Книга: Улыбка Фортуны



Улыбка Фортуны

Оглавление

УЛЫБКА ФОРТУНЫ

Ахто Леви

Часть первая

ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Прибытие

Рыжий и Серый

Застывшее время

Маленькие успехи

Кабинетная жизнь. Первая работа

Рефлекс авантюрной жизни

Обыкновенная жизнь

Сашко

Рыжий пристроился

Аквариум

Весна

Семейные заботы. Самурай

Будни

Несостоявшаяся любовь

Решение

Часть вторая

ВЫБОР

В зоопарке

Первые шаги

Профессор Русаков и первые впечатления о странном мире. «Тихий уголок»

На приеме у министра

Квартира, гарнитуры.

Слава, личная жизнь.

Концентрат.

Посетители, в которых попробуй разберись...

Странные люди, странные дома, непонятные интересы и незаслуженные обиды

Серый обзаводится диковинами

Чебурашка

Письма

Только безнадежный эгоист пьет из родника радости в одиночку

Волчья ночь. Рассказ о том, как родилась и умерла ненависть

Родные места. Бессоница


УЛЫБКА

ФОРТУНЫ

Ахто Леви

РОМАН


Другу моему Зое

Часть первая

ЧТО БЫЛО ПОТОМ


...Снова дорога. Снова ритмичный стук колес. А впереди — жизнь. Кто знает, может быть, еще не все потеряно. Смотрю на мелькающие за окном леса и реки, города и села и думаю о том, что было бы здорово никуда сейчас не ехать, а быть там — на острове, лучше которого — я ведь это знаю как никто другой — ничего в мире нет. Построить бы там в лесу домик и работать, а утром, просыпаясь, слышать гул моря, а по вечерам шелест вековых дубов, и в окно доносятся запахи трав и можжевельника... Но для меня это только мечта, вернуться на родину я не могу, еду в чужие края и не знаю, что меня ждет. Не везло мне на родной земле, и я почти суеверно ощущаю дыхание «злого рока» повсюду на родине. Уничтожить нужно это ощущение, иначе жить будет невозможно. А уничтожить это можно только одним путем — уехать в другой край. И вот я еду.

Я не боюсь будущего, хотя и непривычно мне на воле. Бог ты мой! Всю жизнь я только и делал, что стремился к ней — к свободе, сколько раз бежал из тюрьмы, так неужели теперь, достигнув свободы законным путем, я испугаюсь ее?.. Нет, я ее не боюсь. Я ее жажду и от сознания, что я на воле, без конвоя, могу ехать куда хочу, от сознания этого пьян. Поезд мчится, и пускай себе мчится быстрее, пусть несет меня в нормальную человеческую жизнь.

Как ни странно (а это действительно странно, потому что кого-кого, а Белокурова, как и других воспитателей колонии, на воле я не собирался вспоминать), но именно Белокуров мне вспомнился. На вахту, за зону, на волю — всюду провожал меня он. За ворота колонии он меня вывел 12 октября 1963 года, и это был прекрасный день, хотя начался он грустно — утром стало известно, что в Париже умерла Эдит Пиаф. Я мало ее песен знаю и немного знаю о ней, но был бы готов просидеть в какой угодно тюрьме столько лет, сколько надо, чтобы продлить ее жизнь. Да, 12 октября капитан Белокуров еще раз на прощание строго сказал, чтомоя дальнейшая судьба теперь в моих руках и от моего желания честно жить и работать зависит мое будущее. Наверное, он прав, во всяком случае у меня нет основания ему не верить.

Самое главное для меня вначале — найти работу и крышу над головой. Белокуров утверждал, что это не проблема. Работы мне бояться нечего — все четырнадцать лет тюремной жизни от меня требовали работы, так неужели в тюрьме моя работа, труд мой был нужен, а на воле — нет? Вот только профессии у меня нет, это скверно... Хорошая скорость у моего поезда, пусть мчит, чтобы я скорее судьбу свою встретил, скорее начал жить так, как мечтал всю жизнь—равным среди людей. Будут у меня друзья, будет любовь. Не так уж много я хочу...

Стучат колеса, и стук этот наполняет тревожным ожиданием, надеждой. Сидя в вагоне среди других пассажиров, внушаю себе, что я уже такой же, как они, как все другие люди. Но все же, видимо, я еще отличаюсь от них: почти каждый пассажир в моем купе стремится меня чем- нибудь угостить — домашними пирожками, бутербродом, пивом — чем угодно, и это очень кстати, потому что денег у меня уже почти нет, и я смотрю все время в окно, делаю вид, что совершенно равнодушен к еде, которая в пути занимает немало времени. Но мои спутники этому, видно, не поверили, и это прекрасно. Я им благодарен не только за то, что был сыт, но, главное, за то, что это обнадеживает. Возможно, постоянные нудные нравоучения Белокурова вовсе не пустые слова, как мне тогда думалось. Значит, он прав и во многом другом... Чудно: неужели на воле я поверю тому, над чем смеялся «там»?

Стучат колеса. Одна добродушная дамочка неизвестно из каких побуждений, прежде чем сойти на своей станции, достала флакончик с духами и брызнула мне на воротник. Еду теперь, благоухаю...


Прибытие


Тюрьма — место нехорошее. Хотя, конечно, и там люди живут. И когда он в последний раз скатапультировал из этого заведения, где из тридцати двух прожитых лет провел добрую половину, он твердо решил удержаться на воле.

Чтобы избежать встреч с бывшими приятелями и представителями милиции тех мест, где ему раньше доводилось бывать, он поехал в маленький город на юге, расположенный географически достаточно далеко от мест его былой «славы». И хотя в этом городе у него не было ни единой родной души, здесь он начал свою жизнь заново.

Однако первый, кого он встретил в этом городке, был Карась — бывший дружок, который ввел его в круг своих приятелей, мало отличавшихся от прежних друзей, просто для него они были люди новые и с ними можно было себя поставить тоже по-новому. Словом, приходит человек из тюрьмы и, хочет он того или нет, но принимает его скорее всего среда, близкая к той, в которой он жил, которая его порой по полету узнает, хотя он уже лететь к ней и не собирается.

Карась был большим ценителем «водных» процедур, и каждый вечер, прежде чем разойтись по домам, они подолгу сидели в какой- нибудь пивнушке, хотя Серый никогда к этому занятию особого пристрастия не имел. Ему в то время, кроме как в пивнушках, больше и негде было общаться с людьми, потому что проживал он по старому бродячему стандарту на вокзале, где общаться можно было разве что с милиционерами (пассажиры по таким собеседникам, каким был Серый в те времена, не шибко тоскуют). А милиционеры... Их общество его не устраивало: «Гражданин, уберите ноги со скамейки!» «Гражданин, вы почему никуда не едете?» «Гражданин, на скамейке спать нельзя!» «Гражданин, гражданин...», пристают без конца. Не понимают, что и он не дурак поспать в теплой постели, да не получается.

За два месяца, прожитые им на вокзале, он побывал на заводах, на стройках, на мясокомбинате и даже в совхозах. Но нигде от его появления в восторг не приходили. Куда уж тут в восторг! Директор мясокомбината, например, не переставая хлопать его поощрительно по плечу, рассказал, будто в порядке анекдота, как на машине скорой помощи ухитрились вывезти с его комбината свинью, вынесли ее, бедную хрюшку, под простыней прямо из холодильного цеха на носилках, как больную...

Что же касается директора кирпичного завода, тот безошибочно определил, что у Серого язва желудка и отказался взять его на работу, полагая, что физический труд ему противопоказан. Напрасно Серый доказывал, что язва для него, что клапан для паровой машины, что он без язвы ожиреет, приобретет инфаркты, инсульты и черт знает что еще!

Тут самое важное, — размышлял он, — где жить (в столице ли, в другом каком городе). Там, где тебя знают все кому не лень, попробуй там стряхнуть с себя их внимание. Если человек изъявил желание прекратить крайне вредную «деятельность», какой является воровство, то лучше всего это подтверждает тот факт, что он стремится домой: жить в среде, где тебя помнят по твоим темным делишкам, — удовольствие небольшое. Лично Серый таким мужеством похвастать не мог.

В столицу Серый не стремился, в областные центры — тоже. Приехал он в район, нашел начальника. Начальник не герой — обыкновенный человек, следит за тем, чтобы дела в его хозяйстве шли без сучка и задоринки. А тут на тебе, появляется «сучок» — Серый Волк. На что же, спрашивается, он нужен этому районному начальнику?

Ходил Серый к начальнику милиции маленького южного города и трепал ему нервы. Тот вполне вразумительно объяснял, что не может прописать Серого на собственную жилплощадь, поскольку он недавно женился, и советовал Серому поискать самому себе жилье и тогда обещал прописать. Эти переговоры длились долго, пока начальнику не надоело. Приходит Серый как-то, а ему говорят: «На совещании». Затем: «В командировке», «Заболел», «На конференции», «В отпуске»...

Конечно, чтобы не морочить себе голову, погнал бы он Серого из города в двадцать четыре часа, но у Серого в кармане бумажка — направление. Начальник Серого не погнал, был вежлив, но часто встречаться с ним, естественно, не хотел...

А Серый усердно искал себе жилье, ходил по улицам, по домам, показывал, по требованию хозяев, паспорт и выслушивал один и тот же ответ: «Нет!» Когда паспорта не требовали, Серый сам предупреждал, что только освободился. Собаки лаяли на него во всех дворах, а хозяева говорили: «Нет!» Случалось, говорили «да», но тогда просили двадцать рублей за уголок. Где же было достать ему такую прорву денег! И уже он говорил: «Нет».

На работу его не принимали, потому что он нигде не был прописан. А не прописывали, потому что некуда было. А жить надо было... Деньги он пока добывал. Небольшие денежки — за два-три рублика перекапывал огороды тем собственникам и дачникам, которые сами этого делать не желали. Еще заборы ремонтировал. Днем он высматривал себе работу, определяя, что в доме нет мужчин, затем ночью ломал забор, а уж на следующий день за трояк его ремонтировал.

Поскольку он постановил жить честно, то новые заборы он не ломал, а только старые, шаткие, давно требующие ремонта. В деревянных заборах в городке недостатка не было, жить до поры до времени можно

было, но это только древний грек Диоген мог жить себе в бочке.

Вот тут и встретил он Карася. Тому жилось трудно, потому что его одновременно мучили жена, любовница и теща — раздирали на куски, требуя от него денег, которых у него не было, потому что невозможно заработать на такую ораву женщин. Не зная, как делить между ними свои скудные заработки, Карась относил их к Барабану.

Барабан — прозвище постоянного и бессменного хозяина комбината «Пиво — воды» с элегантным названием «Бар», невзрачной хибары в тупике между домами. Здесь мужчины с утра до вечера обсуждают различные проблемы, от очередного футбольного матча до событий международного значения. Постоянным посетителем этого заведения, помимо своей воли, заделался и Серый Волк.

Нигде не знакомятся мужчины так быстро и легко, как в пивнушке за одним столом. Здесь они снюхиваются так же просто, как собаки на помойке. Карась, приведя Серого к Барабану, разумеется, сообщил, что Серый «откинулся» от «хозяина», где приличное время находился (говоря на человеческом языке — освободился из тюрьмы). Никакого удивления это у приятелей Карася не вызывало: кто из них не лопал «хозяйские» щи!

Кроме пивной Серый открыл в этом городе целых три парка. Особенно ему полюбился один, у самой реки. Вечерами, когда было не холодно, он часами сидел в темноте, на скамеечке, поближе к реке, вспоминая родину, старый парк у пруда, образовавшийся из защитного рва древнего замка. Что может сравниться с красотой родного угла!

Ты глядишь на черную, блестящую в лунном свете воду, слушаешь шепот камыша — тихо вокруг, все спят. И замок, столько повидавший за века, тоже спит. Ты один, вокруг никого — только камыш, ветерок и дикие утки... И ты сам такой же, как они... В такие минуты нет никакой другой печали, только боль от ощущения уходящего времени, уносящего в прошлое и уток, и камыш, и тебя самого вместе с твоими драмами, хорошими и плохими поступками.

Однажды, когда он ходил по домам в поисках жилья, он понравился одной доброй женщине — домохозяйке. Расспросив Серого о жизни, она накормила его борщом, а на прощание дала с собой баночку домашнего варенья. Было еще не очень поздно, и Серый отправился в свой любимый парк, чтобы провести там совещание по вопросу своего положения и дальнейшего поведения. Устроившись на любимой скамейке, открыв баночку, он угощал себя вареньем; ягоды из-за отсутствия ложки доставал пальцем. Издали неслись звуки музыки, и в сочетании с чистым прохладным воздухом все это было прекрасно.


...На Урале уже снег, на моем родном острове все еще дожди, а здесь днем жаркое солнце и только ночью холодно, сыро. Но самое удивительное здесь утро — теплое, с пряным запахом дыма от сжигаемых повсюду опавших листьев. А сизые дымки поднимаются прямо вверх—безветренно...

Основным моим собеседником в эти утренние часы сделался Белокуров (вот приобрел компаньона!), впрочем, и по вечерам нередко возникала необходимость общения. Скорее всего, он не кривил душой, когда рассказывал нам о всевозможных разумных решениях общества по отношению к таким, как я, — законы о трудоустройстве и другие гуманные законы — все они действительно существуют и действуют. Только лучше бы он не только о законах рассказывал, а прямо сказал; «Приедешь ты, брат, в пород твоего назначения, люди — они всюду живые, и везде на тебя будут смотреть как на близкого родственника черта; твоя задача — терпеливо и тактично приучать людей мириться с твоим существованием и зубами вгрызаться в жизнь, завоевывая ее шаг за шагом, по кусочку удерживая захваченное, расширять плацдарм; хоть на четвереньках, хоть ползком, но удержаться, и никаких фокусов, никаких зигзагов в сторону от взятой линии...»

Нет, товарищ Белокуров (теперь-то я уже могу тебя так называть), ты был не прав, подготавливая меня и других к тому, что, отбыв наказание, искупив свои грехи с баграми в руках, мы естественно и безболезненно войдем в нормальную жизнь... Хотя теоретически все так, ты забыл сказать, что практически это право каждый из нас должен уже на воле еще раз отвоевать, ежедневно, ежечасно побеждая недоверие — не только в окружающих, но и в себе самом... Доказательства? Пожалуйста. Моя теперешняя жизнь...


Невеселые рассуждения Серого прервал невесть откуда взявшийся тип.

— Чего пальцем жрешь! — рявкнул он. — А ну, покажь документы!

Несло от него винным перегаром. Серый, решив не связываться с

пьянчугой, встал и пошел прочь. Но тот шел за ним и, накаляясь, рычал:

— Документы покажь, кто ты такой?

Тип был здоровенный, одежда на нем помятая и, очевидно, грязная. Серый послал человека на образа. Он поступил неосмотрительно, в этом его убедил здоровенный кулак пьянчуги.

Зафиксировав трещину на левом зубе мудрости, а также «фонарь» под правым глазом, Серый установил для себя бессмысленность сопротивления ввиду исключительной силы вышеназванного кулака. Он сунул типу варенье: «На, держи!» — и пошел прочь. Удовольствие от того, что тебя бьют, все понимают, сомнительное, поэтому ноги вынесли Серого из парка с восхитительной скоростью.

Он отправился на автобусную остановку, там толпилось много народа — преимущественно мужчины. Рядом с ним оказалась стройная девушка, но ему, откровенно говоря, было не до нее.

Подъехал набитый битком автобус, остановился выгодно для него: дверь оказалась прямо перед ним. Он поборол искушение ворваться первым и пропустил девушку.

Он был в чертовски плохом настроении, вдобавок ко всему невыносимо болела раненная когда-то нога, которую тип, видимо, успел бодануть. А свободное место перед девушкой никто почему-то не занимал. Серому очень хотелось сесть, но было неудобно лезть мимо девушки. Он тронул ее за плечо и сообщил, что впереди свободное место. Она на это отреагировала совсем неожиданно.

— Неостроумно,— сказала она,— перестаньте. Что вы о себе воображаете?!

Он зло протиснулся мимо нее и сел. Стало совсем грустно. Покосился на девушку, которую протолкнули вперед, так что она поравнялась с

его сиденьем. Она в отместку насмешливо пялила глаза на его «факел» и вздутую щеку. Отвернуться было некуда. «Ну и пускай смотрит, стерва! И кто в тебя, в такую,— подумал он,— влюбится, всю жизнь в девках просидишь». Однако, еще раз на нее посмотрев, он начал в этом сомневаться: очень мордашка у нее симпатичная оказалась. «Жаль только,— размышлял он с грустью, — что такой ехидне такая прекрасная физиономия досталась». Но это всегда так: если такая живописная особа — считай, что зануда. Женщины от сознания своего внешнего превосходства портятся невероятно».

Ночью, ворочаясь на твердой скамейке в зале ожидания, он ни с того ни с сего размечтался об этой Ехидне. Его воображение наделило ее зачем-то чудесными качествами — добротой и даже умом. Он, конечно, понимал, что такая женщина — всего лишь плод его воображения, но это был чертовски вкусный плод.

На следующий день он отправился в поликлинику к зубному врачу, да и с «факелом» что-то нужно было сделать, уж очень он ярко светил. Насчет зуба врач решил просто: вырвал. «Факел» помазали неопределенного цвета вонючей жидкостью. Затем в комнате бытового обслуживания при вокзале отутюжил брюки, после чего удалось отыскать работенку: одной тетке за десять рублей выкопал траншею в тридцать метров под водопроводную трубу. Боже мой, что это была за работа! Ведь если разобраться, разве в этих местах нормальный грунт? Это не грунт, а хлюпающее под ногами месиво из мельчайшего песка, глины и воды. Ты только что выкопал приличную яму, но не успеешь выпрямить спину, как она каким-то образом снова наполнилась этой кашей, и, проклиная всех чертей, опять начинаешь ее очищать. Мартышкин труд!



А вечером он на вокзале встретился с Карасем: Познакомился Серый с Карасем когда-то в местах не столь отдаленных. Сидел Карась за казенное вино, которое умудрился продать. Шел он, видите ли, с друзьями. Остановились у магазина, как оказалось винного, и травят анекдоты. А у входа в магазин стоят три бочонка вина. Стоят друзья, стоят себе бочонки. Друг другу не мешают. Тут подходят какие-то мужики, по виду деревенские, спрашивают — не продаются ли эти бочонки. А почему бы и нет? И Карась, представив себя на минуточку в силу артистического дарования продавцом этого магазина, продал бочки.

Получив деньги, друзья, не дослушав анекдота, поспешно удалились. Настоящий продавец едва догнал свои бочки и удивленных покупателей. Вино укатить они не успели, а Карася закатали на три года.

Освободившись, он приехал в этот город и женился. Теперь у него уже был сынишка трех лет — великий часовщик. Все часы в доме «отремонтировал» так, что Карасю пришлось обзаводиться петухом, чтобы по утрам не просыпать на работу.

Когда Карась с Серым подходили к заведению Барабана, Серый заметил долговязого человека, чесавшего спину об угол «бара», из которого он, по всей вероятности, только что вышел. Человек показался ему знакомым — большого роста, в помятой одежде.

— Это Рыжий, — сказал о нем Карась, — удар у него страшный, а левый... почти смертельный.

Да, разумеется, это был вчерашний знакомый Серого, проверявший в парке его документы. Карась продолжал говорить о Рыжем, что бог отвалил ему здоровья чрезмерно, что переломать руку ближнему для него пустяковое дело, а если он кому-нибудь двинет по жевательной аппаратуре, ни один стоматолог ничего не соберет...

Они вошли в «бар» и уселись за свободным столиком в углу, к которому тут же подсел какой-то знакомый Карася.

— Женька,— представился он Серому.

Это был внешне эффектный малый лет под сорок, длинный, тощий, с тонким лицом, нос с горбинкой и под ним черные усики; его большой рот блестел золотыми зубами. Одет он был как министр иностранных дел: модельные ботинки на кожаном ходу, дорогая рубашка из белой непонятной ткани, костюм с иголочки, «селедка»... А черные глаза Жени украшали длинные, как у девушки, ресницы. За счет этих ресниц он, оказывается, всю жизнь и существовал, потому что был авантюристом именно по женской линии. Прозвище у него было — «Жених».

В былое время работал он по нехитрому методу: он — жених, то есть «влюбляется», становится женихом. Войдя в доверие, исчезает затем с деньгами невесты, чтобы начать женихаться где-нибудь в другом месте.

Немного погодя к ним подошел и Рыжий. Он занял последний свободный стул и с профессиональным интересом стал рассматривать «фонарь» Серого, но свою работу, очевидно, не признал.

Заказали выпивку, закуску и торжественно принялись за дело. Первый тост провозгласили «за свободу». О, как она прекрасна, свобода! Выпили с чувством, закусили и стали вспоминать «золотое время», когда еще не существовало бригадмильцев и народных дружин, когда жилось проще и вольготнее и можно было жить без прописки где угодно! Теперь же, не успел Рыжий найти «крышу» у Антошки — бывшего спекулянта и ростовщика, как тот ему предложил немедленно явиться в милицию и договориться насчет прописки. При этом Антошка внушительно заявил, что сам капитально уважает законы, что ничего «такого» он больше не принимает (а раньше хоть трактор умел продать, только пригони), что завел он поросят и огород.


Рыжий и Серый


После первой бутылки Евгений показал широкую натуру — заказал другую, затем сообщил, что женился. Всем стало смешно. Видя, что ему не верят, Евгений не на шутку обиделся и полез в карман за паспортом.

— Штамп есть?

Штамп был. Все удивились, Женька объяснил, что уже год страдает, потому что утомительно, да еще и баба ревнивая попалась. Но другого выбора у него не было — уж очень не хотелось ему работать, да и надоело, оказывается, ему обманывать несчастных женщин.

За малым исключением, все присутствующие не сомневались, что не обманывает лишь тот, кто всех глупее. Поэтому Евгений с легкостью доказал, что, невзирая на все, живет он неплохо: жена его работает дамским парикмахером, прически разные делает с «левым» лаком и прочей ерундой, деньги зашибает. А что ревнивая... Какая баба не ревнивая? Порода у них такая.

Войдя в азарт, Евгений стал убеждать и остальных жить по его методу. Особенно это относилось к Рыжему, ибо выяснилось, что ненавидел Рыжий любой труд. Был он когда-то «честным» вором, грабил «технически», без применения грубой физической силы и соблюдал воровской «закон». Теперь же с «законом» покончили, поэтому Евгений и просвещал Рыжего, внушал ему, что система прописки — не калач с дыркой и считаться с этим явно стоит. Одно из двух: если он, Рыжий, пропишется, ему и на работу надо будет устроиться, уж за этим проследят в уголовном розыске, а если Рыжий не захочет прописаться, то будут его гонять с места на место и в конечном счете привлекут за нарушение паспортного режима. Так что выход для Рыжего практически один — жениться.

— Приспосабливайся, — говорил он захмелевшему Рыжему, — жизнь требует жертв. Только вот что, прочитай парочку книжек. Попадается ничего мазня. А главное, надо тебе поучиться технике культурного разговора, чтобы от людей не отличаться. Сейчас, знаешь, прогресс! Нам, брат, никак нельзя отставать.

В этой компании никто всерьез делами другого не интересовался, поэтому и планы Серого на будущее никого не волновали и, наверное, никто не счел бы их разумными, за исключением разве что Карася, который имел специальность электрика и работал в городской котельной.

И все-таки было приятно сидеть в ярко освещенном зале и чувствовать тепло от выпитой водки и горячего чая. Да и скучно одному. Все

ходишь по городу, ищешь, а поговорить не с кем. Прямо хоть вой от одиночества. Однажды Серый решил: «Поговорю-ка с кем-нибудь о чем- нибудь». И обратился к первому встречному:

— Извините, скажите, сколько времени...

Вот, собственно, и весь разговор, а и то веселее стало. Да, как ни верти, а человеку без общества не обойтись, знакомцы Карася пока единственные, с кем Серый мог поговорить. Он нисколько не сомневался, что Рыжий скоро снова сядет в тюрьму и еще кого-нибудь потащит за собой. Ведь он будет искать компанию воров, не найдет их. Может, соблазнит мальчишек, которые жаждут романтики. Следовательно, подумал он, по городу ходит «крокодил» и никто об этом не подозревает.

А Серый ничем не мог мальчишкам помочь. Смешно, вот и он об общественной безопасности думает... у него своих забот по горло. К тому же он считал, что существуют специальные люди, которые за все это несут прямую ответственность.

Следующая встреча Серого с Рыжим состоялась в кино. Если человек спит на вокзале, это еще не значит, что он не должен ходить в кино. И даже то обстоятельство, что одет он паршиво, не может заставить его отказаться от такого маленького удовольствия. А тут идет он, встречает Рыжего. И главное, у того лишний билет имеется. Правда, фильм понять Серому так и не удалось, потому что Рыжий оказался некстати общительным.

Решив испытать метод Женьки, Рыжий сделался заядлым посетителем кино. И разработал такую систему: идет в предварительную кассу и покупает по два билета на все вечерние сеансы недели, один себе, другой — даме, не успевшей приобрести билет. Поскольку последние сеансы кончаются поздно, имеется законное основание напроситься в провожатые. Но беда в том, что все эти красавицы никогда не пускали его в дом и спешили от него избавиться еще за квартал от дома.

Несмотря на свои сорок лет, Рыжий выглядел молодцом. Бродячая жизнь, многих искалечившая, придала ему даже какой-то неуловимый оттенок романтичности. И однажды ему посчастливилось: «дама» пошла с ним. Он привел ее в ту комнатушку, где жил. Но «дама» держалась неприступно и, несмотря на старания Рыжего, поспешила отделаться от его гостеприимства. Может, из-за его «художественного» языка, результата первых шагов по изучению «культурного» разговора. Кто знает...

Сам он объяснил это тем, что, дескать, опыта маловато в этом деле, поскольку отношения с женщинами у него до этого были простые, если не считать нескольких «мурок», с которыми удавалось побаловаться в небольших промежутках от одного срока до другого, да еще «заочниц», с которых он «шкуру» драл.

«Заочницы» — самые несчастные женщины, хотя находятся они на воле, пока их «заочники» сидят в каталажке.

Начинается все с того, что получает какая-то из них письмо. Откуда? От кого? Ну конечно же, от «капитана дальнего плавания» (плавающего уже с десяток лет в тайге, в колонии со строгим режимом) или же от «студента юридического факультета». Письмо ласковое, как пушистый котенок. Появляются общие интересы, а раз так, можно и карточками обменяться. Ну конечно, ни один студент или капитан не пришлет изображения своей рожи, когда можно занять у товарища посмазливее... А затем уже можно и о любви заговорить, так как выясняется, что она, «заочница», мечта «студента».

Наконец, «студенты» признаются в том, что практикуются пока в тайге из-за сентиментально-трагической истории. И начинаются трели о грусти, одиночестве и чувствах. Конечно же, «капитаны» прощаются и «капитаны» достигают цели: сначала они получают письма, затем, в


целях повышения духовного уровня, бандероли с художественной литературой, а поскольку художественная литература не идет на пустой желудок, приходят и посылки.

«Студенчество» дипломатично не пишет о том, когда заканчивается переформирование его морального облика. Будучи оптимистично по натуре, оно надеется, что этот процесс не слишком затянется. Пройдут все условленные сроки, но «жены» своих долгожданных, выпестованных посылками и деньгами «мужей», увы, не дождутся.

бывает и иначе. Бывает, что именно «заочница» своим участием, своими добрыми, умными письмами дает колеблющемуся уму последний решающий толчок, помогает обрести веру в себя, в жизнь. Тогда заочная дружба действует на одинокую, ожесточенную душу, как бальзам. Поэтому достойны сожаления и презрения «студенты» и «капитаны», осквернившие пошлостью искреннее тепло сострадания.

Серый терпеливо слушал излияния Аркадия — так звали Рыжего. И постепенно завоевал его доверие: ведь Рыжему не так-то просто с кем бы то ни было общаться, его междометия о «суках», «гадах», «сволочах», «проститутках» и т. п. не всякий сумел бы переварить. Но организм Серого был к этому привычный.

Рыжего привлекало в Сером не только его умение слушать. Он запомнил, что Серый провел четырнадцать лет в тюрьме. И теперь, шагая рядом в неизвестном направлении, все старался поделикатнее узнать, за какие дела. «По городу ходит крокодил, и ему, конечно, нужно крокодилово общество»,— подумалось Серому.

— По указу, что ли, сидел? — спросил Рыжий, имея в виду, очевидно, указ от 1947 года, когда почти всех воров заграбастали за решетку.

— Нет, я по другой статье был определен, — ответил Серый, хотя был осужден именно по указу сорок седьмого года. Теперь, на воле, когда приходилось объяснять, за что он находился в заключении, Серый все старался сделать вид, что он, мол, честный в общем-то человек, а сидел за ошибочные убеждения. Скажи, что за кражи сидел, тут каждый покрепче за кошелек держаться станет, а от него, Серого,— подальше. И придется всю жизнь на вокзале вертеться. Однако Рыжий на этом не успокоился.

— А с кем ты сидел, с ворами? — спросил он.

— За четырнадцать лет с кем только не приходилось, — ответил Серый.

Но Рыжий пристал как банный лист.

— А из воров ты кого-нибудь помнишь?

Дались они ему, эти воры! Серый назвал наугад первые пришедшие на ум клички, вроде Генки Фиксатого или Саньки Мохнатого. Но Рыжий необыкновенно оживился.

— А-а! Генка Фиксатый?! Знаю. С Иркутска. Иркутянин... Был такой. В Тайшете я с ним общался. Понял? Загнули его там. Слышал?

Серый сказал, что не слышал, может, и загнули...

— Заходи как-нибудь,— предложил Рыжий при расставании и объяснил, как его найти. — Я бы тебя пригласил к себе ночевать, — сказал он, — но... знаешь, у Антона моего баба — ведьма. Боюсь, и меня она скоро выживет. А в гости заходи, потолкуем. Вообще давай держаться вместе. Мы с тобой на одной полочке сидим, поэтому давай вместе.

Насчет единой полочки Серый сомневался, но чтобы отделаться от него, сказал:

— Ладно. Только на старое ты меня не вербуй...

Рыжий хмыкнул то ли обиженно, то ли насмешливо.

— Об этом разговора не было. У тебя своя голова есть, — сказал он.

Ответ его был неопределенным — понимай, как хочешь.

Застывшее время


...Все к чертовой матери застыло — и вода в лужах, и жизнь вообще. Если корочка льда на лужах к полудню растает, давая воробьям возможность искупаться и напиться, для меня ничего не изменится, хотя напиться... отчего же? Это я могу сделать. И общество есть подходящее — единственные люди, мною интересующиеся,— Карась да Рыжий. Хожу по домам, по дворам, иногда с Карасиком — сделался для него почти ручным медведем: демонстрируя меня желающим как только что освободившегося, Карась для меня, «героя», выклянчивает у знакомых по стаканчику, ибо второй достается ему... Например, идем по улице, Карась кого-то останавливает. (Можно подумать, что он сейчас начнет расспрашивать знакомого, куда бы устроить Серого Волка... Как бы не так!)

— Ну, что? Дернем по стаканчику? — Карась обольстительно улыбается.

Возникает диалог:

— А у тебя есть?

— Не...

— Ну, постоим немного, кто-нибудь подойдет...

И мы стоим и ждем кого-нибудь.

Я — как спичка в потоке дождевой воды у тротуара, оторвавшаяся от одного берега, застрявшая где-то в середине потока, кручусь, не имея сил пристать к другому. А жизнь вокруг, судя по всему, продолжает идти так, как и до моего появления, она идет своим ходом, в определенном ритме, темпе, и кажется мне она довольно однообразной.

Алло! Где ты, капитан? Продолжаешь рассказывать в колонии о том, как надо начинать новую жизнь на свободе? Алло, капитан! Ты говорил: «Ваша беда в том, что вас (людей с прошлым) как магнитом тянет друг к другу, что вы не хотите общаться с нормальными людьми, не хотите вливаться в нормальную среду...» Кому из нормальных людей нужен я, капитан? Кому нужен такой вот Рыжий, капитан?

Жизнь идет своим чередом, в этом городе ничего не изменилось от того, что я сюда прибыл, «Я—человек пропащий». Так, что ли? Согласиться?..


Рыжего в те дни он не встречал. Как-то, вспомнив о нем, Серый решил разыскать его жилище. Дом этот был расположен на окраине города, а во дворе, как полагается, обитала злая собака. Он ошибся дверью, постучал к Антошке, к тому самому ростовщику, который теперь ничего не берет. Это был лысый дядя, пожилой, на вид добродушный. Он показал, как пройти мимо собаки к Аркадию.

Серый вошел в унылую темную комнату. Рыжий сидел с озабоченным видом на кровати, Женька — на стуле; перед ними на табуретке, заменявшей здесь стол, стояли стаканы с вином, лежали ломтики сыра. Пустая бутылка стояла в стороне. Друзья отлили из своих стаканов понемногу в третий и подали Серому. Выпили, и Евгений продолжил прерванный разговор. Речь шла все о том же.

— ...Душа родная около, раз! Питаешься не в столовой, где от угара, шума и треска кишки выворачивает, а кушаешь вкусную домашнюю пищу, два!..

Женька опять расписывал преимущества семейной жизни. Глаза его азартно блестели, но Рыжий коротко сообщил, что не везет ему с женщинами — не клюют.

Такому заявлению Женька откровенно удивился.

— А ты не того... — Евгений критически рассматривал Рыжего. — Есть такая поговорка: «По одежке встречают, по уму провожают»...

— Что ты хочешь сказать, дурак я, что ли?

Евгений сказал, что нет, он не это имел в виду, и стал задумчиво рассуждать.

— Тебе бы костюмчик какой-нибудь... лучше всего итальянский. Нейлоновую рубашку, венгерские туфли, транзистор бы японский... —говорил он.— Сразу внимание другое. Да и конура твоя обставлена паршиво. Разве можно сюда пригласить женщину! Не мебель — дрова. Софа?.. Вот-вот развалится, клопы, наверное, есть? Гарнитурчик бы тебе немецкий... ореховый.

Евгений презрительно оттопыривал губу и качал ногой. Рыжий был невеселый.

— Клопов нету, — сказал он. — Чего нет — того нет... Да разве они мои, эти «дрова»?

Конечно, Евгению следовало бы скумекать, что Рыжему тут ровным счетом ничего не принадлежало.

— Ну, это ладно, — согласился он. — А теперь насчет манер. Человек с тонкими манерами всегда сделает карьеру, даже в таких тряпках, как на тебе. Вращаться-то придется не среди кодлы какой-нибудь, а среди порядочных людей. Учти, — сказал он назидательно, — жизнь — это шахматы. Хороший шахматист не стремится выиграть, он только дожидается наиглупейшего хода противника, чтобы тут же сделать ему мат. Правильно я говорю? — обратился он к Серому, но ответа не дождался. Да и не нуждался он в ответе.

— В общем, дорогой, — продолжал Евгений, — с бабами главное — обращение. Когда идешь с ней по улице, по какой стороне ты от нее топаешь?



Рыжий смотрел ошалело.

— А надо по левой, чурбан! — сказал Евгений. — Когда поднимаетесь вверх по лестнице, ты — впереди; когда спускаетесь вниз — ты сзади. Во как надо! При выходе из трамвая: «Пардон, мадам!» — не забудь выскочить раньше и подать ручку. Не хитро, как видишь, а для них это самое главное. Им игра нужна. Ты думаешь, культурный человек откусывает хлеб от ломтика? А-а, нет. Культурный человек отламывает по маленькому кусочку левой лапой. Нож... Им режут мясо, но в пасть его не суют. Пищу в пасть себе толкаешь вилкой, а рыбу лопают только вилкой и хлебной корочкой. Немцы применяют две вилки, но ты же не немец... Салфетка... Рожу этой штукой не вытирают — не полотенце, а только лапы.

Рыжий угрюмо поводил плечами. Евгений, скоро наговорившись, попрощался и ушел, после чего Рыжий долго сидел насупившись, курил.

— Итальянский костюм... Венгерские туфли... Транзистор японский. Псих! На все это нужны бешеные деньги. Где же я их возьму?

Рыжий выжидательно посмотрел на Серого, но, не уловив сочувствия на его лице, сказал:

— Айда к Антону. Посоветуемся. Чего-то надо придумать. И знаешь что, давай держаться вместе. Тебе же тоже надо что-то делать. Удивляюсь, как тебя там, на майдане, мусора не выкурили еще.

Он удивлялся, как это Серого милиция еще не прогнала с вокзала. И вспомнились Серому предупреждения некоторых ребят в колонии: «Дружинников и бригадмильцев опасайся, как огня...» Однако за то время, что он уже пробыл на воле, на вокзале его беспокоили только в первые дни. Теперь же спать не мешали.

Пошли к Антону. Проходя через дверь, Рыжий бросил небольшой кусок колбасы собаке.

— Сколько ни стараюсь приручить эту тварь — бесполезно. Каждый день вот так: дашь колбасу (хлеб не жрет, гад) —пропустит мирно, не лает; не дашь — полгорода своим визгом поднимет. Вымогала проклятая!

Собака проводила их ироническим взглядом, торопливо заглатывая колбасу.

Антошка и его жена Марфа, сухощавая старуха, сидели за кухонным столом. Марфа увлеченно пожирала жареную утку, Антон на счетах проверял, очевидно, положение кредитов по исписанной школьной тетрадке. Выслушав соображения Рыжего относительно сложности создавшейся ситуации в том именно смысле, что по тюрьме он покамест еще не скучает, но работа для него и унизительна, и утомительна, а если еще взять в соображение тот факт, что исчезли куда-то с лица земли почти все хоть мало-мальски стоящие ребята (не говоря уже о том, как охамели легавые, вплоть до дворников), то жить стало совершенно невозможно, Антон, не переставая щелкать, повел такую речь:

— Жених ты, конечно, никудышный — никакого шику. Да ты спать больно любишь. А то вот в воскресенье на толкучку сходил бы... Придешь туда, что-нибудь скупишь подешевле, а в разгар толкучки отдашь за настоящую цену. Много-мало, но прибыль будет. А ты все спишь...

Глаза Рыжего недобро сверкнули: Не нравилась ему, видимо, такая речь.

— Ты что, спекулянтом мне сделаться советуешь?! — спросил он,

— А кто такой, по-твоему, спекулянт? — не обижаясь, задал вопрос Антон. И тут же сообщил: — Регулятор, улучшающий на добровольных началах снабжение в городах. Разве справедливо, что молдаване в мае уже нюхают розы, а украинцы в июне лакомятся клубникой, когда ленинградцам в это же время не хватает витамина «С»? А спекулянт... В Ленинграде нет вишен? В Одессе нет кофточек? Пожалуйста! Будут доставлены своевременно. И получается, что спекулянт помогает людям. И государству от него польза: он денежки залежавшиеся в оборот вытягивает. А какую прибыль получает от него авиакомпания!

Антошка умолк. Марфа перестала терзать утку и с уважением выпучила глаза на своего супруга.

Взглянув на Рыжего, Серый догадался, что сейчас тот непременно скажет несколько чрезвычайных слов, и мысленно его одобрил. Однако Антон еще не все сказал:

— Доживи до весны, — он не поднимал глаза от тетрадки, — зацветут розы, поспеют вишни, провернешь пару операций, поможешь людям по части витаминов. Парень ты молодой, здоровый...

— Хорош гусь! — проворчал Рыжий, когда вышли от Антона. — «Доживи до весны»... Ему что? Скоро свинью зарежет. Мясо жрать будет, а мы, значит, весну ждать должны...

И он разразился ругательствами в адрес Антона.

— Он бы меня в два счета выгнал, — сказал Рыжий, — но боится.

Я ему еще несколько лет назад мозги вправил. А теперь ему и милиции вроде боязно, потому что не прописан я. Но и меня тоже.


Петро


В тот вечер рассчитывать на приличную постель Серому не приходилось: в залах ожидания не только лечь — сесть было негде. Скамейки, прилавки буфетов и «Союзпечати», подоконники — все было занято, в залах духота — не продохнуть. «А ведь раньше ты не был таким барчуком, —посмеивался над собой Серый, — раньше тебе любой товарный вагон хорош был. На чердаках чувствовал себя по-домашнему, на колокольне церковной, помнится, недурно переспал. Дровяными сараями не брезговал, а тут...»

Перешел виадук, направился на запасные: пути. Там стояли порож-

ние составы. Подошел к пассажирскому, однако попасть вовнутрь не так-то просто: двери заперты, до окон высоко, не достать. Ходил от вагона к вагону и, наконец, нашел лазейку. Впрочем, дверь в тамбур была закрыта, но у неё было разбито стекло. Тут-то он и залез.

Внутри пахло масляной краской и даже в темноте чувствовалось, что в вагоне чисто. Видно, состав только что из ремонта. Так называемый рабочий поезд. Рядом стояли составы дальнего следования и мягкие вагоны. Но Серый решил не привыкать к роскоши. Снял одежду, свитер подстелил, а брюки повесил на верхнюю полку, под голову устроил ботинки — совсем как в былые времена. Улегся — красота!

Уснул сразу. Но через час проснулся. Прислушался — сомнения нет, кого-то черт принес. В нос ударил едкий запах махры, послышались тяжелые шаги. Это мог быть железнодорожник. А вдруг милиционер?

— Кто здесь? — спросил он громко, но на всякий случай вежливо.

— А ты кто? — ответил из темноты строгий голос.

Человек подошел и поскреб спичкой по коробке, осветил Серого.

— Я... проездом. В гостинице нет мест, на вокзале тоже... Вот здесь временно устроился,— объяснял Серый. Еще он добавил, что временно не работает, что его вопрос решается в исполкоме, что лично начальник милиции с ним знаком, и жена его, и еще что-то собрался добавить, но...

— И я... то же самое... проездом, — произнес строгий голос незнакомца.

Снова зажглась спичка, и теперь Серый рассмотрел неряшливо одетого человека лет под пятьдесят. Человек был высокий, худой, обросший, с Широким лбом, глаза умные; на нем тельняшка, на ногах — кирзовые сапоги.

— Меня Петро зовут, — представился пришедший, расстегивая куртку.

— Какого черта спать мешаешь! — от вежливости Серого осталось немного. — Отправляйся в любой номер и ложись. Гостиница бесплатная, а я тебе не администратор.

Человек рассмеялся и, буркнув «извини», послушно последовал совету, но через несколько минут появился снова.

— Не спишь? — спросил он.

— Нет.

— Поговорить охота.

— Давай.

Серый тоже назвал свое имя. Неудобно все же: человек, видимо, с открытой душой. Помаленьку разговорились. Собственно, секретов у Серого не было, тем более от таких парней, как этот. Незнакомец о себе, однако, неохотно говорил, скупо. Он предложил заварить чифирку и извлек толстую свечу и пакетик с чаем. Только теперь Серый заметил у него полевую сумку, из которой появилась еще и алюминиевая кружка, почерневшая изнутри и снаружи от постоянного чифироварения.

— Индийский, высший сорт. Но закус... засосать ничего такого особого нету.

Имелось ввиду что-нибудь солененькое.

— Только вот хвост засушенной трески,— сказал Петро, — но большой трески. Большой хвост. Хватит на двоих.

Осталось раздобыть воду. Как по заказу пошел дождь. Открыли окно, высунули кружку, набрали воды. Остальное было делом нескольких минут. Пили по очереди из одной кружки, дав ей остыть немного, небольшими глоточками — по два глоточка каждый.

— Глотаешь, как настоящий чифирист, — заметил Петро, любовно обнимая ладонями кружку.

Серый признался, что не очень это любит из-за сердца — бережет, но что пил когда-то, так что привычка сохранилась, И спросил незнакомца, откуда он.

— Сюда я издалека приехал,— сказал тот, — из Новосибирска считай, а в Новосибирск — из Томска. Но это не значит, что я-в Томске живу. В Томск я приехал из Омска, а в Омск — из Челябинска. Но и в Челябинске я не живу. Туда я приехал... М-да, конца этому -не будет. Да и какая разница, откуда я.

Пришлось согласиться, что разницы никакой нет.

— Ты грамотный? — спросил он вдруг. И, видя недоумение на лице Серого, добавил: — Писать умеешь? Мне письмо одно заделать надо. Сам я неграмотный. Читать умею, а писать вот не научился.

Он объяснил, что есть у него друг, которому непременно нужно написать, но подходящего человека до сих пор не попадалось. Бумага у Серого всегда имелась, и писать он любил.      ‘

— Что писать-то?

— Я говорить буду, а ты пиши.

И Серый писал. Петро говорил медленно, степенно, не останавливаясь.

«Здравствуй, Коля... пиши — Николай Гаврилович!

Что ты с Катей переписку держишь, я еще давно знал. Сам ее письма к тебе читал, когда ты в тюрьме загорал, а я на твоих нарах спал. Только ты ее от всех скрывал, прятал. Я и смолчал. А как мы сговорились бежать-то, ты ей, верно, и написал о том. А она всем сердцем к тебе рванулась, и такие письма от нее пошли, что и чурбан бы не выдержал. Ну, и ты качнулся — нет тебе охоты с нами бежать. А отказаться боялся, и нам сказать о том — трус ты, молодой еще. Я и решил, что тебе помочь надо. Вот потому и запер тебя в ту ночь в школе, где ты один остался науку одолевать. А ты небось всю ночь там перестрадал. Теперь зато, дурень, поумнел и понял, что я тебе не зла, а добра желал и от «крытки» спас (закрытой тюрьмы). А благодарность твоя мне не нужна. Ее благодари. Одно тебе скажу: из всех нас у тебя одного ОНА была, а с ней и воля и все твои мечтания об учении.

Наказ у меня к тебе. Выйдешь на волю — не воруй. Ну, а если жизнь тебе, может, не дорога, только словчи еще хоть разик, не жить тебе. До первой колонии доедешь, моей рукой тебя первый вор покарает и будет тебе «вышка» без суда и следствия за то, что ее обманешь, и она уже больше в нашего брата не уверует. Детей своих наделаешь, им скажи: Петро такой был. Велел Екатерину слушаться и на воле всю жизнь жить, нашей каторги не знать. Счастливо тебе, Николай! Наказ я тебе, как старший, даю. А Григория в расход пустили, царство ему небесное!

К сему друг твой бывший. Петро».

—      И все! На том и кончай.

Петро замолк.

— Адрес я писать научился, — добавил он тут же. — Как достану конверт, так и пошлю...— Еще одно письмо сделаем?

Серый вырвал еще лист из тетради и приготовился.

«Уважаемая Екатерина Сергеевна! — начал Петро.

Я Вам пишу и надеюсь, что Вы и есть такая, как я о Вас думал в то время, когда расстался с Николаем, который есть бывший мне друг по несчастью. Так потому, что я о Вас думаю хорошо, я Вам пишу это письмо. Есть у меня к Вам слово. Все меня считают сейчас человеком конченым. Срок у меня еще сидеть двенадцать лет. А сижу я с небольшим перерывом уже пятнадцать, и я уже теперь человек и впрямь конченый, потому что, наверное, дадут мне «вышак» за одно дело. Но только хочу сказать — я человеком остался и ценить добро умею. Вам за Николая, за Ваше отношение к нему — мой нижайший поклон. И не побрез-

гуйте Николаем, в нем человек есть, за что я его и любил, как друга и сына. Говорю Вам это сердцем. Хотя и нет никому дела до меня, хоть и отбросом я стал, а сердце-то у меня есть. С ним и помру.

