Книга: В год собаки



В год собаки

Рудольф Моисеев

В ГОД СОБАКИ

АЛМАТЫ

2012

В год собаки

«Стою я у прекрасного залива,

Синь океана плещется у ног,

А мысли всё блуждают сиротливо,

По серпантинам пройденных дорог»

И. Нафанаилова — Лукьянец.

В год собаки

Из хищников только собаки так тесно и прочно связали свою судьбу с человеком. Тысячи лет общения с человеком научили их извлекать из этого пользу. Им было легче выживать, сохранять и укреплять свой вид, закрепить многие приобретенные способности на генетическом уровне.

Человек, в свою очередь, со временем, благодаря отбору, старался извлечь из этого общения для себя максимальную выгоду. Так, со временем появились собаки с определенными качествами, появились различные породы.

На заре человечества охота была у людей одним из главных занятий. Поэтому самые древние породы собак охотничьи, например, спаниель, известна, как порода, более двух с половиной тысяч лет.

Всю жизнь, с самого детства, меня сопровождали охотничьи собаки; я их любил и они отвечали взаимностью. Собака, если ей уделяешь внимание, постоянно общаешься с ней, становится самым преданным и надежным другом. Это очень умные и понятливые животные.

Однако они сохранили многое от своих древних сородичей и в своем собачьем мире, в общении между собой, у них действуют свои законы, в основном законы их предков, что я часто наблюдал за многие годы общения с ними.

Собаки индивидуальны, у каждой свой характер, особенность. Мне всегда было интересно наблюдать за их поведением и это доставляло удовольствие.

В год собаки

Больше всего собаки хотят иметь своего покровителя, своего хозяина и очень бояться его потерять. Сейчас у меня есть собака – русский охотничий спаниель по кличке Чара. Она попала ко мне, когда ей было уже три годика. Домой я ее привез вечером. Так получилось, что ее хозяева вынуждены были ее отдать. Всю ночь она пролежала в коридоре, мордой в сторону входной двери. Она прислушивалась и все ждала, не вернется ли за ней ее хозяин.

Со временем она привыкла ко мне, мы подружились, и она старалась, по возможности, быть рядом со мной. После этого пережитого стресса, она панически боялась, что ее могут отдать кому — нибудь или где — то оставить одну. Я старался брать ее с собой, где бы не был. Она объездила со мной в экспедициях Заилийский, Кунгей, Терскей, Джунгарский Алатау, Тарбагатай, Алтай, не говоря о всевозможных выездах на охоту. Она хорошо работает, особенно любит охоту на фазанов. Несколько лет назад мы сплавлялись осенью на плоту по реке Или, от Капчагая до 6 — го рыбпункта. Чара была с нами. Стояла прекрасная теплая осень. Ночевали чаще на островах. Когда приставали к берегу, Чарка пулей соскакивала на берег, чтобы справить свои собачьи дела, ведь на плоту ей приходилось терпеть.

В одном месте мы вплотную приблизились к берегу, выбирая место на ночлег. Чара спрыгнула на берег и убежала. Причаливать не стали, так как ниже увидели место получше. Когда Чарка вернулась туда, где выпрыгнула, плота там не было. Как она металась и верещала, решив, что ее оставили. Мы отплыли вниз метров на 35. Я крикнул, позвал ее. Когда она увидела плот, то со всего размаху прыгнула в воду, вынырнула и быстро поплыла за нами. Догнав плот и оказавшись рядом, она больше от меня не отходила, по крайней мере, постоянно контролировала, где я нахожусь.

Мы иногда рыбачили, охотились, чтобы разнообразить свое питание. Через несколько дней Чара набила по колючкам себе лапы и стала прихрамывать. Один раз я решил сходить с ружьем в дальний угол большого острова. Осень уже успела нарядить все вокруг в свой наряд. Кусты барбариса выделялись среди остальных, так как ягоды на них уже начали краснеть. Трава пожелтела, но местами, среди кустарников, еще сохраняла свою зелень. Чара порывалась идти со мной, но я решил ее не брать. Ее привязали у палатки. Я шел по острову, выбрав направление, местами обходя густые непроходимые заросли. Примерно через километр добрался до небольшого заросшего тростником озерка, сел передохнуть. Вскоре услышал шум, кто — то приближался ко мне. Оказалось, что это Чара. Через 20 минут после моего ухода ее спустили с поводка, думая, что она никуда не уйдет. Она ходила по лагерю, принюхиваясь, а потом, выбрав момент, незаметно по следу ушла за мной.

В год собаки

Когда мой друг Виктор вышел на пенсию, он вернулся из Нерюнгри, где проработал много лет, в Алма — Ату, в свой родной город. Жить в самом городе он не захотел и купил хороший дом в окрестностях Алма — Аты. С собой привез западно — сибирскую лайку, крупного красивого кобеля по кличке Загря. Раньше с ним часто ходили на охоту, он привык к просторам и на закрытом участке вокруг дома чувствовал себя не очень уютно. Лайки вообще любят самостоятельность и большие территории. Загря научился находить лазейки, чтобы сбежать и побегать по поселку. Я предупреждал Виктора, что ничем хорошим Загрины пробежки не закончатся. Сажать его на цепь было жалко.

Однажды он не вернулся. Поиски ничего не давали. Купив дом, Виктор перестроил его на свой лад. Рабочие, которые проводили строительные работы, жили в городе, и Виктор вместе с Загрей несколько раз заезжал на квартиру к одному из них. Прошел месяц. Как — то вечером Виктору позвонил этот рабочий и сообщил, что Загря у него. Скорее всего, Загрю увезли на машине, держали на привязи. И все же Загря сбежал. Он перегрыз веревку и пустился на поиски своего хозяина. По внешнему виду было видно, что он скитался не один день. Поселок находился километров в 15 от города и этот путь пешком Загря никогда не проходил. Все — таки, попав в район, где жил знакомый рабочий, Загря каким — то образом разыскал дом, подъезд и квартиру, где бывал с Виктором. Он сидел под дверью с обрывком веревки на шее, скулил и царапал ее, пока ему не открыли. На такое способны только собаки.

В год собаки

У собак самки имеют много “льгот” по сравнению с кобелями. Самцы им многое прощают и, как правило, не обижают, за некоторыми исключениями. Поэтому часто суки верховодят, как и у их ближайших диких сородичей, например, у волков, где волчица в стае занимает главенствующее место. Между собой же самки выясняют отношения в стычках, кто сильнее, тот и главнее, слабый должен подчиниться сильному.

У меня была дратхар Арта, а у друга Володи – ирландский сеттер Бекас. Мы часто ездили вместе на охоту на уток и фазанов. Обе собаки работали отлично. При этом Арта часто хитрила, пользуясь преимуществом самки. Если фазан, к примеру, падал, в густые заросли, обе собаки бросались его искать, но если Бекас находил его раньше, Арта поджидала его, потом подходила к нему и забирала фазана как должное. Бекас безропотно отдавал ей найденную дичь, и она приносила ее мне. Или, если утка падала в воду, они плыли за ней вдвоем. Если Бекас доплывал до утки раньше, Арта кружила на месте, а когда Бекас проплывал мимо, забирала утку и, опять — таки, приносила и отдавала ее мне. Володе, хозяину Бекаса, не нравилось его “рыцарство“, он пытался даже наказывать его, но тщетно, Бекас всегда отдавал добычу Арте.

Однажды осенью, на Или при охоте на фазанов к нам приблизилась группа охотников с двумя кобелями. Вокруг были густые заросли. Собаки находили и выгоняли фазанов. Мы стреляли в вылетающих птиц из — под своих собак, они – из под своих. Чтобы не мешать друг другу охотиться, мы свернули от охотников — соседей чуть в сторону. Соседи продолжали нет – нет да и постреливать, а у нас было затишье. В это время ко мне подбежала Арта, в зубах у нее был фазан. Через некоторое время она принесла мне еще одного. Охотники задержались в одном месте, ища подстреленных фазанов, подавая своим собакам команды, и видно ничего не могли найти. Скорее всего, Арта, как и у Бекаса, забрала фазанов у соседских кобелей и принесла их нам.

Когда собаки уставали, набивали по колючим зарослям лапы, Арта огрызалась на Бекаса, если тот вплотную приближался к ней, иногда покусывая его за уши, Бекас же никогда ей не отвечал. Но при этом, если происходили у Бекаса случайные стычки с другими собаками, Арта всегда помогала ему, бросалась на выручку.

В год собаки

Стояла середина октября, благоприятная пора для охоты на уток. Многие птицы уже начали свой ежегодный перелет на юг. Часто мимо нас низко над тростниками пролетали шумные стайки маленьких птах. Куда — то в одном направлении летели вороны, растянувшись длинной лентой. Мы встали недалеко друг от друга на перемычке между двух озер, поросшей тростником вперемежку с коноплей. Местами тростник был примят ветром и с теневой стороны покрыт пятнами недавно выпавшего снега. С перемычки с двух сторон хорошо проглядывалась водная гладь озер. Стайки уток и одиночные, довольно часто пролетали над этим местом. Охота удалась. Подстреленные утки падали то в воду, то в траву. Лодки у нас не было, зато с нами была Алиска – русский спаниель черно — пегой окраски. Она мастерски выполняла свою работу, находила отстрелянных уток в зарослях тростника, плавала, вытаскивала их из воды и приносила нам. Несколько уток упало в озеро метров в ста от нас. Мы решили подобрать их потом. Вечерело. Лёт утки стал активнее, и выстрелы раздавались все чаще.

В год собаки

В это время напротив наших лежащих на воде уток остановилась машина с охотниками. Они спустили на воду лодку. Мы им крикнули, что своих уток подберем сами, но они молча подобрали их и начали охотиться. Собак у них не было. Стемнело быстро, так как небо на западе было затянуто тучами. Охота закончилась. Мы спустились с перемычки к своей машине, достали продукты, умылись. Добытых уток положили под тростник рядом с машиной. Решили остаться на утреннюю зорьку. Как обычно, после ста граммов выпит водки пошли разговоры.Переноска освещала наш лагерь, а вокруг темнота, луны не было видно. Охотники, у которых была лодка, расположились у своей машины, метрах в ста от нас. Было тихо, безветренно. В такие часы на озерах необыкновенная слышимость. Я подтолкнул товарища Николая, хозяина Алиски, сидевшего рядом, и сказал ему, что вроде бы к нам кто — то приближается. Это была Алиска. В зубах у нее была утка. Она положила ее рядом с нами и исчезла в темноте. Мы продолжали беседовать. Алиска вскоре появилась опять, и опять с уткой в зубах. Она появлялась и исчезала. Так она принесла нам девять уток, очевидно трех наших и шесть тех охотников. Алиске повезло, что у соседей не было собак, и никто ее не заметил. У собак отличный, чуткий слух. Они хорошо контролируют и запоминают звуки. По звукам они четко различают, кто идет на большом расстоянии, а по их поведению это хорошо видно. Чужих они встречают лаем, а своих повизгиванием и быстрым помахиванием хвоста. Интересно, но, когда собаки спят, их слух нацелен в основном на дальние звуки, особенно на те, которые приближаются, поэтому подойти незамеченным почти невозможно, будь то человек или любое животное.

Где — то через час, в соседнем лагере начались споры, охотники подвыпили и разговаривали на повышенных тонах. Они не могли найти своих уток, обвиняя друг друга. Мы вначале хотели вернуть им уток, которых натаскала нам Алиска, но потом передумали, решили наказать их за то, что они так нагловато нарушают маленькие неписанные охотничьи правила.

В год собаки

О собаках можно говорить бесконечно, поэтому я хочу поделиться впечатлениями лишь об одной нашей поездки в Туву зимой, в которой нас сопровождали местные лайки.

В 1970 году, в год собаки, с Мыс Шмидта зимой прилетел давнишний друг Виктор, о котором я уже упоминал. В отпуск он прилетал раз в два года на шесть месяцев. Сидя за столом, болтали, вспоминали наши походы, приключения, охоту. В то время мы почти каждый год летом сплавлялись на плотах. Начали с Чарына, Или, затем прошли Бию (приток Иртыша), Хамсару (приток Енисея), а на Сыстыг — Хеме, в двенадцати километрах от Кунгуртука у нас случилось ЧП – при катастрофе плота погиб брат Виктора, мой друг Володя. Похоронили его на берегу реки три года назад. Потом поставили на могиле девятиметровый шпиль – памятник из нержавейки.

Вспоминая все эти события, неожиданно мы решили навестить Володю, эти места. Заодно посмотреть на зимнюю тайгу. Воспользовавшись приглашением товарища, который жил в Ырбане, созвонились, сообщили о своих намерениях. Из Алма — Аты через Абакан прилетели в Кызыл – столицу Тувы. Дальше до деревушек, разбросанных по тайге, летали только маленькие самолеты и вертолеты. Кызыл встретил нас морозом около – 40°С. Заночевали в аэропорту в большой рубленой избе, там были и кассы, и зал ожидания. Нас было трое – два Виктора и я. Утром на АН — 2 мы добрались до Ырбана. Самолет приземлился на поляне рядом с поселком, от посадочной площадки в поселок тянулась широкая центральная улица. Охотничий сезон закончился, и большая часть охотников вернулась с промысла домой. Мы шли по середине улицы, сопровождаемые с двух сторон лаем собак, которые сообщали, что появились чужаки. Собаки вели себя не агрессивно, просто лаяли. Интересно, но все собаки там были лайки, какой породы не скажешь, просто лайки разных мастей.

Нашли избу, где жил наш товарищ Лёня. Во дворе дома нас тоже лаем встретили две лайки – Шарка и Пушок. Оказывается, Лёня поехал нас встречать в Кызыл, но где — то мы разминулись. Дома нас ждали его родители и жена. Хозяева накрыли стол: вареная лосятина, грибы, пельмени, домашний хлеб. «Ну, давайте за встречу выпьем винца, – сказала хозяйка. Я достал из рюкзака две бутылки вина «Мускат фиолетовый». «Ну, давайте попробуем вашего», – продолжала хозяйка. На столе появились граненые стаканы. Хозяйка – бабуля сама разлила вино. Выпила залпом. Она почмокала губами и сказала: «Как чай с вареньем. А теперь попробуем нашего».

Она разлила почти по полстакана, на бутылке было написано «Спирт питьевой». Мы попросили воды, чтобы слегка разбавить и запить его. Они же выпили залпом, закусили грибами, как будто это был не спирт, а водка.

В ту поездку в тайге мы пробыли 18 дней. Все эти дни, шла вторая половина февраля, температура держалась около — 50°С. Потом мы узнали, что в магазинах есть всегда спирт и шампанское, а водку и другие напитки завозят в тайгу редко. Зимой водка часто замерзает, а спирт нет.

С Лёней встретились на следующий день. Леня сказал, что через три дня покончит со своими делами и сможет сопровождать нас. На том и остановились. А на три дня решили сходить в охотничьи угодья недалеко от Ырбана, где по рассказам есть охотничья избушка — сруб. Некоторое расстояние мы проехали на грузовой машине по дороге, где ходят в основном лесовозы. Водитель остановил машину и показал на место, где начинается тропа. Никаких следов, указывающих на нее, не было. В глубоком снегу с трудом, но тропу все же можно было угадать. Снег был по колено, сухой и сыпучий, как крупный сахарный песок. Тропу топтали по очереди. Шарка и Пушок были с нами, то убегали вперед, то возвращались. Было тихо и морозно. Вокруг были пологие сопки, покрытые лесом. Прошли небольшой перевал через сосновый бор, а дальше пошли более крутые сопки, покрытые кедрами. День кончался быстро. Избушку не нашли и, поскольку скоро начнет темнеть, решили заночевать на «свежем» воздухе. Остановились, срубили несколько сухих деревьев, выбрали площадку и по обе ее стороны разожгли две нодьи (костер из трех бревен, который долго горит и дает хорошее тепло). Скорее не спали, а дремали на ветках – еловом лапнике, которыми умастили снежную площадку между кострами. Шарка недалеко от костра выкопал в снегу ямку и улегся в нее, свернувшись калачиком. Пушок, совсем еще молодой пес, последовал его примеру. Утром, когда стала светло, мы вскоре обнаружили, что до избушки не дошли всего метров триста.

Избушка – это сруб из неотесанных бревен, неровности между которыми заделаны мхом. Небольшая дверь открывается внутрь. Напротив двери в избушке небольшое оконце, под ним вплотную приделан столик со скамейками. В правом углу от двери железная печка, а вдоль стен с двух сторон нары. Пол земляной. Под нарами были поленья для топки. Вспоминая нашу первую ночевку, мы, прежде всего, заготовили, натаскали в избушку побольше дров. На нарах были потрепанные ватные одеяла, два топора, двуручная пила, чайник, кастрюля и разная нехитрая посуда. С собой брали свечи. Натопили печь, остограммились, закусили, и жить стало веселей. Но даже, когда на нарах стало достаточно жарко, пол был покрыт инеем. На избушке под крышей был устроен лабаз, где было кое — какое оборудование для добычи кедровых орехов.

В тайге зимой и звери, и птицы ведут себя совсем не так, как летом, сосредотачиваются в определенных местах, где легче прокормиться, и ведут более уединенный образ жизни. Мы совершили промах: набрали патронов, надеясь подстрелить на супешник какую — нибудь мелкую дичь. Места, где летом в изобилии встречалась всякая живность, хранили молчание. На снегу кое — где встречались следы лосей, звери проходили широким размашистым шагом. Иногда слышался стук дятлов, а на снегу виднелись беличьи следы. Только в одном месте с кедра слетели три тетерева, которых мы прозевали. У нас был чай, сахар, хлеб, каша, спирт, а на то, что добудем мясо, мы понадеялись зря. Проголодались и мы, и собаки.



Шарка бегал между нами, иногда останавливался и начинал раскапывать снег. Оказывается, под снегом он чуял кедровые шишки. Выкопав шишку, он отдирал чешуйки, а потом выгрызал орешки. Мы пробовали тоже искать шишки, но из десятка таких попыток лишь одна – две оказывались удачными. Я отобрал у Шарки одну шишку. А когда он находил очередную, забирал ее, а ему давал немного орешков. Пока добрались до избушки, возвращаясь назад, Шарка добыл мне с десяток шишек. Оказывается, кедровые шишки и для хищников служат едой, помогают им пережить голодное время.

Перед уходом назад в Ырбан в избушке оставили чай, сахар, немного патронов, наколотых дров. Печку зарядили дровами: береста, тонкие лучины, щепки покрупнее, сверху поленья. На печку положили коробку спичек, несколько спичек торчало из коробки. Если ты замерз и добрался до избушки, если не гнутся пальцы, то хоть зубами смог бы достать эти торчащие спички, добыть огонь, горящими спичками дотронуться до бересты и разжечь дрова в печке.

Назад в Ырбан возвращались своей тропой. Оставленные нами следы подмерзли, образовали наст, по которому идти было легче, чем по сыпучему глубокому снегу. Впереди нас трусцой бежал Шарка, за ним Пушок. Они то забегали вперед, то поджидали нас. Пушку хотелось все время бежать быстрее, но Шарка каждый раз, когда Пушок касался его мордой, рычал и тот оставался позади. И все же Пушок не выдержал, резко спрыгнув с тропы, он проскочил вперед Шарки. Тот рыкнул на него, продолжая также спокойно бежать впереди нас, а Пушок умчался вперед. Скоро Пушок понял, что совершил что — то не то. Он, по собачьим меркам, не должен был бежать впереди опытного Шарки. Пушок все чаще стал замедлять бег, поджидая Шарку, но каждый раз Шарка, приближаясь к нему, рычал, и это заставляло Пушка отбегать вперед подальше. Но вскоре Пушок сдался. Он остановился, виновато поглядывая на приближавшегося Шарку. Потом лег на тропу, прижал уши и поджал хвост. Шарка, пробегая мимо, дал ему хорошую взбучку, после которой впереди опять бежал Шарка, за ним Пушок.

В год собаки
На перевале собаки вспугнули с десяток глухарей, которые копошились под соснами. Увидев собак, птицы взлетели и расселись на сосновых ветках. Одного глухаря нам удалось добыть. Очень хотелось есть. Его обработали, разожгли костер, насадили на палку и зажарили над углями. В Ырбан пришли, когда уже стемнело.

Поговорив с Лёней, наметили план своего турне. Прежде всего, решили навестить могилу, где похоронили Володю, а потом, перед отъездом домой, сходить на Сыстыг — Хем (приток Енисея), в места, расположенные недалеко от поселка Тозан.

Из Ырбана в Кунгуртук прилетели на АН — 2. Разыскали знакомого “дядю Саню”. Он давно приглашал нас в гости, обещал организовать хорошую охоту, дал свой адрес. С ним познакомились, когда погиб Володя, и с тех пор поддерживали переписку. Нам повезло, он оказался дома, обрадовался нашему приезду. В путь собрались быстро. Дядя Саня, как мы его называли, запряг в сани своего Рыжика. Лошади в тайге отличаются от своих сородичей наших мест. Благодаря суровым зимам, местные лошади к зиме покрываются густой длинной шерстью. В сани дядя Саня набросал сено, а сверху застелил его большой медвежьей шкурой. Когда добрались до могилы, он бросил эту шкуру на снег, а Рыжику дал сена.

Шпиль — памятник был виден на большом расстоянии, вокруг него большая поляна. В основании шпиля, в свое время, сделали маленький плот. Надпись на шпиле говорила о том, что Володя трагически погиб при катастрофе плота. Дядя Саня рассказал, что летом могила украшена цветами, ни одни туристы не проходят мимо, не проплывают по реке, не посетив могилу.

На медвежьей шкуре устроили маленький “стол”, помянули Володю. Уезжая назад в Кунгуртук, под шпилем в снег закопали три бутылки водки, накрыв их сверху тремя стаканами.

По Енисею, его притокам мы сплавлялись на саликах. Это бревенчатые плоты около 6 метров в длину. Такими плотами с древних времен здесь пользовались охотники. На плоту посередине сооружался “стол”, примерно метр, метр двадцать сантиметров высотой, а в торцах плота по длинному рулевому веслу — гребе. Вещи закреплялись на столе, чтобы не замочить их, так как, когда плот идет по порогам, вода заливает его, пролетает по плоту. Фактически на гребях остается по человеку, а “лишние” люди могут сидеть на столе. Сейчас есть прекрасные надувные плоты, современная экипировка, а тогда мы ходили на саликах.

В ту злополучную поездку у нас была какая — то неоправданная спешка. К тому времени был определенный опыт сплава на таких плотах, что несколько усыпляло бдительность. По возвращению домой у Володи должна была состояться свадьба. Плот построили, но он оказался неудачным. При его загрузке вещами, продуктами, когда на него вставало три человека, он погружался вровень с водой. Ниже по реке нашли хороший сухостой, решили сделать новый плот, а вещи до того места сплавить на этом ”неудачном” плоту. В это время прошли дожди. Уровень воды резко поднялся, река стала более широкой, затопив мели и косы, которые в обычный период были сухими. Сплавляться или переждать, когда река вернется в свое основное русло? К нам подошел небольшой караван из навьюченных оленей. Охотники — тувинцы, которые сопровождали его, советовали дождаться, когда вода спадет. Наши мнения разделились. Володя настаивал, чтобы, не дожидаясь спада воды, сплавить плот до намеченного места. На плоту остались трое, а остальные к тому месту должны были добираться пешком. Моросил небольшой дождь. Перед отъездом в тайгу еще дома купили новые штормовки, которые спереди застегивались на “молнии”. Когда работаешь на гребе, конец весла находится где — то на уровне груди. На воде есть правило: никогда не застегивать рукава, чтобы при необходимости можно было быстро освободиться от куртки. Чтобы дождевая вода не затекала в рукава, вопреки правилу, Володя застегнул их. Ниже река делала крутой поворот направо. Местные жители называют это место “чертов угол”. В том месте на быстрине был большой завал. Все плывущее само по себе выбивалось течением на быстрину, а на пути, как пасть, ждал завал. Если плот не удается с помощью весел направить мимо завала, то существует прием, который называется “оттуриванием”. Если плот зацепился за завал, надо его раскручивать. Он крутится, ударяясь о завал, и, таким образом, его проходит. В тот раз так не получилось, плот зацепился, и течение поставило его на “ребро”. Жана и Бориса, которые были на плоту, сбросило в быстрину, которая шла мимо завала. А Володя попал в быстрину, которая тащит под завал. В таких случаях против воды не пойдешь, надо искать проход под завалом. Володя справился с этим и вынырнул ниже завала. Течение разбило ребят, и они плыли кто где. Вскоре Жан выбрался на берег, зацепившись за лесину рядом с берегом. Чуть ниже выбрался Борис. В это время Борис увидел Володю, который зацепился за корягу. Борис схватил длинную палку и протянул ее Володе. Тот сказал, что не может ее схватить, потому что у него связаны руки. Видно, когда он попал в воду, то хотел освободиться от штормовки, расстегнул “молнию”, а рукава были застегнуты и, когда он сбросил штормовку, она связала ему руки сзади. Борис спешно искал лесину, которой можно было его зацепить. Мгновение, но когда он оглянулся, Володи там уже не было.

Искали весь день, но бесполезно. Встретившиеся геологи предложили поискать с вертолета, который в это время прилетел к ним, но это не дало результата.

На следующий день, как и говорили охотники — тувинцы, река стала в русло. Косы и отмели обнажились, были завалены деревьями, корягами, принесенными паводком. Оставалась одна коса, на которую по нашим расчетам мог выбраться Володя, она находилась на противоположном от нас берегу. Виктор, брат Володи, решил ее обследовать и поплыл через реку. Поиски ничего не дали. Он забрался на ствол огромной сухой лесины, лежавшей на песке, чтобы увеличить обзор, а когда посмотрел с нее вниз, увидел Володю. Он лежал на песке лицом вниз, руки у него были спереди, но связанные штормовкой. Так трагично и нелепо закончилась для Володи эта поездка.

Вернувшись в Кунгуртук, мы попрощались с дядей Саней и в этот же день прилетели в Ырбан. На Сыстыг — Хем мы взяли одного Шарку. Перед уходом я спросил у Лениной мамы: «Почему на улице так много детей с санками?». «Так потеплело, два дня, как – 46°С », – ответила она.

До Тозана добрались днем. Недалеко от свертка дороги из поселка в сторону реки находился магазин. Эти магазины в таежных поселках были по — своему интересны. Там продавалось всё. Длинный прилавок отгораживал продавца от посетителей. За прилавком с одной стороны были выставлены всякие продукты, с другой – одежда, обувь. В центре вдоль стены рядами стояли ружья и винтовки разных моделей и калибров, перед ними лежали пачки с патронами, охотничьи ножи. Рядом стояли широкие таежные лыжи, снегоступы, висели бродни – высокие яловые сапоги с мягкой подошвой, и другой нужный в тайге товар.

Население таежных тувинских поселков занято в основном промыслом, сбором дани с тайги: заготавливает лес, пушнину, лекарственные травы, грибы, ягоды, рыбу; отстреливает рябчиков, тетеревов, глухарей, лосей, косулю и другую дичь, которая потом вывозится и попадает на прилавки специализированных магазинов типа «Лесная быль» по разным городам, по всей стране.

До Сыстыг — Хема оставалось около километра пути. На берегу там стоит 5 — 6 рубленых изб, которые охотники занимают в период промысла.

Шарка, как всегда, бежал чуть впереди нас. Вдруг он остановился, то вглядываясь вперед, то поглядывая на нас. Впереди вдалеке неподвижно стояли три лайки. Они напоминали статуи и смотрели в нашу сторону. Шарка короткими перебежками направился к ним, когда до них оставалось метров 20 — 30, он лег и пополз в их сторону. Лайки не шевелились. Среди них выделялся крупный бежевый кобель, видно вожак. Шарка подполз к ним метра на 3 — 4, повалился на бок и замер. Вожак после некоторой паузы подошел к нему, обнюхал его с носа и хвоста, отошел метра на полтора и стал смотреть в сторону реки. Шарка не шевелился. Этот ритуал проделали и две другие лайки. После этого Шарка резко вскочил и, прижимаясь к снегу, начал носиться кругами. Каждый раз, пробегая мимо лаек, он старался их лизнуть. Вожак после некоторой паузы повернулся и побежал по дороге в сторону реки, за ним отправились две лайки и Шарка, как будто они всегда находились вместе. Они приняли Шарку в свою маленькую стаю.

Я невольно подумал, что лайки, как и их дикие сородичи, всегда стремятся занять в общении между собой лидирующее положение, особенно физически сильные, умные относятся к этому очень ревностно. Право быть вожаком чаще всего доказывается силой, в мелких стычках, в то и в жестоких кровавых драках. У собак, живущих вместе, действует закон “стаи”: каждая знает свое место, а чужака приняли, он должен быть покорным, и Шарка хорошо знал эти правила.

Среди избушек на берегу, около дороги была только одна жилая изба, окруженная высоким деревянным забором с воротами и калиткой. Там жили дед с бабушкой. Дед вышел и после короткого разговора пригласил к себе в дом. Когда мы заходили через калитку, Шарка тоже проскользнул во двор. Лайки начали рычать, беспокоиться, заглядывать во двор в щели. Входить во двор им было запрещено. Все время, пока мы находились у хозяев, собаки не отходили от калитки.

Мы поднялись по ступенькам на крыльцо — навес. Налево был вход в избу, а направо – дверь в большую кладовку.

Накрыли стол, мы достали коробку шоколадных конфет, вино. Ели вареную лосятину. Чай пили с мороженой черникой, которую выставили на стол в большой деревянной чашке. Ягоды накладывали в чашки с горячим чаем, чтобы они оттаяли. Через некоторое время губы у всех почернели от ягод. Мороженую чернику хозяева хранили в кладовке в большой кадушке.

Мы были благодарны хозяевам за гостеприимство. Нам показали избушку, которая лучше подойдет для нас, она находилась рядом с рекой. Мы договорились и купили у хозяев немного мяса – лосятины. Жители таежной Тувы на зиму стараются добыть либо медведя, либо лося – своеобразный “согым”. В кладовке, о которой я говорил, на шестах висело много замороженного мяса. Отрубить нам нужный кусок было непросто, мясо было на таком морозе твердым как камень. Я заметил, что проныра Шарка побывал и в кладовке. Не знаю, где и как он добыл себе маленький кусочек мерзлого мяса, которое грыз, лежа рядом с крыльцом. А за калиткой беспокоились, иногда тихонько рычали собаки.

Поблагодарив еще раз хозяев, направились к выходу из двора. Собаки снаружи забеспокоились еще больше, кружась у калитки. Шарка тоже нервничал и метался. Мы уже вышли из калитки, а Шарка никак не решался. Наконец он выскочил за нами. Все три собаки набросились на него, он, как мог, крутился, отбивался от них. Выбрав момент, Шарка вплотную приблизился к нам, стараясь прижиматься к нашим ногам. Собаки кружили вокруг нас, но трогать Шарку рядом с нами не решались. Когда у калитки мы попытались отогнать от Шарки собак, Леня, его хозяин, сказал, что они его не задавят, они его просто учат уважать и подчиняться своим неписаным собачьим законам.

Вокруг избы, в которую мы пришли, была изгородь из длинных жердей в три ряда. Когда Шарка понял, что эта избушка теперь наша, он стал бегать от столбика к столбику этой изгороди, задрав ногу, на каждом столбике оставляя свою метку. Ночевали мы там четыре ночи.

У Шарки с местными лайками сложились интересные отношения. Когда какая — либо собака забегала за изгородь, Шарка решительно нападал на нее, трепал, а она лишь отбивалась, стараясь выскочить за изгородь. Когда Шарка приближался к избушке хозяев и лайки замечали это, они задавали ему трепку. В нейтральной же зоне или подальше от конфликтных мест лайки и Шарка не проявляли друг к другу враждебности, вели себя так, словно никаких стычек между ними и не было.

Воду мы брали из проруби, рядом с которой лежала пешня и лопата с овальными краями и длинной рукояткой, чтобы выгребать колотый лед из проруби. Несмотря на то, что лунку прикрывали ветками, а сверху насыпали снежную горку, за ночь вода покрывалась льдом сантиметров двадцать толщиной. В начале мы собирались порыбачить на реке. Наловили с помощью стеклянной банки на веревочке, помещая туда кусочки хлеба, мальков, в тухлом заболоченном месте недалеко от избушки, где лед был тонкий, но потом отказались от этой трудоемкой затеи, так как толщина льда на реке местами достигала метр двадцать сантиметров. Стояла по — прежнему безветренная морозная, ясная погода. Снег лежал удивительно чистый, сверкал и искрился своей белизной. Рядом с этим маленьким поселком начинались березняки вперемежку с елками. Дедуля сказал, что там много рябчиков. Мы решили сделать небольшой запас еды. В отличие от темных мрачных ельников березняки были светлыми и прозрачными. В чащах березки сравнительно тонкие и очень высокие, некоторые от снега и мороза согнулись дугой, касаясь верхушками земли.

При охоте на рябчиков нужно быть очень внимательным. Рябчики сидели на деревьях, чаще на еловых лапах, неподвижно. Главное заключалось в том, чтобы их увидеть. Если они взлетали, то надо было засечь направление их полета, они отлетали прямо, никуда не сворачивая на 50 — 100 метров. Охотились успешно, но первых двух подстреленных рябчиков я не нашел. Причину этого я узнал по следам на снегу. Хотя я не видел Шарку, который бегал недалеко от меня, обнаруживая сидящих на ветках деревьев рябчиков, оповещая об этом лаем, подстреленные рябчики исчезали по его вине. Он находил их быстро, отбегал в сторону и там съедал. Насытившись, он стал хорошо работать, находить их и иногда притаскивать нам.

Рябчиков мы обработали, заморозили, и в пути было удобно их использовать. У нас с собой был большой алюминиевый котелок. Когда хотели есть, мы топили в котелке снег, кидали туда каждому по рябчику, подсаливали и через час пища была готова. Интересно и практично на промысле охотники готовят себе пищу. С собой они берут заранее приготовленные пельмени, одни с мясом, другие с рыбой, третьи – с грибами, с вареной картошкой, с ягодой. Замороженные пельмени помещают в холщовые мешочки. Сварил, съел пельмени, запил бульоном, и быстро, и сытно.

Возвращаясь в Ырбан, мы задержались в Тозане у магазина. К нам подошел молодой тувинец, который долго приглядывался к нам. «Меня зовут Николай, не узнаете меня? Мы встречались на Сыстыг — Хеме, когда у вас плот налетел на завал, перевернулся и погиб человек». Лицо парня было изуродовано. Два глубоких шрама наискось проходили по его лицу. Полноса и верхняя губа были порваны. Он объяснил, что в прошлом году из берлоги подняли медведя. В момент выстрела обломился сучок, на который наступил под снегом, и он промахнулся. Медведь подмял его под себя, но он успел воспользоваться ножом, помогли лайки. На спине медведь оставил отметины, порвав ватную и брезентовую куртки своими длинными когтями. Я вспомнил про сапоги — бродни с мягкой яловой подошвой, которые висели в магазине. Эти сапоги не промокают, сверху они под коленями стягиваются ремешками и снег не попадает внутрь, а мягкая подошва позволяет охотнику бесшумно передвигаться и чувствовать под снегом сучки, палки.



Там, у магазина, до меня дошли слова одного из охотников — тувинцев, сказанные несколько лет назад. Увидев у нас большой охотничий нож, он сказал: «На медведя не годится, медведь его выбьет». В случаях, как произошло у Николая, нож должен оставаться в руке охотника: если лезвие ножа длинное, его трудно удержать, может остаться в теле медведя. Когда при охоте на медведя дело доходит до ножа, для нас это почти небылицы, но у таежных охотников иногда так случается и они умеют владеть ножом.

Из Тозана в Ырбан хотели доехать на машине или на санях, но никакого транспорта не нашли, потому что был праздник – 8 Марта. Все, с кем не говорили, были навеселе, тем более, что к празднику в магазин завезли водку. Решили не терять время, хотя день кончался, в Ырбан уйти пешком. Прослышав про это, к нам подошла одна пожилая тувинка и попросила, чтобы мы взяли с собой ее дочь, которая живет и работает в Ырбане в детском саду, утром ей обязательно надо быть на работе. Мы не возражали. Тувинка сунула в руки дочери узелок. Там, как потом выяснилось, были хлеб, мясо и бутылка водки. Нам это вначале показалось несколько странным, но у местных жителей, где зимой стоят такие холода, отношение к водке несколько иное. Всякое бывает и на таком морозе водка может пригодиться не только для внутреннего употребления.

Между Тозаном и Ырбаном у дороги стояла избушка. Там мы сделали привал, затопили печь, согрелись, перекусили и двинулись дальше. Хотя был уже март месяц, никаких признаков весны не наблюдалось. Мороз стоял такой, что, когда снимаешь рукавицу, чтобы закурить, то потом надевать ее не очень удобно, она быстро остывала и казалась картонной. Постоянно приходилось следить за тем, чтобы не подморозить кончик носа и щеки, что происходит незаметно.

До Ырбана добрались благополучно под утро. Натопили баню. Баня была сложена из толстых бревен лиственницы, а полки в парилке сделаны из гладко выструганных толстых березовых досок. В просторном предбаннике весь потолок был увешан березовыми вениками. Напарившись до одури, иногда выбегали, чтобы окунуться в чистый, глубокий снег вокруг бани. На следующий день вылетели в Кызыл, где пришлось заночевать. Мы обратили внимание, что зимой женщины там носят в основном соболиные шапки, а мужчины – беличьи. В гостинице мест не оказалось, холл был забит желающими, у кассы стояла толпа, а на улице свирепствовал мороз. В этой гостинице раньше мы несколько раз останавливались. Нашли администратора, поговорили. На наше счастье, женщина — администратор вспомнила нас, и ту трагедию, когда погиб Володя, и наши сложности, когда на следующий год везли памятник. Три трехметровые секции его не входили в маленький самолет. Нам помогли тогда вертолетчики, которые прилетали к геологам и помогали в поисках Володи. Секции доставили к могиле, прикрепив их под брюхом вертолета.

В гостинице нам поставили в одном из номеров три раскладушки, а на следующий день мы были уже в Алма — Ате.

Впечатлений было много. Потом я часто вспоминал и собак, с которыми там встречался, особенно хитромудрого Шарку.

ПУТЕШЕСТВИЯ НЕ ДЛЯ ВСЕХ

В год собаки

Шальные красавицы

Реки в тайге – это артерии жизни, порой единственные пути сообщения. Есть уголки, куда добраться можно лишь по ним. Все они, каждая по — своему, неповторимы, непредсказуемы, красивы, каждая со своим «характером». Может быть, поэтому они так влекут к себе людей, особенно тех, кто любит путешествовать. Но сплавы по ним требуют специальной подготовки, сбора и анализа информации, не зря говорят: «Не зная броду, не суйся в воду». Каждая река многолика: то тихая и плавная, а то вдруг бешеная, с ревущими, бурлящими порогами, шиверами, водопадами, встречаются участки, которые вообще непроходимы, чаще среди гор и каньонов. А ещё, все реки опасны завалами, которые подстерегают неожиданно, в основном на быстринах. Каждая река требует к себе внимания и уважения, не зря она женского рода.

Хамсара

В июле 1966 года мы нацелились на Саяны, Туву, решили проплыть по Хамсаре, которая впадает в Большой Енисей (Бий — Хем). Первого июля, чистенькие, весёлые, нагруженные неподъёмными рюкзаками, отправлялись мы в неизвестные края. В этой поездке нас пятеро: Володя Колесников, Борис Флёров с супругой Людмилой, по прозвищу «Муха», Аркадий Алексеевич, который старше нас лет на пятнадцать и я. Почему «Муха»? Да потому, что на щеке у неё маленькое родимое пятнышко и в шутку говорили: «Смотри, у тебя на щеке мушка». «Мушка», «Мушка» потом превратилась в «Муху», так и стала она среди своих «Мухой». Люд много, а Муха – одна.

В год собаки
От Алма — Аты до Абакана добирались пять дней. Здесь началась полоса неудач, промыкались весь день на вокзале и только в восемнадцать часов «Икарус» помчал нас в Кызыл. Изумительная дорога через Саяны: сосны, ели, кедры, спиральная дорога над пропастью, море цветов.

До Кызыла, столицы Тувинской республики, добрались поздно вечером. Отсюда до посёлков, разбросанных по тайге, летают маленькие самолёты – двенадцати местные «АН — 2» с матерчатыми крыльями, и вот мы уже летим в Хамсару. Пассажиры: пятеро мужчин, три женщины и две свиньи, которые визгом заявили о себе при погрузке и в полёте напоминали похрюкиванием и специфическим запахом.

Какая панорама! Горы, кругом горы, бесчисленное множество озёр. И вот – Хамсара! Три десятка домов, аэропорт – «картофельное поле». Зато кругом такая красотища и люди здесь хорошие. Чем дальше от цивилизации, тем люди менее издёрганы, добрее и умеют ценить себе подобных. Вначале, из — за фотоаппаратов и кинокамеры, нас приняли за «Мосфильм», но особенно никто не удивился нашему появлению. Оказалось, что здесь кроме нас бродит немало туристов. Голодные, грязные, обросшие бродят они в поисках пищи. Спустились к реке. Здесь впервые окунулись в холодную, шальную красавицу Хамсару, а Мухе, если точнее, удалось зайти в неё до колен, и она с воплем выскочила обратно: «Холодна, чертовка! У нас, на Дону, в ноябре и то, наверное, теплее». Местный лодочник (лодки здесь, как пироги у дикарей, только с современными моторами) подбросил нас вверх по течению, километров пятнадцать. Здесь мы и выбрали свою первую стоянку: первый костёр, суп из концентратов, первая ночь в тайге. Долго не ложились спать. Любовались рекой, звёздами. Приятно, когда твои задумки начинают осуществляться. Мы с Володей, ещё учась в университете, мечтали о сплавах на плотах. Сразу же после окончания университета – наш первый плот, первый сплав по Чарыну, по Или. В 1962 году сплавились на лодках по реке Бия, притоку Иртыша (Алтай) вместе с нашим другом Флёровым Борисом и Мухой. Перед той поездкой всё гадали, брать её или не брать, всё — таки женщина, а риск есть и немалый. Впоследствии она стала неизменным участником почти всех поездок.

И вот Хамсара, о встрече с которой мы мечтали, так её ждали и готовились к ней. Река Хамсара является как бы продолжением реки Дотот, которая впадает в протоку, соединяющую горные озёра Устю — Дэрлиг — Холь и Алды — Дэрлиг — Холь, из нижнего озера и берёт начало Хамсара. Пять километров от места впадения в протоку, Дотот падает с шестнадцатиметрового живописного водопада в «Дототскую трубу» – глубокий каньон с отвесными скалами. Каньон тянется около двух километров и кончается восьмиметровым водопадом. Двадцать пять километров ниже озера, относительно спокойная Хамсара падает с пятиметрового Хамсаринского водопада. В этом месте по правому берегу проложена деревянная дорога для перетаскивания моторных лодок. Ниже по течению, до села Хамсара имеются мощные шиверы с метровыми валами, но водопадов нет. Поскольку мы сплавлялись по рекам на бревенчатых плотах — саликах, то и наметили начало своего сплава недалеко от села Хамсара, так как обносить такой плот мимо непроходимых участков просто невозможно.

6 июля.

С утра ушли валить лес для плота, а Муха пока – бессменный дежурный. Но здесь в лесу хозяйственные заботы не так обременительны. Пришли на обед. Борис принёс Мухе цветочков, и снова в лес. Вечером – первая рыбалка. Первого хариуса поймал Аркадий Алексеевич. Борис с Мухой пытались рыбачить, но не поймали ничего. Зато мы с Володей – девятнадцать штук. Вечером отметили день моего рождения. Под стопарик ели жареного хариуса, он не только очень красивая, но и вкусная рыбка.

Мы с Володей взяли спиннинги и отправились к реке. Сидя на берегу Хамсары, после выпитых чарок немного размечтались:

— Давай приедем сюда осенью, когда откроется охота.

— Я тоже иногда подумываю о такой поездке, – ответил он, накручивая катушку спиннинга.

— Очень хочется побывать в тайге осенью, увидеть её изнутри, повстречать её обитателей, я просто мечтаю об этом.

— Это было бы здорово, бог даст, может такая поездка и получится, а сейчас надо быстрее построить плот, – задумчиво глядя на воду, сказал Володя.

— Да, надо спешить, пока погода балует нас солнечными днями, пойдём — ка лучше спать, завтра встать надо пораньше.

В год собаки
С Володей мы учились в университете на биофаке в одной группе. И у него, и у меня были охотничьи собаки, и мы часто ездили на охоту, дружили и были неразлучны. Вдвоём нам было всегда интересно, было о чём поговорить, поделиться идеями, обсудить какие — либо проблемы. Иногда на экзамен мы приходили с рюкзаками и собаками, старались сдавать первыми. Собаки сидели рядом с рюкзаками в коридоре и ждали, когда мы покончим с очередным экзаменом. После сдачи сразу же уезжали в горы, где Володин отец работал лесничим. Обычно завьючивали лошадь и вес день бродили по горам, а на следующий день возвращались в город, готовились к следующему экзамену. Занимались часто вместе. В нашей группе было тринадцать человек (кроме меня и Володи – остальные девчонки), и часто вся группа все экзамены сдавала на «отлично», по крайней мере, троек в группе не было, кто — то из преподавателей окрестил её «чёртовой дюжиной».

После окончания университета он сразу же поступил в аспирантуру и через пять лет первый из группы защитил кандидатскую диссертацию. Аркадий Алексеевич был у него руководителем, но с ним у нас сложились дружеские отношения. Он был высокий, стройный, не был охотником, но любил побывать с нами на природе, поговорить, пообщаться с нашей «бродячей» компанией.

7 июля.

Сегодня встали рано, все искусаны комарами, начали обрастать щетиной и опять ушли в лес на целый день, а в лагере, как всегда, осталась Муха.

Хорошо в лесу, рядом шумит Хамсара, дров сколько хочешь! Муха говорит, что целый день жгла костёр, с ним как — то веселее, от него веет теплом, уютом. Под вечер собрались тучи, гром, молния, пошёл дождь, говорит, что ей было страшно, но вот показались мы (плыли на четырёх брёвнах) и сразу страх прошёл. Я попросил у Бориса аптечку, слегка поранил руку. Борис, голубоглазый здоровячок с покатыми плечами, отвечал за аптечку и спиртное, не зря он окончил фармацевтический факультет мединститута (у него и сейчас есть свой аптечный киоск). Его хобби – дача, горные лыжи, сплавы по рекам. Вся его семья освоила горные лыжи, и в сезон каждое воскресенье их можно было встретить на Чимбулаке.

Рыбу ловить не стали шёл дождь. Один Володя остался верен до конца своим хариусам, в результате – восемь штук.

8 июля.

Варили первую уху из хариусов, хороша! Строили плот. Приходила к нам на «верфь» Муха, сказала, что трудимся мы как «папы Карлы», а с ней произошёл такой казус: «Сижу, чищу рыбу. Вдруг к реке спускается волк. Сижу полумёртвая от страха. Хорошо, что вы далеко ещё не ушли и восстановили мои силы криком: «Гони, а то жратву пожрёт!» Оказалось, что это обыкновенная собака бродячих туристов. Однако, страху я натерпелась…бр…». Сейчас наверняка сидит на бугорке и ждёт, скоро мы должны придти и принести ей цветы (мы это делали регулярно).

В год собаки

На следующий день Муха поймала первого хариуса, была в восторге: «До чего же увлекательное занятие – охота на хариуса. Вода прозрачная, видно, как он подплывает, как бросается на наживку, и… рыба твоя, тащи. Удивительная рыбка – хариус, нежная, чистая, красивая. Минут через семь — десять, как вытащишь её из воды, засыпает». Ходила гордая, в приподнятом настроении. Мы научились ловить хариусов каждый день по пятнадцать — двадцать штук. Каждый день у нас уха, рыба жареная, спирт. Муха котируется как непревзойдённый повар, грозимся сделать бессменным.

10 июля.

Хорошо в тайге. Такой воздух, что не надышишься, пахнет хвоёй, цветами, а у реки он особенный, насыщен прохладой и свежестью. Привыкли мы к этому месту, и уезжать не хочется. Плот уже почти готов, завтра отплываем. Нас ждут новые места, приключения и много, много интересного. Сегодня делали первые «морские» шаги – перегнали плот от места «стройки» к нашему «шалашу». Наверное, все почувствовали, что с водой шутки плохи, да и «матросы» пока не тренированы, изучали берег, реку. Мы с Володей держались более уверенно, у нас с ним уже был определённый опыт сплава.

В год собаки

На следующий день достраивали плот, в центре настил, высотой метр восемьдесят сантиметров с лесенкой. Ну и махину отгрохали! Такого плота, наверняка, не видела ещё ни Хамсара, ни Енисей. Мы каждый день купаемся, Муха говорит, что не может идти на такое смертоубийство, пониже надеется, что будет теплее, там и начнёт. Кончился хлеб, и Муха приятно всех удивила – испекла лепёшку из манки. После полудня двинулись в путь, в первый, короткий до села Хамсара, предварительно залив угли костра водой. Остановились на чудесной поляне, среди моря самых разнообразных цветов: здесь и синие, похожие на ромашки, красные, напоминающие розы, оранжевые, похожие на маленький пион, жёлтые, голубые, всякие, всякие. Какая красота! Хочешь, не хочешь, а приходится часто повторять это слово. Вообще, говоря о природе, не приходится утрировать, она прекрасна без прикрас. И деревья здесь – великаны, толстые, толстые. Мы еле обхватили одно втроём, и одновременно, полчища комаров, портят нам эту красоту. А здесь их особенно много, сырое место. Ходили в посёлок за продуктами, пробирались через болото как белорусские партизаны, прощупывая путь впереди себя палками.

12 июня.

Наконец — то поплыли. Как приятно припекает солнышко. Муха сидит на настиле, загорает, а мимо плывут берега да какие изумительные! Прошли первые препятствия. Они небольшие, но первые, и поэтому трудные. Видели чей — то разбитый плот, он так жалобно лежал на камнях. А где же неудачники! Видно строят другой, хорошо, если так.

Хамсара за селом – широкая, полноводная и спокойная. Примерно через десять километров её первый порог – «Круглый». Он представляет собой полуметровый пологий слив среди валунов, а два километра ниже – порог «Куцый». Высадились на берег, осмотрелись, как пройти. А валы порядочные. Закусили солёной рыбкой, попили водички. Небольшая тренировка, привязка вещей и… Да, и тревожно, и красиво. Смотришь на кипящую воду, на волны и сердце замирает от восхищения. Когда проходишь валы, вода летит через плот, достаёт до колен, всё вокруг пенится, шумит. Камни уже позади, вокруг только пена, взлёты, падения, но всё это уже не опасно, можно спокойно смотреть, как тебя вносит в яму, выбрасывает из неё и всё. Дальше уже – тишина, удовлетворение, стук вёсел, направляющих плот в нужное русло. Всё — таки увлекательно такое путешествие. Остановились на рыбном месте. Выловили десять огромных хариусов, весом около килограмма каждый.

13 июля.

Ну и денёк сегодня. Вчера вечером реши спать на настиле. Всё ходили, вздыхали, что обвалимся, но пришла ночь, захотелось спать и, отбросив все сомнения, мы улеглись на настиле. Вдруг, среди ночи, грохот, шум, в общем, «варфаломеевская ночь». Мы летим вниз головой, следом кастрюли, кеды, фотоаппараты и прочее. Пришли в себя, уже стоя по колено в воде, вокруг уплывали вещи… Мы разразились таким хохотом, что еле смогли дышать, а нам ли было смеяться. С нас, ещё сонных, стекала вода. Одеяла, все вещи были мокрые, а вокруг холодная ночь. Корчась от смеха, волокли мы мокрые вещи к догорающему костру. Всю ночь раздавались стоны, охи и смех.

