Книга: Безобразная Жанна



Безобразная Жанна

Кира Измайлова

Безобразная Жанна

© Измайлова К. А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава 1

За окном уныло выл ветер. Я сидела у камина с книгой, но не читала, так, перелистывала страницы, не вдумываясь в сюжет. А впрочем, во что там прикажете вдумываться: если в завязке имеется невинная девица и храбрый рыцарь, которому отказали в сватовстве, то будьте покойны, к концу романа любящие сердца всенепременно воссоединятся!

Внизу, в так называемой гостиной, что-то упало и покатилось со звоном, но я не обратила на это внимания: наверно, кошка озорничает, а может, не кошка, а мышь. Нужно будет сказать служанке, чтобы перемыла посуду, да как следует. Ничего не имею против кошек, мышей не боюсь, но есть с ними из одной тарелки все же не желаю.

Мне показалось, будто кто-то отодвинул стул, но, верно, это было игрой воображения. Кому, скажите на милость, двигать стулья посреди ночи, когда слуги давно спят? Это только я засиживаюсь глубоко за полночь, отпустив горничную, потому что страдаю бессонницей и могу не спать до утра. Ничего хорошего в этом нет, после бессонной ночи у меня дурное настроение, а чувствую я себя отвратительно, но, увы, ничто не помогает. Ни травяные настои, ни заговоры, ни попытки утомиться за день так, чтобы упасть и уснуть… Что ни делай – несколько ночей в месяц я вовсе не сплю, забываясь лишь изредка и ненадолго.

Так вот, у меня очень тонкий слух, поэтому посторонние шумы в пустом доме я прекрасно отличаю от привычных. Внизу творилось что-то странное, и я решила спуститься посмотреть: пока я добужусь горничной, ночной гость успеет испариться!

Я угадала – кто-то шнырял по гостиной, не зажигая света, а стало быть…

– Кто здесь? – негромко спросила я.

У меня был фонарь, но я закрыла на нем шторки, чтобы незамеченной спуститься по лестнице. Скрипучие ступеньки я знала наперечет, видела в темноте неплохо, да и в любом случае – в своем доме мимо двери не промахнешься!

– Отзовитесь, иначе я крикну слуг!

Шорох раздался впереди, я подняла шторку на фонаре, и в луче света обнаружилась темная фигура.

– Не надо никого звать, хозяйка! – скороговоркой произнес незваный гость, зачем-то показывая мне пустые руки. Хотя, возможно, он просто закрывался от света. – Я ничего не сделал!

– Да, всего лишь забрался в чужой дом, – кивнула я, держа фонарь на вытянутой руке так, чтобы самой видеть незнакомца, но не освещать своего лица. – Кто ты такой?

– Никто, – усмехнулся он. – Просто голодный бродяга. Думал перехватить тут хоть хлеба корку, а если повезет, то и еще чего-нибудь, да в шкафах – шаром покати! В смысле, съестного ничего, только вот соль нашел, и той щепотка…

– Не там смотрел, – фыркнула я. – Неужто не понял? Это гостиная, тут в шкафах припасов нет. Кстати, а не прилип ли у тебя к рукам какой-нибудь кубок или еще что? А ну, подойди ближе!

– А ты что же, вовсе меня не боишься? – спросил он, делая шаг вперед. – Одна, без слуг… Вдруг я разбойник?

– С чего бы мне тебя бояться? Я одна, как ты сказал, но и ты один. И еще неизвестно, чья возьмет, если ты вздумаешь ко мне руки тянуть.

– Ну так и стулом можно огреть, и кочергой…

– И топором, – в тон ему добавила я, свободной рукой выдернув сзади из-за пояса маленький, но очень острый топорик. – Хочешь поспорить, что я смогу раскроить тебе голову с десяти шагов?

– Да нет, знаешь, не рискну, – пробормотал он. – Рука у тебя, сразу видно, привычная, пускай и левая, а голова мне еще пригодится… Хозяйка, отпусти подобру-поздорову? Могу все карманы наизнанку вывернуть: ничего не успел прихватить! Думал, хоть подсвечник или ложки серебряные найду, а тут сплошь чугун да олово!

– Ты вроде бы еду искал, – напомнила я, – а не ложки с канделябрами.

– Так одно другому не мешает…

Ночной гость тяжело вздохнул, а я услышала, как заурчало у него в пустом животе. Говорю ведь: у меня очень хороший слух!

– Иди направо, вниз по лестнице, – велела я. – Да не оглядывайся…

Он послушался, а я пошла следом, держась в нескольких шагах позади него.

Конечно, оставаться один на один с таким человеком было опрометчиво: бродяга оказался очень высок, широкоплеч и, даже если ослабел от голода (хотя я бы не сказала, что он слишком отощал), наверняка мог быть опасен для одинокой женщины. Но я скучала, вдобавок эта треклятая бессонница… Ну а когда у меня в руках оружие, я вовсе теряю голову.

Отец частенько говорил, что мне следовало родиться мальчишкой, а мама ужасалась нашим забавам: он учил меня ездить верхом без седла, стрелять из лука и арбалета, драться на шестах, ножах и топорах (до благородного меча я тогда еще не доросла), метать в цель те же ножи с топорами… словом, всему тому, чему отцы обучают сыновей, а никак не дочерей. Но что поделать, Создатель не даровал ему сына, только меня и мою сестру – вот она-то как раз была настоящей благородной девицей и за нас обеих отбывала повинность по рукоделию и прочим изящным наукам. Я тоже умела вышивать, рисовать и музицировать, но при первой же возможности удирала прочь от дамского общества…

– Это что, кухня, что ли? – недоуменно спросил бродяга, оглядевшись в тусклом отсвете моего фонаря.

– Она самая. Ты же сказал, что голоден, так садись и поешь, от ужина наверняка что-нибудь да осталось. Подавать не стану, руки заняты, – сказала я без тени усмешки. – Вон там, в ларе глянь да в печи.

– Вот спасибо, хозяйка… – пробормотал он, открыв заслонку и заглянув в печь. – Недурно твои слуги живут, если от ужина почти целая миска каши остается! А тут что? Ух ты, и хлеб совсем свежий, и сыр…

Тут он поднял голову и пристально взглянул на меня, но я снова отвела руку с фонарем в сторону, спрятавшись в тени.

– Не отравлено, не бойся. Можешь даже окорока себе отрезать и пирога взять, кладовая во-он там, – указала я.

– Если ты мне еще вина предложишь, я решу, будто помер и оказался в садах Создателя, – искренне сказал он, отрезав себе изрядную краюху хлеба.

– Чего нет, того нет, – отозвалась я. – Я хмельного не пью, а пиво слуги уже выхлестали, теперь маются, ждут, когда подвода с припасами придет. Всякий раз так выходит.

– Сами бы вино состряпали, дел-то… – пробормотал бродяга, набрасываясь на еду. Похоже, он и впрямь сильно оголодал: холодную кашу со шкварками проглотил в один миг, запив водой из бочки, а хлеб с сыром и кусочком окорока смаковал так, будто это был королевский ужин, уж молчу о пироге с потрохами! – Ягод в ваших краях всегда видимо-невидимо, жаль только, ни их, ни грибов еще нет, а то я бы на подножном корму как-нибудь перебился. Только парой земляничин сыт не будешь, а другое все сплошь незрелое.

– Какие уж грибы, сушь стоит с самой весны, да и зима бесснежная была, – вздохнула я. – Странно, что ягоды попадаются, яблоки вон осыпаются, всю ночь паданцы по крыше барабанят.

– Да и ягод, видно, не будет, так зелеными и пожухнут, – кивнул он. – В лесу страшно костер разводить: этак полыхнет – до самого перевала все выгорит. Еще и ветер – мигом огонь разнесет, а если сосны да ели вспыхнут, никакой дождь не потушит. Хорошо, у вас тут торфяников нет, а то там, за перевалом, я низиной шел – старое болото горит, а хуже того не придумаешь.

– Неужто?

– Ну да. То ли костер кто-то не затушил, то ли молния ударила… помнишь, была в прошлом месяце сухая гроза? Или не дошла она сюда?

– Какая-то дошла, а та самая или нет, не знаю, – покачала я головой. – Вроде бы побрызгало дождем, едва пыль прибило…

– Может, и она, – кивнул бродяга лохматой головой. Теперь, присмотревшись, я видела, что он черен то ли от грязи, то ли от загара. Спутанные волосы казались темными (но поди пойми, были ли такими от природы или от той же грязи!), а цвета глаз я разобрать не смогла. – Словом, сперва верховой пожар прошел, но несильный, до деревни не добрался, там просека широкая, а ветер утих, на удачу… Ну а торф-то затлел. Говорят, уж порядочно выгорело. В одну ямину несколько коров ухнуло: он же там, внизу тлеет, а сверху трава как трава, разве что пожухшая, но скотина разве разбирает? Пастух сам чудом за ними не угодил, успел отскочить…

Я представила несчастных животных, обреченных заживо сгореть в огненной ловушке, и содрогнулась. А уж запах, наверно…

– Дым там стоит такой, что руку вытяни – ничего не видать, – добавил бродяга. – Даже ветер не спасает, гоняет его по кругу, вот и все. Дождей бы на месяцок, может, и залило бы пожар, но, похоже, не будет их. Зимой, может, потухнет, а может, и нет… Если еще одна зима бесснежной выдастся, то по весне заново разгорится, такие пожары, бывает, годами не утихают!

– А тебе что за дело, если ты не здешний? – спросила я. – Иди себе куда глаза глядят, подальше от дыма, вот и все дела.

– Ну, я не вовсе уж чужак тут, – серьезно ответил он, прожевав. – Отец мой отсюда родом, а я хоть и рос по большей части в других краях, все одно сюда тянуло. Пришел однажды – и влюбился…

– В девицу? У лесорубов дочки хороши: крепкие, рослые, статные, как сосны молодые!

– Да нет, не в девицу! – Бродяга показал в улыбке до странного белые зубы, такие не у каждого придворного щеголя увидишь. – В те самые сосны. В скалы, в закаты ваши сумасшедшие, а уж как тут дышится… Легко, привольно, так бы и полетел, особенно если ветер с моря!

– Давно бродяжничаешь? – спросила я не без улыбки, такими забавными показались мне его слова. Нашел невидаль: скалы да сосны! Они тут повсюду, куда ни посмотри…

– Считай, еще до рождения начал, – серьезно ответил он. – Матушка моя с отцом вместе скиталась, и где уж они меня зачали, сами не скажут, не помнят, каким ветром меня надуло. Видно, здешним: родился я далеко отсюда, а меня все равно сюда тянет, хоть ты расшибись! Нет края лучше, либо же я его еще не нашел, но если найду…

– Ты наелся? – перебила я, и так уж видя, что он подобрал снедь до крошки. Мне просто наскучило стоять на лестнице как диковинная статуя. – Если так, то иди с миром. Не стану предлагать тебе ночлег: ночи нынче теплые и сухие, авось, и под открытым небом не продрогнешь. Возьми с собой хлеба да солонины – она там же, в кладовой, – и попрощаемся.

– Это с чего бы такая щедрость? – спросил он, наклонив голову к плечу.

– У меня бессонница, – честно ответила я, – а ты меня развлек. Считай это платой.

– Знаешь, хозяйка, я бродяга, но не шут гороховый, – серьезно сказал он, – и развлекать тебя не нанимался. Жаль, угощение обратно вернуть не смогу, хотя…

– Стой, прекрати немедленно! – воскликнула я, когда бродяга сунул два пальца в глотку. – Испачкаешь пол – вылизывать заставлю! Я не шучу!

– Какие уж тут шутки… – сглотнул он, увидев, как я поудобнее перехватила топорик. – Ладно, не серчай. Занесло меня малость, очень уж я гордым уродился, мне и отец с матерью так говорили…

– Забавно, мне твердили то же самое, – хмыкнула я. Фонарь давно стоял на перилах лестницы, и я переложила топорик из левой руки в правую. Ею я владею хуже, но с такого расстояния не промахнусь, приди нужда. – «Гордячка» – так меня называли и требовали смирить нрав да вести себя как подобает благородной девице.

– Вижу, не вышло, – вздохнул бродяга. – Знаешь, хозяйка… Я, пожалуй, взял бы хлеба ковригу и сыра кусок на дорогу, но не за болтовню. Может, у вас тут починить что-нибудь нужно, прибрать? Крышу на сарае перекрыть или стены выбелить? У меня руки нужным концом приставлены, от работы я не бегаю, просто… – он пожал могучими плечами, – на месте мне не сидится, а пришлым мало где рады, своих работничков хватает!

– Хозяйство у нас в порядке, – ответила я, – лишние руки не нужны. Жаль, что ты не хочешь поговорить еще, за это я бы тебе не только провизии, а и денег на дорогу дала.

– О чем ты? – нахмурился он.

Брови у него были очень густые, темные, и хоть я видела, как блестят под ними глаза, вряд ли сумела бы разобрать их цвет, даже подойдя вплотную. Разве что при свете дня, но никак не в тусклом луче фонаря.

– Расскажи мне, что творится в столице, о чем говорят, о чем сплетничают, и я щедро тебя награжу, – произнесла я, чувствуя странную дрожь внутри. – Ты же бродяга, ты должен слышать много всего, вот и перескажи мне, о чем болтают на улицах и в деревнях!

– Зачем это тебе? – помедлив, спросил он.

– Затем, что иначе мне никак этого не узнать, – сказала я, решив, что бродяге нет смысла выдавать меня, а если попробует… мне хуже не станет, а вот он вполне может лишиться головы. – Не так уж много людей пишет мне, и письма их читают. Слуги сами не высовывают носа из поместья, а с теми, что привозят припасы, мне никак не переговорить и передать с ними записку не выйдет: сами не прочтут, не сумеют, так передадут кое-кому… Крестьяне ничего не знают, да я и вижу их разве что издали… Ну а гостей и тем более чужаков здесь не бывает, ты первый незнакомец, которого я повстречала за последние три года!

Воцарилась тишина, только сверчок стрекотал где-то за печкой.

– Так ты что, в изгнании здесь, хозяйка? – вымолвил он наконец.

– А ты недурно соображаешь для простого бродяги.

– За что же тебя так? Я слыхал, знатных дам ссылают в отдаленные поместья за то, что умышляли против своих мужей, изменяли… или просто им надоели. Но ты, мне кажется, еще слишком молода для такого! А хотя… тут ведь выдают замуж очень рано… Я прав? Судя по твоему норову, благоверный и впрямь мог испугаться! Или ты ему рога наставила?

– Фу, какая пошлость! – фыркнула я. – Бери выше, бродяга. Я здесь потому, что меня обвинили в государственной измене!

– Чего?.. – выдохнул он и облился водой из кружки.

– Я злоумышляла против его величества, – с удовольствием выговорила я. – И не перестаю этого делать, только вот возможности осуществить планы у меня нет, он постарался оборвать все мои связи с внешним миром… чтоб ему провалиться!

– Хозяйка… – опасливо протянул бродяга. – А ведь за такое казнят… Я слыхал, про короля слова дурного не скажи – мигом отволокут куда надо, а там… Или на галеры, или на виселицу, смотря что болтал. А ты… говоришь такое, ссыльная, а живая… Заплатила много? Или родня у тебя знатная, спасла от виселицы-то?

– Конечно, как же без этого, – зло улыбнулась я, пользуясь тем, что он не видит моего лица. – Знатнее моей родни ни у кого в этом королевстве нет!

– Да кто же ты такая? – удивленно спросил он.

– Я – принцесса Жанна, – ответила я, и бродяга уронил-таки кружку…

После долгой паузы он сказал:

– Я уж не стану спрашивать доказательств. Не по чину мне… И так понятно: государственная измена… за такое спасибо, если не на кол посадят, а сразу голову с плеч, а ты жива-живехонька… Я пойду, а?

– Стоять! – приказала я. – Куда это ты собрался? Я, кажется, сказала, что хочу услышать, о чем говорят в столице!

– Ты-то сказала, а мне вот совсем не хочется на виселицу, – проворчал бродяга. – А ну как слуги меня застукают? Они, поди, о каждом твоем шаге доносят! Тебя-то не тронут, может, сладкого лишат, а мне каюк…

– Верно, не стоит разговаривать на кухне, – кивнула я. – Иди за мной. Да не бойся!

– Ничего себе, у нее топор в руке, а я «не бойся»… – бормотал он по пути. – У меня только нож, да и тот паршивый, супротив топора с таким соваться смысла нет, и не важно, что тот у девицы в руке… А рука-то, сразу видать, уверенная, не дрова колола, ох не дрова…

– Хватит чушь нести, – велела я, распахнув двери в свои покои. – Входи. Надеюсь, блох у тебя нет?

– С утра не было, – вздохнул он, пытаясь разглядеть, куда ступает. – И мылся я третьего дня. В речке. А вчера в ручье умывался, да…

– Я тебя не в постель зову, – фыркнула я и поставила фонарь на столик. – Впрочем, ты и не согласишься.

– Почему это? – сразу заинтересовался бродяга. – Ты, хозяйка, молодая, фигура… мм-м… Волосы вон какие, ниже пояса, чистый шелк! Вот лица не видел, и…

– И не надо! – резко оборвала я, усаживаясь в кресло. – Присядь. Вон там табурет. В графине вино, стаканы рядом, налей себе, если хочешь.

– Ты же сказала, что хмельного не пьешь! – припомнил он.

– Не пью, – согласилась я. – Родственники… хм… присылают мне лучшие вина к праздникам, а я выливаю их в окошко.

– Отчего так? Отравы боишься?

– Нет, – помедлив, ответила я. – Себя. С вином слишком легко забыться… и забыть о том, что я должна сделать.

– И что же? – негромко спросил бродяга.

