайте, давайте!.. Не тяните время!» За нею садится в машину Орфей. Дверца хлопает. Машина трогается с места.

Машина принцессы. Аппарат фиксируется вначале на маленьком заднем окошке, через которое видны удаляющаяся группа посетителей «Кафе поэтов». Аппарат тут же начинает панорамировать вправо и показывает крупным планом до пояса молодого человека. В уголке его рта — струйка крови. Лицо (профиль) принцессы появляется в кадре. Она вглядывается в молодого человека.


Принцесса. Дайте платок.


Камера переходит на Орфея. Он сидит к нам лицом на откидном сиденье. Виден проплывающий за окном вечерний сельский пейзаж. Орфей достает платок и передает его принцессе таким образом, что мы не видим молодого человека, а в кадре остаются принцесса и приблизившееся лицо Орфея.


Орфей. Похоже, он серьезно ранен.

Принцесса. Можно было бы и не говорить…

Орфей. Мы проехали мимо больницы!

Принцесса. Неужели вы думаете, что я отвезу этого мальчика в больницу…


В кадре лицо Сежеста и руки принцессы, которая платком вытирает кровь. Появляется рука Орфея. Приподнимает веко Сежеста.


Голос принцессы. Не трогайте его! (Орфей удивленно отшатывается.)

Орфей. Но… Этот юноша мертв… (Принцесса смотрит на Орфея, то есть в аппарат.)

Принцесса. Вы когда-нибудь будете заниматься своими делами? Перестанете когда-нибудь вмешиваться в чужие дела? (Она курила. Теперь выбрасывает сигарету.)


Аппарат показывает спину шофера, ветровое стекло. Машина тормозит и останавливается.


Голос Орфея. Вы же сами сказали, чтобы я сел в машину…

Голос принцессы. Замолчите вы или нет?


Расположенный позади машины аппарат наведен на заднее стекло так, что оно занимает весь экра