Половина этого дня была грустная. Решили убрать сломанный настил. Были «за» и «против», страсти разгорались, но настил всё — таки убрали в целях безопасности. Наконец, порешили сделать два: один внизу, для вещей, другой – вверху, для комфорта. Это решение успокоило всех. Да нам и нельзя было волноваться – впереди нас ждал порог «Рябой». Вот и он, касатик! Остановились. Ну и порожек! Гряда камней тянется на полтора километра. Долго совещались, как пройти. Приняли решение, но, вдруг, неожиданное препятствие и плот сел на камень. Толкали мы его часа четыре и, наконец, когда силы были уже на исходе, столкнули плот с проклятого камня и – головой в порог. Да, достался он нам тяжело, «Куцый» рядом с ним был ничто. Нас понесло. Плот корёжило, бросало на камни, как пушинку, гнуло пополам, задняя гребля сломалась, стойки все расшатались. Да и не мудрено. Не успеешь сесть на один камень, как вот уже второй, а вокруг пенится, бурлит вода! А камням нет и нет конца, от их мелькания даже рябит в глазах. Но наш плот – молодчина (хвала строителям), выдержал все испытания, а они были на этот раз нелёгкие. Жаль, что не удалось снять кадры, которые были бы аховые: бурлит, кипит вода, мелькают камни, напряжённые лица гребцов, растерянные, напуганные – потребителей, ухватившихся за шатающиеся стойки. Ну, вот всё позади, после адского напряжения, шума воды, скрежета брёвен наступила тишина. Вода необыкновенно тихая, вокруг такая красота, что дух захватывает. Остановились на удобном берегу. После трудового дня плотно выпили, закусили и пошли воспоминания. Все остались довольны собой: Муху хвалили за храбрость, гребцов – за спокойствие и отвагу, а плот – за прочность и выносливость.

В год собаки

Обсуждая прохождение шивер и порогов, пришли к выводу, что надо усилить плавучесть плота надувными машинными камерами, привязав их на брюхо плота по периметру. В дальнейших сплавах мы так и делали. Довольные всем на свете, возбуждённые одержанной победой, легли спать.

В год собаки

Наутро ремонтировали плот, а Муха бродила, собирала цветы. Какие места, ну, просто невозможно описать эти поляны изумрудной зелени, стройных берёз и везде цветы, цветы… А аромат! Воздух просто пьянит, пахнет мёдом, фиалкой, чем — то ещё сладким, ароматным. Ну, как это опишешь! Это надо вдохнуть поглубже, чтобы запомнить на всю жизнь.

Но вот ремонт уже закончен, вещи собраны, на плоту – роскошный букет цветов. Мы плывём. Сегодняшний день, словно противоположность вчерашнему, солнечный, райский. Вода тихая, тихая. Берега сказочные: скалы, море тайги сменяется полянами, от которых не оторвёшь глаз. Хамсара оказалась богатой не только красотой, но и дичью. Уток – тьма, но их не стреляли, они плавали с утятами. А утята! Такие уж они смешные, жалкие, хорошенькие. Плывём, загораем, бьём оводов, кушаем хариуса копчёного собственного приготовления, суп пшённый, любуемся берегами. На левом берегу увидели чудесный залив, словно сама сказка пришла к нам из далёкого милого детства! Вода будто замерла по воле волшебника. Над водой склонились тихие берега. Вдруг сильный всплеск нарушил тишину. И постоянно мы были заворожены этим сказочным миром, что ничуть не усомнились, что это какое — то громадное существо. Быстро собрали снасть, бредень, спиннинги, подплыли к берегу и бегом к озеру. Нас подстёгивал всё время повторяющийся сильный всплеск. Но оказалось всё более прозаично. Озеро было битком набито мелкой рыбой, и она стайками выпрыгивала на поверхность, видимо, спасаясь от тайменя. И пошла ловля! За четыре захода наловили полмешка чебака. Теперь у нас будет солёная рыба. Жаль было покидать это чудесное местечко, оно осталось таким же сказочным, только чудовища не было там, да стало на полмешка меньше рыбы!

В год собаки
Да, денёк сегодня удачный. Володя поймал на спиннинг ленка на килограмм весу и хариуса, Борис тоже хариуса.

Наш плот выглядит совсем не по — туристски: сушится бельё, висит рыба в мешке, рыба на верёвочке, привязанная к бревну – живая. Недавно про нас сказали: «Отец с матерью и три сына».

15 июля.

Погода сегодня испортилась, дождь, холодно, а до этого баловала, но время не ждёт, плывём под дождём, правда, мелким. Сегодня нам предстоит пройти Кужи — Хемскую шиверу, в которую входят «Большой порог», «Щёки». (На многих реках, притоках Енисея есть «Большой порог», на Хамсаре тоже. Но самый известный, легендарный порог – это на самом Енисее). Все «матросики» на месте, дозорные на лестнице и на настиле. Места изумительные. Володя изрёк: «Смотрите, запоминайте, такого больше не будет». И, действительно, такую красоту увидеть суждено не каждому и нечасто. Муха, как всегда, сидит на настиле, смотрит по сторонам и, как призналась потом, думает: «Какая я всё — таки счастливая. Ведь моя жизнь могла сложиться так, что не увидела бы я такой красоты, да и не знала бы, что она такая неповторимая существует».

Вот и предвестники порога – шиверы. Наверное поэтому и назвали «Большой порог», что шиверы тянутся три километра до порога и семь – после. Этот порог после «Рябого» показался не очень сложным. Правда, камни были довольно часто, но их проплыли умело. Зато «Щёки» впечатляют! Валы больше метра, шум, грохот! Река бьётся между двух отвесных скал, и в этом кипящем море воды ныряет, борется наш «умница» — плот. А дальше шиверы семь километров, но нам они уже не страшны. Что река для нас после полутораметровых валов «Щёк»! Идёт дождик, решили пристать. Да, стоит отметить, Вова поймал большего ленка, килограмма на 2 — 2,5. Сварили чудесную уху из ленков, просто объедение. Аркадий Алексеевич танцевал, Борис играл на гитаре, все веселились от души. Хороша уха со спиртом! А дождь, однако, не стихает. Ночевали на сопке, идея Аркадия Алексеевича. Еле вскарабкались наверх с вещами. Нас подгоняло предположение Аркадия Алексеевича, что комаров наверху нет. Но их там оказалось столько, что, пожалуй, не было ни на одной стоянке. Но вот горит костёр и нам уже ничего не страшно: ни комары, ни дождь, ни холод. Поднялся к нам на огонёк охотник – «Шалопай». Договорились насчёт шкур. Если осуществимо, то есть возможность заполучить медвежью и рысью шкуры. Ну, посмотрим.

16 июля.

Дождь нас не покидает, противно моросит. Правда, мы всё равно плывём, поём, любуемся берегами, но лучше, если б его не было. Встретились с «Шалопаем», он что — то вёз в Ырбан. Отдавал нам рыбу в благодарность за вчерашнее угощение, но мы не взяли. А дождь идёт! Причалились. Костёр, уха, тепло заставили нас забыть дневные невзгоды. Всё хорошо, мы довольны. В палатке чудесно: тепло, мягко, нет комаров. Недалеко уже до места впадения Хамсары в Бий — Хем, а там рукой подать до Ырбана. Дождя нет, греет солнышко, берега красивые, всё чудесно! Через четыре дня будем в Кызыле. Между Ырбаном и Кызылом нам предстоит пройти самое грозное препятствие – Хутинский порог, но это всё впереди.

Да, человек, может быть, существо и совершенное, но очень уж хлипкое в этом огромном, полном неожиданностей, но всё же чудесном мире. Мы, пятеро образованных, считающих себя умными, людей не смогли предотвратить катастрофу, которая случилась с нами так уж нелепо, что в неё трудно поверить. Главное она прервала наше путешествие, о котором мы столько мечтали, которое по сути дела, только началось. Это самое грустное. а случилось это так… Позади уже все опасности, даже «катушки» уже прошли. Решили устроить ленч. Успокоенные тем, что дальше всё должно быть гладко, ровно, спокойно, уверенные в том, что часа через три будем в Ырбане, решили выпить по «маленькой», что раньше на воде не делали. Это нас и погубило. Теперь мы на всю жизнь запомнили, что шутки на воде, да ещё сибирской – плохи. Мы сейчас же умудрились сесть на мель, хотя это было и трудно сделать: река вокруг широкая, бурная, глубокая. С меляка мы слезли удачно и быстро. С криком радости поплыли дальше. Опять начал моросить дождь. Да, этому видно суждено было случиться, иначе трудно объяснить, как мы могли попасть в этот проклятый завал. Заметили его слишком поздно. Пока советовались, куда идти, в левую или в правую сторону, попали на завал. Когда поняли опасность, было уже поздно. Удар, скрежет плота и крик Володи: «Все на правый борт!» – и мы в воде. Когда выкарабкались на завал, плот лежал на боку, вещи исчезли. И словно в насмешку река выбросила нам одни концентраты, да утешила нас одеялами и Мухиной косметикой. Всё, всё утонуло! Жаль плёнок – памяти о нашем путешествии. И вот стоим мы на завале, рядом вонючая, дохлая кобыла. Дождь не моросит, а хлещет. Мы, промокшие до нитки, лязгая зубами от холода, грустно смотрим на свой утонувший плот.

Первым решением было – спасать барахло и плот. Но, увы! Попытки наши были тщетны. Вода наказала нас за беспечность. Утонуло много вещей, которых нам было жалко: кинокамера, фотоаппарат, ружьё, бредень, спиннинги, палатка, плавки, купальник, кеды и т.д. и т.д. Больше всего было жаль, что путешествие прервалось так внезапно, глупо, рано. Хотя б ещё недельку, чтоб мы насытились местной красотой, свободой, воздухом, всеми чудесами, что нас окружали. Но факт есть факт. Мы стоим мокрые, холодные, печальные, но не унывающие, на вонючем, мокром, противном завале.

Но мир не без добрых людей. Подплыли две лодки. Попытались общими усилиями ещё раз спасти что — нибудь, но, увы! Погрузили нас с концентратами и одеялами на лодки, и повезли в Ырбан, в который мы мечтали приплыть с победоносным видом, но получилось довольно жалким. И, наконец, долгожданный Ырбан. Мы вылазим на берег оборванные, синие от холода, жалкие, но улыбающиеся. Нас душил какой — то нервный, неестественный смех. Нас смешил наш оборванный вид, то, что Муха с Аркадием Алексеевичем разуты; что Аркадий Алексеевич похож на старую бабку, а держится как принц Гамлет; что утонула кинокамера, ха — ха! Ружьё, ха — ха!

Да, конец уникальный! Затонули, утонули, потопили и прочее. Завал, завал! Откуда ты взялся на наши головы! Неужели конец путешествию? Это самое страшное! Но придётся говорить: « Прощайте чудесные, неповторимые места, леса, горы!» Но не плакать же нам было, в конце концов. Нас согревала забота незнакомых нам людей. Здесь был «Шалопай», наш знакомый охотник. Он молча разжёг нам костёр, и мы хоть немного согрелись. А Павла, который вёз нас на лодке, мы не забудем никогда. Так уж чутко, по — человечески душевно он к нам отнёсся. Сбегал домой за мотоциклом, привёз Мухе тулуп, обувь и умчал её по Ырбану прямо в баню. После бани Муха повеселела: «Нет худа без добра! Первый раз в жизни я парилась в настоящей сибирской бане. Боже, как она была мне кстати. Редко испытываешь такое блаженство, как я, поливая себя горячей водой, сидя на горячей полке. Всю жизнь буду благодарна Павлу и его матери, приютивших нас».

Вот уже напарились и мы, сидим в сибирской бревенчатой избе, рядом шумит тайга, мы пьём вкусное молоко, едим редиску и предаёмся воспоминаниям. Теперь говорить обо всём легче, мы смирились с утратой вещей.

Этот случай помог извлечь нам два урока на будущие путешествия: нельзя терять бдительность ни на минуту, тем более, пить на воде.

На всю жизнь: нельзя жить ради вещей, иначе проживёшь жизнь зря. Надо от жизни брать как можно больше хорошего, чтоб не в вещах был смысл жизни, а в том прекрасном, интересном, что ты успеешь узнать, увидеть, прочувствовать. Это уж не уплывёт, не пропадёт, не сгорит, а останется с человеком до самой смерти. И главный девиз жизни: «Не унывать никогда!»

18 июля.

Наш добрый, чудесный спасатель Павел заботится о нас целый день. Пришёл с работы рано, накормил, напоил. Возит на машине целый день, то в аэропорт, то на пристань. Погода нелётная, самолёта нет. Договорились, чтобы подвёз катер до Кызыла. Приехали на пристань, но катер почему — то ушёл раньше обещанных четырнадцати часов. Какой — то пьяный мужик на моторной лодке взялся догнать наш катер, и начались наши злоключения.

Догнали катер, но оказалось, что он едет обратно в Ырбан, плот, который он вёз, оказался бракованный. И сидим мы на катере, и плывём назад в Ырбан. Действительно, судьба смеётся над нами. Погода прояснилась, летит из Кызыла самолёт, который должен был забрать нас, а мы, как дураки, трясёмся на катере, и, может быть, к утру доберёмся до Ырбана. Что ждёт нас? Но мы не унываем. Чувствуем себя как дома. Развесили одеяла, едим сало, пьём молоко (спасибо Павлу!).

На пристани нас ждёт верный Павел. Он не поехал на работу и ждёт нас. Мы стоим на барже, ждём своей участи. Мимо проплыли знакомые туристы на надувных лодках (те самые, что ехали с нами в автобусе). Мы даже не подошли к ним, хотя они и приветствовали нас. Мы завидовали им. Завидовали, что они плывут, а мы…

Сели мы в машину нашего милого Павла и в аэропорт. Ждали до самого вечера, пока прилетит наш самолёт. С нами Павел с матерью, не отходили от нас ни на шаг. Распили прощальную бутылочку. Жаль расставаться с хорошими людьми, но нам надо в путь.

Летим над Енисеем. Володя показывает на Хутинский порог, который нам так и не удалось проплыть. Снова мы в Кызыле, но теперь уже без надежд, без ожидания чего — то интересного, необыкновенного. Бродим по ночному Кызылу в поисках пристанища. Оборванные, грязные двинулись мы с мешками в центральную гостиницу. Впереди всех Володя нёс на плечах огромный мешок. Свободных мест не оказалось. Мы улеглись прямо на полу современной гостиницы среди ковров и подвесных горшочков с цветами, привычно раскинув свой шатёр.

19 июля.

Здесь группа распалась. Мухе с Борисом – в Абакан и далее в Ростов, а мы улетаем раньше в Алма — Ату. Жаль было расставаться, но всё когда — то кончается. Да, не суждено было нам пройти весь намеченный маршрут, но всё равно остались прекрасные воспоминания о реке, о людях, живущих там, об этом удивительном по красоте и богатству природы уголке Саянской земли.

Витим (Угрюм — река)

По телевизору шёл фильм «Угрюм — река». После просмотра очередной серии, где Ибрагим, сидя в лодке, на Угрюм — реке читал, рвал и бросал в воду письма, адресованные Прошке, неожиданно пришла идея побывать в этих местах, сплавиться по реке Витим (Угрюм — река), своими глазами увидеть, прочувствовать на себе этот загадочный для нас таёжный край.

Витим – одна из самых больших рек Восточной Сибири. Он протекает севернее Байкала, начинается на склонах Икатского хребта, огромной дугой охватывает с востока Витимское плоскогорье и, перерезав Южно — Муйский и Северо — Муйский хребты, впадает в Лену. В отличие от многих таёжных рек он судоходен, хотя встречаются очень сложные препятствия, и многое зависит от уровня воды, который часто быстро и значительно меняется. Например, ниже левого притока – Парама, находится непроходимый для туристских судов Парамский порог. Река с невероятной силой бьёт в утёс левого берега, образовав гигантские валы, высотой более трёх метров, наваливается на скалы правого берега. Баржи через Парамский порог проводят катера, которые благодаря силе моторов успевают пересечь струю и миновать валы в центре. В этом месте имеется обнос по берегу (два — десять километров), по тропе.

Интересно, ниже Парамского порога необычное препятствие. Витим разделяется на две протоки. В конце левой – расположено уникальное препятствие: Венчальное улово – два огромных крутящихся в разные стороны водоворота со встречным течением, диаметр левого, более мощного, около двухсот метров. Рассказывают, что плоты или безмоторные большие лодки могут сутками крутиться в этих уловах. В большую воду, при подъёме уровня воды, улова начинает клокотать и временами горбом вспучивать воду там, где только что была воронка. Венчальное улово можно миновать по маловодной правой протоке. Конечно, по Витиму имеется много шивер, порогов, но, когда уровень воды высок, они проходимы. В низовьях реки интересен город Бодайбо, который в середине девятнадцатого века был столицей огромного золотоносного района. Здесь появилась одна из первых в России железных дорог, одна из первых гидроэлектростанций. В районе посёлков Неляты и Усть — Муя, Витим пересекает трасса БАМа.

В год собаки

Рекомендуют начинать сплав от села Романовка, куда можно добраться автобусом или самолётом из Читы или Улан — Удэ.

И вот 22 июля 1972 года мы вылетели из Алма — Аты и уже в Чите. Грузим свои неподъёмные вещи в такси и с помощью чересчур разговорчивого таксиста заочно знакомимся с Читой. Что мы только не узнали за десять минут, пока он нас вёз. Что он соболей стреляет как куропаток, что здесь навалом в магазинах японских зонтиков и курток и вообще, что это не Чита вовсе, а второй Ленинград и т.д.

Мы в этом сами вскоре убедились, как только увидели возле вокзала трубу, почти с «Авроры». Устроились удачно в гостинице «Забайкалье». Купили билеты на автобус до села Романовка и отправились шляться по Чите. Нас четверо: мы с Филиппычем – за матросов, Бориса назначили капитаном, а Муха – младший матрос. Раскололи нашего жмота — капитана на колоду карт (два рубля). Вечером в вестибюле гостиницы обучали Филиппыча игре в «Кинга» и посмотрели по телевизору «Остров сокровищ».

23 июля.

Сегодня воскресенье. В ожидании автобуса бродили по Чите, заглянули даже на речку Читинку. Купили калачей и в пятнадцать часов сели в автобус. До Романовки ехали долго, часов семь. Места красивые. Наконец, долгожданная Романовка. Село довольно большое, есть магазины, так что купили почти всё, что нам надо. Водитель довёз нас до чудесного местечка: сосны, рядом река, поляна, разукрашенная разными цветами и, главное, лесопилка под рукой. Это нас устраивало больше всего, так как в Романовке лес для плота найти трудно.

И вот первая ночёвка в палатке. Отметили первый день на природе, искупались в Угрюм — реке, поужинали и спать. Ура! Ура! Ура! Мы на Угрюм — реке. Столько здесь ромашек на берегу, да такие крупные, а река довольно быстрая, впечатляет.

24 июля.

С утра пошли в деревню за продуктами, оставив капитана приводить лагерь в порядок. Купили кое — какие продукты и, взяв с боем четыре булки хлеба, пошли искать магазин геологов. Дорога туда очень красивая, молодой ельник, запах пьянящий, но любоваться некогда, времени нет, магазин скоро закроется, надо спешить. Да, магазин стоит того, чтобы его так долго и сложно искать. Здесь есть всё, что нам надо, даже сухое молоко и маринованная фасоль. Набрали всего, нагрузились, как индийские слоны и вернулись в «дом родной».

Стали усиленно строить плот, таская с лесопилки всё, что надо и даже больше. Плот будет из сплошного фондового материала. Нам усиленно помогают местные мальчишки, надувают машинные камеры, шныряют между вещей, всё трогают, щупают, одним словом, мальчишки. После сплава по Хамсаре мы стали усиливать плавучесть плотов надутыми камерами, подвязывая их под плот по периметру. Камеры также смягчают удары плота о камни при прохождении шивер и порогов.

25 июля.

Встали почти в пять часов утра, дел навалом, хочется скорее построить плот и скорее отплыть от этой деревни, где нас постоянно кто — то навещает, в основном какие — то алкаши, у которых на уме одно желание – выпить.

Мы торопимся, трудимся в поте лица, не успеваем таскать доски с лесопилки. Взяли документы на лесоматериал, заплатили во избежание непредвиденных обстоятельств. Муха одна ходила в село, скупала у жителей куриные яйца, притащила целый рюкзак продуктов. Строительные работы идут к завершению, во что бы то ни стало надо сегодня отплыть. И вот долгожданный миг настал! Грузим свой неподъёмный груз, садимся сами, наш плот довольно сильно погружается в воду, но в пределах нормы и отплываем. Это всегда волнующие минуты, предвкушение встреч с чем — то новым, интересным, неожиданным, а порой и опасным. Отплыли в девятнадцать часов, довольно поздно. Здесь разница с московским временем пять часов. Проплыли совсем немного, только бы скрылась деревня, и остановились на ночлег. Место выбрали удачное на разукрашенной цветами поляне, посредине которой росла огромная одинокая сосна, под ней и разбили лагерь. Всю ночь шёл дождь.

26 июля.

Ох, какой сегодня льёт дождь, хлещет седой пеленой, кажется, что таких дождей и не видели. Над плотом у нас натянута плёнка, которая нас спасает и мы почти сухие. Дождь прекратился также внезапно, как и начался.

В год собаки

На следующий день с утра поддули камеры и снова в путь. Река довольно спокойная, изредка попадаются шиверы. Матрос Филиппыч довольно сильно «обнаглел», запросто проходит шиверы и даже недоволен, когда у нас на Витиме спокойные места. Плывём, играем в карты, мелькают берега, скалы, тайга, поляны цветов. Не радует только отсутствие рыбы, дичи, тайга какая — то мёртвая. Даже птиц нет, и рыба вечерами не плещется – тишина, только шум реки. Бросаем с помощью спиннинга блесну. Но, увы. А так хочется рыбы, надоели уже консервы, но может у нас ещё всё впереди. Невольно вспоминается старик из замечательной повести Эрнеста Хемингуэя «Старик и море», который восемьдесят пять дней безрезультатно выходил в море, прежде чем поймал свою громадную меч — рыбу. Надеемся, что удача не обойдёт нас, надо ждать свой счастливый день.

Тайга вокруг Витима отличается от енисейской. Очевидно, сказывается близкая от поверхности многолетняя мерзлота и маломощный почвенный покров над скальными породами, деревья не такие мощные. Здесь преобладает лиственница, затем по степени распространения стоит сосна, в основном на песчаных почвах, где образует большие массивы, далее ель, кедр встречается намного реже. Повсеместно растёт берёза, тополь, осина, ольха. Енисейская тайга слагается в основном из кедра, затем сосны, ели, лиственницы, пихты, берёз, осин и т.д., выглядит намного богаче. И дожди на Витиме в основном сильные, грозовые ливни. В тайге много грибов: белых, подберёзовиков, подосиновиков и других, но при сплавах по рекам из — за нехватки времени нет возможности насладиться их сбором.

Опять ночлег. Остановились на красивой поляне, посередине которой четыре стройные берёзки, словно близнецы. Вечерами стала появляться мошка, такая гадость, мало того, что кусается, но ещё забирается под одежду и раздражает, ползая по телу. Сидя у костра, дымок которого пахнет смолой, тайгой, распили бутылочку сухого вина, каждый думал о своём, а берёзки хороши, и ночь, и река, и поляна!

28 июля, пятница.

Погода сегодня хорошая, весь день светит солнце. Мы плывём, загораем, купаемся, вода тёплая, ныряем прямо с плота и в одежде, и в купальниках. Всё время за «крутым левым поворотом» попадаются шиверы. Мы проходим их запросто, без особого труда, так даже интереснее и ждём самую страшную – Курлуктинскую, которая расположена перед впадением правого притока – Конды, и шиверы, под общим названием «Шипишки», которые начинаются за пятнадцать километров от посёлка Бугарихта и тянутся пятьдесят километров. Остановились, ходили высоко в горы за соснами для вёсел. Сделали мачту с флагом для капитана, теперь у нас настоящий плот. По этому случаю устроили банкет, и это знаменательное событие засняли на плёнку. Ищем место для стоянки, а за нами по пятам, неумолимо преследуя нас, идут тучи, грозя нам сильным проливным дождём. Успеваем разбить палатку на ровном песчаном берегу, и тут нас настигает проливной дождь, но он нам уже не страшен.

29 июля, суббота.

Чудесный день, солнце светит, как в Ташкенте. Нашли способ борьбы с оводами, которых здесь тьма: прыскаем в них «Тайгой». Купаемся, не хочется даже вылезать из воды. А Борис периодически скатывается с плота, в чём одет. Плавал к берегу, к роднику пить чистую холодную воду.

Сегодня мы поняли, что такое настоящие шиверы. До этого были просто «семечки», а сегодня проплываем те самые, с названиями, с именами. По берегам валяются разбитые катера и баржи, а чаще – плоты.

На таких шиверах по — настоящему страшно. Волны бесятся и пенятся, камней столько, что просто ужас. Бедный капитан даже теряется, мимо какого пройти, а в какой врюхаться. Капитан на носу плота с помощью весла – греби направляет плот, а на корме с помощью задней греби помогаем удержать плот носом вперёд. Одна шивера была особенно коварной. Мы два раза садились на камни, но, слава Богу, всё обошлось благополучно. Камеры наши пока выдерживают такие удары. На этой шивере плот наш даже развернуло, немного растерялись, да и немудрено, всё вокруг кипит, кругом камни, а у нас нос и корма поменялись местами, и каждый оказался не на своём месте. Но всё — таки мы с честью, а главное, неповреждённые прошли эту шиверу. Теперь на всякие мелкие перекаты и шиверы, «гниды», как их назвал матрос Филиппыч, мы плюём. Да, скучать сегодня некогда, даже пообедать варёными яйцами еле выбрали время. Сегодня все устали немного от напряжения. Никак не могли найти место для стоянки, попали в длинный затяжной плёс. После шумной реки здесь тихо — тихо. Облака плывут по небу, по воде, скалы, деревья отражаются в ней, как в зеркале, мы не разговариваем, лежим тихо, любуясь этой красотой.

Вдруг выпрыгнула большая рыба. Филиппыч, бросив отрывать щелчком головы у оводов, стал усиленно её вылавливать, но безрезультатно. Здесь тайга уже более разнообразная, стали встречаться утки и бурундуки. Никак не найдём место для стоянки, опять ночуем на песке, едим диетический куриный суп, приготовленный из пакетов. Отступили от закона, спиртное не пьём, с таким супом травиться только.

30 июля, воскресенье.

Чудесное настроение, погода нас балует теплом, даже побаливают от солнца плечи. Всё время ныряем с плота, купаемся. Впереди маячат утки, но на выстрел не подпускают. В двенадцать часов, наконец — то, доплыли до долгожданной Конды, и жизнь словно ожила. Прямо на берегу увидели жёлтенькую косулю. Наверное, спускалась к воде напиться. Настроение у нас приподнятое, как — то радостно и уютно сразу стало на душе. Шиверы и перекаты проходим легко, из сложных осталось пройти одну шиверу – Ингурскую. И тут наш капитан опростоволосился, да так, что вспоминать не хочется. Две шиверы подряд под его «чутким» руководством прошли совершенно неправильно. Наш бедный плот заскользил по камням, и, наше счастье, что вода поднялась, и мы соскальзываем с камней, не засев ни на одном из них. Обошлось всё благополучно, но было обидно за капитана, ведь у нас уже был опыт и немалый, а он так ошибся. Чтобы охладить Мухину злость и свою, он спихнул её с плота в одежде в кипящую воду, но это мало помогло. В завершение всего он промазал в утку, в которую вполне мог попасть, которую мы так ждали: так осточертели консервы.

Вскоре на берегу показалась изба. Это село Ингур, где мы собирались пополнить запас продовольствия. Село, оказалось, состоит из одной избы и двух человек: лесника и его жены – Мурки. Они уговорили нас остаться на ночь. Им здесь очень скучно. Ведь они иногда месяцами не видят людей, и поговорить не с кем. Да нам самим было интересно поболтать с ними, узнать, как они здесь живут. Мы остались. Наварили они ухи, нажарили щуку. Первый раз, за столько дней мы так вкусно поели. Прикончили первую фляжку. Да, пьют они здесь здорово, но у нас не было возможности напоить их досыта, ведь нам плыть ещё далеко. Мы говорили о тайге, об охоте, о рыбалке, как непросто живётся им вдвоём в этом малолюдном месте тайги, а Мурка изливала свою душу Мухе, рассказывала о своей жизни, ведь ей даже некому пожаловаться на свою тяжёлую горькую жизнь, а чувствовалось, что она мечтала о другой. Хозяин оказался не лесником, как мы вначале подумали. Не знаю даже, как назвать ту должность, которую он здесь занимал. Прохор, как его звали, рассказал, что летом люди заглядывают к ним редко, а зимой наоборот. Когда Витим замёрзнет, а толщина льда бывает больше метра, река превращается в дорогу, единственную в тайге, в этих местах. В остальное время года дорог здесь нет. На машинах по ней перевозят самый разный груз. Тогда их изба превращается для водителей в желанное место, где они могут переночевать, отдохнуть, побыть в тепле, отогреться, спрятаться от тридцати – пятидесяти градусных морозов. Помогать людям, ведущим машины по этой ледяной дороге, в этом суровом краю и есть их основная непростая работа. Посидели мы в их избе до двенадцати часов ночи, и пошли спать в свою палатку на берегу Витима.

В год собаки

Утром трогательно простились с четой и отправились дальше. На дорогу дали нам яиц, мясо изюбра, банку сметаны, трёхлитровый баллон парного молока, спичек, очищенную щуку.

Витим стал гораздо быстрее, ведь в него впали две речки: Конда и Ингур. Погода не очень, моросит дождь. После дружеской попойки мы какие — то усталые, даже плыть не хочется. Решили остановиться пораньше, тем более, что нам рассказали, где озёра, на которых тьма уток. Муха забралась под плёнку спать. Её разбудил выстрел Филиппыча, она соскочила и обрадовалась, когда увидела, что недалеко кверху брюхом плавает убитая утка. Это значит, что сегодня обед из двух блюд: суп из утки и жареная щука. Выловили долгожданный трофей и поплыли дальше на своей «беде» (как называют здесь местные жители наш плот) в поисках стоянки.

Решили устроить день отдыха, остановились пораньше, на поляне с высоким травостоем, рядом с громадными соснами у чистой, холодной речки. Не успели сделать и десяти шагов в сторону сосен, как выскочила косуля, коза, как их здесь называют и, в одно мгновение, исчезла. Оказалось, что мы остановились как раз у тех озёр, о которых нам говорили. А вот и утки плавают и летают. Филиппыч убежал с ружьём, сразил всех окончательно, принёс ещё двух уток, причём добыл их одним выстрелом, Мюнхаузен и только. От людей некуда не скроешься, скоро подплыли двое, оказывается, мы остановились на их покосе. Один нам не понравился, был не очень приветлив, попросил предъявить документы, сказав, что у них здесь ловят какого — то беглого каторжанина. А второй парень – ничего, приятный и спокойный, звать его Саша. Благодаря этому парню мы пережили незабываемое, волнующее ощущение настоящей охоты на сибирского зверя – сохатого. А мы — то вначале отказались, когда он нас приглашал на охоту, думали, что это всё ерунда, так уж он спокойно, уверенно говорил: «Пойдём на озеро, сохатого завалим. Он придёт ночью пучкать». Пучкает – это значит, когда он достаёт из воды со дна водоросли и ест.

Муха приготовила обед. Пригласили ребят на свой первый суп из дичи, выпили за знакомство изрядную дозу спиртного, благодаря Филиппычу, на него что — то нашло, напиться захотел, ударила нам дурь в голову, и на охоту отправились все вчетвером. До места охоты Саша повёз нас на своей лодке. Было чудесно, тихо на воде, как — то необыкновенно и таинственно. Добрались до лабаза, построенного охотниками специально для таких охот. Забрались в него все вместе. Лабаз – это настил, плетённый из веток, на высоте, примерно три метра от земли. С него отлично видно озеро, на которое должен придти сохатый пучкать. И вот мы сидим и ждём. Мошки и комаров тьма. Мы сидим, прижавшись друг к другу, нельзя даже повернуться, так тесно, ведь лабаз рассчитан максимум на трёх человек. Мы пучим глаза изо всех сил, боясь уснуть, не в силах бороться со сном и действием алкоголя. Первым уснул Филиппыч, спустившись вниз. Через секунду он уже храпел на всё озеро, и нам пришлось кидать в него патроны. Через некоторое время спали уже все, да так, что медведь мог утащить нас всех без труда. Первый (как всегда первый) проснулся Филиппыч, услышав странные звуки на озере. Он так раскачал лабаз, на котором мы спали, что чуть было мы оттуда не посыпались. Наконец ему удалось нас разбудить. Да, это действительно был сохатый, как сказал Саша. Он пучкал: окунал голову, срывал на дне траву и корни и, стоя в воде, жевал их, и было слышно, как вода стекает с его головы. Ночь была тёмной, его совершенно не было видно, о том, что там происходит, можно было догадываться по звукам. Часа полтора мы так сидели, слушали, боясь дышать, обнаружить себя. Ноги занемели, болела спина, но мы сидели, боясь пошевелиться.

Выстрел прозвучал неожиданно, только непонятно было, куда стрелял Саша. Кругом темно, озеро выделяется тёмным пятном и всё, только слышны звуки, которые издаёт наш сохатый. Наступила минутная тишина. Потом послышалось какое — то бульканье на воде и всё затихло. «Это он последний раз дёргается» – спокойно и уверенно сказал наш охотник. Даже не верилось, что он смог попасть в лося, стреляя в темноту, на звук, сделав один выстрел. Мы готовы были рвануться в ту же секунду на озеро, посмотреть, что там, но наш охотник сказал: «Спать будем до утра, сейчас, однако, не видать — то» и спокойно улёгся. Нам ничего не оставалось, как последовать его совету. Еле дождались, когда стало светать, и бросились к озеру через болото. Ноги проваливались в холодную противную грязь болота, но мы не обращали на это внимание, когда увидели, что в озере тёмным бугром лежала туша «нашего» зверя. Очень трудно и долго тянули его из воды, а когда вытащили, так ахнули. Муха удивлённо смотрела на него: «Я никогда не думала, что он такой большой, даже больше коровы. А какие хорошие, красивые у него рога, покрытые мягкой шерстью». Мы не переставали удивляться, как можно убить такого большого зверя одним выстрелом ночью, когда приходилось только догадываться, где пучкает лось. Сняли с лося шкуру, мы с Филиппычем помогали, имеем такой опыт. Саша отрезал ноги (шкуру с них забирает Муха себе на торбоза), вырезает печень, сердце, почки и мы, полные впечатлений, уже первого августа возвращаемся на свою стоянку.

Всё пережитое кажется каким — то нереальным сном, но рядом с Мухой сидят её бородатые спутники, а на носу длинной пироги лежит огромная печень убитого лося.

И вот мы, уже сидя у плота, едим жареную по — охотничьи печень и сердце, запиваем сладким чаем, после чего отправляемся к месту охоты для погрузки мяса на «судно». Мысленно прощаемся с очередной стоянкой, с которой связано столько волнующих, интересных, необыкновенных событий. После неудачных попыток буксировать наш плот с помощью моторизированных средств и пьяных водителей лодок, мы всё — таки добрались до места, где провели полубессонную ночь.

Тушу разделали быстро, и огромные куски мяса перетаскали в лодку. Саша накидал нам полный мешок мяса, нам его в жизни не съесть. Мы довольны, потому что кончилась «консервная» жизнь.

Плывём на Сашину зимовку на его лодке. Река бежит хорошо, проплываем «Церковь» – красивую скалу посередине реки с крестом наверху. Перекаты довольно солидные, такие волны могут даже опрокинуть нашу «беду», но мы уверены в себе. Единственная наша женщина смеётся над нами, говорит, что сильным мужчинам, съевшим столько мяса, ничего не страшно. Наконец — то зимовка нашего Саши. Его пацаны (Вова и Миша) таскают окуней на «страмну», так называют они гольянов (маленькую рыбку). Это слово, как паразит, прицепилось на время к нам, и мы его вставляли где надо и не надо: «однако, страмной перекат, камень» и так далее.

Основное на зимовке – это хороший сруб из толстых стволов лиственницы, крытый брёвнами и сверху корой той же лиственницы. Внутри у окошка стол с лавками, а по обеим сторонам от него нары для спанья, как войдёшь в дверь, направо железная печка. Ели вкусный борщ и пили чай с малиновым вареньем в этой избе.

2 августа, среда.

И вот мы на своём родном плоту. Поблагодарив Сашу, расстались, пожелав друг другу удачи. С утра у всех почему — то плохое настроение, все скучные, неразговорчивые. Как назло, целый день плывём по тихому плёсу, скучному и нудному, словно сама природа задалась целью нас сегодня доконать. Даже в карты не хочется играть. А матрос Филиппыч вообще – сама мрачность, валяется на носу «нашей беды», ворочается и вздыхает. Едим на плоту холодное мясо сохатого, оно почему — то кажется безвкусным. Мимо летают утки, нет настроения стрелять их, да и зачем, у нас целый мешок мяса, даже охотничий азарт притупился, совсем заленилась братва.

Долго и нудно искали правую протоку, плывя по которой мы должны сократить путь на пятнадцать километров, по рассказу Саши. Капитан запер нас в какой — то залив, обещая впереди крутое падение воды, но в результате мы оттуда еле выбрались. Пришлось тащить плот на буксире назад на течение в реку. Наконец, нашли ту искомую протоку. Плёс сегодня нас вымотал. Борис всё время пугает нас меляками. Долго ищем место для стоянки, останавливаемся уже в темноте, на таком же противном месте, которое соответствует прошедшему дню.

В год собаки

Сегодня третье августа, четверг – «рыбный день». Все проспали, проснулись в десять часов утра, посему завтрак – обед на плоту, мясо с картошкой и вкусный кофе, который Борис умудрился три раза пролить – раззява. День жаркий, плывём. Мы с капитаном чистим плот от коры, «отмахиваемся» от перекатов, а Филиппыч дразнится, называя Муху Муркой. Река спокойная, режемся в карты, втянули в это дело даже Бориса. Но играет он противно, как проигрывает, так и злится, и хлюздит.

За нами по берегу весь день бегут две лайки, беленькая и жёлтенькая. Видимо, бегут куда — то домой, и как они бедные не устают, то исчезнут в лесу, то снова покажутся на берегу. Встретились две баржи, река начинает быть судоходной.

Вечера становятся холоднее. Филиппыч развёл чудесный костёр на стоянке, жарили оладьи. Весь вечер около нас те самые собаки, мы их до отвала накормили мясом, оладьями, хлебом. Начал накрапывать дождь и мы забрались в палатку.

4 августа, пятница.

Теперь мы стали проводить завтраки на плоту, так хорошо, плывём и завтракаем. Верные друзья собаки нас провожают. Удивительно, они всю ночь охраняли нас, лежали у палатки под проливным дождём, лаяли по всякому поводу. Это было приятно, но, однако, не совсем удобно. Но всё равно, удивляет их преданность и благодарность человеку за маленькую ласку.

Река нас просто изводит своими плёсами, мы уже радуемся малейшим шиверам и перекатам, «шелушим их как семечки». Доплыли до села Красный яр. Муха с Филиппычем ходили в село. Добыли у жителей хлеба, говорят, что в магазинах всё есть, даже тушёнка говяжья. Опять плывём медленно и нудно, опять плёсы, плёсы, плёсы. Остановились рано, хотя могли бы ещё плыть.

6 августа, суббота.

Решили наверстать время, проснулись рано, на реке туман. Сварили суп и на плот. Жаль, но с мясом придётся расстаться, начало портиться. Опять нас мучают плёсы. Развлёк только Поповский перекат, да и то ненадолго, он оказался намного меньше, чем ожидали. Нас всё время дразнят утки, но на выстрел не подпускают. Филиппыч чуть не пристрелил сову, еле отговорили. Пока его уговаривали, не заметили, как сели на мель, пришлось «снимать штаны». Вечерами стало холодно, даже в кедах мёрзнут ноги.

Сегодня тёплый воскресный день, загораем. Проплыли заброшенные золотые прииски, сколько крови пролилось из — за этого благородного металла, сколько горя и радости он принёс людям.

Река побежала быстрее, всё время перекаты. Рулевые начинают выпендриваться, проходят «булки» без вёсел, гадая: пройдём, не пройдём. Встретили баржу с катером, как они пройдут там вверху, непонятно. До Усть — Каренги осталось около ста километров. Вечером у нас торжественный воскресный ужин у костра с выпивоном. Глядя на огонь, Муха загрустила. Заметив это, я подсел к ней, чтобы отвлечь её от каких — то печальных дум.

— Что с тобой, может быть, заболела?

— Да нет, просто думаю, что так мало осталось молодости в моей жизни. Пролетят годы, я буду старая, некрасивая, и любить, наверное, меня не будут. И этот костёр, и вечер, и огонь, и всё будет только воспоминанием, приятным, но недосягаемым.

Летят искры от костра, летят красиво и высоко. «Хочется улететь вместе с ними, так беззаботно, чтобы голова не стучала от мыслей, дум, забот и проблем», – думала она.

7 августа, понедельник.

С утра у Филиппыча рыболовная лихорадка. Поймал щуку на спиннинг, но она сорвалась, и он целый день кидает спиннинг, надеясь исправить неудачу. День очень тёплый. Муха, как морж, не хочет вылезать из воды, плещется, булькает, плюётся, ныряет. А Филиппыч всё же отличился, поймал громадную щуку, килограмма на три. Как мы её вытаскивали, смехота! Как увидели её – громадную, толстую, упругую, сильную, обалдели. Как её тащить, сорвётся ведь. Все кричат, вопят. Борис схватил ружьё, долго целился. Филиппыч нервничает, орёт: «Бей, что ты в неё, как в бабу целишься!» Наконец, раздался выстрел. У Филиппыча на спиннинге осталась щучья голова и теперь уже наша щука плавно подпрыгивает на волнах, будто и не билась, не рвалась она в сильных толчках секундой назад.

Останавливаемся на берегу, жарим свою первую щуку, Филиппыч сияет от счастья, все довольны, щука очень вкусная, пьём чай, кайфуем. Подплыли двое на лодке, до Каренги осталось семьдесят — восемьдесят километров, завтра должны добраться. Плывём долго, до темноты, всё нам что — то мешает выбрать стоянку, то браконьеры, то что — нибудь ещё. Наконец, остановились, Муха жарит лепёшки, а мы греемся, болтаем у костра. Сегодня опять пьём, обмываем удачную рыбалку. Настырной Мухе приходит в голову мысль – купаться, а холодина ужасная, но из неё эту мысль не вышибешь. Несчастный Борис упрямится, и у меня нет такого желания, а радостный Филиппыч согласился. Вода, против ожидания, оказалась тёплой, но купались они недолго и скоро прибежали греться к костру. Но уже пора спать. Капитан заливает костёр во избежание пожара. В палатке холодно, никак не уснём, да ещё Муха с Филиппычем о чём — то болтают.

8 августа, вторник.

У нас цель – сварить уху, ведь, по всей вероятности, это последний день в тайге. С утра Филиппыч наловил «страмной» рыбы и не перестаёт кидать спиннинг. Наконец, удача! Щука наша! Если даже окуней не наловим, всё равно у нас уха будет. Играем в карты, кому чистить рыбу. Чистить досталось капитану. Муха довольна: «Ага! Крепыш бурчливый, допрыгался, довоображался!». Ох, как ему не хочется чистить, но придётся.

Остановились на берегу, очень уж нам понравился один затончик, решили половить ещё рыбы. Филиппыч забросил спиннинг, есть! Клюёт! И вытаскивает щуку. Но пока Борис бегал за кинокамерой, щука не стала ждать, сорвалась с крючка и ушла. Второй раз мы рисковать не стали и, когда щука клюнула, вытащили её, зубастую, на берег.

Подплыли к нам двое на лодке, те, которых мы встретили вчера. Подбросили нам окуней и двух ленков. Уха должна получиться отменная. Более разговорчивый и симпатичный парень сказал нам, что завтра будет патрульный самолёт, на котором мы можем улететь из Каренги. Немного нас пугал дождь, но он быстро прошёл, нам везёт. Остановились на ночлег, последний, вероятно, на Угрюм — реке, поэтому всегда бывает немного грустно, когда теперь мы окунёмся в эту дикую, непредсказуемую жизнь? Всё может быть. Да, последняя ночь на Угрюм — реке, даже спать не хочется.

9 августа, среда.

Проснулись рано, надо до обеда доплыть до Каренги. Мухе видно не хочется вставать, рыбы много и её надо пережарить. Этим и начали заниматься. Смешно смотреть, как Филиппыч поучает капитана: «Это делается так, вначале моют руки, желательно с мылом, потом ставят сковородку» и т.д.

Над рекой густой туман, ничего не видно. Но мы всё равно плывём, приводя в порядок вещи, рюкзаки, плывём почти на ощупь, боясь просмотреть Усть — Каренгу. Наконец, доплываем до места, напоминающее по рассказам Усть — Каренгу. Привязываем плот к берегу, прикрываем все подлежащие выбросу вещи плёнкой, прощаемся с плотом. Хорошо и надёжно он нам послужил, но пора расставаться. Мы берём рюкзаки и, не разбирая дороги (нет времени), напрямик ломимся через заросли, бурелом и завалы к заветной цели. Показались первые признаки деревни: лодки, следы коров и т.д. Минут за тридцать мы отмахали три километра и усталые добрели до аэропорта. Опять встретили своего рулевого. Он оказался начальником Тункогоченского лесничества, выглядел гораздо моложе и приятнее, чем там, в лодке.

Полдня топтались на поле. Смотрели, как гоняли коров на мотоциклах по полю, так как самолёт не мог сесть, болтали со служащими порта, подарили свой плот, а они пообещали отправить нас до Читы.

В ожидании самолёта идём купаться на Каренгу приятной компанией: мы, наш новый знакомый директор лесхоза Гриша и его товарищ бурят. Купаемся, допиваем остатки нашего спирта со своей жареной щукой. Гриша слегка опьянел, разболтался, назвал Муху Синильгой, очень доволен нашим знакомством.

И вот подают самолёт, мы улетаем в Читу, а Гриша к себе домой, усиленно приглашает на следующий год опять на Угрюм — реку, предлагая своё содействие в будущем походе, и мы прощаемся.

Лётчики – молодые ребята предлагают Мухе кабину, штурвал самолёта и сердца. Муха уселась в кресло пилота, держится за штурвал и даже наушники напялила. Весь полёт она просидела в кабине, кроме нас на «АН — 2» никого из пассажиров нет, её просто распирало от гордости и счастья. Высадили нас в Тункогочине, было уже поздно и лётчики не рискнули лететь дальше.

Устроились в гостинице. Нравы здесь простые. Нашли «хозяйку» этой гостиницы, у неё дома, прогоняла молоко через сепаратор. Она дала нам ключи от номеров, молока и пошли мы через посёлок, дразня коров, обнимая подряд всех собак. Капитан в ударе, после пьянки на берегу Каренги, весёлый, обнимает всех псов подряд: и породистых, и дворняжек, даже предлагал своей супруге пойти на танцы.

10 августа, четверг.

Летим на том же «кукурузнике», с теми же лётчиками, но народу в самолёте тьма и никто Мухе кабину не предлагает. Летим сквозь тучи, самолёт немного кидает. Рядом с нами летит патрульный самолёт, лётчики машут друг другу руками, как на автостраде. Наконец мы в Чите. Благодаря хлопотам капитана, приобрели билеты на рейс «Иркутск — Алма — Ата».

В Иркутске нас встретили не очень гостеприимно, билетов на Алма — Ату нет, пришлось повоевать, пока всё не уладилось. В гостинице заказали номера, гуляем по Иркутску. Вид у нас бесподобный, а на Филиппыча (он нёс рюкзак) даже сказали: «Нагрузили старика, а сами идут, радуются». В гостинице принимаем душ и идём спать. Завтра утром – на Байкал!

11 августа, пятница.

И вот мы плывём на теплоходе на Байкал, со скоростью нашего родного плота, по Ангаре. Какая она красивая, широкая, мощная. Вода чистая, зеленоватая на цвет. Устроились на носу, чтобы всё видеть, предварительно забиваем место в трюме, закидав лавку фуфайками. После трёхчасовой езды на теплоходе мы ступили на берег Байкала.

Байкал! Вот он плещется у наших ног, красивый, холодный, загадочный. Куда ни бросишь взгляд, всюду вода серебристая, зеленовато — голубая. Два раза искупались в его обжигающей воде и отправились обозревать его берега, приятно, что мы побывали на Байкале, грех было, находясь сравнительно недалеко, не увидеть его. Зашли в ресторанчик «Байкал», попробовали омуля, но особого впечатления он на нас не произвёл. Выпросив у официанток двух омулей, мы покинули Байкал на «Ракете». Пили у стойки портвейн «Лучший», даже капитана уговорили. Сидели на носу «Ракеты», холодно, но чудесно, прекрасный обзор. От винтов дорожка из водяных бурунов, на них искрится радуга. Такая же радуга играла у нас на душе! Прощай, Байкал, прощай, Ангара, Витим! Прощайте сибирские города! Прощай свободная, трудная, но прекрасная наша бродячая жизнь!

Сисим

И вот сборы окончены. Разрешены все почему, где, как, когда, кто? Вещи уложены в рюкзаки, в «ручную кладь». Каждый раз приходим в ужас: «Неужели мы сможем всё это поднять, доставить неизвестно куда и как?». Нас пятеро, преодолевших все трудности, а их было немало: отказ в отпуске, всякие неурядицы, причитания родственников, не понимающих, что надо этим «психам» на никому неизвестном Сисиме. Сегодня у меня день рождения, который вылился в проводы, прощание с друзьями, и вот мы уже в воздухе, летим на Абакан. Команда, что надо: Борис с супругой Людой (Мухой), Василёк, я и бедный, сомневающийся Вовочка Мазыло, ему, наверное, до сих пор непонятно, как его смогли втравить в эту сомнительную авантюру, но пути назад уже нет, мы летим.

7 июля, суббота (1973 год).

Абакан встретил нас тёплой солнечной погодой. Удивительно, но билетов на Сисим – тьма, можно взять даже по два на каждого. Бегаем за каждой машиной, надеясь приобрести камеры для плота, с горем пополам добыли две. Купили алюминиевые кастрюли, бидон, и поезд «Абакан — Красноярск» уже везёт нас. За окном нудный дождь, осталось часа два до пункта нашей высадки.

Едем, никого не трогаем, вдруг паника, шум, крики, срочно собираем вещи, оказывается, мы уже высаживаемся, не в Сисиме, а в Щетинкино, так нам посоветовали. И вот мы уже рядом с железнодорожным полотном, кругом валяются наши неподъёмные вещи, которые мы еле успели выгрузить, поезда уже нет, моросит дождь. На первой попавшейся поляне ставим палатку, разжигаем костёр, уже кипит чай, режется колбаса «Сервелат», охлаждается «горячительное» и нам уже уютно и хорошо. Нас приветствуют проходившие рядом поезда, но мы уже спим под шум непрекращающегося всю ночь дождя.

Утром решили перенести стоянку на более удобное место, на берег реки Сисим. Ушли выбирать место, а Муху оставили сторожить вещи. Нашли подходящее место и тачку или тележку, не знаю, как её и назвать: широкая доска на двух небольших колёсах, с рукояткой как на тачке, рассчитана для перевозки груза по рельсам. Муха обалдела, когда увидела нас, идущих по шпалам, катящих впереди себя какую — то, как она сказала «дрезину», совсем не с той стороны. Грузим вещи и катим по шпалам, довольные до предела, хохоча до одурения.

И вот уже стоит наша палатка на прекрасном месте: полянка, рядом шумит серебристый Сисим, вокруг горы, поросшие сосной, елью. Наша палатка так чудесно выглядит на этом фоне.

Пробуем купаться, вода, как зимой в проруби, но мы не сдаёмся. Мы с Василием остались в лагере, а остальных отправили в посёлок за продуктами на своём транспорте: Муха с Вовой сидят на нашей «дрезине», Борис везёт. «Рахитизм!» – как изрекает Мазыло.

В посёлке ожидала масса приятных неожиданностей: прекрасная столовая, назавтра пообещали выписать помидор!!(1р.30 коп.), яблок!!(1р.40 коп.), картошки, яиц. В магазине оказалось навалом тушёнки, сгущёнки, сухого молока и т.д. Ребята затарились продуктами и заглянули на лесопилку, которая оказалась рядом. Сегодня воскресный день, никого не было, кроме одного мужичка. Спросили у него про шпунтовые доски.

— Берите, жалко нету, – улыбаясь, ответил он.

Нагрузили на тележку доски, продукты и покатили на стоянку. В некоторой степени это напоминало дерзкое ограбление, если учесть, что шпунтовая доска – фондовый материал и произошло это среди белого дня. Вся операция по изъятию лесоматериалов и продуктов в посёлке Щетинкино была проведена оперативно и чётко. Не обошлось, правда, без казусов: Мазыло наступил на опилки и провалился в снег (на то он и Мазыло) на лесопилке, корова слизала языком гуляш, который они хотели привезти нам, перекусив сами в столовой, но всё это выглядело мелочью по сравнению с результатами этого «исторического» похода. День завершился вкусным супом из свежего мяса, купленного в столовой, и песнями, исполненными, в основном, Васей. А вокруг, вероятно, минусовая температура, пар так и валит изо рта. Сегодня Мазыло понял, зачем здесь нужен свитер в июле месяце.