– Ты не захочешь этого знать, – усмехнулась я. – Промочи горло и говори! Хотя постой… сперва скажи: слыхал ли ты когда-нибудь о принцессе Жанне, а если да, то что именно?

Бродяга задумался, прихлебывая вино, как воду.

– Слыхал, – сказал он, наконец. – Но не в этих краях. Тут правят король Рикардо с королевой Аделин, а принцесса только одна – их дочь, Эмилия.

– И что же говорят в других краях? – Я невольно прикусила губу.

– Ну… у старого короля Эмиля было две дочери, но не было сыновей, так что после его смерти трон занял зять, муж Аделин, – ответил бродяга, – этот вот самый Рикардо. Король его благословил и передал власть еще при жизни, вроде как посмотреть хотел, как зять справится, посмотрел, значит, а вскорости помер. Ну а про вторую принцессу ничего толком не говорят. То ли замуж ее выдали в чужие края, то ли она вовсе померла, никто не знает, я и имя-то только от тебя услышал, хозяйка… А оно вон как!



– Ясно… – сказала я и замолчала. – Значит, я была права и он действительно владеет… чем-то.

– О чем это ты толкуешь? – осторожно спросил бродяга.

– Хочешь знать? Я расскажу, – усмехнулась я. – Или ты все еще боишься виселицы?

– Боюсь, хозяйка, да только любопытство сильнее, – серьезно ответил бродяга, допив вино. – Мне так и так своей смертью помереть не придется, накуролесил я изрядно, чего ж мне терять? Погоди, налью себе еще глоточек, вино знатное…

Он зазвякал пробкой графина, а я, помолчав, сказала:

– У отца в самом деле были только две дочери, я и Аделин. Папа хотел сына, наследника, но… Почему-то мальчики или рождались мертвыми, или не доживали до года. Словом, когда на свет появилась я, он взялся воспитывать меня как сына, потому что твердо решил: раз у него не может быть сыновей, то престол унаследую я, а мой супруг будет не более чем принцем-консортом. Ты знаешь, кто это? – спохватилась я.

– Муж королевы, да? Ты не переживай, я не вовсе уж пенек лесной, много где бродил и много чего слышал, – усмехнулся он. – А если слово незнакомое скажешь, так я спрошу, что оно значит, не облезу.

– Хорошо, – кивнула я. – Характер у меня оказался и впрямь не девичий. Отец часто повторял, мол, мальчишкой бы мне родиться!

– А сестра?

– Аделин? Она двумя годами моложе, и вот она-то – настоящая принцесса, какими их описывают в сказках, – невольно улыбнулась я. – Когда отец учил меня ездить верхом и сражаться, заставлял читать скучные кодексы и разбирать жалобы землевладельцев, учить иностранные языки и разговаривать с послами, сестра вышивала, музицировала и брала уроки танцев. Конечно, и она знает несколько языков, умеет поддержать светскую беседу и знает, на каком берегу Великого моря живут люди с черной кожей, а на каком – с красной или желтой, но…

– На трон такую не посадишь, – заключил бродяга. – Ну… чтоб сама распоряжалась, а не была вроде этой… как же ее? А! Куклы такой, которую актеры в балаганах за веревочки дергают! Красивая, в шелках да золоте, только сама ничего делать не может.

– Именно, – проговорила я. – Аделин прочили в жены одному князю из-за гор. Он был вдвое старше ее, но оно и к лучшему… Король очень уважал его отца и самого князя и говорил, что если и может доверить кому-то свою малышку Аделин, так это сыну доброго друга, Саннежи. Да и сестре он нравился: князь был умен, привлекателен, умел веселиться, женщины его обожали, а страна его процветала…

– А почему ты все время говоришь о нем «был», хозяйка?

– Потому, что Саннежи умер, – обронила я. – Несчастный случай на охоте, так сказали. Случилось это сразу после того, как он собрался присвататься к Аделин.

– Думаешь, его нарочно?.. – Бродяга выразительно чиркнул себя пальцем по горлу.

– Думаю, да. Чтобы в один день на охотников вынесло взбесившегося кабана, любимый конь князя, много раз видавший и не такое, вдруг перестал слушаться хозяина, а тот, прекрасный наездник, способный укротить самую дикую лошадь, не удержался в седле и угодил на клыки тому кабану… – Я покачала головой. – Что-то слишком уж много совпадений.

– Ты так говоришь о нем, словно… – Он умолк.

– Да, я предпочла, чтобы Саннежи женился на мне, а не на Аделин, – вздохнула я. – Но… мы с ним были слишком похожи. Я ведь сказала: отец воспитал меня как единственную наследницу. Я не стала бы слушать приказов мужа и не позволила бы ему править своей страной, а князь не удовольствовался бы ролью моего помощника. Впрочем, – добавила я, – кого бы я ни взяла в мужья, мой наследник все равно был бы только моим, неважно, кто его отец! А уж на это Саннежи бы не согласился, уверена… Он говорил мне, что берет в жены Аделин только потому, что она похожа на меня. Жаль только, не выйдет скакать бок о бок на охоте, вместе обсуждать дела и…

Я махнула рукой и добавила:

– Если бы у отца был сын, я стала бы женой Саннежи, и все были бы счастливы. Князь ведь знал меня с детства, и ему было все равно, как я выгляжу.

– Это ты о чем? – не понял бродяга.

– Потом скажу, если к слову придется, – махнула я рукой. – Налей и мне… В кои-то веки выпью глоток…

Он поставил бокал на столик подле моего кресла и вернулся на свое место. Я отпила немного, скривилась – совсем забыла вкус вина, а это вдобавок оказалось на редкость кислым, – и продолжила:

– Но это случилось недавно… Когда же мне сравнялось четырнадцать, случилось другое несчастье. В тот раз никто не умер… хотя иногда я думала, лучше бы умер! У меня и прежде был тяжелый нрав, а после этого он сделался еще хуже…

– Погоди, хозяйка, я не понял, – помотал головой бродяга. – Что за несчастье? С кем? Что князь на охоте погиб, это я уловил, а другое – оно раньше случилось?

– Я же сказала, мне сравнялось четырнадцать! – нахмурилась я.

– Так… это с тобой? – негромко спросил он. – Верно, ты же сказала, мол, князь говорил, ему все равно, как ты выглядишь! Что же такое…

– Подойди поближе и посмотри, – сказала я, разворачивая фонарь. – Не бойся, я не кусаюсь. Могу даже руку с топора убрать.

Он подошел и всмотрелся в мое лицо, а я наконец получше разглядела его самого и поразилась: прежде мне не доводилось видеть такой наружности! На смуглом лице моего ночного гостя глаза казались бездонными провалами, и если бы не отражавшийся в них огонь, немудрено было испугаться! А волосы у него оказались темно-рыжими, никогда не видала таких. Просто рыжих людей предостаточно, вон взять хоть мою кухарку, но такого глубокого медного цвета (на солнце, наверно, лохмы бродяги казались огненными) я не встречала. Темные брови и щетина при этом выглядели странно. Хотя… отец мой был светловолос, а борода у него росла каштановая.

– Я понимаю князя, – выговорил бродяга, сглотнув и попятившись.

– О чем ты?

– Такая красота…

– Да о чем ты? – прищурилась я. – Какая еще красота, где ты ее разглядел? Нет ее, слышишь?! Скоро семь лет, как ее не стало, с тех самых пор, как на охоте издыхающий волк вцепился мне в лицо, когда я наклонилась за трофеем!

– Не кричи! – грубая ладонь зажала мне рот. – Слуги понабегут, чего доброго… Ну… ну… теперь-то уж что толку плакать, былого не воротишь…

«Вовсе я не плачу! – хотела я сказать, но осеклась, а вслед подумала: – Нельзя мне пить вина».

– Скажи спасибо, глаза целы остались, – продолжал он, – а прочее… и так понятно, до чего хороша ты была. Я нынешнюю королеву, Аделин то есть, только на портретах видал, ну да те портреты трактирные… мазилы соврут, недорого возьмут. Ан теперь гляжу: и впрямь вы с нею похожи!

– Сестры же родные… – выговорила я, когда отпустил спазм, сжавший горло. Дожила, распустила сопли перед каким-то бродягой! – Я была Умницей Жанной, еще не Мудрой, рановато, а вышло… Отец неуклюже шутил, что в историю я войду как Безобразная Жанна, и что лучше быть умной, чем красивой… Прекрасное утешение для девицы на выданье, не правда ли?

– Но ты же не сдалась, хозяйка? – серьезно спросил он.

– Конечно нет. Жанна – не из тех королев, что удаляются в изгнание своею волей, – прищурилась я. – И мое уродство ничего не меняло. Тот, кто захотел бы стать моим принцем-консортом, не поглядел бы на мое увечье, будь я даже хрома и горбата! А что до прочего… Вроде бы простолюдины говорят: в темноте лица не видать, а если что, можно подол на голову накинуть?

– Еще и не такое говорят, – заверил бродяга и с сожалением вылил из графина последние капли в свой стакан. – Но что же дальше?

– К нашему двору прибыл принц Рикардо, – проговорила я. – Милейший и умнейший юноша. Отец сказал как-то – а чувство юмора у него было, увы, ужасное, – что неплохо бы нам с ним сойтись, но я могла выбирать и отказалась от такого союза наотрез.

– Хм… это что ж, принц был прекрасен лицом и телом, но дурак дураком?

– Наоборот, он оказался горбат, на лицо не слишком хорош, вдобавок сильно хромал, но зато славился умом, – фыркнула я. – Да и земли у него были богатые. Когда он посватался к Аделин, поняв, что моего согласия не дождется, та пришла в ужас: после красавца Саннежи (пусть она и знала, что он любит не ее) – хромой горбун Рикардо? Но она до странного быстро смирилась, хотя нрав у нас похож. Если бы отец воспитывал и ее как меня, из нее мог вырасти тот еще сорванец! И все бы ничего, но…

– А ваша мать? – перебил бродяга.

– Она к тому времени уже ушла к Создателю.

– Вон оно что… Мать-то, наверно, заметила бы, что с дочкой неладно!

– Может быть, но что проку? Она не осмелилась бы спорить с отцом.

Странное дело, я и не заметила, что бродяга устроился на полу у моих ног, а сама я позабыла о топорике!

– А что потом? – спросил он, как ребенок, требующий продолжения страшной сказки.

– После помолвки Аделин отец как-то охладел ко мне, – неохотно произнесла я. – Я не сразу это заметила. И что бы там ни говорили о моем характере, я была рада за сестру, мне показалось, она разглядела за невзрачной внешностью Рикардо истинную суть и позабыла о его горбе и прочем…

– Похоже, суть оказалась не совсем… хорошей, – обронил бродяга.

– Как рассудишь? Рикардо сделался душою нашего общества, увечье его, казалось, вовсе не стесняло, – покачала я головой. – Стоило поговорить с ним недолго и человек забывал, что перед ним хромой горбун!

– Может, потому, что он сам об этом не помнил?

– Наверно, – подумав, согласилась я. – Он был таким с рождения и привык… А я старалась скрыть… вот это, но только сильнее привлекала внимание. А чем больше на меня показывали пальцами, тем больше я злилась, и…

– Ты уж сказала, что нрав у тебя не медовый, да это и так видно! – негромко рассмеялся бродяга. – Дальше-то что?

– Дальше… – Я прикрыла лицо рукой, хотя что толку? – Отец пригласил на конную прогулку принца Рикардо, а не меня. Когда я сказала, что тоже хочу поехать, отец ответил: у них мужской разговор. Он начал обсуждать с ним дела нашего королевства, а меня не звал, я узнавала об этом от слуг, и то не всякий раз – им запрещено было болтать. Чем дальше, тем сильнее отец отдалялся от меня, но когда я спрашивала напрямик, что с ним, в чем дело, лишь недоуменно разводил руками и отвечал: Рикардо советуется с ним как с будущим тестем, потому что опасается не справиться со своим королевством…

– Своим – это твоим, значит?

– Именно, – кивнула я. – Потом была свадьба. Аделин сияла, отец тоже выглядел счастливым, а вскоре занемог. Именно тогда он сказал, что передаст престол Рикардо, а не мне, как собирался!

– Ну, это удар под дых, – серьезно сказал бродяга.

– Верно, – согласилась я, припомнив тренировки.

Там никто не думал о том, что я принцесса, я ничем не отличалась от мальчишек! Наверно, отец все-таки не велел бить меня в полную силу, но мне и того хватало, и я помнила, каково это – когда из тебя вышибают дух. Точно так я себя почувствовала, услышав отцовские слова.

– Я пыталась поговорить с ним, образумить, но отец твердил одно: в беде меня не оставят, королевство не пропадет, у него будет хороший правитель, чего еще желать? Он повторял это снова и снова, особенно когда ему начала изменять память и он называл меня то Мадлен, как маму, то Аделин… – Я отпила еще вина и добавила: – Моего имени он так и не вспомнил. Ну а вскоре он умер, и на трон, согласно его последней воле, вступил Рикардо рука об руку с моей сестрой. Он был так добр, что дозволил мне удалиться в это уединенное поместье и здесь оплакивать отца. Три года я его оплакиваю, но ничего не могу поделать!

Видно, ярость в моем голосе заставила бродягу проснуться.

– А что ты хотела сделать, хозяйка? – спросил он, зевнув. – Оно понятно, на кону королевство, только у тебя, я смотрю, даже людей своих нет?

– Нет… – произнесла я. – Были… десяток или два, те, что знали меня еще Умницей Жанной, но после той охоты я разогнала всех. Безобразная Жанна никого не любила и никто не любил ее. Разве что отец, но он умер.

– А сестра?

– Она всю жизнь мне завидовала, – ответила я. – Мы были одинаково красивы, только отец учил меня тому, чему обычно не учат девочек, брал с собою на охоту, на посольские приемы… Он переодевал меня пажом, будто никто не мог догадаться, кто я такая! Даже за море он меня взял, и, хоть меня тошнило всю дорогу, я ни на что не променяла бы это путешествие! И я была вольна выбирать себе мужа, это мне должно было достаться королевство, и…

– Но красоты-то твоей не стало, – обронил бродяга.

– Отец от этого не стал любить меня меньше, – покачала я головой. – Нет-нет. Если бы не он, я бы вконец озлилась тогда, но… он изменился только в последний год своей жизни, после появления Рикардо, ручаюсь. К тому времени я уже перестала бить зеркала… хотя ненавижу их по-прежнему. Дело не в красоте.

– Значит, в королевстве?

– А в чем еще? Оно не так уж богато и велико, но… Думаю, Рикардо знал что-то такое, что сподвигло его на все это. Но что? Я перебрала в уме все, что знала и слышала о нем, но не могу понять… – Я взялась за виски. – Нет новостей… Спасибо, сообщили, что Аделин родила дочь! Потому я и прошу тебя рассказать, что говорят в округе, а в особенности в столице…

– Хорошо, хозяйка, – серьезно сказал бродяга. – Что знаю – тем поделюсь. Раз уж у тебя бессонница, а я днем в стогу отоспался, то самое время языком почесать, а?

– Так начинай, – вздохнула я.

– Ходит слух, – негромко произнес он, – что король Рикардо – чародей.

– Неужто?

– Ага. Все знают, что он некрасив и горбат, как ты и говоришь, но едва взглянут на него – тотчас забывают об этом. А королева сладкоречива и очень умна, об этом сплетничали слуги послов, которые были на приеме, а я в трактире услыхал – у слуг, знаешь ли, своя почта имеется, новости быстрее лесного пожара разносятся. Господа послы были в восторге от ее суждений.

– Аделин?! – вырвалось у меня. – Она не глупа, но… Должно быть, повторяет слова супруга. Продолжай!

– Да я, пожалуй, больше ничего и не знаю, – покачал он головой. – Я в этих краях давненько не бывал. Вот про другие страны много могу порассказать, а сюда вернулся и словно снова на чужбину попал!

– Это почему же тебе так показалось? – нахмурилась я.

– Да сам не пойму, – почесал он в затылке.

Его рыжие лохмы показались мне какими-то слишком уж чистыми для бродяги, у моих слуг и то, бывало, волосы выглядели засаленными: в этой глуши они себя не утруждали, считая, что красоваться не перед кем, и так сойдет, и мне приходилось напоминать им о том, что они не в заплеванной харчевне прислуживают!

Впрочем, бродяга же сказал, что мылся третьего дня. В речке, да. Не иначе там горячая вода из подземного источника била, а на кустах мыло росло.

– А все же?

Он помолчал, потом сказал:

– Не могу описать, хозяйка, не обучен красно говорить. Байки рассказывать и всякую чепуху болтать – это будьте-нате, а вот сказать что чувствую не умею, боюсь, не поймешь ты меня. Но… словно я домой вернулся, а там вроде и печка на месте, стол да лавки те же, занавеска на окошке старая, с заплаткой, кошка по-прежнему мурлычет, все так… да не так! То ли заплатка не на том месте, и не в горошек, а в клеточку, то ли у кошки полоски не те… Будто, пока меня не было, дом снесли, а новый построили, точь-в-точь как был. Но строил-то не я и не мои родные, которые ту халупу до последнего гвоздя да сучка на половице знали, вот по мелочи и набирается: то не так, это не эдак, ковшик не той стороной висит… – Бродяга помотал головой.

От него пахло чем-то странным, словно бы раскаленной солнцем дорожной пылью и луговыми травами, сосновой смолой и хвоей, вольным ветром… ну и самим бродягой, конечно, молодым здоровым парнем. Одежду он явно стирал давненько, разве что в той же речке выполоскал, а что толку?

– Говорил ведь, не поймешь, – подметил он мою задумчивость.

– Отчего же, – протянула я, бездумно перебирая косу. – У меня в точности такое же ощущение появилось еще в столице, после смерти отца. Будто бы люди, которых я знала с рождения, изменились в одночасье, совсем немного, но… они стали другими. И город не такой, и чайки на взморье кричат неправильно, и даже солнце на парусах не так играет…

– Соскучилась по морю, хозяйка? – неожиданно серьезно спросил он.