Я в жизни ни перед кем не кланялся и не унижался, а Вам бы стал не только служить, а и прислуживать, потому что не побоялись Вы за Николая поручиться, срок ему сбавить помогли. Поверили ему и этим его спасли от червоточины в нем, так как он до Вас вор был, а теперь есть и будет человек. А что он Вас обмануть может — не бойтесь, не обманет, он не такой. И еще я Вам обещаю, чтобы Вы не волновались, — писать я ему больше не буду и беспокоить. Не по пути ему со мной.

Здравия Вам желаю. Петро».


Взяв письма, он молча начал очищать кружку от чая, хозяйство в порядок приводить. Глядя на заросшую физиономию нечаянного спутника, Серый повторял про себя строки только что продиктованных писем и, казалось, все еще слышал спокойный, степенный, немного строгий голос их автора.

— Ну вот, теперь тебе уже ясно, откуда я,— равнодушно сказал Петро. И предложил: — А что, будем спать? Спасибо за услугу.

Но теперь уже Серому спать не хотелось, и он спросил, действительно ли может Петро покарать этого Николая чьей-то рукой.

— Не знаю, не смогу, наверное, — сказал Петро. — Но ему об этом полезно не знать. Он, конечно, не дурак и сам все понимает и в жизнь воровскую уже не уверует. Но мне... верит. Знает: что сказал Петро — твердо.

— А почему тебе «вышак», — спросил Серый напрямик, — и за что пустили в расход Григория?

— Григория в беге смольнули. А меня почему?.. Что ж, парень, знать

мы один другого не знаем. Встретились ночью, а утро нас, может, в разных местах поймает. Потому, хоть и ни к чему тебе это, могу сказать. Человека я из охраны решил, случайно убил, когда бежали. И что плохо — человек тот хороший был, тоже молодой, службу нес, а к нам без злобы относился. И мы его за это уважали. А резал я его оттого, что темно было, не не узнал, да и узнал бы, все равно. В засаде он был и вдруг на нас вышел.

Серому хотелось узнать многое: куда он едет, что думает предпринять? Он снова, как раньше, почти физически ощущал безвыходность положения этого человека. И все же он ни о чем больше не спросил — неприлично. Однако Петро сам, будто в раздумье, произнес:

— Старика повидать хочу. Отец у меня еще жив... Старый уже совсем. И я не молод, с ним как будто ровесники. Крестьяне мы. И я крестьянином когда-то был... — Он тяжело вздохнул. — Мечта у меня была сделать кому-нибудь хорошо. Не вышло... Ну, спокойной тебе ночи. Ты. свою дорогу правильно решил, будь только понастырней. Сейчас у тебя дорога впереди, хочешь — тормознешь, хочешь — в сторону свернешь, твое дело. А только... сейчас время другое...

Пожав Серому руку, он ушел в соседний отсек.

Серый лежал с открытыми глазами, слушал шум дождя в ночи и думал.

«Этот человек — вор, — подумал он о Петре, — и все-таки человек. Но почему он стал вором? Почему оставил «старика», ведь он, видно, отца всю жизнь любил и едет к нему сказать свое последнее «прощай»? Он убийца. Для него все кончено. Он еще жив, но уже за смертью числится. Он сам это знает, и я знаю это, и все, кому станет известно, что он совершил убийство при побеге из тюрьмы,— все это знают. Но сейчас он еше жив, понимает, что дни его сочтены, и все-таки заботится об одном из тех, кто останется жить!.. Была бы такая сила, которая могла его


освободить от страшного груза совести, мучающего его, наверное, больше, чем страх перед расплатой, была бы такая сила, которая простила бы ему его жестокую жизнь с бесконечными сходками, убийствами, кражами, — он бы не ловчил больше, не искал легкой жизни, подобно Рыжему и Евгению, он бы стал пахать, не жалея живота, построил бы дом и сделал бы «кому-нибудь хорошо», чтобы хоть как-то, хоть частично расплатиться за постоянную жестокость вокруг него и в нем самом... «Не вышло». Он прозрел тогда, когда жизнь потерял, но почему не раньше?! Неужели нужно прожить жизнь, чтобы в конце ее осознать: я жил неправильно, если бы можно было сначала...


...«Время другое»... И он об этом говорит. Воры, словно рыбы, выброшенные на берег, задыхаются в сегодняшнем дне, как будто лишенном для них кислорода. Время, которое заставило профессионального вора трудиться и сделало невозможным существование воровского быта... Но с каким недоверием относятся люди к тем, кто оступился, как не замечают, не верят, что эти оступившиеся хотят жить другой жизнью...

Все говорят: «время другое»... Почему? Для воров время другое, потому что полетели их законы, а для других людей — не воров — как изменилось время? Я этого ничего не знаю. После войны обществу, наверно, было непросто, нелегко восстановить разрушенные города, разрушенную жизнь; сегодня это сделано, тогда, может, в этом и заключается понятие «другое время»? И жизнь ушла вперед уже настолько, что нанесла смертельный удар организованному миру воров дракону.

Дракон убит, но драконята, маленькие и побольше, они, конечно, живут. Каким же образом мне доказать конструкторам сегодняшнего дня, что я — не дракон? Не могу я грудью амбразуру закрыть, даже в космос вместо Лайки полететь не могу, туда уже люди летают... Тогда чем же?..


Послышался громкий разговор, беззаботный молодой смех, и опять по вагону загромыхали шаги. Тут же тихо, как тень, появился Петро и крикнул:— Кто идет?!

Шаги и голоса замерли, из чего можно было заключить, что это, должно быть, «свои».

Петро осветил прибывших. Перед ними стояли два совсем молодых и мокрых от дождя парня. Один — в обыкновенном дешевом костюме. Зато другой... Лет семнадцати, светловолосый, широкоплечий, он был одет в широчайшие штаны и куртку, похожую на фрак. Верхнюю губу его покрывал темный пушок, левую половину лица украшал здоровенный синяк. Он стыдливо отворачивался от спички, которой Петро освещал их, и его приятель объяснил:

— Он стеснительный.

Оба они были пьяны. Уложили их спать — места всем хватало. Но Серого злило, что обнаруженную им щель так запросто находили все кому не лень.

Пытаясь уснуть, прислушиваясь к пьяному шепоту юнцов, он почувствовал дикий приступ злобы. Какого черта, спрашивается, шляются эти тут по вагонам? Общество ведет борьбу с ворами, с профессионалами, такими, как Петро, например, но это еще полдела. «Честного» вора не стало, а вот такие «кильки», как выражается Рыжий, «желторотики», которые о «законе» и не слышали, шляются по вагонам пьяные. А где их мамы и папы? Небось в институтах заседают, на собраниях или дома кофеек пьют и беседуют насчет того, в какой из западных


стран меньше хулиганства и больше воровства, или наоборот, и что говорят ученые-криминалисты по этому поводу. Дискутируют!

На практике же простой милиционер эти проблемы решает, за теоретиков и родителей отдувается, и пить ему кофеек совершенно недосуг.

Серый представил себе молодого, здорового и беззаботного франта с синяком уже немолодым, уставшим, он даже по-своему набрался мудрости, но жизнь промотал, потерял ее, как Петро. Эти ребята еще молоды и сильны, они еще не устали. Им сейчас нужна разрядка физической энергии, нужен бокс, бег, самбо, танцы. Им так же, как когда-то Серому, нужны приключения — все равно какие и во имя чего. Потом... Уже потом человек начинает крепнуть умом.

А сейчас... Можно пугануть их тюрьмой, сказать, что в тюрьме плохо. Но что толку от этого? Тюрьма тому, кто в ней не был, неведома. Но «желторотики» слыхали, что в тюрьмах находятся «отчаянные» люди, вот этих-то «отчаянных» и хочется посмотреть. Понимали бы они, что тюрьма — вне времени и поэтому страшна, знали бы, что из себя представляют «отчаянные» люди... Вот это и нужно им каким-то образом показать, рассказывать об этом — бесполезно. И пусть Серый сам только что выскочил из тюрьмы, он — человек и не может не думать о судьбе этих юнцов. Он просто обязан дать этим молокососам надолго запоминающийся урок, пусть узнают, кто такие «отчаянные» и романтические люди, ночующие в пустых вагонах. С этим решением он встал, подобрал короткую доску, оставленную, наверное, кем-то из вагоноремонтников, и, подойдя к спящим юнцам, принялся нещадно лупить их. Они вскочили и дико заревели с перепугу. Появился Петро, и Серый ему коротко объяснил свои педагогические раздумья. Пока он был занят этим, желторотых как ветром сдуло. Насмеявшись, они с Петро легли снова, и теперь Серый заснул мгновенно.

Но эта ночь не была предназначена для отдыха. Вдруг ребра Серого ощутили ритмичный перестук колес на стыках рельс, до сознания дошло: «гостиницу» угоняют! Караул! Соскочив, он схватил в охапку одежду и ботинки и помчался на тамбурную площадку. Петро здесь не оказалось. Он крикнул в вагон: «Петро!», но ответа не последовало. Побежал искать — не нашел. Вспомнил его слова: «А утро нас в разных местах поймает»... Ушел, видно, раньше.

Прыгать пришлось на ходу, дорога была каждая минута: поди знай, куда уже занесла тебя эта чертова «гостиница». Обошлось все благополучно. Тут же на рельсах под дождем со снегом оделся и потопал обратно, в город. За час дошел. Дождь перестал, рассвело, и настроение улучшилось. Отдохнуть и согреться решил в бане.


Маленькие успехи


В тот же день Серого разыскал Карась, который сообщил, что искал его всюду, потому что нашел для него временную работу. Недалеко от пивнушки Барабана, на углу, стояла будка чистильщика обуви — старого инвалида дяди Вани. Серый с Карасем нередко там торчали, миролюбиво перебраниваясь со стариком, любителем пошутить, иногда вином его угощали, а иногда важно восседали напротив него на сиденье и позволяли почистить себе ботинки.

Дело у дяди Вани шло не очень бойко, слишком он увлекался международным положением и вообще политикой. Он целый день читал газеты, от доски до доски прочитывал все центральные, и клиента замечал только тогда, когда тот, уже взгромоздившись на сиденье, совал ему под нос свою ногу. Зарабатывал, конечно, не шибко. Зато спроси у дяди Вани про международную ситуацию, объяснит детально.

И вот он заболел. Вчера Карась из жалости к старику чистил за него ботинки и выклянчил для Серого ключи и право занимать будку до его возвращения.

Так Серый получил неожиданную возможность не только слегка заработать, но и спать без помех. Правда, лежать в этой конуре было исключительно неудобно. Примостив доску на сиденье, он спал на ней, ноги приходилось задирать вверх, зато... никого вокруг — красота! А насчет того, чтобы заманить клиента...

Во-первых, он действовал на гигиенические чувства -прохожих. «У чистоплотного человека,— говорил он,— всегда начищенная обувь...», «О ваших ногтях, сеньор, пусть вам говорит ваша жена, но вашим ботинкам определенно стыдно за вас...» А во-вторых, завлекал анекдотами: «Слушай, земляк, куда летишь? Садись, недорого анекдот продам. Ты слыхал про капиталистического зайца?..»

Клиент об этом зайце не слыхал. Заинтригованный, останавливается и садится. Рассказывая анекдот, Серый хватает его ногу и эдак между прочим чистит. Потом, между прочим, пожалуйста, полтинничек... «Почему полтинник? Положено двадцать?» Тут, милый, все в порядке: двадцать — за чистку (это Ване), тридцать — за анекдот (это Серому).

И какие только ноги не проходили перед ним! Чередовались ноги и ножки, а последние навели его на исключительно лирический лад, и он сочинил стих:


Вьются тропки по земле и тропиночки,

Дороги и дороженьки.

Ходят по тропкам, по дорожкам ботиночки,

В них ноги да еще ноженьки...


Когда не было ни ног, ни ножек, он созерцал жизнь улицы, пытаясь угадать характеры и род занятий прохожих. Получалась забавная игра, где он был вершителем судеб: вот он мысленно выдал одну сердитую старушку замуж за важного офицера и развил версию их совместной жизни.

Игра игрой, но только мимо проходили люди, молодые и старые, и все они были удовлетворены своей жизнью, даже те, кто казался сердитым. Это была, пожалуй, даже не удовлетворенность, а определенность. Идут два молодых человека, у них в руках книги, и говорят они оживленно о чем-то, с легкостью обмениваются непонятными Серому терминами — студенты или молодые ученые. Смогли бы они подружиться с ним? Возможно, они могут к нему неплохо относиться, но им должно быть скучно с ним, да и ему с ними. Зачем образованному человеку, пускай даже очень доброжелательному и любознательному, пускай очень воспитанному и предельно человеколюбивому, такой друг, как Серый Волк? Зачем людям, имеющим друзей с равными интересами, с равным интеллектом, зачем им дружба пускай самого что ни на есть благонамеренного, но малоразвитого жулика, хотя и бывшего?

Даже такая простая рабочая терминология (какую он слышит от прохожих), как-то: «оторвался прицеп», «остановился конвейер», «стерлись шестеренки», даже такие слова для него — как иностранный язык, которому Нужно учиться. Действительно нужно. И он понимал это так: нормальные люди живут в своем мире, а такие, как Евгений, Рыжий, Петро и даже Карась, — у этих будто бы свой особый, отгороженный от других мир. Серому казалось, что он сделал все, чтобы с этим миром расстаться, но, выйдя из тюрьмы, он не вышел еще из него. Чтобы выбраться из одной жизни в другую, надо много пройти. Грань между этими двумя жизнями — не тюремная калитка. Грань — расплывчатое понятие, а может, ее и нет, а есть постепенный переход с одной стороны

улицы на другую, постепенное слияние с нормальной жизнью. Ведь и улицу перейти нелегко. А если не улицу, а целую площадь надо перейти? Или, как у Петра, — обрыв... И нет ни моста, ни туннеля, нет перехода? Или, может, будка чистильщика является переходом?

Конечно, быть чистильщиком молодому и здоровому человеку не годится, это даже унизительно. Но это и есть шаг в преодолении барьера недоверия. Если человек стоит больше — он своего добьется. А потом... Будка чистильщика для Серого — тоже своеобразная тюрьма. Но с другой стороны, если ты пуст и в голове у тебя ничего нет, значит, твоя тюрьма в тебе самом.

Он вспомнил, как однажды в одной из тюрем был водворен в карцер на пятнадцать суток. В этой камере было настолько мрачно (в карцере иначе и не должно быть), что ему просто необходимо было из нее вырваться. Но он мог только бегать из одного угла этой каменной камеры в другой. Пятнадцать суток бегать на такой ограниченной дистанции — дело невеселое. Да, ему жутко хотелось из этой камеры уйти, так сильно хотелось, что он... ушел все же. Он начал жить в воображении, произошло небольшое землетрясение, отчего он провалился в трещину, образовавшуюся в полу его камеры, и, падая долго, наконец очутился в гигантской подземной пещере, где открыл город, сохранившийся после какой-то неизвестной цивилизации... Целый район мертвого города, где были дома, и дворец, и изумрудное озеро, и чудеса, и даже любовь — женщина, рассказавшая ему о прошедшей жизни во «дворце знаний» на экранах своеобразных телевизоров. Он был один в этом мертвом мире — живой, так же, как в этой камере, которую какое-то время не ощущал, живя бесконечно интересной жизнью, хоть и придуманной...

Вспомнив это, он еще раз утвердился в сознании, что с ковшом ли ассенизатора в руках или лопатой, в кочегарке или в этой будке, ночуя вверх ногами или вися на ветке вниз головой, он свободен, он проложит свою тропинку в мир нормальных трудящихся людей, заставит их уважать себя. Желания и терпения у него хватит.

«Всякий труд — дело чести», — окончательно решил Серый, улыбнулся и начал работать. Клиенты попадались разные, некоторые придирались, заставляли получше натереть ботинки.

— Старайся, голубчик, — бурчал посетивший будку Рыжий, которому был отвратителен трудовой энтузиазм приятеля, — сделаешь карьеру...

Серый не реагировал, работал молча. Он не мог понять свое отношение к Рыжему: с одной стороны, тот ему нравился — сильный физически, великолепно сложен; с другой стороны, его раздражали манера Рыжего говорить, неуважение к людям, предубежденность ко всем, кто не сидел в тюрьмах и «ничего не нюхал». Спорить с ним Серый не пытался, понимая, что, пока сам живет на вокзале или в будке чистильщика, Рыжий поднимет любые его аргументы на смех.

Но Рыжий не отказывал в уважении Серому и даже как-то пытался объяснить причину этого. Он рассказал о парнишке Диме, которого однажды в тюрьме избил за то, что тот на него набросился. Паренек был скульптором-любителем, он лепил из хлеба, потому что больше не из чего было, конечно, из своего собственного пайка. Однажды он вылепил крошечные красивые шахматы, а когда он уснул, Рыжий эти шахматы съел. Избил же Димку Рыжий из-за фигурки какой-то мифической богини, которую раздавил сапогом, за что Дима на него и бросился.

— Понимаешь, — говорил Рыжий, — я его избил потому, что уважал. Димка!.. Кто он такой был? Килька. Но воров презирал. А сила какая: сидит на штрафном пайке и лепит... Видал, натура — Голодный, а лепит. Воры ему сочувствовали, наш брат любит иногда делать добро ради показухи, а я... нет. Какой есть — весь тут. А я ведь бью только того, кто достойный. — Затем Рыжий поинтересовался, собирается ли Серый всю жизнь работать. Услышав ответ, он сказал:

— А я нет. Вкалывать за жалкие гроши! Какие-то типы, ничего не делая, загребают тыщи, а я буду надрываться за семьдесят? Как ты это понимаешь?..

Однажды какая-то девица купила у Серого подковки, и он ей их тут же подстроил. Она была не ахти как красива, но что-то в ней было. Возрастом тоже ничего, подходящая. Встречал он эту красавицу в городе несколько раз, тащился следом по нескольку кварталов, пялил глаза, надеясь как-нибудь познакомиться. И вдруг обнаружил, что и Рыжий не отрывает глаз от ее прекрасных ног.

Рыжий топал за ней на довольно приличном расстоянии, так что другому прохожему было бы и не понять, куда это он смотрит и зачем идет, но Серого не провести... А Рыжий так увлекся, что и не заметил приятеля. Пристроился Серый к нему и поставил вопрос ребром:

— Куда спешишь?

— Да... никуда,— ответил он, неохотно отрываясь от приятного им обоим зрелища.— А ты... что?

За этот краткий миг объект их внимания ухитрился затеряться среди других прохожих, и они, заметив это, пустились рысью. Общий порыв их примирил, и, отыскав снова красавицу, они, не сговариваясь, молча двинулись за ней. Пока шли не отставая, Рыжий скороговоркой сообщил, что окончательно решил насчет женитьбы, ибо все его старания найти в этом городе «порядочных» людей не имели успеха, а не помирать же с голоду. «Порядочные» означали попросту жуликов. Дела его плохи, Антошка его едва терпит, а Марфа («базарная торговка», «ведьма костлявая») буквально хватает за горло, требуя платы за хату и харчи. Что ж, тут все закономерно. Чего ждать от таких людей?

Красавица между тем направилась в скверик, недалеко от местной гостиницы, где со скучающим видом уселась на скамеечку рядом с парнями, тренькающими на гитарах, украшенных колоссальными красными бантами. Преследователи хотели уже ретироваться, когда она подняла на них глаза и хрипловатым голосом вскричала:

—      Мсье Рыжик! Пардон... Ты ли это?

Рыжий рот раскрыл и будто онемел. Затем и он, в свою очередь, недоверчиво спросил:

— Манька? Пиявка!

Серому стало не по себе: «Значит... Пиявка?» Рыжий, тараща глаза на примадонну, занял место рядом с ней, бесцеремонно отпихнув гитаристов, которые обиженно удалились. Серый тоже робко устроился на кончике скамьи.

— Здорово ты нафинтифлюшилась! — сказал Рыжий восхищенно.— Не узнать совершенно. Что это у тебя на голове такое?

— О, это шик-модерн, — сказала Маня, жеманно улыбаясь,— шиньон называется. Реквизит. Без него никакого лова. И дорогой, сорок рубчиков стоит. А это сколько стоит, как ты думаешь?

И Маня горделиво хлопнула ладонью по ляжке в каком-то подозрительном чулке из одних дыр, похожем на рыболовную сеть. Серый, конечно, смекнул, что Маня имела в виду именно эту «сетку». А Рыжий серьезно поинтересовался:

— Сколько же ты отвалила за эти дыры?

И узнали они, что приличному фраеру, чтобы преподнести такие своей крале, нужно три-четыре дня по меньшей мере вкалывать. Что и говорить, незавидная доля фраерская при теперешних модах. Серый чуть не фыркнул, вспомнив о своих недавних мечтаниях об этой красавице с дыркастым реквизитом.

Тут Рыжий представил его Мане, и он ощутил вялое рукопожатие, какие терпеть не мог: дают тебе руку, как тряпку, и не знаешь, как быть: то ли держать, то ли пожать, то ли бросить... Затем Маня поинтересовалась делами Рыжего, давая последнему очередную возможность пожаловаться на трудное время.

— Да ничего, жить можно,— затараторила она.— Тоже, конечно, приемчики менять приходится иногда, но жить вполне можно... Это я просто отдохнуть тут уселась у гостиницы, а работы здесь нету. Я в основном на почте больше бываю или в ресторанах... А вы что же, мальчики, кислые такие? На мели, что ли?

Маня вопросительно уставилась на Рыжего.

— Если у тебя туго,— сказала она Рыжему,— могу занять немного до лучших времен. Я тебя знаю, долго без дела сидеть не станешь.

— А без дела никто из нашего брата никогда еще не сидел,— решил и Серый подать голос.

Но его голос не был услышан. Ему стало неловко. Извинившись, он сказал, что пора открывать будку, и ушел.

Когда Рыжий на следующий день чистил у него ботинки, он охотно рассказал о Мане. Оказывается, Маня... (ну, об этом он уже догадался) создана природой для ублаготворения обездоленных любовью не столь из себя видных, сколь солидных мужчин. Выполняла она эту миссию со всем пылом любвеобильного сердца. Ей были известны скверики почти всех крупных городов страны, потому что по стилю своей работы была она с ними тесно связана: рассядется в каком-нибудь из них, вытянет длинные ноги и ждет. Тем, кто, польстившись на манькины прелести, садится рядом, она по ходу дела представляется Марикой, а некоторым даже Марией Федоровной.

Еще кормилась она сочинительством: сочинит какому-нибудь видному человеку — инженеру, артисту, врачу — письмо, из которого явствует, что она — женщина необыкновенной красоты, с трагической судьбой и бездной талантов,— за ним давно наблюдавшая, пришла к катастрофическому выводу, что влюблена в него окончательно и бесповоротно, вплоть до верхнего этажа высотного дома в Москве, куда она поедет, чтобы броситься вниз, если он не захочет с ней встретиться.

Инженеры и врачи на эти фокусы не клевали, особенно врачи... Что же касается артистов или, скажем, писателей, тут у Мани клёв был и кто-нибудь оставался если не с подмоченной репутацией — с пустым кошельком: шантажировать Маня умеет.

Познакомился Рыжий с Маней когда-то давно в тюрьме, где она с непередаваемой страстью пела назло надзирателям, пытающимся остановить «это безобразие», блатные песни на манер цыганских романсов. Вспоминая об этом, Рыжий не удержался и, подражая Мане, сам хрипло запел без мотива «Тюрьма-а, тюрьма-а-а...»

Серый недолго поработал в будке чистильщика. Почистив залатанную обувь одного общительного товарища, как выяснилось, работавшего в бане, Серый скоро и сам перебрался туда, ночевал в раздевалке, а на жизнь зарабатывал чем попало. Незаметно подкралась зима, уже было холодно, и огородные дела кончились. Существовал он за счет пивохлебов. Одевшись в белый халат, как и другие банщики, он ходил по раздевалке и орал: «Кому пиво!» Получив от любителей пива деньги, топал в буфет. На «чай» давали законно, а иному пивохлебу было приятно, когда он вместе с ним пил его пиво и ел его бутерброды.

Но больше всего он зарабатывал за счет тех, кто сам не в состоянии намылить собственную шею. Такса установлена круглая: рубль шея. Мылить-то мылил, но понять этих людей не мог. Как объяснишь, что нормальный здоровый человек идет в баню и лежит на лавке, как боров, а ты его моешь, мнешь ему животину, шлепаешь мыльной рукой по заду, трешь щеткой, словно цыган лошадь? И оказывается, работая банщиком, будешь сыт. А если бы он еще старался, как Васька Холуй (кличку банщики дали), так зарабатывал бы не только на хлеб с маслом, но на такое у него таланта не было. Холуй выучил не только анатомию человеческого тела, он еще в психологии кое-что соображал. Этот невзрачный рахитик с кривыми ногами и хитрыми глазами освоил нравы своих постоянных клиентов и успешно им угождал: хихикал, хрюкал, подушки надувные под головы совал, подбородочки щекотал, вином потчевал, наливал им прямо в ротики, которые они для этой цели, словно птенчики в ожидании червячка, послушно разевали, готовые принять глоточек из бутылочки Холуя.

Клиенты иногда открывали рты и для того, чтобы пофилософствовать. Лежит душка в мыле, жеманно вытянув руку с растопыренными пальцами, и, пока Холуй трет ему живот, рожает мысль. Процесс мучителен. Понимая это, Холуй, открыв рот, выпучив глаза, застывает в стойке, словно пойнтер. Клиент говорит что-то витиеватое, но умолкает, видно забыв какую-то деталь. Так же в напряжении застывает начавший было восхищаться мыслью Холуй. Наконец, роды свершились. Холуй трясется в смехе: «Точно! Метко! Правильно подмечено! Ха-ха-ха!»

Оба довольны. И клиент, уже заботливо завернутый в простыню, розовый, как новорожденный поросенок, дружески-небрежно бросает Холую трешку.

Талант! Три-четыре таких животика и... десятка в кармане. А Холуй скалит свои на редкость белые зубы — единственное, что у этого человека красиво,— и внушает Серому самую, по его мнению, ценную истину:

— Надо знать психологию. Главное, понять характер человека. Сумеешь — можешь делать с ним что хочешь...

— Что это такое, характер? — спрашивает Серый.

— А это сущность, — говорит Холуй, — душа его. Личность...

— В таком случае, в чем твоя сущность,— вопрошает его Серый,— когда характер у тебя такой, что за трешку без мыла... влезешь?

Холуй не обиделся, загоготал, зубы продемонстрировал.

Смешно и почему-то совестно было Серому смотреть на Холуя, как и на себя самого, расхаживающих по бане в одних трусиках с мочалкой среди тощих и толстых, гладких и волосатых существ. «Личность ли я?» — этот вопрос его до некоторой степени волновал. Он знал, что у него есть тело, не сомневался, что есть и душа, но каковы их взаимоотношения — об этом он смутно догадывался, хотя был уверен, что душа его, которая радуется, когда телу хорошо, все-таки не допустит больше, чтобы руки в угоду телу совершили нечто недостойное.

— Смотрю на тебя — симпатичный человек. Неужели более приличного дела не нашел? — заговорил с ним однажды пожилой усатенький человек с лысой и круглой, как шар, головой. — Сверху ты их помоешь, до нутра же не доберешься, а именно там бы их подраить. Вот у меня — что в клетках, что вокруг них — народ чистый, как слеза. Тебя я бы взял, если ты этих не брезгуешь чистить — зверюшкам ты бы и вовсе нянькой был.

Товарищ оказался директором зоопарка из дальней области, поэтому Серый его предложения принять не мог: здесь он уже начинал привыкать. Там же надо будет начинать сначала, опять бесконечные «почему», «отчего»...

— Надумаешь — напиши или сразу приезжай, — сказал усатый одеваясь и написал на листочке бумаги свой адрес.

Ошибся Серый, думая, что Холуй на него не обиделся. Он наябедничал на него заведующему баней, и Серого из этого теплого заведения прогнали. Он ушел из бани без особого сожаления — не для того стремился на волю, чтобы мыть кому-то спину... Было это кстати или некстати — это уже другое дело, потому что пока он жил по пословице: не до жиру — быть бы живу.


Кабинетная жизнь. Первая работа


Началось хождение по кабинетам. Первым он посетил кабинет молодого, красивого, аккуратного комсомольского работника, который тут же переговорил по телефону с пронзительным женским голосом, уверенно называя Серого «наш человек», «свой человек», гарантируя женскому голосу, что «не подведет», и, благословив на подвиг трудовой, переправил Серого в кабинет начальника отдела кадров мелкого ширпотреба на соседней улице.

Начальник отдела — пожилой товарищ с сердитыми глазами—слушал Серого участливо и даже заинтересованно. Было видно, что его история начальника ничуть не пугала, между ними за короткий миг образовалось что-то, напоминающее симпатию. Серый ликовал, предчувствуя конец скитаниям. Но тут в кабинет вбежала в душистом облаке дама с золотой башней волос на голове и щеками — румяными яблочками.

—      Андрей Петрович! Андрей Петрович! — защебетала она, не видя Серого, сидящего рядом с дверью. — К вам сейчас придет какой-то уголовник... Мне звонили из комитета. Этого нам еще не хватало — воров принимать!

Серый ощутил, как его спина покрылась холодным потом, он задыхался. Андрею Петровичу, должно быть, было стыдно за эту женщину, он все делал ей знаки, показывая глазами на Серого: «Мол, молчи, дура, человек уже здесь». По дама, ничего не понимая, все продолжала верещать своим пронзительным голосом, а когда она, наконец, поняла, Серого там уже не было.

Из более чем мрачного состояния вывел его дежурный по вокзалу — железнодорожник, тоже клиент по бане. Он сказал:

— Сходи-ка ты к Слотскому, отличный, говорят, мужик. Ты у него еще не был?

Оказалось, что Слотский — заместитель председателя горисполкома.

Так Серый оказался в приемной Слотского.

Секретарша там молоденькая сидела — тонкая штучка! И что было самое удивительное — народу никого не было. Серый подумал, что раз об этом Слотском известно, что он человек, народу у него должно быть — толпа. А тут он один. Посмотрев же на кожаную дверь кабинета, где на дощечке написано, когда приемные дни, он сообразил, что сегодня не приемный день. Оттого, наверное, и народу не было.

Секретарша оторвалась от машинки, и Серый ей скромно доложил о своем присутствии. Секретарша была вся чистенькая и аккуратненькая. Рядом с ней он прямо-таки паршиво смотрелся — помятая, затасканная личность. Секретарша, нахмурив брови, с минуточку на него смотрела, будто решая, как ей быть, затем исчезла за кожаной дверью. И вскоре Серого приняли.

Кабинет — что надо! Мебель мировая, телевизор. За большущим столом сидел этот Слотский — важная шишка, седенький, в очках, с приличным румпелем вместо носа, беломорину сосет. Как и все предыдущие начальники, спросил Серого скрипучим голосом:

— С чем пожаловали?

«Ну, — подумал он,— начинается снова». Однако рассказал все подробно, торопясь, боясь, как бы не прервали.

—      На вокзале спишь,— удивился Слотский,— а-яй, нехорошо.

Конечно, нехорошо, это точно. Изобразил Серый на роже такую

грустную мину — лошадь бы расплакалась, и покорно уставился на Слотского. До чего же иногда все бывает просто. Вот так: Слотский протянул руку и поднял телефонную трубку: «Алло! — говорил он.— Это кто? Марта Алексеевна? Вы знаете, такой случай — человек на вокзале ночует...» И пошло дело. Переговорил он с Мартой Алексеевной, чтобы приняла она Серого и помогла. А Серому сказал:

— Идите в гостиницу, к директору, к Марте Алексеевне. Расскажите ей все и смотрите на нее так же жалобно, как на меня. На женщин это действует безотказно. Желаю удачи!

Серый одним духом — в гостиницу, в кабинет Марты Алексеевны. Это уже, конечно, маленький кабинетик, и Марта Алексеевна тоже маленький начальник. Но ничего, симпатичная. Немолодая уже, но и не старая. Сидит за своим маленьким столом, смотрит строго. Совсем как народный судья. Указала на стул: «Садитесь, рассказывайте!» И опять рассказал Серый Волк свою историю, спокойно, не спеша, потому что видел — Марта Алексеевна слушает внимательно, не собирается прерывать. До чего же хорошо, когда тебя так вот спокойно слушают: говоришь и знаешь — каждое слово попадает в точку.

Когда закончил, она его насчет здоровья спросила. Нет, не поймаешь, он уже опытный был. И сказал: бык, мол, не может с ним равняться в этой части. Тогда она подняла телефонную трубку и сказала какой-то Лизе, чтобы зашла к ней в кабинет.

— Устройте товарища в таком-то номере и примите на работу, — сказала она Лизе. — Будете уголь в кочегарку грузить, — это Серому, — оформим вас разнорабочим на тридцать шесть рублей в месяц. Жить первое время будете у нас бесплатно, потом подыщем вам жилье. Устроит вас это?

Еще спрашивает!

Поселили Серого в номере на четыре места. Чистые простыни, две подушки, такие, что утонуть в них можно, и вообще чистота. Соседями Серого по номеру оказались командированные шоферы или трактористы.

Гостиница эта стала его первым законным домом и местом работы. Носила она душевное такое имя — «Дружба». Его прописали, пока временно, сюда же, в «Дружбу». Аванс выдали — пятнадцать рублей. Началась трудовая жизнь. Утром рано, в шесть часов, он вставал, одевался и шел во двор гостиницы. Тут гора черного угля и желоб, ведущий в подвал. Все просто: берешь совковую лопату и бросаешь уголь в желоб. Умственного напряжения никакого. Физическое зато большое. Часа три вкалываешь — гуляй до вечера. А вечером другая работа.

Марта Алексеевна попросила, чтобы Серый по вечерам помогал швейцару — дяде Левону, поскольку тот уже немолодой и справляться ему с некоторыми антиобщественными «пережитками» не под силу. Серый, конечно, согласился. Марта Алексеевна проинструктировала его, как именно нужно бороться с этими «пережитками», появлявшимися из ресторана, расположенного на территории гостиницы «Дружба». По ее инструктажу все должно проходить следующим образом.

Появляется в вестибюле «пережиток». Дядя Левон его подвергает идейной обработке, нажимает на струнки его совести. Если это результата не дает, наступает очередь Серого, который «пережитка» культурно вышибает (некультурно было запрещено инструкцией). А значит это вот что: берешь клиента за руку и, словно больного, выводишь на улицу; здесь вежливо просишь его пойти домой, объясняешь, где расположены остановки автобусов, стоянки такси, посты милиции, еще говоришь ему о гражданском долге, конечно, о совести, о жене и детях.

Но случалось, что не доходило. Просишь его, уговариваешь, пытаешься нащупать пульс его сознательности. Человек же никакого пульса не имеет, смотрит осоловело, прищурясь, словно не он, а Серый пьян,и начинает городить несусветную чушь. Берет Серый его за рукав, тянет к двери, а он упирается, вырывается и прет обратно.

Одного так вот три раза пришлось выводить. Тогда Серый понял, что с этими гуманностями Далеко не уйдешь, и решил применить собственный метод вышибания. Он не новый, но результативный. Просто больше нужно действовать коленом.

Кроме всего этого Серый таскал белье из прачечной на этажи и, когда было время, помогал натирать полы. В благодарность за это горничные усердно перемывали его косточки, и он нередко узнавал, что они его заочно женили либо, наоборот, развели.

Ему находилось применение и тогда, когда не хотели открываться замки. Например, один достойный гражданин заперся в двухместном номере, оставив ключ изнутри, в замке, и уснул мертвым сном. А другой гражданин при такой ситуации в номер, естественно, попасть не мог. Уже слесарь собрался было дверь ломать. Выручил их Серый — изготовил для этого специальные инструменты. И вот что при этом важно: никто даже не подумал о том, что эти его «крючочки» могут открывать не только те замки, какие его открыть просят... Марта Алексеевна сидела у себя в кабинете, полагая, очевидно, что в мире живут одни ангелы...

Люди в гостиницу, как правило, приезжают с чемоданами. А чемоданы... Чемоданы, чемоданчики! Они бывают маленькие и большие, новенькие и старые. Их сдают в камеру хранения, а эта камера... смех и только!

Есть у этой «камеры» выходящая во двор гостиницы дверь, которой не пользуются; закрывается она на здоровенный допотопный крючок. Подумать только — крючок! Просверлить снаружи под этот крючок дырочку, просунуть туда другой крючочек — и...

Однажды приехал товарищ с животиком-подушкой и нанял Серого за рубль вытаскивать из машины чемоданы. Он их носил в камеру хранения, где тетя Дуся их принимала, выдавая взамен квитанции. Чемоданы были большие, тяжелые, из добротной кожи, как и желтые скрипучие ботинки на толстых коротких ногах товарища.

Когда Серый занес последний чемодан, а их было всего пять, все одинаково большие, тяжелые и новые, он почувствовал, как в душе зашевелился какой-то червь, совсем небольшой такой червячок, возможно, намного меньше, чем необходимый для зла крючок; внезапно мир будто перевернулся и он вдруг потерял чувство равновесия. В голове с неуловимой скоростью замелькали мыслишки: «У тебя одна пара штанов, ты беден, девушки тебя из-за этих видавших виды штанов не любят, а этот тип... возможно, он спекулянт». Мысли и чувства нахлынули, пропали, и стало в душе холодно, пусто.

Оказывается, соблазн велик. Ведь все просто: решиться — будут деньги, девчонки, друзья и веселье. И оправдание в собственных глазах у тебя есть — на завод или на фабрику, на стоящую работу тебя не берут, не доверяют, считают низким и недостойным существом. Тебе не верят. Но нужно ли оправдать это недоверие? Возьмет Серый эти чемоданы — и недоверчивые начальники будут правы. И у Серого опять не будет покоя, а только страх, унижение, стыд. Нет, уж лучше быть кем угодно, даже «вышибалой».

А этот товарищ с «подушкой» под рубашкой оказался всего лишь колхозным селекционером, в чемоданах же было сортовое зерно.


Рефлекс авантюрной жизни


Рыжий пропал, и о том, что он получил пятнадцать суток, Серый узнал в тот день, когда его самого выпустили из вытрезвителя, куда его завела шляпа. Гуляя по городу, он увидел в стеклах витрины одного

магазина свое отражение и вдруг нашел, что выглядит недостаточно элегантно. Не мешало бы приобрести новые брюки, но на них не хватало денег, и тогда он решил избавиться от потрепанной фуражки и купил шляпу за восемь рублей. Элегантности сразу прибавилось. Едва он вышел из магазина в новой шляпе, как встретил Карася, которого своим видом весьма удивил. К тому времени, когда они дошли до заведения Барабана, чтобы обмыть шляпу, к ним присоединились еще несколько личностей, а когда через несколько часов закончили «обмывку», Серый совершенно не соображал, что ноги его несут не в сторону «Дружбы», а в сторону вытрезвителя, где он наутро себя и обнаружил в обществе какого-то человека, который ползал на четвереньках и бормотал:

— Шерт возьми, где же мои жубы,— после чего он выудил из-под шкафа челюсть и вставил ее в рот.

Рыжий, которому постоянно не везло, получил пятнадцать суток из-за мухи. Толкаясь по улицам, как бешеный слон, он как-то вломился в молочный магазин, где старенькая продавщица налила ему стакан молока. Он собрался его выпить, но тут заметил муху. Она была дохлая, но плавала в молоке, и обида захлестнула Рыжего.

—      Ты что!.. Старая... (он применил нецензурный термин, обозначающий неприличную женщину), мухами торгуешь! — рявкнул он свирепо, не замечая, что в магазин тихо вошел молоденький младший лейтенант милиции. Интеллектуальная беседа Рыжего с продавщицей закончилась скверно: ему дали пятнадцать суток принудительных работ и возили на городскую свалку собирать утиль и металлолом.

Выпустили из милиции Рыжего и Серого в один день. Оба они были мрачные, а Рыжего сильно угнетал еще и тот факт, что он лишился волос. Серый отделался штрафом и внушением, но для него и этого было достаточно — он простить себе не мог: столько времени держался и из-за дурацкой шляпы... Выйдя из милиции, они оказались в объятиях Евгения и Карася, которые им обоим сердечно сочувствовали. Рыжему приспичило в баню, он давно не мылся, и Евгений пригласил всех к себе домой, где Рыжий может вымыться в ванне. Предложение было принято.

Квартира Евгения производила впечатление: две большие комнаты, кухня, ванная, балкон, мягкие кресла, ковер, буфет... Книжные полки с новенькими томами, телевизор, радио — все новое.

— Вот кто жить умеет! — объяснил Карась, имея в виду жену Евгения.

— Дом у нее — гастроном, деликатесы какие хочешь. А недавно они мотоцикл отхватили за бесценок, уценили так, что комар носа не подточит.

Женька извлек из холодильника бутылку коньяка и предложил выпить, но Рыжий решил сначала помыться. Тогда Женька принес ему чистое белье и отмахнулся от протестов Рыжего: «Подумаешь, белье... Пустяк!»

— Хочешь, я тебе «кадра» раздобуду? — деловито предложил Евгений, когда все расселись в мягкие низенькие кресла вокруг маленького полированного столика и вкушали коньяк с ароматным кофе.— Есть девка одна на примете — музыкантша. В школе работает. Моя жена ее хорошо знает. «Левых» она, кажется, не зашибает, квартирка у нее однокомнатная, но девка зато, говорят, хозяйственная. И что самое важное — тихая.

— Она не то чтобы красивая, но тебе с ней не детей крестить,— продолжал Евгений.— Она тебя с искусством, познакомит. Книжки ты уже читаешь, а вот с музыкой ознакомишься — совсем культурным человеком сделаешься. А насчет детей можешь не волноваться. У нее такая структура: как родит, так и помрет. Болезнь у нее какая-то сердечная. Но тебе это не помешает, глядишь — наоборот.

Разморившийся после ванны, захмелевший от коньяка, в чистом

белье, побритый, Аркадий развалился в кресле, вытянув далеко вперед ноги: из угла в угол рта ходила потухшая сигарета.

— Что... — говорил он бессвязно,— музыкантша... Как звать? Лариса, Лорка, стало быть... Все равно. Давай ее, музыкантшу эту, полезем в искусство, один черт!.. Налей еще.

В это время вошла еще молодая, немного располневшая женщина, брюнетка, густо покрытая косметикой. Эта женщина, видимо, не жалела ни красок, ни «левого» лака, чтобы нравиться красавчику Женечке с чудными ресницами.

— А-а! Жена...— пьяно и одобрительно протянул Женя, лениво оглянувшись. — Галка моя, иди, знакомься с парнями... Как тебя? — спросил у Рыжего, будто позабыв его имя. — С Аркашей. Хороший парень, за муху пострадал... Эге-эге-ге!

Вдруг им стало невероятно весело, засмеялись все сразу, и Женя обстоятельно рассказывал жене о том, как Рыжий мухе, плавающей в молоке, позавидовал. И Гале тоже было смешно. Она закурила, лихо выпустила спиралью колечки дыма и пошла в кухню за рюмкой для себя. Вместе с рюмкой принесла еще бутылку коньяка, чем вызвала восторженный рев мужчин. Когда же она снова удалилась — за закуской, Женя шепотом сообщил:

— Заметьте, какая послушная. Что хочешь сделает, намекни только.

И ноги вымоет, и воду выпьет. Не баба — клад!

Он предложил выпить за женщин.

—      Иди сюда, Галя! За баб пьем. Ура!

Он был в ударе, ему нравилось красоваться собой, квартирой, женой, нравилось, что он так ловко устроился. Тут он заметил присутствие Серого и набросился на того с вопросами. Не хотелось Серому распространяться о своих делах, но говорить о чем-то надо было. Он коротко рассказал, что пытается устроиться на работу.

—      Хочешь, я тебе такую дам бумагу, что везде устроишься, где захочешь, — вдруг сказал Евгений, вскочил, ушел в другую комнату. Вернулся он с какой-то бумажкой.

—      Специально для тебя. Я тебя писателем сделаю. С этой бумагой ты законный мыслитель. Я ее на улице нашел.

Это была какая-то справка, написанная на типографском бланке, выданная литературным кружком неизвестному молодому начинающему литератору. В ней заключалась просьба к руководителям «местных учреждений» оказать помощь молодому литератору в сборе материала для его готовящейся книги и т.п. Каким образом она могла помочь Серому, никто не понимал.

— Ну что за бестолочи! Бумага, — нравоучительно заявил Евгений, — это главное в жизни. Раз уж она в твои руки попала, она — сила. А всякую силу надо направлять на полезную деятельность. Силу нужно эксплуатировать.

И Евгений принялся объяснять Серому, что тот станет корреспондентом, пойдет на фабрику и представится. Он решил написать роман и для этого собирает материал. Необходимо перевоплощение. Пожалуйста! Выпишут Трудовую и, будь любезен, перевоплощайся на здоровье.

Серый обратил внимание присутствующих на тот факт, что справка выписана не на его имя. Но Евгений заявил, что исправить это — пара пустяков.

Тогда Серый сказал, что ни черта не смыслит в литературе. Евгений утверждал, что смыслить в ней и не требуется, потому что нет, мол, ни малейшей возможности знать всех мыслителей. К тому же нет никакой гарантии, что их всех читают, а если читают — читает ли их начальство и читает ли оно вообще? Чем больше начальство, полагал Евгений, тем больше у него дел и меньше времени на чтение.

Эту версию сразу же опровергла Галя, уверенная, что начальство все- таки читает, потому что у него замов разных полно.

От Рыжего после этого поступило весьма разумное предложение:

— Может, Серому тогда по замам ударить?

Евгений с этим согласился и выработал для Серого приблизительно такую стратегическую линию: появляется он у какого-нибудь зама и представляется корреспондентом, а Евгений — для страховки — фотокорреспондентом.

Серый мало придавал значения этим разговорам, но где-то в извилинах мелькало: «А почему бы не попробовать?» И мелькало вовсе не случайно. Когда человек всю свою жизнь рисковал, когда в нем, вопреки здравому смыслу, часто брал верх дух противоречия, нелегко ему сразу отвыкнуть от рефлекса авантюрной жизни. Да ведь и в вытрезвитель он попал не только за шляпу...


...Если бы меня спросили, как это было, почему это было, я не мог бы сказать ничего путного. Я действовал, словно лунатик, да и внешне на него, наверное, походил. Во всяком случае, когда я начал сознавать, что я делаю, я обратил внимание на то, что весь дрожу. Я испытывал страх — такого я не испытывал никогда. Шел дождь, и я радовался ему, как прежде, в волчьей ночи, и нужно было скрывать следы. Я шел к Днестру с тяжелым свертком, обернутым пледом.

Мы сидели в номере и пили вино. Это было очень хорошее вино, и его было много. Я пил с презрением, считая, что эта кислятина не в состоянии совладать с мужским организмом. Я ошибся, конечно. Люди эти, с которыми я пил, постояльцы в гостинице, были приезжие бездельники, они весь вечер обзванивали каких-то женщин, а я был уже в новой шляпе, которую до этого мы капитально обмывали в компании Карася. Каким образом я попал в этот номер, я и сам толком не знаю. А потом... Когда я оттуда ушел, меня как будто магнитом потянуло на четвертый этаж, где — я знал — в одной из маленьких кладовок стояла недавно купленная для гостиницы фарфоровая посуда — сервизы. Дверь этой кладовки открыть было легко. В ней я нашел старенький плед, в него погрузил посуду, почему-то всего было по десять штук — десять чашек, десять блюдечек, десять тарелок и что-то еще. Затем разорвал старую занавеску, соорудил веревку и, завязав узел, спустил его через окно во двор. А сам, закрыв кладовку, вышел через парадную дверь, мимо дяди Левона, отыскал во дворе сверток и пошел с ним в город. Зачем? Куда? Эти вопросы под проливным холодным дождем, угрожающим к утру превратиться в снег, понемногу отрезвляли мой помутневший ум, и тогда я начал сознавать, что несу в руках... краденое, которое нельзя уже вернуть хотя бы потому, что с ним не пройдешь мимо Левона. Страх парализовал меня, это барахло было мне совершенно не нужно, и трезвый я бы ни за что такого не сделал. Через пятнадцать минут сверток потонул в мутных водах Днестра, сопровождаемый проклятиями и молитвой, чтоб он никогда больше не вынырнул.