9 июля, понедельник.

Утром увидели в кастрюле с оставшимся супом лёд!!! Варим кашу, вдруг подъезжает машина. Из неё выходят двое мужчин и решительно направляются в нашу сторону. Это нам сразу не понравилось. Один из подошедших, приятный на вид мужчина, пнул ногой нагло разложенную шпунтовую доску и сказал мрачным голосом: «На суд оформлять будем?» Этот полутребовательный вопрос, который должен был у скромных, порядочных людей вызвать дрожь, произвёл на нас совершенно обратную реакцию – мы очень убедительно обиделись, удивились, вознегодовали. Комиссар Вова, тот вообще кипел от возмущения:

— Как?!!! — воскликнул он, – нам вчера продал их за 10 рублей ваш мастер, такой, небольшого роста в тёмной рубашке, с бородой и велел придти сегодня к двенадцати часам в контору, за накладной, вот мы как раз собираемся.

Тут пришёл черёд возмущаться начальнику строительного участка, что наивных туристов так подло обманули его люди. В конторе, куда для выяснения с почестями привезли Вову и Муху, долго стоял смех, и звучали слова сочувствия в наш адрес. Кто — кто, а комиссар мог «затуманить» и не сельского жителя. В результате, наши ушли из конторы п. Щетинкино, оставив там верных друзей и унося с собой ордер на один куб доски «вагонка». Скупив дополнительно в магазине и столовой, что смогли, они загрузили ящики с покупкой на нашу тележку и отправились в лагерь, где мы их ждали с нетерпением и волнением, с недоваренной манной кашей. Рассказов и разговоров было много. Начали строить плот, время не ждёт, думаем завтра отплыть. В завершение дня отметили подвиги Мазыло.

С утра строили плот, спешим, хотим отчалить хотя бы после обеда. Но, сто «но» не дают нам, наконец — то, отплыть. В довершение нас доконали камеры: из восьми возможных оказались годными к употреблению только пять. Смирившись с мыслью, что сегодня всё — таки не отплывём, отправили снова наших добытчиков (Муху и Володю) в посёлок искать камеры, верёвки к «тёте Маши», у которой мы уже просили топор. И опять они грузятся на любимую «дрезину» и катят по шпалам прямо в хозяйство «тёти Маши», к механику Вити.

Вообще, надо сказать, что люди относятся здесь к нам, как к любимым родственникам, которых не видели очень давно и соскучились очень. Выполняют любые наши просьбы, безвозмездно, с охотой, так, что нам даже неловко, не знаем, чем их отблагодарить. Нашли нам три камеры, завулканизировали их, хотя ради этого остались после работы. И вскоре наши ходоки выгрузились с надутыми камерами у «родного дома». Последние приготовления к отъезду, строительство плота почти завершено. Пьём за последнюю стоянку на «сухой земле», за завтрашнее отплытие, все устали так, что нам сегодня не до песен.

11 июля, среда.

Плот готов, назвали его «Акку». Грузимся, последние съёмки, прощание с берегом и мы поплыли, с первых же шагов, с первых минут Сисим начал подбрасывать нам сюрпризы: крутые, адские повороты, тьма булыжников, слева, справа, а матросы ещё не адаптировались, но, как ни странно, мы пока идём почти правильно. Что только не встречается нам на пути: мели, завалы, разрушенные мосты. Один из них пришлось проходить на «одном колесе». И опять камни, камни, повороты без конца. На одном булыжнике от чрезмерного усердия комиссара Вовы ломается весло. Пришлось остановиться на одной из полян. Муха с Вовой остались варить картошку с мясом, а мы отправились в лес за «вёслами».

Плывём дальше. На пути – завал, огромные брёвна перегородили полреки, проходим боком, «сняв штаны». Плывём дальше, но тут «искусственный мост», из таких же брёвен. И деваться нам некуда, или вперёд, или тащить плот против течения в другую протоку, где тоже ничего нет хорошего, камней тьма. Вася выскочил на берег с ножовкой, кричит: «Перепилим!» Но мы его вовремя остановили. Много сил и времени отнял у нас этот мост, но вот он приподнят, наш плот проползает и мы, ура! Плывём!

Опять на пути мост, теперь уже сделанный руками жителей п. Сисима, куда мы, наконец — то, приплыли. Под мостом плот не проходит. «Разберём», — мрачно обещает Вася. И, действительно, четверо лысых, обросших амбалов выскакивают на хилый этот мостик, и вот уже доски трещат под их мощными руками. Прибежала испуганная бабка и просит, умоляет разбирать потише, поосторожнее, ибо по этому мосту они возят сено. Мы лихо проносимся в проделанный проход, чуть не своротив «козлы». Потом поставили мост на место и поплыли дальше.

Встретили туристов из Новосибирска, дали несколько советов по строительству плота, уж очень хилый плот они строят. Хорошо, что мы приехали не в п. Сисим, а в п. Щетинкино, где строили себе плот. Тут уж такой пол из шпунтовой доски мы бы не сделали, а брошенные бараки, на которые мы надеялись, наверное, уже все разобраны на плоты туристами. На ночлег остановились на поляне с прохладным ручейком. Рыба не ловится. На ужин у нас лепёшки, варёные яйца, помидоры, чеснок, чай, в общем, закуска есть. Матросы прошли крещение.

12 июля, четверг.

С утра заправились манной кашей, продолжаем путь. Река течёт быстро, шиверки встречаются частенько, по берегам намытые драгой горы. Володя зарекомендовал себя талантливым, понятливым, исполнительным рулевым, ему доверяли самые опасные места, которые мы пока проходим с блеском. Солнце печёт, но небо не предвещает ничего хорошего. Еле успели натянуть тент, как хлынул дождь, но он теперь нам не страшен, мы сидим на плоту под «шалашом». Вскоре дождь прошёл, причалились, перекусили и снова в путь. Стали встречаться туристы. Вот проплыли на резиновых лодках парни из Красноярска.

Сломали весло совсем не в подходящий момент, но благодаря находчивости Мазыло, быстрой реакции капитана и остальных членов команды, всё прошло благополучно, иначе нельзя было, с моста на нас смотрели зрители.

Река пошла очень противная, разливается на сто проток, они мелкие, тихие, поросшие ивняком. Володя говорит, что весь день как на заработке, только наряды не закрывают, скорее б вечер, когда дают ужин и из фонда «директора».

Наконец, река стала веселее, шире и чище. Вышли в чистый Сисим, скоро будут шиверы. Никак не найдём место для стоянки. Все берега болотистые, сырые, хотя со стороны выглядят симпатично. Высадили Васю с чалкой на быстрине, думали причалиться, но эта затея кончилась тем, что мы чуть не затопили плот, а Вася содрал кожу на правой руке. Теперь он у нас на правах инвалида, лежит на плоту, дремлет и, иногда, для порядка стонет. Вынуждены остановиться, где попало, так как уже вечер, а мы ещё не обедали, а уже пора ужинать.

Борис чертыхается и плюётся, в тайге приходится рвать и подстилать траву под палатку, а вокруг шумит дождь, гремит гром, сверкают молнии, а нам плевать, в палатке уютно и сухо.

13 июля, пятница.

Сегодня проходим первые настоящие шиверы. Наш комиссар Володя на посту рулевого, чувствует себя заправским, опытным плотогоном. Они с капитаном Борисом так мастерски проходят подводные камни, «булки», что мы чувствуем себя в полной безопасности, но в любой миг готовы придти на помощь. Наверное, поэтому наш народный умелец Кулибин – Вася, расхаживает на плоту с таким наглым спокойствием, путается между вёслами, игнорирует команду: «На левый борт, на правый», ухом не ведёт, когда проходим опасные места, где всё бурлит и кипит. Опять нас настигает дождь, но мы уже опытные, быстро натягиваем тент и сидим под ним, любуясь природой. Проплывают мимо туристы из Красноярска на своём хилом плоту, кричат: «Эй, Алма — Ата, погода то солнечная, дождь уже кончился».

Погода чудесная, река интересная. Капитан с рулевым с чувством, смаком «обкатывают» шиверы, перекаты, «булки». Останавливаемся на хорошем берегу: мох, чуть ли не по колено, готовый костёр, стол и прочее, кто — то здесь разбивал лагерь. Борщ из тушёнки с граммуличкой дополнил чудесный вечер. Все развалились на мху вокруг костра, мягко, тепло, хорошо. Ну, и постель у нас сегодня!

14 июля, суббота.

С утра моросит дождь, не хочется вылезать наружу, так тепло и уютно в палатке на мягком мху. А комиссар с утра завывает под дождём, зовёт дышать свежим воздухом под грибным дождём, смачно пьёт чай, но нас ничего не может выгнать из палатки, так хочется спать. У нашего Василька даже не открываются глаза, наконец — то, исполняется его мечта – сегодня он выспится.

В двенадцать часов голод выгнал — таки нас из палатки. Вечно голодные мужики стали выманивать Муху. Стали петь песни про еду, кто, чтобы съел, а Вася запел: «Ел бы я утром, вечером и ночью вставал и ел». Тут Мухина душа не вынесла наших страданий, ей пришлось вылезать из палатки и под дождём готовить «макароны по — флотски». Ей помогал капитан, а тут и дождь кончился.

Снова мы на плоту. Такие берега чудесные мелькают, воздух пьянит, то пахнет хвоей, то мёдом, то ещё чем — то, отчего хочется петь, орать. Обследовали зимовку охотников: русская печь, лежанка, всякая утварь лежит, будто только её оставили люди, никто ничего не трогает, только везде надписи туристов, посетивших эту избушку. Рядом баня, по — сибирски, по — чёрному. Решили её истопить, попариться, но вдруг увидели прямо в этой бане змею — гадюку, и сразу пропала охота париться.

Ищем рыбные места, мечтаем поймать хоть одну рыбёшку, но, увы! Хариус прыгает рядом с нашей мушкой, но оную игнорирует. Наконец нашли по всем приметам рыбное место, и заводи, и речка впадает, ну, все прелести, а рыба не ловится. Бросали мы ей снасти со всякой наживкой, и живца, и на кораблике десять всяких приманок, блесним спиннингом, но ни одной поклёвки, ни одной рыбки. Василёк не вытерпел такого издевательства, плюнул, взял ружьё и пошёл вверх по притоку.

Тушёнка надоела, в глубокой тоске варим борщ опять с тушёнкой. Вдруг раздались два выстрела и вскоре появляется наш охотничек с двумя утками! То — то было радости! Пришлось за ужином выпить за дичь и за охотника.

15 июля, воскресение.

Первый воскресный день в тайге начался с изъятия клеща из благородного тела капитана. Операция под кодовым названием «клещ» прошла благополучно в исполнении младшего матроса Мухи под руководством самого пострадавшего. За завтраком чуть не умерли со смеху от рассказов Василька, как он был музыкантом в армии. Погрузили свои пустые рыболовные снасти на плот и поплыли дальше.

Встретились с туристами из Красноярска. Они плывут на надувных лодках. Дали нам много советов в отношении ловли хариуса. Все бросились в лес за удилищами и «бекасинами», на которые, как нам сказали, он хорошо ловится. Теперь верится, но с трудом, что мы будем с рыбой. Вася нацепил на крючок своей удочки всё, что попало и твёрдо уверен, что сегодня он нас обкормит рыбой. Решили остановиться на днёвку. Выбрали, правда, не совсем подходящее место для стоянки, но зато по внешним признакам должно быть рыбное. Эта рыба, именуемая хариусом, продолжала нас изводить: дотрагивается до наживки, но ни разу не клюёт серьёзно. И уже перед самой стоянкой попался большой хариус, первый, на удочку капитана, которая валялась просто так. По этому случаю нажарили кучу лепёшек, изжарили хариуса, разделив его на пять частей, и устроили пир в честь первой рыбы.

16 июля понедельник.

С утра позавтракали и разбежались, каждый в свою сторону, ловить рыбу. Каждый взял обязательства (Вася, конечно, нереальные) и полные надежд отправились вылавливать хариуса. Но он – не дурак, до пяти часов его «уговаривали» впятером и только три хариуса попали к нам на сковородку. Ещё двух хариусов утром, когда мы ещё спали, поймал наш комиссар, днём у него не ловится, и он уснул рядом с палаткой. Вечером сварили первую уху.

17 июля, вторник.

Утром отличился капитан, поймал пять рыб. Экономим тушёнку, на утро жареная рыба с кофе. Плывём, рыбачим с плота. Вася у нас сегодня достоин премии, поймал огромных четверых хариусов, и одного поймала Муха, всем по одному, о чём мы так долго мечтали.

Видели на берегу косулю. Увидев нас, она метнулась в кусты, так быстро, что мы даже не успели осознать, видели ли мы её, или нам померещилось. Решили доплыть сегодня до порога, проплыть его и остановиться на днёвку.

Небо нас не радует, на горизонте собираются тучи, грозя дождём, слышится далёкий гром. Но у нас цель – порог и ничто нас не остановит. И вот он, долгожданный, Альгинский, который снился комиссару четыре ночи подряд, шумит впереди. И, наверное, для того, чтобы проверить нас на прочность, пошёл дождь, гремит гром, а мы несёмся среди огромных камней. Всё вокруг шумит, бурлит, клокочет, стремительно несёмся навстречу вспененным валам, навстречу массе брызг, воды, которая старается смыть всё с плота. Муха дрожит на корме с кинокамерой в роли «военного корреспондента» (На войне, как на войне). Капитан с комиссаром смело ведут плот среди этой бушующей стихии, а матрос Вася выпендривается, хладнокровно пытается ловить рыбу. Но вот порог пройден, все очень устали, идёт дождь, из — за чего вечер прошёл не так, как хотелось. Под палатку настелили сено, на нём так мягко, хорошо спать.

18 июля, среда.

Утро чудесное. Светит солнышко, Сисим шумит так ласково. У нас тысяча всяких планов, кто собирается идти за косулей, кто с мешком – за рыбой, но этим планам не суждено было осуществиться, во всяком случае, на этом месте. Подошедший к нам паренёк, из местных посоветовал нам остановиться не здесь, рассказал, где есть рябчики, как и когда ловить хариуса и, главное, что в четырёх километрах от нас, на правом берегу есть пасека, где мы сможем пополнить свои продукты, и что всем этим хозяйством заведует тётя Шура. Собрались быстро, проглочен скромный наш завтрак и вот мы опять плывём, распевая: «Тётя Шура, тётя Шура, тётя Шура!»

Пасека после нашего посещения явно обеднела, когда мы, нагруженные картошкой, маслицем, хлебом и кастрюлькой мёда ступили на плот. Мёд пришёлся всем по вкусу. А погодка сегодня – прелесть, печёт солнце. Наш народный умелец Вася плывёт на камере рядом с плотом, испытывает наши надувные жилеты. Вода уже тёплая (относительно) и все соблазнились купаться, скатились в воду и плывём себе, сверкая оранжевыми «пузырями». Ищем заповедное место, где глухарей и рябчиков – тьма! Приметы очень простые: гора, «булки» у берега и ручей в полтора метра шириной. А этого здесь – тьма, но мы уверены, что это именно то самое место. Да и плыть уже дальше некуда, небо грозит опять нам таким дождём! В темпе ставим палатку, немного не успеваем. Какой шикарный дождь барабанит по тенту, но мы сухие. Ужинаем в палатке: тушёнка с картошкой и чай с мёдом. А как сегодня под гитару пел капитан! Простили ему даже сломанное весло.

В год собаки

Дождь лил всю ночь, сердился, но в палатку, где спали мирно пятеро бродяг, так и не попал. Зато отомстил нам утром, никак не могли разжечь костёр, дрова так намокли, что долго не хотели разгораться. (Я не люблю охотиться вне сезона. Мне больше нравится наблюдать, как это делают другие, да ещё, когда не очень в этом разбираются, ружьё одно, а желающих больше. Моя охота начнётся осенью). Пьём кофе с мёдом, хлебом и маслом. Подкормили охотничков супом и отправили их за рябчиками. Уверены в успехе, ибо от одного вида нашего комиссара вся дичь в округе умрёт со смеху и ему даже не понадобится вынимать нож, который так воинственно висит у него на бельевой верёвке: с трубкой, заросший, с натянутыми поверх брюк женскими гольфами, ходи только, да собирай. Часа через два вернулись наши несчастные охотники, усталые, а Вова с ободранными штанами, с добычей – четыре гриба сыроежки. У них в жизни это был первый выход в тайгу и, глядя на них, интересно было слушать их впечатления, как на передаче «Вокруг смеха». Оказалось, что ходить по тайге, где нет асфальта, а под ногами трухляк, болото, валежник, где ноги каждую минуту проваливаются в неизвестность, ходить по такой тайге совсем не просто.

Вскоре в этом убедились и остальные, когда, оставив Вову одного у палатки, ушли в тайгу, уверенные в том, что всё — таки, доконают дичь, но получилось всё наоборот.

Четыре с лишним часа ходили, бродили, ползали мы по тайге, проваливались по колено, то в болото, то в истлевшие брёвна, брели, настороженно прислушиваясь к каждому шороху, готовые каждую минуту увидеть, по крайней мере, медведя. Но, увы. Всюду встречались заросли смородины и малины, ягоды висели гроздьями, но, к сожалению, были ещё зелёными. Единственной добычей этого похождения стал маленький рябчик. Еле — еле добрались до своей стоянки. Холодная «ванна» в Сисиме вернула силы и хорошее настроение. На ужин приготовили блюдо, которое всем показалось очень вкусным, рецепт следующий:

рябчик воробьиного размера – 1 шт.

грибы, сыроежки – 4 шт.

тушёнка баранья – 2 банки.

картофель сибирский – 2,5 кг.

соль, специи, томат – по вкусу.

Но всё же решили не искать больше благодатных краёв и дальше плыть без «днёвок», тушёнки нам хватит ещё на три дня.

20 июля, пятница.

Загнали наш плот «Акку» в «док» на ремонт. Четверо здоровеньких бычков перевернули его на берег, как пёрышко, но при этом здорово поворчали. Капитан поддул камеры, предварительно смерив их сантиметром. Любовно облазил каждый сантиметр вверенного ему судна. На все оскорбления (изверг, несчастный портной и прочее), ворчания команды, которой пришлось переворачивать эту громадину, капитан реагировал, вернее никак не реагировал.

И вот мы на поддутом плоту мчимся вперёд с крепко привязанными вещами. Но, вдруг, долина с тихой, заросшей протокой привлекла внимание нашего охотника Васи. Он обещает нам утку на ужин.

Останавливаемся, развязываем вещи, ставим палатку. Неприглядный берег через каких — то полчаса стал нашим, обжитым, уютным. Наш походный стол прямо на тропе рыбаков, по всему берегу разбросаны кастрюльки, сумочки, баночки, на углях жарится картошка, шанежки. Наш охотник перед своим промысловым походом залез в палатку вздремнуть и проспал три часа, а мы играли в «Кинга» у костра. Вот и наш «охотник» возвращается. Мы даже не спрашиваем с чем, а молча и уверенно настраиваемся на чай с мёдом и шанежками, так оно и полезнее, вредно вечером переедать. Сидим у костра, поём песни, смотрим на лунную дорожку, на воду, и каждый думает о своём, о разном. Уже соскучились по дому, хотя здесь так хорошо, такая чудесная ночь, столько звёзд на небе, да такие яркие, крупные, и костёр потрескивает так дружелюбно.

21 июля, суббота.

Вот скоро и конец нашему путешествию, немного грустно, такое чувство, что это в последний раз. Вечером собираемся устроить прощальный ужин. Вася усиленно ловит рыбу на прощальную уху и, что странно, ему везёт, сажает на крючок всякую ерунду, бутерброд какой — то и вытаскивает огромных хариусов.

Сегодня проходим самый сложный порог – Гремяченский, тянется он три километра. Булыжников понатыкано, аж, жуть, всё вокруг шумит, кипит, бурлит, обдавая нас брызгами. Пытаемся снять эту бушующую стихию на кинокамеру. Жаль, что никто не сможет отразить, как смело, уверенно, чётко проводим плот по этим гремящим каскадам среди камней, как плот то взлетает на валы, то проваливается, скатывается в ямы, пробиваясь через бурлящую массу воды.

И вот пройден основной порог, все целы и невредимы. Думаем быть сегодня в Берёзовке или, хотя бы, где — то рядом, но удастся ли? Да, сегодня проплываем самый трудный участок Сисима. «Рулевые» не на секунду не покидают «штурвал». Всё время шиверы, камней – тьма, то и дело выныривают «булки» из — под надутых колёсных камер плота. Хорошо, что капитан перед этим сплавом так тщательно проверил состояние плота, который готов и на большие испытания.

Трудный сегодня день, все устали. В двадцать часов по местному времени (разница с Москвой четыре часа), наконец, выбрали стоянку. Запланирован банкет: двойная порция из капитанского фонда, уха, жареный хариус, жареный картофель, шанежки, чай с мёдом. Но все устали и уже картошку жарить не стали, к тому же, как нарочно, пошёл дождь, и прощальный вечер пришлось проводить не у костра, а в палатке. Но, нет худа без добра, зато спаслись от мошки, которая нас сегодня замучила.

Не обошлось, конечно, без «Вовиных казусов»: пролил доверенную ему водку и сунул кед в уху, разумеется, всё нечаянно.

После напряжённого дня и двойной дозы из капитанского фонда песня оборвалась вскоре сопением спящей команды. А за палаткой шумел проливной дождь.

22 июля, воскресенье.

Не хочет нас отпускать Сисим. Дождь шёл до полудня, а мы, пользуясь этим, отсыпались. И только в тринадцать часов смогли отплыть, впереди конечный пункт – Берёзовка. До неё часа четыре сплава и на пути – небольшой Берёзовский порог, около пятисот метров длины. Васю с Мухой высадили перед порогом, чтобы они засняли плот со стороны.

Пригрело солнышко, тепло, купаемся в жилетах последний раз. Река всё время шиверит, давая возможность нашим плотогонам в последний раз проявить себя.

Встречается много рыбаков, чувствуется близость посёлка. К нам на плот приплыла симпатичная собачка, назвали «Букет». Накормили её шанежками с маслом и, конечно, каждый с ней сфотографировался, для съёмок лучше не придумаешь: проходим порог с собачкой на плоту.

А вот и Берёзовка! Убежал наш «Букет». Высадились на чудесной поляне. Зелёный лужок с берёзками почему — то напоминает детство, хочется кувыркаться и орать всякую ерунду. Пока Муха с Володей ходили в село узнать насчёт машины, мы поставили палатку и развели костёр. Оказывается, нам надо переправиться на противоположный берег. У села есть переправа – паром, толкаешься шестами и едешь, а машина, которая может подвезти до Черёмушек, будет завтра в восемь утра.

Пришлось повторить прощальный вечер, теперь уже по настоящему, и он удался. Столько тёплых слов было сказано друг другу, у всех радостное, приподнятое настроение, всё, что наметили, прошло удачно, и теперь уже скоро будем дома, жаль только расставаться с нашим красавцем «Акку», который так хорошо нам послужил.

23 июля, понедельник.

Понедельник – день тяжёлый. Это слово точно подошло к следующему дню. Проснулись мы в очень хорошем расположении духа, полные сил и энергии. И, наверное, даже после того, как мы обнаружили отсутствие многих вещей, (чтобы не огорчаться воспоминанием, не буду их перечислять), даже после этого нам понадобилось некоторое время, чтобы до нашего сознания дошло, что нас самым элементарным образом обворовали. Самым печальным было отсутствие документов и канистры, по поводу которой у нас только вчера было столько планов и споров, упаковать её тщательно, или перелить содержимое в более мелкую посуду. Наше удивление по мере того, как совершившийся факт доходил до нашего сознания, перешло в негодование. Вообще, это вылилось во взрыв возмущения, когда мы обнаружили, что у нас спёрли ствол от ружья, оставив на память о нём приклад и шанежки, которые Вова вечером так любовно пёк на топлёном масле. Мы отправились в посёлок требовать возмездия, а Борис с Мухой остались в лагере складывать оставшиеся вещи. И совсем как в детективном романе вдруг к их ногам падает пакет с документами и ключами от квартиры с вложенным туда камнем. Борис бросился туда, откуда прилетел сей «подарок», но так никого не увидел, похититель скрылся. Муха говорит, что это её рассмешило и, как ни странно, подняло настроение, самое главное, вернулись документы, а остальное – чепуха. На радостях вымыла палубу нашего «Акку», украсила его цветами, а сама думала: «На дачу бы его».

Из посёлка вернулись с кучей информации: милиционера здесь сроду не бывало, в местном магазине полно разных «шмоток», кто — то из местных убил вчера медведя, жители потрясены случившейся кражей, грешат только на каких — то Лопатиных и горят желанием найти и наказать виновных. Оставляем Васю в качестве сторожа и снова отправляемся в село с надеждой узнать что — нибудь нового, припугнуть Лопатиных, заодно достать свежей медвежатины.

И вот все задания выполнены, благодаря умению нашего комиссара свободно входить в любую, даже закрытую дверь, у нас в руках приличный кусок медвежатины, похитители скрылись, но жители очень возмущены. И вот мы опять у себя в лагере, забыты все волнения и обиды, мы с удовольствием уплетаем вкусную медвежатину, запивая её кислым молоком.

Берёзовка, окрашенная этими событиями, нам ужасно надоела, хочется поскорее выбраться отсюда.

Плот сослужил нам последнюю службу: перевёз на противоположную сторону реки и теперь он нам больше не нужен. Прощай, «Акку!»

Проникнув сочувствием к бедным обворованным туристам, местный шофёр Боря повёз нас на перевал, где ведутся лесозаготовки, показать нам настоящую тайгу. Поражает мощь техники, которой ведут заготовку и доставку леса, особенно здесь, в глухой тайге.

Эту ночь нам предстоит провести в обогреваемом домике лесорубов среди дикой тайги и поваленных деревьев.

У нас до поздней ночи гостят туристы, расписывая прелести планового туризма. Они плыли по Сисиму на бревенчатом плоту, полны восторга и горды своей смелостью. Оно и понятно, ведь им всего по семнадцать лет, мы против них совсем старики. А какая луна светит над крышей нашего домика!

24 июля, вторник.

Наверное, мы показались нашим молодым попутчикам из Красноярска совсем неприспособленными туристами, и они решили взять над нами шефство. Рано утром они разожгли костёр рядом с нашим домиком, сварили нам суп гороховый с тушёнкой, чем мы были очень тронуты. С удовольствием вместе позавтракали, обменялись адресами, песнями, а вот и «КРАЗ» подъехал за нами.

Не прошло и часа, как мы в Черёмушках, на берегу Красноярского моря. Оно показалось нам довольно грязным, но «Ракета» на Дивногорск придёт только в шестнадцать часов, а солнце печёт так сильно, что всё это вынудило нас искупаться. И так стало приятно и свежо!

Партия в «Кинга», и время пролетело так быстро. И вот мы уже плывём на «Ракете» к желанной цивилизации, в город Дивногорск. Берега Красноярского моря производят удручающее впечатление: они словно кладбище леса: всюду, куда ни посмотришь, трупы деревьев, погибших по воле человека. И в то же время есть что — то гордое в их гибели, непокорное, ведь умирали они стоя.

Дивногорск оказался очень красивым, романтичным городом. Все одинаковые, чистенькие здания стоят прямо среди тайги, все на виду и спускаются к набережной по берегу Красноярского моря.

На осмотр славного Дивнограда нам вполне хватило шестидесяти минут, из них тридцать ушло на покупку продуктов и (еле рука поднялась) бутылки «Экстры».

Опять «Ракета», теперь уже плывём в Красноярск и это уже почти конец путешествия, ибо теперь у нас единственная цель – добыть билеты на родину, в любимую, тёплую Алма — Ату. Отметить это радостное, и немного грустное (прощай, вольная жизнь!) событие мы решили на палубе возле машинного отделения, на гитаре, исполняющей роль стола. Шумит ветер, гудят моторы, орём мы, выражая дикими воплями какой — то телячий восторг, охвативший нас. И, конечно, как всегда, к «нашему берегу что — то приплыло». На этот раз Володя, алкаш — одиночка. Ещё здесь на палубе, он нас сразил своими подарками в виде морковки, яиц и манерой их преподнести, как фокусник в цирке, и, уже позже, доконал своей виртуозной игрой на мандолине. Ну, всё по порядку. Этот наш новый знакомый, ставший сразу закадычным другом, маленький, смешной «рыбачок», подошёл к нашему «столу» с единственной целью – выпить с нами бутылку портвейна, одному было скучно. Но уже скоро выяснилось, что ночевать нам в Красноярске негде, никто нас там не ждёт, и, что сам господь Бог послал нам на «Ракету» этого Володичку. Он с таким радушием звал наши грязные, нецивилизованные физиономии к себе в гости, что можно было подумать, что это самая заветная мечта его жизни.

И вот мы шарашимся по Красноярску, с трудом втискиваясь и вытискиваясь из городских троллейбусов со своей «ручной кладью». Оказалось, что в Красноярске после девятнадцати часов не продают водку. Но ведь с нами Мазыло. Разве устоят против его обаяния красноярские продавщицы, если даже щетининские не устояли. И вот мы весёлые, усталые до предела, наконец, добрались до домика Володи, на самом краю города, возле какой — то камнедробилки. От усталости Муха падает трупом на кровать цвета «хаки» и мгновенно отключается. Мы хозяйничаем сами, над всеми бдит неугомонный Вася, перемывая давно немытые тарелки, и, следя за спешно приготовленной ухой. В двенадцать часов ночи Муху и Володичку (он тоже уснул, устелив подушку журналами, чтобы не измазать об неё своё грязное мурло) разбудили для принятия пищи.

Уха подкрепила наши силы, и их хватило на то, чтобы устроить музыкальный концерт. Что это был за концерт! Он бы и мёртвого мог разбудить. Володя красиво, виртуозно вёл мелодию на мандолине, ему подначивал Борис на гитаре, Вася – на алюминиевых ложках, Мазыло – на деревянных, беспощадно колотя ими по своему благородному пузу. И всё это происходило на фоне дребезжания дробилки, которая не умолкала до утра, ей не уступали музыканты, уснувшие только с рассветом. Мазыло дал слово не расставаться с таким замечательным музыкальным инструментом как деревянные ложки всю жизнь. Это теперь его хобби.

25 июля, среда.

Утром еле поднялись. Голова трещит от многих причин, возможно, больше всего от дробилки. Вова с Васей соревнуются, кто собьёт головой перекладину, и, наверное, им ещё хуже. Муха обследует огород нового друга Володи. Он маленький, но здесь всё есть: клубника, смородина, крыжовник, малина, огурцы, помидоры, лук и т.д., почти все овощи. Володя продолжает удивлять, как он всё совмещает.

В аэропорту нас, как мы и ожидали, поспешили огорчить: билетов на Алма — Ату нет и не предвидится. Решили лететь в Новосибирск, говорят оттуда легче улететь. Будем надеяться. Провожает нас Володя со своей подругой. Даже жалко расставаться. Очень смешная и удивительная встреча, запомнится надолго.

Летим в Новосибирск, как будто нас там ждут. Но мы, почему — то, уверены, что всё будет хорошо. В Новосибирске, одурачив голову дежурной по аэропорту, мы с ходу, не успев даже осмотреть аэропорт, сами толком не поняв, как всё вышло, очутились в салоне самолёта, выполняющего рейс: «Новосибирск – Алма — Ата».

Но, увы! Правда восторжествовала. Группу в белых шапочках (у нас у всех были белые шапочки) высадили перед самым отлётом самолёта, заменив её пассажирами с «настоящими билетами». Но мы особенно не переживали, во — первых, чувствовали себя немного не правыми а, во — вторых, теперь мы могли требовать к себе особого отношения как потерпевшие. И, действительно, после объяснений дежурного, лёгкого нажатия мы имеем билеты на утренний рейс. Теперь у нас было время отметить в официальной обстановке настоящий конец нашего путешествия.

Все мужчины отправились в парикмахерскую, даже капитан, подправлять свои бороды, а Муха разорилась на пудру. «Элегантные» мы зашли в дорожный ресторан. Бедный Вася, как он сокрушался: «И зачем я стригся, и зачем мне эта борода?» Как он переживал, что на него не смотрят дамы. Муха, успокаивая его, говорила, что ей, в отличие от других «дам», все мы нравимся, хотя тогда вид у неё был прямо — таки не дамский.

Выбили мы одно женское место в местной авиагостинице и пошли выбирать место для палатки. На стройке нашли подходящие колышки, причём, пришлось познакомиться со сторожем – очень симпатичной тётечкой. Она даже нашла мужчинам для защиты от нападения (не зверей, а городских разбойников) деревянную болванку. И вот наша родная, гостеприимная палатка стоит напротив здания аэропорта, на газоне с подстриженной травой.

Мы укладываемся спать. А Муха, завидуя нам в душе, плетётся в гостиницу, в женское отделение, на раскладушку, мимо которой всю ночь шастали с горшками и пелёнками. И ещё, говорит, было так душно!

26 июля, четверг.

Про это утро Муха потом рассказывала так: «Еле дождалась утра! Смотрю в окно, боже мой! Кругом льются потоки воды. Значит ночью пошёл дождь, а как же мои путешественники, ведь палатка без тента (он остался у неё). Бегу к ним. О, ужас! Они все какие — то серо — буро — малиновые, покрасились одеялами, которые всю ночь плавали в воде. Кругом валяются кружки, которыми они вычерпывали воду из палатки, а в палатке гордо плавает кувалда от врагов, а они ещё и хохочут!»

Еле затолкали одеяла в рюкзаки, они теперь неподъёмные, не пришлось бы доплачивать. Прощаемся с тётенькой — сторожем, которая, наверное, впервые видит таких психов (а ведь мы вполне приличные люди, с высшим образованием и даже с постоянной пропиской).

Теперь нас уже никто не высаживает. Мы летим в Алма — Ату!

А всё — таки немного грустно…

Ус-Енисей

1 августа 1975 года.

На этот раз река Ус, один из притоков Енисея. Нас шестеро:

1. Капитан – Флёров Борис. 2. Комиссар – Мазыло Володя. 3. Боцман – Бычок Николай. 4. Старший матрос – Чеховский Василий. 5. Младший матрос – Флёрова Людмила (Муха). 6.Я – в качестве инструктора.

Спаянный коллектив, который в течение почти что месяца будет делить все трудности, лишения и радости бродячей жизни. Часто задумываюсь, что меня прельщает в ней, но не могу найти слов, чтобы передать то чувство радости, ожидание каких — то необыкновенных событий, которые мерещатся мне перед каждым походом.

Как всегда шумное, весёлое, немного с грустью, расставание с друзьями. Море шуток, смеха, песен, выпивки. Закончена упаковка немыслимых рюкзаков, неподъёмной ручной клади. Продолжаем «прощание» в сквере аэропорта на скамейках. Друзья наши постарались, натолкали полный портфель бутылок и всякой всячины. Даже кастрюля с мясом фигурировала на нашем импровизированном столе.

Наконец, регистрация. Последние слова напутствия, пожелания счастливого пути, весёлых приключений. Рейс «Ташкент – Алма — Ата – Усть –Каменогорск – Абакан» выполняется чётко, уверенно, по расписанию, увозя полупьяных туристов в неизвестность.

2 августа.

Раннее утро. Умеренно тепло, умеренно весело, умеренно гудит голова после вчерашних проводов.

Абакан. Знаменитый Абакан. Отсюда мы начинали путешествие на Хамсару, на Балыктыг — Хем, на Сисим. Здесь всё то же, всё так же, без изменений, вот уже столько лет. Здесь отчётливо начинаешь понимать, что пора прощаться с цивилизацией.

На этот раз до места строительства плота, до реки Ус, решили отправиться на автобусе, названном в туристическом путеводителе комфортабельным. В данном случае, комфорт ограничился отсутствием одного билета. Но преград для цивилизованного человека не существует. Пара намёков водителю и мы уже заняли персональную лежанку водителя в переполненном автобусе. Всего за сорок рублей мы наслаждались обещанным комфортом все двенадцать часов езды по знаменитому Усинскому тракту. Любоваться его прелестями нам мешала только духота «запертого» автобуса, так как местным пассажирам «сквозило». Светлым пятном на этом изнурительном двенадцати часовом пути сверкнула «Егоровка», угостив нас чудесными пельменями и пивом, и, подарив на прощанье за четыре рубля пятьдесят копеек ведро и кастрюлю. Что это действительно королевский подарок мы оценили несколько позже.

Наконец, растирая занемевшие тела, мы покинули гостеприимный автобус и остались наедине с природой, ста восемью десятью килограммами груза и теперь уже нашим Усом, который на долгое время станет нам почти домом. Застолбили зелёную полянку на берегу речки Буйба (приток Уса) и уже палатка, костёр, и жизнь прекрасна и удивительна. Мы на берегу, первый день среди дикой природы, мы счастливы удачным началом. Первая ночь в тайге.

3 августа.

В этот день всё для нас окрашено в розовый цвет. Настроение у всех приподнятое. Сегодня день рождения комиссара – Владимира Дмитриевича Мазыло. Дарим ему букет ромашек и, в придачу, кусочек земли Саянской. Отныне и навеки присваиваем ему звание – граф Мазыло Саянский. Похоже он доволен, тем более, что на более значительный подарок здесь рассчитывать не приходится.

Отправили Муху с Вовочкой в командировку в Арадан (командировочные – два рубля на проезд в оба конца) за праздничными продуктами. Доехали они (двадцать километров) сравнительно быстро, хорошо, и, главное, бесплатно.

В Арадане им пришлось долго и грустно смеяться над нашими наивными планами насчёт приобретения праздничных покупок типа «Коньяк». Здесь не было даже элементарного сахара, не говоря уже о хлебе. После того, как наш именинник разгрузил в столовой машину хлеба и долго и нудно повторял: «Мяса дайте, мяса дайте», их слегка отоварили на сорок пять рублей, обложив дикими наценками. Эту наценку на товары в размере около двадцати рублей решили тоже подарить графу Мазыло Саянскому в день рождения. Вернулись они к месту стоянки также бесплатно, сэкономив тем самым на сигареты. Они были счастливы обрадовать голодную команду даже тем количеством продуктов, которое им удалось добыть, несмотря на бедность местного снабжения и прижимистость местного населения: восемь булок хлеба, четыре килограмма свинины и кое — что из бакалеи, это не так уж и плохо.

Сегодня наш именинник понял душой и телом, что труд – радость и праздник для человека. Во всяком случае, он был такой праздничный, когда разбирал на плот старый, брошенный дом. Но зато мы запечатлели его на лошади, в самбреро, с кинжалом, ну, настоящий граф, осматривающий свои владения. Праздничный ужин, посвящённый тридцать шестой годовщине графа Мазыло Саянского, был назначен на девятнадцать часов и состоял из нескольких блюд: бефстроганов с варёными рожками, огурцы, чай, хлеб и прочее. Расчувствовавшийся капитан выдавал «чопики» по малейшему намёку из своей канистры. Песни, танцы и так далее у «пионерского» костра закончились белорусской песней с неподдающимися описанию словами, подозреваем, что авторство самого графа.

4 августа.

Утром стало ясно, что этой глубоко содержательной белорусской песней не закончился вчерашний вечер. Судя по разбросанным вещам по всей поляне, и больше, чем скучному виду команды, мы ещё долго пели эту песню, запивая её содержимым бездонной канистры.

Запланированное на сегодня завершение строительства плота явно затягивается, команда чувствует себя вяло, постоянно требует кофе, и даже уговорили капитана на днёвку. После этого, поев борща из свинины, взбодрённая команда усиленно строит плот, а Муха отправилась в лес по ягоды. Вернулась довольная, рассказывает: «Столько здесь смородины, тьма! А какая красота! Ёлки, полянки ромашек. Какой — то дикий восторг охватил меня и чувство благодарности к природе, создающей такую красоту. Как на крыльях, вперёд к кустам смородины. А там – благодать! За два часа чудесного лазания по скалам, лощинкам – полведра смородины (чёрной и красной). Бегу, спешу обрадовать корабелов», — восторгалась она.

А у нас уже готов каркас плота. Завтра, вероятно, двинемся в путь. А сегодня у нас уха из хариусов (Петрович — рыбак бесподобный, неутомимый в любую погоду) и чай с вареньем из смородины. Спать легли рано.

5 августа.

С утра усиленные сборы. Достраиваем плот, собираем рюкзаки для длительного сплава. Последние удары топора и вот великолепный наш плот «Акку — 2» с прекрасным настилом готов.

Доедаем последнюю свинину, запиваем чаем со своим вареньем и вот уже погружены упакованные по всем правилам вещи (даже личные вещи рассортированы по узелкам), и, наконец, настал момент отплытия.

Мелководье Буйбы не дало возможность плыть всем, на плоту одни гребцы. Но уже минут через десять — пятнадцать плот добрался до Уса и мы все на нашем «Акку — 2». Плывём, что впереди – неизвестно. Главное – плывём, настроение хорошее, силы в себе чувствуем необъятные, а солнышко светит так ласково.

До Арадана плывём долго (на машине было быстрее), но уже ничего хорошего от него не ждём. И точно. Кроме отличной сковороды, пяти банок консервированного борща да двух килограммов картофеля ничем не смогли пополнить свои запасы. Зато рыбалка нас радует, уже поймали десять хариусов, чувствуется, что Ус богат рыбой. Долго не можем найти место для стоянки, всё преследует дорога, Усинский тракт тянется вдоль реки. Проходим так называемые порожки, не впечатляют, для нас это «семечки». Берег находим посредственным. Уже поздно, выбирать не приходится. Но чудесная уха, граммчик и весёлая беседа у костра скрадывают все неудобства. Пошёл дождь, но в палатке нам уютно.

6 августа.

Сегодня отсыпаемся, подъём в одиннадцать часов. Комиссар смеётся страшным смехом, приходится вставать. Яичница с салом и кофе взбадривают нас, в темпе собираем вещи, палатку и мы уже в своей стихии. Наш выносливый «Акку — 2» терпеливо несёт нас через шиверы и мелководья не без помощи нашей дружной команды. Река во многих местах очень мелкая, так что не всегда плот несёт нас, частенько и мы его. А река быстрая, берега красивые, впечатляющие скалы, не нравится только близость дороги. Встречные машины частенько приветствуют наше непонятное сооружение со странными обитателями. Останавливалось даже такси. Таксист спрашивал, сколько берём с километра, отвечаем – двадцать пять копеек.

Картина была более, чем странная: глухая тайга, горная река, плот и…такси. Рыба клюёт сегодня плохо – всего три хариуса (автор – Вася). Даже страшной силы дождь мы с песнями и бухтением Мазыло элементарно пересидели на плоту. Так легко и быстро отмахали семьдесят километров и останавливаемся у посёлка Иджим. Вечером чудесный борщ под два «чопика» – крылатая фраза Василька.

7 августа.

С утра Муха с комиссаром, как всегда, отправились в Иджим на поиски продуктов. Вспомнили, что вечером на берегу мыли алюминиевую кастрюлю из — под борща. Случайно крышка выскользнула из рук и утонула у берега. Глубина в этом месте была около метра, вода чистая, прозрачная, течение медленное, и крышка белым пятном выделялась на тёмном каменистом дне. Сразу её не стали доставать, не хотелось лезть на ночь глядя в холодную воду. Я пошёл к этому месту с намерением выловить её. Что — то промелькнуло над крышкой, я стал наблюдать, и вскоре был вознаграждён увиденным. Оказывается, светлое пятно на тёмно — сером дне привлекло хариусов, и они туда — сюда проплывали над крышкой. Я принёс острогу, которую захватил в поездку, надеясь колоть крупную рыбу у берега, пойманную спиннингом или удочкой. Опустив острогу сантиметров на тридцать от крышки, стал ждать. Вскоре появился очередной хариус, с любопытством, медленно проплывающий над ней. Когда он поравнялся с острогой, резко ткнул его и вытащил из воды. Так у нас появился новый способ рыбалки на хариуса. Крышку привязываешь за ушко к верёвке и в подходящем месте затапливаешь. Остаётся ждать с острогой проплывающего хариуса. Не всегда, но временами такая рыбалка была удачной, но со спиннингом ловля всё же интереснее.

В год собаки
Вернулись Муха с Володей, принесли ведро картошки, семьдесят яиц, сливочного масла и хлеб – роскошь для этих краёв. Говорят, что их обаятельный вид, учтивые речи сразили даже несговорчивых и хмурых аборигенов. Теперь даже неудачная охота нас не смутит.

Вася ушёл в лес за дичью, боцман, как всегда, на рыбной ловле, комиссар нашёл смородину, капитан делает вид, что ловит рыбу. А смородины полно! Объелись, насобирали полную шапку, можно было собрать хоть ведро, но время стоянки истекло, пора в путь.

Плывём в поисках «благодатных краёв», но всё никак не найдём полянку, удовлетворяющую всех.

И, вдруг, за поворотом какой — то знак с белой тряпочкой. Нам это сразу как — то не понравилось. Останавливаемся и, как оказалось, вовремя. Впереди завал, непроходимый, страшный завал, и вода несётся с бешеной скоростью, сметая последние робкие надежды его пройти. Благодарим людей, давших сигнал опасности, и останавливаемся на ночлег. Теперь уже нет разногласия по поводу выбора полянки. У нас чудесная ровная «поляна» – палуба нашего «Акку — 2». Палатку натянули быстро и вовремя – пошёл дождь. А мы хохочем внутри палатки, «замочив два чопика» и заедая колбасой, сырыми яйцами, отбросив все заботы. Утро вечера мудренее, завтра примем решение, а сегодня – гуляй, братва!

Дождь закончился. Варим уху из ленков Уха из ленка – бесподобная, костёр таёжный, настроение отличное, а завал… Завтра мы с ним разберёмся, на сегодня хватит, ложимся спать.

8 августа.

С утра все силы – на завал! Разгружаем плот, решив стравить его с помощью верёвок в левую протоку, под носом у завала. Плот привязали к капроновому фалу, обогнули его вокруг дерева для страховки, стараясь таким способом снизить скорость его прохождения рядом с завалом. Но мощь воды оказалась сильнее, чем ожидали, и плот понесло прямо на завал. Мгновенно среагировал комиссар, прыгнув на плот, вовремя подскочил капитан, вовремя сработали все остальные, с помощью фала, подтягивая и сдерживая скорость движения. С горем пополам завал всё же обошли, и вот наш плот смирно стоит, пришвартованный к берегу, и завал кажется уже не таким страшным. А фал, где тёрся о кору дерева, местами даже поплавился.

Плот готов к погрузке, а вскоре, к отплытию, мы тоже.

Сегодня нам весь день не дают покоя завалы, нависшие с берега деревья. Через каждые полчаса останавливаясь, решаем задачу с несколькими неизвестными. Река разливается на множество проток и многие из них практически непроходимы. Но мы всё же плывём, вернее, ползём. Для полного счастья комиссар ломает весло. Хорошо, что в данном месте течение тихое. Причаливаемся. Капитан со старшим матросом пошли за вёслами, остальные готовят обед. Удивительно быстро готово весло, удивительно вкусен отваренный молодой картофель с маслом, и жизнь удивительно хороша.

Сразу за поворотом – чудесная поляна. Решили устроить здесь долгожданную днёвку. Охотник отправился в лес, рыбаки – на реку, комиссар готовит обед, а Муха сегодня отдыхает, даёт советы «коку», идёт небольшой дождь.

9 августа.

В год собаки
День сегодня чудесный, солнце греет как на юге, наверное, потому, что у нас днёвка. Каждый занимается, чем хочет. Вася весь день охотится, но результаты пока нулевые. Втравил в это дело капитана, взяв его на роль пса. Устроили «баньку» по русскому обычаю со стопочкой. Комиссар сказал, как отрубил: «Иду ловить хариуса», и точно волочет хариуса. Муха весь день загорает, спит, лентяйничает, у нас весь день чай с хлебом и салом, готовить лень. Долго нет наших охотников, в полном смысле слова, ни слуху, ни духу. Отсутствие выстрелов настраивает на то, что надо варить борщ из тушёнки. Уже темнеет, начинаем волноваться. Разводим большой костёр, кричим, бьём топором в «скафандр», найденный боцманом. Вдруг слышим два выстрела и после почти часовой переклички, наши охотники выходят прямо на стоянку, где их ждут верные друзья с готовым борщём. Но,что это… В зубах у новоявленного пса утка. Прыжок в лес и… вторая. При общем оживлении и телячьем восторге съедаем дружно борщ за широким чудесным столом, над которым полдня трудился комиссар. И, конечно, неразлучные «чопики» продлили наше веселье далеко за полночь. Над рекой медленно стелился рыхлый сероватый туман, а вокруг тайга стала заполняться новыми, ночными звуками.

10 августа.

Сегодня воскресенье – радостный день. Собираемся зайти в Усинск, дать телеграммы домашним, пополнить запас продуктов. Через километров восемь показался долгожданный Усинск. Боцман с плота поймал трёх больших ленков. Счастью его, нашему восторгу, естественно, нет предела. Сегодня нас ожидает такой шикарный, действительно воскресный ужин: две утки и три красавца ленка.

На промысел, как всегда, отправилась Муха с комиссаром. Удачно купили всё нужное, даже одиннадцать булок хлеба и…коньяк. Они решили устроить вечерний сюрприз команде: Володя – коньяк, Муха – сигареты. Муха говорит, что запутались в трёх улочках Усинска. Она хоть любовалась комнатными цветами на местных окнах, а комиссару было не до этого, его голову пригнул к земле мешок весом килограммов пятьдесят. Говорят, что еле добрались до лагеря.

Решили пристать рано, ведь сегодня воскресенье, но, как всегда, не хватает тайги. Только придём к единому мнению, как на понравившемся нам месте окажется то человек, то покос, то…кладбище. Начавшийся дождь заставил нас остановиться на покосе. После долгого и нудного причаливания и, благодаря несобранности команды, в ответственный момент был утоплен спиннинг – наш кормилец. На берег высадились мрачные, совсем не в воскресном настроении. Дождь идёт всё сильнее, некогда предаваться унынию. Вмиг поставили палатку (свирепствует опозорившийся капитан). Коньяк по — графски (закусываем крыжовником, тоже добыча сегодняшнего дня) поднимает наше настроение. После небольшого отдыха варим суп из уток и жарим ленков. Ужинаем в палатке под шум дождя. Расхрабрившаяся команда уверяет боцмана, что спиннинг будет спасён. Завтра с утра решили начать поисковые работы. Ожил транзистор, и мы до поздней ночи наслаждались чудесным концертом из Москвы. Музыка здесь, в тайге чувствуется острее. А дождь всё льёт.

11 августа.

С утра погода пугает наших водолазов. Небо заволокло свинцовыми тучами, дует холодный ветер, сыро. Все оттягивают удовольствие ныряния в ледяную воду. Медленно завтракаем, медленно пьём кофе, медленно собираемся, приводя в отчаяние боцмана. Но откладывать больше некуда, надежды на улучшение погоды не остаётся. Вася готов к погружению. В отчаянном броске прыгает в ледяную воду. Два безрезультатных заплыва. На очереди капитан. Погружение, заплыв – есть, нашёл! Ещё два заплыва, нырок и спиннинг спасён. Ура! Капитану выражаем всеобщий восторг и ликование. А вот и запоздалое солнышко, испытав мужество водолазов, вышло из — за туч и уже не покидало нас целый день.

Река заставляет гребцов быть слаломистами. Узкая, загромождённая завалами, с резкими крутыми поворотами она вертела наш «Акку — 2» как волчок. Два раза затягивало нас под нависшие над водой ветки, но всё прошло благополучно, если не считать удара скамейки по затылку Мухи.

Пройдена Ивановская протока, которая так пугала нас завалами. Пройдена красиво, на одном дыхании, без остановок. Но стоп! Как всегда, на ерунде осечка, одна единственная коряга оказалась нашей. Капитан и комиссар чётко и уверенно вывели на неё плот. Доски нашего настила запрыгали как клавиши, а на них, высоко подпрыгивая козликом, скакал онемевший от такого хамства Василий. Глядя на коленца, которые выделывал наш старший матрос, вся команда, даже гребцы, бросив вёсла, хохотали как сумасшедшие. Причаливаем к берегу, очень удачно посадив нос плота на корягу. Она оказалась острой, подлой и роковой для передней камеры. Бум! И ящик с продуктами оказался в воде. Тут уж негодованию Васи не было предела. Волей неволей пришлось останавливаться на капремонт. Сушили все вещи, команда переквалифицировалась в строй бригаду, очень быстро приведя плот в боевое состояние. Наш «Акку — 2» стал ещё красивее, ещё более высоко и гордо поднялся над светлыми водами Уса. А на душе у нас стало светлее, и даже Василёк перестал ворчать.