– С чего ты взял?

– Так это сразу видать: как заговорила о нем, глаза сразу затуманились, – ухмыльнулся он. – И тот, кто возле моря родился и вырос, может, и бубнит: ветер сырой, простываешь то и дело, рыбой воняет, а как уедет подальше, так начинает вспоминать по делу и без дела: и закаты-то там с восходами краше не придумать, и приливы с отливами, и корабли на рейде, как белые лебеди, и воздух целебный, и рыба свежая – пальчики оближешь, нигде больше такой не попробуешь! Скажешь, я не прав?

– Прав, – невольно улыбнулась я в ответ. – Со старого маяка на мысу далеко видать… А в бурю его почти захлестывает, я все хотела там побывать в такое время, да отец запретил. Я долго подгадывала, как бы сбежать да забраться на маяк перед бурей, но все как-то не складывалось. А потом и вовсе стало не до того.

«А почему, собственно, я веду с этим бродягой задушевные беседы?» – спохватилась я, а он сказал, словно прочитав мои мысли:



– Плохо, когда не с кем словом перемолвиться, а, хозяйка?

– Верно. И что-то я разговорилась, не иначе вино тому причиной, – ответила я.

– Да что там того вина, ты глоток выпила, не больше… – усмехнулся он и взглянул за окно. – Пора мне идти, скоро уж светать начнет, хочу по холодку подальше убраться. А то, не ровен час, слуги твои меня все же приметят, подведу я нас обоих под монастырь… кстати, хозяйка, а почему ты здесь, а не в монастыре этом самом? Тут же обитель неподалеку, а я слыхал, знатных девиц именно туда ссылают…

– Так мы договорились с Рикардо, – нехотя ответила я, встала и подошла к окну, вглядываясь в ночную темень.

И где там бродяга рассвет заметил? Не видно ни зги, только в мелких стеклах оконного переплета отражается огонек свечи, дробится на десятки таких же, словно гигантская стрекоза смотрит снаружи фасетчатыми глазами. Один придворный ученый давал мне посмотреть на насекомых в увеличительное стекло – ох и страшна же обычная муха, если представить, что она ростом с лошадь! А стрекозы и вовсе на драконов похожи, как их в сказках описывают…

– Рикардо знал, что мне особо выбирать не приходится, – продолжила я, – но понял, видно: окажись я в обители, я ее первым делом сожгу, потом скроюсь… где-нибудь, да скроюсь! А потом… Неизвестно, что будет потом. А здесь я хотя бы могу выезжать на прогулки по округе. Под присмотром, конечно, – поморщилась я, – но и то лучше, чем сидеть взаперти да мусолить житие Создателя! Огороды-то полоть и хвосты коровам крутить принцессу не пошлют, а чем еще заняться в обители? Шить-вышивать я ненавижу, тексты переписывать не позволят, не женское это дело, а вовсе без всякого занятия я живо взбешусь!

– Да ты и так-то не смирная…

– Это ты не видал меня в дурном настроении, – усмехнулась я. – Но уговор есть уговор. Я живу здесь, ни в чем не зная нужды. Припасы подвозят вовремя, а возникни необходимость – довольно послать слугу с запиской, и мне пришлют что угодно. Кроме оружия да верных людей, конечно… Ну а я взамен не пытаюсь ни с кем связаться, делаю вид, будто меня вовсе нет и не было никогда, могу скакать по горам и долинам, но не приближаться к жилью, если это что-то покрупнее обычной деревеньки… Да и в деревнях все предупреждены: кто заговорит с госпожой из старого поместья, жив не будет!

– То есть весточку никак не передать… – пробормотал он. – Слуги все чужие, в записке между строк написать бы что-нибудь, а некому… Верно я понял?

– Да.

– Сдается мне, ты надеялась, что кто-нибудь тебя вызволит. Ну, хоть кто-то из тех, о ком ты сказала, разогнала мол, когда волк тебя покалечил.

– Именно. Или из тех, кто роптал против решения отца. – Я вздохнула. – Их было немного, но все же… Я потому и вытребовала это поместье – из обители сбежать все же сложнее, а здесь кругом горы, можно скрыться… Но никто не объявился. Если кто и писал, то эти послания наверняка перехватили. Чужаки сюда не являлись, их вмиг бы заметили. Я даже не знаю, живы ли еще все те люди…

– Дело-то дрянь, – серьезно сказал бродяга. – Самой бежать, я понимаю, отсюда не выйдет. Даже если ты свою охрану укокошишь, отравишь или вон топориком попотчуешь, дальше-то что? Кругом горы, это ты верно говоришь, да деревушки, но где и как прятаться, никого не знаючи? Через перевал идти – проводник нужен, а даже если б сама пробралась – по ту сторону гор что делать станешь?

– Отец Саннежи еще жив, и я уверена, он меня помнит. Правит сейчас Даллерен, младший брат Саннежи, и он тоже меня не забыл, это уж точно, я его как-то за проказы скрутила и в лошадиную колоду макнула… – обронила я. – Вдруг бы помогли… Или хоть приютили, все не взаперти жить!

– До них еще добраться надо, – рассудительно сказал бродяга. – Денег у тебя тоже нет, поди, раз живешь на всем готовом?

– Десяток монет наберу, – ответила я. – Да еще кое-какие драгоценности, что мне родители дарили. Но их даже не продать – очень приметные. Разве что камни вынуть, а золото на лом пустить, но толку мало выйдет. Украшения девичьи, тонкой работы, а тех самых камней всего ничего, да и те мелкие.

– Ясно-понятно, такие штучки именно что за работу ценятся, – вздохнул бродяга. – Скрываться тебе тоже сложно…

– Да уж. Я могла бы переодеться юношей и сбежать на прогулке: мужская одежда есть, волосы отрезать несложно, но лицо… – я покачала головой, – не спрячешь. Да и хватятся меня тотчас же, если не вернусь вовремя. Сразу голубок в столицу полетит, а оттуда – приказы по всем заставам. Да они и так, думаю, предупреждены.

– Одежду тоже вмиг признают, дорогая, поди! И конь, надо думать, не кляча какая-нибудь. – Бродяга снова почесал в затылке. – Вот так дела! Прежде, будь ты в городе, могла бы нищенкой переодеться, а теперь сразу заприметят! Ладно я – хожу-брожу, нанимаюсь за краюху хлеба на какую-никакую работу, но не попрошайничаю…

– Только подворовываешь.

– Не без этого, – ухмыльнулся он. – Уж прости, хозяйка, я подумал: дом богатый, чай, не обеднеют без пары побрякушек! Я к чему говорю: с нищими нынче неласково обходятся. Тоже королевский указ: всех попрошаек в каталажку, а там уж… Кто покрепче и не заразный, вроде меня, – тех работать отправляют, а то, я слыхал, увозят куда-то. Может, в рудники, может, на галеры продают. А калек да больных… – Он умолк, потом добавил: – С такими разговор короткий. Опасно нынче бродяжить да попрошайничать.

– Думаешь, Рикардо предполагал, что я и нищенкой не побрезгую переодеться?

– Ага. А там уж… если ты в столице выросла, то наверняка слыхала про Веселый квартал и тамошний народец. Им Рикардо поперек горла, «ночные короли» его ненавидят – работать не дает! Стража лютует, нищих от храмов сперва просто гоняли, теперь вот – на телегу да за решетку, пока суд да дело… а то и безо всякого суда, сам вот еле вывернулся. Чужаку вообще с оглядкой ходить надо, не спросят, кто ты – бродяга или просто путешественник, только с корабля сошел да осматриваешься! А без путешественников и трактиры, и доходные дома, и веселые тоже, уж прости за подробности, чахнут.

– Да уж, наверно, теперь человек десять раз подумает, прежде, чем ехать сюда… – пробормотала я. – А говоришь, ничего не знаешь!

– Так я думал, тебе только про сестру да ее мужа интересно услышать, – серьезно сказал он. – А теперь уж сообразил, что они-то там, на самой верхушке башни, откуда многого не видать, а внизу народу ого-го сколько! Те же контрабандисты… Слыхал я от папаши, что твой отец на их забавы смотрел сквозь пальцы, не задаром, конечно…

– Испокон веков так было, – кивнула я. – Есть тут в окрестностях кое-какие рыбачьи поселки: к тем берегам ничего крупнее баркаса или, если повезет да лоцман попадется хороший, шхуны не подойдет. А что еще надо? Возили-то всегда что-то дорогое, но такое, что мало места занимает.

– Приправы, специи, благовония, дорогие ткани, заморские травы, жемчуг, какой только в теплых морях водится… – хмыкнул бродяга. – Как же, слыхал!

– А кто не слыхал? – невольно улыбнулась я. – У отца было не так много средств, чтобы закупать все это и устраивать свои торговые дома, обычные купцы задирали цены втрое, а то и впятеро… Но за малую долю отец негласно позволял торговать в городах и провозить все перечисленное дальше, за горы. Запретное всегда слаще кажется, так что товары покупали охотно, и все были довольны: и контрабандисты, и простой люд, и наш казначей… – Я вздохнула. – Он, помню, всегда повторял, мол, курочка по зернышку клюет, а что зернышки с дикого проса – это без разницы, лишь бы хватало. Купцы ворчали, но быстро смекнули, с кем нужно иметь дело.

– А не ответ ли это на вопрос, что понадобилось Рикардо? – спросил он. – В самом вашем королевстве поживиться особо нечем, а вот торговый путь уже налажен…

– В его владениях портов куда больше, и они могут принимать грузовые суда, а не только легкие кораблики.

– А перевалы? Перевалы такие удобные имеются? – прищурился бродяга. Я видела его отражение в стекле, оно тоже дробилось на десятки одинаковых лиц. – Для небольших караванов, конечно… А этак вот он выставил десяток боевых кораблей на рейде, редко-редко шхунам удается проскочить, и то даже у рыбаков чуть не каждую рыбину потрошат, чтоб в ней ничего не провезли, а то повадились некоторые в селедке жемчуг прятать… Цены ого-го как взлетели, местным от этого сплошной убыток, скоро свернут они свою торговлю да подадутся в места поспокойнее. Тогда люди из-за гор волей-неволей станут покупать втридорога, и у кого, а?..

– И откуда это ты столько знаешь о контрабанде? – спросила я.

– Довелось как-то послужить на одной такой посудине, – ухмыльнулся бродяга. – Наслушался, насмотрелся, кое-какое понятие получил, говорю же, я не вовсе пенек лесной. Словом, такие вот люди могли бы помочь. У них и деньги есть, и головорезы найдутся…

– А станут ли? – негромко произнесла я. – Сам же говоришь, обо мне уже и думать забыли! Объявят самозванкой, предоставят доказательства того, что принцесса Жанна давно уж умерла, вот и конец затее.

– Будто тебя никто не признает!

– Может, и признают один или двое, а что проку?

– Хозяйка, а кто сказал, что Жанна – не из тех королев, что так просто сдаются? – спросил он, подойдя совсем близко. – Тебе бы хоть пару верных людей для начала, а там… что тебе терять-то?

– Надо было сразу бежать, – проговорила я, бездумно обводя пальцем стеклышки в частом свинцовом переплете. – Еще до коронации Рикардо. Тогда я могла добыть денег да хоть захватить утвари подороже, коней, умчаться к тем же контрабандистам, пробраться к отцу Саннежи… А я будто разума лишилась, только и хватило рассудка настоять на своем и уехать сюда. Опомнилась уже здесь, да было поздно… – Я помолчала, потом добавила: – И зачем я рассказываю тебе все это? Может, ты тоже, как Рикардо, умеешь очаровывать людей?

Бродяга отвернулся, затем сказал негромко:

– Я не подсыл, если ты подумала об этом. Я в самом деле просто путник, сто лет в этих краях не бывал. Заглянул вот… и откуда бы мне знать, что здесь заколдованная принцесса живет? Жаль, я не принц на белом коне, а то увез бы тебя, да и дело с концом!

– Все шутишь… – вздохнула я. – Но ты прав, мне частенько думается: есть ведь сказка о спящей красавице, почему бы не быть… бодрствующей уродине.

– Сказать, почему ты не спишь? – еще тише прежнего спросил бродяга, а я зачем-то кивнула, хотя знала это и сама. – Ты боишься, что за тобой придут. Потому у тебя и топорик под рукой, и, думаю, не только он один. Свою жизнь ты намерена продать дорого, я прав?

– Прав, – кивнула я, устав уже удивляться его проницательности. – Я знаю: рано или поздно Рикардо пришлет убийц. Думаю, уже скоро: обо мне почти забыли, значит, самое время… И я не знаю, кто это будет. Если кто-то явится с кинжалом, я постараюсь отбиться, но вот от яда топор не убережет. Слуги пробуют все, что подают к столу, но что, если яд окажется из тех, что действуют на пятые сутки? Бывают ведь и такие, которыми травить можно годами, и человек умрет якобы от долгой болезни! Но не могу же я вовсе ничего не есть, сам посуди…

– Угу, или горничная уколет булавкой, вроде как оса укусила. Есть люди, которые от этого умирают, вдруг ты из таких? – серьезно кивнул бродяга, когда я повернулась к нему лицом. – Или в камин чего-нибудь кинет для дыма, или свечку особую принесет, или даже книжку – бывает, страницы ядом пропитывают. А то вдруг конь сбросит, как того князя. Долго ли, на горной-то тропинке! Или ты решишь сбежать в грозу или в метель, чтоб не нашли подольше, вот тебя и отыщут только по весне. Или вовсе не найдут, тут волки водятся, растащат косточки, и все…

– Да ты знаток! – невольно воскликнула я.

– Скажешь тоже… – ухмыльнулся он. – Просто пока по свету бродишь, чего только не наслушаешься! Но ты не бойся. Покамест тебя убивать не станут.

– С чего ты взял? – насторожилась я.

– Сама подумай, – серьезно сказал бродяга, – отчего это Рикардо сразу тебя не прикончил? Ну, положим, сестра твоя поначалу беспокоилась, как ты да где ты. Потом родить собралась, не до тебя стало, тут-то бы и сыпануть тебе отравы в жаркое или с обрыва скинуть, ан нет… Сказать почему?

– Ну же!

– Да потому, что королевскую кровь извести – это самому себя погубить. Неужто не слыхала?

– Неужто? – прищурилась я. – А как же мой отец? Его будто не околдовали, не одурманили? Неужели он своей смертью умер? Это кто же так себя не пощадил, чтобы его уничтожить?

– Хозяйка, а кто тебе сказал, что это он был королевской крови? – совсем уж тихо произнес бродяга. – Титул, знаешь ли, не всегда что-то значит…

– Постой… – Я взялась за голову. – Но ведь отец был из старой династии, его предки поколениями жили здесь! Мама родом совсем не из этих краев, и она была из благородной семьи, но не принцесса!

– А тебе почем знать, кто там среди ее предков затесался? – Бродяга подошел еще ближе и уставился на меня в упор. Глаза у него были чудные, будто вовсе без блеска, а сейчас, когда в них не отражалось пламя свечей, так и вовсе темные колодцы… – Говорю тебе, хозяйка: жива ты только потому, что твоя сестра родила девочку. Слыхал я, она снова в тягости, и жить тебе и дальше, если снова родится девчонка. А вот если на свет появится мальчик да выживет, тогда уж…

Он выразительно провел пальцем по горлу.

В голове у меня сложилась версия: Рикардо вовсе не принц, а у нашей с Аделин матушки обнаружилось родство с чьей-то королевской фамилией, и так он хочет подтвердить свои притязания не только на наш престол, а и на соседский, к примеру. Будет у Аделин наследник, тогда Рикардо укрепит свои позиции, а иначе… Какие уж там могут быть доказательства – неведомо, но… В любом случае: зачем сохранять жизнь мне?

Видно, я произнесла это вслух, потому что бродяга ухмыльнулся и сказал:

– А ты не поняла, хозяйка? Ты ведь тоже королевской крови! Если королева еще разок-другой принесет девчонок, а то еще, чего доброго, умрет родами, настанет твой черед. Ты же говорила: у твоего отца сыновья не заживались, и поди знай, по какой линии это тянется… Вдруг Рикардо не решится такую же дерзкую девицу наследницей воспитывать? Вдруг ему только сын нужен, откуда мне знать, какие у него на родине обычаи? А ты хоть и старше сестры, но ненамного, что ему? Сама же сказала: подол на голову накинуть можно…

– Что-о?.. – негромко выговорила я, осознав сказанное. – Моя сестра ему племенная кобыла, что ли, уроду кособокому?! И я сама?.. А ну, пусти! Кому говорю! Не смей до меня дотрагиваться, ты!..

– Пальцем больше не прикоснусь, только не кричи, – сдавленно попросил бродяга, вынужденно отступив на шаг. Драться меня выучили, и уж одному противнику я могла залепить куда нужно и без топора. Коленки у меня твердые, это все признавали.

– Вот ведь буйная… Точно, зваться бы тебе Бешеной Жанной!

– Мне нравится это прозвище, – процедила я, поправив платье.

– Куда ты сорвалась-то? Коня седлать, что ли? – Бродяга выпрямился и осторожно потянулся, видно, приложила я его крепко. – Не торопись, хозяйка. Рано еще.

– О чем ты? – нахмурилась я.

– Узнаешь, когда время придет. – Он снова заглянул мне в глаза, прищурился и кивнул каким-то своим мыслям. – Два по семь, значит… третий срок на исходе. Уже скоро.

– Что ты мелешь? – Я снова взялась за топорик, уж больно странно выглядел бродяга, когда бормотал эту чушь. А ну как он одержимый или припадочный? С таким и взрослый мужчина не враз справится!