Рефлекс... Это, оказывается, не шутка. Вот чего следует опасаться. Никто же не поверит, что у меня не было ни желания, ни нужды красть, что делал я это как механизм, как робот, не до конца выключенный...

Когда Евгений извлек эту «справку», поначалу я испытал такой же страх, как тогда, ночью, обнаружив в руках сверток, от которого сами руки жаждали избавиться. Поначалу... Потом была реакция: век бы я не видел ни Рыжего, ни Евгения, но чем я лучше их? А если с помощью авантюризма устроиться на работу, которая будет по мне?!

Только сверток в Днестре останется камнем на всю жизнь. От него избавиться можно, если пойти и рассказать об этом, но... Я не герой.

Боюсь. Только камень этот будет и помогать, когда снова появится подобный «рефлекс»...


Евгений говорил, что необходимо выглядеть человеком важным, но изображать важность Серому не хотелось. Он считал, что важных людей и без него хватает. Их везде можно встретить: в любой конторе, в любом учреждении, и на базаре, и на пляже — всюду. Им везде все нужно без очереди, они не любят ждать, их ни о чем нельзя попросить (к ним нужно обращаться в письменной форме); они считают, что лишь они устанавливают порядок, лишь они — нужные люди. Важный человек не ходит, а ступает; не говорит, а высказывает свое мнение... И откуда они берутся, эти важные? Как хорошо, когда не «важные», а просто — люди...

— Нужно быть всегда готовым к случайностям, — это Евгений говорил. — Запомни, такие люди, как мы, должны быть универсальными: понадобится стать инженером — пожалуйста; завмагом — давай; профессором — не зевай, не теряйся — всякий труд почетен. Будь готов всегда к обороне и нападению и не забудь: хочешь жить — умей вертеться. Сильные побеждают, слабым — пшик!

Рыжий слушал молча. Потом внятно произнес:

— А как же с этой музыкантшей? Давай, Женя, знакомь. Я готов.

Примерно четверть века назад, в первом классе, учительница спросила Серого, кем он хочет стать, когда вырастет, и он ответил: «Трубочистом, потому что ему по крышам можно лазить». Не мог же он ей признаться в своем желании стать сыщиком или гангстером — неудобно было. Если бы его теперь спросили, кем он хочет стать, он бы ответил: «Рабочим на республиканской базе хлебопродуктов, а именно — в кукурузном цехе». Он встречал рабочих оттуда и знал, что работа там ему под силу, и люди нравились ему — простые и дружные. Конечно, эта база не Рио-де-Жанейро, но для него, считал он, в самый раз. Ему хотелось поскорее начать работать, чтобы хоть этим заглушить голос, скребущий по сердцу из-за этого проклятого рефлекса.


Обыкновенная жизнь


Мельница и база хлебопродуктов были расположены друг против друга на одной из окраин города, среди сто лет не крашенных домов — серых, неприглядных. Красить эти дома не имело смысла из-за трубы какого-то химического комбината, выбрасывающей круглые сутки огромные облака черной вонючей копоти.

Подошли они к административному корпусу базы вчетвером. Карась с Рыжим остались ждать на улице, Серый и Евгений вошли, поднялись на второй этаж, где находились кабинеты директора и его зама. Карась и Рыжий вздумали поспорить с ними на бутылку коньяка, что ничего из этой затеи не выйдет, и Карась всю дорогу ехидно напевал: «Чок- чок — коньячок; чок-чок — шашлычок», предвкушая выигрыш.

Серому не повезло — зам оказался в отъезде. Не желая отступать, они направились к «самому». Секретарша, узнав о том, что они корреспонденты, удивительно мило им улыбнулась и тут же распахнула дверь в кабинет.

Директор базы, маленький худенький человек лет пятидесяти, с бритой головой и живыми синими глазами, взглянул мельком на справку, встал из-за стола, широким жестом протянул руку Серому, потом Евгению, который скромно стоял поодаль и молчал, предоставляя инициативу Серому. На шее у Евгения болтался старенький фотоаппарат внуши-

тельных размеров, и был Евгений похож на дореволюционного базарного фокусника.

Директор, глядя на них добрыми глазами, начал перечислять литературные новинки, скромно отмечая, что не является большим знатоком современной литературы. Он сказал, что очень ему нравится Вайменбек Кардабагилев и... Он назвал еще парочку не менее знакомых Серому имен.

Разумеется, ни Евгений, ни Серый о Майбенвеке Дердабардиеве не слыхали, но они усердно принялись хвалить юмор и наблюдательность, находчивость и человечность, а также язык этого Хайвеи... Бардагардиева. В уме же Серый прикинул, что Рыжий был прав и в дальнейшем ни за что он не сунется к начальникам, лучше все-таки бить по замам. Да и совесть его начала беспокоить — очень симпатичный был директор.

Тут секретарша доложила о директоре мясокомбината, прибывшем с «визитом дружбы», и двух инженерах, дожидающихся в приемной. Но директор не спешил лишить себя литературного общества. Нетерпеливо махнув рукой секретарше, он спросил Серого, какой тот окончил литературный вуз. Серый успел оглянуться на Евгения, но тот изучал что-то на потолке. Пришлось сказать, что учится заочно в литературном институте имени Афанасьева. Директор удовлетворенно сказал:

— А-а-а! Ну-ну.

А затем переключился на классиков, оседлал, что называется, любимого конька.

Вот где он себя чувствовал как рыба в воде. Он с жаром начал говорить о творчестве Достоевского, Толстого, Писемского, долго восхищался Шолоховым, а когда дошла очередь до Симонова, не удержался, начал декламировать целые поэмы и, когда забыл несколько строк, глазами страстно молил о помощи. Но Серый... У него на стихи плохая память. Он, в свою очередь, уставился призывным взглядом на Евгения, который на этот раз выручил: схватился за голову, будто силясь вспомнить, а пока он силился, директор вспомнил и уже свободно, без осечки шпарил дальше.

Второй раз сунулась в кабинет секретарша. И на этот раз директор, спохватившись, торопливо взглянул на часы. Тут он окончательно вернулся на землю и задал вполне уместный вопрос:

— Чем могу быть полезен, друзья мои?

Ответил Евгений. Он объяснил дело так. Они, дескать, ищут материал и хотят его не только созерцать, но чтобы в совершенстве понять, как живет на базе народ, как трудится, они согласны немного потрудиться вместе с этим народом, как обыкновенные простые люди. Он не забыл заметить, что они не протестуют, если им будут платить, как всем прочим работающим на базе.

Директор впал в раздумье. Он начал вышагивать по кабинету, потирая руки, что-то соображая. Видно, ему не понравилась предложенная Евгением перспектива. Наконец он остановился и, глядя на Евгения, спросил:

— Хотите матросами на днестровские баржи? У меня приятель один там начальником. Правда, надо ехать в другой город, но это недалеко. Он вас примет как родных, все сделает, что надо. У меня тут что — пыль, естественно, грязь — проза. А там... Заработки у них неважные, зато какая красота вокруг — пейзажики, видики, природа! Как раз то, что вашему брату надо. Такую книгу отчехвостите, не хуже Тургенева.

Господи! Кому нужны эти пейзажики?! Евгений вежливо объяснил, что романтика должна быть мужественной — если матросами, так уж лучше на море. Там, конечно, настоящее мужское дело, а что касается материала — разве сравнишь море с рекой... Вот на море, там, действительно, можно, что называется, отчехвостить книгу не хуже Короленко, с иллюстрациями.

А на море и соваться нечего, там писателей разных полным-полно. Они, как саранча, все северные районы страны, не говоря о дальневосточных, покрыли. Так что, если разобраться, единственно, где их еще нет,— это вот здесь, на базе. Еще он объяснил директору, что грязь там или пыль — это не страшно. То, что проза,— тоже не страшно, потому что они — прозаики, а грязи навидались за свою жизнь немало.

После долгих убеждений директор сдался, сел за стол и торопливо набросал что-то на листке бумаги, который затем протянул Серому.

— Пожалуйста, — сказал он, — идите в отдел кадров, вас оформят. Куда —сами договоритесь. Кстати, что вы думаете об убийстве Кеннеди? — спросил он вдруг, хитро улыбнувшись.

Заданный директором вопрос Серого весьма озадачил. Выручила секретарша, третий раз появившаяся в дверях.

— Пусть войдут,— сказал директор. — Желаю удачи,— «корреспондентам», которые, сердечно поблагодарив директора, гордо покинули кабинет, напевая про себя: «Чок-чок — шашлычок; чок-чок — коньячок!»

Начальник отдела кадров, отставной военный, недоуменно изучал паспорт Серого и записку директора,

— Как же я вас приму, прописаны временно и... Вы что? Освободились, что ли, откуда-нибудь?

Он испытующе осмотрел новый костюм Серого, занятый у Евгения на время этой операции. Изобразив холодное достоинство, Серый сказал, что не желает входить в подробности, что есть распоряжение директора и этим следует довольствоваться. Начальник позвонил директору. Но едва он поднял трубку, как она довольно громко пропищала: «Здесь совещание!» — раздались короткие гудки. Нахмурив брови, начальник отдела кадров несколько минут сосредоточенно думал, затем сказал:

— Значит, грузчиком хотите? И вы? — обратился он к Евгению.

Но тот, постукивая пальцами по своему «ящику», сказал:

— Я — нет. Я — бесплатное приложение.


Прошло несколько месяцев.

Однажды поздно вечером, отработав на базе вторую смену, Серый шел в гостиницу и нашел котенка, тот отчаянно мяукал от холода. Серый совершил глупость, подняв котенка, ибо оторвать его от себя уже нельзя было: котенок впился в него всеми своими коготками и орал, как маленький ребенок. Но куда его девать? Взял с собой. Увидев в одном доме на первом этаже открытую форточку в окне ярко освещенной квартиры, Серый рискнул: забросил котенка в форточку, надеясь, что он там, быть может, кому-нибудь понравится. Но котенок тут же вылетел обратно. Пошли дальше. Встретились мальчишки, он предложил котенка им. Не успели они отойти, котенок такой поднял крик, что Серый понял — хана коту. Отобрал. Пошли дальше. Встретился худощавый парень. На всякий случай рассказал парню кошачью историю, парень посмеялся и предложил:

— Давайте отнесем одной моей знакомой.

Сели в автобус, поехали. В пути почти не заговаривали. Серый лишь узнал, что его провожатого зовут Александр, а если просто — Сашко и что он украинец. Доехали до последней остановки, затем шли пешком по улице с маленькими домиками и вышли на дорожку, ведущую в совхозные сады. Шагая по улице, Сашко показал на один из домиков и сообщил, что живет в нем с женой, а детей у них пока нет.

Наконец подошли к домику, окруженному вишневыми и яблоневыми деревьями да еще невысоким деревянным заборчиком. Сашко дернул за проводок — где-то зазвенел колокольчик, одновременно залаяла собака. Немного погодя Серого вместе с котенком ввела в дом самая молодая из всех когда-либо им встреченных старушек. И они остались в этом доме оба...

Утром следующего дня, проснувшись, он нашел себя в маленькой чистенькой комнатке, в чистой постели. Пошевелил ногой, обнаружил котенка. Одевшись, вышел во двор и увидел, что очутился в белой сказке. Домик-то, оказывается, был белый, и яблони и вишни вокруг, покрытые пушистым снегом, были тоже белые. Во дворе деловито расхаживали маленькие белые куры с красными гребешками и один черноперый, очень гордый петух; из конуры выглядывала овчарка, которую звали Пиратом. Когда из дома вышла синеглазая старушка с белыми волосами, Серый не сомневался в том, что и она, и куры, и домик, и он сам — все они находились в сказке, где тихо и спокойно, где воздух чистый, где вкусная вода и люди всегда улыбаются,

Ольга Сергеевна была родом из Сибири, молоденькой девушкой вышла там замуж за человека из здешних мест и с ним приехала сюда — на чужбину. Она жила в этом маленьком светлом мире, отгороженная от садов лишь невысоким голубым заборчиком. Единственными ее вылазками в большой мир были походы в магазин и в аптеку, мыслями своими она делилась со своими животными, она постоянно с кем-нибудь разговаривала — с кошками, с курами или Пирата учила уму-разуму... Однажды Серому посчастливилось подслушать, как она жаловалась петуху, слушавшему ее по-человечески терпеливо, на бездушных шоферов, не хотевших подвезти ее, когда она возвращалась с базара с зерном для кур. Она говорила своему петуху о том, как эти бездушные железные машины мчались мимо нее, обдавая ее пылью и копотью, не замечая ее робко поднятой руки, но лихо тормозили в отдалении, где, словно цапли, шагали на длинных ногах молодые девчонки...

Она очень любила своего мужа, которого давно похоронила на кладбище недалеко от совхозных садов и навещала каждую субботу. Рассказывая о муже, который, разумеется, был очень хороший человек, она открывала старый сундук и извлекала оттуда, как реликвию, вместе с резким запахом нафталина старое мужское пальто с каракулевым воротником.

Глядя на нее, слушая ее беседы со всеми живыми существами, которые ей встречались, Серый понял, что перед ним не просто чудаковатая старенькая женщина, а очень хороший человек, по-настоящему любящий жизнь. «Вот кто перевернул бы души, ей бы воспитателем куда-нибудь в колонию»,— подумал он о ней, наблюдая, как она внушала истину Пирату: «Успокой свой гнев, гневный человек не снимает урожая хороших друзей... От него все бегут, как от бешеной собаки...» — вот кому поверили бы самые отчаянные громилы, и не потому, что она — старенькая, а потому что она понятная и доброжелательная всерьез.

Они полюбили друг друга, не понимая — за что: она — эта чистая, светлая старушка, и Серый Волк, совершивший в прошлом много зла, сегодня ищущий своего назначения. Эта женщина напоминала ему старенькую Альму, которую когда-то он знавал в долгой темной волчьей ночи.

Так благодаря жалкому котенку Серый приобрел дом, который его провожал по утрам на работу горячей кашей в чугунном казанке и молоком и встречал с работы радостным собачьим лаем и тем же бессменным казанком, заботливо завернутым в одеяло, если он приходил поздно.

Помаленьку у него завелись деньги, и он купил себе кое-что из одежды. Прежде всего он приобрел новые брюки. Но не мог к этим брюкам привыкнуть. Он открыл, как много беспокойства причиняет человеку одежда... Хочется вытянуть ногу или согнуть ее, но этого не делаешь, боясь помять брюки; хочешь сесть или облокотиться на что-нибудь и не делаешь этого, боясь помять пиджак...

А какие страдания тебе выпадут, если, скажем, случится такая картина: ты идешь в новых брюках, а навстречу злая собака... Или красивая девушка упадет в реку, а ты на это смотришь, ты в новых брюках, вот и переживаешь... И все оттого, что брюки имеют способность деформироваться, а денег у тебя мало. Нет, решительно человеку достаточно иметь лишь одну пару хороших брюк, чтобы в кино ходить, остальная одежда должна быть чистая, аккуратная, но простая, потому что красота — в простоте.

В белом домике Серому нравилось все, особенно собака. Пират был отличный пес, благородный, но имя свое носил заслуженно: он всех кусал, а за такое поведение его держали на цепи. Вообще трудно было разобраться, из-за чего что было: или Пират потому кусался, что его на цепи держали, или его потому на цепи держали, что он кусался. Во всяком случае Серый с ним решил установить дипломатические отношения. Полюбился ему этот Пират кусачий, признал Серый в нем человека, а человеку на цепи вертеться никак не годится. Что же касается его поведения, тут все ясно: образования никакого ему не дали, посадили на цепь — и живи. Да разве это жизнь!..

Взялся он в свободное время обучать Пирата правильному собачьему поведению. И преуспел в этом. Но чтобы поднять моральный уровень Пирата, Серый ползал на животе рядом с ним, лаял, бегал на четвереньках; а сколько было неприятностей с обладателями других собак...

Пират не любил других собак. Однако очень подружился с одним бульдогом (правда, говорят, это был не бульдог, а боксер, но Серый в породах мало понимал, одно он знал наверняка — образина это была страшная). А принадлежала эта псина Тростовскому — директору республиканской базы хлебопродуктов...

Разумеется, после того как Пират научился приятным манерам, они с ним больше не бегали как ошалелые, а степенно гуляли. Для прогулки Серый купил Пирату элегантный ошейник из хорошей кожи и поводок. И вдруг однажды навстречу им директор с бульдогом. Как увидел Серый эту тупорылую образину, душа в пятки переселилась. «Вот тебе и хана,— думал он,— будет драка грандиозная. И кто победит — неизвестно».

Слышал он про бульдогов, что у них мертвая хватка. И помочь никак Пирату нельзя было, потому что хозяин бульдога — директор. С другой стороны, если Пират задушит эту образину...

Какой-то миг все они, напряженно выжидаючи, смотрели друг другу в глаза: Серый — директору, Пират — бульдогу. И тут собаки решили проблему: они одновременно начали вертеть хвостами (образина — обрубком), улыбаясь друг другу. Серый с директором тоже заулыбались.

— Красавец! — воскликнул Серый, изображая восхищение, показывая на образину.— Гуляете?

—      Да,— ответил директор.— Это ваша? — кивнул он на овчарку.

Серый сказал, что его, и, как полагается, начал хвалить свою собаку.

— Ну, как пишется? — спросил директор с какой-то нехорошей улыбкой. — Что-то вы надолго к нам устроились. Уж не собираетесь ли остаться насовсем?

«Да, это уж так,— подумал Серый.— Куда мне спешить...» Но изо всех сил начал хвалить собаку директора. И тот вдруг ни с того ни с сего предложил:

— Не хотите ли зайти ко мне, я тут недалеко живу. Покажу вам свою коллекцию — корабли, морскую фауну. Вы любите море?

И они, как давние друзья, зашагали к дому директора, таща за собой упирающихся собак.

— Я сейчас занимаю две комнаты в чужом доме,— объяснил директор,— но уже получил трехкомнатную квартиру и на днях перееду. Приходите на новоселье.

«Черта волосатого ты бы меня приглашал, — подумал Серый, — если бы знал, какой из меня писатель...» Однако, вежливо поблагодарив, предложение принял.

В прихожей директорского дома он стукнулся лбом о громадную люстру — оказалось, что она историческая, висела будто бы в аудиенц- зале у самого Нептуна. Пирата сунули в сарай. Хозяйский же пес устроился у ног хозяина, когда тот опустился в старое скрипящее кресло.

У Серого разбежались глаза. Такого обилия всякой всячины он еще никогда не видел, хотя по чужим домам в свое время полазил немало. Чего тут только не было, и все действительно имело отношение к морю, кроме разных рогов, развешанных по стенам. Целый угол одной из комнат занимал компас размером с приличную тумбочку. Потом якоря — большие и маленькие, разбросанные по всей квартире, словно капканы для гостей; потом корабли — целая флотилия, расположенные на гардеробе, трюмо, стеллажах, на всевозможных плоскостях — бессчетное количество маленьких и больших кораблей. Кораллы и камни, улитки и крабы, засушенные африканские тараканы... Кроме всего в квартире директора нашли пристанище: старая лебедка, полметра железной обивки от Ноева ковчега, двадцать метров ржавой цепи, морские канаты, коллекция мечей, зуб крокодила, клык мамонта и, наконец, слава и гордость музея — сам хозяин, так похожий на скелет пирата.

Образину звали Мистером. Этот любимец Тростовского, надо думать, пользуется в жизни исключительными привилегиями. Серый изо всех сил старался, чтобы разговор вертелся вокруг Мистера: только эта тема могла отвлечь гостеприимного хозяина от разговора о творческих успехах Серого.

— Где вы взяли этого красавца? — спросил Серый об образине.

— Сыновья подарили,— довольно сказал хозяин.

Образина, учуяв, видимо, что о нем разговор, встал, покрутил обрубком, зевнул и снова лег к ногам Тростовского.

— Они у меня за границей фабрику строят, инженеры. Вот... — указал он на фотографию на столе, откуда смотрели два пресерьезных парня. Затем задумался и сказал любовно: — Родные стали... Любят они меня.

Как могут собственные дети быть не родными? Хотя... такое тоже бывает, еще как! Но выяснилось, что эти парни и в самом деле были директору не родными — чужих принял.

Он рассказал Серому, как в молодости, выпив, залез через окно к незнакомой женщине, у которой не было мужа, но было двое детей. Она его спать уложила, а на другой день, уходя по делам, оставила в наказание за детьми присмотреть. Оставила она ему кроме детей еще молоко, манную кашу и два синеньких горшочка, на которые он, по незнанию дела, сажал малышей через каждые полчаса, так что они у него целый день на горшках и просидели. А после он обратил внимание на исключительные достоинства их матери, и через некоторое время они поженились. А пять лет спустя она умерла. Теперь он один.

Он встал, принес другую фотографию. Два озорных детеныша смотрели на Серого, и были у них розовые веселые мордашки.

— Эти инженеры были тогда в том возрасте, когда сосать уже разучились, а жевать еще не научились, — сказал Тростовский.

И Серому стало совестно: человек о себе так чистосердечно рассказывает, а он, выходит, его обманывает. А чего ради? Решил: откровенность за откровенность. И все честно рассказал, с того самого дня, когда все началось, и до того дня, когда «писателем» заделался. Не так рассказывал, как начальнику милиции или там Слотскому, а просто как отличному человеку, своему парню, который тоже, бывало, в чужое окно лазил.

Хохотал Тростовский. Так хохотал, что пыль от кресла прямо тучей поднималась, и скрипело оно так жутко, что образина в страхе дал тягу.

Серый тоже сначала веселился, но когда директор, умирая со смеху, признался ему, что сам является членом того литературного кружка, чьей справкой Серый оперировал при поступлении на базу, ему стало совсем не до смеха.

— Эту справку потерял один наш молодой ротозей, я ее сразу узнал, просто хотелось посмотреть, что будет дальше,— сказал Тростовский, не переставая хохотать. Из приличия Серый к нему присоединился. А через пару дней он организовал из собравшихся друзей директора бригаду и они благополучно перевезли директора на новую квартиру. Когда был занесен последний экспонат — задняя часть динозавра, в эту квартиру дальше кухонной двери мог пролезть разве что альпинист. Работа, проделанная бригадой, была титанической: пять кубометров древесины для стеллажей, сто тюков книг, двадцать ящиков камней, мешки с заплесневелыми костями...


Сашко


Жизнь Серого стала кипучей и деятельной. Утром бегом на базу. Тут все просто: хватаешь мешок с зерном и кладешь куда надо. Собственно, всю смену стоишь на одном месте — у транспортера, который этими мешками в тебя кидается. Их надо только успевать хватать, иначе такой завал образуется — не дай бог. Когда транспортер не работает, зернохранилища очищают вручную. Вся бригада — семь человек —в глубокой, похожей на колодец шахте лопатами толкает остатки зерна на нижние транспортеры. Работа эта, разумеется, пыльная. Смену отмахал на базе, затем бегом в гостиницу уголь бросать.

Однажды рано утром, когда он сбрасывал уголь, вышли на тренировку, или, как это у них называется, на утреннюю разминку, приезжие спортсмены — футбольная команда из Эстонии. Ребята в белых кедах, в синих тренировочных костюмах — стройные и легкие. Во дворе гостиницы, в центре, разбита большая клумба, а вокруг нее асфальтовая дорожка. Вот они по этой дорожке и сиганули. Бегают себе эдак с ленцой, разминаются. Человек пятнадцать — двадцать. Между собой чирикают на родном языке Серого Волка, а на него самого — ноль внимания. Думают, что он их не понимает.

А Серый стоит в комбинезоне, в кирзовых сапогах, с совковой лопатой в руках. Очень ему захотелось подразнить этих красивых парней. Схватил свою лопату и пристроился к ним в хвост. Бегает. Им смешно, разное о нем друг другу на бегу кричат. Но он смотрел на это снисходительно. Они побыстрей побежали, он тоже. Они еще быстрее, он тоже. Это их задело. Они еще быстрее, а Серый не отстает, только лопату бросил. Еще быстрее им, видимо, бежать не хотелось — неприлично, а может, и некуда было уже быстрее. А Серый все-таки в хвосте держался, хотя жарко стало. Потом они все же прибавили ходу, но такое Серому было уже ни к чему — отстал он, взял лопату и принялся за дело, очень собой довольный: ведь ему тридцать с гаком было, а им по восемнадцать. Разница!

Однажды на базе завскладом подошел к Ваське-мотористу — известному лодырю — и пошептался с ним о чем-то, после чего Толька-калибровщик (специальность такая есть) и Васька пошли на склад. Это показалось Серому подозрительным. На базе ни для кого не было секретом, что попадаются любители — таскают зерно в карманах или за пазухой.

Дома постепенно наполнялся мешок, а на базаре зерно продавали по рублю за кило. Но больше всего, говорили, растаскивают зерно на складе. У Серого была свободная минута, и он решил пойти разузнать, что там на складе делается.

Там были люди — бухгалтер с бумажками и какой-то новый человек, очень худой, тоже с бумажками. Человек тот показался Серому знакомым. С ними был и завскладом. Они ходили по длинным узким проходам между кукурузными буртами и считали мешки. А за ними на некотором расстоянии шли Васька с Толькой. Они незаметно снимали мешки с тех буртов, где уже считали, и перекидывали на другую сторону — там, как видно, мешков этих явно не хватало. Делали они это так ловко, что идущие впереди ничего не замечали.

Уже прошел слух, что завскладом собирается увольняться, и Серый понял: идет процесс передачи склада новому заведующему, это его надували. Обиделся Серый. И решил он помочь новому человеку — честному, наверное.

Конечно, он мог подойти и сказать обо всем. Но подумал, что Толька с Васькой не одобрят такое поведение.

«Они ведь, — подумал он, — честными считаются, а я недавно из тюрьмы и вдруг, выходит, за общественное достояние ратую... За принципиальность, за правильность поведения где-нибудь на собрании похвалят, а эти обязательно подумают: ишь, старательный какой, других топит, а сам всю жизнь воровал. Но уж если говорить о принципиальности, то растаскивание зерна по горсточке, за пазухой — страшное крохоборство, если уж красть, так по-настоящему. Человек должен знать, кто он — жулик или честный человек. Если жулик — в тюрьме посиди; если честный — какого черта мараешься с зерном! Ведь здесь уже точно никаких рефлексов быть не может, и только примитивная такая жадность».

Прикинул он все это и решил помочь этому парню, но по-своему. Когда Васька с Толькой, перебросив мешок, отдалялись, он этот мешок хватал и обратно на место укладывал. Так они и ходили: впереди завы — старый и новый — с бухгалтером, за ними Васька с Толькой, а последним — Серый. Судя по тому, каким нервным выглядел в конце операции завскладом (старый), Серый со своим делом справился. И тогда он узнал в новом заве Сашка.

Сашко часто стал подходить к Серому поговорить о жизни, позвал Серого к себе домой, познакомил с женой Мариной, и Серый стал частенько к этим ребятам заходить.


...Опять я на вокзале. Всегда, когда в душе хаос, я иду сюда — на вокзал, ведь так часто он заменял мне дом... И в суете, толкотне вокзальной я прячусь от мыслей, а теперь еще и от Александра, то есть Сашка. Неизвестно почему, я доверил ему свою страшную тайну, разделенную Днестром,— тайну рефлекса. Это случилось в тот день, когда я вновь подметил у себя нотки агрессии. Я не знаю, что происходит в моем организме, но часто ловлю себя на желании выпить. Какая-то во мне тревога, беспокойство, страх... Я как будто живу в ожидании стука в дверь и приказа: «А-ну, собраться с вещами...» Когда выпью, исчезает страх, я над ним возвышаюсь, я ему мщу, становясь дерзким, придирчивым, агрессивным. Потом, трезвый, я ужасаюсь власти этого проклятого зелья...

В тот день, когда я открыл Сашко мою тайну о свертке в Днестре, он меня выручил из милиции, куда я попал, немного пьяный, из-за скандала с командировочными юнцами. Скандал, к счастью, обошелся без мордобития. Было бы мне худо, если бы не пришел вдруг Сашко. Этот мастер на все руки недавно отремонтировал, оказывается, нашему милиционеру мотоцикл. Сашко меня выручил, но теперь я у него под конвоем...

В последнее время я часто думал: как раньше были приятелями урки, так и теперь, неужели дружба с нормальными людьми для меня заказана?

Мне всегда казалось, что человеку из «прошлой» жизни скучно среди людей нормальных до тех пор, пока он не научится жить их интересами и делами, а ведь это не так-то скоро происходит... Теперь стало понятно: чтобы дружить, не нужны слова, нужно взаимопонимание. Терпеть не могу тех, кто, считая, что опускается (для моего удобства) до «моего уровня», пытается говорить со мной на жаргоне... Но также не терплю возвышенных словес, пышных разговоров о «чувстве локтя». Александр ничего подобного не говорит, но чувство это тем не менее я ощущаю.

Когда мы шли из отделения, я ему рассказывал о своем беспокойстве, о страхе, о привычке заглушать его алкоголем. Мы шли к Днестру. Когда показалась река, ноги отказались меня нести. А ведь с тех самых пор, с той памятной ночи я и гулять ни разу не ходил к Днестру: сверток, словно труп убитого мной человека, вопил со дна реки.

Бедный Сашко! Он теперь тоже жертва моих идиотских рефлексов. А почему, собственно, он «бедный»? Ведь у него — Марина, а она — чудо, Марина. Она красивая, волевая, сильная. Сашко хочет ребенка, еще до свадьбы купил детскую коляску, но Марина эту коляску упаковала в клеенку и запихнула в сарай, а взамен притащила кучу учебников. «Ребенок будет после вуза,— говорит она.— Сначала вуз, потом ребенок. Обязательно будет...»

Сашко очень боялся, что мои рефлексы будут часто просыпаться под воздействием вина, а пью я главным образом в компании Карася, поэтому мой новый друг старался незаметно, мягко окружить меня со всех сторон, привлечь к шахматам, спорту, литературе... Он очень старается при этом быть естественным. Но я делаю вид, что ничего не замечаю — мне это приятно. Наверное, только так я и могу с ним сблизиться, хотя... Он славный парень, он мне нужен куда больше, чем рыжие и прочие, и все-таки во мне — постоянное ощущение какого-то неведомого барьера между нами, который трудно перешагнуть каждому: он не может стать таким, как я, а я таким, как он. С одной стороны, во мне силен страх перед прошлым, с другой — это же прошлое как будто притягивает вопреки здравому смыслу. Что это? Может, это цыганская «болезнь», зовущая в кочевую жизнь — в холод, грязь и нищету...

Да, но хаос у меня в душе сейчас совсем по другой причине. Подошел ко мне вчера после работы Сашко и позвал к себе. Когда мы вошли, Марина, пожав мою руку, извинилась и ушла, ссылаясь на дела. Мы вошли в гак называемую чистую половину, где я увидел на столе нечто, что узнал не сразу, а когда узнал... вспотел: на столе лежала посуда из гостиничной кладовки — по десять экземпляров каждого предмета, тут же я увидел на стуле выстиранный плед.

Сашко достал бутылку вина, разлил в два стакана и сказал:

— Где собаки, там и зеваки...

«Значит, меня в ту ночь видели...» — подумал я. Но оказалось иное.

— Я знаю, как ты меня на складе от надувательства спас, а «это»

достал из Днестра мой приятель-водолаз, человек надежный. Ведь нужно же душу успокоить... Вернем?

Я вспомнил, что он как бы невзначай спрашивал, куда я забросил это «барахло» и удивлялся, что пропажу до сих пор не обнаружили...

Операция «возвращения барахла» прошла гладко. Мы все аккуратно уложили в складной брезентовый чемодан и пошли в «Дружбу». Поднялись на четвертый этаж, здесь Сашко завел долгий разговор с дежурной, а я—свой человек — с мягким чемоданчиком подошел к кладовке, выгрузил там посуду, свернул чемодан, и вскоре мы бодро шагали обратно.

Марина ждала нас с ужином, она делала вид, что все происходящее под солнцем — закономерно, и весело рассказывала, что нашла на улице трешку.

— Иду я,— говорит она,— а она мне навстречу бежит...

Суета на вокзале, хаос в душе. Что же все-таки они думают обо мне?..


Рыжий пристроился


Серый встретил Аркадия в бане. На лавке на животе лежит какой-то гражданин могучего вида, бронзовый от загара, и сверкает совершенно белым местом, откуда ноги растут. Самое же достопримечательное, что у этого гражданина на его белых ягодицах поблескивают... глаза. Серый все смотрел и смотрел в эти «глаза», и наконец их обладатель повернулся на спину и уставился, в свою очередь, на Серого.

— Чего смотришь! — рявкнул знакомый голос.

— Просто так,— ответил Серый, узнав Рыжего. — А ты какого черта орешь?

— И я просто так,— сказал он равнодушно Серому. — Давай, потри мне спину, у тебя мочалка есть?

— Слушай,— сказал ему Серый,— зад у тебя мировой...

— А на тебе шерсти, как на мамонте,— буркнул Рыжий миролюбиво. —Мне эти чертовы глаза в малолетке накололи. По глупости ношу. Здорово вредные глаза. У меня даже кликуха была — Голубоглазый. Понял. А в розыске, думаешь, об этом не знали? Меня по этим приметам сколько раз узнавали. Только сцапают, и тут же: очень ты, друг, смахиваешь на Голубоглазого, а будь-ка любезен, спусти брюки, посмотрим тебе в глаза... Понял. Можешь после этого называться хоть святым Николаем — хана!

Осталось лишь выразить сочувствие.

— Куда это ты запропастился? — спросил Рыжий. — Я тебя несколько раз искал в гостинице.

Серый поинтересовался зачем.

— А женился я, — сказал он.

Серый выронил мочалку.

— Закрой ховало! — рявкнул Рыжий. — Я тебя потому искал, что советоваться хотел. Понял. Ты знаешь, какой это был кошмар!.. Даже резня не так страшна. Давай, потри меня как следует, потом все расскажу.

Помыл его Серый, как смог, посетовал, что пара нет. Не догадаются люди в этой стране построить парилки с настоящим сухим паром, который человека не только от грязи избавляет, но и от лишнего жира.

— Пойдем в какое-нибудь приличное место, а? — предложил Рыжий после бани.

Они поспешили в ресторан «Дружба». Заняли столик в углу, и Серого как в некотором роде сотрудника обслужила самая приветливая официантка.

— Как ее зовут? — спросил Серый, рассматривая приятеля — его чистенькую белую рубашку, хорошо отглаженную, и новые ботинки.

— Откуда я знаю? — удивился Рыжий. Затем, догадавшись, что Серый спрашивает не об официантке, ответил: — Лариска.

«Значит, все-таки музыкантша».

Рыжий подробно рассказал свою историю.

— Я ее у школы встретил, — начал Рыжий. — Я там на стреме был. Женька рассказал, как она прикинута (то есть одета), так что узнал.

Она не одна канала. Близко подходить не рискнул, издали не понять было, что она из себя представляет. Небольшая бабенка, а морда... не рассмотришь. А что, собственно, глядеть? Видно, что баба, а там — все равно! Но познакомиться как? Вот проблема (лирическое отступление). Уже уйти хотел, а тут увидел объявление на воротах школы:

«В актовом зале в школе номер двенадцать состоится родительское собрание... После собрания концерт художественной самодеятельности учеников под руководством учительницы пения тов. Ласковой Л. В.».

Это она и есть, Ласкова Лариса Васильевна. Пошел я на это собрание. У меня же на лбу не написано, что я не родитель. Может, я — будущий родитель. Понял. Нашел этот зал, сижу. Вокруг родители: папочки там... мамочки. Какие-то зачуханные... Сначала старуха одна (надо читать — пожилая женщина), директор ихний, авторитетная баба, о таких делах говорила... (целая глава непереводимых эпитетов). Эти кильки, они черт знает что творят! Ножи в карманах таскают, со шпаной водятся, за ларьками целуются, в уборной курят, сволочи! Понял. Потом родители выступали. Говорили о воспитании деток. А потом учителя выступали — надоело до смерти. Жаловались они на деток, которые уже вроде и не детки, но и не мужики еще, а что-то среднее. Эти средние никак дальше пятого или там шестого класса выбраться не могут, хотя уже на учительниц зырят. Что с ними делать дальше — вот где гвоздь. Понял. Начальство учителям приказывает: «воспитывать». А они не желают воспитываться. Начальство приказывает учить их, а эти... не желают учиться, стреляют бумажными шариками и говорят, что школа — это шарашкина контора. Говорили они там все насчет неуспеваемости ихней, а потом — выдохлись, видят, никто уже ничего говорить на эту тему не хочет, и затеяли концерт. Вот тут интересно пошло. Она тоже нарисовалась (появилась) с нежной походкой. За ней — малышня, девочки с бантиками-косичками; пацаны в коротеньких штанишках. Рубашечки на всех беленькие, галстучки висят красные — потешные из себя, все как один, языки такие маленькие, розовые.

— А ты что, в рот им заглядывал?

— Они их высовывали от старательности. А она... ничего особенного, маленькая, худенькая, ноги длинные — журавлиные. Морда обыкновенная. Носик такой... маленький. Ротик — вот это да! Посмотрел я на этот ротик... и ух! Померкло в глазах. Полезли они все на сцену. Потом две козявки с бантиками как закричат: «Начинаем концерт-представление, всем на удивление — «Золотое яблоко»!» А в представлении у них султан был один... Хорошо ему жилось, и все ему, гаду, надоело, и стало султану скучно... Хохма! Взгромоздился султан на стул — клоп такой маленький, но важный клоп. А тут другие клопы — визири — ползком к нему. А он орет: «Скушно!..» Потеха! Понял. Ему, султану, клопы эти, визири, всякие предлагают развлечения — охоту, баб, войну. Понял? А он все орет: «Скуш-но!» Озверел совсем. Дал три дня визирям, чтобы придумали веселье. Думали визири, котелки трещали, и что придумали? Художественную самодеятельность! А султан опять орет: «Скуш-но!» Потом она за рояль села, играть начала, и стали они петь, игры всякие завели — действительно, скучно.

— А при чем здесь золотое яблоко?

— Не знаю, я не досмотрел. Пошел в магазин, приволок конфет. Когда они эти трали-вали закруглили и спустились в зал, я к ним подканал и нате вам, детки, сладкие конфетки! Понимаю, что веду наглое дело, но угощаю. Хватают детки лапками конфетки, а я им любезно говорю: «Воробьи вы этакие, потешные». Они ржут. А тут и к ней, между прочим, подстроился, обращаюсь: «Не угодно ли?» — и сую конфетку. Она была одета, как и на сцене, без изменения личности. Улыбается, глазами зыркает. Они у нее синие, глупые, как у ребенка. Покраснела, но конфету взяла. Вид у меня, сам знаешь, темный, но все-таки я к ней прилип. А что дальше говорить — помирай, не знаю. А она все на меня косяка давит, думает, не вижу. Но я косвенно встречался с ее взглядом. Потом она спросила: «А у вас дети есть?» Сказал я ей, что некогда их делать было, понял? А она: «Вы не женаты?» А я ей о том, что, мол, не любят меня бабы. Но заметь, я культурно с ней говорил. Вижу, ей это понравилось. И скумекал: бежит зверь на ловца, прямо скачет, спасу нету.

Пошел ее провожать, конечно, спросил разрешения. Шли и все время молчали. Молчать вроде неудобно, а что сказать... Погода ничего была, теплая, но она все молчит. Паническое положение. Наконец, она спросила, какая у меня профессия. «Вы, — говорит, — похожи на спортивного тренера...» Дура! Ну что сказать? «Угадали, говорю, тренирую иногда... Только сейчас, говорю, временно не работаю». А она: «По какому виду спорта?» Я ей говорю, что по беговой части, как это называется — легкая атлетика... Ну, а потом помолчали. Как назначить свидание? Самое лучшее на ней жениться, перебраться к ней и... порядок! Но сразу об этом не запоешь...

А когда дошли мы, она говорит: «Вот мой дом. Спасибо вам. Было весело». И руку мне сует. «А завтра,— это я к ней обращаюсь,— можно вас встретить у школы? Встреча с вами,— говорю,— в душе моей стала восходом зарева». Наглядно смутившись, она моментально отошла. «Ну,— думаю, — хана, прощай любовь...» Но она уже у подъезда обернулась и сказала: «Встречайте». Понял. Клюнула!

Главным советчиком Рыжего был, конечно, Евгений. Чтобы Лариска после свадьбы насчет прошлого не удивилась и инфаркта не получила, Евгений рекомендовал Рыжему произвести психологический эксперимент... Нужно было добиться, чтобы она дошла до точки кипения, а потом... Рыжий пропадет, Лариса — в недоумении, скучает, а потом «узнает», что Рыжий считает себя недостойным ее, хотя втрескался по уши — совестно ему...

— А как женишься, «заболеешь», встанешь на учет в поликлинике, выпишут карточку и — ты уже больной. Сейчас печень — модная болезнь...

Все шло по плану. Рыжий и Лариса встречались, ходили в кино, гуляли и преимущественно молчали, потому что знания Рыжего были связаны главным образом с тем миром, о котором говорить было неудобно. Иногда им удавалось напасть на нейтральную тему, поговорить об увиденном на улице, в кино или в столовой, куда он ее, бывало, приглашал, чтобы не ронять репутацию. Но и здесь случались недоразумения. Однажды он, смеясь, показал на кривые ноги девушки, сидевшей неподалеку, ее чрезмерно короткое платье открывало больше, чем требовала мода. А Лариса, покраснев, сказала:

— Не надо. Такие вещи не замечают.

И ему стало не по себе.

И все-таки ей было приятно видеть его у ворот школы. И встречи их делались все теплее и теплее. И тогда Евгений решил, что пора начинать вторую часть «операции».

Рыжий, как и было запланировано, пропал. Ждала его однажды Лариса у ворот школы, пока не посинела. Рыжий жил, дожидаясь «наиглупейшего хода противника», чтобы тут же сесть ему на шею. Это было для него тревожное время. Избегая общества Марфы, он старался не бывать дома. Но и по улицам шататься опасался: любой милиционер мог проверить его документы и обнаружить, что Рыжий нигде не прописан. Да и группы молодежи приходилось обходить: поди знай, что за люди — может, комсомольцы, дружинники. Сидеть в пивной было всего приятней. Здесь всегда собирается самый цвет «интеллигенции», постоянные посетители его знали и даже по-братски с ним делились. Здесь принято угощать друг друга. Если среди прочих людей Рыжий чувствовал себя, как грешник среди праведников, здесь, среди обитателей пив-

нушек, он не испытывал никакого стеснения: здесь все равноправные поклонники хмеля; здесь собираются, чтобы найти утешение, хмель всем помогает. И жить здесь научат.

Так и крутился Аркадий в ожидании лучшей жизни: в пивнушке или у Евгения, у которого часто собирались какие-то малоинтересные для Рыжего дельцы из «торговой сети», в которой они, видимо, искусно ловили «уцененные» мотоциклы. Шел разговор о доставке, продаже, о том, кому дать в лапу. Жена Евгения Галя угощала не скупясь.

Галя и устроила все лучшим образом. Продолжением этой истории явилось длинное письмо Ларисы Аркадию — целая повесть без начала и без конца. В ней была изложена судьба одинокой женщины, начиная с безрадостного детства без отца, попавшего в заключение из-за служебной ошибки и погибшего там от руки бандитов, до смерти измученной заботами матери. На последних страницах этого письма, как можно было понять со слов Рыжего, говорилось о необходимости о ком-то заботиться, о надеждах на будущее. Что же касается заветной «книжки», она у Ларисы действительно имелась: небольшая сумма, оставшаяся от матери, сбережения многих лет.

Рыжий ненавидел казенные процедуры, особенно такие, которые лишали его свободы, например процедуры следствия, судопроизводства и тому подобное. Обряд бракосочетания был для него не менее отвратительным, потому что также фактически лишал его свободы, делал из него чью-то собственность, определял к постоянному месту и к постоянному человеку.

Он ни за что не пошел бы на такое дело, если б можно было жить, как раньше. Но как это ни смехотворно, ради сохранения свободы пришлось ее сначала лишиться. Он связал себя по рукам и ногам с Лариской, потому что иначе он совершенно беззащитен против хитроумной легавой братвы, зато теперь он их объегорил, у них теперь руки коротки.

Сначала он постановил, что свадьбы никакой не будет. Потом согласился на скромную — несколько человек, близкие друзья. Собственно, таким же было и желание Ларисы. Разумеется, прийти должны были только ее друзья, Аркадий своих не звал. Объяснил он это вполне разумно: у него нет денег, а устраивать свадьбу на ее деньги — стыдно. Не хотелось видеть свидетелей своего позора.

Вообще эта афера оказалась намного сложнее, чем представлялась по разъяснениям Евгения. Конечно, ему не трудно было казаться влюбленным, потому что Лариса, хоть и не была красавицей, была все же женщиной.

И все-таки он чувствовал себя неуверенно, не в своей тарелке. Он понимал, что «честные» воры презирали бы его за такую низость — жить за счет бабы. Но относительно честности воров и честности вообще у него имелось собственное мнение. Просто не привык он к такой жизни. Свои сомнения он напоследок еще раз высказал Евгению, чем несказанно того развеселил.

— Подумать можно, что это ты замуж выходишь и боишься, как бы замужем не пропасть... Тоже мне вор! Вор живет так, чтобы было ему удобно. Учти, люди — эгоисты, а воры тем более. Вот я не вор, а эгоист, и все такие. Люди только играют в благородство. Все берут от жизни, что могут взять. Эгоист, если он не лицемер и не изображает из себя Иисуса Христа,— самый честный человек.

И день настал. До этого были другие дни, тоже неприятные. Ходили подавать заявление, и его впервые в жизни называли женихом, хотя ему минуло уже сорок... А невеста — почти на двадцать лет моложе — была довольна и радовалась, как ребенок игрушке. Он был откровенно счастлив, когда за ними захлопнулась дверь этого заведения, где люди добровольно сдаются в рабство на всю жизнь.

Затем они ходили в магазин для новобрачных и купили ему черный костюм, новые ботинки и белую рубашку, а ей—белое платье и фату. В новом костюме Рыжий чувствовал себя, как горилла в упряжке, хотя, надо сказать, смотрелся он отлично... Он даже сам не подозревал, что может выглядеть таким представительным.

В «тот» день с утра пришли люди — сослуживцы Ларисы по школе: две пожилые дамы с утомленными лицами, две молодые дамы с кавалерами. Один из них приехал в собственном «Москвиче — 408». Еще пришли две молодые чопорные дамы без кавалеров и два пожилых кавалера без дам. Все они поздравляли Ларису, вручали ей цветы, коробочки, пакетики и целовали. И Рыжего они тоже поздравляли. Все, за исключением жениха, были ужасно рады, словно случилось что-то невероятно, необыкновенно хорошее, кончилась война или произошло всеобщее понижение цен. Гости были возбуждены и не сводили глаз с жениха, сидевшего в новом костюме на диване рядом с желтым плюшевым медведем, глядевшим на него своими пуговичками с нескрываемой ненавистью.

Ему было не до веселья, но это никого не касалось — остальным было весело. Сидишь и мучаешься, выкручиваешься: «Вы где работаете?» «Ах, только приехали, еще не устроились...» «А какая у вас профессия?» «Ах, значит, вы не педагог...» «А все-таки скажите, извините, конечно, за любопытство...» (Всем всегда непременно нужно знать, какая у него профессия!). «Ах, еще нет профессии...» «Вы, конечно, шутите». «А ваши родственники, они не придут на свадьбу?» «Ах, уехали в командировки... Жаль-то как».