Стали готовиться к «вечерней зорьке». На ужин борщ с тушёнкой и жареная рыба(боцман подаёт её нам к столу теперь регулярно). Капитан готовит лагерь ко сну. Василёк пошёл поохотиться. Боцман, одевшись во всё сухое и красивое, отправился на палубу стирать носовой платочек. Это мирное занятие окончилось для него плачевно и холодно. То ли он не учёл, что палуба стала выше, то ли координация его подвела, но он, вдруг, стал чувствовать, что его сухое и тепло одетое тело стало медленно, но верно покидать палубу родного плота. Он отчаянно цеплялся за неё, но в красивом цирковом кувырке всё же покинул палубу, очутившись вместе с недостиранным платочком в воде, по температуре, близкой к температуре таянья льда. Вместо сочувствия на берегу его ждал долго непрекращающийся хохот небритой братвы.

Жаркий костёр, горячий борщ и горячительное из им же найденной фляжки, быстро привели боцмана в чудесное настроение, и он громче всех пел: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги».

12 августа.

За чем ехали, то и нашли. С утра – туман. Так не хочется вставать, но капитан с боцманом уже приготовили завтрак и кричат: «Подъём!».

Полчаса сборов и мы на плаву. Солнце стало пробиваться сквозь туман, стало теплее. Остановились сделать запасное весло, ведь впереди нас ожидает порог. Мазыло, как всегда, герой дня и тема для разговора. Полез на берег по сухой берёзе и как был в сапогах и в штормовочном костюме, булькнул в воду. Но тут же набрал очки, поймав три рыбы: двух хариусов и ленка. Вообще с ним часто случаются непредвиденные казусы. Борис подарил ему даже кусок резиновой трубки, которой он якобы должен пользоваться при раздутии огня в костре, чтобы не опалить себе бороду.

Такое впечатление, что река Ус – одна из самых богатых рыбой рек. Вообще, сегодня рыбалка небывалая. Боцман поймал двух огромных и одного маленького ленка. Наконец, мне удалось выловить тайменя, сделали из него «хе» и жарили.

Основательно готовимся к прохождению порога, укрепляем плот, доделали запасное весло. Отдохнули на лужке, покрытом мягкой травой, пообедали и – в путь. Боцман сегодня на седьмом небе, не успевает подавать команду: «Приготовиться к приёму рыбы!», как уже очередной ленок; один раз таймень летит на борт нашего «Акку — 2». Видимо, Нептун, сыгравший над ним вчера злую шутку, решил осчастливить боцмана, поделившись с ним своим рыбным богатством. Таймень и десять огромных ленков уже лежали у нас на плоту. Такое обилие рыбы заставило нас остановиться раньше. Пороги ждут нас впереди, а мы на чудесном берегу жарим, варим, солим рыбу, делаем вкусное «хе». Огромный пень служит нам столом, на нём уха, гора жареной рыбы, «хе», рядом рыжим пламенем полыхает костёр, тосты за нас. За тех, кто ждёт нас на берегу. «И как тут было не напиться…».

Песни пелись громко, но нечётко. Василёк отличился исполнением цыганских песен. В три часа все проснулись, комиссар стал вымогать сало. Его поддержал капитан, у которого тоже заветное желание – пожевать сальца. Вот обжоры!

Уже рассвет, а мы хохочем, кричим в палатке, пугая и удивляя тайгу.

13 августа.

Только уснули, капитан орёт: «Подъём!» Ему сегодня не до сна – проходим пороги. А всем не до порогов, вымогаем у него днёвку, Василёк даже хочет подать письменное заявление. Но капитан неумолим, орёт, свирепствует, вытаскивает нас из палатки за ноги. Ледяная ванна, крепкий кофе немного взбадривают команду. Ожидаемые на Усу пороги проходим элементарно, они оказались не очень достойны нашего внимания. На палубе – полусон. У боцмана не ловится рыба. Мы по очереди дремлем. Один Василёк неутомим. Не успевает вытаскивать хариусов, да каких!

Встречаются нам туристы: москвичи, челябинцы. Мы с ними виделись и раньше. Здороваемся как старые знакомые. Хвастаемся результатами рыбалки. Боцман уже успел вытащить одного тайменя.

Река всё время шиверит, но ничего опасного, интересного в этом плане, только волнами моет нам палубу, да чуть не всплыл уснувший у весла комиссар, когда капитан повёл «корабль» по «стоячкам». Останавливаемся пораньше, в виду не очень хорошего физического состояния команды. Опять рыба: уха и «хе» из тайменя. Всем понравилось. Спать легли засветло.

14 августа.

Сегодня последний день сплава по Усу. Он решил отблагодарить нас за посещение чудесным, тёплым, солнечным деньком. Берега красивые – парковые леса. Река течёт быстро, всё время шиверит, моет нам палубу волнами.

Капитан сел рыбачить и, к удивлению, стал вытаскивать хариусов: один за одним. Да ещё засолочный сорт, толстеньких, одинаковых, похожих на большие огурцы.

Боцман опять на высоте: пять огромных ленка снова наши. Решили рыбу солить. Есть уже не хотим, объелись. Надо домой привезти, угостить наших «береговых». Но капитан сегодня неподражаем. Не успеет окунуть удочку в воду, уже тащит рыбу, да ещё и спрашивает: «Засолочный?»

Вот и конец Уса, вперёди Енисей! Могучий, широкий, быстрый Енисей!

А нам, вдруг, стало жаль нашего маленького, уютного, гостеприимного Уса. Прощай, Ус! Купаемся на границе, где переплываем из Уса в Енисей. Вода здесь гораздо грязнее, темнее. Дна не видно. Боцман сразу понял, что пришёл конец его блистательной рыбацкой карьеры.

Прошли немного по Енисею. Встретили киевлян, плывших на резиновой лодке. Обменялись колкостями относительно сплавсредств. Обогнали их, доказав практически превосходство нашего «Акку — 2».

Остановились на крутом берегу. Наверху чудесная площадка, высокая трава, много малины, вид отсюда сказочный.

Енисей во всём своём великолепии вырывается из — за крутых скал. И всё это озарено нежными лучами заходящего солнца. А вечером между двух огромных елей кокетливо показалась луна, подмигнула и скрылась вновь за горы. А небо усеяно такими чистыми и такими близкими звёздами. Странным показался дождь, неожиданно осыпавший нас крупными, частыми каплями. Вмиг обратил нас в бегство, загнал в палатку от такого уютного костра, тёплого вечера, сказочных скал, нависших над непокорным Енисеем.

Дождь звенит по брошенным на поляне тарелкам, кружкам, но нас это уже не пугает – спать под шум дождя в тёплой уютной палатке – это даже удовольствие.

15 августа.

Плывём по Енисею. Красив батюшка, ничего не скажешь. Но своей мощью он как — то подавляет, невольно внушая чувство уважения и робости, заставляющее нас почти не снимать спасательные жилеты. Даже озорник Вася притих и предпочитает плавать на пристёгнутой верёвке, привязанной к плоту. А где — то впереди маячит и заставляет сжиматься сердце Большой порог.

Приуныл немного и боцман, он теперь – безработный, рыба здесь практически не ловится, только в устьях впадающих рек.

Остановились довольно рано. Здесь на берегу нас ждал такой сюрприз – грибы! Муха, увидев их, забыла обо всём на свете, схватила ведро и убежала их собирать. Вернулась восторженная, говорит: «Какая это радость ощутить в своих руках это чудо природы, прохладненький, свеженький, маленький грибок. Он, словно, подземный гномик выглянул из — за куста и хлоп! Попался и лежит у меня уже в ведёрке. Какая у меня сегодня удача! Какая у меня добыча! Полное ведро подберёзовиков и один толстенький беленький боровичок».

Какие вкусные грибы, жареные на сливочном масле. А Вася подстрелил рябчика.

16 августа.

Должны пройти Большой порог. Встретившиеся нам киевляне говорят, что до него осталось плыть двадцать два километра. Действительно, отмахав за два часа двадцать два километра, мы причалили у легендарного, долгожданного Большого порога.

Посетили избушку местного смотрителя этого порога, рассказавшего нам кое — что из его истории. На берегу, напротив порога стоит большой тёмный крест как памятник о погибших здесь людях. Поднялись к часовенке, стоявшей на утёсе, от неё остался один сруб, исписанный автографами ненасытных туристов. По преданию её поставил один из купцов, вёзший по реке товары, в честь того, что чудом остался живой; его смыло валами с плота, а потом опять закинуло на плот.

А внизу порог шумит, бурлит, кипит, немного пугает, но не настолько, как ожидали. У Мазыло Саянского даже возникло желание переплыть его на жилете. Но вовремя вспомнив, что дома его ждёт милое семейство, он погасил в себе это робкое желание.

Отдаём киевлянам кино — и фотоаппаратуру, чтобы они засняли нас во время прохождения. Обед на плоту и вот мы зашнурованные, привязанные, подготовленные морально и физически, готовы к прохождению Большого порога. А там, на утёсе собралось много туристов водников: киевляне, москвичи, красноярцы. К чувству страха перед огромными волнами примешивается чувство страха осрамиться перед такой аудиторией. Наш плот робко выплывает из — за поворота, подхватывает его одна волна, вторая, и мы уже во власти бушующей стихии. Всё реальное отходит на задний план, казалось, ничего нет в мире, кроме этих сумасшедших волн, яростно бросавшихся на нас и наш плот, ставший вдруг таким жалким. Мгновение и наш плот на гребне огромной волны. Мы наверху, а вода там, где — то внизу, и гребцы машут вёслами по воздуху. Эта же коварная волна, опустив нас вниз, развернула на сто восемьдесят градусов наш плот. Секундная паника и мы уже уверенно рассекаем кормой волны, ставшие для нас уже нестрашными. Большой порог пройден! Москвичи говорят, что со стороны это выглядело красиво.

Причалились и ждём капитана со старшим матросом. Они ушли за аппаратурой. Туда шли долго, карабкались по скалам, а назад приплыли весёлые, своим ходом на «пузырях», почти от самого порога. Ещё издалека был слышен их истошный рёв – они изволили петь.

На больших реках, где нет никаких препятствий, только кажется, что течение спокойное, плавное. Под водой есть разные свои течения, то сильные, то слабые, когда плывёшь сам по себе, они, то тянут тебя вниз, то выталкивают наружу, они разные, и ты их хорошо ощущаешь, особенно на мощных реках. Для сплава от порога на «пузырях» ребята надели на себя по два жилета, но говорят, что этот раз хорошо прочувствовали такую «ласку» подводного мира.

На стоянку встали с москвичами. Оказывается, они давно об этом мечтали. Устроили шикарный ужин, борщ, грибы жареные с картошкой.

Боцман, очень кстати выловил огромного тайменя, убив сразу двух зайцев: покрыв себя ореолом славы и угостив новых друзей бесподобным «хе».

Причём, получилось это у него очень артистично. Он спокойно подошёл к москвичам, которые рыбачили, стоя вдоль берега, клёв у них был неактивный, со спиннингом, закинул блесну и сразу же вытянул тайменя. Не снимая его с блесны, он перекинул рыбину за спину и также спокойно, молча удалился к лагерю, оставив рыбаков с открытыми ртами.

До часу ночи не смолкали песни, разговоры у костра.

А мы ещё не так стары!

17 августа.

Москвичи угостили нас вкусными блинами. С чувством благодарности и полными желудками покинули мы стоянку только в двенадцать часов дня. Нам ещё надо плыть да плыть. Уже хочется домой.

Вообще — то, плаванье по Енисею в этих местах немного нудное, располагает ко сну, а спать — то нельзя, с такой мощной рекой шутки плохи. Об этом Енисей нам напоминает бесконечными «круговертями», возникающими вдруг на совершенно ровном, спокойном течении.

Сегодня должны пройти Берёзовый порог. Мы его совершенно не боимся, даже наоборот, всё развлечение в нашей, ставшей вдруг спокойной жизни.

После прохождения порога остановились на «лужке», предсказанном заранее Васей. Он ни за что ни про что выслушал град насмешек. А там, за ивняком, действительно, оказалась чудесная полянка, рядом заросли малины и навалом грибов.

Василёк пошёл с ружьём в разведку и вернулся, ошеломлённый увиденным: богатейшая флора, естественные аквариумы с прозрачной, горной водой, и в них плавают хариусы, хоть руками бери.

18 августа.

Оставили последнюю стоянку, последнюю полянку нашего путешествия по Енисею. На поваленный ствол лиственницы положили красивую веточку малины, усыпанную ягодами, и гриб. Пусть остаются здесь в знак чего — то непонятого и не увиденного нами.

Теперь все наши мысли – только вперёд. Каждая быстринка, каждый взмах весла приближает нас к дому, где нас очень ждут. Поэтому мы торопимся, и нас уже не так волнует окружающая нас красота. И нам кажется, что могучий Енисей течёт так медленно и даже попутный ветер и туго натянутый парус — клеёнка, в который так верит наивный капитан, не ускоряют наш монотонный ход.

В год собаки

Но в конце путешествия Енисей решил показать, на что он способен. Сжатый волею людей до сорока метров в месте будущей плотины, он шумит, бурлит, негодует. Всю силу своего гнева он решил выплеснуть на бесцеремонных, наглых туристов, которые, преодолев столько завалов и сам Большой порог, стали так беспечны, что плывут по Енисею без спасательных жилетов, уподобив их подкладным резиновым сиденьям. Но опытная, тренированная команда успешно, но не без некоторой суматохи, преодолела и это препятствие. Плот скользнул с крутого мощного слива и нырнул, видны были только пузырьки воздуха, но плот не перевернуло, вода стала светлеть, и вскоре плот вынырнул. Уверенные в наших кормчих, все твёрдо стояли на плоту, не испугавшись даже тех волн, которые упорно пытались сбить нас с ног.

Это последнее испытание можно считать концом нашего путешествия, ибо отсюда начинается встреча с цивилизацией.

Чтобы найти причал «Ракеты», пришлось дважды переплыть Енисей. Кто это пробовал сделать, может подтвердить, что это доступно далеко не всем. И вот она долгожданная пристань. Её шаткий мостик и обшарпанная будка — каюта показались нам такими шикарными и внушительными.

Время прибытия «Ракеты» так удобно для нас. Мы успеем собраться без паники, посетить местный город Черёмушки.

Как всегда, в город отправили Муху с Володей с напутствием купить что — нибудь «цивилизованное» и отправить телеграммы о благополучном окончании плаванья. Городок им понравился: красивые четырёхэтажные дома с уютно оборудованными площадками для игр, современные кафе и столовые. Но единственное, что они могли купить, напоминающее цивилизацию, это мороженое, представляющее собой сладкую замороженную воду. Население этого уютного городка показалось им грубым и не очень гостеприимным, и они поспешили вернуться к нам на «Акку — 2». Он оставался таким же родным и гостеприимным, хотя не было на нём уже привычного порядка, все вещи были упакованы по рюкзакам. Наш «Акку — 2» так сиротливо стоял пришвартованный у берега, что хотелось взять его с собой. Но…пришлось подарить его местным мальчишкам, тем более, что один из них оказался однофамильцем комиссара.

И вот мы последний раз сидим на нашем милом «Акку — 2», прощаемся с ним, с Енисеем, с путешествием. Спуск флага, прощальные, тёплые слова так интересно прожитым дням. И наша добрая, пузатая канистра, казавшаяся бездонной, угощает нас в последний раз на палубе верного «Акку — 2». Последнее купание в Енисее, последний раз на палубе.

Прощай, наш «Акку — 2», прощай, Енисей, прощайте Саяны! Всем немного грустно. Вернёмся ли мы когда — нибудь сюда? А вот наша «Ракета» – «Красный лапоть». Отличились и здесь. Комиссар кидал на крышу «Ракеты» одной рукой рюкзаки, которые с трудом тащили доходные туристы – наши случайные попутчики. Его презрение и негодование не имело границ: «Чем вас кормили в плаванье?» – с горечью и болью спрашивал он ошарашенных туристов.

То ли канистра угощала нас в последний раз слишком щедро, то ли закуска, приготовленная наспех, была слабовата, но команда вышла из повиновения. Её не останавливали ни Мухины грозные слова и взгляды, ни многочисленная публика сего судна. Мы так гордо, безудержно весело и громко радовались счастливому возвращению домой, успешному преодолению всех трудностей плаванья, что нам прощали и пьяненький вид, и бесцеремонные шуточки, все улыбались, глядя на плотогонов, и, казалось, немного завидовали.

Плаванье на «Ракете» протекало бурно, весело и быстро. Приятно было смотреть в окошко и сознавать, что никуда не надо грести, ни о чём не надо беспокоиться.

В Шушенском мы не стали, подобно Владимиру Ильичу, останавливаться надолго. Часа вполне хватило. Красивый, в современном стиле, речной вокзал, разукрашенный видами села Шушенское в красивом цветном оформлении.

Довольно поздно приплыли в Абакан, где нас совершенно никто не ждал и совершенно негде было переночевать – кругом асфальт, даже колья для палатки некуда вбить.

Преодолели ещё одну проблему, которая приблизила нас к дому – добрались до местного аэропорта.

Где наши чудесные поляны, где наша добрая канистра? Всё позади! Негде и нечем даже «чопик» замочить. Есть только замусоренная поляна в здешнем скверике, злые комары и мы, усталые и пьяные.

19 августа.

В Алма — Ату билетов нет. После долгих, нудных, упорных попыток взяли билеты до Новосибирска. Он ничуть не приближает нас к дому, но зато мы летим, хотя нас там никто не ждёт. Боцман и старший матрос так до самой Алма — Аты находились и поддерживали себя в том блаженно — невесомом состоянии, в котором покинули «Акку — 2». История умалчивает, сколько времени они находились в нём в родной Алма — Ате, куда мы прибыли с такими трудностями.

Наконец, целые, невредимые, весёлые, желанные мы в Алма — Ате.

Алма — Ата, Алма — Ата! Наш чудный город — сад, и мы – её частица.

Лишь в памяти своей…

Время так скоротечно, особенно, когда оглядываешься назад. Меняется жизнь, возможности и мы сами. После развала Союза немногие могут повторить путь, пройденный нами по таёжным сибирским рекам.

Уже нет с нами Володи Колесникова, он трагически погиб при катастрофе плота на Балыктыс — Хеме в 1967 году, где его и похоронили, поставили девятиметровый шпиль — памятник на его могиле.

Нет с нами Людмилы, нашей Мухи. Она ушла из жизни неожиданно и быстро, находясь в своей уютной квартире, заболев воспалением лёгких, а не при сплавах по таёжным рекам, где нас подстерегало столько опасностей. Вспоминая о ней, невольно в голову приходят строчки, написанные на одной из скал берега Енисея:

От Абакана до Усть — Уса зелёные волны зыбки,

От Абакана до Усть — Уса мерцают твои улыбки.

А ещё между сплавами по рекам Людмила умудрилась подарить Борису двух дочек, которых она очень любила, скучала по ним, особенно в последние дни наших путешествий.

Жизнь есть жизнь, всё приходит и уходит, остаются воспоминания.

Недавно мой старший брат Бронислав решил отметить свою юбилейную годовщину сплавом по реке Или. К нему приехал из России его друг – Евгений. Я пригласил своего друга Михаила принять в этом участие. Мы в сентябре месяце тогда, прихватив с собой мою неразлучную спаниэльку Чару, сплавились на плоту от Капшагая до бывшего шестого рыбпункта.

Поездка заняла у нас одиннадцать дней. Мы плыли, загорали, купались, рыбачили, отдыхали. Тихие воды Или неторопливо, плавно несли наш замечательный плот. На нём было спокойно и уютно. Всё прошло гладко, один лишь только раз налетели на корягу, проткнув одну из двух резиновых лодок, привязанных к бортам плота, в одной из них находились вещи, в другой – продукты, и то по нашей вине. Когда плот наткнулся на корягу, на гребях стояли Евгений и Михаил. Они долго спорили, подплывая к коряге, с какой стороны обойти её, один говорил слева, другой – справа, а потом уже было поздно. Одну из резиновых лодок проткнул острый сучок. Половина лодки спустила и погрузилась в воду. Пришлось срочно разгружать лодку, вылавливать вещи из воды. Вечером, когда остановились на ночлег, провели небольшую разборку случившегося. За капитана был мой брат, наши штрафники пообещали впредь подчиняться чётко командам капитана. Чай пили молча. Паузу нарушил Евгений: «Да, два хохла на одном плоту – это слишком много», – задумчиво проговорил он. Были и солнечные, яркие дни, и дождливые, с тяжёлыми, тёмными тучами, и тихие, и ветреные. Мимо проплывали берега, знакомые места. Мы плыли, а я невольно вспоминал сплавы по таёжным сибирским рекам, шальным и быстрым с бурлящими, шумящими шиверами, с мелькающими громадными булыжниками, скалами, с бешеными, грохочущими, белыми от пены порогами с полутораметровыми валами, с клокочущими летящими навстречу массами воды, которая остервенело старалась смыть нас и всё, что есть на плоту, а вокруг – богатейшая дикая тайга среди сказочных, почти безлюдных гор.

НА ОХОТЕ

Беркуты

Стоял прекрасный ноябрьский день, тёплый и яркий, какие бывают перед похолоданием. Снег уже выпадал, но быстро растаял, сохранился местами кое — где лишь на северных склонах. Температура в 6 — 8оС тепла располагала к хорошему настроению и, казалось, к удачной охоте. В такие дни горы Согеты просто красивы: голубое небо, желтые, от высохшей травы, склоны, с тёмными, зелёными пятнами кустов эфедры, с серо — коричневыми громадами скал и осыпями под ними.

С конца ноября, после гона, горные козлы – теки, с огромными саблевидными рогами, по 5 — 10 штук ходят самостоятельно, отделившись от стада более многочисленных самочек с молодняком – чибышатами. Даже не верится, что зимой здесь бывают холода, с сильными пронизывающими ветрами, а то и вьюгами, когда на расстоянии 30 — 40 метров ничего не видно.

Сняв рюкзаки, мы присели под небольшой скалой на вершине хребта, по которому поднимались. Отсюда открывался хороший обзор, и мы стали осматривать окрестности через бинокли. В горах успех охоты очень зависит от того, кто кого раньше заметит: ты зверя, или он тебя. Теки – осторожные животные. Вблизи пасущегося стада, да и вообще, в местах своего скопления, они всегда выставляют на высоких местах сторожей, которые зорко наблюдают и предупреждают о возможной опасности. Скоро мы заметили в небольшой лощине на противоположном склоне самок с молодняком. Они спокойно паслись, не спеша передвигаясь в сторону громадных скал с отвесными стенками, Минут двадцать наблюдали за ними, обсуждая, как лучше поступить, скрытно подобраться к ним или устроить загон.

Высоко в небе, над долиной между хребтами, где паслись теки, парили, выписывая круги, два беркута. Возможно, они высматривали зайцев, которые тоже водились в этих горах и иногда становились их добычей.

Марат подтолкнул меня в бок, указывая рукой на верхнюю часть противоположного хребта, с довольно плотными зарослями шиповника и кустами эфедры.

— Мне показалось, что там кто — то есть, но почему — то ничего не вижу.

Мы вдвоём стали осматривать этот участок. Через несколько минут увидели волка, только тогда, когда он стал переходить в другое место. Остановившись около куста эфедры, он опять замер, смотря в сторону пасущегося стада. Возможно, он был не один.

Перед нападением волки часто тщательно наблюдают за предполагаемыми жертвами, изучают, по — своему местность, как бы вырабатывают тактику своей охоты. Если волков несколько, то они отлично понимают друг друга: одни остаются на месте, в качестве загонщиков, другие скрытно уходят туда, где могут перехватить бегущих животных. Приходится удивляться тому, как ловко они это проделывают при коллективной охоте.

— Наши конкуренты могут испортить нам всю охоту. Что будем делать?, — тихо спросил Марат.

— Нам ничего не остаётся, как ждать. Мы в таком месте, что если двинемся, звери легко нас обнаружат.

Время шло незаметно. Вскоре волк исчез, а теки перестали пастись и с тревогой смотрели в сторону, где мы видели волка. Через несколько минут стадо, как по команде, сдвинулось с места и побежало в сторону больших отвесных скал. Добравшись до скал, они, ловко прыгая с уступа на уступ, взобрались на стенку – очень крутую часть скал и остановились.

Мы оставались на месте, как завороженные от увиденного. Волков больше не видели. Теки на таких крутых скалах для волков недоступны.

Видно волчья охота закончилась неудачей. Мы не заметили, куда исчез один из парящих беркутов, а другой, как нам показалось, более крупный, очевидно, самка этой пары, стал кружиться над стенкой, где затаились козы с молодняком. Беркут кружился, опускаясь всё ниже, всё ближе приближаясь к стенке. Неожиданно он резко спикировал на стенку и пролетел вдоль неё. Затем он развернулся и, маша крыльями, пролетел вплотную к скалам, где скопились козлы. И, вдруг, один из чибышей не выдержал близости грозной птицы, сдвинулся с места, спрыгнул на уступчик ниже себя, перескочил на другой и, неожиданно сорвавшись, полетел вниз. Метров через 15 он стукнулся о скалу, его подбросило и метров в 10 ниже, он застрял между торчащих камней, не долетев до земли. Теки побежали прыжками вверх и скоро скрылись из виду. Через некоторое время беркут появился опять. Он летел прямо к тому месту, где лежал сорвавшийся течёнок.

Я слышал, что волки и беркуты иногда атакуют теков, где есть молодняк, сеют среди них панику и от страха животные могут ошибаться, срываться, разбиваться и так становиться добычей хищников, оказывается, такое бывает.

Наша охота была сорвана в этот день, но мы не расстроились, от увиденного были под большим впечатлением, свидетелем такой драмы стать можно, пожалуй, раз в жизни.

Мы стали спускаться в ущелье между этими хребтами, пробираясь между скал. Одна из скал у самой земли на солнечной стороне была с почти отвесной, плоской двухметровой поверхностью, выделяясь этим среди других. Поравнявшись с ней, мы заметили на ней рисунки. Там изображалась охота на теков: козлы большие и маленькие, некоторые с дугообразными рогами, люди с луками, стрелами и копьями, и что — то похожее на собак. Хотели когда — либо вернуться туда с фотоаппаратом, заснять эту прелесть, но сложилось так, что больше туда не попали.

Мы вначале хотели спуститься ближе к стенке, где разыгралась трагедия, но потом решили не беспокоить пернатого охотника у своей добычи, прошли мимо, спеша засветло добраться до ночлега.

Вечером, в тёплом домике егеря, долго вели разговор об увиденном, день подарил нам столько интересного.

— Марат, а ты помнишь одну из наших охот на кекликов в Анархае, когда тоже видели беркутов, тот случай?

— Да…, беркуты, такое разве забудешь, — ответил он, закуривая.

А произошло там следующее. В тот раз с нами был товарищ, который всегда брал с собой своего небольшого, беспородного пёсика, который не проявлял интереса к дичи, но всегда во всех поездках был при нём. Отстрелявшись в одном ущелье, мы захотели сменить место охоты. Спустились с хребта к машине около полудня, решив заодно и перекусить. Товарищ со своей собачонкой отстал от нас. Он пришёл один, когда мы уже согрели чай и накрыли стол.

— А где твоя собака? — спросил Марат.

— Она сейчас придёт, видно набегалась, устала и немного отстала от меня, такое бывало.

— Зачем ты оставил её одну? Разве ты не видел, как над хребтом, где мы были, кружились два беркута?

Марат встал, с укором посмотрел на встревоженного товарища.

— Быстрее пойдём назад твоим следом, может ещё не поздно, успеем.

Они вернулись без собаки, грустные. В руках её хозяина был ошейник, это всё, что осталось от собаки.

— Как я теперь буду без неё? Что скажу жене? — растерянно пробормотал он.

Так, что в местах, где есть беркуты, одинокие мелкие собаки легко могут стать их добычей.

Вторая берлога

Дядя Саня, как мы его называли, живущей в Туве, давно приглашал нас приехать к нему в гости, обещал устроить охоту на медведя. В тех краях в тайге местные охотники часто добывают их, запасаясь на зиму мясом. Этот красивый крупный хищник обитает там в большом количестве, и охота на него у местных таёжников дело обыденное. У нас в горах водится тоже медведь – бурый белокоготный, он мельче таёжного бурого, да к тому же занесён в Красную книгу. Я несколько раз встречался с медведями в нашем Заилийском Алатау, в каких — нибудь 20 — 30 км от Алматы, два раза встречал одиночек и два раза медведицу с медвежатами. Последних оба раза видел в конце мая, когда они паслись на склоне ниже ельников. Мы много читали и слышали об охоте на медведя, но самим участвовать в этом не приходилось, а хотелось бы. В конце концов, согласились на приглашение. Добрались через Кызыл до Кунгуртука. Там намного холоднее, чем у нас, красавица тайга уже заснежена, но снег ещё не был глубоким. По улицам в Кунгуртуке разгуливали яки, а мальчишки разъезжали верхом на косматых лошадёнках.

Через два дня приготовлений отправились на встречу с приключениями в сопровождении дяди Сани и двух лаек. Он сообщил, что на примете у него есть две берлоги, которые находятся не очень далеко. Был небольшой морозец, и снег похрустывал под ногами. Его друг какое — то расстояние подвёз нас на санях, в которые была запряжена косматенькая лошадь, там они все такие. Договорившись о дне, когда за нами приедут, мы пешком углубились в тайгу. Через несколько часов добрались до охотничьей бревенчатой избушки, где и заночевали. Нас было трое, четвёртый дядя Саня и две лайки. У нас были двухстволки двенадцатого калибра, а у него десятого, раньше таких я и не видел. Патроны снаряжены пулями и картечью.

В избушке натопили железную печь, приготовили еду, свой выход в тайгу – с «полем» отметили, как положено, отдыхали и болтали. Дядя Саня рассказывал о своих охотничьих делах, как надо охотиться на медведя, детально инструктировал нас, говоря, что надо стрелять не по медведю, а точно по месту, рассказал об его убойных точках, в зависимости от его положения к охотнику. Утром двинулись в путь, через некоторое время взяли лаек на поводки.

Какой прекрасный воздух в тайге, пропитанный хвойным ароматом, особенно среди кедров и сосен! По ещё неглубокому снегу идти было легко. Дядя Саня остановил нас, сказал, чтобы не шумели, не курили, и, пройдя некоторое расстояние, указал на вывороченную с корнем упавшую ель. Берлога находилась где — то ближе к корням, заваленным сверху ветками. Он расставил нас по номерам, ещё раз напомнил, чтобы не забывали его наставлений. Лайки поскуливали и тянули в сторону берлоги. Наконец их спустили с поводков. Они пулей подбежали к берлоге, взлаивая, стали кружиться, из — за корней не всегда их было видно. Потом они, скуля и тихонько подлаивая, стали метаться, обнюхивая территорию вокруг берлоги, то отбегая от неё, то возвращаясь. Берлога оказалась пустой.

На следующий день мы ушли от избушки в другую сторону вниз по пологому склону, обходя поваленные сухие деревья и местами встречающиеся заросли молодых елок. Дойдя до места, подготовились к встрече как вчера. Берлога находилась где — то среди валежника. Дядя Саня расставил нас по номерам, сказал: «Будьте начеку, медведь – зверь быстрый, здесь он есть, по лайкам вижу!» Лайки рвались и скулили. Наконец он спустил их с поводка. Подбежав к берлоге, они стали громко лаять, то одна, то другая пытались заглянуть внутрь, то отскакивая, то бросаясь к её входу. Медведь выскочил неожиданно и быстро. Собаки с остервенелым лаем пытались атаковать его, то нападая, то резко отскакивая в сторону. Длилось это секунды, медведь быстро приближался к нам, иногда вертя головой и отмахиваясь от наседающих собак. Когда он был метрах в пятнадцати — десяти от нас, раздались выстрелы. Медведь рухнул как подкошенный, а собаки, налетев с двух сторон, начали кусать и рвать его. Всё произошло мгновенно и мы как зачарованные смотрели на медведя и собак. Вдруг раздался треск и из берлоги выскочил второй медведь. Собаки набросились на него, ловко увертываясь от его страшных когтистых лап. Мы были ошарашены, пытаясь зарядить свои ружья. В это время раздался выстрел. Это стрелял дядя Саня, видя, что первый медведь был убит, он страховал нас. Вот что значит иметь выдержку и опыт!

Медведь подскочив, упал, попытался встать, но рухнул и больше не шевелился. Мы были несколько напуганы и растеряны. Чего — чего, но такого никто из нас не ожидал, кроме, наверное, дяди Сани, за что мы были ему очень благодарны. Никто не ожидал такового разворота событий. Обычно в берлоге зимует один медведь, а здесь, непонятно, почему, два. Природа преподносит неожиданные сюрпризы. Скорее всего, это был полуторагодовалый пестун с матерью.

Сейчас, прокручивая в памяти эти картинки, я невольно вспомнил случай, произошедший с моими товарищами. Они тоже нашли три берлоги, где, я сейчас не припомню. Подготовились, взяли трёх лаек, но все три берлоги оказались пустыми. У последней берлоги после нервного напряжения они разожгли костёр и сели перекусить, отдохнуть, остограммились. Лайки спокойно бегали вокруг, то отбегая в сторону, то возвращаясь назад. «А какая берлога внутри, как у них там? Я очень хочу взглянуть», — сказал Володя. Он подошёл к берлоге, копошился около неё, заглядывая внутрь полуметрового овального отверстия. Потом он вернулся. «Вход почти отвесный и там темно, со света ничего не видно. Пойдёмте, подержите меня за ноги, я всё же хочу туда заглянуть и захватить фонарик». Все направились к берлоге. Володя подполз к входу и медленно стал спускаться головой вниз, товарищи держали его за ноги. Вдруг он замер, потом стал дёргать ногами и издавать какие — то невнятные звуки. Его вытянули назад. Он был бледный и перепуганный. В это время из берлоги послышалось повизгивание, а потом и лай. Оказывается, туда спрыгнула одна из лаек и не могла выбраться. Когда Володя опустился поглубже, упёрся руками в дно, и начал всматриваться в темноту, то неожиданно увидел отблеск от двух глаз, почувствовал приближающееся дыхание зверя. Он уже за секунды распрощался с жизнью. Кто — то стал его облизывать. Тогда страх парализовал его. Ведь он и подумать не мог, что это был не медведь, а их собака. После этого случая он сразу поседел в свои двадцать два года. Бывает и такое.

Больше мне не пришлось охотиться на медведя, но та наша охота в тайге запомнилась на всю жизнь, а теперь мне жаль тех зверей, просто не хочется губить такую красоту. Что значит тайга без медведя ?

Ошибка

На маралов существует несколько способов охоты. В горах, на мой взгляд, наиболее эффективна охота загоном. Но, если хорошо знаешь места, где держится зверь, то интересна и удачлива охота в засидках, в местах их кормёжки. В дневное и ночное время маралы предпочитают держаться в ельниках, которые покрывают северные, более затенённые склоны. На южных склонах елей нет. Здесь преобладают открытые пространства с хорошим травостоем. Эти солнцепёки – излюбленные места выпасов маралов. Густые ельники и открытые солнцепёки разделяет полоса по гребню всего в 5 — 10 метров шириной, что позволяет маралам, в случае опасности быстро скрываться в лесу, где видимость очень ограничена, а острый слух, зрение и обоняние, умение бесшумно передвигаться в зарослях, позволяет животным уходить от опасности. Особенно маралы любят держаться в ельниках, среди которых есть небольшие скалы. Сверху на эти скалы легко зайти, а ниже они, как правило, обрываются отвесными стенками, недоступными для хищников. При преследовании, например, волками, они забегают на такие скалы, разворачиваются и контролируют заход. Сзади и с боков, как я говорил, их защищают отвесные стенки. Если хищники наседают, маралы отбиваются передними ногами, привставая на дыбы. Удар копытом передней ноги очень мощный, если попадает в голову, то череп разбивает вдребезги. Этой повадкой маралов, правда, иногда пользуются охотники с собаками, особенно, когда глубокий снег. Собаки, загнав марала на скалу, как бы запирают выход со скалы до подхода охотника и животные оказываются в западне.

Пастись на солнцепёках маралы выходят, перевалив гребень рано утром, ещё по темноте и вечером. Нужно знать, в каких ельниках держатся маралы, и на какие солнцепёки любят выходить.

Как — то мы купили лицензию на марала и решили добыть его в месте кормёжки. На одном небольшом, окружённом густыми ельниками, солнцепёке часто замечали пасущихся маралов, глядя в бинокль вечером с соседнего хребта. На солнцепёке местами встречались заросли арчи, что было очень удобно для выбора засидок. На место пришли часа за три до рассвета. Расположились рядом с одним из кустов арчевника и начали ждать. Стояла поздняя осень, но снега ещё здесь не было. Сидеть тихо и ждать – это не так просто, как кажется, желательно не разговаривать, меньше шевелиться, не курить и т.д.

По склону в нашу сторону потянул слабый ветерок, всё для нас складывалось благополучно. Начало светать, но было ещё темно. В сумерках мы увидели, как на наш склон из ельника вышел марал. Был виден только его силуэт. Он немного постоял, настороженно прислушиваясь, начал пощипывать траву, потихоньку спускаясь к нам. Не дойдя до нас метров 70, он остановился и начал опять прислушиваться. Стало немного светлее, что позволяло уже хорошо прицелиться. Марал стоял боком к нам, чуть выше куста арчёвника. Раздался выстрел и зверь рухнул на месте. Было слышно, как затрещали ветки арчёвника. Мы хотели уже идти к нему, как вдруг он поднялся и замер, смотря в нашу сторону.

— Подранок, надо добивать!

Раздался второй выстрел и зверь упал. Когда мы подошли к этому кусту арчёвника, то были поражены, рядом лежало два марала. Видимо там прилёг, отдыхал ещё один, которого мы не видели. Первый марал был убит наповал. После выстрела второй соскочил, не понимая, что произошло. Мы же приняли его за подранка.

Так нежданно — негаданно мы стали браконьерами: у нас была лицензия на одного марала, а волею судьбы мы убили двух.

Что же делать? Вчера в конце дня в лесничество приехали охотинспектора, и мы не по своей воле оказались в неприятной ситуации.

Маралов прикрыли ветками и спустились вниз на хорошо набитую тропу вдоль небольшой речушки. Стало уж совсем светло. Удачная охота омрачалась тем, что мы в силу сложившихся обстоятельств, того не желая, нарушили закон. Стали обсуждать, как выйти из этой непростой ситуации, были в небольшой растерянности, но ситуация разрешилась благополучно и так неожиданно.

Мы знали, что к соседу лесника, у которого мы остановились, приехали его друзья — охотники и у них тоже есть лицензия на отстрел марала. Видимо эти охотники были неопытными в этом деле и уже третий день не только не могли добыть марала, но даже не видели их.

Уже взошло солнце, стало теплее, начался день. В это время мы увидели этих охотников. Их было четверо. Они шли по тропе вдоль речки в сторону лесничества. Один из них ехал верхом на лошади. Поравнявшись с нами, они остановились, поздоровались и подошли к нам, были очень, как показалось, расстроены.

— Опять неудача, а срок лицензии истекает сегодня, обидно. А как охота у вас, мы слышали два выстрела?

— Нормально. Не расстраивайтесь так, мы вам поможем.

Они, ничего не понимая, удивлённо смотрели на нас.

— Слышали, что вы хорошо знаете эти места, но мы за эти дни вымотались, и нет сил, сейчас идти на охоту. Инспектор, который вчера приехал, видел нашу лицензию, а сегодня её срок заканчивается да и возвращаться нам уже пора, дела…

— А вам и не надо охотиться, пойдёмте с нами. Считайте, что и вам и нам повезло.

Через полчаса мы добрались до убитых маралов.

— Забирайте вот этого, который побольше, бычка, а самка наша, нас двое, а вас четверо.

От радости они не верили глазам своим, смеялись и обнимали нас.

— Ребята, мы вас отблагодарим, вечером встретимся.

Маралов быстро разделали, загрузили рюкзаки, лошадь.

— За раз всё мясо не возьмём, придётся делать ещё одну ходку.

Так и поступили. Вернулись на двух лошадях и забрали всю добычу.

Вечером, когда у лесника делали шашлык из маральей печени, поочерёдно нанизывая на шампуры кусочки печени и бараньего курдючного жира, пришли наши новые знакомые и притащили ящик. В нём было несколько бутылок водки, коньяка и пиво.

— Это вам с благодарностью за помощь, за знакомство и за удачу!

«Arbeiten»

Любительская охота на кекликов – одна из самых популярных и интересных, особенно с собакой, приходится много ходить, выискивая их. Завидев охотника, они быстро удирают вверх по склонам, но иногда затаиваются под кустами, в траве и взлетают прямо из — под ног. На охотах часто кеклики попадаются в долинах у дорог, по пути движения машины. Обычно машину останавливают, и охотники некоторое время преследуют их.

Каждый год, по возможности, мы стараемся поохотиться на кекликов, побродить по горам, с удовольствием размяться после городских будней.

В Республике кеклики встречаются в большом количестве в Восточном, Южном Казахстане, особенно в скалистых горах с кустарником по впадинам, где есть вода, речки, родники. На водопой они ходят каждый день, пока не выпадет снег.

Среди куриных, кеклик очень красивая птица: сизо — сероватого окраса с яркими рябыми боками, лапки и клюв красные, а через глаза проходит тёмная полоска как оторочка от плотно прижатого капюшончика. Петушки и курочки окрашены одинаково. В апреле их табунки распадаются на пары. Самочка может отложить до двадцати яиц, тогда они устраивают два гнезда в виде лунок на земле, в одном их высиживает курочка, в другом – петушок, а потом образуют один большой семейный табунок, который из — за хищников к осени редеет почти наполовину. Обычно кеклики на большом расстоянии первые обнаруживают опасность и предупреждают характерным квохтаньем «ка — ке — лик, ка — ке — лик». Взлетают неохотно и в полёте как бы свистят «фыть — у, фыть — у».

Пришло время, когда разрешили устраивать в Республике интурохоты, сулившие неплохие прибыли их организаторам. Дело новое, опыта мало и наши организаторы в этом бизнесе делали первые шаги, чем несколько злоупотребляли иностранные охотничьи клубы.

Однажды друзья пригласили меня поучаствовать в интурохоте на кекликов с приехавшими немцами. Мы прибыли в Актерек к месту охоты заранее. Там уже был организован лагерь из восьми юрт. Одна большая, светлая юрта служила «столовой». Внутри была разукрашена чучелами архарьих, течьих, косульих голов, шкурами волков и лисиц, застлана кошмами и коврами, с большим столом посередине. Все юрты, при надобности обогревались печками, работающими на солярке. У каждого клиента была отдельная маленькая юрта с раскладушкой и постельными принадлежностями, а напротив большой юрты стояла юрта, где молодая повариха готовила им пищу.

Мы жили в одной из юрт и в вагончике. Лагерь и юрты освещались вечером электрическими лампочками, работающими от двигателя – «чабанка». Было оборудовано место для костра – круглая площадка со скамейками по краям, в центре выложенная камнями для костра. Всё подготовлено к приёму гостей и намечены конкретные места для предстоящей охоты.

Актерек – скалистые горы, с хорошим травостоем, кустарниками по низинам, у речек, на склонах местами – заросли шиповника, на фоне пожелтевшей травы – зелёные кусты эфедры хвощевой. Весной здесь много эфемеров: лука, тюльпанов, ревеня, ферул, есть белый степной гриб, много злаковых.

Стояли солнечные, осенние тёплые дни, а ночи очень прохладные, как обычно бывает в горах. Здесь можно встретить лисиц, барсуков, дикообразов, степных кошек, волков, косуль, в больших скальниках – теков, архаров, много кекликов, а в верховьях живут улары. Конечно, в последние годы, зверья заметно поубавилось, слишком высок стал фактор беспокойства, да и браконьеры не дают житья.

Утром на джипах привезли немцев. Их было пятеро. Организатора этой охоты, представителя немецкого охотклуба, звали Ганс. Он привёз с собой собаку легавой породы в специальной клетке, служившей ей конурой. Всех разместили по юртам. Клетку с собакой поставили в юрту Ганса. Собака была очень дисциплинированной как все немцы, послушной и вела себя спокойно. Немцев пригласили в большую юрту перекусить и обсудить план предстоящей охоты. Предполагалась облавная охота. Нас загонщиков было пятеро пеших и егерь Бакан верхом на лошади, а жена его Сауле помогала поварихе на кухне.

Поначалу я думал, что немцы будут двигаться цепью, стрелять взлетающих из — под них кекликов, а загонщики вспугивать птиц на соседних хребтах, чтобы они, по возможности, летели в их сторону. Но всё оказалось не так. Ганс, видимо, проводил охоты на кекликов по своему сценарию не раз, имел в таких охотах немалый опыт.

А выглядела эта «немецкая» охота так. Выбиралось место, прилегающее к основному ущелью, куда стекались мелкие ущелья с боковых склонов. Стрелков расставляли цепью так, что они перекрывали все выходы из этих мелких ущелий в пределах выстрела. У немцев были двуствольные ружья, патроны снаряжены мелкой дробью, чтобы могли делать хороший выстрел на 30 — 40 метров. Загонщики заходили выше, в верховья, развёртывались в линию и спускались по склонам, ущельям, гнали на них кекликов. Вспугнутые птицы летели вниз, где их поджидали стрелки.

Надо отдать должное, охотники стреляли в лет хорошо, мазали очень редко, сбивали птиц, если не с первого, то со второго выстрела. Редко какие кеклики проскакивали этот смертельный для них «котёл»

Ганс со своими клиентами выезжал на охоту без ружья. Он следил за тем, чтобы охота проходила по его плану и загонщики выкладывались на все сто. Ганс находился рядом со стрелками со своей собакой, держа в руке маленький счётчик, нажимая на кнопку, подсчитывал число выстрелов. Потом подбирали всех убитых кекликов, каких сами, каких с помощью собаки. Она работала отлично, послушно выполняла команды, находила птиц и приносила их своему хозяину. По окончании охоты они подсчитывали её результативность. Кеклики их интересовали лишь как живая мишень. Убитых кекликов мы обрабатывали в лагере и ели сами, немцам они не были нужны, их интересовал только процесс охоты, стрельба в лёт.

Ганс объяснял загонщикам, как надо делать облаву. Иногда он контролировал, как загонщики выполняют его наставления в действии. Тогда всё время слышались его команды: «Линия, линия, schnell, schnell, arbeiten, arbeiten!»

Эти команды унизительно резали слух, напоминая похожие окрики из виденных нами фильмов о войне, о концлагерях, где на рудниках с кирками и лопатами работали узники. Было как — то обидно за жизнь в стране «победителей» и в стране «побежденной». Конечно, эти ощущения подогревались увиденным. По нашим представлениям, это была не охота, а убийство, уничтожение, с эстетической стороны – чуждое нам.

В первый загон отстреляли около 20 кекликов, во второй — 18, а впереди ещё три дня такой охоты. Все стреляные гильзы немцы собирали в полиэтиленовые пакеты и вечером сжигали их на костре, где они собирались, весело обсуждая прошедший день.

Питались мы в вагончике, где сами себе готовили пищу. Вечером собирались у вагончика поговорить, пообщаться между собой. За ужином после первого дня охоты делились своими впечатлениями. Я не вытерпел и высказал своё мнение.

— Братцы, что вы творите, что делаете? Разве вам непонятно, что мы помогаем им уничтожать наших кекликов? Разве это охота? Это убийство. Кеклики для них – это просто живые мишени. Они отстреляются и уедут, а что останется нам? Не старайтесь добросовестно загонять, пусть на них летит малая часть птиц, пусть они разлетаются в разные стороны. Чем меньше убьют, тем лучше нам, иногда сами здесь охотимся, задумайтесь над этим, мы же рубим сук, на котором сидим. Раз ввязались в это мероприятие, нам сейчас деваться некуда, но подумайте.

Большинство ребят согласились со мной. Среди нас был рослый рыжеватый парень, крепкого сложения Володя. Он надел камуфляжный комбинезон и выглядел внушительно. Немцы сразу обратили на него внимание. Показывая в его сторону, улыбаясь говорили:»Спецназ». Ему льстило это, и он старался больше других. В конце охоты от его комбинезона остались одни ремни, весь изодрался о колючие заросли шиповника, но по окончании охоты, его старания в денежном отношении не были оценены.

Вообще Ганс относился к нам, как к туземцам из глухомани. Перед отъездом он выстроил всех в шеренгу, выдал каждому по 20 долларов, чем все были недовольны, и на этом общение с ним закончилось. Чувствовалось, что нашим организаторам тогда ещё не хватало опыта.

Всего за время охоты было убито 120 кекликов. Больше о таких охотах я не слышал и дай Бог, чтобы их впредь никогда не было.

ВСЕ ЖИВОЕ ОСОБОЙ МЕТОЙ

Четвероногие землекопы

Дикие кабаны (свиньи) очень интересные животные. Ареал их распространения обширен. Они живут как в равнинных местах: в тугаях, среди тростниковых зарослей, так и в горах, начиная с их подножия до альпийских лугов. Они всеядны и обладают прекрасным обонянием, что позволяет им выживать в самое суровое зимнее время, отыскивая корм под глубоким снегом. Кабаны сильны и выносливы, могут дать отпор любому хищнику. Волки с секачами обычно не связываются, отдавая предпочтение молодняку. Дикие свиньи плодовиты, но до взрослого состояния доживает примерно третья — четвёртая часть от выводка. Однако, несмотря к тому же, на постоянный объект охоты, численность их остаётся на довольно высоком уровне. Самый главный их враг – браконьеры. Вообще, животный мир нашей природы больше всего страдает от браконьерства.

Встречи с дикими свиньями часто неожиданны и интересны. Свиньи, особенно в первые месяцы, заботливо охраняют и защищают своих детёнышей, отгоняя от них даже своих сородичей. Поросята всегда стараются держаться рядом со своей матерью, следуют за ней по пятам. Человек, стремясь добыть кабанов, иногда использует несколько предательские способы охоты, чаще в охотничьих хозяйствах.

В охотхозяйстве «Карачингиль», расположенном недалеко от поселка Балтабай и захватывающем часть побережья Капшагая, довольно высокая численность кабанов, на которых здесь устраивались охоты для некоторых высокопоставленных лиц. В хозяйстве имеется несколько подкормочных площадок с вышками, которые ночью освещаются ртутными лампами на высоких столбах, как на городских улицах. Раньше в осенне — зимний период, когда животным добывать себе пищу становится сложнее, сюда каждый день привозили отходы зерна, корнеплоды, кукурузу. Основные посетили этих площадок, конечно же, кабаны (дикие свиньи), которые привыкли и приходят сюда кормиться каждый вечер. Они концентрируются вокруг площадок, подходят ещё по — светлому и выжидают, когда начнёт темнеть.

Молодняк – самые нетерпеливые, они выбегают кормиться первыми, устраивая между собой мелкие стычки. Свиньи выжидают и выходят, лишь убедившись, что всё спокойно, а секачи ждут ещё минут пятнадцать, принюхиваются и прислушиваются, пока не убедятся, что опасности нет. Когда они кормятся, то близко к себе никого не подпускают и сородичи сторонятся, зная их свирепый нрав и опасаясь мощных клыков. Больше всех достаётся подросшим поросятам, их гоняют все.

На одной из площадок часто появлялись «три поросёнка», так потом их прозвали. Видно они рано лишились матери, которая поначалу оберегала их, пока они были ещё полосатенькие. Поросята всегда держались вместе. Они были очень дружны, что и помогало им выживать, отгонять от себя даже больших подсвинков, которых они слаженно и стремительно атаковали втроём.

Иногда некоторые свиньи подходили близко к кабану, бывало, даже раздражённо бросались на него, пытаясь укусить. Секач обычно не отступал, оставался на месте, подставляя под их страшные зубы шею, и свиньи, огрызнувшись, отбегали в сторону. У секачей на шее и груди под кожей образуется ткань – тук, толстая и прочная, как бы броня, предохраняющая их от клыков соперников во время брачных боёв.