– Говорю, пора мне, хозяйка, – обычным своим тоном ответил бродяга. – Задержался я. Благодарю за хлеб, за ласку… – Тут он ухмыльнулся. – Еще б одеяло какое прихватить, а то замерзнуть я не замерзну, ночи нынче и впрямь теплые, а вот камни – не перина, после ночлега все ребра в синяках!

– Да-да, понимаю, – вздохнула я. – Зашел попросить воды напиться, да так есть захотелось, что теперь переночевать негде?

– Вот не знал, что принцессы такие присказки слыхали…

– Я и не такое слыхала. Ладно… бери что хочешь да уноси ноги. В самом деле, уже светает, а ты вроде собирался по холодку идти.

– Поесть я уже припас, – кивнул бродяга на свою котомку, – но вот от какой-нибудь попоны или овчины, хоть драненькой, не отказался бы.

– На конюшню не ходи, там собаки… кстати, а почему не лаяли собаки? – нахмурилась я. – Ты их не отравил, часом?

– Хозяйка, да за что же? – поразился он. – Они службу несут, жизнь их такая собачья… Нет. Просто секрет знаю, в нашем семействе от отца к сыну, от деда к внуку передается. На меня ни одна собака сроду не гавкнет!

– Ну… допустим, я тебе поверила, – нехотя кивнула я. – И все же – конюх спит чутко, а вилы у него под рукой. Или ты и конюхов усмирять способен?

– Чего не умею, того не умею. Ладно… выпросил бы покрывало с твоей кровати, да уж больно оно нарядное! И горничная хватится, куда запропастилось, верно? Не мыши же сгрызли… Обойдусь, не впервой.

– Как на кухню идти, помнишь? – вздохнула я. – По правую руку от лестницы еще одна кладовая, там зимние вещи хранятся. Вытащи что-нибудь из-под низу, туда складывают что поплоше. Но если наделаешь шума…

– Буду тише мыши, – заверил бродяга. – А если слуги заметят?

– Они в эту кладовую до зимы не полезут, а заметят – друг на друга свалят, ну а мне все едино не скажут. Кстати, можешь и серебра прихватить, оно в той же кладовой, в сундуке, – добавила я. – Приемов у меня тут не бывает, так что приборы теперь только зимой чистить станут, и если пары ложек не досчитаются, опять же друг друга обвинят.

– Покорно благодарю, – серьезно сказал он. – Мне много не нужно, поднос с супницей уж точно не потащу!

– Бери и уходи поскорее. Думаю, если войти ты сумел, сможешь и выйти, – добавила я. – Иди себе поздорову. Спасибо за то, что рассказал.

Он кивнул, беззвучно приоткрыл дверь, но на пороге обернулся и сказал еле слышно:

– Я, может, еще загляну к тебе на огонек.

– Что?

– Огня, говорю, не туши пока. Я снаружи погляжу да посчитаю, которое окошко твое, а то дом уж больно мудрено построен, перепутать – как делать нечего. Этак вот промахнусь да влезу к твоей экономке, а она, сдается мне, дюже злая! Добрых снов, хозяйка…

Я невольно улыбнулась, когда дверь закрылась за незваным гостем, потом подумала и заложила ее на засов, а топорик положила возле изголовья постели. И, что самое удивительное, уснула как ни в чем не бывало, словно не разговаривала полночи со странным бродягой! Околдовал он меня, что ли, в самом деле?

Глава 2

День шел за днем, за окном отгорело жаркое лето. Осень выдалась засушливой, и если бы не порыжевшие листья, можно было бы решить: сейчас июль месяц, так было тепло, а днем даже и жарко. Только ночи становились все длиннее.

В прошлые годы в это время уже случались заморозки и выпадал снег. В этом же – не всяким вечером разводили огонь в очагах. Я не люблю жару, а потому рада была возможности открыть окна и дышать свежим воздухом, благо комары уже давно пропали. Только ветер порой приносил откуда-то с перевала горький запах дыма, и это тревожило, напоминая о рассказах того странного бродяги.

Вот ведь! Я даже не спросила, как его имя! Впрочем, что мне за дело? Он ушел, прихватив, полагаю, сколько смог унести (уж конечно, я не пошла пересчитывать ложки рано поутру), и не вернется…

Но слова его все никак не забывались. «Королевская кровь» – он говорил это не просто так, а мой зять тоже неспроста появился в наших краях. Удивительно: я принялась вспоминать все, что знала о Рикардо, и этого оказалось до смешного мало! Единственный сын, несчастье для родителей, казалось бы… Но все твердили об уме и обаянии Рикардо, и его горб и хромота почти никого не смущали. Мать его, говорили, зачахла и умерла вскоре после рождения сына, а отец не женился во второй раз. Неужто настолько любил супругу? Даже если так, Рикардо был еще совсем мал, когда скончалась его мать, и нельзя было рассчитывать, что хилый болезненный младенец доживет хотя бы до пяти лет! Однако все вышло именно так: Рикардо остался единственным наследником своего отца… Почему? Нет ответа…

Что он позабыл в наших краях? Чем ему приглянулось наше королевство, будто своего не хватало? Или его отец решил все же тряхнуть стариной и взять молодую жену? Да нет, глупо: пока еще подрастут новые принцы с принцессами! С другой стороны, кто-то ведь может захотеть увидеть на троне не горбатого карлика (я забыла упомянуть: Рикардо не вовсе коротышка, но ниже меня на полторы головы, так согнул его горб), а обычного человека.

Если же семья молодой королевы будет достаточно влиятельна, то легко можно представить вероятный исход событий… Вряд ли Рикардо этого не понимал, он ведь действительно был неглуп. И что же, решил подстелить соломки на такой случай? Отчего нет?

Вопросы множились… Как Рикардо очаровал нашего отца и Аделин? Почему на меня почти не действует его странное обаяние? Что теперь творится в королевстве?

Бродяга рассказал много странного и даже страшного, но он, вечный странник, взглянул на все это со стороны, потому и подметил крохотные отличия от прежнего хода вещей. А те, кто живет здесь постоянно, годами не трогаясь с места, могли и не ощутить, что в их жизни что-то поменялось…

Пропали нищие? И хорошо, никто не просит дурными голосами подаяния и не хватает грязными руками за полы праздничной одежды, когда идешь в храм Создателя. Никак не достать приправ и кое-каких товаров, либо же продают их втридорога, не вдруг укупишь? Ничего, прежде без них жили, можно и теперь обойтись.

Что это для простого человека? Ерунда, ничего не значащая мелочь! Да и те же купцы поговорят, а потом забудут, занятые повседневными заботами…

Я боялась, что, вернувшись в столицу, могу не узнать ее, города, в котором родилась и выросла. Может, оно и к лучшему, что я не могла попасть туда…

– Госпожа, – постучала в дверь экономка, – тут отряд гвардейцев прибыл, просят определить на постой.

– Что? – Внутри у меня все оледенело. – Откуда они взялись и что им нужно?

– Главный сказал, ловят каких-то разбойников, – пояснила она. – Их видали в этих краях, вот отряд и прислали к нам. И то: у нас слуг всего ничего, не отобьемся, если нападут. Так-то всяко спокойнее! Что прикажете?

– Пускай за оградой ночуют, – ответила я. – Не замерзнут, поди, ночи еще теплые. Надеюсь, припасы они с собой привезли?

– Да, госпожа.

– Вот и прекрасно. В доме все равно места всем не хватит, так что пускай отдохнут на свежем воздухе. И скажи, пускай будут поосторожнее с огнем, кругом такая сушь – одной искры хватит, чтобы спалить все поместье!

– Непременно передам, госпожа. А их командир хотел вас видеть…

– А я его видеть не желаю, – отрезала я. – Поди прочь.

Она вздохнула и ушла, а я опустилась в кресло, обхватив себя руками. Неужто это… то самое? У Аделин родился сын, и я больше не нужна? Или, того хуже, сестра умерла и я понадобилась королю? Что делать? Теперь и не сбежишь: если тут встанут лагерем гвардейцы, мимо них и мышь не прошмыгнет, куда уж всаднику, а без коня и бежать нет смысла, вмиг нагонят!

Впрочем, если бы я понадобилась так срочно, меня не спросили бы, кинули поперек седла или там на телегу да увезли в столицу. Может, эти служивые в самом деле ловят разбойников? Или… или объявился кто-то, узнавший или вспомнивший обо мне, и теперь гвардейцы не охотятся за лихим народом, а сторожат меня от тех, кто мог бы меня выручить? Как знать…

Бродяга ведь говорил о верных людях, а я сказала: их нет. Но вдруг остался хоть кто-то? Может, это он дал кому-то знать? Я ведь называла имена Саннежи и его младшего брата, не так уж сложно его найти! И если Даллерен выслушал незнакомца…

Увы, вопросов по-прежнему было больше, чем ответов. Я все-таки пригласила командира отряда, Эйнаваром Маррисом его звали, на обед, но этим и ограничилась. Он и сам чувствовал себя не в своей тарелке, беседу поддерживал с трудом, ел через силу и поспешил откланяться. И это он еще не видел моего лица – я озаботилась надеть густую вуаль, и, хоть она мешала наслаждаться трапезой, собеседник хотя бы не пугался моего вида.

Впрочем, помнится, бродяга не испугался… Да что я все вспоминаю о нем! Правда, что ли, околдовал?

Так или иначе, Маррис – он был не намного старше меня, симпатичный молодой человек из хорошей семьи, я помнила его отца, – ничего не смог мне поведать. Да, в здешних краях объявились разбойники: уже ограбили два каравана с дорогими товарами, потом угнали из деревни поблизости от поместья несколько коров и овец… Хотя, осторожно предположил он, крестьяне могли продать скотину, а заявили об их пропаже, чтобы получить немного денег от доброго короля Рикардо – он ведь обещал вспомоществование всякому, кто пострадает от лихого люда!

Конечно, согласилась я, с простолюдинами держи ухо востро, не то вмиг надуют, мне и отец об этом говорил…

При упоминании моего отца командир Маррис сник и поспешил распрощаться, а впредь не напрашивался в гости. Мне показалось, будто что-то гнетет его, но поговорить случая не представлялось: он со своими подчиненными днями напролет прочесывал леса и скалы в поисках мифических разбойников (а я все больше уверялась: он стремился не подпустить к поместью чужаков, иначе что делать здесь столько времени?). Вечерами они жгли костры, но береглись, как я и велела, – достаточно было искры, чтобы вспыхнул лесной пожар, это все понимали.

Так миновало еще несколько недель, и вдруг экономка снова постучала в мою дверь.

– Госпожа, припасы привезли.

– Прекрасно.

– Возчики просятся на ночлег. У одного по дороге лошадь расковалась, вот они и припозднились, а обратно потемну ехать боятся, говорят, волков слышали, да и разбойники тут бродят… Позволите?

– Какая мне разница? – отозвалась я. – Ты распоряжаешься – ты и решай. Не хватало мне еще о возчиках думать… Писем не привезли?

– Нет, госпожа, – ответила она, потопталась под дверью, вздохнула и удалилась.

Надо же, как время летит, мне казалось, припасы совсем недавно привозили… Впрочем, какая мне разница?

Я вновь и вновь возвращалась к своим раздумьям.

Чью именно кровь имел в виду бродяга? Уж родословную отца я знала наизусть до пятнадцатого колена, и хоть королевский род начался, как это часто случается, с младшего сына некого рыцаря, ну так и что ж? Будто Создатель от начала мира указал: ты и твои потомки навечно будете крестьянами, а твои – королями! Во все времена сильные и храбрые, умные и хитрые захватывали власть… Конечно, простому земплепашцу на трон не сесть… если кто-нибудь его не подсадит, а и такое случалось. Ну а в схватках родовитых вельмож за корону и вовсе ничего удивительного нет, достаточно почитать хроники…

А вот матушка моя происходила из рода древнего, уважаемого, но не прославленного. Родословная ее была длиннее отцовской, но пышное когда-то семейное древо зачахло и перестало плодоносить еще в те времена, когда отцовское лишь вошло в полную силу. Она, если не ошибаюсь, была последним ростком на увядшем гиганте, и если вдруг осталась на свете какая-то дальняя родня, то мама ничего о ней не знала.

«Может быть, род угас именно потому, что рождались в нем обычно девочки? – подумала вдруг я. – Когда-то давным-давно мужчин принимали в род, если не было сыновей, но теперь так поступают очень редко».

Отец ведь не назвал Рикардо сыном, хоть и сделал своим преемником! А зять – это не совсем то, если он умрет, Аделин сможет выйти замуж еще раз… Или даже не раз, как наша троюродная бабушка, красавица Элеонора, которая схоронила девятерых мужей!

А если у Аделин снова родится девочка, будет ли это означать, что такое проклятие лежит именно на семье нашей матери? Или же станет совпадением?

Ах, окажись сейчас со мною рядом главный герольд, важный старик, знавший родословные и обычаи нашего королевства и соседних от и до, он мог бы что-то подсказать, но, увы, Арнольд был далеко… если не умер еще. Ему могли и помочь: повторюсь, знал он даже слишком много, и Рикардо это могло не понравиться. Жаль, я не догадалась расспросить Арнольда еще тогда, до ссылки! Вдруг он рассказал бы что-то о семействе Рикардо? Даже мелочи порой бывает довольно, а герольд не имеет права упускать эти мелочи, потому как ошибка, скажем, в чьем-то титуловании может стоить ему головы…

«И не вздумай лгать, что тебя тоже околдовали, – мысленно произнесла я. – Ты просто была вне себя от ярости, рвала и метала, а потому плохо соображала. Держи ты себя в руках, может, и успела бы что-то изменить, но ты сперва растерялась, потом сорвалась, ну а затем стало слишком поздно… Хорошенькую же наследницу воспитал себе отец! Может, он и впрямь понял, что нечего такой невыдержанной и взбалмошной особе делать на троне, потому и приветил Рикардо?»

Эта мысль больно уколола меня, и я невольно помотала головой, отгоняя ее. Нет, отец всегда требовал от меня сдержанности, говорил, что с годами я сделаюсь уравновешенней, но неужели… Неужели на самом деле он только и искал случая, чтобы предать меня? Отдать замуж за кого-то, чей нрав оказался бы круче моего, кто сумел бы смирить меня? Или сделать вот так: оставить все мужу кроткой Аделин, младшей дочери. Младшим дочерям в сказках всегда достается счастье и богатство, а зловредным старшим – в лучшем случае забвение, а в худшем…

– Ты что, плачешь, хозяйка? – раздалось от окна, и я вздрогнула. – Нашла время!

– Я не умею плакать, – зачем-то сказала я и потом только сообразила, где уже слышала этот голос: – Ты?! Откуда ты взялся?

– Я же сказал: загляну как-нибудь на огонек, – улыбнулся бродяга, невесть как очутившийся в моей комнате. Ах да, окно же было открыто настежь! Но как он ухитрился забраться в него совершенно бесшумно? – Держи-ка…

– Это еще что? – недоуменно спросила я, приняв охапку веток с тяжелыми алыми гроздьями.

– Думал цветов тебе нарвать, а какие цветы по осени да в такую сушь? – пожал он плечами. Лицо его, казалось, сделалось еще темнее от загара, хотя поди разгляди наверняка в таком освещении! – Только вот рябина с калиной нашлись да шиповник еще цветет. Осторожно, не уколись!

– Спасибо, что предупредил, я уже… – невнятно ответила я, по старой, почти забытой привычке (за которую матушка, случалось, била меня по рукам) сунув палец в рот и ощутив солоноватый привкус крови.

– Вроде в лопух завернул, ан поди ж ты! – сконфуженно произнес бродяга, взял у меня свой веник, огляделся и ловко рассовал рябиновые ветки по углам, над окном и над дверью, а шиповник с калиной воткнул в кувшин для умывания. – Вот так…

– Это еще зачем? – удивилась я.

– Говорю же, принес вместо букета. Там, в горах, оранжерей нету, что нарвал, то и нарвал. А шиповник – из-за перевала, там еще теплее, чем здесь, – добавил он.

– Как же ты его донес? – Я посмотрела на мелкие душистые цветки. Они немного завяли, но пахли сильно.

– Нес, нес и донес, в жбан с водой поставил да пошел себе, а хожу я быстро, – ухмыльнулся бродяга. – Он живучий, чего ему сделается? Ну, привял маленько, только слаще пахнуть стал!

– Ну… спасибо тебе, хоть и не знаю, с чего вдруг такая честь, – выговорила я.

– Так в эту ночь ты родилась, хозяйка, забыла, что ли?

– А ты откуда…

– Выяснил, дел-то, – хмыкнул он и без позволения присел на подоконник. – Не все еще, оказывается, забыли принцессу Жанну. Старый герольд пьет, как будто в бочку сливает, но я таки дознался кое о чем.

– Он жив?! Только сейчас о нем думала! – воскликнула я.

– А что ему сделается? Жив, только на покой ушел. Не ко двору, видно, пришелся, а еще и запил, язык заплетается, руки трясутся…

– Арнольд – запил? – поразилась я. – Быть не может! Герольд любой титул, любое заморское имя должен выговорить без запинки, ему и пить-то нельзя…

– Уж прости, хозяйка, я ему выпивку ставил, видел вот как тебя, – развел руками бродяга. – Зачем мне об этом-то врать?

– В самом деле… Что ж, благодарю за поздравление. Только зачем украшать комнату?

– Затем, что ночка сегодня не простая, – Бродяга прикрыл окно. – Бродят всякие, понимаешь, поди знай, чего услышат да где разболтают. Или ты в эти… хм… старухины бредни не веришь?

– Я даже в толк не возьму, о чем ты, – покачала я головой.