Наконец, его и Ларису усадили в «Москвич — 408», украшенный цветами. Прохожие прямо пожирали их глазами, особенно Ларису. Рыжего угнетало все это — и прохожие, и «Москвич», он был зол и ненавидел в данную минуту и Евгения, и Лариску; не покидала мысль: «Подвели под монастырь, одурачили».

Он жалобно смотрел в окно «Москвича» на свободных людей на тротуарах, и с каждым метром его состояние ухудшалось. Он был готов выпрыгнуть из машины на ходу. Но... не зря учил его Евгений: «Все люди — эгоисты, нужно быть артистом, дипломатом, стратегом...» И он продолжал сидеть рядом с невестой, изображая лучезарную улыбку и радужное настроение.

Приехали. Каждый шаг давался с трудом. В загсе их встретила выходящая пара молодоженов и их родственники. Проходя мимо Рыжего, молодой жених с глупо-счастливой улыбкой на юном лице, ведя под руку еще более глупую и счастливую невесту, шепнул ему сострадательно:

— Погибаем, старик!

Рыжий зло на него посмотрел и послал, мысленно разумеется, к свиньям.

И вот прозвучали торжественные, слегка злорадные звуки брачного гимна. Появился церемониймейстер — невзрачная личность в очках (слуга дьявола) —и повел их с Ларисой в комнату, где за столом с гордым и победоносным видом восседала, словно богиня, девчушка с вздернутым носиком, годившаяся Рыжему в дочки. Подняв носик, стараясь при этом смотреть на присутствующих свысока, она начала зачитывать их совместное заявление.

Словно в глубоком тумане он увидел ползающего на коленях человечка с фотоаппаратом, свою дрожащую руку, подписывающую какие-то бумаги (вечно эти бумаги, вечно эти подписи! Окончание ли следствия, свадебный ли контракт — подписывай!), услышал чьи-то голоса, вторившие друг другу: «Да» и... приговор: «Отныне вы — муж и жена».

Кто-то лапал его руку. «А,— сообразил он,— это та штучка», и ему надели кольцо. Потом ему пришлось поцеловать невесту, и все им аплодировали. Остальное произошло в таком же приблизительно порядке, как на всех свадьбах в этом городе,— поздравления, объятия, поцелуи, шампанское и тосты: «Горько! Горько! Горько!»


Аквариум


Расставшись с Рыжим, Серый пытался разобраться в своих мыслях. Это было чрезвычайно трудно, и не потому, что шел он из ресторана,— просто жизнь сложна. Рыжий — неудачник — женился... Рыжий — вор. Воры из неудачников — это люди, из-за умственного недостатка терпящие обиды и ненавидящие за это общество; жаждущие свободы и мести, униженные, они хотят одного — возвыситься над всеми. Напоминал Рыжий Серому рыбу в аквариуме, а потом ему показалось, что и сам он, быть может, в аквариуме...

Рыба живет в аквариуме — в иллюзии большого пространства. Но ударившись носом о стекло, она убеждается, что пространство ограниченно. Она видит, что жизнь за прозрачной преградой есть, не понимая, что для нее там жизнь невозможна. Отгородившись от жизни невидимой преградой из собственных привычек и образа мысли, люди тоже часто создают аквариум для себя, им кажется, что окружающая жизнь им доступна, стоит только захотеть, и можно в нее войти: но наступает время, когда в подобном аквариуме делается душно и голодно, а созданная собственным характером ограда не выпускает.


...Мой аквариум — одиночество. Одним людям я симпатизирую, другим нет, но ни с кем мне не хочется быть откровенным. Откровенным я могу быть, только когда выпью, а почему так, мне трудно понять. Возможно, мое одиночество от того, что весь я какой-то раздерганный. Большая часть от меня на Урале осталась (в Сибири тоже), часть — в Швеции, с моей матерью, от которой все нет и нет писем. Часть от меня — на родине, на острове, и остатки — здесь, в Молдавии. Собраться бы мне как-нибудь воедино, и тогда я, наконец, освобожусь. Увы, жизнь складывается далеко не так, как мечталось перед освобождением, хотя бессмысленно надеяться на какой-нибудь результат, когда даже не знаешь, к чему стремишься. Пока лишь к одному — утвердиться в жизни, стало быть, удержаться на воле.

Когда-то в тайге я вылечил себя от лени, затем справился с физическими недугами. Так неужели не справлюсь со всякими там рефлексами? Это единственное, что заставляет всерьез опасаться. Нужно остерегаться спиртного, следить за собой, есть же у меня воля.

Почему во мне живет постоянное чувство беспокойства? Мне не нравится моя работа? Так не навечно же я связан именно с этой работой. А что я стал бы делать вечно, что бы мне хотелось делать всегда? Я не знаю, это и есть причина беспокойства. Кто я? Раньше был вор, и это короткое слово определяло и профессию, и образ жизни, и даже образ мышления. Сегодня — свободный человек... Вот если бы я знал сегодня, что мне нужно всегда, если бы знал, кто я, тогда, быть может, и друга бы себе быстрее нашел. По сути дела, я не отличаюсь от Маньки-Пиявки, разве мы с ней не в одном аквариуме — одиночестве?..

Как она сказала, с какой тоской: «Эх, если бы взял меня кто-нибудь!..»


Серый вспомнил историю Маньки. Он встретил ее как-то, и они обрадовались друг другу, наверное, оба чувствовали себя одинокими.

Проживала Манька на чердаке, в чердачной комнатке старого «част-

ного» дома. Комнатка была маленькая и холодная, грелась от Трубы, когда топили внизу. Из мебели в Манькиной дыре имелась истерично скрипевшая кровать, шкаф столетней давности — явное прибежище клопов — и еще диван — ровесник шкафу. Этот предмет служил украшением, сидеть на нем из-за выпирающих пружин все равно было нельзя. Стола не было, и к чему Маньке стол: ела, она, как правило, где-нибудь в «обществе». Реквизит гладила на одном конце широкой скамьи (другой служил ей туалетным столиком). На нем расположились ее немудреные запасы косметики и большой кусок зеркала от разбитого трюмо. Свет сюда поступал от уличного фонаря, его хватало, чтобы рассмотреть обстановку и партнершу.

— Вот живу... без прописки,— сказала Маня скромно.

— Маня,— спросил он искренно,— отчего бы тебе не устроиться по- человечески? Работать ты не хочешь, так хоть замуж, что ли, выскочи за какого-нибудь фраера. Ты же баба видная.

Маня, мечтательно рассматривая паутинку на потолке, заговорила печально:

—      Что делать — не берут. Чего-то не хватает. И шиньон не хуже, чем у других, а вот не берут. А если бы кто взял... эх!.. Все бы сделала, чтобы жизнь была. И не снилась фраеру такая лафа! Бросила бы к черту шиньон этот и родила бы пацана... Знаешь... Пальчики оближешь. Э-эх!

Трудно было вообразить Маньку мамой.

— Ты не смейся. Думаешь, не могу? У меня только диалекта не хватает. Ни диалекта, ни интеллекта. Но характер у меня есть. Гуляла с Витькой Пемсом года три назад, так ни разу не изменила. Когда уж посадили его, ну тогда... Так что сила воли у меня есть. А раз есть характер... И вообще, ведь все больше потому, что сунулась девка сюда — обманули, туда — обманули, а потом... Эх!

Разрисованные татуировками люди, конечно же, были для Серого не в новость. Но полностью покрытую ими женщину он увидел впервые. Свободными от наколок остались у нее каким-то чудом только лицо и ноги, хотя на самых пятках Серый, невзирая на плохое освещение, прочитал: «Они устали».      -

— Зачем ты это себе сделала? — спросил он потрясенно.

И узнал биографию Маньки-Пиявки.

Родители ее бросили. Попала в детдом. Оттуда сбежала и скоро за кражу угодила в тюрьму, где ей старые воровки объяснили, что, если не будет у нее тридцати трех наколок на теле, вечно парашу придется выносить. По природе простодушная и доверчивая, эта несчастная девчонка терпеливо переносила боль. Тридцать три наколки на ее маленьком теле не поместились. Но искололи ее почти всю. С тех пор началась для нее жизнь воровская, а вернее было бы сказать — тюремная, потому что на воле она пробыла за свои тридцать восемь лет считанные дни.

Постепенно она почувствовала, что гибнет. Заболела астмой. И возненавидела весь свет. Сначала она была гордой: не любила лжи и лицемерия и всегда всем говорила, что думала; всякий раз честно обо веем рассказывала следователям — у нее такое было правило. В тюрьмах работала — клеила конверты, и делала это лучше других. Она любила, когда ее хвалили. За злой язык прозвали ее Крапивой. Пуще всех она, конечно, милицию ненавидела, считая ее виноватой во всех своих несчастьях.

Но вот, уставшая от болезни и жизни, она выходит из тюрьмы, готовая на все что угодно, лишь бы немного пожить на воле. Куда ей идти?

Начальство приготовило ей почву на воле — в строительном тресте, где ее обещали взять курьером. Привезли ее в трест, но работать надо было не курьером, а маляром, курьер, оказывается, не нужен. Руководители треста уверены, что Маня здорова. А Маня заявляет, что не может работать маляром, потому что задыхается от кашля. И Маня с чемоданчиком в руках, не имея представления, где ей спать, идет в милицию к дежурному просить помощи. А он ей говорит, что милиция — не гостиница, куда и рекомендует пойти.

Конечно, она пошла на вокзал, потому что гостиницы боялась: там люди нарядно одетые, важные и умные... Она не могла поселиться в люксе, а как жить в общей комнате, когда при чужих людях она раздеться стесняется... даже мыться, даже врачу показаться. Каждый любопытный взгляд, брошенный на ее наколки, — удар хлыстом. И стала Маня ходить из двери в дверь, пока не устала, и в отчаянии, озлобленная, опять полезла в карман. Такое с ней было, и поэтому не любила Маня милицию и вообще всякое начальство.

Она была, как собачонка, которой дали пинок ногой и отшвырнули в кусты. Получив пинок, собачонка на всех зла. Всех боится и кусает. А люди, не понимают, почему это, и все ее бьют: «А, ты злюка, ну и получай за это...» А почему злюка — никому до этого дела не было, пока...

Маня снова была поймана в чужом кармане и через некоторое время опять предстала перед старым своим знакомым — следователем, неоднократно оформлявшим ее на отбывку. И произошло самое удивительное в ее жизни. Следователь, выслушав ее очередное, предельно откровенное признание, заявил:

— Надоело мне тебя сажать. Сдохнешь ведь в тюрьме... Иди, попробуй, может все-таки сумеешь жить иначе.

И отпустил ее.

С тех пор не могла она больше красть, руки непослушными стали.

Но ее попытки начать нормальную жизнь потерпели неудачу в основном из-за ее невыдержанности и, конечно же, из-за татуировок, которые ей по-прежнему не позволяли жить в общежитиях. Отныне она превратилась из Маньки-Крапивы в Маньку-Пиявку...


Весна


Настала весна. Совсем растаял снег. На улицах высохли лужи. Весна в этой стороне — самая красивая пора, особенно когда зацветают сады. Дом Серого, как и зимой, опять окружала тихая сказка — белая и зеленая. Радовались люди, радовались птицы, и Серый радовался. Тепло, всем приятно. Правда, когда дожди — плохо: сразу образовывается грязь непроходимая, глинистое месиво.

Самое трудное в жизни двух людей — мужчины и женщины — отыскаться.

Это была чистая случайность, что Серый зашел в эту аптеку. Он мог вполне не заходить. Мог зайти в аптеку на соседней улице. Но зайдя, он разом потерял способность соображать: за прилавком в ручном отделе стояла Ехидна, та самая, из автобуса. Рука его невольно поднялась к тому месту, где когда-то был факел. И Ехидна спросила, не нужна ли ему мазь.

Вроде бы ясное дело — повернись и уходи. Но не уходилось. Стоял он на месте и пялил на нее глаза. А Ехидне забавно.

— Может,— спросила,—от заикания что-нибудь подкинуть?

Вот только теперь дошло, что надо уходить.

И ушел. Но ушел с таким чувством, будто неожиданно сделал важное открытие, способное перевернуть мир. И пожалуй, он действительно сделал открытие, которое перевернуло весь его мир: он открыл эту аптеку.

Теперь Серый постоянно ходил мимо аптеки, причем было совершенно неясно (как всегда в подобных случаях), как он на эту улицу попал. Как-то решился и зашел. Было много народа. За прилавком стояли две женщины, одна из которых — она. Была она легкая и внимательная, порхала за прилавком, успевала сразу ко всем покупателям. А покупатели...

Он ей улыбнулся, она ему тоже, а что ему нужно — не спросила.

«Чего бы такого спросить, чего нет?» — размышлял он и спросил преднизолон. Она сказала: «Нету». И попросила зайти завтра. А завтра сунула ему тюбик преднизолона.

— Заплатите в кассу три шестьдесят.

Протянул ей чек и билет в кино, на обороте которого было указано место встречи в скверике.

Он всегда относился с неуважением к чудакам — их у нас полно, —которые целуются прямо на улице, на остановках городского транспорта, нежничают на виду у всех. Но когда они с Кирой стали искать возможность уединиться, он убедился, что чудаки на улицах нежничают не случайно. В парке, если и были скамейки, они стояли на самом открытом месте и непременно под фонарем, а чтобы их перетащить на более удобное место, надо быть трактором...

Жила Кира в однокомнатной квартире пятиэтажного дома, в так называемом микрорайоне, далеко от центра — у черта на куличках, и конечно же, на самом верхнем, пятом этаже. Лифта и мусоропровода в таких домах нет. А это плохо. Особенно из-за мусора, который надо выносить в ведре и высыпать в бачки, находившиеся в невысоком квадратном сооружении, специально для этого созданном. Подобное сооружение стоит перед каждым домом и «благоухает», привлекая к себе бродячих собак и кошек, дающих по ночам концерты во славу строителей.

Серый перебрался к Кире после того, как его надоумил тот самый кот, которого когда-то он подобрал котенком. Выросший в приличного кота, он всячески подчеркивал свое расположение к Серому, таскал ему задушенных мышей, не понимая, почему Серый от них высокомерно отворачивал нос, ведь сам он к котлетам Серого относился с полным признанием. Мурчик нередко провожал Серого в его вечерних прогулках. Обычно он следовал за ним до границы садов, а затем отправлялся по своим делам; бывало, он тут же Серого и встречал.

Однажды, проводив Киру в два часа ночи, когда уже не ходят автобусы, Серый топал домой в приподнятом настроении. Вдруг из какой-то подворотни вынырнуло серое пушистое существо, в котором он узнал Мурчика. Подняв хвост и покрутив кончик, Мурчик сказал: «М-р-р».

На его языке это означало «здравствуй». Серый ответил. Заговорили и пошли вместе. Из деликатности Серый не стал расспрашивать, где это Мурчик шатается так поздно. Наверное, и он только что расстался с кем-то.

Одинаковая ситуация создавала атмосферу доверия, и Серый рассказал о Кире. Кот слушал внимательно, и так они шли квартал за кварталом, изредка Мурчик, извиняясь, отлучался в кусты проверить какой-нибудь шорох, но тут же возвращался и требовал: «М-р-р, А дальше?» Когда Серый все выложил, Мурчик ему сказал:

— М-р-р. Дурака валяешь. Ведь ты же не кошка, чтобы по ночам, не спать... Или вам на двоих места нигде нету?

И на следующий день, проводив Киру, Серый спросил:

—      Когда ты меня снова хочешь видеть?

Она ответила:

—      Всегда...

И он остался.


Семейные заботы. Самурай


В воскресенье разыскал его Рыжий и попросил денег.

— Хочу купить Лариске лошадь,— заявил он,— но башлей нету.

— Какая лошадь? Зачем ей лошадь? — не понял Серый.

— Игрушечная вроде,— сказал Рыжий.— Она ее во сне хлебом кор

мила с ладошки, понял?

Серый мало что понял, да и денег у него было не густо, к тому же он решил, что Рыжий на пропой канючит. С пьянчужками он опыт имел: когда надо выклянчить монету, такие жалостные сочиняют поэмы — слезу прошибет. Не только лошадь — мамонта выдумают.

— Что же делать,— горевал Рыжий. — Ну ладно, пошли пробежимся.

Был он необычно тихий и как будто даже стеснительный. Серый спросил о Евгении.

— Не здоровкаемся, — сказал Рыжий.

Шли они вроде бесцельно, а оказались на базаре.

— Рублевка у меня есть, — рассуждал Рыжий, — куплю ей цветов, что ли...

Рыжий и цветы... Рыжий и... лошадь! Здесь было чему удивляться.

— Я тебе про кошатников хочу сказать, — сообщил Рыжий и заговорил о том, как в колониях воры держали кошек, откармливая их мясом из собственного супа, когда оно там попадалось. Спали кошки у них чуть ли не в постели. И ревниво следили кошатники, чтобы никто другой не погладил, не накормил и, упаси боже, не обидел их кошек.

Терпеть не мог Рыжий этих мяукающих тварей. Чтобы понять кошатников, он как-то взял котенка. Но тот в первую же ночь нагадил ему в ботинок, и Рыжий котенка выбросил и возненавидел всех кошек на свете. При товарищах он их гладил — «кис-кис», когда же кошатников поблизости не было, гонялся за ними с метлой, и бедные кошки, не знакомые с коварством человека, спасались визжа.

— Я вот так понимаю этих кошатников: они к ним, к кошкам, нежность, что ли, чувствовали, жалость вроде. Понял. Человеку надо почувствовать к кому-нибудь жалость. Как думаешь?

А Серый пытался понять, какая его муха укусила?

Пришли на базар. Розы здесь обычно были, но в это время года только у спекулянтов. Походили, наткнулись на торговца розами. Вокруг него баб — не пробьешься. Поинтересовались — полтинник штука. Рыжий выудил свой рубль, грустно на него посмотрел и обратно сунул в карман. Однако начал выбирать, как и остальные покупатели. Брал одну, другую, еще и еще, уже с десяток набрал, ехидно ухмыляясь. Спекулянта покупательницы закрутили, завертели, но все же он зорко следил, чтобы не надули его. Рыжий сунул рубль.

— Вон-он, еще те две давай, — и показал на две самые красивые.

Спекулянт подал розы и захлопал глазами от удивления.

— Ты мне заплатил? — спросил у Рыжего.

— Ты что, забыл! — рявкнул Рыжий.

— Ты не платил... — начал было соображать спекулянт.

Но Рыжий взревел:

—      В морду хочешь? Милицию сейчас позову! Я тебе платил! Понял?

Как же, захочет он в морду...

Пошли они с рынка и хохотали. Однако рубля Рыжему было жалко. Отойдя от базара, он продал встречной женщине четыре розы и выручил два рубля. Завернув остальные в газету, они пошли к Барабану обмывать покупку.

Вошли в павильон, взяли пива, устроились в углу, и здесь Серый узнал, что Лариска хочет ребенка.

— Очень она на них засматривалась,— говорил Рыжий, — Увидит ребеночка в коляске где-нибудь, тут же разговаривать с ним начинает. А эти... пискуны, противные такие, с ней играются, как с собственной матерью, понял?

Если отсеять все лишнее, из рассказа Рыжего получалась примерно такая картина.

Лариса жила надеждами. Была у нее маленькая квартира на втором этаже кирпичного дома, в ней ее вещи, ее сказки и плюшевый медведь. По ночам она испытывала страх, боясь, не понимая чего. Она не любила тишины: когда тихо, особенно страшно. Придя из школы, включала телевизор или приемник, чтобы было шумно. Она не любила темноты — когда горит свет, уютно.

Появился Рыжий — нескладный, грубый, он вызывал в ней жалость. Она чувствовала его одиночество, и ей хотелось позаботиться о нем. Затем она узнала, что ее любят. Он об этом не говорил, но гораздо лучше, если любят и не говорят, чем наоборот.

Потом была свадьба. И началась жизнь вдвоем. Началась с забот: Аркадий болен, неизвестно — чем. Но врачи — не боги, на них сердиться не стоит. Хотела съездить с ним к гомеопату. Потом подумала, что ему нужен отдых. Он успокоится, и само время его подлечит. Рыжего это устраивало.

Других забот вначале не было. Аркадий в основном был таким, каким и должен быть муж: вставал в зависимости от погоды, ел все, что она ему приготавливала, и не привередничал; телевизор смотрел вместе с ней и не настаивал, чтобы именно спортивные передачи. Но скоро он стал приходить домой пьяный.

Она много читала о благотворном влиянии искусства, особенно музыки, на запущенные души и начала водить Аркадия в кино, в театры.

Ей стоило большого труда затащить его на балет, о котором он без основания подумал, что и без него жить можно. Ему приходилось немало сталкиваться с людьми, совершившими убийства, грабежи, насилие и... тоскующими по искусству, по прекрасному. Эти люди с пафосом рассуждали о готике, барокко, ренессансе, говорили, что часами способны стоять перед произведениями великих живописцев, испытывая трепет души от картин Леонардо да Винчи, Тициана, Рафаэля; они с умилением слушали музыку Чайковского. Но Рыжему казалось, что ничем эти пижоны от него не отличаются. Он был прав: действительно, если человек способен убивать самое прекрасное на свете — жизнь, что тогда стоят его рассуждения о прекрасном!

О танцоре он высказал следующие соображения:

— Ну что за охота такому длинному мужику заниматься бабьим делом! Хотя работенка не пыльная и прима эта наверняка весит меньше чем мешок с мукой.

Она ему играла на рояле свои любимые вещи, и Аркадий почти всегда ее сначала внимательно слушал и хвалил, но потом засыпал в обнимку с желтым медведем.

Она старалась понять Аркадия, покорить его, перешила свои платья, стала одеваться более современно. Но все это мало действовало на Рыжего, продолжавшего по-прежнему прикладываться к бутылке.

Однажды Аркадий и Лариса гуляли, и тут им встретились люди. Их было четверо — мужчины в теле, с довольными лицами, хорошо одетые, с насмешливым высокомерием озирающие встречных женщин. Был с ними и Евгений. Компания остановилась, и Евгений что-то сказал своим спутникам, показывая на Ларису. Потом он крикнул Рыжему:

—      Молодец, старик! Так держать!

Аркадия потянуло было к ним, но, посмотрев на Ларису, поникшую, бледную, и на дружков Евгения, от которых веяло здоровьем и нахальством, он обнял жену за плечи, и они ушли. Вслед им раздался циничный смех и прозвучал голос Евгения:

— Не бойся, Рыжий! Она еще протянет!..

Всю дорогу шли молча, обнявшись. Дойдя до дома, Аркадий попросил ее приготовить ужин и, уже убегая, крикнул:

— Я приду!

Он поехал к Евгению в надежде найти у него только что встреченную компанию. Взлетев на пятый этаж, он позвонил. Открыл незнакомый парень. Больше никого из компании не оказалось, но Евгений был дома. Сидел за столом как ни в чем не бывало, тянул пиво; перед ним — пепельница, полная окурков, и пачка сигарет; под столом — батарея непочатых бутылок — видно, кого-то дожидались.

Рыжий двинулся прямо на него.

— Сколько, говоришь, протянет Лариска?! — прорычал он, поднимая тяжелый, как кувалда, кулак.

В следующее мгновение, опрокидывая стулья, Евгений полетел головой в трюмо. Звон и треск наполнил квартиру. Рыжий все крошил и рушил. Воспользовавшись каким-то моментом, Евгений выскочил вон и покатился вниз быстрее собственной тени. У подъезда стоял его «уцененный» мотоцикл, который (бывает же иногда удача) завелся с пол- оборота. Когда внизу оказался Рыжий, от Евгения только дым из выхлопной трубы остался.

— Мне обидно стало, что эти гады над ней смеются, понял? Ведь она же, как котенок беззащитный. Как ты думаешь, человеку надо почувствовать к кому-то жалость?

Наверное, из жалости к ней он затем и напился у Барабана до потери сознания, так что до дома не добрался. Ведь бывает же такое: спит человек на собственной кровати, где мягкий матрац, чистое белье — все двадцать четыре удовольствия, а его это не устраивает. Ему все это нипочем. Он пойдет, напьется и ляжет в лужу...

Обнаружив себя утром в луже, Рыжий огорчился. Ему было холодно, и болела голова. Здесь у забора он ударился в философию о человеческом достоинстве и решил, что нужно делать деньги, чтобы не висеть на шее у Лариски.

Он вспомнил совет Антона относительно «полезного» человека, способствующего товарообмену в стране, и решил податься в Питер, чтобы вернуться к Лариске с приличной копейкой. Он вспомнил обещание Антона дать взаймы для разворота и направился к нему. Время было подходящее — розы были, и вишни тоже. В тот же вечер он мчался в автобусе, защищая от напирающих пассажиров полную здоровенную корзину с вишней, закупленной на базаре, и цинковое ведро, битком набитое розами (двести штук), приобретенными в питомнике по дешевке — шесть копеек штука. Розы должны были возместить ему дорожные расходы.

Автобус подбрасывало на ухабах, и сердце Рыжего каждый раз обливалось кровью. Он переживал за каждый упавший лепесток розы. Одна толстая баба чуть не уселась на корзину с вишнями, а какой-то остряк- самоучка стал отпускать шуточки насчет ОБХСС.

Новые заботы появились в аэропорту. Из-под корзины потекли алые ручейки, и какой-то служащий предупредил, что такую корзину в самолет не примут. Рыжий был готов бросить все к чертовой матери и бежать без оглядки. Устал он от этой возни, от жары, от тяжелой корзины. Но в самолет ее все же приняли, и настроение его поднялось, отчасти от того, что летел он впервые, и это было все-таки интересно. Место оказалось у окна, а рядом сидел молоденький паренек, видно деревенский, с нежно-розовыми щеками и чистыми глупыми глазами. Он тоже впервые поднялся на самолете. Паренек вытягивал шею, тянулся к иллюминатору. И такое у него было восторженное лицо, что Рыжий время от времени нарочно загораживал иллюминатор, чтобы насладиться тоскливой жаждой впечатлений в глазах паренька.

В Ленинграде, сдав в камеру хранения аэропорта корзину и ведро с розами, он отправился в город, и вот оно, наконец, божественное место, где «растут» рубли, где завтра будут заложены корни будущего комфорта,— рынок!

Он с нежностью рассматривал людей, сновавших между длинными лавками, выбирая фрукты и овощи. Решив познакомиться как следует с положением дел, он пустился в плавание между рядами. Добравшись до торговцев цветов, в том числе и роз, ахнул от удивления: поразили его и розы и их продавцы.

Собственно, назвать этих статных горбоносых джигитов продавцами у него язык бы не повернулся... Сердце Рыжего затрепетало при мысли, что скоро и он, возможно, таким станет: отличные костюмы, белые рубашки, галстуки, художественно подстриженные усы!.. Какие хочешь усы. Сколько хочешь усов! На голове моднейшие широкие кепи. А руки... белые. Пахло от джигитов дорогими духами и хорошим папиросами. А розы у них — свежие, будто только что срезанные.

Он с болью подумал о своих, порядком потрепанных, и подошел к одному, похожему на князя продавцу, чтобы поинтересоваться, как он ухитрился доставить цветы в Питер такими свежими.

— Какое твое дело! — сказал тот вежливо. — Тибэ циво надо! У минэ холодильник.

«Князь» презрительно отвернулся, а Рыжий отошел в сторону, даже не обидевшись, потому что понимал: тут размах, дело поставлено крепко, на широкую ногу, а секрет фирмы... кто же тебе о нем скажет!

Облюбовав место, где расположиться утром, он отправился ночевать в аэропорт, в зал ожидания. Несмотря на неудобную постель, проснулся утром бодрый и веселый. В успехе сомнения не было.

Выгружая на базаре корзину и ведро, он почувствовал, что к нежному аромату роз примешался подозрительный запах. Когда же, устроившись за прилавком, он открыл корзину, то увидел полусгнившие, издававшие отвратительное зловоние ягоды. Ко всему прочему выяснилось, что ягод на базаре было навалом. Стоили они не дешево, и хотя Рыжий назначил своему товару мизерную цену— рубль за кило, покупателей не было.

— Зачем просишь рубль, ненормальный! — поучала соседка-украинка, продававшая ленинградцам витамин «С» в виде прелой клубники,— ты проси двадцать копеек за двести грамм. Двадцать — никому не жаль, а двести — никого не устроит, возьмут по кило, вот тебе и рубчик. А рубль!.. Зачем нервировать покупателя, у него семья...

С розами дело обстояло лучше, их только нельзя было трогать. Единственные существа, обратившие внимание на вишни Рыжего, были мухи, облепившие корзину со всех сторон, и вечером он опрокинул корзину в мусорный ящик, бросив туда же остатки роз. Оставив корзину и ведро, он отправился восвояси, и денег у него было в обрез на поллитра водки и билет до дома.

У своего подъезда он увидел светлую «Волгу» с красным крестом на дверцах. В квартире его ждали дворничиха и врач «Скорой помощи».

— Мы забираем вашу жену в роддом,— сказали ему. — Она больна, и беременность должна проходить под наблюдением врачей. Помогите ее забрать.

В машине он сидел рядом с Ларисой. Хотелось сказать что-то теплое, ласковое, но он не привык, пропал голос. Они не знали, о чем говорить, и здесь она ему рассказала о том, что во сне кормила с ладошки хлебом маленькую красную лошадь...

Дальше приемного покоя его не пустили. Прощаясь, он ее неловко

поцеловал. Кругом стояли люди — врачи, санитары, сестры — и было стыдно. Ее увели.

— Вот какое дело,— сказал Рыжий,— вот как оно вышло-то... Ей стало плохо, оказывается. Как ты думаешь, с ней ничего не случится?

Все в руках божьих, хотел сказать Серый, но вместо этого пробормотал, что врачи... они многое умеют, а роды — это дело изучено до тонкостей.

— Народ сейчас рождается без всякого писка,— сказал он, чтобы успокоить Рыжего.— Она в телевизор смотрит, а «оно» в это время рождается.

Но утешитель он был, очевидно, неважнецкий.

Едва успел Рыжий закончить свой рассказ, как с ним что-то стряслось непонятное. Он выпил залпом свое пиво и выпучил глаза на шикарно одетого толстенького блондина с серыми немигающими глазами, сидящего недалеко от них за столиком в обществе молоденького паренька. Блондин ругал изысканной бранью Барабана (который слушал его с профессиональным презрением) за то, что тот ему подсунул паршивую курицу — резиновую, невкусную, которую он тем не менее с увлечением продолжал грызть.

— Провалиться мне на этом месте,— сказал Рыжий,— если это не Кот, он же Самурай, он же Японец, понял! Он с меня однажды красные заграничные ботинки снял, когда за них мне вся шпана завидовала. В сарае, где мы с ним поддавали. Проснулся ночью — пяткам холодно. Я сразу понял. Пошевелил пальцами — нету. Это он солидарность мне выразил.

Вены на шее у Рыжего вздулись: Самурай был, оказывается, его самым злейшим врагом. Их дороги нередко сходились, и никогда это добром не кончалось. Это именно Самурай в дни далекой юности, когда они еще вместе «лазили», удрал с добычей. А когда уже не стало воровского «закона», Самурай надел на рукав красную повязку, прикинулся овечкой, и его скоро освободили.

— Кого я вижу?! Не тебя ли, фашистское твое изображение!

Самурай, вскинув белесые брови, глядел злобно своими маленькими

немигающими глазками. Комплименты посыпались с обеих сторон неудержимым потоком.

Самурай собрался было ретироваться. Именно из-за Рыжего Самурай был вынужден носить золотые фиксы на передних зубах. Однако Рыжему до зарезу нужны были деньги, а у Самурая они наверняка имелись, иначе бы он не транжирил их на этих засушенных кур и шампанское, которым угощал молодого партнера.

Самурай явно был из тех авантюристов, которые выдают себя за воров «в законе», хотя уже никакого «закона» нет. Зачем ему красть самому, зачем рисковать, когда есть это дурачье — желторотые парнишки? Ему нужны деньги, а им — романтика. И получается так: они для него добывают деньги, а он им взамен — тюрьму.

— Ты не спеши,— сказал Рыжий Самураю, подсаживаясь к нему.— Разговор имеется.

Рыжий объяснил, что ему известны все дела Самурая и он сможет запросто выдать его милиции, тем более что сам он порядочный человек, имеет паспорт и даже женат. Поэтому будет лучше, если Самурай отдаст «урожай». Рыжий так именно и предложил: «Отдай и не вертухайся!» Что называется, взял на пушку.

Самурай тонко понимал ситуацию, а в данном случае она была не в его пользу. Спокойно допив водку, он достал деньги и небрежно швырнул их на стол. Потом нетвердой походкой вышел из заведения Барабана.

Торопливо сунув добычу в карман, Рыжий пошел за ним. Куда и зачем, Серый узнал потом. Боясь, что Самурай пырнет его ножом где- нибудь из-за угла, Рыжий решил поступить с ним так же, как когда-то давно Самурай поступил с ним.

Самурай шел резиновой походкой, за ним следовал Рыжий.

А Самурай, видно, устал, уселся на скамейке у остановки автобуса. И тут Рыжий увидал сержанта милиции. Подошел, показал паспорт, затем на Самурая и, чуть не плача, умолял того забрать. Сержант все досконально записывал. Самурай встал и собрался уходить. Сержант поспешил к нему. Рыжий наблюдал за ними издали до тех пор, пока его враг, конвоируемый сержантом, не исчез за углом.

Затем он отправился в магазин игрушек купить Ларисе лошадь. На прилавках — тракторы, бульдозеры, винтовки, сабли, куклы, медведи — что хочешь! А лошади? Тоже были. Ах, какие они были красивые — красные, с золотыми гривами, черноокие скакуны. Но в отделе лошадей — очередь. Хотел было как-нибудь без очереди... Но не решился. В течение сорока минут терпеливо изучал широкую спину гражданина в клетчатом пальто. Когда очередь дошла до клетчатого пальто, продавщица объявила:

— Лошади кончились.

Последняя лошадка досталась клетчатому пальто. Рыжий был готов на убийство.

— Еще одну лошадь найдите, пожалуйста! — умолял он. — У меня жена больная, понял, она во сне видела... понял...

— Ничего не понимаю,— сердито отрезала продавщица,— берите корову. Вот зайцы есть, слоны...

Ну зачем Рыжему слон? Слона Лариска во сне не видела. Он догнал гражданина в клетчатом пальто. Гражданин с гладким лицом и длинным сердитым носом нес лошадку, небрежно засунув ее в кожаную хозяйственную сумку поверх маленьких пакетиков.

— Уважаемый товарищ,— обратился к нему вежливо Рыжий, — пожалуйста, уступите лошадку. У меня жена больная... она во сне видела...

Рыжий обещал заплатить больше, умолял, говорил «пожалуйста», но «уважаемый товарищ» был непреклонен.

— Все мы больны. На всех больных лошадей не напасешься. Идите в другой магазин,— рявкнул он.

Рыжий побывал еще в двух магазинах игрушек, но нигде не было лошадей. Купил свинью. Это была, в сущности, довольно красивая свинья — в горошистом комбинезоне, с красным пятачком. Смешная такая хрюшка, вполне может Ларису развеселить... Сел в автобус, чтобы ехать домой. Поискал мелочь на билет и уронил монету. Поднимая ее, увидел лошадку... под передним сиденьем, в большой кожаной хозяйственной сумке, поверх пакетиков. Обнаружив, что впереди сидит клетчатое пальто, уткнувшись сердитым носом в газету «Труд», Аркадий снова уронил монету и, нагнувшись, быстро вытащил лошадку, положив вместо нее свинью, двинулся к выходу и соскочил на первой же остановке.


Будни


Затем случились две вещи: Тростовского перевели на городскую мельницу, где он стал директором, а Серого после знакомства с женой председателя месткома сократили.

Откровенно говоря, в то время Серый слабо знал, что такое председатель месткома и даже что такое местком. Председателем месткома базы оказался Сутулин — бледный человек в очках, с галстуком, в коричневом костюме.

Серый в последнее время часто видел его у конвейера, он подолгу смотрел, как Серый работает. Однажды он представился в перекуре, и Серый узнал, что он есть Сутулин.

Председатель завел с Серым разговоры на моральные темы. Серый откровенно сказал, что ничего в этом не понимает. Через два дня прибегает к Серому незнакомый парень и говорит:

— Иди в контору, в местком вызывают. Я тебя заменю.

Пошел Серый. Сутулин сидел за своим столом, голова грушеобразная, с лысинкой, нос немного толстоват. Посмотрел на Серого доброжелательно, протянул руку. Указал на стул. Серый сел и улыбнулся на всякий случай.

А Сутулин все смотрел на него молча. Затем спросил:

— Сколько в общей сложности пришлось отбывать?

Серый ответил и ждал, что будет дальше. А дальше и вовсе интересно было. Смотрит на него Сутулин и улыбается. Тут люди входят: кому что надо спрашивают, кому подписать что-то и по разным другим делам. А он им всем говорит:

— Вот, Виктор Степанович (или Нина Николаевна), познакомьтесь — бывший преступник, четырнадцать лет отбыл, а теперь работает. Понимаете?..

Все на Серого смотрят, кто как: одни испуганно, словно на живого черта; другие — с любопытством; третьи — равнодушно: мол, видали мы всяких — не удивишь! Потом Сутулин отпустил Серого. Тот так и не понял, ради чего его вызывали в местком.

Прошло немного времени, и Сутулин снова разыскал его. Был конец рабочего дня. «Ну,— подумал Серый, — сейчас опять начнется что-нибудь на моральные темы...» Сутулин пригласил его пройтись.

Вышли с территории базы и идут себе, вроде гуляют.

Сутулин снова расспросил его о прошлом и понесся вдруг в другую область — стал рассуждать о моральном кризисе западной молодежи.

— Тот факт, что вы уже никакого тяготения к чужой собственности не имеете, — говорил Сутулин, — означает...

Что именно означает, Серый не узнал, потому что, наконец, увидел туалет, расположенный на углу небольшой площади.

— Извините, — проговорил он скороговоркой.— Я сейчас.— И во всю прыть побежал к спасительному месту. Добежал. И увидел — о, господи!—дверь учреждения была крест-накрест забита досками. На лоскутке бумаги было написано: «В ремонте». Он вернулся к Сутулину.

— Что делают! — сказал ему в бессильной злобе.— «Туалет» нарисовали колоссальными буквами, а доски... маленькие, едва видны.

Сутулин посмотрел на него, рассмеялся и пригласил к себе домой.

Квартира Сутулиных помещалась в большом красном доме. Комнаты большие, светлые, чистота такая, что Серый выглядел просто нелепо в своей робе и кирзовых сапогах.

— Вика, познакомься, — сказал Сутулин сухощавой дамочке с резко подведенными глазами. — Очень интересный человек. И сообрази пообедать.

— Виктория, — сказала дама басом, слегка прикоснувшись лакированными ногтями к ладони Серого. Она тут же исчезла. Зато появилась средних лет женщина в белом фартуке, постелила скатерть на стол. Виктория, как выяснилось — Викторовна, расставила крошечные рюмочки, а затем появилась и еда.

За подобным столом Серому в жизни никогда раньше сидеть не приходилось: здесь было очень много орудий для еды — тарелочки в два этажа, ножи и ножички, вилочки, крючки-дрючки. Назначения всего он так и не понял. К тому же орудий еды на столе оказалось куда больше, чем самой еды.

Уселись за стол, наполнили наперстки, традиционно вздохнули и выпили за здоровье Виктории Викторовны. Затем Сутулин, иронически улыбнувшись, сказал:

— Викочка, в лице этого человека ты видишь историческую личность, потому что он продукт...

И Сутулин пересказал жене свои рассуждения на моральные темы, анализируя положение с преступностью в Советском Союзе, в Америке, а затем и в Италии. Его речь пестрела сравнениями: «у нас»... «у них...», длилась довольно долго и свелась к тому, что «у них» там все еще существуют мафии, синдикаты, кланы, которые режут, вешают, насилуют, а у нас в гостях сидит осколок изничтоженной преступности, вещественное доказательство общественного прогресса. Виктория Викторовна в это время обстоятельно изучала Серого. Когда Сутулин сделал передышку, она перевела разговор:

—      А скажите, это страшно ночью в чужую квартиру входить? Вот, например, в нашу квартиру как лучше всего забраться? — И, не дожидаясь ответа, стала просить: — Расскажите, пожалуйста, что-нибудь интересное.

Глаза ее загорелись жаждой услышать... Что? Конечно же, что-нибудь страшное, чего не услышишь ни в очереди за мясом, ни в поликлинике, ни от мужа, ни от домработницы. «Ладно, — решил Серый,— чесану им застольную историю, пусть себе смакуют».

— Если не возражаете, — сказал он, — я вам расскажу об одном побеге. Только рассказчик я не ахти, так что...

— Ничего, ничего, — в один голос ободрили его Сутулины.

— Не входя в подробности,— начал Серый,— бежали мы втроем. Собственно, история эта даже не о том, как мы бежали, а о том, как мы там одного слопали. Извините... скушали.

— То есть, как слоп... скушали? Кого? — также в один голос спросили Сутулины.

— Да Андрюшку Жирного. Это его кличка была. Он и на самом деле жирный был, мы его потому и прихватили. Итак... Бежали мы втроем: Гришка, друг стало быть, Андрюшка и я. Дорога предстояла дальняя, а с харчами плохо, и попробуй их нести, когда за тобой погоня. Тяжело! А тут удобно — харч сам бежит рядом.

Глаза супругов предельно расширились. Но Серый увлеченно продолжал. У него было железное правило: если уж рассказывать, так с увлечением.

— На третий день Гришка мне говорит: «Ты гляди, похудел он как, зараза! Чего это он так быстро доходит, как думаешь? Наверное, кончать надо, не то от него одни кости останутся, что тогда жрать будем?»

— Может, не надо больше, а? — робко попросила побледневшая хозяйка дома.

Сутулин воскликнул:

— Неужели вы че-че-ловека слоп... съели?

— А что,— продолжал Серый невинно.— Не сразу, конечно. Сначала половину, что там помягче, остальное с собой взяли.

Виктория Викторовна побледнела совсем. Сутулин произнес:

— Гм-гм!..

Серый почувствовал себя отомщенным и за «продукт», и за тощую селедку и решил, что все-таки бессовестно пугать людей. Поэтому он объяснил Сутулиным, что пошутил, хотя вообще-то в арестантской среде, особенно на севере, такие легенды очень распространены, и что ему лично один вор рассказал, будто в одном побеге в тундре, когда кончились продукты, три вора, понимая безвыходность положения — или всем погибать от голода или одному, — по-справедливому бросили жребий и того, кто вытянул несчастливый, съели.

— Что же касается вашей квартиры, — сказал он еще, — сюда лучше всего забраться через двор, имея в кармане ключ. Но если такое случится, вот вам совет: не дорожите барахлом, придет грабитель — бессовестный, антигуманный элемент, и если вы начнете защищать шмотки, он отнимет у вас и жизнь. А жизнь, сами понимаете, дороже самого лучшего барахла.

Простились Сутулины с ним сухо, а через несколько дней Серого вызвал новый директор базы и вежливо сказал, что работа на базе — сезонная и в настоящее время необходимо сократить штаты. Постоянных рабочих сокращать он не может, поэтому придется уйти Серому. А осенью, когда, наоборот, будут расширять штаты, его снова примут, потому что работник он будто бы неплохой и зерно не ворует.

Серый отправился к Тростовскому и начал таскать мешки на мельнице. Хотя эти мешки были намного тяжелее предыдущих, таскал он их с большим рвением. Его бригада теперь состояла всего из четырех человек. К двоим подходит определение «дядя» — дядя Саня и дядя Тимоша. Дядя Саня чем-то похож на Рыжего, только если у Рыжего отношение к миру высокомерно-презрительное, у дяди Сани оно снисходительное, презрение крепкого трудового мужика ко всем некрепким и нетрудовым. Оба дяди долговязые, медлительные, хотя движения их рук, когда они завязывают мешки, напоминают вязание на спицах — весьма ловко. Дядя Тимоша носит очки, которые ему приходится ежеминутно протирать от мучной пыли. Еще был сильный парень, которого звали просто Ванька. Как и все остальные, он был исключительно молчалив, без перерыва грыз семечки, которые совал, извлекая из бездонных карманов, всем встречным как бы в порядке трубки мира. Эти степенные, неразговорчивые, грубоватые люди работали спокойно, со сноровкой, и опыт свой передавали Серому терпеливо, помогая, когда было нужно. Работали на складе, а работа эта — не для зевак. Мешки летали, как снаряды. Серый таскал их по узкому деревянному трапу на бурты. Не дай бог зазеваться — получишь мешком по голове и полетишь. А если уже здесь образуется завал... бедный будешь.

Первые несколько дней он бедный и был и товарищи не раз помогали ликвидировать завалы. Однажды Серый один работал у стола, на который сверху по деревянному желобу мчались вниз мешки. Вдруг словно прорвало плотину, мешки летели с такой скоростью, что Серый оказался сбит с ног и завален ими. За этим шквалом последовала тишина, затем из-за буртов одна за другой показались иронические рожи бригадников. Словно ничего не случилось, стали растаскивать мешки, только Ванька миролюбиво заржал и сунул Серому горсть семечек, дескать, на, жуй, поскольку ты хлопец ничего... Это, оказывается, был своеобразный экзамен на выдержку.

Привык он быстро, и эта работа ему даже нравилась, симпатичны были люди, и сам он как бы сильнее стал физически.

Когда-то в тюрьме он открыл для себя закон: чтобы поесть с удовольствием, нужно как следует проголодаться. Теперь на мельнице окончательно подтвердился другой закон, открытый им: кто хочет по-настоящему отдохнуть, должен сначала по-настоящему устать.

Отдыхать же было где: у Серого образовалось два дома. Один в садах, другой — в микрорайоне, где они с Кирой начали совместную жизнь. Они понимали, что решились на это, быть может, слишком быстро, но они нравились друг другу. Кира уже была замужем, она вышла несколько лет тому назад за молодого инженера, отравившегося через год после свадьбы ядовитыми газами при эксперименте. Родителей Киры, проживающих в другом городе, Серый еще не знал. Кира почему-то не хотела его с ними знакомить и оказалась права: ее родителям он не понравился. Кира все-таки сообщила им о его существовании и об их намерении зарегистрироваться. День его знакомства с ними стал последним днем их с Кирой совместной жизни.

Родители нагрянули неожиданно, рано утром. Было воскресенье.

Разбудил Серого стук в дверь. Кира накинула халат и ворча пошла открывать. И они вошли. Молодожены были поражены, но родители вели себя вполне разумно, так, словно ничего особенного не случилось.

— Что ж, молодые люди, — сказал папа, — принимайте гостей.

Надо сказать, Серый в это время еще находился в укрытии — под

одеялом, а чтобы выбраться из постели, нужно было сначала одеться. Папа и мама смотрели на него выжидаючи. Побледневшая Кира тоже. Серый хлопнул себя ладонью по пузу, звук этот разрядил обстановку.

— Ну что, мать, — сказал папа,— погуляем немного. Они нас ведь не ждали...

Это был солидный седовласый человек лет шестидесяти, бывший военный, руководящий работник крупного завода. Кирина мама была лет на пятнадцать моложе супруга. Она оказалась энергичной, властной женщиной с серыми быстрыми глазами и крашеными белыми волосами.

