Книга: Наказание без преступления




Наказание без преступления

Авторы   Произведения   Рецензии   Поиск   О портале   Вход для авторов


Наказание без преступления

Иван Тайга


В  С  Т  У  П  Л  Е  Н  И  Е



               Каждую минуту кого - то убивают, грабят или насилуют. Преступления  стали  привычной неотъемлемой       частью  жизни.   Неужели  искоренить или хотя  бы уменьшить  это зло невозможно? Мы бессильны или равнодушны? Эта мысль часто приходит мне в голову. А тебе?


Если моя книга удержит  хотя бы одного  преступника и спасёт  его  жертву - она имеет право быть.  Жестокая правда о тюрьме, о зоне, о зеках –заставит задуматься…




Кто-то из великих сказал: «Если можешь не писать – не пиши». Я из  мелких,  явно не великих, скажу без хамовитости: «Не нравится – не читай». Я могу и не писать. Невелика потеря для литературы. Но отзывы читателей первого издания  моей книги, при  всей самокритичности, убедили меня в необходимости писать, ибо то, что я пережил — достойно внимания. Подтвердили это и дискуссии   прямых эфиров на телевидении. Пишу от первого лица. Так мне проще, легче и откровенней. Как бы беседую, рассказываю  увиденное, делюсь пережитым с  близким   человеком .


   Меня подвергали самым  жестоким пыткам,  изобретённым  человечеством. По мне выстрелили несколько магазинов из автоматов, но только  две пули  стали  моими  кровными.  Ибо  я породнился с ними своей кровью.  Дважды били  ножом. Сильно и не очень. Этот послужной список венчает контузия.


Из положенных организму рёбер у меня  не ломаных только три. Врач, отметив эту особенность, пошутил: «- Тебя  что танком переехали?».  Увидев обломок кончика ножа в позвоночнике, удивился,  что меня не парализовало. Я тоже. Охранники зоны, после очередного побега поймали меня в тайге, подвесили  наручниками к сосне и  дважды расстреливали.  Поиздевавшись  вдоволь отстегнули. Уцелел от такой забавы.  Оставили жить.  Но во мне все равно что-то убили, уничтожили. От всех этих перегрузок, от перенапряжения  в мозгу отгорели, надорвались нормальные человеческие чувства, превратив меня в нравственного калеку,  в морального урода. Разучившись верить – я перестал быть обманутым. Разучившись радоваться - разучился огорчаться. И так во всём. Человек, которого расстреливали, уже никогда не будет таким, как был до этого. Он будет очень отличаться от самого себя  «дорасстрельного»  и от людей, с которыми подобное не происходило. Разница эта огромная, глубочайшая, хотя при поверхностном, обыденном общении почти не заметна. Секунды перед гибелью самые страшные. Они насилуют, надрывают сознание. Это особый процесс. И то, что уцелел, уже ничего не меняет. Это необратимо. Ибо ожидание смерти – страшнее самой смерти. Эта глубокая Истина блекнет и теряется в мире, где спокойно пьют пиво, веселятся и радуются жизни. В этом тоже есть своя  жизненная  закономерность. Наверное, это и есть «Каждому своё»?т.е. нормально.


Я разучился смеяться  по человечески  как все. Не получается. Не умею. А если верить словам Ницше, что « смех –  это иммунитет против серьёзности жизни»,  то   у меня её с избытком. Взамен  утраченного обрёл обострённое чувство   Справедливости и   Добра, компенсировав расстрелянное во мне.


 Пережитое и прочувствованное переполняло меня. Я вынашивал его, как тяжкий груз.  Прошлое диктовало мне потребность писать,  желание облегчить душу, очиститься, как на исповеди, возможно полегчает. Может, после этого будет меньше кошмарных мучительных снов, с травлей собаками, стрельбой и погонями. Решительности и смелости писать придаёт чтиво, заполонившее книжные лавки. Дамочки, видимо с не сложившейся личной жизнью, плодят детективчики, подтверждая тем самым неограниченные формы проявления сексуальной сублимации. Бывшие следователи, умевшие изощрённо пытать и строчить протоколы, тоже превращают  свои издевательства в книжки. В мире книг хватает абсурдов: Л. Толстому, за «Войну и Мир», должны были дать Нобелевскую премию, а отдали её мало известному французу, за какую -то неизвестную книжку. Английская кухарка,  в век космоса и интернета, всех пацанов захватила сказочкой о мальчике-волшебнике Гарри Поттере. Невероятный успех! И не понятный. Если бы аналитики вместе с издателями обсуждали коммерческую целесообразность подобной темы, единогласно признали бы её пустой, не соответствующей ни духу времени ни  интересам  современных детей,  следовательно  бесперспективной. Акселератам- интернет, сказочникам хватит Андерсена и братьев Гримм.  Несмотря на здравый смысл, точнее вопреки  ему,     успех  домохозяйки  оказался фантастическим,  не предсказуемым.  Недавно журнал «Форбст» опубликовал список самых богатых (читаемых) писателей в мире. 95 миллионнов долларов в год  получила опять английская дамочка. И удивительна не цифра гонорара, а тема книги-садомазохистскаялюбовь. Хочется не воскликнуть , а заорать:  «  О времена! О нравы!» Мир сходит с ума.  Я тоже, ибо во втором издании вырезал забавные сексэпизоды, чтоб читатель не упал в обморок…  Может  зря поторопился , однако.


У Александра  Никонова  можно прочитать, как в 1997 году никто не хотел печатать дебютанта Б. Акунина,  ныне известного писателя, которого издательские аналитики признали бесперспективным, не интересннм. Как видите ошиблись.  Трудно пробиться к Читателю, стать  востребованным. Даже знаменитые и талантливые писатели нуждались когда-то в «раскрутке». Я взялся за трудное дело. Понимаю это. Ни славы, ни наживы ради,  а только передать ужас   пережитого, испытанного в Красном Аду.


Многие люди признают существование абсурдных вещей, отрицая очевидные, считая при этом способность своего понимания мерилом возможного. Не нужно быть карасём и жариться на сковородке, чтобы понять, как ему больно. Но есть состояние, которое, чтобы понять его, надо обязательно испытать самому, иначе никакое самое красноречивое объяснение, не даст должного представления о нём. Это как попробовать понять  тяжело ли лошади тянуть телегу, в которой ты едешь не взявшись сам рядом за гуж. Поэтому, честно признаться, я не знаю, как доходчиво и понятно изложить, передать то чувство и разницу, когда по тебе просто стреляют, или когда тебя уже расстреливают. Не знаю, как это сделать, но попробую. Постараюсь.


Есть разница, когда человек вешается сам, по собственному желанию, (самоубийство).Его удерживают, спасают. Потом, через неделю его вешают другие, уже без его на то согласия и желания.  Когда человек сам себе ломает руку колуном , отрезает её на циркулярной пиле, чтобы отдохнуть на больничке, или когда ему это делают другие, наказывая за крысятничество, а он очень активно возражает. Опять же разница между голодом и голодовкой: некоторые считают голод высшей формой проявления аппетита, а голодовку – системой похудения. Ошибочные заблуждения в оценках.


А кто-нибудь знает, что кровь человеческая, жаренная на рыбьем жиру в алюминевой миске, пахнет вкусно. Как и поросячья. Вызывает аппетит, к стыду и протесту сознания против людоедских соблазнов, при хроническом голоде, точнее при постоянном, огромном желании жрать. Век бы не знать этих каннбальских  инстинктов, разбуженых средой выживания.


 Ф. Ницше удалось заглянуть «По ту сторону Добра и Зла», З. Фрейду «По ту сторону принципа удовольствия». Это было интригующе. Читалось с интересом, понималось с трудом. А мне, после долгого насилия над собой, удалось проникнуть по Ту Сторону Страха Смерти. И по ту сторону Абсолютной боли. Это когда тебя бьют, а тебе уже не больно, а когда перестают бить боль остается. Профессиональное, систематическое избиение загоняет боль в организм, в сознание и под него. Навсегда. До смерти. Это не «Танец с саблями», а с автоматными штыками. На животе, на теле, азартный, лихой и беспощадный.  А потом, через долгие годы, даже лёгкое прикосновение тонкого белья к рёбрам, как детонатор, вызывает взрыв былой боли из организма. Забитой туда навсегда. Вот как передать эти  немыслимые, противоестественные издевательства, как это сделать? Нелёгкую задачу я себе поставил, за трудную работу взялся,  понимая,  что тема  не простая.


.Мне выпало родиться и жить при самом страшном, самом преступном коммунистическом режиме. По масштабам террора и количеству жертв людских  более преступной организации человечество не знало никогда, от начала цивилизации и до наших дней. Скромно назвав себя: «Умом, Честью и Совестью нашей эпохи», коммунисты расстреливали всех, кто с этим не соглашался, а сомневающихся кидали в пасть ГУЛАГа. Даже фашисты за всю войну не совершили и половины тех злодеяний, что коммунисты за 70 лет. Инквизиция за сотни лет не успела сжечь столько еретиков. Коммунисты извратили три главных слова: дружеское «товарищ», основонесущее «правда» и жизнеопределяющее «демократия». Они всегда употребляли их там, где творили красный террор, уничтожая миллионы ни в чем не повинных людей. У них даже был утвержден План: сколько надо расстрелять, а сколько отправить в ГУЛАг (миллионы доносов соседей и сослуживцев). Где, Когда и в КАКОЙ стране мыслимо подобное: плановое уничтожение своих граждан, под бурные аплодисменты. Как вырубка леса  или карьерные разработки. (Постановление партии 5/8/1937г.) Уничтожали национальности и классы.  В 32-33-годах  комухи отобрали у крестьян хлеб и голодом убили миллионы невинных людей, детей и стариков Многие выжили съев своих собственных детей. В деревнях, где тайн не бывает, их по уличному кликали «людоедами».Принцип террора  заложен  ещё в теории марксизма. Раскрыли множество архивов, где задокументированы преступления. Расстреляли десятки тысяч  Польской элиты в 40-м году, и лживо пытались свалить это преступление против человечества на немцев. Не вышло! Раскопали тысячи захоронений жертв НКВД. А они умели прятать свои злодеяния. Страна, как сплошной могильник, устлана людскими костьми, а комухи опять рай обещяют. И находятся верующие!Жаждующие коммунизма и всё! Да что ж мы за люди такие!  Особенные.  Как же мы живём и как жить будем!?


Я не буду углублять тему террора. Это уже сделали историки .И желающие могут узнать больше..А вот простейшие арифметические факты напомню: В ГДР жили хуже, чем в ФРГ .Если бы красные дошли до Атлантики, вся Германия была бы превращена в сплошной ГДР. Не было бы роскошных «Мерседесов», а только убогие «Трабанты».   Цивилизацию спасли союзники. Посмотри как переполюсовались извесные исторические факты: раньше турки нападали на нашу страну и уводили в плен тысячи наших девчат, превращая их в наложниц. Сейчас наши проститутки добровольно наводнили Турцию (не только) так, что ханумы воют от их нашествия. В войну немцы насильно эшелонами увозили на работу в Германию наших людей. А сейчас наши лезут через забор и под проволоку на границе, идут на риск и преступления, что бы попасть на работу в ту же Германию.  ( Никогда в истории не было, чтобы победители   жили хуже побеждённых. Это тоже наша особенность).  Если б комухи  заняли пустыню Сахару, то через пару лет туда прошлось бы завозить песок. В 1982-м году главным вопросом  правительственной важности была « Продовольственная Программа».  65 лет Советской власти, а   людям есть  нечего. При лучшем в мире чернозёме и мудром руководстве партии! Открою одно явление, в которое уже сейчас многие не верят, а спустя десяток лет подобную хозяйственную глупость сочтут выдумкой.Комухи с кровью в зубах разрешали  иметь теплицы для ранних овощей и цветов только 37 метров квадратных. Если работящий мужик осмеливался превысить установленную норму, привозили  арестованных 15-ти суточников и заставляли их ломать теплицы. Странно, не так ли? Ни в какой стране мира этого не делали. Где не было комух. Даже у папуасов. Атомного и химического оружия изготовили столько, что всё живое на земле хватило бы уничтожить десятки раз. Но если бы Америка перестала продавать Союзу  пшеницу  и война не понадобилась: советские солдаты перерубали бы друг друга сапёрными лопатками за пайку хлеба. ( Надо подбросить ещё идею: освободить  Американских негров от капиталистического гнёта  и   вернуть их на   исконную родину в Африку)..В Северной Корее живут хуже, чем в Южной. В СССР хуже, чем в капстранах. На Кубе недавно разрешили людям свободно продавать квартиры и машины. Такое « вопиющее, кощунственное» отступление от красных принципов - всё запрещать. Остров, где 50 лет правит диктатор, где всё запрещено, как  издеваясь, называют «остров свободы». И за то что бы жить хуже, в нищете, по коммунистически - за это уничтожали миллионы людей. Даже сейчас, когда доказана преступная сущность Комух, всё равно находятся люди, оправдывающие эту систему.  Удивительно и непонятно. Я не понимаю ядерные реакции. И ничего. Это  мне жить не мешает. Но НЕ понимаю, как можно оправдывать и пропагандировать массовый террор? «…линия партии была такая…»  Видимо  они в душе преступники и для них нормально массовое убийство людей? Может это проявление извечного Зла в политизированой форме?  Я встречал убийц, для которых убивать - это нормально, даже хорошо. Или они тупые, доказывая тем самым, что среди населения большой процент не умных. И главным аргументом звучит: «-Лечение и образование было бесплатным». А каким же им быть, если людям денег не платили. Тогда говорили: «-комухи делают вид, что платят, а люди делают вид, что работают». Поэтому и медицина и образование от бесплатности стали такими, что вожди ездят лечиться  за границу, а деток своих отправляют туда же за образованием. Не хотят бесплатного. Пусть оно останется оболваненным  скудоумным трудящимся. Они же верят. Если комухе приводиш неоспоримый факт их преступлений, они всегда говорят- «это ложь, это демагогия».  « - Мы первые полетели в Космос!»Повод для гордости. Если бы страной правили НЕ комухи – полетели бы ещё раньше: ибо только тупой не знает, что все ведущие учёные вместе с Королёвым были репрессированы, как «враги народа». Знаем теперь как выглядят эти «враги». То что их не расстреляли – чудо. Запрещены  прогрессивные науки: генетика, кибернетика были признаны «буржуазными, реакционными». Комухи –тормоз любого прогресса, а успех наш вопреки запретам и благодаря таланту не расстрелянных учёных. Современный пример  подтверждающий, что мы особенные:  Десятки раз из официальных источников звучала информация о кризисе. Было неоднократно сказано, что Греция бунтует из -за низких зарплат. 1000 евро в госсекторе и 1200 евро в частном. Эта мизерная оплата толкает людей на протесты . У нас 100 евро и все довольны. Вот такие мы!  У нас своё представление о норме, о достатке и достоинстве. Надо приглашать греков к нам и учить,  как  жить и быть довольным при зарплатах в 10 раз меньше.  Болгарам повысили коммунальные  тарифы и страна поднялась, у нас подняли комуналку почти втрое—никто даже не вздрогнул. Особенные мы люди. Пусть каждый делает свой вывод. Факты достоверные, не надуманные.


 . В семилетнем возрасте я впервые выстрелил в Советскую власть (в агента-уполномоченного) из рогатки, кусочком битого чугуна.  Самое главное событие, повлиявшее на мою жизнь – это увиденный расстрел безоружных людей, детей и женщин в Новочеркасске в 1962 году. О «Кровавом воскресенье 1905»  года знали все школьники, а коммунистический расстрел стал тайной, за  разглашение  которой давали 10 лет лагерей. .


Я назвал это Красным Злом. В этой системе умные и жестокие преступники занимали руководящие должности секретарей. Жадные и ограниченные аплодировали, кивали в знак согласия и трудились. Таких были миллионы. Труднее всего было таким, как я: со скрытой ненавистью переносил их издевательства над  собой и другими, шёл по жизни со стиснутыми зубами, как  Гастелло на таран. Таким меня сделали не капиталистические шпионы, а сами коммунисты, своим обращением с людьми. Если б я был трусливее, я бы покорился. Был бы подлей – приспособился. Я выбрал свой путь.  Инакомыслие считалось предательством. Коммунисты судили даже за грустное выражение лица, за слёзы... Считали это проявлением недовольства советской властью.(формулировка в доносах соседей) В этой стране обязаны быть счастливыми  все, а кто таковым себя не чувствует – значит, вынашивает антисоветские замыслы.


Коммунисты пожирали соратников и друг друга, миллионами истребляли классы, нации, народы. Все интриги королевских дворов не знали столько крови, сколько пролили её коммунисты. Аплодисменты происходящему, страну охватил массовый коллективный психоз.


Я стал в полной психологической обнажённости. Стыдливые  пусть отвернутся. Возмущённые кинут свои обвинительные речи, как камень в меня, продемонстрировав безупречную чистоту своих нравственных убеждений. Я ни прятаться, ни прикрываться не собираюсь. И нечем и не зачем. Откровенность, как всякая откровенность, вредна. Мы признаём её и причисляем в ряд добродетелей, если её степень приемлема. Избыточную откровенность  вообще принято считать цинизмом, пошлостью или вульгарностью. Превышающих эту дозу, допустимую грань условной нормы, часто называют чудаками или придурками. «Говорящий правду умирает не от болезни» - так утверждает древняя китайская пословица. Как бы ни излагал пережитое, уверен, знаю точно, что всегда найдутся недовольные, осудят или за избыток или за недостаток чего-то, за наличие или отсутствие чего-либо. Наверное, более умные, более талантливые сумели бы изложить это лучше, чем я. Но это была бы другая жизнь, отзеркаленная, но не моя. Я уверен, что люди, которых в какой-то мере коснулась описанная мной тема, поймут меня лучше, чем те, которых, слава Богу, судьба миловала. Любой член полярной экспедиции опишет Арктику лучше, чем классик, исходящий из информации, что там холодно и много льда. Критики и недруги были даже у гениальных писателей, а меня , дебютанта, каждый может упрекнуть в бездарности. Но в отсутствии откровенности - никто. Иногда  читаю, или слышу в тексте какого то кинофильма  свою мысль. Я не виню кого -то в плагиате. Просто злюсь, что припоздал, а другой успел раньше меня. И радуюсь,  что мысль моя стоящая, раз нашла применение в тексте, хоть и чужом. Это просто совпадение. Но приятное.




 Какой смелостью, какой силой таланта надо  обладать художникам  модернистам П. Пикассо и С. Дали, что бы выразить новое, своё виденее прекрасного. Не смотря на огромнейшее, вековое влияние Мастеров Возрождения, Фламандской школы и Великих русских художников реалистов. Смотришь на классику, на  рукотворное Чудо и чувствуешь волшебство.! Видишь Красоту  и хочется поклониться талантливым людям, сотворившим мировые шедевры.  А какими эталонами, какими критериями и принципами гармонии руководствовались новаторы?  Есть рисунки душевно больных. У них всё  выглядит иначе.  В сознании  видимо тоже.«Женщину сидящую у окна» П. Пикассо, проданную за  десятки миллионов  фунтов стерлингов,  я бы изобразил за несколько минут. Даже ещё улучшил: нос бы увеличил больше, и переплюнул  бы автора. Так рисуют в школе первоклассники. Уродливые шаржи и карикатуры. Наши художники реалисты  Шишкин, Репин наверное бы спросили модернистов: «-Вы, батенька, шутить изволите-с? Баловством маетесь?»  Узнав о популярности «Чёрного квадрата» Малевича, реалисты в ярости порубали бы топором свои шедевры, на которых так тщательно и кропотливо выводили каждый штрих, стараясь, чтобы красиво и правильно было. Интересно, как восприняли бы работы реалистов, если б на  Шишкинской  ели были нарисованы дубовые листья, а на медвежонке волчьи уши? Раскритиковали, разнесли бы в прах. А вот модернисты могут ухо и глаз поменять местами  и шедевр готов. Восторг толпы обеспечен. Оказывается, можно и неправильно изображать.  Только назвать надо другим жанром.   Не признающих красоту неправильности – обвинить в  консерватизме и эстетической безграмотности. Какая то игра по сказке « А король то голый!». Может мне,  на примере модернистов, для оригинальности,  попробовать писать по диагонали, а ошибки считать особенностями нового, свободного стиля в литературе, как  огромный уродливый нос на шедевре П. Пикассо? В первом классе нас всех учили одинаково писать палочки и нолики, а почерк у каждого свой. Привыкли к этому. И ни кому  не прейдёт  в голову, читая письмо, поправить написание букв, указать на неровность линий, как в школе. Так и я отстаиваю право на свою, индивидуальную форму изложения,свою фразу, не соответствующую правописанию  в диктантах  4-го класса. ( своё право на  кривой нос). Главное, чтоб просто и  понятно было. Свобода творчества.


Я пережил земной АД, если считать его фабрикой Боли… Что там, у Сатаны – Боль больнее или Страх страшнее? Или слуги Дьявола изобретательнее в заплечных делах слуг Красного Зла? Так что упоминание Ада – не преувеличение. Но я не претендую ни на Героя, ни на Мученика, хотя страдавших БЕЗ ВИНЫ, издавна на Руси именно  так и называли. Я Простой Советский Заключённый, один из десятков миллионов. Жертва этой системы, кровавой коммунистической мясорубки. Об этом и хочу рассказать.


Я много раз видел, как боль, страх и голод уничтожают людей, превращая их в животных, с вытекающим отсюда набором жизненных ценностей. Сопротивление среде определяет силу характера. Если зона не уничтожает человека - то закаляет, обжигая как кирпич. Я выжил благодаря силе НЕНАВИСТИ. Если удаётся сохранить стержень  ДОБРО, можно считать, что человек выстоял, выдержал и уцелел. Я отдал ГУЛАГу одиннадцать лет жизни. Этого срока хватило бы дважды окончить ГУЛАГовскую Академию. Учитывая, что больше половины срока «крытка», карцеры, БУРы, где, как на войне, защитывается день за три. Там всё переносится значительно труднее, а при отсутствии вины и преступления ещё болезненнее. Да и три ранения с контузией здоровья не добавили. Благодаря вмешательству «Литературной газеты» и Юлиана Семёнова, я оставил ГУЛАГу несколько лет «набеганного» срока. Через боль и страдание  пришёл к Богу, осознал и вынес главный критерий ценности человеческой: ДОБРО – СПРАВЕДЛИВОСТЬ- МИЛОСЕРДИЕ. Ю. Фучик весь мир призывал «Будьте бдительны!» Я призываю «Будьте добрыми и справедливыми!». Тогда и бдительность будет не нужна. Я часто молюсь Звёздному небу, АБСОЛЮТНОМУ БОГУ, как когда-то в тайге, перед побегом, моля  о прощении за содеянные грехи и помощи в задуманном, а людей прошу не судить меня строго. Я не желаю тебе пройти через то, что выпало мне. Но хочу, что бы ты знал об этом, о возможностях человеческих в труднейших условиях. Делал выводы, определял ценности, а главное помнил о преступной сущности коммунистического режима, каким бы сладким он не пытался казаться.



Иван Тайга


ИНФОРМАЦИОННО-АНАЛИТИЧЕСКАЯ  СПРАВКА.



                                «ЗА  ДОБРО - ДОБРОМ,  ЗА  ЗЛО - ВОЗМЕЗДИЕМ» .  КОНФУЦИЙ.


                                                             Я   ПРИЗНАЮ  ЕГО   ГЕНИАЛЬНОСТЬ.


                                                             НО  ПО  ЭТОМУ  ПРИНЦИПУ   Я   ЖИВУ  С  7-МИ  ЛЕТ.


КРАСЛАГ – остров в архипелаге ГУЛАГ. Это самая страшная часть ГУЛАГа. «Всесоюзный штрафняк» так называли его и менты и зеки. Отрицаловка со всего Союза вывозилась подальше от городов и границ. Тайга в тайге. (Красноярский Край, на Север от железнодорожной станции с лирическим названием  Решоты ) Обычно в любой местной зоне на  тысячу  человек мутят воду 50 – 70 ЗКов «отрицаловки»: карты, наркота, резня, драки, побегушники, бунт… Остальные работают и ждут конца срока.(мужики). На теле основной массы заключёных и блатует отрицаловка.  Эту преступную гущу выскребают из зоны и свозят в Краслаг, а там контингент – «пробы негде ставить». Получается как в банке с пауками, где нет ни одной мухи.  И пошла  грызня  не на жизнь, а на смерть, на выживание. Или ешь, или будешь съеденным. Будь наковальней или молотом. Третьего не дано. Пайка хлеба играется в карты. Это не по понятиям. Если в ближних, местных зонах в год три- семь трупов, то здесь это месячная норма. Ложишься спать – не уверен, что доживёшь до утра, утром не знаешь, доживёшь ли до вечера. Не дай Бог расслабиться, потерять контроль над собой и ситуацией. Одно неосторожное слово, жест, затянувшийся взгляд глаза в глаза, толкнул плечом на прогулке – разборка и толковище неизбежны «получаловом». Ответом бритвой по глазам или заточкой в бочину. Может туда же,  но длинным электродом,   заточенным, как шило сапожника.


Особую «погоду»  создают колымчане  и норильчане. Это зеки, отбывшие по 20 – 30 лет. Некоторые сели до войны, некоторые после. Они прошли Отечественную и две Сучьих войны. Их «передержали». Они от долгой отситки потеряли интерес к воле и вольной жизни, о которой всё забыли. А это -потеря главного сдерживающего фактора. Они стали «бесбашенные». Кроме агрессии, жестокости у них не было за душой ничего. Если в местной зоне на слово «козёл», «пидар» и «петух» могли просто ответить: «Сам такой!», то здесь, в Краслаге – нож или бритва. Без крови такие слова не оставляли. Не ответивший  по понятиям считался  кандидатом в  опущенные. А это значит конец. Скорый или постепенный.Среди колымчан были все масти: Воры, Суки, Блатные, Фраера. « Ломом подпоясанные.» «Шилом бритые.»   «Один на льдине».  «Шерстяные». «Мужиков» среди них не было. Мужики по 30 лет не сидят. Эта  насыщенная, сложная классификация  преступников определяла   жизнь и « погоду» в зоне.


Беспощадная грызня за выживание, за авторитет и просто от скуки стала  напряжённой и повседневной  нормой   жизни.


Руководство зон тоже состояло из штрафников. Кто-то где-то на местных зонах убил зека при допросе или «воспитании», кто-то искалечил – их ссылали в Краслаг. Там беспредельная жестокость мента была к месту, даже поощрялась высшими чинами. Иначе Краслаг не удержать. Это Спецлаг.


Главная задача ГУЛАГа – производить кубометры леса, давать план. Не зря «отказники» (ЗКа отказывающиеся работать) приравниваются к «злостным нарушителям режима» наравне с блатными. Перевыполнение плана – это повышение званий, должностей, премии администрации. А если при этом сгинуло десяток человек – это мелочь. Спишут как издержки производства. «лес рубят, щепки летят»


Побег из зоны- это ЧП. Как и бунт.


Беглецы делятся на три основные категории:


1.Бегут по убеждению. Характер дерзкий, непокорный. Бунт в крови. Протест скрытый и явный. Такие люди рабство, плен, заключение -любую форму неволи органически не воспринимали. Побег опасное дело. Могут убить, искалечить избиением или загрызть овчарками. Уцелеешь – добавят срок.


2.По настроению: весна, письмо от любимой...Подговорили  кенты… « -эх, была не была…» Этакая озорная лихость, эмоциональный  хмель, за которые приходила тяжкая расплата.


3.Фуфлыжники (проигравшиеся в карты) и кандидаты в опущенные. Вынуждены  пытаться уйти.


За время срока по моим расчётам-подсчётам приблизительно каждый пятый сидел НИ ЗА ЧТО.  Юным дебютантам, планирующим вечером вырвать серёжку из уха десятиклассницы, с экспертной убедительностью рекомендую руководствоваться не оптимистическим «забегу за угол – никто не поймает» и не подсчётом купленных бутылок, а трезвым: выдержу ли допросы, тюремный режим и не переполюсуют ли на зоне мою половую ориентацию. Может  аналитический подход к грабежу уменьшит охоту разбогатеть мгновенно  таким образом. Я не ставлю назидательных задач. Каждый волен сам распоряжаться  своей Судьбой и выбирать для себя жизненный путь. Тюрьмы бояться не надо. И там выжить можно. А вот стремиться туда не стоит. Ну, если уж так тянет, невмоготу, то давай.  Каковы перспективы? Ну, заразишься там туберкулёзом и выхаркаешь часть лёгкого – за то на гитаре научишься бренькать блатные песни. Ну, наживёшь язву желудка на изысканных харчах, но обзаведёшься устрашающей наколкой на видном месте., на зависть дворовой шпане. Ну и шансов, что при разборках пырнут заточкой в бочину, в сто раз больше, чем на воле. Нормальных людей от преступлений удерживает совесть. Негодяев— страх. Однажды 40-калетняя дама сказала: «-Я своего сына дважды из тюрьмы выкупала. Никакие уговоры не действовали. А вашу книгу прочитал и в корне изменился. Спасибо за книгу и за сына». Думаю не меньшее «спасибо» я заработал и от тех жертв, которых не ограбит теперь угомонившийся «сынок». И если моя книжка удержит или спасёт от преступления хотя бы двоих, троих человек- то она имеет право быть. Я не делал из книги ни  страшилку, ни  душеспасительную проповедь. Только самовыражение,  исповедь.


 Никому не удавалось доходчиво словами передать, что такое тюрьма, неволя  так  ясно, как описывают отдых в санатории.  Чтобы до дебютанта – скокаря дошло и он сказал: «Я понял, больше  не буду». Пока сам «горя не мыкнешь». Это точно. Как афоризм – можно наколку делать, можно на камне клинописью высекать.  Тема, которую мы пытаемся передать и понять, не нравилась зеку Тюне, добивавшемуся вызова прокурора после 29 лет отсидки. Чтобы попасть в больницу. Достучаться до приезда можно или голодовкой или  вскрытием вены. В БУРе инструмента подручного для вспарывания вен нет. Кроме ржавого гвоздя, с огромным трудом добытого из нар постройки 37-го года. Тюня зубами, подгнившими от цинги, выкусил, нет :выкусил это когда с первого раза, а правильней –выгрыз, долго и старательно, себе часть руки, точнее кожи на руке ,чтоб открыть доступ к вене. Потом поддел гвоздём вену и вытянул её из руки на пару сантиметров. Было видно, как в этой скользкой «макаронине» пульсирует кровь: то раздуется, то усохнет,  простите за подробности. Эта детализация не от любви к садизму, а для  ясности обыденных зековских будней, для достоверности происходящего.  Раз уж мы эту тему тронули. Тюне так хотелось пожаловаться прокурору, что он зубами пытался перекусить вену, но это не кожа – не поддавалась. Вена построена из очень прочного материала. Изготовлена  на долгую жизнь. Но против бритвы не устоит. А где ее  возьмёшь   в БУРе- то. Тут гвоздь и то чудо.


 Гвоздь скользил  по вене, ни проколоть, ни расцарапать. Вена срывалась с гвоздя и пряталась в руку, в рану, глубже,  извлекать её становилось всё труднее из наполненной кровью раны. (странно, что никто не написал инструкцию, пособие - как вскрывать вены при отсутствии бритвы) Организм сам защищал себя от издевательств.  Наконец Тюня умудрился под вытянутую вену просунуть ложку. Застопорил. Обломком другой ложки, заточенной на бетонном полу, он прорвал вену, точнее пропилил, усердно и старательно. Кровь брызнула и запульсировала. Ритмично, весело, жизнеутверждающе. Сколько РАДОСТИ  на лице Тюни!.. Успех-то какой! Труд и старание вознагродились.  Хоть до беседы с прокурором ой как далеко. А до поездки  на больничку еще дальше. Менты не падали в обморок от  подобных сцен, происходивших почти каждый день. Даже если бы Тюня сдох ментам отписаться легче, чем вытерпеть  приезд начальства и что -то заметят…А замечать есть что. Если мы поймем  Радость Тюни  многое прояснится само собой  в  мыслеёмком,  содержательном слове НЕВОЛЯ.


И, как говорит старая русская пословица, « …от сумы да от тюрьмы не зарекайся»…


Из личного опыта и наблюдений автора.













                                                 «НИ ЧТО ВО МНЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СИЛЬНЕЕ МЕНЯ,


                                         ни Страх, ни  Боль, ни Страсть.   Я   не  признаю слова НЕ


                                       МОГУ» .   -- мой жизненный принцип, выработанный в зоне,  чтобы выжить.



За окном осень… дождь и ветер… деревья, как большие сказочные птицы, машут мокрыми отяжелевшими крыльями ветвей в непосильной попытке оторваться от земли. Тоненькую березку в пожелтевшем платьице осенней листвы, ветер гнул и качал из стороны в сторону, как бы насилуя её, и, утолив свою страсть, с похотливым  подвыванием  унесся куда-то вдаль. Порывы ветра ослабевали, а дождь усиливался. Осень за окном, осень в душе, осень в жизни моей. Я люблю дождь. Дождь будит воспоминания, сладостное, щемящее чувство тоски и сожаления о чём-то далёком, невозвратимом. «Жизнь моя иль ты приснилась мне…» как сказал лирический поэт. Может и  приснилась, только сон был долгий-долгий, непробудный. Но кто сказал, что жизнь коротка? Кто-то, видимо, из мудрых философов древности, потом писатели повторяли это в своих романах, а простые люди не осмеливались оспаривать авторитетные суждения величайших умов человечества, и утверждали это как банальную истину,  без  собственного анализа и размышлений.


О, какая долгая жизнь человеческая! Это  скорее всего я о своей собственной жизни, без обобщений и желания навязать мою оценку кому-то другому. Из чего состоит жизнь? Давай для ясности разделим на две полярные противоположности. Составляющие отрицательные: страх, боль, муки  страдания. И положительные-- радость, удовольствие, веселье, счастье. Преобладание отрицательного удлиняет жизнь или, во всяком случае, субъективное ощущение происходящего во времени. «-Три дня муки – это девятьсот лет жизни!» Так говорил Заратустра.   Правильно говорил. Хорошее- пролетает мгновенно, мучительное- тянется.


Страх, как инстинкт самосохранения, имеет степени, оттенки, разные формы проявления. Человек может испуганно вздрагивать от хлопнувшей оконной форточки, но хладнокровно пойти навстречу явной опасности, на нож , на пистолет. Мне надо было победить страх. Над ним работали яйцеголовые учёные и ,видимо, знают об этом явлении больше, чем я. Мне же приходилось изучать это явление в самом себе, найти его причины, уязвимые и слабые места,  осилить и подчинить себе. Что б не мешал.


СТРАХ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ. Самый сильный страх, который испытывает человек как биовид. От страха перед смертью леденеет кровь в жилах, становятся ватными ноги, трясущимися и непослушными руки. От страха человек совершает подлость, зло, преступление,  унижается.


Без страха смерти нет радости побега. Но мне мешал этот страх, сдерживал и сковывал меня. Борясь с этим страхом, я изобретал свои методы, вырабатывал свою систему. Ни инструкции, ни пособия у меня не было.  Кто мне поможет? Кто посоветует в этой  Стране Советов? Это же не шпаргалочный комитет организовать студенту перед экзаменом. Как действовать? Пытался представить, что я был уже мёртвым до своего рождения. Меня не было в этом мире, моего Я не существовало. Значит, я не жил. Значит, я УЖЕ БЫЛ мёртвым. Но когда я представлял реальную опасность быть расстрелянным при побеге, то почти физически чувствовал, как пуля размозжит мне череп, вторая накрутит мои кишки, и я с болью или без боли погибну. Закопают, как собаку, с биркой на пальце, предварительно пробив ломом грудную клетку в двух-трёх местах, на случай симуляции или чуда, выполнив это сталинское предписание 70-летней давности. И вот я представил, как спустя неделю первый червь проползёт в моё горло и начнёт выедать слизистую оболочку. Не знаю, как медики относительно гастрономических вкусов червей, но мне приходилось видеть, что они интенсивнее, охотнее выедали именно слизистые оболочки на трупах. И когда я почти физически представил, как черви тщательно выедают мои дёсна, ноздри, горло, глаза, во мне взбунтовалась вся моя молодая жизненная сила. Могучий внутренний протест всего живого, что есть во мне, взорвался, выплеснулся наружу. Я понял, что насилую сознание, психику, самого себя, пытаясь патологически приучить себя к близкой возможной смерти. Попытка обуздать страх перед смертью – противоестественное насилие над психикой и сознанием. Я уставал, отдыхал и снова пытался обуздать или, по крайней мере, погасить страх перед смертью. Он мешал мне, он сковывал меня, и я продолжал постоянно, систематически с ним бороться.




 Эта форма самоистязания изматывала нервы, забирала силы, и после длительных сеансов я был близок к потере сознания. Только бы не сойти с ума. У меня сильно болела голова, что- то   в  ней нарушалось, ломалось.  Я чувствовал, что  издеваюсь  над психикой, чувствовал, что  меняюсь. Я пытался помочь самому себе, как бы обмануть инстинкт самосохранения, внушая, что ЖИЗНЬ, как ценность, которую охраняет страх, состоит из радости, удовольствия, смеха, счастья. А моё существование состоит из боли, мучения, страдания и не стоит цепляться за это. Я не знаю,  каким методом готовили  камикадзе в Японии, чтобы они были счастливы  умереть за Императора. Я готовил себя сам по своей личной системе, и результативность была достигнута. Приблизительно через полгода  ежедневной двух-, трёхчасовой работы над собой притупило мой естественный страх перед смертью. Он как-то поблёк и отступил. Я стал уверенней, спокойней. Можно было решиться на побег, настроив себя на оптимистический конец, накачав себя, как наркотиком, хмельной радостью предстоящей воли. Но в случае провала я не был бы подготовлен к печальному исходу. А я подготовил себя к возможной гибели или от очереди автоматчика на вышке, или в тайге от стрелков мангруппы (маневренная группа поиска), или от пули аборигенов охотников, которым за убитого Зка давали пачку пороха и соли. За такую щедрую награду тунгусы перестреляли бы ползоны. Я это знал. Профессиональный охотник в тайге как спецназовец. Он белке в глаз попадал за сто шагов. Что я против него с ножом. Да и не нужен он мне. Я же не воевать против него вырвался в тайгу.


Мангруппе  тоже был отдан  приказ: беглецов живыми не приводить. Да и самим мангрупповцам так легче и проще. С мёртвыми меньше возни. Трупы беглецов привозили и сбрасывали у ворот зоны на обозрение идущим на работу или с работы заключённым. Это была своеобразная форма устрашения. Она практиковалась, как и пробивание грудной клетки  ломом, ещё с 30-х годов. В рапортах трупы оправдывались единой формулировкой: «Оказал сопротивление при задержании». Часто трупы были до костей обгрызены собаками. Естественно, будучи ещё живыми. Но без страха смерти нет радости побега. И никто никогда не проверял: была ли необходимость убивать беглых, или их можно было привести живыми. Цена жизни беглого стоила одного патрона.  Как муху раздавить.  «Жить или не жить»  Зеку решал только догнавший его солдат, сержант, прапорщик.


Неволя для меня – состояние противоестественное. Нечто промежуточное между жизнью и смертью, где от живых отделяет проволока, а от мёртвых – земля. Мне кажется, так кратко, точно и мыслеёмко определить тюрьму не удавалось до меня никому.  Даже терпевшему каторгу Достоевскому. Среди уголовников я чувствовал, что становлюсь хуже, чем попал сюда. Вечером, ложась спать, я не был уверен, что доживу до утра. Проснувшись утром, я не был уверен, что доживу до вечера. Во время отбоя ложился спать головой в одну сторону, ночью менял положение – там, где была голова, оказывались ноги. Такие постельные хитрости– спасли мне жизнь. Две ножевые дырки в ногах даже не считаются, а еслиб в животину мог бы и не проснуться.  Я становился более жестоким, защищая собственную жизнь. Сопротивление среде определяет характер.  Сопротивлялся режиму и окружающей меня уголовной среде.  Все делились на кучки, на «семьи». Я был один. Раньше среди уголовников была такая «масть» - «один на льдине». Разучившись верить, я перестал быть обманутым. Разучившись радоваться, я разучился и огорчаться.  Однажды заметил, что смеяться по-человечески уже не способен. Не могу. Не получается. Нормальные человеческие качества отмирали сами за ненадобностью, да и применять их было не к кому. Вежливость расценивалась как трусость: раз ты извинился, значит, ты боишься. Доброта как подобострастие или расчётливоё угодничество. Если к кому-то проявил элементарное дружелюбие, это настораживало, значит, ему что-то надо. Выработался главный принцип лагерной жизни, понятие: «Не верь! Не бойся! Не проси!» Постепенно становишься нравственным уродом, выжигая в своей душе всё человеческое, оставляя осторожность и агрессию, готовность дать отпор , постоять за себя, независимо от ширины плеч и количества противников. И лучше быть избитым и втоптанным в грязь при неравном соотношении сил, чем проявить трусость и слабость, иначе конец – опустят на самое дно. Понятие: «Прав или не прав, остальное беспредел» было главным принципом лагерной конституции при разборках.  Большинство играли в карты, употребляли наркотики, татуировки, дренькание на гитаре, толковище  и сходняки по понятиям – так в основном зеки коротали своё время. Само слово «понятие» это кодекс зековской чести, закон зоны.  Самое основное понятие – не стучать ментам и не быть гомиком. Остальное  второстепенно. Я занимался только избавлением от страха смерти. Аутотренинг, самовнушение, самобичевание - постепенно давали результат. Боялся надорвать психику и сойти с ума, но   десятки тысяч раз повторял, что смерти я не боюсь. Так постепенно ощутил результат. Почувствовал изменения в характере.   Как молитва въелись в память строчки из  Лермонтовской   поэмы «Мцыри»:   о побеге.



Я мало жил и жил в плену,


Таких две жизни за одну…


Я знал одной лишь думы власть


Одну, но пламенную страсть,


Она, как червь во мне жила,


Изгрызла душу и сожгла…



Не знаю кому на Земле эти строки понятнее, чем мне. Это была моя молитва.


 Мне на практике захотелось проверить, насколько  удалось обуздать страх. В  промзоне мы отгружали сделанные зеками ленточные транспортёры. Они состояли из нескольких тяжёлых конструкций, секций. Для быстроты загрузки вручную в вагон или на кузов автомобиля стальная конструкция была разобрана и держалась только на двух нижних болтах. И когда погрузочное звено в составе 6 – 7-ми человек толкали это сооружение к погрузке, тяжёлая стальная секция часто не выдерживала, рвала болты и падала на землю. Приблизительно одна из десяти. Я высчитал это процентное соотношение за три-четыре дня работы. Следовательно, шанс быть убитым составлял один к десяти. Это соотношение меня устраивало. Будучи физически крепким, я занимал место под секцией и упирался, как все. Мне сделали замечание, что меня может прибить. Я ответил резко, что это моё дело и на качестве погрузки это не отражается. Но шансы распределялись своеобразно: если вчера во время погрузки оборвалось две секции одна за другой, то сегодня мы катили уже восемнадцатый транспортёр по той же дороге, на тех же двух болтах и всё было нормально. Эти четыре часа работы, где каждую минуту я ожидал, что меня прибьёт стальная тяжесть, я устал вдвое больше не от физической нагрузки, а от сознания явной опасности и ожидания смертельного удара. Поскрипывание колёс, дребезжание полуразобранной  секции на неровностях грунтовой дороги.  Я понимал, что каждую секунду меня может убить. Каждую Секунду! Какое это напряжение! Вот это экстрим. Есть всётаки в этом какая -то не нормальная радость. Есть! Но выполнял работу не хуже других. Ударило меня после обеденного перерыва. Оборвалась, как обычно, как обрывалась всегда, только завибрировали основные крепления, и секция как бы скользнула по металлическим рамкам, потратив часть силы удара и то, что досталось мне, оказалось не смертельным. Удар пришёлся поперечной балкой по груди, дышать я не мог, прижатый к земле стальной конструкцией. Голень ноги прибило продольным ребром. Боль была страшная, но кричать я не мог,  нечем было , ибо сдавило грудную клетку. Мне казалось, что ещё две – три секунды и грудную клетку расплющит, хрустнуть кости,  рёбра и мне конец. Я помню только одно, что страшная боль в голени, одна из общепризнанных болевых точек на теле человека, отступила. Единственное, что я осознавал было то, что мне оставалось жить секунды. В это время бригадники, взявшись по бокам и заложив лом, сбросили с меня тяжесть этой конструкции. Но дышать я не мог. Не получалось. Отбило что то в груди. Бригадники на руках отнесли меня на КПП, делясь впечатлениями об увиденном, ругая меня, пришли к выводу, что я сделал это специально, чтобы закосить на больничку. А это среди зеков считалось святым правом: отрубить палец, руку, сломать кость, чтобы не ходить на работу, а попасть в «больничку» на облегчённый режим. На КПП мед брат сделал мне искусственное дыхание, какой-то укол, и я стал дышать, с невыносимой болью давался и вдох и выдох. Как только восстановились дыхательные функции, вернулась страшная боль в ноге. В сопровождении автоматчика меня отвезли в жилую зону и поместили в санчасть. Через неделю меня выписали сытого, откормленного и довольного собой. Я смог победить страх. Во мне жила радость и тайна. Я испытывал счастье и носил его в себе. Мне надо было подтвердить, закрепить достигнутый результат. Восстановив физическую форму в зоне, я решил проникнуть вечером в предзоник и пробежаться по запретке под автоматной стрельбой метров тридцать – сорок. Время риска где-то 10-12 секунд. Как получится. Там видно будет. Может, предпологаемые секунды для долгожителей: попадется внимательный отличный стрелок, и срежет меня на пятой секунде автоматной очередью. Планы мои кончатся не начавшись, а доблестный воин в отпуск поедет, рассказывать родным как «шпиона» или  врага народа   ухайдокал.


Риск благородное дело?! Кто так сказал? Может, в той ситуации, где это было сказано под разлив шампанского, так оно и было благородным делом, этак  по гусарски. Я считаю рискуют дураки и авантюристы. Первые потому, что не могут продумать и найти бесрисковый вариант. Вторым ничего искать не надо. Им такая ситуация с риском волнует кровь… Им хорошо. А вот умные люди всё анализируют, взвешивают, предусматривают и на риск оставляют 1%  то, что предвидеть невозможно и возникнет само собой. Какая то мелочь, случайность.


Застыл в засаде. Вот пришло время сделать шаг. Надо перешагнуть через проволоку, через закон в зону риска, в полосу смерти. А страшно. Прыгать с обрыва высокого в омут тоже страшно… Но там лишь бы головой не встрял в корягу.  И страх маленький. Соответствующий возможным последствиям. А здесь не просто Страх, а Страшилище… Из воды  вынырнешь… А здесь убьют. А это навсегда. А надо! Надо! Надо! А переступить не могу Ну прямо держит что то!. Вот тут и спрашиваю себя, по-своему конечно: «Тварь я дрожащая или право имею?» Если тварь, вошь эстетическая, то и оставайся, догнивай свой срок. Сдохни здесь! Ибо на лучшую жизнь ты права не имеешь… А если осилишь страх, победишь дрожь в коленках, переступишь черту, где стреляют по тебе и очень убить могут, значит, ты человек, достойный вольной жизни, даже если и не обретёшь её. Но достойный! Вот такой разговор с самим собой и помог мне шагнуть навстречу близкой и очень возможной гибели.


У многих ЗКов тоже была мечта или тайна. Один после проверки заварит припрятанный чай и попьёт с кентухой   чифира. Другой планирует как обыграть в карты старого партнёра. Третий – как зацепиться в больничке за «крест» и «косануть», не пойдя на работу… С онанировать… А у кого-то предстоит «свиданка», и он заранее «по мнению» (по воображению) объедается лакомствами маминой или жёнкиной кухни.


 Микроскопически  мелкими были эти мечты-тайны для меня.. Вероятность попадания пули в меня и шансы выжить мне были неизвестны. Вышки были расположены на расстоянии приблизительно трёхсот – четырёхсот  метров друг от друга. Какой из часовых первый заметит меня или заметят оба, начнут палить по очереди с разных вышек  очередями или одновременно ,(каламбурчик вышел) я не знал. Так же как не знал, какие у них зачёты по стрельбе из автомата. Натёр ботинки перцем с махоркой, насыпал по ложке того и другого вовнутрь. Выбрал момент. Перекусил плоскогубцами две колючих нижних проволоки.


 Ползком нырнул в предзонник и побежал в сторону угловой вышки. Бежал зигзагами, считая про себя до десяти. Подумал, что испытывать судьбу больше, чем десять секунд, не стоит. Стрелять начали на седьмой секунде, и то с одной вышки, угловой, в направлении которой я бежал. Пули дзвенькали по бетонным столбам,  между которыми  была натянута колючая проволока. Считать до десяти я уже не мог, на руках были «верхонки» (рабочие рукавицы).На 9-той секунде я ухватился руками за вершину бетонного столба предзонника, где-то на уровне чуть выше головы, и быстрее, чем Валерий Брюммель, за полсекунды перемахнул на ту сторону забора. За бараком, по кустам сирени пробрался к открытому окну сушилки и нырнул в барак. В зоне была объявлена тревога, выли сирены, гавкали собаки, бегали менты. Объявлена поимённая проверка заключённых. Я вытряхнул из ботинок в печку остатки махорки и перца и поджёг валявшиеся там газеты, чтобы не было следов перца и табака. На общее построение для проверки повалил со всей толпой. Зная, что сейчас активизировались все провокаторы и стукачи, я с радостью заметил в толпе должника, задолжавшего мне полбуханки хлеба, и сделал вид, что важнее возвращения этого долга, меня никакие проблемы не интересуют – ни вой сирен, ни беготня ментов. Я при всех начал его ругать за невозвращённый долг и благополучно прошёл поимённую проверку. И ещё раз торжествовал свою победу над своим страхом. Теперь я знал, что смогу заставить себя сделать, что угодно. Слово «не могу »  для  меня умерло. Ни что во мне не может быть сильнее меня.Я стал другим .Я это осознал. Я чувствовал это в себе. Тренеровочный  «побег», или репетиция изменили, повлияли на всю мою дальнейшую жизнь .  На поступки . На характер. На судьбу.









ПЕРВЫЙ ПОБЕГ.  ПЕРВАЯ КРОВЬ .





                      «  Живи   не бойся,   боишься  не  живи».


                                         (откуда это во мне – не  знаю).



Я решил автомобилем ЗИЛ-130 самосвалом, гружённым металлическими стружками, протаранить основной шлакоблочный забор зоны. По-над зоной проходила трасса с интенсивным движением легкового и грузового транспорта. Я планировал выбрать момент для тарана, чтобы между моей машиной и вышкой находился автобус, тогда часовой не смог бы стрелять. Но это надо было рассчитать с точностью до пяти или десяти секунд пока автобус находится в секторе обстрела. Я рассчитывал так: две секунды, чтобы часовому оценить обстановку побега, тарана стены. Ещё две секунды на то, что он снимет автомат, передёрнет затвор. Две-три секунды целится и открывает огонь на поражение. По уставу, при побеге с применением технических средств, огонь на поражение открывается без предупреждения. При расчёте я взял во внимание то, что солдат срочной службы, стрелявший  только по учебным мишеням, будет впервые стрелять по живому человеку, находящемуся в автомобиле. Следовательно, в моём распоряжении было шесть-семь секунд, а там как карта ляжет. Я был готов к тому, что солдат не промахнётся. Когда я осознанно представил и понял явную, почти неизбежную близость смерти и остался спокоен, готов был осуществить задуманный план, я понял, что работа над погашением страха дала результат. Стрелять часовой мог с расстояния где-то сорока пяти метров. Там находился наиболее выгодный участок стены для тарана. С высоты крыши механического цеха мне удалось посмотреть, что находится по ту сторону забора: нет ли глубокой канавы, вкопанных рельсов или бетонных столбов. Мне необходим был человек, который  смог бы наблюдать за приближением автобуса и подать мне сигнал. Как бы корректируя таран. Человека, которому я мог бы доверить такую задачу, свою жизнь, у меня не было. Следовательно, риск удваивался, шансов на успех у меня оставалось всё меньше и меньше. И это в планах, а действительность может подбросить свои усложняющие неожиданности и сюрпризы.


Самосвал под погрузку металлолома подъехал около 11 часов дня. В кабине автомобиля, кроме водителя, находился надзиратель, который должен был следить, чтобы в кузове под грузом не спрятался беглец. Погрузка шла активно, забрасывались обрезки металлических труб, уголков, стружки, болванок. Когда груз сравнялся с бортами, под тяжестью металлолома автомобиль просел. Теперь он весил в два раза больше, чем пустой. Для тарана шлакоблочной стены мне был нужен тяжёлый автомобиль. Я понял, что пора. Будет ли идти по трассе автобус или другой автомобиль, который мог бы послужить мне прикрытием от автоматчика, я не знал, так как доверить свой замысел мне было некому, и я решил рискнуть сам. Вынул из рукава самодельный нож и подошёл к кабине. Водитель, увидев меня с ножом в руке, мгновенно понял ситуацию и с криком «Не убивай меня!» выпрыгнул из кабины через правую пассажирскую дверь. А надзиратель, видя, что кузов автомобиля наполнен грузом и спрятаться в кузове было невозможно, лениво курил в трёх метрах от машины, переговариваясь с мастером цеха. С удивлением посмотрев на выпрыгнувшего из кабины водителя, спросил: «Что происходит?» В это время я завёл машину, нажал педаль газа, и всем стало ясно, что происходит. От места погрузки и до стены, где я решил таранить, было метров семьсот. Я должен был развить максимальную скорость. До основного шлакоблочного забора было поставлено три предзоннка из колючей проволоки, натянутых между бетонных столбов. Проволока под ударом лопалась, как нитки, а перед  самим ударом в каменный забор я сильно прижал подбородок к груди, спиной и затылком вжался в спинку сиденья. Удар был мощный, бампер и моторная часть автомобиля пробили арку в шлакоблочной стене. Уцелевшая верхняя часть забора появилась перед  лобовым стеклом, и несколько шлакоблоков, выбив стекло, полетели в кабину мне в голову и лицо. Машина продолжала движение. По ту сторону забора было два предзонника с колючей проволокой. Она также рвалась стойками кабины, но лобового стекла не было, и концы рваной колючей проволоки попадали в кабину, хлестали по лицу. Первые выстрелы я услышал, когда машина уже перелетела через трассу. Автоматчик стрелял по машине приблизительно под углом 45 градусов. Потом уже из протокола осмотра автомобиля, применённого для побега, я узнал, что в машине было 22 пулевых пробоины, из них шесть в кабине в области головы, и только одна пуля попала в меня. Навылет было прострелено колено левой ноги,  раздроблена головка берцовой кости на выходе. Левую дверь кабины я не закрывал, чтобы не заклинило при таране. Поэтому, поймав на голову шлакоблоки  вперемешку с осколками лобового стекла,  после обстрела я потерял сознание и выпал в открытую дверь. Через некоторое время пришёл в себя, услышав крики. Солдаты громко кричали «Фас!» своим собакам, также слышались людские крики «Не стреляйте по нему больше, не добивайте!» Слышал я  отлично, видеть ничего не видел. Глазные впадины были залиты кровью, в глазах чувствовал режущую боль, от попавших частиц лобового стекла. Не мог пошевелить ни руками, ни ногами. И тут почувствовал, как мне в грудь упёрлась лапами овчарка и начала дышать мне в лицо, капая слюной. Её пасть я чувствовал  возле своего горла. Собака рычала свирепо и угрожающе. Я ощутил ни с чем не сравнимый, ранее не испытываемый страх. Я боялся, что она вцепится мне в горло и вырвет кадык.  Когда -то видел беглеца, которого загрызли собаки, и отчётливо вспомнил, как  вместо горла зияла кровавая дыра, со свисающими, как макаронины, белыми жилами, кусками гортани и пищевода, похожими на противогазные трубы. Если человеческий страх можно измерить какими-то величинами или единицами, то это был самый большой страх за всю мою жизнь. У меня не хватает слов, чтобы выразить, передать это состояние. Вот прочитал написанное и вижу, что все эти слова «очень» ничего не выразили. Я пережил ужас, а ужас передать невозможно. Солдатский крик «Фас!» приближался, но собака не спешила выполнять команду. Где-то на расстоянии были слышны мужские и женские крики: «Заберите собаку! Помогите ему!» «Что вы делаете!» А собака продолжала капать слюной мне на лицо и шею, рычала утробно и торжествующе, но не лаяла. И от этого я боялся ещё больше. Она рычала ,клацала зубами и от усердия победно подпрыгивала и топталась передними лапами на моей груди. Так близко... ближе уже некуда... И так страшно... Это называется беспомощное состояние, ибо я не мог шевельнуться. А если б мог? Что изменилось бы? Уменьшился бы Страх?.. Я сбросил бы с себя пса? Через некоторое время собаку забрал собаковод, и чей-то уверенный, явно командирский голос закричал: «К беглому на расстояние 50 метров не подходить!» Потом чей-то более сдержанный голос сказал: «Пропустите врача. Пропустите врача». Я почувствовал рядом присутствие женщины. Она каким-то раствором, чем то мокрым начала промывать мне глаза, выражая при этом весьма неутешительное для меня предположение: «Глаза, видимо, выбиты». Потом, тщательно вычистив глазные впадины от сгустков крови , мелких кусочков от шлакоблоков и стекла, заявила более утешительно: «А может, дело ещё поправимо…» И тут мне удалось через боль, слёзы, остатки крови и мусора увидеть желтый солнечный свет над головой. Она продолжала промывать и чистить мне глаза. Кто-то другой перебинтовывал  колено левой ноги, которая казалась мне чужой, так как я не чувствовал её. Когда врач закончила процедуру с моими глазами, первое, что я увидел более отчётливо после солнечного света, присевшую на корточки возле меня нашу медсестру. Она приговаривала:


-Что же ты наделал, дурачок? Тебя ж могли убить! Что же ты наделал? Бедняга.


Мне было приятно слушать её причитания, чувствовать сострадание, но я смотрел как зачарованный на её легкомысленные трусики. Так близко, на расстоянии вытянутой руки... Я видел всё... И тоненькие штанишки, и то, что они скрывали... Я чувствовал – Видел. Изрезанными осколками стекла глазами. Удивительно? Противоестественно? Или наоборот. Слёзы пополам с кровью сочились, мешались, глаза щипали... горели, болели... Но я видел... ВИДЕЛ. Я понял, что уцелел, почувствовал, что живу. Я понимал, что напуганная стрельбой, собаками и кровавым зрелищем молодая девчонка усердно кинулась спасать меня доступными ей способами. Она абсолютно не подумала о себе, как каждая женщина ,не приняла приличную позу, не прикрылась, а спасала меня. Да и я не подсматривал, а просто смотрел. И рад, что освобождённые от сгустков крови и осколков стекла глазницы обрели хоть какую то возможность видеть. Рад, что израненые  глаза  первыми увидели животворящее Солнце, изумительное Небо и спасающую меня Женщину, в самом интимном понимании этого слова…Хвала  Небу, Солнцу и Женщине!!!Я понял,  как это все важно для меня. Ведь это Жизнь, которую я только что поставил на карту и, кажется, не совсем проиграл. Или не совсем выиграл? Я жив. Раненый, контуженный , но жив! Радоваться этому или огорчаться…



Может, это и есть та самая «Пограничная ситуация» по Карлу Ясперсу. Находясь между Жизнью и Смертью, я в первую секунду выхода из неё, не в ТОТ мир, а в этот, увидел Самое Главные составляющие понятия Жизнь: – Небо, Солнце и Женщину, как сущность, как суть моей  экзистенции… Что ж, Ясперс подтвердил свою правоту для меня лично. Точнее, я могу подтвердить его теоретическую истину для всех, прочувствовав ее  сам. На себе. Кому из живущих на земле так повезло, как мне?  Кому из вас собака  пыталась вырвать горло? .А? Кому вместе с выбитым лобовым стеклом в голову саданули тяжелые шлакоблоки? А глазные впадины натрамбовали битым стеклом. И главное, кого так щедро пополоскали автоматной очередью! Я везучий. Я счастливчик!  Я живой. Меня не загрызла собака.  Может сытая  была? Может побрезговала. Все равно отношение к собакам у меня становилось особое. И не убили!


И ещё я победил Страх. Это главное! Я стал другим. Стал сильнее. Я не примеряю на себя ни теорию Ясперса, ни Майкла Хайдеггера, ни мудрствования Сёрена Кьеркегора, хотя его концепция экзистенционализма мне ближе  Ж. П. Сартра, отдающей краснотой… Не натягиваю на себя, как упаковку , подстраиваясь под теоретические течения, захлебываясь снобствующим эгоизмом, как сейчас собственной кровью, в буквальном смысле слова. Просто мои поступки и размышления в Ситуации подошли под теорию известных авторов. И конечно же мне не до философствования, лежа под овчаркой.  Этим аналитическим размышлениям я предавался на нарах, в камере, особенно в одиночке. Так, как я, поступали люди всегда, давно, и сотни и тысячи лет назад, до меня.  Шли на смерть, воюя с врагами за Родину, боролись со страхом и не знали, что спустя тысячелетие кто-то обобщит это явление, создав теорию, науку, спорную, трудную для понимания живущих спокойной жизнью. Так же как яблоки падали на головы тысячелетиями, а заметил и обобщил это Ньютон. О чем я ? При чем тут  закон физики .Тут закон тайги .  Я  шел на это  осознанно.  Знал , что исход может быть и таким…И был готов ко всему, не окрашивая  восторженным оптимизмом удачи свои беговые планы. В это время мои законопослушные сверстники зубрили «Историю КПСС», Готовили шпаргалки. Каждому свое. Поистине мудро.Так вот, МОЁ—это ПОБЕГ. Меня ранил часовой, контузили шлакоблоки, чуть не лишился глаз, натасканная овчарка, по непонятной случайности не вырвала мне горло. ВОТ ЭТО МОЁ. Везучий я! Ох и везучий!


И потом, несколько лет спустя, когда меня расстреливали, прикованного наручниками к сосне, я опять пережил пограничную ситуацию. Опять Страх… И когда Страх достиг предельного терпения, крайней силы, сработало обратное реле: откуда-то дохнуло щемящей, загадочной тягой к смерти… Возникло желание Смерти, захотелось умереть… Как бы противоестественно это ни казалось. У Фрейда есть «зов смерти…», желание органической материи на молекулярном уровне обратиться в первоначальные составные – пыль и прах, мёртвую материю… Почувствовать и постичь это можно, только пройдя, вытерпев испытание страхом, предельной мощью его… И потом что-то хрустнет в сознании… и открывается зовущий Зев, ПАСТЬ Смерти… Таинственный и Непостижимый зов в никуда. Ни кем не испытанный, не передаваемый. А я чувствовал… Я испытал его… И сейчас помню сладкий холод в груди от предчувствия гибели… Близкой, вероятной до мгновения… Секунда и всё. Так мало  секунда, миг, мгновение .И всё так много, ибо Всё – это абсолютизм. И кому  удалось передать, описать это сложнейшее состояние языком простым и доходчивым, понятным, как заборная надпись? Конечно, людей и до меня, и после  расстреливали  тысячами, миллионами, но мне удалось выхватить этот СВЯЩЕННЫЙ, праздничный момент! Я ПОМНЮ его, я ЗНАЮ. Не осмелюсь причислять себя к избранным, посвященным, демонстрировать какое- то превосходство над теми, кого Бог не подвергал таким испытаниям ,но внутреннее наполнение  пережитым  делает меня сильным, ибо я видел Смерть.Близко. Ближе некуда. Она дохнула мне в лицо огненной бездной ,обожгла предельным страхом, как кирпич в огне.  Какое то внутреннее торжество, превосходство выплясывали во мне победный танец.   Победа над страхом окрыляет. Но она не вечна. Страх Оживает, Восстанавливается и опять заполняет душу. Подчиняет себе моё Я. Он опять сильнее меня. И вот я опять один на один с ним схватился. Чем надавить на него? Он пугает и давит на меня Смертью. Сильный аргумент. Возразить нечего. А мне чем бить эту карту? Что противопоставить? И застыл я, скованный страхом, сознавая свою беспомощность, бессилие. Ну, вот он выбор: или – или. Кто ты есть? Вот он, вопрос Достоевского: «…Кто ты?.. Вошь эстетическая, тварь дрожащая или человек, право имеющий?» На что право? На жизнь, на волю. Может отказаться от этого права и существовать в неволе, как скотина влачить жалкое существование… Смирись. Поддайся страху. А Раскольников терзался, замахиваясь топором, забирая чужую «никчёмную», в его понимании, жизнь и темсамым устраивая, улучшая свою. Делая её настоящей, ст;ящей человеческой жизнью. Но это же убийство: чужая жизнь, Богом данная. А здесь только моя. Моя! И я один вправе ею распорядиться. Если я трус жалкий, значит или перестать жить в неволе, или перестать жить вообще. Если ты человек достойный нормальной жизни и Свободы, так иди! Ну, Страх, сойди с дороги! А он вяжет липкими верёвками ноги, руки, и они отказываются действовать. Не могу сдвинуться с места и всё тут! А ведь готовился же я! Готовился. Ко всему. И к самому худшему. Но это было до этого момента. Всё, что было «до», разрабатывалось, взвешивалось, анализировалось всё в теории, в планах казалось осуществимо. Вот придёт время! Вот настанет час! Вот завтра, через 10 минут, и вот настал МИГ, решающий, требующий уже действий, а не размышлений… и стоп! Страх, его омерзительное Величество Страх всё испортил! Залил огонь  мочой. Ну, вот и всё. Конец! Ноги «ватные», не слушаются, не идут. Рухнули замыслы и планы. Всё! Ты тварь дрожащая! Уже без кавычек. Я и без Гениального Эпилептика так же назвал бы себя в такой ситуации. Это же Критерий возможностей человеческих! Это же мерило духа и мужества – сам на сам, с собой и страхом. Ну, вошь! Навозный червяк! Испытывая презрение к самому себе, омерзительность от уступки Страху, я разозлился на себя. Я увидел, как я жалок, ничтожен, и пружина злости, бунта, протеста потеснила Страх. Я нашёл, что противопоставить: если голод лечится пищей, жажда – водой, то Страх – презрением, презрением к самому себе, чувством крайней омерзительности в искренней самооценке.


Позднее, когда я уже обрёл опыт беглеца, я встречал многих побегушников, планировавших побеги. Они вынашивали свой план, долго обдумывая все возможные и невозможные подробности. Они верили, что это произойдёт летом. Через неделю. Завтра. Верили. И вот наступил Миг… Сейчас… И всё… Пшик… Ничего не вышло. Переступить не смогли. Сил не нашли в себе. Так и остались «тварями дрожащими» и покорно тянули свой срок как неизбежность, зная своё место в стойле раба-невольника. Молча, не возмущаясь, безропотно, как положено. Ибо малейшее возмущение, недовольство можно было услышать от постороннего, или от самого себя самому себе: «Не нравится – беги. Не можешь бежать терпи» Вот и всё. И поделились на категории людей, способных  дерзкий шаг сделать и слово новое сказать, и на «вшей эстетических». Ну никуда тут не денешься, если деление явное и обоснованное. И когда на проверку выгоняют полуторатысячную серую толпу зеков, я смотрю на них с превосходством, ибо в сердце моём живёт Тайна. План побега. Эта мечта , ещё даже не план, но она выделяет в душу мою капельки радости и греет тайной возможностью воли мою серую жизнь каторжанина.


Для нейтрализации страха можно философскую постельку помягче  постелить: всё равно умрёшь… всё равно конец…Каждый умирает. Все умирают. Да и жизнь в неволе особой ценностью не является…


Мне стало легче. Стало хорошо. Сила, как пружина наполнила меня… Страх не исчез. Он ослаб. Уже не в силах был держать и мешать мне. Он отодвинулся… дальше… на дежурном режиме, наблюдая за мной как бы со стороны… Я обрадовался своей трудной победе. Надолго ли она? Если успех будет переменным? Если отвоёванные позиции не удержу и они вновь отойдут к Страху? Потеснит опять меня… «Он – меня»… Чего я делю- «он и я»? Ведь он тоже во мне, он часть меня и моего я… И его трудно выколупывать из себя, из глубины сознания или подсознания, дабы избавиться. Инстинкт могуч. «Как быть или не быть?»  размышлять и философствовать на диване это одно. А мне в запретке, ой как неудобно и страшно. Но, ой как надо! Надо!


Что ж я так без устали копаюсь в сознании, где Страх, Смерть? В меньшей мере, конечно, каждый когда-нибудь задумывался, даже сидя в кресле перед телевизором: «…Вот я есть и вдруг меня нет…» Умрут все, кроме меня… я вечен… И завтра спокойно соберёт в портфель бумаги и пойдёт на работу в тихий кабинет с микроскопом или компьютером. И не мешает ему Страх, и не нужен  есть он или нет, стучать на печатной машинке или ставить печати на подписи. Все просто, спокойно, тихо, т.е. Нормально. Каждому свое. Старо как мир. Банально до неприличности, но это факт, и его надо учитывать. А у меня работа такая, что я должен чаще думать и о Страхе, и о Смерти, выискивая метод, как обмануть их, чтоб не мешали. Работа моя – это побег, очередной, где, кстати, убить могут запросто.  Последний, может  кончится печально. А когда же думать о Жизни? Какой она будет у меня? И будет ли вообще?.. Так жить, как я живу, я не хочу. Не нужен мне эрзац заменитель. Кто то,  Ясперс или Хайдеггер объясняли покорность совкового человека тугим пеленанием в младенчестве. Если это так, то меня не пеленали вообще. Наверное, нечем и не во что было. Или некому. Валялся  голый совсем, вот и попёрла разнузданная  непокорная лихость, усложняющая мне жизнь. Эта бунтарская натура делала ее  особенно трудной по обе стороны проволоки. Чужой среди людей. Совсем чужой.  Все ценности и стремления общечеловеческие чужды мне.    Неинтересны.     Ненужны. И это ещё прятать, скрывать надо, а то сумасшедшим сочтут. Хотя я их, подругому  думающих, дураками не считаю. Они просто другие. И я другой.  Вот и всё.


Захватить самолёт и улететь в приграничную страну НАТО. Убьют – значит, Богу так угодно. Значит , так надо. Так тому и быть.


                                              *     *      *


                                 …Ты попробуй быть счастливым


                                     В затонувшей субмарине…



                                  …И пусть я умру под забором, как пёс,


                                      Пусть жизнь меня в землю втоптала…


                                      Я знаю, то Бог меня снегом занёс,


                                 То вьюга меня целовала…


 Что ж так  пессемистичен    зигфридоподобный   Блок, коль такой крик из души вырвался?


*    *     *



Солдаты бросили меня в «воронок» и повезли в тюремную больницу. Во время движения в закрытой машине стали сапогами и прикладами избивать, выражая свою злость и ненависть к зекам.  Беглым Зекам. Четверо конвоиров били долго и усердно. Боли я уже не чувствовал. Я уже был  По Ту Сторону Боли. И когда они, уставшие от битья, утомлённые физической нагрузкой, расселись по скамейкам, я с трудом приподнялся с пола автомобиля, дотянулся руками до забинтованной ноги, схватился за бинты и сам с остервенением стал бить раненной ногой о пол. Двигать ногой я не мог, а делал это руками, поднимая и опуская с силой её на пол. Через наспех наложенные бинты в две стороны стали брызгать струйки крови прямо на солдат, на форму, на лица.


- Наверное, с ума  сошёл, - заметил  мардастый  старшина, видя мой безумный метод протеста. Молодого солдатика стошнило, видать, впервые принимал участие в проявлении подобного рода служебного долга. Потом я потерял сознание и ничего не помню.


Пришёл в себя в тюремной больнице, уже лёжа на койке. Ощущение простреленной ноги вернулось сплошной болью. От боли хотелось выть и скрипеть зубами. Но зубы бы от удара шлакоблока  выгнуло вовнутрь рта под углом градусов 40, как у щуки. Я пытался поставить их вертикально. Рукой. Пальцами залез в рот. Что-то чвакнуло в дёснах, брызнула кровь и потекла по подбородку. Нижние зубы встали вертикально. Я укрепил их былое положение изнутри рта, прижимая десны пальцами к основанию зубов, как бы утрамбовывая, подпёр их языком. Боль как бы переместилась от ноги к челюсти. Верхние зубы выставить в вертикальное положение было труднее. Через разрубленную шлакоблоком верхнюю губу прощупывались раны на дёснах. Зубам держаться было не в чем(или не на чем?) . Но всё же я выставил их вертикально пальцами. Так как и с нижними зубьями. Надавливая на дёсна,  уплотнил по краю пальцами и со средины подпёр языком. Болело всё: голова, лицо, зубы, на которые я принял несколько шлакоблоков, всё тело с переломаными рёбрами от  ударов прикладами и солдатскими сапогами. Нога, казалось, болела особенно мучительно. Я весь был заполнен болью и  являл собой сплошную Боль. Давала знать себя контузия, потерял способность спать.  «-расстройство функции сна», как утешил меня невропатолог, приглашенный  с воли для диагноза моей контузии. Я помнил, как в селе после войны пугали соседей : « - не трогай его , он же контуженный», значит способный на любой поступок, опасный для других. А какие последствия принесет мне моя шлакоблочная контузия? Каким буду я? Теперь я  «стреляный,  контуженный, с головой простуженной, коротко постриженный, на судьбу обиженный.»   Рифмосчиталочка. На печальную тему.



Страх отступил – Боль наступила. Если Боль обратная сторона оргазма, то когда же я испытаю наслаждение, равное тем мукам, которые  я  испытываю сейчас? Через полчаса пришёл тюремный врач, от слова «врать» коновал, лепило, в сопровождении медсестры. Разбинтовали колено, начали промывать рану каким-то раствором. Большой шприц без иглы, наполненный какой-то жидкостью, вставили во входное пулевое отверстие коленного сустава, надавливая на поршень шприца, пока жидкость не вытекла с выходного пулевого отверстия. Боль усилилась, как будто внутри текла не жидкость, а огонь. Процедуру повторяли несколько раз. Потом, пропитанные каким-то лекарством бинты стали  заталкивать в средину раны с двух сторон, для того, чтобы рана заживала изнутри, а не по краям.  Чтоб гной не собирался в средине. Так называемые фитили свисали из дырочек, как подвязки. Я смотрел на эти манипуляции, зная одно: ногу мне отрежут всё равно, в назидание другим беглецам, чтоб неповадно было. Так делалось часто, существовало негласное указание тюремным врачам и безногие «побегушники» возвращались опять на зону, из которой бежали, как урок другим потенциальным беглецам, вынашивающим планы побега. Убедительный метод профилактики. Впечатляет.


Так закончился мой первый побег. Моя первая кровь. Моя первая победа над Страхом.


На дворе стояло лето. С документальной точностью – 6 июня 1966 года. 6-й день ,6-й месяц, 66-й год. Неплохие числа  совпали  для столь важного мероприятия. Коммунарск (ныне Алчевск), 13-я зона. Усиленный режим. Лето пахло пылью, жарой, листвой и травой… А тюрьма пахла тюрьмой. Я повысил квалификацию, звание в уголовной иерархии. Усиленный режим после суда заменят на строгий. С довеском! (суд состоялся в Коммунарске , 31 августа.  1966г.) В этот предшкольный  день ни кто ни о чём не думает, кроме одного: во что завтра одеть ребёнка в школу? Забрать его от бабушки или отвезти к ней. Так что мой суд был поспешный, торопливый, укороченный. И , конечно же справедливый. Опять надо планировать новый побег. Каким он будет следующий: удачный – воля или неудачный – конец. Но бежать я буду всеравно. До тех пор, пока не убьют. Так я решил для себя. Иначе я просто не мог и не хотел « тянуть срок».