Вышки на площадках оборудованы так, чтобы охотник, по возможности, не обнаружил себя: пол, скамейка, подоконник перед бойницей оббиты кошмой, чтобы не создавать лишнего шума. Охотник на вышке находится в полной безопасности, чего не скажешь о кабанах, у них нет ни одного шанса. Честно говоря, такая охота не по мне, мало адреналина и, вообще, всё это напоминает просто убийство. Мы бывали на вышках ради хороших фотоснимков, однако снятые с земли кадры получаются интереснее. Ради этого под вышкой ставили маленькую неброскую палатку. Кабаны уже через несколько дней привыкали к её присутствию и не обращали никакого внимания.

Один раз мы с другом Маратом расположились в палатке. Когда пришли свиньи и начали кормиться, стали фотографировать, выбирая интересные эпизоды, особенно стычки между ними. Иногда кабаны приближались к палатке метров на пять, но вплотную не подходили. Некоторые останавливались, принюхивались, но потом продолжали кормиться. На щелчки фотоаппарата они не очень реагировали.

Сидя неподвижно в палатке, мы немного замёрзли и решили уйти. Надо было сделать это так, чтобы не очень напугать животных. Я пробовал тихонько свистеть, но эффекта не было, а вот когда кашлянул, реакция была поразительной, кабаны бросились в сторону подходивших сюда натоптанных ими троп, и через три секунды площадка опустела.

Пробовали снимать кабанов и на подходе к площадкам ещё засветло. Иногда сталкивались с ними на тропах нос к носу. Они при этом никогда не проявляли агрессивность. Обычно кабаны останавливались на одну две секунды и, изменив направление, убегали, обходя нас. Чаще впереди стада шёл кабан либо взрослая свинья.

Днём на эти площадки приходили кормиться фазаны. В снежные зимы площадки расчищали от снега, и тогда на них собиралось много птиц, такое впечатление, что ты попал на птицеферму. Вспомнился ещё случай, когда в хозяйстве появилось девять волков и от них стали страдать кабанята, и косули, численность которых там тоже высока. На волков устроили охоту с вертолёта. Но так как территория большей частью была заросшая кустарниками, деревьями, густой травой, такая охота оказалась неэффективной: волки от шума вертолёта не убегали, а прятались в густых зарослях. Зато у косуль и кабанов вертолёт вызывал панический страх. Я, как и некоторые другие охотники, должны были перекрыть некоторые хорошо натоптанные, пробитые зверьём в снегу тропы. Зима оказалась на редкость снежная, снега было по колено. Выбрав место, я отошёл от тропы в сторону метров на пять, вытоптал площадку и очень вовремя. Долго ждать не пришлось. Гул приближался ко мне, вертолёт летел довольно низко. Послышался треск, я приготовился стрелять, но не пришлось. Мимо меня по тропе пронеслось шесть кабанов, а волка я так ни одного не увидел. Тогда добыли только одного волка и то с вертолёта, с помощью кабанов. Убегая от вертолёта, кабаны вытоптали волка, выгнав его из укрытия. Он бежал вместе со свиньями в середине стада. Его обнаружили не сразу, подвёл его серый окрас, которым он выделялся среди тёмных кабанов.

Тогда же подобрали одного отбившегося от стада поросёнка. Шуба на нём была густая и тёплая, и весил он уже килограммов двадцать, если не больше. Его привезли на кордон и выпустили в вольер, огороженный толстой сеткой под навесом. Он носился по вольеру и верещал, никак не мог успокоиться. Ему решили дать воды в небольшом алюминиевом тазике, который подсунули под решётку. Увидев тазик, поросёнок набросился на него, схватил зубами, несколько раз куснув, разлив воду, бросил его. На помятом тазике от зубов поросёнка осталось несколько дырочек. Кто — то сказал, обращаясь к стоящему рядом: «Скажи спасибо поросёнку, что он не откусил тебе морду, когда ты вытаскивал его из залома и тащил, пока его не затолкали в мешок».

Тогда, с появлением волков косули стали держаться поближе к егерьским кордонам. Секачи обычно держатся рядом со своим стадом. Перед гоном они отбивают свиней от стада, загоняют их в более заросшие глухие участки и ревностно охраняют от возможных соперников. В этот период подсвинки, особенно молоденькие кабаны, сторонятся секачей, проявляющих к ним нетерпимость и агрессивность.

Один раз в этот период мы встретились в горах с табунком свиней. Они убежали, мелькая среди ёлок. Выше этого ельничка, где начинались луга, был хороший большой родник. Мы подошли к нему напиться воды. Рядом с родником лежал мёртвый подсвинок, видно из этого табунка. Он был ещё тёплым, а на боку под крестец уходил большой разрез от кабаньего клыка. Видно, когда кабан отбивал от стада свиней, подсвинок не успел увернуться и секач сильно поранил его от чего тот и погиб.

Иногда встречаются здоровенные секачи – одиночки, которые живут и бродят сами по себе. Это, как правило, старые кабаны, которые уже не участвуют в гоне.

Интересно, но дикие и домашние свиньи не утратили взаимный интерес друг к другу. Это относится как к кабанам, так и к свиньям. Домашние свиньи не против, чтобы за ними поухаживали их дикие кавалеры. Часто у домашних свиней, полувольно живущих рядом со своими дикими сородичами, появляются пёстренькие поросята. У одного егеря на Чарыне, будучи там на охоте, видел громадного хряка, таких крупных я раньше не встречал. Он лежал рядом с большим свинарником, где находились свиньи и поросята. Его туда не пускали. На шее у него была свежая рана, очень глубокая, и видны были уже затянувшиеся шрамы. Хозяин объяснил, что он во время гона иногда наведывается к диким свиньям, а рану на шее недавно ему оставил секач. «Как же он дерётся с секачами, если до этого доходит, у него же нет таких клыков?» Егерь ответил, что видел раз, как его хряк разогнался как торпеда и пятаком стукнул в бок секача. За счёт своего большого веса удар носом у хряка очень сильный. От удара тогда секач покатился кубарем, и ещё хряк умеет хорошо кусаться.

Вообще, дикие кабаны миролюбивые животные. Человека они, конечно, боятся и избегают с ним встреч. А вот раненный кабан представляет большую опасность. Подранок старается уйти от преследования, но если это ему не удаётся, он атакует сам, делает это неожиданно и быстро. Как бы не было, а прекрасно, когда рядом с нами в природе живут такие удивительные создания!

Бродяги на пушистых лапках

Ботанический сад – это довольно тихий уголок среди шумного города с неплохой кормовой базой. Фазаны живут там круглый год как в близлежащих предгорьях. Ранней весной петухи устраивают между собой турнирные бои, а курочки летом cтроят среди травы гнёзда, откладывают до десятка яиц и растят своё потомство. Редко, но иногда забегают туда лисицы, раньше жили там горностаи и ласки, а теперь их не видно. Одно время, когда на прилавках выпадал снег, с приходом зимы каждый год с гор приходил дикий пятнистый кот. В теплицах жили две кошки, к которым он проявлял большой интерес, и иногда у них появлялось потомство от этого, как его потом назвали «дикого кота Васьки». Женщины, которые там работали, зимой подкармливали его, но близко он ни к кому не подходил, однако жил где — то рядом с теплицами. Иногда в саду появлялись бродячие собаки, и фазаны ночевали всегда на деревьях, на ёлках или на лиственницах, где среди густых веток были меньше заметны. Васька тоже охотился за ними. Следы от его охот я видел дважды. Напротив теплицы растут вплотную друг к другу несколько больших елей. Ночью выпал снег, и земля напоминала чистый лист бумаги. У этих ёлок я увидел Васькины следы. Видно заметив на крайней ёлке фазана, кот осторожно обошёл эту группу ёлок, забрался на одну из них, перебрался на ту, где ниже него сидел фазан. Подкравшись, он сверху прыгнул на фазана, и они вместе упали в снег. Вся эта драма хорошо была написана на чистом снегу. Фазан вырвался, но через метр Васька настиг его, задавил и поволок к дереву, забрался с ним на ветки и там пировал.

Второй раз трагедия разыгралась около одинокой ёлки, рядом с домиками. Из — за густых веток снега под ёлками нет. Когда снежный покров становится глубоким, фазаны любят выходить на чистые места, где снега нет или мало. Нижние лапы ели почти касались земли. Фазаны часто проходили в этом месте, иногда прячась под ёлкой, завидев людей, а то просто так. Этим и воспользовался Васька. Он забрался на нижнюю ветку и стал ждать. Фазаны видимо паслись недалеко и потихоньку приближались к месту, где кот устроил засаду. Одна из фазанух всё же забежала под дерево. Васька прыгнул на неё, она, хлопая крыльями, пыталась вырваться, но кот крепко вцепился в неё, и в двух метрах от дерева борьба закончилась. Следы, перья и кровь наглядно говорили о том, что произошло.

Васька всю зиму жил в ботаническом саду, но с наступлением весны всегда возвращался в горы.

От этого Васьки и чёрно — белой кошки, живущей в теплице, я взял себе котёнка, он был по окрасу копия своего отца, назвал его Кешей. Когда я принёс его домой, он спрятался, забравшись внутрь кресла, и просидел там целые сутки. Я не слышал, чтобы он мяукал, был очень самостоятелен. Никогда ничего не клянчил, не просил и в квартире вёл независимый образ жизни. В шесть месяцев он весил уже больше семи килограммов, захватив все верхние точки, спал ни шифоньере, приходя на кухню, запрыгивал на сервант, любил наблюдать за всеми сверху. Он ничего не боялся, хоть убей его, всегда делал всё по — своему, хотя был ласков и привязан к нам. Мы брали его с собой на дачу. Там он освоился быстро, обследовав макушки многих больших деревьев, любил уходить за пределы дачи и проявлял агрессивность, если ему в этом препятствовали.

Однажды на даче в конце мая он ушёл и не вернулся. Встретились с ним мы только в августе. Он подрос, на щеке была рана, и был очень голоден. Два месяца он не отходил от нас. Когда ему исполнился год, он превратился в настоящего красавца на высоких лапах в пятнистой, как у отца, шубке. Встав на задние лапы, он спокойно мог заглядывать на стол. Но с возрастом появились проблемы, он рвался на улицу, на свободу. У нас на четвёртом этаже была большая открытая лоджия. Я огородил её рыболовной сетью, боясь, что он свалится, так как Кешка любил там бывать, иногда охотясь на воробьёв и голубей, которые туда залетали. Один раз всё же он перелез через сетку и спрыгнул вниз. Я выбежал на улицу, думая, что он разбился, но найти его не мог, а когда оглянулся, то увидел Кешку, который спокойно сидел на дорожке и смотрел на меня. После этого он требовал, чтобы его выпускали на улицу, начал везде оставлять свои метки. Я стал выпускать его во двор погулять, а когда звал, он быстро прибегал, но иногда исчезал дней на пять. И всё же однажды он ушёл и больше не вернулся. Месяца два я вечерами выходил, искал, звал его, но Кеша исчез бесследно.

Эта степная или пятнистая кошка, как её называют, живёт у нас и в горах, и в тугаях, и в барханах, поросших саксаулом. Однажды мы с другом Виталием поехали к егерю в Ак — Терек. Дорога шла на подъём, вдоль речки, заросшей кустарником. Часто приходилось переезжать эту речку. Выехав на один из крутых поворотов, мы увидели, как через дорогу к речке пробежала дикая кошка с четырьмя котятами. Остановились, хотели поймать одного котёнка, но так и не смогли. Они разбежались в зарослях в разные стороны, отчаянно, свирепо отбивались и, улучшив момент, быстро исчезли.

У егеря жила домашняя кошка, которая регулярно приносила котят, похожих на моего Кешку, хотя поблизости домашних котов не было. Как — то Виталий пригласил меня на охоту на кабанов. Мы заехали в известные нам места в углу между Или и Чарыном. Расположились у троп в саксаульниках среди барханов в разных местах. По этим тропам кабаны проходили к кукурузным полям. Я устроился метрах в двадцати от тропы рядом с кустом, откуда был хороший обзор и внимательно следил за тропой, так как по песку звери могли идти бесшумно. Стояла осень, снега не было. Скоро с правой стороны от меня на кустах у тропы стали беспокойно суетиться и стрекотать какие — то птахи. Спустя несколько секунд, из — за кустов на тропе появился кот. Выйдя на чистое место, он остановился. Я сидел, не шевелясь. Кот стал смотреть в сторону скрадка, пройдя в мою сторону метра полтора, он опять остановился. Мы смотрели друг на друга секунд двадцать. Потом кот, заподозрив неладное, медленно, как в замеленной съёмке, развернулся и пошёл к тропе, вскоре скрывшись среди кустов, где и появился. Он так был похож на моего Кешу! Кабаны так и не появились.

Один знакомый, живущий неподалёку, сказал нам, что накануне два уйгура на лошадях с десятью собаками гоняли там кабанов. Охота не удалась, но у меня остались приятные воспоминания от встречи с Кешиным собратом.

Почти криминал

Сороки

Одно время каждый год мы ездили в Крым в совхоз — завод «Феодосийский» по работе. Останавливались всегда в их гостинице на окраине Феодосии, где уже начинались виноградники. За нами был постоянно закреплён номер на втором этаже. В этих местах очень высокая влажность воздуха, по утрам иногда асфальт был мокрым от росы, как от дождя, но форточку не закрывали. Ужинали чаще в номере, когда начинало смеркаться.

— Аркадий Алексеевич, посмотрите, у нас гости, — сказал я, указывая на окно.

В форточку залетела сорока, уселась там, спокойно разглядывая нашу обитель. Мы удивились такой неожиданности, но продолжали ужинать, вроде бы не обращая на неё внимания. Я взял маленький кусочек колбасы, встал, но сорока не улетела, приняла из рук это угощение и, как ни в чём не бывало, начала его клевать.

— Наверное, домашняя, ничего не боится, улетела от хозяев в поисках приключений.

Второй кусочек колбасы она взяла как должное, перепрыгнула на гардину и стала прятать его в складках шторы. Мы не стали её выгонять. Всю ночь она провела, сидя на гардине, а утром, когда стало светло, улетела. Вечером всё повторилось.

Прошло несколько дней. Каждый раз она появлялась вечером, а на день куда — то улетала. Мы уже привыкли к таким визитам и вечером ждали её появления. Пока находились в комнате, она всегда сидела на облюбованном её месте, но когда оставалась одна, видно было, что хозяйничала на столе. Особенно её привлекали мелкие блестящие вещи и еда в виде печенья, хлеба, конфет, из которых она старалась устроить маленькие запасы на гардине. Пришлось все мелкие вещи прятать, она быстро приучила нас к порядку.

У входа в гостиницу коридор заканчивался небольшим холлом, где стояли телевизор, диван и большой фикус, росший в ящике. Когда вечером мы направлялись к телевизору, сорока следовала за нами. Она усаживалась на фикус и в номер возвращалась вместе с нами, не желая оставаться одна. У проживающих сорока вызывала большой интерес, её старались чем — нибудь угостить и скоро фикус, как новогодняя ёлочка, стал украшен её «заначками», которые устраивала на стыках побегов. Так продолжалось недели две, потом сорока улетела, и больше мы её не видели.

Рабочие, собиравшие виноград, рассказывали, что недавно очень перепугалась одна женщина, когда они в обед сели перекусить. Неожиданно прилетела и села ей на плечо сорока. Женщина вскрикнула, но сорока не улетела совсем, а стала разгуливать неподалёку, выжидая, что ей кинут что — нибудь съедобное. Скорее всего, это была «наша» путешественница.

Я невольно вспомнил случай, когда мы выезжали на охоту, на несколько дней отдыхать на Сасыкколь. У лагеря около палаток, где поставили маленький обеденный столик, вскоре стали появляться сороки. В наше отсутствие они таскали со стола мелкие вещи и еду, особенно им понравились яркие баночки с остатками сыра «Виола», которые мы находили иногда далеко от лагеря, пока не стали всё убирать, прятать.

Товарищ рассказал, что одно время он жил в доме на втором этаже, рядом с которым во дворе на высоком дереве сорока устроила гнездо. Никто её не беспокоил, и она выводила там птенцов.

— Николай, ты не видел моего кольца? Вчера, когда я чистила овощи, сняла и помню, что положила его на кухонный стол. Да и ложечку серебряную свою не могу найти, как провалилась, всё это очень странно. Может, я не заметила и смахнула её вместе с мусором, очистками, потом выбросили, – раздражённо сказала ему жена.

Через несколько дней Николай как — то курил у раскрытого окна на кухне. К гнезду прилетела сорока. Ему показалось, что в клюве у неё было что — то блестящее. Недалеко от их дома находился часовой завод, и ходили разговоры о пропаже нескольких часов. Поиски и расследования ничего не дали. Навеянная такими случаями ему пришла догадка, которую решил проверить. Он забрался на дерево обследовать сорочье гнездо. Оно было построено из веток, в нижней части скреплённых глиной. К своему удивлению и радости он обнаружил в гнезде целый клад: трое часов, серебряную пропавшую ложечку и кольцо, шариковую металлическую авторучку, несколько монет.

Приходится удивляться способностям и сообразительности птиц этого семейства. Я не раз наблюдал, как две сороки очень слаженно и ловко дурачили собаку. Та грызла какую — то косточку с мясом. Сороки крутились, скакали вокруг неё. Собака пыталась их отогнать. Когда одна из сорок подходила к ней близко, бросалась на неё и быстро возвращалась к своей еде. В это время, с другой стороны, к косточке приближалась другая сорока. Они довели собаку, и когда та решила отогнать наглую сороку подальше, другая всё же схватила эту злополучную косточку и улетела.

Часто сороки грабят, разоряют гнёзда других птиц, поэтому в охотхозяйствах они вне закона. Я сообщу лишь об одном случае. В ботаническом саду на голубой ели устроила гнездо пара кольчатых горлинок. Два года подряд сороки разоряли его. Горлинки потом исчезли, так и не выведя ни одного потомства.

Яшка

Одно время мои московские друзья выезжали поохотиться на водоплавающих птиц на Белое море. Останавливались в длинном здании, вокруг которого были деревянные дорожки, так как в зоне вечной мерзлоты земля в тёплые дни покрывалась липкой грязью. Напротив дома рядами стояли гаражи, где часто водители ремонтировали своих «железных коней». У одного из них жил воронёнок. Он вырастил его из птенца. Ворона совсем не боялась людей и была всеобщей любимицей. Назвал он её Яшкой. Было забавно смотреть, как Яшка, сложив крылья на спине, как конькобежец, вперевалочку разгуливал по деревянным дорожкам. Яшка хорошо знал, где расположена его квартира. Иногда он залетал туда через форточку, а когда та была закрыта, пробирался внутрь здания, шёл по коридору, находил дверь в квартиру и стучался клювом.

Хозяин Яшки иногда говорил: «Мой Яшка умеет считать до девяти. У меня квартира номер девять, он находит её безошибочно, все же двери похожи одна на другую».

Яшка часто наведывался к гаражам. Его все знали, любили и прощали все шалости, особенно интерес к мелким металлическим вещам. Один из водителей как — то разобрал полностью карбюратор, всё промыл, прочистил и разложил на фанеру сушиться, а сам продолжил копаться под капотом машины. Пришёл Яшка, он летал плохо и больше разгуливал пешком. Заметив разобранный карбюратор, начал его раскидывать в разные стороны. Увидев это хулиганство, хозяин заорал: « Кш, кш», – но Яшка не среагировал. Решив отогнать его, он бросил гаечный ключ и случайно попал в воронёнка. Ключ угодил Яшке в шею и тот погиб. Все были очень огорчены такой нелепой, неожиданной кончиной любимца.

Вороны

Как — то на Кульсае рыбачили зимой на подлёдном лове. Соорудили у берега из ящика небольшой стол, на котором расположили пару бутылок водки со стаканами и разложили закуску – нарезанное варёное мясо, сало и колбасу. Было морозно, и нет — нет кто — то бегал туда погреться. На берегу рядом разложили маленький костёр.

— Спасайте жратву! — заорал Серик и побежал к ящику. Два ворона челноком то подлетали к столу, то улетали на склон. Спрятав ворованную добычу, они быстро возвращались. Когда это обнаружили, сало и часть мяса уже исчезли, а вороны, отлетев на почтительное расстояние, наблюдали за нами.

Грызуны

В Кустанайской области попали раз на какое — то торжество – пикник. Расположились на поляне среди леса, рядом с небольшим озером. Стояла прекрасная солнечная погода, вокруг ещё свежая зелень, разукрашенная пятнами цветов под бледно — голубым небом.

«Стол» — дастархан накрыли прямо на земле, расстилали большую белую скатерть, разложив на неё разную еду. Были и тосты, и смех, и разговоры. Через некоторое время сделали перерыв. Кто — то направился к озеру, кто — то развёл костёр. Почему — то огонь и вода притягивают к себе человека, завораживают, обладают непонятной колдовской силой. Поляна вокруг дастархана опустела. Вечерело. Вскоре там появились какие — то небольшие зверьки, оказалось, что в гости пришли бурундуки. Они разгуливали по скатерти, прыгая между разложенной пищей, особенно их заинтересовали блюдца с восточными сладостями, в которых находились миндаль и разные орешки. Бурундуки ловко и быстро набивали себе за щёки, что им понравилось, убегали в сторону кустов и вприпрыжку быстро возвращались, чтобы заполнить свои защёчные карманы. Их бегало уже штук пять. Заметив этот разбой, убрали, спрятали блюдца с остатками сладостей. Но, когда все успокоилось и люди отошли в сторону, бурундуки возобновили свою деятельность по заготовке, набивая за щёки в основном хлеб.

О мышах и говорить не хочется. Они не только пожирают всё съедобное, но в поисках его портят вещи, прогрызая в рюкзаках дырочки. От них не избавишься, они как подпольщики орудуют в основном ночью, вызывают не восторг, а огорчение от своей наглой деятельности. Можно составлять бесконечные списки воровства и разбоя в мире животных, глядя с нашей колокольни, но это не криминал. Мир устроен так, что всем им надо жить, выживать и они не упускают случая, если можно поживиться.

Интересно другое, что некоторые совершают воровство не ради обеспечения себя пищей, а, пожалуй, просто из любопытства, таская несъедобные вещи. Всё — таки, как много ещё в поведении животных и птиц для нас остаётся загадкой, до конца непонятным.

Предательство

Её принесли трёхмесячным щенком и назвали Радой. Росла она здоровенькой, весёлой и смышленой. Охотничий инстинкт стал проявляться очень чётко. Особенно доставалось живущей в квартире кошке. Собачонка никогда не упускала случай поохотиться за ней и той приходилось спасаться, запрыгивая куда — нибудь повыше, где её не могли достать, была в полной безопасности. На попытки щенка достать «добычу» она иногда отвечала лёгкими ударами лапой по голове, но никогда не выпускала когти, осознавая, что это малыш. Со временем они подружились, часто играли: собака искала свою подругу, кошка нападала на неё, устраивая засаду.

В это время у Радки появилась страсть: грызть всё подряд, особенно, если ей попадалась обувь. Приходилось хозяевам прятать всё доступное ей, привыкать к новому порядку. Иногда её чуть — чуть наказывали, и она быстро запоминала, что можно, а что нельзя. Обучение выполнять команды шло легко, и её стали брать в поездки на природу.

Как все щенята Рада была очень любопытна, знакомясь с новым окружающим её миром, проявляя интерес ко всему живому, будь то лягушонок, либо жучок, ко всему, что шевелится. В пять месяцев Радку стали брать на охоту, натаскивать. Со временем она быстро усвоила эту «науку» и превратилась в хорошую, рабочую охотничью собаку.

Для охотничьих собак поездка на охоту – это праздник. Они готовы терпеть любые трудности, лишь бы окунуться в свою стихию.

В сезон охоты ездили, в основном, на водоплавающих, на кекликов и фазанов, на зайцев.

Работала Рада всегда добросовестно, с азартом. Иногда, набив ноги о колючки, камни, постоянной беготни по зарослям, она, лёжа недалеко от своего хозяина, зализывала лапы, но как только продолжалась охота, забывала про боль, и активно продолжала поиск, особенно энергично, если почуяла дичь.

Время шло. У большинства собак очень развито чувство материнства. Щенята появились у Рады первый раз в три года. Когда подошло время ощениться, она беспокойно ходила за хозяином, выражая всем своим видом, чтобы он был с ней рядом. Из большой коробки из–под телевизора ей приготовили место. Она сразу всё поняла, приняла его, периодически укладываясь там. Когда хозяин отошёл от коробки выпить воды, она выбралась из своего «гнезда» и направилась за ним, требуя, чтобы он был рядом.

–Ты куда?! На место!

Она развернулась, и он увидел, что роды начались. Он принимал щенят, обрезая пуповину ножницами, оставляя сантиметра три, и отдавал ей. Рада тщательно вылизывала детёнышей, ложилась на бок осторожно, подталкивая щенят носом, чтобы не придавить. За полтора часа она выдала на свет семь штук. Маленькие, беспомощные они, повинуясь инстинкту, довольно быстро находили соски.

Когда Раду выводили во двор, быстро справляла свою нужду и бегом направлялась к двери, нетерпеливо поскуливая и поглядывая на своего сопровождающего. Она быстро забиралась в коробку, обнюхивала, облизывала своих детёнышей, убедившись, что всё в порядке, осторожно укладывалась на бок и начинала их кормить. Насосавшись, щенята спокойно спали часа полтора.

Рада следила, чтобы в коробке было чисто, и очень хорошо справлялась со своими обязанностями.

Через месяц щенят стали подкармливать кашками, приготовленными то на молоке, то на мясном бульоне. Подрастая, они стали играть между собой, проявляя каждый свой характер, пытаясь неуклюже бегать и подпрыгивать, когда их выпускали из коробки.

В течение месяца Рада требовала, чтобы хозяин спал в комнате, где были щенята, находился рядом с ней. Если он уходил ночью в спальню, она начинала перетаскивать их к нему под кровать.

Щенят подкармливали из трёх мисочек, чтобы им было свободнее, не мешали друг другу. Во время кормёжки Рада садилась рядом, а когда кто–то из щенят наедался, то его подносили к ней. Она вылизывала мордочку, испачканную кашей, после чего наевшихся помещали в коробку. Рада после кормёжки вылизывала мисочки, следила за чистотой.

Чаще подкормку готовила и кормила их жена хозяина. Щенята быстро усвоили, кто их кормит и когда рано утром слышали её голос, то вставали рядком на задние лапки, упираясь передними в стенку коробки, и устраивали «концерт», требуя еды.

В месячном возрасте у щенят зубки стали довольно большие и острые, как иголочки. Они, при случае, атаковали свою маму, требуя пососать молока, докучали ей. Рада, иногда спасаясь от их назойливости и острых зубов, запрыгивала на диван, а они старались схватить её и стянуть на пол.

Щенята росли быстро и превратились в настоящих «пираний», грызли всё подряд: ножки стульев, косяки в дверных проёмах и так далее.

Рада иногда давала своим малышам уроки охоты. Когда кошка, бывало, шла по коридору, а щенята играли в комнате, она подбегала к ним, задевала их носом, затем перекрывала путь кошке, а щенята неуклюже нападали на неё. Кошка при этом валилась на спину, особенно не сопротивлялась, чувствуя, что это малыши. Улучшив момент – удирала. Такие уроки Рада давала не всем щенятам, а только трём, самым шустрым.

Через три месяца щенят разобрали и Раду снова стали брать на охоту и рыбалку.

Рада ждала и скучала, когда её хозяин уходил из дома. Она встречала его каждый раз, каждый день с нетерпением и радостью. Что хозяин идёт домой, входит в подъезд, а иногда, когда только подходит к подъезду, поднимается по лестнице, по звуку шагов она узнавала безошибочно, что нам не дано, начинала скулить, повизгивать, метаться, прыгать на дверь, упираясь в неё лапами в предвкушении встречи, особенно, когда открывали ключом дверь. Когда он входил, прыгала, вставала на задние лапы, стараясь лизнуть руки. Каждый раз встречала его так, радуясь и выражая свою преданность.

Почти также радостно встречала Рада членов семьи и друзей хозяина, с которыми вместе выезжала на природу.

Рада постоянно контролировала, где находится её хозяин, ходила за ним «хвостиком», или ложилась на пол так, чтобы незамеченным не прошёл мимо. Если он собирался на охоту, на рыбалку, начинал собирать вещи, она ложилась рядом с ними, боясь, что про неё забудут, особенно, если среди вещей видела зачехлённое ружьё. Лежала неподвижно и начинала метаться от вещей к двери, когда ей говорили, что берут с собой.

Она пулей бежала к машине, нетерпеливо ждала, когда окажется внутри. Иногда, если укладывали вещи и не разрешали забраться в машину, она запрыгивала туда, стараясь, чтобы её не заметили, и ложилась среди рюкзаков, спальников, лежала, прижавшись к ним, тихо, боясь, что её могут оставить.

Во время выездов к палаткам к лагерю никто не мог подойти незаметно. О приближении чужих метров за пятьдесят Рада предупреждала лаем и в присутствии их в лагере вела себя настороженно. Если к лагерю приближались собаки, вела себя агрессивно, угрожающе лая, предупреждая о том, что им здесь делать нечего, стараясь защитить свою, даже временную, территорию.

Жилось Раде, в общем, хорошо. Все началось с небольшого уплотнения под одним из сосков, которое через несколько лет превратилось в быстро растущую опухоль. Врачи–ветеринары говорили, что уже поздно и операция не поможет, лишь ускорит процесс. С этим и появились проблемы. Собака больше спала и оживала лишь тогда, когда её хозяин был рядом с ней. Врачи предлагали усыпить её. Она молча переживала свою болезнь, но столько боли видно было в её грустных глазах. Когда её выводили на прогулку, проявляла активность, и, казалось, что с ней всё в порядке. Хозяин отказался от усыпления, решив, что на воле, на природе ей будет лучше, а, скорее всего, из–за боязни видеть её мучения, как говорят: «с глаз долой, из сердца вон» и нет проблем. Домашним об этом своем решении он никому не сказал.

Начались сборы на очередную рыбалку. Собака забеспокоилась, наблюдая за приготовлениями к выезду, всем своим видом показывая, что она желает ехать с хозяином, как обычно, как бывало всегда. Когда её позвали, с радостью запрыгнула в машину, усевшись на своё привычное место, вела себя бодро, как в прежние времена.

Прибыли на место рыбалки, поставили закиды, палатку, натянули тент. Собака вела себя, как прежде, выглядела бодрой и радостной, не отходя далеко от своего хозяина. Иногда она подходила к нему, стараясь облизать босые ноги, руки, выражая так нахлынувшие на неё чувства, потом садилась рядом, прижавшись боком к его ногам.

После двух ночёвок рыбалка закончилась. В обеденное время лагерь был свёрнут, вещи уложены в машину. Все остались довольны рыбалкой, казалось, что собака тоже радуется, предвкушая возвращение домой.

Рыбаки уселись в машину, и она тронулась. Собака забеспокоилась, не понимая, почему её не позвали, не взяли с собой. Она растерянно смотрела в сторону удаляющейся машины, надеясь, что о ней вспомнят и остановятся. Когда машина отъехала метров на пятьдесят, собака, не понимая, что происходит, сорвалась с места и бросилась вслед, ведь там был её любимый хозяин. Машина так и не остановилась, вскоре скрывшись из вида, оставляя за собой пыльный занавес. Собака бежала следом, задыхаясь в пыли, пока не стала выбиваться из сил. Наконец, она остановилась, прислушиваясь к уже далёкому гулу мотора, всё ещё надеясь, что хозяин обнаружит её отсутствие и вернётся. Она стояла, высунув язык, тяжело дыша на ухабистой пыльной дороге среди солончаков и барханов, поросших молодым саксаулом и гребенщиком. В гнетущей тишине было слышно лишь прерывистое, шумное её дыхание.

Собака знала, хозяин, уходя один, всегда возвращался к месту стоянки. Полчаса просидев на дороге, она повернулась и не спеша пошла в сторону, где совсем недавно стояли их палатки.

Вернувшись к месту стоянки, она стала метаться, обнюхивая землю, пахнущую такими знакомыми запахами, следы, оставленные её хозяином, постоянно прислушиваясь и оглядываясь в сторону подъездной дороги к берегу Или, где недавно рыбачили. Потом она улеглась, мордой в сторону уехавшей машины, зализывая подушечки уставших лап.

Стало смеркаться, но никто не возвращался. В тишине было только слышно, как плещется у берега вода, да иногда выпрыгивает мелкая рыбёшка, то ли играя, то ли спасаясь от хищных рыб.

На горизонте догорал кровавый закат. Замерцали звёзды. Подул ветерок, и стало прохладно. Совсем стемнело, а собака всё лежала неподвижно, иногда тяжело вздыхая. Потом она села и, задрав морду к звёздам, начала скулить, вскоре перейдя на вой. Столько боли и тоски было в этой собачьей песне, в этом собачьем крике отчаяния. Она выла долго, изливая свою безысходность и обиду. Иногда спускалась к воде напиться.

Хозяин так и не вернулся.

Рыбаки говорили, что каждую ночь слышали этот заунывный, душераздирающий вой. С каждой ночью он становился всё слабее и слабее, а потом стих.

Через две недели приехавшие на это место рыбаки, увидели недалеко от этой стоянки неподвижное тело собаки, уже обклёванное сороками, так безжалостно оставленной людьми, брошенной на погибель, на голодную смерть или на растерзание волкам.

Не все понимают, что в критических безвыходных ситуациях гуманнее усыпить животное, чем бросать на произвол судьбы.

Мой товарищ Ринат Айсаров, слышавший тоскливый, далёкий вой брошенной собаки, был очень взволнован этой грустной, прощальной песней. Она не выходила из головы, преследовала его. Под впечатлением он написал об этом даже стихотворение:

На пляже, в темноте ночной,

Висит на лунных блёстках вой…

Обманом брошена дворняга,

Сидит, который день, бедняга.

Знакомый запах на песке,

И плачет пёс в глухой тоске,

Не зная подлости людской…

Над тёмным морем – тихий вой.

Такова иногда бывает жестокая плата за верность, за преданность, и это так печально.

ВРЕМЕНА ГОДА

Кто кого наказал

Икар, Руфим и я вместе учились в школе, потом на биофаке в КазГУ. Со школы увлекались разной живностью. У Икара жили говорящие попугаи – жако и какаду, канарейки, лиловый дрозд. Квартира напоминала маленький зоопарк. Руфим держал почтовых голубей, канареек, перепелов, жили у него и карликовые курочки. У меня были охотничьи собаки и голуби. В аквариумах плавали у всех разные декоративные рыбки: барбусы, неоны, скалярии, меченосцы, плятипицилии, гупии и другие. Мир живого всегда вызывал у нас интерес, не зря мы стали биологами: Икар – орнитологом, Руфим тогда работал заведующим музея на биофаке, а я, правда, связал свою судьбу с биохимией. На природу часто выезжали вместе.

Как — то на открытие весенней охоты поехали в район Аяк — Калкана вместе с Эрнаром Ауэзовым на чёрной большой машине «ЗИМ», которая досталась ему вместе с чёрной «Волгой» от отца. Эрнар тоже стал орнитологом и вместе с Икаром они работали в Институте зоологии.

Добравшись до места, по грязной просёлочной дороге среди плёсов, выбрали подходящую сухую площадку, поставили палатку и разбили лагерь рядом с кустарниками и деревьями. Восьмиместный «ЗИМ» не подвёл, выдержал все дорожные испытания. Погода стояла тёплая и безветренная – середина марта. Охотиться на уток уходили на плёсы в стороне от лагеря. Недалеко от нашего стана пасся чей — то скот – молодняк. Всё было замечательно, мы наслаждались солнечным теплом и по — особому пахнущим весенним воздухом.

С утра ушли на охоту, в лагере остался Руфим. Ему надо было добыть для музея несколько пустынных воробьёв и каких — то других мелких перелётных птиц. Мы вернулись к обеду, проголодавшись, предвкушая поесть приготовленный ещё вечером охотничий суп из дичи – «шулюм». Наш лагерь выглядел как — то странно, на кустах развешена одежда и у кухни царил какой — то беспорядок. Руфим находился в палатке, забравшись в спальный мешок. «Что произошло?» Руфим рассказал, и мы досыта насмеялись от его неожиданной информации. После нашего ухода Руфим стал бродить вокруг лагеря, надеясь встретить интересующих его птах. Через некоторое время он услышал странный шум, кто — то хозяйничал в лагере. Прибежав, он увидел молодого бычка и тёлок, которые устроили нам настоящий погром. Кастрюля с нашей едой была перевёрнута, валялись куски хлеба, который находился в мешке, подвешенном на ветке дерева, некоторые верёвочные растяжки на палатке были порваны, килограмм нашего сливочного масла исчез бесследно, словом – погром. Руфим разогнал нежданных «гостей», а так как бычок был среди телушек один, он решил его наказать. Рядом находился большой плёс, в который далеко уходила узкая длинная коса. Он загнал бычка на эту косу, задумав загнать бычка в грязь, чтобы тот помучился, выбираясь из неё. Бычок удирал от него, но, когда коса стала заканчиваться, остановился. Потоптавшись на месте, он развернулся и стремительно бросился назад. Руфиму ничего не оставалось, как, спасаясь от такой неожиданной встречи, прыгнуть в холодную воду плёса с топким солончаковым дном. Бычок проскочил мимо и убежал к своему табунку, а Руфим, мокрый и грязный с головы до ног, выбрался на косу. «Кто же кого наказал? Ха — ха — ха!»

Иссык — Куль

Иссык — Куль – одна из жемчужин Азии в оправе красивейших гор: Кунгей Алатау на севере, Терскей Алатау – на юге, а на западе к нему подходит оконечность Киргизского хребта. Он уникальный и неповторимый. Здесь какой — то свой, волшебный микроклимат, очень благоприятный для растений. В дендрарии, рядом с Чолпан — Атой, ели усыпаны шишками от макушек, почти до самой земли, а не только в верхней части, как в других местах. А какая крупная и ароматная чёрная смородина, какие абрикосы! Все растения чувствуют себя более комфортно. На песчаных массивах, например, прекрасные заросли солодки, с крупными стручками и чистыми семенами, не пораженными вредителями. Всё произрастает там несколько особенное – благодатный край.

Северный берег с песчаными, золотистыми пляжами, санаториями и домами отдыха многолюден, а южный, в основном покрыт гладко отшлифованной галькой и менее затронут цивилизацией.

Чтобы прочувствовать Иссык — Куль, его нрав, лучше, хотя бы неделю пожить рядом с ним в палатке на южном берегу, но это для тех, кто любит дикие пляжи. Конечно, при Союзе всё было едино, проще и доступнее, а теперь Иссык — Куль – это уже соседнее государство со своими заморочками. Все, кто побывал там, приходили в неописуемый восторг. Поэтому, когда появлялись друзья, не видевшие его, рекомендовал съездить, познакомиться с этим чудом природы. Да и дорога к нему из Алматы будет полна приятными воспоминаниями, живописными пейзажами степей и скалистых гор. Это – маленькое путешествие в страну чудес.

Мне посчастливилось побывать на Иссык — Куле не один раз, и на отдыхе, и по работе, ездили на машинах, ходили через горы пешком, всего не опишешь. Хочу поделиться впечатлениями лишь об одной поездке туда дикарями, семьями на машинах.

Конечно же, есть люди, которые собираются не спеша, заранее всё обдумав, разложив всё по полочкам, но это не для наших друзей. У них всё всегда вверх тормашками. Планы рождаются на ходу и чтобы их осуществить, приходиться выполнять такую массу дел в рекордно короткие сроки, что потом уже не верится, что всё преодолено. Последняя загрузка, утруска, укомплектовка машин и – в путь. С волнующим чувством дороги покидаем родную Алма — Ату. Дорога – степь и горы, горы и степь. Довольно тепло, а вернее – жарко. Проезжаем ущелье Кок — Пек, узкое с громадными скалами, местами подступающими к самой дороге, ровную Согетинскую долину, небольшие скалистые горки. Слева и справа вдоль трассы кое — где видны небольшие бугорки – это ДОТы, построенные в период обострения отношений с Китаем, до границы недалеко. Для женщин совсем неожиданно появляется быстрая, чистая река Чарын. Вдалеке, выше и ниже моста, сказочные чарынские каньоны, но сейчас не до них. Делаем первый привал. Детвора хочет купаться. Преодолев страх перед горной рекой и презрев острые глыбы камней, которыми нашпигована река, доказали, что скоро их можно будет брать в путешествие со сплавом. Они снова и снова бесстрашно бросались в поток и только их перепуганные, взъерошенные «мордочки», мелькающие среди бурунов, выдавали, что им всё же немного страшновато. Молодцы!

Перекусили и снова в дорогу. А вот и Кегенский перевал со своими крутыми поворотами. Пройдя его, чувствуется, что воздух заметно посвежел, жара осталась где — то позади, внизу. Опять дорога, но уже на понижение. Пост ГАИ, небольшая задержка и «мандат с горлышком» открыл нам путь на Иссык — Куль.

Природа преобразилась: лужайки, горы, ёлки, воздух, хоть пей! Проехали Пржевальск. Вдоль дороги продают смородину (8 руб. ведро), абрикосы (3 руб. ведро).

Хочется к морю, все уже устали от жары и дороги.

И вот он – блестит, синий, сверкающий в лучах заходящего солнца, желанный Иссык — Куль. Наконец найдена стоянка, не прошло и часа, уже стоит палатка и булькает в казанке картошка с тушёнкой. И сразу этот дикий берег, утыканный каменными глыбами и кустиками бледно — зелёной с красными плодами эфедры, становится родным и уютным, и есть у нас уже и кухня, и спальня, и столовая.

И вот наступает торжественная минута – идём знакомиться с морем, и, конечно, с фляжкой, как не выпить за встречу с этим чудом природы. Здравствуй, Иссык — Куль! Поклон тебе, твоей хрустально чистой, тёплой воде.

Купаться здесь – блаженство. Первый вечер прошёл шумно, торжественно и ёмко.

Одуряюще пахнет эфедрой, звёзды величиной с абрикос и такие яркие! Душа просится к ним, а ноги подкошенные усталостью, напитком «Иссык — Куль» и массой впечатлений, тянут в палатку. Спать, спать!

Утро. Проснулись и к морю купаться. А какая вода! Нет слов, чтобы выразить прелесть этой прозрачной сине — зелёной массы воды, чувство сумасшедшей радости от барахтанья в ней, ласкающей твое обнажённое тело. Хорошо! Как хорошо! А чашечка кофе делает нас счастливыми без оговорок.

Иссык — Куль дарит нам не только свою изумительную воду, но и красивейшие пейзажи природы, окружающие его. И всё же самый ценный подарок – его вода. Мы отдаёмся ей без меры. Целый день купаемся. Греемся на гладких, тёпленьких камушках и опять в воду. Детей вообще невозможно выгнать из воды, они как одержимые. И даже наш строгий приказ: «Марш из воды в тень!», не возымел действия. Непослушные наказаны. Само собой, пришлось тратить драгоценную влагу (спирт), спасая обгоревшие носы, плечи, ноги. Теперь они без напоминаний в жару надевают брюки, рубашки и даже полотенца на голову, вид не для нервных, но зато спасает от солнца.

К вечеру поднялся ветер, палатки как не бывало, лежит, как сорванный лепесток. Надо восстанавливать разрушенный уют. С этим справились быстро. Всё время задувает газ и борщ у нас с овощами, полностью сохранившими витамины, аппетитно хрустит на зубах.

После ужина идём к разбушевавшемуся Иссык — Кулю. Потемнело синее, ласковое море, так и бьётся, и плещет о камни. Прохладно. Но мы всё равно купаемся. Волны закрывают с головой! Интересно! Чудесно! Омытые и прохладные идём к палатке.

Проснулись утром, а прямо из палатки вид на сверкающий Иссык — Куль. Мы любим его всё больше, с каждым днём. Он то синий, то зелёный, то голубой. И даже в один и тот же миг он разный. Вот сейчас он – тёмно — синий, со сверкающими на солнце гребешками волн. А у берега, где волны разбиваются о желтые камни, он прямо — таки салатный.

У самой воды натянули тент — шатёр, спрятав в его тень головы, опустив ноги в воду, раздуваем самовар. Никаких у нас работ и забот, кроме как о четырёхразовом питании. Даже посуду моют дети и мы целый день беззаботны до бесстыдства. В самую жару спим, кому, где нравится. Оставив стол на подсобных рабочих (детей), загораем на спальниках до самого заката. И никуда не надо спешить, и никаких дел, даже не верится. Женщины ушли загорать подальше от лагеря. Пришли, возмущаются: «Мужчины уже потеряли нас, кличут. Не потому, что соскучились, просто есть захотели – вот прожорливое племя!»

Традиционный самовар под шатром, чай с бутербродами. Бедные наши дети, жалко смотреть на их облупленные мордочки и даже три тюбика крема, что они на себя вымазали, не помогают. Эта маленькая ненасытная орда, съевшая кастрюлю манной каши, набросилась на взрослый стол и от нашей картошки остались лишь одни воспоминания.

Сегодня ночь и утро холодные. Иссык — Куль сердится, бьётся о берег, но мы идём дружно купаться. После купания – сон у моря – жизнь грешников в раю. Вечер прошёл как всегда под девизом: «Ни дня без праздника!» А как красиво! Огненный шар солнца всё ниже и ниже, и вот он медленно скрывается в фиолетовых водах Иссык — Куля.

Ночью Иссык — Куль сильно шумел. Пахнет эфедрой. Надо уезжать, пора. Поэтому день сегодня какой — то грустный, всё здесь в последний раз. А Иссык — Куль нравится, нравится, и расставаться с ним грустно.

Вечером долго сидели у костра. Удивительная вещь – костёр, какой притягательной силой он обладает. Смотришь на огненные языки пламени и думается хорошо, и вспоминается всё хорошее, что было когда — то в жизни. Поистине Иссык — Куль – озеро чудес. Вспоминаются походы, детство. У костра так тепло и уютно.

Утром прощальный заплыв, монетки по традиции – в море. Свернули лагерь и сразу наша поляна, бывшая нам родным домом целую неделю, стала пустынным и чужим берегом Иссык — Куля. Но осталась память о чудесном Иссык — Куле, да облезлая, потресканная кожа от горячего, горного, киргизского солнца, которая не скоро придёт в норму.

На дорожку ещё раз искупались, по русскому обычаю посидели на камушке и «Прощай, Иссык — Куль», снова в дорогу, снова в путь!

Горные зарисовки

Контраст

В ложбине, среди стройных тянь — шаньских елей, запутавшись в траве, жмутся к земле сучья, палки, обломки еловых стволов. Сверху их не видно, все затянуто зеленью сочной травы. Влажные, местами успевшие обрасти мхом, они, вперемешку с острыми обломками камней, дают о себе знать, жестко цепляясь за ноги. Здесь, на северном склоне, летом не так жарко, больше влаги, часто встречаются грибы, папоротники и другие влаголюбивые растения, а в густых ельниках земля покрыта толстым слоем хвои и несколько сумрачно. Зато совсем рядом южные склоны залиты ярким светом, с невысоким богатым разнотравьем. Это прекрасные выпасы для диких обитателей: косуль, маралов, сурков и других травоядных. Ложбины, там часто заросшие кустарником и небольшими деревьями. Склоны местами покрыты плотными, труднопроходимыми зарослями шиповника, а в верховьях – заросли арчи и можжевельника.

Всегда восхищает удивительное разнообразие и контраст в этом горном растительном мире, так богатом различными лекарственными растениями, как: зизифора, зверобой и прочее.

Высокогорье

Издалека скалистые вершины, хребты кажутся слегка неровными, но когда ты карабкаешься среди них с рюкзаком за спиной, по корявым извилистым уступам, они преображаются. Скалы, с разрисованными на них узорами из лишайников, громоздятся одна над другой, нависают над пропастями, как будто стараясь одна через другую заглянуть вниз. Кое — где кусками по ним стелются почва, покрытая тоненькой жесткой травой, иногда украшенная яркими мазками цветов. Темно — зелеными пятнами стелются на крутых полянах кусты арчевника. В тенистых щелях всегда сыро, прохладно, на дне лежит лед, усыпанный обломками камней и слышно, как под ним струится вода, продолжая свою разрушительную работу.

Таким ничтожным, маленьким чувствуешь себя, когда пересекаешь громадные рвы — ложбины, процарапанные лавинами, размытые талыми снеговыми водами, которые веками из года в год мчатся вниз, то ревущими потоками, сметая все на своем пути, то прозрачными струйками, весело журча на перекатах, и так из года в год шлифуя эту громадную, обрывистую свою гранитную тропу. Иногда над этими каменными ложбинами стоит грохот, гигантскими прыжками, обгоняя друг друга, прыгая со стены на стену, раскалываясь на куски, проносятся обломки скал, сдвинутые с места солнцем, водой и ветром. Станет жутко тому, кого застигнут эти обезумевшие скальные обломки, в холодной мрачной ложбине.

А внизу, под этим Хаусом скал и льда, яркие, залитые солнцем просторы альпийских лугов, с невысокой, но сочной травой, пестрыми яркими пятнами горных цветов. Здесь много света, чистый прохладный воздух и много холодных, прозрачных, журчащих ручьев.

Иногда на этих богатых пастбищах видны отары овец, косяки лошадей и бугорки юрт, около которых сизой струйкой вьется дымок очага. Изредка слышится лай собак, да протяжные окрики чабанов.

Вечер

К вечеру над горами белыми клубами собираются облака. Они лениво ползут между снежных громадин, как будто подыскивая место для ночлега. Скоро вечные снега на вершинах, и пушистые облака начнут розоветь в прощальных лучах солнца. Снизу из долин ползут холодные синие тени, жадно глотая все теплое, согретое солнцем. С темнеющего неба начинают подмигивать звезды. С гор потянула прохлада.

Елик

Странный, рявкающий, призывный зов самца доносится из ельника. Он, то замирает, как бы нетерпеливо прислушиваясь, то вновь гортанно разливается по горным, заросшим склонам.

Гроза

К вечеру горы будто вымерли. В гнетущей, давящей тишине, молния, как бумагу пропорола небо, прыгая отблесками по вершинам. Сухой, корявый треск прокатился над хребтами, протяжным эхом отозвался в долине. И вот, тяжелой, крупной дробиной глухо шлепнулась первая капля. Вскоре дождь сменился градом. Подул порывистый ветерок и свинцовая, темная туча поползла в долину, цепляясь брюхом за вершины елей и скал.

Град сыпался на цветущую землю, сбивая цветки, листья, обламывая хрупкие молодые весенние почки. Разбитая земля, под яблонями нежные розовые цветы, смешанные с градинами, мокрые плачущие ветви деревьев, помятые травы. След этой тучи напоминал дорогу оставленную войной. В этот год в долине яблок совсем не было, яблони выпустили листочки но не зацвели.

Случайность

Одно время мы часто выезжали на рыбалку на Или. Нашли хорошее место на левом берегу реки ниже Капчагая. Сюда часто приезжали и другие любители рыбной ловли. Место было удобное и для рыбалки, и для купания. Мы его хорошо обжили, знали, где находятся глубокие места, где расположены ямы, где меляки. Берег обрамлял небольшой обрывчик метр–полтора высотой, с хорошими проходами к реке, а между ним и водой тянулась длинная, гладкая песчаная полоса. Из нашей компании одни уезжали в город, пробыв здесь несколько дней, другие приезжали. Мы старались, по возможности, менять друг друга, чтобы застолбить это удобное место.

Соседние компании рыбаков чаще располагались от нас выше по течению. У обрывчика, на ровном месте, стояли наши палатки, машины, был натянут большой тент, под которым мы спасались от солнца, от нестерпимой дневной жары, редко от дождя. Под обрывчиком всегда была тень, там мы выкопали небольшой погребок для хранения продуктов, а иногда и подсоленной рыбы. В обрывчике оборудовали небольшую нишу для лампы–карбидки с отражателем от автомобильной фары, которой освещали ночью участок, где стояли закиды. Карбидка горит долго, ацителен дает яркий свет и с отражателем, хорошее освещение на расстоянии до 50 метров.

Так мы там жили: отдыхали, рыбачили, загорали волей–неволей. От комаров, особенно в вечернее и ночное время, спасались в палатке, либо под марлевыми пологами. Клёв был активнее вечерами, когда спадала дневная жара, и воздух наполнялся песней комаров, которым пытались нестройно подпевать кузнечики. В эти часы всё живое проявляло активность, напоминая о своём присутствии. В зареве заката нет–нет да пролетали над водой утки, чаще одиночные. Над меляками иногда кружились крачки, с лёта пикируя на воду, охотясь за мелкой рыбёшкой, а на противоположном берегу в небольших скальниках перекликались кеклики. Здесь, в это время года, в начале осени, степь пахнет по особенному – цветет полынь.