Потом женщины — мать и дочь — начали готовить завтрак, а мужчины —отец и... зять, стало быть, отправились по магазинам преодолевать бытовые трудности. Шагая рядышком, с авоськой в руках, отец Киры допрашивал Серого о его намерениях в отношении Киры, и тот все чистосердечно рассказал: и о том, что сидел, и о положении в настоящее время, и о перспективах, которые себе представлял весьма туманно. Он понимал (и Кирин отец тоже понимал), что ему не семнадцать лет... Пока чего-нибудь добьется, немало времени пройдет, а до тех пор мешки, семьдесят пять рублей в месяц, прогрессивка и какая- нибудь случайная работа — не жирно.

Понимая, какое невыгодное впечатление производит его рассказ, Серый буркнул о своей готовности поехать куда-нибудь на Дальний Восток, чтобы поработать на море, одним словом — за длинным рублем, нужным ему, чтобы создать Кире приличные условия. Откровенно говоря, подобного намерения у него никогда не было, просто хотелось как-то успокоить человека, показать, что он стремится быть хорошим мужем и зятем.

— Это все хорошо, — сказал отец Киры. — Но... Надо бы вам пока жить отдельно. Вот расписались бы, тогда... А сейчас нехорошо получается. А когда думаете ехать туда... на Восток?

Серый понимал: папаша был бы рад отправить его хоть на Северный полюс, лишь бы подальше от Киры.

За завтраком состоялся крупный разговор, превратившийся в бурное совещание. Серому поставили на вид его аморальное поведение, выразившееся в незаконном сожительстве с Кирой, и предложили: а) перейти на прежнее место жительства; б) воздержаться от встреч с Кирой до тех пор, пока не распишутся; в) не расписываться, пока на это не согласятся родители. Чтобы все три пункта нарушены не были, Кирина мама объявила, что остается жить у дочери, а посему после завтрака, нежно расцеловавшись с Кирой, Серый покинул приютивший его дом и, унося свой жалкий скарб, от души ругал глупого, наивного кота Мурчика.

В доме Ольги Сергеевны его возвращению несказанно обрадовались. Пират совершал прыжки, Мурчик вился около ног. Ольга Сергеевна, забыв, что Серый в курсе дела, еще раз извлекла из сундука пальто на меху и подробно рассказала его историю.

С Кирой он стал встречаться недалеко от аптеки и только тогда, когдаее не конвоировала мама. И каждый раз они расставались, полные решимости бороться за свое будущее.


Несостоявшаяся любовь


Примерно недели через две после прихода Серого на мельницу выбыл из строя дядя Саня — тот, что похож на Рыжего. Образовалось вакантное место. Стали прикидывать, кого бы привлечь. Всем хотелось, чтобы новый человек был «свой парень», чтоб не был плаксой или филоном, потому что коллектив небольшой и должен быть дружным.

Серый рассказал им про Рыжего, про его физическую силу. Но бригадники не загорелись его предложением, почесались, поморщились, не сказали ни «за», ни «против». Серый же все-таки прямо с работы отправился к Рыжему.

Рыжий был дома — небритый, взлохмаченный. Не человек, а чучело. Он грыз хлеб, запивая чаем. В квартире полно пыли, везде разбросана одежда. «Вот как выглядит по-настоящему одинокий человек», — подумал Серый. Из окна был виден кран строящегося дома. Подняв свой хобот, он вертелся вокруг себя, будто журавль, стоящий на одной ноге в болоте, высматривая добычу. На лесах о чем-то перекликались рабочие, был слышен их смех.

Рыжии был хмур и не очень приветлив. Даже не пригласил сесть.

— Пойдем к нам на мельницу, — предложил Серый с ходу.

Рыжий спокойно продолжал грызть корочку.

— У нас не хватает рабочих, один заболел... — продолжал Серый. — Народ у нас мировой, а работа — не для слабаков.

Рыжий посмотрел на него исподлобья. Серый, вздохнув, привычно предложил дернуть по стаканчику винца. На это Аркадий рявкнул:

— А монета?!

Пошел Серый за вином. Принес. Разлили. Дернули.

— Ну, как она там? — это о Лариске.

— Пока ничего, — сказал Рыжий, — я ей курицу приволок.

— Курицу!

Оказывается, он не поленился подняться с утра и встать в очередь, которая продвигалась медленно, потому что женщины в очереди привередничали, выбирая кур, — тянули их за ножки, крылышки, принюхивались. Рыжий отнес добычу сначала дворничихе — та ее изжарила, — затем в больницу.

Путь до больницы проходил мимо чистого, уютного парка, где мамы гуляли с детьми — провались он, парк! — и мимо любимого местечка в тупике у глухой стены большого дома — ветхой лачуги Барабана с составным названием «Пиво — Воды».

Но где же он? Рыжий как вкопанный встал — нету павильона. На том месте, где он еще недавно стоял, — груда мусора, гнилые доски, побитый кирпич и... следы трактора. Кучка мужчин поодаль так же, как Рыжий, с прискорбием изучала обстановку. Видно, они с разных концов города целеустремленно спешили сюда...

«Как же так?! — немо вопрошал Рыжий. — И это отняли, гады!» Он испытывал желание дать кому-нибудь, чтобы брызги полетели. Сперва он как следует обругал случайного прохожего. Получасом позже, не испытывая особой любви к животным, он попытался погладить маленького беленького пуделя, выведенного на прогулку. Это не понравилось ни пуделю, ни его хозяйке — чопорной даме. Пудель его чуть не укусил, а дама на него накричала. И он с удовольствием ударом ноги отшвырнул пуделя на середину улицы.

— Лариска пока нормально, — сказал Рыжий Серому.

— А дом-то почти достроили, — показал Серый в окно, — вот дают!

Рыжий промолчал. Серый тоже.

— Директор у нас мужик толковый, — сказал Серый. — Без всякого бюрократизма. А ребята... настоящие. Ну, как?

Рыжий сопел.

— Я пошел, — сказал Серый. — Привет!

На другое утро Серый пришел к Тростовскому домой, потому что было воскресенье. На звонок никто не открывал, и он уже хотел идти, но по привычке толкнул дверь, и она открылась. Вошел.

В прихожей валялась груда досок. Перелез через нее и очутился в комнате. Здесь не оказалось ни Тростовского, ни Образины. Изогнувшись, он проскочил мимо чьих-то рогов и ударился головой о миномет времен Отечественной войны. С беспокойством думая о возможном присутствии в доме мины, протиснулся через узкую щель между шкафом и чучелом акулы и оказался в другой комнате, где увидел Тростовского в трусах. «Бедный, бедный, — подумал он с сочувствием, — до чего тебя, несчастного, квартира довела... И зачем тебе, сухопутнейшему из сухопутных, не умеющему плавать даже по-собачьи, все эти морские штучки?»

— Привет, старина! Рад, что ты пришел. — Тростовский нагнулся и поднял десятикилограммовые гантели. Видимо, он занимался утренней зарядкой.— Радикулит лечу, — сказал он, бросив гантели. — Ты, старик, посиди. Я сейчас... — и он скрылся между якорями. Скоро, уже одетый, он вынырнул и сказал: — Сейчас завтракать будем. Мистер с соседской девчонкой гуляет, скоро придут. Каким ветром тебя занесло?

Не любил Серый тянуть кота за хвост и сразу же приступил к делу. Рассказал о том, что есть на свете человек, который женился, что называется, неудачно, ибо жена ему попалась неважнецкая — простая баба, учительница с грошовым заработком, когда ему нужно совершенно другое: дочка миллионера, например. Работать этому человеку глубоко противно, и грозит ему голодная смерть. К тому же он того и гляди отцом станет, а это уже совсем меняет дело.      -

Разумеется, он объяснил Тростовскому, что человек этот не такая уж бестолочь, чтобы ничего в жизни не умел. Воровал когда-то как бог и в тюрьмах сидел не хуже других. Но теперь ему это надоело и он не знает, куда податься. Одним словом, закончил Серый, парень — первый сорт.

— Да уж видно, — согласился Тростовский, — ему только рогов не хватает...

Дальше Серый продолжал в таком плане: мол, нельзя ли его как- нибудь пристроить к легкой работенке, например, мешки таскать, ну, уговорить, конечно. А затем заговорили о футболе.

Тут и Мистер пожаловал с маленькой, годков десяти, девочкой. Мистер тут же поспешил к своей миске. Затем приготовили кофе с бутербродами. Соседская девчонка бесстрашно шлепнула Мистера, мешавшего ей пройти, и ушла домой, чтобы не сердить маму.

— А ты... молодец, — похвалил Серого Тростовский. — Сильный должен помогать слабому, иначе зачем ему сила?

Черт возьми, Серому приятно было чувствовать свое духовное превосходство. Чем больше Тростовский говорил на эту тему, тем сильнее росло в Сером самоуважение. Он это прямо физически ощущал.

И Тростовский все продолжал.

— Если ты хороший друг, — говорил он, — старайся передать ему лучшее, что у тебя есть. И, уважая тебя, он в чем-то станет на тебя похож. Ты человечный — и он таким станет. Недаром говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу — кто ты». Нет, конечно, идеальных людей, но успокаивать себя этим — проявление слабости. Человек говорит: «Если бы люди были безгрешны, они были бы не люди, а боги». Человек пытается оправдать свою слабость, соглашается с ней...

Воодушевленный беседой, Серый прямо от Тростовского снова пошел к Рыжему, поднял его со сна. Заговорить о мельнице не решился. Позевали. Потом Серому дурацкая, по мнению Рыжего, идея пришла: помыться. Вот захотелось ему под душем постоять, потому что дома у него душа нет. Рыжий сопротивлялся, ворчал, но был вынужден согласиться. Серый ему напомнил, как он сам у Женьки когда-то в ванне полоскался.

— Мойся, — согласился он, — кто тебе запрещает.

Разделся Серый, полез в ванну. А она такого цвета изнутри, как будто в ней сапожный крем варили. Он Рыжему насчет этого замечение отпустил, Рыжий его в ответ на образа послал. Однако человек — не свинья, чтобы в таком корыте мыться. Нашел Серый порошок и давай драить ванну, выдраил, затем помылся. А чем вытереться? Полотенец чистых у Рыжего не оказалось.

— Давай стирать полотенца, — воспламененный беседой Тростовского, сказал Серый, вспомнив тюремную камеру, где когда-то зажег людей энтузиазмом. — Я к тебе и завтра мыться приду, а чем вытираться?

— Что у меня, баня?! — рявкнул Рыжий свирепо. — Ты что! Больше тебе мыться негде?

Точно так среагировала камера в тюрьме на его предложение сделать уборку...

Серый спокойно объяснил, что в бане платить надо, что лучше на эти деньги стакан вина выдуть, и начал стирать полотенца. Вяло и нехотя Рыжий стал помогать.

Постирали полотенца, сняли и замочили парочку простынь. Аппетит приходит во время еды. Пока простыни мокли в растворе стирального порошка — бухнули в ванну две полные пачки, и там творилось невообразимое — Серый подмел квартиру. Рыжий демонстративно лег спать и тут же и захрапел. Серому это не понравилось. Ему не терпелось испытать свое духовное превосходство и расшевелить Рыжего, вселить в него уважение к себе и своему труду. Когда он пинком поднял спящего, говоря: «Вставай, брат, сделай дело и спи смело», тот лениво присел, затем встал и резко ударил Серого ногой в живот. Удар был настолько мощным, что Серый, перелетев через всю комнату, ударился о стенку головой. Прежде чем потерять сознание, он услышал несколько малоуважительных эпитетов, которыми его чествовал Рыжий, уничтожая этим малейшую надежду на пользу духовного превосходства.

Удар Рыжего был не первым в жизни Серого, кроме того, тяжелая работа на лесоповале тоже оставила свой след, не говоря о том, что был он счастливым обладателем язвы желудка — известной болезни, и в результате из-за своего «духовного превосходства» он попал в больницу.

В больнице Серого определили на место, расположенное из-за перегрузки в коридоре. Доктора решили делать ему срочную операцию. Он возражать не стал. Раз надо — пусть режут. И пошло дело: разрезали живот, зашили, и через пару недель он уже, хоть и кривобоко, но слонялся по больнице.

Приходили к нему Сашко и Марина, приносили яблоки и хорошее настроение. Считая, что желтый — цвет радости, Сашко перекрасил в желтое полы своего дома, подоконники, двери, сумку Марины, ее босоножки и свой портфель. Марина очень надеялась, что он снова увлечется мотоциклом. А Серый хохотал и пытался объяснить другу, что несправедливо навязывать людям свои вкусы, ибо, хотя Сашко с Мариной — одно целое, в этом целом каждый имеет право на личную свободу. Было весело.

Приходил Тростовский, принес «Персидские письма» Монтескье, велел Серому знакомиться с серьезной литературой. Почти через день навещала его Ольга Сергеевна, приносила цветы, фрукты, старушечью озабоченность и немного грусти. Пока Серый находился в больнице, в садах произошли печальные события: погиб Пират, попав под машину, и украли дорогое пальто из сундука Ольги Сергеевны.

— Да ладно, — вздохнула старушка, вытирая глаза. — Собаку жалко, живое существо.

— Я вам найду другую, — утешал Серый,— хорошую собачку, умную.

Кира навещала его несколько раз тайком от матери. Почти через

день она писала длинные письма, а сестры часто приносили букетики цветов, переданные ею. В основном же общался он с ней по телефону, установленному в коридоре на лестничной площадке. Звонил в аптеку. Каждый день подолгу терпеливо дожидался своей очереди, говорил несколько минут, потом получал выговоры от врача и сестры, ходить ему не рекомендовали. После второй операции Кира сообщила, что уезжает в отпуск вместе с мамой. На прощание прислала ему коробочку конфет. На коробочке ее детским почерком было написано: «Такого верного сердца ты не найдешь нигде».

Три месяца, как три года, провел он в больнице. После второй операции ожидал третью. Время он проводил в основном у телефона. Отпуск Киры, по его подсчетам, затянулся — в аптеке ее все не было.

Приходили товарищи по работе — шумные, веселые, советовали скорей выздоравливать. Знакомый директор зоопарка прислал письмо с приветами от своих питомцев, которые Серого якобы заждались. Сведения о Кире принес ему Сашко: оказалось, что она в городе, только работает в другой аптеке. Сашко же раздобыл ему номер телефона. Серый тут же ей позвонил. Кира подошла к аппарату сама.

Серый сообщил ей радостную весть о своем выздоровлении и о том, что его на днях выпишут. Но на том конце было тихо. Тогда он сказал:

— Здравствуй! Ты меня хорошо слышишь?

И услышал ее голос:

— Хорошо! — Было действительно слышно хорошо.

Она сказала бодро, весело: «Здравствуй!» И снова помолчала.

Подождав несколько секунд, он спросил:

— Как поживаешь? — И, поняв, что это глупейший вопрос. — Когда приехала? Ты меня ждешь?

Там было тихо. Ему казалось, слишком долго было тихо.

— Нет!

— Что «нет»?

— Я не жду, — ответила она уже погромче. И добавила: — Я встретила человека... У нас с тобой все равно ничего бы не вышло. Ты же взрослый и сам все понимаешь. Родители против...

«Что она такое говорит?!»

Заикаясь, попросил ее сказать, что это неправда, что она это выдумала. Но она сказала:

—      Правда. Не переживай.

Затем раздались гудки.

Он побежал вниз, вышел из корпуса, прошел мимо зазевавшегося сторожа через ворота на улицу. Со всех сторон на него кричали шоферы под отчаянный скрип тормозов, он на кого-то все время натыкался, кому- то сказал «извините», от кого-то услышал: «Болван! Куда прешь!» — но ничего не понимал.

Он вернулся в больницу, пошел к главному врачу и потребовал чтобы его немедленно выписали. Но выписали его только через три дня, после того как стало очевидно, что терпеть его в больнице больше нельзя. За эти три дня он заметно успокоился. Так что, выйдя, не отправился в ресторан «Дружба» и не запил, чтобы забыться.

Он бродил по городу, играл с бродячими собаками, встретив бесцельно шатающегося пьянчугу, единственного, способного его терпеливо и участливо выслушать, рассказал ему свою историю.

— Да... — посочувствовал пьянчуга, — от баб держись подальше.

«Вот, — думал Серый — Дожил. Ты волен менять образ жизни, профессию, местожительство. Ты волен жить, как тебе хочется, и никто тебя за это не преследует; никто этого не запретит, потому что ты никому не мешаешь. Ты свободен, но от тебя ушла женщина, и свобода теперь не нужна. Человек всегда раб — своей машины, квартиры или собственных привязанностей, настроений. Цена жизни... Когда теряешь любимого человека, мир для тебя становится пустым, ты словно брошенный матерью, ты — один, один в пустыне, ибо ничто не заменит тех глаз, в которых одних заключены вся правда и преданность... Человек может быть сильным физически и духовно, но если он один — зачем ему сила! Так, кажется, говорил Тростовский...

Жизнь — бег. Я бегу, где медленно, где быстрее, где безрассудно тратя силы, где экономя, держась в кильватере тех, кто сильнее меня, защищают меня своей спиной, бегу, расчищая и сам дороги идущим вслед, тем, кто слабее меня, бегу, стараясь не отрываться от людей, чувствовать их всегда рядом, чтоб не забылось, что я — человек... Но если от меня ушла та, кому я был готов расчищать дорогу, значит, ей на меня не захотелось опереться. Но, может, кому-нибудь другому я могу дать то, от чего отказалась она? Чтобы жить, ты непременно должен быть кому-то нужен. Но кому?..

И он вспомнил хриплый голос Мани, ее слова: «А если бы взял кто... эх, не так бы я жила... Такой была бы женой, и не снилась бы фраеру такая лафа...»

«Вот кто слабее меня, — подумал Серый, — женщина, которой нужно очень немного, чтобы оставить недостойную жизнь. Ей нужно лишь одно — чтобы кто-нибудь посильнее уважал ее как человека. Считался бы с ней, как с другом. Зато, должно быть, она, узнавшая беду, сумеет оценить товарищество. Быть может, для нее он станет необходим, его рука окажется достаточно сильной поддержкой — не так, как для Киры?»

Ему захотелось разыскать Маньку. Он решил ей все рассказать, решил попытаться стать ей другом, научить ее ценить преданность. Наверное, именно с этого надо было начинать еще тогда, давно. А он ее ноги рассматривал... Он считал себя лучше ее и чище. Но разве только он так считал?..

Как часто друзья теряют друг друга оттого, что один не сумел признать мир другого. Здесь виновато все — самолюбие, преувеличенное представление о себе, а самое главное — люди почему-то забывают, что если ты — мир, то человек рядом с тобой — тоже целый мир, и каждый из нас необходим в действительно большом мире, все мы вместе и делаем его разнообразным. А чрезмерное уважение к собственной особе заставляет — и нередко — считать пустяками самое важное в жизни друга. Чтобы это понять, надо быть «безразмерным»: будучи большим, нужно быть настолько большим, чтобы вместить в себя маленький мир женщины, понять его и радоваться ему. Маленькие часто бывают большими там, где большие — маленькими... V

Конура Мани на чердаке была пуста. Во дворе Серого встретила хозяйка и сообщила, что Маня здесь больше не живет, ушла со всеми своими монатками, одни патлы оставила.

— Какие патлы? — спросил Серый.

— Не знаю, как это у них называются, в мое время такого не было. Это теперь молодежь завела... уж своих волос им мало.

«Неужели шиньон?» — догадался Серый, не поверив, однако.

—      Это такая рыжая штука из волос? — спросил он.

— Эта самая, — подтвердила женщина, — у меня в ней котята.

Серый поблагодарил любезную женщину и ушел.

Неужели он и здесь опоздал? Может быть, Рыжий что-нибудь знает?


Решение


Звонок у Рыжего не работал, но дверь была не заперта. В нос Серому ударил запах немытой посуды. Слышался храп. Рыжий валялся на грязной постели одетый. В комнате было не убрано и пусто. Красная лошадка валялась под столом, плюшевый медведь — в углу, задрав вверх лапы. На всем — толстый слой пыли.

Подойдя к Рыжему, чтобы разбудить его, Серый понял, что тот изрядно выпил, прежде чем завалиться спать, и, не желая повторения истории, осторожно тронул его за плечо. Сильно всхрапнув, Аркадий открыл глаза и тупо уставился на Серого.

— Чего спишь с открытой дверью? — спросил Серый.

Рыжий смотрел непонимающе.

— Туго соображаешь, — сказал Серый. — Здравствуй! Не узнаешь?

Вместо ответа Рыжий закрыл глаза и немедленно захрапел.

— Вставай! — проорал Серый и повторил свои вопросы.

Теперь Рыжий узнал его и сел. Начал чесаться, как будто его кусали блохи. В такой грязи это было вполне реально.

— А чего тут взять? — сказал он равнодушно, будто они только вчера расстались и между ними не было никакой размолвки. — Ты откуда привалил? — Он аппетитно зевнул.

Серый осмотрел еще раз квартиру и согласился: действительно, взять здесь было нечего: исчез телевизор, не было радио, даже подушек; под голову Рыжий сунул свернутое старое женское пальтишко.

— А Лариса? — спросил Серый прямо, не отвечая на вопрос.

— Нету, — он провел ладонью по лицу, зевнул, — похоронил я ее... с ребенком заодно.

Он нагнулся, пошарил трясущейся рукой под кроватью и вытащил полбутылки водки.

— Поищи там в кухне какую-нибудь посуду. Стаканы там где-то есть. Пожрать нету. Лук там посмотри... Где-то должен быть.

Серый пошел на кухню, нашел луковицу и грязные стаканы. Помыл их. Разлили водку, Рыжий выпил.

— А телевизор?

— Пропил.

Вот, значит, как все завершилось: один человек съел другого.

Выглядел Рыжий плохо, намного хуже, чем в те дни, когда они встретились: обросший, похудевший, в глазах тупое безразличие, равнодушие.

Серый спросил о Маньке.

— Замуж пошла, — сказал Аркадий.

А Серому неудержимо хотелось смеяться. Он объяснил Рыжему, что сам был готов на ней жениться. Рыжий неопределенно хмыкнул, его это не интересовало.

— За кого же она?

— Да малый один, с кирпичного.

Впору было Серому обняться с Рыжим и отправиться куда-нибудь, например, к Барабану, хотя лавочку эту, он вспомнил, снесли. Он выразил сожаление по этому поводу, но Рыжий сказал:

— Это потому снесли, что старая была. Понял? Теперь построили новую, так что... стоит.

Задумчиво изучая пустой стакан, он спросил:

— Может ли баба любить мужика без руки?

— Может.

— А без ноги?

— Может.

— А без двух ног?

— Сможет, наверно, — сказал Серый не совсем уверенно.

— Ага... — сказал Рыжий сам себе.

— У тебя-то есть и руки и ноги, — сказал Серый, — и морда — кирпичом за тридцать метров не промажешь.

Рыжий не ответил. Серый приблизительно догадывался, о чем он думал: добившись всего, чего можно было в его положении, он вдруг все потерял, и уже поздно начинать заново. Теперь он кусает локти и сравнивает себя с безногим. Он думает... Рожденный ползать летать не может... Но ходить, быть может, научится. Зверь родится от зверя, человек — от человека, а мысль — от мысли. Главное, чтобы появилась первая, хоть маленькая мыслишка. Кто знает, может, он еще до чего-нибудь додумается!

Вспомнились стихи какого-то поэта:


Мы так живем, как если бы у нас

Вторая жизнь имелась про запас.

Прожил одну — и вот, не получилось...

Ну что ж — учтем на следующий раз.


А следующего раза не будет. Но что делать, если кто-нибудь не хочет бежать, просто не хочет, сам ложится на дорогу, путаясь в ногах у тех, кто должен жить дальше. Не тянуть же его силком! Тянуть Рыжего Серый не хотел. Да и силенок не хватило. Проще было дать ему трешник, что он и сделал. На том они расстались.

К Ольге Сергеевне Серый пришел не один — принес голодную бездомную собачонку. Он назвал ее «Матросом» — из-за полосок на груди. Вечером он навестил Сашко в последний раз, а на следующий день покинул этот город. Не потому, что ему там не повезло в личной жизни,— просто у него не было выбора: для работы на мельнице он был слаб, а что же делать? Поэтому он решил принять приглашение знакомого директора зоопарка, к тому же животным он симпатизировал.

Он решил, где бы ни был, что бы ни делал, — учиться узнавать новое, ведь чем больше он будет знать, тем ближе станет свобода, которую он поклялся отыскать — настоящую, заключавшуюся в чем-то ему еще не известном. Только на воле он узнал, что еще далек от нее.

Конечно, он уже много знал — больше, чем двадцать, десять лет назад, вчера. Но он был уверен, что завтра будет знать больше, чем сегодня, а через десять, двадцать лет — неизмеримо больше.

Однажды он видел в городском театре трех молодых музыкантов — аккордеон, гитара, контрабас. Это были совсем юные виртуозы, которые сами создавали музыку и сами ее исполняли. Это было здорово. «Вот счастливые, — подумал он, — это их дело, они — мастера, музыка — их призвание».

Рыба должна плавать, но она не может плавать в аквариуме, где нет пространства, она там может лишь существовать; птица должна летать, но она не может летать в клетке. Всякий человек должен искать себе такое занятие, которое делает его счастливым. Призвание — это тоже выражение свободы.

Он получил письмо от матери — первое на воле, это письмо пришло из далекой страны — Швеции и наполнило его сердце сладкой радостью: она жива и здорова, она его любит, она его ждет и все ему прощает, потому что она — его мать.

Купив билет на поезд, он стоял на остановке автобуса. Народу было

много. Подъехал автобус, и он ворвался внутрь. Стоявшая впереди женщина повернулась к нему и радостно сказала:

— Здравствуй! Ты с каких берегов?

Это была Маня. Выглядела она странно: волосы распущены по плечам, лицо без пудры, только губы чуть-чуть накрашены. Одета в простенькое пальто.

Рассказав ей коротко о своих делах, Серый поинтересовался, как она замуж вышла.

— Обыкновенно, — сказала Маня. — Встретились два лаптя — и все... Стал он ходить... Ничего «такого» не было. Он робкий был. Но деликатный. Уважение имел. Сам страшный из себя, но ласковый. Заходи, будем рады. Я тоже на кирпичном. Комнату получили...

Серый смотрел на Маню и думал: «Скоро она родит пацана — пальчики оближешь».

Что она такой может быть, об этом Серый догадывался. Приобрел кто-то настоящего друга.

Карася, как всегда, он не застал. Увидел его в последний раз из окна отходящего поезда. Карась шел по перрону, сильно качаясь, искал кого-то в толпе. Кого? Не трудно догадаться: кого-нибудь, кто бы «сделал по стаканчику». У каждого свое счастье...


Часть вторая

ВЫБОР

В зоопарке


Город, куда Серый прибыл, был столицей одной из богатых и крупных республик Союза. Серый остался и прожил здесь четыре года. В его оправдание можно сказать, что он действовал как мужчина, влюбившийся с первого взгляда: он много странствовал, много видел стран и городов, но только этот полюбил сразу, с первого дня. Полюбил улицы и дома, парки и могучую реку, полюбил сказочные ночи этого города, его жизнерадостные стадионы, — все в этом городе нравилось Серому, как в любимой женщине нравится все — и красивое и некрасивое.

Горожане приняли его дружески. Милиция только однажды за все это время заподозрила его в том, что он угнал трактор из близлежащего колхоза, но он сумел доказать, что в тракторах ничего не смыслит. Наконец, ему удалось расположить к себе начальника городского управления милиции и заполучить устное разрешение на проживание в городе до неопределенного времени, после чего Серый устроился в зоопарк, где провел в зоологическом мире продолжительное время. Его пробовали на многих разновидностях этого мира, но директор, которому он в свое время мыл спину, с каждым разом все больше убеждался, что лишь любить животных для того, чтобы с ними работать,— мало. Серый, с молчаливого согласия знакомого директора, стал величать себя зоонаучным сотрудником, хотя его знания ограничивались знакомством с Пиратом и Мистером. Правда, он был не единственным, присвоившим себе научное звание, но у него-то никакого образования не было, тогда как у многих зоонаучных сотрудников того парка имелось хотя бы кинематографическое, или кулинарное, или педагогическое, полное или неполное высшее образование.

Сначала Серого Волка приставили к слону, где ему пришлось таскать в ведрах «обратную продукцию», и если всех всегда интересует, сколько слон ест, никто не думает о том, сколько набирается этой «обратной продукции»... После того как Серого предупредили, что ему придется всю жизнь работать, чтобы рассчитаться с государством, если — не дай бог! —эта громадина покинет мир по его недосмотру, он потребовал, чтобы его перевели к верблюду, стоившему намного дешевле. От верблюда его перевели к хищникам. И его эта работа устраивала: хищнице какие-то двести — триста грамм ни туда ни сюда, а Серому Волку от этой пантеры да одного тигра и одного льва — завтрак и обед.

Вершиной его карьеры оказался террариум, где он ухаживал за удавом, кормил его живыми кроликами. Кормиться за счет удава, конечно, не было возможности, но зато и волноваться за здоровье этого гада нужды не было, ибо удав обладал проницательностью лучшего терапевта и никогда не страдал непроходимостью, потому что никогда не ел испорченной пищи: он только глянет в глаза кролику — и уже все знает о здоровье своей жертвы. Кроме удава Серый должен был следить за крокодилом. Этот крокодил его здорово подвел: Серый проворонил двух граждан, выливших крокодилу в бассейн поллитра водки. Серого еще пробовали в обезьяннике, но здесь обитатели были настолько скандальные, что хоть милицию зови... Что с них возьмешь: звери — звери и есть. Не понравилось все это Серому Волку, и решил он податься куда-нибудь из зоопарка, но возник вопрос — куда?

Наблюдая за жизнью зверей, в царстве которых почетом и уважением пользуются сильные, завидуя льву, в сравнении с которым заяц или волк — полное ничтожество, Серый решил отыскать способ вырасти не только в собственных глазах, но вообще в глазах рода человеческого. Заяц при всем своем желании не может стать львом, человек же устроен так, что часто непонятно, когда он заяц, а когда лев, во всяком случае в каждом человеке спит лев, нужно только постараться разбудить его.

Решающую роль в его дальнейшей жизни сыграли «Записки Серого Волка». Однажды зоопарк посетил известный столичный журналист. Серый подошел к нему именно в тот момент, когда журналист со своей свитой стоял у верблюжьего загона и одна рыженькая остроносая дама громко гадала — плюнет в него верблюд или постесняется. Они не знали, что верблюд был хорошо воспитан. С этого объяснения и началось знакомство. Шагая от клетки к клетке, Серый рассказывал журналисту все, что было ему известно об их обитателях. Закончив осмотр, он скромно признался в существовании своих тетрадок и желаний показать их кому-нибудь. На что журналист сказал, что читать ему эти тетради некогда, но в принципе ему интересно, и если Серый принесет их в гостиницу, он с ними познакомится, посмотрит, что там такое.


На следующий день утром, когда Серый пришел в гостиницу, чтобы получить обратно свою тетрадь, он застал рыжую даму и журналиста сидящими с опухшими лицами у стола, уставленного приспособлениями для дегустации местных вин. Хотя было видно, что занимались они всю ночь чем угодно, только не чтением дневников Серого Волка, известный журналист тем не менее сказал, что он с ними «бегло» ознакомился, что для тщательного их изучения времени было маловато, но что «зерно» в них он как будто нашел и поэтому нужно их подчистить заново, то есть читаемым почерком переписать и... если когда-нибудь случится быть Серому Волку в Москве, он их с удовольствием еще раз посмотрит. Мимоходом он дал Серому адрес своего учреждения в Москве, и на этом аудиенция окончилась.

Прошло полгода, и время это Серый провел не сложа руки. Неизвестно, какие претензии мог бы ему высказать слон, умей он говорить, но директор зоопарка записал в его трудовую книжку: «Уволен за систематические прогулы» именно в тот день, когда Серый закончил переписку своих записок.


Первые шаги


Морозным декабрьским днем Серый прибыл в Москву в самом лучезарном настроении, несмотря на то, что одет был в тонкий плащ на рыбьем меху, а денег имел в кармане три рубля. Выскочив из здания вокзала, как огурчик из бочки, он шустро побежал искать нужное ему литературное учреждение, расспрашивая о нем встречных. Он сравнивал себя с одним из бальзаковских героев, прибывших в Париж, чтобы покорить этот город. Тот был молод, беден, тщеславен и робок, знал о жизни немного, но сам себе нравился, а еще он нравился женщинам.

Москва, ревя моторами, мчалась навстречу Серому, втягивала в веселую разноголосую толпу, толкала в спину чьими-то локтями на переходах, а он все шел и смотрел на нее, как на женщину, и прикидывал, с какой бы стороны к ней подкатиться. Хотя он уже вышел из того возраста, когда верят в чудеса, ему все же представлялось, что вот вдруг на шею ему бросается красавица, залитая слезами, целует его, говорит: «Мой дорогой, ты нашелся!» Потом выясняется, что она ошиблась, приняла за другого, но... События все равно продолжают развиваться в его пользу. Или же такое: около него падает пожилой человек почтенной наружности. Серый поднимает его, помогает добраться до дома, где его оставляют пить чай. И тут выясняется, что пожилой человек — председатель горисполкома, у него шикарная квартира, милая жена с умными глазами и дочь — существо избалованное, но... События опять развиваются в его пользу. Примерно таким образом он разматывал свою мысль, и она, словно нитка с катушки, тянулась до тех пор, пока ему не встретился человек, знающий, где расположилось необходимое ему литературное учреждение.

Выяснилось, что добираться до него нужно сначала на метро, затем уже пешком. Он вошел в метро, став в сторонке, понаблюдал, куда нужно бросать пятак, где пройти, — все сделал как нужно. Расспросив людей, он доехал до нужной станции, затем, не снижая скорости, полученной при посадке в метро, зашагал по большой и суетливой улице, домчался до небольшой площади, где и расположилось необходимое ему учреждение. Это было большое многоэтажное здание. Оно не поразило его воображение, но автомобили... Каких тут только не было — «Волги», «Москвичи» и «иностранцы»... Серый не умел водить машину, но часто представлял себя за рулем какой-нибудь роскошной колясочки, рядом — нежное существо, а на заднем сиденье непременно чтоб сидел бульдог — солидно. Он не удержался и, несмотря на холодище, с десяток минут повертелся около одной симпатичной штучки, фольксваген называется — маленький жук на колесах. Обследовав «жука», он открыл двери учреждения — большие, стеклянные, прошел мимо важного гражданина, стоявшего у двери и смотревшего на него недружелюбно, как на опасного государственного преступника, и началась для него удивительная жизнь, которая ему никогда и не снилась.

Удивительная жизнь началась не сразу за этими стеклянными дверьми. Она началась намного позже, хотя минута, когда за ним закрылись эти двери, навсегда осталась в его памяти. Он вошел в мир солидных,

ультрамодных людей с трубками, бородками, в импортных свитерах, в очках...

Известный журналист оказался на месте. Увидев Серого Волка, он изобразил на своем лице такую задушевную улыбку, какую можно выжать из любого, возвратив ему долг. Он отдал Серого на съедение десятку интеллектуалов, окруживших того в коридоре, чтобы полистать тетрадки и послушать его рассказ о проделанной работе, а также о финансовом положении. Затем Серый узнал, что из этих тетрадок можно сварганить повесть в современном духе, если удалить грамматические ошибки, очистить текст от неправильных суждений по поводу некоторых социальных явлений и закрутить сюжет; причем интеллектуалы изъявили готовность взяться за это, если Серый оставит им эти тетради, за что со временем ему пообещали немного денег, чтобы он мог купить себе мотороллер. Но дело в том, что мотороллер Серому был не нужен.

И все-таки Серому повезло. Впрочем, ему обычно везло в жизни. Когда он опять шагал бесцельно по улицам, он увидел кошку, удиравшую изо всех сил от желтого зверя неизвестного происхождения. За желтым зверем тоже изо всех сил бежал почтенный пожилой товарищ. Кошка мчалась быстрее всех. Желая ей добра, Серый наступил на волочившийся за зверем поводок, за что подбежавший пожилой гражданин, уцепившись мертвой хваткой в поводок, начал благодарить с таким пылом, как будто он вытащил из-под поезда его ребенка. Когда Серый поинтересовался, что это за зверь такой, он узнал, что это настоящий чау-чау; тибетская сторожевая собака, а этих тибетских на всю Москву если штук тридцать наберется — Москва может лопнуть от самомнения; и все эти тибетские, как редкостные существа, состоят на учете в специальном собачьем учреждении, где их периодически обучают английскому языку и приятным манерам.

Затем почтенный гражданин спросил, на свою беду, Серого, кто он такой и где остановился. Кончилось это тем, что Серый получил приглашение, если ему все равно, переночевать в кабинете хозяина зверюги на каком-то сундуке с колорадскими жуками.

Дом, где Серого ждал заветный сундук, находился в центре города, в глубине длинного двора-колодца, в окружении старых каменных домов. В подъезде попахивало гнилью. На втором этаже им открыло дверь веселое розовое существо в розовом халате, с розовыми пятками, мелькавшими из тапочек, надетых на босу ногу, круглое и добродушное. Эта молодая и жизнерадостная женщина сунула Серому свою ручку, сказала «здравствуйте» и представилась:

— Сюзя.

Серый считал, что неудобно обращаться к незнакомой женщине, как к маленькой девочке, и выдавил из нее еще отчество. Выходило — Сусанна Андреевна. Раздевшись, Серый обнаружил себя в двухкомнатной уютной квартире. Хозяин зверя оказался известным ученым, занимался насекомыми, оба они с Сусанной Андреевной в этот вечер стали жертвами Серого — тот четыре часа подряд читал им свои записки, а они смотрели на него, как лягушки на удава, и слушали не перебивая. Увлеченный такой покорностью, Серый все читал. Он чувствовал себя миссионером, питающим души человеческие спасительным словом, и все читал, читал до тех пор, пока не закружилась у него голова, пока не запрыгали, меняясь местами, хозяева, колорадские жуки и рыжий зверь... Из этого транса его вывел голос Сусанны Андреевны, сообщившей, что ему уже постелено, что он может идти мыть руки на ночь, что его полотенце — с красной полоской. Затем ему пожелали спокойной ночи и супруги удалились в другую комнату, откуда вскоре послышался жалобный стон хозяина, будто у него вдруг заболел зуб.


Профессор Русаков и первые впечатления о странном мире. «Тихий уголок»


Он продолжать жить у профессора Русакова, убедившись, что супруги к нему вполне терпимы, несмотря на множество его промахов в быту. Однажды в отсутствие хозяев он съел сметану, которую они, придя с работы, везде остервенело искали, а куда она делась — он постеснялся объяснить. В другой раз ему не повезло с вишневым компотом. За три дня, проведенные хозяевами в загородном доме отдыха, он уничтожил пятилитровую банку. Возвратившись, хозяева ему объяснили, что дело не в компоте: зачем было разбрасывать косточки по всей квартире?

Да, это уже началась для Серого новая фаза жизни, хотя он об этом еще не подозревал. Евсей Карпович, которому «Записки» определенно нравились, водил его по городу и знакомил с разными людьми, нажимал на всевозможные «кнопки» и разрабатывал вместе с другими «понимающими» товарищами варианты. Серому же объяснили, что прежде всего необходимо подыскать грамотную машинистку и с ее помощью ликвидировать орфографические ошибки в рукописи. Затем «Записки» следовало социально осмыслить и положить на стол главному редактору такого-то журнала; если же тот не захочет их взять — главному редактору другого журнала.

Излишне говорить, что смысл взаимоотношений в том мире, куда Серого пригнала судьба, был ему непонятен. Пришел он, можно сказать, из темного леса, впереди же еще только виднелся просвет. И этот свет, чем ярче становился, тем больше ослеплял, так что Серый совсем плохо ориентировался.

Особенно его ослепляли разговоры о том, что он не просто серый, а серый до гениальности. Ему говорили слова, звучавшие для него музыкой, мелодией арфы, скрипки или виолончели, — целая симфония... Эти разговоры — лирика! поэзия! — были о том, что он — молодой провинциальный писатель, что таких людей нужно приветствовать, выдвигать, поощрять. Ему говорили... вернее, водили по его душе пушистым заячьим хвостиком, что его «Записки» покорят читателей, и согревали надеждою на блистательное будущее, но... никто не хотел эти «Записки» печатать. Правда, встречались и такие, кто, наоборот, сокрушался, что Серый не послушался известного журналиста и ультрамодных интеллигентных людей из «того» литературного учреждения, которые, движимые неподдельным альтруизмом, попытались спасти его от адских мук, жертвой которых ему предстояло стать, — мук творчества. К чести Серого нужно сказать, что у него хватало ума на эти уговоры не поддаваться.

Наконец, «Записки» были приняты одним из центральных журналов столицы и, «закрепив договором отношения между сторонами — журналом, именуемым в дальнейшем «редакция», с одной стороны, и Серым, именуемым в дальнейшем «автор», с другой стороны», — он получил аванс — сумму, показавшуюся недостаточно большой, но вполне достаточной, чтобы он мог купить билет до острова Сахалин, куда отправился с намерением половить рыбу на радость людям — до тех пор, пока «Записки» не выйдут в свет.      ...

Это, по сути дела, была еще обычная жизнь, преддверие той жизни, которая уже ждала его. Вернувшись с Сахалина, он тут же, что называется, попал с корабля на бал и, не успев снять тельняшку, в день приезда в Москву оказался в Колонном зале Дома союзов на вечере встречи авторского коллектива журнала с читателями. После выступлений многих известных писателей и поэтов главный редактор проявил чудеса дипломатии, когда, перечисляя его достоинства, представил его публике. Было тепло на душе, приятно, и он опускался на своем сиденье все ниже и ниже...

Дома своего у него не было, деваться было некуда, и, получив гонорар, он купил путевку и поехал в тихий уголок — в Дом творчества писателей под Москвой. Здесь ему было в общем-то неплохо — кислород, питание и покой, все, что любому предписывают врачи, стоит только к ним обратиться. Здесь ему решительно все нравилось: тишь и благодать, лишь машинки стучали в комнатушках, рождались книжки; а люди улыбались, осведомлялись о самочувствии, настроении, о том, как работается... И он остро ощутил разницу между прошлым и настоящим: подумать только, он в Доме творчества... Творец!

Он не верил сам себе. Не верили в него и те, кто его по-товарищески предупреждал, что хоть он, и оказался в литературной среде, хоть и напечатали его «Записки», это еще не значит, что он — писатель, нередко писатель рождается со второй книгой. Были там и литераторы, которые (разумеется, когда его близко не было) рассказывали о том, что Серый Волк, хотя и написал, что убил восемь человек, на самом деле убивал гораздо больше; некоторые просто его не замечали; нашлись и такие, что по секрету сообщали ему, как они когда-то давно (было дело) воровали и немного даже... сидели.

Некоторые говорили с ним серьезно о достойных вещах, и сами, очевидно, были людьми серьезными. Но их внимание к Серому было недолгим, а он из скромности не смел их беспокоить, чтобы узнать от них о вещах, о которых другие узнают от родителей. Нашлись и любители наглядных пособий, они срочно вызывали своих детей: посмотреть собственными глазами на человека, не послушавшего маму и папу и просидевшего за это всю жизнь в тюрьме.

Однажды его пригласили в одну из комнат, где его окружили мама, папа и сын...

— Садитесь, пожалуйста.

И посыпались вопросы, как на перекрестном допросе. Особенно агрессивной была мама — черненькая полная дама с вулканическим характером, вполне объясняющим трудолюбие ее худенького невзрачного супруга, пользующегося любой возможностью быть вне дома.

— Скажите, пожалуйста...

Не успевает Серый ответить, как следует:

— Расскажите, пожалуйста...

Серый вертелся волчком, отвечая одновременно маме, папе и сыну — девятнадцатилетнему юноше, интересы которого сосредоточились на приемах, которыми можно изничтожить человека. Вулканической маме нужно было знать, каким образом Серый Волк сохранил свои записи и зачем он их вел, раз уж он был волком; папа задавал вопросы гораздо более солидные: его интересовали принципы воровской солидарности и благородства...

Они окружили Серого и, не стесняясь, обсуждали его, словно его тут не было. Он даже не знал, кто были эти люди. Они попросили его зайти и, уверенные, что их здесь все знают, не представились. А он постеснялся спросить, признаться, что понятия не имеет, кто они. В этих внешне культурных людях говорил явный интерес к недозволенному, порочному. Кто знает, попади такие люди в начале своего жизненного пути в волчью стаю, не оказались бы они в родной среде?..

Серый так и не понял, что они от него хотели. Во всяком случае, показались они ему малоприятными людьми.


На приеме у министра


Самая удивительная жизнь началась для Серого в то утро, когда к нему в дверь постучал какой-то писатель и сказал, что если он и есть Серый Волк, значит, это его приглашают к телефону из министерства внутренних дел. Серый сказал, что он, конечно, Серый, хотя не такой уж и волк, но к телефону подошел. Вежливый голос сообщил, что за Серым выслана машина, чтобы доставить его в министерство, конечно, только в том случае, если он сможет уделить несколько часов министру внутренних дел... Надо ли говорить о том, что за всю жизнь и обширную практику, пройденную в системе внутренних дел, самые рядовые сотрудники этой системы ни разу не спрашивали у него, найдет ли он для них время.

К прибытию машины все население «тихого уголка» уже знало, что Серого Волка водворяют на место. Очевидно, никто не терзался сомнениями насчет того, вернется ли он обратно из этой поездки, и многие, наверное, считали, что справедливость наконец восторжествовала, потому что, Когда он, садясь в черную «Волгу», издали со всеми попрощался, Некоторые сделали вид, что не заметили этого. Впрочем, коленки дрожали и у самого Серого: как ни крути, а министр внутренних дел. И Серый где-то в глубине души тоже усомнился в возможности вернуться в «тихий уголок».

Когда машина остановилась у большого белого здания, настроение Серого было самое унылое. Он лихорадочно соображал, что в его «Записках» могло вызвать несогласие у министра. И ничего такого припомнить не мог. А может быть, «Записки» в целом навлекли на него гнев? Какие-то люди выудили его из машины и, передавая из рук в руки, довели до второго этажа, где он вскоре оказался в кабинете первого в своей жизни генерала МВД. Генерал смотрел на Волка с любопытством, Серый же на генерала — с боязнью.

Этот генерал задал Серому ряд вопросов, касающихся всевозможных явлений уголовной жизни, но настолько несложных, что Серый Волк принял их как проверку своей психики; подобными приемами, он слышал, пользуются психиатры. Проверка эта длилась недолго, хотя Серому показалось, что этому конца нет. Он нервничал и искренне ломал голову над каждым вопросом, пытаясь изо всех сил угадать, какой именно ответ желателен собеседнику.

Они говорили о симптомах разложения преступного мира, которые Серому пришлось наблюдать гораздо ближе, чем хотелось. Серый понимал, что у них с генералом разное видение жизни; он видит эту жизнь как будто через увеличительное стекло и потому болезненно реагирует на всякую обидную мелочь; генерал же, ему казалось, видит жизнь как бы панорамно.

Серый изо всех сил старался казаться умным и положительным, он суетился, пускаясь в длинные философские рассуждения. Генерал слушал внимательно, без эмоций. Серый же, стараясь показать, как он ничего не боится, не догадывался, что ни у кого и в мыслях не было его пугать. Но Серый боялся. Потому что всегда боялся милиции, правосудия и вообще всякого начальства.