                                              *     *     *



Я родился и провёл своё детство в семидесяти километрах от деревни Прохоровка, знаменитой по танковому сражению на Курско-Орловской дуге в июле 1943 года. Детство – светлая часть жизни. Говорят, оно во многом определяет всю дальнейшую жизнь.  У  меня, наверно, не совпало.


Мир моего детства – в гармонии с Природой: лес,  луг,  речка,   небо,  ветер, птички,   зверушки .


Любил слушать пенье птиц в лесу, на лугу, в поле. Любил всех пташек. Много мальчишек, моих сверстников, ловили птиц силками, разоряли гнёзда с яйцами и птенцами. Стреляли из рогаток.   И это было нормально в нашем мальчишеском мире. Но я не брал участие в этих забавах. Я любил все, что окружало меня, и живое и неживое. Даже цветок, стебелёк или прутик мне не хотелось ломать. Только при крайней необходимости. А уж гнёзда  птиц я берёг, как тайну. Были птички, которые вили гнёзда только в траве, так умело и аккуратно, что обнаружить их было нелегко. Другие птицы селились только в кустах, на ветвях и в дуплах деревьев. Это был птичий мир с птенцами и песнями, и мне не хотелось мешать им, наоборот, любовался, наблюдал и оберегал по возможности. Даже растения берег. Капающий сок из сломанного стебелька казался мне его кровью, слезами. Мне было его жаль, А как же потом, спустя годы? Когда хотелось всадить нож гаду в живот. Провернуть, крутануть в ливере. Это уже по деду Фрейду. Мне это не понятно самому. Так  окружающие люди, жизнь, повлияли и изменили меня.


Весна всегда действовала на всех одинаково. Мы оживали, как и всё вокруг нас. Бегали, играли в прятки, в войну, мяч и «чижика». На высохших холмах и лужайках мы веселились, баловались… утрамбовывали голыми пятками босых ног ещё влажную  повесеннему  прохладную землю…


Мы почти все были полуголодные, (не досыта наевшиеся), полуоборванные  (одеты кое-как), но были по-детски счастливы. Как это могло быть? Может это неотъемлемый признак Возраста?.. Детства?.. Весны?.. Так как больше быть Счастливыми нам было не от чего…


Рыбачил на речке Ворсклица,  впадавшую в Ворсклу. Она была небольшой, не широкой и не глубокой. Речка моего детства: самые широкие места доходили метров до  шестидесяти. Там было мелко, чуть выше колен, и был брод для стада коров. А были места шириной до пяти  метров, но там было глубоко, до четырёх метров. Берега поросли камышом, вербой, лозой. Рыбу ловил голыми руками. Это называлось «лазить по печурам». Шагаешь по дну речки по-над самым обрывистым берегом и ногами внизу на ощупь ищешь норки в обрыве (печуры). Нашёл, заткнул босой ногой вход, набираешь воздуха и ныряешь. Ногу вынимаешь и рукой в печуру, иногда по локоть, иногда по плечо. Там может быть окунёк, минёк, рак. И процесс ловли, и результат доставляли массу удовольствия, радость детства, мальчишеской радости.


Любил запах леса его тишину и звуки, шум верхушек деревьев при дуновениях ветра и перекличку птичьих голосов. Это музыка моего детства. Упоительная, умиротворяющая музыка Природы. Я мог часами наслаждаться чудом окружающего меня леса. Помню всё. Сейчас и всегда помнил, хотя жизнь делала всё для того, чтоб я забыл радость детства.


По берегам речки простирался луг, с километр от крайних хат села, и приблизительно на таком же расстоянии от леса. Местами изгиб речки приближался почти к самому лесу. И деревья нависали над обрывом. Любил лежать лицом в траве и вдыхать запах корешков, растений, мурашек-букашек. А перевернувшись на спину, смотреть в небо: долго-долго любовался небом и плывущими облаками. Облака и тучи были такими разными, причудливыми. Они мне казались то бородатыми колдунами из давно прочитанных сказок, то фантастическими чудовищами, то парусными кораблями, несущимися в бесконечность. Сколько себя помню, мечтал стать моряком. Это была не только романтическая мечта детства, как всякая мечта – это была  цель жизни. Чем больше я читал книг о море, тем укреплялась эта цель. И когда в мальчишеских войнах падал с обрыва, когда на бегу, ударившись о камень босой ногой, срывал ноготь с пальца, я не кричал и не плакал. Я терпел боль и, как заклинание, шептал: «Моряки не плачут! Никогда моряки не плачут!» Это помогало мне переносить боль. Слёзы текли, подвывал, терпел.


Лет с семи я помогал по хозяйству. Я не могу назвать это работой. Но в мои обязанности входило: натаскать соломы, нарвать кроликам травы, принести воды, пять-семь раз по полведра из колодца за четыреста метров. Отогнать уток и гусей на болото, вечером загнать обратно. С возрастом перечень и объём моих обязанностей возрастал: надо было окучивать картошку, пропалывать кукурузу, вырывать бурьян и сорняки.   Выгнав трёх коз в стадо, я должен был заниматься четырьмя  козлятами. Их надо было на верёвках длиной  десять метров выводить на толоку (пустырь) и металлическими прутьями прибивать в землю. Периодически, через полтора – два часа их надо было перевязать на другое место, так как траву они вокруг выели, и напоить из ведёрка водой. В это время ватага моих сверстников неслась к речке, визжа от восторга, предвкушая радость купания.


Повинуясь чувству коллективизма, я сворачивал программу своих обязанностей, бросал ведёрко и бежал вдогонку за друзьями. Накупавшись, напрыгавшись с обрыва, пьяный от счастья, я возвращался к своим подопечным козлятам. Иногда заставал одного из них  полузадушенным: он тысячу раз обошёл в одном направлении вокруг забитого столбика и скрученной до предела верёвкой почти задавил себя насмерть. Вывалившийся язык и выпученные глаза свидетельствовали о близкой кончине, и я спасал его, от злости врезав пару раз по морде,  приговаривая: «Почему ты не ходил в другую сторону, а только в одну?» Ох, эти козлята, они отравляли моё детство, и хоть я и любил всё живое вокруг, то эта любовь в меньшей мере распространялась на козлят. По-моему, я их ненавидел. Один раз не успел спасти. Когда прибежал с речки, козлёнок был уже мёртв. Эта потеря- результат моих загулов на речку. Мама без труда и экспертиз установила причину смерти и за причинённый материальный ущерб семье, за халатное исполнение  обязанностей, лупила меня той же верёвкой, из за которой погиб козлёнок, предварительно смочив её в воде для большего эффекта. Ну, как тут не возненавидишь козлят?  Я молча терпел  ибо понимал свою вину, и справедливость наказания..


Хотелось бы отметить одну особенность, не детскую, не  характерную для возраста.


Осенью я любил один бродить по Барскому Саду… Огромные вековые липы, дубы, клёны огромные… может, больше чем вековые… Листьев было до колен. Земля устлана  толстым слоем жёлтых листьев. Я любил бродить по осеннему саду. Было спокойно, одиноко и грустно. Не было весеннего визга, эмоций моих сверстников. Думалось и мечталось. Хоть и грустно. Думалось  о школе, о прочитанных книжках, как жить дальше , хотелось есть… что будет?.. Мечталось о Море.  Хотелось совершить подвиг… Хорошее геройство, как в сказке: биться со Змеем Горынычем. А у меня был свой Змей Горыныч: Агент, Объездчик, Государство. Я не имел представления, какое оно, Государство , но знал, что оно начинается от Сталина и идёт к Агенту – Объездчику.  Может наоборот.   Я готовился воевать с Ним. До смерти .Это в мои то годы. Я знаю, что такие мысли грызли детскую душу, а неверится  даже самому.  Ведь я был  ребёнком, мальчишкой.


В основном детство своё могу назвать светлым, полным дорогих моему мальчишескому сердцу воспоминаний. Но были и сложности, трудности, формировавшие моё отношение к миру, к людям, к жизни. Моя память отчётливо воспроизводит события последнего лета перед школой. Это лето 1950 года… С него начинается осознанное личное летоисчисление.


В одну из моих обязанностей входило дежурство по улице. В деревне все знают всех. Я издали слышал, как едет хромой почтальон на велосипеде, бригадир на телеге, председатель на бричке или верхом… Но главная цель моей вахты это не просмотреть, когда будет идти АГЕНТ. Так называли сборщика податей, налогового агента. Это был полный мужчина лет 40-ка в форме НКВД. Тёмно-синие галифе, толстенные ноги в сапогах. Икры не помещались  в них, и голенищя  пришлось разрезать. Китель с четырьмя пуговицами на заднице, расположенные  квадратом. И когда он шагал, пуговички как бы шевелились на его могучем крупе. На голове кубанка с малиновым верхом, разрезанным крестообразным шнурком на четыре части, как яичница на сковороде. Между шапкой и воротником выпирала толстая и жирная полоска шеи. На плече висела командирская сумка на длинных кожаных ремешках, и при ходьбе сумка ритмично билась о ляжку, отскакивала и при следующем шаге опять билась. Он шёл важно, уверенно, как и должен шествовать представитель Власти, неся страх и горе в каждый дом.


Однажды я присутствовал при его разговоре с мамой. Хотя это трудно назвать разговором. Он что-то громко со злостью кричал, а мама плакала, молча  кивая головой. Агент называл кого-то Государством, видимо, его командир, слова «Долг», «налог», «обязанности» вылетали из его толстых мокрых от слюны губ чаще всего. И я понял только одно, самое главное: Я, вечно голодный, привыкший к чувству голода в результате постоянного недоедания, должен вместе с мамой отдать его командиру Государству, мясо, молоко, яйца, шерсть и то, чего мы не имели. Я считал это неправильным, а значит, несправедливым и невзлюбил того начальника по имени Государство. Потом это переросло в Ненависть. И ненависть ребёнка заполнила детскую душу. Это ненормально. Или  нормально  именно так? По той ситуации.


 Я не был жадным с детства.  Был готов поделиться кусочком пряника, как лакомством, с другом детства. Помню, как иногда мама привозила из города десяток слипшихся конфет-«подушечек» или пару житных пряников. Я делился с соседом Васей. Угощал его наполовину обгрызенным пряником, щедро и радостно протягивал лакомство на ладошке. А как хотелось, как сильно хотелось ещё грызнуть, ещё разочек, вот хоть бы откусить ещё уголок, что неровно торчит над кромочкой пряника. Васька тоже делился со мной. А Начальника-Государство я не знал. Да и угощать его мне было нечем. Он мне не нравился, хоть за него и заступался Агент, от которого так плакала мама. Мама плакать не должна.


Наступали дни, когда вероятность появления Агента из райцентра возрастала, и мама посылала меня на дежурство. Моя задача состояла в том, чтобы заметить Агента заранее, и, пробравшись огородами, закрыть дверь в хату огромным навесным замком. Многие прибегали к этому методу часто, оттягивая расчёты и оплаты, а потом в конце года, учитывая нищенское положение семьи, недоимки списывали.


 Я заметил, как Агент направился к соседям Бородеевым. Быстренько закрыл дверь на замок и залёг в огромных лопухах репейника рядом с тропинкой, по которой будет идти Агент. Лёжа в засаде, абсолютно незаметный, я готовился к войне против Агента и Государства. Я готовился воевать за то, чтобы мама не плакала, чтобы не отбирали яйца от наших кур, чтобы не отдавать мясо наших козлят. Мы жили бедно, раздавать нам было нечего. Чтобы купить мне на зиму ботинки, мама не один десяток яиц и кур должна была отнести на базар за восемь километров пешком.   Этот Государство, если б был хорошим и добрым, должен был бы мне что-нибудь дать, например, леденцов или пряников. А я, когда вырасту, отработаю, отдам. Я рассуждал так, чтобы поднять мужество свое для  предстоящей  войны с этим  враждебным Агентом. Любя птиц, я раньше стрелял из рогатки только по воронам, ибо на огороде они клевали всё, что растёт. Значит, вредили, склёвывали мой и мамин труд. А впереди  будет долгая зима, а зимой есть больше хочется, из за холода. Вот я из рогатки и стрелял, прогоняя ворон. А рогатка-то была отменная. Вдвоём с Васькой, соседом, смастерили. Он был на четыре года старше, умелец. Из немецкого противогаза резинки тягучие, ровненькие, и при выстреле не сносило «пулю» вправо-влево. И чугунки были запасены из разбитой старой сковороды. Угловатые кусочки металла  трёхмиллиметровой толщины, с острыми краями.


Я выбрал позицию, чтобы стрелять в Агента. Во мне боролись  и страх и желание оградить маму, чтобы не плакала и не боялась Агента. Решительности мне придала Вера в то, что я защищаю свой дом, свою маму, и свою еду. Странно одно: детей моего возраста в положения нищих в селе были  десятки, а стрелял в Агента только я . Один объявил войну комухам.  Что ж за бунт такой, во мне, когда вся малышня бредила  Тимурами и Трубачовыми.. И к борьбе за дело Ленина- Сталина были всегда готовы. А я один готов к борьбе против всей этой организации. Не вышли  из меня ни Пашки Морозова, ни Пашки Корчагина. Меня никто не уговаривал, не агитировал, к таким решениям и действиям я пришёл сам.


Агент вышел из калитки, вытирая губы платком, видать, жрал что-то у Бородеевых, скорее всего самогонку закусывал. Потом сморкался долго в тот же платок. Выхаркался и сплюнул на дорогу так громко, что воробьи, сидевшие на ветках вишни, испуганно взлетели, а вороны закаркали.


Вот он поравнялся со мной. Я целился в красную щёку. Она вздрагивала, колыхалась в такт его шагов. Что-то сдерживало мою руку с натянутой рогаткой. Секунда, две…шаг, ещё шаг… Щека удаляется, и вот толстый слой жирного затылка и шеи между воротником кителя и кубанкой. А мама плакала… И от этой мысли я выстрелил и попал точно в шею. От боли он зарычал с подвыванием и выругался матом, как дед Бородей. Может, мне разумней было бы затаиться и перележать в лопухах, но я решил убежать. Это была моя ошибка: если метровые лопухи и бурьяны были выше моей головы, как дебри, и бежать мне было трудно, то Агенту растительность была по пояс, и  в несколько прыжков он догнал меня. Накинув мне на шею  ремешок от полевой сумки, он несколько раз крутанул меня по воздуху вокруг себя, приговаривая: «Сучёнок! Я тебе сейчас шею сверну, как цыплёнку. Ах ты,  гадёныш, на кого руку поднял! Убью! Чей ты выблядок! Ещё раз увижу, убью! Понял?!» И с этими словами отбросил меня далеко в бурьяны.Ушел потирая жирную шею. Упал я, к несчастью, не на смягчающие стебли, а на обломки кирпичей, случайно оставшихся от сгоревшей во время войны хаты. Болела шея, голова, колени и локоть. Поплакал  тихонько от боли. Отлежался и похромал себе к старому окопу, оставшемуся после войны. Там у меня было сокровенное местечко, устланное соломой, где я прятался, когда хотелось побыть одному. А теперь у меня болело всё тело, такой боли я за свою короткую жизнь ещё не испытывал. Но я не жалел о своём выстреле. Это было начало «МАЙН КАМФ», моей борьбы с Могучим Государством. Микроскопически малый выстрел в Советскую Власть. И это определило мою судьбу и дальнейшую жизнь.


После уборки урожая на колхозных полях, когда хлеб уже был в закромах Родины,  на полях от неправильных действий вечно пьяненьких комбайнёров и от несовершенства уборочной техники оставалась масса колосков. Они валялись по всему полю. Втоптанные копытами коней и коров, гусеницами тракторов, колоски были пищей для грызунов, птиц и просто гнили на стерне.


Детвора из соседних хат собиралась человек по десять и шла собирать эти колоски. Брали с собой маленькие мешочки, сумки и складывали в них колоски.  Натаптывали, чтобы больше влезло. И потом дома из этого мешочка можно было налущить пригоршню зерна. Его можно было потолочь в ступе или перемолоть на ручной мельнице, превратив в крупу. И получалась каша. Если в неё добавить ложку растительного масла из подсолнуха, то это было лакомство. Оно уступало только десерту, конфетам моего детства – нарезанной кружками сладкой сахарной свекле и зажаренной на протвине. От температуры они скручивались, как поросячьи уши, но выделяли сладкую патоку и дополняли гастрономический праздник 1950 года…


Было несколько раз, когда сбор колосков заканчивался трагично. Налетали верховые объездчики. Одного звали Мефодий, другого Фомич. Один был без ноги, другой без руки. Потеряли на фронте. Мужики лет по 40. Как они нас избивали кнутами! Как они били жестоко и профессионально! Кнуты наподобие цыганских, Будулаевских, длинные, метра по 4.  На концах ремешков свинцовые капли приделаны. Такие были ещё у плантаторских надсмотрщиков в кино. Со всего размаха плеть обвивала худенькое тельце несколько раз, а потом, умело рукой и корпусом коня, с разворотом отбрасывал ребёнка на расстояние. Мы крутились, как юла, от рывка плети, как гусята разлетались во все стороны с криком: «Ой, дяденька, не бей! Ой,  дяденька, не надо, не бей, больше не буду!» Но дяденька бил жестоко и беспощадно голодных и худых детей, которые собирали колоски уже у хомяков и сусликов, а не у родного колхоза и не у Советской власти. Мне бы такую жестокость, я бы увереннее стрелял в Агента. Я учился жестокости у них. Это была школа жизни.


Весной на картофельном поле можно было найти прошлогоднюю промёрзшую картошку. Оттаявшая мокрая земля исторгала ужасные, похожие на коричневых лягушек картофелины. Они были вонючие и несъедобные. Даже голодные вороны, клюнув пару раз из любопытства, брезгливо тряхнув клювом, улетали в поисках более подходящей падали. А мы лазили по колено в талой грязи, выискивали, выковыривали и собирали гнилую мёрзлую картошку. Дома из неё маме удавалось выделить крахмал и испечь оладышки.


Объездчик иногда замечал «хищение колхозной собственности»… Пришпорив коня, он нёсся по грязному полю, угрожающе размахивая плетью.  Заметив его, стайка ребятишек замирала от страха, стоя по колено в холодной грязи. За трёхминутное ожидание ударов плетью некоторые не выдерживали и описивались… Мокрые штанишки выдавали страх и холодили, остывая на прохладном апрельском ветерке.  А Советская власть наводила Порядок. Объездчик сёк умело, сильно и с удовольствием, издавая устрашающее, похожее на кашель: «Хаки!.. Хаки!» От ударов дети падали в липкую холодную грязь, мордашками вниз, в землю… Мокро и холодно.   Страшно и  больно… Я так ясно и отчётливо помню эти сцены из «счастливого» детства, где забота Партии чувствовалась во всём. И весьма ощутимо. Как они могли так жестоко бить  голодных, больных детей? Не понимал ни тогда, ни сейчас. Даже после всего пережитого.


Мы возвращались домой избитыми, иссеченными, грязными, мокрыми, зарёванными. Родители утешали, как могли, но жаловаться в сельсовет никто не осмеливался. Это было время, когда за колоски взрослых судили и отправляли в ГУЛАГ. Жаловаться на объезчика значит на советскую власть, представителем которой он сам и являлся.


Осенью я пошёл в первый класс. Я узнал и про Ленина, и про Сталина. Узнал, что «всё вокруг родное, всё вокруг моё». Так зачем же нас били объездчики? Я не знал, не понимал, не верил. За что так били детей?! Ведь мы же не крали. А нас били…Так били…


 Верил я Маме, другу Ваське, деду Бородею, Небу, днём его облакам, а ночью звёздам… Объездчика Фомича (который был без ноги) я задумал выследить, когда пьяненький будет возвращаться домой, и ударить кирпичом по голове. Со мной в первом классе учился его сын. Со всей злостью, вспоминая, как его отец сёк нас плетью, врезал ему в сопатку. После этого на душе как-то полегчало.  Сынок палача обьезчика боялся меня, избегал встреч в школьном коридоре.


После избиения меня объездчиком ненависть, рождённая Агентом, удвоилась. Любовь вызывала природа, всё, что окружало меня – поля, леса, небо и звёзды… Я любил весь мир вокруг себя и только люди, представляющие Власть, Государство, порождали Ненависть, учили жестокости, учили ненавидеть. Я чувствовал в себе удивительную силу-силу ненависти. Что способствовало её появлению? Плеть? Гены? Наследственность? Примеры любимых героев Ф.Куперра и М .Рида.?


Интересно как бы формировался мой характер, как бы сложилась моя судьба, если бы Агент не унижал мать, не отнимал мою еду. А объездчик слез бы с коня и помог нам собирать колоски и подвёз к дому. Каким бы человеком я стал? Какую бы жизнь прожил?


Вынашивал план, как кирпичом дать по башке объездчику.  Понял, что могу не дотянуться так высоко до головы, а повторять ошибку, как с Агентом, не хотелось. Изобьёт до смерти. Пришла в голову мысль натянуть шнурок или верёвочку на тропинке, по которой он возвращался домой. Он зацепится и упадёт, а я выскочу из кустов и огрею  кирпичом. Возникала мысль спалить сельсовет, но там сторожом  работала мать моего друга, и эта тема отпала.


Наступила осень, кусты сбросили  листья и место планируемой засады стало неподходящим. Дождался лета.  Фомич на коне  плетью гонял с десяток пацанов, лакомившихся ягодами тутового дерева, листьями которого кормили червяков-шелкопрядов. Ягоды были сладкими, мы объедались и пьянели от счастья. Если мы не съедали ягоды, они опадали на землю и гнили, их клевали лесные и луговые птицы. Шелкопряда кормили только стеблями с листьями.


Но Фомич бил жестоко, наверное, как когда-то немцев. Мы разбежались в разные стороны, кто куда. А вечером, когда ходил встречать коз от пастуха, увидел плачущую мать моего  друга Кольки Липанёнка.  Оказывается, капелькой свинца на конце бича Фомич выбил глаз Коле. Колю отвезли в районную больницу. Спустя полмесяца он вернулся уже без глаза. И получил прозвище Косой. Отца у него не было. Мать привезла его годовалым из Германии, куда угоняли молодёжь на работу. Фашистскими выблядками называли с десяток детей, рождённых в селе во время оккупации от солдат и офицеров вермахта. Поэтому Колькина мать поплакала, попричитала, пожаловалась председателю сельсовета. Тот пробурчал, мол меньше надо расхищать колхозное добро, а детей воспитывать надо. Фоме осмеливались выразить возмущение только подвыпившие  мужики. Евдоким хватанул Фому за грудки и хрипло прокричал:


Что ж ты, сука, пацана  искалечил? За что,  гад? За что? За пригоршню ягод шелковицы?


–  Не тронь! Ты знаешь, что товарищ Сталин сказал? Товарищ Сталин призывает беречь соц. имущество, добро Родины охранять. – Фома брызгал слюной и сверкал железным оскалом металлических вставных зубов.


При упоминании Сталина Евдоким отпустил Фому и нехотя отошёл к  собутыльникам. Осторожно добавил, конечно:


– Я согласен с товарищем Сталиным. А вот ты, Фома, всё равно сука. И пацана искалечил на всю жизнь, хотя мог бы этого не делать. Или тебя премии лишили бы? Или с работы сняли ? Сука!


Я предложил Кольке отомстить Фоме. Поделился ещё прошлогодним планом ударить кирпичом по голове, или облить бензином. Колька заплакал и, качая отрицательно головой, сказал, заикаясь сквозь слёзы:


- Мамка велела молчать, а то её в НКВД заберут, как шпионку немецкую. Мамку жалко.


Колька, кроме выбитого глаза, стал заикаться. Глаз потерял – заикание приобрёл. Слабак Колька. Плачет. Стало жалко Кольку, его мать, живущую с чувством вины и страха, свою мать, себя, и я решил отомстить Фоме сам.


Зная, как рьяно Фома относился к исполнению своих охранных обязанностей, я решил уничтожить один или два охраняемых им объекта. Может, за такую служебную халатность председатель выгонит его с работы, а может, отдадут под суд. Судили же в сельском клубе Юрку, сына деда Бородея за  спетую по пьянке под гармошку частушку. Юрка, как все парни его сверстники 18  лет, ходил в основном в резиновых или кирзовых сапогах. В тот раз пришёл в клуб в резиновых калошах, их называли почему-то шахтёрскими. Это была толстая, уродливая, непрактичная обувь. Кто её изобрёл, не ясно. Над Юркой засмеялись: «Ну и скороходы у тебя, ты как на лыжах в них. Не жмут?»


Юрка выхватил у гармониста Яши гармошку и, залихватски перебирая пуговицы, запел:



 «…Спасибо Сталину грузину,


Что приобул меня в резину.


Я танцую, как хочу,


Ноги еле волочу… Их! Ха!»



Все смеялись, веселились, танцевали и пели. Кто-то написал донос, и Юрку увезли в район. Судили в селе, в клубе, наверно через полмесяца. Обвинили в высмеивании Вождя, неуважении и покушении на Авторитет товарища Сталина. Дали пять лет.


Я решил сжечь огромную скирду соломы и стоявший на отшибе сарай для овец. Раздобыл бутылку дорогого керосина, зажигалка у меня была своя, нашёл в окопе сделанную из винтовочного патрона. Учёл направление ветера, Учёл откуда могут раньше заметить огонь и потушить в начале поджога. Да и день выбрал, когда пьяным было всё село. Начало ноября, престольный праздник - Казанская матерь Божья. Было холодно. Мёрзли рук, текли сопли… Но мне удалось.Первая месть!


Я помню, как больно сёк плетью Фома. Но наслаждение, которое я испытывал, любуясь огнём горевшей скирды, было сильнее той боли. Я радовался, что мог, сумел отомстить. Мне стало легче на душе.


Скирда горела долго, почти три дня. Вокруг бегали подвыпившие селяне, привезли на лошадях несколько деревянных бочек воды, пытались трактором развалить скирду, но пламя разгоралось так сильно, что даже приблизиться к огню ближе, чем на 50  метров, было невозможно. Отомстил... На душе стало сладко. Это я запомнил на всю жизнь. За зло надо мстить.За умышленное зло!


Объездчик часто пил самогон с Калугиным. У обоих не было по одной ноге. У Калугина правой, у палача левой. Самогон жрали прямо во дворе, под деревьями. Стаканами. Закусывали, харкали, плевались, кашляли.  Орали матом.


Я уже припас тонкого немецкого телефонного кабеля. Он для маскировки ещё на заводе был выкрашен в тёмно-зелёный цвет. В траве его не видать. Две разбитых бутылки я прикрыл под лопухами уже давно. Острые концы донышек тоже были зеленоватого цвета,  я положил их в траве на месте предполагаемого падения объездчика. Лишь бы его не крутануло на единственной ноге хмелем в ненужную сторону. Рассчитал. Проверил. Зацепился и упал сам. Набросил  рост  взрослого человека. Всё должно получиться. Один конец провода наглухо привязал к штакетнику забора, протянул провод по травке и на другой стороне тропинки привязал к кустику на высоте приблизительно 10 сантиметров. Напротив, через дорогу, был пустой ничейный дом, после войны так никто и не заселился. Вокруг одичавшие кусты малины, смородины и вишни. Место для засады идеальное. В случае преследования  отход огородами.


Вот он шкандыбает, орёт  песню «Шумел камыш»… Бубнит. Плюётся и ругается во всё горло. Лучше б уж пел. Уже совсем близко. Я сидел в засаде совсем не так, как три года назад в ожидании уполномоченного. Тогда мне было семь лет. А сейчас почти одиннадцать. .Я был осторожней и расчётливей.  Сработало. Грохнулся. Судя по рычанью и усилившемуся мату, порезался точно. Поднялся. Пошкандыбал к калитке. Повозился со щеколдой. Открыл. Постоял несколько секунд в полусогнутой позе, видать, стекло вынимал из тела, и пошёл через двор к хате. Я мигом устранил следы ловушки. Главное, развязал  провод и спрятал. Бутылочное стекло искать и убирать не стал. Это не улика. Мало ли кто мог разбить.  В траве и бурьянах мусора хватало.  А вот натянутый специально провод мог навести на размышление.  Я  был так рад. Прямо сердце скакало в груди, будто подвиг совершил партизанский. Ох, как сладок вкус мести, особенно, если распробуешь его в раннем детстве. После сожжённой скирды мне удалось этого гада  опрокинуть на стекло. Я испытал счастье. Я победил. Мне было хорошо. Был доволен собой. Может, мой сверстник  где то так же радовался купленному велосипеду.  Жизнь у нас разная и радость тоже. Через пару часов волнение торжества спало и я заснул.


Через два дня узнал, крутясь возле фельдшерского пункта, что Объездчика увезли в район… накладывать швы.  Угодив в мою ловушку, он заснул на соломе возле сарая. А утром родня заметила. Они запирались в доме от его пьяных драк. Утром вышли, а он в засохшей крови валяется. Много крови потерял – из трёх ран. Одна на плече, две глубокие на боку, от донышек бутылочных.  .


Так я запомнил, что даже сильного врага, даже несколько врагов можно победить. Наказать. Отомстить. И от этого на душе будет сладко и радостно. А если при этом погибнуть придётся, то есть за что. Единственное, что меня не удовлетворило – то, что Объездчик не знал, кто ему отомстил. Даже вообще не знал о мести и наказании. Наверное, думал пьяная случайность.А хотелось, чтоб знал.


Спустя много лет мне попала в руки хвалёная, популярная книга, роман, толщиной в папироску, Селенджера «Над пропастью во ржи» и долго не мог понять смысла, не мог понять героя… Может, я тупой? А ведь Ивана Карамазова понимал. И Дмитрия, братка  его. Не ладили с папашкой.… А вот юного американца не мог. В беседах с интеллектуалами и снобами, обсуждая Д. Апдайка, я переводил разговор на Селенджера… Так, невзначай, – кто, что о нём знает и думает… Оказывается, конфликт поколений, разногласие интересов, ну, прямо «Отцы и дети» по-американски… Мне бы его проблемы. Его трудности были бы для меня лёгкостями. Он что, ходил как я, вынашивая в детском сердце желание убить Агента, чтоб не отнимал еду. Желание искалечить Объездчика за побои плетью… за выбитый Колькин глаз… за жестокость. За нищету и голод, в которых я жил, а хуже всего то, что при этой нищете меня ещё призывали хлопать в ладоши  и восторгаться заботой родного Вождя. Вроде мне хорошо голодать и радостно быть полураздетым. Искусственно веселиться, лживо смеяться и благодарить Великого, Огромного, Большого Сталина! Их ложь питала, выкармливала мою ненависть.


Голод официально назывался послевоенным – 46 - 48-е годы. А он фактически затянулся надолго… Но в коммунистической стране определили голод, его начало и конец те, кто сами никогда  не голодали.  И не знали, что это такое, какое состояние души и тела при голоде… Прилив радости, почти счастье, вызывали найденные лошадиные экскременты. Пригоршню зёрнышек овса можно было навыковыривать из конских « каштанов», от коня, страдавшего нездоровым пищеварением. Весной крапива и щавель. Из них варились супы – борщи, с добавкой туда берёзовых опилок. Мы, пацаны, находили себе подножный корм в лесу, на речке, в болотах.


В лес мы ходили, компаниями, как в столовую, как на пастбище. Ели растение, стебелёк которого был толщиной 5 –ть миллиметров, высотой 20-ть сантиметров, на верхушке жёлтый цветок. Мы называли его «баранчиком». Конечно, это не ботаническое название. Но паслись мы на лесных полянках, выедая эти спасительные растения, набивая животы и собирая букеты с собой, угостить близких. Иногда коллективный жесточайший понос зеленого цвета усаживал всех по кустам, и радости сытной мы испытать не успевали.


По берегам болот, речки рос камыш. Мы называли его чакан. Из самого дна вырывали стебель-пучок с корнем. Очищали от слоёв коры стебли и, добравшись до белого сердечника, сочного и сладкого, пировали. Иногда отплёвывались, если в торопливости съедали болотного червячка или жучка… Ели молодые побеги липы с молодыми листками и почками. Ели ароматно-сладкие цветы белой акации. Закусывали деликатесом: обдирали кожицу-кору с липовых палочек и беленькими голенькими,  дразнили муравьёв. Они тысячами бегали по влажным прутикам. Потом мы облизывали прутики с муравьиной кислотой, или уксусом, как там правильно называть, не знаю. Но это было наше природное меню. Мы не знали точно, что можно есть, а что нельзя. Нам подсказывали взрослые, пережившие голодомор 32-33-х годов. Мама россказывала, что тогда многие выживали съедая своих ещё живых детей, умерших родных. Меню детей послевоенного и военного образца страны коммунистов, которые пели в школах на уроках песни о Сталине, о Ленине – «…Один сокол Ленин, другой сокол Сталин, а вокруг летали соколята стаей»» Как нас оболванивали! Даже дикие племена в Африке, поклоняясь своим вождям и шаманам, подвергали критике и сомнению ошибочные решения царьков. А у нас  здравый смысл любого слова  вождей захлопывали… бурными аплодисментами, переходящими в овации. Да что же это за Страна  Такая?! Да что же это за люди в ней такие?! Как живём и как жить будем?…


Ну, я ещё мог понять, что была война, страна пережила трудности, разрушено хозяйство… и потому голод.  Такой период. Понятно. Но период затянулся надолго. Уже семь лет как кончилась война. Уже и бомбу сделали атомную. Чтоб американцы на нас не напали. А почему не наделали ботинок для детей много и недорогих, чтоб можно было быть нормально обутым?.. Ибо я носил, как и многие, сапоги немецких солдат с «перетянутыми передками». Это местный сапожник умудрялся разорвать переднюю часть сапога и укоротить её на несколько сантиметров. Из взрослого размера завоевателей сделать обувку  на худую ножку пацанов. Потом мы выстилали внутреннюю часть соломой. Эдакие стельки… Трудно ходить в таких сапогах.


Мы, пацаны, избавлялись от ужасной обуви, как только по весне высыхали тропинки. Земля ещё была холодной, но бегать босиком уже было можно. А летом мы вообще забывали об обуви. Только загнанные в подошву занозы и гвозди, сорванные ногти, напоминали о незащищённости наших босых ног.


Как-то на колхозном грузовике удалось поехать в районный городок. Так же босиком, как привык  в деревне. Я забрёл в универмаг, культмаг, и, насытив свой интерес к масштабам города, заметил на себе любопытные взгляды прохожих. Городок хоть и небольшой, но босым ходить по магазинам было не принято. Я кое-что понял, уточнив и сопоставив. Оказывается, я был похож немножко на Тарзана , или «Крокодила Денди», попавшего из джунглей в цивилизацию.


Вывод: быт всё же, в какой-то мере , определяет сознание – я был уверен, что одеваться надо, когда наступают холода, чтоб ноги не мёрзли, а раздеваться также надо, когда становится тепло. Иного назначения обуви и одежды я не знал. Но то, что Большой Великий Сталин думает обо мне и всё время делает мою жизнь всё лучше и лучше, всё прекрасней, я не чувствовал. Не замечал. Не верил. Странно,но многие мои сверстники, жившие так же как я, верили. Почему? Им ведь тоже было плохо.  Когда я вынашивал  план   мести,  мои сверстники  торжественно читали   хвалебные стихи о родном Сталине поэта Сулеймана Стальского.  Почему я другой? Не такой   как они?.Одинаково живём, а поразному реагируем.


Но больше всего протестовало моё  Я против лживых восторгов. Я должен радоваться своей нищете и голоду. Моим израненным, избитым, исколотым босым ногам. Если бы количество ссадин на ногах перенести на ботинки, они были бы изношены, изорваны, их надо выбросить. А ноги не выбросиш.  При моём активном детстве всё зарастало, как на собаке. Одни ранки заживали, другие возникали.  И только когда в тазике с горячей водой отпаривали «цыпки», (трещины на коже,) я тихонько подвывал от боли, будучи уверен, что ни Тимур с его командой, ни Вася Трубачёв такого удовольствия не испытывают  Мне ближе и роднее были Том Сойер и Гек Финн. Я верил им. Понимал. Любил.


Почему в душе мальчишки огромное место занимали, страх, желание есть, ненависть и месть…? Я размышлял , думал над этим часто, пытался понять, разобраться детскими мозгами.


Хотя учительница, дорогая Варвара Наумовна, со всей педагогической искренностью убеждала нас «… что всё вокруг родное, всё вокруг моё!.. Спасибо Сталину родному за наше счастливое детство!» Не верилось мне в это нисколько. Это были только слова. А действительно окружавшая меня жизнь отрицала эти лозунги, разубеждала меня, доказывала обратное.


Я рос, взрослел, много не понимал, не знал, почему так говорят и так делают. Мне не хватало ни ума, ни опыта, чтобы разобраться, найти Правду и Справедливость. А Ненависть росла вместе со мной. Она разрасталась в душе и заполняла всего меня. Я очень много читал. Книжку проглатывал за пару дней. Вечерами мама запрещала читать, экономили керосин. Зато днём, сидя у замёрзшего, затянутым толстым слоем льда и снега окошка, я с радостью читал об индейцах Фенимора Купера и Майн Рида. Мне нравились честные и отважные воины всех племён. И когда попались книжки про пиратов, они сильно всколыхнули фантазии. Особенно «Чёрный мститель Испанских морей». Я представлял, как на подводной лодке я торпедирую советские корабли…(Я помню свою не объявленную войну против комух ,ясно, отчётливо. Но понять откуда это во мне –и сейчас не понимаю). Даже мечтать, фантазировать приятно…Они будут гореть, как та Скирда соломы. Так я уничтожал злое Государство с Агентами и палачами Объездчиками. Моё государство должно быть добрым и справедливым, оно должно помогать людям, чтобы жили лучше, чтоб была еда и обувь с одеждой.


Например, вместо Агента приходит к бедной бабе Воде человек, чем-то похожий на нашего учителя географии, стучит в калитку и говорит: «Здравствуй, бабушка. Государство узнало, что три сына твоих на войне погибли. А ты больная и старенькая. Вот тебе конфеты и пряники, и лекарства тоже».


Или к моей маме зашли и сказали: «Ты работаешь с пяти часов утра и до темна. А коровы всё равно купить не сможешь. Она дорого стоит. И ты таких денег не заработаешь никогда и никогда не будешь её иметь. Вот Вам колхоз решил помочь и выделить маленького телёночка, выкормите, и будет у вас своя корова. Ваш сын будет лучше питаться, будет здоровей, сильней. Будет больше и лучше работать,  приносить пользу всем людям по Справедливости».


Но чтоб эти мечты стали явью, я должен стать тем Чёрным Мстителем, топившим королевский флот. Я должен стать Чёрным Мстителем Советских Морей и уничтожать корабли Государства, причиняющего людям горе и зло. Свою тайну я закодировал аббревиатурой в стиральной резинке, вырезав лезвием на ней четыре буквы «Ч.М.С.М». Этой печаткой я метил всё: и тетрадки, и дневник, и свои книжки. «Чёрный Мститель Советских Морей» - мечта вместо пионерской.


 Ведь это не только сжечь скирду. Я планировал, вынашивал сладкие мечты воевать, бороться, топить советские корабли. С каким наслаждением я повторял про себя свою заветную тайну, клятву: «Чёрный Мститель Советских Морей» - Ч.М.С.М. Чесно признаюсь: даже сейчас не могу понять себя.


Мама приобщала меня к Богу. Церковь в селе взорвали коммухи, как и по всей стране. Под службу приспособили большой дом на холме, когда-то принадлежавший трудолюбивому крестьянину. За усердие в труде и нажитый дом его обвинили в куркульстве (кулак) и сослали в Сибирь. Так что, хорошо трудиться было опасно для человека.За усердие посадят,а результат отберут по закону. Когда меня мама крестила, я не помню. А вот причащаться повела лет в семь, перед школой. В церкви было полно народа. К попу стояла очередь. Люди подходили к священнику, он что-то говорил из молитвы, крестил и давал что-то съесть (кусочек просвиры). Потом надо было поцеловать крест. Я не был избалован домашней лаской и целовать, как и целоваться, не умел. Я видел, как люди прикладывались губами к распятию и уходили. Мне казалось, так просто губами мало выразишь, и я решил угодить маме и священнику. И с искренним старанием лизнул крест языком. Батюшка с нескрываемой укоризной посмотрел на меня и перевёл взгляд на мать. Она также расценила моё старание как баловство. Они меня не поняли. И когда мы вышли из церкви, больно ткнула меня в спину.


-Стыдно, позоришь меня перед людьми, окаянный! Ой, горе ты мое!-запричитала жалобно и зло. Плакала долго, видимо, имея для этого свои причины.


Мать была ко мне в одинаковой мере добра и сурова, в зависимости от моего поведения.  Справедливое наказание я переносил молча, плакал редко, что очень злило мать, понимая отсутствие рёва  как отсутствие раскаяния. Иногда сама долго и пристально смотрела на меня, потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, резко обнимала меня, прижимала к себе и молча плакала. Слёзы капали мне на стриженую макушку, на шею и тёплыми капельками стекали по худой спине. Мне было жаль мать, когда она плакала, хоть от злых оскорблений Агента, хоть от какой-то иной непонятной мне причины. Раз мать плачет, значит, в мире что-то не так… Она очень уставала. Работала, как и большинство в селе, от восхода до темноты. Летом это выходило 18-ть часов. Их них 10-ть часов на колхозных полях, выращивала гектар сахарной свеклы. Остальное время по огороду, по домашнему хозяйству.  Живность требовала ухода, огород, приготовить еду, убрать, постирать.


Иногда поздним вечером, уже перед самым наступлением темноты она шла к соседке – там, на спиленных стволах деревьев рассаживались соседские женщины и делились своими думами, говорили о разном. Мне было неинтересно. Я ложился вдоль толстого бревна, а голову клал матери на колени и смотрел в небо. Меня всегда околдовывало ночное небо. Оно завораживало удивительной тайной, неизъяснимым магнетизмом. И я уходил в свой мир – Неба, Звёзд, Тайны…У меня были свои любимые звёзды и созвездия. Я придумывал им свои имена. И незаметно засыпал. Наговорившись между собой, соседки расходились по домам. Мама будила меня, и я полусонный брёл домой и засыпал как убитый.


Чем старше я становился, тем шире становился круг моих обязанностей.  Кроме  надзора за козлятами и утками, увеличивался объём работы и на огороде: полоть, окучивать, рвать бурьяны, а перед этим вскапывать землю лопатой, сажать, сеять. Скажу откровенно, не доставляло мне это никакого удовольствия. Тяжёлый это труд, даже для взрослых, а для меня тем более. Слово «трудолюбивый» для меня не онятно. Любить труд? Работу? Шахтёр, в поте лица долбящий уголь, в пыли и тесноте, навряд ли любит это занятие – труд. Навряд ли нравится и грузчику тягать и поднимать тяжести, наживая грыжу и надрывая позвоночник. Надо – это я понимаю, ибо это необходимость. Но любить – не понимаю. Может, творческий труд:  писать стихи, музыку, рисовать – это возможно. Но из формирования  характера рядом с Ненавистью, которую зародили Агент с Объездчиком, в сознании вырастала категория Надо. Это значит очень Важно и очень Нужно. Это твёрдое, железное, неудобное и неприятное Надо давило на сладенькое Хочу. Хочу на речку с пацанами, попрыгать с обрыва, поплавать и понырять… А Надо идти в лес за дровами. Так вот я привыкал заставлять себя  трудным словом Надо побеждать сладенькое Хочу. Я брал за пояс маленький топорик (после книжек про индейцев это уже был томагавк) и шёл в лес.  Два километра до леса, ещё пару километров побродишь по лесу и назад с тяжелой охапкой дров. По самому краю и вглубь до двух километров лес был вычищен от дров, хворост подобран, валежника нет, а сухие ветки на деревьях уже кем-то срублены. Поэтому я шёл в глубины леса. Осматривал старые толстые дубы и, обнаружив на высоте  в пределах 8-ми метров сухие ветки, забирался наверх, чтобы их срубить. Нелёгкой  была задача, так как ствол был очень толстый, и обхватить его ни руками, ни ногами я не мог. И ветки, за которые я мог бы ухватиться, начинались в трёх, а порой и в пяти метрах от земли. До крови обдирал внутреннюю сторону ног, от пяток до ляжек,  локти и живот. Но забирался. Главное добраться до ветки. Оседлал верхом и отдыхаешь себе, как царь. По веткам уже легко было подниматься выше... Устроившись поудобней, начинаешь рубить ту сухую, ради которой лез на дерево. Иногда таких веток было две, даже три.  Ветки толщиной в руку взрослого человека, и маленьким топориком, находясь в полуподвешенном состоянии, рубить сухой дуб нелегко. Ударишь десяток раз, отдохнёшь и снова. Потом собирал срубленные ветки в охапку, связывал припасёнными верёвками и нёс домой. Дорога до дому с таким грузом нелёгкая. Через каждые семьсот метров приходилось отдыхать. Облегчённо сбрасывал с плеча дрова, падал рядом и с наслаждением растягивался на траве. Ох, и хорошо лежать было. А потом Надо было прервать наслаждение отдыха. Охапку надо было за легкую верхнюю часть поднять и поставить на «попа»,  вертикально, выбрать осторожно центр тяжести и, подседая, взвалить ношу себе на плечо. Предварительно подостлав вырванной мягкой травы, чтобы дрова не больно тёрли плечо. Дров хватало на пару дней топить, варить еду, печь хлеб. Но надо было делать запас на зиму, хотя зимой тоже возил дрова, только на санках. Из леса ещё носил дикие яблоки и груши, в мешок набивал три ведра и тоже тащил с передышками. Дома мама резала плоды пополам, сушила на солнце и зимой варила компот.


Любую посильную работу я выполнял, не всегда охотно,  но повинуясь, понимая , слову «надо».


Только одна  очень важная особенность моего детства вызывала буйный протест: нас заставляли побираться,  просить милостину, попрошайничать. Ребятишки от 5 до14 лет, по двое, трое, иногда сопровождая стариков или калек, ходили по соседним сёлам, стучались в зажиточные дома и просили « ради Христа», хлебушка, что подадут... Зажиточные дома были из кирпича и крыши железные. Крепкие заборы из досок. Таких домов было мало, а просивших много..Дома строили не на взятки. Хозяева трудились семьями по18-цать часов. За созданный достаток, за избыточную трудовую активность их Комухи объявляли «кулаками» и в Сибирь. Несколько  раз вынужден был пойти и я. Ещё до школы, лет  шесть было. Помню всё, как дразнили «побирушками», прогоняли палками и собаками. Было противно. Я воздержусь от слова «унизительно», ибо тогда я так не понимал происходящее.  Скажу так- было очень плохо. Пухли от голода. Болели лишаями и «золотухой». Как только пошёл в школу, наотрез отказался от попрошайничества. Подрабатывал у соседей пригоняя и отгоняя скотину, вырывал бурьян, таскал воду из колодца.. Платили кусочком хлеба, парой картофелин, свёклой. Натурооплата. Зарабатывал.


С 10 лет добавилась летняя работа в колхозе. Как и многие мальчишки, я начинал с водовозки. Коня помогал и учил запрягать конюх. Это дело не простое. Коню должно быть удобно тянуть телегу двух- или четырёхколёсную с деревянной бочкой, закреплённой горизонтально. Сверху квадратная дыра  с крышкой, куда надо было вёдрами заливать воду, а снизу, сзади, торчала деревянная пробка - затычка, из которой в вёдра наливалась вода. Летом по жаре спрос на воду был огромен: отвезти трактористам на полевой стан, отвезти комбайнёрам за пять километров, косарям на луг отдельно. Бочка была  вёдер на 40. За день смотря на расстояние, я вывозил около десятка бочек воды. Это приблизительно триста вёдер в вручную из колодца для питья, из речки для технических нужд, полевых машин. О рукавицах (летом) никто не имел представления. На ладошках были рваные мозоли от лопнувших пузырьков кожи, руки болели от ногтей пальцев до плеч и лопаток, болела спина, болело всё. Уставал так, что иногда засыпал за столом раньше, чем мама успевала налить борщ. Утром маме с трудом удавалось меня разбудить. Я был вялый, сонный, слабый (вчера не ел…), одним словом, никакой. И только когда в сознании пробивалось через дрёму могучее слово «надо», я окончательно просыпался. Запрягал коня и на работу. Строить Коммунизм.Всё таки грешен и преступен  я  за участие в зарабатывании куска хлеба.


Лёгкой и весёлой была работа на сенокосе. Ворочать сено, чтобы сохло, собирать его в копны. Интересно и на скирдовании соломы. Работали на волокуше. Это или большая лестница с верёвками по краям, или только длинные верёвки, привязанные к двум парам быков (волов). Заводишь эти верёвки вокруг копны соломы и тянешь волоком по стерне до скирды. Там солому вилами подают наверх и укладывают в скирду. Это делали опытные умелые мужики.


Нравилось пасти стадо коров. Колхозных пасли профессиональные пастухи. А личный скот пасли по очереди. Поскольку у нас своей коровы не было (это считалось богатством), то меня нанимали за харчи пасти за кого-то из соседей. За световой день я успевал прочитать полкнижки и  получить еду.


 Тому Сойеру с Геком Финном не понять моих трудностей. У них рабов чёрных на плантациях уже запретили бить плетью, а в Стране Советов юных пионеров секут ковбойско-цыганским кнутом, как псов диких. Кольке глаз выбил, сука. И мой подножный корм удивил бы Робинзона Крузо на необитаемом острове с богатой флорой. А я жил в стране, не на острове, я так жил под руководством Мудрого Вождя и Партии коммунистов. Болели животами, дристали зелёным поносом. Да многие так жили,  я признаю это. Но за многих говорить не буду. Они утираются Мудростью Вождя и счастливы, а я бунтую, готов воевать. Готов… вот только вырасту. Научусь, как надо бороться с коммухами.


Весной 1953-года умер Сталин.( Село не было радиофицировано до 1958 года. Газеты приходили иногда с двухдневным опознением из за весенней распутицы) В райцентре  радио - огромная кастрюля на столбе, с нотками скорьби провозгласило:«…Говорит Москва…» Мало ли что говорит. Пока из ЦК пришла директива в Обком, те позвонили в Райком, райкомовцы разнесли эту весть по колхозам. Всё боялись ошибиться в сообщении. А вдруг что не так. Расстреляют за торопливость. Парторг плакал. Директор школы и учителя плакали. Я испытал явную радость, хватило ума скрыть это. Радовались родственники посаженных в тюрьму людей по 58-ой - «… за антисоветскую…»: за куплеты, за «вредительство» и за «хищение коллективной собственности»…за «агитацию и поропаганду»…


По-разному реагировали на смерть Сталина… сапожника-палача, на всё реагировали по разному. Даже в деревенских масштабах к примеру: объездчики секли плетью многих детишек. Одних в этом году, других в прошлом. Одним попало меньше, другим больше. Десятки из моих сверстников, младших и старших были жесточайше биты плетью. Поплакали, повыли, залечили рубцы и всё. И только я один мстил и за себя и за других. Что я - глупее, смелее или злее других? Я ведь на героя не претендую. Просто из меня пёрла сила и желание погасить зло, сила справедливого гнева. Ведь если бы вместо избиения плетью, он подвёз меня на коне вместе с сумкой колосков, я бы ему нарвал роз дворовых и букет подарил бы. Значит, оценка добра и зла адекватна, формировалась правильно.


  Была мысль облить Объездчика из бутылки бензином и поджечь. Очень интересная мысль. Осуществимая! Я вынашивал ее . Планировал. А пока , заметив упившегося самогоном сторожа, я поджог не разгруженную телегу с сеном  Горело велеколепно. Огонь перекинулся на угол коровника. Сгорела часть соломенной крыши. Коровы были на выгоне . Животина не пострадала. А моей радости  хватило бы  на весь класс, на всю школу. Но это была моя тайна..Я наслаждался ею.   Я  чуть познее понял, пришёл к твердому выводу- умышленно причиненное  зло – прощать нельзя. Зло будет продолжаться. И ты способствуешь этому, не наказав его  сразу, в начале. Я повторяю и повторяюсь, но это главный, основной принцип в борьбе со Злом.  Имею в виду тяжкое Зло, а не капли от мороженого на туфли…


В школе иногда пели гимн СССР. Были такие в классе, что старались, искренне и торжественно. Я переделывал слова и пел по-своему:



… Союз разрушимый, Республик невольных


Схватила за горло могучая Русь…


А позже песню из кинофильма «Щит и меч» переделал:


… С чего начинается Родина?..


С замков на воротах тюрьмы,


С дорог, что этапами пройдены


От Мурманска до Колымы…



С русскими людьми вожди могли делать, что угодно. Главный критерий качества жизни был один: «… лишь бы не было войны…». Это значит, чтоб не бомбили, не стреляли… Остальное терпеть можно. Вот именно: не жить, а терпеть, выживать. Нищета, голод и беспрекословное повиновение идеям вождей стала нормой жизни. Отсутствие элементарной свободы и человеческих условий для жизни стали привычными. Главнее - «…чтобы не было войны…» А может, она нужна, необходима, как спасение, разрушение Красного Зла и обретение свободной обеспеченной человеческой жизни. Ведь войны были и освободительными. Если где –то свергнули режим, значит, правильно, хорошо. Если представить это у нас  значит «контра», « анти», плохо.


После окончания седьмого класса в 14 лет я стал работать грузчиком на автомобиле. В колхозе было четыре автомобиля, старый ЗИС-5, полуторка и два ГАЗ-51. На грузовике с водителем Мишей мы ездили за жомом (жмых от сахарной свеклы, остаток при производстве сахара, похожий на мокрые макароны) на сахарный завод, расположенный в 35 километрах от села. Ну и тяжёлая работа: открывался задний борт и бармаками (огромными вилами из прутьев, расположенных близко на сантиметр друг от друга, тяжеленными ещё пустыми, без груза) я набрасывал мокрый жом на кромку  кузова. Набрав десятка два лопат, я залазил на кузов и перебрасывал всё до кабины. И так мокрым тяжёлым жомом наполнялся весь кузов грузовика чуть выше бортов. Рессоры прогибались. Груз превышал в два раза конструкционные расчёты. Но исчезала страшная усталость, когда Миша доверял мне руль. Так я научился водить автомашину.


Учёба в школе давалась легко. До 5-го класса задачка, читаемая учительницей у доски, решалась мной устно, ещё до окончания условия. Щёлкал как орешки. Так просто, не любя. А вот литературу любил. Любил географию, историю. Любил читать книги. Школьную библиотеку вычитал до дна, потом сельскую. Летом читать было некогда, только во время отдыха от работы. А зимой удавалось читать, сколько хватало светового дня, коротенького. Свет проникал через вечно замёрзшие окна, как через плотно завешенные шторы. А за керосиновую лампу мама ворчала. Разрешала использовать её ,только делая уроки, экономя  керосин. На лыжах ходил за пятнадцать километров в район, где выбирал новые для себя книги. В порядке исключения мне разрешали брать по несколько штук. Господи, ну, зачем мне было тратить время 13-летнего пацана, глаза и керосин на огромную «Очарованную Душу» Р. Роллана, из которой я ничего не понял, и на не менее огромную «Семью Тибо», автора которой я не помню. Лучше бы ещё раз перечитал Дж. Лондона, «Тома Сойера». На районных смотрах художественной самодеятельности я декламировал стихи и басни. Несколько раз выигрывал конкурс и получал приз в виде отреза материи, из которого мама шила рубашку или штаны.


. Мы не были детьми самогонщиков, воров или проституток. Классические, по Некрасову «…крестьянские дети…» Дети природы… Ну откуда же тогда проросло так рано, так примитивно зерно детской сексуальности, выраженной в безобидной форме игр, подражания  и любопытства… Всё было так мало и ничтожно, как и мы сами.  И я не чувствую ни вины за то, что сейчас в этом признаюсь, ни раскаяния, что это когда-то было, ибо это проявлялось так просто и естественно, как прорезались зубы в детском возрасте. Визжать от восторга, что «это» было, не стоит, как и скорбить тем, у кого подобного не произошло. Я обещал быть откровенным, даже если это повредит мне.  От взрослых мы прятались… Подсознательно и сознательно чувствуя, что за «Это» влетит. Это была наша детская тайна. Наши игры в «папу- маму», «доктора».  Минисексуальная игра возникала так просто, непосредственно, как игра в прятки, у девчонок в куклы, у мальчиков в войну. Потом всё надоедало, прекращалось так же внезапно, как и начиналось. Становилось не интересным. И мы возвращались к обычным детским забавам.


Лет в 10 увидел, как 14-тилетний Васька онанировал. Это было ново и интересно.  Васька дёргал себя за пенис минуты три, и вдруг брызнула сперма, которую я увидел в первый раз. Как-то противно стало, неприятно, интерес пропал. Хотя избежать возрастного мальчишеского порока  лет в 13 не удалось. Здесь все как у всех. Или почти. Обобщать не буду. Лучше о себе.  Так правдиво и   понятно.


После 12 лет меня стали интересовать разговоры среди мужиков про баб. Интересовала эта тема всё сильнее, хотя не понимал и половины из услышанного. На всю жизнь запомнились слова одного мужика: «Если б у члена были глаза, он бы никогда не полез в Пи…» Неужели она такая страшная у взрослых баб? Так что за ужас мог бы увидеть пенис, если б имел глаза? Загадочно. Очень интересно. А  Прокоп ,распивая самогон, под гогот мужиков достал член и замерил его обломанной соломиной. Послал пацана за школьной линейкой, и приложив к ней соломинку  довольный , торжествующе  заржал:


-Ну, что я всегда говорил! У нормального мужика член должен быть , чтоб хватило на два раза взяться рукой и на раз укусить!Га-га .Гы-гы!!!22 сантиметра! А ху-ху, ни ха ха!—Торжество пёрло из его гнилозубого рта вместе с омерзительным зловонием.


Взял в две руки соломинку, сверху торчал  4-х  сантиметровый кончик. Прокоп был счастлив на пике успеха и популярности. Мужики хлебали самогон и весело ржали над забавами Прокоши.


Потом его хвастовство надоело.Тимоха дал ему в рожу. Клацнули зубы и Прокоп опрокинулся на спину. Тимохе саданул по бороде сосед Прокоши…Но не опрокинул. Каждое самогонопитие заканчивалось мордобоем. Активным, с дрынами заборными, или так себе, простенькими, кулачками. Прибегали жёны, с криком растаскивали своих мужей, иногда били их, иногда сами опрокидывали на себя «корзину с кулаками». Весело и радостно жилось в Советской деревне.


В июне на сенокосе я увидел чудо. После трёхчасовой работы объявили перекур на часок. Кое-кто ел принесённую еду, кто болтал под копной, кто побежал на речку искупаться. Я тоже наплавался вдоволь и возвращался к месту общего отдыха. Под одной из копен увидел лежащую женщину. Подойдя ближе, узнал Полину Петровну, училку литературы. Первый год после института читала в 5-х – 7-х классах. Она лежала как бы на животе, чуть на левом боку. Левая нога была вытянута, а правая согнута в колене и поднята к животу. Словно бежала лёжа. Лёгкое платье было заброшено ветерком на бедро, и мне было видно ВСЁ. Я остолбенел и смотрел как зачарованный. Это было чудо. Я даже дышать перестал. Чтобы не услышала, чтоб не проснулась. Я зрительно впитывал всю открывшуюся впервые тайну. Всё это длилось несколько секунд. Это важнейшее событие.  Но праздник испортила обыкновенная муха. Она приземлилась на бедро, потом перелетела на маленький розовый язычок, видневшийся между волосатых коричневатых губ. Полина шевельнула рукой, прогоняя муху, одёрнула юбку.  Я мгновенно спрятался за копну, потом отошёл к общему месту отдыха. Дышал так, будто стометровку пробежал. Под впечатлением увиденного, какой то окрылённый, мог бы перепрыгнуть через стог сена. Праздничная радость переполнела душу юнца. Почему тогда мужик сказал: «Если б у члена были глаза, он бы никогда не полез в Пи…» Ничего страшного я не заметил. Вроде всё нормально. Хотя как не нормально,я не знал. Может, если заглянуть в средину, вовнутрь?.. А что же там?.. Что? На эти вопросы ответы пришли позже. Но сейчяс сердце колотилось, праздник, событие.


В какой-то мере это любопытство удалось удовлетворить, заканчивая седьмой класс. Был пустой урок, заболел математик, заменить было некем. И нам объявили внеклассное чтение. Два второгодника, Черкашин и Грек, я и Витя по прозвищу Гестапо, решили осмотреть всех девчонок в классе (около 15 человек) на предмет наличия волос на лобке. Наше заявление было воспринято как шутка с аккомпанементом «гы-гы-хи-хи». Но план осуществился немедленно. Ножкой стула и шваброй крепко подпёрли дверь, с передней парты кинули на учительский стол толстенькую в светлых кудряшках Шуру по кличке Сулла, сходство с древнеримским императором заметил Коля Липанёнок, и прозвище приросло. В руках четверых крепких ребят она не имела шанса, подёргалась, покричала, рот ей закрыл Грек, задрали юбку и спустили штанцы. Да, светлые кудряшки покрывали лобок. Отпустили. Она села и расплакалась. Осмотрев ещё трёх, мы нашли подтверждение волосатости лобков. Больше всех плакала Нина Иванова. Самая красивая девочка в классе. Поговаривали, что она была не равнодушна ко мне. И моё участие в унизительной акции возмущало её больше всего. И ещё она сопротивлялась от двойного стыда – у неё были рваные и многократно заштопанные трусы, видимо, принадлежавшие её матери. И только Людка Лемеш (металлическая накладка на плуге) вонзила мне в руку стальное перо ручки для писания вместе с чернилами, глубоко и больно. Надо же, попало именно мне, хотя норовила выколоть глаз Черкашу. Больно до крови укусила Грека. На ней наш осмотр и закончился. За это хулиганство второгодников отчислили, исключили из школы навсегда, а нас с Витей Гестапо на 15 дней. Ну и вдобавок отец Шуры Суллы крепко отлупил нас сразу же возле школы, после разборки на родительском собрании, созванному по этому ЧП. Отец ещё одной девчонки побил спустя неделю. Про  Витьку не знаю, а меня гонял по огородам долго и, насигнув, сбил с ног кулаком в челюсть, попихал ногами в вонючих от навоза сапогах, пригрозил убить, если ещё раз прикоснусь к его дочке. Да, дорого обошлось любопытство и познание на секс-поприще. Но раскаяния почему-то не испытывал. Видимо, пакостный я в этом плане. Переходной возраст?  Переход к  чему ? К кобелиной страсти?..


Окончил школу с тремя четвёрками, остальные пятёрки. Пошёл работать в колхоз. Был закреплён как грузчик за Мишкиной машиной. Мне исполнилось 14 лет, рост 170 см, вес 60 кг, физически развитый. Подтягивался 15 раз и отжимался 30. .Двухпудовую  гирю  жать ещё не мог, а толкал три раза. Среди своих сверстников был самый сильный.


Грузить приходилось всё: и зерно из-под комбайна грузить и выгружать, мешки с зерном на мельницу и с мельницы уже с мукой обратно в кузов. Разное сельхозоборудование на станции с платформы, лес кругляк и доски… Трудился, старался, зарабатывал трудодни. Мишка давал руль. Мать была довольна. Если Мишка становился на ремонт, что случалось часто,– машина старая, – я помогал ему. Но когда возникала необходимость отогнать с полсотни коров и бычков на мясокомбинат в Тамаровку, я был в первых рядах. На коне, верхом с седлом, 3 – 4 всадника, мы гнали за 75 километров это маленькое стадо. Гнали целый день. Выгоняли рано, в 6 утра и к вечеру уже сдавали на мясокомбинат. Потом возвращались домой. У меня была кобылка Ветка, послушная и быстрая. Я успевал сделать по центру района пару кругов рысью, а хлестнув Ветку, и галопом. Ну, ковбой с Дикого Запада. Но те поездки были не часты, и я возвращался к автомобилю, к вилам, лопатам, мешкам.


Кроме чтения книг, огромное значение в моем детстве имело кино. Два раза в неделю кинопередвижка привозила аппаратуру, и демонстрировали фильмы. Клуб (как и церковь) располагался в обычном доме, сосланного в Сибирь трудолюбивого мужика. Дом был большой по меркам села, для семьи – большой, а для клуба – маленький. Выбили перегородки, внутренние стенки, и зал  приблизительно 10х10 метров вмещал столько людей, сколько приходило. Иногда набивалось, напрессовывалось народу столько, что передвигаться, выйти было невозможно. Курили почти все ребята и мужики. Через плотный дым невозможно было разглядеть лицо человека в двух метрах от себя. Три человека были главными: завклубом, киномеханик и моторист (помощник). От этих людей зависело, будешь ли ты счастлив этим вечером или нет. Попадёшь в клуб – счастья на всю неделю пересказывать и смаковать увиденное, не попадёшь – горькая обида и сожаление. Не надеясь на милость этих трёх особ, мы искали свои способы проникнуть в зал. Самый простой – это сдать в магазин пару пустых бутылок или пару яиц куриных, на детский билет хватало. Но в то время каждая бутылка была на счету, а количество завтрашних яиц мама знала уже вечером, как-то прощупывая кур, определяла точное количество. И если на следующий день не хватало, то я бывал разоблачён без сомнений с её стороны.


Оставались другие способы. Можно было спрятаться под сценой. Иногда мы так и делали. Но моторист набирал ведро воды из колодца и выливал под сцену. Мы, мокрые, выскакивали, как хомяки из норки. Если это была холодная осень, начало зимы, то простуда была гарантирована. Иногда взрослых ребят просили, чтобы кинули с улицы в форточку, приземлялись, как придётся, падая на голову, но счастье просмотра фильма возмещало боль.


В 14 лет мне пришлось выслушать и узнать одну новость, которую открыла мне баба Водя. Я помогал ей по хозяйству, по-соседски, то воды принесу с десяток вёдер, наполнив кадку, стоявшую в саду, то чужих коров выгоню с её огорода, чтобы картошку не вытоптали, то дров нарубаю.


Однажды она поманила меня к себе:


 -Зайди, посидим в садочке на лавочке, поговорить надо.


Я зашёл, поздоровался и, усевшись на скамейке, приготовился слушать, думая, что речь пойдёт о какой-то помощи, может сходить надо в магазин. Он был расположен за два километра в центре села, а баба Водя хромала.


Она долго смотрела на меня, внимательно, как бы изучая черты моего лица, потом грустно задумчиво произнесла:


– Большой уже стал. Понять должен. Пора тебе узнать. Долго думала – говорить тебе или не говорить, колебалась. Вот пришла к выводу, что надо сказать всё, чтобы ты знал, а там воля Божья да судьба…


Я напрягся весь, не ожидал такого вступления. Предчувствие какой-то тревоги охватило меня. Я молчал, но весь мой вид говорил, что готов слушать бабу Водю. Она ещё раз посмотрела на меня, вздохнула и начала рассказывать:


– Летом это было, в 1943-м. Наши уже гнали немцев вовсю. Под Прохоровкой, сказывали, расколошматили фашистов начисто. Немцы отступали назад, откуда пришли. И танками ехали, и автомашинами, и пешком целыми колоннами шли и шли без конца… И вот однажды легковушка чёрная пофыркала мотором и затихла. Остановилась у моей хаты. Предпоследняя она в селе, деда Давида сгорела, а моя-то целёхонька. Я во дворе была. Смотрю через плетень. Офицер вышел из машины, обошёл вокруг и заднюю дверцу открыл. Что-то лопочет по-своему, не разберёшь. И вдруг крик бабий из машины. Такой крик я знаю. Так бабы кричат, когда схватки, когда рожают. Офицер достал фляжку с водой или спиртом, какое-то полотенце извлёк из чемодана, суетился, что-то бормотал, был растерян. И как-то случайно меня заметил. «Ком! Ком!»  кричит, рукой машет. Я подошла. На заднем сиденье лежала красивая молодая женщина, бледная в слезах, искусанные губы кровоточили. Она была беременна, у неё начались схватки… воды уже отошли. И что меня удивило, русским языком сказала: «Помогите мне, пожалуйста, скорее, а то умру». Мы с офицером занесли её в мою хату, нёс он сам, я калитку открывала, придерживала.  Кровать приготовила, занявшись своим повитушным делом. Ох, трудные были роды,  преждевременные. Ребёночек-то родился синюшный, маленький, где-то на два кило не вытянет. Через мои руки не один десяток сельчан прошло, а такого немощного не было. Даже плакать не мог, сил, видать, не было. Обмыла тёплой водичкой, пуповину завязала, как положено, завернула в полотенце и обложила двумя грелками с горячей водой. Матери удалось остановить кровотечение. Вымученная, испуганная, измотанная лежала, бледная как полотно. Под окнами ревели машины, топали колоны немцев. Война шла на запад. Роженица открыла глаза, хотела что-то сказать, но вместо голоса – шёпот из пересохших губ: «Живое дитя или нет? Хочу видеть его». Я поднесла к ней сито, в котором обложенное грелками лежало маленькое существо, неподвижное, без признаков жизни. Но видно было, что  дышит. В калитку стучал прикладом какой-то немец, что-то громко кричал. Возле машины крутилась ещё пара солдат, о чём-то споря и жестикулируя. Офицер выскочил из хаты, выслушал их, вернулся встревоженный. Что-то объяснил роженице, и она стала пробовать встать. «Бабушка, спасибо Вам, что помогли мне. Надо ехать, красные наступают, фронт приближается». Идти она не могла. Немец взял её на руки, а она схватила и прижала к себе маленькое ситко с малюсеньким младенцем. Немец понёс их к машине. Уложил её на заднем сиденье. Повернувшись ко мне, взял мою руку и поцеловал. Потом снял с пальца золотой перстень и протянул мне. Как-то неправильно, шепеляво сказал: «Спасибо. Это за вашу помош». Женщина сняла с шеи золотую цепочку с кулоном, серёжки с ушей и тоже протянула мне. «Спасибо, вам, Бабушка, век не забуду, возьмите от всего сердца даю, больше нечем Вас отблагодарить. Деньги, немецкие марки, Вам уже ни к чему, а это продадите или как хотите…» Сказав так много слов, она, ослабленная, затихла, ещё больше побледнела…Смотрит на ребёночка и слезами капает на его личико. А младенец и дышать перестал. А тут на мотоцикле два немца подскочили и орут: «Шнель, шнель». Торопят ехать, а у самих рожи от страха перекошены и глаза навыкате. Я вижу, что дитя умирает, и осмелела: «Дочка, послушай меня, посмотри, дитя умирает на твоих руках. В такой дороге умрёт точно. А я с Божьей помощью попробую спасти и выходить. Не уверена, что удастся, но клянусь, что сделаю всё от меня зависит».  Она выслушала внимательно, видать, дошла до её сердца правда моя горькая. Заплакала ещё сильнее, прижалась губами к маленькой с кулачок головке младенца и протянула мне ситко: «Бабушка, доверяю самое дорогое. Спасите, умоляю Вас».


-Я забрала ребёнка без явных признаков жизни, а сердцем своим бабьим чувствовала, что искринка жизни ещё теплится в нём.


– Выхожу его, воскрешу, будет жить. - утешала я несчастную мать, которая и часу не побыла с дитём родным, а расставалась навсегда. Женщина достала из машины корзинку с едой – там и колбасы, и сыр немецкий был, добавила ещё несколько плиток шоколада. А говорила всего два слова, повторяла: «Спасите его…» Жалко как-то стало её, и я спросила:


–  По-русски-то говоришь хорошо. Никак русская?


–  Да, бабушка, русская. Отец в 19-м году  меня, пятилетнюю, вывез заграницу ,спасая от красных.


–  А зовут-то тебя как?


–  Наталья моё имя.


Немец осторожно взял меня за плечи (в руках я держала ситко с мальчиком и продукты), отодвинул меня от машины, закрыл дверь, внимательно посмотрел на сына, поцеловал, и машина тронулась.


– Как назвать хотела , имя какое дать, если выживет, – крикнула я вслед уезжающей машине, но ответа уже не расслышала. Я огородами, по подсолнухам да к соседке Марусе. Она недавно месячного сынка похоронила. Родился крепенький, я помогала на свет появиться. Марья подвесила колыбельку на ветку в садочке вишнёвом, а тут артиллерия дальнобойная обстрел внезапный начала. Снаряды рвались со страшной силой. Вон, хате деда Давида крышу сорвало и подпалило, а колыбельку с Марусиным сынком кинуло аж за огород. Там его мёртвенького Маруся и подобрала. Плакала, чуть с ума не сошла, поседела и постарела за один день, как за полжизни. Так вот, я принесла младенца до Маруси – молока-то у ней полны груди.


- Маруся,  кричу,  мы за молочком.


Она в погребе, едва достучалась к ней.


Сменили воду в грелках, керосиновой лампой отогревали мальца. Я молитву «Отче наш» семь раз прочитала. Деву Марию Богородицу просила-молила не отбирать жизнь у дитя невинного.


И отходили мальца. Марья грудью покормила.  Личико у маленького порозовело, ну, скорее, перестало быть синим. Только, когда, напившись молока, засопел и уснул, Маруся спросила:


- Откуда ты его взяла?


И грустно пошутила:


- В капусте нашла  что ли?


А сама смотрит на малыша с такой грустью и болью в глазах, видать, своего Ваню вспомнила. Рана в сердце-то материнском не зажитая.


Я не знала, что сказать, как ответить. Своего ребёнка она потеряла  недели три назад. Война виновата. Хотя стреляли из орудий с нашей стороны, то есть от своих, русских снарядов погиб, а всё равно немцев винили, их ненавидели. И как я ей скажу, что это полурусский – полунемецкий младенец. Разозлится на немцев и откажется кормить, а без её молока дитя умрёт. Я подумала подумала, да и всё ей рассказала.


Она поплакала.  Потом потихонечку, бережно достала ребёнка из ситка, прижала к себе, посмотрела на немощного и сказала:


– Пусть будет у меня вместо Ванечки, моего сыночка.  Раз остался на белом свете, без папки – мамки, я сиротинке пропасть не дам. Будет мне сынком вместо Вани.


Я облегчённо вздохнула. Вот такое сердце у бабы русской: и для ненависти место есть, и для добра материнского найдётся. Мы поклялись с Марусей, что никому об этом не расскажем. Хранили эту тайну, считай, 14 годов. Все односельчане думают, что ты – это её родной Ваня. Да и время было очень трудное – то бомбёжка, то обстрел, считай, всё лето 43-го сельчане по погребам прятались, никто ничего не видел и не знает.


Вот так и вырос ты Ваней, сыном Марусиным. Теперь ты знаешь всё. Легче тебе будет или трудней, не знаю. Но уверена в одном, ты должен это знать. Это правда. Вот с ней и живи. А вот это тебе от отца осталось. – Она протянула на ладони перстень. – Цепочку с подвеской я в 47-м в голодовку проела, а вот перстень сохранила. Будет память тебе от отца твоего. Я всё рассказала о твоём рождении.


Я взял с её ладони перстень. Жёлтый, наверно, золотой, с крестом и скрещенными мечами..


– Только не потеряй, вещица дорогая, а для тебя дороже вдвойне, как единственная память об отце и матери.


Бабка ушла, а я остался сидеть с зажатым в кулаке перстнем.


Вот как пересказать, что  произошло у меня в душе после услышанного. Я как бы раздвоился: то был один, а узнал всё – стал другим. Да изменился, всё вокруг: мой внутренний мир стал другим и мир внешний,окружающий меня,тоже, ибо смотреть на него и воспринимать стал инаяе.