– Ах вон даже как… Ну, тогда знай одно: сегодня перелом осени, год на зиму поворачивает. В такие ночи нечисть бродить-колобродить любит. Угораздило ж тебя именно в эту пору родиться… может, неспроста, – добавил он. – Ну а рябины нечисть боится. Шиповник – тот растет сразу в двух мирах, двери запирает, а уж где крапива растет, там нечисть вовсе не пройдет!

– Понятно… – пробормотала я, разглядев в пучке шиповника несколько крапивных стеблей. – Только это все придется убрать, прислуга заметит.

– Утром можно будет выкинуть, – серьезно кивнул он и умолк.

– А как сюда попал?

– Какие двери да замки внизу, я еще тогда разузнал, так что мимо нужной лестницы не промахнулся, – сверкнул он улыбкой. – Да только у тебя дверь на засов заложена, пришлось через окошко лезть, не стучать же. Хорошо, я его еще в тот раз приметил…

– А зачем пришел-то? Меня поздравить, выпить и закусить?

– И это тоже. – Улыбка бродяги погасла.

– Тогда хоть скажи, кого благодарить, ты ведь не назвался. Как твое имя?

– Да кому как нравится, так и кличут, – пожал он плечами.

– Но ведь как-то тебя родители назвали?

– Как-то назвали, да это давно было, я позабыл. – Он криво ухмыльнулся. – А с тех пор немало воды утекло.

– Позабыл, надо же… Будто ты намного старше меня, – покачала я головой. – Ну ладно! Как тебя называют люди?

– Рыжим, неужто догадаться трудно? – Бродяга улыбнулся шире и встрепал свои космы. – Матушка, пока маленьким был, Искоркой звала, потом Огоньком. Но ты лучше называй Рыжим, хозяйка, не промахнешься! Такую масть, как у меня, поди поищи…

– Но это все прозвища, – вздохнула я. – Ну… как знаешь. Рыжий – так Рыжий. Спасибо тебе. Заявишь, поди, что в такие ночи именами не бросаются?

– А как же. Ими и вовсе не разбрасываются, и ты это не хуже моего знаешь, – серьезно ответил он. – Или, скажешь, не принято у благородных такого: одно имя для людей, другое – для семьи? Тебя ведь взаправду не Жанной зовут, верно?

– Верно, – кивнула я, удивившись. – Обычай такой, вот и…

– Именно что обычай. Настоящее имя только родители знают, ну разве что еще самые близкие люди. Бывает, и мужу с женой не говорят… – Рыжий вздохнул. – У благородных особенно. Ну или просто, если брак по расчету: вдруг супруг злоумышлять начнет, а через имя многое сделать можно… И братья с сестрами тоже редко имена друг друга знают, а то как начнут наследство делить или, бери выше, трон – мало не покажется! Твоя сестра вот знает твое имя?

Я покачала головой.

– Его только мама знала. Даже отцу не говорила и мне запретила. А вот мне имя сестры назвала, когда поняла, что умирает… Сказала, теперь только я смогу присмотреть за Аделин… Хорошо же я выполнила ее волю!

– Да кто ж знал, что дело так обернется, – пробормотал он. – А еще кто-нибудь? Ты и отцу не открылась?

– Нет. Я же обещала маме. Вот Саннежи знал… – Я посмотрела в сторону. – И я его имя знала. Но он умер.

– А имя сестры ты кому-нибудь называла?

– Конечно же нет. А вот она могла сказать мужу…

– Да, верно, сходится… – Рыжий помолчал, потом сказал: – Я тебе дурные вести принес, хозяйка. То есть привез. С припасами вместе.

– Постой, так ты… – Я осеклась, потом догадалась, в чем тут дело. – А настоящий возчик где?

– Я его в надежном месте оставил, он сыт, пьян и всем доволен, – заверил тот. – На обратном пути на козлы посажу, авось лошадь его до дома довезет.

– А остальные? Сюда же не одну подводу присылают!

– Да уж, кучеряво живете… Народу всего ничего, а возы с верхом нагружены! Не заметили ничего остальные. Я бороду приклеил, рожу завязал – вроде как зубы болят, а сам всю дорогу байки травил.

– И подкову… тоже ты?

– Ну так, для верности. Камушек подсунул, лошадь и захромала. К утру в порядке будет. Но я и без того своими сказками запугал бедолаг так, что они на ночлег попросились. Экономка сказала, ты дозволила. Они на возах спят. Охрана твоя проверила – все путь-путем, чин-чинарем.

– Это не охрана, – выговорила я. – Это тюремщики. Похоже, ты был прав, Рыжий…

– Конечно, – охотно согласился он, – я частенько угадываю, что к чему. Но этот командир… Маррис, кажется? Он человек не вовсе дурной…

– Мне показалось, он еще помнит моего отца.

– Помнит, – заверил бродяга. – Потому и вызвался охранять твое поместье. Сюда мало кто рвется: места глухие, трактиров с красивыми девками и за три дня пути не сыщешь, а за лесными разбойниками охотиться, этих самых лесов не зная, – все равно что головастика в тине руками ловить.

– Быть может, он чем-то провинился, вот его сюда и сослали? – предположила я, видя, что Рыжему известно побольше, чем мне.

– Если Маррис чем и провинился, так только тем, что его отец короля Эмиля не забыл, – серьезно сказал Рыжий. – Уехал прочь в свою глушь, не пожелал служить королю Рикардо, да еще и обругал его всяко-разно на прощанье… А сын уже в гвардии был. Конечно, сын за отца не ответчик, но глядят на него теперь, сама понимаешь… Вот и загнали в эти края – дескать, отличишься, забудут обо всем, снова чистеньким станешь. Он и рад выслужиться!

– Не лги, – сказала я. – Он не такой. Я с ним говорила всего раз или два, но мне показалось, будто это задание для Марриса – тяжелая повинность, которую он вовсе не хочет выполнять, но должен, иначе случится что-то скверное.

– И снова ты права, хозяйка, – кивнул бродяга. – Тебя не проведешь. Паренек в самом деле думал, будто его за разбойниками посылают, да только к нему помощник приставлен, немолодой уже, опытный, он и проговорился как-то: на самом деле на разбойников всем чихать, а вот поместье надо охранять… И не за тем следить, чтобы злодеи принцессу Жанну не зарезали в постели, а наоборот – чтобы сама принцесса не скрылась ночною порой. Маррис, – добавил он, – тебя хорошо помнит. Умницу Жанну. Он твой ровесник. Он в тебя влюблен был.

– Если так, мог бы помочь, – обронила я.

– Я же сказал: его отец с королем Рикардо не в ладах, – с нажимом повторил Рыжий. – Парнишка за него боится. Да что там! Бедолаге прямо сказано: будешь фордыбачить, отца живо на плаху отправят, как изменника!

– А ты откуда знаешь? – прищурилась я.

– Я же бродяга, – усмехнулся он. – Там услышал, тут расспросил, кое-что ветром принесло, вот и…

Он умолк, я тоже молчала.

– Ты не голодный? – спросила я, наконец.

– Да что ты! Нас уж накормили – пустой кашей с черствой горбушкой, и это после того, как мы всю дорогу окорока, сыры да колбасы нюхали и слушали, как пиво в бочонках булькает… Но я на кухне побывал, так что сыт, – ухмыльнулся он.

– Ну, от меня не убудет… Довольно о колбасе! Что за новости ты привез? – припомнила я. Вот так человек безо всякого колдовства может зубы заговорить!

Бродяга помолчал, потом сказал неожиданно серьезно:

– Твоя сестра родила до срока. Двойню. Мальчик на свет появился уже мертвым, а девочка два дня прожила и тоже скончалась. Сама Аделин… – Он почесал в затылке и добавил: – Плоха она, одним словом. Сперва в горячке лежала, но выкарабкалась, только слаба очень. И лекари говорят, еще одного раза она может не пережить.

– Лекарей ты тоже в кабаке напоил?

– Зачем самих-то? У них слуги имеются, вот их… Потом поспрашивал в городе у бабок-повитух, они тоже мигом все узнают. Да и когда в первый раз Аделин разродиться никак не могла, а ученые доктора руками только разводили, позвали одну такую старуху, она мигом все поправила, секреты какие-то знает. Она тогда уж сказала, что у сестры твоей нутро сильно порченное, и больше ей не родить. Но пришлось ей и во второй раз к королеве идти…

– Это в каком же смысле – порченое? – не поняла я. – Аделин больна? Я об этом ничего не знаю, мне только сообщили, что родилась Эмилия, сестра жива-здорова, а как все было на самом деле… ни слова!

– Не в болезни дело, – помотал он головой, и отросшие патлы сверкнули тусклой медью в неярком свете. – Был я у той бабки, и так улещивал, и этак, денег предлагал… Нет, молчит, только мычит, мол, сильная порча, больше она и близко не подойдет, хоть режьте, хоть ешьте! Ее в этот-то раз чуть не на руках несли, своими ногами идти не желала, а за шиворот потащить побоялись: этак проклянет еще, бездетными сделает…

– Ничего не понимаю.

– А я так и тем более. Только, думаю, король жену не пожалеет. Третьего раза, говорю, она не переживет. Она. Ребенок – как повезет. Ну а если и тогда не выйдет…

– Настанет мой черед? – негромко спросила я, и бродяга кивнул. – Послушай-ка, что расскажу!

Я только что думала об этом, вот и поведала о семье моей матери, о том, почему угас ее некогда многочисленный род. С Аделин было то же самое, что с мамой, возможно, так дело пойдет и со мной…

– Я слыхал от одного старого сказителя по ту сторону моря, – произнес бродяга, выслушав меня, – что прежде умели проклинать на славу: не одного человека, а весь его род до двадцатого колена. Хотя бы и вот таким: «Не видать тебе сыновей-наследников!» Или вовсе – детей… Только и оставалось, что плодить бастардов и принимать их в род или вовсе брать приемышей. Видно, и здесь то же самое. Не может же быть, чтобы за столько поколений не родилось ни единого здорового мальчишки!

– Но так и вышло, – сказала я. – Ты прав, принимали в семью племянников, двоюродных, вовсе уж дальнюю родню, но как только это случалось – их будто злой рок преследовал. Раз или два сложилось удачно: нарекли родовое имя уже женатым мужчинам, с детьми, но проклятие – если это было оно – все едино настигло их сыновей, а у самих этих людей мальчики больше не рождались.

– Вон оно что… – Бродяга потер заросший подбородок. – Ох и наперепутано же заклятий с проклятиями!

– О чем ты?

– Да о том, что на Рикардо, похоже, тоже что-то такое висит… – пробормотал он. – Тебе, наверно, опять не сказали. Принцесса Эмилия – хромая и слепая на один глаз.

– Что?! – вскрикнула я.

– Та бабка сказала, что ее приняла. Говорит, у девочки одна нога короче другой, и сильно, вдобавок кривая и вывернута как-то хитро. Но ногу под юбкой не видно, может, каблук спасет. А что она одним глазом ничегошеньки не видит, скрывают как могут, но это тоже заметят рано или поздно.

– Создатель, что же это такое… – пробормотала я. – Может, это лекари так постарались? Или повитуха со своими секретами? Говорили же, что Рикардо уронили, потому у него и горб вырос!

– О нем ничего не знаю, а Эмилию та повитуха приняла уже такой. Хуже того, когда я бабку напоил, она проговорилась: вот мальчонку едва удержала, как увидела. Ему, правда, уже не повредило бы, говорю же, мертвым родился, но…

– А с ним что было?

– Да что-то вовсе уж скверное, – покачал головой бродяга. – Бабка выла что-то вроде «костей нет, костей нет, мешок из кожи!», – но она уж пьяная была. А девочка вроде родилась нормальной, но очень слабенькой, потому и не выжила. Слишком долго своей очереди дожидалась, королева-то выбилась из сил, вот и… – Он развел руками.

– Бедная Аделин… – прошептала я. – Не знаю, проклятие это или злое колдовство… я уже во все готова поверить! У нашей матери выжили только мы с сестрой, но мы обе здоровы, а братья, хоть и умерли во младенчестве, тоже были без внешних изъянов, это точно… Создатель, какая разница! Кровь ли Рикардо виновата в этих… уродствах, наша ли, что-то другое, не важно! Он ведь все равно что убивает мою сестру!

– Ты сказала, она завидовала тебе, – негромко произнес бродяга. – Нехорошее чувство – зависть…

– О чем ты? – Мне стало не по себе.

– О том, что нужно быть осторожнее со своими желаниями, – сказал он без улыбки, а тени на его лице обозначились резче. – Аделин завидовала тебе, старшей дочери, любимице отца, наследнице престола… И любви князя к тебе она завидовала тоже, уверен, пусть и была еще сопливой девчонкой. Не важно, что ему в невесты прочили ее… будто она не понимала, что вы с нею похожи только лицом!

– У меня нет больше того лица… – прошептала я.

– Вот именно. Нет лица, нет отца, нет короны. И князя тоже нет.

– Я тебя не понимаю. – Кажется, голос у меня дрожал, но именно потому, что я начала догадываться. – Не говори загадками, прошу!

– В такие ночи говорить напрямую нельзя, – ответил он, – мало ли кто услышит. Я сказал уже довольно, ты и сама можешь сложить эту мозаику.

Я помолчала, потом сказала шепотом:

– Аделин не глупее меня, только воспитана иначе. Я ведь говорила: отец обучал меня так, словно я была мальчишкой, а Аделин осталась маминой любимой девочкой… А ей, верно, тоже хотелось носиться верхом и драться на палках. А даже если не хотелось, то… меня отец брал на охоту и позволял загонять дичь и стрелять, и я как-то обставила Саннежи, хотя, думаю, он просто поддался. Аделин же с другими дамами могли только наблюдать со стороны: далеко ли ускачешь по лесу в треклятой юбке! Меня отец взял с собой за море, а не ее…

– Ты говорила, – кивнул Рыжий, глядя на меня со странной грустью.

– Потом умерла мама, которая не делала между нами особенных различий, – продолжила я. – Затем я лишилась своего лица. Если бы не Саннежи и отец, я полезла бы в петлю, но оба они сделали все, чтобы я выжила… Кажется, князь чуть ли не год жил у нас, не все время, но наезжал часто и надолго, я помню… Помню, чуть что – звали его, а он как-то ухитрялся меня успокоить. У отца не получалось. А Саннежи понемногу заново научил меня улыбаться…

– Князь в самом деле тебя любил, – едва слышно сказал бродяга.

Я кивнула, стараясь не вспоминать скуластое лицо – хоть сейчас чекань на монетах! – раскосые темные глаза и точно такую же, как у Рыжего, белоснежную улыбку.

– Любил. Сопливую девчонку… Если б я не была так горда, то, может, согласилась бы выйти за него, а не предложила вместо себя Аделин. Дескать, лицо то же самое, как у меня прежде, а поговорить ты можешь и со мной…

Я закрыла глаза ладонями.

– Вместо себя… Аделин снова оказалась… второго сорта! Меня Саннежи готов был взять даже такой, с этим вот… вместо лица, а она оставалась всего лишь моей сестрой! А потом… потом…

– Появился Рикардо.

– Да. И я лишилась отца. И сразу же – короны. Спасибо, жизнь пока еще при мне, хотя что это за жизнь?

– А вот так говорить не нужно, – серьезно сказал Рыжий. – Особенно сегодня. Этой ночью ты получаешь жизнь заново, забыла? Ты же родилась…

– Я помню, – кивнула я. – Как ты сказал? Дважды семь, третий срок на исходе? Я не сразу поняла, о чем ты.

– Но догадалась все-таки?

– Возможно. Мама умерла, и это… – я коснулась лица, – произошло в мой четырнадцатый год. Сегодня мне исполняется двадцать один. Только не говори, что ты дух, и не вздумай болтать о наказании за мою гордыню, искуплении и прочей дряни! Я в это не верю.

– Я и не собирался, – сказал Рыжий. – И я вовсе не дух, можешь меня потрогать.

– Я тебя обоняю, а духи-посланники не должны вонять костром и… не знаю, даже, чем еще! – фыркнула я. – Ну что ж, надо закончить? Появился Рикардо, и желание сестры исполнилось окончательно, так? Она получила мужа, умного и обаятельного, сама стала блистать в свете не только красотой, если я верно поняла, но и умом. А старшая злюка-сестра, уродина Жанна, сгинула с глаз долой. Но только, – я подняла взгляд на бродягу, – за желания ведь нужно расплачиваться, верно я понимаю?

Он молча кивнул.

– Кто-то исполнил мечты Аделин?

– Да. И я знаю, как это случилось.

– Как же? – Я не стала спрашивать, откуда ему это известно. Если сегодня особенная ночь, то…

Рыжий помолчал, потом медленно произнес:

– Я скажу, но сперва припомни, хозяйка, не случилось ли чего-нибудь на твой седьмой год жизни?

Я глубоко задумалась, потом покачала головой:

– Право, не помню…

– А если подумать хорошенько? – Он сощурил темные глаза. – Вспоминай. Ведь наверняка твой день рожденья отмечали, дарили тебе подарки, как положено? Может, кто-нибудь вручил тебе необычный дар? Или пообещал что-то? Я понимаю, ты была еще совсем мала, но дети обычно помнят такие праздники и подарки! Даже я вот помню, как на мой пятый год дед вырезал мне особенную свистульку: она звучит как трель жаворонка, ни у кого из ребятни такой не было… – Рыжий похлопал себя по груди (в вырезе рубахи виднелся грубый шнурок) и добавил: – Она и теперь со мной.

Я молча уставилась в пол.

– Не помню…

– Хочешь, помогу? – негромко произнес он. – Не бойся я тебе вреда не учиню…

– А ты не колдун, часом? – спросила я. – Хотя ты не сознаешься, даже если и так!

– Не колдун, – улыбнулся Рыжий. – Так, знаю кое-какие фокусы… Ну что, попробуешь припомнить?