Зазвонил телефон. Генерал с кем-то более чем почтительно поговорил, затем, положив трубку, сказал:

— Прошу, товарищ... писатель, нас с вами приглашает министр.— И направился к выходу. За ним понуро побрел Серый. Они поднялись на следующий этаж, вошли в какую-то дверь и оказались в просторном помещении, где люди в форменной одежде, встав со своих мест, приветствовали генерала. Затем они прошли еще одни двойные двери и очутились в длинном кабинете, в конце которого за огромным столом, уставленным разноцветными телефонами, сидел человек. Во рту Серый ощущал противную сухость. Но как только он взглянул на этого коренастого человека с серебристой шевелюрой, с доброжелательными глазами, это ощущение исчезло. Он успокоился: перед ним сидел обыкновенный человек, встретишь такого на улице, никогда не подумаешь, что это министр. Человек встал навстречу Серому, и вот они стоят друг против друга — представители двух миров.

Встреча сторон проходила в теплой и дружественной обстановке, беседа их касалась вопросов правонарушений, перспектив в деле ликвидации преступности, а также жизни самого Серого, который понемногу понял, что министра он занимает прежде всего как человек возродившийся и это само по себе, видимо, министра радует. Словом, Серый пришел к выводу, что министр к нему расположен более чем миролюбиво. Серый вздохнул свободнее.

Его спросили, есть ли у него что-нибудь наболевшее, о чем непременно хочется рассказать. И он растерялся: наболевшего было очень много, но все нужные мысли и слова неизвестно куда подевались, разумеется, он имел что сказать министру, но никогда не думал, что представится такая возможность. Ему вспомнилось, наконец, если не все — часть передуманного за долгие годы таежной жизни, когда его перевоспитывали, и он рассказал министру о том, что если в числе десяти воспитателей есть один недобросовестный — напрасен труд всех десяти; о том, что если в числе ста пропагандирующих добро и разум находятся десять лицемеров-подлецов или дураков — старания остальных девяноста будут сведены к нулю.

Закончилась аудиенция для него в высшей степени приятно: министр спросил, нужна ли ему какая-нибудь помощь. Серый был не дурак, поэтому от помощи отказался (проявляя этим и скромность и деликатность), но признался, что ему негде жить, кроме как в «тихом уголке»...

Спускаясь по лестнице, он был бодр и весел.

Весьма удивились обитатели «тихого уголка», когда Серый вернулся целым и невредимым. И те, кто «забыл» с ним проститься, первыми радостно приветствовали его при возвращении.


Квартира, гарнитуры.

Слава, личная жизнь.

Концентрат.


В одном из административных управлений города ему выдали ордер на получение небольшой однокомнатной квартиры с видом на родильный дом. Это долго не укладывалось в голове: у него, человека, всю жизнь таскавшего свой скарб в чемодане или в мешке на собственном горбу, отныне есть свой дом! С ордером в кармане Серый резвым галопом побежал смотреть квартиру. Гордый красавец-дом словно плыл в шуме большого города и в парах отработанного бензина. В доме — лифт, мусоропровод. В квартире — персональный унитаз. Если бы в те дни его встретили бывшие друзья, они бы умерли от коликов в животе: Серый Волк шагает по городу с двумя цинковыми ведрами и щеткой для подметания пола; на шее, словно хомут, висит у него деревянное сидение унитаза... Только это были пустяки в сравнении с тем, что последовало.

Из своих соседей он более всех подружился с одним, которого прозвал Концентратом. Этот сорокапятилетний преподаватель архитектуры действительно был концентратом различных способностей: играл на рояле, водил автомобиль (которого не имел), фотографировал, говорил на нескольких иностранных языках, разбирался в искусстве и умеренно в политике, владел уникальным рецептом приготовления борща и техникой японского массажа, был тонким ценителем женской красоты, причем жил холостяком, хотя и платил алименты.

Концентрат, казалось, был создан для того, чтобы улаживать разные чужие дела, потому что своих дел, кроме работы, у него не было. Этот человек любил только слушать пластинки с оперной музыкой и тренькать на рояле, а зачем он жил — Серому было непонятно. Для него было удивительно, что тот, кто все может, ничего не хочет, тогда как обычно тот, кто ничего не может, — хочет всего. Внешне Концентрат напоминал героя фильмов и книг военного времени, этакого «фрица» с флегматичным лицом, большими ушами, выдающимся кадыком. Поселился Концентрат на одной лестничной площадке с Серым.

Они походили на прилетевших с юга скворцов, важно прохаживались по своим пустым квартирам, выискивали недоделки строителей. Серый вскоре обнаружил, что его сосед слева ночью храпит, соседка сверху весит немало, он это узнал, когда она плясала, а сосед снизу, заслуженный пенсионер, оказался нервным типом — не переносил Серого за его пристрастие к мытью полов...

Первое время он спал на полу. Затем получил гонорар за отдельное издание «Записок» и начал обставляться. Концентрат, имевший из мебели только рояль (на котором он спал и ежедневно толкал его из одного угла квартиры в другой), посоветовал ему построить стенку. Он объяснил Серому, что можно сделать финскую стенку, в ней помещается и шкаф, и гардероб, и книжные полки — все что хочешь. Практично, и никаких забот. Звучало это заманчиво, тем более что местные пьянчуги обещали за водку натаскать по дешевке столько стройматериалов, что из них не только финскую, а китайскую стену можно было бы собрать. Но Серый, обладая даром воображения, представил свою квартиру с этой стенкой... и купил неполный гарнитур — массу вещей: диван, сервант, книжный шкаф, гардероб, письменный стол, журнальный столик, стулья, еще много другого, и ушел с головой в личную жизнь.

У него совершенно не оказалось свободного времени. С самого раннего утра до поздней ночи он был занят. День начинался с уборки квартиры. На это уходило немало времени, потому что было у него пристрастие к чистоте. Вылизав всю мебель в своем жилище, он едва успевал принять душ, как его захватывал телефон. Что за изумительное явление! Серый ведь еще никогда не имел собственного телефона, поэтому, когда он зазвонил впервые, этот звук наполнил его гордостью: «мой телефон», «мне звонят». И он всем встречным с наслаждением совал номер своего телефона, чтобы ему побольше звонили и было основание поворчать: «До чего же он мне надоел, звонит беспрерывно, мешает работать». Дескать, посмотрите, какой я всем нужный — все звонят...

И на самом деле звонили. Разные люди просили о встрече, требовали его участия в каких-то литературных вечерах, приглашали на конференцию учителей, на совещание животноводов, на собрание писателей- криминалистов. Звонили таинственные женские голоса, извинялись за то, что «попали не туда», а он их уверял в обратном, звонили другие голоса, просили помощи в каких-то личных делах, о которых нельзя было сказать по телефону («не телефонный разговор»). Он стал кому-то нужен, его ловили, о нем уже ходили легенды: может с разбегу прыгнуть на балкон второго этажа; с гарантией лечит клептоманов; алкоголик, наркоман и даже сексуальный маньяк.

Словом, каждый день — полон дел. Он присутствовал на всевозможных собраниях, совещаниях, диспутах, где все вопросы сводились к главному— воспитанию молодежи. Он узнал слово «одуванчики» и имел удовольствие видеть и слышать старичков — тех, кого так называли. Он встречался с читателями, выслушивал и говорил сам. Он стал завсегдатаем ресторанов, где обсуждались: настроение начальника, хорошенькие стенографистки, вопросы отдыха (где отдыхать — Рига, Ялта, Сочи), сведения — кто о ком и что говорил, кого считать кандидатом в начальники и каково влияние на него жены, а также целебные свойства натуральных пивных дрожжей (не пробовали? Говорят, помогает от подагры). Незаметно он оказался в обществе людей, употребляющих термины «материал», «вариант», «идеологический эмигрант», «обобщение», «творческий импотент», людей, ухитряющихся беседовать часами, не высказывая при этом ни одной конструктивной мысли.

Для работы у него времени не было, потому что, помимо перечисленных дел, надо было съездить к портному, посетить зубного врача, терапевта, невропатолога, сделать промывание желудка, утром и вечером принять по таблетке седуксена, три раза в день «Ессентуки», затем — массаж лица... И несмотря на это, здоровье его ухудшалось с каждым днем.

Странно: в те годы, когда в него можно было влить столько спиртного, сколько горючего в самолет, его желудок мог переварить кусок железобетона, тогда желающих кормить и поить его не было. Теперь же всякий норовил потолковать об его достоинствах под звон рюмок, за обильным столом.

Он только-только становился известным и наслаждался преувеличенной своей славою, полагая, что досталась она ему заслуженно, что «Записки Серого Волка» всерьез дают ему право называться писателем, ведь читатели так к нему и обращались — «уважаемый писатель»... И обращение это для его слуха звучало куда приятнее, чем «гражданин подсудимый», хотя порой он все же чувствовал себя неловко. Конечно, как не потерять голову, если о тебе пишут в газетах, если в редакции тебе дают пачками читательские письма, а женщины шлют свои фотокарточки, когда тебе платят — самое приятное! — гонорар... Словом, некоторые основания, чтобы быть о себе самого лучшего мнения, у него были.

И он, разумеется, наслаждался. С ним произошло то же, что случается с голодным, внезапно дорвавшимся до еды, он готов был погубить себя обжорством. К нему стали ходить женщины. Рыжие, черные, шатенки, блондинки... Словом, Серый, который в волчьей жизни был не из самых слабых,— ведь, как-никак, а получив свободу, он сумел ее удержать, — устояв перед всевозможными соблазнами, теперь совсем растерялся.

Конечно, перед этими двумя — природой и женщиной — редко кто не растеряется. Ведь когда остаешься наедине с природой, с ее естественной чистотой, ее звуками и красками,— бледнеешь от покоя и блаженства, делаешься честным-честным. Так же бывает и наедине с женщиной, тоже млеешь и становишься дурак-дураком... А если к тому же к тебе пришла некоторая известность, а тебе, по слабости, она мнится славой — тут вообще обалдеть можно.

Посещая книжные магазины, он убеждался, что «Записок Серого Волка» в продаже нет, и очень этим гордился. В своем воображении он уже видел, как «Записки» завоевывают мир... Сначала их издают массовым тиражом в нескольких отечественных издательствах, разумеется, их переведут и выпустят все союзные республики, их напечатает роман-газета, а потом... Япония, Италия, освобожденная Африка, Англия, Франция, Швеция, Америка... (совсем как афиши в фильмах об известных певцах). И, прочитав «Записки», американские гангстеры добровольно «завязывают», итальянская мафия вынуждена прекратить свою деятельность, потому что ее члены один за другим приползают в полицию с «Записками Серого Волка» в зубах. Во всех странах, издавших «Записки», преступность резко сокращается и полицейские власти этих стран вынуждены провести сокращение штатов, в связи с чем увеличивается безработица. Однако это не помешает благодарному населению земли вознаградить Серого. Сначала это делает какое-нибудь религиозное общество, вроде армии спасения, назначив ему крупную сумму, которую немедленно переводят в Советский Союз на его имя; затем известный гангстер «Мотылек», из организации «Коза Ностра», — написавший по его примеру книгу, разоблачающую деятельность синдиката, и сколотивший на этом несколько миллионов, чтобы отблагодарить своего вдохновителя, тоже отправляет Серому миллиончик...

Так он фантазировал. В его жизни фантазия и реальность всегда ходили где-то рядом. Так было и теперь: миллионов он не имел, но «Записки» действительно печатались в некоторых издательствах Союза, и Он мог жить, не заботясь о куске хлеба. Надолго ли этого хватит, об этом он мало думал, наслаждался действительностью, тем более что такая действительность, которой можно было наслаждаться, в его жизнь пришла впервые.


Посетители, в которых попробуй разберись...


Да, конечно, он радовался телефонным звонкам, особенно когда звонил Концентрат. Иногда его звонок означал, что он наварил борща и ждет Серого обедать. В другой раз он приглашал Серого за город подышать чистым воздухом. И вообще Концентрат часто оказывал Серому услуги, доставлявшие тому удовольствие. Например, когда Серый обхаживал какую-нибудь красотку и подкатывал в такси к назначенному месту встречи, Концентрат, случалось, предупредительно выскакивал из машины, чтоб почтительно помочь Серому выбраться.

Такая жизнь Серому нравилась. Разве можно с ней сравнить тюремную или бродячую? Правда, он любил физическую работу, но все-таки грузчик, какой бы он ни был умный и талантливый, остается грузчиком: поднимай, неси, клади — вся наука. А потом графа в анкете: профессия, специальность... Дураку ясно, что писатель, литератор звучит куда более благородно. А отношение соседей? Опять же и милиции? Дело стоящее.

И Серый решил написать еще одну книгу. Но возник вопрос: о чем? «Записки» основывались на его собственной жизни, в ней было достаточно приключений; они кончились. Значит, надо писать о чем-нибудь или о ком-нибудь другом. О ком? Те люди, которых он хорошо знал, с кем в течение всей жизни общался, были насквозь отрицательные, а ему захотелось написать о чем-нибудь светлом, надежном. И тут выяснилось, что в нем очень сильна способность замечать отрицательное, он пытался оправдаться перед собой опытом своей жизни и мыслью о том, что положительное — само собой разумеется, обязательно и, как норма, похвалы не заслуживает. Отговорки эти, по сути, ничего не меняли, и Серый пришел к утешительному выводу, что и об отрицательном нужно писать, чтоб заклеймить его вечным позором и содействовать его полнейшему уничтожению. Тем более что люди, которые стали ходить к нему, кем угодно, но положительными не были.

Например, приходили несколько человек в шрамах и татуировках, говорили на трудно переводимом диалекте, предлагали Серому стать соавтором целой кучи романов и поэм из жизни бывших воров, ставших безвестными героями, совершившими славные подвиги во время войны. Они очень удивлялись, когда Серый отказывался принять участие в таком колоссальном литературном бизнесе. Они и не догадывались, что Серый ревностно старался сохранить за собой приоритет урки-сочинителя.

Появлялись люди, которые первым делом хватали его миленький беленький телефон и тащили в туалет... Они были уверены, что все происходящее в квартире Серого прослушивается, поскольку он — одиозная личность. Серый не мог понять, чего они, собственно, опасались: разговоры их были на редкость бессодержательные, скучные, они уныло и однообразно брюзжали. Узнав от этих людей о собственной одиозности, Серый порылся в словаре русского языка Ожегова, установил, что слово «одиозная» означает — отрицательная, и очень удивился.

Приходил худощавый человек в очках и рассказывал восемь часов подряд о йогах, о пользе воздержания, голода, холода, и Серому стало казаться, что это сумасшедший, хотя помешан он был только на йогах. Йог учил Серого быть жизнерадостным, неутомимым, молодым и красивым, учил, как быть здоровым и сильным. Для этого совсем не обязательно стоять на голове, незачем загибать ноги на шею и спать на голых досках или ходить по битому стеклу... Дышать через одну ноздрю тоже не обязательно, хотя дышать не запрещается. Но обязательно нужно каждый день танцевать, даже если не умеешь. Нужно извлечь из чего угодно музыку и танцевать в доступном пространстве — проходит усталость, человек становится ребячливым, молодым. Так учил Серого йог, который верил в долголетие, считая, что оно достижимо, когда человек абсолютно свободен от лжи, злобы и жадности, ведь только душевное равновесие гарантирует человеку долгую жизнь.

Серый много врал в жизни и считал, что быть свободным от лжи — трудно, хотя, конечно, не жизнь заставляет людей делать подлости и лгать, а порочность собственной натуры. Он долго считал, что нет на свете людей, говорящих только правду, разве самые подлые негодяи не прикрываются именем правды, а честные люди нередко не находят правду столь непривлекательной, что торопятся покрыть ее прекрасной тканью из лжи и обмана?

Йог ему нравился потому, что говорил живо, искренне. Искренность же — могучая сила, способная покорить каждого, у кого в груди живое сердце.

Однажды раздался звонок в дверь его квартиры. Открыв, он увидел двух граждан, пришедших к нему, оказывается, чтобы сбить с него спесь. Эти посетители — пожилые люди с глубокими морщинами на лице, коловшие Серого проницательными беспощадными глазами, — сразу же начали излагать причину своего неожиданного вторжения.

Один из них оказался инвалидом войны. Он сказал, что «Записок Серого Волка» не читал и читать не собирается, потому что недостойно читать всякую мерзость про жизнь подонков и предателей Родины, а прощать бывших гитлерюгенд и воров он отказывается, в их перевоспитание не верит и не поверит никогда.

Второй посетитель был когда-то сотрудником колонии. Он изучил биографию Серого и теперь обвинял его во всех смертных грехах, в частности в нелегальном переходе советской границы и принадлежности к буржуазному националистическому подполью. Он возмущался тем, что мерзавца и бандита, врага общества «прижали к сердцу», что ему платят большие гонорары, причем этот «нацбандит», по его мнению, не описал и половины своих злодеяний, а только прикрывался тем, что, мол, был в те времена подростком.

В таком роде они проговорили около двух часов, и Серый их слушал терпеливо, созерцая мысленным взором эшафот с виселицей и себя, на ней качающегося. Он держался робко и миролюбиво и даже предложил им кофе. Кофе они не хотели и сказали, что пришли как принципиальные люди, чтобы посмотреть, есть ли у него лицо и какое оно, и если есть, высказать в это лицо все, что думают. Они рекомендовали Серому обратиться к собственной совести и произвести в своей душе санитарный день. Сами же обещали постучаться в газеты.

Затем пришел лысенький человек — аккуратный и элегантный, очки на носу и ни единого золотого зуба во рту. Усевшись в кресле, видавшем уже немало посетителей, он представился: Анатолий Анатольевич. Было ему далеко за сорок. Поизучав несколько минут Серого, он определил для себя, что Серый и есть «эта романтическая личность» — Вор, он же Писатель...

Он сказал, что еще легко понять тех, кто, не зная волка, не лезет в его шкуру, а начинает, как бы глядя из столичного окна, воображать романтику мест не столь отдаленных, где одни водят, а другие послушно ходят. Но зачем понадобилось Серому, взявшись за перо, искать тропинки с гарантией, чтобы пройти и не ушибиться?

Он сказал, что Серый начал за здравие, но кончил за упокой, что все у него сводится к ответственности человека перед собой и обществом. Он высказал мысль, что Серый просто устал от жизни, решил дорваться до сытного стола, и пожелал ему приятного аппетита. Если же кто-нибудь хочет протрубить об истинах, он должен заявить о праве избранных на исключительность, смешно подумать, что все рождаются равными, сильная личность — исключение и права у нее — особые. Вот об этом и надо писать, а не разводить кляксы.

— От тебя, как от личности, провинившейся перед обществом, будут ждать рвения, — говорил он, — к тебе относятся как к человеку с комплексом вины и ждут искупления... Ну что ж, служи. Будешь писать книги с фальшивым оптимизмом и с гнилыми восторгами: нашел свое призвание в радостном труде, катая бочки с капустой, коллектив помог обрести доверие... Все то, что можно прочитать в любой многотиражке. А жаль. Я всегда считал, что о нашем брате может написать лишь наш брат. Еще ни одному писателю не удался этот жанр.

Лысый был вор и образец изысканности, справочник хороших манер, хотя отсидел в тюрьмах лет двадцать и по сей день еще «не завязал». Ловкий шулер, он был всегда при деньгах, плевать хотел на законы общества, да и на правосудие тоже. Его жизнь была отягощена пристрастием к театру. Он попросил у Серого чего-нибудь выпить и долго читал наизусть — от Шекспира до Евтушенко.

И наконец, приходил к Серому Вертинин. Сначала он позвонил по телефону, представился и поинтересовался, как у Серого идут дела. Серый ему объяснил, что мог бы запросто купить двухкомнатную кооперативную квартиру в любом районе города с видом на какое-нибудь другое место, но не хочет расстаться с хором новорожденных, исполняющим ему по утрам гимн жизни, с одной стороны, а также с похоронными маршами, развлекающими его изредка со стороны старого Миусского кладбища. Затем этот человек поинтересовался, каким манером Серый творит: на машинке стучит или вручную старается. Узнав, что старается Серый вручную не потому, что боится мешать соседям, а исключительно из уважения к искусству, Вертинин сказал, что если Серый уделит ему несколько минут, он ему подарит японскую авторучку. Ради японской авторучки Серый был готов принять сто человек, хотя писал простым карандашом.

Пришел Вертинин в назначенный час: аккуратный, с черными локончиками. Еще раз представился и развалился в кресле. Они беседовали до полуночи, выпили бутылку коньяку, кофейник кофе, выкурили три пачки сигарет «Мальборо» (один Вертинин), посетовали на дороговизну коньячных изделий, осторожно и умеренно покритиковали власти и обсудили возможные варианты улучшения международной политики, коснулись также изъянов в кинематографии. Говорил главным образом Вертинин — участник (как можно было понять из его речи) и руководитель многих дипломатических миссий как на Востоке, так и на Западе, близкий знакомый и даже (это он особенно подчеркнул) друг многих высокопоставленных лиц. Серый слушал с неподдельным восторгом его рассказы о том, как он ездил на охоту в Саяны с одним членом правительства, как проводил время в обществе других больших людей, высказывания которых постоянно приводил в разговоре.

Среди многочисленных вопросов, заданных Серому Вертининым, был один, который задавали все посетители. Многих интересовало его семейное положение — женат ли он, собирается ли жениться, сколько намеревается завести детей и т. п. Но больше всего многих людей интересовала судьба его родных, проживающих в Швеции, — матери, сестры и брата.

— Если вас отпустят их проведать... вернетесь? — спросил Вертинин, с любопытством разглядывая Серого. — Здесь-то вы главным образом в тюрьме сидели. Там же у вас близкие родственники... И никто вас за это не осудит...

Серый задумался. Его настороживала небольшая деталь: откуда у такого изысканно культурного человека цинизм, который простителен какому-нибудь бродяге? И почему его так волнуют планы Серого, связанные с желанием повидать родных?

И вот в душу Серого закралось подозрение: а не агент ли Вертинин иностранной разведки, рассчитывающий на что-то в дальнейшем?

«Если это так, — лихорадочно соображал Серый,— нужно этого гада осторожно и умненько заманить в ловушку и разоблачить. Если «они», — подумал он, имея в виду иностранную разведку, — не дураки, то, зная о моей симпатии к женскому полу, сделали бы вывод, что женщина скорее войдет ко мне в доверие. Значит, они бы подослали ко мне женщину. Но, — продолжал он соображать, — может быть, «они» не считают меня дураком, ведь такой вариант я разгадаю. Вот они и подослали ко мне мужчину. Однако человеку впечатлительному меньше всего свойственно логическое мышление и они, будучи не уверены в том, что я действительно готов к появлению женщины, не должны были подсылать мужчину...»

И он решил ждать женщину. Он был благодарен людям, создающим шпионские фильмы, подготавливающие потенциальных шпионов, а также предупреждающие несведущих, то есть их потенциальных жертв. Вопрос же о Вертинине до поры до времени остался открытым.


Странные люди, странные дома, непонятные интересы и незаслуженные обиды


Его знакомство с Вертининым продолжалось. Через несколько дней он был приглашен в гости. Трехкомнатная квартира Вертинина была набита старьем, никаких гарнитуров — ни немецких, ни венгерских. Стеллажи с книгами от пола до потолка и мебель времен Петра I: старинные комоды, шкафы с резьбой. Древняя кровать черного дерева с деревянными орлами у изголовья могла принадлежать в старину какому-нибудь вельможе с нежным, как у кролика, мясом на скелете. Стены же вертининской квартиры были украшены портретами каких-то особ в старинной одежде с пергаментными лицами. Особенно бросался в глаза портрет дамы в широкополой шляпе. Надменную эту даму Вертинин представил как свою прабабушку с материнской стороны: С другой стены давил авторитетом господин с тремя подбородками и весьма гнусной харей. О нем Вертинин сказал, что это отец той дамы, старый дворянин. «Значит, «контра», — подумал Серый о Вертинине. — Может, я и не ошибся».

У Вертинина были еще две таких же, как он сам, темных личности, один — Друг, другой — Двоюродный Брат. Двоюродный Брат совсем сбил Серого с толку ехидным замечанием о том, что мебель Вертинина, как и портреты «дальних предков», приобретены в комиссионных магазинах. Все засмеялись, и Серый почувствовал себя неловко: было похоже, что над ним решили подшутить.

Настроение его улучшилось за столом. Они ели и пили, откуда-то из- под потолка полилась музыка, и Серый сделался снисходительным ко всем мировым шпионам. А они этим тут же воспользовались и начали задавать ему вопросы. Была в них какая-то непонятная насмешливость, снисходительная ирония, когда, спрашивая, заранее знают, что можно ждать в ответ, и как бы наслаждаются потехой — и малое дитё что-то соображает...

Только Серому на все это было наплевать, он ел, пил и не слишком старался казаться умным. Наконец, его оставили в покое и начали соревноваться в остроумии между собой. Особенно старался Двоюродный Брат, он разглагольствовал на исторические темы, и все его покорно слушали, потому что он, как представил его Вертинин, был специалистом в этой области.

Особенно волновали крупного специалиста проблемы искажения истории. Сверкая глазами, он страстно доказывал, что объективной истории не было и нет, всех историков мира он, мягко говоря, критиковал (чтобы не сказать — разоблачал), все они получались у него лжецами и карьеристами. Серому же казалось, что он явно спекулировал своей ученостью: я, дескать, говорю вещи настолько мудрые, что этим они просты и не понять их может только дурак. Кто же захочет расписываться в собственной глупости? Серый тоже не хотел. Все слушали «крупного специалиста», и было похоже, что действительно его понимали или делали вид, что понимают, причем они ухитрялись при этом даже казаться глубокомысленными.

Потом Вертинин с пафосом толковал о роли писателя в обществе: писатель, мол, это посредник, доводящий интересы и дела народа до сознания его руководителей посредством искусства. А Двоюродный Брат безапелляционно утверждал необходимость искусственной безработицы, потому что только тогда люди научатся ценить свою работу, и говорил о народе и рабочих настолько свысока, что Серый предвкушал скорое разоблачение иностранных агентов, разыгрывающих перед ним этот спектакль.

Потом они снова напали на Серого.

— О чем вы станете писать в будущем? — спросил Друг. — Может, «Ромео и Джульетту» в эстонском варианте? Или создадите еще один образ умного, чуткого, принципиального партийного работника? Или сочините роман, где попробуете решить все мировые проблемы?

Серый сунул себе в рот кусок мяса.

Он жевал мясо и пытался уловить в бесконечных рассуждениях о литературе и науке какое-нибудь известное имя, произносимое с уважением, но не смог. Ему любопытно было знать, как его собеседники относятся к самим себе, какое место отвели себе в мире цивилизации. Судя по сложности и запутанности их речей, они были, видимо, людьми образованными и, наверное, считали себя той интеллигенцией, которая Способна мыслить самостоятельно и независимо. Только, казалось Серому, слишком активно, слишком единодушно они все вокруг отрицали.

Двоюродный Брат спросил его непринужденно:

— Вы не думаете поехать в Швецию?..

И все оживленно стали обсуждать эту тему так, будто и не могло быть никаких сомнений в том, что он мечтает поехать в Швецию с тем, чтобы не возвращаться.

— А что вы там станете делать? Будете писать о «застенках НКВД»?.. — спросил Двоюродный Брат.

— За границей вам делать нечего, — сказал Друг, — там хорошо только тому, кто умеет делать бизнес, рвать отовсюду большими кусками. Кто на это не способен, должен работать как проклятый.

А Двоюродный Брат подтвердил, что такому элементу, как Серый, не имеющему специальности, образования, да еще с его прошлым, конечно же, здесь лучше, потому что он всюду найдет какую угодно работу, будет точить язык вместе с карандашом, получать свои сто рубчиков и даже прогрессивку; при этом он будет пользоваться уважением, его будут приглашать на собрания, семинары, летучки. Там же, за границей, такого работничка живо прогонят, потому что эксплуататора такая программа не устраивает.

Затем они принялись поучать Серого, как тому следует жить, чтобы иметь перспективы на будущее. Оказывается, если он не будет совать носа в политику, а его сочинения на актуальные темы не станут выходить за рамки дозволенного, ему гарантирована обеспеченная старость. А чтобы сохранять объективный взгляд на мир, самое главное — не замечать мелочей. Нужно быть выше этого. И Серому внушали, что он — творец, значит, слон, которому незачем и даже унизительно замечать всяких там мух, их мелкие укусы.

Уходя от Вертинина, Серый был совершенно разбит физически, его буквально распирало от съеденного и выпитого, он был напичкан наставлениями, поучениями и готов удрать обратно в зоопарк. Он ощущал в своем организме свинцовую тяжесть, в ушах — звуки похоронной музыки. Казалось, он хоронил свое настоящее.

В метро он через чье-то плечо читал и перечитывал на уголке какой-то газеты фразу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Попробовал создать в своем воображении образ пролетария, попытался представить себя в этом образе и рассмеялся — совсем нелепое получилось сопоставление. И совсем невозможно оказалось представить в роли пролетариев своих недавних собеседников. Вообще-то говоря, Вертинин и его друзья представлялись Серому какими-то масками, не способными сыграть главную для человека роль — роль гражданина.

Конечно, он очень хочет увидеть свою мать, всех своих близких, проживающих на чужбине, день расставания с ними он помнит так живо, будто это было вчера, как будто вчера вслед ему из окна смотрела мама, провожая долгим взглядом на вечную разлуку, как будто вчера он прощался на дороге с маленьким братом.

Но он помнил еще и дюжую немку, вырывавшую ему волосы за кошелек ее мужа, которого он не крал, и дни, прожитые в ящике по соседству с рыжей собакой, тоже навсегда запечатлелись в его памяти.

Вертинин как будто взял на себя обязательство знакомить Серого со всеми домами, куда был вхож, и для Серого наступила пора «интеллектуального» совершенствования, ибо он попал в мир умных разговоров, узнал о перспективах прогресса на земном шаре, о перенаселенности планеты, присутствовал при обсуждении наболевшего вопроса о недостатке на земле воды и многого другого. С приходом Серого в этот мир здесь возникала новая тема — преступность, а также новая проблема — уменьшается она или растет...

Почему-то все вертининские друзья знали о знакомстве Серого с министром внутренних дел и часто шепотом вопрошали: «Что из себя представляет министр?» Серому было лестно, что его мнение о столь важной персоне считают авторитетным, он старался напустить как можно больше туману, чтобы если и не казаться персональным советником министра (этому бы все равно не поверили), все-таки оставить впечатление, что его встречи с министром — дело обычное.

Странствуя по «лучшим» домам, как их называл Вертинин, Серый питал свое воображение тем, чем они были наполнены. Тут были всевозможные зеркально сверкающие гарнитуры, ванные с голубым кафелем, хрустальные люстры стоимостью в тысячу рублей и прочие новинки бытовой техники.

В иных домах поражало, наоборот, отсутствие чего бы то ни было нового, сверкающего. Как и у Вертинина, здесь господствовало старье да еще диковинные вещи. Что это такое, с ходу и не поймешь. В одном доме Серый увидел африканские маски — одна страшней другой; в другом ему показали настоящий скальп индейца; в третьем из всех углов пялились пустыми глазами черепа животных... О коллекции марок, картин, оружия, о коллекционерах типа Тростовского Серый знал и людей этих все-таки понимал, ведь каждый из них досконально изучил все, касающееся его коллекции. В «лучших» же домах он видел лишь стремление быть оригинальным. Если у приятелей Вертинина не оказывалось ничего заморского, то был хоть один-единственный громадный дальневосточный краб, или рак, или коряга, или просто что-нибудь непонятное, но неповторимое. И часто обладатели этих вещей понятия не имели об их назначении. Вряд ли эти вещи служили украшением дома и вряд ли их владельцы знали, что такое красота. Просто их одолевало желание иметь то, чего никто другой не имеет, чем можно поразить воображение, оглушить посетителя.

Вообще от диковинных вещей, подумал он, польза есть: скажем, ты идешь в гости, а тот, к кому ты идешь, неразговорчивый по натуре или же еще хуже — с приветом. И получается, что ты сидишь и смотришь на него, а он — на тебя. О чем говорить — вы не знаете. Здесь-то и выручат эти диковины. Рассматриваешь их и ахаешь: «Что за прелесть! Где достали? Какая оригинальная штука!» Часа два проахаешь и распрощаешься, а хозяин спокоен: он тебя развлек, и ты получил удовольствие.

Результаты его похождений по «лучшим» домам вскоре дали о себе знать: однажды он с непонятной ненавистью посмотрел на свою типовую обстановку и решил, что привычка к родильному дому еще куда ни шла, но когда твои гости вынуждены пялить глаза на типовой сервант, не имея возможности обнаружить твою оригинальность, в этом хорошего мало. С не меньшей ненавистью он однажды вечером, ложась спать, оглядел свой многообещающий, пока еще малогабаритный животик... И подумал о том, что еще никогда в жизни ему не приходилось так много есть, как теперь. Ведь в «лучших» домах люди для того и собирались, чтобы пить и есть; чем больше пить, тем больше есть... А ему хотелось сохранить силу, энергию, жизнеспособность. И все-таки он решил создать у себя приличную обстановку, разумеется, по примеру Вертинина.


Серый обзаводится диковинами


Откуда и что? Этот вопрос гвоздем засел у него в голове.

Концентрат по его просьбе обшарил все комиссионные магазины Москвы и через несколько дней представил Серому список: импортный складной велосипед — предмет бесполезный; японский лечебный браслет был нужен ему, как рыбе зонтик; французский книжный шкаф — высота три метра, а до потолка квартиры Серого — два с половиной; буфет из мореного дуба — подошел бы, но купили из-под носа; бивень слона — приобрели. Сложным путем ему удалось еще отыскать добермана-пинчера и двух чистопородных сиамских котят, от которых он после долгих сомнений отказался, решив, что рылом не вышел совершать прогулки в таком изысканном обществе.

В его квартире (откуда прежняя мебель перекочевала в комиссионный) появился Христос вместе с крестом — первая диковина. Прогуливаясь однажды по старому Миусскому кладбищу, Серый обнаружил среди заброшенных могил бронзовый крест почти в натуральный рост человека с распятием. Вот это была воистину оригинальная и незаграничная диковина, что особенно привлекло Серого, ведь все как раз заграничное ищут. Ночью он спер этот крест.

Его прогулка в ночной тиши с крестом на спине чуть не стала роковой для одной горбатой старушенции, ковылявшей навстречу с палкой в руке. Увидев в лунном свете Серого с крестом, она ойкнула, бросила палку, распрямила горб к побежала со спринтерской скоростью.

Установил он Христа сначала в ногах постели, затем, устыдившись, поставил в угол у письменного стола, где тот отлично смотрелся, и, когда пишешь, можно воображать себя у Христа за пазухой.

Еще заслуживают внимания панно с золотыми ангелочками, белокрылыми, раздобытое Концентратом, и два колоссальных медных подсвечника. И шкура медведя, которую он постелил у кровати на полу. Больше ничего путного ни Серый, ни его приятель обнаружить не сумели. На этом они и успокоились, потому что настало лето и они уехали в Эстонию отдохнуть на природе — единственной и неповторимой. В деревенской глуши они нашли не только отдых, но и кровать, в сравнении с которой кровать Вертинина просто не смотрелась.

Поселились они у премилой костлявой старухи с хитрющими глазами, великой охотницы за мухами. Она убивала их мухобойкой, и особенная страсть к этому занятию овладевала ею, едва они садились за стол. Дом у нее был большой, многокомнатный. Тут они этот шедевр старья и обнаружили. Кровать стояла без дела, заваленная всякой всячиной: овечья шерсть, старые церковные книги, прядильные принадлежности. Что в ней было замечательного — это львы. Это массивное дубовое сооружение украшал орнамент, изображающий львов. Представив себе удивление и зависть Вертинина, Серый решил приобрести кровать любой ценой.

Когда он открыл хозяйке свою симпатию к ее старой кровати, она твердо заявила, что кровать не продаст, ведь на этой кровати она свадебную ночь провела. Напрасно Серый доказывал, что было это давно, что муж ее умер много лет назад, что кровать ей не нужна и навалено на ней барахло. Старуха упрямо твердила свое. Сговорились на том, что если Серый купит и приведет корову, то сможет, пожалуй, увезти кровать.

Немало дней приятели таскались по деревням в поисках коровы или какой-нибудь другой кровати, но коровы нигде не продавались, а кровать они не нашли. Наконец, в пятидесяти километрах от старухиного дома, В глухой-преглухой деревне они приобрели корову — худую, не первой молодости, но выбирать было не из чего.

Еще были трудности с доставкой коровы. Дорога проходила в десяти километрах от деревни, и это расстояние Серый тянул корову за собой на веревке. Концентрату было поручено организовать машину в условленном месте.

Корове вовсе не улыбалась прогулка с Серым. Он ее тянет, а она упирается изо всех сил. Каждый километр стоил им огромного труда. Завидев ручей, скотина круто повернулась и помчалась, закидывая ноги, к воде, довольная, она залезла в ручей, куда Серому в туфлях войти было неудобно. Выручили бутерброды. Он протянул их корове, когда же она подошла с высунутым языком, чтобы их слизнуть, схватил ее, а бутерброды съел сам.

Остальное путешествие прошло организованно, и вскоре они могли бы торжествовать победу. Однако старуха, взглянув на корову, понуро стоявшую в ее дворе, заявила, что это не корова.

— Что же это! — взревел Серый и начал проклинать всех старух на свете и всех коров. Он впал в истерику и орал так, что старуха, опасаясь, как бы его не хватила кондрашка, сжалилась и велела завести «эти кости» в сарай, надеясь как-нибудь нарастить на них мясо. Кровать со львами через неделю перекочевала на квартиру Серого.

После этого диковинные вещи стали сами прилипать к его рукам. Он даже не заметил, как «увел» из музея миниатюрную килограммовую пушку, заменившую на его столе пресс-папье. Из другого музея он чуть было не вынес железные доспехи рыцаря тевтонского ордена. Это ему не удалось лишь потому, что они не подошли по размеру. А жаль — из них вышла бы превосходная вешалка. В дверь своей квартиры он врезал сверхсекретный замок и еще другой, которым запирают сейфы. К этому добавил хитроумное телескопическое устройство, позволяющее рассматривать посетителя сбоку.

А еще какие-то «специалисты» предложили ему установить механизм «капкан» — последнее достижение науки. Когда капкан защелкивается на руке или ноге непрошеного визитера, то одновременно включается аппарат «сирена», вой которого мог бы известить и об атомной войне. Но от этого пришлось отказаться: стоило это таких денег, что срочно нужно было издать еще какие-нибудь «Записки».

Набив дом диковинами, Серый вдруг затосковал, несмотря на фальшивые восторги посетителей. Концентрат — добрый сосед, скромный товарищ — почему-то перестал его приглашать на борщ и заходить к нему. Концентрат был теперь постоянно занят: либо писал свои архитектурные труды, либо катал из угла в угол рояль. А когда он купил себе холодильник, даже не пригласил Серого, чтобы обмыть новый предмет в хозяйстве. Их общение ограничивалось лишь кивком головы, скупыми, общими, ничего не значащими фразами. Причину происходящего Серый понять не мог, но чувствовал — отошел от него, охладел к нему Концентрат.


Чебурашка


Миусское кладбище граничит с Марьиной Рощей, славившейся в давние времена как притон воров и проституток. Нынешняя Роща мало напоминает старую, хотя рядом с большими светлыми башнями новых домов еще ютятся старые деревянные домики с коммунальными квартирами, но их судьба уже решена. Воры же, правда, встречаются, но бывшие и, с точки зрения нормального урки, в непростительных ситуациях: с детскою коляскою, авоськой с молочными продуктами...

Серый часто приходил сюда поразмышлять о жизни, поделиться своими мыслями с людьми, спящими вечным сном, ибо люди они опытные, видели жизнь, страдали и даже умирали, чем никто из живых похвастать не может.

Однажды в пасмурный день, когда настроение у Серого было особенно скверным, он брел среди могил, думая с раздражением, что эти двое — инвалид войны и бывший сотрудник колонии — были, возможно, в чем- то и правы, когда спрашивали, чем он станет заниматься, промотавши гонорар. Ведь он вовсе не стремился снова стать грузчиком, как предполагал когда-то. Да и прежним здоровьем похвастаться не мог. Часто открывались язвы, болели старые раны, полученные в скитаниях. Но чтобы быть писателем, надо писать. Он, хотя и продолжал вести дневник, уже понимал, что этого мало.

Трудно подчиняться дисциплине, навязанной тебе другими, но, оказалось, несравненно труднее подчиняться дисциплине, которую сам себе установил. Теперь он был свободен от чужой воли и подчинялся только собственной. И снова он не свободен... А может, он просто перепутал свободу с бездельем?

Скиталец, арестант, он приобретает свободу, сохраняет ее, ему улыбается Фортуна, и он может жить как подобает. А как подобает? Надо осмотреться, понять. Серый с изумлением начал замечать, что оказался в окружении людей, задыхающихся от скуки и праздной жизни, уверенных в своем интеллектуальном превосходстве. В сущности он был по- прежнему один. Чего стоит, к примеру, циничный совет Вертинина (Серый давно уже сторонился этого своего благодетеля, разгадав под маской общительного светского человека махрового циника, для которого нет ничего святого).

— Хочешь пользоваться известностью, — сказал он, — напиши роман с антисоветским душком. Тебя станут ругать, появятся и защитники, глядишь, и за границей заметят. Словом, дело пойдет.

Но Серый догадался, что советы Вертинина сильно смахивали на нравоучения Женьки-Жениха, когда тот обучал Рыжего жить и убивать, не проливая крови.

Парадоксально, но в компании Вертинина он с грустью вспоминал свою бригаду по погрузке леса в тайге: там у всех была мечта — о свободе, о женщине, о любви, а мечта — это сказка, без мечты жизнь тусклая. Серый почти физически ощущал в руках грубое древко багра. Но багор уже не для него — не та сила, и мешки — тоже. Однако уставать можно от любого труда и даже от веселья, во всяком случае от такого, вертининского. А впрочем, от любого веселья можно устать, от всего, что делается не в меру. Писать хотелось по-настоящему, ведь он же писал всю жизнь, с детства, хотя и не думал никогда печататься. Но уже есть начало, отчего же он теперь растерялся? Куда девалась решимость? Ведь он хозяин своих мыслей, времени и дел своих. Только мало быть хозяином своего быта и мало лишь хотеть — уметь нужно. А без разносторонних знаний уметь трудно, его же знания — он это понимал — были далеко не разносторонними.

Как случилось, что он попал под влияние людей, подобных Вертинину, дал ослепить себя их непрочным блеском, этого он и сам не мог понять. Ведь вокруг были люди, и среди них наверняка нашлись бы такие, кто сумел бы многое объяснить человеку, пришедшему из лесу, но он, видимо, одичав в лесу, не мог отыскать их; а тех, кому он доверял, не смел занимать своими делами, которых порою и сам стеснялся. Он оказался в аквариуме, как некогда Рыжий, в своеобразной изоляции — вот он, результат жизни в волчьей ночи, где все люди враги. Читатели в своих письмах часто спрашивали, как ему живется... С ними бы он поговорил, но не умел еще этого делать. Как ему не хватало друга, одного, единственного человека, принимающего к сердцу душевный разлад Серого! Очевидно, мать и отец иногда нужны не только в тринадцать лет, но и в сорок...

Размышляя, он подошел к могиле Танечки Терентьевой, девочки с серьезными недетскими глазами, похороненной лет двадцать тому назад. И Фортуна снова улыбнулась Серому. Он увидел Чебурашку,

Она сидела на скамеечке и смотрела куда-то на заброшенные могилы, а пожалуй, она смотрела в самое себя и была этим всецело поглощена. Тоненькая, хрупкая, почти прозрачная, она была вся коричневая — легкое темно-коричневое платье, темнорусые волосы чуть с проседью, карие глаза, похожие на орехи или небольшие каштаны, в их блеске Серому почудились мир, покой и нежность. Это были глаза доверчивого ребенка, чья душа проста и наивна, этому ребенку чужды ложь и обман, но знакомы горе и тяготы жизни, о чем говорили тоненькие морщинки у глаз, смотревших весьма печально. Пожалуй, это были глаза человека, который чего-то долго ждал и не дождался, и вдруг понял, что ждать и верить было не во что.

Женщина сидела неподвижно, не замечая, что ее рассматривают. Потом она увидела Серого, и он, смутившись, сознавая нелепость собственного поведения, спросил:

— Вы... кто?

Она не обидевшись ответила:

— Я — Чебурашка.

— Что вы здесь делаете? — спросил тогда Серый, чтобы что-то сказать и не уходить.

—      Отдыхаю,— ответила Чебурашка.

И коротко рассказала, что живет в одном из старых домов в коммунальной квартире, которую жильцы почему-то называют «вороньей слободкой», там живут разные люди; некоторые даже бросают тараканов в суп соседей и подглядывают в замочную скважину, но большинство этого не делают. Дома ее никто не ждет, вот после работы она и не спешит, а заходит сюда, на кладбище, подышать воздухом.

— Ваш рабочий день кончается так поздно? — удивился Серый. Был уже десятый час.

— У меня ненормированный рабочий день, — сказала она, и Серый узнал, что ненормированный рабочий день вовсе не означает, что человек может работать столько, сколько ему хочется, наоборот, трудиться приходится зачастую больше, чем хотелось бы. Зато он имеет повышенный оклад и усиленное уважение от начальства. Но дышать воздухом на Миусском кладбище, обдаваемом с Сущевского вала бензиновым перегаром и пылью, — это казалось Серому бессмысленным. Она ему объяснила, что так поздно ехать в парк у нее нет сил, посидит немного в тиши и пойдет домой, где у нее в маленькой комнате за шкафом есть кровать, а по другую сторону шкафа спит ее мать. Это теперь, когда сын в армии, когда же он был дома, он спал в кровати за шкафом, а она на раскладушке посреди комнаты (они ждут новой квартиры, но их очередь еще не подошла).

Она рассказывала все это Серому, как старому знакомому, которого давно не видела, а Серый искренне удивился, что у нее такой взрослый сын, — сама-то она была похожа на ребенка.

Когда Серый провожал Чебурашку до «вороньей слободки», он узнал, что в войну она, как и множество детей того времени, голодала и мечтала о хлебе, что работать начала в шестнадцать лет и вот уже более двадцати лет трудится, а сейчас она — секретарь директора большого института.

Муж оставил ее с маленьким сыном в угоду своей матери, ей пришлось бы туго, если бы в ее маленькую жизнь не вошел большой и добрый человек, который ее очень любит и уже в течение десяти лет поддерживает духовно, поддержал бы и материально, но она не разрешает, считает, что материальная заинтересованность исключает искренность и чистоту отношений. Он заботливый, помогал ее сынишке Юрику решать задачи, беседовал с ним, когда бывало нужно.

А пожениться они не могли никак: он крупный ответственный работник, и у него есть жена, которую он не любит, да она и нездорова. Но, разумеется, развод мог бы отрицательно повлиять на его положение...

Серый с изумлением смотрел на маленькую женщину, преданную человеку, который ее обманывал. Как можно отдать такому эгоисту жизнь, время, молодость и довольствоваться короткими украденными минутами? Что это: слабость, смирение? А может быть, чувство?

Десять лет — большое время: сначала, после предательства мужа, она была ко всему безразлична, а он за ней настойчиво ухаживал, добивался ее расположения постоянством, клятвами в любви. Разумеется, она не надеялась выйти замуж с ребенком и была благодарна человеку, сумевшему стать ей другом в трудное время; вот только видятся они редко, очень у него много разных дел, зато он часто ей пишет, в каждом письме бесконечные уверения в любви, и это уже десять лет подряд. Это ли не постоянство?

Серый, неизвестно, почему, вдруг решил вломиться в чужую жизнь. Добрый и прекрасный рыцарь, друг-предатель этой милой женщины, очень походил на Рыжего, жил как вор, крал любовь, жизнь другого человека. Нет, такому человеку не будет прощения.