Я поднялся со скамейки и пошёл в свой окопчик, где давно уже не прятался со своими книжками и мечтами. Вырос я из своего окопчика. Не знаю, что со мной творилось – какой-то бунт, протест, что я – не я…что так произошло, что я это узнал.  Мой отец немец. Мать из белогвардейских эмигрантов . А моя мама оказывается не мама, не моя мама…А Ванина мама…А я тогда кто? Ганс – Фриц? Я дружил с несколькими пацанами, рождёнными от немцев. В селе было всё всем известно. Привыкли. Смирились. Только во время ссор и пьянок упрекали, кто есть кто. Только вот я затерялся в то трудное время непрерывных обстрелов и бомбёжек.   Никто, кроме матери и бабы Води не знает,что я немецкий вы****ок. Неприлично звучит. Не нравится мне всё это. А где же моя родная мать и отец? Что с ними? Уцелели или нет… 12 лет как кончилась война А эта мама? .Моя эта мама. Как с ней быть? Как относиться к Ней? Сколько вопросов возникло. Может, лучше было бы не знать всего, что узнал?.. Что лучше, что хуже…Надо во всём разобраться. Как то изменилось  все во мне, изменился я сам. Что то произошло  важное, а что -понять я не мог. Потом, со временем , повзрослев,  пытался разобраться  по мере возможности…


Кое-что стало проясняться, стало понятней в причинноследственной зависимости.


Когда принимали в октябрята, мне не хотелось быть среди них. Ну не хотелось мне быть, становиться Октябрёнком. Это значит быть похожим на Агента, стать ближе к нему. Вся школа была выстроена в длинном коридоре на торжественную линейку. Господи, как мы все были одеты: в перешитые немецкие шинели и кителя, в немецкие сапоги с огромными голенищами. У нас были немецкие сумки, немецкие фуражки. На мне тоже было пальто из перешитого кителя немецкого танкиста, сумка кожаная немецкая и шлем. Ну сплошной Гитлерюгенд. И пока все суетились, бегали, расставляли будущих октябрят, готовились к вступлению, я возьми и гаркни, как чёрт шилом уколол, крикнул громко и торжественно «Хай, Гитлер!» и вскинул руку, как в кино эсэсовцы.


Ну и началось. Директор школы, завуч, учителя, пионервожатые – все выражали возмущение одновременно. Пацаны просто захохотали, девчёнки  захихикали, вроде как в шутку вышло. Мы, когда в войну играли, тоже кричали «Ханде хох» и «Гитлер капут». А здесь как бы наоборот, я за Гитлера. Одним словом, я сорвал торжественную  линейку и церемонию посвящения в октябрята. Кощунство.


В пионеры мне тоже не хотелось. Я уже был «Чёрный Мститель Советских Морей». Но это была моя тайна. Мне хотелось уничтожать всё Советское, чтобы сделать жизнь лучше, добрей, справедливей. В маленькой детской душе, в моём мальчишеском сознании уже сформировалась ненависть к государству. Я хотел воевать с ним…


А пионеры сделали бы меня похожим на Агента, из них вырастают Объездчики с кнутами, жестокие как колдуны из детских сказок.


Удалось мне избежать пионерской организации. У меня был Том Сойер и Гекельберри Финн. Мне так хотелось соорудить плот и поплыть в дальние страны. Мир книг и природа заменяли мне сборы и крики «В борьбе за дело Ленина-Сталина будьте готовы!» Я к такой борьбе не был готов. По исполнении 14 лет в комсомол мне не предложили вступать, и, слава Богу. Ни за что не пошёл бы!



Матери я не сказал, что узнал от бабы Води Всё. Она видела, что со мной что-то не то происходит. Но расспрашивать не стала. Задала только один вопрос, точнее, два:


- Ты не захворал?


-  Нет.


-  Не голодный?


-  Нет.


Есть не хотелось. Во рту всё пересохло. Хотелось пить.  Выпил две кружки квасу. Спать лёг на сеновале. Не спалось, не хотелось. В голову лезли только слова бабы Води. Их надо было осмыслить и аккуратно уложить в голове, расставить по полочкам и с этим надо начинать жить по другому,по новому.


Теперь кое-что прояснялось. Я многого не понимал, ибо был, в сущности, ребёнком. Но почему мне не хотелось визжать от восторга вместе с мальчишками, когда чапаевцы рубали белых. У меня не вызывали ненависти киношные немцы. Задумываясь над восприятием этих событий, я убеждаюсь, что воевал бы против коммунистов. А ведь меня никто не вербовал, не обрабатывал идеологически. Как-то подсознательно, интуитивно, а может на генетической основе, но я чувствовал величайшую Несправедливость Государства с огромной Армией Агентов к несчастному Народу, к матери, бабе Воде, деду Бородею…и ко мне.


Отбыв по несколько лет лагерей, из заключения вернулись кое- кто из сельских мужиков. В 46-х – 47-х годах их осудили за разные преступления. Приговоры суда были преступней самих преступлений. Ивана с Прокошей судили за два кармана зерна, которые те утаили при посевной. Васе, сыну деда Давида, дали 10 –ть лет за «оскорбление действием Дорогого товарища Сталина». В клубе висели портреты вождей. Со стеклом было туго, и в рамках красовались не остеклённые, а картонные Отцы народов. И Васька, будучи подпитым, как-то неосторожно прожёг самокруткой дырку в портрете вождя. Дырка пришлась на лбу, почти между глаз. Это следователь рассматривал как символическое покушение на товарища Сталина.


Васька вернулся злой, блатной с наколками. В клубе затевал драки. Злость пёрла из него и трезвого и пьяного, пёрла кулаками, и он бил собутыльников, сгоняя ярость за горе, которое перенёс за маленькую  неосторожность. Сел в двадцать лет. Вышел в тридцать. Мать умерла. Отец погиб на войне. Сестра утонула в речке. Невеста вышла замуж, и у неё родилось двое детей. Васька пел грустные блатные песни под гитару – про лагеря, тайгу и Колыму, про фартовых блатных парней, с которыми позже судьба так близко свела меня.


 Когда на колхозном собрании утверждали список набора в автошколу, парторг колхоза вычеркнул Ваську, как недостойного. Он громко заявил, чтобы слышали все:


– Бандюков колхоз обучать не будет, пусть быкам хвосты крутит, навоз из-под коров пусть чистит.


Васька, осторожноосторожно пробираясь между скамеек, заполненных односельчанами, поднялся на сцену, где за столом сидел «Президиум»: Председатель, парторг и два бригадира. Васька спокойно сказал:


– Я отдал десять молодых лет каторжной работе только за свою неосторожность с сигаретой. Но я видел своими глазами, как ты у себя в кабинете на беленький бюст Ленина пепел стряхивал. Гипс не горит, как бумага, вот и дырки не было на голове Ильича. На тебя никто не донёс в НКВД, и потому ты не сел, как я. А тут сидишь и блатуешь, кого счастливым сделать, а кого опустить. Сука ты, а не парторг. Это ты «ум, честь и совесть всей эпохи  ?»  – Васька показал на красный плакат, где эта надпись скромно выражала самоопределение особой кучки людей. – Нет у тебя ни чести, ни совести. Гад ты, вот кто!


-   Да я тебя! – вскочил побагровевший парторг.


-   Васька, хлопнув сильной рукой по плечу, посадил его на место и продолжал:


– Когда списали трёх колхозных свиней, ты поделил туши на троих, снабдил завфермой и любовницу свою на всю зиму обеспечил. И мёду с колхозной пасеки бидончик десятилитровый в подарочек за любовь привёз. А людей за горсть зерна под суд отдал. Что, не так?! Скажешь, не так?!


Парторг поднялся красный как рак варёный:


– Ну, бандюк, срок тебе обеспечен за клевету на партию, на руководство колхоза, за подрыв авторитета коммунистов. Я тебя сгною там, где Макар телят пас! Да, я…


Васька взял со стола графин с водой и разбил его на лысой голове парторга Дёмина:


-  Так тебе, сука, теперь хоть знаю, за что сидеть буду!


На Ваське повисли два бригадира, сидевшие рядом. С первой скамейки на сцену вскочил комсорг Иван Беженец. Связали Ваське руки его же поясом, выдернув из штанов. Так связанного на телеге и отвезли в район, в милицию. Спустя месяц в нашем же клубе был показательный выездной суд. Ваське намеряли снова десять лет, и больше его я уже никогда не видел.


Наступила весна. Мне шёл 15-й год. Это знаменательная весна в моей жизни. Я познакомился с Шурой. Она была на три года старше и жила в восьми километрах, в другом селе, Лукашовке. Познакомился на районном смотре художественной самодеятельности всех сёл. Я читал басню «Заяц во хмелю». Мой успех был отмечен бурными аплодисментами и отрезом материи на рубашку. Разговорились. Она была светлая, весёлая, общительная. Пригласила к себе в Лукашовку в клуб на танцы. Я так обрадовался, слов нет. Это первое свидание. «В зобу дыханье спёрло…»


На следующий выходной, в воскресенье, я отправился на велосипеде в Лукашовку. Это полем четыре километра  и лесом столько же. Мимо конского кладбища, где хоронили сдохшую скотину. Там часто выли стаи волков, чуя запах падали. Страшновато было. Но первое свидание. Ох, Шура, Шура, какая фигура…


Шура научила меня целоваться. Давала трогать небольшую горячую грудь Член у меня стоял от первого поцелуя и до окончания свидания, где-то на протяжении трех часов. Поздно в ночи я возвращался домой. Счастливым и окрылённым. Восемь километров незаметно преодолевал. Сладкие воспоминания грели душу. Я не замечал ни времени, ни пространства. Удавалось поспать пять часов и на работу. Болели яйца от длительной эрекции, безоргазменной. И когда я поделился своим счастьем с Васей, соседом, он мне посоветовал онанировать. Боль в яйцах прошла. На втором свидании Шура взяла мою руку и положила на лобок, а уж я, осмелевший и охмелевший от возбуждения, скользнул ниже, и рука прикоснулась к горячим мокрым штанишкам…Что-то липкое и горячее под моими пальцами. Шурочка целовалась без отдыха, лишь иногда прерываясь, шепотом спрашивала:


– Никогда не трогал так никого?


Я молчал.


    -Ну, скажи, - настаивала Шура – никогда и никого не трогал там?


     -Не трогал,  -признался я с нотками огорчения.


  - Ну, можешь руку под трусики запустить, можешь погладить там, за живую правда же, она живая, правда, живая…


Шура расстегнула мне пояс на брюках, нежно достала мой член и начала его гладить снизу вверх и сверху вниз. Я так онанировал. Я брызнул спермой сладко-сладко, неожиданно и сильно. Капельки спермы попали на лицо Шуры. Она не спешила их вытирать, а осторожно пальчиками нащупывала капельки на лице и облизывала их губами. Я гладил её по влажной вагине и пальцем погрузился в её тепло. Шура резко вытянула ноги, напряглась вся, сплела ноги крепко-крепко и задрожала с тихим подавленным стоном. Я встревожился, думал, сделал ей больно или что-то не так в моём поведении. Но она, помолчав несколько секунд, успокоила:


      -Всё хорошо, всё очень хорошо, ты не волнуйся. Будет ещё лучше.


Потом извлекла откуда-то мужской огромный  носовой платок и аккуратно вытерла мне пенис.


На следующее воскресенье она попросила приехать пораньше. Мне и уезжать не хотелось, а уж поскорей вернуться я был рад. Неделя тянулась бесконечно долго. Наконец наступило долгожданное воскресенье. После обеда я, тщательно помывшись, покатил в Лукашовку. Был поздний май или первые дни июня. Помню хмельной запах цветущей липы, черемухи, акации...


Я узнал женщину!С вечера и до 12 ночи мы были вдвоём… Всё было великолепно. Только в одном я чуть замешкался: точной информации я не имел, не знал как надо. Моё заблуждение заключалось в том, что я не знал, не думал, что весь пенис можно заталкивать в вагину до конца, как говорится, «до упора». Я думал надо только головку, ну ещё, может чуть-чуть, чтоб не больно ей было, чтоб не повредить там, в организме, чего-нибудь. Да  какое там. Ну, и дурак же. Она, видать, поняла моё заблуждение и, обхватив меня руками за спину, как-то изловчившись, ногами обвила крепко и с силой вошла моим телом в себя. Заканчивался мой 15-й год жизни.Это событие имеет огромное значение для каждого пацана.Так я стал мужчиной. Дебют прошёл нормально. А Шура вошла в память навсегда. Я знаю , что у каждого есть или была своя Шура…



                                                             ЮНОСТЬ.



Летом я отослал документы в мореходную школу. Там готовили специалистов для рыбфлота, для судов работающих заграницей, в чужих водах. Я стал вынашивать план побега за границу. В Этом возрасте я не знал наиболее подходящего способа попасть за границу и наилучшим я счёл остаться в чужом государстве, будучи моряком советского судна.


В конце июля я получил вызов из Мореходной школы на экзамены. Ехать надо было через три дня. Узнав о моём отъезде, мать заплакала.


    -Ну куда ты? Чужие люди везде, ну как ты жить будешь? Молодой совсем. О горюшко!..


     -Ничего. Как-нибудь освоюсь. Я уже решил.


Мать собрала в дорогу сала, сварила десяток яиц. Уже провожая к калитке, добавила немножко денег на дорогу, немного я сэкономил. У калитки обняла меня и сказала:


–  Я знаю, тебя не удержишь. Раз решил – так и делай. Пусть тебе Бог помогает. Благословляю тебя в дорогу дальнюю и неизвестную,  и перекрестила меня.


Пешком добрался до района. На попутках до станции. Чтобы сэкономить деньги, на крышах вагонов, на товарниках, от узловой до узловой добрался до южного порта. Пыльный, грязный, в паровозном дыму и копоти я был похож на бродягу-беспризорника из фильмов. Первым делом добрался до моря. Впервые в жизни увидел Море. Усталый и вымотанный долгой и необычной дорогой, я увидел море и почувствовал, как душа наполняется радостью. Главная мечта моего детства сбылась.


Впервые в жизни искупнулся в море. Здорово! Тщательно умывшись, постирав трусы и носки, наплававшись досыта, я растянулся на песке и уснул. Спал долго и крепко. Разбудили меня громкие голоса и пинок ботинком под ребро.


– Эй, деревня, вставай, разлёгся тут  как у себя дома.


Я открыл глаза. Меня окружали трое ребят на пару лет старше. Один помельче меня, другой повыше, а видать главный среди них – этот рыжий крепыш в тельняшке с чёлкой над глазами:


–  Откуда ты тут взялся? – резко выдёргивая у меня из-под головы брезентовый вещмешок, спросил рыжий.


Я молчал, оценивая ситуацию: будут бить или нет. Если будет драка, я не выиграю бой. Изобьют точно. Убежать не смогу, у них рюкзачок. Там свидетельство о рождении и школьные документы.


Я поднялся, сдерживая напряжение, возникшее от чувства опасности и предстоящей драки, стараясь как можно спокойнее, сказал:


    -В мореходку приехал поступать.


     -О, тюлькин флот! – презрительно сказал высокий.  Мама, плюйте мне в харю, без моря жить не могу! Так? В моряки хочешь?


– А что в этом плохого? – я старался говорить как можно спокойней, - Это мечта всей моей жизни.


Рыжий развязал узел из лямок на вещмешке и содержимое вытряхнул на песок. Посыпались мои запасы, трусы, носки и прочее. Выпал и конверт с документами.


– Стойте, ребята, я никого из вас не трогал, ничего плохого не сделал, дайте мне поспать и оставьте мои вещи.- спокойно говоритьуже не получалось,очень тревожился, не зная чем кончится беседа.


– Да, ладно, не кипишуй. - Рыжий обошёл меня кругом. Я понял, что он ударит первым и выбирает удобную позицию: сбоку или сзади. Ухмыляясь, он сверкал железной фиксой.


       -Да, не ссы ты, отдай деньги, и мы потопали за пивом.


Деньги я спрятал под стелькой ботинка и надеялся, что они их не найдут.


– Денег у меня нет, на дорогу потратил, - я наклонился и, поднимая конверт с документами, незаметно прихватил в руку песка.


Тот, что пониже ростом, крутил в руках самодельный нож, похожий на финку, что я видел у Васьки бандюка. «Запугивают пока, надеются, что от страха сам отдам, потом уже бить начнут»,  думал я. Пусть изобьют, пусть заберут мои вещи, главное, чтобы документы остались, иначе, что я предъявлю в мореходку. Окончательное решение пришло быстро: по-хорошему, по-мирному с ними не договориться. Им просто очень хочется побить чужого. За меня никто слова не скажет, а им друг перед другом надо продемонстрировать умение бить. Это я понял. И решил начать сам.


– Ладно, ребята, хорошо,  я повернулся к Рыжему. Он у них был главный – это я тоже понял – и самый сильный. С него надо было и начинать. С десяток деревенских драк я имел в своём опыте, как почти каждый нормальный пацан. Васька когда то показал мне и научил, как бить под дых и пальцами в глаза. Натренировал, убеждая, что в жизни пригодится. Вот и пришло само. Я не напрашивался. А защищаться надо. Это святое дело.


– Не надо, ребята,  Рыжий стоял чуть слева, вот и удобно будет ударить под ложечку. Я переложил конверт в левую руку и резко сыпнул песок из правой Рыжему в глаза. Он двумя руками схватился, прикрыл уже напесоченные глаза, и в эту секунду  дал ему под солнечное сплетение. Он упал на песок. В эти же секунды меня усердно били двое его друзей. Рукояткой ножа (хорошо хоть не лезвием) Малой ударил меня по голове, и я потерял сознание. Распугал их и привёл меня в чувство  старый рыбак, причаливший на лодке к берегу.


– Вот шпана хренова, вот сучата неугомонные,  возмущался дед, приводя меня в чувство. -ну ,паря, навтыкали тебе чуток, да ты вытерпи. У мужиков завсегда по мордасам друг дружке. Э-э-э! Терпи.


Губа у меня была здорово рассечена. Зубы целы, но два передних очень шатались, именно над ними лопнула от удара губа. Левый глаз затёк, и я им почти не видел. Конверт валялся пустой, все мои справки и свидетельство валялись в воде. Бросили гады в воду. Я пособирал, разложил на горячем песке сохнуть. Кое-где поплыли чернила и растеклась печать. Болело ребро, точнее весь левый бок.


Меня и за Шуру в Лукашовке тоже избили. Так было принято, традиция не писанная – чужих женихов из чужих сёл  бить, так сказать, проучить для порядку, иного повода не существовало. Но там было близко к дому – добрался, отдохнул, было легче.


А здесь уже вечерело. Как я покажусь в приёмной комиссии мореходки? Что обо мне подумают? Драчун, хулиган?


-Ничего из вещей не пропало? – спросил рыбак.


      -Да вроде всё цело, - я запустил пальцы под стельку ботинка. -Денежки целы. Это  хорошо. А вавки заживут.


        -Ты вот что, - сказал рыбак, -  пойдём ко мне, надо йдом раны и ссадины помазать, скорее заживут, да и переночуешь у меня. Бабка покормит тебя. А? Идём!


        - Здесь пересплю под лодкой, - я стеснялся идти к незнакомым людям. Не ловко как то.


         -Нет, паря, пошли, раз уж спас тебя, ты мой крестник. Они бы тебя затолкли ногами до  смерти, они в злом азарте – меру не чуют. Забили бы насмерть или искалечили. А так живой и полуздоровый. Пошли, пошли, не стесняйся.


Семья рыбака жила в своём домике недалеко от моря. Встретили дружелюбно, гостеприимно. Впервые в жизни выкупался в ванне. Она была втрое больше цинкового корыта, в котором мылся дома. Накормили досыта, смазали йодом мои раны и я опять заснул. Почти трое суток дороги на крышах вагонов, гоняли и военизированная железнодорожная охрана, и менты на станциях. И последняя драка. Разбудили утром. На столе в огромной сковороде жареная рыба, чашка с чаем и блюдечко с вареньем. Наелся, поблагодарил, вскинул на плечо свой вещмешок и направился в город.


 Мореходку нашёл без труда. Это было двухэтажное здание. Двор, лестницы, коридоры были забиты десятками ребят, которых манило море. Я разыскал приёмную комиссию. В большом зале стояли несколько столов. За ними перекладывали, сортировали документы женщины и один усатый дядька в тёмно-синем морском кителе. Я решил подойти к нему.


    -Здравствуйте,  сказал я и протянул помятый конверт,  вот приехал ,вот документы…


Моряк внимательно глянул на меня, несколько секунд рассматривал мою йодом раскрашенную морду. Достал из конверта свидетельство о рождении, об окончании школы, справку из сельсовета. Всё хоть и высохло, но выглядело пакостно, неряшливо. Он опять посмотрел на меня, потом на размытые бумажки, брезгливо отодвинул ко мне на край стола и сказал:


– Эти бумажки засунь назад, туда, откуда ты их достал. Драчуны и хулиганы нам не нужны. Всё. Будь здоров. Следующий!


Я понял, что в моряки меня не берут. Хотелось кричать и плакать. Было куда хуже, чем когда били на пляже. Ой, больно и обидно. Я только спросил:


     -А что же мне делать?


       -Иди в РУ (ремесленное училище), там все такие, как ты. Хулиганы и драчуны.Там тебе место.


Я отошёл от стола и побрёл к выходу. Идя по коридору, повторял его слова «Там все такие, как ты». Как я . А какой же это я? Ну, побили меня, ну, испортили документы, но это же не моя вина. Не я начинал, а эти гады. Что я мог сделать или не сделать, чтоб этого не произошло? Я же не виноват. Не виноват.


Сел на лавочку в дальнем углу двора. Обида и боль заполняли душу. Хотелось плакать и выть. Потом злость и обида, несправедливое решение моряка, сформировалась в ненависть к Рыжему и в ясновыраженное желание разбить ему голову. Найти и кирпичом по харе, а потом пусть хоть убьют, лишь бы я мог разбить ему морду, только бы успеть отомстить. Ведь я же НЕ ТРОГАЛ, НЕ ТРОГАЛ!  мою правоту усиливала ярость, кипевшая в душе. Где их искать? Город большой. А я в нём один, сам,и помощи ждать не от кого. Надежда только на себя. И я побрёл опять к морю. Больше идти мне боло некуда. Неподалёку от места, где меня избили, был каменный причал. От берега он выступал в море метров на пятьдесят. С него до воды было полтора, два метра. Эту высоту использовали для прыжков купающиеся ребята, их было около десятка. Рыжего и его дружков среди них не было. Я близко не подходил. Наблюдал издали. Чтобы не выделяться среди купающихся, разделся, одежду и мешок спрятал под низкую лавочку около деревянного грибка – зонтика.


Как же приятно искупнуться в море! Проплыл метров 40, не глубоко, метра три, не болше. Дно песчаное. Накупавшись, разлёгся на песке. От солёной воды пощипывали ранки на лице.


Что мне теперь делать?.. Как быть? Как жить? На причале, где купались пацаны, усилился галдёж и крики. Я приподнял голову и, всмотревшись, увидел, что пришла компания Рыжего. Здоровались с силой хлопая по рукам, кричали странные имена, наверно, прозвища и клички – Котя, Ким, Феня…Своя компания. Рыжий столкнул в воду длинного горбоносого брюнета. Если они  скинутся по кулаку, опрокинут мне на голову корзину с кулаками – мало не покажется. Ну, будь – что будет, а Рыжему отомщу. Мне казалось, если я накажу его, то легче и быстрей придёт решение, как дальше жить.


Нырял и плавал я отлично. И решил напасть с моря, а не с берега. В море, метрах в ста, качались на воде пустые заякоренные лодки. Я спрятался за одной из них, которая была поближе к причалу. Просидел в засаде долго. Наконец заметил, как золотистая голова моего обидчика удалилась от общей компании в сторону огромной бетонной плиты, под углом сползшую в море. Рыжий взобрался на торчащий край плиты и, фигурно изогнувшись, с выбрыком прыгнул в воду. Я был уже рядом. Вынырнул, хватанул воздуха и опять нырнул. И когда Рыжий поравнялся с плитой, выбирая место, где взобраться (плита была скользкой от водорослей), я сзади взял его за волосы и сильно ударил головой о плиту. Не давая опомниться ещё мордой о камень со всей злостью и силой. Он обмяк и опустился в воду. При всей моей справедливой ненависти к нему убивать я его не хотел. Что бы не утоп, я оттянул обмякшего ближе к берегу, по-над плитой, где воды было мало, и плита была ниже. Рыжий захрипел, закашлял, начал плевать кровью с разбитых губ. Она расплывалась по воде, делая её ржавой. Я боялся, что компания хватится дружка и мне несдобровать. Надо уходить немедля. Оставил полуутопленника на песке я отполз к деревьям. Сделав зигзаг за пляжными киосками, я пробрался к своим пожиткам и, не одеваясь, побрёл подальше от места справедливого возмездия. Довольный, еслиб не решился отомстить злился бы на себя очень, спать не смог бы. Теперь всё нормально.


Переночевал под лодкой на песке. Проснулся искусанный комарами. Бодр. Голоден. Без определённых планов. Солнце вставало над морем весело и приветливо улыбалось мне, бродяге бездомному, одинокому, избитому и несчастливому. Мне было жаль себя. Больше пожалеть меня было некому. Разве что солнышку. Оно мне подмигивало и подбадривало, ласково гладило тёплыми лучиками. Жаль – не жаль, а нюни распускать нечего. Надо думать, как дальше быть, что делать. Денег оставалось мало. Если питаться только пирожками, то неделю я прокормлюсь. А что дальше? Вот и надо найти правильное решение задачи, которую поставила передо мной судьба. Школьные задачки «из пункта А в пункт Б вышел поезд» я решал за минуту, едва услышав условие. А условия сложившейся у меня нынешней задачи были простые: спать негде, есть нечего, денег почти нет, обратиться не к кому… А наступит осень, за ней зима, холод. Возвращаться назад в деревню я не хотел. Это, как вариант, исключено. Решил окончательно. Раз и навсегда. Твёрдо.


Скитаясь в порту, я узнал, что в Приморске ( ну что я конспирируюсь, это славный город Жданов, ныне благословенный Мариуполь) есть «ШМО»  «Школа Морского Обучения». Это было классом пониже Мореходки, там готовили по специальности матрос-моторист, моторист-матрос – какая разница, от перестановки слов смысл не  меняется. Главное, это связано с морем. Значит, годится.


В Мариуполь два раза в сутки ходил небольшой теплоходик. Денег на билет хватило бы, но на еду не осталось бы почти ни рубля. И я решил, лучше мне тайком пробраться на теплоходик и сэкономить на еду, чем потом попрошайничать на хлеб «Христа ради». Изучив обстановку, я заметил, что возможность проникновения на судно есть. Матрос, проверявший билеты, часто отвлекался на симпатичных девчонок, ещё один вахтенный драил ботинки и пуговицы, видать, предстоял важный выход на берег…


Пробрался на теплоход и доплыл благополучно до Приморска, без приключений. Хотя теперь каждый мой день уже сам по себе был приключением. Я не знал, что меня ждёт в чужом огромном   городе.


Учебный корпус ШМО, где располагалась приёмная комиссия, был в полукилометре от Морвокзала. Здесь всё было поскромней, чем в Мореходке. не было экзаменов, принимали по собеседованию. Я тщательно расправил все свои бумажки и положил на стол перед седоватой женщиной, похожей на мою бывшую учительницу математики.


     -Здравствуйте,  сказал я, склонив голову, вроде как кивнул. Само вышло так. Как бы вежливее. – Хочу быть моряком.


       -Похвальное решение,  сказала женщина,  но у нас готовят матросов, а моряками они становятся уже сами, с опытом, или не становятся вообще никогда.


Она внимательно посмотрела на меня, просматривая бумаги. Ссадины стали менее заметны, йод смылся во время  купания. Морская вода способствовала заживлению. Я заметил в глазах этой женщины что-то вроде доброжелательности, то ли сочувствия.


Значит, моряком решил стать?


Да.- я кивком головы придал решительности.


       -А ведь ты вырос за тысячу километров от моря. Как же такое решение пришло в сухопутном краю? – Она с улыбкой смотрела на меня. – Романтика, парусники, форма морская, дальние страны?


  Мне трудно передать Вам, как формировалась мечта стать моряком, но она превратилась в твёрдое решение, цель моей жизни. Кстати  адмирал Ф. Ушаков родился ещё дальше от моря, чем я.-не разозлить бы своей эрудицией эту тётку, осторожная мыслишка удержала от биографий адмиралов.


Так-так, это хорошо. И за Ушакова правда. Но дело в том, что ты, юноша, очень молод.  Только  что исполнилось 15 лет. А мы принимаем на учёбу с 16-ти лет, чтобы через два года обучения 18-летний совершеннолетний выпускник мог работать на флоте. Так что, приходите на следующий год. Если, конечно, не передумаете. Я думаю, что ваше решение крепкое и вы будете добиваться своей цели. До свидания. Желаю вам успехов.


Я поплёлся к выходу, побрёл по зелёному бульварчику к морю. Сел на лавочке в тридцати метрах от воды. Море ласковой волной лизало песок, убаюкивающе мурлыкало.


Ну вот, мне опять не повезло. Грустно на душе. Ну что делать теперь? Как прожить этот год? Надо искать работу, где-то жить, что-то есть…


Ночевать снова пришлось под лодкой. Лучшего места не найти. Лодок было десятки, я выбрал под вербой. Вечером искупался и, устроившись поудобней, заснул. Разбудила среди ночи возня на лавочке неподалёку, под вербой. Там уединившаяся парочка занималась любовью. Шумно, охая и ахая, они азартничали несколько минут, потом девка завизжала как резаная и всё стихло. Я вспомнил Шуру, пенис встал до ломоты в суставах. Ох, Шурочку бы как тогда…


Парочка разделась догола и пошла в море купаться. Под освещением дальнего фонаря и трёх четвертей луны мне хорошо была видна белая задница девки, которая, наклоняясь и приседая, подмывала свои прелести. Парень, рыча и фыркая, проплыл и вернулся к ней. Обнял и стал целовать. Пенис мой рвался от напора крови, и я сонанировал на видок белеющей задницы.


Заходил в отдел кадров порта и портофлота, просил взять меня на работу юнгой. И смеялись и сочувствующе улыбались – нет такой должности. Это только в книжках бывает. Да и несовершеннолетний. Даже паспорта нет, ибо нет 16 лет. Задача нелёгкая. Был в отделе кадров мехзавода. На вопрос «Где живёшь?», я ответил искренне и просто:


    -Под синей лодкой.


      -Где  где? – Очки кадровика взлетели на лоб от удивления. – Под какой лодкой?


        -Я же сказал – под синей, номер ЖД – 142.


После того как я уже десяток раз объяснил, где я живу, у меня этот вопрос вызывал сдержанную злость, и я стал отвечать с вызовом, как бы считая жизнь под лодкой нормой – я доволен. Как же ещё, ну где же ещё можно жить, как не под лодкой, что же здесь неясного?


     -Ну, парень, ты очень ценный кадр для нашего завода. Скитаешься, где попало,


бродяжничаешь, подворовываешь где-то, а?


      -Воровать  - не ворую. Не приучен. Может жизнь заставит. А пока нет. Обхожусь.


       -Ну-ну. Иди в Р.У., приобретай ремесло. И приходи хоть слесарем, хоть токарем. Рады


будем. А сейчас ты никто и звать никак. Понял?


       -А что ж тут не понять? Конечно, понял. – И я ушёл.


Как тут не понять. Ясно как солнце.  Денег оставалось на пять штук пирожков. Ясно и понятно, что есть будет хотеться, и после того как съем эти пирожки. Тогда что? Вот тут уже не знаю, значит, неясно и непонятно, как дальше быть. Думать надо, искать выход, или Вход.


В рыбной гавани разгружали свой улов мелкие сейнеры и баркасы. Пробраться на территорию было нетрудно. Я заметил, что во время разгрузки  рыба иногда падала за борт. В воде её никто не искал, не тратили время на такие мелочи. И я, поныряв, поплавав, за 20 минут нашёл несколько рыбин, нанизав их через жабры на проволоку, и счастливый выбрался на берег. Отойдя подальше,  забрёл в корпус старой баржи, наполовину затопленной в море и наполовину вытянутой на берег. Там я собрал старые доски, палки и развёл костёр. Надев рыбу на прутик лозы, я жарил её на костре. Ну и вкусно же! Я наедался про запас. Во-первых, надо было съесть всю рыбу, ибо хранить мне её было негде. Во-вторых, если съем много, долго смогу обходиться без пищи. А для меня это важно. И ещё важна была осторожность. Тут мог появиться Рыжий. И я под рукой всегда старался иметь кусок трубы или арматуры. От большой кодлы в пять человек это не спасёт, а от двух трёх есть шанс отбиться и убежать. Осторожность стала дежурной службой безопасности моей юности.


На десерт крал яблоки из обкомовских дач. Это огороженный высоким каменным забором участок в двадцать гектаров. Яблок было много. Их никто не собирал и не обрывал. Под каждой яблоней трава была усыпана плодами. Собирай – не хочу. Я лазил в сад, когда темнело. Однажды услышал в темноте окрик:


     -Стой, стрелять буду!


 Будет он стрелять или только пугает, но услышал, как сторож щёлкнул курком. После плетей объездчиков я не сомневался, что будет стрелять. Сторож обкомовской дачи – шишка выше колхозного сторожа. Я решил, будь что будет. Гружённый яблоками направился к забору. Сторож, видя, что я стараюсь уйти, выскочил мне наперерез и, устроившись за яблоней, ещё раз заорал:


     -Стой, говорю, стрельну, я предупредил!


Я шёл напролом в его направлении. Когда до сторожа осталось не более  пяти шагов, он выстрелил . Ну и ощущение. До этого мы стреляли из «самопалов», взрывали в костре патроны, но в меня ещё никто никогда не стрелял. Грохот, обдало жаром, горячие, острые колючки впились в лицо и шею. Несколько секунд я, что называется, остолбенел, хорошо хоть не упал, не лёг. Сначала мелькнула мысль, что меня убили, я уже умер. Но оцепенение от страха проходило. Я понял, что жив. А он, гад, стрелял холостыми, и мне только пороховой гарью да кусочками пыжа в лицо попало.Это был первый выстрел в меня. А сколько их было потом, пересчитать трудно.


– Ну, сука,  сипло прошипел я и кинулся преодолевать эти разделявшие нас метры. Сторож кинулся наутёк. В темноте ему трудно было разглядеть кто перед ним, пацан или взрослый сильный парень. Я подумал, что он может перезарядить ружьё дробовым патроном или позвать на помощь кого-нибудь ещё. Решил удирать. Забрался на близко растущую к забору яблоню, по толстой ветке перебрался на забор, спрыгнул на траву и уже через пять минут был в приморской зоне.


Как-то лежал в лодке, а не под ней. Ночь была тихая, ясная. Долго-долго смотрел на звёзды. Разыскал своё любимое с детства созвездие «косой крест». Я не знаю, как оно называется правильно, но я его называл Мой Южный Крест. Как же дальше жить. Размышления были долгими, мысли разными. Одна из них мне показалась стоящей, и я решил испытать свой последний шанс.


Наутро, тщательно умывшись, приведя в порядок и почистив  одежду, я направился опять в приёмную ШМО.


Набор курсантов уже был, видимо, завершён. Ребят бегало меньше, сновали по коридору дядьки в морских кителях и фуражках с «крабами». Приёмная комиссия, завершив работу, разбиралась с документами. Одна из женщин что-то печатала, другая по телефону просила какие-то кровати, матрацы и одеяла. Та, что со мной разговаривала в прошлый раз, внимательно изучала  бумаги и поправляла что-то карандашом.


     -Здравствуйте, я прошу вас выслушать меня,  попросил я вежливо, но настойчиво.


      -А, это вы, молодой человек… ну я же объяснила, что вы молоды, не хватает года до наборного возраста. Ну, чего бы ты хотел? Я тебя слушаю.


       -К вам поступают разные парни и по разным причинам. У кого-то папа моряк, кто-то книг начитался, потянуло к путешествиям, кто-то даже от скуки – потом бросит, передумает…Так может быть?


    -Может, - ответила женщина,  каждый год бывает отсев – с десяток сами уходят, ну, и несколько человек мы отчисляем по разным причинам. Что из этого?


       -Из этого вот что: сильнее всех хочу быть моряком я и могу это доказать,  я говорил спокойно и тихо, но как-то получалось, что сквозь зубы, со злостью.


         -И как ты можешь это доказать? – Она смотрела на меня с любопытством, слегка улыбаясь.


      -Предлагаю убедительный эксперимент: вызываем каждого из принятых, зачисленных на учёбу и говорим, что его отчислили. Но если он отрежет себе мизинец на ноге, то останется учиться. И ваши курсанты разбегутся все. Я уверен, что ни один не согласится отрубить себе мизинец, чтобы стать моряком. Вы меня слышите..? А я отрежу мгновенно. – В моих словах было столько злой уверенности, что женщина перестала улыбаться. – Да, не сейчас и не здесь, я готов отрезать мизинец. Я его принесу завтра, завёрнутый в тряпочку. Только скажите, что меня примут, пообещайте, что я буду учиться!


   -  Ну, парень, ты даёшь! Такого абитуриента я ещё не встречала. Ты что ,больной?


     - Нет, не больной. Я здоровый. Двухпудовую гирю жму три раза и шесть раз толкаю.


     -  Я имею в виду – с головой у тебя в порядке?


-  А что вам кажется глупым? То, что я готов за свою мечту заплатить более дорогую цену? Кому даётся легко то, к чему я стремлюсь, может, и не ценят свой успех, а мне легко ничего в жизни не давалось, ни кусок хлеба, ни осуществление мечты. Вот я и готов расплачиваться подороже, чем оценки в аттестате. И других доказательств  у меня нет!


-  Ну, странно странно как-то,  задумчиво произнесла женщина,  твоё стремление к мечте граничит с фанатизмом, твоя решительность даже как-то пугает. Цель в жизни – это хорошо, целеустремлённые люди нужны нашему обществу, чтобы приносить пользу Родине. И Родина готова протянуть руку. – Она стала говорить, как наш парторг колхозный, какими-то плакатными лозунгами, а моя судьба была ей безразлична. Мне никто не протянет ни руку, ни ногу.


Я опять пошёл к морю… Мне оно показалось грустным, как и я, как будто разделяло моё настроение. В шелесте ласковой волны слышались нотки сочувствия, и мне стало чуточку легче.Я и море. Как у дядюшки Хема:  Старик и море ,  у меня  Пацан и море .


Был конец августа, приближалась осень…Вопрос « что делать? как жить?» появлялся в голове как только проходила лирическая грусть. Надо было решать бытовые вопросы. Обязательно наловить побольше рыбы и продать на портовском базарчике. Надо купить мыло, носки и трусы. Если останутся вырученные копейки, то куплю мороженое. Я ведь до 15 лет не знал о существовании такого лакомства, и устоять от соблазна  купить мне удавалось с трудом.


Улов был богатый, но и наныряться пришлось до головокружения. Нанизав на проволоку с десяток рыбин, я пошёл на базарчик. Рыбы продавалось много, и я устроился на конце длинного прилавка. Присмотревшись какая цена, я снизил на рубль и стал ждать своего покупателя. Почему-то чувствовал себя неловко, не в своей тарелке (а в чьей?), было чуть стыдно, не знаю и не пойму почему. Тётки и мужики кричали, зазывали, хвалили рыбу, а я молчал. У них шла торговля, у меня – нет.


Между рядами расхаживал с пивной бутылкой и таранькой круглолицый парень с чёлкой, напущенной на самые глаза. Крепкий, мускулистый, широкоплечий. Как Ваня  Бычок из нашего села. Он всегда затевал драки. Где он – там и драка. За двадцать минут успевал напиться, набить морды  троим и смыться.


Ну, думаю, Господи, пронеси. Он остановился возле меня, плюнул под ноги и спросил:


Ты тут  откуда взялся? Не видел тебя раньше, – из-под чёлки смотрели злые глаза.


Я не знал, что сказать, как ответить, и решил брякнуть, что на ум взбрело:


К деду приехал.


А дед где живёт, харя твоя стрёмная?


-На Гавани. А харя у меня нормальная.


-Ну, ты, фраерок, огрызнись мне ещё, и я тебе юшку красную пущу. Понял?


Я, конечно, понял. Как тут не понять, что буду избит прямо на базаре. Видел, что он хочет драться. Одолеть мне его не под силу, убежать – рыбу жалко. Лучше смолчать. Чёлка, как я его прозвал, опять сплюнул под ноги, хлебнул пивка и, напевая «Шаланды полные кефали…», покачивающей походкой пошёл между торговыми рядами.


Ко мне подошла женщина с огромной сумкой.


-Почём? – спросила она, тыкая ногтём в рыбу.


-Да сколько дадите, сколько вам не жалко.


Ей видимо понравился мой ответ, где всё зависело от её решения. Она посмотрела на меня, потом внимательно проверила жабры у рыбки и сказала:


-За тридцатку заберу всё. Идёт?


-Идет! – радостно ответил я. Кто идёт, куда идёт и с кем идёт – в голове от радости закрутились словесные каламбуры.


Она уложила рыбу в необъятную сумку. Я спрятал деньги в носок, сказал «Спасибо!» и пошёл за покупками.


Возле пивного киоска Чёлка бил мужика, трое других пытались помешать и разнять их. Да, видать, переусердствовали – ввязались в драку на равных правах и пошло-поехало…


Мне было интересно, чем кончится, кто победит. Очень хотелось, чтобы досталось Чёлке. В качестве «болельщика» я расположился на безопасном расстоянии и наблюдал. Драка становилась активной , массовой. Били друг друга с хряском, рожи были у всех в крови. Они уже не понимали «кто есть кто», где свой, где чужой. Просто свирепо и бешено били друг друга.


Кто-то заорал: «Атас! Мусора!» Послышался рёв машины и на базарчик вкатил милицейский «газик» – грузовичок с брезентовой будкой вместо кузова. Оттуда выпрыгнули человек шесть милиционеров.


Из кучки дерущихся выкрутился Чёлка, быстрым, резким броском кинул в траву какой-то блестящий предмет.


Милиция стала расталкивать драчунов, а я тем временем нашёл в траве выброшенный Чёлкой нож. Это была финка самодельная, ручной работы. Цветная наборная рукоятка из плексигласа и лезвие, отполированное до синего блеска.


Я спрятал финку в карман, лезвием вверх, чтобы штаны не порезать. Хорошо хоть в драке Чёлка не пустил в ход нож, а то бы трупов наделал тут. Значит, на кулаки надеялся, честный бой устроил. Из машины слышались ругань, крики, и дебоширов увезли в отделение .


День был славный, я купил всё необходимое, наелся пирожков, ещё мороженым закусил. Долго рассматривал финку. Красиво сделано. Рукоятка в ладонь так и вливалась, как будто под мою руку делалась. Но я, налюбовавшись вдоволь, решил эту красоту закопать в песке под деревом. На всякий случай, так уж благоразумие подсказало мне.


На берегу моря, на территории пляжа располагались несколько кафе, ларьков и прочих забегаловок. В кафе «Юг» я часто покупал пирожки, рядом на скамейке складывал одежду и бросался в море.


Однажды заведующая позвала меня и попросила помочь разгрузить машину с продуктами, а потом загрузить пустую тару.


Я согласился охотно, даже с радостью. Зная, уж наверняка покормит досыта. Заведующую звали Валя. Я ещё не научился определять женский возраст. На мой взгляд, ей было лет около тридцати. Светловолосая, с крепкой фигурой и полный рот сверкающих золотых зубов.


Я, как был в плавках, так и принялся за работу. Шофёр разделся и пошёл искупаться, заперев кабинку на ключ.


Я выгрузил все продукты, ящики, мешки, банки, трудно было только с пивными бочками. Положив доски на край открытого заднего борта, я аккуратно скатил  бочки на песок, потом закатил в помещение.


Закинуть пустые ящики – плёвое дело. Вот три пустых бочки закатить было трудней, но я справился и был доволен. Валя также удивилась быстроте и чёткости моей работы.


     -Вот, молодец. Ты посмотри: не разбил ничего, не сломал, не рассыпал. Как пьянчуги разгружают, обязательно товар попортят, а тут порядок. Ну, молодец!


Шофёр весело подмигнул мне и уехал. Валя погладила меня по потной груди, по плечам и, погладив, по волосам, заулыбалась:


    -Ну, как взмок, соколик, старательный. Дай Бог во всём бы так, - она дала мне пакет спирожками и добавила:


       -Ты пока это поешь, а потом к закрытию приходи. Ладно? Часам к семи, хорошо? Я тебя покормлю, как на свадьбе. Договорились?


       -Конечно, договорились.


        -Ну и ладненько, - она ткнула меня кулаком в грудь, -побежала я, работы много, люди ждут.


В семь часов вечера я уже разлёгся на лавочке возле кафе. Расходились пляжники, расходились посетители кафе. Подвыпивших и захмелевших Валя ласково подомашнему    выпроваживала,         приговаривая:


-  Ну, иди, родненький, иди домой, осчастливь жену своим возвращением. И ты иди. Сколько радости дома будет. И жене и деткам. И муж, и папка пришёл. Вот радости-то в доме будет…


Потом закрылась и с помощницей вымыла полы, убрали всё, вытерли. Помощница с огромной сумкой пошла на трамвайную остановку. Валя, оставшись одна, позвала меня.


     -Заходи, я сейчас душ приму, а ты пока поешь, вот всё для тебя.


Стол был накрыт по-царски: жареная картошка с мясом, колбаса, сыр нарезаны и разложены узорчато. Конфеты на блюдечке  разные в бумажках, шоколадные. Может, это было некультурно и невежливо, но я ждать Валю не стал и набросился на еду. Больше месяца как из дому, а толком ни разу досыта не наедался.  Да, и дома такого яства не приходилось ни видеть  ни употреблять.


Валя вышла из душа, окутанная большим полотенцем вокруг груди. Внизу полотенце не покрывало и половины ляжек, до колен было далеко. Валя смотрела на меня какими-то маслеными глазами, странно улыбаясь,  весёлого не происходило, а она улыбалась.


    -Иди смой пот, в море так не вымоешься, иди в душ. – Валя указала на маленькую кабинку.


Я разделся и под тёплую струю. Тщательно натёрся душистым, пахучим мылом и мочалкой до красноты, тёр до боли, кожа горела, как ошпаренная. Напоследок окатился холодной водой. Выскочил бодрый, чистый и радостный.


Валя не дала мне даже вытереться как следует. Поволокла на жёсткий топчан в подсобке. Там валялась чья-то телогрейка, скомканное одеяло. Валя умудрилась меня и крутануть, и толкнуть, повалив на топчан, и началось чудо. Шурочка была безграмотной школьницей в сравнении с колдуньей Валей.. Это волшебство!


Она начала меня всего гладить, трогать, легонько пощипывать, нежно прикасаясь ко всем местечкам потаённым, и приговаривала сладким шёпотом:


- Ой, какая маленькая попа, какая тоненькая талия. И какая мощная грудь, какие сильные руки и плечи. Ну, ты какой  мальчик! Ну, ты какой, ну, какой ты! Сладенький!!


А когда она мне делала минет, мой первый в жизни минет, я думал, умру от наслаждения. Не умер. Кончил ей в рот, не мог сдержаться, во время оргазма пытался вынуть член,  чтобы струйка спермы не попала ей в рот, но не смог. Не успел. Ну, думаю, вот и конец, выгонит меня сейчас же. Может, даже, по морде даст. Нет. Валя проглотила всё и довольная утешила меня :


    -Ну что ты переживаешь. Это же вкусненько, это же сладенько, это же здорово.Ты молодец.-ободрила меня, видя мою растерянность. Похвалила, вдохновляя на дальнейшие подвиги.


Она облизала мне головку. Лицо Вали светилось каким-то особенным женским светом. Видимо так выглядит счастливая женщина. Я видел её несколько раз, а такой она была впервые. Вот бы запечатлеть, сфотографировать для  выставки: «Женское Счасть в чем оно?…»


Пенис опять торчал, как свечка. Будто и не было ничего.


Валя села на меня сверху. Я не думал, что так можно. Оказывается, можно. И очень здорово.


Валя скакала на мне как наездница на коне. Было интересно видеть, как взлетают вверх и опадают вниз груди, как белые волосы скачут по плечам, когда опускает голову, они падают локонами вниз на грудь, когда откидывает голову назад – волосы по спине, по лопаткам, мечутся. Валя соскакивала с меня, брала в рот, хрипло шептала:


   -Дай в рот, хочу в рот, - она говорила самой себе или мне, если мне, то я не возражал. Все разнообразнейшие тонкости секса, которые формировали меня как мужчину, я получил от женщин. Спасибо им всем. Может у кого иначе , по другому.  Меня всему научили они.  Женщины!


Вся ночь прошла в бурных скачках. Под утро я уже ничего не мог. Не слышал, не видел, просто засыпал, ничего вокруг не воспринимая. Я был вытрахан или затрахан, как говорят до потери сознания. И сон мой был подобен потере сознания. Валя что-то говорила о сменщице – напарнице, которая пришла на работу. Я хотел только спать и ничего больше. Отоспался я к обеду на лавочке под вербой, в десяти метрах от кафе. Искупнулся в море, взбодрился. Пытаясь достать носовой платок, обнаружил в кармане завёрнутый в серую бумагу кусок колбасы. На уголке крупно было написано: «Ты молодец! Буду через сутки, жди». Валя не забыла, что я проголодаюсь. Да и похвала её льстила моему самолюбию.


Часто ночами под звёздным небом я думал об отце и матери…Почему-то больше об отце. Живы ли они? Доехали до своей Германии? Помню, баба Водя говорила, что я похож на отца. Я понимал, что они не бросили меня специально, за ненадобностью. А вынуждены были это сделать по обстоятельствам уважительным, давая мне возможность выжить. И обиды на них у меня не было. Вспоминал и выкормившую меня мать Марусю. Жалко её было. Хорошая добрая мать. Много работала, жила в нищете, терпела всё. Если бы не баба Водя, никогда бы не мог подумать, что она мне не родная. Но так вышло. Такая судьба у меня.


Однажды на пляже заметил компанию взрослых ребят лет по 18 – 20. Они резались в карты, под интерес. Я подошёл ближе. Вокруг стояли зеваки-болельщики. Среди играющих был Чёлка. Чёлки у него уже не было. Большой полукруглый шрам выше уха выделялся на стриженой голове. Видимо, пивным бокалом досталось.


Он был в выигрыше, весел, азартен.


Игра затихла, кон забрали. Принесла пива и тараньки. Выбрав момент, я подошёл, наклонился к штопанной хирургом голове и тихо шепнул на ухо:


     --Я твоё хозяйство спрятал.


  -Чё тебе, баклан? Какое хозяйство? – настороженно и грубо переспросил меня, всматриваясь


цепким взглядом.


   -Нож, что ты выбросил, там, на базарчике у пивной, тогда…


    -А, помню тебя, фраерок. Пиковину мою заныкал говоришь, молодец. Так притарань её сюда, живо.


Через полчаса я принёс нож, завернув его в серую бумагу от колбасы, и, стараясь незаметно, положил в траву чуть поодаль от компании игроков. Чёлка заметил мою осторожность и лихо закричал:


 -  Да, ты не ссы, фраерок, тут все свои, это наша кодла, мусоров тут нет! – Он достал нож из бумаги, погладил лезвие и, поцеловав рукоятку, уже тихим голосом добавил:


    - Я твой должник. Понял, пацан? Кличут меня Быцай, я со Слободки, меня знают все в городе. Трудно будет или обидит кто, ты только скажи, что знаешь меня, понял? Я за тебя мазу держу. Хлебни пивка, если хочешь, сядь с нами, грызни тараньку…


Пива мне не хотелось и я, вежливо поблагодарив, пошёл к кафе. Хоть и не знал, что такое маза, переспрашивать не стал.


Валя теперь кормила меня три раза в день. А на ночь ещё откладывала вкуснятины. Три ночи в неделю попадала её смена, и я вытрахивался до предела. Своей напарнице она велела снабжать меня пирожками, и я жил припеваючи. Днём купался и спал. Отдыхал одним словом, а ночами с Валей вдвоём ломали топчан. Сначала ножка покосилась и хрястнула, потом вторая, лишившись поддержки уже оторванной, не выдержала. Валя подставила два больших ящика. Всё равно наше импровизированное лежбище к утру разваливалось на составные – доски отдельно, подставки отдельно. А мы всё заканчивали уже на бетонном полу, где оба натирали коленки и верхнюю часть больших пальцев на ногах. Несмотря на частичные неудобства и любовные травмы, я был доволен, рад и весел. Если б мне кто-нибудь до встречи с Валей рассказал, что так можно, я бы не поверил. Ведь я ни разу не видел ни порнофильмов, ни порножурналов, и только Валя своей утончённой изобретательностью и ненасытной страстью открыла и научила меня чудесам любви. Главным было то, что она заверила меня, убедила, что я очень хороший любовник, сильный мужчина. Она убедила в том, что меня  за это будут любить и хотеть женщины. Вселила в меня уверенность, которая легла в основу моего поведения и отношения к женщинам навсегда. Спасибо Валюне. Дай Бог ей Вечной молодости.


Наступала осень. Южная осень долгая, тёплая. Сентябрь был жарким. Только ночью стало значительно прохладней. Потом и дни стали прохладнее. Пляжников поубавилось…Кафе и киоски позакрывались из-за нерентабельности. Это были сезонные заведения.


Валя вывезла частично оборудование из кафе. Дала мне ключ.


   -  Вот, теперь холодать стало. Когда станет совсем темно, можешь, только чтоб никто не


видел, спать здесь. Когда утром будешь выходить, тоже оглядись, чтоб незаметно. Замыкай и уходи, чтоб никто не увидел. Понял меня? Не подведи!


   -  Да, понял я, не подведу.


Валя рукой ловко и довольно приятно схватила меня за член через штаны.


   -  Ну что, юноша, Организуем Организму Оргазмик?-улыбалась широко и эмоционально.


Пока она расстегнула ремень, расстегнула пуговицы на ширинке – член уже стоял как новый. Валя все равно делала ритуальный минетик. Без минетика она не представляла дальнейшей программы. Видимо, минет доставлял ей больше удовольствия, чем тому, кому она это делала. Да и мне было ой как сладко. Потом становилась в свою излюбленную позу рачком, и я сзади выкладывался вовсю. Шура мне так не давала. Я был уверен, что люди делают это, только лёжа на спине. А сзади кони, быки, свиньи и козы. Ну, собаки и кошки. Вообщем, всё зверьё. Оказывается нет. Так тоже можно и тоже здорово и удобно. И лёжа удобно, и сверху удобно, и боком и сзади. Вот так удобно устроена женщина – доступ со всех позиций удобен и приятен. Валя открывала мне мир удовольствия.


Расширяла репертуар любовных игр, хвалила и восхищалась.  Хотелось верить в искренность ее оценок. Мне было хорошо . Во всем. Вообще Хорошо.


Расслабившись после ласки, спросила:


    -Я ведь у тебя первая? Да? Я тебе целяк сломала, да? Ну, скажи, что я первая у тебя.


Я видел, что для неё это имеет какое-то своё, особое значение ,и Шурочку решил утаить.


     -Да, первая, ну и что теперь?


      -Да  ничего, не теперь, не после, просто приятно быть первой, знать, что именно я доставляю тебе наслаждение и учу доставлять радость женщинам, которые у тебя будут потом, после меня. Ты хорошенький, мужчинка что надо, бабы будут любить тебя, да и ты их тоже…


   -Ночью не мёрзнешь? – Перевела она разговор на другую тему. – Холодает уже, как с тобой быть, куда тебя пристроить? Когда тебе 16 исполнится? Паспорта ещё нет? Может, усыновлю тебя, я в два раза старше. Ха-ха-ха, вот семейка будет, ха-ха-ха…


     -Летом будет 16, а до лета ещё дожить надо.


      -Ну, вот что, радость моя, в следующий раз принесу тебе ватное одеяло. Нет, придёшь ко мне домой и сам возьмёшь. Давай так, в среду после восьми вечера я буду дома, приходи. Вот адрес, - она карандашом черканула на обрывке бумаги . Быстренько оделась и ушла.


«Морская, семь, квартира двенадцать»  прочитал я и выбросил бумажку. Это посёлок Моряков. Километр, не более, от пляжа.


В среду вечером, как условились с Валей, я пошёл к ней. Дом найти было не трудно, поднявшись на четвёртый этаж, я постучал в дверь. Дверь была обита мягким кожзаменителем, и мне казалось, что стучу тихо и меня не слышат. Я застучал сильней.


-  Да  кнопка же рядом, звонить надо, а не стучать, – сказала мне женщина, поднимавшаяся на пятый этаж.


Действительно, рядом с дверью была кнопка. Откуда же мне знать, что это звонок. Я ведь впервые в жизни поднялся на четвёртый этаж, ну не приходилось до этого мне покорять такие вершины.


Валя отворила дверь в халатике, растрёпанная и потная. И сразу же затарахтела без передышки:


  О, племянничек! Ну вот, наконец, дождалась. Как там матушка, сестричка моя? Лекарства я купила, заказывала морякам, импортное лекарство, дорогое, но я думаю, поможет матери. – Я ничего не понимал из её тарахтения: какая матушка, какая сестра, лекарство? Только хотел уточнить, как из-за её спины показался мужчина в плавках. Брюнет с белыми седыми висками. Валя, повернув к нему голову быстренько пояснила:


     -Племяш мой ,. - И опять, не давая мне и рта раскрыть:


       -Извини, у меня гости, сейчас я дам тебе лекарства - передашь матери и быстро домой, не  шляйся по посёлку, блатные тут шайками околачиваются – ещё пырнут. Понял? Я сейчас. – Через минуту сунула мне в руку свёрточек газетный и опять запричитала:


     -Ну, иди, иди, я к вам заскочу. Мать слушайся,  береги её, помогай ей,- и  вытолкнув меня из коридорчика, она захлопнула дверь.


Я познавал жизнь, мир, людей, женщин: Валя так артистично и убедительно, без репетиций и подготовки разыграла комедию «Неудачный приход юного Любовника». Нет, назовём «Не вовремя явившийся». Интермедия сыграна настолько талантливо и убедительно, что я сам уже начал верить, что являюсь её племянником. А уж тот, с седыми висками,  был на сто процентов уверен, что я племенник, а не садун, как он. Ну, Валентина, ну, артистка! Вот как умеют женщины врать и притворяться! А седовласый – поверил! Ну и дурак! Выходит верить нельзя. Так, удивляясь и восхищаясь талантом Вали, я побрёл в порт. По дороге развернул свёрточек от Вали. Там была пустая упаковка от каких-то лекарств, кусок обломанной шоколадки, видать от закуски, и пятьдесят рублей. Упаковку выбросил, шоколадку съел, а деньги зажал в кулаке, как-то, они хоть и нужны были, но мало радовали. Что-то неприятное исходило от этого полтинника. Непонятно что . Как откупилась от меня. За что она дала мне деньги? За то, что накладка получилась с этим брюнетом? За то, что иногда трахаю её, за красивые глаза?..Или помочь хотела?..


Наступали холода, а я был одет по-летнему. Надо было покупать или пальто или куртку. И тёплые носки. Да, и на голову что-нибудь тоже.


Ночью стало очень холодно. Настолько холодно, что спать не мог. Собрал всё тряпьё, какое мог, старался прикрыться, укутаться, но всё равно было холодно. Я не высыпался, чувствовал себя скверно. На третью ночь появился кашель, заболела голова. Раньше голова болела, только если я ею ударялся, а сейчас болела изнутри. Я очень простыл. Простуда свалила меня с ног. Слабость непривычная во всём теле. То как пружина себя чувствовал, бодрый, полный энергии, а сейчас раскис, расклеился, ослабел.


Я надеялся, что простуда скоро пройдёт, терпел и ждал. Возникла мысль пойти к Вале. А если там этот брюнет у неё или кто другой?.. Нет. Не пойду, вытерплю, ну, не умру же. Дрожь колотила так, что зубы цокали. Я надеялся на организм, на то, что вытерплю, и хвороба пройдёт. Дважды пробирался на территорию судоремонтного завода в столовую. Там кормили очень дёшево. Я выделил из своих накоплений от продажи рыбы только на котлету с макаронами и два стакана чая. Хлеб был бесплатным, и я с чаем уминал несколько кусков. Так ел один раз в сутки. Ближе к шести вечера. Завод работал круглосуточно и столовая тоже. Так поздно ел, чтоб ночью было теплее. Летний павильон кафе был сделан из металла и стекла. Он защищал только от ветра. Осеннее море было хмурым и злым. Было очень холодно. Меня трясло, болело горло и голова. Я вытерпел бы всё – и боль, и кашель. Вот слабость мне не нравилась. Мне нельзя слабеть. Я не дома. Я должен быть сильным, готовый или дать отпор при опасности или убежать. А в таком состоянии я не способен ни на что.


Привела меня в чувство Валя. Разыскала всё же меня. Оказывается, около двух часов  я был без памяти. Ослабел до потери сознания, хвороба осилила меня. Валя поймала такси и отвезла меня к себе домой. Больше часа я грелся в горячей ванне, тоже впервые в жизни.Ванна это кайф!


  -Ну что же ты не появился? – растирая спину жёсткой колючей мочалкой, спрашивала она, ты на меня не обижайся, мне надо свою судьбу устраивать, замуж надо, детей рожать.


   -Да не обижаюсь я.  Глотать и говорить было больно, хрипел, как старый дед. – Спасибо хоть нашла меня, а то окочурился бы от холода и простуды.


Валя вытерла меня насухо, дала халат и уложила в спальне под тёплое одеяло. Сунула градусник и назидательно сказала, как маленькому:


     -Десять минут держать под мышкой.


Градусник проверила, когда я уже заснул. Разбудила, растолкала и дала выпить мне три таблетки:


     -Температура сорок, горишь весь. Вот таблетки и чашка с молоком и мёдом. Всё выпьешь и можешь спать. Если кто зайдёт или что, ты мой племяш, понял?


Я выпил таблетки, молоко и заснул в чистоте и тепле.


Через три дня я уже был почти здоров, и Валя, целуя в пенис, приговаривала:


   -Ещё денёк подожду, набирайся силёнок, ну!.. Красавчик мой, чистенький мой хороший - она разговаривала и обращалась с членом, будто он был живой и понимал её отдельно от меня.


Через два дня моя царская жизнь закончилась.


–  Завтра из рейса приходит моряк мой, тебе придётся уйти. Извини, должен понимать, я уже объясняла тебе. Он обещал жениться. Так что, чем могла – помогла, а теперь тебе надо подумать о себе. Не обессудь.


На следующее утро после пяти оргазмов я зашагал в чужой город.


Валин полтинник и пригодился. У меня в загашнике тоже набралось немножко. Жизнь научила меня быть экономным и покупать, только, если это очень нужно, если без этого жить нельзя: если очень хочется есть. Не просто появился аппетит – он у меня хронический, а только если ОЧЕНЬ НАДО. Так же мыло, чтоб не вонять – самому противно, а другим тошнить будет.   Таковы правила выживания.


В воскресенье я поехал трамваем на «толкучку». Барахолка находилась на центральном рынке. Народу – не протолкнуться, вот почему называется «толчок». Товару было много, разного. Но я решил выбрать пальто. По размеру и моим деньгам. Примерил несколько: то большие, то рукава длинные или короткие, или так затасканы, что я и бесплатно не стал бы носить.


    -Кожанка, кому кожанка, недорого отдам,  крутясь вокруг собственной оси, небритый мужик предлагал кожаную куртку.


– Ну  пацан, примерь,  заметив, что я внимательно рассматриваю куртку, он прямо навешивать стал на меня,  ну надень, примерь.


Я примерил кожанку. Просто как лётчик – и в плечах как раз, и в груди нормально, рукава по мне…


Небритый крутился вокруг:


   - Лучше не бывает. Немного подёвана, не новая, так я сам «ношу ношеное – ёб…брошенное». Ну, что, по рукам?


Я заметил в толпе, как морячок снял с плеч чёрный бушлат, остался во фланельке, предлагая бушлат на продажу. Видимо, припекло. Я отдал Небритому кожанку и пошёл примерить бушлат. Морячок был поплотней меня, примерно одного роста, и бушлат, естественно, был великоват. Очень понравился мне. Морской, настоящий, флотский. Мне кажется, если б я приобрёл бушлат, то как бы приблизился к своей мечте, стал ближе к морю, к флоту, кораблям.


    -Сколько хочешь? – на всякий случай поинтересовался я у морячка.


     -Триста, он почти новый, я его только пару раз надел.


       -Да  вижу, что новый, у меня столько денег нет.


Я пошёл к Небритому. Куртку примерял парень, его оглядывала со всех сторон женщина жена или невеста.


     -Сидит нормально, кожа выделана отлично, хватит носить на десять лет, -комментировала она,  - но ты на блатного похож, не нравится мне твой вид в ней.


     - Тебе не угодишь! – Парень вернул куртку Небритому, и пара пошла искать другую одежду.


     -Салага, надумал? – Небритый смотрел на меня с надеждой и ухмылкой. – Бери, лучше за такие деньги тебе не найти, даже если весь толчок перелопатишь.


Я собрал в горсть всё, что было в загашнике, протянул ему со словами:


     -На, пересчитай, если согласен, оставь себе деньги, а я надеваю куртку. Идёт?


Как только он спрятал деньги, а я надел куртку, в считанные секунды и ему и мне дюжие мужики скрутили руки за спину, и, отрывая от земли, кинули в подъехавший газончик с надписью «Милиция». Всё произошло так неожиданно, что опомнился я только в машине, зажатый с двух сторон сильными мужиками в штатском.


    -Не дрейфь, пацан, - шепнул мне на ухо Небритый, и в ту же секунду получил крепкий удар в голову от сидящего сбоку мужика.


     -Ещё слово шепнёшь, я тебя вырублю. Понял? –Штацкий покрутил кулаком.


      -Да, начальник, понял, молчу.


Нас привезли в горотдел, он от базара ближе всего. Развели по разным кабинетам. О чём спрашивали Небритого я не знаю, а вот мне задали прямой вопрос:


Зачем скупаешь краденые вещи? – Мордастый парень, цепким немигающим взглядом уставивился мне в лицо. Теперь, судя по вопросу я хоть понял, за что меня задержали и привезли сюда.


    -Так я не знал, что куртка краденая, если б знал, не покупал бы.


      -Куртку сняли с ограбленного человека, ещё голову разбили, часы сняли и перстень золотой. Давай сюда куртку. – Я снял куртку и протянул парню.


    -Значит, не знал, говоришь, что с разбойного нападени. Так  так. Ладно, вот тебелист бумаги, пиши, у кого купил, за сколько и подробно. Понял?


     -Понял.


Опер открыл дверь и до меня донёсся крик: «Начальник, не бей, сука буду, не я, не бей, начальник, не моя работа» Я догадался, что рядом били Небритого и стало страшно: сейчас придут бить и меня. А такие дяди слабо не бьют. А за что? Лучше б я телогрейку купил. Не везёт мне.


Через несколько минут вошёл опер:


,-Что там написал? Дай сюда. – Он прочитал полстранички текста. – Ладно, годится. А ты сам откуда, где живёшь, где учишься? А?


Я молчал. Ну, думаю, сейчас врежет. И предчувствие не обмануло. Моё молчание опер расценил как укрывательство чего-то важного или неуважение к нему лично, или это был простой метод запугивания, не знаю. Но удар под дых, короткий и мощный, точно как учил меня Вася Бандюк, лишил меня кислорода. Пытался вдохнуть воздух – нет, не получалось, не работает дыхалка. Опер похлопал по спине и сказал:


    -Сейчас ещё по животу врежу, и позвоночник в трусы высыпется, понял, шпанюк говняный!


В это время щёлкнул замок и в открывшуюся дверь заглянул высокий в очках, похожий на нашего учителя истории.


   - Что там у тебя? – Спросил он опера. – Готово?


Потом зашёл в кабинет, прочитал мою писанину и дружелюбно улыбнулся:


    -Так, почему ты адрес свой не написал? – Говорил он с лёгкой картавинкой на букве «р», как горошинку катал во рту, на языке. – Мы наблюдали, знаем, что ты купил кожанку, что ты не участвовал в ограблении. Так чего ты боишься?


Я не знал, что сказать, и, тупо уставившись в пол, молчал. Думал, пусть даже изобьют, но только чтоб выпустили. Вытерплю, лишь бы не отбили что-нибудь в серёдке .В голове явился Петрусёв, деревенский парень. Отслужив в Германии срочную службу, демобилизовался и начал рассказывать, что видел у немцев. Хвалил дороги, чистоту и материал на костюм хороший купил…Увезли в район. Потом судили в Клубе. Дали срок за «очернение соц. Завоеваний, восхваление буржуазной жизни, восхищение фащистской Германией». У него выбивали признание систематическим избиением, после чего он писал кровью и выл при этом от боли. Когда назад в клуб заводили, он корешу своему Марочкину сказал:


    -Васёк, отбили, гады, и почки и мочевой пузырь.


Конвоир дал ему в спину сапогом. Договорить Петрусёв не успел…Грустные воспоминания.


Опер в очках отличался от первого, что ударил меня. Он располагал к себе, и я, поколебавшись, рассказал ему о мореходке, о ШМО и показал вызов, полученный ещё летом. Опер внимательно прочитал мои бумажки и серьёзно спросил:


    -Так уж твёрдо решил моряком стать?


      -Да, твёрдо, - для убедительности я кивнул головой.


      -Меня зовут Авдеев Владимир Александрович. Я, старший оперуполномоченный уголовного розыска. – Он протянул мне руку. Я нерешительно свою, и мы обменялись рукопожатием.


    -Иван, а что если ты уедешь назад, к себе в село. Перезимуешь, а на следующий год, набрав соответствующий возраст, приедешь поступать в ШМО. А? Это же разумный ход. Как тебе такое предложение?


   -Домой я не вернусь. – Сказал я твердо, и он понял, что переубеждать меня безполезно.


     -Ладно, сегодня выходной, а завтра я позвоню кое-куда и, возможно, помогу тебе устроиться или учеником на производство или куда-нибудь учиться. Значит так, завтра к двум часам жду тебя в кабинете № 27. Понял? Дежурному скажешь, что ко мне. Договорились?


    -Договорились.


      -Ну, можешь идти, только куртку придётся оставить как вещдок – её должен опознать потерпевший. Хотя  твоё положение  не сахар. Посиди, я что-то придумал. – Через пару минут он вернулся с ватником в руках. Телогрейка была как раз на меня. Сидела, как сшитая на заказ, почти новая, ни дыр, ни пятен. – -На, носи на здоровье, - улыбаясь, сказал Авдеев и проводил меня на выход из УВД.


Побрёл к морю. Серо-свинцовые волны дробились о мол белыми пенистыми брызгами, взлетая высоко вверх. А на песок ползли шипя и мурлыча, угрожающе, без доброй летней теплоты.


В телогрейке я чувствовал себя нормально. Даже на ветру сидел у моря долго, размышлял, думал, пытался правильно оценить своё положение и придумать план действий.


Ну что я за человек? Нормальный? Правильный? Хороший? Почему мне не везёт? То Рыжий напал с дружками, то куртку купил краденую. Хоть с Быцаем всё обошлось. Кнутом объездчик стегал многих, им было иссечено почти всё село, все пацаны, а мстил я один. Я считаю, что месть – это хорошо. Вот сделал мне Рыжий зло (первый, сам начал), а я ему морду и голову о бетон расквасил. В следующий раз он подумает, обижать ли кого или не стоит. Если б он тогда с дружками подошёл, поздоровался, приветливо, по-доброму, ну, угостил бы папироской. А я не курю. Ну дал бы яблоко, пожелад успехов в поступлении в мореходку. Мог же поступить по-доброму, я бы с ним поступил именно так, по-дружески, я первый никогда не начинал драк, я только отвечаю, защищаюсь, и, если силы не равные, вступает Закон Мести.


Внешне дети часто похожи на родителей. А вот характер, психологию наследуют? Может, мне от отца не только внешность досталась, но и его внутренний, душевный мир… А может, если б я жил в нормальной семье, пришёл бы из техникума или училища домой. В доме тепло, уютно, чисто. На столе еда как у людей. Не надо было шляться, как беспризорник, по трущобам. Меньше вероятность встретить Рыжего или подобного Быцаю. И куртка бы не досталась краденая, а папа из универмага  принёс – меряй, сын, подарок от отца! Ну, размечтался, если б – да кабы во рту выросли грибы.


Авдеев устроил меня в РУ-8 на специальность кузнеца. Уже два месяца шла учёба, в группе был недобор и отсев за драку. По звонку из милиции меня приняли настороженно. Поселили в общежитие, одели в форму. Три раза кормили. Холод и голод мне был не страшен. Правда, ни специальность, ни учёба мне не нравились, но решил терпеть ради летнего поступления в ШМО.


Взаимоотношения среди учащихся складывались нормально. Нашлись приятели и неприятели. Местные ребята, из прилегающих к общежитию улиц, собирались шайками по пять – десять человек, отлавливали реушников и лупили просто так, за то, что те не местные, что живут в общежитиях. Били по зубам, по челюстям, по скуле. Пугали финками, но не резали. Финки называли пикой, пиковиной. Говорили по фене - блатной жаргон:


– Как гада, пикой попыряю и спрошу: «Что же ты, сука, наделал? Загубил молодой красивый организм!»


–  Что ты, жаба, воду мутишь, рыбам плавать не даёшь?!


–  Не ссы в трусы, с получки тазик купим…


Иногда из общежитий высыпало около сотни пацанов и местную шпану гнали по их же родным улицам. Били их ремнём с металлической бляхой с буквами «РУ». Тогда преследуемые огрызались ножами, кастетами. И кое-кто из реушников был порезан неглубоко и неопасно.


Порой местные приходили с мирными намерениями. Садились на лавочках и под гитару пели блатные песни – репертуар был однообразен, песни похожи друг на друга: «Я встретил Валечку на шумной вечериночке…», «На заливе тает лёд весною, скоро там деревья зацветут, только нас с тобою под конвоем далеко на Север увезут…», «Костюмчик серенький да корочки со скрипом…» Мне нравилась больше всех «К нам в гавань заходили корабли…»


После, наигравшись и напевшись, просили помощи. Обращался всегда главарь – Саня Фуик:


  Пацаны, всё ништяк. Завтра у нас драка с посёлком Гуглино, в парке, после танцев. Нужно от вас с десяток крепких небздливых пацанов в нашу команду. Ну как, найдутся смелые ребята? – Спрашивая с вызовом, он даже не просил, а как бы предлагал что-то высоко геройское. Отказаться мог только трусливый пацан.


Я уже три раза жал двухпудовую гирю и семь раз толкал, поэтому считался сильным, хотя были ребята и поздоровее меня.


    -А за что драка? – спросил я, - Что вы делите с этим посёлком?


      -За правду драка. За пацана нашего, они втроём на одного напали и избили. Это несправедливо! Надо их проучить. За нас пойдёт посёлок Садки, а за них посёлок Украина.


Может, умнее было бы отказаться, но мне захотелось за пацана, которого не знаю, за правду и справедливость вступиться. Добровольцев набралось десятка два..