– Почему бы и нет, – вздохнула я, а он вдруг поднес к самому моему лицу горящую свечу. – Ты что…

Он дунул на огонь, язык пламени полетел мне в лицо, и я, вскрикнув, отшатнулась и закрылась руками…

…Огонь полетел мне в лицо, я вскрикнула и вскинула руки, закрываясь от ревущего пламени, но оно не достигло меня, рассыпалось искрами, а огнедышащий человек отвернулся и снова поднес факел ко рту.

– Чего ты так испугалась, принцесса? – ласково спросил незнакомый юноша, склонившись ко мне. – Это просто фокусник. И уж будь уверена, если хотя бы искра попадет на тебя и испортит твой наряд… я уж умолчу об одеяниях твоих уважаемых родителей, ему не поздоровится. Впрочем, он напугал тебя, а потому ему не миновать плетей… Эй!..

– Стой! – Я схватила его за руку. – За что это ты хочешь наказать его? Я сама виновата, что испугалась… В другой раз не буду бояться! Прикажи ему еще раз сделать так!

Отец засмеялся, а Саннежи – ну конечно же, это был Саннежи, я впервые увидела его на празднике в честь своего дня рождения! – хлопнул в ладоши, и огнедышащий человек подбежал к помосту, где были установлены пышно украшенные родительские троны и сиденья гостей.

Огонь снова полетел мне в лицо, я почувствовала его жар, но на этот раз не двинулась с места и не зажмурилась. Отец всегда учил меня: если упала с коня или в воду, да хоть с забора – повтори, что собиралась сделать, иначе никогда не переборешь страх!

– И вовсе не страшно! – сказала я, вздернув нос, хотя сердце у меня билось как птица в клетке, а отец расхохотался.

Ему вторил рослый седобородый мужчина в богатых одеждах – отец Саннежи, старый князь, наш гость.

– У тебя растет достойная наследница, мой друг! – сказал он. – Пожалуй, такой будет по силам объездить дикого жеребца, когда она немного подрастет!

– Однако не всякому наезднику окажется по силам обуздать такую норовистую кобылицу, – в тон ему отозвался отец, и они переглянулись со значением, а Саннежи смущенно улыбнулся и подал мне руку, отводя от края помоста.

Я же повернулась и исподтишка показала язык Аделин, так прижавшейся к матушке, что ее почти не было видно в пышных складках праздничного королевского платья.

Только спустя годы я узнала, что это были настоящие смотрины: на родине Саннежи девочек сговаривают очень рано, но забирают в дом мужа, только когда его родители удостоверятся: выросла в самом деле достойная девушка. А то ведь и в уважаемом семействе может уродиться никчемная белоручка, которой лишь бы ворон считать!

– Ты очень смелая, – сказал он, сев подле меня. – И красивая. Счастлив будет тот, кто назовет тебя своей невестой!

– Аделин тоже красивая, – ответила я, кивнув на сестру, притаившуюся возле мамы. – А я вовсе не желаю замуж!

– Почему же?

– Мальчишки все грубияны, – ответила я, хотя из мальчиков своего возраста знала тогда только слуг, а они и впрямь не всегда могли похвастаться хорошими манерами.

– А как же я? – весело спросил Саннежи, и в его темных глазах заплясали огненные искры. – Разве я грубиян?

– Но какой же ты мальчишка? – удивилась я. – Ты взрослый!

– Принцесса видит суть вещей, – подал голос старый князь, – Саннежи в самом деле уже назван мужчиной.

– Я рад буду принять его в своем доме, – ответил отец. – Жанна? Что нужно сказать?

– А ты умеешь стрелять из лука? – жадно спросила я.

– Конечно, – ответил Саннежи и улыбнулся еще шире.

– А метать ножи?

– Несомненно. А еще я умею ловить диких лошадей арканом и объезжать их. И своего ловчего ястреба я взял птенцом из гнезда и выучил сам. Хочу еще добыть детеныша дикого лесного кота и натаскать на охоту…

– Тогда оставайся, – милостиво разрешила я, и взрослые опять рассмеялись, – но только если возьмешь меня на охоту, а то папа говорит, что еще рано!

– Уже нет, – улыбнулся отец. – С днем рождения, дочка!

Аделин смотрела на меня из складок маминого платья блестящими от слез глазами. Ее день рожденья – сестре исполнилось пять – справляли недавно, ей надарили множество чудесных фарфоровых кукол и тонкой работы домиков для них, где даже золотая утварь была с ноготок размером, гору прелестных платьев, прекрасных книг с цветными гравюрами, уйму сладостей, комнатную собачку, котенка и канарейку в клетке…

Отец подарил мне старинный кинжал, тогда сходивший для меня за меч (он и теперь был при мне), пару подрощенных охотничьих псов, а от Саннежи я получила в подарок лошадь, маленькую кобылку, совсем молоденькую, двухлетку, очень норовистую. Ну да мне было не занимать упрямства, и как ни ахала мама, увидев мои синяки и ссадины (рыжая лошадка отменно брыкалась и пребольно кусалась), я не сдалась до тех пор, пока не приучила Тви к себе. Тви – так на родине Саннежи называют лошадей: позови правильно – никто и не догадается, что это человеческий голос, а не ветер посвистывает в траве и не птица кричит…

Тви уже не было со мной. Лошадиный век короче человеческого, и, хоть некоторые кони доживают и до тридцати лет, и даже до полусотни, моя рыжая кобылка уже ушла к самому первому своему хозяину, к тому, кто принял ее когда-то у матери, к Саннежи. У меня остался только ее последний сын – красавец Тван. Он был иной масти и изрядного роста, но того же нрава, и, хоть конюхов худо-бедно терпел, сесть на себя никому, кроме меня, не позволял…

– Хозяйка, – негромко окликнул Рыжий, и я увидела огненные искры в его глазах. Заснула я, что ли? – Ты что-то вспомнила?

– Да… – Я отвернулась. – Мой седьмой день рождения. Праздник… Там я впервые увидела Саннежи… Наверно, именно тогда Аделин начала завидовать мне по-настоящему. Это я была сорванцом, а она – настоящей принцессой, это ей должен был достаться прекрасный принц, а Саннежи…

– Он хотел тебя, – просто сказал бродяга. – Не принцессу. Тебя, хозяйка.

– Так не бывает, – улыбнулась я сжатыми губами. – Наш брак был выгоден, вот и все. Саннежи просто следовал приказу отца. Юноша в четырнадцать лет не мог влюбиться в девочку вдвое моложе себя. Позже, когда я подросла, дело другое, но…

– Не обманывай себя. В отблесках того праздничного огня он увидел, какой ты станешь всего через несколько лет, и все решил для себя. Думаешь, ему не предлагали других невест? – неожиданно серьезно произнес Рыжий. – Да еще каких! И родовитых, и умных, и красивых, и покорных… Никого он не пожелал. Знаешь, почему он почти все время проводил у вас?

– Почему же?

– Саннежи отрекся от права на престол, – помолчав, ответил бродяга. – Он сказал: не могу разорвать душу надвое, легче умереть. Не могу остаться дома и не думать каждый миг, что с моей нареченной. Не могу быть с ней и не беспокоиться, что делается сейчас на родине… Отец понял его и отпустил. Он знал, как Саннежи любил тебя… У князя есть еще трое младших сыновей, Деллерен правит теперь, род всяко не угаснет. А…

– Откуда ты это взял?! – вскричала я, вскочив на ноги. – Ты придумал это! Не могло такого быть, никогда бы он так не поступил… Ну скажи… скажи, что это неправда, иначе…

– Иначе – что? – спросил Рыжий, глядя на меня в упор. – Скажешь, что это ты убила его? Нет, хозяйка, не ты. Ты его ранила – гордостью своей и злостью, но он любил тебя по-настоящему и понимал, почему ты так поступаешь. Он сумел бы сладить с тобой, если бы ему хватило времени. Говорю тебе – Саннежи отказался от прав на престол. Он, при всей своей гордости, стал бы твоим консортом, если бы ты позволила. А ты бы позволила, ведь так? Ты бы передумала в последний момент, и он разорвал бы помолвку с Аделин…

– Я не знаю… – Я закрыла лицо руками. – Что толку теперь говорить об этом, если его уже нет? Никого больше нет…

Тяжелые руки легли мне на плечи, я повернулась и уткнулась лицом в грубую куртку. От бродяги пахло… бродягой. Дымом костра, осенней прелью, сухой и мерзлой травой, почему-то железом, конским потом, псиной и им самим, конечно.

Пусть так. Я не могла плакать, но не хотела, чтобы он видел, как у меня дрожат губы.

В последний раз меня так обнимал отец. Да, верно, это было на похоронах Саннежи, и там очень похоже пахло гарью и металлом, свистел холодный осенний ветер, а улетающие лебеди проводили моего князя, уходящего в небо вместе с дымом погребального костра, печальным криком. Помню, мне показалось, будто в белом клине прибавилось лебедей, но, должно быть, мне просто попали в глаза брызги морской пены и зрение замутилось…

– Ну, будет, хозяйка, – негромко сказал он и усадил меня в кресло. – Ты права, былого не воротишь. Твой князь ушел за горизонт, но он запомнил тебя сильной и смелой, вот и не подводи его, слышишь?

– О чем ты?

– Бежать надо, – серьезно ответил Рыжий. – Одевайся да поскачем прочь отсюда.

– Но… что потом?

– Видно будет. В прошлый раз я говорил: «ночные короли» недовольны происходящим. Так и есть. Они помогут чем смогут, когда доберемся до них. – Рыжий ухмыльнулся. – А еще я нашел несколько верных людей, они ждут нас в горах. Кое-кто тайные тропы знает, уведет подальше, а там уж и станем судить-рядить.

– А почему я должна тебе верить? – негромко спросила я. – Ты сказал – ты не подсыл, но чем ты это докажешь? Откуда мне знать, что ты говорил правду? Кто на самом деле вложил в твои уста эти речи, заставил нарассказать легенд затворнице, истосковавшейся по новостям? Я уеду из поместья… и где окажусь? Исчезну? Или…

Рыжий молчал.

– Откуда-то ты прознал обо мне и Саннежи, – продолжила я, – но это мог помнить и Арнольд, герольд: ты же сам сказал, что напоил и расспросил его. Уж об отречении Саннежи он должен был знать наверняка! А я… Что мне остается? Остаться здесь и ждать, пока сестра умрет очередными родами, а за мной пришлют? Бежать в никуда одной? Бежать с тобой, все время думая о том, что ты можешь оказаться врагом или слугой врага? Этак я и в самом деле сойду с ума!

– Клятве ты, должно быть, не поверишь? – негромко спросил он, и я покачала головой. – Страшно никому не доверять…

– Все, кому я верила, умерли, – ответила я. – Ты что делаешь?

Рыжий распахнул куртку, дернул завязки на воротнике рубахи, и я невольно вздрогнула: левое плечо его было покрыто замысловатыми рисунками, какие накалывают себе моряки. Но у тех они обычно черные от жженой пробки или синие от чернил, а у Рыжего сложная вязь светилась тусклым золотом. Мне показалось даже, словно под кожей у него продета золотая нить, которой вышито неведомое послание.

Он вынул нож и провел острием у самой ключицы, там, где начиналась загадочная вязь, и приложил руку к царапине.

– Смотри, – сказал он, протянув мне окровавленную ладонь. – Не бойся.

Я смотрела как зачарованная: узор под кожей шевельнулся, вспыхнул ярче и вдруг… начал расплетаться, и тонкие золотые нити побежали по пальцам Рыжего, словно следовали за током крови.

– Сейчас…

Он выдернул из так называемого букета стебелек осота, ветку крапивы, размял между пальцами, а потом как-то так ловко сплел с этими самыми нитями, что вышел тонкий жгутик, который Рыжий и свил у меня на запястье.

– Эту нитку можешь разорвать только ты, – сказал он, завязав узелок и оборвав концы.

– И что случится? Ты умрешь?

– Нет, не умру, – серьезно ответил Рыжий. – Это вовсе не для того. Это просто оберег – почувствуешь, если мужчина против тебя умышляет, ну…

– А если вдруг женщина? – прищурилась я, вспомнив придворных сплетниц.

– Тьфу ты… – Он мотнул огненной головой. – Тут я ничего поделать не могу. Чему научили, то сделал. Ну уж будто ты наглую бабу не огреешь топором ровно так же, как мужика?

– Так-то оно так, но речь у нас шла вовсе о другом, – напомнила я, разглядывая странный браслет, на удивление похожий на золотой. Помню, в детстве мы с Аделин плели венки, и такие вот жгутики из травы тоже плели… – Откуда мне знать, что ты сделал, что это за вещь? Почему я должна послушать тебя?

– Я не хотел этого делать… – покачал головой бродяга. – Да только иначе ты не поверишь. А ты и этак не поверишь!

– Ну, говори же!

– Князь Саннежи знал одну твою стыдную тайну. Ты сказала ему, не матери и не отцу, и это он объяснил тебе, что ты вовсе не умираешь, что это в порядке вещей, и велел все же пойти к матери. Помнишь?

– Откуда ты… – Я почувствовала, как заливаюсь краской.

– Огонь. – Рыжий протянул руку, и огонек с фитиля свечи перескочил ему на руку, затанцевал на костяшках пальцев, как монета у ловкого фокусника. Такого я еще никогда не видала, даже у того циркача с факелом! – Он помнит то же, что Саннежи, ушедший в небо с дымом. А я умею разговаривать с огнем. Я могу рассказать, когда и как он в первый раз поцеловал тебя…

– Замолчи! Я все равно тебе не поверю, – прошептала я. – Ты мог узнать об этом от кого-то из слуг, наших или княжеских. Мог подслушать… А мог вызнать иначе.

– Скверно жить, не веря никому, верно? – повторил он после паузы.

– Да. Но лишиться жизни, доверившись бродяге с большой дороги, еще хуже.

– Значит, не рискнешь? Останешься ждать гонцов от своего зятя?

– Нет. Что мне терять?.. Тебе незачем везти меня к каким-нибудь бандитам, рискуя собственной шкурой: выкуп за меня если и заплатят, то огнем и сталью, сам ведь говоришь, что Рикардо не церемонится с разбойным людом. «Ночные короли»… они всегда блюдут выгоду и не тронут меня. Лихим людям на поживу ты меня не отдашь: что проку? Будто мало кругом девиц красивее и доступнее… – Я перевела дыхание. – Если я нужна кому-то, кто умышляет против Рикардо, скажем, как знамя, как законная наследница престола, я рада буду помочь ему, а там уж сама разберусь… Ну а если ты посланник Рикардо и если он получит меня, я придумаю, как убить его, оказавшись рядом!

Показалось мне, или свечи вспыхнули ярче?

– Вот это другой разговор, – серьезно сказал Рыжий. – Ты сказала, у тебя есть мужское платье. Собирайся да возьми смену одежды, и поживее! Коней уж я оседлал… Твой – караковый жеребец с белой проточиной на лбу?

– Он самый. Как догадался? – обернулась я.

На кровати уже высилась гора тряпья, и я выхватывала самое необходимое.

– Нрав точь-в-точь как у хозяйки, – фыркнул бродяга. – Я его погладить хотел, а он меня за плечо цапнул. Ну, долго еще?

– Может, отвернешься?

Вместо ответа он поставил поперек комнаты ширму, о которой я совсем позабыла, и я принялась переодеваться. Хорошо еще, гардеробная за дверью, костюм для верховой езды хранился там, и его успели вычистить… Так, сапоги, плащ…

– Годится, – сказал Рыжий, увидев меня. – Только косу под куртку спрячь.

– Ее можно отрезать, чтобы не мешала.

– Нет. Это всегда успеется, а такими вещами… – Он осекся. – Верно. Укоротить придется. Позволишь мне?

Я кивнула и невольно поежилась, когда Рыжий снова вынул нож.

– Дай руку, – попросил он, а когда я протянула ее, несильно порезал мне палец. – Извини, хозяйка, так надо. А теперь волосы…

Отхватил он едва не половину, и голова сразу сделалась какой-то легкой. Воображаю, что будет, если срезать волосы под корень! Наверно, вовсе в небеса улечу…

– Идем, – негромко сказал Рыжий, подхватив мой небольшой, но туго набитый тючок.

Что мне было брать с собой, кроме пары смен одежды? Немногочисленные драгоценности, несколько памятных писем и мелочей, вот и все. Медальон с портретами родителей и так был при мне. Ну и верный топорик и кинжал, отцовский подарок, я не забыла.

– А припасы как же?

– Смеешься? Припрятаны где надо, с голоду не умрем.

– Меня искать станут! Еще и кони пропадут…

– Не беспокойся, – сказал он, бесшумно отворяя одну дверь за другой. – Садись на своего зверя. Себе я вон того серого выбрал, он вроде как посмирнее будет. А этих заводными возьмем… и навьючим как следует.

– Ты что делаешь? – прошептала я, когда он выпустил из конюшни остальных лошадей и настежь растворил ворота.

Вместо ответа Рыжий ловко вскочил в седло и погнал серого вскачь, а я последовала за ним. Заводные лошади поспешали позади на чембурах.

– Рыжий! – едва слышно окликнула я. Серый конь был едва виден в темноте, луна то и дело скрывалась за тучами.

– Тс-с-с… – отозвался он. – Стой. Теперь обернись и гляди.

– Но…

– Этой ночью положено жечь костры, – негромко произнес он. – Лето умерло, родилась зима, так что это – костер в твою честь.

Позади вдруг вспыхнул огонь, мигом охватил пустую конюшню, перепрыгнул на дом и весело затанцевал на крыше… Истошно залаяли проснувшиеся собаки, раздался топот копыт – это разбегались перепуганные лошади. Слышны были крики – видно, дом пытались тушить, но куда там…

– А как же люди? – прошептала я.