Серый спросил, почему она Чебурашка.

—      Я люблю мультфильмы про Чебурашку и крокодила Гену, они такие верные друзья. Но я же не могу быть Геной, значит, я... Чебурашка.

Присмотревшись, Серый нашел в ней сходство с той Чебурашкой, из фильма. Очень похожи были глаза — доверчивые и добрые.

— А я могу быть крокодилом Геной, — сказал он и признался, что на самом-то деле он Серый Волк.— И мне давно пора поменять кличку.

Они не договаривались о свидании, но на следующий день он нашел ее там же, у могилы Танечки Терентьевой. Его приходу она обрадовалась, и они дышали «свежим» воздухом вместе. Он отметил, что ему в этой женщине все нравится: и голос, и походка, и манера говорить. Он рассказывал ей о своей родине, об острове и о море. Она никогда не видела моря, потому что всегда жила в Москве для кого-нибудь: для сына, для друга, для работы.

— А для себя?

Она промолчала.

Следующую субботу и воскресенье они провели за городом. Это вошло в привычку: они садились в электричку и уезжали из города подальше. Они бродили в подмосковных лесах, иногда забредали в дачные поселки, в подмосковные деревни, увидев дом, окруженный высоким забором, с угрожающими табличками на воротах «злая собака», дивились нерачительности хозяев такого дома: люди лучшие годы тратят на приобретение барахла и, живя на природе, ее не видят.

Они вставали рано, когда город еще спал, уезжали в лес и гуляли там до позднего вечера; возвращались, когда город готовился ко сну. Они об этом не говорили, но знали, что любят друг друга. Им было хорошо вдвоем.


Письма


Тучи бегут по небу над материками, над морями, и границами, догоняют своих сестер и братьев, собираются, расходятся и мчатся дальше, темные и светлые, низкие и высокие, грозовые и снежные — одна семья.

Сегодня их видит он — Серый, а завтра ими полюбуется его мать. Но тучи не передадут ей его мысли и чувства. Это делают письма.

Как часто где-нибудь в тюремных карцерах, в этапных вагонах или в сибирских лесах Серый думал о матери, о сестре и брате. Думы о них были неясные и безнадежные. Он не знал, живы ли они, он ничего не знал о них с тех самых пор, как покинул родной дом на острове. Но однажды случилось чудо: после побега из колонии его привели в закрытую тюрьму, где всем прибывшим вручили стандартные почтовые открытки для оповещения родных о своем местонахождении. Такой был порядок: каждый мог написать на открытке: «Жив, здоров, чего и вам желаю» и обратный адрес.

У Серого не было родных. Это право «оповещать» родных он получал, наверное, с полсотни раз, но никогда им не пользовался. А на этот раз он решил вдруг написать матери. Адрес указал наобум: Швеция, Эстониен кэмп и фамилию, имя матери. Отдав открытку, он о ней забыл, считая это дело чистейшим озорством.

Тем более он поразился, когда несколько месяцев спустя к нему в камеру вошел заместитель начальника тюрьмы и сообщил, что на его имя из Швеции поступило письмо, написанное по-эстонски. Так он получил первую весточку от матери.

Из следующего письма он узнал, что сестра Кадри замужем за шведским предпринимателем, имеет двоих детей и, чтобы не скучать, учится на медсестру. Кадри и сама написала брату, но, забыв написать фамилию адресата, получила свое письмо, побывавшее в Советском Союзе, обратно.

Брат Лейно тогда плавал механиком на корабле дальнего плавания — «пахал море», чтобы повидать чужие страны и океаны, но потом его пленила одна девушка, он женился, у него родился сын. Некоторое время Лейно ездил по стране, продавал огнетушители, тренировал юных баскетболистов, рисовал картины, работал в ночном клубе и в казино, а затем прочно устроился на швейную фабрику закройщиком. Он залез в долги, купил небольшой домик, автомобиль и стиральную машину, которые ему предстояло отрабатывать в течение многих лет.

Освободившись, Серый стал часто получать письма от родных. Он их читал зверюшкам в зоопарке и друзьям в прекрасном городе на Днепре. Ему было странно читать, что в 1967 году его старенькая мама «топтала» своими уставшими ногами педаль швейной машинки на фабрике, прошивая бюстгальтеры, когда уже давно существовали электрические машинки, — видимо, тамошние предприниматели экономили на электроэнергии. В одном из писем мать рассказывала, что на улице, в шести метрах от нее, на глазах у ошеломленных пешеходов, средь бела дня убили женщину; в другом она писала о кражах, шантажах и убийствах, которыми полна жизнь и полны газеты, и горевала, что по вечерам лучше из дома не выходить — можно быть избитым ни за что ни про что, несмотря на время и место; в третьем письме она высказала соображение, что в Швеции страшно упала нравственность, все изменилось к худшему... О Советском Союзе у нее было самое фантастическое представление. И во всех письмах — жалобы на дороговизну, нехватку денег. Мать предупреждала его, что хотя и гарантирует ему, приглашая в гости, жизненный минимум и обратный проезд, — это только на бумаге, на приглашении, на самом деле будет лучше, если он сам окажется состоятельным.

Но в каждом письме она настойчиво уговаривала его перебраться к ним насовсем, убеждая его в том, что в Советском Союзе он может совсем плохо кончить, ведь в этой стране царит произвол, о чем у них немало пишут, хотя читает она в основном шведские газеты, не имея средств выписывать дорогие эмигрантские. Когда она узнала, что Серый получил квартиру в Москве, что стоит его квартира всего лишь восемь рублей в месяц, она призналась, что получить квартиру в ее городе можно, только дав взятку — не меньше двадцати тысяч крон, причем плата за квартиру — треть зарплаты.

И странно было ему читать, что все равно жизнь у них, хотя и нелегкая, —хорошая. Он не сомневался в ее искренности и честности этих уверений, потому что его мама всегда была прямая и искренняя.

Оказавшись на чужбине, его мать осталась верной своим детям. Она никого больше не любила — только их. Когда она ушла на пенсию, у нее были уставшие грустные глаза, а ее светлый лоб покрыли тонкие-тонкие морщинки, ее волосы поседели, такой заново узнавал свою мать Серый — на фотографии. Она стала присматривать за внуками и внучками, семья в конце каждой недели собиралась в ее уютной квартире. Глаза, усталые и немного грустные, смотрели на людей честно и открыто. Ни у кого не видел Серый таких глаз, как у его матери. Они всегда были серьезными и правдивыми. Вот еще у Чебурашки такие же глаза.

И хотя его маму ждала спокойная старость, она никогда не была счастлива. Больше четверти века ее мучила боль, какая бывает у людей с ампутированными руками, когда болят несуществующие руки. У матери болело сердце от воспоминаний о сыне, которого она никогда не могла бы себе представить Серым Волком. В ее памяти всегда жил тот сентябрьский день, когда мальчишеская фигура ее сына в коротеньких штанишках, с рюкзаком за плечами исчезла за поворотом улицы. Таким она запомнила его на всю жизнь.

Они нашли друг друга, но между ними были тысячи километров, разделенные морями и границами, а границы — непреодолимые заборы, пока мир разделен на государства с разными социальными системами. На земле границы ограждают от недобрых соседей, но беда тому, чьи близкие оказались в чужом дворе.

А ведь у них там совсем иной мир, — думал Серый, — они не только говорят на другом языке, по-другому одеваются, они совсем по-другому думают, ведь он своих близких совсем не знает и они не знают его, хотя и одна в них кровь, хотя и любят они друг друга.

Он представил себе брата, идущего ночью по красивому городу среди сияющих красно-золотых витрин, бросающих причудливые тени на узорчатые тротуары, на гордые белые дома; он представил свою красавицу сестру — она идет по ночному нарядному городу, но идет одна и осторожно, не беспечно, ибо в этом мире, оказывается, можно быть избитым без причины, несмотря на время и место... Да, этот мир был Серому чужим, но как хотелось ему обнять свою мать, сестру, пожать руку Лейно!

Но пока это невозможно, и Серый писал о своей жизни, приключениях, о названой матери-геологе, она выполняла во время войны правительственные поручения, спасала коров в прикарпатских селах во время наводнения, исколесила всю страну; он писал им об этой женщине, не побоявшейся доверить ему, Серому Волку, ключи от своего дома. Да, можно писать, но всего не опишешь, ибо письма — не тучи вместительные, беспристрастные и нейтральные: тучам безразлично, если под ними где-нибудь идет война и умирают люди.

Но и они не вечно будут нести свою влагу куда хотят — их путь уже направляют руки человека, и добрая его воля заставляет дождевые тучи проливаться там, где жажда и жара убивают жизнь...


Только безнадежный эгоист пьет из родника радости в одиночку


Чебурашка пришла к Серому не скоро. Возможно, они успели до этого обойти все подмосковные леса, во всяком случае это было после того, когда Серый произвел в своем жилище очередной смотр. Он продал гардероб, который высился в квартире, словно скала, и построил в прихожей скромный стенной шкаф. Крест с Христом он в одну дождливую ночь благополучно вернул бы на кладбище, если бы когда-нибудь уволок его оттуда. Но, разумеется, никакого Христа в его жилище никогда не было, так же как не было у него кровати стоимостью в корову...

Он собрал в просторный мешок всю подаренную ему добрыми людьми мелочь: слоников, зайцев, собачек, обезьянок и даже отштампованного на картоне, вечно улыбающегося Есенина с трубкою во рту, в этот же мешок затолкал лишние тряпки и повез это добро на толкучку, куда пришел вовремя: народу было много, а милиции не было видно... Потолкавшись немного ради приличия, он незаметно положил мешок и ушел. Но через два дня его вызвали в районное отделение милиции и вернули мешок: подвела метка прачечной. Разозленный, он этот мешок ночью попросту сбросил с балкона, и на сей раз его не вернули.

А сверхсекретный замок?.. Зачем он Серому! Смешно дрожать за свое барахлишко человеку, который в болотах тонул и со смертью за руку здоровался. Он помнил Тростовского и ценил его одержимость, понимая, однако, разницу между забарахленностью и собранием редких интересных вещей — экспонатов в доме Тростовского.

С приходом в его жизнь Чебурашки из нее ушли все другие женщины.

Она пришла под Новый год и принесла Серому маленькую зелененькую елочку, свою жизнь и свои заботы. Впрочем, у нее была только одна забота — сын Юрик, которому Серый постарался стать другом.

Их стало двое. Только двое составляют целое, и только двое могут жить, не замечая мелочей, не разменивая на них драгоценного времени, — только двое, если они действительно друг другу нужны, если они не ошиблись, если не обманули себя своим выбором. Она была обыкновенной женщиной и, наверное, не могла бы ответить на многие интересующие его вопросы, многого бы не сумела объяснить, но он нашел ответы и объяснения в ней самой, в ее близости, в том, как она ходила, дышала, говорила, во всех ее мелочах и привычках. Когда-то в хмельную ночь одна женщина сказала Серому: «Любовь к людям начинается с любви к женщине...» Действительно, появилась Чебурашка и люди как будто стали лучше.

Он начал думать о том, что не все люди одинаковы. И на солнце есть пятна, но солнце все-таки греет. И надо быть терпимым к человеческим слабостям, это ведь тоже своего рода пятна, человек все равно остается человеком, если от него есть польза. Он стал мягче, общительнее. В этом он убедился, когда к нему заявился Концентрат, чтобы предложить им с Чебурашкой билеты в консерваторию. Обратив внимание на узкий диванчик Серого, он предложил им с Чебурашкой свою новую софу, уверяя, что прекрасно может еще немного поспать на рояле, ведь он привык...

Чебурашке надо было вставать в шесть часов, чтобы успеть позавтракать, привести себя в порядок и добраться до работы. С нею вместе вставал и Серый. Он внушил себе, что по дороге на работу, сам того не замечая, человек переключается из личной жизни в общественную; в троллейбусе от дома до места службы он превращается в работника. Плохо, когда человеку не надо идти на работу: его рабочее место дома за письменным столом, а рабочее настроение запаздывает. Вот Серый и решил ходить на работу вместе с Чебурашкой. Они вместе выходили из дома, садились в троллейбус, а потом пересаживались в два разных: ей — до службы, ему — обратно домой, к письменному столу.

Единственные разногласия в их жизни возникали из-за кухонной посуды, которую Чебурашка все настойчивее внедряла в хозяйство. Каждый раз, когда Серый что-нибудь выбрасывал, Чебурашка устраивала небольшую истерику, и он тоже, вспомнив тюремных психопатов, закатывал глаза, изображая на лице нервный тик. Он считал, что с истерикой можно бороться только истерикой, и был прав: она тут же испуганно кидалась за водой и заставляла его глотать какие-то отвратительные таблетки. Зато он терпимо относился к ее коллекции рисунков, изображающих Серого Волка и Зайца из мультипликации «Ну, погоди!», которыми она оклеила одну из стен.

Так у Серого появились личная жизнь и дело. Он начал повесть «Что было потом», хотя и не был уверен, что именно в этом его призвание. Когда-то в лесу ему было нелегко начать работать багром, топором, теперь было нелегко заставить работать мысль. Он перестал пользоваться седуксеном, успокоение давали маленькие руки Чебурашки, он ощутил потребность быть откровенным со всем миром, надеясь, открывая свои небольшие секреты, познать тайны и закономерности большой жизни.

Но это оказалось не так просто. Очевидно, нужен был другой жизненный опыт, чем у него, чтобы понять всяких вертининых — людей, которые вторгались в его жизнь, представляясь лаконично: «аспирант», «корреспондент», «историк», «математик», «искусствовед»... Если у Серого период праздной жизни был кратким, у этих людей, ежедневно заседающих в компаниях, по разумению Серого, просто не могло быть времени для истории, искусства и литературы, о которых они, безбедно кутя, обильно рассуждали.


Наблюдая за Вертининым, Серый не мог взять в толк, где у того кончается личная жизнь и начинается общественная; деньги ему где-то, видимо, платили за свободное время. Показалось Серому, что у Вертинина двойная жизнь: для государства — одна, в которой он подделывается под настоящего работника — только на словах, разумеется, для себя — другая, которой он доказывает, что слова — сила нематериальная, и посмеивается над доверчивыми.

Серый много ездил по стране, встречался с людьми и, сопоставляя их заботы и разговоры с разглагольствованиями Вертинина, каждый раз поражался: Вертинин и его компания никогда всерьез не интересовались делом, не болели за него, они только изрекали готовые истины, а людям не нужны лишние слова, люди без них знают, как жить. Колхозник с горечью говорил ему о картошке, сгнившей на полях по вине председателя; трубопрокатчик был одержим идеей рационализаторства; инженер с возмущением рассказывал о дорогой аппаратуре, заказанной за рубежом, но ржавеющей без применения где-то на складе из-за нерадивости какого-то администратора. И каждый не просто болел за свое дело, не просто четко выполнял его, каждый чувствовал себя обязанным покончить с бесхозяйственностью, найти наиболее выгодное для государства решение своей проблемы. Эти люди вызывали уважение и вовсе не нуждались в словесах, которые мог предложить им Вертинин.

И постепенно закралась в голову Серого мысль... Наверное, философия Вертинина — не философия вовсе, его разговоры — не мировоззрение, а всего-навсего маска, игра в интеллект; возможно, эти «крупные» и «малые» специалисты лишь играют интеллигентных людей, может, они, как в свое время Серый Волк, тоже хотят быть похожими на людей... Если это так, значит, вертинины — это та пена, что собирается у любого предмета в море, на воде...

Да, ушли Вертинин, Двоюродный Брат и Друг вместе со своими дискуссиями и рассуждениями; испарились «корреспонденты» и «аспиранты»; исчезли диковинные вещи и диковинные люди, а к Серому постепенно приходило сознание того, что вовсе не просто ориентироваться в мире и что, выйдя за ворота тюрьмы, человек не сразу понимает что к чему, с кем ему хочется быть, кому верить. А мимо мелочей проходить нельзя, и с теми, кто идет, не глядя под ноги, ему не по пути.

Говорят, замки, глазки, сигнализации, заборы — тоже мелочь. Так ли это? Неужели люди никогда не научатся жить без них?! Как сделать, чтобы люди не прятались за замками, а помогли уничтожить тех, от кого им приходится прятаться? Разве люди за замками не прячутся от людей же? Не прятаться надо, а бить тех, кто мешает жить, и тогда не нужно будет обвешиваться замками... Разве это мелочи?

Ушли вертинины, не стало диковин, пришла Чебурашка, и вернулся Концентрат; стали посещать Серого новые люди. Приходил врач с парализованными ногами (его привел, поддерживая, товарищ), рассказал о жизни, о методе, который он испытал на себе самом, о борьбе с обюрократившимися светилами медицины, мешающими ему лечить таких же, как и он, парализованных; появились люди, занимающиеся мужественным и труднейшим делом — воспитанием слепоглухонемых; приходили к Серому молодые, горячие мыслители-психологи; были чаепития и споры до глубокой ночи. Не одних прохиндеев привлекал Серый, оказывается, с ним охотно общались и другие люди, и как бы смешно он выглядел в их глазах со свой диковинной обстановкой. У этих людей все было ясно: была видна трудная работа парализованного человека, с ним общались больные и медики всей страны; были вчерашние безнадежные инвалиды — слепоглухонемые, ставшие сегодня студентами университета. Здесь не было шепота, тайн, здесь все было ясна

Раньше Чебурашка после работы бежала домой — за шкаф, а там ее мама и соседские тетки смотрели телевизор, до поздней ночи он гудел у ее головы... Да и теткам не запретишь. Что же им еще остается: в церковь не ходи, телевизор не смотри, а где же и о чем поговорить? А так хоть детективчик обсудить можно, тем более многосерийный. Но Чебурашке не уснуть. И приходят сожаления о несложившейся жизни и думы о том, как все будет, когда вернется из армии ее молодой солдат... И опять она почти до утра смотрит в ночь испуганными глазами, отыскивая свою вину. А вины нет: на доверчивого всегда отыщется подлец. Тут уже и вставать пора, чтобы идти в свой институт.

Что мог дать ей Серый? Прогулки в лес. Покой после работы. А если о тебе никто в жизни не заботился, и маленькая забота становится большой. На дворе зима, а на ней модное пальто, только от модного этого контура никакого тепла. Серый не мог ей купить дорогой шубы, а скомбинировал из купленной в комиссионке старой цигейки и охотничьего плаща такую шубу, что не страшны теперь Чебурашке никакие ветры и холода, да и людям завидно: где достала?! Мастера ателье постарались, и шуба получилась очень даже модная.

— Что я могу тебе дать? — спрашивала Чебурашка.

А что нужно Серому? Никого другого он бы не удивил этой комбинированной шубой и лесными прогулками, и если она за эту мелочь иногда уткнется ему носиком в глаз, он будет счастлив. Ему друг нужен, преданный человек. А они ведь, преданные, на улице не валяются... И если ее бессонные глаза уже не выражают вечного вопроса, «как жить дальше», если в них появилась радость, то и он тоже, наконец, избавился от одиночества. Они были богаты — они любили друг друга, а это и есть улыбка Фортуны, но Фортуна улыбается незаметно для других тем, кто ее улыбку сумеет оценить.

Однажды, держа в своих ладонях маленькие ручки Чебурашки, Серый ощутил неестественно быстрый, к тому же совсем слабый удар. Он заставил Чебурашку обратиться к врачам, ее положили в больницу. У нее оказалась тахикардия. Ей повезло: болезнь только начиналась. Но стало известно, что Чебурашке вредно солнце, что ей нельзя быть на жаре, и еще оказалось много другого, чего ей было нельзя. И Серый решил, что повезет ее на остров Сааремаа, где отличный воздух, можжевельник, где спокойно и, где, наконец, есть море. Эту идею они тут же и осуществили, Чебурашка взяла отпуск. Было лето.

Он и раньше посещал свой остров, который неосведомленные москвичи считают туманным и дождливым. Впрочем, москвичи так думают вообще о Прибалтике, хотя нигде в мире нет более устойчивой погоды, чем в Прибалтике, а на острове Сааремаа особенно. Просто москвичи не знают, что морские ветры, нагоняющие на Эстонию тучи, через час или два их отгоняют, чтобы солнце могло обласкать и согреть только что орошенную почву. В Прибалтике всегда легко дышится, там море, лес, речушки и озера, прекрасные пески и самые душистые цветы, и все это так полезно, так нужно Чебурашке.

На Сааремаа его помнили. Когда Серый после публикации «Записок» впервые приехал на остров, он встретился с теми, кто учился с ним в одном из тех трех классов начальной школы, которые и на сегодняшний день составляют его скромное образование, бывшие соученики уверяли, что помнили и его, и описанные в книге события.

Серому приходилось встречаться с людьми, которые красочно рассказывали, что именно они сражались с бандой апостолов Ораса. Они так увлеченно описывали эту битву, что ее можно было перепутать со сражением у Техмумарди, на острове, с кровавым ночным боем между наступающими советскими и отступающими немецкими войсками в 1944 году.

Он познакомился также с милиционерами, уверявшими его, что сами ловили Серого Волка в местах, где он никогда не бывал. Находились люди, сообщавшие как бы между прочим (скромно, тихо, доверительно), что это они Серого Волка в свое время вынюхали и выдали властям, некоторые хвастали тем (встречал он и таких), что его якобы скрывали, кормили, снабжали деньгами, а его мнимым жертвам, которых он по пять раз обкрадывал и по нескольку раз убивал, — им нет числа.

Остров, как и ожидал Серый, принял их ласковой свежестью и солнечным золотом.

В доме, в котором помещалась гостиница, раньше было отделение милиции, так что он с этим домом был хорошо знаком.

Они съездили в лес Тырватлааксма — к отцу Серого, затем отправились обедать в один из приятнейших ресторанов республики. Здесь очень уютно, только редко играют профессиональные музыканты для жадных до танцев островитянок; за них это делает почти каждый вечер Кити- Мари, то есть Мари с хутора Кити. «Кити» по-эстонски означает замазка, стало быть, получается что-то вроде Мари-Замазки. Лет тридцать назад на хуторе Кити-Мари играла одним пальчиком на рояле вальсы, теперь Мари поседела, но зато она играет всеми пальчиками. Поэтому в новом ресторане острова не перестают звучать польки, вальсы, танго и бойкие фокстроты. Шейки и твисты она презирает, благодаря чему грациозные островитяночки ограждены от дурного влияния танцевальных новшеств, позаимствованных у народов Африки.

Вечером в парке Чебурашка кормила белок и уток, а потом Серый повел ее на ту улицу, где был дом, в котором его когда-то не слишком вежливо допрашивали, обвиняя чуть ли не в международном шпионаже, после чего он убежал в лес. Он показал этот дом Чебурашке и рассказал о том, как именно родился Серый Волк.

Чебурашка и Серый ездили по острову, и везде им встречались улыбающиеся люди, но Серый показал удивленной Чебурашке заросшие крапивою и лопухами дома в местечке Вальяла — хутор Арту Талу, хозяева которого были тогда вырезаны бандитами. Кем? Знаменитым Иль- пом? Нет, другими людьми, хотя авторство той кровавой резни эти люди с удовольствием уступили Ильпу, так же как это делали другие ильпы в других местах.

Разными помыслами жили тогда люди, не в одну сторону смотрели, хотя жили на небольшом острове и многие свой остров, наверно, любили. Впрочем, так всегда было в этой стране, где обязательно находились люди, которые не хотели ничего знать дальше своего двора. Перед приходом советской власти на остров такие люди, построившись в цепочку в одном кильватере, на моторках уходили в море — на чужбину. Что они там нашли? Может, кто-нибудь из них разбогател, а кто-нибудь — наоборот... Может, кто-нибудь в богатстве и нашел счастье, а остальные... Одно несомненно: они навсегда потеряли остров и те милые места, где проходило их детство. Ушли-то они к чужим...

О многом рассказывал он Чебурашке, и она тихо спросила:

— А Сирье? Она была в действительности?

Серого часто об этом спрашивали.

«Странно,— подумал он,— почему об этом все спрашивают? Неужели легче верить в то, что хорошего нет, чем в то, что оно есть? Ведь никто не сомневается в том, что Серый был волком... Неужели этому поверить проще? Если бы он остался волком, он не смог бы отстоять свободы и не было бы у него Чебурашки; такая не пришла бы к волку. Может, и про нее будут спрашивать, есть ли она в действительности».

— Ты есть, Чебурашка? — спросил он у нее.

И она ответила:

— Я есть. Я — твой друг.

Да, она есть, и она его друг. Иначе почему она прощает Серого, когда он последнюю трешку отдает за водку, а потом отхаживает его, как маленького ребенка, и летает всю ночь с компрессами, ведь он сам виноват в своих болях, почему?

— Потому что я — женщина. Это наш удел — за любимым ухаживать, с ним вместе страдать, его раны обмывать, его горе оплакивать за одно лишь нежное слово, ласковое прикосновение, за то, что любимый рядом.

Ты великодушная, Чебурашка.

Но почему она не жалуется, когда сама страдает, почему лежит в темноте с открытыми глазами, полными слез, почему не заплачет на груди у друга, он тоже может разделить ее горе и обиду, почему?

— Женщина всегда мать, а у матери своя боль, свои тайные радости и обиды, надежды и разочарования. Она не может доверять их тому, любимому, ведь для него она тоже мать, жена, сестра — женщина. Боль женщины — женская боль. Боль мужчины — детская боль. Женщина всегда мать, мужчина всегда ребенок — любящий, требующий и редко прощающий.

Ты мужественная, Чебурашка. Ты и есть Сирье, потому что Сирье — любовь, и друг, и совесть. И Сирье была всегда, потому что без нее трудно было жить в волчьей ночи.

Чебурашка, ты пришла к Серому, чтобы вернуть его в живую жизнь и к живым людям. Он тебе расскажет свою невеселую историю, прежде чем вы вернетесь обратно в шумный водоворот многомиллионного города.


Волчья ночь. Рассказ о том, как родилась и умерла ненависть


Сааремаа — большой остров. Чтобы пройти его из конца в конец, нужно идти три дня безостановочно. Остров этот поразительно живописен, таких лесов, как на Сааремаа, нигде в мире нет. Древние замшелые деревья живут в здешних лесах в сердечной дружбе с такими же древними замшелыми валунами, а маленькие валунята наперегонки бегают с колючими, но добрыми кустами можжевельника, обильно растущими по всему острову. На острове деревни, поселки рыбаков и крестьян.

Островитяне — самые добродушные и самые трудолюбивые люди в мире. Земля острова — каменистая, с песком и гравием. Чтобы она что- нибудь рожала, нужно работать от зари до заката, особенно в те времена, когда лошадь была единственной представительницей сельхозтехники. Тракторы были у считанных островитян, и эти тракторы немало грабили тех, у кого их не было.

Молоденький Серый Волк, сбежав из чулана, ходил по этому острову из деревни в деревню, сочинял разные истории для любознательных островитян, искал работу и ночлег. Он не знал, ищут его истребители или нет (возможно, они его и не искали — такого ничтожного клопа), но боялся их.

Однажды он шел по своему острову вдоль высокого берега мимо красивого и аккуратного дома. Он стоял белый и гордый, тот дом, мимо которого проходила грунтовая дорога, скрипевшая под усталыми шагами молодого Волка. Незнакомые полупьяные люди вышли из дома, спросили юношу, откуда он идет и куда.

Не мог он сказать этим пьяным людям, что идет ниоткуда и никуда, что нет у него ни дома, ни друзей, а ходит он потому, что существует на свете, как колесо, кем-то запущенное, катящееся по дорогам как будто по инерции. Он не стал им объяснять, что раз у него нет своего жилья и своего мира, то существовать он может только в дороге — в движении или в лесу — спрятавшись.

Он сказал этим пьяным людям, что идет из города к родственнику, живущему на несколько километров дальше. Люди из белого дома пригласили его войти, перекусить, отдохнуть и рассказать городские новости (люди на острове всегда расспрашивали друг друга о новостях), однако они приглашали его таким тоном, что стало ясно: это не приглашение, от которого можно отказаться без риска быть побитым (это он позже научился сам бить других, пока еще лупили его).

В белом доме, который издали казался замком, было грязно и воняло, как всегда воняет там, где много пьют, курят и сквернословят, где еда уже не средство утоления голода, а — закуска. Когда люди напились и «назакусывались», еда теряет свою ценность. Это не хлеб насущный, добытый кем-то в поте лица, еда разбросана по столу и под столом, в тарелки с едой суют недокуренные папиросы, а иногда и плюют.

Его усадили за стол, заставили выпить и избили, когда оказалось, что никаких «городских новостей» он не знал. Избили его так, как это делают пьяные люди, способные в жестокости превзойти бешеных собак.

Эти люди были из тех, кто имел свои тракторы и земли, привычно обманывал налоговые инспекции; равнодушные к любой власти (кому ни служить — лишь бы повыгоднее), эти люди в предчувствии близкого времени, когда им придется расстаться с собственными коровниками и тракторами, пропивали «свое» сегодня, чтоб оно не досталось никому завтра.

А избили они одинокого бродяжку потому, что им хотелось сорвать на ком-нибудь злобу, накопленную против тех, кого они люто ненавидели. Избив Серого, они выбросили этот «мешок» на дорогу, где было уже темно и пустынно.

С моря дул освежающий ветер, и Серый начал понемногу, не разбирая направления, уползать подальше от этого дома, который теперь в ночи стал темным и мрачным, а окна его, освещенные изнутри красным светом, были похожи на глаза чудовища.

Серый полз уже довольно долго и вдруг куда-то провалился, затем был удар в голову, и он потерял сознание. Он упал с обрыва. Здесь, внизу, на камнях, на которых он лежал, шипели морские волны, дотягивались до него своими белыми пенистыми гребешками, здесь еще сильнее дул свежий соленый ветер, и Серый пришел в себя.

Он долго сидел на камнях у моря, мочил голову, вдыхал пахнувшую йодом бодрость и думал. С тех пор, как он ушел из родного дома, он не встретил ни одного человека, который отнесся бы к нему, как к родному, делился бы с ним бескорыстно хлебом и теплом. Бывали люди, учившие словом, но слово и дело... это порой совсем разные вещи. Сидя у моря, он дал себе клятву, что будет верить только морю и лесу, природе, которая может и обласкать и ободрить, как это только что сделало море, и спрятать, защитить, как это сделает лес; людям же он верить не будет.

После чего отдохнувший, набравшийся сил, он ушел в лес, обнаружил там сенохранилище, где, зарывшись в сено, уснул среди родных запахов — травы, можжевельника и гнилых листьев, родных настолько, что если тебе здесь случится умереть, ты можешь считать — тебе повезло, так как ты остался среди них, а это значит — у себя дома.

Проснулся он, когда через щели между бревнами сруба проникал яркий свет. Голова страшно болела и от выпитой вечером водки, и от раны. Вылезать из сена не хотелось. Он лежал в теплом гнезде, вдыхал аромат сухой травы вместе с пыльцой ее, щекотавшей в носу, и размышлял о жизни. И тут он услышал кашель...

Он притаился, даже дышать перестал и снова услышал кашель. Он начал осторожно выбираться из сена, чтобы убежать, но едва высунул голову, как увидел другую высунутую из сена голову, серые, холодные, немигающие глаза под опухшими веками смотрели на него тяжелым взглядом. Голова была покрыта редкими волосами с проседью, небритое лицо было морщинистое, плоское, с оспинами.

Глаза на рябом лице с минуту впивались в глаза Серого настороженно-напряженно, затем смягчились, и человек улыбнулся, обнажив крупные желтые зубы. Очевидно, в этой голове родилась та же мысль, что и в голове Серого Волка: если человек, подобно зверю, так же, как и ты, ночует в лесу, его бояться нечего.

Вскоре они шагали рядом по лесной тропинке в неизвестном направлении. И Серый Волк, хотя и решил не доверяться людям, рассказал этому человеку о своем детстве, о жизни на чужбине и о том, что с ним произошло после возвращения оттуда, рассказал потому, что нельзя жить, не общаясь хоть с кем-нибудь.

Разумеется, он рассказал и о прошедшей ночи.

Рябой же рассказал о себе мало: был на материке хуторянином, и вышли там у него кое-какие неприятности, из-за них он пришел зимою по льду на остров, считая остров убежищем, где его не догадаются искать.

Когда Серый спросил у Рябого, где он достает еду и одежду, тот ответил вполне откровенно, что все необходимое дает ему ночка темная — мать-кормилица, к которой обратиться придется и ему, молодому Волку, если ему хочется жить. Чтобы не мучили Серенького совесть и стыд, Рябой коротко проанализировал жизнь молодого Волка, показывая ему, что мир обходится с Серым жестоко всюду, куда бы он ни пришел. Совсем недавно он жил в ящике в обществе старой собаки, и здесь он снова прячется в лесу, словно волк травленый. Неужели справедливо то, что происходило с Серым Волком? Почему его все презирают, преследуют и бьют? Ведь он же молод — ему всего шестнадцать лет, почему так суровы к нему люди? Раз люди несправедливы к нему, он тоже будет жесток с ними.

И на лесной тропинке именно при этой мысли родился настоящий Серый Волк.

Родилась ненависть. Ненависть, которая сопровождала его долгие годы, непроницаемой стеною отделяла от нормальной жизни, от хороших людей и хороших дел. Ненависть ослепляла.

Они пришли к заброшенному старому дому в густом лесу, среди непроходимого валежника. В одной из комнат за печкой Рябой оборудовал жилье, скрывавшее его уже второй год. Совершая отсюда набеги на далекие хутора, он жил здесь злобным отшельником.

Со знанием дела Рябой принялся врачевать рану Серого Волка, и через несколько дней она зажила. После этого, однажды возвратившись с промысла, Рябой принес самогон, который они вдвоем выпили и решили отомстить за обиду, причиненную Серому в белом доме. В тот же вечер они отправились в путь.

К этому злосчастному дому пришли в полночь. С моря дул сильный ветер, небо покрывали тяжелые облака, было темно и мрачно. Дом тоже был темен и мрачен, люди в нем, видимо, спали.

Две тени метнулись к стогу соломы, подтащили ее к дверям и окнам дома, облили бензином, а несколькими минутами позже, когда обе тени были уже далеко, дом горел со всех сторон, ярко освещая окружность и мечущихся людей.

Они были довольны, каждый по-своему, совсем по разным причинам. Серый Волк — потому что был отомщен, Рябой — потому что привязал к себе, поставил от себя в зависимое положение молодого человека, не подозревавшего, что этим пожаром продал душу дьяволу, связал себя преступлением.

Они долго жили в лесу вдвоем.

На дворе их прибежища, в окружении одичавших яблонь и кустов сирени рос дуб-великан, красивый и могучий. На ветвях этого дуба в густой чаще листьев воображение Серого Волка создало жилище бедной, забитой или сбежавшей сюда от жестоких людей девушки. Ее, единственную, он любил. Она и дуб — они казались ему действительностью, а действительная жизнь — дурным сном.

В тот день он шел вдоль берега лесной речонки, которая местами была так узка, что через нее можно было перепрыгнуть, не замочив ног. Там, где речонка образовала круглую, окруженную со всех сторон высокой травой бухточку, с противоположного берега в нее вошел деревянный мостик на сваях. На этом мостике Серый Волк, двигавшийся по тропинке осторожно, бесшумно, увидел девочку.

Она, завернув платьице до бедер, болтала изящными ножками в воде, рядом с нею на мостике стоял большой таз с бельем, которое она, очевидно, только что прополоскала. Она была так хороша, что у Серого дух захватило. Он смотрел на нее с другого берега из кустов, и чувство нереальности, сказки, мечты — всего того, что олицетворяет счастье, охватило его. И вдруг...

Из кустов, крадучись, появилась долговязая фигура Рябого, он тихо приблизился к девочке и схватил ее в тот момент, когда она встала и нагнулась, чтобы поднять таз с бельем. Зажав ей одной рукой рот, другой сдавив ее горло, он потащил девочку в камыши. Волк, не помня себя, бросился в воду и в один миг оказался на том берегу; он ворвался в камыши, бросился на Рябого, оттащил от девочки и, вгрызаясь в него зубами, начал бить и рвать, сколько хватило сил.

Они сцепились, катались в грязи, рвали и кусали друг друга и не заметили, как убежала девочка; они душили друг друга, и кому-то из них пришлось бы расстаться с жизнью. Но тут послышались громкие крики приближающихся людей и они помчались в лес, как два зверя, преследуемые охотниками...

Девочка спаслась. Но дело в том, что она спаслась потому, что ничего этого не было. Только что описанная картина возникла в воображении Серого Волка, которому очень хотелось, чтобы ему представилась возможность спасти эту девочку. Но ее не от кого было спасать, она взяла свое белье и спокойно пошла мелкими шажками, словно танцуя, по тропинке и скоро скрылась за деревьями. Только такой могла быть она — его Королева Дуба, которую он назвал Сирье.

Лесная жизнь Серого продолжалась бы, вероятно, долго, и неизвестно, чем бы она кончилась, если бы не свинья... Этой свинье, видимо, надоела домашняя жизнь или она просто заблудилась в лесу. Так или иначе, она в один прекрасный день разгуливала, сама с собой разговаривая, перед старым домом в лесу, население которого в это время в ожидании ночи спало.

Свинья!! Серый и Рябой пришли в восторг, считая, что сам бог подослал им этот жирный кусочек. Охота была трудная, потому что свинья ухитрялась залезать в густые заросли, непроходимые для людей, она отличалась сильным неприятным голосом и кричала на весь лес так, что можно было подумать, будто ее режут, хотя ее еще не резали. На ее вопли из лесу вышел человек, который был намного умнее свиньи, и бегал он тоже намного быстрее, поэтому он тут же исчез в лесу. А им пришлось, забыв об охоте, удирать с этого места.

Они расстались. На привале в лесу у небольшого костра, поев, Рябой, сказал:

— Ну, живи, как сможешь, меня не ищи.

И ушел. Серый Волк несколько дней провел у бабушки и дедушки, удивляясь тому, что у них его так и не искали, а затем опять стал ходить по острову, ночуя где попало — в стогах, на чердаках и в сараях.

Когда он, убежав от истребителей, боялся их, он был фактически вне опасности, потому что не был связан с преступлением. Другое дело теперь, когда бил спален белый дом... И это он прекрасно сознавал.

Он часто приходил в Куресааре, в замок — самое любимое с детства место. Он проводил в замке ночи, тихо, как тень, ходил по древним коридорам, галереям, спускался в подвалы, на дно «Пещеры Львов» и воображал, что живет в четырнадцатом веке, он — хозяин этого замка и может сколько хочет, хоть до самой смерти, смотреть из окон большой башни на островок Лаямадала, на едва видимый отсюда остров Абрука.

В тюремной башне, на самом верху, через страшную пропасть Львиной Пещеры, с деревянного мостика к противоположной стене проложен железный брус, поддерживающий мостик.

Подъем длился долго, и, наконец, по изменившейся акустике, отражающей его дыхание и звуки шагов, он догадался, что вышел из узкого хода, и тут же заскрипел под ногами деревянный мостик. Он облокотился о перила и посмотрел вниз, в черную невидимую глубину пропасти.

Мостик этот был прочен, каждый день по нему проходило множество людей, но то днем, когда его видишь. Теперь же, в темноте, быть уверенным в его прочности трудно. В его жизни сейчас было так же мрачно, как здесь. И не было мостика.

Замок, уходя все более в ночь, словно ожил, где-то гремело, раздавались звуки, стоны, свисты, вздохи, дребезжали стекла, будто тоненькие колокола... Не хватало только призраков. Лишь Серый метался взад- вперед, чтобы не замерзнуть.

Он забирался в высокое кресло на подиуме (возможно, в нем когда- то просиживал какой-нибудь великий магистр...), здесь он замирал, наслаждаясь вековой таинственностью мрачных сырых помещений замка, где не боялся ни истребителей, ни милиции, и лишь самую малость — привидений. Но спать в замке он не мог.

Конечно, холодно было в замке, где душили и даже живьем замуровывали друг друга люди, но холодно было и в его душе, ибо пылинке в образе человеческом всегда холодно, когда ниоткуда не поступает тепло, а такая пылинка, как Серый, особенно нуждалась в человеческом тепле, а потом и в солнечном. И разумеется, его тревожили мысли о том, куда податься, где найти людей, которые примут его в свою среду как равного.

И тогда появился Орас, который мало чем отличался от Рябого. С ним и его апостолами жил Серый до того дня, когда его, наконец, отвезли в таллинскую тюрьму. Везли его в наручниках в обычном автобусе, под конвоем двух милиционеров, любезно объясняющих всем пассажирам, что везут обыкновенного воришку, каких на свете Сколько угодно, хотя теперь благодаря им на одного стало меньше. И пассажиры его с любопытством рассматривали, обсуждая его внешние данные, возраст, расспрашивали конвоиров о подробностях.

А Серый Волк сверлил их всех презирающим взглядом, изображая полное к ним безразличие. Ему хотелось бить по этим любопытным физиономиям, плевать в них. Он их смертельно ненавидел, этих людей, едущих куда-то по своим мирным делам, ненавидел за собственные неудачи и за их спокойную определенность. Он их ненавидел, и поэтому они для него будто не существовали, он ушел в себя, заставил себя увидеть мысленным взором лесную речку, и деревянный мостик на сваях, и сидевшую на мостках девочку — Сирье. Так он назвал ее, потому что как-то же нужно было звать свою мечту. Вокруг суетились любопытные, многие смотрели на него жалостно, другие с презрением. Он был готов всех их разорвать на куски.


Так родилась ненависть.


Прошло пять лет (после его ареста на острове), а бег в волчьей ночи продолжался. Зеленые дубравы и хвойные леса, просторы полей и прохладные реки были для него куда приятнее, чем те клетки, в которых его содержали вместе с другими мелкими и крупными хищниками. Он полюбил лес так же, как любил море. Теперь, когда он остался один, он особенно хорошо чувствовал себя в лесу, где ненавидеть было некого.

По сути вся страна стала для него лесом, потому что он всюду жил, как в лесу, — лесными законами и мыслями, а всех тех, кто ему, встречаясь на его пути, напоминал о другой жизни, о цивилизации, обществе, о человеческих законах, он люто ненавидел. И тем не менее он постарался, усвоил навыки, манеры людей, научился располагать их к себе, умел при надобности быть остроумным, развязным, непосредственным и даже скромным. Только никогда не мог избавиться от чувства одиночества, от тоски по любви, не мог избавиться от образа, им же когда-то и созданного.

Ему хотелось пробраться на остров Сааремаа, в знакомые родные леса. Остров казался ему спасением от тюрьмы. И он решил попытаться. Он знал, где можно достать надежную лодку, он их видел из окон Суур- Батареи, таллинской тюрьмы — старой крепости, стоявшей прямо на берегу бухты. Он знал, что левее тюрьмы расположена так называемая Минная гавань, справа же — пристань рыбацких ботов. Нужно ночью проникнуть туда — и утром он будет на родине.

В ту ночь, когда ветер бил по городу ливнями, насквозь промокший Серый легко взобрался на одну из пристаней Каласадама, где спокойно обследовал один бот за другим. Он знал, как обращаться с мотором, но ему нужны были весла, чтобы тихо, бесшумно выскользнуть из-под носа портовой охраны. Это было дерзкое предприятие, но он знал по опыту, что именно самое невозможное может стать возможным, а самое рискованное— удачей. Он лазил из бота в бот, чтобы проверить моторы. Они, конечно, на замках. И хорошо: если мотор на замке, можно быть спокойным — он в порядке.

Весла он нашел в сарайчике недалеко от сторожки. И скоро один из ботов потихоньку отделился от пристани. Ночь была темная, дождь лил, словно желая потопить Таллин, по крайней мере тюрьму Суур-Батарею, мимо которой Серый осторожно, тихо опуская весла, крался. Грести было трудно, ветер прижимал к тюрьме, но он шел вперед, опасливо посматривая на вышки тюрьмы; светлые стены ее, казалось, равнодушно отнеслись к тому, что он, Серый, не за ними, а снаружи, в море, недалеко от них, ускользает от них... А может, они были просто уверены в том, что ускользнуть ему не удастся, может, они отнеслись к нему иронически, выжидаючи, так же, как часто поступают люди, которые, зная о том, что сын человеческий собирается совершить ложный шаг, вместо того чтобы предупредить этот шаг, ждут, пока он его совершит?

А часовые на вышках? Их дело смотреть не на море, а на тюрьму: ведь никто не захочет проникнуть в тюрьму с моря, когда все желающие могут в нее попасть через ворота. Да и попробуй в такую ночь увидеть в море темную, едва заметную, пожалуй, совсем не видную точку — бот.

Точка в море медленно удаляется.

Серый долго работал веслами, борясь с ветром, и все дальше уходил в ночь. Наконец, он запустил мотор. Бот затрясся и, разбивая тупым носом волны, пошел быстрее. И вдруг сильно обо что-то ударился, Серый упал, а в бот быстро набиралась вода — он наехал на риф. Через несколько минут в бот набралось столько воды, что он накренился и Серый с трудом выбрался из него.

Он лег на деревянный щит, беспомощный перед ветром и волнами, толкавшими его в ледяной воде обратно к берегу. Скоро он оказался в камышах, на берегу. В город он добрался только к утру, согревшись от ходьбы. Ливень прекратился, для людей настал трудовой день, а для него волчья ночь продолжалась, потому что, в какую бы сторону он ни повернулся, — всюду только лес... В лесу он — один против целого мира...

Однажды судьба столкнула его на одной из улиц Таллина у посудного магазина с девушкой, разбившей свою покупку — вазу. Это была знаменательная встреча. Девушка была не только красивой, она показалась той самой девочкой с пепельными волосами, которую Серый на острове мысленно спас от Рябого. Это была Королева Дуба, и Серый Волк был готов ей подарить весь мир и, конечно же, новую вазу.

Только новую вазу ей купил модно, со вкусом одетый молодой человек, вежливый и галантный — истый эстонец, смотревший с добродушной снисходительностью на свою девушку.

— Этель, дорогая, — сказал он ей, — идем, я тебе куплю другую.

Нет, он не выследил ее жилья, он не пошел за ними, когда они, купив другую вазу, уходили, взявшись за руки, как обычно ходят влюбленные. Он смотрел издали. Как хотелось ему быть на месте этого превосходного парня, как возненавидел его Серый за то, что был тот здоров, хорошо одет, что имел право прикасаться к ней... Тот имел право, а вот Серый — нет. И тут впервые до его сознания дошло, что он вообще ни на что не имеет права, и совсем ему на это было не наплевать.

Он скитался по стране, как раньше по острову. Снова заводил знакомства со всякими людьми, пользовался их гостеприимством, ночевал в их домах и был по существу нищим, хотя не отдавал себе в этом отчета. Он жил ради запахов, пищи, случайных наслаждений. Но жаждал красоты. Сирье нужна была ему как друг, готовый жизнью для него пожертвовать; как мать, способная пожалеть и защитить, как женщина, которой он мог служить, ласкать, беречь...

Как всегда в поисках средств для существования, он вошел однажды в Таллине в один дом, постучал в квартиру (звонка не было) и, убедившись, что никого нет, открыл замок и вошел. Эта квартира на него дохнула покоем и уютом, от которых он давно отвык. Здесь было тепло и чисто. Была и корзина с вязаньем, и цветы. И портрет какого-то мальчика, очень на него похожего.

Обследовав содержимое шкафов, старого комода, кухни и всего остального, он понял, что в квартире живет какая-то старенькая женщина. Если бы он точно не знал, что его мать уехала, он мог бы подумать, что это ее дом. Впрочем, мысль о матери пришла просто потому, что ему было хорошо в этом жилище, казалось, это он к себе домой пришел, к маме, которая его ждет.