В воскресный вечер вокруг танцплощадки формировались боевые отряды союзников и противников. И после крика «Наших бьют!» все кинулись лупить друг друга. Злобный азарт возрастал: орали, свистели, ругались. Многие, как и я, не могли отличить своих от чужих. Мы и так мало их знали, а тут темнота, последний фонарь разбили, и приходилось бить того, кто был близко, на расстоянии вытянутой руки. Кто-то дал мне по уху. Голова зазвенела и загудела, но я не упал. Иначе затопчут. Кому-то ткнул в зубы, разбил косточки на кулаке. Потом трели милицейских свистков активизировали драку, именно подлили масла в огонь. В ход пошли обрезки труб, куски арматуры, штакетники. Основная масса дерущихся стала дробиться на несколько мелких групп и рассасываться по огромному парку. В общежитие мы собрались после двенадцати ночи. Комендант закрывал дверь и никого не пускал. Мы забирались по пожарной лестнице и ложились по своим койкам, зализывая ранки, ссадины и ушибы.


По воскресеньям ходили на танцы в клуб Тяжмаша. Там драки были реже, так, как дежурили дружинники. Молодёжи было много. Были наши девчонки из группы токарей. Хорошенькие, симпатяшки, весёлые и общительные. Танцевали, знакомились, веселились, встречались, целовались. Если удавалось понравиться и уговорить, то находили скрытую от прохожих скамейку в парке или детском садике и трахались. Всё это происходило как-то наспех, торопливо, совсем не так как с Валей.


Когда объявляли «белый танец», меня приглашали девчонки, и я, к собственному удивлению, убедился, что нравлюсь им. Короткие секс-экспромты, принося удовлетворение, вызывали тоску по ласкам Вали. С ней было совсем по-другому. Мне хотелось её видеть. Хотелось Её ласк…


Под Новый год она разыскала меня. В субботу вечером забрала к себе, оставила ночевать, и праздник секса закружил нас обоих…


Оказывается, она вышла замуж за того с седыми висками. Он был судовым механиком и ходил в загранку на несколько месяцев. А Вале хотелось ласки всегда, каждую минуту и секунду.


    -Ты меня не разлюбил?.. столько не виделись, а там молоденькие девочки ,а? – поглаживая меня по груди, спрашивала Валя. – Ну, скажи, есть у тебя невеста или кто там? Ну, скажи… - требовала Валя. Я понимал, что хвастовство и успех на секс-поприще может повредить нашим отношениям, и убедительно соврал, как можно убедительней:


          -Да нет у меня никого. Ты у меня единственная.


      -Правда?


      -Конечно.


      -Хотел меня эти дни?


       -Даже ночью снилась, трусы мокрые были.


       -Ну, молодец, иди ко мне, я тоже хочу тебя, ещё хочу…


Валя жарко целовала, всё всё, что можно было достать губами, и мы сплелись в клубок.


На следующий день  валялись в постели до 12 часов. Раздался звонок в дверь. Валя напряглась:


     - Ну, кого принесло?


На цыпочках подкравшись к двери, посмотрела в глазок:


       -О, Господи! – Валя открыла дверь и обнялась с подружкой. – Напугала меня, я не одна, ну, заходи, поболтаем.


Зашла стройная брюнетка приблизительно тех же лет, что и Валя. Они прошли на кухню, откупорили коньяк, и, налив по стопочке, чокнулись:


    -Ну, за бабье счастье! – сказала гостья и, выпив, добавила:


      -В личном понимании этого слова. А кто у тебя, Валь? Я никому не скажу. Ну, кто, покажи?


Валентина после некоторого колебания крикнула в спальню:


        -Юноша, зайди на кухню, только трусы надень.


Я натянул трусы и зашёл на кухню.


         -Познакомься, - сказала Валя, разведя  руки, - это Ваня, а это моя подруга Лиля.


Лиля потянула меня за стол и налила стопку «КВВК». Я сказал твёрдо и решительно:


     -  Не пью, не курю .Всё.


  -Во какой ты идейный, образцовый! – ласково поглаживая меня по плечу, шутила Лиля. - Валя, подружка, ну где ты разыскала такого мальчика? И я такого же хочу.-кокетливо по детски, игриво.


Я съел закуску и пошёл поваляться на кровати. Подруги выпили бутылку коньяка, добавили ещё, и обе голые завалились в кровать. Я не возражал. Дамы проявляли крайнюю изобретательность. Мне понравилось. К середине ночи я был измотан, силушки иссякли, и, если бы спиртное не склонило дам ко сну, я бы, наверное, был затрахан до смерти. Утром подруги посмеялись, опохмелились и разошлись. Валентина с виноватой интонацией на прощанье спросила:


    -Не обидился? Ужрались мы вчера с Лилькой.В субботу приедешь?


     -Не знаю. Как получится.


      -Приезжай, я буду ждать. Это Лилька уговорила, выпросила тебя у меня. Не сердись, хорошо?


Я не сердился. За что? Мне было действительно хорошо, интересно, здорово.


Так прошла зима. Муж Вали был в длительном рейсе. Наши встречи почти каждые выходные проходили бурно. Иногда приезжала, потом появилась соседка, тоже морячка (жена моряка). Валя убеждала меня, что так надо, чтобы соседка не «стукнула» мужу Вали её тоже надо включить в секс-программу, и тогда она вынуждена будет молчать. Ну, как тут откажешь женской логике при столь убедительных мотивах. Так я прошёл, как в армии, «курс молодого самца» и школу высшего пилотажа. Повзрослел. На своих сверстников смотрел с превосходством, слушая их болтовню о девчонках, с которыми у них Было…на лавочке в садике.


Весной вернулся из плавания Валин муж, и наши встречи прекратились. Лиля несколько раз приезжала за мной в общежитие и увозила на такси не к себе, а на чью-то квартиру. Я не очень-то и сопротивлялся, так как знал, что еда будет вкусная, да и остальные обязанности меня не пугали. Я всё больше открывал нового в общении с женщинами.В ранней юности сделал твёрдый вывод, который пронёс через всю жизнь. Женщина очень хочет секса, наслаждения больше, чем мужчина. Это для неё главное в жизни. И я этим научился пользоваться. Эта исходная формула помогала трахать их.


Летом, взяв справку из училища, я поехал в район получать паспорт. Мне исполнилось 16 лет. Вернувшись в училище, я написал заявление об уходе   по собственному желанию. Устроился на работу в стройорганизацию. Меня поселили в общежитие. Работал грузчиком на стройке. Как несовершеннолетнего меня провели учеником сварщика, но в силу производственной необходимости я оказался востребован, как грузчик. Мне было всё равно – месяц – полтора перекантоваться до поступления в ШМО. Приближались заветные деньки приёма. Бочки с краской, мешки с цементом, доски и прочий груз давались легко, работал наравне со взрослыми мужиками, только шесть часов вместо восьми.


И вот долгожданный день наступил. В ШМО приняли документы. Дали направление на медкомиссию. Я прошёл четырёх врачей. Здоровье било ключом. И вот врач ухо – горло – нос долго любопытствовал, разглядывал мой нос изнутри. Потом обыденным усталым голосом сказал:


     -Моряком Вам не быть никогда. У Вас сухой ринит носа. Следующий!


Такого удара я не ожидал. Может, врач ошибся? Нос как нос. Били по сапатке. Сухой ринит. А что для моря мокрый нужен?


     -Доктор, нос у меня не болит. Кровь пару раз шла носом, но это не страшно, может,


       -Нет, голубчик, - доктор говорил твёрдо. – Это осложнение от простуды, хроническое, требуется длительное лечение. Всё! Следующий!


Вот и рухнула мечта. Третья попытка и безрезультатно. За что Судьба так несправедлива ко мне? Хотелось плакать. Больно в душе и пакостно.


Ну что ж, видимо, прошлогодняя простуда не прошла бесследно.


Интерес к жизни пропадает вместе с мечтой. Что теперь делать? Этот вопрос я задаю себе целый год. Что делать, что делать? Классика волновали глобальные, общечеловеческие проблемы. А меня только мои, личные, и решить их было не менее трудно, чем мировые.


Жизнь продолжалась, кипучая энергия юности – это и есть основная жизненная сила. На работе я ворочал тонны груза, после работы, как ни в чём не бывало, шёл гулять, на танцы, на тренировку, в кино Появлялись новые друзья, знакомые, приятели. Девочки и женщины. Шёл семнадцатый год. В общем водовороте молодости я не выделялся ни чем. Хотя жил по своим правилам. Не пил ни капли, не курил. Считал, что это людские слабости, от них человек становится зависим. А мне лишние слабости и зависимость ни к чему. Хотя такая странность поведения вызывала непонимание, недоверие среди  приятелей. Потом со временем привыкли, насмехаясь над моей тягой к варенью и компотам.


Морская мечта рухнула. А цель уйти за границу окрепла. Она приняла более реальную, более осмысленную форму. Надо искать другие  возможности побега. Анализировать, взвешивать, избежать просчётов и ошибок.


Прошёл год. Исполнилось 17 лет. Я выполнил второй разряд по боксу, записался в секцию «самбо». Там тоже проявил способности. Тренер отметил это  и пророчил блестящее будущее в спорте. Я ставил на уши и вязал в узлы уже бывалых перворазрядников. Быть чемпионом я цели не ставил, мне просто хотелось уметь защитить себя или, как говорил, дед Бородей «Постоять за себя». А женщина, видимо, должна уметь полежать за себя.  Шутка.


Обдумывал возможность побега за границу из армии. Во время призыва попроситься в погранвойска и на границе изыскать возможность перейти в сопредельное государство. Я уже знал, что граница бывает разная: соцлагерь – это одно, а капиталистические страны – другое. Подходящими считал границы с Турцией, Финляндией и Норвегией. От многих факторов зависел мой план, моя цель. Над этим я размышлял на берегу моря, удалившись подальше от людских глаз, от гуляющих парочек. Предавался таким размышлениям часто, это было внутренней потребностью души.


В 17 лет произошло приятное событие в моей жизни. Я встретил Эллу. Это было пятнадцатилетняя девочка, хорошенькая до неприличия. Косички, белые бантики, изумительная фигурка. Влюбился я или полюбил – не знаю. Понимал только одно: к Шурочке я ехал, чтобы подержаться за титьку и получить удовольствие. Если бы титьку в момент мацанья заменили на чью то другую, я бы не заметил и удовольствия не утратил. К Вале и её подругам, да и к остальным, меня тянул только секс, желание, и я забывал о них, как только удовлетворял это желание.


А здесь всё было иначе, по-другому. Я смотрел на это чудо с косичками и улыбался. На душе было светло, легко и весело.


Мы родились в один день только с разницей в два года. Недавно ей исполнилось пятнадцать, мне семнадцать лет.


Я жил в общежитии, расположенном в десяти минутах ходьбы от её дома. После работы я сразу же шёл к ней. Во дворе свистел под окном, и она махала рукой и через пару минут мы уже сидели во дворе на лавочке. Перезнакомился с её соседями – две девчонки чуть постарше Эллы и несколько пацанов от 14 до 19 лет. Я сносно бренькал на гитаре, репертуар блатных песен того времени был одинаков везде. У меня нет ни слуха, ни голоса, но слушали, кто из любопытства, кто из вежливости. Ходили в кино, на море, на танцы. Местные (квартальные) блатные Миша Баклан и Лёня Дема пытались качнуть права. Пуганули, пригрозили, но не видя результатов своих попыток, – смирились и как бы разрешили встречаться с Эллой. Поодиночке я мог бы угомонить любого из них, а вместе они бы навтыкали мне точно. Ну, обошлось без драки. Прижился я в их компании, дали мне кликуху Белый из-за выгоревшего волоса. Иногда дразнили Рыжий. Это нормально. Я привык.


Встречи с Эллой были моей радостью, праздником и юношеским счастьем. За неё я готов драться, воевать и умереть. Отец Эллы, инвалид войны, работал каким-то начальником в порту. Вместо левой ноги до колена у него был протез. Он ходил прихрамывая, с палкой. Однажды остановил меня у подъезда, палкой перехватив шею:


    -Что, шпанюк, крутишься возле моей дочки? Ещё раз замечу, застрелю. Понял?


      -Так я ничего плохого я, мы просто встречаемся и ничего большего, - спокойнооправдывался я.


       -Ну, я тебя предупредил, а там гляди сам. – Он похромал к лестнице на второй этаж.


Предупреждения я принял к сведению, но помешать мне видеться с Эллой не мог никто.


Спустя неделю на мой свист из-под дерева  у Эллиного дома в ответ с её балкона раздался ружейный выстрел. По листьям дерева дробь зашелестела дождём. В меня попала одна дробинка, в плечо. Отец Эллы вышел на балкон и прицелился во второй раз. Я дожидаться выстрела не стал и прыгнул за угол.


На следующий день встретил Эллу у подружки.


     - Ну как ты, Белый, живой? – весело спросила она, глядя на замазанную йодом ранку на плече.


       -Да, живой, как видишь. Не знаю, за что твой батя так невзлюбил меня. Хорошо хоть дробь в глаза не попала.


  Отец просто считает, что мне ещё рано встречаться с пацанами. Скоро школа, надо девятый класс заканчивать. Так что осторожней  дружить мы будем, только под домом больше не маячь. Будем через Светку Федорову связь держать.


Одна из соседок Эллы, девушка лет восемнадцати, при встрече сказала мне:


– Я вижу, что ты за фрукт, предупреждала Элку, что трахнешь её и бросишь. Знаешь, что она мне ответила? Не знаешь, так вот слушай. Элла говорит: «Ну и что, если трахнет. Нравится он мне. Если залечу, то аборт сделаю». Вот так она тебя любит, готова на всё. Пользуйся, не упускай момент.


Этот момент наступил как-то непланово, сам по себе. Тёплая южная ночь с 31 августа на 1 сентября. Дальний тихий уголок больничного сада. Сложенные кучки сена. Звёздное небо  Целовались до головокружения. И когда я потрогал рукой трусики, они были мокрые… Я почувствовал, как член встретил упругое лёгкое сопротивление… Маленькое усилие, и он вошёл глубоко, до упора… Элла тихонько ойкнула и обняла меня за голову. Платье было в крови. Она пыталась отстирать его под краном для полива сада,  насколько это удалось, определить в темноте трудно.


    -Теперь ты меня бросишь? – спросила она грустно.—Я теперь уже не честная  .-добавила виновато.


      -Почему ты так думаешь, глупенькая? Наоборот, ты мне стала ближе, дороже, любимее..


Ночевать домой она не пошла. Попросила проводить к подружке Светке. Та жила в частном доме, и Элла, постучав в окошко комнаты, где спала подруга, нырнула к ней в окно.


Наутро подружки в школу не пошли. Не пошли они и на следующий день. Я этого не знал. Встречались, болтали, веселились, как раньше, как всегда. Но я не знал, что Элла не появляется дома и не ходит в школу. В первую субботу сентября она призналась, что боится отца и потому не идёт домой. Предложила втроём, прихватив с собой подружку, поехать в Зеленстрой, курортную зону морского побережья. Это было красивое место, много зелени, кустов, деревьев. Я прикупил арбуз, лимонад, печенье, и мы отправились на природу. Нагулявшись по заросшим холмам, мы устроили привал. Подкрепившись, задремали. Ночевать решили в копне сена, сложенной на небольшой поляне. Я вырыл в сене пещеру или нору, проникнув через узкий лаз, мы втроём комфортно расположились. Услышав лёгкое похрапывание Светки, мы с Эллой стали целоваться. Элла задышала порывисто, я улавливал дрожь её тела. Запустив руку в трусики, почувствовал горячую влагу. Она хотела меня. А я хотел всегда.


Форма и размеры нашей сенной норы ограничивали секс-возможности. Чтобы проникнуть во влагалище, мне надо было выгнуть спину как акробат.  Это была наша вторая близость. Спустя шесть дней. Из-за чертовски неудобной позы я поторопился. Разгорячённым членом промахнулся и скользнул мимо, вниз, в колючее сено. Стиснув зубы, я зарычал от боли. Элла гладила меня по голове, утешая:


     -Ну потерпи, ну Беленький. Я вижу, как тебе больно…


Если б она рассмеялась над моей ошибкой и неудачей, я бы разозлился. А тут была проявлена первая женская чуткость. Спустя несколько минут я вспомнил позу Вали. Повернув Эллу на бочок, вошёл сзади, и всё было прекрасно. Наша возня и шуршание сена разбудили Светку. Светка не притворялась спящей, как-то подозрительно задышала, засопела. Видимо, чувство близкого секса будит инстинкт стадности и коллективизма. Возбуждает.


Спали долго. Выбрались из норы уже к 11 часам. Привели себя в порядок, сено проникло в одежду, волосы, пришлось повозиться. Решили доесть арбуз и печенье. Наша трапеза была в самом разгаре, когда раздались грозные крики: «Всем лечь, руки за голову!» Выполнять команду мы не торопились, поскольку нами овладели не страх, а любопытство и неожиданность. Вокруг нас стояли три мужика в штатском с пистолетами в руках. Команду «лечь и руки за голову» повторили. Пришлось подчиниться. На меня надели наручники и вместе с девчонками повели по тропке во двор Зеленстроя. Там посадили в милицейскую машину и повезли. Через 15 минут нас так же дружно высадили во внутреннем дворе райотдела милиции. Развели по кабинетам, и начался допрос. Опер с  металлическими зубами посадил меня на стул. Наручники не снял. Уселся сам на стол и, дымя папиросой, спросил:


     -Насиловал школьниц, а? Я тебе яйца вырежу! Фамилия, имя, отчество, адрес! Ну!


Я назвал всё, что он хотел. Он записал на бумажке и куда-то позвонил.


–  Так вот, шпанюк, девчонок изнасиловал, от школы отбиваешь, учиться не даёшь, из дому увёл, сучий потрох. Да тебя за это кастрировать надо.


Выразив своё возмущение моим поведением, опер извлёк из шкафа валенок. Обыкновенный серый валенок. Размахнувшись изо всех сил, он ударил меня этим валенком по голове. Я слетел со стула и упал в угол, где лежал скомканный брезент. Оказывается,брезентом был накрыт разобранный мотоцикл. Упав на прикрытые брезентом железные запчасти, я получил удар больнее, чем  валенком. Всё вокруг поплыло в оранжевой поволоке с подсветкой кровавого оттенка в глазах. Бил меня валенком долго, по чём попало. Удары были тяжёлые, ибо валенок был набит до полна сырым песком.  От усердных ударов песок сыпался мне на лицо, в глаза, за шею. Утомившись, опер сел покурить.


–  Сейчас раскую руки, и всё опишешь, как было. Понял?


     -Больше половины, – пытался я сострить. Болело всё тело, рёбра, спина, колени. Всё, чем я бился о железяки на полу, болело тупо и глубоко там, где он бил тяжёлым валенком. Кружилась голова, и метелики в глазах отплясывали хороводики…


Что больше половины?-не оценил мою остроту мент и непонимающе ждал ответа.


Да так, пошутил слегка. -Злить его мне небыло смысла, хотя рассчитывать на сочувствие смешно. Меня беспокоило одно: будут бить ещё или нет. Интерес обоснован.


Писать, естественно, я не мог. Просто был неспособен. Руки онемели от наручников не слушались, пальцы не подчинялись, потеряли гибкость и управляемость. В кабинет забежал другой опер. Шепнул что-то на ухо тому, который бил меня, сравнил записанные данные со своими бумажками и ушёл.


    -Ну, сучонок, посиди в подвале и подумай хорошенько, попозже я тебя подниму наверх.


-Сержант!


Забежал сержант, дожёвывая на ходу пирожок.


      -В холодную его, пусть почувствует запах камеры!


  «В холодную, наверно, лучше ,чем в горячую, инквизиция предпочитала горячее»-думалось мне грустно и тревожно.


Меня долго вели по длинным коридорам, потом по лестнице вниз, потом опять по коридорам и опять по лестнице вниз. «Ну, в подземелье где-то хотят меня спрятать»- накачивая себя смелостью ,шагал я в новый неизвестный мир: тюрем,камер,пыток,боли…


В камере я пытался осмыслить и понять происходящее. Меня подозревают в изнасиловании? Честно сказать, я не совсем понимал, что такое изнасилование. Имел общее представление из разговоров ребят, что это секс без согласия женщины. У меня такого не было. Я бы без её согласия не стал бы. Зачем мне секс без согласия. Я люблю с нежностью, с лаской, а насилие подразумевает силу, а где есть сила – там нет ласки. Ладно, это не та тема. За что меня закрыли: не украл, не ударил… за что? Может, родители Эллы заявили в милицию о её пропаже?.. Ведь почти неделю она не была дома. Но в чём моя вина? Я ведь не подстрекал её к дурным поступкам. Я даже не знал, узнал только вчера. После избиения болело всё тело. Тошнило. Кружилась голова. И этот гад,опер, напомнил мне чем-то Агента. От него пахло также – смесью самогона, табака и пота. Сколько меня продержат? Будут ли бить завтра? Заснуть удалось под утро. Спал не более двух часов. Не знаю точно, время измерялось в камере иначе. Загремел засов, открылась дверь:


      -На выход с вещами! – Гаркнул старшина.


       -Нет у меня вещей.


       -Всё равно на выход! Вещей у него нет! Твои вещи  хрен да клещи!- с острил мент.


Меня проводили назад теми же коридорами, лестницами, в тот же кабинет. Я сразу глянул в угол, где лежал брезент. За столом сидел вчерашний опер. Перебирал какие-то листки  бумаги.


     -Ну, что отлежался? – он задрал губы и выставил на просушку железные зубы. Не знаю, что


 это должно означать, улыбку или угрожающий оскал. Ну и рожа!


      -На вот, прочитай документ и подпиши вот здесь. Пиши: с моих слов записано верно, мною прочитано, всё  верно, подпись.


Я прочитал, что не буду появляться у дома Эллы, не буду встречаться и преследовать её. Писал опер, но вроде как от моего имени. Я должен отказаться от Эллы?! Ну нет, такой бумаги я не подпишу! Ни за что! Как это отказаться от встреч с Эллой? Ну уж нет!


      -Я такое подписывать не буду! – сказал я и отодвинул бумагу в сторону.


       -Ты что, дурак? Ты хочешь, чтоб тебе срок дали?


         -За что?


-  Мы умеем состряпать срок даже ни за что.   А за «что» мы найдём всегда. Сомневаешся? То, что ты малолетка, дела не меняет. «Трёху» я тебе гарантирую из этой папки, а пятёрку  выбью из тебя признанием двух-трёх эпизодов уличных «гоп – стопов» и, «…по тундре, по железной дороге…» Ты что, не верищ?


Он пошёл к шкафу и достал валенок. На тумбочке возле сейфа стоял патефон и лежала пара пластинок. Опер взял в руки пластинку, покрутил и, глядя на меня, спросил:


– Что ты любишь? «Валенки да валенки» Руслановой или вот у меня новинка есть. Послушай. Под эту музыку признаются почти все. Не успевает пластинка докрутиться до конца, как признание подписуют.


Патефон дребезжащим голосом заорал: «Ай-ай! Тебя люблю я! Ай-ай! Ты всё молчишь!»


– Послушай меня внимательно. Может, ты просто дурак и не понимаешь собственное положение?! Подписываешь обязательство, что оставишь в покое школьницу, и идёшь на волю. Не подписываешь, начнёшь выкобениваться – накрутишь себе срок. Выбирай.


Говорил он убедительно, сомневаться не приходилось. Выбор был невелик. Я решил, главное выйти отсюда, а там что-нибудь придумаю, разберусь.


– Ладно, уговорили, согласен. – Я подтянул к себе лист и подписал там, где он держал ноготь толстого пальца.


– «А ты, дурочка, боялась, одевай трусы», - гыгыкнул он железным ртом, восторгаясь собственной шуткой. – Ну, смотри, молодой, если хочешь меня дурануть, я  тебя урою. Понял? Не подходи к этой девчонке. Это благодаря встречному заявлению её матери ты не сел, иначе бы тебя не выпустили. Ты хоть это понял?


Да, многое я понял за эти сутки: могут избить, искалечить, посадить. Богатый репертуар  музыкальный и изуверский. Только вот как там Элла – я не знал. Хотя на прощанье опер убеждал , что она видеть меня не хочет, отказалась от меня.


Замаскировавшись шляпой и солнцезащитными очками, я затаился под школой № 41 и стал поджидать конца учебного дня. Точнее вечера. Учёба шла в две смены, и Элла училась во второй. Осмотревшись вокруг, я убедился, что ни отец, ни мать не встречают её,  тихонько окликнул:


    -Эй, гимназистка! Как дела?


     -Ой, Белый, ты живой?


      -Ты что, отказалась от меня? – спросил я, вспомнив слова опера.


        -Это ты от меня отказался, и у тебя десятки таких, как я.


Она со слезами на глазах ждала моего ответа. Мы уединились на скамейке в детском садике. Поговорили обо всём. Внесли ясность, в которой нуждались оба.


Родители обратились в милицию с заявлением о пропаже девятиклассницы. Какой-то милиционер выгуливал собаку в зеленстрое и заметил наш пикник. Когда привезли в райотдел, сообщили родителям. Те на такси приехали быстренько. Встреча смешанная – и радость, что нашлась, и упрёки, что заставила переживать. Менты подняли вопрос о насилии, экспертизе у гинеколога и прочих неприятных процедурах. Элле было и стыдно и страшно. Желая уменьшить гнев отца, она сказала, что не хотела «…вступать в половую связь…», это я сам… Такая формулировка подводила меня под изнасилование… Отец заорал: «Убью сукина сына!», менты: «Посадим негодяя!» В таком положении меня избитого замкнули в камере на ночь. На следующий день ситуация дома успокоилась и осмелевшая Элла доверчиво шепнула маме на ухо: «Я Белого люблю и сама дала…» Маме такая ситуация, видимо, была понятней, ей стало жалко влюблённую первой любовью единственную дочь и невинно страдающего в подземелье жениха. Отец уехал на работу, а мать с Эллой в райотдел. К начальнику. Быстро и срочно. Мать объяснила, что насилия не было, были любовь и согласие, надо парня выпустить. Написала заявление, что нет претензий, и звонок начальника оперу принес мне свободу.


Ну, естественно, ни о каких встречах не могло быть и речи. Разлука нам светила со всех сторон: с родительской и милицейской. Учёба девятиклассницы главное, а любовь потом, после школы, в институте… Поэтому нас обоих убеждали, чтобы мы отказались друг от друга, что не хотим видеть один другого, чтобы поссорить, вбить клин.


Мы перешли на конспиративную форму встреч. Вечером после школы я провожал Эллу через больничный сад. Там была отдалённая заросшая балка. Никого вокруг. Целовались до опьянения. Я коленкой под платьем проникал вниз, прикасался ниже лобка к штанишкам и, если чувствовал горячую влагу, понимал, что она хочет. Трахал прямо на бурьяне, на осенних листьях, стало холодать, и я подкладывал ей под задницу портфель. На нём мы только начинали, а кончали сползая на сырую землю. Потом я тщательно отряхивал её, боясь оставить улики прелюбодеяния и навести родителей на подозрения.


Уже поздней осенью приютила нас тётя Надя, родная тётка Эллы. Стоя в засаде под школой, наблюдал, как из дверей выпархивала стайка девчонок школьниц. В форме, в фартучке, косички с бантиками – ну такие образцово-примерные, лучше не бывает. И если б мне кто-нибудь сказал, как пройдя полкилометра, эта школьница неистово предаётся страсти в самых неудобных условиях, я бы не поверил. А  верить приходилось. Обогащать жизненный опыт тоже. Факт.


Тётя Надя кормила нас ужином, садились смотреть телевизор. Потом она дремала, засыпала, и под её тихое посапывание мы на полу, чтобы не скрипеть,  трахались. В дежурном режиме, то есть я, не снимая штанов, только приспустив, а Элла, сняв трусы, задирала юбку. Если проснётся тётя Надя, мы в три секунды принимали благопристойные позы беседующих о поэзии.


Союзником наших тайных встреч через месяц стала и мама Эллы. Главное, чтоб отец не узнал. Мать Эллы работала врачом-венерологом, тётя Надя там же медсестрой. Иногда оставалась на дежурство в стационаре. Тогда мы с Эллой были одни в доме, и наши загулы были беспредельны, безграничны и во времени и в интенсивности. Однажды, отдыхая после очередного оргазма, я, расслабившись, лежал на спине. Элла, свернувшись калачиком, положила голову мне на живот и игралась членом. Усталый и вялый, он крутился вокруг собственной оси, подчиняясь игривой фантазии нежных пальчиков Эллы. Доигралась всё-таки. Член встал. Опять. Элла гладила головку, ласкала пальчиками нежно-нежно. И потом так несмело и неопытно поцеловала головку, потом ещё раз, потом лизнула головку, потом взяла её губами, чуть-чуть, потом в рот, глубже и глубже. Если Валя и её подружки делали это всегда, умело, почти профессионально. То Элла в первый раз. Откуда она узнала? Подружки поделились опытом?  До встречи с женщинами я ведь никогда ни от кого не слышал и не знал, что так можно. Значит, это живёт в человеке внутри, в инстинктах. И проявляется само… по обстоятельствам покидает затаённые уголки сознания и выражается в тонкостях ласки, доставляя наслаждение…


Чтобы не вспугнуть дебют, я бережно поглаживал Эллу по головке, приговаривая: «Хорошо, ещё, ещё, очень приятно…» Подбадривал её, придавал уверенности в правильности поведения. Хотя было немножко больно от её зубок, отсутствие опыта сказывалось на ощущении. Было приятно. Но опыт Вали и подружек был высококвалифицированным, процесс и наслаждение были выше. Ощутимее. Надеюсь, что и Элла со временем овладеет мастерством минета. Помоему инициатором или автором идеи минета была Женщина. Да и всех тонкостей секса также. Мужчины менее изобретательны.  Это уже потом, научившись и поднабрав опыта  у женщин, они обучали сексмастерству девственниц, конечно же приписывали все достижения в сексе  себе.


Я поступил на курсы шоферов-профессионалов. Автошкола была в Порту. Начальником и преподавателем был Георгий Ильич. Это был мужик. Личность. В прошлом боевой офицер, капитан. Воевал на Холхинголе с японцами, прошёл всю войну. Любил автодело, знал и умел передать курсантам. Он умел излагать, рассказывать так интересно, что все слушали его внимательно и тихо. Группа была разношёрстная. Я самый молодой, семнадцать с половиной, были мужики и под тридцать. Взрослые, приблатнённые, а Ильича слушались все. Если кто-то пытался фамильярничать, вести себя развязно и вызывающе, Ильич обрезал сразу, резко и навсегда ставил на место. Мы его уважали и любили.


Мне тоже удалось заслужить его уважение. Во-первых, весь программный материал я знал на «отлично». Мне нравилось, следовательно, давалось легко. А водил машину я лучше всех. Инструкторы и курсанты считали, что я уже работал водителем и пришёл переучиваться. Когда узнавали, что я несовершеннолетний, то такое предположение отпадало само собой. Ильич помогал мне в решении многих вопросов. Хорошо относился ко мне, приглашал пару раз в гости, домой к себе. У него был сын, мальчишка лет семи. Ильич имел редкую по тем временам «Волгу»-»21-ю. Давал сыну порулить, и пацан старательно под контролем отца выруливал машиной по двору. Жена Ильича светлая, синеглазая женщина тоже относилась ко мне дружелюбно, по-матерински. Угощала домашней вкуснятиной, расспрашивала о делах и планах. Я многим обязан этой семье, и благодарность к ней пронёс через всю свою жизнь.


На «отлично» сдав теорию и вождение, я получил водительское удостоверение профессионала третьего класса. Я перешёл на работу в Автобазу №13. Мне не исполнилось ещё 18 лет, не хватало двух месяцев. Приняли слесарем, обещая по достижении совершеннолетия пересадить на машину. Люди, техника, шум моторов мне нравились, и на работу я ходил охотно.


Элла во время очередного свидания доверительно шепнула:


    -А ты знаешь, я беременна.--это слово казалось мне из другого мира, чисто женское.


     -Ты что, шутишь? Как беременна?


       -Да так вот, как говорят девчонки, «подзалетела»…


Я не совсем реально оценивал ситуацию, не зная радоваться мне или огорчаться. Тревогу и надвигающиеся неприятности ощутил инстинктивно. Так оно и было.


Элла уже была на пятом месяце. Аборт исключался из за  большого срока. Планировались искусственные роды. Мать, пережив подобие инфаркта, естественно утаила от отца столь «радостную» информацию. Подняв огромные связи среди врачей, нашла врача-гинеколога. Придав ему смелости утроенным гонораром, убедила сделать искусственные роды девочке, которой через два месяца исполнится 16 лет. Благодаря спортивной фигуре, живота долго не было заметно. Потом уже стало выпирать. То ли откровенность с подружками, то ли уплотнение талии, но в школе поползли слухи… Потом стали смаковать все – от уборщицы до директора, от пятиклашек (младшим это было не интересно) до выпускников. Школа гудела: «Исключить Резникову за аморальное поведение…», «Выгнать из комсомола! Она опозорила школу!» Повлиять на мнение учителей я не мог, а вот учеников, активно защищавших честь школы, я отлавливал и лупил. Трудно было Элле, очень трудно – и дома, и в школе. Но всё окончилось хорошо. Искусственные роды прошли благополучно. Спустя четыре дня Элла уже тайком прибежала на свидание. Груди были перетянуты каким-то платком, чтоб «перегорало» молоко. Как она объяснила мне наличие такого «бюстгальтера». Я улавливал от неё какой-то ранее неизвестный мне запах… Было, если не сказать противно, то неприятно точно… Надо было поддерживать её морально, а я несколько охладел. Искусственно раздувать эмоциональный костёр не мог, да и не хотел, а прохладность поведения она заметила. Поплакала. Утешил. Разошлись. Встречи стали реже. Тут подвернулась подружка Эллы годом моложе. Светлая, симпотяшка, Саша с романтичной фамилией Свинарёва. Потрахивал её по мере возможности, не обременяя себя ни домагиванием встреч, ни пропуская возможность трахнуть других. Всё шло само собой. Легко и просто. Трахал и Сашу, и Эллу по очередности встреч. И с конца члена закапали жёлто-зелёные капли. На трусах образовалась такого же цвета корка. Я понимал, это как признак или последствия интенсивной, активной половой жизни. И только дружки разубедили неутешительным диагнозом. «Гонорейка это – канарейка, надо к трип-доктору». При обращении к старому врачу-венерологу он потребовал фамилию и адрес партнёрши, иначе отказывался лечить. Я вынужден был назвать Свинарёву, так как она своей доступностью могла заразить ещё кого-нибудь.


Саша жила в районе мед. обслуживания матери Эллы. Её повесткой вызвали в кожвендиспансер, проверили и нашли трипак. Там в карточке от моего лечащего врача была проставлена и моя фамилия. Мать Эллы, выполняя свой врачебный долг, обнаружила моё участие в прелюбодеяниях с малолетней нимфоманкой. Взяла мазки у дочери и подтвердила анализом наличие у неё свежих гонококк. И эта новость через 15-20 дней после искусственных родов, где умертвили развитого эмбриона, необозначенного и нежеланного в семье Резниковых! Бешенству мамы не было предела! Да на восторг рассчитывать не стоило. Элла мою измену перенесла менее трагично. Лечение менее болезненно. Мама делала уколы на дому, применяя самые эффективные антибиотики. Через пару недель всё утряслось, запреты на половую близость мы «игнорировали по три раза на вечер».


Отпраздновали 16-летие Эллы. Я подарил ей красивые наручные часики, дорогие, модные. Мне было приятно дарить такой подарок и видеть радость Эллы.


Своё 18-летие я как-то особенно не окрашивал торжественностью, просто повзрослел, может, частично поумнел. Элла подарила мне красивый свитер, ручной вязки. Съели торт, и праздник завершился. Это торжество можно считать моим первым отмеченым днем рождения в моей жизни. В детстве из за нищеты как то не принято было, я даже не знал, что день рожденья можно празновать, принято праздновать у всех людей. Только для меня запоздалая новость, прясняла мой образ жизни.


В автобазе дали мне самосвал. Он стоял без колёс, на толстых деревянных чурках в самом дальнем углу под забором. Завгар подвёл меня к нему и торжественно сказал:


– Вот руководство автоколонны доверяет тебе материальную часть нашего автохозяйства. Восстановишь, будешь ездить. Список запчастей я уже подписал и отдал механику. Работай.


Я приступил к осмотру вверенного мне добра-металлолома. В глушителе воробьи гнёзда свили. Всё, что можно было открутить, было откручено и переставлено на другие машины. Вместо сиденья пустое ведро, перевёрнутое вверх дном и накрытое телогрейкой от грязи казавшейся кожаной. За две недели кое-как восстановили самосвал и выпихнули меня за ворота автобазы давать тонно-километры, строить социализм. Даже при максимальных оборотах в тормозной системе давления не хватало, а это значит, тормоза были скверными. Люфты в рулевых наконечниках были недопустимы. Выхлопные газы из-под коллектора летели в кабину и травили меня до невменяемости. Страшный автомобиль, управляемый угоревшим дебютантом, влился в городской поток транспорта. Окружающие водители и пешеходы даже не подозревали опасность двигавшуюся рядом.


Управлять такой рухлядью значительно труднее, чем нормальным авто. На любые действия надо реагировать с опережением на неисправность, тормозить надо раньше, рулить раньше на секунду, ибо, когда ты действия начнёшь выполнять как «пора», то будет уже поздно. Авария неизбежна. И так я возил уголь, цемент, кирпич, всё, что грузили на самосвал. В конце работы глаза были красные, голова болела и кружилась от выхлопного газа, залетавшего в кабину. Подкладки под коллектор не нашлось, а самодельная выгорала и не держала газы. Как пьяный шёл в общежитие, засыпал счастливый и утром на работу шёл с радостью.


Исполнилось 19 лет. Я получил первый в своей жизни отпуск. У моего друга Васи был мотоцикл. И мы решили попутешествовать. Вася предложил поехать на реку Дон порыбачить, пожить в палатке. Я согласился охотно. Сборы были недолгими. На следующий день, упаковав головы в шлемы, понеслись по ростовской дороге. До Ростова было чуть больше 150 километров. В Ростове повернули на север. Возвращаться планировали через Донбасс. Остановились под Новочеркасском. Июнь месяц выдался жаркий, без дождей. Рыбалка на Дону – это процесс удовольствия неописуемого. Порыбачив денёк , решили подняться выше по течению, сменить лагерь. Загрузив свои туристические пожитки, мы решили заехать в Новочеркасск. Надо было докупить продуктов, пополнить запасы.  Город небольшой, но нас удивило обилие техники – автомобили, танки, бронетранспортёры, масса солдат и милиции. Мы единогласно решили, что идёт съёмка фильма. Оцепление не давало нам возможности заехать в город, везде гнали прочь. Но мы умудрились на мотоцикле по незаметной тропинке прорваться на узкий переулок, потом на улицу с частными домами и проехали к центру. Метров 150 оставалось до скопления народа, перед Атаманским дворцом, ныне горкомом партии. Снималось «кино» очень реалистично. Развернувшийся на площади танк в буквальном смысле размазал по асфальту несколько человек. Автоматные очереди по толпе людей державших плакаты «Хлеба!», «Кто работает, тот не ест. Досыта!» Стреляли цепи солдат, с окон и чердаков, кричали офицеры, люди падали, кричали, бежали…Хаос, дым, кровь. В течение минуты я понял, что это за кино. Людей расстреливали и давили танками только за то, что они просили хлеба. Это не были ни шпионы, ни вражеские диверсанты, а наши простые рабочие, которых убивала СВОЯ армия, СВОЯ власть, СВОЁ родное Государство. Под Руководством партии!


На плакатах надписи: «Мяса и масла!», «Вернуть расценки!». Солдаты стреляли вроде бы в воздух, вверх, а люди падали замертво. Раненных топтала испуганная толпа… Страх разметал Организованность. Люди не знали куда бежать, солдаты были везде. Площадь окружена со всех сторон. Мелькнули в памяти моменты из революционных фильмов – жандармы… А здесь солдаты… Свои в своих… Смерть дымным вихрем кружилась над площадью… над огромной толпой… Выгрызая жертвы, и кровь лилась по асфальту… Какая-то девчонка с прострелянной ногой в пёстром платье ползла по асфальту, оставляя кровавый след.


Партия огромной мощью и жестокостью карала непокорных, хотя они просили только Пищи… Хлеба… а не власти или бриллиантов.


Эта минута ужаса запечатлелась в сознании навсегда. Она закрепила мою Детскую ненависть. Она утвердила мою цель – воевать с коммухами…Я видел их подлинное, Подлое лицо.


И во мне вместо страха, охватившего Васю, заклокотал знакомый с детства протест, злость, ненависть. Я готов был рвануть к толпе, не зная, что делать, но быть среди них, поддерживать и помогать людям. И, наверное, я бы погиб там, это уж точно. В глаза бросились надписи на красном кумаче: «Долой кукурузника!», «Никита, ты съел наш хлеб!» Спас меня Вася. Крикнув «Держись!», он рванул «Яву» до предела, мы перелетели какую-то низкую баррикаду из сломанного забора и понеслись по улице к окраине. Вася выжал всё, что можно, и, проскочив глубокий кювет, мы вырвались на московскую трассу. Навстречу двигалась бесконечная колонна военных машин. Видимо, палачам понадобилось подкрепление для войны с жителями казачьего городка.


– Ну, ты видел! – кричал Вася, стараясь пересилить шум ветра, - Ты понял, что делали, гады, танками и автоматами по рабочим?.. А?.. Суки!


– Да видел, Вася, и понял, - мне говорить было легче – я наклонялся к краю шлема и ближе к его уху.


– Помочь мы ни чем не сможем, - хрипел Вася, - а раздавить нас, как мух, запросто, и фамилии не спросят, так что сматываемся!


С трассы мы свернули на лево, на просёлочную дорогу в сторону Донбасса. Решили ехать напрямик, покороче. Я  молчал. Перед глазами горела картина уничтожения людей.  Ужас увиденного наполнил моё сознание, душу. Вспомнился Агент и Объездчик…Воспоминание о прошлом и настоящее смешалось в реакции, и я почувствовал всепоглощающую силу ненависти. Я стал сильнее, смелее, мужественнее. Я почувствовал себя способным бороться, воевать, уничтожать Красное Зло и готов был умереть. Красное Зло – так я определил для себя коммунистическую систему преступного издевательства над людьми.


К поздней ночи мы добрались домой. Усталые, вымотанные, пыльные. Вася высадил меня под общежитием, сам уехал домой. Сон не шёл. Не мог спать всю ночь. Только под утро заснул.


Утром поехал к морю. Хотелось думать о том, что видел. Перед глазами стояла чёткая картина расстрела и раздавливания танком ни в чём невинных людей, безоружных людей. Это делали Агенты и Объездчики. Как меня в детстве плетью за колоски и мёрзлую картошку, так этих людей хлестали пулями за их нежелание работать голодными. Я ведь тоже не желал быть голодным и шёл ковырять из замёрзшей земли мёрзлую картошку, незамеченную при уборке урожая… Никому не нужную.


Надо бежать заграницу. До призыва в армию почти год. Да и в погранвойска могут не взять. Надо найти метод побега раньше. Спрятаться на корабле, идущем заграницу. Спрятаться в грузе на берегу, в контейнере… Попробовать проникнуть внутрь корабля и спрятаться в трюме… Может, потренироваться и переплыть Чёрное море. Не целиком переплыть, а выплыть в нейтральные воды, а там подберёт иностранное судно. Захватить самолёт?.. Использовать воздушный шар?.. Может, поехать на Кавказ и пробраться в Турцию… или на севере в Норвегию…


Молодёжь сдавала экзамены, готовилась к поступлению в Вузы… Танцевали… Веселились… Любили… Я хотел только одного: вырваться из Красного Зла, научиться воевать против этого Зла… Я был чужой среди этой массы смеющейся молодёжи… Им было весело… Мне нет. Я был чужой среди них. Чужой.


Чужой! Ношу чужое имя, живу чужую жизнь… Чужая дата рождения записана. И Судьба чужая?..


Особенно на Октябрьские и Первомайские демонстрации. Видя как многотысячная толпа орёт: «Да здравствует КПСС!». Видя на трибуне холёные откормленные рожи Горкома партии, убеждался, что «здравствует» партия, краснорожие «вожди», обнажая зубы в довольных улыбках, хлопали сами себе…И что, миллионы людей это не видели, не понимали? Массовый идеотизм? Так как же жить будем дальше?


Вместо «Ура!» хотелось кричать «Караул!». Так жить нельзя. Коллективное оболванивание, массовый психоз подчинял людей «Уму, Чести и Совести эпохи», как скромно себя нарекли коммунисты. Иногда хотелось мести здесь и сейчас. Возникала идея, вырабатывался план: Можно взять огромный грузовик и ударить им в трибуну. Она сооружена из досок, покрыта красной материей. Рассыпалась бы как карточный домик. Коммухи посыпались бы как тараканы, толстые, пузатые. Я бы давил их с наслаждением. Как они давили танком в Новочеркасске. Куда там кровавому воскресению 1905 года, о котором трындели в школе всем поколениям.


Такой вариант отпадал при мысли о гибели случайных, простых людей. А вот если б разогнать бензовоз и ударить в горком партии, а лучше в обком. Несколько тонн бензина разлились бы в здании гадюшника, и огонь уничтожил бы гнездо Красного Зла. О себе я даже не задумывался. Моя жизнь ничего не стоила в сравнении, сколько коммух я мог бы уничтожить. Страха не было. Только твёрдая уверенность в совершении возмездия. Страх гасила сила Ненависти. Она и в мальчишеских драках мне помогала. Даже если противник сильней или их больше. Если возникала ненависть, страх исчезал, отступал. Ненависть давала силу и смелость. Наверное, в таком состоянии шли на подвиг во время войны и становились героями… «…И как один умрём в борьбе за это…» За власть коммух…За что мне умирать? За голодное босое детство… Нет, я бы умер не «за что», а «против чего». Против Красного Зла. Моя уверенность, убеждённость была основана на моём личном опыте и моём личном понимании происходящего.


«Один в поле не воин» - так гласит мудрость. А я был один против огромного мощного Государства. Микроскопическое несоответствие масштабов. Я не был шизофреником и понимал, что Система размажет меня как муху. Поэтому был очень осторожен, вынашивая свои планы. Ни обсудить, ни посоветоваться с кем-нибудь мне даже в голову не приходило.


19 лет – красивый возраст. Когда я из своих раздумий выползал в окружающий меня мир, молодость брала своё. Девчонки, с которыми легко знакомился, быстро трахал и ещё легче расставался. Подружился со знакомыми студентами, с которыми обсуждали Жан-Жака Руссо и Дидро Дени, Монтеня и Апулея. Читали стихи и спорили, слушали музыку и танцевали. Пели «Ландыши» и «Аргентинское Танго»: «…Вдали исчез последний луч заката…»


В нашей компании был старший парень, лет 25-ти по кличке Педро. Второй его сверстник по прозвищу Джон. Умные, начитанные, эрудированные спорщики, заводилы. У Педро отец был полковник, Герой Советского Союза. У Джона отец директор завода. Из хороших, благополучных, как принято говорить, семей.


Джон решил жениться. Невеста была красавица, сложена как богиня. Огромные синие глаза, грустные и загадочные. Она читала самиздатовские стихи Есенина, Цветаевой, Ахматовой. Натура тонкая, лирическая, мечтательная. Как-то раньше я пару раз провожал её домой. Целовалась изумительно. Она умела это делать как-то особенно, просто возбуждала до неприличности. И когда я потянулся к её трусишкам, чтобы снять их, она ласково отвела мою руку и сказала:


-  У меня есть парень, я ему не изменяю. Но я вижу, в каком ты состоянии, и помогу тебе.


Она с удивительной быстротой и ловкостью расстегнула мой брючный ремень, пуговицы и освободила, вытащив наружу член. Он лопался от возбуждения. Я испытал неописуемое наслаждение от минета. Это был удивительно нежный минет. Я с экспертной достоверностью утверждаю, так волшебно умеют  делать это Женщины с большой буквы, которые Любят ЭТО. Приятно было мне, ей, и жениху не изменила.


Вся наша компания готовилась к свадьбе приятеля. Был назначен день и ресторан, где должно было произойти торжество.  И вдруг всё лопнуло. Джон передумал. Родители обоих сторон были возмущены столь неожиданным отказом. Мы, приятели, тоже. Джон объяснил коротко:


– Она минетчица! – Вроде как террористка. Для него это было неприемлемо. А жаль. Дело приятное. – -Не дашь ей свой член, будет ласкать чужой.


Студентам было трудно спорить со мной на литературные темы. Они учили Историю КПСС, Политэкономию. Омерзительные теории. Это надо было забыть сразу после сдачи зачёта. А я в шестом классе прочитал Голсуорси и Фейтфангера, Луи Арагона «Страстная неделя», Пруста «В поисках утраченного времени». На память не жаловался. Отстаивал литературные течения, находя сходство и расхождения. Дискуссии о вселенной, о космосе, о мирах были интересны, содержательны. Исторические темы я воспринимал осторожней, чтоб не проговориться, и переводил разговор на поэзию. Всё-таки у меня была тайна, и мне надо было выражать определения, фильтруя через внутреннюю цензуру.


У нас в компании был гитарист Шарабурин. Играл неплохо, особенно блатные песни. Потом, подвыпив винца, завёл рок-н-ролловские ритмы:


«Вот вам молот, вот вам серп -


Это наш рабочий герб.


Хочешь жни, а хочешь куй,


Всё равно получишь х…й»


Припев:


«Мир побдит, побдит войну!


Мир побдит, побдит войну!»


Подъехала 21-я «Волга». Вышли двое в штатском и вежливо с лёгким отрывом от земли увели певца к машине. Увели – потому что он держался вертикально, но только кончиками туфлей касался земли. Так ловко эти в штатском подхватили за поясной ремень с двух сторон, и возражения иссякли. Потом суд был в клубе хлебозавода, показательный. «Злостное хулиганство, нарушение общественного порядка» и три года общего режима.


Вот такие частушки. Это уже не сталинское время, тогда бы меньше пятёрика не отмеряли. Но шуточки против Партии и её вождей карались по всей справедливости соц. законности.


К нашей компании прибились две московские студентки, отчисленные из Вузов за проституцию (формулировка «за аморальное поведение»). Их выслали на 101-й километр от Москвы. А они подались на юг, к морю. Прижились, бескорыстно демонстрировали столичное искусство в сексе. Одну крепкую мастерицу по спортивной гимнастике прозвали Шпалой, а хрупкую Вафелькой. Впервые попробовал с двумя женщинами одновременно и вдвоём с приятелем одну женщину в соавторстве. Интересно. Разнообразно. Но чувство коллективизма лишает творческого индивидуализма. Не понравилось.


В философских и литературных спорах я часто выигрывал даже у студентов-пятикурсников. А вот в одежде проигрывал. Родители всех ребят принимали материальное участие в приобретении одежды и обуви для своих чад. Я это вынужден был делать сам. Экономя на еде. И одевался скромнее, в основном в китайское. На моду я плевал. Создавал её сам для себя. Будучи спортивного телосложения, я придерживался одного принципа: одежда должна отлично сидеть. Поэтому одежда подчёркивала широкие плечи, выпуклую грудь и тонкую талию. Брюки шил на заказ. Ширина под мой рост 174 сантиметров была 22-26 сантиметра. Предпочитал брюки без карманов, кроме задних. Мне было удобно. Чувствовал себя отлично. Женщины видели такое телосложение, задерживали взгляд. Это при ,надобности ,уменьшало время на уговоры к сексу. Мне нравилось нравиться женщинам.(тавтология) Чувствовать себя уверенным, неотразимым, как «испанский кинжал» (шутка). Успех бесспорный,но на некоторых это не действовало, и я пролетал мимо как фанера. Отказ я воспринимал без огорчения, как успех без визга и восторга. Но если знакомился с девушкой и оговаривал следующее свидание, я говорил так:


– Жди меня в скверике в 19 часов. – Вместо «буду ждать». Редко кто делал мне замечание насчёт проявления активности: «Жди ты, а не я буду ждать».


Иногда позволял себе шуточки:  назначал свидание двум или трём девушкам одновременно на одном месте. Издали наблюдал. Когда они уже были в сборе, подходил. Интересная реакция: кто возмущался: «Дурак, негодяй, подлец…» Выбирал ту, что оставалась. Иногда уходили обе. Случалось, когда обе оставались и спорили за право на встречу со мной . Забавно. Смешно. Выработался принцип: если парень стесняется девушки, значит, он слабак, ущербный или дефективный. Если верит ей, значит, дурак. Мне с такими общаться противно. Я свой принцип выработал сам, на собственных наблюдениях и опыте, утвердил для себя. Никому не объяснял и не навязывал. Успех у женщин радовал часто, а неуспех, разрыв отношений не огорчал никогда. Поэтому душевных переживаний на поприще чувств, любви удалось избежать, благодаря моим же личным принципам общения со слабым полом.


Познакомился с симпатичной Талой (коротко от Натальи), студентка-третьекурсница. Часто приглашала к себе домой. Жила она в огромном построенном в 1901-ом году кирпичном доме. Строил его прадед, местный предводитель дворянства. В 37-м расстреляли. Бабушка чудом уцелела. Ей было за80. Интеллигентная, общительная, знала четыре языка. Главное, у них была богатейшая библиотека. Выносить книги было запрещено домашним законом после того, как не вернули прижизненное издание Лермонтова и Пушкина. Родители Талы были руководящими работниками горисполкома. Благо комнат было пять. И мы уединялись с Талой в её собственной, куда никто из семьи не мог войти без стука и разрешения. Регулярно занимались сексом, для чего Тала всегда готовила огромное полотенце, смоченное тёплой водой. Им можно было вытереться, не возбуждая подозрений посещением ванной. Женская изобретательность безгранична. Ещё меня хорошо кормила домашними блюдами.


Часто собирались Талины однокурсницы-подружки и приятели. Своя студенческая компания. Ко мне присматривались, принюхивались. Свой? Чужой? Я знал, что чужой, и казаться своим не старался, не прилагал усилий завоёвывать чью-либо симпатию. Чувствовал крепкую секс-позицию с Талой. Она была хорошенькая. И как всякой симпатичной, даже можно назвать красивой, ей казалось, что любой мужчина рад упасть ей в ноги. Она привыкла нравиться, быть желанной и любимой. Только моё безразличие не могла понять и смириться. Моё отношение неправильно назвать безразличным. Она мне нравилась. С ней было приятно. Но я мог уйти, когда захочу, прийти, когда мне было надо . То есть жил независимо по Своим правилам и принципам. Это было выше её понимания. Но она смирилась и подчинилась, ибо ей было приятно со мной в сексе.


На вопрос подружек: «Где, на каком курсе учусь?» я равнодушно с чуть заметным вызовом отвечал:


Ни где не учусь.


Почему это?


Не интересно. Время жалко.


Учиться не интересно? А что интересно? На что время не жалко? – особенно въедливо допытывалась надменная Вика.


Я отвечал без эмоциональной окраски, равнодушно до скуки:


–  Образование, а тем более – высшее, ваш институт мне не даст. Даст только профессию. А это разные определения. Если б на курсах «Кройки и шитья» учились пять лет, профессия модистки звучала бы не менее престижно, чем «инженер». А время не жалко на книги.


–  Это что-то новенькое! – взвизгнула Вика, видя подрыв репутации и престижа высшего образования. – Ну, почему это не даёт высшего образования?


– Да, потому что вы учите «Диалектический материализм», а это учение не отражает гениальных концепций величайших философов с мировым именем, а личную точку зрения, где автор может ошибаться.


И это всё, с чем ты не согласен? Этого мало, чтобы обесценить учёбу.


Да, нет, не всё! Вот, например, ты сегодня организовывала «шпаргалочный комитет», вычитывая странички из «Истории КПСС» и конспектируя афоризмы классиков, не нашедших подтверждения в жизни. А я читал Блока, его стихи рафинируют вкусы и влияют на восприятие мира…Кто из нас стал лучше (нравственно), богаче (духовно)?


О, да, ты идеалист, романтик…


Из твоих уст это как похвала или осуждение?


-  Ты, наверное, отличница, то, что обязана знать знаешь на «отлично»? – спросил я гонористую студентку.


-Да, я настроена на красный диплом! – с вызовом ответила она.


   Ну, тогда вот что. Экзаменовать я тебя не собираюсь, но простенький  вопрос задам. Ответишь, будешь удостоена самого красного диплома, краснее знамени.


-Небось, вычитал что-нибудь оригинальное и хочешь блеснуть эрудицией?


-Нет, самый простой вопрос по теме. На каком языке Ленин переписывался с Марксом и Энгельсом?


Студентка задумалась, смешно сморщив лобик между голубыми глазами и светлыми кудряшками,  уверенно выкрикнула:


– Знаю! На немецком! Хотя Ленин знал много языков…нет, на немецком! Угадала? – спросила она с надеждой.


-Угадывать не надо, надо знать, раз обретаешь высшее образование. Но ты не знаешь.


Давай спросим твоего папашку. Он вроде парторг завода, наверное, уж точно знает, на каком языке общались основоположники марксистко-ленинской философии. Позвони, спроси. Ну! – я подзадоривал самолюбивую красавицу. Вокруг загалдели однокурсники: «На английском… на немецком…»


Студентка набрала рабочий телефон папеньки:


-   Пап, привет! Не занят? Извини, один вопрос, очень важный. На каком языке Ленин переписывался с Марксом? На немецком? Ну и я так думала! Спасибо! Всё! Ну, эрудит, -  уже обращаясь ко мне – папа сказал «на немецком». –  Уверенная радость светилась на её лице.


– Жаль тебя и папашку твоего. Как же он достиг такой карьеры в партии, не зная простой арифметики: когда Маркс умер, гимназисту Ульянову едва исполнилось 14 лет. Ни о чём они переписываться не могли. Вот так.


Собеседница побагровела от злости и  стыда, за себя, и за папу. Студенты захохотали и захлопали. Видать, её недолюбливали за заносчивость и были рады хоть как-то её поставить на место.


 Тала принесла чайник и большую миску с булочками и бубликами.


-  Спецвыпечка! – сказала она с гордостью.


Все были голодные, на булочки набросились дружно. В свободной продаже такого лакомства не было уже пару месяцев. Кукуруза, какая-то крупа входила в состав хлеба, и он был невкусным. Люди ели. Возмущались, но ели. А здесь пиршество. Простой продукт питания стал лакомством.


– А за какие это заслуги твоя семья пользуется, как ты выразилась, «спецвыпечкой»? – спросил я Талу, самозабвенно грызя булочку.


– Руководящему составу положено. Всё начальство получает пайковый набор… - объяснила она с гордостью. Это меня и разозлило.


–  Недавно в Новочеркасске людей за желание питаться, есть так же, как ваша семья, расстреливали и давили танками. Вы меня слышите? Безоружных рабочих, с детьми, жёнами, просивших хлеба, расстреливали... Событие «Кровавого воскресенья» 9-го января 1905 года, что нам преподносили, как урок жестокости Царя, ничтожно мало в сравнении с расстрелом  Хрущёвским. Ну, подумайте, солдаты, танки, автоматы и безоружные люди...  Коммунисты хуже фашистов. Студенчество во все времена было прогрессивно мыслящей частью общества. Протесты и выступления студентов всегда выражали Правду, Справедливость, возмущение проявлением Зла. А вы сытые, холёные, глупые и жестокие!  Вам всё равно... А мне Не всё равно. Душу рвёт гнев против кровопролития, устроенного коммухами...Я их ненавижу!Это преступники!  -я разошёлся не на шутку, явно переборщил. Стоп. Наверное поздно.


Все затихли, перестали хрустеть и чавкать. В тишине Тала, как бы оправдываясь, сказала:


-  Я кое-что слышала, но это неправда. Не может такого быть!


-  Может! Я видел сам. И друг мой видел. Я отвечаю за свои слова! –еслиб я знал КАК мне прийдётся отвечать. Может был бы сдержаннее в выражениях. Ведь толку от моего оратарства никакого, я же не повёл толпу на горком партии, а последствия стали печальными.


Все бросили есть и смотрели на меня молча. Потом нагловатый весельчак Кабанец с вызовом спросил:


–   То тебе История КПСС не нравится, то об ужасных расстрелах сказки рассказываешь! Ты что, антисоветчик, диссидент? За что агитируеш? Против партии и правительства?


Мне стало не по себе. Заговорился. Заспорился. Это уже опасно. Понял, что ответить надо убедительно и рассеять подозрения. Как то сгладить тему, смягчить .


–   Если ты из-за лени не сдаёшь зачёт по этому предмету, тебя тоже можно обвинить в несогласии с излагаемыми принципами Партии. Раз ты не счёл нужным их усвоить. Значит, ты тоже антисоветчик, диссидент, т. е. инаЧе мыслящий?Это очень не хорошо, батенька, безпринципно.  А если докажешь влияние марксистско-- ленинской теории на повышение урожайности кукурузы в Приазовье , получишь учёную степень. - я приклеил к губам улыбку, как гримассу.


Вся компания дружно расхохоталась. Я с облегчением выдохнул и стал читать пушкинского «Гусара» всего наизусть. Слушали внимательно с интересом. Успех отвлёк их внимание от опасной темы. Компания разбрелась к ночи. Я остался по молчаливой просьбе Талы. Да и сам был не против. Конечно, не против, а рядом с ней на постели. Доступ к телу Талы меня радовал, но доступ к библиотеке, к книгам – ещё больше. Я открыл себе новое. Книги издания с 1900 по 1925 год Зигмунда Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», «Тотем и табу», Фридриха Ницше «По ту сторону Добра и Зла», «Воля к Власти», «Так говорил Заратустра». Избранные работы Шопенгауэра. Я не просто читал. Я вычитывал смысл, выгрызал, выедал и вылизывал смысл написанного. Изучал и впитывал, сравнивал с поведением людей и находил истину. Со многими тезисами и концепциями я был не согласен. Многое не понимал. Спорил с собой и автором. Культ сильного человека Ницше вывел на жестокости и отрицании справедливости. «Сила выше права». Нет, нет и нет. Но это куда ни шло. Но Человек по Фрейду – это похотливый самец (и самка ), низки и низменны в половом влечении, уподобляясь животным. Да, секс более чем, что другое, сближает нас с животными, уподобляет им. Но есть разум, Воля. Воля к жизни. Воля к Власти. Тут Ницше во многом прав. Это сила. Сила Воли, сила власти. Это присуще, характерно людям. Но мне не власть нужна, а ВОЛЯ, свобода, справедливость, добро. Эти категории мне, душе моей, были понятней и нужней.


Всё свободное время после работы и в выходные я проводил у Талы. Мой интерес к книгам одобряли и бабушка, и родители. Тала ревновала моё избыточное ,по её мнению, увлечение чтением. И при первой же возможности получала свою порцию секс удовольствия. Тогда весёлая порхала по всему дому, занимаясь уборкой и наведением порядка. За это её хвалила бабушка.


В очередное воскресенье опять собралась компания прежнего состава. Новым был красивый высокий парень Глеб Цветинский. Он писал стихи. Охотно читал их. И фамилия была красива, как псевдоним Цветаева – Цветинский. По-моему это женская фамилия, я предпочёл бы Корнев, Дубов, более мужские.


Читал он эмоционально. Даже экзальтированно, со слезами на глазах:


«Ты почему-то не пишешь,


Идут беспрестанно дожди.


Капли, стекая с крыши,


Задумчиво шепчут – жди…»


 Вика аплодировала Глебу, просила ещё. Окрылённый успехом, он читал и свои, и не свои, прослезился от избытка эмоций и внимания, счастливо улыбался.


Вика прочитала Маргариту Алигер:


«…Словами не лечат,


Но  вспомни тот вечер…»


Читала с упоительным самолюбованием. Ей нравился свой собственный голос. А свободных ушей было в избытке.


Аплодисменты и восхищение нами было выражено с дружеской щедростью.


-   Белый, прочитай и ты что-нибудь, - попросила Тала, к ней присоединились и другие.


-   Выдай что-нибудь душещипательное! – громко крикнул Кабанец.


-   Хорошо, ребята, - согласился я, - прочту вам своеобразное заклинание, молитву любви.


Все с удвоенным вниманием затихли, желая узнать, что последует за столь многообещающим вступлением. – Я прочту вам «Демона» Блока.


–  «Демона» написал Лермонтов. – С ехидцей поправила меня Вика. – Видать, двоечник был по литературе. – Злорадно добавила она.


– Меня поражают твои знания литературы, авторов, но если у тебя кто-нибудь попросит почитать Алексея Толстого, не вздумай поправлять, что Толстого зовут не Алексей, а Лев. –  Все дружно рассмеялись, Вика  опять сконфузилась и зло прикусила губку.


Я погружался в какой-то транс, когда читал Блока вообще, а «Демона» особенно:



«…И там, на растиланье белом,


На незапятнанном лугу


Божественно горячим телом


Тебя я страстно обожгу…»


                                   «... Ты знаеш ли, какая  малость,


                                         Та человеческая ложь,


                                         Та грусная земная жалость,


                                         Что дикой страстью ты зовёш...»


Слушали все затаив дыхание. И в этом волшебном влиянии поэзии, заслуга не моя, исполнителя, а гениальность Блока. Над одной его фразой, мыслеёмкой и содержательной, можно было раздумывать долго-долго, так и не найдя понимания:


«Ты попробуй быть счастливым


в затонувшей субмарине…»


–  Цветинский, а ты пробовал печатать свои стихи? – спросил Кабанец – В газете или журнале?


-  Да, нет, не дорос ещё. Это так для себя и друзей.


-   Давайте создадим свой рукописный журнал, - предложил я, - там будем издавать всё и всех! Предлагаю манифест журнала: «Наша цель искать таланты среди молодёжи. Обмениваться мнениями о литературе и поэзии. Нести красоту слова в массы и доставлять людям Радость, Счастье и Любовь!»


–   Ура! Здорово! Это идея! – захлопали и закричали вокруг стола. – Учредим редколлегию! Это будет еженедельник или ежемесячник?


–  Зависит от активности и материала, можно немного публицистики, критики, фантастики. Достаточно тем для обсуждений. – Я старался заинтересовать молодёжь близкой темой, понятной и злободневной. – Можно обсуждать в статьях спорные идеи таких учёных, как Фрейд, философов, как Ницше, Шопенгауэра… – предложил я в дополнение.


–   Это скучно. Нам хватает «Диалектического материализма». – Возразил Кабанец. – Больше о любви надо. Правда, Лера? – Он обнял блондинку и поцеловал по-отечески в лоб.


–  Я из дома принесу печатную машинку. – Добавил он. – Журнал будем распространять среди студентов. Это здорово. Белый, может, напечатаем о расстреле, что ты видел в Новочеркасске. Из уст очевидцев – это достоверный материал. В газетах было несколько строчек о массовом хулиганстве пьяных мужиков и всё. А ты говорил, там и танки, и автоматы. Думаю, это надо донести до народа, правду и только правду. – Несколько пафосно закончил он, как на  парт. собрании.


Мне нравилась поддержка идеи в самом эмбрионно-зачаточном состоянии.


-  Какое название выберем для журнала, объявляем конкурс!


- «Молодёжный».


- «Юность» у нас уже есть, а это синоним.


- «Студент».


- «Авеста», - предложил я, не надеясь на поддержку.


- Это звучит красиво, как женское имя. – Сказала Вика. – Это какой-то мифологический персонаж? Надо что-нибудь попонятнее.


–   Вика, ты и так больше половины сказанного не понимаешь, потому что кроме наклеек на винных бутылках ничего не читаешь.Было бы чем понимать. Так что не будем способность твоего понимания считать критерием целесообразности. – Сказал я потише, наклонясь ближе к её ушку.


Вика взбесилась:


  -Ты что, умник, меня дурой считаешь? Ты самый гамотный да! Все тут дураки, кроме тебя!


–   Да, нет, не все, не сердись, не считаю. «Справедливее всего в мире распределён ум, ибо никто не жалуется на его отсутствие». Это сказал Монтень четыреста лет назад. Так что, тебе видней, ты себя лучше знаешь.  И разубеждать тебя в собственных заблуждениях никто не будет.


–   Не ругайтесь, ребята! Спокойно. Давайте назовём «Орион», и символично, и загадочно, и звучит неплохо. – Предложил Кабанец.


Тихо попивавший винцо Саша, обвёл присутствующих взглядом и сказал:


–   Нас шестеро, давайте проголосуем. Кто за «Авесту»? Ну, вот, трое. Кто за «Орион»? Тоже трое. Нет, надо думать. Как там у декабристов? «Северная Пальмира» или «Звезда»? Не помню. Давайте, мы Сентябристы, назовём свой журнал «Южный Крест».


Проголосовали пять человек «за» и только Вика воздержалась. Чувствовала себя обиженной и оскорблённой. Как персонаж Достоевского. Мне захотелось её утешить.


–  Вика, дайте первое интервью для журнала «Южный Крест», - сказал я с серьёзной интонацией. – То, что Вы самая красивая если не на потоке, то в группе, это аксиома, никто не оспаривает. А вот нести бремя красоты через восхищённые и назойливые взгляды поклонников не утомительно?


Вика заулыбалась.


- Да, перестань ты, - она повеселела, настроение поднялось.


     -Вика, если мы заблуждаемся по поводу Вашей внешности, Вы нас не разубеждайте, - съязвил я, - красота это возбудитель сексуальности, а, следовательно, женское счастье.



Сентябрь стоял жаркий. Вовсю купались в море. Я нашёл дыру в ограждении Торгового Порта, через неё рабочие таскали всё, что можно было украсть.


Осматривал возможность побега заграницу на торговом судне. Контроль был жёстким: пограничники, таможенники, грузчики, члены экипажа…


Бросил все тренировки в спортзале и занимался плаванием. Каждый вечер независимо от погоды и настроения. Проплывал по три километра вдоль берега, увеличивая дистанцию. Освоил ласты. Помогает. Потом уже сам изобрёл ласты на руки, похожие на перепонки у гусей или лягушек. Тала пошила мне из кусочков лёгкой эластичной ткани, как перчатки. Пальцы растопыривал, и объём площади ладони, гребущей воды, увеличивался вдвое. Эффект ошеломляющий. Но бить рекорды на скорость в мои планы не входило. Расстояние – это моя цель. В Чёрном море незаметно отплыть в нейтральные воды в надежде, что меня подберёт иностранное судно. Рассматривая такой план, я брал во внимание, что могут не подобрать и я погибну.Или подберут не те... Готовил себя и к такому исходу.


В воскресенье я, Тала и её студенческая компания собрались на море. Существовал так называемый «студенческий пляж». Это удалённая полоска берега на Песчаной Косе. Там преимущественно собиралась молодёжь. Играли в волейбол, футбол, гитара, песни. К нашей компании присоединилось ещё несколько студентов. Среди них была стройная тоненькая блондинка с синими глазами. В процессе короткого пляжного знакомства она назвала себя Светой. Добавились и мои знакомые по городу – Саша «Декорат» и Толя «Эстет». Они уже были пятикурсниками, считали себя образованными, умными и подчёркивали это в обращении с другими: острили, язвили, иронизировали. Попивали портвейн, домашнее вино и пиво. Шутили, рассказывали анекдоты, смеялись. Я ушёл плавать. Минутой позже в воду пошла Света. Я не мог не любоваться её изумительной фигуркой и грациозной кошачьей походкой по песку. В море шли долго по пояс, шли по грудь и, удалившись от берега метров на триста, поплыли рядом.


–  Ты на каком учишься, что я тебя раньше не видела? – Спросила Света, пофыркивая от мелкой волны.


–  Ни на каком, я сам по себе.


–  А почему? Образование ведь нужно получать.


–  Вот именно, образование, а не коллективное оболванивание научным коммунизмом.


–   Тебе не нравится программа?


–   Да, как произойдёт реформа ВУЗов, я подумаю, а пока ничего ценного для себя не вижу.


–   Ты что, такой умный?


– При всей самокритичности до самобичевания признаюсь, что порой не могу найти правильное решение, не могу понять, как быть, что делать. Значит, не хватает ума. Следовательно, умным считать себя нет оснований.


–  Интересно, - фыркнула Света, выплёвывая морскую воду, - такая самооценка редкая откровенность. Ты оригинал.


– Да, нет, просто всё относительно. Ну, вот какие признаки образования и интеллигентности ты считаешь основными в человеке? – спросил я, почувствовав под ногами песчаное дно. Вода доходила мне до подбородка, а Свете до уровня глаз. Стоять она не могла, и я поддерживал её под руки. Глаза были синие-синие, море синее, небо сине-голубое… Я шёл к берегу, выискивая мель. Вода опустилась по грудь, и мы оба могли стоять. У меня под пальцами была тоненькая лямочка от бюстгальтера. От лёгкого движения пальцев она расстегнулась, и бюстгальтер сполз в воду…Я смотрел в синие глаза, притягивал и прижимал к себе тоненькую фигурку. Интуитивно, каким-то особым чутьём я угадывал женское желание. Оно читалось во взгляде, в синеве этих чудных глаз, что-то в них появлялось особенное, когда женщина ХОТЕЛА. И когда я прижал её к себе, потрогал рукой за вагину, она была горячей и сочной. Даже в воде, в море этот горячий сок женского желания подтверждал моё чутьё. Молодость! И в лифте, и в телефонной будке, и в море секс был приятен, лёгок, доступен. Может только медики оспорили бы нашу изобретательность из гигиенических соображений. Было здорово, приятно. Но выбравшись на берег, я довольный задремал на тёплом песке вдали от нашей шумной компании. Мой отдых не продлился и полчаса. Подошла Тала и улеглась рядом.


–  Ты трахнул Светку? – Спросила она со слезами в голосе.


–   Спроси у неё.


–  По ней вижу, что трахнул. Ну и гад же ты, Белый, ну, нигде своего не упустишь! – Сказала со злостью, как будто похвалила. – Так ей и надо, сучке, недоступной всегда пыталась себя представить всем окружающим. Все падшие, а она чиста и недоступна. Генеральская дочка, а сучка, как все. Все мы.- – с какой-то радостной удовлетворённостью констатировала она  – Надеюсь, на этом всё или будете продолжать на суше? – Спросила Тала, с надеждой заглядывая мне в глаза.


Я перестал секс эпизод возводить в степень особого достижения.  Легко обзаводился связями и ещё легче их рвал. Без боли и сожаления, будучи уверенным в себе, я знал, если мне понадобится, погуляв пару часов в парке, сквере, я найду себе радость на ночь. Мне казалось, что книжное слово «любить», как житейское проявление любви, это характерная черта женщин. Только женщин. Она может переживать, страдать, искать встреч, писать письма, добиваться мужчины, а не наоборот. Скорее всего, это касалось меня лично. Без обобщений. Мне не приходилось быть брошенным и переживать по такому поводу. Я ни к кому не привязывался настолько, чтобы скорбить при разрыве. Ещё в те  годы нарабатывая опыт, анализируя отношения, поведение, пришёл к выводу: если парень верит женщине – значит дурак, стесняется её или боится – значит слабак. Руководствуясь этим на практике, я не усложнял себе жизнь. Они любят: страдают, переживают, плачут (ясно из-за любви), потом мирятся и получают удовольствие. Я получаю то же самое без мук любовных.


Авецена назвал любовь «болезнью мозга». Спустя века это подтвердилось на гормональном уровне. Под воздействием частиц алкоголя или наркотика человек творит глупости. Каждый это видел и знает. А биохимические процессы под воздействием гормонов, названные любовью, делают людей и смешными, и глупыми, и жестокими…Сколько преступлений (и подвигов) совершено из –за любви. Меня обошло это. Хорошо или плохо –не скорблю, не жалею. Всё таки огромнейшее значение и влияние на человека, на жизнь и Не на жизнь имеют микро частицы. Гормоны, от заразы, от бактерий и вирусов умерли миллионы людей.Чума и холера выкосили целые города...Самые страшные хищные звери не съели и тысячной доли людей, погибших от малюсеньких вирусов. А бомбы атомные, водородные, где мельчайшие частицы несут разрущения огромнейшие... Что то я отвлёкся.Не место, не та тема.