– Я ведь не палач, – серьезно ответил Рыжий. – Все успели выскочить. Все, кроме тебя. Это ты опрокинула свечу – все же знают, что ты не спишь ночами, читаешь. Ну и вот…

– Волосы и кровь, так? – медленно произнесла я. – Как в старых сказках: влюбленные убежали, но это заметили не сразу, потому что они оставили свою кровь, и та говорила с преследователями вместо них?..

– Именно. А теперь едем. Рассвет скоро, полночь давно позади, уже можно.

Я кивнула, ощущая странную пустоту внутри, а он добавил без тени иронии:

– Принцесса Жанна умерла. Да здравствует королева Жанна!

– Безобразная, – добавила я.

– Бешеная, – поправил он.

– Одно другому не мешает, – не сдалась я, Рыжий тихонько засмеялся и тронул серого каблуками.

– Нам туда, – махнул он рукой. – К перевалу. Правь на рассвет…

Глава 3

Мне не приходилось раньше забираться в эти ущелья, прогулки мои ограничивались известными тропами. Мне дозволялось ездить лощинами и перелеском, но и только. Должно быть, соглядатаи мои знали, что Тван может уйти и по горной круче, как его полудикая мать, а потому держали меня на короткой привязи.

– Рыжий, а как же гвардейцы? – спросила я, следуя за ним. Для бродяги он как-то слишком уж хорошо держался в седле.

– Они спали, – ответил он, глянув через плечо. – Нет, огонь на их лужок не пошел, ветер в другую сторону. Но теперь, если они уже проснулись, то пытаются понять, что вообще случилось!

– Твоих рук дело?

– А как же, – самодовольно ответил он. – Самое лучшее вино от госпожи! Три бочонка! Ты же его не пьешь, верно? Отчего бы не попотчевать служивых?

– Значит, ты все рассчитал заранее… Так кто же ты на самом деле, Рыжий? – негромко произнесла я, подобрав поводья.

Тван мог развернуться даже на этой узкой тропе, я знала…

– Просто бродяга, – ответил Рыжий. Уже рассвело, и видно стало, какое у него усталое, серое лицо. – Помолчи, хозяйка. Я и так еле жив.

Мы ехали молча до тех пор, пока солнце не поднялось в зенит, а мы не оказались в тенистом ущелье, где ручеек со звоном впадал в небольшое озерцо.

– Привал, – выдохнул Рыжий, сполз с коня и со стоном потянулся. – Давненько я не садился верхом!

– Ездишь ты уверенно, – заметила я.

– Научился в свое время, – ответил он, расседлывая серого. – Помочь?

– Сама справлюсь, – ответила я, – а то, чего доброго, Тван тебе руку откусит…

– Да уж… – пробормотал Рыжий, покосившись на моего каракового. – Ты есть хочешь, хозяйка?

Я покачала головой.

– И я не хочу. Сейчас лошадей обиходим, и можно будет вздремнуть. Сюда никто не доберется.

– Если гвардейцы живы-здоровы, то по следам нас найдут.

– Не найдут, – ответил он, глянув на небо. – Пока проснутся, пока разберутся, вот тебе и дождь… Успеем передохнуть.

Рыжий стреножил лошадей и пустил пастись – травы тут было вволю, – а сам примостился под большим валуном на попонах. Я села рядом – куда еще было деваться?

– Ты забывай свою привычку не спать ночами, – сказал он перед тем, как заснуть, – теперь хоть когда пару минут сна урвешь – считай, удача!

Я промолчала. Это от меня не зависело: я перестала спать ночами после смерти отца, да и прежде спала беспокойно. Только рядом с Саннежи я засыпала мгновенно, и снились мне огнегривые кони на бескрайних равнинах и кони белогривые на морских волнах, они встречались и мчались дальше бок о бок, и было это прекрасно…

– Хозяйка, – встряхнул меня Рыжий, и я очнулась. – Солнце садится. Я думал, дальше поедем, но не выйдет. Дождь скоро хлынет. Седлай своего дикаря, попробуем прорваться к пещерам, а то как река вздуется, нас только в заливе и выловят…

– Это, что ли, река? – нахмурилась я, глядя на ручеек.

– Сразу видать, в горах ты не бывала, – ухмыльнулся он и закинул седло на серого. – Живее!

Мы двинулись дальше, все вверх да вверх по замысловато изрезанным узким долинам и ущельям. Накрапывал дождь, потом он перешел в ливень, но Рыжий не сбавлял хода, понукая:

– Скорее, скорее, немного осталось!

Я же с ужасом и восторгом наблюдала за тем, как узкий ручеек в мгновение ока увеличивается до размеров настоящей реки, и реки очень бурной!

Тут мой заводной конь оступился, его едва не унесло потоком, и если бы не Тван да не подоспевший Рыжий, пропадать бы бедняге… Мы вытянули дрожащего гнедого на твердый берег, а мой проводник, слава всему сущему, сказал:

– Здесь остановимся. Не зальет.

Кони не хотели идти в пещеру, пусть даже снаружи поливал дождь. Только Тван, знавший меня с рождения, уверенно пошел за мною следом, ну а за ним потихоньку удалось завести и остальных.

Пещера, узкая у входа, едва-едва лошади пройти, почти сразу резко расширялась, образуя большой зал (здесь мы оставили коней), а затем снова сужалась. Туда Рыжий и привел меня. Там было тесно, но хотя бы сухо, а в углу нашелся хворост и целая груда черных камней.

– Это горючий камень, – пояснил Рыжий, высекая искру. – Его тут видимо-невидимо. Вонюч, но горюч, чуть распалишь, потом не погасишь… Кузнецам и ювелирам он особенно по нраву: жар дает ровный. Ну а нам, сама видишь, пары камешков на всю ночь хватит. А что до вони, так тут хорошо сквозит, живо вытянет…

Я молча порылась во вьюках, достала хлеб, сыр и вяленое мясо, и мы уселись у костра.

Лошади недовольно пофыркивали, принюхиваясь к костру, но Рыжий не солгал: дрянной запах мгновенно выдуло наружу, и стало можно дышать свободно. Тот, кто устроил здесь убежище, не прогадал: углядеть вход, густо заросший диким виноградом, можно было, лишь зная, где искать. Ну а что мы осторожно раздвинули плети, не страшно: они мгновенно переплетутся вновь. Зимой, когда листва опадает, должно быть, прятаться сложнее, но я была уверена: на этот случай есть другие тайники.

– Ты обещал рассказать, что случилось с Аделин, – напомнила я, утолив голод. – Кто исполнил ее желание, как это произошло?

Рыжий помолчал, вороша длинной веткой горящие камни. Вот уж поистине необычное зрелище! Надо же, столько времени я провела здесь, но слыхом не слыхивала о такой диковине…

– Что, интересно? – заметил мой взгляд бродяга. – Камни-то ладно. На севере в горах тоже такие есть, только не черные, а серые, слоистые, как пирог. Горят еще жарче. Если поджечь гору, в которой есть жила такого камня, она долго будет тлеть и дымить, а может и обрушиться, если большая жила выгорит дотла.

– Надо же…

– Ага. А кое-где на побережьях и в пустынях из земли течет горючая вода. Правда, она на воду-то не похожа: черная такая маслянистая блестящая жижа. Вот уж она как вспыхнет, не потушишь, – задумчиво произнес он. – На юге из нее делают «негасимый огонь», смешивают эту жижу с чем-то, наливают в глиняные горшки, поджигают и закидывают ими чужие корабли. Если хоть один такой на палубу попадет, пиши пропало. Что такое пожар на корабле, представляешь?

Я кивнула. Когда отец брал меня за море, всех предупреждали об опасности открытого огня!

– Ну вот. А эта дрянь растекается по всем щелям, полыхает, а водой ее не зальешь, разве что песком можно забросать, но много ли того песка выйдет с собой взять? Ну а если горшок в мачту угодит, тогда все. Тогда только рубить снасти да за борт скидывать… если успеешь.

– Ты так рассказываешь, будто видел все это своими глазами, – сказала я.

– Может, и видел, – улыбнулся он. – А ты у моря выросла… неужто даже не слыхала о таком?

– Так ведь у моря, а не в море, – вздохнула я. – Берег знаю… и тот не весь, а как морские сражения ведутся, только на картинках видела. Ну еще слыхала кое-что от капитанов да адмиралов, но они как начинали сыпать своими морскими словечками, так я от них и сбегала. Торговый корабль от боевого я еще отличу, а вот фок-мачту от бизань-мачты или там грот от стакселя – уже вряд ли… Но ты не уходи от вопроса, Рыжий. К чему ты завел разговор о «негасимом огне», если я спросила тебя о другом?

– Да просто припомнил, на эти камни глядючи, – задумчиво произнес он и снова ткнул палкой в костер. Один камень развалился, подняв тучу искр. – Надо будет раздобыть той смеси. Вдруг да пригодится? Передай-ка флягу, хозяйка, промочу горло и расскажу, что удалось узнать…

Он сделал несколько глотков и заговорил нараспев, как странствующий сказитель… впрочем, может быть, ему доводилось подвизаться и в этой роли?

– Это случилось вскоре после смерти вашей матери. Ты быстро утешилась – у тебя ведь оставался отец, да и князь был с тобой, и все вместе вы ускакали на охоту. Срок траура еще не миновал, и Аделин злилась: как это вы можете веселиться, когда королева лежит в могиле? А еще злилась на то, что ее не взяли с собой, что она пусть и красива и умна, но не так интересна, как старшая сестра, не на нее смотрит князь, не с нею, как с тобой, такой же юной, говорят послы… – Рыжий снова глотнул из фляги. – Так она забрела далеко в дворцовый парк, надеясь заблудиться – может, ее станут искать, беспокоиться? Но никто ее не искал, даже служанки: они пили чай с пирожными, кокетничали со слугами князя и думать забыли о младшей принцессе, – и, поняв это, Аделин горько расплакалась.

– Скажи, ты сочиняешь? – тихо спросила я, но он покачал головой.

– Думай как тебе угодно, хозяйка, но так все оно и было. Слушай дальше… Аделин расплакалась и пошла вперед, не разбирая дороги. И вдруг ей попался на пути незнакомец, который участливо спросил, что случилось с юной красавицей и не нужна ли ей помощь. Он был так ласков и учтив, что Аделин выложила ему все, что ее печалило, и даже чуточку больше. И тогда, – Рыжий чуть подался вперед, – незнакомец предложил исполнить ее желание, если она взамен исполнит его.

– И что же он…

– Догадайся, хозяйка.

– Это был колдун? – помолчав, спросила я. – Он согласился выполнить просьбу моей сестры, а за это она должна была выйти замуж за Рикардо?

– Точно. И не просто выйти замуж, а подарить ему наследника.

– И она согласилась, дурочка! – воскликнула я. – Создатель, наверно, она подумала, что это розыгрыш, что ее просто хотят утешить. Ну нельзя же верить в добрых волшебников в таком возрасте!

– А вера не имеет значения, – покачал головой бродяга. – Слово было сказано, клятва прозвучала, и развеселившаяся Аделин вприпрыжку побежала обратно. А вечером во дворец прискакал гонец, потребовал всех лекарей, что только есть в округе, – да хоть бабок-шептуний, знахарок, всех! – и увез их в охотничий домик.

– Это была та самая охота… – прошептала я, снова схватившись за лицо.

– Именно. Ну а потом, пока ты приходила в себя, на балах блистала юная Аделин, она быстро расцвела. Ты верно сказала: она вовсе не глупа, просто в твоей тени никто не замечал младшую принцессу.

– Но она не получила Саннежи, даже несмотря на то, что он послушал меня и намеревался сделать предложение ей… – Я подняла руку. – Постой, я догадаюсь. Она пожелала, чтобы он полюбил ее, а если не ее, то… пускай не достанется никому?

– Точно так. То, что он собирался посвататься к Аделин, ничего не меняло – он все равно любил тебя, а не ее. И его не стало.

– Значит, если бы я приняла его предложение, он все равно бы погиб?

– Скорее всего, – кивнул Рыжий. – Хозяйка, ну что ты?.. Зачем? Былого не воротишь…

– Я не плачу! – гневно сказала я, когда он попытался заглянуть мне в лицо. – Я не умею!

– Ты это второй раз говоришь, а я в толк не возьму, как такое возможно.

– Вот так. Не умею, и все. Аделин – та, чуть что, мигом ударялась в слезы, а у меня не выходит. В груди давит, дышать трудно, а слез нет… Мама говорила, я с детства такая. Хватит обо мне! – Я перевела дыхание. – Итак, вскоре объявился Рикардо… Мы с Аделин уже обе были на выданье. Что я не отвечу согласием на его предложение, любой дурак бы понял, и тогда он просто забрал обещанное, верно я понимаю? Недаром же Аделин словно ослепла и ума лишилась! Сперва фыркала, мол, что за нелепый принц, а потом…

– Потом ваш отец ушел за горизонт, – сказал бродяга, и я не сразу поняла, что он имеет в виду. Хотя он ведь уже говорил так о Саннежи… – А ты, брошенная всеми и прогнавшая всех, кто мог бы тебе помочь, осталась совсем одна. И даже если сестра жалела тебя, то поделать уже ничего не могла: ее желание исполнилось, она вышла замуж за принца, стала королевой, уму и красоте которой завидуют все вокруг, и теперь дело за малым… она ведь тоже дала обещание.

– Дурная девчонка! – Я вскочила и от злости пнула груду горючего камня. – Ну как можно было сделать такую глупость! Будто мало нам мама сказок рассказывала о таких вот… добрых феях! Мама…

– Вспомнила что-нибудь?

– Мама рассказывала… – выговорила я, замерев на месте. – Помолчи, не то я снова забуду… Верно. Не верь феям, говорила она. Не шути с ними. Ничего не бери у них, а если угораздит взять – не обещай ничего взамен, тем более расплатиться в будущем. Если что-то отдаешь, так отдавай сразу. Не загадывай желаний – они их исполнят, но так, что ты волком выть будешь, лишь бы вернуть все, как было прежде, но они только посмеются и заберут обещанную плату. Выходит… мама знала? А мы с Аделин считали это сказками…

– Я же сказал: вы королевской крови, – негромко ответил бродяга. – Только ты бы обходительному незнакомцу не поверила, а сестра твоя и впрямь была совсем еще юной и глупой. Ей хватило обещания… такой вот сказки.

– А ты кто такой, если знаешь о подобных вещах? – Я невольно потянулась за топориком, но Рыжий даже не шевельнулся.

– Да никто, – сказал он серьезно. – Бродяга, говорил ведь уже. Иду куда ветер несет, слушаю всякое-разное, а тут вот застрял, словно стена на пути, никак не обойти. Стал искать лазейки-обходы, попал в твой дом, а потом… – он ухмыльнулся, – начал искать-копать, выяснил худо-бедно, что к чему да почему, сама же удостоверилась только что! Это вовсе не сложно, если знаешь, кого да о чем расспросить, а еще если у тебя ушки на макушке, а в памяти – воз да маленько всяких сказок, мне их родители да бабки-дедки, тетки-дядьки да случайные знакомцы столько понарассказали, что голова кругом идет, едва сосчитать попробуешь…

– Так ты нашел лазейку? – тихо спросила я, и он мотнул рыжей головой.

– Нет в этой стене лазеек. Ее только сломать можно. Я потому и вернулся к тебе: не могу на одном месте кружить, мне вольный ветер нужен, а тут уже дышать нечем. А уйти я не могу, пока не выберусь из этой ловушки. Может, не сверни я той ночью к твоему дому, проскочил бы, а теперь поздно. Вперед не моги, да и назад уже хода нет.

– О чем ты? – прошептала я, надеюсь, не слишком жалобно.

– Видала, как сети заводят? – спросил Рыжий, подняв на меня темные глаза, в которых плясали отблески пламени. – Стягивают потихоньку. Мелочевка еще улизнет сквозь ячейки, а крупная рыба останется… А тут все мы – крупная рыба, и невод – размером со все твое королевство. Пока еще у Рикардо нет полной власти, и то уже отсюда не вырваться, но если он заполучит сына… – Он помолчал и закончил: – Не станет этого места. Никого не станет: ни людей, ни зверей да птиц, ни жуков-пауков, бабочек-козявочек, вплоть до самой мелкой мошки, ни цветка, ни былинки не останется… Рыбы, может, выживут. Если не сварятся заживо. То-то уха выйдет…

– Я не понимаю… – Мне стало страшно.

– Вспомни матушкины сказки о феях, хозяйка, – устало сказал он. – Они все время ищут какую-то дверь. Рикардо ее нашел, только ключа у него нет. А как найдется, гореть нам всем дотла, даже пепла не останется…

– Почему?

– Потому! Чтобы открыть дверь, сил нужно столько, сколько за три века не скопить. Но можно и разом их получить… Быстро. Убьешь все кругом – вот и готово.

– Рыжий, погоди! – Я невольно схватила его за плечо. – Было, было в одной сказке такое: мороз сковал землю и убил все живое, и сделали это феи! Только зачем, мама не сказала, может, сама не знала… Но…

– Они же разные, феи-то, как и люди, – серьезно произнес он. – Одна заморозит, другая сожжет. Если Рикардо ключик заполучит – гореть нам… Ну, это я уже говорил.

– Ты хочешь сказать, фея – это Рикардо?! – вырвалось у меня. – Разве такое возможно?

– Нет, он всего лишь полукровка, и сил ему требуется куда больше, чем чистокровной фее. Кстати, потому он и уродлив, – все так же спокойно сказал Рыжий. – Чистокровным феям человеком прикинуться – раз плюнуть, а вот их отродья в родительских-то чертогах все в них, красавцы писаные, а у нас, на земле, – или кривые, или хромые, а то и вовсе без рук и ног. Некоторым еще везет, вроде как Рикардо и его дочке.