То на одном, то на другом закиде призывно звенели колокольчики, возбуждая рыбаков, находившихся рядом, ожидающих поимки очередной рыбины. Рыба ловилась разная: карась, сазан, судак, жерех, а сомы – чаще в ямах, всё зависело больше от наживки, что находится на крючке.

Выше закидов, примыкая к берегу, протянулся большой, метров 50 меляк, шириной примерно в 30 метров. Когда стемнело, я взял в машине фонарик и, спустившись к меляку, пошёл к закидам, посвечивая на воду. В свете луча что–то блеснуло. Я вошёл в воду и пошёл к этому месту, шаря лучом вперёди себя из стороны в сторону. Опять в воде что–то вспыхивало и гасло то в одном, то в другом месте. Вода была прозрачная по колено глубиной. Я пошёл осторожнее, внимательно присматриваясь в глубину воды. Очередная вспышка и я увидел судака, который стоял на месте головой против течения. Когда свет попадал ему в глаза, то отражался, глаза светились.

Выйдя из воды, я направился к Николаю, который ниже закидов пытался рыбачить спиннингом, меняя в это время блесну.

– Колян, пойдём я тебе покажу что–то интересное и захвати подсак.

Я рассказал ему об увиденном, и мы направились к меляку. Оказывается, когда темнеет, судаки и жерехи выплывают на меляк охотиться на мелкую рыбёшку, которая стайками плавает на мелководье.

Наконец мы «зафарили» судака, я светил, а Николай по течению подводил к нему подсак, потом резко подсекал и рыба наша. Нам показалась такая рыбалка увлекательной и после получасового хождения по мелководью мы поймали трёх судаков среднего размера и, почему–то, одного карася.

В это время компания по соседству, судя по громким разговорам и песням, уже хорошо отметила свою «рыбалку». Вскоре у них разгорелся какой–то спор о ящике. Мы не сразу поняли, в чём дело, но они не могли найти какой–то ящик с напитками. Видно поставили его где–то в воду охладиться и по–пьяни не могли найти. Они ещё часа три галдели, спорили, потом всё стихло, видимо пошли спать.

Мы рыбачили почти до полуночи, пока клёв не ослаб и тоже пошли поспать, отдохнуть.

Утром, как всегда проснулись рано, проверили закиды, согрели чай и устроили завтрак, пока было приятно прохладно и солнце ещё не взошло.

В соседнем лагере было тихо и только после того, как солнце начало припекать, их лагерь оживился. Судя по нарастающему шуму и возгласам, застолье у них продолжилось.

Днём, когда стало жарко, мы, искупавшись, спрятались в тень под тент и сидя на раскладных стульчиках, болтали и любовались рекой. Вверх по течению проплыла моторная лодка, очевидно, местных рыбаков. Мы отдыхали: сварили уху, некоторые дремали на расстеленных одеялах.

В конце дня на меляк пришёл рыбак — сосед. Он разгуливал со спиннингом по краю меляка, за которым резко начиналась глубина, останавливался и забрасывал блесну, в общем рыбачил. Вдруг он резко дёрнулся, странно подпрыгнул и ногами вперёд исчез в воде.

— Ты видел? Что случилось с рыбаком?

Странно, но рыбак исчез и больше не появлялся. Мы бросились к тому месту, где его видели в последний раз, но его нигде не было. Побежали к соседям, сообщили им о случившемся, но пьяная компания странно среагировала, вернее никак не среагировала.

— Никуда он не денется, поплавает и вернётся, он вчера хотел переплыть на противоположный берег.

Мы были встревожены, но ничего поделать не смогли, вернулись к себе в лагерь. Настроение испортилось, было тревожно и пропало желание продолжать рыбалку. В конце концов, мы прекратили рыбачить, свернули лагерь и уехали в город.

На это место вернулись только через две недели. Кроме нас на берегу никого не было. Мы расставили закиды, поставили палатку, натянули тент, перекусили. Вдвоём с Николаем направились в сторону, где в прошлую поездку находился лагерь пьяных соседей. Николай, как всегда, взял с собой спиннинг. Вспоминая тот случай, мы так и не могли ничего понять, оставались одни предположения. Иногда мы останавливались, и Николай забрасывал блесну, как ему казалось, в подходящее место. Очередная остановка, заброс. Николай медленно накручивал катушку. Недалеко от берега и местом стоянки соседей блесна за что — то зацепилась намертво.

— Наверное, за корягу.

— Хорошая блесна, не хочу её терять, – сказал Николай, отдавая мне спиннинг, – схожу, отцеплю её.

Он отцепил блесну и восторженно стал звать меня. Я подошёл к нему и к своему удивлению увидел, что он тащит по воде какой — то ящик. Когда вытянули его на берег, то обнаружили в нём несколько бутылок водки и пиво.

— Помнишь? Наверное, это тот ящик, из — за которого спорили в прошлый раз в той пьяной компании. Они так и не смогли его найти.

Довольные неожиданным подарком, мы вернулись к себе, удивив всех такой находкой.

Всё шло, как обычно, своим чередом. Днём к нам подплыла лодка с егерем и рыбинспектором. Они проверили у нас путёвки на рыбалку. Мы пригласили их за стол под тент. Мы были уже знакомы с ними. Как — то раньше они уже проверяли наши документы на рыбалку. За столом, попивая «подарочное» пиво, разговорились о рыбалке и рассказали им про тот загадочный случай, который произошёл здесь с рыбаком, невольными очевидцами которого мы стали. Эта беседа привела нас к разгадке. Они рассказали о непонятном происшествии, которое произошло ниже по реке через несколько дней после этого события.

Два рыбака из местных, плывя на моторке, увидели всплески у обмелевшей протоки. Направили туда лодку, а когда подплыли, увидели осетра. Он бился на одном месте, застрял, что — то удерживало его. Рыбаки стали вытаскивать осетра из воды в лодку. Шип около 40 кг запутался в длинном шнуре, увешанном квадратными острыми крючками, которые впились в него в нескольких местах. Такие перемёты ставят браконьеры на осетра. Осетра втащили в лодку, оглушив его. На другом конце шнура был какой — то груз. Когда шнур подтянули к лодке, то обомлели, там был труп человека, ноги которого были обмотаны шнуром. Оказывается, осётр поймался в перемёт, оборвал его и плавал с обрывком. Не совсем понятно как, но один из крючков зацепился за сухожилие выше пятки того рыбака со спиннингом, и осётр утянул его в воду. Скорее всего, шип близко подплыл к рыбаку, заметив его, резко метнулся в сторону и концом перемёта захлестнул ему ногу. Те рыбаки на лодке сообщили об этом в милицию. Оказывается, в милиции знали о происшествии, пробовали организовать поиск, но никаких следов не могли обнаружить. Так мы случайно узнали об этой ужасной трагедии.

Инспектор рассказал, что в дельте Или довольно часто попадаются такие браконьерские перемёты и бывают порой причиной гибели людей. Когда в него попадается осётр, снимать его надо умеючи, предварительно его надо обездвижить, оглушить. Бывали случаи, бьющейся осётр, когда его вытаскивали, цеплял шнуром с крючками браконьера и утаскивал в воду. К сожалению, такие перемёты кое — где стоят и сейчас. Невольно приходит мысль: кто же в данном случае оказался убийцей, осётр или тот, кто ставил перемёт?

Перевал

Однажды в декабре мы попали в верховья реки Чилик поохотиться на марала. Добрались на вездеходе до знакомых табунщиков. Там стояли две юрты. В одной жил Мурат с семейством, в другой – Кудайберген. Они предложили поставить для нас ещё одну новую, светлую юрту. Сообща, довольно быстро, собрали юрту, установили внутри железную печку, там мы и жили: мой брат Бронислав, Аманжол и я. В юрте тепло, пока в печурке горит огонь, если его не поддерживать, то часа через четыре в ней становится прохладно.

Каждый день ходили друг к другу в гости: они приглашали на чай, на бешбармак, мы их на дичь, там водилось много зайцев. Вокруг скалистые горки с арчёвником. Нам выделили по лошади, за которыми мы следили, ухаживали, кормили и по седлу.

У табунщиков был красивый пёс – таза, по кличке Актос. После того, как мы его накормили, он постоянно стал крутиться около нашей юрты, иногда ложился около входа в юрту, пытаясь нас охранять. Из — за этого у него начались частые стычки с нашей молодой лайкой – Пушком. Пришлось вмешаться в их отношения, построжиться. Драчки прекратились, но они с трудом терпели друг друга. Вообще, собаки – очень ревнивый «народ», особенно в отношении своих хозяев, своих покровителей.

Через день к нам приехал из Курметов, местный охотник. Мы его так и звали – Мерген. Вместе с ним в верховьях Женешке добыли марала и с соседями по юртам отпраздновали удачную охоту.

В верховьях Женешке тоже были зимние выпасы лошадей и одна небольшая отара овец, которую пас молодой парень Дулай. Ему помогал отличный пёс – непородистая лайка.

— Дулай, зачем ты привязал собаке на шею кусок проволоки? Она же мешает ей и вынуждает бегать как — то боком.

— Это, чтобы не гонял зайцев, пусть работает, — ответил он.

Собака понимала своего хозяина с полуслова. Он давал ей команду, указывая рукой в сторону отары. Собака пулей убегала, направляла отару в нужную сторону, прислушивалась к новым командам, подгоняла к отаре отбившихся овец и тут же возвращалась назад.

Неожиданно к нашим табунщикам прибыл всадник с верховьев Табанкарагая, приглашал в гости на свой семейный праздник. Оказывается, три дня назад жена родила ему сына, не где — нибудь, а там, в поднебесье, по старинке, без врачей.

Аманжол и Мурат приняли приглашение, нельзя было обижать счастливого отца. Прибыли туда под вечер, там было всего три больших палатки, утеплённых кошмами, обогреваемых железными печурками.

В палатке виновника торжества пировали гости, среди них был и Дулай, знакомый пастух из Женешке. Молодая женщина суетилась около гостей со своими угощениями.

— А кто это шевелится в тулупе возле печки? — спросил я.

— Это мой сын, который здесь родился.

Я был удивлён, не поверил бы никому, если бы сам не стал свидетелем этого высокогорного события, этого, на мой взгляд, женского подвига.

Наш Пушок, которого мы взяли с собой, пока пировали, успел подраться с местными собаками, пришлось даже вмешаться в эту собачью разборку. Пушок, хоть ему и доставалось, никому спуску не давал, видимо надеясь на нашу помощь.

Поздно вечером Мурат уехал к себе, его возвращения ждали дети. Мы с Аманжолом переночевали у табунщиков и утром решили вместе с Тлеуханом, который жил в Сатах, вернуться назад по пойме реки Чилик, перевалив перевал с Табанкарагая в Уректы, так как, по разговорам, снега выпало ещё немного и это возможно.

К перевалу ехали по снежной целине между елей и валунов, зарослей кустарника, стараясь угадать тропу, удобные проходы. Ёлки вскоре закончились, начались альпийские луга, склон стал круче, стало труднее дышать. Лошади с трудом дошли до перевала. На крутом подъёме около плато перевала лошади храпели, задыхались. Пришлось спешиться и вести их под узды. Снег слепил глаза, становился всё глубже, всё труднее стало продвигаться. Глубокий снег, снег и небо и больше ничего, даже не верилось, что ты в горах и высота больше 3000 метров. Лошади проваливались в снег по брюхо, а когда не доставали твёрдую опору, выглядели беспомощными, барахтались, падали на бок.

Необычные ощущения испытываешь, когда находишься на перевале: с одной стороны, тебя охватывает чувство восторга от увиденного, с другой – появляется чувство скрытой опасности. Животные находились, видимо, тоже в беспокойном состоянии, изо всех сил старались преодолеть это снежное пространство, вырваться из этого гнетущего снежного плена. Несмотря на то, что Пушок двигался следом за лошадями, иногда он проваливался, как бы плыл, и из — под сыпучего снега торчала только его голова. Хорошо, что мы увидели недалеко маральи следы, переходы. По ним смогли выбраться из этого снежного плато на землю. На восточном склоне снега не было, он покрыт густой невысокой травой. Местами были видны площадки, изрытые кабанами, это копки, видно здесь они кормятся ночами. Ребята решили разведать местность, пройтись по склону, в надежде увидеть какую — либо живность. Аманжол оставил мне собаку и свою лошадь, отправился пешком, а Тлеухан – верхом на своём жеребце.

У меня теперь две лошади. Одну я привязал уздечкой к седлу, а ко второй лошади через поводок Пушка.

Начало темнеть. Я спускался по ложбине, при плохой видимости, больше надеясь на лошадь, чем на себя. Вдруг лошади отказались идти. Я слез и увидел, что впереди на тропе промоины, два — три метра глубиной. Стал искать место, где их обойти. Склоны были очень крутые. Пришлось спешиться и вести лошадей за уздечку. Становилось всё темнее. Пушку доставалось, когда продирались через арчёвые заросли, лошадь тянула его, он даже повизгивал, когда ветки арчёвника больно цеплялись за него, пришлось его отвязать.

Вскоре внизу увидел огонёк, крикнул. Там были Аманжол и Тлеухан, они разожгли маленький костерок, греясь около него, так как стало довольно холодно. Стал спускаться к ним. Очень круто. Лошади, резко поворачиваясь то влево, то вправо, спускались боком. С трудом спустились на огонёк. Там и заночевали, постелив под себя попоны из — под сёдел. Жгли по очереди маленький костерок из хвороста, дров не было, одни сухие бадули. Рядом, выше – заросли арчёвника, но до него добраться было невозможно, поперёк склона тянулась каменная стена, скальный обрывчик метра три высотой. Утром, когда стало светло, я спросил:

— А где я спустился с лошадями? Ведь через этот каменный уступ спуститься невозможно, и проходов нигде нет.

— А ты спустился вон там, правее этой стенки.

Аманжол показал на склон, напоминающий скорее обрыв. Он такой крутой, что был весь в лысинах, трава не могла на нём расти, цеплялась за почву редкими пучками.

— Если бы было видно, не ночь, я никогда бы не рискнул спускаться здесь, – ответил я

— Но ты всё — таки спустился, – расхохотались они.

Утром нашли тропу и по ней выбрались на более пологий склон. Тропа была старая, проложенная людьми и животными очень удачно, видно это основная тропа. Через час она повела вдоль реки. Но в это время года местами она уже перекрывалась наледями от реки. Хорошо, что у нас были подкованные лошади, но всё равно по льду им было передвигаться очень непросто, особенно на покатых местах, где они скользили, а падать не желательно, можно скатиться прямо в воду. Иногда встречались заросли облепихи, и продираться через эти колючки было неприятно. Вскоре тропа стала забираться от реки на склон, стала более набитой и удобной. Днём мы расстались с Тлеуханом, он поехал в Саты, а мы к своей юрте.

Мы рассчитывали перебраться через перевал быстрее, не думали, что придётся там заночевать, рассчитывали добраться до своего «дома» в тот же день. Хотелось есть. Аманжол предложил заглянуть к его знакомым чабанам, юрта которых была нам по пути. В юрте оказались бабуля и с ней четверо малышей. Она напоила нас горячим чаем с лепёшками, сливочным маслом, сметаной и сладостями, сказала, что родители детей поехали в Саты по делам, вернуться завтра.

— Почему дети так сильно кашляют, — спросил я.

— Да вот простыли, а лекарства кончились, родители приедут, привезут. Я пою их горячим молоком, натираю бараньим жиром, но пока не помогает, — ответила она.

— Ваша юрта стоит на лекарстве, вокруг столько пармелии, а вы ею не пользуетесь.

— А что такое пармелия?

— Вот этот лишайник на земле между травой по — казахски называется «Қна». Им же казахи издавна лечат и простуду, и туберкулёз, и расстройство желудка.

— Да, да, я припоминаю, совсем стала старая, память плохая, раньше верно этим лечились и в крепком отваре Қны красили шерсть в рыжий цвет. Спасибо, что напомнили.

— Заваривайте её, как чай и давайте малышам по половине маленькой пиалушке четыре раза в день, пока не поправятся.

— Рахмет, улькен рахмет, — обрадовалась она.

Мы поблагодарили за гостеприимство, попрощались и к вечеру добрались до своей юрты. Мы ехали, покачиваясь в сёдлах, а мне всё вспоминались отдельные эпизоды нашего перехода. Если бы снега выпало больше, мы не смогли бы преодолеть этот перевал, это снежное чудо.

СЕЛЬ

В год собаки

Прошло более тридцати лет с того незабываемого события, очевидцем которого я стал. Нас было четверо: Фалько и Томас – наши коллеги, гости из ГДР, Мурат и я. В Медео мы прибыли автобусом утром в субботу, 14 июля 1973 года. У каждого за спиной было по рюкзаку. Наш путь лежал к леднику «Туюк — Су». По асфальтированной дороге мимо катка «Медео» мы двинулись к плотине. Хотелось быстрее взобраться на эту поперечную складку, созданную людьми, которая заслоняла от нас вид на живописное ущелье, где металась речка Малая Алматинка, прыгая с камня на камень, белая и шумная от быстрого бега, та речка, которая журчала чистой, прозрачной водой по арыкам нашего города. Нас обогнали две машины, а на третьей мы уже ехали, обгоняя идущих вверх людей. Дорога пошла влево, а прямо через середину плотины потянулась крутая тропинка, по которой поднимались и спускались люди. Плотина напоминала большой муравейник, а люди маленьких муравьев. С плотины, как на ладони, были видны высокогорный каток, бассейн и все урочище. За плотиной велись какие — то работы, правее котлована у экскаватора пыхтело несколько больших самосвалов. Все чаще встречалась загорелая веселая молодежь, у речки на полянах, больших камнях загорали отдыхающие. Мы подходили уже пешком к турбазе «Горельник».

Первая короткая остановка у «Горельника» рядом с сернистым источником. Прошли мимо противоселевого укрепления, дальше через мост – это дорога на горнолыжную базу «Чимбулак». По узкому подвесному мостику перешли на левый берег речки. День выдался очень жаркий. Тропинка повела нас вверх по склонам между елей, по полянам, через густую душистую траву. Трава, цветы, хвоя – пьянили своим ароматом. Вышли к лагерю «Туюк — Су». Он казался заброшенным, пустынным. Чуть выше, на поляне виднелось с десяток палаток напротив последних домиков лагеря. Впереди «Туюк — Су». Не доходя до них, у родничка мы жарили мясо, чаевали. Шли не спеша, любуясь живописными видами, которые открывались перед нами ярким разнообразием цветов. К вечеру добрались до избушки метеослужбы на Мын — Жилках. Рядом с избушкой первое противоселевое заграждение, сложенное из камней, проволоки и бетона, не знаю, кто его придумал. Здесь мы ночевали. Отсюда хорошо видна морена и некоторые пики вокруг ледника. По обе стороны речки вниз уходят громадные отвесные стены скал, отступая от речки лишь ниже «Ворот Туюк — Су».

К вечеру, цепляясь за хребты, поползли облака, они двигались с запада на восток, а в ущелье дул южный ветерок. Ночевали в домике метеослужбы, как говорится « в тесноте, да не в обиде». Сначала хотели разбить палатку, но потом остались в избушке.

Стемнело быстро, как обычно бывает в горах. Звезды казались очень крупными, яркими и не такими далекими. Стало прохладно, примерно около 10 — 12°С. Скоро из — за пиков выглянула луна, круглая и яркая. Она повисла прямо над ледником, заливая все ущелье и склоны желтоватым светом. Хребты и скалы преобразились, казались сказочными, неприступными крепостями.

Спали плохо, часто просыпались от непривычных звуков и света луны, которая вскоре начала заглядывать в окно. Только под утро дремоте на смену пришел сон.

Проснулись в шесть часов утра. Было уже светло. Умывались в речке под плотиной. Вода была чистая и холодная, как снег, обжигала лицо. Крепкий чай вернул бодрость и силы.

С собой взяли один рюкзак. В него уложили чайник, хлеб, колбасу, огурцы, помидоры, сахар и соль.

Тропка повела нас вдоль речки к морене. Над мореной виднелась стенка ледника и отдельные заснеженные вершины. Лишь шум речки нарушал тишину. Всюду яркие разнообразные цветы. На полянах они сливались в голубые, белые, оранжевые, фиолетовые пятка, отчего отдельные участки между огромными валунами напоминали нежные необычные ковры. «Ромашки», белые и фиолетовые, голубые незабудки, желтые и фиолетовые фиалки, много других цветов, а вот и первые пушистые серовато — зеленые эдельвейсы.

На морене тропа стала крутой и щебнистой. Исчезли лужайки, кое — где торчали пучки низкой жесткой травы, на камнях местами темнел зеленый мох. Цветы стали однообразными и встречались все реже. Вот и первый снег, мокрый, покрытый серой корочкой. Длинной полосой он жался к затененному северному склону промоины, на дне которой, весело журча, прыгал прозрачный ручей.

Тропа то виляла по щебнистому гребню, то исчезала на каменных россыпях. Наконец подъем кончился, и мы вошли в мир хаотического нагромождения каменных глыб. Морена, которая уходила из — под ледника «Молодежный» влево под ледник «Туюк — Су», казалась мертвой: ни птиц, ни сурков или сеноставок. Этот мир был заполнен другими звуками, которые рождает ледник. В моренные озера, с небольшими по размеру зеркалами, журча, звеня на все лады, вливались ручьи. В некоторых местах вокруг озерка под пиком «Молодежный» проступала земля, влажная и пухлая, как вата.

Громадный снежный гребень, с которого спускался ледник, уходил на запад, весь изрытый снежными лавинами и покрытый продольными трещинами. Местами из — под обвалившихся снежных громадин выступали скалы, толщина снега над ними кое — где доходила до тридцати — сорока метров. Солнце уже залило светом все это снежное сонмище, и снег слепил глаза.

Перебравшись по выступавшим камням через речку ниже озерка, прыгая с камня на камень, мы свернули к языку ледника «Туюк — Су». Края ледника были грязными, шершавыми, изъеденными струйками воды. Добраться до льда сухим было непросто, его со всех сторон окружали ручейки и речушки, которые внизу сливались в довольно шумные быстрые потоки. Всюду по льду текла вода, передвигая мелкие камушки. Ледяной язык спускался прямо в моренное озерко, по форме напоминающее блюдце. У озерка между камней и ручьев на выступающем земляном бугорке ютилась маленькая светлая палатка. Из палатки вышел человек и двинулся в нашу сторону. Мы остановились, поджидая его. Это был плотный, весь шоколадный от загара парень – сотрудник сектора географии при Президиуме Академии Наук КазССР. В руках у него был полутораметровый металлический стержень. Поздоровавшись и познакомившись, мы попросили его рассказать о леднике. Мы узнали, что ледник «Туюк — Су» является крупным для системы гор Заилийского Алатау и средний для Тянь — Шаня. В том месте, где мы стояли, толщина льда была двадцать – сорок метров, а у стенки достигала сто двадцать – сто тридцать метров. Нам очень хотелось подняться немного выше. Мы прошли вверх метров четыреста. Чем выше мы поднимались, тем глубже был снег, тем слабее был наст. Снег стал рыхлым, под ним текли струйки воды. Ноги хлюпали по снежной жиже, обувь была полна ледяной воды. Мы выбрались на одинокую каменную плитку, которая в начале нашего пути по леднику казалась черной точкой. Ноги стали согреваться. «Дальше не пойдем, рисковать не надо. Отсюда начинают попадаться трещины, дальше мы ходим на лыжах», – объяснил нам житель ледника.

Впереди хорошо видна стенка ледника, правее выступает пик «Туюк — Су», ниже – пик «Зои Космодемьянской». Еще правее и ниже на заснеженной вершине виднелся осадкомер. Нам пояснили, что метеорологи поднимаются туда один раз в десять дней. Такая же избушка, как под ледником «Молодежный», стоит, оказывается, на самом верху ледника у правого края стенки. Продукты, газ, нужное оборудование и прочее туда доставляют вертолеты. Еще мы узнали о том, что на леднике вместе с нашими учеными работают немецкие специалисты из ГДР. Они составили прекрасную карту ледника «Туюк — Су», которой здесь пользуются до сих пор. Пока мы беседовали, стоя на каменном пятачке, я заметил, что на дне следов, оставленных нами на снегу, рядом с плитой, снег потемнел, и стала проступать вода. Да, погода стояла необычайно теплая для этого высокогорного края. Мы находились на высоте 3400 метров над уровнем моря. Обычно в это время года (я вспомнил свою последняя прогулку сюда) днем температура стоит около 2°С тепла, а сейчас было около 10°С.

Мы стали спускаться вниз, останавливаясь иногда, чтобы вытоптать на снегу маленькую площадку и немного согреть ноги. Дальше шли по снежной жиже, которая пряталась под снегом, а когда снежный покров кончился, хлюпали по воде, которая стекала по всему леднику. Вода постепенно собиралась в ручьи и внизу ледника напоминала полноводные шумные арыки. Мы попрощались с нашим ледниковым гидом, перешли по дощечке через уже мутный поток и спустились к моренному озеру. Казалось, что морена в этом месте просела, и озеро лежит на дне чаши.

Озеро среди нагромождения камней. Лишь местами к воде спускалась пересыпанная осколками камней и крупным песком земля. В таких местах было видно, что берега этой чаши часто рушатся и осыпаются в воду.

Выбрав удобное место, между камней мы устроили привал. Здесь, в ста метрах от ледника, температура воздуха была уже около 20°С. Камни были теплыми, удобное место, чтобы просушить обувь. После ледника было приятно посидеть и выпить пару кружек горячего крепкого чая. Воду для чая брали прямо в озере. Тут же, на берегу, развели маленький костер. Топлива здесь нет, поэтому мы прихватили с собой три небольших дощечки, которые нашли еще около ледника «Молодежный». Привал длился около часа. Фалько всё время рвался вперед, он успокоился лишь у озерка. Все были довольны прогулкой. Было четыре часа дня. Правее от озера, у которого мы отдыхали, лежало еще одно озерко. Оно было поменьше и расположилось ниже метров на пять. Когда мы пошли дальше, я задержался у перемычки между озерами. Шириной она была метров двадцать. Меня заинтересовал ее вид. Перемычка просела, слышно было, как под ней журчала вода. Около минуты я смотрел на нее. То в одном, то в другом месте небольшими кусочками обваливалась земля. Я поднялся вправо на бугорок по краю перемычки, чтобы было видно оба озерка. За бугром перемычки не было, она провалилась. Небольшие обрывы по обе стороны говорили об ее ширине. Пройти здесь было невозможно. Меня удивило, как такая хлипкая перегородка в силах сдерживать столько воды, ведь уровень в озерах был различный, а в верхнее озерко вливалось все больше и больше мутноватой воды, потоки ее местами уже не журчали, а шумели. Я перешел перегородку по крупным камням, странно, но многие из них пошатывались, когда на них наступаешь. Товарищи остановились, ища взглядом место, где лучше перейти морену, и поджидали меня Я подозвал Мурата и показал в сторону перемычки: «Посмотри, как она осела, она напоминает обвалившийся кратер, спускаться будем не по морене, а по склону». Ребята видно не обратили на это внимание. Немцам о перемычке ничего не сказали. После этого я старался держаться впереди. На леднике «Молодежный», под самым снежным хребтом, мы увидели черные точки, которые группами то поднимались по снежному склону, то спускались вниз. Это тренировались альпинисты.

Прямо у нижнего края озерка виднелся мостик, сложенный из пластиковых труб. Здесь вода вытекала из озера и уходила вглубь морены. По ту сторону мостика лежало несколько таких труб. Концы их были опущены в озеро и дальше трубы тянулись по морене вниз. По ним, по принципу сифонов, видно раньше сбрасывали «лишнюю» воду через морену. Но сейчас трубы бездействовали, местами они были разрушены.

Мы пошли на запад. Морена здесь была уже и скоро вышли на тропу. Спускались не по краю морены, а верхней тропой, которая серпантином виляла по крутому склону хребта. И опять – море цветов. По пути я срывал по цветку каждого вида, чтобы показать дома, какие они красивые и как они разнообразны. Скоро мы спустились к избушке, где ночевали. На полянке, чуть выше избушки, собралась молодежь. На такой высоте солнце дарит загар красивого ярко — коричневого цвета. Нас поприветствовали как старых знакомых и сказали, что в избушке нас ждет чай. Вскоре мы взяли вещи и пошли вниз по большой тропе левобережья. Было около пяти часов вечера. Тропа змейкой уходила вниз, то спускаясь ближе к речке, то взбегая на склон. Нас обогнала группа их трех альпинистов. Я невольно, в который раз пожалел, что обулся в мягкие кеды, а не в ботинки. Я много раз бывал в горах, истоптал сотни тропинок, а вот ноги натёр впервые, и было немного обидно, что из — за каких — то маленьких мозолей на мизинцах, обманул так глупо сам себя, рассчитывая, что в мягкой обуви будет лучше. Вспоминая о рушившейся перемычке у моренных озер, я подгонял ребят, чтобы быстрее пройти узкое место в ущелье. А вот и «Ворота Туюк — Су», родничек, где жарили мясо. Вышли к лугам, с которых был виден лагерь «Туюк — Су». По левой стороне скалы начинали взбираться по диагонали на склон вверх, давая простор сочным зеленым лугам. До этого места каменные стены с двух сторон как бы конвоировали бешеную речушку, и, лишь передав ее под надзор одиночных, толстых старых елей, расходились в стороны. Мы присели отдохнуть на траву среди белых «ромашек» и невысокой «заячьей капусты» (бузульника). Отсюда начали попадаться маленькие пташки, а вверху мы так и не видели в этот раз ни одной птицы. А раньше встречали и кекликов, и куропаток, выше уларов и арчевых дубоносов. Только на подходе к Мын — Жилкам в этот раз мы видели на правом склоне, как паслись два сурка. Я подумал, что раньше и птицы и звери здесь встречались часто. К сожалению, высокогорные птицы и звери не очень любят соседства с человеком, отдают предпочтение более глухим местам, да и браконьеры не дают им спокойно жить.

Разговор шел о леднике, о наших впечатляющих красивых горах. Мы в шутку вспомнили о том, что для полного представления о леднике не хватает увидеть его разрушительную силу. Ледник поит долину, степь, вода дает жизнь. Об этом никто не вспоминает. И редко, кто говорит, а есть люди, которые и не знают, откуда в речках и арыках города такая хрустальная вода. Не нравится леднику, когда о нем забывают. Он нет — нет да и разгневается и горе тому, кто встал на его пути, замешкался, кто беззаботно забыл о его существовании.

Ребята сидели лицом в сторону долины, а я смотрел в сторону гор. Всегда немного грустно расставаться с вершинами, альпийскими лугами, где побывал и к которым неизвестно, когда еще вернешься. На таких коротких привалах я люблю смотреть на вершины.

Вдруг я услышал шум, он был слабый и неясный. Я посмотрел на товарищей, они беседовали и видно ничего не слышали. Шум стал четче. «Слышите шум. Это сель», – сказал я. Все повернули головы в сторону ледника. «Может быть, это вертолеты залетели со стороны Чимбулака», – продолжил я. В этот селеопасный период они частот появлялись в этих местах. Мы прислушивались секунд тридцать. Все были уже на ногах. Шум нарастал и стал переходить уже в грохот, никаких вертолетов не было видно. «Нет, это сель, надо отходить», — продолжал я свои комментарии. Мы быстро стали подниматься вверх по склону. Грохот нарастал очень быстро. Прошло секунд двадцать. Я оглянулся влево и увидел рыжую массу, которая, прыгая и извиваясь по речке, со свирепым грохотом мчалась вниз. Сель, я не мог оторвать взгляда, секунды – и его голова проносится мимо, вал метров 16 высоты. Какая стремительность и бешеная сила. Перед собой вал толкал кучу камней, некоторые казались по размеру больше грузовых машин. Они кололись и грохотали, руша все на своем пути. Грохот стал таким, что, чтобы услышать друг друга, надо было кричать. Я мельком взглянул на товарищей. Они поднимались метров в пятнадцати впереди, оглядываясь на сель. Фотоаппарат был у ребят, и я очень жалею, что не смог заснять голову селя. Вот над валом подлетела, как хворостинка, огромная ель и через секунду куски от нее полетели метров на двадцать в разные стороны. Казалось, что в голове селя постоянно взрываются снаряды. Грохот, треск, стук, клубы пыли и земли, в разные стороны летят камни, осколки скал, земля, грязь. На часах было 18 часов 10 минут. С того места, где я увидел впервые вал, до лагеря «Туюк — Су» было около 1100 метров. Сель покрыл это расстояние ровно за одну минуту, какая скорость, это свыше 60 км в час. Сель с разгону врезался в берег выше лагеря, выбрасывая камни и грязь. Здесь русло речки делает небольшой зигзаг, уходя вначале вправо, а затем, сворачивая вниз, выходя напрямик к долине. Отброшенный берегом вал рванулся вправо, в ту сторону, где мы видели туристические палатки, и исчез за изгибом.

Метрах в сорока пяти от нас ревела и грохотала коричневая масса, земля стала дрожать, гулко отдаваясь толчками разной силы. Все ущелье заполнилось невероятным диким шумом. Невдалеке над нами нависали скалы. Я крикнул, что нам надо спуститься ниже, вдоль по склону, здесь небезопасно, могут быть камнепады. Мы были сильно возбуждены от увиденного, поражены силой и стремительностью селя и как — то не верилось, что стали очевидцами такого редкого явления. Мы высказывали друг другу свое удивление и то, что вовремя услышали шум, отошли. Всех больше всего беспокоил один вопрос: выдержит ли такого чудовищного удара плотина? Уйди мы с ледника на час раньше, и могли бы стать свидетелями этого единоборства плотины и селя, конечно, если бы последний не застал нас врасплох. Сегодня воскресный день и в долине, в урочище много отдыхающих, любителей природы. Эти мысли действовали угнетающе, мы знали, что жертвам быть в любом случае. Над первыми домиками лагеря, выше, метрах в ста мы присели на кусок скалы. Отсюда был хороший обзор. Поляна, на которой стояли палатки, напротив лагеря, была заброшена грязью, камнями. Выше поляны сновали люди. Видны были лишь крайние дальние палатки и то не полностью, остальные исчезли под грязью.

Грохот не стихал. С лагеря к нам пришел парень, звали его Слава. Он был в рубахе и в плавках, рассказал, что, когда услышал грохот, находился у речки. С палаточного лагеря на противоположной стороне тоже были люди, но вроде все успели разбежаться, жертв нет. Я дал ему спортивные штаны, так как стало прохладно, а в избушку, где были у него вещи, заходить было рискованно, она стояла слишком близко к селю.

Сель все глубже вгрызался в землю. Стали рушиться берега, на склоны медленно поползли обрывы. То в одном, то в другом месте с грохотом, превосходящим рев селя, рушились, отваливались огромные куски берега, ели, скалы. Сель жадно пожирал все это и, грубо пережевывая громадные ели, вроде это были не великаны в три обхвата, а спички, уносил вниз. Так сель наращивал сам себя, увеличивая свою и без того гигантскую силу. Елки падали с обрыва одна за другой и никто не в силах был помочь им выжить.

Как «черт мешок развязал», ледник продолжал извергать с такой же силой, если не больше, грязе — каменную массу. Прошло около часа. Вот опять вздрогнула очередная ель и медленно, медленно с куском земли начала отделяться от берега. Как только она слегка наклонилась, из — под нее выскочил мальчишка и бросился бежать вверх. Еще секунда и он бы не успел выскочить. Непонятно, как он очутился там, может страх загнал его туда и он, видя, как летят на палатки камни и грязь, спрятался за елку, не догадавшись с перепугу отбежать вверх, боясь попасть под грязе — каменную бомбежку, он сидел до последнего момента.

Сель перестал уже разбрасывать камни и грязь, так как значительно углубился, и рожденные им обрывы препятствовали этому. В это время мы увидели большую группу людей, которые спускались по нашей стороне вниз. Дойдя до лагеря, они остановились. Передвигались они с остановками, плотной цепью, сторонясь грозного соседа. Скоро эта группа подошла к нам. Видя, что мы ведем себя спокойно, не паникуем, они присоединились. Среди них я узнал двух парней, которые находились в избушке, где мы ночевали. Они были очень озабочены, напуганы. Одежда на них была испачкана грязью, кое — где видны были ссадины. «Что случилось?» – спросил я. Они рассказали, что вышли следом за нами из избушки примерно через полчаса. С ними были две девушки. В том месте, где ущелье с двух сторон от речки стеснили скалы, было много всяких цветов. Девчонки отставали, иногда срывая их. В этом месте их и застал сель. Ребята находились впереди. Они успели взобраться по склону, и сель слегка задел их грязью и небольшими камнями, а девчонки не успели. Ребята пытались их искать, но безрезультатно, в том месте, где девочки собирали цветы, бушевал сель.

Вскоре мы собрались в путь. В это время со стороны «Горельника» к нам подошел парень, который сопровождал нас на леднике и сказал, чтобы мы держались верхней тропы, ведущей к «Горельнику». Нижней тропы нет, ее сожрал сель.

Мы, не спеша, растянувшись гуськом, двинулись к «Горельнику». Иногда останавливались. Сверху с тропы были видны обрывы, рожденные селем. Берега продолжали рушиться, обрывы становились все выше, а по руслу речки между ними гремел и бушевал сель.

Вскоре тропа стала забирать влево. Мы подходили к лагерю. Впереди вдоль тропы стояли люди. Когда мы поравнялись с ними, они стали спрашивать, нет ли среди нас врачей. Вот уже и долинка лагеря. Везде суетились люди. Правее, ниже тропы, кое — где были белые пятна, похоже, что это были лежавшие люди, прикрытые белыми простынями, первые жертвы, которые мы увидели. Здесь наша группа распалась. Мы остались вчетвером.

Хотя сель был далеко в стороне, в лагере царила некоторая паника. Мужчины с рупорами что — то кричали, собирая людей в группы. Я подошел к одному из них, сказал, что нам надо выйти к плотине, так как с нами два иностранца и не очень хотелось, чтобы они видели, что творится в лагере, это не их, а наши дела. Мужчина ответил, что это невозможно, все на общем положении и до утра должны находиться здесь. Я подошел к Мурату и объяснил ситуацию. Мы решили уйти из лагеря, перевалив через хребтик в соседнее ущелье, где внизу находился «Просвещенец» и выйти на дорогу к мосту ниже «Медео». Немцам все объяснять не стали, они были возбуждены и несколько напуганы. Мы пошли в сторону склона, где наш путь пересекала группа туристов, которых вели вверх по ущелью «Горельник». В рупор нам крикнули, чтобы мы присоединились к группе, приняв нас за находящихся там туристов. Мы ответили, что забыли рюкзаки, захватим их и догоним группу. Стало быстро темнеть. Вскоре тьма поглотила нас.

Выйдя на склон, мы начали медленно подниматься вверх. Я никогда не думал, что в этом месте склон был таким крутым. Мы поднимались среди небольших скал по склону, заросшему густой травой и кустарниками. Я передвигался, с трудом превозмогая боль. Мозоли на ногах полопались, ноги горели, точно я шел по горящим углям. Глаза привыкли к темноте, но идти было очень трудно. Немцы стали говорить, что этот ночной переход не менее опасен, чем сель. Остановились отдохнуть.

Внизу под нами была плотина, вся залитая светом прожекторов. Видно было, как на плотине копошатся и снуют люди, много военных, больших машин, техники. Выше плотины образовалось грязное озерцо. Очевидно, нижние шлюзы в плотине забились грязью, камнями, а вода прибывала и ее сбрасывали по большим трубам через плотину. Сбрасывали воду ограниченно, чтобы не вызвать ниже плотины вторичный сель. В верхней части озерка плавали обломки деревьев. Глядя на эту необычную панораму, нас не покидала беспокойная мысль, выдержит ли эту грозную грязевую массу плотина, хотя перед первым ударом селя она устояла. Если, не дай бог, плотина прорвется, то изуродует город и его окрестности, будет много жертв. Это беспокойство гнало нас в город.

Скоро мы вышли на тропу, ведущую через перевал в соседнее ущелье, пошли быстрее. Пройдя мимо крайнего домика в «Просвещенце», вышли к мосту. Стояла какая — то гнетущая тишина, мы не встретили ни одного человека. Было уже два часа ночи. По трассе в сторону плотины прошли две пожарные машины и большая трёхосная – военная. В сторону города шла машина, по огонькам фар видно было, что легковая. Мы остановили машину, оказалась правительственная. Кроме водителя, в ней никакого не было. Он согласился довезти нас до города, узнав, кто мы и откуда здесь появились. По дороге он нам рассказал, что выше города эвакуировали всех людей из санаториев и лагерей. Приехали в город. Водитель денег с нас не взял. Немцев отвезли в гостиницу, а нас он развез по домам, за что мы были ему очень благодарны. Видимо экстремальные ситуации сближают, объединяют людей, вызывают желание помочь друг другу.

Город спокойно спал. Дома о селе ничего не знали. О селе сообщили только утром, видимо, чтобы не вызвать панику. Потом было еще недели две тревожных дней, но плотина и круглосуточно работающие на ней люди выстояли, сель был укрощен.

В ТРОСТНИКОВЫХ ДЖУНГЛЯХ

В год собаки

«С голубого ручейка начинается река … »

Работая какое — то время в Москве в Институте биохимии АН СССР, я подружился с коллегами — охотниками. Свои отпуска они посвящали охоте, каждую осень выезжая в Астраханские охотничьи угодья, либо на Белое море. В Казахстане никто из них не бывал. Перед отъездом в свою родную Алма — Ату я пригласил их в гости. Ребята приняли приглашение и приехали осенью 1965 года. Мне хотелось показать им, по возможности, красоты разнообразных уголков Казахстана. Эта первая поездка их в Казахстан вылилась скорее в путешествие, чем в охотничье турне. Тогда мы побывали в горах Заилийского Алатау, в пустыне Мойынкум, в низовьях реки Чу, на Больших Камкалах, на озере Караколь, сплавились на лодке по Чарыну и далее по Или до Аяк — Калкана, где был тогда лечебный санаторий с целебными водами.

Мои гости увидели горы, поросшие стройными тяньшанскими елями, и яркие альпийские луга; скалистые горы с редкими кустарниками у речек; пески и саксаульники; тугаи; степные озера в тростниковых оправах и необъятные просторы наших степей; много всякой живности: джейранов, архаров, волков, зайцев, косуль, сурков и тушканчиков, уларов, серых куропаток, кекликов, дроф, фазанов, перепелок, разных водоплавающих,змей, ящериц, скорпионов, фаланг и многих других обитателей. Уехали, довольные поездкой, под большим впечатлением от увиденного.

Позднее в семидесятых — восьмидесятых годах они приезжали много раз, чтобы отдохнуть и поохотиться на водоплавающих. С этого и начались постоянные поездки в тростниковые джунгли.

А вот пара эпизодов из первой поездки. Тогда мы только соприкоснулись с тростниковым царством (в низовьях реки Чу), но зато увидели громадный, необъятный край степей, пустынь, окружающий эти тростниковые владения водоплавающих.

По Чарыну и Или

Волны Чарына плавно покачивают нашу лодку. Нас пятеро. Бдительность на воде терять нельзя. Постоянно следим за многочисленными крутыми поворотами, вовремя обходим завалы, низко нависшие с берегов ветви деревьев и т.д.

Москвичи с интересом наблюдали за тугаями и их обитателями. Серебристая зелень джигиды, причудливо изогнутая туранга, кусты шиповника и барбариса, разукрашенные яркими красными плодами, берега, заросшие густой, уже подсохшей травой, тростники – красота, по своему виду, непривычная для гостей. По утрам иногда с джигидин, нависших над водой, слетали фазаны. Часто впереди лодки, выдерживая дистанцию, нас сопровождали утки, попискивая, низко над водой мимо пролетали кулики. Ночевали на островах, где среди тугаев встречались заросли ежевики. Из — за обилия тепла и влаги, ягоды были очень сладкие и крупные с сизоватым отливом. Иногда набирали их целое ведро «на десерт». Самое большое впечатление на москвичей произвели встречи с фазанами и зайцами. Фазанов было много, и всегда вылетали рядом, шумно и неожиданно, а наш заяц — толай, по сравнению с русаком, более быстрый и верткий. Когда доплыли до Или, подвесной мотор на нашей «Казанке» отказал и мы не смогли его запустить. Какое — то расстояние плыли под парусом, который соорудили, используя небольшой тент. Около Аяк — Калкана остановились. В это время небо со стороны Балхаша стало жёлто — рыжим, подул резко ветер, быстро гоня эту непогоду к нам все ближе и ближе. Ветер дул против течения и появились хорошие волны. Мы вытащили свою лодку на берег и очень вовремя. Приближалась пыльная буря. Как хорошо, что она не застала нас на воде! Через каких — то десять — пятнадцать минут налетел шквальный ветер, всё вокруг потемнело, от летящей пыли и песка, в трех метрах ничего не было видно. Через час всё это прекратилось, пронеслось мимо. На пристани покачивались привязанные прогулочные катера санатория «Аяк — Калкан», местами с обломанными бортами. Чтобы не терять время, из санатория мы позвонили в город, вызвали машину, изменив свой первоначальный план, до Илийска так и не доплыли.

Ночевка в Мойынкумах

В саксаульниках Мойынкумов пришлось заночевать, когда мы добирались до низовьев реки Чу. Собравшись поужинать, на песке выбрали ровную площадку, расстелили клеёнку и разложили продукты. Переноску я повесил на ветку саксаула, в стороне от нашего дастархана. «Зачем свет в стороне, он здесь нужнее? «Чтобы нас не беспокоили «местные жители», — ответил я. Боковой свет от переноски тускло освещал наш «стол». Когда поужинали, я подозвал их к яркому пятну света на земле под переноской. Около переноски кружился целый рой всяких насекомых. Они часто падали в этот освещённый круг на землю, в котором кишили, ползали самые разные членистоногие. Сюда приползли несколько скорпионов и три фаланги, которые устроили себе пир, пожирая на выбор, что им хочется. «Представляете, чтобы было, если бы это происходило на нашем «столе», – сказал я. «Да, хорошо, что у нас грузовая машина, в кузове которой можно спать спокойно», – ответил кто — то из ребят.

«Двойная спираль»

Среди моих московских друзей были учёные с мировой известностью, такие как академик Александр Сергеевич Спирин, ведущие специалисты страны и их приезды в Алма — Ату сопровождались несколькими лекциями по молекулярной биологии в университете, пединституте, вызывали огромный интерес у студентов и учёных, так как для Казахстана в то время это были малоизвестные направления в науке, в период, когда кончилось «царствование» Лысенко Т.Д. и молекулярная биология вышла из подполья. Со Спириным всегда приезжал Ерохин Юрий, известный учёный, прекрасный человек и надёжный друг. Вскоре после успешного окончания аспирантуры в Алма — Ату вернулся Мурат Абенович Айтхожин, ученик Александра Сергеевича Спирина. Он и возглавил становление молекулярной биологии в Республики, со временем став Лауреатом Ленинской премии, академиком АН КазССР, её президентом.

Мурат иногда тоже выезжал с нами в охотничьи турне. Меня с ним связывала давняя дружба еще со студенческих лет. Он очень любил пообщаться с природой, и мы, когда появлялась такая возможность, выбирались в походы, чаще в горы. Иногда намечая довольно далёкие маршруты, например, из Алма — Аты пешком путешествовали на Иссык — Куль. Когда в 1973 году плотина в Медео задержала мощный сель, мы вместе ходили на ледник Туюк — Су и стали свидетелями этого грозного явления природы. Общение с природой как ничто другое сближает людей, закладывает хорошие дружеские отношения. В конечном итоге, под руководством Айтхожина, с активным участием Спирина, молекулярная биология в Казахстане не только стала успешно развиваться, но и вылилась в организацию Института молекулярной биологии и биохимии АН КазССР, который в настоящее время носит имя Мурата Абеновича Айтхожина.

В дельте Или

В тот раз я задержался в экспедиции. До Балхаша добрался самолётом. К ребятам меня доставили на моторной лодке. Вода в протоках здесь прозрачная и, сидя на носу лодки, было видно, как стремительно в разные стороны расплывается зазевавшаяся рыба, мелькая темными спинками. Протоки здесь с довольно быстрым течением и это доставляло определённые неудобства. При охоте на уток приходилось подбирать их сразу, иначе течение уносило их, а озёра, где не было такого течения, находились друг от друга на значительном расстоянии. Изумительно красивые места, с четырехметровыми тростниковыми зарослями, голубыми озёрами, у берегов покрытыми бело — розовыми цветками кувшинок.

Местные рыбаки рассказали нам, где у них стоят вентеря, на случай, если нам понадобится рыба. Пустыми они никогда не были, в них попадались и сазаны, и судаки, и сомы. Жили на острове. В распоряжении у нас из лодок были «Казанка» и одна плоскодонка. В тот год было очень много мух, пока не похолодало. Чтобы оградить добытую дичь от этой напасти, мы поставили марлевый полог и под ним на шестах развешивали уток. Мухи в большом количестве ползали по пологу, пытаясь проникнуть внутрь. Вскоре у нас появилось много гостей, которые охотились на мух на нашем пологе. Это были тарантулы, иногда насчитывали их до пятнадцати и более штук.

Через несколько дней подул сильный северный ветер, нагнал тёмные низкие тучи, сильно похолодало. Стало неуютно, так как мы не были готовы к такому резкому перепаду. Температура с плюс двадцати упала до минус пяти градусов. Поэтому эта поездка получилась относительно кратковременной.

Вместе с непогодой пришла северная перелётная утка. Всюду проносились один за другим плотные табунки уток по тридцать — семьдесят штук низко над водой. Осенний активный пролёт северной утки – незабываемое зрелище.

Сасыкколь

Два года подряд во время отпуска я участвовал в промысле ондатры на Сасыкколе. По сравнению с Балхашом, места там более спокойные и малолюдные. В конце концов, мы нацелились на Сасыкколь, хотя он от Алма — Аты находится довольно далеко, в шестистах пятидесяти километрах. Но, побывав там раз, мы одно время почти каждый год ездили только туда. Эти места окончательно пленили моих друзей.

В отличие от соседнего Алаколя, Сасыкколь – озеро пресное. Зрительно оно как бы входит в цепочку озёр: Балхаш – Сасыкколь – Уялы – Алаколь – Жаланашколь и далее в Китае Эби — Нур. Пресной водой его питает река Тентек, текущая со склонов Джунгарского Алатау. Перед Сасыкколем дельта Тентека широко разливается, образуя множество небольших озер и проток, окружённых порой на многие километры непроходимыми тростниковыми зарослями. Эти места – настоящие тростниковые джунгли, служат для гнездования многих видов водоплавающих и других птиц, живущих у воды. Там постоянно велись научные работы, промысел ондатры. Многие годы мы приезжали сюда в отпуск на 20 — 30 дней, чтобы полюбоваться, пообщаться с этим сказочным, по — своему суровым миром тростниковых джунглей.

На Аралтобе

Первая поездка на Сасыкколь началась не так, как мне бы хотелось. Как всегда, в Главохоте мы взяли разрешение на поездку. В Уч — Арале нас встретили, беспокоясь, позвонили из Алма — Аты. Из Рыбачьего в Уч — Арал пришла машина «Газ — 66» и ждала нас. Мы приехали на «УАЗ — 452».

Сопровождающий предложил нам свой план и двумя машинами мы поехали на мыс Аралтобе. На Аралтобе стоят несколько домов, которые рыбаки занимают во время промыслового отлова рыбы. Там расположена главная пристань, куда привозят пойманную рыбу.

Сопровождающий объяснил: «Рыбу, какую захотим, Вам будут привозить, а на уток будете охотиться с моторной лодки. Если нужны какие — либо продукты, хлеб, нам будут привозить». Он пошутил: «Если надо, могут доставить повара и девочек». Нам этот вариант не нравился, хотелось совсем другого. Мы посовещались, я предложил свой план. Поблагодарив за заботу, мы отказались от всех услуг и вернулись в Уч — Арал.

У Дмитрия

На въезде в Уч — Арал жил мой хороший друг, замечательный человек Дмитрий Зубов – потомственный профессионал — рыбак и охотник, прекрасно знающий эти места. К его помощи часто обращались и орнитологи нашей Академии наук. Познакомились. Я рассказал о цели нашей поездки. Нам нужны были лодки — плоскодонки с шестами, которыми пользуются здесь все охотники и рыбаки. Они изготовляются из деревянного каркаса с днищем, бока обшиваются жестью. Передвигаются на них стоя, отталкиваясь длинным, почти четырехметровым шестом. Дмитрий сказал, что лодки организует на месте. Сопровождающего нас на «Газ — 66», мы, поблагодарив за заботу ещё раз, отпустили. Жена Дмитрия, Женя, накормила нас жареной и вяленой рыбой. За разговорами время шло незаметно. Здесь мы переночевали, а утром двинулись в сторону Сасыкколя к месту, где есть хороший подъезд к протоке, ведущей к Большому опытному озеру.