Света пришла с парнем. Он с умным видом играл в шахматы с Декоратом, а она лежала рядом и, очищая песчинки с его плеч, загадочно улыбалась, думая о чём-то своём, женском…Если б шахматисту сейчас кто-то сказал, что его Света только что трахнулась в воде, он бы не поверил, «принципиально»…


В каких приятных заблуждениях мы все живём... Пофилософствовать на эту тему полезней.



АРЕСТ – ПЫТКИ


            « три дня муки  - это  девятьсот лет  жизни». Так говорил Заратустра.



                   «Боль сильнее желания жить, сильнее страха умереть, она сильнее всего .»


                    (   Из  личного опыта  и  ощущений. И не спорь со мной. Я знаю о чём говорю.)




Арестовали меня рано утром, около шести часов. В комнате общежития спали по три человека. Разбудили всех. Комендант, воспитатель и трое в штатском. Фамилия, имя и т. п. – формальности. Вежливо, сухо и официально на «Вы».


–  Пройдёмте с нами. Оденьтесь и поехали, - вежливо, но твёрдо сказал старший лет сорока, круглолицый, о таких в народе говорят «мордастый».


Меня грызла одна мысль «За что?» Драка на танцах? Так мне досталось больше, чем гаванским. И не я начинал. Только отбивался от троих. Шарабурин с Акулой в сквере дали по бороде пьяненькому, сняли часы и взяли из кармана мелочь. Угощали всех печеньем и кофе в фойе кинотеатра «Победа». За то, что пил кофе на ограбленные деньги? Соучастие? Своё состояние я не мог бы назвать страхом. А вот тревожным волнением, напряжённой работой мозга в поисках ясности, причины и выхода – это определение подойдёт более всего.


Увезли на «21-ой Волге». «Богато, - подумал я, - значит, серьёзно, что-то важное, раз так рано и на такой машине».


Завезли во двор КГБ. Вывели из машины, и повели со служебного входа в здание.


Мордастый своим ключом открыл кабинет на втором этаже, по-хозяйски расселся в кресле.


–  Садись, - кивнул мне на стул.


Я сел. Молчу. Жду.


–  Знаешь, за что ты здесь?


–  Нет. Ошибка или недоразумение, – ответил я спокойно.


–  А иного предположения нет? Ничего за собой не чувствуешь, чист как ангел? Так?


–  Ну, почти.


–  Наглец ты, как я погляжу. Но мы из тебя сырицу вымнем. – Никогда больше не слышал такого выражения – это мять сырую шкуру очень тяжело, трудное занятие.


Опер достал из сейфа папку. Раскрыл, перебрал несколько листов. Стал выборочно читать: «…Проводил среди молодёжи антисоветскую пропаганду…Плохо отзывался о компартии, о вождях и их учениях…Создавал рукописный журнал антисоветского направления…Настраивал молодёжь против Советской власти… Агитировал. Особенно рассказывал о Ново-Черкасских событиях, где сравнивал с жандармами, подавляющими рабочих 9 января 1905 года. Называл подавление этих массовых беспорядков – расстрелом безоружных людей, преступлением Государства перед народом, карателями…»


–  Ну, и тут около десятка листов…Тебе это знакомо?-с улыбкой пакостной смотрел на меня.


Вот здесь я испугался. Я мгновенно вспомнил, как при моей памяти с 1950-го по 1954-й осудили в селе за антисоветчину (статья 58 с многочисленными пунктами) несколько человек. Вспомнил Пузыря, самого молодого, как я сейчас, за частушку под балалайку:


«Ох, Зоя, Зоя, Зоя! (Космодемьянская)


Давала Зоя стоя…


Давала Зоя стоя…


Начальнику конвоя…»


На следующий день увезли в район. Через 10 дней, показательно осудили весельчака-куплетиста за «…подрыв авторитета павших героев-комсомольцев, за издевательство над памятью…» И пять лет лагерей.


Воспоминания блеснули минутой, и я не знал, что делать. Кто-то на меня настрочил донос. Кто? Чем это может кончиться, если так серьёзно началось? Ведь Хрущёв не Сталин. Может, обойдётся. Решил молчать. Отрицать всё.


Допрос длился около пяти часов. Привезли рано, приблизительно в семь часов. В два часа мордастый пошёл на обед, а меня закрыли во внутренней тюрьме управления КГБ. От допроса устал. Не били, но вымотали морально. В окошко двери подали алюминиевую миску ячневой каши и кружку чая. Дополнением было полбуханки хлеба. Несмотря на измотанность, есть не хотелось. Во рту сухость, сухой язык, нёбо, губы.


После двухчасового перерыва подняли из подвала в кабинет. С мордастым сидело ещё двое.


–  Ну, так вот, – сказал мордастый, – мы могли бы сплести тебе лапти по нашему ведомству, но… – он замолчал, потом после полуминутного молчания продолжил, - подогнать тебя под 70-ую «прим», трудней на таком материале, а вот наша доблестная милиция уже нашла несколько зависших разбойных нападений, где твои приметы и твоего дружка Васи совпадают по описанию потерпевших. Так что, мы передаём тебя в надёжные руки.


Меня вывели опять во двор. Высокий опер пристегнул меня к себе наручниками, и мы пошли в УВД. Это расстояние около пятисот метров. Но в Управление не завели. Свернули направо, пройдя метров семьсот, ввели в низкое старое здание райотдела на ул.Апатова. Под ним в старых купеческих подвалах было КПЗ. Меня спустили вниз. Обыскали, раздев догола. Забрали пояс и шнурки. Через десять минут я был в камере. На довольно больших нарах, занимавших полкамеры, валялось около десятка человек. Сказал всем «Здрасьте!». Через узкое зарешеченное оконце под потолком трудно было разглядеть кто и что за люди. Да меня никто и ничто не интересовало. Хотелось обдумать всё. Принять решение, как себя вести. Арестовали Васю или нет? Лучше бы быть одному, чтоб не путаться в показаниях. Да и что мне могут предъявить? Ведь я никого не грабил. Может, действительно, сходство? Случайное совпадение, похож на кого-то из грабителей..?


Увидев свободное место ближе к стене, я улёгся и хотел сосредоточиться. Подскочил мужичок лет тридцати, небритый и бесцеремонно дёрнул меня за ногу:


–  Ты, чё, фраер, а прописка камерная?


Мне не хотелось никакого общения, был злой, но сдержался:


–  Потом, приятель, отдохну, потом. Хорошо?


–  Да нет, бакланчик, закон камеры надо выполнять по понятиям!


Я собрал остатки терпения и вежливости:


–  Часок отдохну и потом. Всё! Хорош! Отойди, прошу.


На него моя вежливость не подействовала, и он продолжал дёргать меня за ногу.


Злость на всё, что со мной произошло, на арест, допросы, на непонятность ситуации, неизвестность судьбы вылилась мгновенно, сдетонировала неуёмной наглостью мужичка. Я подскочил с нар, как пружина, взял крепко за грудки под горло и тихим шёпотом прошипел:


–  Я тебя вежливо просил дать мне отдохнуть – ты не понял. Сейчас я сломаю тебе нос или выбью зубы. Выбирай. – глазки у него забегали. Испугался.


–  Карзубый, оставь пацана, пусть отлыгается, - раздался голос из противоположного угла. – А ты, молодой, отпусти лепень, я суету в камере не люблю.


Я отпустил Карзубого, он перестал трогать меня. Странно и удивительно для меня самого: полежав, расслабившись, я заснул. Видимо, это своеобразная защита организма на нервные стрессовые перегрузки. Разбудил надзиратель, громко постучав связкой ключей в открытую кормушку:


 –  Бакатов, на выход!


Мужик, что развёл нас с Карзубом, бросил мне вслед: «Раз выводят ночью – будут бить, будь готов».


Тут же в подвале, пройдя несколько поворотов по коридорам, меня завели в кабинет, похожий на камеру, только без нар. В кабинете было трое здоровенных мужиков. Старший из них и по возрасту и видимо по званию предложил:


–  Садись и пиши всё, что я тебе продиктую. Деригин Василий Павлович уже всё написал. Осталось это же сделать тебе.


Он подсунул мне несколько тетрадных листов и поставил чернильницу с ручкой.


–  Вот тебе бумага, ручка, пиши. Так будет лучше и легче.


–  Я писать ничего не буду. Нечего мне писать.


–  Ну, ладно. Как изменишь решение, сказать об этом уже не будет сил – ты или моргнёшь веками или постучишь ладонью о пол. Понял, о чём я говорю?


– Я ничего писать и подписывать не буду. – стоял я на своём. Ну, думал, побьют и выпустят. Вытерплю. Если б я сжёг или взорвал Горком партии, я бы хоть знал за что сидеть или терпеть. А так за чей-то донос без фактов – решил всё отрицать, не подписывать и терпеть.


–  Давай ему «колымское колесо» для начала покажем, – предложил мент, сидевший около входа, - а потом репертуар уразнообразим.


На меня одели наручники, туго затянув их на запястьях за затылком сзади. Потом ноги связали кожаным ремнём. Расстегнув одну руку, продели наручник за ремень и опять замкнули на руку. Лежал на животе, выгнувшись дугой. Натянули ремень, захрустели позвоночник и суставы. Болью налилось всё тело, все позвонки и связки. Всё моё тело и весь я превратились в Боль.


–  Ты пока отдохни, а мы съездим в ресторан, а то закроется. Через пару часиков мы тебя навестим. – Сказал мент и все трое вышли, захлопнув тяжёлую дверь камеры-кабинета.


Остались тишина и боль. Боль – это я, тишина – это весь остальной мир, впрессованный в эту вонючую камеру, предназначенную для допросов и пыток. Боль. Когда дадут по челюсти, под солнечное сплетение или даже по яйцам, эта та боль, что мы привыкли иногда переносить. Это знает каждый парень, мужчина. Это нормально. Мужик должен уметь как дать по морде, так и получить, в зависимости от правоты и соотношения сил.


Но это была другая Боль…Море Боли…Инквизиторское изобретение.


Я был уверен, что если меня развяжут и раскуют, ни один эксперт, ни один врач не мог бы доказать, что меня пытали.


Тело стремилось выровняться, занять натуральное положение, так же руки и ноги старались вернуться в естественное состояние. Эта пружина тела, скрученного в колесо, колымское колесо, сама по себе усиливала боль. Хоть напрягайся, чтобы удержать позицию, больно. Хоть расслабься, дай волю растяжке сухожилий, тоже больно. Уйти от боли, уменьшить или утишить – нет возможности. И я и мой организм (вроде это одно целое делится) были на пределе. Потеря сознания, как и приход сна, неуловим. Главное, я ушёл из Боли. Вернули меня в Боль менты. Полведра воды, часть на мне, одежде, часть на бетонном полу.


–  Ну, что мразь, надумал писать? – Спросил мент, наклоняясь пониже. От него несло водкой и луком. Господи, это же запах Агента, Объездчика, Бригадира и Председателя! Это их утробный отличительный запах. Запах Власти, Насилия, Вседозволенности и Боли.


Шум в ушах после потери сознания и гримаса боли, перекосившая лицо, рот, губы, мешали мне ответить «нет». Я молчал.


–  Чё ты молчишь, сучонок?! – Мент потянул вверх за ремень, соединяющий наручники и ноги. Доза боли усилилась. А я думал, что предел  уже вытерпел. Ну, не может же боль быть безмерной, бесконечной? Два часа отдыха, два часа музыки или два часа боли. Абсолютной Боли. Опять потерял сознание. Главное, прекращается Боль, уходит Боль. И уже неважно, как уходит, почему. Потерял сознание, отключился или умер. Главное, нет боли. Нет муки. Остальное ничто. Очнулся в камере. Видать приволокли менты. Ни наручников, ни ремня. А двигаться, даже шевелиться не мог. Не слушались ни руки, ни ноги. Даже на бок не мог перевернуться сам. Видимо, искалечили.


За день отлежался. Днём никто не вызывал на допрос. Ночью повели снова.


–  Ну, что, сучёк, надумал писать – подписывать? А? Послушай сюда. Вася всё подписал. Остался ты, крепкий ты наш. Так вот, возьмёшь на себя три – четыре глухих эпизода разбойного нападения, получишь пятёрик, тебе молодняку – это как ничего и гуляй по зонам, делай наколки, учись играть на гитаре, блатуй – скоко хошь, выйдешь блатным. А будешь упираться, всё произойдёт также. Терпилы тебя опознают, твоя несознанка тебе не поможет, обвенчаем и без твоих подписей. Только калекой опущенным тебе в зоне трудней будет, да и если удастся выйти, дожить до конца срока, и на воле будешь червяком. Ты понял, нет? Ну? Чё молчишь? Ладно, продолжим. Давай инструмент, - сказал он напарнику.


–  Что ему, пол-литра или четвертушку? – спросил тот.


–  Давай сначала четвертушку, а там добавим.


Мент достал из шкафчика пустую бутылку четвертушку и поставил на пол. Я не мог представить, что это страшное орудие пыток.


Заковали руки за спину, запустили свои руки через мои скованные и захватили ноги, каждый по одной спустили мои штаны и понесли к бутылке. Третий придерживал её снизу. И меня стали опускать на бутылку, как в книгах о казаках, где сажала на кол. Раньше, когда читал про такое, неприятно становилось. А когда почувствовал, как бутылка входит в меня, кровавый огонь в глазах запылал от страшной боли.


–  Ну, вот, - сопел с боку мент, - это четвертушка, а пол-литра удвоит тебе кайф. Учти, эта вошла на половинку. Если мы сейчас отпустим тебя, то ты сядешь на неё, и она войдёт целиком, сраку порвёт как бродяга сумку. А в камере и на зоне будут знать, что ты пидор, и порванная жопа будет доказательством.


 Казалось, голову накачали огнём, и она лопнет от давления. Это была огненно-горячая боль, в глазах красное пламя и раскалённые иглы в голове…А есть холодная боль, когда темнеет в глазах, темно-темно…и вместо раскалённых игл – колокола, звенят до головокружения, бьются колокола в голове…


Может, боль имеет цвета и музыкально-звуковое проявление.


Мент  ударил меня лежащего ботинком в пах, потом наступил ботинком на гениталии, и со сладострастным  придыханием зарычал:


–  Слушай сюда, сучёк! Если я прижму тебе яйца чуть больше, ты отключишься и не услышишь, не почувствуеш красоты момента. Ты станешь импотентом, член стоять не будет никогда. Он даже висеть не будет ибо отгниёт. Ты уже не мужик. Понимаешь? Заменю четвертушку на пол-литра, и жёпа твоя уже говно держать не будет. Вся кишка вывернется наружу, и ты будешь её поддерживать только трусами. Через наседок и в тюрьме и на зоне будут знать это как признак многолетней пидорастии. И тебя будут трахать все кому не лень. Ты молодой и красивый – успех тебе обеспечен. Бумаги мы оформим и без твоей подписи. Фактов и доказательств сверхдостаточно. У нас и до тебя были в несознанке и давно сидят. Так что, ты ничего не выиграешь. Так и так сидеть. Только здоровым или калекой – решай сам. Через сутки мы тебя выпустим, а через час арестуем опять на трое суток и управимся. Так что лучше не усложняй себе положение, а  нам работу. Понял?


От злости от сильней сжал подошвой гениталии. Красным заволокло глаза, и иголки горячие сильнее побежали по жилам, по крови, по нервам, в голову. Я потерял сознание.


Очнулся в одиночной камере на полу. Лучше бы не приходил в сознание. Это возвращение в Боль. Трусы, пропитанные кровью, прилипли к заднице. Они стали твёрдыми, жёсткими, как черепица. Всё болело. Вроде нет во мне бутылки, нет клещей на яйцах, а Боль осталась. Если б опять отключиться, то боль исчезнет. Я перестану её чувствовать. Потерплю, потерплю. Сколько будет сил потерплю. Времени я не ощущал, не понимал ничего, кроме боли во мне. Если так будет долго, со мной что-то произойдёт, что-то лопнет, порвётся, я сойду с ума, стану сумасшедшим или умру. Казалось, болели волосы и ногти. Такая боль без последствий не проходит. Может не пройдёт вообще…Может эта боль навсегда…Силы покидали. Не выдержал боли. Разогнался и с силой ударился головой о каменную стену. Боль прекратилась.


Я не знаю, сколько времени мне удалось прожить без боли. Очнулся и опять погрузился в Боль. Терпел долго. Маленькое окошко под потолком стало тёмным. Значит, опять ночь. Вызовут на пытки или не вызовут? Насколько меня может хватить? Сколько дней выдержу? То чем я терплю, что помогает мне переносить, может иссякнуть, кончиться, сломаться. Мне кажется, во мне что-то изменилось после такой боли. Что-то произошло, изменился я сам. Стал Другим после Большой Боли. «…И страданием своим русский человек как бы наслаждается…» - сказал когда-то великий Достоевский. А вот болью захлебнуться, как оргазмом, никто не пробовал? От удара об стену разбил голову. Кровь затекла в глаза и струйкой засохла за ухом. Волосы склеились кровью. Хотелось писать. Не получалось. Закапала кровь вместо мочи. Яйца опухли,удвоились в размерах, стали величиной с кулак. И пенис и яйца стали красно-фиолетового цвета. Кровь постоянно сочилась из задницы. Трусы, несколько раз пропитавшись насквозь и высохнув, стали грубые как из брезента. Надо опять уйти от боли. Надо перегрызть себе вену и истечь кровью. Надо перегрызть, перервать вену… Не получается, не могу. Не грызут собственные зубы мои себя самого. Отказываются грызть. Попробовал об угол решётки – только кожу порвал до крови, а вену не смог. Скользкая она очень и крепкая.


И будучи бессильным прервать боль, я стал вариться в ней, жить с болью и в боли. Когда же она может пройти или уменьшиться? Пытался думать, а боль вытесняла мысли и возвращала всё сознание к себе. Она была главной. Стал искать метод, как уменьшить её давление, как научиться терпеть и жить в боли. Представлял Космос, Вселенную, и я лечу куда-то в бесконечность. Просил, молил Бога, Иисуса Христа и Деву Марию Богородицу. Мне НЕ хотелось жить. Мне хотелось умереть, избавиться уйти от Боли. Прекратить Боль. Понятие страха перед смертью размылось. Исчезло. Умереть – значит НЕ терпеть боль. Это Главное! Это единственное, что заполняло меня. Боль сильнее всех страхов смерти. Она Сильнее всего! И видимо, Бог помог мне. Он направил мои мысли в прошлое: кожаная петля на детской шее от Агента, плети от Объездчика…Эти менты тоже Агенты, только более сильные и изощрённые. Это Агенты Красного Зла. Они проявляют Зло, ибо это их сущность. Я ведь хотел избавить жизнь людей от Красного Зла. Значит, хотел бороться, воевать с ним. Но не успел. Они первые начали войну со мной. У них своя Сила и Жестокость. Господи, дай мне силы вытерпеть боль, выстоять. И Бог дал мне эту силу. Она пробудилась во мне, в душе моей, в сознании…Это сила Ненависти.  Я стал наливаться ею, и ненависть помогла вытеснить часть боли. . Мне стало легче.  Я учился терпеть. Ждал лязганья дверей, ключей и вызова на пытки. Стал думать, раньше боль вытесняла  мысли, а сейчас удаётся думать. Это важно. Это надо.


Вариант первый. Я буду молчать до конца. Не подпишу ничего. Пытки будут продолжаться. Они меня сделают калекой, инвалидом, сами оформят фальшивки, и срок я получу. Что я выигрываю? Да ничего, результат тот же – срок минус здоровье. Менты знают, что за меня никто не заступится, не побеспокоится, я один и со мной можно делать всё.


Вариант второй. Я подписываю и признаюсь во всём, что они навесят на меня. Пытки прекратятся. Я получаю срок, плюс сохраняю здоровье. Потом смогу убежать, уйти заграницу и отомстить Злу. Если удастся сохранить силы и здоровье – будет реванш, а калекой я сдохну на зоне от сознания собственной ненужности, от проигранной жизни, от несовершённого Возмездия Злу.


Размышления подчёркивали разумность второго варианта. Так и надо действовать. Я прошёл испытание на прочность – кто я и что стою в этой жизни. А жизнь свою я хотел посвятить не сытости личной, а войне со Злом. А это трудности. Значит, я должен научиться терпеть и преодолевать все боли, страхи, опасности, которые ещё предстоят. Надо быть готовым ко всему худшему. Я делал выводы: Система Зла умеет себя защищать. Я ведь ещё ничего не сделал: Ненависть и планы я таил. Никто не знал о моей тайне. Рассказ о расстреле в Новочеркасске вырвался из души. Я хотел, чтоб и другие заметили Зло, узнали о его проявлении. Издать рукописный журнал тоже воспринимал, как противовес коммунистической идеологии и пропаганде. Микроскопический противовес. Но я был рад, хотя бы десяток людей излечит от слепоты и тупости. Открыть глаза на Зло. Чтобы Зло узнало, что его понимают и ненавидят. А это рождает протест и ведёт к борьбе, к уничтожению Зла.


Ночью опять вывели в камеру пыток. Идти было больно и трудно. Любое движение вызывало боль. Шел, держась о стенку коридора.


Палачи были в сборе. Со стола смахнули недопитую бутылку водку, стаканы и остатки колбасы.


– Ну, садись, сучёнок.


Они знали, что сидеть мне нельзя, невозможно от боли. И сразу же начинала идти кровь.


–  Ну что, больно сидеть? Ладно, можешь лежать.


Они положили меня на пол ногами к чугунной батарее.  Одну мою ногу приковали наручником к трубе в начале батареи, вторую ногу на максимальной растяжке. Скованные наручниками руки на спине мешали лежать.


Один мент наступил ногой на грудь и кивнул другому:


–  Доставай аппарат.


Из нижнего отдела шкафа достали «Магнето» с проводами. Обыкновенное тракторное магнето. Стянули мои окровавленные штаны и трусы. Приложили провод в мочеиспускательный канал и крутнули магнето. Это была боль неописуемая.Я не знаю что и как писать. Слов нет.


Я думал, что о боли знаю всё. Нет, это не так. Я уже убедился, что боль имеет свой цвет – огненный или чёрный, и как музыка, свой звук сопровождения. Звон колоколов и гудение трубы теплоходной.


Напряжение в тысячи вольт били по всему жидкому, влажному в организме. Меня подкинуло так, что стоявший ногой у меня на груди мент чуть не упал. Подскочил другой ментяра. Притиснули к полу, а третий крутил магнето вручную. Этого было достаточно, чтоб я порвал связки от нечеловеческого крика. Потом кричать я уже не мог. Нечем было кричать. Только хрип и шипенье из горла. А кричать надо. Так легче терпеть. Молчать трудней. Боль распирает, а так вроде с криком уходит напряжение, внутреннее давление боли. От удара током тело моё сокращалось само, непроизвольно. Так сильно, что я от пола отрывал двух дюжих ментов. Ноги были прикованы к трубам намертво, а дёргались так, что кожа с кровью под наручниками слазила. Хотелось потерять сознание. Надо дотерпеть до потери сознания. А сознание не терялось. Как назло было со мной и не терялось. А должно, должно потеряться. Это же предел человеческого терпения, должно…Всё научились измерять: сантиметры,граммы, вольты, а чем можно измерить боль? Точное количество тонн нужно, чтобы не лопнуло крепление балки, не оторвалось. А количество боли нужно знать, измерить, что бы не сойти с ума. От боли отгорит предохранитель в мозгу, надорвётся от перенапряжения какой нибудь нерв — и конец. Калека. Урод.  Когда мучитель наклонялся ниже, мне  хотелось зубами хватануть его за горло, за нос, хотелось грызть, не прото укусить, а грызть по звериному, глотать откушенное. Болью нетерпимой палачи разбудили во мне звериный инстинкт. Защитно-кусательный. Пытаясь жестокое поведение человека называть зверством мы оскорбляем зверей. Тигр или крокодил меня просто загрызли бы..Если были голодены .Что бы выжить. И всё. А человеки-люди ни за что, без вины. зная это-мучили меня третий день. Чисто по Человечески, не по зверски.


 Мент выключил магнето. Вынул конец провода из моего члена. Выдернул, расцарапал,  кровь закапала и полилась из пениса на пол.


Палач достал из стакана медицынский шприц без иглы наполовину, наполненный какой-то жидкостью. Что ж они ещё надумали со мной сделать? Аккуратно надел медицинские резиновые перчатки, бережно держа шприц, наклонился к моим гениталиям.


–  Это серная кислота. Если вбрызнуть в член, будут одни последствия, если в задницу – другие. Кислота не испаряется. Она будет разъедать твой организм изнутри. Выжигать постоянно пока не отгниёт часть твоего тела. Любые врачи,  сочтут это явление гнойной инфекцией, воспаление от нечистоплотного секса. Или в член или в жопу. От постоянной боли ты покончишь жизнь самоубийством. При первой же возможности. Ты будеш искать эту возможность, О тебе даже не вспомнит никто. Ты понимаешь, что сейчас с тобой будет? Осознай торжественность момента.


Я кивнул и пытался прохрипеть «Да».


–  Подпишешь?


–  Да, - прошипел я.


–  Ну вот, а ты дурочка боялась, одевай трусы.-гыгыкнул довольный мент.


«Господи, - молился я, - хорошо, что избежал укола кислоты, слава Богу». Повезло. Ой, как мне повезло! Куда больше чем студенту со шпаргалкой и счастливым билетом на экзамене.


Меня расковали, все три пары наручников с лязгом упали на стол. На некоторых из них были кусочки кожи и моя кровь. Кожа с косточек на ногах и там, на щиколотках, где я сорвал её от болевой судороги, синела голая косточка ноги…По ней тоненько капельками стекала кровь. Не знаю откуда, но мне припомнилось давно увиденное распятие Христа на иконе. Там на ногах тоже были капельки крови от гвоздей. Неужели я схожу с ума? Или вхожу в ум? Что со мной происходит или уже произошло...


–  Вот явка с повинной, - мент подсунул мне бумагу. – Мы вам с дружком пять – шесть эпизодов разбойного нападения подбросили. Вам всё равно, а нам легче будет, меньше глухарей и висяков. Годится?


Я кивнул.


–  Пиши: «Записано с моих слов верно. Мною прочитано и подписано»…Вот, молодец! Потом я Васе и тебе дам по экземпляру, почитаете в камере, чтоб на суде говорить одну тему. Отдыхай. Отлыгаешься, мы проведём опознание с потерпевшими и будем готовить материал к суду. А сейчас отдыхай.


Меня под руки оттянули в камеру и бросили на пол. Отползти на нары у меня не было сил. В измученной больной голове появилась мысль: раз КГБ дало «фас!» и родных, которые мной бы поинтересовались у меня нет, значит, ментам руки развязаны, они меня могут закантовать до смерти, искалечить – у них есть все возможности. Не весёлые размышления.Камерные, как жанр музыки.


Пытки инквизиции и гестапо были открытыми. Они не таились в своём кровавом усердии. А мои палачи были изощрённее. Формально существовал прокурорский надзор. Но только формально. Я для них муха, пыль камерная. О каком надзоре могла быть речь, если мне навесили несколько чужих преступлений, только чтобы упечь, изолировать от людей.


Пару дней дали отдохнуть. Принесли несколько листов то ли опознания, то ли изъятия вещдоков. Я всё подписал не читая. Ещё несколько дней выделили на восстановление здоровья. Перевезли в тюрьму, смягчающе названной следственным изолятором-СИЗО. Потом палачи передали подписанные мной документы следователю. Было возбуждено уголовное дело. Упрощённое. Мне надо было отвечать только «да» и подписывать все протоколы допроса. Я так и делал. Отказаться на суде от своих показаний не было смысла. Это усугубило бы вину и было бы истолковано, как отсутствие раскаяния. А если б вернули дело на доследование, то палачи кончили бы меня точно. Они могли меня пытать и в присутствии прокурора. Они все звенья одной цепи. Этой цепью задавят любого, кто против Красного Зла. Цепь создана системой, отработана десятилетиями. Эта цепь задавила миллионы людей.


Следователь был вежлив. Его задача заключалась обработать выбитые из меня чистосердечные признания, придать им законченную процессуальную форму для суда. Суд как часть Цепи не заметит недоработки и неточности в протоколах. Кому нужны эти точности-неточности? Социалистическая законность восторжествует. Формально всё будет правильно, законно. Даже смешной участник процесса адвокат «кивала» кивнёт своё «да, с приговором согласен».


После подписания обвинительного заключения нас с Васей поместили в одну камеру до суда. В камере было два десятка разных людей: прокурор большого района Донецка, сидел за получение взятки, еврей лет сорока, хитрый весёлый, трусливый. Трое обвинялись в убийстве, умышленных и по неосторожности. Были карманники, домушники, «гоп-стоповцы» (грабители). «Бакланы» - за драку и хулиганство. Пёстрая разношёрстная компания. Среди них обязательно была пара стукачей, их называли «наседка» или «квочка» (в литературе «подсадная утка»). Их можно было вычислить, тщательно наблюдая поведение. Они были или очень блатные, им всё нипочём, ругают надзирателей, кричат, угрожают, в курсе всех камерных событий. И есть тихие, незаметные, вкрадчиво, сочувствующе затевают разговоры, выводят на откровенность. Выведав информацию, они сливают её «Куму» - оперу тюрьмы. Тот ментам, следователю. Работа опасная. Если наседку разоблачали, её могли крепко избить и, постучав в дверь, отдать надзирателям. Наседку переведут в другую камеру. Потом вместо него пришлют новую наседку. Её надо будет выявить, опознать. Так лучше оставить в камере свою, ту, что знаем, и меньше болтать языком. Нам с Васей наседка не опасна. Мы и так за чужое сидим. Разве что, взять на себя ещё Азовский банк, ограбленный при НЭПе.


Заживали раны, утихала боль, постепенно выздоравливал, набирался сил. Ждали суда. Читали книги, играли в шахматы. Арестованный за взятки прокурор искал у нас защиты от бакланских выходок хулиганов, угощая колбасой от передачи, и учил юриспруденции. Нас с Васей не навещал никто, передачь нам не носили. Мы питались казённой баландой, ели только тюремную пайку.


Напротив была камера малолеток. Это своеобразная камера. Свой мир малолетних преступников. Жестокий. Изобретательный. Ментам с ними возни было больше, чем с взрослыми преступниками. У малолеток были свои понятия, своя иерархия авторитетов, своё «западло».


Придумали подшутить над «Дупель-глазом». Выбрали именно его дежурство. У малолеток, как исключение, была своя вода в умывальнике. И еды им давали вдоволь. Ещё передачи от мамочек, чьи дети пырнули ножичком кого-то или изнасиловали вдесятером.


Малолетки нашли где-то кусочек зеркала. Обработали об цементный пол, обточили и придали форму «глазка» на двери, где-то размером больше пятака. Тщательно подогнали под глазок, вложили и приклеили, точнее, уплотнили по краям жеваным хлебом. Изжевав все пайки хлеба, они плотно заклеили все щели на дверях, как замазкой герметизировали. Сделав каменный мешок камеры водонепроницаемым, они открыли воду. За пару часов воды с крана натекло больше метра от пола. И камера продолжала наполняться водой.


 Надзиратель Дупель–Глаз умел тихо подбираться к камере и заставать врасплох шалунов. Подкравшись к камере, он открыл защитную заслонку на глазке. Присмотрелся – ничего не видно. Моргнул глазом, с той стороны камеры, изнутри у дверного глазка кто-то стоял и тоже моргнул Дупель-Глазу. Надзиратель напрягся: кто-то стоит у глазка «на стрёме», что-то там в камере происходит…


-  Отойди от глазка! – требовательно приказал Дупель-Глаз.


Тихо в ответ. Дупель ещё внимательнее всмотрелся единственным глазом… Глаз болел и часто моргал. Тот изнутри тоже моргал ему в ответ. Это злило Дупель-Глаза.


-  Отойди, говорю тебе! И не моргай мне, не передразнивай! Понял?! - В ответ тишина. Не слушают. Не боятся.


В это время вода уже поднялась почти до «кормушки». Хлебный уплотнитель подраскис и стал пропускать воду. Капли и маленькие струйки от двери стали капать менту на сапоги. И он решил, с быстротой отработанной за 30 лет службы, открыть «кормушку» и ударить связкой ключей того, кто смотрел в «глазок». И саданул. Сильно. С огромным желанием причинить боль непослушному малолетке. Рука с зажатой полукилограммовой связкой ключей врезалась в воздух и… мимо… Не встретив цели, рука пошла дальше, и Дупель-Глаз больно рубанулся об железную планку, делившую «кормушку» пополам. «Кормушка» - это приблизительно тридцать на сорок сантиметров отверстие с откидной крышкой наружу. Эта крышка становится полкой, «столиком» для мисок, хлеба во время кормёжки. Потом какой-то мудак-начальник решил, что эти кормушки сделаны большими и являют опасность… и дал указание уменьшить отверстие. На болты прикрутили металлическую полоску, похожую на кусок рессоры. Вот об неё и рубанул себе руку Дупель-Глаз. Здорово. Заорал:


-  Ударили, гады! Руку перебили!


Набежали менты. Открыли камеру, и вода пошла в коридор… много воды… Малолетки визжат от восторга, торжествуя победу. Потом орут от боли, когда их стали бить…


Боли в позвоночнике, суставах, в заднице и гениталиях давали о себе знать. В основном молодость брала своё. Организм восстанавливался. Благодаря Богу и природе. Но в одном я был уверен, я знал, что стал другим, иным человеком, чем был до пыток. До Большой боли. Эти изменения физиологические и психологические повлияли и на характер. Я стал твёрже, сильней. Понизился уровень чувствительности к обычной простой боли. Иногда мне потом, позже в жизни приходилось в борьбе с врагом демонстрировать своё превосходство над ним, свою силу. Большая Боль помогала в этом. Древний герой Сцевола, попав в плен, сжёг свою руку, доказывая презрение к врагам.


И мне в подобной ситуации не было другого выхода, иного метода показать, как я ненавижу врага, глядя ему в глаза, я сказал:


– Смотри внимательно, сейчас я воткну нож в свою руку, и если глаза мои хоть вздрогнут, моргнут, значит, я слаб, а ты сильней. Ты выигрываешь. Смотри.


Нож вбивал себе в руку не вздрогнув. В другом случае, зажигалкой жёг себе ребро ладони и читал Блока: «Ты ушла в поля без возврата…» Главным условием была лирическая интонация, пауза в чтении. Если голос мой дрогнет – значит, я слаб и проигрывал.


Мне удавалось побеждать. Я доказывал свою силу воли. Презрение к боли и врагу, когда иной формы выражения не было. Я знал, что моя сила – это Сила Ненависти и Большой Боли, что я когда-то пережил. А в быту я замечал ранки, порезы, прибитые ногти только, когда мыл руки после всего.


Тюрьма жила своими законами, своей жизнью. Перекрикивались с другими камерами, выискивая подельников и земляков. Перестукивались на кружечку, приставив её к стенке соседней камеры. Дном к стенке, если слушает, ободом – если кричишь, что передаёшь. Забрасывали «коня». Спецы на длинной нитке, сплетённой из распущенных носков, умели забросить записку или продукты в соседнюю камеру. Это удавалось сделать независимо куда надо – в верхнюю, нижнюю или боковую. За это сажали в карцер, били в коридоре надзиратели. В камере играли в самодельные карты, за что наказанием тоже был карцер. Давали друг другу прозвища – «кликухи», «погоняло». Выясняли отношения. Я читал книги. Этим я коротал тягучее время в тюрьме.


Получили на руки обвинительные заключения. Всё с Васей было одинаково, по несколько эпизодов разбойного нападения. Добычей были часы и карманные деньги. Для весомости Васе приписали нож, а мне малокалиберный револьвер «кольт». И ещё драку с Пастухом, как статью за хулиганство. Дал я ему в морду, это правда. Но стоило дать больше. Он оскорбил мою женщину, тем самым унизил и меня. И в зубы он заслужил точно. Я ему и сейчас дал бы. Ну, что ж, как говорят, потеряв голову – о волосах не жалеют. Только вот с поговоркой «Семь бед – один ответ», не согласен. За каждую из семи бед надо было отвечать отдельно. И это усугубляло общий суммарный ответ.


Суд был потешный, можно сказать опереточный, если б не избыточная торжественность и демонстративная важность.


У меня срифмовались строчки:


«На грубом эшафоте встретил


Двадцатый год короткой жизни он,


Юноша родился в сорок третьем,


Был ни за что осужден и казнён…»


Мне, как « главарю»  дали десять лет усиленного режима. Васе восемь. Быстро, слаженно и чётко сработала соц. законность. Обвинительная речь прокурора звучала с испепеляющей убедительностью. Таких, как я, опасных для общества надо изолировать, таким не место среди строителей коммунизма. «отщепенец» среди массы людей»… Это пережитки капитализма ведут к преступлению. Набор фраз из агитплакатов и догм в обвинительном выступлении похож на фарс, на комедийный концерт, если б не его суровые последствия.


Из камеры ожидания суда перевели в осуждёнку. Около недели ждали этап. Этап на зону составил «Воронками» (спецавтомобили для перевозки ЗК) до «столыпина». Приблизительно 8 часов в вагонз около сорока человек. Это почти полный «столыпин». Так называют спецвагон для перевозки Зка   и снова «воронками» до зоны. Зона приняла нас спокойно.32 –я, усиленного режима, Макеевская –приняла этап  с  распростертыми воротами, железными, оплетенными колючей прволокой.


 Резни, как раньше между ворами и суками, не ожидалось. Резня и сведение счетов случались, если кто-то из подельников сдал остальных. Подельников старались рассеять по разным зонам, но были и накладки. Выявляли стукачей – «наседок», «петухов» и «козлов» (опущенных гомосеков). Искали земляков, знакомых и просто от скуки глазели на новый контингент. На следующий день пришёл нарядчик и распределил этап по бригадам. Мы с Васей, как физически здоровые, попали в строители, копать канавы, подносить цемент, бетон. В бараке спала целая бригада около сорока человек. Двухъярусные койки и тумбочки. Вот и весь зековский комфорт.


Бригада, как и вся зона, была разбита на группы по два – три  или четыре человека, которые назывались «семьями». Они вместе ели, назывались  «кентами» Это была высшая форма дружбы: делить скудный харч, это сближает. Кент-это больше чем  товарищ, приятель. При разборках, конфликтах вся семья шла отвечать за одного. Если из семьи изгоняли кого-нибудь или вся семья распадалась, значит, был серьёзный повод для этого.


Мы с Васей были вдвоём. Но я ему теперь не доверял. Будучи наделённым физической силой – силой характера он не отличался. На воле мне это определить не удалось, не нужно было в тех условиях, а раз ментам сдался сразу, значит, слабак. И про мой план с побегом он не должен знать. Побьют – он всё и выложит. А на уровне простых отношений он меня устраивал.


Решил получить аттестат зрелости. Записался в девятый класс. Вольные учителя и учительницы. В школе после работы можно было провести два – три часа, чтобы меньше видеть уголовные рожи.


В то время для поступающих в ВУЗ давались льготы, если кто имел трудовой стаж два года. В школу зоны после окончания десятого класса устроилась на работу лаборанткой девочка лет семнадцати. Её звали Люда. Симпатичная, худенькая, стеснительная. Когда она шла от проходной до школы метров двести, с полсотни зеков выползали из бараков, чтоб «выловить сеанс». Это значит, похотливо насмотреться на женское тело, ноги, походку и потом, используя свежие впечатления, сонанировать в укромном месте. Всех вольнонаёмных сотрудников, особенно женщин, кум зоны строжайше предупреждал не заводить знакомства среди ЗКа. Люда оказалась дочкой замполита зоны капитана Быстрого. Он часто с угрожающей миной провожал дочь до школьной двери или обратно от школы до вахты.


Я подружился с Людой, называл её пушкинской «капитанской дочкой». Завхоз школы, дневальные и уборщики – эти лёгкие должности давали через кума. Все они обязаны наблюдать за всем, что происходит в школе. Связи и знакомства вольнонаёмных с зка пресекались. Но мне удалось в школьной лаборатории трахнуть «капитанскую дочку». В течение месяца удалось пару раз закрепить результат. Она боялась отца, позора, сплетен. А я после особенно сладкого секса в неволе готов был хоть на эшафот. Это было  счястье.  В зоне это  редкость, ЧП, сенсация… Это как побег. Мой фарт. Мое короткое зековское счастье.


У меня срифморвались строчки:


«…Не в листах запылённых


И не в пушкинских строчках,


Был невольник влюблённый


В капитанскую дочку…»


Несмотря на крайнюю осторожность по школе поползли слухи…из школы по зоне. И, естественно, до ушей замполита. Реакция папашки была радикальной. Меня отправили на этап. Перевезли в другую зону.За любовь надо платить ,особенно за каторжанскую, зековскую. При формировании этапа нас вызывали в спецчасть. Пока оформляли какие-то бумажки я заметил, что меня внимательно рассматривает какая- то дама лет 40-ка. Оказывается это жена капитана Бистрого, нашего доблестного замполита,  т. е. мать Люды.Она долго оценивающе  по женски изучала  ЗК, соблазнившего ее единственную дочь. И как мне кажется, результатом  осмотра осталась довольна, тем самым про  себя одобрила выбор дочки .


     -Уезжаете-? –с каким то сочувствием в голосе спросила меня.


    -Увозят! -на этап всегда Увозят,это  в отпуск Уезжают,-съязвил я  со здержанной злостью. Хотя не имел права на такой тон, ибо был виноват и перед Людой, и перед ее ментовской семьей. Через час нас уже укладывали в «воронок».


Режим на новой  на зоне тот же, производство и работа почти такая же. Жаль, конечно, потерять такую радость в зоне. Мой успех был настолько невероятен, что потом долгие годы об этом рассказывали легенды, обросшие домыслами и преувеличениями. Я слышал эти сказки о самом себе в рассказах этапников на пересылках: « Вот у нас на зоне один зек трахал дочь хозяина, и тот хотел застрелить и дочь и зека…» и т. д. Может нормальному человеку трудно понять значительность, масштабность моего успеха, но для меня и для Зоны это вошло в историю.


В новой зоне мне долго задержаться не пришлось.  Наш сборный этап из разных регионов.Этап большой, около семидесяти человек. Это сборная «отрицаловка» (нарушители режима: картёжники, наркоманы, отказники от работы, блатота…) Они отказались заходить в зону, за которой якобы сложилась репутация «беспредельной», живущей без «паханов» и «понятий»(19-я зона усиленного режима,  Вахрушево, Красный  Луч ) Менты пытались загнать этап силой охранной роты солдат. Зеки в знак протеста и несогласия сели и легли на землю, обтянув микро лагерь шнурками, ремнями, тем самым подчеркивая свой протест и обособленность. Менты решили доказать свою власть не убеждением, а силой. Затаскивали по одному. Двое солдат тянули, несли зека, а третий нёс его скудные пожитки – сумку, мешок.


Таким образом, удалось затянуть в зону этап. Но и в зоне этапированные оцепили верёвками и шнурками себе территорию, обособились и не расходились по баракам. Активисты (зеки сотрудничающие с администрацией в наведении порядка) пытались проявить усердие и сломить сопротивление этапа. Это спровоцировало драку. Драка переросла в большую драку, потом в побоище, а затем начался бунт.  Началась резня, избиение палками, кольями, трубами и арматурой – всё, чем можно было ударить, пошло в ход. Сначала выясняли отношения между собой. Кто кому, за что и сколько был должен. Били и резали активистов. С криками «Бей козлов!» толпы зеков по сто – двести человек гонялись, бегали по зоне, выявляя спрятавшихся от расправы активистов. Некоторым из них удалось скрыться на вахте. Требуя их выдачи, толпа вплотную приблизилась к проходной с криками «Давай сюда козлов!» Требование не выполнили, и зеки стали громить, ломать и жечь здание вахты, нарядной, санчасти, ларька-магазина. Захватили некоторых офицеров: отрядных стали избивать, завхозы и бригадиры мотались туда-сюда в попытке спрятаться, уцелеть, выжить.


Часовые на вышках, не зная что делать, с перепугу постреливали вверх из автоматов. Они знали, если толпа пойдёт на «запретку» (забор и полоска земли в  шесть метров), их не спасут автоматы. Даже если застрелят десяток зеков, остальные их порвут. Зеки, которым много лет было запрещено всё кроме работы, а слова «нельзя», «не положено» определяли их быт, вдруг почувствовали свободу. Их опьянила прорвавшаяся вседозволенность Бунта и Страсти. Как сказал классик: «…-страшен Русский бунт, жестокий и бессмысленный»... бессмысленный? Ох, классик, ты не прав. Есть смысл: менты боятся бунта, очень боятся .И хорошо, что боятся. Ненависть, злость, агрессия сдерживаемые намордником режима – всё безудержно выплеснулось наружу. Более дерзкие били, дрались. Кто похитрей – грабили санчасть и магазинчик.(ларьёк) Тут же возле санчасти кололись добытыми из сейфа медикаментами, ели таблетки пригоршнями, ловили кайф. Возле магазинчика азартно пожирали сгущённое молоко и пряники, прятали чай в пачках по карманам. Хряпали  жадно, зная, что праздник Бунта, скоро кончится. Плачевно и трагично. И понимание такой концовки придавало пиршеству особую остроту и разгул.


Кто-то патриотически кинул клич: «Спалить промзону!» Клич был верным, ибо, спалив цеха производства, потом негде будет работать, а на восстановление потребуется время. Запылали штабеля досок, рвались бочки с краской и баллоны с газом…Горело всё, что могло гореть. Пик бунта был достигнут, а потом, как и огонь пожара, стал стихать. Зону окружили танками и бронетранспортёрами. Со всех близлежащих зон (их в области было около 20-ти ) стянулись войска подкрепления. В зону для переговоров зашёл Хозяин, полковник Логов. С ним шёл и областной начальник управления генерал Корогодин. Они боялись, но шли. Они знали, во время переговоров их разъярённая толпа может затоптать. А не сумеют уговорить, погасить бунт словами, их снимут с занимаемой должности и конец карьере. Если же бунт придётся подавлять силой бронетранспортёров, будут жертвы с обеих сторон. Это увеличивает масштабы и последствия, значит, нежелательный вариант. Зеки сделали коридор и, потеснившись, пропустили генерала и полковника в зону.


Страсти бунтовщиков поостыли. Жажда мести и крови удовлетворена. Начали трезво оценивать последствия. Рёв танков и бронемашин за забором был угрожающе убедительным. Генерал с полковником убеждали прекратить беспорядки, разойтись по баракам, обещая во всём разобраться и наказать только ярых, активных зачинщиков. А это в основном вновь прибывший мятежный этап. Ну, поскольку бить уже было некого. Кого нашли, те своё получили. Грабить нечего – всё растащили. Что могло гореть – спалили. Оснований продолжать бунтовать нет. Кончились…И толпы разбрелись по баракам. Разборка последствий была такой: десятка два были осуждены к дополнительным срокам. Столько же приблизительно отправлено на «крытку» (крытая тюрьма с особо строгим режимом содержания за особые преступления). Зону почти расформировали. Зеков развезли по другим зонам. Оставили на восстановление и строительство сожжённых цехов человек триста.


Я попал с полусотней других зеков в зону со счастливым номером 13. Коммунарск (сейчас  Алчевск) Я не вмешивался ни в какие дела, так как моей единственной целью был побег. Меня интересовало только то, что могло хоть как-то служить этой цели. Абсолютно не интересовало ничто не связанное с моим планом. Неизбежное трение в тысячном коллективе происходило само по себе: работа, проверка, быт, короткий отдых, книги, сон, еда. Надзиратели уделяли этапу «бунтовщик», как нас окрестили, особо пристальное внимание – опасаясь, чтоб мы не занесли с собой дух бунта и не заразили здоровый коллектив зоны. Я присматривался к окружающей обстановке жилой зоны и рабочей, производственной. Искал варианты и возможности побега. Проходил периметр забора, расстояние между вышками с часовыми. Наблюдал, как ведут себя часовые на вышках. Внимательно ли охраняют или читают и дремлют? Я занимался тем, о чём никогда не имел представления.


И достиг результатов. Я заметил, что широкие жестяные фонари, похожие на зонтики, расположенные над основным забором, создают для часового мёртвую зону. Если он смотрит с вышки вдоль забора триста – четыреста метров, то металлические зонтики фонарей на расстоянии сливаются в сплошной карниз, этакий козырёк шириной пятьдесят – семьдесят сантиметров от главного забора. Там он видеть ничего не  мог.. Это раз. Второе: ночью, несмотря на запрет по уставу, часовые курят. Я попробовал в темноте закурить. Вспышка спички на пять – десять секунд делала меня слепым. Потом зрачки восстанавливались и зрение возвращалось. Это чисто физиологическая реакция зрачка в темноте на яркую вспышку. Надо это учесть, взять во внимание. Из общих концепций варианты: убежать по земле – по воздуху – под землёй. Каждый метод надо продумать досконально, учитывая реальность и немыслимую фантазию, решение может быть и простым и невероятно сложным. Надо думать, искать. Проработать возможности спрятаться и выехать с грузом, загружаемым в зоне и отправляемым на волю. Автотранспорт, железнодорожные вагоны – всё под контролем надзирателей, но наблюдать и думать надо. В зону заходили провода высоковольтных линий. Они могли бы выдержать вес человека. По ним можно было бы выехать на волю…А я ужасно боюсь электричества. Надо через «боюсь». Бояться надо одного – быть здесь, в неволе. Это самое страшное. Зря потраченные годы.  Я отличался от основной массы: они искали метод, как приспособиться в зоне и легче дождаться конца срока. А я – как убежать отсюда. Хотя отлично понимал, нелёгкое это дело. Система охраны разрабатывалась годами, десятилетиями и все новинки внедрялись с учётом упущений и ошибок. Бежать трудно. Но надо. Это главное. Это цель.


В зоне, кроме явных козлов-повязочников, работала расширенная сеть тайных агентов-провокаторов. Они выдавали себя за блатных, дерзких нарушителей порядка. Активно участвовали в драках, разборках, вынюхивали источники наркотиков, возможность бунтов и побегов. Больше всех орали: «Мусора поганые, загубили молодость, век волюшки не княпать…» И таких действительно трудно было отличить от искренне блатующих зеков. Приходилось быть особо осторожным. Даже если заметят, что внимательно оглядываешь забор, делаешь это неоднократно, то на «деле» (личном деле) поставят красную полосу. Это означает, «склонен к побегу». Такая категория находится под удвоенным вниманием администрации, надзирателей, конвоя и охраны. Тогда всё значительно усложняется.


Провокаторы делали «ломку талии», «заезды», т. е. Проверяли, что думаю, на что способен, что планирую. У одного кличка была «Сатана». Лет тридцати, чёрный, худой, зубы через один (один есть, другой выбит и так решёткой верх-низ). При улыбке получался оскал сатанинский. Такую рожу если сфотографировать и наклеить на банки с вареньем – дети есть откажутся.


Давно, ещё в следственной камере, обвинённый во взятке прокурор Лифшин дал мне короткое прозвище Ив, укороченное от Иван. Это стало моей первой кликухой. Потом уже с изменением послужного списка были «Стреляный», «Везучий», «Тайга».


– Ну, что, Ив, чифирнёшь? – спросил Сатана, дутьём осаживая пенку в закипевшей кружке чифира.


– Я не чифирю, спасибо.


– А чё, здоровье бережёшь или цвет зубов боишься испортить?


– Просто не хочу.


– Ну, нет – так нет. У тебя червонец. Здоровье понадобится. Это срок приличный. Как жить-то думаешь?


– Что ты имеешь в виду?


– Ну, по сучьим законам или по понятиям?


– Чё ты доколупался со своими выяснениями? Моя жизнь, мой срок и как мне жить – это только моё дело. Понял, Сатана?


– Да, не кипятись. Ты же молодой, зелёный, чтоб в бочину не запорол, не накосячил  .(это означает не наделал трагичных ошибок) Я уже пятёрик отмотал, кое-что знаю по зоне, и ещё пятёрик остался. У меня уже глисты передохли в заднице, а ты ещё вольными пирожками срёшь. Так что со мной тебе выгодно дружбу водить, т. е. кентоваться. Меня все знают и все уважают.


– Так уж и все.


Перерыв заканчивался. Надо было работать: метров двести старого железнодорожного полотна разобрать, отдельно уложить рельсы и шпалы. Сатана кого попало чифиром угощать не будет. Значит, Кум поручил прощупать меня. Значит, я попал в поле зрения. Или обычная разработка новоэтапников по категориям: корешки к корешкам, раковые шейки отдельно. Видимо, обычная проверка. Значит, всё нормально. В зону подали два вагона под отгрузку готовой продукции: двухъярусные металлические кровати для воинских частей. При погрузке присутствовало два надзирателя. Коммунисты любили абревиатуры и эвфемизмы. Надзиратель – старинное русское слово, полное исчерпывающего смысла, заменили на «контролёр» – так вроде приличнее. Надзирать – это не контролировать! Пусть будет контролёр. Не в лоб, то по лбу.



ТЮРЕМНАЯ  БОЛЬНИЦА


«Мне хотелось увидеть кусочек неба через решотку  и  услышать дождь…»



У медиков есть понятие «кризис». На четвёртый день моего пребывания в тюремной больнице (в больничной камере) я, придя в себя после полусна-полудрёмы, обнаружил маленькую чашечку с клубникой. С десяток ягод пахли волей и солнцем. Я был удивлён до предела. Зашла делать укол медсестричка. Девчонка лет двадцати, стройная, красивая.


– Привет больным и выздоравливающим! – поздоровалась она бодро и весело. Как лучик солнца ворвался в зловонный мрак камеры.


– У тебя, Ваня, кризис миновал, покраснение уменьшилось, опухоль тоже. Давай сделаю укольчик антибиотиков, поворачивайся на бок. – Укол она делала легко и безболезненно. Господи, безболезненно… Для меня после перенесённых болей это как комариный укус.


– Ваня, у тебя сегодня день рождения, - продолжала она весело и дружелюбно. – Поздравляю! Желаю здоровья, долгих лет и счастья. Это клубничка из моего микро огорода. Ешь, поправляйся. Врач разрешил сделать тебе такой маленький подарок, - она приятно улыбалась…


– Как зовут тебя, сестричка? – спросил я шепеляво, зубы ещё не встали на место, губы ещё не приняли нормальных размеров, были разворочены и пухлые. Говорить было трудно. Да и не хотелось. Да и не с кем. Но здесь не спросить я не мог.


– Света.


– Я так и думал. Спасибо, Света, за подарок и за Свет, что ты вносишь в это царство тьмы.


Я, несмотря на беспомощное состояние, считался опасным и был помещён не в общую палату тюремной больнички, а на «спецу» - в особо охраняемый корпус, для особо опасных преступников независимо от состояния здоровья. Всё, что сщитается «особым» и «специальным» усиливает внимание, поднимает престиж. На простые, обычные условия содержания, я просто не согласился бы ,принципиально. Шутка. Камерная . Как музыка. Не все росхохочутся с неё. Смех то у каждого свой.


Через полмесяца меня выписали из больнички и поместили уже в настоящий тюремный спецкорпус. В тюрьме его называли «Индия» или «Спец». Там была двойная охрана. Надзиратель имел право открывать камеру только в присутствии дежурного офицера и корпусного. Три человека не менее. В этом спецкорпусе содержались смертники, приговорённые, ждавшие исполнения приговора. Здесь содержались особо опасные бандиты, дерзкие, способные на всё. О. О. Р.(особо опасные рецидивисты.)


Я шёл на костылях. Нога была в гипсе. Чтобы срослась раздробленная пулей головка берцовой кости, гипс был наложен от пятки до выше колена. Идти по ступенькам тюрьмы было трудно и гипс, волочась по бетону, вырисовывал белые кривые линии.


В камере на шесть человек было трое. Один рыжий, конопатый, лет 26-28, был забинтован от горла до пупка. Второй постарше, лет тридцати, был украшен бинтами только с левой стороны: предплечье, плечи. Третий без бинтов, молодой как я. Все трое с любопытством и с интересом уставились на меня.


– Принимайте пополнение, беглецы! – сказал корпусной. – Не камера, а сплошной лазарет, как после войны.


– Начальник! Давай врача! Жара – раны текут, надо сменить бинты! – требовательно заявил Рыжий.


– Врач будет после обеда. Всех вас осмотрит, - успокоил корпусной. – Всё?! Жалоб, вопросов нет?!


Дверь мощно лязгнула. В тюрьме все двери закрываются, как ворота в крепости.


– Ну, располагайся в хате. Вот тебе нижняя пустая шконка. Слышали о тебе. С тринадцатой тараном бежал… Ну-ну…Хромой значит, вот тебе сразу и кликуха «Хромой», - дружелюбно встретила меня хата.


Оказывается рыжего кликали «Бандера». Он был родом из западной Украины. С перевязанным плечом «Танкист», а третьего дразнили «Крот». Бандера и Танкист были экипажем автомобиля, также как я таранившего ворота зоны 26-ой (в Паркомуне  , или  с 11 –й на Брянке.) Третьего убили, а двоих ранили. Танкисту пуля крепко повредила лопатку, плечевой сустав. Но до сердца не дошло. Пуля вышла выше сердца. Опасности для жизни не было. Но левая рука вряд ли будет полноценной. Не способна будет даже в носу ковыряться после такого ранения.


Хуже было с Бандерой. Он поймал три пули в грудь навылет. Все пули в грудь вокруг сердца. Лёгкое продырявлено, а вот сердце не тронуто. Пули навылет со спины. От пота и грязи повязки сползли, и Бандера показывал голую спину с тремя выходными отверстиями от пуль. Если входные были крошечными, как диаметр пули, то при выходе вырывали дырку с куриное яйцо. Там, где больше мышц, мяса – там и дырка больше.


– Ну, глянь, что там у меня сзади делается? Не гниёт? – спрашивал Бандера, поворачиваясь спиной.


На спине был ужас. Три дырки розового цвета, цвета человеческого мяса, не глубокие, конусообразные. Мокрые, из них сочилась сукровица, при малейшем движении лопатки и мышц спины эти дырки двигались, голое мясо в них шевелилось… Наглая муха уселась прямо на голое мясо и хоботком выедала вкусные человеческие вещества. Я боялся прогнать муху, чтобы не причинить боль. Бандера не мог достать сзади на спине грызущее его насекомое. Злясь, крикнул:


– Ну, убей эту суку!


Я только дунул в дырку на муху, и она отлетела на время.


Пластырь под бинтами не держался, ибо был мокрый от пота. Окно в камере было закрыто решёткой от времён Екатерины II, потом усилено советской дополнительной решёткой, более толстых прутьев с мелкими клетками. Снаружи окна были заварены металлическими щитами, металл  был три миллиметра толщиной. Так что свет солнечный, наружный не проникал совсем. Сбоку был зазор десять-двенадцать сантиметров для воздуха и всё. Связь с внешним миром была ограничена умышленно, продумано чисто по-человечески. Так что, дневного света, солнца и неба мы не видели. Мутная электролампочка, защищённая проволочной сеткой, желтела круглые сутки.


Наседок и квочек в такие камеры не подсаживали. Их бы задушили и сказали бы, что умерли от удушья, естественной смертью. Да и какая утаённая информация могла интересовать Кума или следствие. Всё было ясно до предела. Что я буду отрицать таран  и пойду в несознанку? Глупо.


Крот бежал подкопом. Прорыл сорок метров под землёй и, когда выбрался на волю в бурьянах за забором, случайно попал на старшину собачника, выгуливавшего любимую суку. Она сорвала поводок и набросилась на Крота. Покусала прилично. Крот спасся тем, что опять нырнул в подкоп. Выходная дыра подкопа была очень узкой, и быстро туда вскочить было невозможно, то Крот нырнул головой вниз, спасая горло и голову, а собака терзала ноги. Даже кеды погрызла, сука.


Старшине дали денежную премию и благодарность. Кроту светила добавка срока. Как и всем нам, уцелевшему экипажу Танкиста с Бандерой и мне.


После обеда действительно пришёл врач. Промыл и перевязал раны. Меня не осматривал как свежевыписанного. У Крота раны на ногах уже почти зажили, но уколы он ещё получал.


Бандера, повеселевший после перевязки, бодро ходил по камере:


– Поправлюсь, меня ещё на один побег хватит. Попробую ещё раз рискнуть. А там, как карта ляжет !


Атмосфера в камере была дружной, спокойной. Делились впечатлениями о побеге. Выявляли и анализировали ошибки…взвешивали степень риска и удачи. Меня очень интересовал подкоп Крота. Он рыл из-под школы, куда специально устроился шнырём. Фундамент был высокий почти полтора метра. Пустоты под полом хватило, чтоб три вагона земли утрамбовать. Меня интересовала методика, скорей технология, как роется подкоп. Выяснилось, что устойчивая форма сечения подкопа от обвалов – это равносторонний треугольник 70х70х70 см. тесновато, но работать можно. Много зависит от грунта: глина, песок, камни… Крот работал мастерком, чуть больше ладони. Грунт резался легко. Землю оттаскивал в тазике, в сумках и рассыпал под полом школы. Я подозреваю, что Кроту кто-то помогал, но он подельника не выдал. В рассказах, как он рыл, он часто спотыкался на объяснениях о вытаскивании земли. Но в основном принцип мне был ясен. Обогащался теоретическим опытом. В жизни всё может пригодиться. Особенно при моём долгом-долгом сроке.


Нам в камеру завели пятого жильца. Почти двухметровый парень с рожей ящиком, где жевать шире, где думать уже. Угрожающий вид дополнился грубым шрамом от угла левого глаза наискосок вниз по щеке.  Топор или лопата? Сел за убийство двух мужиков – пятидесятилетнего отца и тридцатилетнего сына, которые застали его в своём доме, когда он искал деньги и ценности.


– За что чалишься, красавец? -  спросил Танкист Верзилу.


– Мокруха, двоих грохнул, - так же спокойно, басовитым голосом ответил новый жилец.


– А стоило? Было за что?


–  За себя. Не успел бы их замочить, они б меня мочканули.


–  Значит, 93 – я статья. Пункт «ж» или «б»? Вышак обеспечен.


–  Знаю. Все под вышаком ходим. Кто раньше, кто позже.


– Воры обычно избегают крови. Стараются убежать, вырваться, а ты погубил двух мужиков. Умышленно или так вышло?


– Да как сказать…утюг под руку попался. Треснул одного, отбил полголовы, на шкуре полчерепа зависло. Второй хватанул нож на кухне, ко мне кинулся, я и его утюгом успокоил. Вот и всё, -  как-то спокойно, будто о рыбалке рассказывал.


–  Ну, ты располагайся, будь как дома. Ложись внизу, а то если сверху свалишься, убьёшь третьего. Тебе-то всё равно, разменяют хуже не будет, а кого-то из наших задавишь – жаль. – По-хозяйски проявил гостеприимство Бандера.


– Прописать в камере надо, - вмешался Крот, - кликуху надо приклеить на сахар, по-каторжански. За что шрам такой сочный и от кого, от чего? А?


– Чё вы меня допрашиваете? То менты надоели, теперь вы с вопросами! – возмутился Верзила.


–  Дак, мы всё друг о друге знаем, а ты новый гость. Мы и на твои вопросы ответим. Нам скрывать нечего. Мы ж тебя не по делу спрашиваем, может ты не в сознанке. А кликуха тебе положена, - успокоил его Танкист.


– Так шрам от чего, от лопаты или сабли?


– От топора.


–  Ну, видишь, я был близок к истине. Кто-то нежно топором оттолкнул тебе лицо. Вот и будешь «Рубанный». Завтрашний сахар десять грамм отдаёшь мне за кликуху. Закон тюрьмы. Старинная каторжанская традиция.


–  Да мне всё равно, рубанный так рубанный. Я не против. – Он улёгся на шконку, которая крякнула от тяжести. Оставалось пустым шестое место. Долго оно не пустовало. Через пару дней кинули толстого лысого мужика под пятьдесят. Оказалось директор крупнейшей базы снабжения за растрату крупных средств.


Следствие было масштабным: допрашивались десятки свидетелей, участников товаро-финансовых комбинаций. Располагая огромными деньгами и связями, Директору удавалось из общей камеры передавать на волю записки и тем самым мешать следствию. Чтобы тщательней изолировать его по особому указанию прокурора, перевели к нам на Спец. Видимо надзиратели сообщили ему, что теперь он будет сидеть среди кровожадных убийц, которым всё равно расстрел. И не исключено, что в гневе или ради скуки эти убийцы могут и его кокнуть просто так, забавы ради. Директор маленькими шажками, как бы крадучись, вошёл в камеру. Оглядел всех присутствующих, словно определяя, кто может его убить. Страх, напряжение, ожидание чего-то страшного были написаны у него на крупном круглом лоснящемся лице.


– Ну, чё, встал, проходи и располагайся, - спокойно по-хозяйски ободрил его Танкист. – Кто и за что упекли, поведай нам горемыкам. Тут мы в тесноте, как семья. Теснота сближает не только физически. Так что – слушаем тебя.


– Да я, знаете ли…видите ли…в принципе…по идее…-  заикался Директор.


– Да ты не икай, не буксуй, говори по-человечьи. Чё ты ссышь? Убивать тебя никто не собирается. Разве что Рубанный, если психанёт. – Директор испуганно и безошибочно определил, кто Рубанный.


– Вы знаете, меня оклеветали, я жертва доносов и завистников.


– Да, ладно, - вмешался Бандера, - мы тут все ни за что. Кликуху тебе надо дать по закону тюрьмы. Влазь на решку и кричи «Тюрьма! Тюрьма, дай мне кликуху!»


Директор мячиком подкатился к оконцу и визгливо закричал, повторив слово в слово. Получилось смешно и как-то парадоксально: толстый важный человек, привыкший давать указания и распоряжаться у себя в кабинете – кричит в решётку, прося кликуху.


– Ладно, у нас камера авторитетная с увеличенными полномочиями. Дадим тебе кликуху сами. – Вся камера одобрительно закивала.


– Так вот, на воле ты был большой шишкой, директором – у тебя такой солидный вид, такая представительная внешность, лицо. Вот у тебя толстое сытое огромное лицо, а значит, морда, харя по народному. Вот за что голосуем – за «Морду» или «Харю». Сам что предпочитаешь? Выбор за тобой. Ну?


Директор побагровел, как свекла, пытался заискивающе улыбнуться. Не вышло. Гримаса на огромном лице изображала уродство, но только не улыбку.


– Ну, как скажите, как решите.


– А ты, что предпочитаешь? Ну, определись, а то мы тебя «жопой» наречём, вот с таким погонялом и будешь тянуть три пятёрки, если тебе вышак не дадут.


– Хорошо, хорошо, пусть будет «Харя», я согласен, - он всех обвёл испуганным взглядом, как бы выясняя, не опротестует ли кто-нибудь его выбор.


Так и прижился шестой зека в нашей хате. Трусость не красит человека. Омерзителен человек в трусости своей, жалок и презрен. И совсем не гордо звучит слово «Человек».


Его часто вызывали на допросы, вывозили на склады и базы для уточнения показаний. Он там наедался досыта и привозил, с молчаливого согласия охраны, с собой колбасу, масло, сыр. Всё это он прятал от нас под одеждой и ночью, выждав, когда все уснут, тихо жрал под одеялом. Мы ждали, пока он сам поделится, угостит раненных сокамерников. Ведь там на своих складах он нажирался до предела. То мог бы угостить своих близких соседей. Нет же. Даже лишнего переедал, мучился от обжорства. Запах колбасы был невыносим. Хотелось есть. Спазмы желудка, выделялся пищеварительный сок, аппетит был хроническим. Мы могли просто забрать жратву и, разделив на всех, съесть. Но хотелось проявления солидарности с его стороны. Добровольно. И мы разыграли камерный спектакль с камерной музыкой в камере тюремной.


После возвращения Хари с очередных следственных экспериментов, мы дождались ночи. Затаились, затихли вроде бы спим, и услышали, как Харя стал смачно чавкать под одеялом. Он даже выработал свою особую манеру тихо пожирать припрятанное лакомство. Мы стали как бы просыпаться: закашлял Крот, от кашля проснулся Танкист, заворочался Рубанный. Крот, как бы ненароком, тихонько, чтобы не разбудить якобы спавшего Харю, сказал:


– Рубанный, ты ведь любишь справедливость. Так сделай доброе дело.


– Какое? – громким шёпотом уточнил Рубан.


– Убей Харю…На тебе два трупа висит, всё равно тебе вышка светит. Бери третий грех на душу. «Бог троицу любит», как говорится.


– Дак, нет базара. Ты как будто мои мысли читаешь. Я давно его мочкануть хотел.


Харя окаменел, затих не дыша.


– Ты потише, Рубан, чтоб Харя не услышал наших планов. Давай так, как того, помнишь, месяц назад, на куски порубали и вынесли в параше. Им тогда ещё канализация забилась. Голова застряла в трубе, и пришлось дробить череп. Возни было много. С этим надо будет решить по-другому. Подождём пока он уедет на следствие. Обсудим и решим, как его ухайдокать. Жрёт, сука, как боров, ни с кем не поделится. За это убить мало. Ладно, давай спать, завтра решим.


На следующий день Харю опять увели на допрос. Вернулся к вечеру. Как только закрылась дверь камеры, он достал из карманов куртки с килограмм копчёной колбасы, кусок сыра и масла. Всё это съедобное богатство положил на стол и, скривившись в подобии улыбки, точнее обнажив зубы, просительным тоном сказал:


– Ешьте, ребята, угощаю всех.


– Ну, что-то в лесу сдохло, расщедрился ты, Харя, неспроста. А мы тут чуть грех на душу не взяли, – сказал Танкист, и ребята спрыгнули со шконок к лакомству.


Конечно, такую семью надо было утроенной дозой угощать, чтоб досыта накормить. Но и на том спасибо. Ведь мы все были «по раскрутке», то есть, будучи в зоне, раскрутили себе добавочный срок. Не с воли пришли. Нам тут никто не пошлёт передачу. Питались мы только тюремной баландой. Пайку, то есть положняк, тоже приходилось отстаивать. Повара, раздатчики и баландёры норовили из общака вырвать для себя и пищеблока всё, что пожирнее. Баланду раздавали малосрочники. Кому давали два-три года по бытовухе оставались в хозобслуге тюрьмы. Они боялись Спеца, сидевших там людей и еду подавали в кормушку осторожно. Стояли как можно подальше от окошка, ставили миску, мгновенно  убирали руку и сразу же отходили на шаг в сторону. При кормёжке присутствовал только один надзиратель. Дверь открывать он не имел права, только кормушку и следил, чтобы не передали в камеру «ксиву»,  (записку)металлический предмет или бритву.


Баландёр был виртуозом своего дела. Дурил во всём: хлеб умудрялся резать геометрически неправильной формы – по бокам, где корочка, хлеб был толще, чем в середине, где мякоть. Видимо, при нарезке выгибал полотно ножа, и таким образом на полсантиметра, а иногда и на целый сантиметр, нарезал тоньше. Мерка для сахара представляла собой напёрсток на десять грамм объёма с длинной алюминиевой ручкой.Охотники порох отмеряют в гильзы таким инструментом. Этот гад умудрялся намочить дно напёрстка. К мокрому дну прилипал слой сахара толщиной в три – четыре сахаринки (три – четыре миллиметра). Набирал полный мерник, высыпал так быстро, что трудно было через узкую кормушку заметить вечные остатки сахара на донышке напёрстка. А с баландой вообще издевался: к черпаку закреплял жилистую требуху погибшего животного и маряьжил перед глазами каждому, кому наливал. Зоркие глаза голодного зека отлично видели на черпаке мясо. С радостным замиранием сердца он ждал, вот-вот через секунду мясо упадёт к нему в миску. Ан, нет, баланда выплеснулась, а мясо осталось на черпаке. Второй протягивал миску, тоже голодным взором впивался в требуху на черпаке. И также надеясь, что именно в его миску через секунду упадёт мясо, разочарованно ругаясь, видя, как гастрономическое чудо вместе с раздатчиком и его магическим черпаком обошло его стороной. Решили баландёра проучить. Продумали так наказать, чтобы не дурил Спец и чтобы менты за это не репрессировали хату.


Всё по плану. Давали перловую кашу. Как только баландёр протянул руку с миской к кормушке, Рубан крепко схватил его за руку. Обладая огромной физической силой, он втянул руку в окошко до предела. Пределом было тело самого баландёра. Оно припечаталось к двери, закрыв кормушку плотно и баландёр, как прибитый гвоздями, сросся с дверью.


– Давай заточку, я ему сейчас вены вспорю! – громко, зычным басом заорал Рубан, наводя ужас и понты на баландёра.


За дверью слышалась возня, вой, «Отпусти, отпусти!»,- жалобно скулил баландёр. «-Отпусти! угрожающе орал надзиратель, беспомощно бегая под дверью. Сам он сделать ничего не мог, оставить в таком положении баландёра тоже не имел права, позвать на помощь корпусного – тот в дежурке, в конце коридора, метров за семьдесят, не услышит. Ситуация для баландёра критическая.


– На хрена тебе заточка? – нарочито громко орал Танкист. – Сломай ему руку в локте. Нет, лучше в плече кость сломай!


– На заточку, режь! – кричал Крот.


Запуганному насмерть баландёру, ожидавшего в напряжении Бог знает чего, по венам чиркнули простой соломинкой от веника. И он потерял сознание, беспомощно обвис всем телом на двери. Рубан отпустил руку, и тело шмякнулось на бетонный пол коридора.


– Что вы, гады, с ним сделали? – заорал надзиратель, осматривая руку, ничего не обнаружив, кроме розовой полосочки поперёк локтевого сустава.


Баландёра привёл в чувство крепким ударом по лицу, как упавшую в обморок гимназистку.


– Что, что с рукой? – закричал баландёр, трогая себя за руку. Не обнаружив разреза, не найдя признаков насилия, надзиратель не стал поднимать кипишь против камеры. И доказательств нет, и себя выставлять в невыгодном положении не хотелось.


– Послушай, баландёр хренов, если будешь дурить нашу хату, я тебе руку из сустава вырву. Пальцы сломаю. И нечем тебе будет, козёл, в носу ковыряться. Понял? – Угрожающе рявкнул Рубан в кормушку.


Операция по устрашению помогла – камеру стали кормить лучше, я избегаю определения «хорошо». Просто хоть перестали обкрадывать и без того мизерную норму.


Медицинский обход был редким. Нога болела, гноилась, мерзко воняла из-под гипса, я боялся, чтобы не началось заражение.


Спустя две недели повезли на допрос. На костылях я научился передвигаться по камере и в прогулочном дворе, а вот по лестницам ходить было трудно.


В кабинете красивая молодая женщина в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта.


– Садитесь, – не отрываясь от бумаг на столе, авторучкой показала на стул.


Я сел. Зажал костыли между колен и смотрел на неё. «…Где она ночевала эту ночь…? Был ли у неё оргазм…? Как она относится к миньету…? Любит ли рачком, сзади или сверху…?» Таким глубокомысленным исследованием я предавался в течение двух – трёх минут. Эту мхатовскую затянувшуюся паузу она видимо сделала умышленно, чтобы создать впечатление занятости, важности и значительности собственной персоны. Посмотрела на меня проницательным, по её мнению, взглядом и затарахтела:


– Я ваш следователь. Вы обвиняетесь по статье 183 часть вторая «Побег из мест лишения свободы с применением технических средств». Вы согласны с предъявленным обвинением?