Он ничего не тронул в этой квартире, где и взять-то было нечего, но узнал, что ее хозяйка — старенькая седая женщина. Он шел за ней и увидел, как она входила в дом, в котором помещался детский сад.

Скоро он узнал, что эта старенькая женщина все свои дни без выходных проводит здесь, с детьми. Вот у Серого и возникла мысль пользоваться квартирой этой старушки, чтобы днем, когда ее не бывает дома, был у него приют. А до прихода старушки с работы уходил «на работу» и он. Так длилось до тех пор, пока он не сообразил, что, собственно говоря, незачем приходить сюда тайком, ведь нетрудно завоевать расположение старушки и приходить открыто.

Однажды он донес ее сумку с продуктами, они разговорились, затем было еще несколько «случайных» встреч, и обходительный молодой человек стал своим в доме старенькой Альмы. Она узнала, что он — студент, живет в общежитии, где шумно, где невозможно читать полезную (детективную) литературу, и посвятила его в тайну, где прячет ключ. Он помогал ей по-своему: крал дрова из чужих сараев, топил печь, поддерживал чистоту в доме, а по вечерам они вдвоем отправлялись убирать детский сад.

Волку было даже интересно. Он представлял себе, как расскажет «своим», считающим позором палец о палец ударить, как он в детском саду полы мыл... Он, конечно, не признается, что сделал это ради какой- то там старушенции, а расскажет, что познакомился с красавицей — «точеные ножки», что потом они с нею всю ночь любовались луной в парке...

Это — братве. Ну, а на самом деле Серый привязался к этой старушке-учительнице. Он узнал, что мальчишка на портрете — ее сын, умерший лет тридцать назад. Больше у нее никого из родственников не было, ее муж умер давно.

Правда, каждое воскресенье к Альме приходил Альфред, к его приходу она прихорашивалась, и они отправлялись в церковь. В остальные дни от Альмы не услышишь и полслова о боге, Альфред, старый священник, был другом ее детства.

Старушка, если и расспрашивала Серого о том, где он подолгу пропадает, всегда верила его рассказам. А Серый жил своей волчьей жизнью, и все сильнее грызла его тоска по чистому и светлому.

Был еще один человек на свете, который любил Серого, — Мари из Копли, района, где в те годы процветали блатквартиры и воровские малины. Сегодня в Копли ничто не напоминает тех бесконечных попоек, драк и разврата.

Мари не была красивой, ее лицо с правильными чертами портили преждевременные морщины — результат пылких страстей и бесшабашных попоек; голос ее стал хриплым от курения, а обесцвеченные волосы висели безжизненными прядями. Но у нее была привлекательная фигура, которой могла бы позавидовать иная киноактриса — пропорциональная, с упругой грудью, стройными ногами и широкими бедрами.

Мари главным образом сидела без работы, хотя в принципе от работы не отказывалась. Ее губил интеллект. Ей нравилось быть билетершей в кино, уборщицей в театре, продавать газеты в киоске, она с интересом следила за действиями наших дипломатов на международной арене, анализировала достижения народного хозяйства, а новости кино и театра заставляли ее забывать обо всем на свете.

Почему она полюбила Серого Волка, об этом можно догадываться: он был молод, не шлепал ее по заду не в пример другим, не отбирал ее последние копейки,— одним словом, уважал ее и делил с нею не только постель, но и кусок хлеба, когда имел его сам.

А волчья ночь продолжалась, но уже близок был ее конец. Уходили окружавшие его люди — кто в тюрьмы, кто вообще из жизни, кто, перестав воровать, — в мир нормальных граждан. И время, оно тоже, впрочем, уходило понемногу. Как бы там ни было, все это было его жизнью, ибо другой жизни Серый не знал.

И даже по этой жизни он брел в одиночестве. Конечно, каждому человеку необходима определенная доза одиночества, полезно время от времени побыть наедине со Своей совестью, но быть среди людей совсем одиноким — это хуже, чем оказаться в пустыне одному.

Однажды недалеко от города, на лесной тропинке, состоялась у него встреча с кем-то из людей Ораса. Кончилась она вничью — были расстреляны все боеприпасы, обе стороны разбежались, благодаря бога, что уцелели. А волчья ночь совсем стала короткой.

Все люди смертны, и в смерти нет ничего страшного, во всяком случае смерть не страшнее тюрьмы, где грешники, словно в аду, жарятся на одном костре, варятся в одном котле: смерть не страшнее ненависти и не страшнее пытки собственной совестью. Но умирать не хочется, особенно когда ты молод, силен и завидуешь тем, кто остается, чтобы делать то, чего ты не успел, не умел. Конечно, все люди смертны, но если подлые помрут раньше, мир от этого станет лучше. Так размышлял Серый. Он вспомнил рецидивиста, с которым когда-то жил в одной камере, — убийцу. Тот убивал многих (тогда не было еще закона о смертной казни) и с удовольствием рассказывал всем желающим о том, как он это делал. Он наслаждался самим процессом и подробно описывал детали

одного убийства за другим. Разумеется, он всегда подчеркивал ничтожность и никчемушность своих жертв. Чем умереть от руки такого подонка, лучше убить самому. Серый жаждал мести, мстить он собирался не только людям Ораса, он и сам не знал толком, на ком ему хотелось выместить обиду за неудавшуюся жизнь.

Он снова увидел на улице Этель и пожалел, что нет у него с собой дневников, из них она могла узнать о его жизни. Но его записи и мысли были черт знает где и у кого... И он решил писать ей из каждого города, где он бывал, из любой деревни; часть этих писем он таскал с собой, часть был вынужден время от времени прятать, оставлять людям, хранившим его прочие бумажонки. Он надеялся, что, прочитав все это, она в него поверит, и тогда он поверил бы тоже в свое спасение, в свою человеческую душу.

А волчья ночь еще продолжалась, волки веселились, потому что только ради этого и жили. Хорошо пьяному, ему море по колено. Вокруг него друзья, они тоже пьяные, всегда пьяные, даже когда нечего пить,— от постоянного употребления всевозможных гадостей, начиная от алкоголя и кончая таблетками от головной боли. Многих из них Серый тихо ненавидел, многих презирал, точно так же, как и они ненавидели или презирали его. Но все-таки они между собой общались, вместе пили, вместе веселились, потому что больше как друг с другом им общаться было не с кем.

Когда ты пьян, ты уже не какая-нибудь букашка, а личность. Когда ты трезвый, Мари и есть Мари, а выпьешь — это уже прекрасная, чистая Сирье, и они вдвоем — он и Сирье. Оранжевый свет, неизвестно — от лампы или просто всюду все оранжевое. А это, случайно, не клоп ползет по стене? Нет, это не он, клопы могут иногда встретиться у Мари, но у Сирье клопов нет, и букашка на стене — это просто так себе букашка, влетевшая в окно, божья коровка. Льется тихая музыка, а они сидят друг против друга нагишом, не стесняясь, и говорят о жизни. И они не лгут друг другу, потому что ложь им не нужна.

Им хорошо вдвоем, он рассказывает ей о себе. Ему всегда казалось, расскажи все — тут тебе и облегчение. Но кому? Мари не поймет, Мари сама бегает в волчьей ночи. А Сирье все поймет, нужно только еще немного выпить из этой коричневой бутылки для смелости, и тогда...

О нет, Мари ничего ему сказать не сможет, она что... она проститутка, ее дело простое; но вот Сирье он расскажет о том, как ему хотелось уехать к матери с Орасом, но тот остался здесь, чтобы теперь укокошить его — Серого, ненавидящего всех, начиная от «плантатора» из Аугсбурга, которому когда-то был продан, и кончая теми, кто ищет его. Но Орасу и его дружкам он отомстит, он первый сведет с ними счеты.

А Сирье вдруг сказала:

— Это неправильно, что они хотели тебя увезти... Глупые, они были не правы. Ты умеешь любить. Тот, кто любит, разве может оставить любимую? Ведь ты не оставишь меня?

Разумеется, он никогда бы не оставил Сирье, и он ей об этом сказал, то есть сказал, что не может ее оставить, и Альму тоже.

— Чтобы любить людей, — сказала Сирье, — нужно любить кого-то одного. Любовь к людям начинается с любви к женщине... А кто такая Альма? Она твоя мама?

Сирье была умная, она все понимала.

Он ей признался, что всю жизнь был одинок, искал счастья и людей, кто бы его принял в свою среду. Потому что у каждого должна быть своя сторона, где он нужен, где ему верят. А все, с кем сталкивала его жизнь, обманывали его, стремились только жить за, его счет...

Сирье успокаивала его, говорила что-то, но он уже ничего не слышал, он уснул и что-то видел во сне, но это был хороший сон. Где-то заплакал ребенок, кто-то на кого-то кричал, где-то хлопали двери, но он ничего не слышал, счастливый, уснув в объятиях Сирье.

Он проснулся сразу, посмотрел на Мари и встал. И увидел на стенке клопа, и уже не сомневался, что это клоп. Нет, это была не божья коровка...

— Ты чудные вещи вчера говорил, — сказала она.

— Разве? — он не помнил.

— Ты искал какую-то сторону...

Она еще что-то говорила, а он не слушал, пытался вспомнить вчерашний вечер — боялся, не наговорил ли лишнего.

Он встречался с разными людьми, потому что жил среди них, и у каждого была своя правда, но которая правда все-таки настоящая, он не знал. Кто мог быть судьей? Совесть? Он не понимал, что это такое, он воспринимал только конкретного человека.

В тот вечер она сама остановила его на улице и спросила:

— Почему вы за мной следите?

Он признался, что опустил в ее почтовый ящик пачку писем.

—      Значит, вы и есть Серый Волк? И это все правда, что вы там понаписали? — У нее был приятный голос.

Он сказал, что все правда.

Была ранняя весна, было холодно, и она пригласила его в дом. На третьем этаже она открыла дверь, они вошли. Тут появилась худющая женщина, молча приняла у Этель ее пальто. Он тоже разделся и снял обувь.

Она сидела на диване, курила, и было приятно смотреть на ее длинные, тонкие, белые пальцы, на ее руки, на кольца дыма, поднимающиеся спиралью к потолку.

— Неужели вы воображаете, что я могу вас полюбить? Ведь вы же...

преступник. Преступление еще никогда и никому не приносило счастья...

О, как много правдивых слов говорила она в тот вечер, но эти слова не доходили до его сознания, они не имели никакого отношения к Сирье.

— Скажите, вы... воруете? — спросила она. — Да? Вещи? Деньги? Драгоценности?.. У вас, наверное, бывает много денег... Но они же чужие...

Она рассматривала его с явным превосходством, как человека весьма любопытного, но далекого от цивилизации, и была права, потому что действительно, будь у преступника хоть пять высших образований, цивилизованным человеком его считать нельзя. У Серого же образования не было, а в данную минуту его к тому же страшно мучили рези в животе.

— Ваши письма,— сказала Этель,— пострашнее рассказов Эдгара По... Вы читаете книги? Был такой писатель, писал страшные истории...

«Однако она совсем не такая, какой я ее представлял, — размышлял Серый Волк,— она не простая и не душевная... Да, она — светская. Она знает о своей красоте и, будь покоен, она красоту свою дешево не продаст. Ей надо «удачно выйти замуж» — так, чтобы хватило на всю жизнь».

Серого она не боялась: стоило ей крикнуть, и появилась бы та молчаливая мумия — родственница или домработница.

Он смотрел на нее, на все в ее доме, и все говорило о достатке: дорогие картины, ковры, красивая мебель, корзины с тепличными цветами, безделушки. И опять портрет — того молодого человека, которого он с нею видел не раз. О, его портреты были всюду: вот он в свитере, с трубкою, похож на молодого яхтсмена; вот он в пальто с меховым воротником, улыбается загадочно, похож на киноактера; вот он смотрит в бинокль с капитанского мостика... Уж этот-то пижон наверняка перспективен. Такие люди, как Этель, да и этот позер просто не захотят поверить, что существует жизнь, которую прожил Серый. И сам Серый, наверное, вызывает у них такое же чувство, как нищий в электропоезде: зачем он, дать ему копейку или сделать вид, что его и нету совсем...

— Это Ренуар. Портрет Жанны Самари, — сказала Этель, видя, что он рассматривает картины. — А это Домье... «Сладкие воспоминания». Вы знакомы с историей живописи? — в ее голосе явная издевка.

О нет. Но интересная картина всегда интересна, знакома тебе ее история или нет. Ренуар, Домье... Тут она включила радио, послышалась приятная, но грустная мелодия, и она его спросила, как ему нравится Сибелиус...

Нет, он даже не слышал фамилии Сибелиус. Глядя на «Сладкие воспоминания», он вспомнил ее вопрос о том, много ли бывает у него денег, и соврал, показывая на «Сладкие воспоминания», что у подобной старухи недавно стащил из древнего сундука мешок с какими-то неизвестными старинными украшениями и монетами. О, это совеем другое дело... Нищий, нашедший бриллиант, — почти человек.

Она стала его подробно расспрашивать об этих монетах, и Серый нарисовал на бумаге какие-то фантастические чудища, пообещал принести ей пару пригоршней, показать, если она позволит; и она позволила, даже обещала познакомить его со своими друзьями и начала разрабатывать варианты, как и где провести вечер. Видно, она этими монетами здорово заинтересовалась.

...Сибелиус, Ренуар, Домье... Неужели этот мир недоступен ему, неужели недосягаем? Нет, Ренуар существует для других людей, таких, как настоящая Сирье, и в таком случае... Кто знает, может, этот мир не так уж и недоступен, хотя и очень далек...

Потом настал день, когда ушла ненависть.

Тишина. На берегу реки Пярну в такой ранний час никто не гуляет, река гуляет сама. Впрочем, здесь, в устье своем, она уже заканчивает прогулку, здесь она выходит в море, на большое водное собрание.

На берегу реки несущей к морю куски льда, рядом со старым рыбацким баркасом, пролежавшим на этом берегу уже, наверное, не одно десятилетие, сидел на бревне человек в коротком сером пальто, в велюровой шляпе, в лыжных ботинках. Человек был спокоен и тих, как это утро. В только что минувшую ночь, в последнюю волчью ночь, было покончено с ненавистью затравленного зверя, которую он долго в себе носил, не зная, как от нее избавиться. Теперь он избавился. И помогла ему в этом смерть. Наверное, права была Мари, сказавшая: «Для того, чтобы не ненавидеть, нужно любить». Она была права, но от ненависти до любви не всегда один шаг...

Перед тем как этому случиться, он много думал. Лишить человека жизни может только закон, тот же, кто лишает жизни человека незаконно, является убийцей. Если Орас или кто-нибудь из его людей убьют его — они убийцы; если он убьет кого-нибудь из них, — он убийца, ибо в обоих случаях это происходит незаконно и без суда, просто потому, что первым нужно избавиться от него как от свидетеля, не желающего разделить с ними их дело и судьбу, а ему нужно избавиться от их преследования.

Но он додумался еще и до такой мысли. Те, кто во время войны был на стороне оккупантов, сегодня вышли из лесов, сдались на милость победителей, с тем чтобы быть затем осужденными или помилованными, но так или иначе приобрести душевное равновесие и возможность жить общественной жизнью. Те же, кто охотился на его, Серого Волка, жизнь, фактически остались в лесах, где и были врагами, ибо продолжали грабить и убивать, считая себя на вражеской территории.

Следовательно, если за Серым Волком как за беглецом из тюрьмы и вором охотилось правосудие и он поставлен вне закона, так и за ними правосудие охотилось, и они тоже были вне закона, хотя, быть может, об их деятельности закону было еще неизвестно. И, стало быть, перед лицом закона все они — одна сторона, один двор, то есть он и его враги, они — враги общества. Значит, их внутренние дела, как внутренние дела во вражеской армии, правосудия не должны касаться. Ведь если б оккупировавшие когда-то Эстонию фашисты перестреляли друг друга, разве это касалось бы правосудия советской Эстонии?..

И подумал он, что если это так, то Орас, убив его, возможно, в глазах закона и не убийца, раз он убил себе подобного. Тогда, убив Ораса, Серый тем более не убийца. Голодные волки едят друг друга... Орас страшен не только Серому, он лютый враг всего общества, советской власти. Эти мысли созревали по мере того, как ширилось и искало выхода отчаяние Серого. Рождалась решимость рассчитаться с Орасом, и Серый инстинктивно искал этому моральное оправдание.

Он убил своих врагов, тех, кто покушался на его жизнь, они нарушали барьер безопасности, они слишком близко подошли к затравленному волку, так близко, что это стало для него опасным.

В лесу было тихо и тепло, когда он уходил с хутора, где это совершилось. Падали мокрые снежинки, и он им радовался — они скрывали следы его лыж. К утру он пришел под Пярну, к реке, и сидел у старого рыбацкого баркаса, наблюдая, как льдины в одиночку и группами стремились в море.

Льдинам предстояло превратиться в воду, но что предстояло ему, Серому Волку? Если превращаться — в кого? Если в человека,— как? Посмотрев на гнилой и дырявый, видавший виды старый баркас, он подумал о себе, что тоже, хотя и не стар еще, но уже дырявый и видавший виды, только баркас честно отслужил, а он — нет. Его родили для жизни. Но родили-то его люди... Значит, он жить должен среди них, а не в лесу.

Он достал свои пистолеты и, немного поколебавшись, бросил их в реку. Оружия он больше носить не будет. Тем не менее, выбросив пистолеты, он себя почувствовал как-то неуверенно. Ведь до сих пор он полагался только на пистолеты. А теперь на что полагаться? Или бояться больше некого?

Но против правосудия с пистолетами не повоюешь. А потом, он устал бояться... Он вспомнил, как обычно поступали воры, убивавшие своих врагов в тюрьме или в колонии, — они шли на вахту и заявляли о себе. Может, и ему идти и заявить о ликвидации Ораса, может, это ему зачтется, ведь он бандитов убил?.. Эта мысль как пришла так и ушла; никогда никому он не скажет об этом, и эту тайну скроет болото. Навсегда. Чтобы не всплыли ни тайна, ни ненависть.

...Луна. Сугробов блеск звучащий. В недолгой и смятенной тишине последний волк из последней чащи скользнет, как призрак, в смутный мир теней... Какой короткой стала волчья ночь! Как бьют огней удары ножевые, какой вдали зловещий гул и звон, как вытесняет запахи живые привычная промышленная вонь! И затаилась быль, как будто небыль, в мертвящей и незнаемой тоске... Знать, чует — ждать недолго, до выстрела ли, до ножа...

Он смотрел на снег, снег был синий. Этот весенний снег был синий, да и воздух был синий; он обратил внимание, как красиво все вокруг, как покойно и чисто. Значит, даже снег может быть разноцветным...

И тогда он пришел в Таллин. Пусто было в душе, а если бы в ней звучала музыка, это были бы звуки вагнеровской «Гибели богов» или «Реквием», это был бы траур по собственной мятежной душе. Он шел сначала к Альме.

Двери ему открыл худой юноша в очках, в халате. На вопрос об Альме он сказал, что она умерла. И, обратив внимание на странное выражение лица Серого, юноша сочувственно спросил, кем ему Альма приходилась. И Серый сказал:

УЛЫБКА ФОРТУНЫ

Ахто Леви

Часть первая

ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Прибытие

Рыжий и Серый

Застывшее время

Маленькие успехи

Кабинетная жизнь. Первая работа

Рефлекс авантюрной жизни

Обыкновенная жизнь

Сашко

Жизнь Серого стала кипучей и деятельной. Утром бегом на базу. Тут все просто: хватаешь мешок с зерном и кладешь куда надо. Собственно, всю смену стоишь на одном месте — у транспортера, который этими мешками в тебя кидается. Их надо только успевать хватать, иначе такой завал образуется — не дай бог. Когда транспортер не работает, зернохранилища очищают вручную. Вся бригада — семь человек —в глубокой, похожей на колодец шахте лопатами толкает остатки зерна на нижние транспортеры. Работа эта, разумеется, пыльная. Смену отмахал на базе, затем бегом в гостиницу уголь бросать.

Рыжий пристроился

Аквариум

Весна

Семейные заботы. Самурай

Будни

Несостоявшаяся любовь

Решение

Часть вторая

ВЫБОР

В зоопарке

Первые шаги

Профессор Русаков и первые впечатления о странном мире. «Тихий уголок»

На приеме у министра

Квартира, гарнитуры.

Слава, личная жизнь.

Концентрат.

Посетители, в которых попробуй разберись...

Странные люди, странные дома, непонятные интересы и незаслуженные обиды

Серый обзаводится диковинами

Чебурашка

Письма

Только безнадежный эгоист пьет из родника радости в одиночку

Волчья ночь. Рассказ о том, как родилась и умерла ненависть

Родные места. Бессоница


Узнав, что похоронил Альму старый священник Альфред, Серый, не простившись с юношей, ушел, чтобы снова скитаться по городам, шататься по улицам, по ресторанам. Он узнал, что Этель вышла замуж, и не пожалел о ней. Он съездил к знакомым, хранившим часть его бумаг и писем, а также деньги на черный день, забрал их и продолжал турне по кабакам. Однажды вечером в узкой щели между деревянными заборами ему встретились трое.

Они разом напали на пьяного Волка, и когда он, наконец, был в состоянии отделиться от земли, у него остались лишь его бумажонки, никому другому не нужные. Единственное, что у него еще оставалось,— свобода.

Но что с нею делать, он не знал.

Он брел узкой улочкой, когда ему по голове свистанули камнем. Камень летел, пущенный рукою мальчугана, и сбил велюровую шляпу Серого.

Волк оказался в центре весьма знакомых событий — войны между дворами, а может быть, между улицами, а может быть, и между районами, но не более. Да, тут шла война, свистели пули — камни, а он стоял посередине... Мелькнуло: на чьей ты стороне?.. Впрочем, это был смешной вопрос, ведь противники—замечательные мальчишки и из одного в принципе лагеря. Ну, а если бы Серому было двенадцать? Тогда, вероятно, он был бы на какой-нибудь одной стороне и переход к другим означал бы измену.

Удаляясь от места «боя», он думал. Когда он был мальчишкой, он тоже принимал участие в «дворовых» войнах и стоял за свой двор. Где же теперь его двор? Куда ему деваться теперь? Продолжать жить с ворами? Он стал вором тогда, когда воровская жизнь разваливалась, когда ворам понадобились свежие «кадры», чтобы было кому защищать спины «авторитетным» вместо ушедших или зарезанных.

Он стал вором, потому что имел уже славу легендарного беглеца и потому что сам от окружающей жизни стал если не жестоким — жестким и научился бить других.

Воры, принимая его в свою среду, не догадывались, что он уже разочаровался в их «принципиальности» и «честности», в экзотике их быта и законов, став одним из них лишь для того, чтобы не быть терроризированным ими же.

Еще было одно обстоятельство, заставлявшее его войти в воровское сословие даже тогда, когда он в нем уже разочаровался: после одного из побегов, находясь в одиночной камере на спецрежиме, в условиях, достойных страшных преступников, убийц и грабителей, с которыми его содержали, он решил отныне соответствовать этим условиям. Он внушил себе, что уже является страшным человеком, и стал распространять о своих «подвигах» слухи более чем правдоподобные. И о нем пошла молва...

Но теперь он не хотел возвращаться к этой разлагающей жизни. Куда? Куда же? Один во всем мире, один — значит, против всех.

Где это видано, чтобы один противопоставил себя всем? Он понимал: один не может знать больше, чем знают миллионы, а правым бывает


тот, кто знает больше. Значит, он неправ? Тогда что же... сдаться на милость правосудия? Снова тюрьма, колония...

Было еще одно место, которое он любил, потому что чувствовал себя там будто на необитаемом острове. Этот чердак четырехэтажного старого дома он открыл случайно. Здесь за одной из труб он соорудил постель из матраца, овчинной шубы, одеял и даже подушек. Он отгородил эту щель от остальной части чердака мебелью, вышедшей из употребления, и время от времени посещал свой «особняк», отсыпался около беспрерывно гудевшей от ветра трубы.

Сюда он и пришел теперь, чтобы отлежаться. Обычно он выходил из своего убежища после двух-трех часов ночи. Ночью на улицах тихо и спокойно и сам город кажется добрее, чем днем. Гуляя по ночному городу, он непременно останавливался у стендов при отделениях милиции «Разыскивается преступник». Особенно запомнилось ему добродушнейшее старушечье лицо. Эта бабуля устраивалась няней, а в отсутствие хозяев обкрадывала их. Разглядывая милое старушечье лицо, он представлял рядом с нею свой портрет, но с надписью: «Пропал человек»...

Он подолгу не вылезал из этого логова, спал, мечтал, ловил голубей, стрелял из рогатки в крыс, пытающихся оспаривать у него право на эту дичь.

Началось все с кашля. Затем появилась температура. Он лежал и хрипел. Набравшись сил, он кое-как спустился за бутылкой водки. Забравшись обратно, выпил водку и... уже ничего толком не помнил. Он бредил, задыхался от кашля. Так прошла целая вечность. В полубреду, слабея от голода, он готовился тихо перейти в мир иной, и это ему наверняка удалось бы, если бы этот чердак находился в каком-нибудь другом городе: ведь только в Таллине еще живы трубочисты.

Серый не помнил, как черный человек постоял, удивленно рассматривая его, прислушиваясь к его стонам, а затем доставил Серого вниз — трубочист жил в полуподвале. Этот черный человек безропотно слушал бредовые рассказы Серого, в которых действительность и фантазия смешались. Серый туманно представлял, что черный человек, пахнущий обычно сажей и смолой, иногда перевоплощался, становился белым, и пахло от него тогда камфарой, а Серого кололи в тощие руки дистрофика. Потом мало-помалу в его крепнувшее сознание проникла женщина, от которой тоже пахло камфарой. Она давала ему таблетки, но остальное время была где-то на расстоянии — в кухне, как выяснилось. Оттуда до Серого доносились приглушенные голоса людей не только днем, но и по ночам. Это длилось долго. Постепенно он стал понимать происходящее. Этому содействовали горячее молоко, овсяная каша и мясной бульон, которыми его кормили с того дня, как в этом доме появилась молодая женщина с голубыми глазами и мягкими пальцами. Наконец, состоялось знакомство с черным человеком — одиноким трубочистом Томасом.

Когда Серый окреп и стал выходить на улицу, Томас ему сказал, что пора отработать задолженность: на несколько дней ему понадобился помощник.

— Ведь ты, судя по всему, верхолаз...— сказал Томас.

Серый не стал говорить, что страдает боязнью высоты и ходит только по плоским крышам, он послушно влез в такую же черную спецовку, какую носил Томас.

— Вот как пройдешь через чистилище, —иронически, хотя и дружелюбно, сказал Томас, — устраивайся в нашу артель трубочистом. Народ у нас снаружи черный, но внутри чист.

Серый притворился непонимающим, но Томас добавил:

— Жизнь — как шахматы: когда играешь сам, ни черта не видишь, когда играют другие, — со стороны видишь все. Со стороны виднее...

И еще через короткое время:

— Мой отец был пекарь, но тоже хватил лиха. Он партийный был... А ведь благодаря тебе я познакомился с Лууле, с медсестрой нашей. Это тебе она сестра, а мне женой будет. Пока ты болел, я время не терял — свою судьбу обрабатывал. Сможешь, оставайся на свадьбу.

Однажды вечером Томас позвал его погулять... по крышам. Он взял что-то наподобие короткой легкой лестницы, и они поднялись на тот же чердак, в котором раньше обитал Серый. С помощью лестницы они спустились на крышу следующего дома. Он стоял нежилой, неживой, приготовленный на слом. Смирившись с судьбой, он лишь гремел оконными рамами на ветру. Отсюда открылся сказочный мир труб, флюгеров, крыш, башен, антенн, залитых лунным светом.

— Чудесно наверху ночью. Весь мир кажется иным. Здесь я впервые узнал, что утро в морозную погоду состоит из различных красок: ночью, в безлунье, небо черное, затем наступает синее утро — небо становится синим, потом — серым и затем уже белым, когда снег всему диктует свой цвет. И мысли здесь приходят чудные. Например, мне здесь кажется, что я буду жить после моей смерти, всегда...

Серый смотрел на сказочный город внизу и на человека, превратившегося так внезапно из трубочиста в поэта.

— Мне кажется, — продолжал Томас, — что я уже жил до этой жизни, что человеку предстоит жить бесконечно, много раз умирая и рождаясь вновь. Ведь люди все забывают, все эти краски, и запахи, и чувства... А надо в это так всмотреться, чтоб ничего не забылось.

Серый смотрел зачарованный на реальную сказку. Это же был тот самый мир, где он даже своей тени боялся. Нет, ему не хотелось так уж запоминать свою теперешнюю жизнь. Отсюда, с крыши при лунном свете, она ему казалась такой неприглядной, что всматриваться в нее он не хотел.

В тот день, когда Томас отправился за Лууле, чтобы повезти ее в загс, Серый, не желая быть свидетелем чужого счастья, ушел. А вскоре затем настал конец волчьей ночи. Произошло это совсем обыкновенно. Так закончился этот бег, длившийся немногим более года.


В первую ночь в тюрьме ему снился страшный сон: рубили дуб на острове. Этот могучий великан, проживший, наверное, сотни лет, окружили свирепые люди и ожесточенно рубили его, пока он не рухнул; и когда он упал, страшным криком, шумом наполнилось все на земле, а на Серого Волка со всех сторон по воздуху летели окровавленные трупы Ораса и Каллиса, их было много, они парили в воздухе, размахивая руками, болтая ногами; где-то рядом танцевали, распустив длинные бесцветные космы, проститутки; все шумело, кричало, визжало, и конца этому не было. Он понимал, что это сон, и хотел проснуться, но не мог, и видел море, почерневшее, как и небо, от грозовых туч, казалось, на него опрокинулись ливни и все время раздавался страшный, не прекращающийся треск падающего дуба...

И еще несколько ночей после этого ему снились страшные сны, в которых повторялось убийство дуба; он видел бежавшую от каких-то людей Сирье и мчался за ними, чтобы защитить ее, но не мог догнать; а потом сам спасался от людей, стремящихся убить его самого, и в снах своих он всюду искал Сирье, только она не нашлась до тех пор, пока однажды на допросе в кабинете следователя он не увидел на столе старый журнал мод, раскрытый на странице, где была картинка, изображавшая молодую светловолосую женщину, босую, сидящую на диване среди цветов.

Он попросил у следователя разрешения вырвать эту картинку. Следователь был не злым человеком, он разрешил. Через несколько лет эту картинку переснял один знакомый фотограф, и это фото стало для него символом чистоты. Серый повсюду носил его с собой, никому не показывал, хранил как талисман. И кто знает, может быть, и Сирье помогла Серому Волку побороть в одиночестве камеры, наедине с собой, в уединении с нею последние остатки ненависти и разобраться в душевном хаосе. Кто знает, может, именно она сделала то, чего не в состоянии были сделать никакие внушения, никакие слова. И все хорошее, что он по крошечке собрал в жизни, он наверняка получил от нее — Сирье.


Родные места. Бессоница


Чебурашка ожила на острове. Она была похожа на худенького шустрого мальчугана в своих синих джинсах и в тельняшке, и Серый прозвал ее «Юнтсю», что на эстонском означает «малыш». С утра они брали лодку и уходили в море, Чебурашка плескалась и плавала на четвереньках по морскому дну, там, где ее устраивала глубина. Она пищала в страхе на большой волне, и все же, когда он, плывя за лодкой, вдруг стал «тонуть», она героически гребла против ветра, чтобы спасти его. Она наслаждалась ягодами — земляникой, черникой, и сама стала персикового цвета.

Никогда раньше радость другого человека не доставляла такого удовольствия Серому: Чебурашка, как ребенок, радуется морю, путешествию, а он счастлив, что сумел дать ей это удовольствие. Она впервые купается в море, и, черт возьми, он растроган ее детским восторгом. Они вдоволь побродили по спокойным лесам, побывали в Замке и в доме, где жил когда-то Серый Волк, смотрели, не уставая, на поразительные, мгновенно меняющиеся краски острова. И сердце Серого болело от утрат, от невозможности вернуть детство и переиграть жизнь. Какое все-таки счастье, что в любое время можно приехать сюда, — лучше этого острова нет в мире места.

В бухте Курессааре Чебурашка увидела островок Лаямадала, покрытый доломитовыми плитами — серым островным мрамором, в центре островка высился — воздушное белое строение — Дворец отдыха горожан; она увидела легкие белые мосты, ведущие на островок от мощенного доломитом берега с уютными приморскими кафе и ресторанами, где оркестры играют хоть до утра, не мешая спать горожанам... В центре парка вместо старого, переполненного крысами курзала высилась комфортабельная гостиница. На месте мясокомбината, спускавшего некогда свои отходы в бухту, были построены вместительные корпуса грязелечебниц.

— Как красиво! Какие милые эти беленькие силикатные дома! Как они омолаживают город...— восторгалась Чебурашка.

Серый не мог восхищаться вместе с ней. Конечно, индивидуальные дома, построенные по последней моде, с гаражами для автомашин, красивы, они доказывают, что островитяне сегодня живут куда лучше, чем владельцы последних личных тракторов двадцать пять лет назад. Дома эти, бесспорно, свидетельствуют о вкусе своих владельцев, и травинки в крохотных декоративных садиках подстрижены по одной, но стоит из такого садика выйти на улицу, можно ногу сломать на побитых тротуарах. Нет, они не молодят город, такие дома, скорее даже старят его, потому, может быть, что подчеркивают разъединенность людей, из которых каждый думает только о себе, не зря они так и называются — индивидуальные застройки. А может быть, Серый просто придирается...

Серый чувствовал себя счастливым. Вспоминал вопрос, которым преследовал его Вертинин: где твоя сторона. Здесь, на острове, легко дышалось и думалось, и ему казалось, что раз есть у него хоть один человек, которому он нужен, есть друзья, и они любят его, есть дело, в котором, конечно, нужно еще совершенствоваться, но оно уже существует, его дело,— раз все это так, то все просто. Там, где твои друзья, где тебя уважают, где ты нашел свое дело в жизни, лишь там ты можешь считать себя человеком, а там, где ты себя почувствуешь человеком,— там и есть твой двор, твоя сторона.

Серый родился на острове, долгие дни разлуки и трудный путь назад — через всю жизнь — заставили его полюбить остров во сто раз больше, и если случится, что однажды исчезнет в морских пучинах остров, это будет равносильно тому, что умерла мать. Его двор — это и остров, на котором он родился.

Быстро прошли беззаботные дни первого настоящего отпуска Чебурашки. Им предстояло возвращаться в Москву, к тем, кто уже не умеет жить без городской толчеи, без телефонных звонков, без гула городского транспорта, без вечной спешки, словом, без большого города.

Перед отъездом они сходили в лес, где рос можжевельник, и выкопали куст, чтобы увезти с собой: пусть растет он, этот житель острова Сааремаа, на балконе своего земляка в далекой Москве, пусть напоминает об острове. И на обратном пути Серый раздумывал о том, что все же жизнь хороша, только радоваться ей в одиночку — дурацкое занятие. Он радовался, что жива Сирье, она богата, как сама судьба, только улыбается она не всем. Улыбается Фортуна только тем, кто ее улыбку заслужил — страданиями, борьбой или любовью.

Москва, что называется, схватила их прямо на лету и втянула в ритм своей бурной жизни.

Но прежде чем она их успела схватить, едва они вышли из аэропорта, их остановил друг Вертинина, одетый в сногсшибательный полосатый костюм. Он вынырнул из толпы с толстущим немецким портфелем в одной и японским зонтиком в другой руке. С какой-то похоронной торжественностью, бегая глазами, он сообщил новость: Вертинин покинул их насовсем. Он — жертва обстоятельств, которые оказались сильнее его чувств, он был где-то за границей и узнал, что в Швейцарии живет его двоюродная мать, то есть вторая жена его отца, и его ожидает наследство... Словом, Вертинин сделал свой «выбор».

В это время подлетело такси, а за рулем сидела молодая особа в юбке, образец оптимизма, с замечательным вздернутым носиком.

— Чего стоите! — крикнула она им.— Садитесь, скорее же!

И Серый с Чебурашкой подчинились. Серый ничуть не удивился новости. Вертинину так хотелось казаться сверхчеловеком, а ведь суперменство не отягощает людей совестью или любовью к своей стране, для них важнее всего свое «я»...

Машина вылетела с территории аэровокзала, провожаемая энергичными жестами шоферов других такси, ждущих своей очереди.

— Не помнут ли вас как-нибудь ненароком? — деликатно поинтересовалась Чебурашка у их бедовой водительницы.

— Черта с два, — ответила эта проказа презрительно, — они меня не узнают: сегодня я каштановая, а завтра рыжая буду. Пусть ищут. Тоже мне — мужчины, женщину Не могут без очереди пропустить... И пусть не ротозейничают, жизнь таких не любит, а женщины и подавно.

Они узнали, что зовут ее Катей, что объездила она уже полсвета, а поскольку у нее еще полжизни впереди, она надеется объездить и вторую половину. Разделывала рыбу на острове Шикотан в Крабозаводске (знакомое место Серому, поговорили о нем), была на целине, где и научилась шоферить; на стройках различных; объездила в одних шлепанцах весь юг...

— Всю страну посмотрела.

— И как она вам показалась? — спросила опять Чебурашка.

— Как море, — сказала Катя и обогнала зазевавшегося «частника».

«Как море...— подумал Серый. — А ведь так оно и есть: море волнуется, шумит, штормит; на волнах пена, она шипит, как кислый квас, клокочет и, наверное, воображает, что она и есть сущность моря, его лицо, его сила. Но не пена, не волны носят суда. Глубина — это и есть море. Сила моря в серьезной, грозно молчаливой глубине — гордой и непокорной».

В любом море встречаются рифы подводные, камни, скалы, готовые потопить твой корабль; море и страшным может быть: если в шторм попадешь, если плавать не умеешь. А разве не брызги эти капли большого человеческого моря, разве не они помогли тебе прийти в себя, когда ты почти свалился, избитый, почти перестал верить?..

Пока чередовались бесконечные светофоры, а Катя с Чебурашкой о чем-то беседовали, Серый понемножку задремал. Ему приснилась уральская дорога, по которой он шагал осенней ночью босой и грязный, засыпая на ходу, кувыркаясь в кюветы, шагал из последних сил, чтобы затем сказаться в отделении милиции в уральском городе.

Проснувшись у очередного светофора, он крепко схватил маленькую ручку Чебурашки. Приснившаяся уральская дорога навела его на воспоминания о других дорогах, по которым он шагал в безнадежное будущее, темноту, всегда усталый и чем-то или кем-то преследуемый: разве он мог тогда надеяться, что настанет день, когда он поедет, наконец, к себе домой, и не один...


Ночь.

Тихо, дом спит. Только из-за двери Концентрата доносится приглушенная музыка. Серый сидит в кресле, и кажется ему, что он — один.

В трех метрах от него спит Чебурашка. Большая синяя муха, жужжа вокруг лампы, действует на нервы, но муху эту не убить — она тоже нервная, подвижная. Да, одиночество — это, наверное, нагрузка к улыбке Фортуны.

Казалось бы, все отлично: у него есть дом, маленький, но свой; у него жена, маленькая, но преданная; он живет в прекрасном городе, здесь живут его друзья; если ему понадобится интеллектуальный собутыльник, он такого, без сомнения, найдет; имеются у него и недоброжелатели, во всяком случае, если он где-нибудь сломает шею, найдется кто-нибудь, кто этому обрадуется... И все-таки чувство одиночества не оставляет его. Увы, нет.

...Муху эту нужно убить, иначе не будет покоя. Да, все же он один, все равно один. Почему он нигде и никогда не может избавиться от этого одиночества? Может быть, просто уже стукнуло сорок, уже не «все впереди», и он с каждым годом все больше выходит из игры? Перспектива, конечно, не слишком бодрящая, но одиночество не отсюда. Не было у него в жизни чего-то важного, необходимого, без чего жизнь не может быть полной...

А Чебурашка спит. Часа полтора тому назад они выключили то адское изобретение, при помощи которого человечество нередко может собственными глазами рассмотреть свою постепенную деградацию. На эти не слишком уважительные по отношению к человечеству мысли навела его песня, они смотрели передачу из какого-то европейского города, где проходил конкурс так называемой эстрадной песни,— простуженные, заросшие шерстью и полуголые существа, лишенные милосердия, сострадания к публике, без конца дергались на экране, уверенные в том, что все они — мировые звезды. За весь концерт Серый услышал лишь одну песню и увидел лишь одного благодарного публике исполнителя. Чертовски гуманный XX век: сто лет назад этот скромный венесуэлец был бы единственным из всех, кого бы не забросали тухлыми яйцами. И все- таки, если люди вскорости собираются преодолевать расстояние между

Москвой и Владивостоком за час, терзая цыпленка табака в сверхзвуковом лайнере, они одолеют и машинных простуженных роботов...

Чебурашка спит, свернувшись калачиком. Ей до сих пор не верится, что так, как сейчас, будет всегда. Ее мучает страх. Ей все кажется, что все, что хорошо сегодня, завтра станет плохо. В том, что сейчас ей хорошо, она не сомневается. Лучше ей еще не было, а хуже — было.

Каждый день при расставании она спрашивает: «Ты мой человек?» Каждый день при встрече она спрашивает: «Ты меня еще любишь?» В счастье поверить так трудно... А ведь она знает, что Серый любит ее. Все так боятся теперь этого слова, вернее, этого чувства. Кому же и где поплакаться в жилетку? А зачем плакать? Смешно не смешно, давай посмеемся. Фу! Это неприлично — чувствовать всерьез, до того неприлично, что из-за боязни этого неприличия редко услышишь новую задушевную песню, а только «по тротуарам, по бульварам, бульварам, тротуарам»... А какая же это песня, если в ней нет хоть немного человечности?..

Хотелось бы знать, вернется ли когда-нибудь сентиментальность, способная изгнать к чертям весь этот ширпотреб «искусства»?

Уже четверть четвертого, скоро утро. Концентрат все играет — тоже бессонница? Скоро Серый сможет вернуть концентратову софу...

Спит Чебурашка. Серый отгородил ее от света креслом, и она встанет утром бодрая, отдохнувшая. Дом весь спит, родильный дом тоже, вся Марьина Роща спит. Но он не уснет. И можжевельник не выжил, умер. Иначе и быть не могло — можжевельник должен был погибнуть. Ведь Серого предупредили, что не будет это растение жить на чужбине, не акклиматизируется. Да, можжевельник этот — живой пример преданности и патриотизма — он хочет жить только там, где родился, и в другом месте никакая любовь его не спасет, никакая сила не сохранит. А Серый его любил, как свой остров...

Но бессонница не от этого. И одиночество не от этого. Они давно уже с ним. Сначала беспокоили мысли о прошлом — волчья ночь не отпускала, потом о настоящем, в котором следовало разобраться, а затем появились другие мысли — о правде, о той жизни, которой живет вся земля, и на земле еще не было дня, чтобы люди где-нибудь не убивали людей.

Чтобы все понять, — думал Серый, — простому смертному нужно родиться по меньшей мере десять раз в надежде прожить всякий раз по крайней мере пятьдесят лет...

Серый снова, как всегда, вспомнил о матери.

Двадцать восемь лет назад он с ней расстался, и с тех пор они больше не увиделись, потому что в мире каждый день где-нибудь идет война, умирают дети и матери тоже. Он всегда жил мыслью о ней, его радовало сознание, что она есть — его мать, родившая его. Он знал, что она уже не так выглядит, как в тот день, когда они расстались, он знал, что она стала старушкой-пенсионеркой и присматривала за внуками и внучками — детьми своих детей. Она была далеко, в Швеции, он не видел ее старости, не переживал ее болезни. Он все еще надеялся повидаться с ней, и каждый раз, вспоминая о матери, он чувствовал непреодолимое одиночество. Его мучил страх, страх больше никогда не увидеть мать, не почувствовать себя под ее защитой...

Оказывается, Чебурашка не спит. Уже пять утра, а она не спит, лежит и смотрит открытыми глазами в стенку. Оказывается, она всю ночь не спала, только притворялась, чтобы не мешать ему думать и писать, писать и думать.

А теперь, Чебурашка, с твоего разрешения, милая, он убьет эту нервную муху, чтобы она перестала дрожать за свою жизнь. Потом он приготовит какой-нибудь завтрак и проводит тебя на работу.

Ночь мрачна, мысли тоже. Он сходил в кино, посмотрел про Серого Волка — здорово смешно было! — потом гулял в парке среди золотистых осенних деревьев, по ветвям которых солнечные лучи гонялись за белками, — прекраснейшее образовалось настроение.

Да, одиночество — дело преходящее, а может, его и нет вовсе. Ведь сколько уже раз он порывался поменять свою квартиру на какой-нибудь тихий зеленый район, потому что у них одни заводы вокруг, а воздух... У него же со здоровьем бывает неважно, плевриты его мучают. Сколько уже раз он клялся: меняюсь на другой район. Но никогда не поменяется.

Он много ездит, так что и соседей своих толком запомнить не может. Но вот он вышел на улицу и встречает людей: идет мужчина с работы в очках, в шляпе, с портфелем и говорит ему «здравствуйте»; через пять метров ему опять кто-то говорит «здравствуйте», а там какие-то женщины прошли, улыбнулись и тоже сказали «здравствуйте». Кто с ним в одном подъезде живет, кто в других подъездах или даже домах...

Черт возьми, ведь это здорово, когда тебе говорят «здравствуй» почти незнакомые люди, значит, они по-товарищески относятся к тебе.

Всех мамаш, гуляющих около дома с детскими колясками, он знает, и они наверняка знают его — мамаши ведь все видят и все знают, они часами прогуливают своих малышей. Они всегда доброжелательно здороваются с ним...

Как уйти из такого района?! У него мировецкий дом, правда, около него почти не стоят машины, за исключением одного старого «Москвича», который почти не ездит, и одного «Запорожца», и нет ни единого гаража.

Конечно, он по-прежнему любит путешествовать, скитаться по городам и лесам, странствовать в далеких краях, но каждый раз, возвращаясь откуда-нибудь, он все более и более отдается приятнейшему переживанию — приходу в свой дом. Его радуют встречи с соседями по лестничной площадке, а с ними ему повезло: квартира слева обычно выручает его гвоздями, столярными инструментами и черным хлебом, квартира справа— целое семейство врачей — медицинской помощью, которую можно получить в любое время суток. И Концентрат всегда рядом.

Пару дней тому назад он видел женщину, борющуюся с лужей. Гигантская была борьба. Она деревянной лопатой пыталась очистить здоровенную лужу, разрезавшую тротуар. Потом бросила лопату и полезла в лужу руками; она отшвыривала руками комки грязи и листья, мешавшие утечь воде. Как она боролась с этой распроклятой лужей!

О, ему нравятся люди, способные ради дела лезть в грязь руками,— это его люди, с такими он всегда находил общий язык. А если вдруг вспыхнет война и опять станут убивать детей и матерей, с ними тогда он будет в одной упряжке, в одном ряду, он и сейчас в одной жизни с ними живет.

Нет, он не уйдет из этого района.

Дело не в том, что он одинок среди людей. Заяви он такое, обидятся его друзья в разных городах, где ему приходилось бывать, с кем ему приходилось сталкиваться, от кого он получал письма с дружеской поддержкой, — обидятся, это точно. Одиночество — это нечто в нем, может, оно последствие длительной изолированности от нормальной жизни, вполне может быть.

И вообще, жить и думать надо днем, а ночью — спать. Солнце — великая вещь, при его свете все смотрится совсем иначе, чем ночью. Когда рядом друзья и тебя ждет работа, отступает бессонница.





на главную | моя полка | | Улыбка Фортуны |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 14.0 из 5



Оцените эту книгу