К Сасыкколю

Последние километры. Закончились чийники, начались поля, где косят тростник на корм скоту. Все чаще вдалеке над тростниками видны стаи птиц, чаще попадаются у дороги чибисы, порой в стороне от дороги важно разгуливают серые журавли. Во всей живой природе, в окружающей местности, всё больше чувствовалась близость большой воды, близость мира тростниковых джунглей. Наконец машина остановилась. С удовольствием ступаешь на мягкую землю, влажную и пухлую от солей. Рядом протока, гладь воды – основная тропа в этом царстве, запутанная и бесконечная среди непроходимых тростниковых зарослей, по непроходимым топям, цепочкам озёр, обрамляющих Сасыкколь, похожий скорее на море, чем на озеро. На берегу протоки за тобой остаются следы, глубокие и чёткие, а вокруг весь незаросший участок берега покрыт ямками большими и маленькими от копыт кабанов. Невольно ловишь себя на том, что начинаешь с этих минут подчиняться и жить по ритмам и нехитрым суровым законам этого края.

Добыли лодки плоскодонки, одну свою дал Дмитрий, а другую егерь, домик которого расположен был километра два от этого места.

Неожиданно с кряканьем из — под самого берега взлетает пара кряковых. Я собрал еще одну разборную лодку своей конструкции, которую привезли с собой: сборный каркас из стальных и дюралевых труб, а сверху натягивается чехол из конопляного брезента. Получается полукилевая лодка, по форме напоминающая «Казанку» с такими же большими вёслами, грузоподъёмностью в 300 кг. Набухший брезент не промокает и обладает достаточной прочностью. Потом эту трёхместную лодку ребята прозвали «флагманский корабль».

Вперед к мечте

Наш путь на лодках по воде между лабз, в обход купаков и мелей, по тем невидимым тропам и форваторам, которые мы познали не сразу. Где — то одиноко прокричал гусь. За дальними тростниками как бы выписывая спираль, слаженно кружатся точки – это пеликаны. Тяжело гружёная лодка ходкая, устойчивая, но не такая манёвренная. Вдоль берега всюду плавают чёрные комочки – это лысухи. Неохотно с шумом взлетают стаи уток. Кое — где среди тростников виднелись кустистые островки тальника, из них застрекотали две — три сороки, извещая всех о нашем появлении. Где только не живут эти наблюдательные, любознательные птицы. Нет — нет, да просвистят крыльями над нашими головами стаи уток, по нашей вине потревоженные общим переполохом.

Нам повезло, день прекрасный, солнечный. Тихо. Еле — еле шелестят еще зеленые тростники, местами кое — где пробегает по плесам мелкая рябь. Пронёсся высоко реактивный самолет, до границы не так далеко. Птицы привыкли к звуку самолетов и относятся к нему спокойно, а вот вертолётов боятся. Поднимаются громадными стаями и долго не могут успокоиться.

Наконец, на одном из островов нашли подходящее место для лагеря. Причалили. На открытом месте соорудили стол, протоптали в тростнике тропинку, вытоптали площадку, на которой установили большую палатку. На чистом, открытом месте палатки здесь ставить нельзя из — за сильных ветров, один Евгей дует через Джунгарские ворота из Китая, а другой ветер – Сайкан дует в сторону Китая. На открытых местах палатки или тенты при сильном ветре сносит, либо разрывает на части. Невольно вспомнилось, как однажды сильный ветер застал в Джунгарских воротах, тогда местами камни размером с куриное яйцо прыгали как мячики.

В стране ветров

Как — то я задержался по делам, ребят, которые вместе со Спириным уехали на Сасыкколь, вызвали в Москву. За ними пришла машина из Алма — Аты в сопровождении двух наших товарищей, тоже москвичей, заменивших уехавших ребят до моего приезда. Я приехал через три дня. Меня встретил в назначенном месте Спирин с «заменой», ребята уехали в город машиной, на которой я приехал и мы остались вдвоем. Добрались до лагеря. «А почему палатка стоит на чистом месте, а не в тростнике?» Саша рассказал, что эта «смена» здесь рыбачила. Свой приезд они отметили спиртными напитками, были мало управляемы и затоптали весь тростник вокруг палатки. Мы уже легли спать, как вдруг подул сильный ветер и стал накрапывать дождь. Палатка вся дрожала и раскачивалась от сильных порывов ветра. Проснулись от того, что палатка рухнула на нас, ветер вырвал крепёжные колья и пополам разорвал крышу. Решили не выбираться из неё до утра. К утру дождь и ветер прекратились также неожиданно. Мы протоптали в тростнике тропинку, в густых зарослях вытоптали площадку. Порванную палатку ставить не стали, натянули большой тент и под ним разместили небольшую палатку (намёт) из белого сатина, которую использовали в дальних походах, спасаясь от комаров.

Наш лагерь

Для приготовления пищи с собой всегда брали бензопримусы типа «Шмель», двадцатилитровую канистру бензина и паяльную лампу. Воду для пищи набирали, отплывая подальше от берега, и обязательно кипятили. Вдалеке от палатки устраивали место для пищевых отходов, которые закапывали лопатой. Иногда эти места обрабатывали аэрозолем против насекомых, поэтому в лагере всегда было чисто и почти не было мух. С собой брали еще умывальник, так как при частом хождении к воде берег размягчается, становится топким, грязным и никакие тростниковые подстилки не помогают. Так мы и жили, иногда купаясь и загорая на солнышке днём, и прячась в куртки от вечерней и утренней прохлады. От постоянного общения с солнцем и ветром домой приезжали загорелые, как будто побывали на побережье Чёрного моря.

Соседи и гости

Каждый раз, живя в лагере, нам приходилось общаться с нашими соседями и гостями из местной фауны. Из соседей это были, в основном, болотные курочки, лысухи, сороки, мыши, а из гостей – вороны, кабаны. Их мы не беспокоили, охотились в стороне от лагеря, они привыкали к нам, становились не такими осторожным, пугливыми и жили рядом своей обычной жизнью, но, присматриваясь, контролируя нас. Лысухи часто плавали рядом с лагерем, расплываясь лишь ближе к тростникам, залитым водой, когда мы уплывали или возвращались на лодках. Затем они опять появлялись рядом с берегом нашего лагеря, вроде бы не обращая внимания на нас и наши лодки. У воды, на берегу мы чистили рыбу, болотные курочки всегда наблюдали за нами, выглядывая из кромки тростников. Когда мы заканчивали разделку рыбы и направлялись к своей палатке, они стремительно выбегали из укрытия, хватали рыбьи потроха и также быстро убегали с добычей в свою тростниковую кромку.

Сороки часто навещали нас. Находясь от нас невдалеке, они с любопытством наблюдали за нами, иногда нетерпеливо стрекотали, ждали, когда мы удалимся. Приходилось все прятать, так как, когда мы уплывали на лодках, они нагло хозяйничали в лагере. Особенно их привлекали мелкие вещи, всё, что блестит, всё, что ярко окрашено. С собой мы всегда брали финский сыр «Виола», в пластиковых баночках, на крышке которых изображена яркая, цветастая девушка. Оставлять на столе эти баночки, особенно, если в них оставался сыр, было неосмотрительно. Сороки воровали их, улетая с ними на значительное расстояние. Там на какой — нибудь косе или кочке они обследовали их, выклёвывая остатки. Когда мы заметили этот разбой, то всё стали прятать во вьючные ящики. Иногда мы обнаруживали наши сырные баночки метров за пятьсот от лагеря.

В одном из лагерей на островке мы устроили фанерный стол под небольшим деревцем. Вскоре под столом в траве у нас появились три лягушонка, которые вечером охотились, не боясь нас, на мух. Мы дали им имена.

Ночные визиты

Однажды в лагере, на острове около Большого опытного озера мы остались вдвоем со Спириным. Ночью я проснулся от треска рядом с нашей палаткой. Спирин тоже проснулся. Разговаривали вначале с ним шёпотом. Метрах в пяти за палаткой в тростнике мы выкопали яму, прикрыли ее срезанным тростником, в ней в полиэтиленовом мешке была засоленная рыба. Запах рыбы, видимо, и привлёк кабанов. Мы взяли фонарь, зарядили ружья и тихонько вышли из палатки. Кабаны, конечно, слышали наш разговор, хотя мы перестали шептаться, но не уходили. Мы посветили на шум, где топтались, потрескивая тростником, кабаны, но они не напугались, как мы рассчитывали. Тростниковая стена поглощала свет от фонаря и, хотя кабаны были совсем рядом, их не было видно. Потоптавшись, они, не спеша, затарахтели по тростнику, спокойно уходя от палатки. Утром по следам мы обнаружили, что нас навестила свинья с пятью поросятами, два подсвинка и взрослый кабан, который подходил к палатке. Метрах в двадцати от палатки, где мы закапывали отходы, разделывая уток, всё было перепахано этой кабаньей семейкой. По топкому, чистому берегу за тростником следы вели к протоке. Кабаны прекрасные пловцы, включая маленьких поросят. Копыта у них устроены так, что они не сильно вязнут в грязи. Переплыв протоку, они покинули наш островок.

Серенькие грабители

На некоторых островках были мыши. Ночью они то и дело тарахтели ножонками, бегая по крыше палатки. Палатку приходилось плотно закрывать, чтобы они не погрызли вещи. Мыши очень хорошо ориентируются в воде. Если поймаешь мышь в палатке, в сапоге или ещё где и бросишь в наказание её в воду, она, вынырнув, разворачивается и быстро плывет к берегу самым коротким путем. Продукты от них можно было сохранять только во вьючных ящиках. Если они обнаруживали продукты в рюкзаках, то делали в них много дырочек и беспрепятственно там хозяйничали.

У Джалаколя

Как — то мы поставили палатку, лагерь на маленьком островке посреди протоки на выходе из озера Джалаколь. После ужина отдыхали, глядя на водную гладь озера, которая начиналась за островом метрах в шести от палатки. Протоки, которые разделял наш остров, были неширокие, с одной стороны метров восемь, а с другой метров пять. Вдруг послышался треск, затем кто — то плюхнулся в воду, мы не успели сообразить, в чём дело, как через наш остров метрах в трех от нас пулей проскочили три кабана. Мы невольно соскочили со стульчиков. Кабаны быстро переплыли следующую протоку и скрылись в тростниках. Очевидно, здесь у них был переход. В этом месте, особенно в полнолуние, было интересно наблюдать за озером и его берегом. Метрах в трёхстах от нас была узкая протока, которая соединяет озеро Джалаколь с озером Онагач. На Онагаче обосновалось около тысячи гусей. Утром и к вечеру они небольшими косяками, один за другим улетали кормиться на пшеничные поля, расположенные недалеко за озером Уялы. Они летели не очень высоко, и на пути лёта можно было на них охотиться. Возвращаясь, они всегда летели на большой высоте. Покружив над серединой озера, они падали на воду, напоминая полет маленьких бумажек, сброшенных с высоты. Так они садились на середину озера и для охотников были недоступны.

Иногда небольшие стаи гусей уже в темноте садились на отдых и на Джалаколь. Берега Джалаколя, как и его дно, топкие и пешком до воды дойти было невозможно. Местами они покрыты невысокой травой. В таких местах тростники отступали от воды метров на сорок — восемьдесят.

При охоте на гусей, если сбитый гусь падал в топкое место, чтобы его достать, мы использовали два шеста. Когда ноги начинали сильно вязнуть, бросали шест и забирались на него. Пройдя по нему до конца, рядом бросали другой шест и перебирались на него, а первый вытаскивали. Так, перебираясь с шеста на шест, добирались до гусей.

На эти травянистые берега, когда стемнеет, выходили свиньи. В бинокль хорошо было видно, как они паслись небольшими группками, по три — пять штук метрах в 100 — 200 от лагеря. А над Джалаколем, когда стемнеет, стоял гогот от прилетевших с полей гусей. Гуси – умные и осторожные птицы, но очень говорливые и, когда они летят, их легко обнаружить по гоготу.

Джалаколь примечателен еще тем, что там уже много лет живут орланы — белохвосты. Недалеко от чистой воды в тростниках на старом дереве они соорудили гнездо метра в два, если не больше в диаметре.

Рыбалка «удочкой»

В озёрах и протоках много рыбы. Когда — то на Сасыкколе и в озёрах, соединённых между собой протоками, водилась маринка обыкновенная и балхашская, достигающая иногда сантиметров восемьдесят в длину. Водился ещё сазан и окунь. Потом запустили белого амура и судака, по вине последнего маринка и окунь почти исчезли. Одно время судака развелось очень много, была какая — то вспышка.

Здесь на выходе из Джалаколя, на широкой протоке рядом с нашим островом была глубокая яма. Я заметил, что в этом месте часто играет, плещется рыба. Однажды решил попробовать порыбачить, взял четырехметровый шест от лодки, привязал к нему толстую леску с крупной блесной. Забросив блесну подальше, против течения стал протаскивать её через эту яму, не очень надеясь на улов такой «удочкой». Метрах в двух от берега почувствовал сильный рывок и вытянул судака килограмма на два. Я ещё три раза закинул блесну, и каждый раз всё повторялось. Этих четырех судаков, а по размеру они были как на подбор, я положил на берег и перестал рыбачить. Через некоторое время приплыли ребята. Увидев рыбу, они стали расспрашивать, откуда она взялась. Я рассказал им про свою рыбалку. Они не поверили. Потом каждый из них по два раза забрасывал блесну и каждый раз вытаскивал судака. Они были поражены. У нас образовался целый, как они говорили, «рыбный ряд». После этого мы как из магазина на еду таскали судаков:

Сколько надо, пять? Хватит?

Хватит.

Пожалуйста, вот вам пять судаков.

Будем жарить рыбу?

Будем.

Кто-нибудь брал эту удочку, и через тридцать минут рыба была на сковородке. Обычно жарили среднюю часть рыбы, а отходы потом относили на травянистый берег, где часто паслись кабаны, и там прикапывали, чтобы их не уничтожали вороны. Обнаружив прикопанную рыбу, кабаны почти каждый вечер стали навещать это место. Интересно, из тростников к местам прикопки первые выбегают поросята, затем подсвинки. Выждав небольшую паузу, за ними следует свинья и лишь минут через пять — десять осторожно выходит секач. Когда кабан кормится, то вокруг него образуется «стерильная зона», ближе трех — четырех метров он к себе никого не подпускает. Свинья отгоняет от себя подсвинков и поросят, а бедным поросятам достается от всех. Заметив это, мы стали закапывать рыбу не в одном, а в нескольких местах, чтобы что — то доставалось и поросятам.

Еще о рыбалке

У нас с собой была двадцати пятиметровая сеть. Иногда, когда хотели попробовать другой рыбы, вечером после охоты, перегораживали наискось протоку. После этого закуриваешь, когда сигарета закончится, сетку снимали. Каждый раз за это время попадались два — три сазана (килограмма на два) и десяток крупных карасей. Карасей жарили, а из сазанов (иногда попадались карпы) варили уху.

В одну из наших ежегодных поездок в озерах, протоках было много воды, и рыбаки могли использовать моторные лодки. Они поставили на Джалаколе длинную, метров пятьсот сеть. Нам сказали, что, если нужна рыба, то можем брать рыбу из сети, но, чтобы не оставляли ее запутанной. Обычно мы брали пару больших сазанов, а один раз попались три очень крупные маринки (сантиметров по семьдесят), это последние балхашские маринки, которых я там видел.

В последнее время из — за того, что из Тентека много воды забирают на полив плантаций сахарной свеклы, озёра вокруг Сасыкколя стали мелеть, зарастать травой. Поэтому травоядный белый амур здесь хорошо прижился. Однако мы не поймали ни одного, но один раз он поймался сам. Это случилось недалеко от поселка Джерсуат. Как — то перед отъездом домой мы остановились на берегу Сасыкколя около протоки, которая соединяет его с озером Кара — Моин или «Стекло», так называют его местные рыбаки. К вечеру к нашему лагерю подплыл на пластиковой лодке рыбак Серик. На вечернюю зорьку мы собирались по протоке добраться до озера. Серик сказал, что неплохая охота на уток на острове, где «барсук второй раз женился».

— Почему ты так говоришь?

— Так было, барсуки сильно дрались.

Очевидно, каким — то образом на остров попала пара барсуков. Когда их потомство выросло, начались конфликты с молодняком из — за территории, так как остров был для всех барсуков маловат. Один из нас, Иван Радионов, поехал с ним на этот остров. За пластиковую лодку на буксир зацепили плоскодонку и уплыли. Поздно вечером они вернулись с утками и большим, килограммов на пятнадцать белым амуром. Но этот амур поймался сам.

При движении плоскодонка на буксире плывет не прямо, а начинает вилять, то уйдет на левую, то на правую сторону. Так двигаться её заставляют волны, которые исходят от винта. Ребята плыли к острову и вскоре их начал сопровождать белый амур. Не знаю, почему, но у белого амура есть такая забава, когда буксируемая лодка мечется то в одну, то в другую сторону, он начинает играть, выпрыгивая из воды рядом с лодкой. Так получилось, что, выпрыгнув рядом с плоскодонкой в очередной раз, он шлепнулся прямо в лодку. Попав в лодку, он не делает отчаянных попыток выпрыгнуть из неё. Я раньше слышал о таких случаях, но не очень верилось в возможность такового. Однако так бывает, в чём мы наглядно убедились.

На вечерней зорьке

Живя в этих тростниковых джунглях, мы отстреливали уток только на еду. В последний день перед отъездом объявлялся «бой», можно было каждому отстрелять по десятку и более уток.

По узкой и мелкой проточке мы всё же добрались до озера «Стекло». Это озеро как бы состояло из плёсов, больших и маленьких, между тростниковыми островками. Стреляли прямо с лодок. Я стрелял мало, с интересом наблюдая, как охотятся ребята. Уток было много. Они часто налетали на охотников, то с одной, то с другой стороны, особенно после первых выстрелов.

Солнце только начало садиться за горизонт, было еще светло, небо только чуть — чуть стало разгораться, зорька только начиналась. Вдруг выстрелы прекратились, а уток летало всё больше и активнее. Они летали низко над водой, иногда даже садились на воду рядом с лодками охотников. Зорька началась, да какая зорька, мечта охотника! Оказывается, ещё до зорьки ребята расстреляли в азарте все патроны. Я подозвал их и выдал каждому по десять патронов, чему они очень обрадовались.

На утиной охоте нечасто бывают такие зорьки и запоминаются они на всю жизнь. Возвращались в лагерь в приподнятом настроении, под большим впечатлением от этой охоты.

Ночные чистильщики

На некоторых озерах мы охотились с чучелами. После вечерних охот, в темноте с фонарём, некоторых уток не находили, особенно среди зарослей кубышки. Листья кубышек отражали свет, и находить в темноте подстреленных уток было непросто. Но когда мы рано утором приплывали на место охоты, чтобы найти и подобрать отстрелянных уток, их не находили, они исчезали. Разгадка пришла позднее. Иногда, когда мы стреляли уток с лодок, к нам близко подходили кабаны. Они совершенно не реагировали на выстрелы, наблюдали за нами, дожидаясь, когда, наконец, мы уплывем. В сумерках с острова через стенку тростника нет — нет, да и показывались кабаны. Высунув морду из — за тростника, они иногда недовольно «хукали», издавая характерный звук, как бы говоря, чтобы мы поскорее убирались. Это мы стали замечать, охотясь на Малом опытном озере. И не очень приятно было охотиться под их пристальным взглядом. Оказывается, когда мы уплывали, кабаны выходили из зарослей и обследовали место нашей охоты, подбирая наших не найденных уток. Я не раз убеждался, что кабаны обладают прекрасным обонянием и не очень хорошим зрением. Бывало, что кабанья голова высовывается из тростника метрах в двадцати от тебя, когда сидишь в скрадке. Кабан чувствовал твою близость, но не видел тебя, начинал недовольно «хукать».

Лебеди

Интересно было наблюдать за лебедиными семействами. Обычно у лебедей появляется один либо два птенца. В конце сентября – начале октября родители начинают обучать лебедят летать. Лебедята серенькие как гуси, ленятся и боятся отрываться от воды, вставать на крыло. Родители начинают их гонять, наказывать, заставляя махать, убегая, крыльями, пока они не отрываются от воды, не взлетают. Пролетев несколько метров, лебедята плюхаются в воду, и всё начинается сначала, пока они не научатся взлетать. Затем лебеди начинают обучать лебедят маневрированию, чтобы они хорошо научились поворачивать на лету влево или вправо. Поначалу они, оторвавшись от воды, могут летать только прямо.

Однажды на лодках из протоки мы выехали на Джалаколь. В это время пара лебедей подняла с воды своего лебедёнка. Он летел прямо на нас. Не умея ещё управлять полётом, он, с перепугу, плюхнулся в воду метрах двадцати от нас, быстро развернулся и, вовсю работая лапами и крыльями, пустился наутёк.

Когда лебедята освоят азы полёта, родители начинают обучать их «держать строй», синхронности в полёте. Часто можно было видеть, как летят лебеди — родители, а между ними их серенький отпрыск, слаженно, как в фигурном катании.

В год собаки

К середине ноября в этих местах лёд схватывает озёра до весны. Иногда в середине октября некоторые лебедята ещё не умеют хорошо летать и их родители настойчиво и жёстко гоняют их, обучая этому искусству. Но к концу месяца весь молодняк овладевает полётом и местные охотники, рыбаки говорят, что до морозов все лебеди успевают улететь на юг. Лебеди очень ревностно относятся к территории своего гнездования, гоняют вокруг всех водоплавающих, стараясь никого близко не подпускать к своему гнезду.

Лечебницы

Иногда бывает трудно ответить на некоторые вопросы, которые ставят животные своим поведением, например, те же дикие кабаны. Понятно, когда дикие свиньи устраивают себе грязевые ванны. Они с удовольствием и подолгу могут лежать, кататься в таких грязевых лужах, но не во всех и, если находят таковые, то пользуются ими даже зимой (я видел это в охотничьем хозяйстве Карачингиль, недалеко от Балтабая). Многие животные пользуются таким приёмом, это их как бы природные лечебницы. Часто в свой рацион они включают растения с высоким содержанием биологически активных лекарственных веществ, которые повседневно они не употребляют. Это периодически делают и хищники. Каждый видел, как собаки или кошки иногда не очень умело, но с жадностью поедают траву, но не какую попало, а лишь некоторые виды. Но это всё природные компоненты, которые с древних времён встречаются в местах их обитания. А вот когда дикие животные для своих лечебных целей используют некоторые «препараты», сделанные человеком, которые в обычной природе не встречаются, это удивительно. Каким образом они определяют, что это им надо, может помочь? Я два раза видел, как кабаны устраивают себе такие «лечебницы». Один раз там, где косят тростник ежегодно на сено, почему — то оставили трактор. Он стоял там больше месяца. Видно из бака слегка просачивалась солярка и капала на землю. Кабаны быстро обнаружили это и стали наведываться к трактору. Под баком они вырыли целую яму, приходили и тёрлись о бак, измазанный соляркой. Возможно, солярка действовала на паразитов, которые встречаются на теле животных. Второй раз я видел, как кабаны вытоптали, раскопали целую площадку вокруг кем — то брошенного разбитого аккумулятора. Они видно довольно часто приходили сюда и катались на его обломках. Скорее всего, их привлекал электролит из аккумулятора, которым в этом месте пропиталась земля. Очевидно подсознание, инстинкт у животных работает намного лучше, чем у человека.

Озёрные мелодии

Живя около Джалаколя, на закате дня мы часто слушали концерты в волчьем исполнении. Судя по песнопению, было около шести исполнителей. Чистый протяжный вой взрослых волков сливался с воем с подлаиванием и лаем молодняка. Иногда волки выли минут пятнадцать, через некоторые промежутки повторяя свою удивительную песню. Хотя волки жили недалеко от нас, напоминая о себе вечерними концертами и оставленными на грязи следами, мы ни разу не видели их, не встречались с ними.

Волчьи песни сливались с песнями других исполнителей – озёрных лягушек, которых там водится в изобилии.

Вечерами в некоторых местах слышался громкий хохот серебристых чаек. Казалось, что какие — то сказочные персонажи развлекаются и хохочут над озёрами. Иногда всему этому разноголосью подпевала где — нибудь выпь своей песней, напоминающей мычанье быка, а в полной темноте в вечернем небе нет — нет, да и раздавались громкие гулкие крики белой цапли. Всё это звучание сливалось с далёким и близким кряканьем уток, а кое — где с гоготом гусей, смешиваясь с ровным гулом от миллионов летающих комаров. В воде, кормясь в сумерках, плавала, булькала и хлюпалась ондатра. Иногда над нами с характерным шумом пролетали табунки уток. Вечерами всё живое своими криками заявляло о своём присутствии, относительно дневная тишина заполнялась различными звуками жизни.

Мелодия в душе

Иногда днём над озёрами Длинная курья и Пеликанья курья высоко в небо поднимались громадные стаи розовых пеликанов, кружась на одном месте. Редко грациозно пролетали стайками по десять — пятнадцать штук колпицы, белые и необычные из — за своего клюва, напоминающего щипцы. А пролетающих лебедей хорошо было слышно из — за звуков, которые издают крылья, напоминающих звук гармошки.

При возвращении после вечерней зорьки по протокам в лагерь, во мне почему — то звучит песня, слова которой я немного перефразировал под окружающий нас мир, очаровательную здешнюю красоту:

Несёт меня течение

Сквозь тростники осенние.

И лодку долго кружит на мели.

Сплетают руки ливени

Сплошною тёмной линией

Всё выше, выше, выше,

Поднимаясь от земли.

А мимо гуси — лебеди

Любовь мою несут.

Пора прибиться к берегу,

Да волны не дают».

А вот уже наш лагерь. Причаливаем в сумерках. Наша палатка кажется такой уютной, обещает приятный отдых.

Дела космические

А ночи, какие ночи на Сасыкколе в погожие дни! Звёзды на небе такие яркие и большие! Глаз невозможно оторвать! Нет — нет да увидишь, как, словно между ними, движутся яркие точки, это спутники. Одно время мы брали с собой даже атлас неба и, когда стемнеет совсем, проводили «уроки» по астрономии. В этом москвичи преуспевали!

Один раз, когда нам надоела и рыба, и утки, мы решили добыть небольшого поросёнка. Единственный раз решили сбраконьерничать, но у нас ничего не получилось, чему мы потом были довольны. Мы с Сашей по — светлому пошли туда, где прикапывали рыбу. Сели около кустика, замаскировались и начали ждать. Стемнело, но было довольно светло – полнолуние. Через некоторое время Саша снял очки и начал их протирать. «Не пойму в чём дело, почему я стал хуже видеть», – сказал он. Я тоже обратил на это внимание. Неожиданно стало темнеть ещё больше. Оказывается, началось лунное затмение. Мы вернулись в лагерь и долго, возбуждённо обсуждали увиденное. Тогда мы стали свидетелями полного лунного затмения. Поросёнка так мы и не попробовали.

Охота на гусей

Однажды со Спириным решили поохотиться на гусей на Джалаколе. Мы недавно приехали сюда и поджидали своих друзей, которые задержались в городе и должны были подъехать со дня на день. До этого лагерь ставили в других местах и на гусей почти не охотились. Стояли безветренные тёплые солнечные дни. Джалаколь растянулся на юг длинной неширокой полосой. Я устроился где — то посередине этой полосы под тростниковой стенкой на лодке, так как в этом месте было очень топко, и построить скрадок на пути лёта гусей было невозможно. Спирин уплыл дальше в дальний конец озера. Скоро косяки гусей от Онагача направились на поля, на кормёжку. Гуси летели, гогоча, и поэтому легко было сориентироваться, в каком месте они вылетят из — за стены тростника, закрывающей мне обзор. Сидишь не шевелясь, и, когда чувствуешь, что они уже налетают на тебя, быстро вскидываешь ружьё и, прицеливаясь, стреляешь в выбранного гуся. Гуси летели низко, двадцать — тридцать метров высоты и стрелять их было не сложно. Я добыл двух гусей и прекратил стрельбу, взял фотоаппарат, пытаясь сделать хороший снимок. Косячки гусей всё летели и летели с небольшими интервалами во времени один за другим, примерно в течение получаса. На дальнем конце озера слышались частые выстрелы. Но потом выяснилось, что гуси там не пролетали, и Саша стрелял по уткам. Мне было слегка неловко, хотелось, чтобы Спирин, как гость, пострелял по гусям, а получилось, что в этот раз он не убил ни одного.

Вечером иногда гуси пролетали над краем озера Россыпи, которое находилось вниз по протоке примерно за километр от лагеря. Выехав на Россыпи, выбрали место, где остался Саша, а я расположился метрах в ста дальше. Лодки вытянули на берег острова, и со стороны ничего не напоминало о нашем присутствии. Стали ждать. В это время со стороны Опытных озёр из протоки на Россыпи выплыла моторка. Россыпи – очень мелководное озеро и пробраться через него на моторке можно только по узкому виляющему основному руслу, где более быстрое течение, там же, где течения нет, сплошные меляки.

Был воскресный день. Моторка направилась вдоль берега острова и вскоре села на мель. Стояла тишина и в такие моменты слышимость на озёрах необыкновенная. В лодке находились двое, мужчина и женщина. Было слышно, как они разговаривали. Мужчина говорил ей, что это безлюдные места и редко, кто сюда добирается. Застряв на меляке, у них появились проблемы, они продвигались очень медленно, пытаясь выбраться из мелководья. Начало слегка смеркаться, появились комары, назойливо кружась около открытых частей тела. От них мы защищались с помощью рипудина. Женщина в лодке стала проявлять явное недовольство, которому способствовало помимо того, что застряли, и присутствие комаров.

Вскоре стали появляться косяки гусей. Они летели довольно высоко, но на выстрел, однако несколько в стороне от нас. И всё же несколько гусей налетели на Сашу. В этой тишине раздались два выстрела и два гуся стали падать камнем рядом с его скрадком. Молодец Саша, два прекрасных выстрела! Я столкнул лодку на воду, запрыгнул в неё и быстро поплыл к Саше. Одного гуся он уже подобрал, а второго нашли вместе, после чего столкнули на воду его лодку и быстро направились к протоке, ведущей к лагерю.

На моторке молча наблюдали за нашими действиями, не понимая, откуда здесь так неожиданно появились люди. Скоро мы скрылись в протоке, так же неожиданно, как и появились, оставив эту пару на моторке в полной растерянности.

Саня Грачёв

Как — то в лагерь приплыл Саня со своими местными друзьями. Он сказал, что у него недалеко что — то спрятано и надо сходить забрать. Я поплыл с ними. Причалили. «Здесь дальше, недалеко надо пройти пешком», — сказал он. Ничего себе пройти! Пройти по его понятиям, это значит проломиться через тростники. Они пошли по какой — то кабаньей тропе, я замыкал это «шествие».

На пути попалась ложбина с водой, с топкими берегами и дном, глубина не позволяла перебраться через неё в сапогах. Что делать? Ребята разделись до пояса и, держа в руках одежду, начали перебираться. Не очень хотелось лезть в эту холодную воду и липкую грязь. Пока они раздевались и штурмовали эту низину, я прошёл вдоль неё дальше. Метров через двадцать ложбина закончилась, и я, по сухому месту обойдя её, подошёл к ребятам. Они зачерпывали одним сапогом воду и, поливая её, отмывались от грязи. Я остановился рядом и молча смотрел на эту «комедию». Они одевались и не сразу обратили на меня внимание. «А почему ты сухой? — спросил кто — то, посмотрев на меня. «Да потому, что вода здесь рядом заканчивается, а ты Саня говорил, что это проточка». Вообще, если его слушать, то часто попадаешь в какие — то несуразицы. Глядя на меня и друг на друга, все начали хохотать и подтрунивать над нашим «горе – проводником». Зачем мы ходили, я так и не узнал, потому что ничего не нашли.

А когда на Джалаколе сбитый гусь упал в грязь недалеко от воды, чтобы его достать, мы хотели сходить за шестами. Саня, который был с нами, сказал: «Мы достаём их без всяких шестов, я сейчас покажу как». Он разделся догола и побежал к гусю. Когда стало трудно выдирать из грязи ноги, он плюхнулся на живот и, извиваясь, как ящерица, не останавливаясь ни на секунду, пополз к гусю. Добравшись до гуся, он схватил его и, зажав крыло зубами, постоянно извиваясь, развернулся и двинулся к нам. Грязный как поросёнок, бросив около нас гуся, он побежал к протоке, к воде отмываться от грязи, но нам предложенный им способ понравился не очень.

Вспомнилось, как, будучи ещё мальчишкой, Саня, раз прибежал к стану замёрзший и, чтобы согреться, одетый прямо в резиновых сапогах стал забираться в спальный мешок. «Ты что делаешь? Хочешь согреться? Ты хоть сапоги — то сними!» — крикнул кто — то.

Спустя несколько лет, он повзрослел, женился и наплодил целую кучу детей!

Французский деликатес

Всякий раз мы засыпали под многотысячное пение озёрных лягушек. Выбравшись на берег, они каждый вечер ублажали нас своим прекрасным пением. Одно время французы закупали их в большом количестве. Спирин довольно часто бывал за рубежом. Я спросил у него, пробовал ли он, будучи во Франции, блюда из этих лягушек, он подтвердил мои опасения и пообещал в день своего рождения угостить меня этим французским деликатесом. Оказалось, что день рождения у него на следующий день. Когда стало темно, мы взяли фонарики, продуктовые мешочки и отправились на лягушачью охоту. Ловить их очень просто: осветил фонариком, она не пытается скрыться, хватаешь её и в мешок. Мы наловили их, выбирая покрупней. На ночь поместили эту добычу в ведро и сверху прикрыли сетью, чтобы они не сбежали. Находясь в ведре, они не прекращали свой концерт, пели, как «хор Пятницкого». Утром мы обнаружили, что почти половина пленников каким — то образом сбежала. Спирин сказал, чтобы я не ходил за ним и, взяв ведро, ушёл на берег. Оказывается, используются только задние мясистые ножки, с которых снимают кожу. По цвету они напоминали кроличье мясо. Он их посолил, поперчил и разложил в кипящее масло на сковородку. Через пять минут перевернул, и через десять минут блюдо было готово. Я сказал, что для храбрости мне нужно принять спиртное, тем более в день его рождения. Мы выпили граммов по пятьдесят коньяка. Блюдо оказалось не только съедобным, но и вкусным. Так я познакомился с «французской кухней».

На промысел

От устья Тентека за полуостровом Аралтобе находились озёра Западные и Северные тысячи (так назывались эти растянувшиеся на несколько километров вдоль Сасыкколя лабиринты из небольших озёр и плёсов, связанных между собой узенькими проходами). Там находился наш участок, где раньше мы одно время промышляли ондатру. Свой отпуск приурочивали к октябрю (пятого октября начинался промысел ондатры) и два года подряд выезжали на промысел. В это время мы были молодыми, имели не очень высокие оклады, и участие в промысле для нас было неплохим подспорьем. Эти места с непроходимыми тростниковыми зарослями несколько отличались от тех, которые находились в дельте Тентека. От посёлка Джерсуат до нашего места надо было проплыть по воде около сорока километров. Мы поплыли туда вместе с Дмитрием. Наш участок был на Западных тысячах, а основной участок Дмитрия дальше – на Северных тысячах. У Дмитрия была хорошая пластиковая лодка с каютой, а у нас обычная большая деревянная с подвесным мотором «Нептун». Загрузив необходимое оборудование, вещи и продукты, и, зацепив на буксир плоскодонки, мы отправились в путь. Когда доплыли до залива Бургон, перед полуостровом Аралтобе, неожиданно подул сильный ветер со стороны Китая. С горем пополам мы пересекли залив и пристали к берегу Аралтобе, заросшему тростником, чтобы переждать ветер. Тростник на берегу, где мы причалили, закрывал нас от ветра, создавая так нужную нам затишь.

«Евгей» на воде

Ветер не слабел весь оставшийся день. По озеру бежали большие волны с белыми барашками на гребнях. Мы заночевали там, так как при таком ветре плыть было невозможно, особенно на нашем деревянном «корыте». На следующий день ветер дул с такой же силой, был уже час дня, а ветер не думал стихать. Хуже всего, когда приходится ждать или догонять. Спустя некоторое время нам показалось, что волны стали поменьше. Чтобы не терять время, мы всё же решились плыть, до участка оставалось километров двенадцать. Поначалу берег несколько прикрывал нас от ветра, но когда он закончился, мы поняли, что ошиблись в своих прогнозах. Развал между волнами был небольшой, так как Сасыкколь неглубокое озеро, около 4 м, чем глубже озеро, тем шире развал между волн и легче плыть, маневрируя между ними, например, на Алаколе, средняя глубина которого 22 м, а максимальная 54 м. Иногда наша лодка не успевала скатиться с волны, как набегала новая и захлёстывала, лодка каждый раз приседала, когда в неё попадала вода. Марат, мой друг, напарник по промыслу, сидел за мотором, а я взял ведро и беспрерывно черпал и выливал из лодки воду. Иногда на гребнях волн корма приподнималась, винт прокручивался в воздухе, набирал обороты, и мотор как бы взвизгивал. Плоскодонку на буксире швыряло из стороны в сторону, она парусила, и идти против ветра было очень сложно. Жена Дмитрия, глядя на нас, начала причитать, что мы можем утонуть. Дмитрий выругался, загнал её в каюту и запретил ей из неё выходить. Не видя себя со стороны, мы с Маратом занимались каждый своим делом. Дмитрий крикнул нам, что так мы до берега не доберёмся, и приказал заглушить двигатель. Плоскодонку мы затащили на свою лодку, он кинул нам конец каната и зацепил нашу «колымагу» за свою лодку на буксир. Всю эту операцию на таком ветру проделать было очень непросто. Я опять стал вычерпывать из лодки воду, а Марат завёл мотор. Дмитрий тоже завёл двигатель, и мы медленно стали двигаться в сторону берега. Нашу лодку болтало среди волн то вверх, то вниз. Иногда, когда мы скатывались в развал между волнами, нам была видна лишь верхняя часть каюты лодки Дмитрия. Через некоторое время мы приспособились к этим условиям и стали продвигаться увереннее. Чем ближе был берег, тем меньше были волны, тем легче было двигаться по этой бурлящей воде. Наконец мы подплыли к берегу метров на пятьдесят. Здесь ветер не был таким сильным, не было таких волн и вскоре добрались до места. Лодки заякорили метрах в двадцати от берега и с помощью плоскодонок перевезли на берег весь груз. Мокрые вещи развесили на подогнутый тростник для сушки. Так впервые я познал силу здешних ветров на открытой воде. Палатки поставили, когда уже начало темнеть.

На Западных тысячах

В год собаки
На берегах Сасыкколя тростники подступают к самой воде, но местами они отступают до двадцати и более метров. От них до самой воды тянется полоса земли без всякой растительности, гладкая и твёрдая, напоминающая пляжи. В таком месте под густой тростниковой стенкой мы и поставили палатку, метрах в двадцати пяти от воды. До озёр и плёсов, растянувшихся вдоль Сасыкколя, было метров триста, к ним надо было через тростниковые заросли пробить тропу, на что потратили целый день. Метров через сто стала появляться под ногами вода. Чем дальше пробивали тропу, тем вода становилась глубже. Последние метров двадцать до чистой воды её уровень стал намного выше колен и пришлось плести «косы». Захватываешь рукой тростник с правой стороны и заламываешь его, как бы по диагонали от себя в левую сторону, с левой стороны пучки тростника аналогично заламываешь направо и так в накладку стелешь его насколько возможно. Над водой образуется тростниковый настил, как бы продолжение тропы, по которому потом ходишь, не черпая воду длинными болотными сапогами. В конце открытой воды соорудили над водой пристань, также заламывая тростники друг на друга. Тропа вышла удачно на небольшое глубокое озерко. Прежде, чем пробивать тропу, сориентировались, где вода, по летающим уткам, где они садятся, там должна быть открытая вода, и в своих расчётах не ошиблись.

По тропе к пристани притащили плоскодонку, капканы. Работая там, нужно хорошо ориентироваться, знать «язык камышей»: проходы обозначаются заломами тростника с двух сторон, направление движения – заломом с правой стороны по ходу продвижения, место, где стоит капкан, обозначается узлом на макушке тростника и т.д. Участок промысла по этим лабиринтам тянется иногда на километры. Постоянно у нас стояло около ста двадцати капканов. Там, где ондатру отловили, капканы снимали и переставляли дальше, в другие места. Чтобы не терять время и капканы, надо всё хорошо запоминать. В среднем каждый день мы ловили по 60 — 70 ондатр. Вообще промысел ондатры – трудоёмкая работа. Надо отловить ондатру, притащить в лагерь, а, учитывая, что каждая весит в среднем около килограмма, это непросто. Затем надо снять шкурки, потом на болванках обработать, обезжирить их, затем натянуть на правилки и высушить. Свободного времени почти не остаётся. В капканы часто попадаются и утки, на еду всегда хватает, так продолжается до их отлёта. В конце октября многие виды водоплавающих уже улетают на юг.

Ещё об ондатре

Из — за того, что уровень воды в озёрах последние годы поубавился и стал неустойчивым, подвержен значительным годовым колебаниям, ондатра, промысел которой здесь проводили ежегодно, стала всё меньше строить хатки и больше делать норы, переселяться в них. Ведь, если в хатке замёрзнут выходы в воду, зимой, живущие там зверьки, все погибают. Иногда зимой дикие свиньи раскапывают хатки в поисках сочных побегов тростника и, если крысы не успевают после таких разрушительных набегов отремонтировать хатку и выходы в воду замёрзнут, то все зверьки обречены. Поэтому в последние годы появляется всё больше «норной» ондатры. Раньше ондатры было намного больше. За промысловый сезон, который начинался в начале октября, некоторые охотники отлавливали капканами до пяти тысяч и более этих мускусных крыс.

Ондатра очень плодовита: с весны до осени успевает дать три потомства, причём первый выводок в конце лета успевает дать ещё приплод сам. Весной ондатра может кочевать на значительные расстояния. Как — то весной в Алма — Ате я видел, как одна ондатра рядом с ботаническим садом на улице Тимирязева соорудила в арыке запруду, не обращая внимание на машины и людей, пытаясь там поселиться.

Купаки и лабзы

В районе Западных тысячей, когда передвигаешься по сухому быстро, нужно быть внимательным. Иногда здесь попадаются ямы, прикрытые сверху купаками, которые сразу не всегда заметны. Охотники рассказывали, что во время промысла как — то один из них потерялся, сколько ни искали, не смогли найти. Его нашли случайно месяца через три. Оказывается, он наступил на край купака в такой яме и провалился, а купак перевернулся и накрыл его сверху. Говорят, что если в таких местах приходится почти бежать, то лучше, чтоб в одной руке был шест, который держишь наперевес. Если случайно наступишь в такую заросшую яму, шест не даст тебе провалиться, сможешь выбраться.

А ещё на озёрах вокруг Сасыкколя много лабз – плавучих островов, иногда сильный ветер сдвигает их то в одну, то в другую сторону, меняя их конфигурацию. Некоторые острова, когда на них высадишься, постепенно оседают. Поэтому пользоваться такими островками нужно очень осмотрительно, они порой обманчивы. Как — то охотясь на уток на Длинной курье, мы высадили одного из охотников на островке, который находился в очень удобном месте для охоты. Оставшийся соорудил из тростника хороший скрадок, а мы уплыли дальше. Когда же вернулись за ним, он взволнованный стоял по колено в воде, островок осел под его тяжестью и сухого места нигде не было. Было уже довольно холодно, и такая высадка могла закончиться трагически.

Фал на подстилку

Иногда, зайдя в воду насколько позволяют длинные сапоги, мы ставили небольшую сетку, в которую за ночь попадалось четыре — пять рыбин. Мы сажали пойманную рыбу на кукан из капронового нетолстого фала. Когда надо, рыбу брали на еду, а если её набиралось до десятка штук, солили в полиэтиленовом мешке. Просоленную рыбу подвяливали, насаживая её вокруг палатки на тростник, так как было довольно прохладно и мух не было. Один раз рыбы на кукане не оказалось. Конец фала с берега был в воде, а дальше как будто его кто — то обрезал. Рыбу и обрезанный фал не нашли, ночью был ветер. В это время я увидел плывущую ондатру, в зубах у неё был пучок растеребленного фала, напоминающего мочалку. Очевидно, ондатра сочла удобным использовать капроновый фал как подстилку в своём жилище. На берегу жили «норные» ондатры, а на озерках везде были настроены хатки.

У перекрёстка

Мимо нашей палатки, недалеко от берега Сасыкколя шла большая тропа, по которой, как мы заметили, через каждые три дня проходила кабанья семья: свинья, пять поросят, три подсвинка и кабан.

Наши тропы пересекались и поначалу, дойдя до нашей тропы, они проявляли беспокойство и осторожность. Один раз семейство прошло совсем рядом с палаткой. Я оказался в лагере, схватив ружьё, пару патронов, выскочил на шум на нашу тропу. Заряжая ружьё, увидел, что патроны снаряжены дробью. Когда я поднял глаза, то остановился как вкопанный, впереди меня метрах в пятнадцати стоял секач, развернувшись мордой в мою сторону. Какое — то время мы стояли не шевелясь, рассматривая друг друга. Секач дождался, когда нашу тропу пересекут все члены его семейства, и спокойно развернувшись, побежал следом за ними.

Заморозки

В тот год промысловый сезон складывался непросто. 20 октября резко похолодало, все плёсы и озерки сковало льдом. На четвёртый день потеплело, и промысел стал возобновляться. Вода на тропе замёрзла, и до плоскодонки ходить было легко. Перед пристанью лёд был такой, что я два дня участок воды, не заросший тростником, метра три шириной, переходил по льду. А на третий день лёд подтаял, и я всё же провалился. Одна нога была в воде, другая на льду. Надо было что — то предпринимать. Прикладом ружья я начал расширять лунку, и, когда обе ноги оказались в воде, стоя по пояс в ней, раскалывая лёд, начал добираться до лодки. Подогнув ружьём несколько тростниковых стеблей, я уцепился за них и, подтягиваясь, выбрался на пристань. Пришлось раздеться, вылить из сапог воду, выжать бельё, которое стало холодным и тяжёлым. Я оделся, раздумывая, как поступить дальше. Приходится удивляться потенциальным возможностям нашего организма, когда попадаешь в критические ситуации. Брезентовые штаны штурмового костюма плохо пропускают воздух, и я почувствовал, что начал согреваться. В лагерь вернулся только к вечеру, но не только не простудился, даже ни разу не чихнул.

Шутки «Сайкана»

В начале ноября к нам приехал Дмитрий с женой. Он поставил свою палатку повыше в тростнике, удивляясь, что мы поставили свою палатку на чистом месте.

Ночью подул сильный ветер «Сайкан». Волны всё больше и больше стали накатываться на наш берег. Под напором ветра заякорённые лодки сошлись и то поднимаясь, то опускаясь на волнах, стали тереться бортками. Чтобы они не разбили друг друга, их надо было срочно развести. Рядом с берегом был малюсенький островок, с которого мы брали воду, черпая её ведром, встав на колени. Лодка Дмитрия находилась метрах в трёх от этого острова. Натянув как можно повыше болотные сапоги, мы, взяв плоскодонку с шестом, топор и большой кол, перебрались на островок. Волны периодически прокатывались через него. Дмитрий забрался в плоскодонку, упёрся шестом о дно, мы оттолкнули его от островка, и с большими усилиями он сумел добраться и зацепиться за свою пластиковую лодку. Как только он оказался на лодке, плоскодонку тут же вышвырнуло на берег. Вбив поглубже кол в островок, мы с помощью каната подтянули лодку к острову и закрепили к колу. Скоро стемнело. Ночью я проснулся от того, что вода, как мне показалось, плещется рядом с палаткой. Действительно, вода уже стала подбираться к палатке. Я разбудил Марата, сказав, что срочно надо кочевать. Из палатки перетащили на возвышенное место, поросшее тростником, все вещи, а когда снимали палатку, воды на этом месте было уже по колено. Утром увидели, что ветер подогнал к нашему берегу несколько плавучих заросших островков.

Возвращение с промысла

До Джерсуата, когда стих ветер, добрались благополучно. От прошедших дождей земля расквасилась и липла кусками к сапогам. Разгрузили лодки, вещи перетащили в одну из избушек, хозяин которой пригласил нас к себе. На крыльце перед входной дверью в избушку стоял таз с водой, другой такой же тазик с тёплой водой стоял у двери в комнате. Я не успел спросить, для чего эти тазики, как в комнату прибежали три босоногих мальчонка. Ополоснув ноги в первом тазике, они с удовольствием отмывали их от налипшей грязи во втором тазике с тёплой водой. Оказывается, они играли в футбол. Хозяин объяснил, что они закалённые, ничего с ними не будет, уже привыкли и в футбол играют часто.

Сасыкколь зимой, до весны

Так сложилось, что жизнь моя тесно переплелась с экспедициями, с охотой. В тростниковых дебрях Сасыкколя я побывал в разное время года. Зимой эти места выглядят совсем иначе. Это холодный, суровый, заснеженный край с замёрзшими озёрами и порой сильными ветрами, мир совсем других звуков. Жизнь как бы замирает, ожидая прихода весны. На снегоходах «Буран» мы иногда забирались в такие уголки, куда в другое время года добраться просто невозможно. Всюду встречаются кабаньи тропы, следы. Особенно их много в местах кормежки кабанов, среди редких зарослей камыша и куги. Часто там же встречаются жатаки – травяные настилы, которые устраивают себе кабаны для своего отдыха. Свиньи встречаются часто, редко косули. По следам видно, что здесь бродят волки и лисы, местами на снегу видны строчки следов, оставленных горностаем. А из птиц, которых в другое время года здесь множество, чаще встречаются сороки, и то не везде. Очень редко можно увидеть фазанов, которые в этих местах водятся, в отличие от тростниковых джунглей Балхаша, совсем в малом количестве. Это самая северная часть их ареала.

С весной эти места преображаются, становятся шумными от сотен тысяч птиц, летящих на север и прилетевших сюда, к местам своего гнездования. Весенняя чистота красок и запахов заполняют этот сказочный край.

Прибалхашье

В год собаки

Прибалхашье, дельта реки Или – это прежде всего тростниковые заросли, растянувшиеся на сотни километров, с множеством озёр и проточек. Неслучайно, почти до середины двадцатого века здесь водились даже тигры, основную пищу которых составляли кабаны, и сейчас обитающие там в большом количестве. Сейчас из хищников часто встречаются волки, лисы, реже пятнистая кошка, в последнее время появились шакалы, которые мигрировали сюда с низовьев реки Чу. Для дикой природы самый главный враг – это, конечно, человек. Недаром с давних пор всё живое избегает с ним встреч, почуяв его, старается скрыться. Занимая в природе особое положение, с незапамятных времен, охотясь, человек по отношению к себе выработал у животных осторожность. Даже крупные, сильные хищники пасуют перед ним, инстинктивно чувствуя опасность. Конечно, это всё чётко проявляется там, где контакт животных с человеком более постоянен. В глухих уголках местные жители, не задумываясь, стреляют животных, птиц круглый год, не давая им возможности спокойно размножаться. А пожары, которые люди часто устраивают специально, считая, что они омолаживают пастбища и сенокосы, ища в этом для себя выгоду. Сколько живого погибает от огня! Иногда требуется много лет, чтобы восстановились сложившиеся природные популяции растений и животных, экосистемы. У нас совершенно не ведутся разъяснительные работы среди населения на эту тему, а зря. Незнание часто порождает непоправимый вред, который наносится природе.

Перемены в водном мире

Однажды весной, когда рыба пошла на нерест из озера в реку Или, рыбаки в устье перегородили всё сетями и другими снастями и буквально «черпали» рыбу. Там, где её затаривали в трюм катера, вся палуба была покрыта слоем икры. Подъехал старик чабан. Он долго смотрел и, не выдержав, сказал: «Ребята, что вы творите? Наши предки никогда так не делали. Разве вы забиваете свою стельную скотину?» Никто из рыбаков, конечно, не обратил внимания на его слова, ведь за короткий период в это время здесь можно выловить рыбы больше, чем в другом месте за целый год. Сейчас, как и на Сасыкколе, на реке Или и Балхаше ситуация с рыбой изменилась. Раньше там водился сазан, окунь, усач, маринка (три вида: балхашская, илийская, больших размеров, и обыкновенная). В тридцатых годах прошлого столетия сюда запустили осетра — шипа, который хорошо вписался и не нарушил сложившегося равновесия. Потом ихтиологи запустили судака, жереха, по вине которых исчезли маринка, усач и окунь, сейчас развелось много леща, воблы, карася, появился сом. Уже встречаются сомы под три метра длиной.