– За что вас так не любит начальство?


Она удивлённо подняла брови:


– А почему вы так решили? Почему не любит? Причём тут моё начальство?


– Да потому что вас жестоко наказали таким подследственным, как я.


– Что вы хотите этим сказать?


– Я не хочу сказать, я уже сказал. Если вы не понимаете, тем хуже. Для вас. Мои требования: первое, чтобы мою ногу осмотрел вольный врач. Второе, следователя – мужчину, любого, самого жестокого или тупого, всё равно, но только мужчину. Больше я вам ни слова не скажу.


– Что это за выкрутасы? Что это за капризы? – заверещала она на высоких тонах. – Я тебе сейчас устрою! Ты не только заговоришь, ты запоёшь, как миленький! – Под столом она нажала кнопку звонка. В кабинет зашёл толстый красномордый сержант.


– Позови Павловича и Кандыбу, пусть проучат этого хама!


Через пару минут в комнату влетели два крепких мужика лет 30-ти. Здоровые, мускулистые. Видимо, их задачей было улучшение результатов следствия при отсутствии профессионализма у следователя.


– Да, мы тебя сейчас так обработаем, что харкать и ссать кровью будешь! Понял ты, недобитый?


Они ходили вокруг моего стула, поигрывая мускулами и угрожающе постукивая кулаком в ладонь. Так сказать, наводя ужас. Не видя на моём лице ожидаемого эффекта, один из них спросил:


– Что ты хочешь? Почему отказываешься давать показания?


– Повторю свои условия: врача, следователя мужчину. А чтоб вы не переоценили свои физические возможности, знайте, так как меня били, вы не побьёте всем своим отделением. Чтобы вы не сомневались, вот вам фокус в доказательство. – Я достал из кармана спички, зажёг одну и подставил ребро ладони. Спичка горит примерно 40 – 45 секунд.


– Если хоть нотка голоса дрогнет, значит, я вру, я слаб. И вы можете приступать. –  спокойным тоном стал читать Блока:


«Ты ушла в поля безвозврата…


Да святится имя твоё.


Только красные копья заката


Протянули своё остриё…»


Копоть покрыла ладонь, запахло горелым. Спичка сгорела наполовину. Мне ещё предстояло 20 секунд жарить свою ладонь. Внутри раскрутилась пружина ненависти, дающая такую мощь, такую силу, что я мог бы зубами вырвать своё собственное поджаренное мясо и съесть. Видимо, это было выражено в моём взгляде, и менты это поняли. Мент хлопнул по моей руке, и спичка погасла. Следовательнице не следовало(словосочитание то какое) видимо нюхать гарь подожжённой ладони. Не понравилось ей как я пахну поджаренный. Икнула, поперхнулась и, зажав рот ладошкой, кинулась в туалет. А может её от беременности стошнило?..


– Ладно, хватит, убедил. Концерт закончен. Уведите в камеру. –приказал старший. Сержант провёл меня в камеру, как всегда и везде подвальную. В камере было около десятка человек. Разных и по разному поводу задержанных. Через полчаса наблюдений я вычислил «наседку». Гена – Железный. Кряжистый, лет под сорок, сплошная шерсть на мускулистом теле, и вдобавок железные зубы во рту. На лысоватой голове явно выраженные следы разборок – три шрама разновидной формы и размеров .                            --Подвинься, уступи место раненому, – гаркнул он на молодого баклана и скинул его куртку с нар.


– Ложись, отдохни. На вот грызни подогрев с воли. – Он протянул кусочек колбасы с хлебом.


Я не видел повода отказываться. Съел, сказал «Спасибо!» и прилёг на нарах. Подожжённая рука болела, наливался водянистый пузырь от пальца до запястья. Сбоку прилёг Железный:


– Ну, наслышаны о ваших подвигах. С 13-ой бежал ты, с 26-ой тоже таранили, и говорят, с 11-ой недавно машиной вынесли ворота. Двоих в кабине застрелили, третий живой. Как вы без помощи с воли можете рисковать? Ни документов, ни денег, ни одежды… Всё надо приготовить, тогда уже бежать… – рассуждал он поучительным тоном мудрого всезнающего человека. Мне он был не опасен, но противен, несмотря на колбасу. Мне не хотелось ни конфликтов, ни поддакивания, подыгрывания ему. Я сказал тихо, но убедительно:


– Я хочу отдохнуть.


– Да, ты чё, с авторитетом говорить брезгуешь? – зашипел он, обнажая металл во рту. Для страха он ногой в лицо ударил близ сидевшего парня, тот упал на бетонный пол камеры.Ударился о нары.


– Суки, распустил я вас, пахана не признаёте! – И он кулаком в челюсть достал ещё одного мужика просто так, то злости. Ну, и чтобы произвести угрожающее впечатление на меня.


Я пошёл ссыкануть на парашу. Нога оставляла на тёмном бетоне пола белую полоску гипса.


– Ты, чё камеру портишь, хромой! – заорал Железный, – Копыто подбери повыше, а то я тебе вторую выкручу, понял! Возьми тряпку и подотри свои узоры.


Я молча лёг. Он ещё повыступал, но, не видя результатов, исчерпал запас ругани и напускного гнева. Это была работа на публику. Типичное поведение квочки- наседки, понты, угрозы.


Повели на оправку. Выносили парашу. Вода для камеры была в огромном, литров на 8, чайнике. Если её не выпивали, то меняли на более холодную. В большом туалете было с десяток толчков и два крана с водой. Было жарко, и каждый старался ополоснуться под краном. Железный стал раком и полоскался под струёй воды, покрякивая от удовольствия. Он никому не давал помыться, пока ему не надоедало.


Я взял оба костыля, сложил вместе под левую руку. В правую взял чайник и набрал воды из крана над раковиной. Железный стоял раком низко наклонясь, чтобы вода текла не в штаны, а на голову. Лысеющая голова блестела от воды. Я стоял, выбирая откуда и как ударить по голове чайником. Мелькнула мысль: «Чтоб не проломить череп, чтоб не убить…» Эта мысль меня и подвела. Удар был слабым. Я мог, имел силы ударить мощнее, но побоялся убить. Удар чайника свалил Железного на колени. Большой кусок кожи, соответствующий диаметру днища чайника, с черепа сполз на ухо и кровавым блином завис над ним. Кровь с головы хлестала, смешиваясь со струёй воды. Железный поднимался медленно, сначала поднялся на руках, потом стал на колени. Я мгновенно понял, если упущу ещё две секунды,  он станет на ноги и мне конец. Затопчет. И пока он ещё стоял на четырёх костях, я бросил чайник и костылями ударил ещё раз. Костыли хрястнули и сломались пополам. Отбросив обломки, я вспрыгнул на него сзади, на спину и, заведя руки к лицу, поймал за рот. Заложив пальцы глубоко за губы и щёки, с обеих сторон потянул на себя изо всех сил. Рот рвался с треском брезента. Я не ухом слышал этот треск. А чувствовал пальцами, как рвётся крепкая плотная ткань. Железный действительно железный: он с колен поднялся на ноги и со мной на спине, на шее, стал пятиться назад к стене и ударился со мной о стену, точнее мной о стену. Он терроризировал всю камеру, издевался над каждым, нагоняя страх, но никто не кинулся мне на помощь. Я не отпускал его рта, как уздечкой удерживают коня, так я держал его порванную пасть. Он ревел по-медвежьи,  рычал  жутко. На шум открыл дверь надзиратель, снял меня сверху и оттащил. Второй надзиратель хватанул Железного. Всё лицо, голова, грудь, живот, всё было в крови. Надзиратели не могли понять, что я ему сделал. Растащили нас по камерам. Уже позже, всё стихло. Железному наложили швы на голову и губы. Один из ментов сказал мне:


–  Молодец, что проучил Железного. Он и нам всем надоедал. Наглый! Оборзел до предела. На Кума работает, так думает, ему всё позволено, всё можно. Достал всех!


Позже спустя пару дней  мне удалось увидеть через подвальную решётку, как выводили в прогулочный дворик одну из камер. Среди них был и Гена Железный. Может ракурс снизу вверх делал его таким уродом, но он напомнил мне героя В. Гюго, Гуинплена, из романа «Собор Парижской Богоматери».Рот был чудовищной формы. Я был рад. Доволен собой, что на всю жизнь наказал гада, и, глядя в зеркало, он будет помнить меня. Может, перестанет творить зло… Кто знает..? Главное я защитил себя от сильного врага.


На следующий день меня осмотрел врач, тот, что накладывал швы на Генкину голову и рот. Мужик лет под 50. Худой, в очках.


– Ну, как тебе удалось такого быка объездить? – спросил он меня, с нескрываемым любопытством рассматривая поверх очков. – Он же мог тебя искалечить. Как ты решился на такой шаг? А?


– Разозлил он меня, пришлось защищаться. Я прав, вот и всё. Первым я бы его не тронул.


– Ну-ну… А что с рукой?


Пузырь от ожога лопнул во время борьбы с Геной, и розовая, живая ткань ладони сочилась сукровицей.


Доктор промыл, тщательно вычистил рану, приложил мазь Вишневского и красиво забинтовал руку.


– Давай глянем ногу, – ножницами он ловко разрезал гипс и, когда стал снимать его с ноги, завоняло. Часть кожи величиной с ладонь отгнила или отпарилась. Она осталась на гипсе с жёлто-зелёным гноем. И целая пригоршня белых червяков оживлённо засуетилась по моей ноге. Видать, они давно питались мной, заживо грызя вкуснейшие ткани ноги. Доктор удалил гипс, тем самым разрушил и дом и столовую многодетной червячной семьи.


– Ну, это преступление! – возмущённо произнёс врач. – До такого состояния довели рану! Ну, коновалы! – Он возмущался искренне и справедливо. С выходного отверстия раны тёк гной.


– Это свищ, – объяснил мне врач, – видать косточки плохо срослись, рана не была, как следует, промыта… Видимо, наспех, тяп-ляп. Но поправимо, – успокоил меня доктор.


Врач привёл с собой медсестру. Промыли отгнившую и съеденную червями часть ноги. Рана неглубокая, но большая – живое мясо без кожи, слизь с кровью, вонь. Повозились и с выходной раной, гной и мелкие косточки удалили, продезинфицировали, забинтовали и наложили новый гипс. «Лангет» – уже не сплошной, а только наполовину, часть ноги была свободна.


Доктор проверил давление, прослушал сердце, осмотрел со всех сторон грудную клетку, постукал… Обнаружил, что у меня было три сломанных ребра – одно с левой стороны и два с правой. Я не знал. Болело всё тело. При вдохах и сейчас больно. Но о сломанных рёбрах не знал. Приклады и сапоги солдат оставили свой след на теле.


– Ну, вот, теперь более-менее, - сказал врач по завершении всех процедур. – Парень ты крепкий, всё восстановится до свадьбы.


–  Доктор, а нога будет нормальной, не буду хромым?


– Думаю, первое время похромаешь, тренеруй ногу, а там нормализуется. Ну, держись! Хотя и так признаюсь, ты молодцом. Удачи тебе! До свидания.


– Спасибо, доктор! Огромное спасибо Вам!


Следствие прошло быстро. Следователь мужчина, видимо практикант, молодой. Отрицаний и разногласий в показаниях не было. Факт есть факт. Отрицать бессмысленно. Со всем согласен. Было дело и всё. Подписал статью об окончании следствия и стал ожидать обвинительное заключение. Отправили опять из КПЗ на тюрьму. В камере было шумно. Восемь человек разношёрстного народу. Игра в карты, нарды, шахматы. Меня спасали книги. Читал много, пока видели глаза. Было накурено, полумрак, глаза уставали. При проверке я категорично заявил ответственному дежурному:


–  Если через три – четыре дня мне врач не осмотрит рану на ноге, я объявлю голодовку.


– Да, мне хоть голодайте, хоть передохните все – только легче будет. Напугал он «голодовкой», – окрысился капитан.


– Я не пугал, а предупредил. Черви ногу отгрызли, а врач даже не полюбопытствовал, на сколько дней хватит еды червякам, – спокойным тоном возражал я крикам дежурного.


Суд состоялся через две недели. Точнее 31 августа 1966 года в г. Комунарске ( ныне Алчевск). Это день когда детей надо готовить в школу, забрать их от бабушки, или отвезти к ней. Торопливо зачитали приговор. По принципу: « Хули тут не ясного -наливай да пей!» Мне добавили отбытый срок 2 года и 3 месяца.  Иск за расстрелянный автомобиль , принадлежащий не зоне, а какой то автобазе в сумме 1 тысяча 900 рублей , я теперь должен буду отрабатывать и выплачивать до конца срока или жизни. За дерзость побега с применением технических средств, прокурор просил признать меня «особо опасным рецидивистом» и отправить на «особо строгий режим» после отбытия 3-х лет в крытой тюрьме. К счастью, суд прокурора не поддержал, и меня, с добавленным сроком, отправили на строгий режим, где содержались многократно судимые личности. Народ совсем другой. Если на общем и усиленном режиме все отбывали первый срок, как бы дебютировали, то на строгом – от второй ходки и до двенадцати судимостей. Разношёрстный пёстрый контингент. На зону я пришёл уже без костылей, только с палкой. Наступать было больно. Нога ещё болела, но ходить, тренироваться надо. Надо восстанавливать форму. Работать меня пока не посылали. Числился за медсанчастью. Слонялся по зоне, читал. Кликуха «Хромой» из тюрьмы пришла на зону. Этап был человек тридцать, знавших меня по тюрьме. Потом в зоне стали кликать «Стреляным». Кличка в зоне – это даже необходимость. По фамилии называли менты и администрация, т. е. официально. И если слышишь свою фамилию – ничего хорошего не жди. По имени могли звать только хорошие знакомые, приятели. Таких у меня не было. А уж друзей тем более быть не должно. Я знал, что Кум зоны подошлёт мне своего человека выведать, что я планирую, какие мысли и планы вынашиваю…


Теперь на моём деле была красная полоса. Опасен, склонен к побегу. А значит, надзор явный усиленный и тайный. В зоне уже было три человека осуждённых за побег. На полутора тысячный колхоз это немного. Так что мы были на виду. Я никому не верил, ни с кем не общался, был сам по себе. И когда меня один упрекнул в обособленном поведении, я ответил, что контужен при побеге и порой возникает неуправляемое чувство укусить кого-нибудь за горло. Отстал.


Кум всё равно старался кого-нибудь из своих соглядатаев закрепить за мной. Быть на виду и под контролем – ему надёжней и спокойней. Три – четыре кандидатуры я послал на три буквы. Потом не стал гнать Толю Качка. Это был физически крепкий парень, но трусоват. Думаю, пусть уж Кум успокоится. Глаза и уши пристроил. Планов у меня пока никаких. Главное нога. Чтоб она была полноценной. Ходил, тренировал, но не переусердствовал. Нагрузку распределял постепенно. Меня наполняла радость, что нога становилась толще (за время гипса она похудела). Постепенно стала сгибаться в колене почти под прямым углом. Это здорово. Будет нормальная нога – убегу.


Прошло пару месяцев. Стали выпускать в рабочую зону. Нога окрепла. Палку бросил. Хромота была едва заметна. Стал присматриваться вокруг. Искать вариант побега. В общении с Качком ненавязчиво сливал ему своё настроение: старался убедить, что после неудачного побега, стрельбы, собак, избиения – я сломался и смирился. Теперь я уже просто не могу, не способен так рисковать. Поистратил силы и дерзость, не вышло – буду досиживать срок.


Не знаю, насколько Агент и Кум поверили в мою неспособность, но я придерживался этой позиции, такой линии поведения. Со временем повышенный интерес к моей личности притупился и погас. Я стал, как все. Под общим контролем. Хотя иногда Кум делал ревизию на предмет побега: что, где, когда… Этакой шорох навести и «шмон» (тщательный обыск тела, жилья, рабочего места и прилегающей территории).


Врачи приписали мне лёгкий труд. И я этот труд выполнял добросовестно. Из цеха на склад готовой продукции возил на электрокаре электробойлеры. Это столитровые бочки с подогревом, покрытые теплоизоляцией. Промзона большая, где-то километр на километр. Катался туда-сюда. Электрокары, точнее аккумуляторы, надо было ежедневно заряжать. Это был небольшой, отгороженный металлическими воротами, гараж. Там можно было обособиться от остальных. Я высчитал, что весь огромный цех и моя «аккумуляторная» стояли на высоком фундаменте, т. е. учитывая лёгкий уклон грунта на 150-метровую длину цеха, фундамент составлял от 30-ка сантиметров до полутора метров. Это было интересно. Это надо взвесить.


Из-за нерегулярной поставки материала и комплектующих цех часто простаивал, работы не было. Бригады использовали по очистке территории. Я усердно ремонтировал электрокары, разбирал, смазывал, регулировал и т. д. Вытащил полуось и стал выбивать подшипник. Для вида. Сам же решил отодвинуть огромный металлический сейф, как шифоньер, с инструментом и попробовать проделать под ним в полу лаз. Задача не из лёгких. Бетонный пол. Цементная стяжка. Это не сахар. Работа была и трудная и долгая. Главное обставить её, т. е. стук и шум должен быть чем-то оправдан. Убедительным предлогом. Если сразу не открыл для бригадира, надзирателя, мастера, то должен быть предлог. Убедительный. Мне надо убрать следы работы и поставить ломом шкаф на место.


В цеху работало несколько токарных и штамповочных станков. Они стучали так, что мой шум на их фоне погашался. А вот причина для опознённого открытия двери тоже нашлась. В углу мастерской стояла огромная литров на пятьсот самодельная ванна. На вальцах прокатан лист нержавейки четырёх миллиметров. Корыто заварено с торцов аргоном. Внизу подведёны мощные нагревательные тэны, подведена вода и слив в канализацию. Ванна служила по назначению. Были общие душевые в цеху, но ванна была у нас одна. Иногда ею пользовался бригадир. Приводили молодых мальчиков, опущенных за нарушение законов зоны. Их тут трахали, мылись и пили чифир. Есть выражение: «в дурдоме валенок еб…т». Не буду спорить. Возможно. Раз говорят. Но зеки удовлетворяли свои сексуальные потребности по-разному: онанизм, мальчики – это банально. Один Кулибин из резиновых малярных рукавиц склеил женскую вагину. Рукавицы наполнялись горячей водой, смазывались техническим вазелином и доставляли, точнее, организовывали организму оргазм. Изобретатель не только себя баловал, но и угощал других, кого по дружески, бескорыстно, а кому за полпачки чая или сигарет давал на прокат. Этот секс-снаряд прозвали «Зина с Резины». На него шли заявки, была очередь. Кто экспериментировал первый раз из любопытства, а кто, распробовав вкус и освоив технику, шёл повторно… Администрация знала о существовании Зины. Посмеивались. Занятие не вредное. Успокаивающее. И когда надзиратель Шульга по кличке «Пинчехрюкало» обнаружил и порвал Зину, скорбь была общей. Но не долгой. Перчатки были положены малярам, как спецовка, и склеили ещё лучшую Зину, с учётом конструктивных неточностей предшествующей модели.


Насчёт валенка, который согласно распространённой мужской поговорке в дурдоме сношают. Не довелось увидеть, а вот резиновый сапог, залитый техническим вазелином, применяемым на производстве, видал. Пробовал. Тут главное это температура - +40; - +43; и вязкость, плотность. Нагретый сапог соответствовал всем требованиям. Когда пенис входит в очень тёплую, горячую, легко сопротивляющуюся влагу, организм оргазмирует через 3 – 4 минуты… Глубоко, по самые помидоры. Только содержимое сапога надо было менять часто. Из-за наличия спермы вазелин становился жиже и, ну, не то удовольствие. Да и из гигиенических соображений. Вазелина также было неограниченное количество, бочки стояли в сборочном цеху.


Моя секс-программа была более утончённой и не менее сладострастной. Не побоюсь этого архаичного выражения. Всё гениальное просто. Как яблоко Ньютона. Принимая горячую ванну, я прибил  пару мух, мешавших после мастурбации расслабиться. Полузагубленные мухи упали в воду и барахтались себе… потом подобрались к члену и взгромоздились на него. Перебирая многочисленными лапками, они приятно щекотали головку. А предпринимая тщетную попытку взлететь, ещё нежнее щекотали крылышками. И мне пришло в голову использовать этот неутомимый потенциал насекомых для эротических утех. Изловил несколько мух. Гоняться за ними не приходилось. В избытке водились везде. Стараясь не покалечить, пообрывал по одному крылышку и бросил в ванну. Они полезли на член, как на спасительный остров. Перебирая лапками, инвалидными крылышками, упоительно зудя, они делали головке так хорошо, как когда-то длинными ресничками исполняла «моргушки» Лена-«лупоглазка». Я закрыл глаза и, потонув в  воспоминаниях, снова кончил… Ай, да, мушки – потаскушки. Начал выпускать воду с ванны. Сливное отверстие кто-то или случайно или же специально расположил так, что оно приходилось как раз под членом, если сидиш.. И когда полтонны воды потекло в сливную пасть, туда же потянуло и член. Дырка сантиметров семь в диаметре. Вода горячая, бегущая  струя втягивала член в дырку… Вода ласковыми струями облизывала член со всех сторон… текла, журчала… Нежные струи текли, дыра сосала, сосала, миньетничала, хо-ро-шо…Опять организовал организму оргазмик. Ну красота.


Так вот ванну с горячей водой я решил применять, имитируя онанизм, чтобы успеть убрать следы работы с подкопом. Главное не торопиться. Не делать спешных опрометчивых действий, чтобы не «спалить» вариант. Но зато когда принимался за работу, старался как стахановец, как ударник коммунистического труда. Дело продвигалось. Приклеил на дверь бумажку: «Пошёл на склад, буду через 10 минут». Я опустился вниз, под пол. Да, работы непочатый край. Тут можно было рыть, копать хоть до экватора. Теперь надо просчитать внешние параметры. Быстро вылез. Поставил шкаф на место. Чтобы его легче было двигать по бетону без лома, кинул под днище несколько шариков из разбитого подшипника. Теперь он ездил туда-сюда на полметра легко и быстро. Это необходимо.


Цех стоял в 45 метрах от основного забора, в 30 от запретки (три пятиметровых полосы колючей проволоки предзонника). Между корпусом цеха и предзонником находилась дорога. Она соединяла склады материалов и сборочные цеха. Теоретические расчёты давали положительный результат. Пятьдесят два метра подкопа. Осуществимо. Глубина два метра. Учитывая опыт Крота, треугольная форма сечения тоннеля 70, 50х70. За забором мне с крыши удалось рассмотреть благоприятный ландшафт. Посёлок был севернее от рабочей зоны. Неровное поле, мелкий кустарник, бурьян ,в полтура километров лесопосадка и за ней дорога.


Всё подходило. Теперь надо продумать метод рытья – как, ну, и когда. Согласовать возможности на работе, с надзором администрации и своих стукачей. Первое техническое изобретение я применил под дверью. Там валялась металлическая рифлёная плита, о которую очищали грязь с обуви. Она была метр на семьдесят. Толстая – пять миллиметров. Несколько кривовата, т. е. чуть играла под ногами. Я подвёл под него микрик (микровыключатель) и подложил толстую десятку фанеру снизу. Теперь если я буду внизу в подкопе, а кто-то станет стучать в дверь, микрик замкнётся, и я увижу по включившейся лампочке – тревога, кто-то чужой…


Очень не хотелось спалить вариант. И не потому, что за попытку побега посадят в БУР (барак усиленного режима), тюрьму в тюрьме, а потерять саму возможность. Но как бы ни осторожничал, риск остаётся всегда.


За рабочую неделю, работая по 15 – 30 минут, с осатанелой яростью, не щадя сил, я пробил колодец, т. е. выкопал яму диаметром с канализационный люк глубиной два метра. Землю раскидал под полом подальше. Яму замаскировал листом ржавого железа. Засыпал мусором. В воскресенье выходной. Стал просчитывать практические возможности – физическую силу, время, выкроенное от работы, ну, и результат. Грунт нормальный, но это под цехом. Вертикаль, воздуха вдоволь хоть и с пылью. Дыши до отвала. А работа в тоннеле будет куда медленнее. Жаль, что мне, как беглецу, позволено работать только в дневную смену. Если бы во вторую или в ночную – там меньше посторонних глаз, больше свободного времени. Но нечего мечтать, надо рассчитывать на реальные возможности. А они неутешительные. Такими темпами я, как граф Монтекристо, буду рыть 14 лет. Хотя подкопы быстро не роются. Это затяжной процесс, но более результативный. Быстрый метод я уже испытал. Таран, на рывок – это очень большой риск и малый процент удачи. Если бы подобрать помощника. Вдвоём было б вдвое легче и быстрее. Но я не мог никому доверить. Решил - пока буду копать один. Сколько смогу. А там, может, кого-нибудь подберу в помощники. Помощник должен быть с большим сроком, не стукач и смелый парень. Вот критерии отбора.


В подкопе осваивал технику работы. Земля была без камней. Резал большим широким ножом. Размахнуться негде, тесно. Землю собирал в тазик и выносил (вытаскивал) наверх. Рассыпал подальше от ямы и сверху маскировал мусором. В смену удавалось высыпать 8 – 10 тазиков рыхлой земли. В подкопе этот объём выглядел скромнее. После извлечённых мной тазиков земли он удлинялся приблизительно на полметра и представлял собой треугольник с геометрическими параметрами 70 х 70 сантиметров. Приблизительно один метр за неделю… Но эта быстрота затихнет: дальше глубже копать будет значительно труднее, и процесс пойдёт медленней. Получается прикидка один метр в неделю, 55 метров приблизительно за год и три месяца работы. Формула успеха – найти напарника это облегчит работу и ускорит результат. Но сразу возникает риск предательства.  За сдачу подкопа администрация может стукачу скостить срок и даже условно досрочно освободить. Так и крутился сам, один. Работал на хозяина, образцово справлялся с вывозом продукции. Сам ремонтировал электрокару, заряжал и обслуживал аккумуляторы и выкраивал час – полтора для рытья подкопа. За полгода удалось прокопать одиннадцать метров. Стали попадаться камни, небольшие, величиной с ведро, чуть больше, едва помещались в тазике. Попадался песок и глина. Надо было соблюдать направление и горизонтальность. Направление легко определялось визуально, а горизонтальность измерял миской с водой, стараясь выставить её ровнее на доске. Погрешности и неточности могли мне дорого стоить. Возникли трудности с кислородом, воздуха не хватало. Вместе с лампочкой я провел шланг для подкачки колёс, и лёгкое шипенье воздуха помогало дышать при адском темпе шахтёрского труда.


Пару разу чуть не погорел. Меня искали срочно перевезти бочки с краской и кислородные баллоны. Удалось оправдаться: ногтем поцарапал себе глубоко в носу. Кровь полилась как после хорошего удара. Ну, экспромт симуляция убедила, что я чуть не умер…


На пятнадцатом метре началась влага, липкая грязь. Где-то сочилась грунтовая вода. Работать стало ещё трудней. И в случае экстренного выхода наверх надо было смывать грязь и переодеваться, чтобы не было признаков землекопских работ. Через три дня будет один год, как я кротую. Прошёл двадцать метров шестьдесят сантиметров. Жил только для побега: усердно работал, не нарушал режим, не влазил в разборки, читал и отдыхал – нужны силы для ведения подкопных работ.


Всё кончилось сразу. Я трудился над выдалбливанием крупного камня, ковырял около получаса. Подкопный тоннель стал проседать, сплющиваться и его завалило совсем. Волосы короткие, зековские стали дыбом. Я в могиле. Если не удастся выкопаться на свет Божий, то могилу вырыл, что называется, собственными руками. Долго мучительно, но вырыл сам.


Лихорадочно высчитывал шансы на спасение. Надо выбивать пробку, т. е. рыть вертикально наверх. По приблизительным расчётам это будет в первой или второй запретке. Но главное выбраться. Наверх два метра земли. До завала, отрезавшего меня от выхода, метра два с половиной. Это запас кислорода и место для складирования земли, вырытой из вертикальной пробки. Работал на износ. По времени  знал, что не вкладываюсь до конца рабочего дня (до съёма), значит, уже буду объявлен в розыск по зоне. Но это неважно. Главное не задохнуться. Земля была нормальной, глинисто-песочной. Резалась легко. Отгребал до конца завала, утаптывал, чтобы сохранить место и объём воздуха. Под конец измотан, сил нет, воздуха не хватает. Пот заливает глаза, ногти на пальцах сломаны, содраны. Организм на грани истощения. Сердце стучит, как бы хочет разорвать грудную клетку. Воздуха! Землю девать некуда. Стою уже по колено в земле. Режу наверху, земля опадает, уже засыпало выше колен. На вытянутых высоко руках еле достаю до грунта, значит, почти два метра, скоро воздух, там двадцати-тридцати сантиметровая толщина земляной пробки…Бью ножом вверх, шевелю, шатаю… и упавшие куски грунта, ещё посыпавшаяся земля… Воздух… Небо… Дырка с два кулака над головой… Напился воздуха… Ох, наслаждение! Ох, воздушек свежий! Пей сколько хочешь! Посучил ногами, потоптался, вытянул вбил в стенку  одну ногу,поочерёдно другую,потом уже легче, и поднялся почти на полметра. Пошуровал ещё ножом, и голову уже можно было высовывать. Но я хитрый. Воздержался: надо хорошо надышаться, отдохнуть, по возможности восстановить физическую форму. Скоро начнут бить. И бить будут так, как бьют только побегушников. Яростно и беспощадно. Надо сердцу дать возможность войти в норму. Отдых не продлился долго. Две овчарки, пущенные по периметру, почти одновременно вынюхали меня и яростно залаяли. Вот псарня троекуровская! На дуэтный лай через три-четыре минуты явятся и собачьи хозяева. Псы лапами разрывали уже сверху выход, щёлкали зубами, норовя укусить за голову. Пришлось идти на погружение. Насколько мог, втянул голову в плечи, а плечи вместе с головой втянул в яму. Не достают. Хорошо. Хотя, когда вылезу, знаю, что дадут мной полакомиться собакам. Для награды и поддержания поискового инстинкта.


Зону уже сняли. Кончился рабочий день. Первую смену вывели за ворота и положили на землю под оцепление двух десятков автоматчиков. Остальное войско – все от рядовых до офицеров – чистили зону. Шмон был капитальный. И тут я нашёлся. Страшный как чёрт из подземелья, грязный, потный, окровавленный. Собаки, суки, а может кобели, не удалось разглядеть половую принадлежность, потешались в собачьей пляске. За ноги мало грызнуть, а становились на задние лапы - это почти с меня ростом, и норовили куснуть за лицо, шею, горло. Орал благим матом. Мой крик подействовал не на озверевших от долгих поисков сержантов-собаководов, а скорее на собак. Разжалобить я их не собирался, бесполезно, напугать тоже не удалось бы. Возможно, удивил нечеловеческим, полузвериным криком. В этом крике и страх, что собака полоснёт острым клыком по моему горлу… и что будут бить долго-долго, сменяясь, давая возможность исполнить торжествующий танец победителей сапогами у меня на животе… и жалость, обида по годовалому труду… спаленному варианту… потерянной мечте вырваться на волю… И я кричал, выл, ревел…Побег сорвался.


Смену сняли с оцепления, и повели в жилую зону. Вторую смену вывели на работу. Меня сначала потоптали солдаты и сержанты охраны. Били так как бьют только Беглых. Потом потешились толстые и ленивые надзиратели. Очнулся в одиночном карцере. Разогнулся – значит жив. Хоть и нездоров. Болело всё тело, весь Я. Но руки, ноги не сломаны. Рёбра наверно опять не выдержали сапожных ударов. Бог создал их слабыми. Конструктивная ошибка в расчётах. Рёбра должны хранить внутренние органы от ударов прикладами и сапогами. Что там с моими органами? Будут ли служить или испорчены побоями и перестанут выполнять свои функции..? Умру калекой, инвалидом. Насколько меня ещё хватит..? На два, три побега..?


В карцер вошли Хозяин, Режим и Кум.


– С кем копал? – спросил Хозяин.


– Сам.


– Что ты гонишь – сам? Мы что дураки? – Режим брызгал слюной.


– Сам, мне помощники не нужны.


– Послушай, - вмешался Кум, - я тебе не верил с самого начала, знал, что ты отмочишь фортель, и знал о твоём подкопе. Хотел, как вылезешь с той стороны за уши тебя и в мешок. Чтоб побег можно было считать состоявшийся и тебе пятёрку вклеить. А тут автопогрузчик с металлом провалился в твою канаву. Чтоб тебя там завалило, сучёк долбанный!


Навряд ли Кум знал о побеге. Блефовал, чтоб подтвердить престиж всезнающего и всеслышащего. Не мог знать, иначе не спрашивали бы соучастников. Это кумовские понты.


– Ну, если не хочешь назвать подельников, мы их сами вычислим, - уверенно сказал Режим. – Тебе полгода БУРа, а там, может, соберём материал и на крытку по суду. Годика на три. А ты, наверное,  знаешь, что после трёх лет крытой нормальных людей уже не бывает. Ты выйдешь психом. И никогда уже не будешь нормальным человеком. Ты понимаешь, ЧТО тебя ждёт?


– Чё ж не понять? Ясно, как солнце. И я вам благодарен за особое внимание ко мне.


– Он ещё ехидничает, сволочь недобитая! – Рассвирепел Кум. – Я в БУРе тебя сгною, будешь весить сорок кило вместе с ботинками и клопами. Я вам туда специально завёз два спичечных коробка цыганских клопов. Особой породы. Они в уши спящему залазят и выгрызают барабанные перепонки…до мозга добираются…


Попугав, погрозив, руководство зоны удалилось. Для них всякий побег ЧП, начальство по голове не погладит в Управлении. А предотвращённый побег – это плюс. Зеки должны или могут бежать – их право, а Кум ловит – это его обязанность и, естественно, заслуга. А полгода БУРа я перекантуюсь. Отдохну. Книжки почитаю. Кормёжка, правда, скуднее, чем на зоне, но продержаться можно.


В БУРе держали злостных нарушителей режима. «Барак усиленного режима» или ПКТ -  «Помещение Камерного Типа» - так менты переименовали эти комфортабельные номера. Наркоманы, картёжники, драчуны и хулиганы, а также отказчики от работы.  В двух общих камерах содержалось человек тридцать пять. Одна камера с выводом на работу, другая без вывода, только положена прогулка.


Раздатчик баланды, особа, приближённая к Нарядчику, шепнул и передал ксиву. В зоне готовится большой этап на дальники. Это значит, или север, Воркута, Архангельск. Или Сибирь-матушка.


В средней местной зоне приблизительно тысяча человек зеков. Зона работает, что-то производит, а мутят не более полсотни человек, ну, семьдесят. Наркотики, карты, драки и отказники. Обычно они содержатся в ШИЗО (штрафном изоляторе) или в БУРе. Кое-кто в карцере. Они мешают Хозяину делать производственный план. За нарушителей начальника ругают в Управлении. Пользуясь случаем, а именно разнарядкой на этап, Хозяин вычищает зону от нарушителей. Если в разнарядке, например, требуются специалисты – токари – четыре человека, сварщиков – три человека, столяры–плотники – пятнадцать человек, то всех нарушителей, в зоне они называются «отрицаловка», отправляют согласно заявке на этап. И никто никогда не упрекнёт Хозяина за то, что вместо специалистов он отправил отрицаловку. Чистка зоны. Администрация облегчённо вздыхает, избавляясь от ярых нарушителей. В зоне становится спокойнее. На недолгое время. Потом из вновь прибывших этапов, а также по принципу «быт определяет сознание» путём самообразования возникают новые нарушители того же режима. Но есть одна особенность, местные зоны – лучше кормёжка, меньше издеваются надзиратели, ибо чаще проверки из управления или прокуратуры. И если полусотне отрицаловок есть где разгуляться, около тысячи спокойных и полуспокойных мужиков, где можно себе позволить отыграться, то на дальниках весь контингент состоит из такой же отрицаловки, как говорят «пробу ставить негде». Это всё равно, что в банку кинуть пауков и ни одной мухи – пауки будут жрать друг друга. Это жестокая борьба.


Весь БУР, ШИЗО и карцер выгнали в зону. Дали три часа на сборы. Поотрядно зачитали списки этапников. И что там за сборы..? Какие вещи – «пенис да клещи». У меня, например, уже собралось с десяток книг. Кто то подарил, у кого на хлеб выменял и всё. До железнодорожной станции возили воронками. Езды два часа. Набивали стоя, прижатых друг к другу, до двадцати человек. Это много. Грузили в столыпин. Отправка ночью. Вагон тоже переполняли за пределы возможного. Прессовали каждую клетку (зарешёченное купе) тело к телу. А дорога дальняя, ох, дальняя. Я не знаю, каким правом очерёдности пользуется вагон заключённых, но мы, набитые как шпроты, часто стояли, чего-то ждали, потом прицепляли к поезду и везли на восток. На третьи сутки лежания в спрессованной тесноте, без прогулок и при омерзительном питании (сухой паёк съели ещё до отправки) вагон стал гудеть от возмущения. Конвой пытался успокоить путём запугивания.


–  Дальше солнца не загонишь! Меньше пайки нам не дашь! – кричали зеки. – Напугал бабу толстым..!


– Да, успокойтесь! Что я могу сделать? Я вас не паковал, я только охраняю. Тихо!


На станции кто-то из солдат, соблазнившись тройной ценой, занёс тайком несколько бутылок водки. И началось… Естественно, что водку пили максимум десять человек, а охмелел весь вагон. Загудел как улей. Трое суток лёжа в тесноте, духоте, вони… Полуголодные и злые…


– Качай вагон! – заорал кто-то хриплым басом.


– Качай, качай! – поддержал чей-то визгливый голос.


– Давай, давай!


– Начинай! Ну! Начинай!


– Раз! И р-раз, два, взяли! И раз! И раз!


– Давай все! Не сачкуй! Все давай!


Я не мог даже предположить, что огромный тяжёлый вагон можно раскачать. Изобретательный народец – у некоторых по пять и более судимостей. Их-то уж повозили по России-матушке. Наездились, натерпелись, научились. Вагон качался из стороны в сторону. Попали в ритм рельсовых стыков и рывков локомотива. Конвой мотался беспомощно по вагону, крича, угрожая, прося и умоляя. Народ вошёл в раж, а вагон в ритм раскачки. Наконец под вагоном что-то громко хрястнуло. Появился посторонний звук, клацанье. Вагон просел, перекосившись на одну сторону. Подогретый успехом народ заревел от восторга. Солдаты в панике забегали, не зная, что предпринять.


На ближайшей станции наш вагон затолкали в депо. Солдаты оцепили его в два кольца. Рабочие железнодорожники меняли под колёсами или рессоры или пружины. Работа заняла где-то три-четыре часа. Нас всех покормили горячим супом. Из какой-то местной столовой конвой в термосах таскал еду. Зеки, припав к решётчатым окнам, жадно пялились на женщин в замасленных комбинезонах. Они выглядели так ужасно, что и пол определить можно было с трудом. Но это был «сеанс». Так среди кадровых зеков назывался любой образ, связанный с женщиной. Потом законсервированный в памяти он помогал при мастурбации.


Опять «столыпин» покатил на восток. Сибирь бескрайняя, Сибирь таёжная, Сибирь каторжанская.


Ещё через трое суток нас привезли на знаменитую Краслаговскую пересылку «Решёты». Столь лирическое название носила и станция. «Краслаг» - всесоюзный штрафняк. Сюда свозили «отрицаловку» со всей страны. Пересылка была построена в тридцатые годы, когда коммунисты взялись активно уничтожать свой народ. С десяток огромных бараков, длинных как поваленные небоскрёбы. Жёлтые брёвна сосен, коричневатые лиственниц, толстенные. Стройматериал рос рядом. Тайга гудела в двухстах метрах. Бараки строились крепко, надолго, навсегда. Рабы для строек коммунизма были нужны постоянно.  Лес для строительства поставляли в основном зеки.


Этап завели в один из бараков. Сто – сто пятидесятиметровый барак был разделён коридором на всю длину и поделён на камеры. Камеры вмещали приблизительно по сто человек. Ну и зрелище. Достоевский в «Записках из мёртвого дома» заболел бы комплексом неполноценности, если б удалось увидеть и сравнить тогда и сейчас, каторжан царских и коммунистических.


Синий дым от курева, вонь от портянок и носков, от пота немытых тел, от духа физиологического. Среди этого букета улавливался запах анаши. Шум, гам, крики, толчея. Ну, караван – сарай. Нары делили камеру на две части. На всю длину (метров пятнадцать) справа и слева. Сплошные, из бруса сотки. Край нар из толстой лиственницы, где-то сороковки (сорок сантиметров) в диаметре. Она на пилораме была превращена в квадрат. От круглого бревна отпилили с четырёх сторон, и получилось квадратное бревно. Но даже его длины не хватило на всю камеру. Посредине на толстой опоре сходилось второе бревно. Два яруса нар спереди окантовано таким брусом. Но что бросалось в глаза. Наружный прямой угол бревна был отполирован многочисленным лазаньем на нары и с нар до полукруга. Десятки тысяч зеков на протяжении многих лет своими руками, боками и задницами закруглило прямой угол бревна на овал первородного состояния.


Возле параши драка. Кто-то выяснял отношения. Такая лёгкая разминка. В нижнем углу расположилось несколько «полосатых» авторитотов с особого режима.


Им как особым терпигорцам давали положняк: еду, курево, кое-что из тёплой одежды. Их было пятеро, так что отдельной камеры не нашлось. Кинули в строгую. Игра в карты объединила два десятка участников и болельщиков. На пересылке никто не боялся режима. Какое наказание за нарушение? Больше двух-четырёх дней здесь никто не засиживался. Отсюда шли на зону. И надзиратели прикрывали глаза на всё, что происходило в камере.


С верхних нар головой вниз скинули парня. Оказалось, был где-то когда-то «опущенным». Выявили, наказали и в стойло, на место, у параши. Ночью его вафлили (занимались оральным сексом) и трахали О. О. Р. (особо опасные рецидивисты). Выявилась ещё пара тихих, запуганных педерастов, которых тоже использовали для сексуальных утех.Обычные камерные будни.Случались разборки.


Сцепились два подельника. После долгих горячих выяснений и доказательств правоты – неправоты, стали избивать друг друга. Били долго до усталости, до бессилия. Может, это и была правота для обоих.


Утром рано стали просыпаться. После вагонного перестука спалось лучше. Спали близко друг к другу, в тесноте и в обиде. Кто-то толкался, кто-то норовил обнять близлежащего, что вызывало бурный протест, храпели, бздели, пердели…


Я перевернулся на другой бок (спали на голых досках) и уткнулся носом и рукой во что-то липкое. Брезгливость прогнала сон. Глянул на руку – в чём-то тёмном измазана. Окно было далеко, рассвет едва пробивался. Но каким-то внутренним инстинктом, по запаху почувствовал, что это кровь.


Через одного лежавшего рядом со мной был труп. Молодому парню перерезали горло. Тихо и убедительно. Поскольку доски нар не были идеально ровными, то часть крови потекла в другую сторону, попала в щель и, свернувшись, закупорила её. А часть струйкой потекла в мою сторону. А тот, что лежал между трупом и мной был весь в крови. Вскочил, увидел кровь, испугался, заорал, не понимая в чём дело, откуда кровь. Когда понял, что кровь не его и он не порезан, успокоился и радостно загыгыкал: «Гы-гы, во бля! Я думал, в натуре пописали меня в непонятке…»


Зарезали тихо, даже рядом лежащие не заметили, не услышали. А может, делали вид, что не видят, не слышат. Потому и труп один, а не два или три,с любопытными в добавку. Видимо было за что.


Менты навели шмон, так для порядка. Хотя какой порядок? Никаких следов, никаких улик, а сотня подозреваемых закоренелых, я бы сказал отборных, уголовников, не могут дать ни малейшего шанса на раскрытие убийства.



Из камеры на этап выдернули два десятка зеков. Спустя три часа столько же прибыло. Меня с полусотней других, в основном из моей зоны, выдернули следующим утром. Принимал злой конвой. Если на некоторых папках с надписью «Личное дело» была одна красная полоса (где-то сболтнул лишнее, кто-то стуканул), означавшая «склонен к побегу», то у меня было три полосы. Это сразу бросалось в глаза. Конвой реагировал как бык на красную тряпку.


– Тэ-э-к! – Краснорожий сержант держал в руках мою папку. – Тэ-э-к! Шустряк хренов! Мы тебе сухожилие подрежем. У нас тайга, далеко не разбежишься, – заверил он сам себя.


Насчёт сухожилий это правда. У мёртвых зеков во избежание чуда воскрешения и симуляции, кузнечными ножницами резали, перекусывались подколенные сухожилия. Эх, Монтекристо! Халатные у тебя были сторожа. У НКВД – не убёг бы. Да и гестаповские мальчики до таких перестраховок не додумались.


Погрузили в обычный вагон местной железнодорожной ветки и поехали на север, перпендикулярно основной транс магистрали Москва – Владивосток.


В Управлении Краслага было около тридцати лагерей. Они расположены на север, в сторону Братска. Все зоны валили лес. Тайга в тайге. Такого леса, как в Краслаге, нет нигде. И зоны располагались с учётом рентабельной заготовки леса: свалить, обработать, отправить.


Зона приняла нас, что называется, с распростёртыми воротами. Деревянные ворота, деревянные заборы, деревянные бараки и такие же деревянные лица зеков и конвоя. Всё вокруг из дерева… Тайга.


Барак,как и на пересылке напоминал упавший небоскрёб метров 150 длины. Просторно и холодно. Мороз для осени ударил рано, неожиданно и сильно. 35градусов(не водки)-это много. Не вздохнуть не охнуть. Мы, не привыкшие к таким холодам завяли, как крымские розы.


« -Куда мы попади! Мама дорогая, вымерем как мамонты!»


Завыли жалобно теплолюбивые зеки европейских зон.


Под окном затарахтел трактор. Он приволок на тросе огромное бревно. Огромное по длине и по диаметру. Тракторист отцепил трос от бревна. Достал из кабины бензопилу «Дружба» (ну, кто так мог назвать бензопилу?) в течение нескольких минут раскроил бревно на полуметровые куски и уехал. Какой-то плюгавенький мужичок лет шестидесяти принёс два колуна и сказал:


– Так, махновцы и бандеровцы, вот вам инструмент, будете из тех чурок карандаши строгать и топить.


Для сибиряков все, кто прибыл из-за Урала, считались махновцами и бандеровцами. Это было традиционно. Не обидно и не оскорбительно. Скорее, как бы, географическое  определение места былого жительства. Значит, сибиряки-колчаковцы.


Надо было спасаться от холода. Здоровенный, почти двухметровый, шахтёр донбассовец по кличке «Кайлуха» взял колун и пошёл колоть карандаши. Чурки сантиметров по семьдесят-восемьдесят в диаметре напоминали колёса от грузовика. Даже шина бензопилы с трудом справлялась с таким диаметром. Делался специальный косой подпил, чтобы глубже достать до середины бревна с двух сторон. Кайлуха могучим размахом стал бить колуном по дереву. Колун отскакивал вверх от мёрзлого колеса, как от накачанного баллона. Осатанев от злости Кайлуха молотил изо всех сил, а «колесо» так и не распалось на «карандаши». Кайлуха перевернул чурку на другую сторону. Ударив ещё с полсотни раз, так и не смог расколоть на дрова.


– Хватит, я уже согрелся, - сказал он, вытирая пот. – Следующий греться. – Он кинул колун в снег.


Помахали колунами ещё пара крепких мужиков. Пар валил из ушей, как у Сивки-Бурки, а дров нет. На мёрзлом дереве были неглубокие выщербленные вмятины от колуна и всё.


Плюгавенький, тот, что принёс колуны, шёл отгребать снег. Бросил лопату, взял колун.


– Ну, махнота, ни украсть, ни покараулить… Учитесь, пока я жив.


Прямо чудо на глазах. Этот пятидесятикилограммовый мужичок обошёл колесо вокруг, внимательно всматриваясь в свежераспиленную фактуру дерева.


– Что он там выискивает, таинственные знаки или укрытые письмена? – спросил я Кайлуху, который с открытым ртом наблюдал за Плюгавым.


Ударами средней силы, но в какой-то особой геометрической последовательности, Плюгавый, ну, за три минуты, то есть за два десятка ударов, расколол чурки приблизительно на те же два десятка кусков. Потом один из кусков, более пропитанный смолой, разбил действительно на карандаши. Ну, в палец толщиной щепки. Для распаления.


– Ну, сука, - выдохнул изумлённо Кайлуха, - на спор бы руку дал отрубить. Как он меня сделал! Вот, бля, мужик. Ну, как ты мог, а я нет?! Я два эшелона угля нарубал, а с деревом не справился. Как? – спросил он Плюгавого.


Тот закурил половинку извлечённой из шапки сигареты и спокойно пояснил:


– Ты здесь три часа, а я двадцать седьмой год. Научился, как видишь. Раз ты шахтёр-стахановец, так и быть. Смотри, на каждом дереве есть слои прироста. Учитуй их расположение и бей. Отскочит, как намеряешь. Это просто. Знать надо. Научишься лет за десять. -оптимистично утешил Кайлуху.


В бараке были две металлические двести литровые бочки, вваренные трубы, вырезанные дверцы и поддувало. Это нехитрая каторжанская печь. Через полчаса она стала малинового цвета, и пошло по бараку животворящее тепло. Кольцо зеков вокруг бочки-печки расширилось. Жара оттесняла особ приближённых к его величеству Огню. Народ согрелся и повеселел. Пришёл нарядчик и капитан. Стали распределять этап «специалистов». При отправке этих специалистов на этап из личных дел были вырваны десятки постановлений о ШИЗО и БУРах, о картах и наркотиках. Теперь эти высококвалифицированные специалисты должны радовать новых Хозяинов.


– Токари есть?


Тишина.


– Сварщики есть?


Опять тишина.


– Электрики есть?


Все молчат.


– Ну, хотя бы слесари-ремонтники, инструментальщики? – с надеждой поинтересовался капитан.


– Начальник, таких людей как ты хочешь найти, нет среди нас. Такие люди, как ты ищешь, на заводах, фабриках работают. А мы бродяги. – За всех ответил мой сосед по БУРовской камере наркоман Грек.


– Ну, кто разбирается в технике, слесарничал? – с  последним шансом спросил капитан.


– Технику я знаю, любой замок, любой сейф осилю. Тебе нужен , начальник, такой специалист? – с усмешкой спросил старый «медвежатник» по кличке Фома.


– Ну, и подарок мне прислали. Всех в БУР. На хрен вы тут сдались! Мне технари нужны, машины, станки отлаживать. А тут набор рецидивистов. На крытку сгребу бульдозером! – заорал капитан.


Тасуя папки личных дел, и ему на глаза не могла не попасться моя расписная краснополосая.


– Ну, вот, беглецов нам не хватало. Кто Бакатов?


– Я, статья, срок, осуждён тогда, там, на столько… - отрапортовал я заученную как таблицу умножения зековскую биографию.


– С тобой ясно, в тридцать восьмую бригаду. Там таких, как ты, полсотни. Рыпнешься – сгною. И помни одно: у нас беглецов редко берут живыми даже в запретке, а из побега живых не приводят, только привозят готовеньких. Понял?! Я хочу слышать!


Капитан упёрся в меня взглядом выпуклых жабьих глаз.


– Ответь, понял, нет?!


– Да, понял, гражданин начальник. Что ж тут непонятного – сгноите или убьёте. Только скажите, что за тридцать восьмая, радоваться этому или огорчаться? За честь считать,за особое ко мне отношение  ?


– Там собраны все, кто пытался бежать и кого не застрелили. Из всех зон Управления. Там не заскучаешь.


Нарядчик с завхозами распределил этап по отрядам и бригадам. Около десятка с нашей зоны отказались идти в бригады, и были направлены на пятнадцать суток в ШИЗО с последующим переводом в БУР.


Тридцать восьмая располагалась в бараке поближе к штабу и караульному помещению солдат. Такой же огромный барак, поделённый на секции. С двух сторон двухъярусные шконки по пятнадцать в ряду. Между ними широкий, метров пять – шесть, проход. Бригада была на работе в промзоне. На шконках валялись два парня. Один с перебинтованной рукой, другой просто читал книгу. Завхоз и шнырь показали мне шконку.


– Выбирай любую. С жилплощадью у нас легко. Видишь, где пусто, там и свободно, - пояснил шнырь, шустроватый дедок лет под семьдесят. «Наверное, колчаковец, - подумал я, - в гражданскую коммух рубал саблей».


Я принёс из каптёрки матрац, одеяло, простыни. Разложился, постелил. Даже пару часиков удалось полежать, отдохнуть. К шести часам завалила с работы бригада. Шум, гам, галдёж. Характерный как всегда и везде. На секцию тоже была одна печка из бочки. От неё шёл такой жар, что шконки отодвинуты были на три-четыре метра. Моё появление почти никого не интересовало. Как-то даже не заметили… Когда отдохнули, просушили валенки, поужинали, чифирнули, кое-кто лениво, без особого любопытства, так по дежурному, спросил:


– Откуда?


– Срок какой?


– Бегал или собирался?


– Ко мне на колун пойдёшь? – спросил шепеляво светлый головастый парень с акцентом.


Он смотрел на меня синими глазами и улыбался. Улыбка в этих местах редкое явление. Я тоже дружелюбно ответил.


– Мечта детства – колун.


– Мадис Рандвиир, - протянул руку светлоголовый и с гордостью добавил – Эстонец.


– Хоть и не знаю где имя, где фамилия, Иван Бакатов, тоже немного нерусский, - ответил я крепким рукопожатием.


Не знаю почему, но годами наработанная осторожность и недоверие отступили. Я почувствовал, что этому человеку можно верить. Общаясь с ним, я расслабился, отпустил дежурное защитное забрало и легко разговорился.


– Имя у меня Мадис, а фамилия с двумя «и» - Рандвиир. Это значит «полоска берега». Я родом с острова Саарэма, жил в Тарту. Это наш университетский город. – С гордостью в голосе рассказывал Мадис о своей маленькой родине.


Мне тоже пришлось несколько фраз сказать о себе. Эстонец не шёпотом, а нормально, открытым текстом заявил как манифест:


– Коммунистов ненавижу! Это враги всех людей. Буду их убивать. Это программа моей жизни. – Спокойно, без пафоса, будто заявил, что хочет окончить курсы трактористов и работать по специальности.


Я сразу понял, что это свой человек. Имеющийся опыт многоликого предательства, агентурной подлости – абсолютно не работал в защитном режиме. Ну, мог же Кум подослать ко мне своего соглядатая? Так делалось и, наверно, будет всегда в зоне. Но Мадису я верил. Первый человек среди зеков.


– Под сказанным подписываюсь, могу быть рядом, в строю, – уверенно и просто сказал я. Он меня понял. К нам подсел дедок лет   шестьдесят, сухощавый, худой, высокий и удивительно голубоглазый. У Мадиса синие-синие глаза, темнее голубых, а у деда светло-голубые, как летнее небо.


– Иван Посвалюк, - протянул он руку. – Штабелёвщик в звене Мадиса.


– Его кличут «Бандеровец», меня – «Фашист». Ну, тебя как прозвали? – спросил Мадис.


– Стрелянный. Я предпочитаю имена, но против годами формировавшихся традиций не попрёшь.


Мадис сел за третью попытку убежать из СССР в Норвегию. Захватили самолёт. Подельник ранил пилота, тот не мог поднять самолёт. Сорвались планы. Штурмовая группа «Альфа» повязала захватчиков. Два подельника Мадиса были застрелены. Он только ранен. Вылечили, осудили и с «десятериком» на усиленный. Там бежал, добавили год и восемь месяцев и на строгий. Потом дальний этап и Краслаг. Тридцать восьмая бригада беглецов.


Иван Посвалюк пацаном был на подхвате у махновских ребят. Вроде сына полка (махновского). С тридцать девятого, когда красные напали на Польшу, воевал против коммух. И до сорок шестого года. Почти семь лет непрерывной войны. Был в УПА. Отстреливал НКВДэшников. Зимой сорок седьмого года был загнан в Карпатах отрядом истребителей. Так называли красных палачей, которые обязаны были истреблять тех, кто отстаивал свои идеи независимой Украины. Ивана взяли в горах с отмороженными ступнями ног и двумя ранениями. Без сознания, полуживого. Вылечили, осудили. Дали двадцать пять плюс пять плюс пять (двадцать пять лет срок по кодексу до шестьдесят первого года, пять лет высылки и пять лет лишения гражданских прав). Восемнадцать лет уже отбыл. Но бежать не отказывался никогда. При любой возможности. С полупроцентным шансом на успех. В глазах Ивана, в его взгляде чувствовалась сила, точнее просто полное отсутствие страха, а это и есть сила. Сила духа, сила личности.


Я понял, что попал к Своим. Это были близкие по духу, убеждениям, а главное по Ненависти К Коммухам. Такие не предадут и не продадут. Я впервые поверил. Я был один, а стал тройным.


Тридцать восьмая «ББ» (бригада беглецов) сформирована в основном из беглых. В Управлении Краслага было примерно тридцать зон. Зоны большие – от тысячи до двух. Производство огромное. Тайга бескрайняя. Лесоповал, транспортировка, разделка леса и лесозавод: доски, шпалы и так далее.


В сезон бегут из каждой зоны приблизительно по пять- семь человек. Обычно двое  уходят  удачно, троих убивают в тайге при поисках и погонях, ну, и два – три человека чудом уцелевших часто после ранения, недобитых и недогрызанных собаками, с добавленными сроками, привозят в нашу зону, в нашу 38-ю ББ.


Бригада колеблется от пятидесяти до восьмидесяти человек. В ней естественно есть два – четыре человека кумовских  агентов. Но в основном народ дерзкий, битый. Даже авторитетные паханы признавали беглецов, прошедших проверку и испытания смертью, как особую категорию Зека. Конечно, когда кто-то, рискуя жизнью, идёт под пули ради свободы, а другие неспособны на это, боятся лезть под автомат и ещё больше бояться признаться в этом, чтоб не потерять авторитет. Возникала напряжённая конфликтная ситуация. Если в побег, уходила группа зеков, вся администрация и охрана на ушах, все на поиск. Зеки довольны… «Ребята ушли: знай наших… Молодцы. Хрен их возьмут…» Так гудит зона, восхваляя беглецов. Через три – пять дней поймали. Трупы привезли под зону. Кинули на обозрение, живых, если есть, могут просто отправить в БУР. Такое практиковалось. Хозяину не выгодно было заявлять в Управление о побеге, особенно групповом. Если он своими силами ликвидировал беглецов в течение трёх суток, мог не докладывать в Управление. Беглецов могла задержать охрана соседних зон. Существовал договор между Хозяевами о взаимопомощи при побеге. Зеков также ловили тунгусы. Им платили за беглеца пятью килограммами муки, килограммом соли и двумя пачками пороху.Где как .Одинаковой таксы не было .Все зависило от щедрости и настроения Хозяина.


Аборигены зеков никогда не приводили. Они стреляли, отрезали ухо. Приносили в зону и им оплачивали товаром за ликвидацию зека. Туземцы стали дурить Хозяинов. Они обрезали оба уха, один охотник нёс ухо в одну зону, другой второе ухо в другую, где был побег. Оба получали товарное вознаграждение. Потом фокус разоблачили. По количеству сданных в приёмный пункт ушей беглых было в два раза больше, и арифметику изменили: два уха для сдачи-получяй товар.


Если проверки в зоне было две в сутки, утренняя и вечерняя, то в нашей бригаде каждые два часа. Ночью, когда бригада отдыхала после нелёгкой работы, всё равно было две-три проверки. В рабочей зоне за бригадой был закреплён «пастух». Надзиратель каждые два часа приходил к бригадиру и спрашивал, где какое звено. Основная работа бригады заключалась в заготовке дров, погрузке вагонов и штабелёвке леса. Брёвна не подходящие под категорию «деловая», трактором стягивались на пустырь, и там шла разделка на дрова.  Расколоть, чтоб сторона раскола не была больше шестнадцати сантиметров. Норма на одного человек – одиннадцать кубов. Дрова надо было сложить в штабель не выше двух метров. Учитывался коэффициент плотности. Иногда грузили дрова сразу в вагон или на платформу. Чтобы получатель дров мог предъявить претензии администрации зоны, строили шалаш. Из палок, досок сооружали объёмную конструкцию и обкладывали дровами. Снаружи вагон полон, а внутри пустота. Этакие шалости зековские, чтоб хоть чуточку напакостить ментам, и меньше сил потратить.


Пришла сибирская зима. Тридцать – сорок градусов мороза – это нормальная температура для этих широт и времени года. При минус сорока двух день активировали. На бумагах, в отчётах он считался нерабочим. А на работу гнали. Надо было давать стране кубометры леса, а значит, премии администрации. Лес, сваленный и распиленный в якобы нерабочие из-за мороза дни, распределялся как сверхплановый , давал Хозяину успех  и деньги.


Позже морозы ударили за пятьдесят. Минус пятьдесят семь, пятьдесят восемь – это ужас. Даже в быту такая температура проявлялась с характерными особенностями. Холодно – это ничего не говорит. Холодно в Ялте, когда ты в майке, а с моря ветерок и плюс семнадцать. Всё относительно. Прежде всего, тишина. Ну, непередаваемая, неописуемая тишина. Треснет ветка в тайге за два километра – как выстрел. Лопаются резиновые подошвы на валенках. Кантовочные крюки из стали толщиной в указательный палец разбиваются, как хрустальные, если хрястнуть ими о пенёк. Моргнул и ресницы слиплись, примёрзли верхние к нижним. Плюнул – ледышка упала на снег. А хуже всего поссыкать. Пенис от мороза не хотел вылезать не из брюк, не из тела. Когда его извлекаешь, он уползает вовнутрь паха и писается с трудом.


Но такие морозы два – три дня и опять тридцать пять – сорок, то есть нормально. На разделочной эстакаде, да и у нас в тридцать восьмой, на колуне работают в одной рубахе. Из ушей пар валит, с ушей дым, как у Сивки-Бурки. Норму надо давать. Невыполнение грозит пониженным пайком. Урезают хлеб и баланду. А голодный зек мороз переносит хуже. А потом за «систематическое невыполнение норм выработки» в БУР на два – три месяца. Главное, «…не промочить ноги...», как говорили герои Дж. Лондона на Аляске. Тот, кто не стряхивая снег с валенок, совал их к малиновой от жары печке, вода от снега впитывалась и, выйдя на мороз, валенок промерзал насквозь. Зек выбывал из рабочих рядов. Отмороженные пальцы ног, как и рук, считались умышленным членовредительством. Помню случай в БУРе. Хакас по кличке Собака (национальность хакас тоже звучит как кличка) проиграл валенки в карты. Утром камеру выводили на работу. Выпал снежок десяти – пятнадцати сантиметровый. Три десятка зеков в сопровождении двух надзирателей шли гуськом, протаптывая себе дорожку в рыхлом девственном снегу. Я шёл предпоследним.


Идущая впереди толпа протоптала свежий рыхлый снег до старой спрессованной дороги. Ощутив что-то под ногой, я подумал, это сучок, обломок ветки. Сучком оказался большой палец ноги. Не такой уж и большой. Палец как палец. Чёрный, грязный с огромным кривым ногтем. Я быстренько подхватил находку и зажал в рукавице. Кому могла принадлежать эта хрупкая часть ноги. Оказалось Хакасу. В общей суете вывода на работу, где идут плотно друг к другу, никто не заметил, что он босой. А в свежем пушистом снегу тем более. Мороз был под сорок. Пока пересчитали, построили, десять минут ходьбы до вахты, там снова проверка – пересчёт, тары-бары. Вся зона уже выведена на работу. Остались мы, БУРовцы, на закуску. Общее напряжение спало. И уже перед рабочей зоной я протянул палец Парабеллуму:


– На, насовсем. Объявится хозяин – обменяешь на чай. Не будет хозяина, сделаешь мундштук для курева.


– Ох, ни хрена себе находка! – заорал Парабеллум. – Мужики, свежее мороженое мясо! – Начал он подбрасывать вверх палец.


– Всем встать в шеренгу! – Крикнул надзиратель Людоед.


Обнаружить беспалого «Собаку» было легко. Оказывается, на сорокаградусном морозе ходить босиком надо осторожно. Походка должна быть особой. Он потерял больше половины пальцев на обеих ногах. Поотпадали, поотламывались, а крови нет. Чуть сочится и стынет. Обломки на ногах кровоточили, но слабо, даже на кровь не похоже, так коричневая ржавчина.


Так, Мересьев, топай остатками ног в зону, и не спеши, а то до колен сотрёш. Там в санчасть. По дороге собери свои пальцы, может, пришьют. Хотя на хер они тебе. Ты специально мастырнулся, чтоб на больницу съехать, - командовал Людоед. – Остальные на работу. Смотрины устроили, подумаешь, пальцы посыпались по дороге. Невидаль!



Посвалюк, Рандвиир и я, будучи отдельным звеном, могли спокойно поговорить о побеге. Посвалюк, как старший и опытный, предлагал подкоп из-под школы. Рандвиир спрятаться в вагоне при отгрузке леса, дров, шпал, досок, опилок. Я предлагал таран ворот лесовозом КРАЗ. Каждый вариант имел свои плюсы и минусы.


Подкоп при таком контроле тридцать восьмой бригады будет замечен и раскрыт до побега. Это ясно как день.


Выехать в вагоне – вариант неплохой. Я предложил подбросить портянки потные в вагон и посмотреть, как среагирует собака. Найдёт или нет. Собаки разные есть – и дурковатые, так для понтов. Несколько проверок принесли хороший результат. Собаки не всегда вынюхали портянки. Но человек пахнет сильней. Я предлагал простыни пропитать соляркой и закутаться в них как в спальный мешок. Но это к весне. Времени ещё много. И вариант тарана я отстаивал, как авторский. Надо только знать расположение соседних зон, чтоб из нашей не убежать в другую, рядом расположенную. Обсуждали, спорили, доказывали, опровергали. Было приятно даже обсуждать возможный побег. В кругу единомышленников, где можно верить. Это такая редкость в жизни вообще, а в зоне тем более. Я знал, что весной рванём. Как – непонятно ещё, не ясно. Но точно уйдём в побег.


А пока надо обдумывать все мелочи, все варианты…. О, как сладостно думать, мечтать о побеге…


К нашему месту работы подошёл Коля Хорунжий:


– Помогите, мужики, хочу на больницу съехать с переломом. Перебейте руку, а? – жалобно просил он искалечить себя . Господи, театр абсурда. Человек умоляет перебить руку, а не наоборот: «…пожалуйста, не надо, не бейте меня…»


Просьбу надо выполнять. Тем более что надо, человек хочет «закосить» на крест.


Хорунжий снял бушлат, усиленно обмотал руку и положил её между двух поленьев.


– Давай, не колуном, а поленом. Колуном можно перебрать, переборщить.


– Что значит перебрать? – спросил я, не понимая «пере».


– Будет открытый перелом. А тогда возможно заражение. Пока довезут до коновалов (врачей) всё может быть. Потом руку оттяпают начисто. Это не в моих планах. Так что делай, как я говорю.


Он показал мне на полено. Толстое, увесистое.


Я размахнулся и саданул по замотанной в бушлат руке. Послышался глухой хруст.


Хорунжий с шипением потянул в себя воздух,  потом с ещё большим шипением из себя выдохнул и ругнулся сквозь стиснутые зубы.


– Всё, я пошёл на вахту. Скажу, бревно упало со штабеля. Спасибо, Стрелянный. Умелец ты, спец. Следующий раз опять к тебе обращусь. Костолом! Я пошёл.


Рандвиир крикнул вслед:


– Давай я тебе пилой отхвачу начисто руку, дольше в больнице кайфовать будешь!


– В другой раз! - послышался ответ Хорунжего и он скрылся за штабелями.


Пришёл вольнонаёмный мастер. Бывший зек. Отбыл четвертак и остался здесь в посёлке.


– Ребята! Машину дров сделайте. Сушняка кедра. Я вам харчей подкину. С Бригадиром я договорился. Послал к вам. Только быстро и сушняка. Для себя.


Просьбу мы выполнили охотно. Харч был стимулом. Эстонец на бензопиле выводил надрывную мелодию предстоящего пиршества. Я колуном выбивал там-тамовские ритмы. За час мы заготовили и отгрузили машину роскошных дров. Получили двухкилограммовый кусок сала и две буханки хлеба. Все эти дары были нелегальны. Главное не водка,  так что охрана прикрывала глаза на такие гостинцы. И делалось это не ради нас, нашей сытости, а ради вольняка, которому нужны дрова для жизни при морозе. И ради соседских приятельских отношений. Посёлок маленький и все друг друга знали.


Уже сев в кабину, вольняк достал плитку прессованного чая «Белка» и кинул в окно.


– Держите, на закусь!


Плите не дали упасть в снег. Поймали на лету. Гуляло наше звено.


– Надо позвать Балыка и Шуню, – предложил Посвалюк. – Это порядочные мужики. Хавка есть. Менты найдут – отберут, всё не сожрём.


Звено Балыка работало недалеко. Если не тарахтела «Дружба», то свист и взмах шапкой будет ясен. Соседи видели, что мы грузили машину, и всем было ясно, что нас «подогрели».


Пришли Балык, Шуня и Граф. В литровой кружке запарили чифир. Салом почистили зубы, чифиром согрели душу. Сытые, довольные, норма сделана. Отдыхаем. На огонёк забрела парочка блатных шустриц.


– Ну, чё, беглецы, гужуете? Подфартило? Делиться надо. Чё?


– Ты не чёкай, чёкало. – Спокойно сказал Балык. – Это харч случайный и тебе не положено от него ни хрена. Или ты уже масть сменил на положенца?


Получив отпор вместо харчей погрустневшая блатота побрела дальше в поисках слабины.



          ПОБЕГ   И  ДВА   РАССТРЕЛА.



Когда по тебе стреляют и когда тебя расстреливают… Какая разница? Да большая! Когда стреляли по машине ,при моём первом побеге тараном, это одно: попадут – не попадут. Да и делом занят. Напряжёнка, азарт, риск. Воля! А расстрел – это другое. Тут ты прикован к сосне, неподвижен, беспомощен и в трёх шагах на тебя направлен автомат. Не промахнётся… И первая очередь над головой в  сантиметре от причёски. Зековской, короткой до непричичности. Аж кора посыпалась на голову. А дерево так звенит, ибо я с ним в обнимку, как с любимой женщиной наручниками скован  на веки вечные. Ну, подробней.


Идея бежать была не моя. Она была неожиданна. Сердюк и Костя Питерский подошли к костру за штабелями и в лоб: «Идём на рывок. Будешь третьим?» Это прозвучало словно приглашение на бутылку водки.


– Я не один. Я кентуюсь с Бандерой и Эстонцем.


– Да знаем, мы не против. Это мужики проверены. «Зелёный прокурор» пишет вольный приговор. На жаргоне каторжан «зелёный прокурор» - это весна – зелень – особая тяга на волю, значит побег.


Эстонец согласился после двухминутного размышления,и медленно произнес:


–Все как то очень быстро. Надо бы подготовиться основательно.А так трах бах не умно.


Бандера погорячей, поазартнее: (это в его то годы, за 60 где то…)


– Да идём, сухари есть, пить есть, сухие портянки запасные есть, махорка с перцем от собак запасена. Идём. Рискнём. Как Бог даст. Как карта ляжет.


–  На чей член муха сядет! – весело подытожил шансы на успех Сердюк и заржал как на клубной дискотеке. В глазах светилась отчаянная отвага, готовоность глянуть смерти в глаза…


Может Александр Матросов с такой дерзкой смелостью кидался на амбразуру, зная, что шансов нет, ни единого.


Костя Питерский достал маленький крестик на ниточке, висевший на шее, и поцеловал.


–  Ну, Господи, помоги… Спаси и сохрани… как учила меня мама родная… Если Бог не выдаст, то свинья не съест. Не ссыте, ребята… Что нам терять? Хоромы царские что ли? У нас и так всё забрали… Волю, здоровье, больше терять нечего. Может, кто и сгинет, на всё воля Божья…


–  Перестань агитировать, как замполит перед боем. Дух поднимаешь, его и так хватает, девать некуда, через ноздри бьёт, а хули толку… С тобой все согласны. Нет возражений, не предложений. – значит ни споров, ни дискуссий… Главное одно: как прорвёмся – каждый за себя. Мне «колхоз» не нужен, общяк тоже. Сразу предупреждаю, чтоб потом  разборок на пересылке не было. – После моей заявы обсуждения прекратились.


Мы завели два трелевочных трактора, вывели на походный рубеж. Расстояние между тракторами на два корпуса где-то пять – шесть метров. По бокам, по сторонам от вышек. Включили передачу и одновременно направили их на запретку, на забор из деревянных досок. В тот же момент они переломались, как спички. Мы шли под прикрытием тракторов. Стрелять стали через пятнадцать – двадцать секунд. По тракторам зазвенели пули. Мы ушли за пределы зоны метров на тридцать. Левый трактор стал обгонять правый и пошёл наискосок в сторону. Под гусеницами просел болотистый грунт и правый трактор притормозил, не упровляемый, как и левый. Зашита наша расехалась. Видимость с угловой вышки улучшилась, и обстрел стал прицельней. От длинной очереди упал Костя. Помочь ему никто из нас уже не мог. До тайги оставалось не более сорока – пятидесяти метров. Дай Бог нам их преодолеть… На несколько секунд стрельба прекратилась. Видимо, меняли магазин. Потом опять полоснули очередями. Пули повредили мотор и правый трактор заглох. Прикрытия нет и оставшиеся метры до деревьев,  преодолевали бегом, на риск, на удачу. Повезло. Только Костя остался лежать на зелёной траве в нескольких метрах от зоны. Он умирал на воле. Он умер свободным человеком!


В тайге все бросились кто куда. Никто никого не ждал, не согласовывали направление маршрута. Я обильно потёр кеды махоркой с перцем и побежал на север. Все беглецы бегут на юг, на запад, в цивилизацию… А я решил нарушить традиции. В зоне завыла сирена тревоги. Через пять – десять минут за нами пойдёт погоня. Беспощадная псарня и натасканные мангруппы. Догонят – редко кого берут живыми. Сначала потравят овчарками, потолкут сапогами и прикладами, потом застрелят. Или сначала застрелят. Потом садистские игры уже не нужны. Не интересны.


Начал бежать, солнце било в затылок. Сколько часов я бегу? Три, пять? Солнце заходит слева. Снижается к горизонту. Сколько времени будет светло..? Четыре, пять, шесть часов? Тайга густая и при солнце мрачно, а упадёт солнце за горизонт, темень настанет непроглядная. Идти будет невозможно.


Недалеко речка Бирюса. Была популярная песня «...Там, где речка, речка Бирюса…» Это как раз там, где эта речка, ну по таежным меркам действительно не далеко, км 100 с лихуем будет.Да мне хоть Миссисипи один хрен.


Я по книжкам и фильмам помню, как плантаторы гоняли беглых негров. На конях и плетью. Сейчас гоняют меня. Провалился в яму. Мокрые кеды тёрли ноги. Я понимал, что если угроблю ноги, я далеко не уйду. А идти мне надо долго-долго. Как тот, что в песне «Прошёл Сибирь в лаптях обутый…» Я в кедах, да что толку? Мокрые рубцы стёрли некоторые места сразу до крови, до волдырей. Оборвал сухие рукава куртки и сделал вроде носков-портянок. А кеды то не в обувной лавке по розмеру куплены. Тесноваты стали. Больно. Но  идти надо. Надо идти. Бежать сил уже не было. Но шёл быстро. Насколько это «быстро» подходило к глухой тайге. Опять лезла навязчивая мелодия и слова «…Бежал бродяга с Сахалина звериной узкою тропой…глухой неведомой тайгою…»


Может судьба авторов этих каторжанских гимнов была горше моей. Но какая-то патология. Бегу как загнанный заяц, карабкаюсь через поваленные деревья, царапаюсь, падаю, задыхаюсь и пытаюсь петь-выдыхать слова: «…звериной узкою тропой…» Не до лирики. Бежать и бежать. Хотя какой там бежать… Это хочется бежать, а выходит карабкаться, иногда ползти… Темнеет. Надо найти нору и отдохнуть. Поваленное бурей дерево вывернуло корнями землю. Огромная яма, где могла бы поместиться вся наша беглая бригада. Из лежбища вспугнул какую-то коричнево-рыжую зверину величиной с огромную толстую собаку. Со слов местных кержаков это росомаха. Вспугнул – не то слово. Я сам вспугнулся! Эта тварь гребанула из подобия норы, а я окаменел от неожиданного  страха. Схватился за нож, а её и след уже простыл. А то была бы сцена «Витязь в росомаховой шкуре» или она мной поужинала.


Костя погиб. Четверо нас по тайге разбежалось. Кого первым возьмут? Кому повезёт? В яме было сухо. Нападало хвои, листьев, пахло прелым лесом. Я заснул как убитый. Мне кажется это слово «заснул» подходит в доме на кровати. А здесь в яме с прелыми листьями я как-то погрузился в другую ещё одну яму сна и, похоже,   как  потерял сознание.


Проснулся так же внезапно, как и заснул. Солнце уже взошло. Но я его видеть не мог из-за густой тайги. Прошёл ещё с полкилометра. Маленькая сопка, редколесье и я увидел солнце. Оно должно греть мне правую щёку. Тогда я буду идти на север. Ноги болели , мышцы и натёртые раны. Но идти надо.  Сгрыз два сухаря и окунулся в бесконечную тайгу. Солнце редко пробивалось через верхушки деревьев и уже грело затылок. Значит, иду верно. Иду, иду, иду подальше от зоны и к воле-волюшке… И тут я услышал выстрел, скорее хлопок. В двух метрах от меня вверх взвилась красная ракета. Это ловушка для беглецов. Всё! Я мог попасть в капкан. Перебило бы ногу. Мог зацепить зелёную нитку или прозрачную леску от самострела и меня убило бы. Самострелы примитивные: патрон в похожем на оконный шпингалет устройстве с натянутой пружиной, соединённой ниткой с деревом. На высоте десять-пятнадцать сантиметров над землёй. Эта система отработана ещё с 37-го года. Теперь меня засекли. Точно засекли. Нужно как можно скорее покинуть зону ракетного сигнала. Как можно скорее…А как  можно при моих ногах скорее? Стиснул зубы и попёр. Если до ракеты искали по общей системе «кольцо», то теперь конкретно направят усиленную группу в моём направлении. Трудней будет вырваться из кольца оцепления. Но надо. Господи, помоги мне! Если б не ноги… Если бы не присыхали к ранкам мои рукава от куртки, и каждый шаг – боль. Но, несмотря на это, я шёл быстро. На кону – Воля. Не на кону – избиение, травля собаками, смерть. Ещё по фильмам и книжкам убегающий раб рвался на волю и спасал свою жизнь, а плантатор старался догнать, как быка, как рабочую скотину. Потери первого сильнее убытков второго. Поэтому раб пёр быстрее. И если попадался, то не из-за лени, а по соотношению сил или по ошибке. Ну, сил в охранной роте хватало, да и в самом государстве, с которым я начал эти соревнования, ох, как много силы… Свежие, сытые, выспавшиеся… А я? А я уже сутки на воле! Это здорово! Ох, как здорово!


Ну, вот и кончилось моё «здорово», иссяк восторг и ликование: где-то застучал вертолёт. Из-за крон деревьев видеть я не мог, но отчётливо слышал его кудахтанье. Это по мою душу. Но раз я его не вижу, то ему меня ещё трудней заметить. Я не проходил тренировки спец. диверсантов и не знал, как надо скрываться от вертолётов. Есть такая система. Но меня с ней никто не знакомил. Так по логике и ситуации. Долго кружить он не сможет. Топливо кончится. А вот, сколько автоматчиков с псами гончими сыпанёт сверху, не знаю. Все они против меня одного.И вся страна, все 180 миллионов.


И главное – собаки. Они натасканы на запах зеков. А все мы воняем одинаково: казённой робой, немытым вовремя телом, и потными портянками. Таков специфический запах зеков СССР. Обычно поисковые группы берут что-нибудь из личных вещей беглых: фуражку, носовой платок, да и те же портянки, рукавицы – для банка памяти собачьего нюха.


Если бы не собаки – закапался бы под корнями вывороченных деревьев, засыпался бы хвоей и прошлогодними листьями и сидел бы сутки, двое. Надо полк солдат, чтоб меня найти и выкопать. А полк они кинуть не в состоянии. И вообще, первые сутки, а иногда и вторые, хозяин зоны хочет поймать беглых своими силами.


Я не знал, какой радиус от взлетевшей ракеты они оцепляют – километр, пять? Искать нору и прятаться или идти? Господи, вразуми. Ну, не знаю, что лучше. Не знаю, как поступить. Понимаю ясно только одно: лежать пассивно я не смогу. Идти больнее, зато стрессовая энергия найдёт выход. Кто-то из мудрых самураев сказал: «Если не знаешь что делать, куда идти – сделай шаг вперёд». Вроде и не время мудрствовать, не та ситуация, да и настроение не то. А что то? Не знаю. Только бежать, а там будь что будет. Как в народе говорят, была - не была. А дед Бородей носил георгиевский крест за Брусиловский прорыв, кстати и не кстати любил повторять «Или грудь в крестах, или голова в кустах». С Богом! Трудно в тайге определить расстояние, да и время тоже.


Километра два – три прошёл. Наверное. Ручеёк с чистой таёжной водой.  Комары и ещё страшнее мошки – гнуса – давали о себе знать. Если попадёшь под их стаю – тучу, надо отбиваться, они не отступят. Или от тупости, или от инстинкта выживания – я же для них как столовая. На всю тайгу один. Есть – грызть больше некого. А если б я не бежал – кого бы они тогда кусали? Пусть бы воинов внутренних войск грызли. Они лучше накормлены, у них и кровь сытнее. В глаза, уши, рот лезла мошка. Главное глаза – видеть мешали. А что видеть в тайге? Куда не глянь, куда ни протяни руки или дерево страшной толщины – вышины или кусты густые непролазные. А видеть надо всё равно. Может, я первый солдат увижу. Не увидел. Услышал. Автоматная очередь посекла стебельки кустов , со звуком «тюнь-тюнь» ударила по стволу кедра. На войне я не был (хотя разве это не война?), но упал в траву в долю секунды. Само вышло. Говорят, у военных это въелось в сознание и при лопнувшей шине, при любом хлопке, они долго ещё падали на землю, по привычке.


Услышал музыкальное слово «Фас!». Собака молча выскочила из кустов и даже не рыча вцепилась в плечо. Я видел её коричневато-зелёные глаза в двадцати сантиметрах от своего лица. У меня был нож, откованный мастером кузнецом из авторессоры. Правая рука была свободна, и всадить «воркуту» в собачье сердце я мог и мысль так соблазнительно билась почему-то в горле… Но за собаку, я знал точно, меня убили бы сразу и без разговора. А так может и не сразу и с разговором. Подошли двое срочной службы – это уже легче. Эти только бьют. Долго, сильно и больно, но не убивают. Редко, значит, шанс уцелеть есть. Недолго этот шанс душу радовал – из кустов не спеша вышел старшина-сверхсрочник по кличке «Дупель-Клык» (однозубый). О нём все говорили, что он живых беглецов не приводит. Один раз привёл живого Монгола, в 48-ом году бежал. А жена Дупель-клыка была беременна, начались схватки, а  в тайге с врачами туго, одни коновалы зековские… Роды трудные, кричит мужу-старшине, собирающемуся в погоню за беглецами: «Не убивай, Богом заклинаю, ребёнок должен живым родиться…». Ну, со слов Монгола внял мольбам жены Дупель-клык и привёл Монгола живым. Застрелил только Валеру Тюрьму. Монгол утверждал, что Тюрьма нож бросил в старшину. Ну, тот его из автомат и срезал. Так что Монгол крёстник, а дочке уже 20 исполнилось, благодаря которой уцелел беглый авторитетный зек.


А вот мне навряд ли повезёт. Жена у него постарела. Жены, наверно, после сорока не беременеют, значит и не рожают. А жаль. Что ж мне поможет? Господи, помоги, спаси и сохрани! Особой набожностью я не отличался. Как-то само вырвалось. От безисходности. То есть шёпотом из души к Богу выползло такое обращение – просьба, мольба или молитва…


– Вставай, сучий потрох! Фу! – спокойно до подозрительности сказал старшина. Собака отпустила, уселась рядом и угрожающе рычала.Че ж это он такой спокойный, не к добру это, ох не к добру....


-Прикуйте шустряка к сосне!-гаркнул он солдатам. Те старательно подвесили меня к дереву со знанием дела: приподняли как можно выше, чтоб еле касался ногами травы, и выкрутив до предела суставы рук защёлкнули кандалы. Прижатый щекой и ухом к сосенке сантиметров сорок толщины ,я чувствовал её  смолистый запах, улавливал лёгкую дрожь как возбуждённую женщину. Прямо наслаждение. Старшина закурил. Затянулся глубоко с удовольствием.


   -Мы тебя ещё не били. Не кусал Рекс. Ну,  можем застрелить, а можем не застрелить… Могу только ноги очередью перебить и бросить здесь. Муравьи и мошка сожрут тебя до того, как ты сдохнешь сам. Помучаешся досыта. Тебе ясно?—говорил спокойно, с паузой при затяжках и с гримасой, похожей на улыбку.


  -Ясно.- ответил я с трудом двигая плотно прижатой к сосне челюстью.


- .Вопрос первый. Куда пошли остальные? Маршрут? Ну?


-   Не знаю.Не договаривались мы.


Он отошёл метров на 5. Дал очередь в сантиметре над головой по сосне. Как бывший фронтовик, стрелял отлично. Да что мне эта оценка его снайперского искусства. С 5-ти метров и слепой не промахнётся. Точность его заключалась в том, что я чувствовал обжигающий след пули по волосам. Стрижка зековская сантиметровая и горячь пули по волосам на кожу, на череп передалась, что называется, обожгла. Вот так точность. Мог ведь на сантиметр ниже и пули вспороли бы череп. Даже чуть надкололи бы, и мозги от напряжения выдавило бы наружу.


 А сосна как запела под пулями! Я так плотно был прижат всем телом, особенно грудью, щекой, ухом и виском… Тюнь… Нет, то на расстоянии первая очередь, да и та в  ствол. А здесь музыка другая уже после, как пули вошли в тело сосны, она как-то жалобно тоненько дзинькала… и дрожала. Да – да, я уловил эту дрожь, почувствовал своим плотно прикованным телом… А может это моя дрожь передалась ей ,и отрожение собственной дрожи я учуял от неё с сочувствующим шелестом ветвей.


Старшина подошёл ближе. Сунул мне в лицо горячий, ещё дымящийся ствол автомата, прижал к верхней губе и деться некуда – вправо прижат к дереву, вверх не прыгну. Больно ткнул горячим стволом, опустил под горло.Уперся плотно, дальше некуда, придавил сбоку под кадык.


- -.Не скажешь – вторую очередь пущу на палец ниже. А может просто по ногам, подумаю. Так, где остальные?


Вонючий и горячий ствол автомата жег тело, больно очень. А веселые, озорные глаза старшины переполненные любопытством,  вопрошающе уставились в ожидание ответа на поставленный вопрос.


В голове моей, напуганной низколетящими, обжигающими пулями, мелькнула мысль: «Значит, никого ещё не поймали? Я первый?» Не повезло. Неудачник. И гадостная мыслишка, пакостная такая: «Если б их уже взяли – то меня бы не пытали». Было бы всё уже ясно. Хорошо это или плохо. Не главное. .Но взвесить , угадать шансы- вот что най важнейшее. Если бы старшина не проявлял столь необузданного любопытства, то может уже просто убил бы. Не поймёшь, чему радоваться, чему огорчаться,  чего ожидать.


– Да, не знаю я, кто куда ломанулся.—автомат  опустился на грудь. Долго остывает техника.


– А уговор был какой?


  -Да не было никаких уговоров. Каждый сам по себе.  Наспех. ьНа рывок.


- Ну,ну.—многозначительное, многообещающее «ну-ну» прозвучало как приговор Ревтрибунала.Я понял, что мне конец. Всеми фибрами души почувствовал смерть.


– Ну, ну!—опять это «ну-ну»,пять стрелять будет.  Выше или ниже, вот в чем вопрос.


Он отошёл опять на исходную позицию для ведения огня по прикованному Зеку СССР. Я понял, что через секунду – две умру. И не помогла моя издевательская работа над собой по искоренению страха перед смертью. Я помню, как насиловал психику, природу, как издевался над живым организмом, чтоб притупить, обуздать, уменьшить этот естественный и самый могучий Страх. .Не помогло. Мне страшно. Очень Страшно. Страх взорвал голову, от перенапряжения, мозги лопнули внутри, что то надорвалось во мне.


Какая-то апатия, безразличие… Правильно ли я пытаюсь воспроизвести события сорокалетней давности?..  Ну, вспомнить, как бежал и падал – одно. А вот как умирал – это другое. Это трудно передаваемое ощущение.


 Хорошо помню. Такое не забывается никогда. Вот только передать будет трудно. Кто поймёт? Может это непостижимо для человеческого восприятия, понимания, и выражения? Может, я ни за то взялся? Может об этом не надо?


…Даже какое-то сладостное ожидание. Ожидание чего? …Перехода в иной мир? К иной жизни? К какой то тайне? Это я сейчас вспоминаю, анализирую, сам пытаюсь понять. А другой, чужой, что и как поймёт? Даже Толстой в «Смерти Ивана Илича» не осилил Эту тему. Ни Достоевский, даже Гениям не под силу донести до нас истенное состояние умирающего. Именно сам процесс умирания. Перехода.


Но сладостное ожидание было, точно было. Оно пришло сразу после Страха. Большого Страха Смерти. Потом я раскопал у Фрейда: «Тяга (влечение) к смерти». Когда хочется, стоя на балконе или скале прыгнуть вниз. Многие признаются, что похожую тягу к прыжку, полёту вниз испытывали. Фрейд даже подвёл, обосновал это стремление материи, молекулам, из которых мы все состоим живые, вернуться в прежнее состояние железа, солей и т.д., из органики к минеральным составляющим мёртвой материи.


А ведь его никто не расстреливал. Он умней меня и, если б его под пули, как меня, добавил бы ещё что-нибудь, лучше объясняя последние секунды жизни  когда до Смерти, до Иного, до Тайны остаётся только миг.


Старшина перезарядил магазин автомата.


Где-то высоко в вершинах деревьев шумел ветер. Он играл  вершиной моей сосны, и я это чувствовал. Она гудела не так, как от пуль. Ею баловался ветер и шевелил причёску сосны. И она от удовольствия посапывала, как женщина, которую гладишь по волосам.


Муравей сполз с краешка коры – я видел его в десяти сантиметрах от глаза – и торопливо побежал к моему носу. Куда он, сука, так торопился? То ли сам вскочил, то ли я втянул вдыхая, но он в моём носу стал вести активную деятельность: или в поисках еды или выхода. Я чихнул так самозабвенно, что ударился (теранулся) виском о кору сосны, а пронырливый муравей не вылетел. Он пробирался вверх, к моим мозгам. А ещё один в глаз влез и не знаю, что он собирался там делать и долго ли, но больными слезами, как кто соли кинул, я заплакал. Слёзы капали по левой стороне щеки (правая к дереву прижата).


Старшина поднял автомат.


– Плачешь, сучёнок? Ну, вот, жидковатый ты в яйцах.Сейчас уссышся и усрешся.


Я ничего не мог поделать с собой: тот гад в носу сверлил своим хоботком или прогрызал путь к мозгам моим неимоверно. Слова старшины я подтвердил огромным чихом с соплями и брызгами.


– Ну вот, видишь, правда. «Будь здоров!» тебе говорить ни к чему. И говорить ни к чему и здоровье трупу не нужно.


Он дал длинную очередь. Я был уверен, что в меня.Че ж тут не верить, сомневаться, что промахнется?С 5 –ти метров? Ох, какие это секунды… Что там Эйнштейн о времени сказал? Что он знал о таких секундах, как мои, хоть и Гений?


В эти секунды я забыл, перестал чувствовать активность муравья где-то уже высоко в носу, между бровей и выедание глаза, который мигал сам по себе и истекал слезами.Пули опять обожгли кожу на голове,как кипятком ошпарили,голова горела будто с нее скальп сняли. Так близко близко. Хуухх. Хууух. Живой или уже не живой…Не понимаю, что происходит со мной.


Живой! Из лёгких, из желудка, кажется из всего организма, через горло выдохнулся горячий воздух – Жар Страха…Весь мой ливер был заполнен страхом и я сходил с ума.


Очередь была длинной. Очень длинной. Я умер с этой очередью. Когда она прервалась, стало тихо. Тихо, как в могильной яме, я не выдержал и поплыл. Потерял сознание. Нашел свое сознание может через минуту, может через две. Больше меня б не ждали. Добили бы и ушли .Конец репитиций с запугиванием. Им надоело и так. Мне тоже. С меня хватило бы и одного расстрела, а я перенес их два. .Даже при первом у меня не было оснований не верить старшине. Ни попугивания, ни шуточек я не ждал. Я понимал и осознавал серьезность происходящего момента. Знал что убьют.


Вот сейчас, сидя на берегу моря, ковыряясь в памяти, пытаясь восстановить, реанимировать события и ощущение тех лет, тех минут, тех секунд. Что знают о смерти яйцеголовые учёные психологи, мудрствуя над трактатами и концепциями в уютных кабинетах? Выдумывая теории и убеждают  в правоте своей. Откуда Карл Ясперс брал материал, излагая «пограничную ситуацию» и описывал эти секунды на границе Жизни и Смерти? Пусть тысячи людей подобно мне были на волоске от смерти и уцелели. И что с красноречивой достоверностью изложили суть ощущений? Даже оргазм по-разному описан талантливейшими людьми планеты. «Ах, летали, ах, летали, ох, ох, до небес возносились в наслаждении…» Банально до тошноты. А что не так, что ли? Казалось бы что проще, каждый знает, пробовал. А мое состояние пробовал?  Помню как поразило меня переживание великого Л. Толстого, после ночного видения смерти в Арзамасе.Только мистическое, неясное появление Смерти изменило мировоззрение, характер гениальной личности. А у меня не мистика, а реальное тыканье стволом автомата в меня, и десятки пуль шевелили причёску. Моя смерть близка и конкретна. Если великий писатель не устоял под её влиянием, подвёргся изменениям, то и меня простого смертного эти расстрелы очень изменили.


Я знаю своё. Знаю точно. Был страх. Мощный! Могучий страх. Протест. Желание вырвать сосну с корнем, порвать наручники и бежать… Но было и сладостное ожидание чего-то неизведанного, тайны, перехода в иной мир… Было! Было…Я это испытал. И я пишу об этом. Хочу, что бы ты знал. Может слишком заумно, сложно, повторяюсь и путаюсь, не умею, трудная тема, стараюсь как могу, как получится, ты прости меня.


Первое что я услышал прийдя в себя:


– Раскуйте его! – приказал Дупель-глаз солдатам. Те отстегнули меня, и я поплыл по стволу сосны вниз. Сполз на травку так же, как стоял (висел), мордой в траву, и так расслабленно затих. Эти секунды ожидания смерти были самым острым ощущением ЖИЗНИ. Я запомнил эти секунды, это состояние навсегда. На всю оставшуюся жизнь. Потом, когда возникали житейские трудности, воспоминанием этих особых Секунд я гасил все переживания. В сравнении с Теми Секундами всё становилось маленьким и никчемным, пустым и незначительным. Эти секунды стали для меня критерием горя, беды, трудностей…Я пережил два расстрела .За 5 минут, или за 8?Этого я не могу знать.Но, думаю, не дольше, ибо такой скучный процесс надоел бы палачу. И живой. А хули толку? Даже радости, что живой, не было.Не чувствовал ее. Видимо для радости эмоции,силы нужны, а у меня не осталось ни чего. Я был пустой. Наверно я перестал быть человеком. Что-то во мне убили, уничтожили, умертвили. Может я сошел с ума?.И не заметил, не почувствовал? Но как то осознавал, что изменился,  стал другим, не нормальным. Эти расстрелы измотали меня больше,чем при 1-м побеге овчарка, клацающая челюстями у моего горла. Есть что с чем сравнить. Господи! За что мне столько выпало? Когда и чем все это кончится. Просить конца, или оттягивать…Боже, смилуйся надо мной.


Старшина курил, щелчком сбивая пепел, прокашлялся, харкнул зычно на пол тайги и изрек:


– Ладно, живи. Доставим тебя на зону. Там ты расскажешь, где твои подельники, куда направились. Всё расскажешь. Там я тебя обработаю по всей программе! Ты еще пожалееш, что не ликвидировал тебя здеся!   --.Менты не говорят слова «убить»,они любят вырожаться: «ликвидировать».


Меня повели к базе мангруппы.Точнее потянули под руки двое крепких солдат.Идти я не мог. Не потому, что ноги растерты до ран, а потому, что не слушались, были ватными, чужими. В народе говорят: «ноги отнялись». Возвротятся ли назад? И когда?  Может я теперь не смогу ходить ?.


  На базе было ещё двое солдат с рацией и палаткой. Небольшая поляна. Низкий кустарник. Буйная трава или бурьян. Солдаты усердно ковыряли из банок тушёнку автоматными штыками, старательно слизывая жир с лезвий. По рации вызвали вертолёт.


Вертолёт приземлился где-то через час. Ударили пару раз прикладом, пнули сапогом, кто хотел, кому не лень. Ну, по ситуации побега – ко мне отнеслись как к родственнику, почти не били. Не считается. Во время ожидания вертушки я лежал в наручниках, обняв толстый сантиметров двадцать в диаметре ствол какого-то липкого от смолы и сока дерева. В сравнении с предыдущим полуподвешенном, почти втиснутым в ствол,  это положение было просто барским. Я мог менять позу, сидеть и почти лежать. Не удавалось выхаркать ноздревого муравья, из глаза я изгнал сразу. Раздавил с наслаждением. Аж глаз повредил. А вот в носу гад проник так высоко, где воздушно-чихательные, харкающие, сопящие струи воздуха не доставали его. Укрылся, сука, в верхней носовой части и сверлил меня. А тут или нажрался или бдительность притупил, но мне удалось его выхаркать вместе с соплями. Раздавить уже не мог. Так опять его вместе со слизью съел, проглотил. Вот чего стоила муравьиная халатность. И мне полегчало. Хотя тревожная мысль, как он поведет себя в желудке с опозданием мелькнула в голове. Нормально. Видать желудочный сок угомонил гада.


Летчики с таким интересом рассматривали меня,  будто снежного человека выловили. Майор,


руководивший поиском и доставкой беглецов, жестом, крутя рукой показывал им ,что пора лететь.А они, приподняв наушники шлема, делились впечатлениями,  показывая на меня пальцами.


В вертолёте досталось сапогами под рёбра. Ох, и достают глубоко, аж в зобу дыханье спёрло. Захрипел, ни вдохнуть, ни пёрднуть, и когда уже вот-вот кислород пойдёт в лёгкие, меднозубый ефрейтор саданул под солнечное сплетение. И я потерял сознание, как говорят – отрубился или отъехал. Вот он, могучий богатый русский язык… Мыслеёмкое  исчерпывающее определение.


После нескольких минут я пришёл в себя от удара бляхой ремня по спине.


Выкинули с вертолёта под вахтой зоны. Зона гудела. Гудел конвой, охрана, надзиратели, администрация и даже вольнонаемные. К цепи на воротах были прикованы Бандера и Эстонец. Избитые больше меня. Бандера видимо без сознания. Эстонец с оторванными ноздрями, как Емелька Пугачев, и ужасно распухшим носом. Зубы, что спереди, были выбиты совсем. Через лоскутки порванных губ просматривалась кровавая пустота  рта и десен, цвета недозрелого арбуза. Меня пристегнули рядом наручниками.


Спустя какое-то время, не знаю час, два, на грузовике привезли труп Сердюка. Он умер от собак. Они загрызли его до смерти. Одежда подрана и пропитана кровью. Голубовато-зелёные кишки вывалились уже не из брюха, а из лохмотьев одежды. Когда его волокли из машины, кишки разной толщины и цвета волоклись с метр за трупом. И горло было вырвано. Как тот раз. Гортань ребристая, желтоватая,похожая на трубу противогаза, а жилки без крови, как макаронины торчали, висели, где короче, где длинней. От лица ничего не осталось. Отбегался Сердюк. Отмучился .


Я понимал, что лежать на цепи у ворот придётся до развода. Пока рабочую смену будут вести из промзоны в жилую. Продемонстрируют успех конвоя и безнадёжность любой попытки бежать. Тело болело, болело тело. Как складно, в рифму. Хотелось пить. Кожа на языке, как на пятке, сухая и шершавая. Я терпел. Хоть проси, хоть не проси – не дадут. Да и у кого просить? У тех, кто бил сапогами под дых? Видать ребро сломали: при вдохе-выдохе – боль. Сломанное ребро, даже два, не так страшно. Потом срастётся и забудешь. Страшнее, когда обломок ребра острой костью рвёт лёгкое, тогда кровь течёт вовнутрь. Внутреннее кровоизлияние, как говорят медики. Как мне это все обойдется…Будут ли ходить ноги?


Загудел ревун промзоны. Съём. Конец работы. Сейчас тысячная толпа, выстроенная по пятёркам, возвращается в жилую зону. Идёт и шмон (обыск), и ещё и демонстрация успешной погони. Неудавшийся побег – скорбь и горе. Зеки разные: смелые и беспощадные с ножами и пистолетами, грабя и убивая безоружных жертв – в сложных ситуациях были довольно трусливы. Пойти в побег, под пули, рискуя жизнью – нет. Не способны просто. А вот кто-то другой рванул, значит, дерзкий, смелый, и чтобы уменьшить, замарать их авторитет обычно говорят: «Ну, кому бежать? Ну, куда бежать? От Советской власти не убежишь. Может кто «фуфло двинул» (проигрался в карты)? И от долгов бежит?»Так что пока Беглый не пойман- он вроде героя, «знай наших» . Как поймали – «кому бежать…куда бежать»..Так осуждалась неудача, провал.Были и сочувствующие. Но меня общий эффект не интересовал . Я работал не на публику, а на себя . А реакция зоны-это побочный результат. Неизбежный. И в сумме всеравно повышал авторитет. Беглец это всегда гвоздь в заднице  администрации.


Развод окончился. Нас повели в БУР. Меня поддерживали под руки два солдата, ноги не слушались, подламывались. Сердюка отправили в морг – сарайчик возле санчасти. Пришёл «коновал-лепило». Раны залил йодом. Перебинтовал. Кое-где поставил на разрывах железные скобки, нарезанные из консервных банок. Или швы из ниток позавязывал узелками.


Несмотря на боль и тяжкое разочарование от неудачных бегов, я заснул как убитый. Организм сдался. Наутро дали баланду и надзиратель сказал:


–  БУР вам на всю катушку, по полгода каждому! Кроме убитых Коти и Сердюка. Ха-ха-ха! – злорадно хохотнув.У него было счастливое лицо человека, несущего радость людям..Много ли надо надзирателю для счастья: пару трупов…Ну еще полутруп вроде меня. Как многолико и многогранно выглядит счастье человеческое. Опять тянет пофилософствовать,  понаблюдать.


БУР – это лучше чем быть погибшим, лучше чем «крытка» (крытая тюрьма). Только лето жаль пройдёт. Зимой БУР переносится лучше. Летом в камере трудней – духота, теснота, жарища. Ну, вот, даст Бог выздороветь, заживут раны. И весна ещё будет, и лето будет. А значит, и побег будет, может даже более удачный, да может, и последний…Я начал по тихоньку ходить по камере, радуясь  как ребенок, счастливо напевая : «…мы бежали с тобою, опасаясь погони…»Как хорошо, что я умею ходить: «…по тундре, по железной дороге, где мчится скорый … та- та –ра-та.-та…»Ходить, значит и бегать можно. Потянулись долгие Буровские дни, ночи…Боль постепенно проходила, здоровье восстанавливалось. Вечная камерная музыка:  грызня,  разборки,  зуботычины,  храп,  вонь.


Посвалюк (фамилия Бандеры) умер через неделю, видать что-то отбили. Кровью мочился,  хрипел , кашлял и харкал.  Умер среди ночи. Захрипел, засопел, закашлял… Через выбитые зубы, через сшитые нитками гниющие швы на губах прошепелявил:


– Тёзка, ты молодой, заклинаю тебя – борись, воюй, убивай коммунистов. Они самое страшное зло на земле. – Он закашлялся. – У меня оружия много спрятано, в лесу, у села Залещики. На запад в горы от села, под буком яму вырыл. Там автоматы, пулемёты, гранаты. Там… Там… - и затих. Готов. Я закрыл ему веки. Господи, герою А.Дюма так сокровища достались, а мне склад с оружием и то не успел договорить, где именно.


К нам в камеру кинули трёх картёжников-отказников: Жаба, Барсук и Вася Чума. Чума из колымчан или норильчан, из сук, бывший вор. Чума обыграл Жабу на десять тысяч приседаний сразу. Жаба смог присесть около двухсот раз и упал.


– Ну, вот Жаба, ты фуфлыжник! Сейчас буду очко рвать. – С хозяйской уверенностью заявил Чума.


– Вася, брат, дай отыграться!


– Ну, давай.


Обыграл он Жабу на место на нарах. Жаба теперь не имел права лежать, только стоять. Обыграл нахлебную пайку на весь срок БУРа, на полгода вперёд. Жаба обречён на голодную смерть.


– Ладно, - свеликодушничал Чума, - давай за расчёт с полкило крови в миску и краями.(в расчёте)


Жаба закатил рукав, Чума приготовил алюминиевую миску, смазал её рыбьим жиром, чтоб не пригорала.


– Так, фуфломёт, сиди, не дёргайся! – Чума тканью рукава куртки туго пережал вены. Из подкладки шапки «финского домика» достал пол «мойки»(лезвие ). Поджал руку Жабы коленом, долго целился лезвием у локтя.


– Ну, режь… Чё ты резину тянешь? – взмолился Жаба.


– Мне вена не нужна, там грязная отработанная кровь. Я ищу артерию, там кровь полезная питательная.


Кровь брызнула на стенку. Чума направил струю в миску и цедил пока миска не наполнилась почти до краёв. Жаба побледнел и отключился. Он сполз рядом со стеной и скорчившись остался лежать. Чума из той же шапки извлёк простую канцелярскую скрепку, зажал ею ранку на руке – сначала пальцами, потом зубами. Из рукава грязной бельевой рубахи оторвал подобие бинта и крепко перетянул. Жаба спал. Чума стал на газетных листах жарить кровь. Все камерники так заваривают чифир. Рвут листы, скручивают в трубочки наподобие сигар. Если не хватает топлива так же рвут тряпки на лоскутья, и чифир готов. Кровь жарить надо было дольше. Она, как и поросячья, имела свойство сворачиваться и вкусно пахнуть.  Чума с людоедской радостью колдовал над миской, помешивал ложкой, цокал языком,  куховарил.


Не знаю, как сказать,  написать. Вот тут уж опасаюсь, кто как поймёт: в БУРе  мы все всегда голодные. Нас кормили, но пайка была скромной, входила в наказание. Жить, конечно, можно. Лучше, чем в блокадном Питере. Но есть хотелось всегда. Это волчье желание жрать дежурило в каждом… Оно вылавливало время привоза пищи шнырём. А уж запах харчей, хоть зековских,(какой там запах!) хоть ментовских «тормозков» всегда вызывал обильное слюновыделение, подтверждая собачью правду опытов академика Ивана Павлова. Всё это понятно.


Но вот запах жареной на рыбьем жиру человеческой, точнее Жабьей, крови, стыдно признаться, был приятен… Я почувствовал эту гастрономическую, пьянящую роскошь, «приятность». Хотелось лизнуть ложечку кровицы поджареной. Факт.  Инстинкт не может управлять, командовать мной. Удивился. Не хорошо хотеть человеческой крови. Неправильно.  Неожидал. Голод – сильная  вещь. Разозлился сам на себя. Это ж надо! Решил сдержанно вмешаться в процесс начального каннибализма.


– Чума, другой формы расчёта не нашёл? – спросил я спокойно.


– А ты чё за фуфлыжника мазу тянешь? А?  Тайга?


       -Я же не говорю, что не получай.-я знал понятия (законы зоны), следил за базаром,своим и собеседника, каждое слово должно соответствовать понятиям.Тогда ты прав. Со словами Чумы я обязан считаться.  Получение долга-святое право игрока.Закон зоны.


      - Может у него «дачка»(передача с воли от родных),или «ларь»?(отоварка в зоновском ларьке на 5-10 рубл.1 раз в месяц. Предметами 1-й необходимости:   сахар, хлеб, курево)-продолжал я так же спокойно.


– А я двоих молодняков уже съел. Из Калымы в бега шли, брали «телят» на мясо – молодых, здоровых ребят. Дорога дальняя, сотни километров тайги. Ребят резали , наедались сразу до отвала, оставшееся мясо молодняка морозили на запас. Так что мне не привыкать. Я люблю человечину и кровушки людской испить не против. А ты против? - Чума довольный и ликующий, уверенный в своей правоте, смотрел вызывающе. Ждал ответа.


– Не я не против, а рядом. Пей хоть захлебнись. – я отвернулся к стене. Эстонец свирепо уставился на Чуму, и взгляд не предвещал добра. Жаба пришёл в себя, попытался встать и упал. Видать, от головокружения. Сучил ножками по бетону как млоденец. Водил рукой перед лицом,как мух гнал.


Чума стал ложкой жрать буро-коричневое месиво. Яство, видимо, не дожарено, в уголках рта скопилось несколько капель сырой крови, которое тонкой струйкой текло по бороде. А он жрал, чавкал, макал остатки пайки и подсаливал кровушку человечью. Я спрыгнул с нар, постучал в дверь:


– Чего надо? – появился надзиратель, раздраженный и злой.. – О, гады, чифир варите, горелым так и прёт.  Щас по карцерам раскидаю!


– Начальник, переведи Чуму в другую камеру, а то может быть ЧП. Непонятка.


Надзиратель обещал перевести во время вечерней проверки.


Чума не ожидал такой реакции камеры. Хоть и сука, но воровские замашки остались.


– В своё время я бы вас всех на перо (нож) посадил. В своё время я бы… - он клацнул зубами и сполз по стене на пол. Я ударил его по кровавой челюсти, жравшей когда-то человеческое мясо, а сейчас человечью кровь. Хотя знал, что за это прийдётся ответить на   зоновском   толковще, если дойдет. Готов, но такая форма людоедства вызывает протест и сдерживаемое бешенство.


На вечерней проверке капитан Кострубатов перевёл Чуму в другую камеру, а нам поселил троих «святых». Это особые люди. Поскольку в лживой стране со свободой вероисповедания судить за веру в Бога было нельзя, верующих судили за бродяжничество. За отказ от паспорта их называли сектантами. Хотя евангелистические и баптистские церкви в других странах имели огромное количество прихожан. За отказ от работы Кострубатов заковал всех троих в наручники. Наручники затянул предельно туго – боль неимоверная. Блатные уссыкались и визжали: «Начальники больше не буду, отпусти!» Святые молчали, будто им бархатные перчатки надели. Тишина удивила Кострубата. Он стал забивать наручники сапогами. Кости хрустели под зубьями наручников. Святые молчали. Кострубатов, бешено колотя сапогами по наручникам, брызгая слюной орал и выл:


– Ну, вам же больно! Ну, почему вы не проситесь? Ну, почемууууу?


– Нам Бог силы даёт терпеть, - тихо, спокойно, даже будничным голосом,произнёс один из терпящих пытки. Это спокойствие взорвало Кострубата.


– Повесить их на решётках, на растяжку! Чтоб ноги только пальцами касались пола! Пока не приду, никому их не трогать!


Я знаю о боли всё. И восхищён выдержкой верующих. Низкий поклон им. За терпение пыток я без кавычек назвал бы их Святыми. Когда-то таких распинали на крестах, отдавали на съедение львам… Поднимали на дыбу… И они терпели за ВЕРУ. За Бога! А я терплю за ненависть. За желание убивать коммунистов.Но так в наручниках редко кто смог выдержать.


Говорят, есть закон – в наручниках запрещено держать более двух часов. Врачи утверждают, в кистях начинается омертвение тканей, необратимый процесс, гангрена,  ампутация рук.


Святых сняли под утро. Все трое были без сознания. Отлежались, пришли в себя, только не могли руками держать ни кружку с водой, ни ложку. Ни руки, ни пальцы не слушались. Пришла их очередь выносить парашу. Я с Эстонцем понёс за них. Барсук тявкнул что-то о «понятиях». У него был наколот барс – животное грозное и красивое. Зек был противоположностью наколки и потому прозвали Барсуком.


– Послушай, Барсук, дух этих людей силён. Если б они направили его не на веру, а на жизнь блатную – были бы в законе. И если бы сказал тебе «Ночью заколю!», уверен, рука не дрогнула бы.


– Ну, ну, понял. Я просто так...


В камеру кинули двух наркоманов, два брата, два подельника. Ограбили аптеку. Пытали провизора, где тот морфий спрятал. Морфия не было, аптекарь умер от пыток. Им дали тридцать на двоих. Одного кличка Чук, другого Гек. Один «чукнутый» (чокнутый), второй гекнутый (долбанутый). Ломку терпели страшную: крутило их, выворачивало, тело то дугой выгнется, то винтом, пропеллером… Кидало о нары и сами бились о бетонный пол камеры, грызли вены, скрипели зубами так, что два зуба открошилось, выплюнули. Чук вскрылся ночью, залил кровью нары. Утром его увезли в больничку. Гек повесился на сплетённой из носков и тряпок верёвке. Продел через решётку и на очень коротком ошейнике захрипел. Я услышал не только хрипение, а и хруст шейных позвонков. Спас, вытащив из петли. За это он обессиленной, слабой рукой ударил меня. И плача в истерике сказал: « -Нет теперь сил ни жить, ни умереть..»


Вот и твори Добро в этом мире каторжанском… Я-то надеялся на «спасибо»… Гек прожил на этом свете ещё неделю.


Поутру в камере не досчитались двух вечерних паек хлеба. Хранить их было негде, и по многолетней каторжанской практике хлебные куски просто втыкали в ячейки решётки на окне. Пропажа обнаружилась сразу: две ячейки (пустота между прутьями решётки) были пустыми. Каждый знал, где лежит (торчит) его хлеб. Это святое место, как иконостас для здоровых и голодных мужиков. Некоторые не выдерживали наглядного присутствия, демонстративно зовущего хлеба, и вечером съедали свою пайку. За это никто не осуждал. Вот тут уж действительно «каждому Своё», но только своё.


Владельцы съеденных паек Зубило (Зубов) и Шаман хором, синхронно, один зловещим шёпотом, другой зычным рыком, спросили: «Хто?» Гек спокойно ответил: «Я». В камере повисла тишина. Удивительная для сопящих, хрипящих, харкающих, кашляющих, плюющих тишина. Можно сказать гробовая или могильная. Без тавтологии, ибо смысл и тема были ясны, как наступающий день.


Обворованные, объеденные и двое добровольных активистов – «Прошляк», добивающий «четвертак», (25лет)и молодой «Гоп-стоповец», с начатым червонцем,(10) свалили Гека на пол. Вонючей портянкой, потерявшей тряпочную мягкость от полугодовой нестиранности, хрустящей как рубероид, закрыли рот. Втолкали полтряпки чуть ли не до самых лёгких. От впрессованной портянки щёки раздуло, и лицо Гека стало элипсоподобным, как Чиполлино. Как он противился, избегаю определения сопротивлялся. А как тут вырвешься от четырёх возмущённых и уверенных в своей правоте мужиков? Они поймали «крысу» и правили каторжанский суд. А противился Гек существом своим, нутром через глаза. Они выражали протест, нежелание, мольбу… Он не хотел умирать. Он так НЕ хотел умирать… Хотя неделю назад вешал сам себя… Не хотел жить… Ну как вот тут понять душу человеческую?.. Хочу умереть… Не хочу… Хочу жить… И обстоятельства, условия не изменились… Изменилось видимо что-то в нём самом… Независимо от условий…


Шаман извлёк из ватных штанов тонкий шёлковый шнурок красного цвета, напоминавший атрибутику женской одежды… При любых шмонах в ватнике он не прощупывался даже натасканными надзирателями. Повесили Гека на той же решётке, только шнурок другой. Чтоб ускорить процесс, Зубило и Шаман дополнительно тянули тело Гека вниз, повисая на нём. Переборщили, точнее переусердничали чуток: шнурок так глубоко впился в шею, хрустнуло и хрястнуло. Шея отдельно, по-своему, а горло, гортань была продавлена шнурком по-другому. И всё можно бы считать нормально законченным, но под конец (вешанья и жизни Гека) он отомстил исполнителям: обоссал обоих, повисших на его ногах… Сколько я уже видел таких сцен?… Пять, восемь?… Вмешиваться в процесс казни нельзя. Закон зоны, понятия. Крысятник – вне закона. Его могут «опустить», искалечить или убить. Он крысятник – украл у своих же, зеков.Таких зона карала беспощадно. Им небыло оправдания. За них никто  не тянул мазу.



ТРЕТИЙ  ПОБЕГ   –   ВТОРАЯ КРОВЬ




                           «  БЕГИ ,  БЕГИ ,  КРУГОМ  ВРАГИ,  СЕБЯ И ЖИЗНЬ НЕ БЕРЕГИ!


                               НЕ ЖМУТ ЛИ,  ВАНЯ,   САПОГИ?»


               (    бедный Зка бежит один, а 200 миллионов жителей   СССР  ловят,  ищут )




Шесть месяцев БУРа прошли… Кому давали месяц, полтора, два… Народ менялся, текучесть сидельцев, смена контингента… Подлечился, молодость и здоровья брало своё. Я вышел бодр и здоров. Надо готовить очередной побег. Зима – как раз время подумать о летних побегах.  Подготовиться, рассчитать, взвесить, а не так – «трах-бах, хватай мешки, вокзал отходит».


Как бежать? Что придумать? Нашёлся какой-то «Кулибин», инженер-авиаконструктор, который убеждал меня, что из бензопилы «Дружба» можно сделать мини-вертолет для одного человека, не тяжелее девяноста килограмм. Мои семьдесят пять потянет уверенно. Показывал мне расчёты и формулы – угол атаки, авторотация. Интересно. Но как-то неубедительно, близко к фантастике. А мне быстрый результат нужен. На соседней зоне ЗК Жуков переоделся в форму надзирателя, вышел через вахту и потерялся. Навсегда. Третий год пошёл. Ну, везучий, сукин сын! Что придумать оригинальное, никем не применявшееся? Как? Мне же не способ, а результат важен. Нужен! Ох, как нужен!


От бессилия, от безысходности выть хочется. Может, я дурак, дефективный, ущербный? Может, я обречён до конца дней своих здесь гнить? Я придерживаюсь идеи побега – это моя цель, программа. Поэтому и не влезаю, не связываюсь ни с кем. А если идею побега из меня вынуть, то «раскрутка» (дополнительный срок за преступление в зоне) неизбежна, кому-то в рыло въеду или ножом пырну какого-нибудь гада-отморозка. Ничего лучшего не пришло в голову, как хорошо спланированный таран лесовозом КРАЗом или УРАЛом. Приблизительно каждые двадцать-тридцать минут заезжали лесовозы с лесом разгружаться на эстакаду. Разделывали брёвна на деловую древесину. Интервал в полчаса это редкость. Разгрузка занимала десять минут. Тросом брёвна стягивали на эстакаду.


Вариант не из блестящих, шансы пятьдесят на пятьдесят. Застрелить могут сразу на вахте. Две угловых вышки, два вахтёра с автоматами, ну, и караулка с взводом отдыхающих солдат. Эти воины проснутся и будут хором стрелять в меня довольно активно. Ладно. Если я не могу повлиять на их количество, то надо уменьшить огневой эффект. Неверно. Огневую мощь тоже изменить не могу. Я же не смогу испортить им боеприпасы или оружие. А вот на результат стрельбы повлиять обязан: надо сделать хорошую защиту от пуль. С боковых вышек будут стрелять десять-двадцать секунд, а сзади палить будут долго аж до поворота в тайгу. Это метров восемьсот. При скорости лесовоза пятьдесят – шестьдесят километров, вообщем, убить могут несколько раз. А мне столько не надо. Значит, обложим кабину металлом, сантиметровой толщины, и пусть лупят до посинения. Соответствующую броню нашёл. Это поддон от двигателя бульдозера С-100. тяжёлый, как моя жизнь.


Следил за воротами. В результате наблюдения пришёл к выводу: шансы увеличиваются до шестидесяти процентов. Для предотвращения побегов на воротах был шлагбаум из толстого бревна, приблизительно сорокасантиметровой толщины и длиной метров восемь. Очень прочная и тяжёлая преграда. Сначала его конструировали его так, чтобы при помощи противовеса он поднимался вверх. Грузом служила проволочная корзина, набитая камнями. Но видимо не рассчитали вес, и бревно то улетало вверх, унося с собой солдата, то торчало, как дальнобойное орудие. Воины не могли вовремя открыть ворота, шофера матерились, не хотели терять время и заработок. Всё, что этому мешало, вызывало у водителей справедливую ярость, нет – «благородную», как в песне. Потом переконструировали шлагбаум, и бревно стало ездить на колесе от сенокосилки туда-сюда , открывая и закрывая ворота. Зимой всё было забито снегом, и бревно было постоянно открыто. Зимой побегов нет. А когда приезжала комиссия, солдаты расчищали снег, задействовали бревно, демонстрируя боевую готовность.


Высоту бревна устанавливал какой-то «умник». Поднял бы выше на уровень кабины, стекла. Такое бревно снесло бы кабину, как «Фома пенисом». Ан нет. На уровне бампера. Хорошо постарались конструкторы. Да, я её двенадцати тонным КРАЗом как спичку заломлю. Хорошо. Теперь вопрос преследования. Если здесь сразу в рабзоне возьмут любую машину и сразу (сразу – это пять – семь минут) начнут преследовать, а это значит стрелять, искромсают колёса и рывок захлебнётся как атака под Харьковом в 42-м. Так не годится, надо оторваться, как можно подальше. Если по общей тревоге, то в роте охраны стоит дежурный, ГАЗ-66 и два десятка бойцов скучают в ожидании бегов, гонок. Это пятнадцать минут и расстояние два километра. Потом уже всё живое «в ружьё», тревога, и даже поварам дают автоматы вместо поварёшек, и в погоню.Главнее побега в зоне нет ничего.


Потом вариант другой. Если не дать разгрузиться лесу и пойти гружённым назад, на ворота. Для мощи удара весового и не нужно. А вот сзади стрельба не даст ничего метким воинам. Тридцать пять кубов леса за спиной, за кабиной – это бронежилетка. Но не в защите дело. Если отъехать в тайгу пару километров, выдернуть чеку и свалить на дорогу брёвна, закрыть движение можно на пару часов. Пока подойдёт бульдозер или «челюстник» – это время…пока разгребут проезд. У меня будет возможность уйти машиной подальше. Ну, вот такие планы.


Эстонец предложил взять с собой азербайджанца по имени Амиран по кличке Азик. Он сидел за какую-то горную резню в родном ауле. Поножовщина возникла на почве кровной мести: кто-то, кого-то, за что то. Вот джигит и оттолкнул врага-кровника полуметровым ножичком, а тот возьми да и помри. Слабак оказался. Поскольку убил не сразу, смерть наступила не во время удара, а умер в «скорой помощи» по дороге в больницу через час. Поэтому не дали «вышак», а только пятнашку. Я попытался завести Амирана на самолюбии горца:


– Ну, что ты кинжалом промазал, не мог сразу замочить?


Джигит свирепо вскидывал взгляд:


– Меня дед учил, отец учил, дядя учил, куда надо бить кинжалом. Вот здесь часть сердца. Эту часть пробьёшь – враг обязательно умрёт. Будет знать точно, что умрёт, будет чувствовать, как умирает, как из него жизнь уходит. И это хорошо. Это главнее, чем просто убить, чтобы не почувствовал. Это лёгкая смерть. А враг не должен умирать легко, ибо он мой ВРАГ. – С садистской радостью убеждал меня Азик. Позже я уточнял у врача. Да, удар ножом между шестым и седьмым ребром пробивает желудочек или предсердие. Умрёт точно. Джигит был прав. Врагов надо мочить.


Так нас стало трое. Ещё чем был ценен горец: во-первых, не продаст – не предаст. Его так били менты, что он буквально потерял дар речи. Где-то в голове отбили нерв, и отключился центр управления «говорильней». Больше года молчал. Из-за этого заслужил кличку Немой. И когда через год заговорил так неожиданно, что жутко стало. Во-вторых, он никого и ничего не боялся. В-третьих, располагал возможностью в горах перейти границу с Ираном. Мы рассматривали этот вариант, теоретически он был интересен. Но до этого надо было дожить и пройти восемь тысяч километров.


Появился и четвёртый беглец. Местный, из кержаков. Знал тайгу, как рубцы собственного кармана. Умел ориентироваться, охотиться, рыбачить. Сел за убийство подельника. Они вдвоём с другом переправляли панты (молодые оленьи рога) для изготовления «пантокрина» в Монголию или Китай. Дела шли хорошо. Подкупили начальника заставы, наладили систему. Денег нахапал много, а при делёжке не договорились. Подельник за ружьё, а кержак за карабин. Успел выстрелить первым. Ну, и победил. Призом за победу стало пятнадцать лет приговора. Обоюдную драку переквалифицировали на убийство.


Всем нам нормальным зекам помогает выжить и уцелеть старый каторжанский закон: «Не верь, не бойся, не проси!»


Неверие – недоверие это признак ума, осторожности, знания человеческой натуры, способной на самую изощрённую подлость, предательство. Например, при тяжком труде в полуголодных условиях кусок хлеба в цене. А уж пряник, банка сгущёнки – это вообще царское лакомство. Первый угощает второго от сердца, точнее от желудка отрывает столь редкое яство, частично лишая себя гастрономической радости, деля её с другим. А тот нажравшись уходит. Встретившись со знакомым на вопрос «Где был?», отвечает:


– Да, вот наказал одного чертилу на банку сгущёнки. Лох он и есть лох.


Или ещё хуже – бежит  к Куму и стучит, мол, такой и такой зек сухарики прячет, никак в бега готовится. Ох, какими ужасными последствиями чревато доверие к другим в условиях неволи. Кто-то поделится, разоткровенничается прошлыми «подвигами»: мол, две кражи, три разбоя на мне не раскрытых ментами… И его выдёргивают из зоны на этап и раскручивают на новый срок. Доверился ещё на пять лет по новому приговору. Недоверие – защитная реакция на выживание в неволе.


Не бойся..! Легко сказать, да трудно сделать. Боишься попасть под ментовскую раздачу. Боишься быть избитым просто так, ни за что, ни про что. Боишься попасть на семерик в ШИЗО из-за неполадок в семье отрядного. Боишься, что ночью,по непонятке ,случайно пырнут швайкой, случйно нарушить воровские понятия, зоновский кодекс, за что при сходняке, при разборке могут присудить к смерти.


А не бояться надо здоровых отморозков, которые по ширине своих плеч и узости ума считают беспредел и вседозволенность наградой за их физическую мощь. Нет. Не бойся. Не бицепсы решают, не количество участников, а ПРАВ или НЕ ПРАВ, остальное – беспредел.


Таким обычно говорят: «Бык здоровый, а в консервную баночку укладывается». И не криком, а шёпотом можно убедить такого качка, что его ночью по «сонникам» можно также вложить в консервную банку, как и быка. Если он почувствует, что ты его не боишься, он затихнет.


Ситуации, конечно, бывают разные, но вывод один. Даже если соблюдение принципа «Не бойся» обойдётся на сейчас тяжко, сработает на будущее, на перспективу, зачтётся. Даже быть избитым лучше, чем забояться. Потом почувствуют слабинку, заездят – пропадёшь.


Не проси – это гордость человеческая. Просьба – прошение всегда чуть унизительна. Дай, подай, нужно – всё это подводит под зависимость, под кого-то. Прогибаться не стоит.


Заскочил Шнырь из штаба.


– Везучий, к Куму! – заорал он на весь барак.


– Соскучился по мне что ли? До отбоя три часа, надо идти.


Законники никогда не ходили к Кумовьям без свидетелей. Таковы «понятия». Чтобы исключить недоразумения, непонятки и даже воображаемое стукачество. За одно только необоснованное подозрение зарежут, как кабана.


Я сам по себе. Кенты меня знают и вопреки принципу «Не верь», как исключение верят. Кум – весёлый майор лет тридцати пяти по фамилии Шабалин.


– Садись, Везунчик. Что планируешь? Весна началась.


– Да, ничего. Устал. Отбегался, начальник.


– Да, не верю я уже ни одному твоему слову.


– Тогда зачем спрашиваешь? Что порожняк попусту гонять?


– Ладно, Везучий, тебе может и не повезти в следующий раз. Везение оно не вечно, не постоянно. А? Ты мог быть на месте Кости или Сердюка. Сгнил бы уже. А мог бы сдохнуть, как Бандера? Мог. Давай договоримся. Я еду в июне в Крым или в Сочи. Ещё не решил. А ты даёшь слово не мутить бега. Я спокойно отдохну, покупаюсь в море и вернусь. Приеду, лето длинное, мути свои бега, отрывайся, а я буду тебя ловить. Ну, как тебе моё предложение?


– Да, никаких договоров у нас с тобой не будет, начальник. Просто я устал, исчерпал силу и дерзость. А именно они движут беглыми. Я кончился. Всё!


– Ой, не похоже! Ой, хитришь ты! Ну, кому ты тюльку гонишь? А? – Кум наклонился к моему уху. – Послушай меня внимательно. Я буду лично просить мангруппы, чтобы тебя не брали живым. Буду лично просить, чтоб тебя убили. Буду обещать пятнадцатидневные отпуска за это срочникам. Понял меня? Понял!?


– Благодарю за особое внимание к моей скромной персоне, гражданин начальник. – Сказал я спокойно, понимая, что нажил кровного врага на столь влиятельной должности с неограниченными возможностями сделать мою и без того не сладкую жизнь – мукой.


– Пошёл вон! – заорал уже невесёлый Кум. – Сейчас ещё «парашу» (слух, сплетню) пущу, что ты стучишь!


Он мгновенно вытащил из тумбочки копченую рыбину и резко кинул мне в лицо. Я не успел увернуться и исправлять ситуацию не стал. Кум кинул рыбу для запаха. Мол, жрал с Кумом, значит, стучит. Запах сразу учуют в бараке. Нюхачи ещё те! Но старые каторжане знали этот кумовской приём ещё от Столыпина. Мои беглецы мне верили, а мнение остальных полутора тысяч человек мне было безразлично. И я жадно с цирковой быстротой стал выедать мясистую спину у рыбину. Пока Кум обошёл вокруг стола, я уже проглотил пару толстых кусков, только прожевать не удалось. Не та ситуация. Там желудок разберётся.


Воевать с Кумом за рыбу я не собирался. Его провокаторская рыба – пусть забирает. Но когда он потянул рыбину на себя, у меня в зубах остался ещё один сочный кусок с костями и чешуёй.


– Пошёл на х…й,  шакал ё…й! – Кум разозлился не на шутку. Провал задуманной операции, задушевная беседа, моя реакция, да и я ещё рыбой полакомился. А главное, что я не боялся его интриг и попытки испортить мою репутацию. Вот и польза от «Не бойся».


Барак гудел. Среди пердёжного, потного, портяночного смрада рыбный копченый душок разлился, как запах черёмухи в коровьем хлеву.


– Ну, Везучий, на ужин не идёшь. Кум покормил? Да? – весело заорал Карзубый. – Ну-ка, дыхни, я втяну, кайф поймаю.


– Ну, Везучий, просто так Кум не кормит! – пошутил Граф, карманный вор из Одессы. – Никак вербовал.


– Конечно, – спокойно ответил я, укладываясь на шконку. – Главный вопрос, куда ты сбывал краденное и сколько отстёгивал в общак. Без точных ответов он не получит подполковника. Давай поможем карьере. – шутки иссякли. Вопрс с «общаком» всегда был не приятен. Мои друзья уселись рядом со мной.


– Чё там за тема? – спросил Эст.


Да, тема вечная «Бечь или не бечь?» Да, так порожняк кумовской. А также проанализировали проблему голодающих в Гондурасе. Дайте, вздремну. Эти базары остохренели. Потом  обсудим.



Выбирали машину для тарана – МАЗ, КРАЗ или Урал. Большой разницы не было. Ни по мощи, ни по скорости они почти не отличались. Постановили – всё равно. Кто водитель – тоже без разницы. Забить кляп в рот и спрятать на полчаса, чтоб не заорал раньше времени. Угомоним любого.


Броню, листы металла, приготовили и припрятали в опилках. Просчитали время: на разгрузку, на разворот вокруг пожёгочной ямы диаметром около ста метров. Главное, чтобы захват машины не был виден с вахты и с вышек. Ну, и чтобы случайно надзиратель, бредущий проверять тридцать восьмую бригаду, не застал нас в самом начале операции. С одной стороны нас скрывала пожёгочная яма, с другой стороны – штабеля досок и леса-кругляка. Вытащить шофёра из машины, связать, кляп в рот, отнести метров за сорок, надёжно спрятать. Выгрести из опилок броню, занести в кабину. Сесть самим и по газам. На всё про всё – пять – шесть минут. До вахты шестьсот пятьдесят метров. Разгон возьму максимальный, сколько позволит двигатель. Лес решили скинуть, а прицеп отцеплять не станем. Тягач без прицепа вызвал бы подозрения на вахте, насторожило бы их и стрелять стали бы пять-семь секунд раньше. А это, ой, как больно! Нам так не надо.


Ну, всё готово: ножи таёжные из кованой авторессоры, тяжёлые, большие для защиты в тайге от зверей и людей злых. Ножи «городские» - выкидные, изящные щучки, острые как бритва. Эстонец делал доводку лезвий.


– Что вы знаете о финском ноже? У вас любой нож за халявой сапога – уже финка. Нет-т-т! Лезвие настоящего финского ножа своей самой тонкой кромкой играет и прогибается, когда ведёшь по ногтю пальца. Это кованая кромка – ею бриться можно.


– Ладно, хватит хвалить финов. Перец с табаком есть?


Сухарей на каждого по три буханки сушеного хлеба, по полкило сала старого, жёлтого, которое можно есть только умирая с голода. Спички в сосках и презервативах. Рыболовецкие крючки. И компас у каждого - простая швейная игла ложится на сухую щепочку или корочку, опускается в маленькую лужицу с водой и игла покажет север-юг.


Всё готово. День выбрали субботний. Кое-кто уже выпивает по случаю окончания рабочей недели и предстоящих выходных. Лес возили вольные шофера и бесконвойники с малыми сроками. Нам попалась машина «Урал». При объезде ямы Кержак остановил её. Мы все выскочили из-за штабелей. Кержак и Амиран под ножами вывели водителя. Он оказался бывшим солдатом ВВ, оставшимся на заработки. Затрясся и забздел:


– Мужики, не убивайте!


Да, на хрен он кому нужен! Только вязать и кляповать надо покрепче, чтоб не вздумал отличиться. Мы с Эстонцем вставили броню. Сзади на сваренной решётке были закреплены два колеса. Диски из восьмимиллиметровой стали плюс резина – пули не пробьют.


Перед этим мы пытались захватить три машины. Неудачно. Кто-то мешал, то в кабине было трое, то на заправку зарулил, то с ментом в кабине. И эти непредвиденные, независимые сложности заставляли нервничать наш беговой экипаж.


– Всё срывается, - трясся сын гор.


– Бля, невезуха, ох, невезуха! – причитал сын тайги. – Я не могу больше, если сейчас не возьмём, я спрыгиваю! – тарахтел Кержак, - Всё, всё, это не повезёт и дальше.


– Да, заткнись, ты, не каркай, - спокойно сквозь зубы процедил я. На удивление спокойно. Как при автостопе на трассе попутчика ловишь. Удивительно. Может я ненормальный? Иногда бесило  слово, пустяк ,а сейчас спокоен,просто не возмутим,как индейский вождь.


Эст тоже спокоен. Ну, скандинавско-нордическая медлительность на флегме – это у них в крови. Значит, баланс – два нервных, два спокойных.


Шофёра упаковали, машину оборудовали. Ну, и с Богом! Вырулили напрямую и по газам. Пустой грузовик уже на четвёртой передаче шёл под восемьдесят километров. Господи! Помоги! Помоги нам, Господи! Когда до вахты, до шлагбаума-бревна оставалось метров сорок, солдаты поняли, что что-то не то. Потом подумали, шофёр пьяный, и стрелять даже не собирались. Но когда поравнялась кабина с воротами, шлагбаум треснул и был отброшен в разные стороны. Вахта увидела кабину, набитую зеками. Посрывали с плеч автоматы, и началась пулепляска. С боковых вышек слева и справа били два автомата. Стрелять стали через пять-семь секунд после выбитого шлагбаума. В секунду машина проходила примерно двадцать метров, так что мы уже были за сотню метров от вахты. Учитывая расположение угловых вышек (в одну сторону примерно сто сорок метров, в другую где-то метров двести), то получался треугольник. Мы были, как пишут в книжках про войну, под перекрёстным огнём. А с вахты били дополнительно несколько стволов проснувшихся автоматчиков. Потом уже позже говорили очевидцы, что из караулки выскочила смена часовых, приблизительно десять человек, и начали строчить по кабине, по колёсам. Я слышал тюканье пуль по металлу кабины, по дискам привинченных сзади запасных колёс. Стёкла пробитые пулями повысыпались. Лобовое пробили пулями сзади на вылет в двух местах.Значит эти пули прошли у нас возле ушей и затылков. Боковые были опущены, но их кололи пули на кусочки в середине самой двери. По броне также бубнели пули.Попали мы под щедрую раздачу.Активненько воины служили родине.


Ребята упали на пол кабины. Только Эст рядом со мной.


– Давай, жми, давай!


С непривычной для него горячностью громким шёпотом или тихим криком подбадривал меня. До поворота оставалась сотня метров и мы в тайге. В спасительной тайге. Дорожная колея, выдавленная тяжёлыми лесовозами, была очень глубокая. Машину подбрасывало, кидало из стороны в сторону. Прошли километров семь-восемь. В это время за нами уже пошла погоня на ГАЗ-66. Он побыстрей лесовоза с прицепом. Я решил отцепить прицеп и заблокировать им дорогу. Если дружно, то это займёт три минуты: открыть форкоп и выбить пальцы из растяжек. Зато наверстаем потом потраченные минуты. Скорость, а главное маневренность машины повышалась на много. Погнали!


Газ до пола, машина ревела на предельных оборотах. Кидало так, что мы бились головами о крышу кабины, друг о друга. Но я вцепившись побелевшими пальцами в баранку, вдавил педаль газа до пола. Откинув прицеп, мы прошли ещё приблизительно около десяти километров, так как следить за спидометром не было возможности.


И вот непредвиденное. А надо было предвидеть. Встречный лесовоз тяжело гружённый двигался навстречу. Он имеет преимущество проезда и знает это. Уверен и не уступит. Да и уступать некуда. Таёжные дороги – времянки – узкие. Для разъезда двух машин предусмотрены расширенные «карманы». Пустой пережидает и пропускает гружённого. Но это по правилам, по договору между шоферами. А у нас каждая секунда на счету. Я поморгал фарами, чтобы встречный сбавил скорость и не пёр как за премией. Хотя с лесом по такой дороге переть больше пятидесяти, это разломать машину пополам. Я начал выбирать возможность, как нам разминуться. Принять правым краем нельзя, нет возможности. А на левой стороне навалены вырубленные деревья. Из них сделано подобие настила. Деревца толщиной с ногу сбрею бампером, как шерсть на попе. Сходу. Только не потерять скорость. Только не зацепиться за раскоряченную стойку встречного прицепа или за деревцо толщиной в колесо.


Ну, вот, секунды, секунды… За этот миг надо выбрать куда кинуть машину, как проскочить.


– Ложитесь все! – крикнул я экипажу. – Ну, сука!


Два пня после ленивого бензопильщика торчали по полметра над землёй. Наклониться, гад, не мог ниже. А такой пенёк, как швартовочный кнехт, вынесет если не мост целиком, то поперечную тягу точно.


– Господи, помоги! Ну, пошли, ребята! – заорал я сквозь зубы, выражая напряжёнку, восторг, страх.


Да, да, как потом услышал у Высоцкого «В конях»: «…чую с гибельным восторгом…» Есть этот гибельный восторг. Есть!


Кидануло на брёвнах. Страшно подбросило машину вверх. Внизу хрустнуло, хрякнуло. Но главное не сбросить газ и не переключаться. Ещё раз подбросило к верху и опустило к низу. Мы разминулись правыми бортами. Слава Богу на дороге. Кержак выглянул в окно, доложил:


– Водила охренел. Стал, вышел из кабины и смотрит нам вслед. Пусть смотрит, что ему остаётся. Погнали! Вперёд! – орал он как пьяный.


Я остановился. Включил заднюю скорость и попёр назад.


– Ты чё? Ты чё охренел? Ты что делаешь? – заорали все трое.


– Так, слушай мою команду. Вон топор под ногами в кабине. Чётко и слажено, без понтов  быстро пробить снизу оба топливных бака на КРАЗе. Углом топора, чтобы солярка стекла. На это десять секунд. И вон монтировка, как ломик, посбивать вентили на скатах и медные трубки для подкачки воздуха. Быстро пошли!


Кержак с топором, Зверь с ломом за считанные секунды ухайдокали КРАЗ. Шофёр из бесконвойников побежал по дороге так быстро, что даже если бы мы хотели его замочить, догнать не смогли. Да и не нужен он нам. А вот заблокировать дорогу – хорошая мысль, хоть и запоздалая. Почти полкилометра задом сдавали. Но теперь гружённый КРАЗ со спущенными колёсами прочно перекрыл дорогу. Только тяжёлым трактором можно сдвинуть его с места. А трактору сюда ходу не менее трёх часов. Теперь надо гнать и гнать. Мотор ревел на пределе. Экипаж в восторге орал каждый свою песню. Жаль, что тогда не было «Тату», где две не особо музыкально одарённые певчушки, покручивая попками, пели, что их, то есть «нас не догонят». Желательно, чтоб и нас не догнали. Дорога раздваивалась – вправо, то есть севернее, и южнее. Левая более разъезженная, правая – менее. Значит, новая молодая дорога ведёт на новую делянку, свежую вырубку. Следовательно, и покороче будет, и тайга цельная, нетронутая. Вырубанных полян меньше, меньше шансов встретить людей. Это для нас лучше. Крутанул направо.


– Ну, Везун, ты лучший водитель в мире! Даже Засада так не смог бы! – восторгался Эст.


– А кто этот Засада? – спросил я риторически. – Чтоб я радовался сходством и гордился сравнением.


– Польский автогонщик, чемпион Европы.


– Так, ребята, давай по делу, - прервал я комплименты. – Топливо на исходе. Мчались на предельных оборотах, поэтому израсходовали максимально. Через десять километров машина станет. Если ещё эта дорога будет длиться десять километров. Вот, видите, лежнёвка пошла (дорога из брёвен вымощенная на болотистом или очень мокром грунте). Слушайте дальше. Как только машина станет, чётко прокладываем следы на запад. Попробуем дурануть ментов. Шарабуринскими зихерами собьём их с толку. Дадим и обозначим западное направление метров на двести. Потом вернёмся назад к машине тем же следом. Наследим для собак и мусоров. Возле машины тщательно натираем обувь, подошвы, сыпьте в кеды махорку и перец. И потом пойдём на север, северо-запад. Они не исключат и такую заячью петлю, но основные силы кинут на выраженный след, расценив его как результат торопливости, растерянности. И ещё один сюрприз я им приготовил.


Ветер-то северный. А тайга подсохла, особенно старая хвоя и листья. Мы им устроим фейерверк. Это угомонит их пыл, замедлит темпы преследования. Короче, подожжём тайгу. Это нам на пользу. Мотор стал фыркать, пыхтеть с перебоями. Всё, гашу двигатель. Все рванули за мной на запад. Главное и страшное – это дискуссии и разногласия. Хотя поправки и уточнения были полезны всем и всегда. Даже нужны. Но по делу. Неважно, чья идея, кто прав, лишь бы на пользу дела.


Отбив метров двести, мы вернулись назад к машине.Проложили ложное направление. Ноги наперчили и натабачили. На сиденье валялась грязная промасленная куртка. Порвали её на несколько кусков. Пробили топором самый низ бака. Тоненькой струйкой остатки топлива потекли на тряпки. Пропитанное бензином рваньё подожгли и разбросали там, где сушняк и пожелтевшие горы опавшей хвои. Огонь загулял мгновенно. Прямо радостную пляску выдавали длинные языки, выползая на ветви… Любоваться пироконцертом некогда. Ходу и ходу…


– Мужики, я своей дорогой на Монголию, - оправдывающимся тоном заявил Кержак. – Я там заимки охотничьи знаю, тропы знакомые. Так что, извините, я пошёл.


– Да, на здоровье. Никто никого не держит. Удачи тебе, брат. – я пожал ему руку, и мы пошли разными направлениями – он на юг, мы на северо-запад.


Мы оторвались довольно далеко. Это хорошо, но расслабляться не надо. Пока зона кинула на поиски только свои силы, а потом присоединится всё управление. Шли хорошо. Свежие, отдохнувшие, выспавшиеся. Этот рывок энергии должен дать больше километров.


Нужно следить за направлением движения, чтобы не «закруглиться», не вернуться назад по кругу.


– Мужики, кидайте взглядом и ориентируйтесь по мху на стволах деревьев. Мы идём на мох, чуть левей. Это главное направление. – Эст и Азик закивали головами.


– Пошли, пошли! Как можно быстрей и дальше.


Активный поиск будут вести всё равно на юго-западном направлении. Хотя кольцо общего оцепления будет распространяться и на север. Таковы инструкции поисков беглых. Только я себе инструкцию придумывал сам. Сам её исполнял. Мудрая или глупая – она моя, расплата за ошибку или дар воли за гениальность. Это моя судьба.


Не нарваться бы на другую зону. На чужой побег. Когда ловят беглых с девятнадцатой зоны, а на засаду мангруппы выходят зеки из двадцать второй. Те ушли вчера, а эти сегодня. Вот так нежданчик, хуже не бывает. Нежелательна встреча с аборигенами-тунгусами. Охотники отличные, от них не уйдёшь. Стрелки-снайперы – шансов уцелеть никаких. Им за убитого беглеца платили порохом,  мукой, дробью и прочими колониальными товарами.


Без отдыха до самой темноты мы выложились до предела. Теперь перекусить и выспаться. На завтра (если доживём) силы будут нужны не меньше.


Упали под огромной раскидистой елью. Громадные плотные лапы прямо стелились над землёй, как гамаки. Спать можно было хоть на лапах, хоть под ними. Сгрызли по два сухаря с жёлтым салом. Лакомство, а не еда. Воду пили из медицинских грелок. Пахло резиной, тальком, но жить надо. Заснули быстро как убитые. Нет, как беглые зеки. Как простые советские зеки. И не надо никаких сравнений, гипербол «как убитые». Все так говорят. Шаблон. Пусть говорят, заснул как беглец в тайге, после десяти часов соревнований с сытыми воинами, где наградой была воля, а проигрышем – смерть. Скорее всего. Так обещал Кум. И кто ему помешает выполнить обещание.


Утром только рассвело, команда подхватилась будто кто штыком пырнул. Спать да спать бы, если бы на пикнике были. А тут подсознательное, дежурное реле тревоги, опасности сработало у всех.


– На мох идём, как и раньше. Солнца не будет. Тучи и гуща тайги не просветная. Так что держать  друг друга в зоне видимости и слышимости.


Выбрались на сопку. На вершине сухое дерево без коры и листьев, как искусственное, не вписывалось в зелень тайги. Надо осмотреться. Хоть и силы жалко тратить, но я взобрался высоко на дерево. На юго-востоке стояло огромное облако дыма до самого горизонта. Тайга горела. Горела тайга. Это надолго. Это наше спасение. Чтобы обойти зону пожара, воинам надо сделать полукруг километров на пятьдесят. Это очень хорошо. Я слез с дерева, съели по сухарю и пошли. Делиться радостью с подельниками не стал, чтобы не расслаблялись. Пусть чувствуют страх, опасность, погоню. Будут идти без отдыха, а это главное. Так что мною сокрытая ситуация, то есть правда, не есть обман, а сохранение тонуса и психосостояния – так надо.


Спустились с сопки, увидели маленький ручеёк. Обновили воду в грелках, напиваться не дал.


– Всем по пять глотков и конец. Напьётесь воды, бегуны из вас будут никудышные. Захлебнётесь и задохнётесь. Пошли!


Начался кедрач. Огромные кедры, толстенные, ну, кажется об их высоченные вершины тучи цепляются. До сезона сбора орехов ещё далеко. Но людей встретить можно. «Шишкари» (люди добывающие кедровые орехи в тайге, работают или семьёй или бригадами по 5 – 7 человек) могут подготавливать себе шалаши или балки. Так что – всем внимание. Прошли удачно весь день. Под вечер опять попали уже под сосновые смоляные разработки. На некоторых соснах были глубокие полосы разрезов под углом к низу по стволу. Как золотистые нашивки на рукавах морских курсантов. Живица (смола) сейчас шла активно, бурно. Поэтому заготовителей смолы можно было встретить, что было весьма нежелательно. Во-первых, они собираются артелями. Во-вторых, многие из них являются охотниками. А в-третьих (скорее, во-первых), у них ружья и карабины.


Вот, блин, судьба! Это самый дикий район тайги. Между Байкалом на востоке, Братском на севере, Решётами и Канском на юге. От транссибирской железнодорожной магистрали мы на север километров на сто восемьдесят, а народу как на одесском бульваре. То «шишкари», то сборщики смолы. Промысел лежал по нашему маршруту. Досадно. Зло берёт. Я же не на юг пошёл! А вот и сюрприз. В низинке ручеёк, небольшая полянка и балок из тёсаного кругляка.


Мы залегли и замерли. Пустой или с людьми? Надо понаблюдать, кто себя проявит. Заодно передохнём. Темнеть начнёт через час-полтора. Костра нет, дыма нет. После некоторых наблюдений подошли поближе. Дверь была подпёрта бревном снаружи. Значит, пусто – «заходи – не бойся, выходи – не плачь…»


Балок был пуст. Это точно. Но подлянку в виде капкана или петли могли оставить для юмора таёжного. Всё обошлось. Нашли две пригоршни перловки, килограммовый кусок вяленой медвежатины и две высохших рыбины неизвестной породы. Кашу сварили в котелке. Медвежатину красноватого вида порезали на три куска и съели. Рыба была такая сухая и твёрдая, как мумия, что её можно было вбивать вместо клина при колке дров. Четыре лежака с тряпьём несвежим, но сухим, ну, прямо апартаменты «Хилтон». Вторая ночь на воле – это здорово!