Сомы на спиннинг

Как — то меня пригласили принять участие в интуррыбалке. Из Германии приехало пять рыбаков. Сомов они собирались ловить на спиннинг. Рыбачили на Или в районе Ира (в одной из быстрых проток с большими ямами). Для насадки они использовали в основном судака, которого тут же в озёрах ловили спиннингами. Нужно отметить, что в ловле спиннингом они оказались большими мастерами. За полчаса они ловили до десятка килограммовых судаков или жерехов. Пойманных сомов они взвешивали, замеряли их длину и отпускали. Если перевести на вес, то в день, по моим подсчётам, в среднем они ловили сомов около трёхсот килограммов. С крупными экземплярами они фотографировались, снимали на кинокамеру и выпускали. Как говорили немцы, их интересует только процесс ловли. За две недели своего пребывания они ни разу не захотели отведать рыбу, один из них заявил, что вообще не ест рыбу. Все их усилия были направлены на то, чтобы выловить крупного сома. За это время они поймали пять сомов в два метра и больше, самый крупный был размером два метра пятьдесят три сантиметра. Каждую поимку сома, в два и более метров длиной, они отмечали, устраивая себе на свой лад маленький праздник. Самого крупного сома, которого приходилось мне встречать там, выловили наши рыбаки, длиной он был в два метра девяносто сантиметров. Когда видишь таких «крокодилов», то невольно подумываешь, а не может ли, когда купаешься, такая рыбина выбрать тебя для своего пропитания.

Фазаны и бакланы

В год собаки

Утрами и вечерами тростниковые заросли, не залитые водой, оглашаются цоконьем, перекличкой красавцев фазанов. До чего ярок и красив наряд петухов рядом с сереньким неброским нарядом курочек! Прибалхашье – это царство фазанов, и охота на них всегда оставляет неизгладимые воспоминания. Но я хочу поделиться впечатлениями о встречах с другими обитателями, которые связаны с водным царством, это – бакланы. Они живут там большими колониями, в которых иногда насчитывается около сотни особей. Это коллективные птицы. Интересно наблюдать за ними, когда они рыбачат. Выбрав определённый мелководный участок у берега, они окружают его полукольцом. Потом, ныряя, хлопая крыльями, они создают невообразимый шум, сужая полукольцо. Когда, таким образом, загнали рыбу на мелководье, начинается рыбалка, пир. Они просто набивают себя рыбой, заглатывая её до тех пор, пока они уже просто не могут глотать.

Охотники

Все охотники всегда с нетерпением ждут открытия охотничьего сезона, для них это праздник, который длится с сентября до конца года. Обычно на охоту любители выезжают своими сложившимися компаниями. Охотники по — разному рассказывают о своих поездках; у одних всё сводится к количеству убитой дичи, у других, охота – это, прежде всего, возможность пообщаться с природой, друзьями, отвлечься от повседневных городских будней, а количество добытой дичи не имеет большого значения. Я не помню, кто, но очень хорошо подметил:

«Поймёшь охотников тогда,

Когда пройдёшь неоднократно

Надежды полный путь туда

И неудачный путь обратно».

Вообще охота – это почти неизлечимая «болезнь». Рассказывая о своих охотах, многие охотники любят приукрасить, а то и приврать, вспомните известную картину В.Г.Перова «Охотники на привале», где изображены три охотника. В действительности на охотах часто бывают неожиданные, интересные случаи.

Елик

В один из охотничьих сезонов мы несколько раз выезжали в низовья Или поохотиться на кабанов. Приехав из города, среди тростников мы нашли большую поляну, по краям которой заросли – густые кусты тальника. Нам показалось это место удобным для охоты. На чистом месте мы устроили подкормочную площадку, где рассыпали зёрна кукурузы и разбросали кукурузные початки. Скоро кабаны начали посещать это место, в основном вечерами. Недалеко от этой площадки и на выходе кабаньих троп на поляну, устроили скрадки. Добравшись до этого места ещё по — светлому, расселись по скрадкам и стали ждать. Накануне подранили одного подсвинка, он ушёл по тропе в тростник. Двое из охотников пошли по его следу. Не знаю, что там произошло, но через некоторое время с треском с тропы на поляну выбежали эти «горе – охотники». Они бежали очень быстро, не оглядываясь, а за ними не очень быстро гнался подраненный кабанёнок. Не останавливаясь, пробежали мимо одного из скрадков. Из скрадка раздался выстрел и кабанёнок, пропахав рылом по земле, рухнул замертво. Бежавшие остановились, не спеша, подошли к убитому, держа ружья наготове. Постояв молча около него, один из них тронул его ногой и сказал: «А нам показалось, что за нами гонится здоровенный секач».

Как я уже говорил, такой случай произошёл накануне. Володя, один из товарищей, устроился в скрадке под кустом, остальные расселись в другие скрадки невдалеке друг от друга. Дул лёгкий боковой ветерок, унося наши запахи в сторону от тропы и поляны. Начало слегка смеркаться. Вскоре со стороны тропы послышался слабый треск. Похоже, что к поляне подходят кабаны. Все напряжённо ждали их появления на поляне. Но в этот вечер охота не получилась из — за этого Володи. Он, как и все, ждал, что вот — вот появятся кабаны. В это время сзади него, к кусту, под которым он сидел, подошёл самец косули, местные называют его еликом. И елик, и Володя не заметили друг друга. Елик постоял немного и неожиданно, может быть, почуяв неладное, рявкнул. Крик самца гортанный и очень громкий. Володя ждал встречи с кабаном, а тут неожиданно в пяти метрах сзади от него этот душу раздирающий рык. Володя, как в замедленных съёмках, шёл в сторону наших скрадков. Подойдя к нам, он молча остановился, вид у него был ужасный. Он стоял и молчал. На наши вопросы не отвечал, как будто с луны свалился. Вначале нам это показалось смешным, но потом забеспокоились, думая, что он лишился дара речи. Только спустя несколько часов, он пришёл в себя и начал говорить. После этого случая он несколько лет не участвовал в кабаньих охотах.

Пока не поздно

В последние десятилетия с появлением большого количества высоко проходимого транспорта эти места стали всё более доступны для человека и уязвимы для животных, что заметно стало сказываться на состоянии животного мира. Слава богу, сейчас делаются попытки сохранить, уберечь это биоразнообразие, эти уникальные, неповторимые уголки, созданные природой. Недавно часть этой территории стала заповедной зоной.

В своё время в Прибалхашье завезли ондатру. Места эти для неё оказались очень благоприятными, и она быстро размножилась. С постройкой Капшагайского водохранилища ондатры здесь поубавилось из — за колебания уровня воды, да и браконьеры не сидят, сложа руки, а ведь когда — то в промысловый период её здесь отлавливали до миллиона штук ежегодно.

Человек и калечит, и лечит природу, она во многом зависит от него, фактически находится у него «в руках». Конечно, сейчас надо предпринять все усилия на государственном уровне, чтобы сохранить это богатство, красоту, эти жемчужины Казахстана, пока ещё не поздно, сделать всё, чтобы вернуть нашим потомкам прежние тростниковые джунгли, а не одни лишь воспоминания о них.

Мне б накрыться пологом алмазным,

На росистом утреннем лугу,

Или стать цветком, особенным, прекрасным,

Ветром облетевшим всю тайгу»

И. Нафанаилова — Лукьянец.


СТИХИ

Я ЖИВУ, ЗЕМЛЯ, В ТВОЕМ СОЗВЕЗДЬЕ

Не судите вы меня так строго,

Жил я по велению души,

И ошибок делал слишком много,

Но воспоминанья хороши.

Дружба для меня была святою,

Никогда друзей не предавал,

Как бы не глумились надо мною,

Совестью своей не торговал.

И по ходу этой долгой драмы

Неудачи метили меня.

И на память оставались шрамы

На душе моей, как от огня.

Мой кораблик в призрачные страны

По волне желаний ветер нес,

А теперь зализываю раны,

Как бродячий после драки пес.

Но уходит боль моя куда — то,

Пусть подует свежий ветер, пусть.

Гаснут тихо в зареве заката

И тревоги, и печаль, и грусть.

В год собаки

Мир поэзии – ревностный мир,

Предназначен для «чистой элиты»,

Если ты не поэт, не кумир,

Пред тобою все двери закрыты.

О гигантах, талантах – молчу,

И стихами я их восхищаюсь,

Я читать их хочу и хочу,

Красотой многих строк наслаждаясь.

Но не все же стихи хороши,

Не бывают они однолики,

Стих всегда – состояние души,

Её боли и радости блики.

Не все знают всю силу природы,

Не бывали в объятьях её,

И стихи о капризах погоды

Пишут, глядя в окошко свое.

Прославляют фонарь на столбе,

И ворон, что на мусорной куче,

Не допустят на выстрел к себе,

Если скажешь об этом чуть лучше.

Мир поэзии – ревностный мир…

В год собаки

Я живу, Земля, в твоем созвездье.

И пылает, и поет душа.

Я не чувствовал тебя так прежде,

До чего ты все же хороша!

У Природы сложные законы,

Мы всегда стремимся их понять,

Хоть ломаем старые каноны,

До конца не можем распознать.

Разнолика, противоречива,

Удивленью просто нет конца,

Даже, если ты порой ворчлива,

Восхищаться буду без конца.

Формы жизни так разнообразны,

Отношения меж ними так сложны,

Внешне кажутся порою праздны,

Но в цепочке звенья все нужны.

Мы ее калечим, рвем на части,

Позабыв, что жизнь всего лишь миг,

Мы же все у ней всегда во власти,

Но не слышим боль ее и крик.

В год собаки

Дунул ветер, на душе тревожно,

Северней уже легли снега,

Чувствую на подступах, возможно,

Где — то уже мечется пурга.

Может завтра, меж домов рыдая,

Снег пригонит плотным табуном,

Землю белым пухом заметая,

Будет гнуть деревья под окном.

День за днем иду по километру,

Между нами белые поля,

Лишь щекой могу прижаться к ветру,

И мечтать и думать про тебя.

Я вернусь, когда оденет лето

Самый лучший яркий свой наряд,

Сможешь ли, во всем ищу ответа,

Столько дней тревожных ждать подряд.

В год собаки

Последний лист упал

на белый снег,

С листочком этим

отзвенела осень.

Роняя иней

на хрустящий след,

Идет декабрь

между синих сосен.

В год собаки

Бьют зверье мое…

Тучи стелятся сумрачной мглой,

Человек, что же стало с тобой?

Как же так, никому нету дел,

Что повсюду царит беспредел.

Как же выжить зверью моему,

Коль ему объявили войну?

Снегоходы рычат по полям

И винтовки все с оптикой там.

Снег глубокий, лютует мороз,

Вместо помощи – сотни угроз.

У косуль и оленей лишь страх

В полных ужаса влажных глазах.

Безысходность, нет силы бежать,

Нету силы свой вид сохранять.

Бьют зверье мое, бьют круглый год.

И душа в возмущенье орет.

Обдирают добычу легко,

А на землю бежит молоко.

Малыши ждут пугливую мать,

Но их участь теперь – погибать.

И не выжить зверью самому,

Если мы не поможем ему.

Скоро март, а февраль все лютует,

Обжигает морозом лицо,

И ночами луну караулит,

Запирает в большое кольцо.

Ветер рыщет, как волк, завывая,

Снег с бугров загоняя в овраг,

Звезды в небе сверкают глазами,

Точно свора голодных собак.

И встречая весну на пороге,

Что — то очень лютует февраль,

И все чаще последние вьюги

Навевают на сердце печаль.

В год собаки

Март

На восходе ожили все звуки.

Звезды на вершинах гор зажглись,

Солнышка приветливые руки

Стрелами на землю понеслись.

Первые лучи его косые

Топят иней на ветвях берез,

Тени бродят по лесу густые

И в сугробы прячется мороз.

Спины склонов оголяться стали

Из — под серых рыхлых снежных плит.

И глазами черными проталин

Март на небо синее глядит.

Начало весны

Опять весна пришла с дождями,

И снег уже весь потускнел, набух.

К земле, прижавшись, он бежит ручьями,

Тот белый снег, что падал, словно пух.

Уж поутру, повыше выбрав ветку,

Выводит трель скворец и черный дрозд,

Весна — колдунья всюду ставит метку,

Прекрасный мир наш сложен так и прост.

В глазах проталин солнце утопает,

Растет подснежник, первенец цветов,

Мелодия весны то замирает,

То вновь звенит от птичьих голосов.

Весна в степи

Пришла весна и ожила природа,

С зимой ушли куда — то холода,

Прекрасно это время года —

Подснежник первый, талая вода…

Блестят на солнце серебром разливы,

Уже пищат под ухом комары,

Пернатых льются песни — переливы

Из прошлогодней высохшей травы.

Спешат на север уток стаи,

Чирки над озером оттаявшим кружат,

Синеющие северные дали

Волнуют южных странников, манят.

Весна на даче

Дожди, туманы шляются по даче,

Пришла пора и сеять, и сажать.

День пасмурный плетется, как на кляче,

А солнечный не может добежать.

Но соки тронулись. На ветках почки

Совсем набухли, скоро расцветут.

Ты сеешь однолетние цветочки,

Копаешь грядки, ямки там и тут.

А в парнике рассада зеленеет,

Растет вовсю и ждет своей поры,

Когда же солнышко здесь все прогреет,

Ее расселят в грядки, до жары.

А виноград лежит еще прикрытый,

Зато уж розовеет абрикос.

Мороз и снег в заначке где — то скрытый,

Май только бы сюрприз не преподнес.

Весна пришла и время подгоняет,

Пора кору почистить на стволе,

Все, слушая прогнозы, все гадают,

Что нынче уродится на земле.

Шумно утки налетают,

Пролетают табунки,

С плеском с озера взлетают

Шилохвостки и чирки.

Там, где гладь воды открылась,

Возле синих, серых льдин,

Проплывая, чернеть скрылась

Меж темнеющих трясин.

Тростники шуршат лениво

Блеклой высохшей листвой.

И ныряют, нам на диво,

Крачки с лету за едой.

Всюду льются птичьи крики,

Заполняя небосвод,

И искрятся солнца блики

На ладонях талых вод.

Вьется мошек рой над льдиной,

Бесконечный хоровод.

Веет затхлостью и тиной

От подтаявших болот.

Мимо берега крутого

Вдоль озер пешком пройдусь

И от шума городского

Хоть на время отвлекусь.

В год собаки

Третий день дожди ломают планы.

Я в плену расквашенных дорог,

По низинам серые туманы,

Нет желанья выйти за порог.

Но тепло придет и вдруг начнётся

Пробужденье жизни на полях,

И земля, как прежде, улыбнется,

Лепестки проклюнутся в ветвях.

И опять зазеленеют степи,

И заплачут иволги в лесах,

Оживут в заломах старых крепи,

Мир преобразится на глазах.

А пока в плену у непогоды

За холодной дождевой стеной

Прочь гоню житейские невзгоды,

Жду свиданья с солнечной весной.

В год собаки

Конец весны

У нас весна с тюльпанами, грозою,

С черешен облетает белый цвет,

Деревья одеваются листвою,

И с птичьим гомоном встает рассвет.

Совсем тепло, зазеленели степи,

Уж прилетели дрофы и рябки,

Набухли тучки, словно в море сети,

А ветер тянет их, как невод рыбаки.

Вон кулики снуют гурьбой по илу,

Земля вокруг как будто подросла,

Чудесную, живительную силу

Весна в ладонях теплых принесла.

Гроза в степи

Сверкают молнии, гремит гроза с дождями,

И в бликах пляшет мокрая земля,

Ты словно в море, прямо под ногами,

Бушует степь седого ковыля.

Всё пронеслось стремительно и шумно,

Как аргамак над степью проскакал,

А в подтверждение того, как было чудно,

Вдали чуть слышно гром прогромыхал.

Порыв небесный оживил природу,

К сухим губам поднес воды глоток,

И показалось, что мгновенно, сходу,

Из почвы выбрался зелёненький росток.

И столько свежести в порыве было малом,

А для степи, желанном и большом,

Искрится степь алмазным покрывалом,

И снова солнце балует теплом.

Начало лета

Отзвенят снега весной ручьями,

Отцветут сады, роняя цвет,

Землю грея теплыми лучами,

Солнце лету передаст привет.

Может, косуленок черноглазый где — то

Молоко впервые жадно пьет.

И приветливое ласковое лето

На луга, на горы упадет.

Подъем

Мы поднимались к седловине.

Восход вершины серебрил.

Вдали, в заоблачной пучине

Орёл кругами всё парил.

А ели плотными рядами

Со склонов убегали вниз.

И луч за дальними грядами

Упал на каменный карниз.

Мы, зачарованные странной

Игрою утренних цветов,

Все шли и шли за тучкой рваной,

Забыв про тяжесть рюкзаков.

Рассвет

Скоро утро, звезды в небе тают,

Травы лижет теплый ветерок.

Где — то вдалеке собаки лают.

На лугу темнеет сена стог.

Посветлело небо на востоке,

Разгораясь, бледным светом льет,

Перепел у высохшей протоки

На бугре заросшем звонко бьет1.

Шорохи ночные затихают,

Оживают, щебеча, кусты,

Пташки беспокойные порхают

И искрятся капельки росы.

Родник

Я помню родничок заросший

С прозрачной ледяной водой.

И рядом камень, мхом обросший,

Как будто бурой бородой.

Здесь часто в сумерках рассвета,

Пугливо замирая вдруг,

У тишины ища ответа,

Козлы спешили через луг.

А в темноте сюда лисицы,

Как тени крались не спеша,

И белогрудые куницы,

И барсуки, травой шурша.

С рассветом птицы просыпались,

Лес оживал от их возни,

И к ключевой воде слетались,

Как мошки на костров огни.

Живые звуки, в благодарность,

За этот скромный водопой,

Сплетались в песню – солидарность,

Сливаясь с дикой тишиной.

В год собаки

Ветер тучки гоняет по кругу

У белесых манящих вершин,

Ели, тесно прижавшись друг к другу,

От грохочущих лезут пучин.

А в траве, что дурманит цветами,

От чего на душе горячей,

Перешептываясь с родниками,

Вьется змейкой прохладный ручей.

И причуды свои здесь у лета,

Светит солнце и падает снег,

Ты на склоне, легко так одета,

Рядом с льдом собираешь букет.

Синяя птица

Там прохладою дышат ущелья,

И журчат под кустами ручьи,

Крону спутав, сомкнулись деревья,

Камни острые, словно мечи.

Скалы, словно обросшие лица,

Ели пышны, как лисьи хвосты,

Обитают там синие птицы,

Им родня все лесные дрозды.

Гнезда вьют на уступах скалистых,

Над бурлящей водой голубой,

Ала — Тау в хребтах Заилийских

Стережет их житейский покой.

Только там и в горах Гималайских

Эти синие птицы живут,

И выводят птенцов своих «райских»,

И любовные песни поют.

Дождь в горах

В брызгах клокотала и металась

Горных рек ревущая вода,

В берега гранитные вгрызалась,

Рыжая от долгого дождя.

Тучи занавесили вершины

И внизу не видно ничего,

Спрятались тропинки — серпантины,

Всюду дождь и мерный шум его.

Но потом просвет вдали открылся,

Ливень поубавился слегка,

Ветерок внезапно появился,

Разгонял сырые облака.

А когда свой буйный нрав теряя,

Дождь, мельчая, постепенно стих,

Ветер, как чабан, овец сгоняя,

Облака сдувал с вершин седых.

В год собаки

Небо чистое, бездонное.

А вокруг все крались тучи,

Серые, холодные.

Ветер в скалах завывал

Резкими порывами

И от этого они

Мне казались льдинами.

В год собаки

Хоть речка малая на вид,

Но сила в ней под стать лавине,

Она сбивает с ног коня

И тащит по своей стремнине.

И старый мостик из бревна,

Покрытый мокрой скользкой тиной,

Дрожит от грохота камней

На дне речушки шаловливой.

Земляника

Сегодня мы ели клубнику,

Первую в этом году,

Вспомнилось, как землянику

Мы собирали в саду.

Мелкая ягодка дикая

Зрела в прохладной траве,

Синичка, тоненько пикая,

Песенку пела тебе.

Красные ягодки сладкие

Напоминали росу,

Искорки нежные, яркие

Мы собирали в лесу.

На плоту

Горный быстрый поток

Гонит плот, как пушок,

Берега набегают обрывами,

Воды, пенясь, бурлят,

Бьют о выступы скал,

Разлетаясь холодными взрывами.

Где крутой поворот,

Там, где берег полог,

Хлещут ветви обмокшими лапами,

И, цепляясь за все,

Что лежит на плоту,

Жадно шарят корявыми пальцами.

Все здесь мчится вперед,

Все клокочет, ревет,

Всюду бешеный ритм этой гонки,

В тёмных заводях, пену гоня по кругу,

Мусор, всхлипнув, глотают воронки.

Волчата

Там, где зарницы пьют туманы,

В овраге, где кусты торчат,

Нашли мы в логове волчицы

Пять жадных сереньких волчат.

Они свирепо вырывались,

Метались, прятались в траве,

И, скаля зубки, огрызались,

Топорща шерстку на спине.

На этот серенький комочек

Посмотришь – сразу невдомек,

Что через год, другой, ночами

В разбой пойдет матёрый волк.

Закат

И солнце падает…,

как раненая птица…,

Забрызгав кровью облака

в последний миг…

Лучами, точно крыльями

цепляясь,

Сбивая листья

падает в траву…

Я вспоминаю южные закаты,

И никогда

забыть их не смогу.

Вечер

Прилег устало вечер в камышах,

Ладони пряча в розовые тучи,

И пробежал, озера теребя,

Прохладным вздохом из груди могучей.

И к шорохам прислушалась земля,

Считая звезды в небе бархатистом,

И взглядом голубым ища меня,

Луна скользнула над хребтом скалистым.

Перепел

Перепелка малая,

птаха бойкая

И в боях весенних

очень стойкая.

Там, где рожь зернистая,

колосистая,

Будишь утром тишину,

голосистая.

Там, где запах мяты,

полевой душистой,

Водишь ты заботливо

выводок пушистый.

В год собаки

В густой листве,

что пулями прошита,

Спешит пичужка смастерить гнездо,

И на земле,

что бомбами изрыта,

Уж прорастает хлебное зерно.

В год собаки

Мы по лесу

долго шли,

Под березой

гриб нашли,

Я хотел его сорвать,

Он подпрыгнул

да бежать.

Я за ним,

а он в кусты,

А кусты — то

там густы,

Обомлел я,

но уже

Гриб уехал

на еже.

В год собаки

Он бежал, что есть сил,

На коротеньких, толстеньких ножках,

А утёнок за ним попятам.

Малышу было страшно и очень,

Лишь бы этот пушистый комочек его не догнал.

К непогоде

Кот свернулся колобком на печке,

Стонет под окном корявый дуб,

И тоскуя по соседней речке,

Морщит лоб зеленый старый пруд.

Зябнут травы в выпасах левады,

Ветер шарит по двору, как вор,

И туман, напившийся с досады,

На карачках лезет на бугор.

В год собаки

Сквозь тайгу

мы проложим стальные пути,

Через реки

протянем большие мосты,

И в дали,

там, где дремлет туман голубой,

Мы разбудим

таежный покой вековой.

На хребтах,

на холодных скалистых гольцах,

Где вокруг

горизонты в корявых зубцах,

Меж болот,

среди редких бескрайних лесов,

Станет жарко

от наших веселых костров.

Журавли

Летят в осеннем небе журавли,

Прощаясь, льется их «курлы — курлы»,

Крик не смолкает,

В тумане тает,

Как будто плачут журавли.

А им в ответ кивают камыши,

Сухие травы шелестят в тиши,

Места родные,

Луга степные,

Приветы шлют им от души.

И в мелкий дождь холодный в темноте,

Их слышен плач в моей Алма — Ате,

Над всей страною

Моей большою

Курлычут стаи в высоте.

Под ними городов больших огни,

И деревушек малых огоньки,

В ночи поют,

Спешат на юг,

Мне машут крыльями они.

Холодный ветер гонит облака,

Спешит, торопится прийти зима,

Кружат пушинки,

Летят снежинки

На журавлиные дома.

Я снова буду ждать приход весны,

Чтоб в синем небе пели журавли

Песнь не такую,

Совсем иную,

Песнь возвращения весны.

Когда я, тоскуя, в мечтаньях лечу,

Когда слышу жалобный плач журавлей,

Я в ветре чужом и холодном хочу

Поймать хоть на миг шум родных тополей.

Когда в ледяной рубашонке дрожит

На ветке последний кленовый листок,

Мне кажется, время на месте стоит,

На плечи накинув промокший платок.

Сквозь ветер, что листья швыряет ногой,

И, в спину толкнув, замирает чуть — чуть,

Я вижу ресницы долины родной,

И город, что долго не может уснуть.

И горы, что жмутся поближе к домам,

Озябшие речки, меж улиц прямых,

И снег, что сползает все ниже к садам,

С знакомых вершин, между елей седых.

Мне в эту осеннюю темную ночь

Так хочется видеть родные поля,

Всю грусть мою с горечью выбросить прочь,

Вернуться домой, где растут тополя.

В год собаки

Ветер небо кроет облаками,

Дали чаще прячутся во мгле,

Моросящими холодными дождями,

Пишет осень на моем окне.

Тонкую березку обнимая,

Расшумелся ветер — скандалист.

Золотые косы расплетая,

Обрывает с мокрых веток лист.

Непогода мечется порою,

Вырывает из деревьев стон,

И трясет кудрявой головою

В вымокшей рубахе красный клен.

Растворяют синие туманы,

Цепи гор за вспененной рекой,

Распрощались с солнышком барханы,

Потерял ночами я покой.

Встречи делают все больше нас чужими,

Мы живем теперь в тревожном сне,

Если стали мы с тобой другими,

Не скрывай, скажи об этом мне.

В год собаки

Октябрь

В плаще, накинутом на плечи,

В болотных длинных сапогах,

Октябрь, собирая тучи,

В осенних бродит камышах.

Он на охоту зазывает,

Стучит приветливо в окно,

С постели теплой поднимает,

Когда совсем еще темно.

Пусть повернутся к нам удачей

Озера, горы и леса.

И дорога душе бродячей

Его неброская краса.

И горизонта даль без края

В тумане раннем голубом,

Когда октябрь пролетая

Курлычет в небе журавлем.

В год собаки

В низовьях Или

Течёт искрясь Или, вокруг пески,

В янтарной кромке тростников осенних,

Нежны и ярки осени мазки,

Согретых солнцем теплых дней последних.

В низовьях еще слышен крик гусей,

Пролётных уток кряканье порою,

Уж пролетели стаи журавлей,

Ночами тянет холодом, зимою.

В прибрежных дебрях бродят кабаны,

Последним тёплым дням, наверно, рады,

А из–под ног взлетают фазаны,

Как шумные и яркие петарды.

Как в старину, здесь жизнь еще кипит,

Здесь дикий край вконец не растревожен,

Но вряд ли кто покой тот сохранит,

Так жаль, что ненадолго он возможен.

Для человека нет нигде преград,

Теснит зверьё, в его лишь только власти,

Мир этот оградить, я был бы рад,

От хищной и слепой людской напасти.

В год собаки

Опять потянуло

в озерные степи,

В сырую чащобу

холмистых лесов,

Живет во мне видно

далекий наш предок,

С охотничьей страстью

забытых ловцов.

Когда листопад

заметает тропинки,

И осень рисуется

в тихом пруду,

Так хочется слиться

с природой земною,

Взглянуть на нагую

ее красоту.

И хочется видеть

утиные стаи,

Пернатых друзей

в облаках провожать,

И воздух,

пьянящий своей чистотою,

Мне хочется жадно

всей грудью вдыхать.

В год собаки

Охота на фазанов

С шумом, из — под самых ног

Вылетел петух,

Выстрел, он перевернулся,

Закружился пух.

Носом травы раздвигая,

Мчится к нему пес,

И, найдя его, счастливый,

Бережно поднес.

Вот он, тугаев красавец,

Весь горит в лучах,

А Или качает осень

На своих плечах.

Охота на уток

Расцветали дали

Маковым огнем,

Провожали солнце

За изломы гор.

А над тростниками,

Крыльями свистя,

Табунок утиный

Мчался на меня.

Селезень пугливо

Крякнул на лету,

Выстрел, пара уток

Шлепнулась в траву.

Отцветало небо

Маковым огнем,

Солнце уходило

За изломы гор.

В год собаки

На бывших «Соленых озёрах»

Цапля в небе прокричала,

Гладь воды позолотил закат,

Гулко рядом выпь бычала,

Нагоняя страх на лягушат.

Утка к озеру пошла навалом,

В воздухе пищали комары,

Всё накрылось звёздным покрывалом,

Заискрились кое — где костры.

В год собаки

Артюхе

Пес мой верный, годы нас сдружили,

Я тоскую, вспомнив о тебе.

Сколько мы с тобою пережили,

Сотни раз ходили по тропе.

Иногда восход с тобой встречали,

Замерев с биноклем на скале.

Гордых теков взглядом провожали

В предрассветной дымке — синеве.

Пересвист уларов, шум обвалов,

Стук камней на дне ревущих рек,

Снежное дыханье перевалов

Нам с тобой запомнилось навек.

Грозные заснеженные горы,

Красота обветренных хребтов,

Вспомнились крутые косогоры

И прохлада чистых родников.

Как под вечер мимо тучи плыли,

Пахло хвоей свежей и травой,

Ноги от ходьбы устало ныли,

Покрывались дали сизой мглой.

Когда грозы рядом громыхали,

Мокрые сидели у огня.

И, прижавшись, вместе засыпали,

Под холодный мерный шум дождя.

Высоко в горах свои законы,

Горный нрав то бешеный, то тих,

То цветами полыхают склоны,

То, гремя, потоки мчатся с них.

Часто здесь меняется погода

За короткий горный летний день,

То снежинки крутит непогода,

То от зноя прячешься под тень.

И сурова, и нежна – прекрасна

Панорама поднебесных гряд.

Там природа управляет властно,

Цепи гор сплетая к ряду ряд.

Мир охот заманчивый и сложный.

И природа мне дала понять,

Что собака – самый друг надежный,

Лучше друга в мире не сыскать.

Родной мой край любимый Ала — Тау,

Прозрачные жемчужины озер,

Взъерошенные ельниками склоны,

Громады скал, вершины снежных гор.

В год собаки

Арчевник тёмной зеленью

вполз на косогор,

Между скал причудливый

выткался узор,

Умылись травы горные

утренней росой,

В небе тучи темные

заплелись косой.

В год собаки

Слизывает ветер

С лепестков росинки,

Зажигает вечер

На вершинах льдинки

В год собаки

Край мой синий

в изломах и кручах,

Край долин,

белоснежных вершин,

Край, то залитый солнцем,

то в тучах,

Край грохочущих

в пене пучин.

В год собаки

На горизонте вода и небо…,

Слились так, что не различишь.

Штиль на море и штиль на небе

И до звона в ушах всюду тишь.

В год собаки

Лишь ветер скачет по траве,

Да жалобно гудят пороги.

И месяц, засмотревшись вниз,

Уселся в тучке, свесив ноги.

В год собаки

Не забуду нежный край березовый,

Где в реке полощется месяц розовый,

Где леса осенние пышут золотом,

Где куется жизнь крепким молотом.

В год собаки

ЛИНИЯ СУДЬБЫ

Увы, о время, всё в твоих руках:

Рождение живого, смерть и прах…

И судьбы наши вверены тебе,

И вечный бой, и жизнь кипит в борьбе.

Мечты бурлят, а время не стоит,

Ломая, создавая все, спешит,

Тебя я встретил, время не спросив,

За что наказан, оборвался «миф»,

И свой покой, я вдребезги разбив,

Лечу, кружусь, как в битве древний скиф,

О время…, вечность…, где я упаду…?

А хватит сил, я перевал пройду.

Ночной мир звезд, такая бесконечность…

Лишь капельку вселенной ты постиг,

Не разгадать всего, царит здесь вечность,

Жизнь на Земле – один лишь только миг.

Ты человек, ты чудное творенье,

И нет в тебе начала, нет конца,

Похвальны твои смелые стремленья,

И радостно, что ты с душой творца.

А может быть ты замысел Вселенной,

Простой космический эксперимент,

Достиг немало в своей жизни бренной,

Но это вспышка, это лишь момент.

Ты мыслей пленник, в них всегда витая,

Посеять можешь и добро, и страх,

Планета наша хрупкая такая,

Судьба ее давно в твоих руках.

В год собаки

Есть люди — пауки, они не могут

Прожить и дня без сплетен и интриг,

Победно наслаждаясь, не помогут,

Когда услышат чей — то стон иль крик.

Плетут свои силки из паутины

И ловят в них наивных простаков,

Рисуют ложью гнусные картины

И строят лабиринт из тупиков.

Себя, где можно только, превозносят,

Хотя, на деле – серенькая мразь,

Свой яд, как эпидемию, разносят,

Людей словами втаптывая в грязь.

А если правдой, может быть, не правдой,

Заполучили маленькую власть,

То правят судьбами других с усладой,

Панически боясь, чтоб не упасть.

И сеют недоверие друг к другу,

Чтоб, разделяя, властвовать сполна,

И продают, хоть друга, хоть подругу –

Такие нынче стали времена.

Себя окутав подхалимством льстивым,

И ненавидя всех, кто поумней,

Не видят, что под покрывалом мнимым

Не спрятаться от праведных камней.

Идем по заколдованному кругу,

Но люди знают, видят все вокруг,

Смотрите, говорят они друг другу,

Средь нас жирует жадненький паук.

И если есть всевышний, он рассудит,

И каждому он по делам воздаст,

И жесткою расплата эта будет,

Коль в жизни ты – ненужный всем балласт.

В год собаки

Когда поруган мир прекрасный

То выползают силы тьмы,

И слышен окрик их горластый

Среди возни и кутерьмы.

И шкуру сбросив, обнажают

Свою естественную суть,

Великих имена марают,

И начинают “палку гнуть”.

Ты с ними под одной короной

Посеешь что, то и пожнёшь…

Средь трав ты плесенью зеленой

Зловонно пахнешь и цветёшь.

Сама ты выбрала дорогу,

Судьба твоя предрешена,

Ты подлость сеешь и тревогу

И как никто теперь грешна.

За то, что всех вокруг порочишь,

В другой уж жизни знай теперь,

Того ты хочешь, иль не хочешь,

Тебе быть жабой, мне поверь.

Наступит час презренья жгучий,

Однажды чистым ярким днем.

Наткнешься на сучок колючий

И лопнешь, как пузырь с дерьмом.

В год собаки

Ты должен бы быть,

как в саду садовод,

Заботясь о том,

чтоб рождались плоды,

Ты ж капельку яда

плюнул в стакан

Горной хрустальной воды,

И ревностью чёрной

глаза повязав,

Не думая взявши

топор поострей,

Мечты и желания

многих подмяв,

Ты рубишь с размаху

души людей.

В год собаки

Парням горячих точек

Почему так сегодня деревья шумят?

Почему мне опять до полночи не спится?

Почему на осинах листочки дрожат?

Почему полыхает на небе зарница?

Потому, что уходят ребята в закат,

За любовь и за счастье, что часто им снится,

Нет оттуда для многих дороги назад

И не всем, очень жаль, суждено возвратиться.

Есть война, есть приказ и ни шагу назад,

В дымном зареве ветер — колдун всё кружится,

И грохочет от взрывов кровавый закат,

Боевая несется вперед колесница.

Все кошмары войны на плечах у солдат,

Боль утрат рядом с ними, как ворон кружится,

Зачарованно смотрят на лица ребят

И плывут облака, там покой только снится.

По утрам, как и раньше росиста трава,

Как и раньше в лугах, пахнет скошенным сеном,

И девчонки, гадая, роняют слова,

Ждут парней и мечтают ходить только в белом.

И от дум седина на висках матерей

Появляется вдруг, как сентябрьский иней,

Ждут живыми, с надеждой, своих сыновей,

Встать не могут, молясь, с преклоненных коленей.

Пусть невзгоды пройдут и растают как дым,

Пусть в улыбках счастливых засветятся лица,

Пусть удача сопутствует всем молодым,

Дай им бог всем живыми домой возвратиться.

В. В. Бадикову

Линия судьбы

Я книгу Вашу прочитал

И в ней нашел я свой причал.

В раздумьях зыбких, как волна,

Не всё я смог понять сполна,

За что я дрался и кричал,

Что мучило, о чём мечтал.

Всё выстроилось стройно в ряд.

Судьбе и встрече с Вами рад,

В чем сомневался, жгло меня,

Что в спорах на закате дня,

Не смог понять среди друзей,

Я разобрался в строчках дней,

В тех вереницах «да» иль «нет»

Нашел я смысл и ответ.

Хотел бы сбросить этот спрут

Сомнений врезавшихся пут.

И вспомнился мне близкий друг,

Моей сокурсницы супруг.

Он так прекрасно песни пел,

Так остроумен был и смел,

Среди ж сородичей своих

Порой задумчив был и тих.

Родные песни, звук домбры

Любил он слушать до зари.

Я видел грусть в его лице,

Смятенье чувств в его душе.

Он корни потерял свои

От мест родных, живя вдали.

В стесненных буднях городских

Степи забылся древний стих.

Язык родной почти забыт,

По – русски мыслит, говорит…

Чужой и свой среди своих

И песен кочевников степных.

Мы – дети времени, войны…

И нет на нас за то вины.

Что нам привили с детских лет?

Ведь сразу не найти ответ.

Хоть кто, хоть что мне говори,

Где вырос – нет родней земли,

И больно слышать в новый век,

Что ты здесь пришлый человек.

Родной мой брат, мой друг казах,

Перебори в себе тот страх.

Непросто хоть творить и жить,

Себя не будем хоронить.

В год собаки

Не знаю, может, я не прав,

Но все сложилось так…

Не можешь жить

одними лишь мечтами,

Порою делаешь,

как жизнь велит сама,

И хрупкой искоркой тогда

Ожившее воспоминанье,

Теплится, как далекая звезда.

И думаешь тогда,

Как в жизни все

бывает странно.

Себя ты ловишь,

что в мечтах,

Опять, забыв про все на свете,

На смытых временем волнах,

Все к той,

к мечте давно забытой,

Плывешь на алых парусах.

В год собаки

Путь к тебе сложнее стал и дальше,

И вокруг кружится волчья стая.

Я хочу, чтоб ты была как раньше,

Милая, желанная, родная…

В год собаки

В этот день тебе дарят сердца и цветы,

Дорогие подарки приносят,

Говорят, чтоб сбывались скорее мечты,

Стелят мягко, как сено, что косят.

Я ж хочу подарить красоту той земли,

Что на свете всего мне дороже,

Елей запах, мерцание дальней звезды,

Шум речушек, на шепот похожий.

И луга, где плетут эдельвейсы узор,

Где купаются в тучах вершины,

И цветами усыпанный яркий бугор,

Рядом с синими лапами льдины.

Все цветы и плоды, что рождает земля,

Все дыхание летнее ночи,

Даже искры костра и дымок от угля

И озер бирюзовые очи.

Все колодцы пустынь, все дороги степей,

Утра бодрость и нежность заката,

Капли звонкие первых весенних дождей,

Первый смех громового раската.

Подарю тебе море дрожащих огней,

Город наш под вуалью тумана,

Все, что дорого в жизни короткой моей,

Все тепло моего Казахстана.

В год собаки

Сколько нежности в тебе

еще не излитой,

Сколько сладости в тебе

еще не испитой,

Сколько помыслов еще

и не начатых,

Сколько сил живет в тебе

нерастраченных.

Пусть на небе разгорится

зорька ясная,

И развеется, как пух,

пора ненастная,

И мечты твои сбываются

заветные,

И открытые для всех,

и секретные.

Заколдую я тебя,

милая, навечно,

Чтоб любила, милая,

меня бесконечно,

Не спеши меня ценить ты

слишком дешево,

Я желаю тебе в жизни

лишь хорошего.

В год собаки

Хожу я по следам твоим

И воздухом дышу одним,

Но ты не знаешь ничего,

Скажите только отчего

За тучку спряталась луна.

Душа моя тревог полна?

Не надо мне больших наград,

Тебя увидеть был я рад.

Хочу, чтоб счастлива была,

А на коре блестит смола,

Смолой пропитан лунный свет,

А где — то уж встает рассвет.

В год собаки

Джайлау «Ассы»

Джайлау, ельники, ручьи,

Далекий лай собак в ночи,

Отары, юрты, табуны,

Кричат протяжно чабаны.

Горячий чай, твоей рукой

Налитый в чашку – золотой,

Прохлада гор, твое тепло,

Ты рядом, на душе светло.

Глаза твои и облака,

Туманов грустная река.

Луга, альпийские цветы,

И звезды рядом, рядом ты.

Твое дыханье, нежность слов,

Страна дедов, простор орлов,

Маралов редкие следы,

Крутые склоны, мох, грибы.

Твой первый груздь и твой восторг,

Под мхом заветный бугорок.

Палатка, речка, журавли,

Арчевников ковер вдали.

Ты рядом, милая, и я

Так счастлив, что люблю тебя.

Нам только бог и был судья,

Весь мир – джайлау, ты и я.

В год собаки

Ты – радость моя

ты несчастье мое,

Сплетаются судьбы,

диктуя своё,

Так горные капли

стремятся к реке,

Желанные грозы

шумят вдалеке.

Так в море соленом

вода дорога,

Горячего чая

глоток, где пурга,

В палящей пустыне

и там, где лишь льды,

Ты мне дорога,

как глоток той воды.

Кто трудностей чашу

испил до конца,

Кто падал, но шел по

вершинам гольца22,

Кто цену познал

и добра и беды,

Поверь мне, тот знает

ту цену воды.

Ты – радость моя,

ты – несчастье мое,

Меня будоражит

дыханье твое,

Как трудно мне

мимо тебя проходить,

Украдкой встречаться,

украдкой любить.

Ты прекрасна, как тайга Алтая

И прохладна, как роса лугов.

Для тебя, слова в траву роняя,

Не могу собрать букет из слов.

Ты как лен, или былинка в поле,

И в руках моих, как на ветру,

В страсти изгибаешься до боли

И дрожишь, как дымка поутру.

Пусть закаты горы заливают

Теплотой раскосых нежных глаз,

Пусть другие руки обнимают,

Знаю, вспомнишь про меня не раз.

С кем другим найдешь ты, может, счастье,

Позабудешь прошлое, как сон,

Про меня напомнят дни ненастья,

Выжимая из деревьев стон.

Или гладь воды, где пляшут звезды,

Где плывут под лодку облака,

Иль гольцы, где весны очень поздны,

Где и в мае вся во льду река.

Про меня напомнит на рассвете

Журавлей усталый караван,

Потому что я брожу по свету,

Где зарницы пьют седой туман.

В год собаки

Видно мы отвыкли друг от друга,

Нет и зла к тебе и нет обид,

Я твоим холодным равнодушьем

И расчетом трезвым просто сыт.

Я как дождь, то нужен, то не нужен,

Ты – трава из проволки стальной,

Ну, скажи, зачем траве железной

Этот теплый дождик проливной?

Раньше жил я просто и наивно,

Только нету дыма без огня,

Многое в раздумьях долгих понял,

В памяти всё прошлое храня.

Я хочу гореть и обжигаться,

И траву свою хочу измять,

Ну, зачем коптить нам, притворяться,

Чтоб холодным пеплом просто стать.

В год собаки

Ты подумай, но лучше поверь,

Можно разве забыть мне теперь,

Доброту, что ты даришь любя,

Льются грустно слова без тебя…

Не плети паутину преград,

Мне порою так нужен твой взгляд,

Только хрупки, как льдинки, слова,

Падал снег, а в ладонях – вода.

Для меня ты, как в небе звезда,

И в мечтах далека, как всегда,

Мне осталось лишь свет твой ловить,

Да в стихах, вспоминая, грустить.

Журавлей, пролетевших на юг,

Слился плач с песней жалобной вьюг,

Я, как брошенный камень в снегу,

Встать хочу…, и никак не могу.

Тебя встретил и стало теплей,

Мне так горько сейчас без друзей,

Трудно тропку в тайге проложить,

Трудно лучших друзей хоронить.

Жизнь течет, как большая река,

В перекатах вскипает слегка,

Где, кто сможет сейчас подсказать,

Каплю горную в море искать…

Влажных губ теплота, нежность рук,

Все в тумане растаяло вдруг…,

Может просто искусный обман,

Сшил из чувств и желаний кафтан…

Может пухом мне станет земля,

Может край, где живут соболя…

Может где — то, в забытой глуши,

Гоним мы по порогам плоты…

Просто…, видно судьба такова…,

Льются грустно слова без тебя…,

Вспомнишь, был, мол, такой баламут,

Сплел из мыслей себе он хомут.

В год собаки

Любовь твоя растаяла, как дымка.

Печалью заметая жизни след.

В пожаре прошлого, как тонкая былинка,

Вдруг вспыхнула над нами, как рассвет.

Забытый миг звенит весной дождями,

Росой искрится в утренних лучах,

В душе теплится яркими огнями,

Он радугой играет в небесах.

И снова память не дает покоя,

Вплетая нежность в сказочные сны,

Но умирают, как деревья, стоя,

Воспоминанья на краю весны.

Не обжигают так теперь желанья,

И все ж, гонимый ветром, как листок,

Я рад, что испытал тогда страданья

И радости любви испил глоток.

Я часто близко к сердцу принимаю

Чужую боль, что непонятна всем,

Но почему так происходит, я не знаю,

И вычеркнуть не в силах насовсем.

Я чувствую таинственность рассвета,

И мыслей светлых ход на склоне дня,

В противоречиях порой ищу ответа,

Плохие мысли от себя гоня.

Как прежде, я горю еще желаньем,

Земного края чувствовать простор.

Живое согревать своим дыханьем,

Бродить ветрами между снежных гор.

И силы черпать от общения с прекрасным,

И мудрость видеть в истине простой,

Хочу, чтоб мир был чистым, добрым, ясным,

Всех удивлял красой земли родной.

В год собаки

Володе К.

Енисей, ты большая дорога в тайге,

Наяву и в мечтах мы стремились к тебе.

Енисей, ты ко мне оказался жесток,

Ты сломал, погубил жизни сильный росток.

Заманил ты своей первобытной красой,

Голубою, дремучей, богатой тайгой,

Ты не рвись, покорись, хоть минутку постой,

Друг мой лучший обрел здесь навеки покой.

Мчится плот, набегает волна за волной,

Брызги пылью взлетают на берег крутой,

На быстринах завалов корявая пасть,

Да в порогах гудит непокорная страсть.

Енисей, ты большая дорога в тайгу,

Парня образ встает у весла на плоту,

Енисей, ты ко мне оказался жесток,

Друга, лучшего друга сберечь я не смог.

Такая ясность мыслей льется,

Надежды на успех и на престиж,

Но вот сомнение крадется,

Как серенькая, маленькая мышь.

Опять раздумья ворошат былое,

Смешалось все: работа и любовь,

Но мудрое решение – простое,

Я убеждаюсь в этом вновь и вновь.

Оно пришло само собою,

Расставил все я по своим местам,

Нам нужно встретиться с тобою,

Чтоб путь открыть к желаньям и мечтам.

В год собаки

Ночная степь

Все смешалось над степью ночною,

Бродят тени забытых уж лиц,

Дышат звуки в ночи стариною,

Слышно ржанье и храп кобылиц.

Оживают легенды ночами

И вскипает полынная кровь,

Словно стоны и хруст под мечами

У костра мне послышались вновь.

Барабанов ритмичные стуки

Ритуальных забытых картин,

Мир теней, где расплывчаты звуки,

Ночь приносит из древних глубин.

У селений забытых, неброских

Под присмотром доверенных лиц,

Шла продажа товаров заморских

И плененных в набегах девиц.

Грустноглазы пугливые лица

Молодых босоногих рабынь,

В них когда — то светилась улыбка,

Обжигая, как солнце пустынь.

Покрывало ночное искрится,

Миллиардная звездная рать.

Что за тайной ночною храниться?

Видно нам до конца не познать.

Вот и лето, и снова мы в поле,

В море запахов трав и цветов,

Для ботаников нет лучшей доли,

Чем бродить средь цветущих лугов.

Но не просто под солнцем палящим

Там трудиться до самой зари.

Мы кочуем, живем настоящим,

Вместо хлеба порой сухари.

От ходьбы, как бы ноги не ныли,

Я в студёную воду войду,

Смою горечь полынную пыли,

Отдохнуть на траву упаду.

И родная земля приласкает,

Ветром теплым усталость смахнет,

И тревога, как дымка растает,

Бодрость утра и силы вернет.

Завтра снова с гербарною папкой

Растворимся в земной красоте.

Мир волшебной покажется сказкой

В первозданной своей чистоте.

В год собаки

Дневник

Раскрыл дневник: заметки, зарисовки…,

Там записи бродячих прежних лет,

Опять стою у самой, самой бровки,

Вступаю снова в розовый рассвет.

Ожили в памяти забытые картины,

Огромный мир, овеянный мечтой,

И глухомань, как топкие трясины,

Которые обходят стороной.

Таёжные, бескрайние просторы,

Где горизонт уходит в небеса,

И в летний зной заснеженные горы,

Где в сказках оживают чудеса.

Где край зверей еще не потревожен,

Где дух тайги витает над тобой,

Где путь прошедший так порою сложен,

Как будто ты вступаешь в мир иной.

Лосиные следы средь кочек мховых,

Хрустальные заросшие ключи,

И в сумерках сплетенье звуков новых,

И тени соболиные в ночи.

Душа уже готова встрепенуться

И полететь, как вольный ветер в даль,

И в хвойный запах снова окунуться,

С березок скинув призраков вуаль.

Туда, где кедры в небо устремились,

Где по болотам стелится туман,

Где на пути преграды притаились,

Как настороженный охотником капкан.

Богатый и громадный край медвежий,

Суровая влекущая краса,

И ветерок от рек сквозящий, свежий,

Да по утрам жемчужная роса.

И шум воды над мощною рекою,

Где берега бросают в волны тень,

И всплески серебристые порою,

Там в заводях охотится таймень.

Где у костров тувинских поселений

Шаманов бубен будит тишину,

И караван навьюченных оленей

В наш век напоминает старину.

Воспоминанья память будоражат,

Душа моя летит, парит опять,

Мне строчки снова мир тайги покажут,

Но мне теперь травы той не помять.

В год собаки

Поскакала жизнь по кочкам,

По колдобинам судьбы,

По колючкам, по цветочкам,

Меж развала и гульбы.

Скачешь, скачешь и не знаешь:

Потеряешь, иль найдешь,

Строишь планы и гадаешь,

Где взлетишь, где упадешь.

Жизнь несет через преграды,

День то ярок, то понур,

То ошибки, то награды,

Жизнь теперь сплошной конкур3.

В год собаки

Да, «жизнь прожить – не поле перейти»,

Лишь в трудностях «мужчины» вырастают,

Житейские преграды на пути

Без лишних слов, спокойно принимают.

Мужская дружба тем всегда сильна,

Что нет в ней места подлости, коварству,

Как чистая упругая волна

Смывает грязь и нет в ней места чванству.

Как исключенье – прихвостни судьбы,

Играя в «дружбу», мимо проплывают.

Они жируют средь мирской гульбы,

О честности понятия не знают.

Как хорошо, когда друзья вокруг,

И не вскипает между ними драка.

Как хорошо, когда собака – друг,

И так печально, когда друг – «собака».

В год собаки

Как часто создаем мы сами

Преграды на своем пути,

Наперекор себе, словами,

Чтоб от обид своих уйти.

Как клавиша, всё западая,

Не издаёт совсем свой звук,

И ритма четкого ломая,

Всё нарушает сердца стук.

Так ты молчишь, замкнувшись снова.

Когда один лишь только звук,

Одно единственное слово

Освободит тебя от мук.

В год собаки

1 «Пуд — пудут, пуд — пудут…» — эту песню перепела называют боем

2 Гольцы — открытые скалистые горные хребты, вершины, доступные всем ветрам и непогоде.

3 Конкур – соревнования в конном спорте по преодолению препятствий


на главную | моя полка | | В год собаки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 11.0 из 5



Оцените эту книгу