Азик во сне воевал с горцами, рал «Зарэжу!» Спали также до рассвета. Перед сном я попросил Азика вылезти в окно и подпереть дверь снаружи бревном. На всякий случай. Вроде всё как было до нашего прихода. Изнутри дверь запиралась на деревянный брус. Довольно крепкий. Перед дверью я поставил пусты котелок и чайник. От воинов сатаны это несерьёзная преграда. А от лихих таёжных людей поможет выиграть пару минут для обороны. Чем чёрт не шутит, от кого ждать добра, от кого зла.


Уйти надо не оставив следов пребывания. Насыпали старых опилок, трухи, скомканные нити старых паутин. Кто и когда будет здесь после нас? Ох, как с утра бежится хорошо, легко и весело. А к вечеру хочется упасть и умереть.


Шли чуть западнее. Дебри таёжные дикие, страшные непролазные. Откуда-то сверху посыпалась сухая кора. Реакция загнанного человека – мгновенная. Я вскинул голову и встретился взглядом глаза в глаза с рысью. Секунда и в моей руке уже был нож. Рядом застыл Азик. Нож доставал медленно, почему – не знаю. Две-три секунды и рысь скакнула на другую ветку, а с неё на другое дерево и ушла по верхам. Кержак говорил, что беременная и недавно орысившая самка очень опасна. Прыгая сверху за воротник перекусывает шею или горло. Поэтому некоторые опытные охотники носили на шее острые отточенные колья, вмонтированные в кожаные ремешки и застёгивающиеся под руками, как рюкзачок. Мой взгляд рысь истолковала правильно и достойно ретировалась. Мне кажется, нет, уверен, если бы она прыгнула внезапно – не знаю, но если бы явно и открыто – я бы её сожрал без ножа. Внезапный страх от неожиданности есть, а как только понял, кто и что по чём, как пружина внутри сжалась и готов биться хоть с кем. В прошлый раз росомаху выгнал из её логова. Вернулась, наверно. В низине на водопое, у малого ручейка заметили кабаргу – такие маленькие олени или козы, я не ботаник и не зоолог, но мне их описал Кержак. Если подстрелить или поймать на петлю, можно есть, мясо вкусное. Раньше, со слов Кержака, кабарги водились на Дальнем Востоке, а теперь распространились и на запад от Байкала.


Продвигались хорошо, быстро. Главное ноги не натереть. В голову лезли песни босяцкие. Это не от праздности прогулочной, а скорее защитная реакция психики от перегрузки. Сейчас лезут на язык строчки из «Мцыри»: «…Горун бежал быстрее лани, быстрей чем заяц от орла…» То пою, то декламирую. Азик услышал и спросил:


– Откуда ты знаешь Горуна? У меня кунак был по имени Горун.


– Да, отцепись. Про твоего кунака я не знаю, это про другого. Давай, давай, не сбивай ритм и дыхалку. Ой, сука! Толстая ветка, обломанная, значит, СУК. Ну, вот сук-сука, чуть глаз не выбил. Ёлки-палки лес густой…


Вдруг услышал крик. Страшный, не человеческий и не звериный. Жуткий крик боли и смерти. Азик провалился в яму-ловушку и напоролся на два кола.


Опять же Кержак предупреждал о ямах – волчьих, медвежьих, лосиных. Все, кто проваливался в них, не выживал. Вой, крик нёсся снизу. Осторожно с Эстом подошли к краю ямы. Забросана сверху тонкими кольями, ветками. Замаскирована еловыми и пихтовыми лапами, старыми, высохшими. Узкая норка сверху, куда упал Азик, равнялась диаметру его тела, сантиметров сорок. Сама яма была глубиной около трёх метров. Сохатому бы тесно не было. Ведь я мог тоже попасть туда же. Мы растащили ветки и обозначили края ямы. Ну, и старался же кто-то вырыв и оборудовав такую страшную ловушку. За капкан Кержак говорил, ногу перебивает и обязательно сдохнешь или от потери крови или позже от  гангрены. Но Азику выпало хуже. Один кол вышел в правом плече между ключицей и ухом. Торчал рядом с головой, окровавленный и страшный. Второй как-то неестественно вылез внизу живота, между пупком и пахом. Кричать уже Азик не мог. Кончился крик, сил нет. Уходят силы. Хрипит и просит помощи. Сколько ещё сил уйдёт на хрипы и просьбы… Умрёт ведь точно. Нашли сломанное бурей дерево толщиной с ногу и опустили в яму. Я попросил Эста подстраховать на верху, а сам спустился по деревцу в яму. Шесть пустых кольев ждали свою жертву. Два накололи на себя горца и омывались его кровью. Взглянув ему в глаза, я понял, что он уже нежилец. Что-то мутное, пустое и жуткое в глазах… Видимо, так выглядит смерть мучительная. Азик что-то пытался ещё сказать, но для слов, для звуков не хватало воздуха, не было воздуха в лёгких умирающего человека. А руки ещё жили… Руками, точнее левой рукой, Азик касался скользкого от его же крови кола, торчавшего из плеча, как бы гладил его, а рука скользила по крови, может, пытался вытащить, удалить как источник боли, безумно, безрассудно, инстинктивно. Я пытался снять его с кольев. Он был жилистый, но не тяжёлый, килограмм семьдесят . Я здоровьем и силой тоже не обижен, но задача оказалась не из лёгких. Ноги мои проваливались в мокрую землю на дне ямы. Погружаясь вниз, я не мог его поднимать от себя вверх, а вынужден подсев снизу сталкивать его с кольев. Упереться ногами не было во что. При усилии они проваливались ещё глубже, и я вместо того, чтобы поднять Азика и снять с кольев, проваливался в мокрую жижу на дне ямы все глубже и глубже.… Гнилые листья, смешанные с хвоей, воняли как навоз. Видимо, яма была давней.Может в ней уже разлагался чей нибудь труп.


Нашел под ногами опору на глубокие корни деревьев. Они тоже были скользкие и качались, играли под ногами. И в яме темно. Особенно в глубине, где ноги. Кровь из ран капала и лилась на меня и я весь был мокрый от крови. Кровь заливала мне глаза, рот. Она лилась сильно мне на голову, а по ней (с неё) уже стекала по всему телу. Но если я поднимал своё лицо вверх, чтобы видеть куда и как спихиваю Азика с кольев, то струйки крови лились уже прямо в глаза и губы.


Когда мне наконец удалось снять тело с кольев, горец уже был мёртв. Он был мёртв, а кровь продолжала течь, капать. Почему? Сердце ведь уже остановилось, уже не бьётся.Видимо остатки.


Я решил забрать припасы – его еду, спички и запасные носки. Еда была упакована и кровь в неё не попала. Почти. Решили похоронить его в яме. Здесь же, где и погиб. Стенки ямы рыхлые, только корни деревьев переплетались, как подземные змеи. На них и земля держалась. Палкой подкопали и земля посыпалась. Рухнул большой кусок влажной земли. Так мы похоронили сына гор и, поделив его продукты, пошли уже вдвоём.


Похороны горца заняли больше часа. Надо навёрстывать потерянное время. Хотелось смыть его кровь с рук и одежды. А где смоешь? До ручейка попутного можно и два дня идти и через полчаса на него наткнуться. Господи, ну, о чём я? Только что  за Горуна с ним объяснялся, и уже нет человека. Ну, как это так? Только вот тут был и нет его… Так непостижимо и так просто. Я чувствовал запах крови ещё не загустевшей и не высохшей. Запах крови человеческой тошновато-приторный, какой-то особо противный, нежеланный и нежелательный. Непривычный.  Не до сравнений и анализов, но кровь Азика пахла иначе, чем у Жабы тогда в БУРе, когда её жарил Чума в миске. Хотел - не хотел, а наглотался, деваться было некуда, когда пробовал снять его с кольев. Приторно горьковатая на вкус кровь сына Кавказа. Лучше его не знать, не пробовать, не нюхать никогда. Господи, а кто-то сейчас нюхает в ресторане букет крымских вин, сравнивая их с грузинскими. Поистине каждому своё.А то что происходит со мной-мое! Ну, вот, Эст приотстал, притомился видать. Ну, прямо кровавый день сегодня – у него носом пошла кровь. Ударился? Ответ: Нет. Наверно, от перегрузки сосуды не выдержали давление. Я не доктор, не знаю. А бежать ему стало трудней, так как стало трудней дышать. С открытым ртом, харкая сгустки крови, он шёл – бежал – бежал – шёл. Ну, и добро нам судьба преподносила. Во-первых, не вымокли ноги, хотя полуболотца и пару ручейков, шириной по два-три метра, удалось преодолеть сухими. И тут малинник на полянке, склон полусопки малиной усыпан, никем не тронутой, крупной и густой.


Ну, и нажрались мы, прямо пригоршнями – не ели, как люди, а запихивали в рот горстями. И радости нашей не было предела. Не жизнь, а малина! И вдруг над низкими кустарниками я увидел в метрах в семидесяти от нас голову медведя. Так же жрал малину, как и мы. До этого я живых медведей не видел, только в кино и в книжках. Вот это страх! Это тебе не росомаха и не рысь. Там срабатывала защитная агрессия и злость гасила страх, побуждала силы к борьбе, к защите, к нападению. А тут так банально, как десятки раз банально было сказано – читано, «ноги стали ватными». Из открытой челюсти вывалилась непрожёванная горсть малины. Ну, это же мы его заметили, потому что ветер дул с его стороны. А как он нас заметит? Тогда что? Мы заметили и укакались, окаменели. А какая реакция будет у него? Читал же я в книжках, что он бегает очень быстро и по деревьям лазает. Может, захочет мясца зековского после малины. Эст лакомился метрах в десяти правее и ниже. Он жрал молча и самозабвенно. А если издаст крик восторга и сытости? Медведя он явно не видел. Век бы его не видеть. Я упал на карачки и пополз к Эсту. Главное, чтобы он молчал. Ну, и мысль о медведе, а может это она, сладкоежка. И тут деление по половым признакам. Лучше уж от самца сгинуть. Ну, что за мысли, что в голову лезет? Если он отвлечётся от дессертной жратвы и заметит шевеление верхушек кустов, может, это не вызовет хищного любопытства, как если бы он увидел или унюхал человека-зека. Подобравшись к Эсту тихо, чтобы не напугать, прошептал:


– Присядь, упади. Тихо!


Сработало – всё же не на пикнике, а в бегах.


– Молчи! Там медведь жрёт малину. Надо уползать под ветер. Иначе нам п…ец. Потихоньку за мной.


Сообразительный и нелюбопытный Эст без расспросов и уточнений пополз следом. Огибая полусопку, мы отклонились метров на двести от маршрутного курса, зато медведь не загрыз. Он же тихо не кусает и нежно лапой не чешет. Слава Богу! Мы взбодрённые адреналином понеслись на северо-запад.


Потом уже мы пытались воспринимать и расценивать это как приключение, будто страничку из Ф. Купера и М. Рида. Ан, нет, то чужое, книжное, интересное очень. А тут в действительности моё, опасное и страшное. И если там это форма развлечения, то тут ну б его на х… Я не преувеличиваю, но и преуменьшать не собираюсь. Страх – животный страх живёт в нас, многогранный, в сознании и подсознании, в инстинктах и крови. Как бы ни воевали, не боролись со страхом, он есть и будет вечно оберегать нас, двигать нами, давать энергию, спасая нашу ЖИЗНЬ. А сколько я сил потратил, чтобы угомонить, обуздать и сделать страх подконтрольным, управляемым. Видать достигнутый результат – это лишь малая толика той могучей силы страха, запрограммированной в нас Богом и природой. Как разделить эти две категории? Бог! Бог выше всего. Бог – это всё, Вселенная бескрайняя… Боже, прости за грехи и слабости мои! Помоги, спаси и сохрани от войска сатанинского! Экспромтная молитва, продиктованная самочувствием и ситуацией, лилась из меня прямо в небо, прямо к Богу.


От рассвета до заката где-то пятнадцать часов. Это время нашей гонки. Делали два перерыва по полчаса. Если было солнце, то я замечал грань тени от дерева, чтобы не разморило, чтобы не залежаться. Ложился в тень головой на запад. Граница тени была на груди. Как только тень сползала и солнце начинало бить в лицо, мы вставали и шли. Такой будильник зека. Запасы еды таяли, хотя ели экономно. Всю сладость малины медведь испортил, а жизнь нашу дальнейшую – собака овчарка, натасканная на ЗК СССР. Она выскочила, как всякое горе, конечно, внезапно. Два раза гавкнула. Может, звуковой сигнал подала воинам и кинулась на Эста. Решительно, без страха и колебаний. Первый бросок, хват зубов был неудачным. Она попала на рюкзачок. Может, бросок был и верно рассчитан – на шею, но Эст дёрнулся, не дал этой суке прицепиться, и она хватанула рюкзачок. Видать почувствовала, не то, не живое тело, мгновенно перехватила за левое плечо. Эстонец за ножом потянулся. Но мне-то удобней, на мне же собаки нет. И я всадил по самую рукоятку двадцатисантиметровое лезвие кованой рессорной стали. Даже гавкнуть не успела, слышался только хрип. Мне раньше не приходилось резать собак. Опыта не было. Но загородил «воркуту» «по самое дальше некуда». И добавлять не надо было. Сейчас хозяева собак появятся, если не спят солдатским сном. Или резервная мангруппа на перехвате. Или другая зона… Или вообще собака не ментовская… Тогда чего кинулась, что у неё других собачьих, охотничьих дел нет? Мы её не трогали. На неё не бросались. Уходить! Бежать как можно быстрее! И мы дали дёру. Кровь, сочившаяся из плеча Эста, пропитала рубашку и куртку. Но мы ломились быстрее, чем от медведя. Стрелять по нам начали минут через десять. Видать нашли зарезанную собаку. А наш след уже без пса можно было определить по сломанным веточкам и сорванным листикам. Следы оставались на траве и на нетоптаном слое хвойных игл. Как назло, нас вынесло на полянку. Именно вынесло. Когда просто бежишь, то контролируешь направление и поправки вносишь. А тут когда смертушка совсем рядом, в затылок дышит, уже не до азимутов. Стрелять стали из далека. Рассматривать и вымерять особо не пришлось, но хлопки выстрелов были далёкие и тивканье пуль по веткам и земле было слабеньким, приглушённым. Видать пули на излёте. На пределе своих смертоносных возможностей. Эста не вижу. Ну, где же он? Повернулся, крутанулся и достали всё-таки, суки! Сначала думал, что ударился об торчащий сук. Через некоторое время понял, что попали в руку правую. Глянул, дыра чуть ниже локтя. Дырка есть, боль одеревеневшая, а крови нет. Рука как чужая, не моя. Через несколько секунд и кровь хлестанула из дырки и боль поменялась. Из одеревеневшей, чужой рука стала моей – стала сплошной горячей болью. Кровь сначала обильно закапала, а потом полилась струйкой. Так надолго кровицы не хватит, надо перетягивать. Быстро! Ножом отрезал полосу от нижнего края рубашки, вылил на рану припасённый пузырёк йода. Разгрыз две таблетки стрептоцида, выплюнул белую массу на рану и туго забинтовал. Всё! Попёр быстрее, чем раньше. Ткань набухала кровью. Но не текло, не капало. Это хорошо. Не знаю только надолго ли.


Эста не вижу. Если у сатанинского войска не было другой собаки (живой), то шансов у меня уйти было значительно больше, чем у них меня догнать. Это естественно. Хотя я усталый, голодный и трохи раненый – уйду. Мне очень надо уйти. Очень хочу уйти! И Бог мне помогает. Они же с такой силой меня поймать не стараются, как я стараюсь убежать. Отпуск, премия или лычка на погон – это же не тот стимул. А у меня Воля и Жизнь на кону. Только бы рана не подвела. Теперь я боялся заражения и гангрены. Бойся – не бойся, а беги. Будь как будет. Потерялись мы с Эстом. Это естественно в такой ситуации. Обстрел нас рассыпал по тайге. Значит, не судьба. Я резко пошёл на север. Без западного уклона. Опять ветер дул на сатанинских преследователей. Ну, я вам, суки, опять устрою пекло! Нашёл кучу сухого валежника. Поджёг и разбросал. В огне видимо тоже сатана живёт, ведь пекло огненное – это от дьявола. Заплясал огонь свою пляску сумасшедшую, и возрадовался я его защите и пособничеству. Дымом заволокло по ветру. Времени и дистанции мало для большого пожара, но и такой притормозит активность погони.


До темна я полубежал, потом едва брёл и в сумерках стал искать место для ночлега. И не успел найти. Заснул раньше, чем нашёл. Да и что я мог найти? Может, норку поудобней и поскрытей. А земля вокруг сухая и матрац из многолетней хвои также был мягок и гостеприимен. Просто упал и заснул с больной рукой. Уже засыпая, подумал: «Есть ли у воинов рация? Вызовут ли вертолёт? Если нет рации,  не укомплектовали,  то  нет и вертолёта. Тогда мы на равных. Я их измором возьму. Измотаю на дистанции по тайге и очень пересечённой местности».


Утром опять с тем же темпом – вперёд. Сухарь и два укуса остатков сала. Я бежал, рука болела. Болела очень, до моих бегов ей дела нет. Пусть болит, лишь бы не гнила. А отбегу ещё немножко и попробую достать пулю. Весь световой день прошёл с такой же нагрузкой. Только отдыхал уже три раза, силы сдавали. Завтра пулю извлеку. Да, чего откладывать на завтра? Просто надо на костре нож прокалить, продезинфицировать. Без костра это невозможно. Без огня не хрен и начинать. А костерок, дымок могут заметить издали – это опасно.


Нашёл сухостой и сухие смолистые ветки. Они горят, как порох, почти без дыма. Костерок развёл под огромным камнем (от ледникового периода остался?). На красных углях нагрел конец ножа. Закусил зубами мои грязные бинты и всадил левой рукой красный конец ножа в рану. Воткнул и резанул. Зашипело, аж пар с дымком пошёл от испарения крови, от горения мяса. От боли прокусил насквозь тряпки, замычал, как Герасим над Му-Му,  кончиком ножа шевельнул и почувствовал кость собственную и металл. Металл о металл – не спутаешь. Кость твёрдая, но не отдаёт как пуля. Ну, как я её выколупаю? У меня же крючка на конце ножа нет. Я же не хирург. Да и хороший хирург чужую руку режет, не свою же. К тому же он обезболивание применяет для облегчения работы. А я свою жарю и кромсаю. Но надо. Чтоб сохранить правую руку, надо терпеть. Рука мне ещё понадобится, пригодится ещё. И ложку держать и в носу ковыряться.


Ой, как же  больно! Если потеряю сознание, то не знаю, когда я его найду. Нет, терять ничего нельзя. Терпеть без потерь. Нащупал кончиком ножа металл, взял чуть ниже и поддел рывком. Не удалось. Ну, не получилось, соскользнул кончик ножа с острого конца пули. Руку прижёг раскалённым ножом, потому крови было мало. Надо набраться сил и повторить попытку. Нет, потретить. Ведь уже не второй, а  третий раз втыкаю нож в рану. Она уже не круглая, а разрезана на ширину лезвия ножа, сантиметров пять-шесть. И поперёк руки, а не в длину, как было бы удобней по медицинским правилам. Пуля почти пробила руку насквозь, на вылет. Может надо было мне не сверху через входное отверстие доставать, а снизу разрезать, ближе к краю руки и выдавить её сверху, надавив на отсечённое плоское донышко пули. Думать надо было перед началом операции по извлечению пули из собственной руки в таёжных антисанитарных условиях.


Ну, помоги, Господи! Левой рукой работать не удобно. Надо расширить, чтобы залезли в неё два пальца. Потом пальцы просунуть в глубину, расширить по бокам пули и, сжав её, вытянуть вверх. Ну, вроде правильно. Чего я, дурак, перед этим в глубине раны ковырялся? Ну, как концом ножа за остриё пули зацепишь? Да, никак. А наковырял боли, крови и силы на исходе. Хрустнула живая ткань мышцы под лезвием ножа. От локтя к кисти идут мышцы и сухожилия толщиной в палец. Жёсткие и крепкие. Пальцами пошевелю – мышцы в ране играют, двигаются, то есть этими жгутами управляются функции пальцев. Их резать нельзя. Верх, то есть край руки, разрезал поперёк, а там в глубине эти жгуты-мышцы раздвинул пальцами левой руки, воткнул пальцы поглубже и вот захватил цилиндрик пули. Туго сидит. Потянул – скользнули пальцы по мокрой от крови и ожоговой сукровицы. Ну, ещё разок! Крепче за ободок обжимочный… И удалось. Пошла пуля. Вот, она моя смертушка. А руку-то как искромсал, обжёг, обжарил! Что остротой ножа, что его раскалённой температурой. Рана ужасно выглядит. Пальцы были грязные. Ковырялся глубоко. Каких паразитов я занёс во внутрь? Не отгниёт ли рука? Мысли невесёлые, грустные.


Вот она пуля калашникова, калибр 7,62. Издалека и на излёте застряла в руке. Кабы ближе стреляли, пробила б и руку и бочину. Поссал на рану – вот и вся дезинфекция. Укоротил бельевую рубашку ещё на ширину ладони по всему кругу. Растолок ещё две таблетки стрептоцида, посыпал рану и туго перетянул. Сделал всё, что мог в таёжных условиях.


И когда много лет спустя смотрел голливудскую кухню, как Рембо зашивал себе бутафорную рану на плече, мне было не жутко, как рассчитывал режиссёр, а чуточку смешно. Но это мне. Остальным другое виделось..


Управился с хирургической задачей. Если б это мне кто-нибудь другой делал, было бы легче. А сам себе, да ещё левой рукой, усталый до предела, измотанный, без специнструмента, умения и знаний…  Что оставалось делать? на что надеяться, на что рассчитывать? Только на Бога. В минуты особых трудностей, страха и муки изнутри, из души сама возникает набожность. Мольба к Богу сама из души рвётся. Боль в руке отдавала огнём и дёрганьем. Что там дёргаться могло? Сокращение обжаренных разрезанных мышц? Нервный тик? Уже материал для кандидатской: «Удаление пули бандитским ножом самому себе левой рукой при отсутствии обезболивающих и умения это делать».


Сон победил. Усталость – это и есть обезболивающее. Проснулся ночью. Муравьи десятками, сотнями лезли по мне, в меня, под повязку на руке. Видимо, я заснул вблизи их муравейника. Иначе их нашествие не объяснишь. Правы они, борясь с неожиданным пришельцем, за свою территорию. Но отдых мне попортили, сократили. До рассвета может быть час-два. Небо чистое, звёздное. Тайга тиха, и в тишине этой есть своя загадочная музыка. Только наслаждаться слушая тишину тайги мешали муравьи и проснувшаяся вместе со мной боль в раненной руке. Пусть отболит своё, вытерплю, лишь бы не загноилась. Тогда умру уж точно от гангрены. От «антонова огня», как в народе называли эту болезнь – заражение крови от омертвевших тканей. Чтоб уйти от боли, стал внимательно глядеть на небо, на звёзды. Вот где тайна! Вот где непостижимая загадка всего живого и неживого. Было в этом звёздном небе что-то завораживающее, колдовская притягательность и моя анестезия. Я многое помнил и многое забыл… Но эту звёздную ночь, это любование небом среди дикой тайги, один на один с болью в обнимку никогда не забуду.


Потом спустя много лет прочитал у И. Канта, цитирую приблизительно: «Ни что так не трогало меня в этой жизни, как звёздное небо над головой и внутренний мир в моей душе».А еще позже нашёл обьяснение этих загадочных процессов: всё оказались простеньким подергиванием нейронов в серой массе мозга. Так просто. Приметивно. И совсем не романтично.


Начало светать. Заалело на востоке. Надо собираться в путь. Как всегда – с Богом. «Господи, помоги мне!»


Шёл нормальным быстрым шагом. «Быстрым» по равнине не то же самое, что по тайге. То бревно, то кусты, то яма, засыпанная хвоей и листвой. То коряжина огромная, лет сто лежит себе, её обойти надо. Каждые триста шагов, с учётом зигзагов, уточняю направление. И хотя мох ростёт не на каждом дереве, этот ориентир наиболее подходящий. Он мой единственный помощник. Северная часть стволов как бы специально намазана зеленью мха, чтобы я не заблудился.


10-й день на воле. Я ВОЛЬНЫЙ! Вот захочу –сяду, захочу лягу, могу пойти ,   а могу и не пойти!


Каково? Выбор! Мало для понятия ВОЛЯ? Кому как .Я такими привелегиями давно не пользовался.


Так что у меня праздник. Ликует душа от хмеля свободы. Песню бы пел, да осторожность ни кто не отменял. Надо идти. Хоть с песней хоть без. Тайга становилась гуще. Больше всего мне мешал жить ,точнее идти какой то кустарник, цеплялся и царапался. Замедлял  темп хотьбы. Понятно, что не бльувар прогулочный. Природные трудности не избежны, утешил я себя по факту, и рванул с удвоенной прыткостью.


-Твоя стоять!-услышал я вежливое предложение. Ёкнуло в груди, глубоко и тоскливо. Кончился мой короткий праздник. «-не долго музыка играла…», как никогда кстати старая каторжанская пословица.


-Руки две в небо!  Моя стрелять!-требовательно прозвучал голос. Надо соглашаться. Когда обещяют стрелять, лучше не возражать. И стал, и руки, как просили, к небу.  Кто ж там борзой, кого судьбинушка мне на радость прислала? Медленно, чтоб не рассердить, повернул голову и чуток корпус. В 5-ти шагах стоял тунгус. Сын тайги, полтора метра ростом, держал в руках мелкашку, направленную на меня. Одет как леший из сказок.  И выглядел соответственно.  Ужас тайги,  а не сын.


-Всё нож, и железное кинь из себя в траву.-стволом кивал в низ, как бы показывая мне где трава. Я сделал всё как он сказал.На траве лежала моя скудная экипировка и нож.Таёжный большой, а маленький был крепко примотан изоляционной лентой к правой ноге над щиколоткой.


-Иди пять раз шагай назад, шибко, однако.


Я отошол на пару метров. Не сомневался, что стреляет он без промаха. Тунгус осмотрел нож и ,не скрывая восхищения, одобрительно зацокал языком. Остальное добро не вызвало интереса.


--Я тебя живой поведу однако. .Нацальник обещал за живой два раза порох и мука дать. Ты слусай меня,  иди, и я тебя не убиваю.  Ты согласна?


--Согласна. -куда ж денишся.-вот так то, возражать и спорить себе дороже.


--Скидай всё и покажи живот.-таким образом он решил обыскать меня. Если я при обыске профи ментов дурил, то от  попуаса нож утаю. Продемонстрировал стриптиз, как заказали. Клиент остался доволен. Я тоже. Нож при мне. А момент выловлю. Эту 50-ти килограмовую обезьяну и кулаком угомоню. Но не дооценивать его ловкость нельзя. Застрелит. Оба пострадаем: он вдвое меньшый гонорар получит,а уменя потери побольше, реванша не будет. Почему то вспомнился книжный Дерсу Узала. Как же дурануть индейца, задачка на жизнь,  а не на двойку от строгой училки.


Вдвоём шли медленнее, чем я сам. Светлого дня оставалось часа на два.,проблизительно конечно.Шол он легче меня, в своей среде обитания, хотя длинная винтовка мешала..Мне было трудней. Больше тратил сил. Тунгус направлял меня идти южнее. У него свой маршрут.   Гибельный для меня. Скоро ночь,  вряд ли ночёвка мне поможет. Я усну сразу .Вымотался до предела. Сил нет. А как мой конвой, сторожить будет,  или привяжет к сосне и тоже уснёт? Что там гадать,  обстановка покажет. Но момент надо не упустить. Это важнейший шанс, ценой в волю или жизнь. Солнце зашло. Я из за густоты  деревьев не мог любоваться закатом, но чувствовал по угосанию света.  Дорогу опять преградило огромное, упавшее лет сто назад, дерево.Толщиной больше метра. Естественно, оно не могло лечь прямо на землю. Этому мешали сломанные ветки. Дерево зависло с уклоном полтора-два метра от земли. Вбитые в землю сломаные ветки снизу сделали непролазный забор. Длина ствола метров 20. Интересно, как конвой решит преодолевать преграду: под низ , через верх, или в обход? С пол минуты он оценивал обстановку и с командовал:


--Лезай на тот бок. Я тебя стрелять буду. Поняла?-он и так говорил плохо, а курительная трубка, постоянно мусоленная в зубах, ещё усложняло речь.


--Поняла.-я перебрался за минуту. Ему будет мешать винтовка. Надо пронаблюдать, как он будет её держать. Связать меня он не решился, не стал близко подпускать к себе, хотя видел, что я ранен в руку. Правильно. Я учёл густоту кустов с этой стороны: менять направление длинного ствола винтовки ,чтобы держать меня на прицеле, в густых кустах трудно. Так, это учту. Тунгус решил пролезть с низу. Правильно, он же маленький. Выломал два сучка и ход готов. Винтовку просунул вперёд на расстояние вытянутой руки. Тунгус уже прополз под деревом, стал вставать .Тут прогнувшейся, спружиневшей веточкой ударило по носу и трубке .Нос закапал кровью но остался на месте, а дрогоценная для тунгуса трубка отлетела в траву. Трава очень густая, начинало темнеть. И тунгус совершил ошибку. Он высунулся назад ,пытаясь увидеть и дотянуться к трубке.2-3 секунды, или он успеет к винтарю, или я к нему с ножём. Прыжка у меня не вышло,  кусты мешали. Но  за ствол я хватанул раньше, чем он за приклад.Отбросив на пару метров тозовку, я  не успел повернуться, как он уже сидел верхом на мне. Он бил ножом с верху .В его положении иначе не ударить. Еле успел перехватить руку у самого горла. Я же был однорукий. Раненая рука помогать не способна,а мешала очень .Но он был на много слабее меня. И я защищял свою жизнь и волю. Шустро ткнул его с низу в верх. Хрустнуло и он обмяк, сполз  с меня на траву. Я так и не знаю тяжело ли ранил, выжыл он или нет. Мне навязали войну. Я защищая себя выиграл её. Пусть Бог простит беглого катаржника. Своё я забрал, его вещи мне без надобности. Забрал вяленое мясо, маленький кусочек. Винтовку оставил, хозяина тоже, если она ему ещё понадобиться. Вонял он очень. Может я тоже. Потный, грязный, не мытый. Оставляя охотника полуживым, я рисковал. Если он оклимается,и найдутся силы для преследования, то догонит и застрелит точно. Добивать не стал. А патроны из патронташа выкинул далеко в бурьяны. Так то надёжней будет. Забрал свой тормозок. Точнее жалкие остатки.


Еда почти закончилась. Осталось два сухаря и маленький кусочек сала. Ложки три сахара. Всё, надо думать о еде. Думай не думай, а от мыслей еда не появится, не материализуется. Хоть бы малинник без медведя попался. Но попалась речушка небольшая, метров пять-шесть в ширину. И рядом на изгибе старица. Это старое русло реки, которое весной заполняется талой водой и составляет одно целое с речкой и основным её руслом. Потом уровень воды опадает, и озерцо-болотцо живёт самостоятельно. Я решил порыбачить детским методом. Система простая. Если неглубоко, по пояс, по грудь. И ещё какое дно – песок, муляка, ил. Ил в смысле не самолёт «ИЛ», а илистое дно. Его надо активно ногами и руками взмутить. Карасики одуревшие от мутной воды всплывают на поверхность. Одурманенные и медлительные они мелькают спинками наверху, и не зевай – лови ладонями, хватай и всё. Так было в детстве для забавы, а сейчас для выживания. Для спасения от голода, от слабости и смерти. Всё подходит. Вот только руку мочить нельзя. Я принялся танцевать по дну лезгинку, перебирая быстро-быстро ногами. Это хорошо. Потанцевал, замутил воду и стал оглядываться вокруг. Вот спинка – хвать левой и не удержал. Ох, как жалко! И вторую тоже не удержал. Одной левой мокрую скользкую рыбину удержать трудно. Ладно, заменим метод. На берегу выбрал хороший дрын. Палку отломал, укоротил, чтобы была удобная для удара левой рукой. И успех был наградой. Как увидел спинку, так и шарахнул по ней. Теперь оглушённая рыба переворачивается вверх брюшком. Ещё одна и ещё. Ого, это как две ладони. Выбрасывай на берег, чтобы не отлыгалась и не уплыла, так как я только оглушил её, а не перебил спину.


Костерок решил развести из исключительно сухого валежника. Минимум дыма. Он даже верхушек не достигает. Рассосётся среди ветвей. Ох, и вкусна рыбка надетая на ветку и зажаренная на костерке. Даже для праздных туристов с рюкзаками еды. А мне загнанному, голодному, раненному – лакомство и только. Перегружать желудок нельзя. Четыре рыбки мне хватило. Подумал и решил сделать второй заход на запас. Тоже удалось. Видать, рыбы тут не ловлено, непугано и немерено. Через несколько минут три хороших крася и одну похожую на краснопёрку выкинул на траву. Одного карася так и не нашёл в траве. Трава густая, а карась видать буйный попался, мало палкой получил – запрыгнул куда-то. Время на его поиски тратить не стал. Вычистил внутренности, вывернул из соски детской щепотку соли, посолил и в дорогу. Шёл хорошо. Рука болела и дёргала. А я шёл и шёл… Приблизительно за час до заката нашёл упавшее дерево, огромной толщины. Вот я встал рядом с лежащим стволом, а он мне до подбородка при моих-то 174 сантиметрах. Средина выгнила, высыпалась и выветрилась. Что-то наподобие длинного дупла или короткой индейской пироги. Посыпал пару охапок сухой хвои, мелких веточек – вот и лежбище. Спать в основном приходилось, что называется, под открытым небом. И перед сном, если позволяли ветви и вершины деревьев, я несколько минут смотрел в небо… на звёзды… и просил бога помочь мне. Так и засыпал, молясь звёздному небу и живущему в нём Богу.


Дождь пошёл внезапно. А когда он идёт не внезапно? Мне он особенно и не страшен, как нищему пожар, но вымочить и стереть ноги я не хотел. И так прострелянное колено болело от перегрузок. При нормальной эксплуатации в повседневной жизни и на дровяных работах боли не чувствовал, а вот от предельных перегрузок колено болело. Болела рука.  Где-то слышал, что есть трёхдневный кризис. Если пройдёт опухоль и покраснение, значит, я останусь с рукой. Засел под густыми-густыми лапами ели, и дождь довольно сильный не доходил до меня. А вот комары с мошками дошли. Нашли меня всё-таки, гады. Ну, как это дождь идёт, а они целой тучей собрались коллективно жрать меня и пить мою и без того малокровную кровушку. Я же их не истреблю, не перебью, провести оставшиеся до заката три часа в борьбе с летучими тварями – это выше моих сил и возможностей. Силы кончатся, а как же дальше идти обессиленным.


12-й день в бегах.  или 13-й?  Никак со счёта сбился. Вот до ранения 7 дней и 5-й день после ранения. Ну, и хронология, ну, и летоисчисление – «до ранения», «после ранения». Как бы – «до поездки в Ялту» или «после возвращения из Сочи». Сколько бы дней не было – все мои. Полюбопытствовал, как там рана моя заживает. Размотал до последнего слоя тряпку. Гной с кровью, жёлто-зелёный с грязно-красным. Ну, и букет цветочный. Вонь, рана пухлая, вздувшаяся, губатая, как женский орган половой («качает Ваня головой»). Вот и срифмовалось. Ай, да Ваня, ай, да сукин сын! Быть или не быть руке? Вот в чём вопрос. И не менее важный для меня, чем у принца Датского. Это ведь тоже означало, быть или не быть. Пописал на руку хоть и не удобно, едва пенисом доставал до наружной стороны руки под локтем. Смыл гной и грязную кровь. Последние две таблетки стрептоцида. Поджёг сухой стебелёк, как сигаретку, и горячим пеплом облагородил отвратительную гнойную рану. Мух на счастье нет. А вот если бы не я, кого бы жрали здесь эти бесчисленные комары и мошка? Ну, нет охотников, нет беглых. Кому тут быть в этих диких местах? Так кого же жрать? Подохли бы от отсутствия живых людей. Подохли и посыпались бы мёртвым порошком, пылью тухлой на чистую траву таёжную. А ведь говорил Кержак, что из солидола и хлорки охотники мазь себе делали. Отмахнулись как-то мы все от этого предупреждения. А зря. Ножам больше уделили внимания, а они почти бесполезны. От рыси и росомахи я палкой отобьюсь. Медведь загрызёт хоть с ножом, хоть без. Злой человек – застрелит. Зачем мне нож? Так, для понтов. А насекомые едят, грызут каждую минуту и целый день. Терпеть боль я бы смог, но это мешает отдыху и лишает сил. Это потеря динамики и вредит всему замыслу бегов. А вот и нежданчик. В километре на юг просматривается небольшое озерцо. Ручеек в него или из него, поросший кустарником. И восемь домов, девять – вон среди густых крон ещё хатынка. Вот, так сюрприз! Не ожидал. Подобрался ближе, сократил дистанцию наблюдения до полкилометра. Соблюдая особую осторожность от капканов. Это поселение Староверов.


Из разных источников, от местных зеков, от Кержака знал, что Староверы коммунистов не любят. А это значит, придерживаются законов Божьих и Совести. Они не сдают коммухам. Хорошо было бы подкрепиться, запастись едой, отдохнуть… даже отсидеться (долго отдохнуть). Из кольца я вышел давно. Так что силёнок поднабраться после такого кросса не помешало бы. Да и рука неизвестно, как рана поведёт себя дальше. Нужна хотя бы тщательная обработка, дезинфекция. Ведь я всё сделал. По варварски, но сделал. Может надо швы наложить, стянуть края раны, чтобы скорей срослись? Расковырял дыру огромную. Надо попробовать. Размотал ужасный «бинт», то есть тряпку. Свежая, не присохла ещё. Сочилась кровь с сукровицей. Достал иглу, примотанную метровой длины ниткой в шапке под козырьком. Укоротил нитку, откусил, лишак оставил сантиметров тридцать. Хватит дырку заштопать. Я же не портной и не модистка. Ну, пуговку пришить, ну, лоскут на куртке присобачить могу, а здесь… Ладно. Хуже не будет. Но зияющую кровоточащую дыру надо уменьшить, стянуть, чтобы расползшиеся края плотнее касались друг друга,  так они наверно скорее сростутся и заживут. Ну, тупой! Чего же я сразу, как пулю вытянул, не сделал этого? Не было сил больше терпеть. А сейчас – правая рука измученная дрожит от боли, левая дрожит от перенапряжения, от моей усталости, вообще, от жизни моей проклятой. Мужественные люди говорят: «Глаза страшат, а руки делают». Правильно. Этот общий страх надо побороть и делать дело. А я чем делать буду? Страха-то у меня нет. Отстрашился, отбоялся. . Ну, чего мне в моём положении бояться? Хуже не бывает и не будет. А вот ручонки надо как-то заставить и терпеть и работать. Зажжённой спичкой прошёлся по игле. Стала малиновой. Хорошо. Ну, вот, поторопился с похвалой. Ничего хорошего – нитка обуглилась и при лёгком смычке оторвалась. Какой же смысл в обжигании? Попробовал шить. Воткнул в мясо на полсантиметра до края с одной стороны, потом с другой стал стягивать ниткой. Боли особой нет. Почти стянул края раны и хотел вязать узелок, нитка разрезала край мяса, и стянуть не удалось. Второй край раны отодвинулся назад. Понял – я продевал иголку с ниткой в обжаренный край раны. Мёртвая ткань не выдержала и порвалась. Надо брать иглой шире, по живому, тогда не порвётся край. Ошибку очередную исправил. Шилось больнее. Но мясо не рвалось. Мне удалось поставить четыре шва на всю рану с интервалом больше сантиметра. Стянулось, как волейбольный мяч зашнуровал ниткой. Может и заживёт. Ну, что я могу ещё сделать? Да, ничего. Только надежда на Бога. Всё-таки устал я от хирургических попыток. Тут же в засаде, в наблюдательном пункте и задремал. Я бы с точностью невропатолога или физиолога мог утверждать, что дежурное реле безопасности организма от любых перегрузок работает и хранит нас живых. Почти мгновенно заснул. И это помогало выдерживать дальнейшие тяготы моего нелёгкого пути.


Не знаю, может час-полтора поспал. Солнце клонилось к горизонту. Но два-три часа светлого дня мне ещё «светило».Прошёл с пол  километра и увидел в поредевшей тайге с 10-ток бревенчатых изб. Хутор был внизу, в долине. С северной стороны сопка. Она прикрывала поселенцев от холодного ветра. Мне было всё отлично видно. К ручью пошла женщина за водой. На поляне паслось с десяток коров. За ними присматривало двое ребятишек лет десяти – двенадцати. От скуки они боролись и барахтались в густой траве. Около ворот одного из домов мужик тюкал по бревну топором. И больше никого не видать.


Ну, что мне делать? Как быть? Пойти напрямую к мужику и попросить помощи: руке и желудку. Или прокрасться тайком, потихоньку и спрятаться в одной из пристроек-сараев, окружавших каждый дом.  Сеновалы, хлева – всё бревенчатое, крепкое. Спрятаться есть где. Собаки были не во всех дворах. Там, где собаки, мне места нет. А вот в бессобачном хозяйстве я решил отлежаться тайком. Вечерело. Спустился ниже и ближе. Это баня. Это сеновал. Вот, что надо. Пробрался быстро и тихо. Закопался в сено повыше и будь, что будет. Заснул. Сколько же я проспал? Часов двенадцать – пятнадцать? Не знаю. Мерять нечем. Но видимо организм чувствовал надёжность убежища, моё настроение на длительный отдых, расслабленность (относительную) и я спал долго-долго, крепко-крепко. И проснулся, как новый. Первая мысль: «Как там рука?» Осмотрел, вроде ничего. Ничего – это как? Так как было? А это хорошо, как было? Или ничего? Может хуже, что ничего? Что даёт это гадание? Вот пожрать бы. Тут самое уместное пожрать. Это дома у мамы или в ресторане «покушать» с плохим аппетитом: «не буду», «не хочется почему-то…» А мне хочется. Очень и я всё-всё буду, буду, буду… Только нечего «буду». Хотя из букета запахов: душистого сена, коровьего говна, я вынюхал, выловил запашок чего-то съедобного, вкусного. Это инстинкт выживания. Ну, откуда этот запах. Сполз с сеновала и тихонько пошёл в даль длинного сарая, через калитку и плетёный забор.


Понял – что-то наподобие кладовки… По краям два огромных ящика из досок, деревянные бочки, стянутые деревянными обручами. А под потолком (под самой крышей, потолка нет) висели копчённые и вяленые продукты: окорока, колбаса, строганина и чуть подальше рыба. Видимо, чтобы запахи не смешивались.


Я понимал, что это чужое. Понимал, что краду. И украл. Сорвал круг колбасы, забрался опять на сеновал, отъел четверть круга (понимал, что если съем всё – умру). Пусть меня простит хозяин и Бог. Задремал, потом уснул. Измотанный голодный организм нуждался в отдыхе. Я спал и спал. Как перед этим шёл и шёл. Вот только рука опухшая, покрасневшая рана источали гной и вонь. Может стоит открыться… заявить о себе? Как быть? Что лучше – уйти потихоньку с харчами или попросить медпомощи с рукой? Вроде и просто: или-или. А есть сомнения, свои плюсы и минусы. Так и задремал с неопределённостью решения. Заснул. А вот проснулся от кошмара.


В грудь,ближе к горлу упёрлись вилы. Не больно, но ощутимо. Правильнее, не очень больно. Блестящие, как хромированные. От работы частой. Их держал огромный бородатый мужик, похожий на книжного Герасима. «Ну, вот, - мелькнула мысль, - долежался. Два удара вилами – восемь дыр, как из автомата».


– Ты, варнак, откель будешь-то? По што в лабазе шастаиш?– густым басом спросил Герасим. Вилы плотней прижались к телу моему. Прямо по родственному. Нажмёт чуть сильнее и конец мне. Прикопает где-нибудь под кустиком.


– Беглый ЗКа СССР, - отрапортовал я не своим хриплым, даже сиплым голосом.


– Ну-ну, так я и помыслил. – Вилы ослабили нагрузку. Но даже их собственный вес на груди под горлом – ой, как неприятно.


– Давно тут огнездился (определился)?


– Две ночи.


– А чево таишься-то? Открыто погостил бы. Чай, не выгнали бы из лабаза.


Вилы убрал только, когда на вопрос «Чем вооружён?», я протянул нож рукояткой вперёд.


– Ну-ну. Добротная работа. – Похвалил он. – Кузнец там у вас неплохой. Однако. Да, не боись ты, спускайся, покормлю как человека. Раз тебя совдепы стигают – значит, тебе не грех и помочь. Душегуб? Убивец? Ворюга? За что на каторгу-то попал?


– Ни за что.


– Так-таки ни за что? И сколько нынче за «ни за что» дают?


– Правда, ни за что. Просто Наказание без Преступления. По Достоевскому наоборот. (Слыхал ли он о Достоевском?) Против Советской власти, против Коммунистов! – чётко и убедительно сформулировал я своё «ни за что».


– Ну, паря, это хорошо, коли не врёшь. – И голос и выражение заросшего лица и глаза потеплели. Опять не так выразился. Хоть дружелюбие не появилось, а свирепости поубавилось точно. – Спать можешь здеся, харчи я тебе приносить буду. Эко, паря, рука-то у тебя гниёт, учуял я смердящий дух от неё.


– Да, есть маленько. Пулю выцарапал, а дезинфицировать нечем.


– Не гоже так, паря, антонов огонь спалит руку и тебя самого. – Он сорвал ужасного вида тряпку. Часть гноя впитала тряпка, а часть гноя заполняла рану.


– Погодь маленько. Погодь, я скоро вернусь. – Широким могучим шагом он вышел из сарая.


Вернулся не скоро. Не один. С бабой и двумя горшками глиняными. Ну, оба как из кино. Как из прошлого века. И одежда старинная, киношная, как в фильме «Дубровский» видел. И говорят, как старый поп в церкви. Да и на меня смотрят как-то отчуждённо, будто на пришельца из иной планеты. Может, так оно и есть. Для них я, для меня они иные, чужие мы друг другу. В разных мирах живём, иные ценности и мировоззрение иное…


Женщина как глухонемая: промыла содержимым одного горшка рану. Содержимым другого намазала рану и руку, из огромного кармана на фартуке извлекала белый рулон ткани. Подобие бинта, но плотный и белый. Перепеленала умело руку, легко, даже я бы сказал красиво. Я глянул на валявшийся под ногами мой старый «бинт». Блевать дёрнуло.


– Ну вот, паря, отдохни. Щас, Марья, ушицы принесёт. Чай давно горячего не хлебал? – Ответа на свой вопрос ждать не стал, видать заранее знал. Ушли оба, забрав пустые горшочки и подобрав мой омерзительно грязный и зловонный «бинт».


 Домашнее врачевание может спасти руку, это главное. Подкреплюсь, отдохну, рука поправится и в путь. Лишь бы раньше не выгнали. Ну шкоды я никакой не сделал, кроме сожранной колбасы. Простительно при моём хроническом аппетите. Слава Богу, за помощь людскую и Божью!


Молчаливая женщина принесла в одной руке огромную миску с ухой, в другой также огромную кружку или можно сказать небольшую кастрюльку с ручкой литра на полтора.


– Сначала это выпей, - подала голос и кружку Молчунья, - потом ушицу.


Отдала кружку в руку мне, поставила на угол ящика миску и ушла. Светловолосая, синеглазая, высокая, с красивым лицом и стройной фигурой. Вот такая староверка ухаживала за мной. Лет до тридцати пяти… Откуда, я знаю. Платком закутана, как Аксинья с «Тихого Дона». Юбка-платье, по соломе-то ходить трудно. А передвигается легко и грациозно. Это я для красного словца. Ну, какая грация на дощатом неровном полу сарая, усыпанном сеном.


Выпил зелье горькое из кружки. Видать, оно и разморило меня. Спал крепко и долго. Проснулся, увидел на сундуке молоко в литровой кружке, творог на деревянной тарелочке и мёд в деревянном долбленом ковшике. Ел как еду и как лакомство. Ел и спал, спал и ел. Ну, курорт за мытарства мои. Поменяли повязку. Загноение уменьшилось, опухоль и краснота тоже. Молчунья вновь промыла, каких-то зелёных листиков на рану приложила и опять забинтовала. Рука шла на поправку. Это очень радовало меня.


Герасима не было 2 дня. Потом пришёл с каким-то дедом. Седым, но здоровым. Лицо коричневое, как из мореного дуба вырубано.


– Мы вот с мужиками погутарили о тебе. Может у нас останешься? А? – спросил Герасим утробно-басовитым голосом. – Вот староста наш пришёл поглядеть на тебя.


Дед смотрел на меня молча и внимательно, как принято говорить, изучающе.


– По что войну против Советов затеял? – спросил он хрипловато. – Чё супротив власти вздыбился?


– Ненавижу комух и власть ихнюю. Готов воевать и умереть в войне неравной! – Вырвалось у меня с такой искренней злостью, что мужики, переглянувшись, закивали головами.


– Богоугодное это дело. Супротив дьявольского отродья. Дык, оставайся у нас. Не выдадим. Не пропадёшь. Вижу, не пьющий ты и табак не курящий. (Ну, откуда он точно угадал?) Будешь молиться и жить по нашим законам до поздней старости.


Я не знал, что ответить. Ясно, что не останусь, а как ответить – не знал. Так и бахнул прямо:


– Спасибо, но остаться не могу. Воевать буду против комуняков.


– Ну, дело хозяйское, насилу не заставляем. Когда захочешь уйти – скажешь. Соберём в дорогу харчей и проводим. Отдыхай, паря! Руку лечи, пригодится, раз воевать решил…


При хорошем питании и спокойном отдыхе рука заживала быстро. Я даже помогал по хозяйству: колол и штабелевал берёзовые дрова впрок на зиму. Убрал в хлеву. За забор мне выходить не велено. На всякий случай берегли меня от постороннего глаза.


Размышлял как быть дальше. Пройти Сибирь пешком я до морозов не успею. Надо выходить к железной дороге и, спрятавшись в товарнике, вырваться за пределы Сибири.


Надо обзавестись документами: паспортом и военным билетом. Украсть, отнять, сфальшивить – ещё не знаю как, но точно знал надо. Добраться до мест Амирана. Может, его земляки помогут пройти горную границу с Ираном. Или на Чёрном море соорудить себе плавучий спасательный жилет из волейбольных камер и выплыть в нейтральные воды в надежде, что кто-нибудь меня подберёт… Жилось сытно, спокойно, мечталось и планировалось. Как далеко до осуществления планов и надежд. Надо думать пока есть возможность. Спокойно, а не бежать как волк и на ходу принимать решение.


Конечно, реальные события меняют даже хорошо продуманные планы. От этого никто не застрахован. Предвидеть непредвиденное и гении не могли. Лихие ухари любят бравировать: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!». Или гусарское: «Риск – благородное дело!» Да, дурное это дело, а не благородное. Надо рассчитывать успех, взвешивать, продумывать и по возможности исключать риск. Хотя целиком его исключить невозможно. Значит, оставить для риска как можно меньше шансов. Легко теоретизировать, мудрствовать, нажравшись на сеновале. А как дадут очередь автоматную по ногам или над головой и все планы рухнут. И сам рухнешь мордой в землю. Навсегда или на время, пока наручники не оденут.


Скудные планы, планики и планишки…вы нахезали в штанишки.


А вот сонанировать потянула ярко выраженная эрекция – реакция. Чуял запах Молчуньи. На запах, на вид губ её, пересохших от нежности. Сытость взывала к рукоблудию. Ах, какой сладкий затяжной оргазм с обильной, мощной эякуляцией. Сперму сеном вытирать – себе дороже. Это как мазохизм. Ох, сколько «пионеров» погибло в таёжном сене. Вот листики полусухие какой-то неведомой таёжной травы. Головку члена вытер бережно и начисто. Ну, спасибо «Кулаковой Дуньке». За наслаждение самодельное.


Сено помог сложить. Повыше и поплотнее набили сеновал. Хотелось хоть чем-то отблагодарить добрых людей за помощь в моей трудной ситуации. В понедельник (со слов Герасима) решил уйти. Я понятия не имел ни какой день, ни какое число. А как староверы ориентировались – ума не приложу. Всё у них было налажено: рано утром охотники вокруг хутора-скита выходили прогуляться. Проверяли капканы, силки, ловушки – дичи царской немерено к столу будет подано. «Морды» в озерке проверяют, и рыбы сколь хошь ешь. Мёд свой и дикий. Ягоды свежие, сушённые и в бочках деревянных, квашённых по секретным рецептам – витамины на десерт. Ни дыма от машины, ни стресса, ни грызни вечночеловеческой. Красота. Покой. Сытость. Просто рай земной! От психологии, от характера человеческого зависит жизнь. У гадов – гадская, у добрых людей – всё по добру. Почему все тут здоровые и по-своему счастливые? Как-то спросил у Герасима: «Коммухи не беспокоят?» «Только на выборы верхом на лошадях добираются. Так – для формальности. Бюллетени покидают в красный ящик и уезжают. По что приезжать-то было? Могли бы и в городе покидать». -Отвечал он хмуро.


Одели и обули меня в дорогу. Дали крепкие солдатские сапоги и штаны тоже армейского образца. Откуда? От Колчака остались? Две пары белья, портянки и носки, свитер домашней вязки и куртка брезентовая, как у геологов. Еды собрали калорийной и долго непортящейся. Вещьмешок армейский, небольшой и удобный, был наполнен до верху. Мой нож Герасим вернул под конец сборов.


– На человека не замахивайся, однако супротив зверя – вещь аккурат нужная, - проворчал он добродушным басом.


– А если лихой человек на мою жизнь замахнётся? – спросил я от дурости. На хрена мне дискуссия «убий – не убий»?


– У лихого, злого человека – от человека мало чего осталось. Всё больше в нём от сатаны. Так что зло в нём под грех не попадает.- Ну, вот и право на самооборону получил.


Поклонился я людям добрым до земли. Век помнить буду их добро и помощь. С удвоенной силой и бодростью пошёл на запад. Окрылённый, полный надежд и планов, реальных и несбыточных. Ушёл рано, чуть зорька поднялась, чтоб пройти как можно большее расстояние за светло.Тайга была лёгкой.Без кустов и валежника буреломного.Потом усложнилось. Два дня пути.По моим приблизительным ращётам, не точным конечно, за день 10-15 км. я одолевал. Расстояние зависит от того ,что под ногами.И от силушки моей,от отдыха,от еды скудной.


Напоролся на браконьеров. Вот так невезуха! Их четверо. Они возились с рыжеватой косулей, попавшей в петлю. Косуля здоровая, она их крутила вокруг себя, осатанев от страха и боли, от стальной петли на шее. Лягалась и подпрыгивала. Чего они её не дострелили, а норовили дорезать – не знаю. Может шума не хотели. Самый рослый ножом ударил её поперёк горла. Кровь хлынула фонтаном во все стороны. Браконьеры, как мясники на бойне, все в крови. Косуля упала на колени, потом перевернулась на бок, дёргаясь в предсмертных конвульсиях  затихла. Мне бы во время их возни тихонько обойти и следовать дальше. Никто не заметил бы. Это точно. А меня любопытство подвело. Говорят «Из-за любопытства Ева рай потеряла». А я свободу.


Умаялись разбойнички. Присели покурить. А я шуганулся, рванул повыше и провалился в чью-то нору,глубиной выше колена. Связки сильно потянул. Опять левой, раненной. Ну, и достаётся ей. Постарался вырвать ногу из глубины норы. Под второй опорной ногой наверху грунт пополз вниз. Руками за ветку схватился, а она хрупкая оказалась. Одно к одному. Есть ветки покрепче, что и стокилограммового мужика выдержит. А мне тут хлипкая попалась. Хрясь, и я застрял. И они на шумок тут как тут.


– Эй, ты, не дёргайся, бо картечь вгоню в ухо! – Грозно заорал тот, что резал косулю. В руках карабин. Попадёт. Несомненно. Второй уже рядом. Обежал спереди и вертикалку направил на меня метров с пяти.


– Ты кто и чё тут забыл? – спросил он с лёгкой шепелявинкой.


– Да, геолог я, от своих отбился. Чё вы в меня целитесь с двух сторон? Помогли бы. Ногу вот повредил видать.


Говорить я старался спокойно, но с ноткой испуга и просьбы. Так оно и было. Только спокойствие чуть деланное, а просительная интонация, замешанная на испуге, была натуральная. Что за люди? Как отнесутся ко мне? Как поступят?


– А ну-ка, обыщи его! – Тоном главного приказал высокий «Мясник» третьему, похожему разрезом глаз на хакаса,а может на тувинца.Один хрен таёжные аборигены.


Хакас поставил двустволку под деревом и стал обыскивать. Я по самые «я-я» был в земле, в этой проклятой норе. Злюсь. А как Азику на двух кольях было? Моё положение полегче.


Вот полоса судьбы. Белая была у Староверов и чует моё сердце, что чёрная будет у Браконьеров.


Хакас достал мой нож. Не оставил без внимания. Осмотрел, покрутил…


– Нож из зоны. – Уверенно, как эксперт, заявил он для себя и остальных.


– Это точно. – Поддержал я его вывод. – Жалею, что второй не выкупил. Бесконвойники на лесовозах за литр водки отдают.


– Дай сюда «сажало»! – протянул руку Мясник. – Да, работа зэковская. Документы есть?


– Есть, но не при себе. У начальника партии геологической. Чё по тайге-то таскать?


– А стрижка чё короткая? – по-ментовски цепко изучал меня Мясник.


– Спортивная. Да и гигиеничней, потеешь часто – моешься не всегда, а по возможности. – Я старался отвечать убедительно, но не оправдываясь, не навязывая свою точку зрения.


Хакас из вещмешка достал колбасу и вяленое мясо.


– А откуда харч роскошный? В гастрономе и в сельпо такой не купишь.


– Да чё вы до меня доколупались? – Допустил я злые раздражительные нотки. – Вы же не бандюки, не грабители, надеюсь. У вас мяса вон своего килограмм двести будет.


Все четверо с их сторон окружили и разглядывали меня враждебно и недоверчиво. Оружия не было только у проводившего обыск Хакаса.


– Наколок нет, клейма зековского на белье нет, зонного запаха нет… Похоже не из беглых, - подытожил Хакас.


– Что с ним делать будем? – спросил он Мясника. Тот видать главный среди них.


– В район доставим, запросим геологов, подтвердят – отпустим. Не подтвердят – запросим Управление лагерей Красноярска. Может у него хозяин найдётся. А пока свяжи его от греха подальше.


– Мужики, да вы чё, да чё вы, да… - пытался я возразить против такого решения, но бесполезно.


Хакас сыромятным ремешком, узким, но крепким, стянул руки спереди. И то слава Богу.Раненая ныла и дёргала.


Тушу связали по ногам, продели шест длинный, и караван пошёл. Первым Мясник, за ним Худой, неся на плече шест. Второй конец шеста нёс Карзубый (ну, ни одного зуба во рту). За ними я, и замыкал шествие Хакас. Шли долго, на юг. У мелкой речушки на полянке стоял 66-ой ГАЗон. Значит, по-над речушкой и по её мелководью есть подобие дороги. Так и возвращаться будем.


Пришли. Скинули добытую ношу.


– Может, разделаем тушу здесь? Отварим свежака, заночуем, а утром рванём. Всё равно засветло не управимся. – Предложил Хакас


Предложение поддержали и Карзубый и Худой. Только Мясник долго думал, потом буркнул «ладно».


Шест закрепили между двух деревьев и там высоко за задние ноги подвесили тушу. Разделывали только Карзуб и Худой. Хакас с Мясником разлили поллитровку на четыре дозы. Бахнули. Хакас развёл костёр. Мясник крутил радиостанцию, пытаясь выйти на связь с районом. То ли рация слабая или расстояние дальнее.


В ведёрном казане варилась свежина: выпотрошенные и промытые в речной воде почки, сердце, печень… И кроме всего на углях, одев на заострённые палки лозы, жарились куски свежего мяса.


Вторая поллитровка… потом третья. Мясом не обошли и меня. Развязать отказались. Есть руками связанными спереди можно, и я ел всё, что давали. Когда ещё придётся так пировать. Может упьются водки, уснут и я сбегу от них. От них сбежать легче, чем от конвоя. Там профи, а тут пьяная кодла. Хотя Мясник своим поведением мента напоминает. Так и есть. К вечеру потянуло прохладой с речки, он накинул бушлат с мусорскими погонами. Вот так-то! От жратвы и водки всех разморило. Но комары таёжные, да ещё у речки – это невыносимо. Все натёрлись мазью, выпросил и мне морду вымазали вонючкой. Стало легче. Браконьеры заснули. Храпели все. И этого я ждал. Ноги мне не связали или забыли, упившись, или не сочли нужным. Я выдержал ещё долгую паузу, прислушиваясь к храпу – все ли спят. Ну, а чё им не спать – нажратым и напитым?


Ну, с Богом! Нож свой искать не стал. А вот топорик небольшой от костра прихватил  в две руки связанные. И рванул. Хакас меня перехитрил. Вот тварь с индейскими примочками.Зверьё ,то Тунгус в плен взял,здесь Хакас или Тувинец,точно не уверен. Да какая разница. Я не заметил, когда он протянул леску от деревца до машины. Один конец закрепил намертво при деревце, а второй привязал к двум котелкам и кастрюле. Когда я споткнулся о леску, алюминиевая посуда с грохотом упала. В серёдку он накидал ложек и мелкой гальки для громкости звучания. Никто кроме него не проснулся. И вот он цокнул затвором карабина и даже не крикнул, а вымолвил: «Сядь, а то стрельну в ногу». Этого мне как раз и не хватало. Одна нога и одна рука уже стреляны. Остальные по одной здоровые. Вот сука косоглазая. Усмотрел, учуял, папуас долбанный. Туземец недоразвитый… Буксирным верёвочным тросом привязал меня  крепко накрепко к колесу вездехода и пошёл спать себе дальше. А я молча выл, проклиная судьбу свою: злость и бессилие довели до отчаяния. Плачь не плачь. Но это судьба.


На рассвете Хакас будил всех. Бахнули по сто пятьдесят грамм. Хакас сел за руль, Мясник сбоку. Меня Карзубый и Худой кинули в кузов на брезент, в котором завёрнута разделанная туша косули. Оленихи, козы – как там её правильно назвать..? Дороги в сущности не было. Была возможность проехать и всё. Вот со скоростью двадцать  километров машина шла то возле речки, то по речке, то удалялась от неё на несколько сот метров.


Из разговора Карзуба со Худым понял, что езды часов семь, не меньше. Значит до райцентра где то  километров. Какого хрена их занесло так далеко? Такую козу и ближе за городом убить можно было. Так нет же - попёрлись вглубь тайги. Вот так встреча… Если б на ямах так не трясло машину, может пассажиры задремали, а я выпрыгнул бы незаметно. Но от такой тряски и мёртвая коза оживёт.


Значит, я шёл хорошо, около двухсот километров одолел. Шёл хорошо. Да, хули толку. Шёл и пришёл. Вот так и кончен мой побег очередной. Четвёртый по счёту, плюсуя неудачный подкоп, на который я потратил целый год.


Забуксовали в речке. Воды по оси, а внизу на дне муляка. Толкали все и меня затруднили. Хоть я-то особо не упирался. Мне чем хуже, тем лучше. Надо было мне машину попортить перед попыткой уйти от них. Продукты оставались на виду – литровая банка с сахаром. Всыпать в бак и приехали. Не додумался. Может с этого рая; и не вышло б ни х-я, но попытка – не пытка. Буксовали долго. Может бензин кончиться. Запасной канистры я не заметил.


Взмокли. Устали. Сели на бережку перекурить, перегрызть остатков вчерашнего мясца. Поджечь бы машину. Тогда убьют точно. Передохнули. Нарубали веток, подложили под колёса. Буксовали два моста, правая сторона. Но всё повторилось снова. Толчки, качки, крики «Раз-два взяли!», брызги воды и грязи из-под колёс. Вырвались. Останавливаться Хакас не стал, ехал на первой передаче, а мы бежали на ходу по колено в воде. Все вскочили в кузов, и только мне со связанными руками было трудней. Втянули Карзубый с Худым. Поехали. Они-то домой. А я в тюрьму. Кому радостно, кому не очень. К вечеру добрались до райцентра. Меня высадили во дворе райотдела милиции. Завёл Мясник. Дежурный, развалившийся на кушетке, вскочил:


–  Замкни на время внизу. Я выясню, кто он и откуда, решение примем соответствующее полученной информации. – Приказал он сержанту. Да, что там неясного, если на « Доске Почёта» - «Их разыскивает милиция»,  я уже заметил свою морду, только самого непохожего качества. Они утром присмотрятся внимательно и опознают беглого ЗКа из седьмой зоны. Вот радости-то сколько всем. Вот натешатся и синие менты и краснопёрые ВВ. Эх, судьба - судьбинушка. Говорят, с бедой надо переспать ночь. Вроде полегчает. А в русских сказках – «утро вечера мудренее»… мудрее…ошибка или фольклор?


В камере было пять человек – двое пьяные, трое полупьяные. Двое грызлись между собой, выясняя какие-то давние делёжки спиртного. Камера просторная. Нары из досок. Я поприветствовал хату как положено и прилёг в дальнем уголку – полежать, помыслить.


Но спокойствия не удалось испытать. Лезли варнякать, расспрашивать откуда и кого знаю. Порожняки пьяно-тошнотные. Потом потеряли ко мне интерес так же быстро, как и проявили. Что я мудрого мог придумать? Моя фотография на «доске почёта». Даже бить не станут и так всё ясно. Запрос – подтверждение. Через день – два заберут. Кому-то похвала, а мне новый срок. Действительно каждому своё. Я заснул незаметно и спал до самого утра. Дежурный вывел всех во внутренний двор на оправку. «Вот и рвануть можно!» - подумал я с радостью, осматривая невысокий забор из досок, как и положено в таёжном краю. Дурковатая собака бегала по длинной проволоке, звеня по ней цепью и одетым кольцом. Дурковатая потому, что не проявляла интереса к ЗКа. Так это же хорошо. Умноватых я насмотрелся. Те аж облизываются норовя кровицы зековской хлебнуть.


Ну, вот и рывок. Два мента сонные со вчерашней похмелюги.  Даже правильное определение не могу дать. Если вчера пили, то похмелье сегодняшнее. Автоматов нет, а из пистолета таким стрелкам попасть трудно. До забора тридцать метров. Все метры бежать не надо. Попробовать спокойно подойти, как можно поближе и на забор. Посёлок небольшой. Вокруг тайга. Я, как бы задумавшись, вялой походкой побрёл в сторону забора. Шаг, ещё шаг, не спеши…


– Конец оправке! Все в камеру! – заорал старшина. Как послушное стадо баранов все поплелись к двери. Быстро. Принято называть организовано.


–  А тебе особое приглашение надо? – старшина обратился персонально ко мне.


–  Да не надо. Я как все.


–  Ну, так топай в камеру. О, стой! Где-то мы с тобой виделись. Ну-ка, ну-ка, погодь, паря! Ну, где же мы виделись..?


–  А-а, вспомнил! – с облегчением, как на унитазе, выдохнул он. – Вспомнил! Я же твою морду клеил среди «почётных граждан». Ты же в розыске уже недели две висишь! Однако попался! От Советской власти не убежишь! – почти торжественно, как на партсобрании, закончил Старшина свои поиски и воспоминания. Облегчение и счастье светилось на туповатом и сытом лице человека, представлявшим собой эту Власть Советскую в этом маленьком таёжном городке. Ну, вот и запрашивать не будут. Только сообщат.


Переспал ещё ночь. К обеду следующего дня за мной приехали. Приехали поездом. Два рядовых, два сержанта,  и старлей. Пять человек. Почётно, с уважением. Назад ехали в купейном вагоне. Я в наручниках. Охрана с пистолетами. В вагоне с автоматом не развернёшься. Поэтому автоматчики дежурили в тамбурах, а остальные со мной рядышком. Проехали Канск, до Решёт оставалось немного. Не били. Выражали подобие восхищения: далеко ушёл, ушёл грамотно. Но главное НЕ БИЛИ. Удивительно. В Решётах пересадили на местный поезд северной ветки, на зону. Кинули ночью в БУР, в одиночку. Вот и кончились бега.


Наутро БУР ревел:


–  Стреляный, привет! Седьмая хата тебе подогрев шлёт!


–  Везучий, из третьей хаты тебе курево!


–  Дак, я не курю!


–  Всё равно привет! Двадцать один день погулял ты! Очко! Цифра святая!


–  Мужики, - крикнул я на решётку, - что с Эстонцем, кто знает? Что с Кержаком?..


–  Не слыхать, видать ушли… с концами…


–  А что со Зверем Азиком? – послышалось из крайней камеры.


–  Погиб. Похоронили его. Страшной смертью умер.


Мент ключами затарахтел по дверям. «Тихо ЗКа, бо не дрогнет рука!..» - рявкнул он исполнительский расстрельный афоризм.


Шнырь передал мне грев.(так называют тайком переданный в камеру хлеб или курево) Дежурняк отвернулся, вроде бы и не видел.


Шнырь шепнул коротко: «В штабе говорят, на крытку тебя готовят. Через неделю суд приедет на «удо»(условно.досрочное освобожд.) . А тебя, Зяму и Холода на крытую, материал готовят. Это тебе с седьмой хаты. Всё…»


Значит, крытка. Ну, что ж… Лучше, чем довесок к сроку. В крытой тюрьме тоже зеки живут. На проверке ДПНКа перевёл меня в общую пятую камеру. Там было четверо, я пятый!


Начался общий базар, порожняк с обменом – кто, где, когда… Тубик умер, «Узелка» убили, Саттара ночью закололи. Обычные зековские новости. Ах, библиотекарь повесился. Ну, надо же! Был интеллигентный, доктор наук.  Диссидент по уголовной статье. Не пережил вторжения Красных в Чехословакию.Так выразил протест.


Суд был быстрым, значит коротким. Восемь человек на «УДО» . Столько же на поселение (тяжкие статьи, не идущие на УДО, по отбытии две трети срока могли быть по суду отправлены в колонию – поселение). Нас  троих – на крытку с трёшкой в зубах.


И только Монголу опять не повезло. Монгол – это достопримечательность, легенда и ветеран уголовного мира. Он не был в законе. Сидит с тридцать седьмого года с малолетки. Сел в семнадцать лет и вот уже тридцать лет без выхода с довесками и раскрутками. Мать участница революции и гражданской войны. Заслуги и там и там. Ходатайствовала за сына во всех наивысших инстанциях и добилась, что Монгола третий раз представил отрядный на УДО. Первый раз в позапрошлом году отказали за то, что Монгол выиграл в карты гармошку. В прошлом тоже отказали за то, что проиграл эту же гармошку старому владельцу. Третий раз, сейчас, отказали по доносу стукача за то, что пытался опять отыграть гармошку назад… Только по «оперативной информации…», от есть бездоказательно и юридически необоснованный отказ человеку тридцать лет просидевшему в ГУЛАГе страны Советов. Их на зоне, как динозавров, было около десяти человек (сидевших по тридцать лет). Наимладший был Вася-Парабеллум. Он тоже сел по малолетке в пятнадцать лет, в сорок пятом году. В голодовку. Кличка «Парабеллум» из-за его пистолета. Он где-то выкопал – этого добра после войны хватало на всех. Вот только хлеба не хватало. Вася и залез в семенной склад. Взял не мешок, а чувал отборной пшеницы. Не рассчитал силёнки худого подростка – упал, его и привалило чувалом. Вася весил сорок пять килограмм, а чувал семьдесят. Подняться Вася уже не мог. Полузадушенного его спасли из-под чувала, ну и пистолет при нём нашли. То что без обоймы и без патронов, никого не интересовало.  Так не желавший умирать с голоду пацан стал матёрым уголовником по кличке Парабеллум. Это были странные люди. Они, может, были ненормальные или больные… Я не доктор. Но мир их сознания остановился в те годы ареста, в пятнадцать – семнадцать лет, таким и остался. А потом в этот детский мир полезли жестокие преступные «понятия», в борьбе за выживание прорезались зубы и когти. Они стали в преступном мире своими, авторитетными представителями. Их боялись и уважали. Пройдя Сучьи войны, получив по «раскрутке» «довески», они осатанели и стали жестокими, безбашенными. Они за долгие годы забыли о «вольной жизни». Она поблекла, выцвела в их представлении. Через громадную толщу лет её контуры просматривались искажёнными тусклыми эпизодами и уже не имели привлекательной ценности. Им уже не хотелось на волю. Их передержали. Главный сдерживающий фактор «свобода» перестал работать, тормозить. И это сделало их без страха и совести. В зоне они были в своей среде, в родной стихии. Как акулы в океане среди мелких рыб и рыбёшек. Они питались ими… Диктовали свои законы и понятия, живя по ним и требуя неукоснительного соблюдения от других мастей. Этих Акул боялись все. И зеки и менты. От таких можно было ожидать всего. Он может всадить нож или полосануть бритвой ни за что, по беспределу, а на сходняке во время толковища свои же и оправдают, обвинив жертву в Неуважении к авторитету. Их слово имело вес. Хотя на самом деле, это были искалеченные Красным Злом дети. Жертвы коммунистического образа жизни. Монгол молча плакал. Плакал впервые за тридцать лет отбытого срока. Не от потерянной возможности выйти на волю, а от соотношения величин, масштабов: тридцать лет и проигранная гармошка. Шили 58-ю,  дали по малолетке пятнадцать. Почти столько же, сколько прожил на свете. Из прошлой жизни больше всего его удивляли погоны на военных… При нём были петлицы. И он  утверждал, что победили белогвардейцы.


–  Ну, Монгол, чё ты раскис? – странно было видеть плачущим такого каторжанина. За слово «козёл» он убьёт не колеблясь ни секунды – от вора «в законе» до Хозяина зоны. С нами общались особо осторожно. И молодых предупреждали.


Хотел море увидеть. Я же с детства хотел. А мне уже скоро пятьдесят . Так и умру здесь. Не увидев моря не хочется умирать. Да и женщины у меня никогда не было. Хотел учительницу или медсестру изнасиловать, но это не то… Любовь с ножом и с криком. Интересно, чтоб сама… по согласию, я уж не говорю по любви. Пойду отрядного зарежу! Гармошка – выиграл – проиграл…  Убить бы, кто настучал…Суки! Падлы. Пойду ширнусь. Сил нет.


     «Ширнуться» - уколоться   -не зоне удавалось не каждому жаждующему. С анашой проще. Основным наркотиком была ханка. Сырец опиума. Изабретательный народ зеки.Ханкой пропитывали медицинские бинты, ею «крахмалили» носовые платки, разрешонные в передачах.Зек потом отрежет себе кусочик платочка,выварит и « баяном» в вену. На почтовых конвертах вместо клея мазали ханкой. Долго менты искали источники наркоты. Потом стукачи сдали тему куму.


Помню давно в БУРе Парабеллум признался, что тоже никогда не знал женщины.  Около десяти лет носил с собой фотографию из школьного учебника и при каждой возможности онанировал на круглолицее губа