– Значит, Эмилия поэтому родилась калекой? – Я потрясла головой. – А что за ключик? Постой, сама догадаюсь… Наследник?

– Да. Почему годится только мальчик, понятия не имею, – вздохнул бродяга. – Наверно, если бы тот «кожаный мешочек» протянул хоть несколько часов, Рикардо использовал бы его, но…

– Рыжий, ты же говоришь, Рикардо – полукровка, ему-то зачем все эти… двери, ключи? – тут уже я схватила его за воротник куртки.

– Я ведь намного больше сказал, – ответил он, отстранив мои руки.

– Да, верно… В чертогах фей он будет прекрасен? И все – только ради этого?! Я верно поняла: ему не просто нужно скопить силы… это их он тянет из моих земель, верно? И ему еще придется отдать сына, чтобы открыть эту треклятую дверь?..

– А что бы ты отдала, лишь бы вернуть себе прежнее лицо? – спросил бродяга, глядя мне в глаза.

– Свою гордыню, – ответила я после паузы и отвернулась.

– Ну же, моя королева, – тихо сказал Рыжий, дав мне время совладать с собой. – Это не дело. Подданные увидят.

– У меня нет подданных. И я еще не королева, – выговорила я сквозь сдавивший горло спазм.

– Ты – королева. По праву крови. А подданные найдутся. Вот я, например, сгожусь для начала? – усмехнулся он и добавил: – А удобно, наверно, не уметь плакать! Зареванные девушки выглядят ужасно!

– Не ужаснее меня, – скривила я губы. – Что ж, самопровозглашенный подданный самозваной королевы… мы не договорили. Откуда тебе известно все это, спрашивать не стану, ты все равно не ответишь. Но, быть может, скажешь, почему Рикардо объявился именно здесь, у нас?

– А ты думаешь, он ищет ключ первый десяток лет? – хмыкнул Рыжий. – Он куда старше, чем кажется, говорю же – полукровка! Уж не знаю, как фея ухитрилась сойтись с человеком, может, забавлялась… но, видно, исчезла сразу после того, как Рикардо появился на свет. Подкинула его кому-нибудь, может, даже настоящему отцу, и испарилась.

– А почему ты уверен, что это была она, а не он?

– Потому что плод человеческой женщины от феи редко появляется на свет живым. А если так, то мать все равно чаще всего погибает, а от ребенка люди разбегаются с криками ужаса. Некоторые выживают, конечно, но… – он покачал головой.

– Как у Аделин?.. – содрогнулась я.

– И это Рикардо еще полукровка, если вовсе не на четверть или осьмушку фея, – кивнул Рыжий. – Я бы даже на второе поставил, они обычно живут долго, если сразу не подохнут, конечно.

– Но постой, ведь известно, когда он появился на свет, его отец еще жив… А ты говоришь, Рикардо не первый десяток лет ищет этот ключ! Как такое может быть?

– Заморочить людям голову фее, даже не чистокровной, ничего не стоит. Может, и жил когда-то настоящий принц Рикардо, обычный мальчик, но наш знакомец занял его место. Ты ведь сама упоминала, хозяйка: все кругом сделались будто сами не свои, даже твой отец…

– Понятно… – пробормотала я. – Но всем известно, что Рикардо с рождения хром и горбат, так когда же он объявился в тех краях? И как ухитрялся изображать ребенка?

– Не по годам умного ребенка, – напомнил Рыжий. – Так и ухитрялся. Феи и не на такое способны. Вот матерей обмануть сложнее, потому мать настоящего принца и умерла очень скоро.

– И моя тоже…

– Да. Судя по тому, какие сказки она рассказывала вам с сестрой, кое-что она знала. Ее никак не должно было оказаться рядом, когда появился Рикардо.

Я снова пнула камни и села у костра.

– Но почему именно так? Если ему нужна королевская кровь… я верно поняла? Разве нельзя принести меня или Аделин в жертву, а не мучить так?!

– Нельзя. Дверь запечатана кровью феи и королевской кровью. – Рыжий помолчал. – Она была пролита одновременно, и открыть эту дверь можно, только повторив это. Но настоящих фей в этом мире больше нет, последняя была убита на том самом месте, где прикрывала исход остальных. Здесь остались только полукровки, о которых беглянки и не вспомнили. Может быть, у Рикардо есть еще дочери, кроме Эмилии, но девочки не годятся, а какой ему смысл убивать себя?

– То есть сын Рикардо в самом деле станет… искомым ключом? – спросила я зачем-то, хотя ответ и так был очевиден.

– Именно.

– Рыжий, спрошу еще раз: откуда тебе столько известно обо всем этом?

– А разве это имеет значение, моя королева? – Он глубоко вздохнул. – Ладно уж, сознаюсь: мой предок неплохо повоевал, когда последних фей загнали на край земли! Там он и погиб, но, к счастью, к тому времени уже успел обзавестись внуками.

– Так ты тоже… королевской крови? – предположила я.

– Да нет, что ты! Прапра… а, что толку считать те «пра»? Словом, предок был обычным воякой, – усмехнулся Рыжий. – Закрыл собой молодого короля Эдриана, так и погиб. Его сын бился рядом, от него потомки и узнали… обо всем. Ну и пообещали, как предок, всегда защищать королевскую кровь, потому как без нее нашему уютному миру может и конец настать. Фей-то выгнали, но поди знай, сколько еще полукровок они оставили? Мы потому и кочуем по свету: никогда не знаешь, где что найдешь… Я вот сказал – тянуло меня сюда необычайно, я и пришел. И, видишь, не промахнулся: нашел-таки последнюю королеву!

– Что-то не сходится у тебя, – покачала я головой. – Пускай феи живут веками, но если Рикардо – отпрыск одной из них, то ему, выходит, тоже несколько столетий? Раз последних помогал изгонять аж твой прапрапра…

– Может, и так, – легко согласился он. – Я ведь говорю, он смешанной крови, а такие тоже живут не как люди. Поди знай, кто на самом деле были его родители, какая доля крови фей течет в его жилах! Полукровки частенько оказываются ох как сильны…

– Знаешь, Рыжий, – сказала я после долгой паузы, – кроме матушкиных, я слышала еще и другие сказки. Там феи-мужчины похищали человеческих женщин, чтобы те давали им потомство: своих было слишком мало. Девицам казалось, будто они живут в королевских чертогах, а на деле это были развалины, и повитухи, приходящие к несчастным, ужасались увиденному, как эта твоя бабка! И если я нужна Рикардо вместо Аделин, отчего бы ему не прислать тебя, чтобы заморочить мне голову и убедить сбежать… куда-нибудь? Я еще в тот раз подумала: ты можешь заговорить зубы безо всякого колдовства! Я уже почти поверила…

Рыжий молчал.

– Железа ты не боишься, рябины тоже – ты не феино отродье, – продолжила я, – но кто знает, что умеют их слуги? Вдруг ты тоже задолжал что-то феям и теперь стремишься отдать долги, а они ради этого наделили тебя даром убеждения? Аделин однажды послушала незнакомца, и ты сам рассказал, к чему это привело. Может, это ты и был тем незнакомцем? – Я помолчала и добавила: – Если я пойду с тобой, я сойду с ума. Я не стану спать ни ночью, как прежде, ни днем. И однажды я зарублю тебя, спящего… просто от страха.

– Знаешь, хозяйка, – ворчливо сказал Рыжий. – Если все заколдованные принцессы таковы, то я, кажется, понимаю, почему на свете не осталось прекрасных принцев! Ладно там колдуны да сторожевые драконы, так ведь спасенная по пути в отцовский замок все мозги через ухо десертной ложечкой выест!

Я не удержалась и фыркнула. Смешок получился нервным.

– Ясно, ты страшишься неизвестности, – сказал он уже серьезно. – Я и сам не знаю, что будет дальше, не привык загадывать слишком надолго вперед. Вот встретимся с теми людьми, о которых я говорил, тогда и будем судить да рядить. Времени у нас не очень-то много. Зимой у фей сил меньше, даже у чистокровных, вот до начала весны и нужно управиться. Иначе…

Рыжий выразительно ткнул своей палкой в огонь, снова взметнув фонтан искр.

– Думаешь, Рикардо еще раз попытается… – Я проглотила окончание фразы, но он понял.

– Конечно, попытается. Соберет все силы, лишь бы Аделин снова понесла. Но и ему уже ясно, что она совсем слаба… А тут еще ты погибла! Он будет в ярости, уверен.

– А поверит ли он в это?

– К тому времени, как его дознаватели сюда доберутся, пепелище трижды дождем прополощет, снегом укроет и морозцем прихватит, – хмыкнул бродяга. – Поди поищи в мерзлой земле твои косточки!

– Гвардейцы могут поискать, как пожарище остынет.

– Это верно. Но тут еще поди угадай, скажут ли они кому-нибудь что-нибудь или же промолчат… Я ведь тебе говорил об их командире. Помочь он не помог, но вдруг хоть язык узлом завяжет? Тоже ведь не лишне…

– А если останков моих не найдут, – задумчиво произнесла я, – Рикардо не будет уверен, жива я или нет. И искать меня будут все равно, раз уж с Аделин ничего не выходит.

– Ничего, еще ведь Эмилия имеется, – утешил Рыжий и пояснил, видя мое недоумение: – Рикардо может подождать, пока девочка не подрастет, а там выдаст ее замуж за кого попало, лишь бы сына родила. В ней ведь есть и его кровь, и королевская, так что… А может, и сам позаботится о наследнике.

– Мерзость какая! – передернулась я. – Ты так спокойно говоришь об этом…

– А что зря гоношиться? – пожал он плечами. – Пойми, это феино отродье. Они думают иначе, чем люди. Они никого не любят, кроме себя самих, а если вдруг полюбят, то… избави Создатель человека от их милости пуще, чем от их ненависти! – Рыжий вздохнул. – Сестра твоя, ты сама, Эмилия – вы для Рикардо просто сосуды, из которых он может извлечь ключ, не более того.

– Мне уже хочется прокрасться во дворец, задушить племянницу, прирезать сестру и самой прыгнуть с маяка в море, – пробормотала я. – Чтобы эта тварь уж точно никогда отсюда не выбралась и сдохла здесь рано или поздно…

– Оставь этот план на самый крайний случай, – посоветовал он совершенно серьезно. – Но это уж если никакого другого выхода не останется… А пока подожди. Есть еще шанс добраться до самого Рикардо, и надо его использовать. А теперь ложись и вздремни. Дождь надолго зарядил… А меня не бойся. – Рыжий посмотрел на огонь, отчего в его темных глазах заплясали языки пламени, и добавил негромко: – У меня к феям свои счеты.

– Твой предок?..

– Не только, – коротко ответил он и умолк. Потом сказал: – Спи, хозяйка. Дождь смывает не только следы, но еще и тревоги, и печали.

– Я люблю спать под звуки дождя, – невольно улыбнулась я. – Как когда-то в охотничьем шатре, когда капли барабанят по парусине, а внутри сухо и собаки ложатся в ногах, чтобы греться самим и греть хозяев… И лошади фыркают снаружи, пахнет дымом, а…

– А утром пахнет свежо и остро, – негромко подхватил он. – Мокрой травой и сосновой смолой, лесной прелью и остывшим пеплом костра – горьковато так, да? И псиной несет, куда ж без того!

Я снова улыбнулась и попыталась представить, что я не в пещере теперь, а в том самом шатре, на меховой постели, и мои охотничьи псы, подаренные отцом, свернулись большими мохнатыми клубками по бокам и иногда поскуливают во сне, переживая заново сегодняшнюю охоту… А Тви бродит снаружи (она не признавала привязи, но и без нее не отходила от меня ни на шаг, сторожила лучше иной собаки), позвякивая недоуздком и шумно вздыхая, щиплет сочную траву. А у костра мужчины пьют вино, закусывают добытой за день дичью да рассказывают охотничьи байки, вкусно пахнет жареным мясом и дымом… Меня-то по малолетству сослали спать, служанка давно сопит с присвистом, а у меня не закрываются глаза. И не закроются, пока Саннежи не пройдет за тонкой стеной шатра и не скажет: «Доброй ночи!» Его одного Тви подпускала так близко, его да еще моего отца, а прочих мужчин могла и покусать, и угостить копытом…

Я сама не заметила, как уснула, а наутро проснулась от знакомого запаха: пахло дымом костра, конским потом и немного мокрой псиной, а еще хвойным лесом – сквозняк доносил снаружи этот запах, – грибами и глубокой осенью.

Оказалось, я лежу на сложенных попонах, прижавшись к бродяге, а он обнимает меня, вовсе не из низменных побуждений, а лишь чтобы согреть: костер давал не так уж много тепла, а накинутые сверху плащи от промозглого холода не спасали, потому как сами не успели просохнуть и грели из рук вон плохо.

Привстав, я вгляделась в лицо крепко спящего Рыжего: так спят люди, уверенные в том, что они в безопасности. Дыхание его было ровным, он даже едва заметно улыбался чему-то во сне… В полумраке пещеры сложно было разглядеть его получше, а жаль! Я ведь ни разу не видела его на дневном свету, только ночью, или в сумерках, или в отблесках костра.

– Проснулась? – спросил он, открыв глаза, будто и не спал вовсе, и сел, потягиваясь. – Спина болит, чтоб ее… Мало верховой прогулки, так еще эти камни клятые! Будто палками побили, честное слово… Что смеешься?

– Дряхлеешь, видно, – ответила я, роясь во вьюках. – Отец мой тоже говорил, что в юности мог спать на голых камнях и есть что попало, а как стал постарше, так после ночевки в походном шатре жаловался вот в точности как ты. И камни-то твердые, и лапник колючий, и одеяла сырые, и дует отовсюду, и холодно…

– Я еще не настолько стар, – фыркнул Рыжий, приглаживая лохмы. – Здесь понизу не дует и довольно-таки сухо. Но камни твердые, это уж точно! Пойду гляну, что там снаружи, да лошадей обихожу. Ты поешь пока, я потом перекушу.

Есть мне вовсе не хотелось, да и наружу выйти требовалось, так что я подождала немного и последовала за Рыжим. Он уже вернулся, судя по покрытой мелкими каплями воды шевелюре, и теперь задавал корм лошадям: заводных он навьючил изрядно, явно с запасом. И то, где теперь разживешься овсом? А на одном подножном корму они долго не протянут, это не Тви, которая умела добывать мороженую траву из-под снежного наста и могла грызть кору за неимением лучшего.

Тван тоже мог, уверена, хоть он и вырос в королевской конюшне. Просто Саннежи, помню, велел мне выгнать полугодовалого жеребенка вместе с матерью подальше в поле и посмотреть, как он справится и чему у нее научится. Всю осень и часть зимы они прожили на дальнем пастбище, близко к лесу, никто их не кормил – я запретила, – но они, считай, и не отощали вовсе…

– О чем задумалась, хозяйка? – спросил Рыжий, когда я принялась гладить Твана по белой проточине на лбу.

– Странно немного, – ответила я, помолчав. – Я столько лет не вспоминала Саннежи, а стоило поговорить с тобой… На что ни взгляну, о чем ни подумаю, так он перед глазами как живой!

– Ты просто запретила себе думать о нем, – серьезно сказал он. – Так бывает. Когда очень больно, человек, чтобы не сойти с ума, выстраивает у себя внутри крепостную стену и прячет за ней все, что связано с причиняющим боль, и не важно, была ли это смерть близкого человека, какое-то другое несчастье… А когда проходит время, стена начинает разрушаться. То один камень выпадет, то другой, и ты уже можешь понемножку вспоминать о былом, но не выть от горя и не разбивать голову об эту стену. Ведь так? – Рыжий повернулся ко мне. – Ты и о той роковой охоте ничего не помнишь, верно? То есть думаешь, что не помнишь…

«Жанна, стой, я сам!» – будто наяву прозвучал окрик Саннежи, и я вздрогнула.

«Погодите, госпожа, надо проверить…» – проговорил еще кто-то.

«Вот еще! Это моя добыча!» – ответил звонкий девичий голосок… мой собственный.

А потом раздался сдавленный вскрик, рычание, предсмертный взвизг, чьи-то вопли и яростный, полный боли и горя крик моего князя… В нем не было слов – не на кого было призывать кару Создателя, волка уже добили, а я сама была виновата, что сунулась так близко к добыче, не удостоверившись, что зверь действительно мертв…

– Вспомнила? – негромко спросил Рыжий, и я кивнула.

Да, верно, так все и было. Сквозь боль и страх я еще осознавала, что Саннежи несет меня на руках, а сам плачет навзрыд, не в силах ничем мне помочь…

Правильно, это потом я придумала, что он приехал, узнав о случае на охоте, но нет – он тоже там был и все видел. И, должно быть, корил себя за то, что не успел остановить меня.

Вот уж верно сказал Рыжий – я больно ранила Саннежи, раз за разом, а он все мне прощал. Только где было глупой девчонке-подростку это понять? А мамы уже не стало, и некому было подсказать мне, как быть…

– Ты прав, – сказала я. – В памяти действительно много таких стен, целый лабиринт. Наверно, эту я выстроила, чтобы забыть о том, как все было на самом деле. Не чувствовать вины перед Саннежи – он меня не уберег, хотя обещал отцу глаз с меня не спускать, и, должно быть, сильно терзался, хотя отец никогда не попрекал его этим… Не вспоминать его горя и слез – никогда прежде не видела, чтобы он хотя бы в лице переменился… Знаешь, страшно видеть, как сильный мужчина плачет, понимая, что помочь не в его силах? Отгородиться от всех и сделать вид, что от испуга лишилась памяти… куда уж проще!

– Ничего, хозяйка, – тихо сказал он и обнял меня за плечи, так что я ткнулась щекой в его потертую куртку. Странно, Тван только ушами прянул да переступил с ноги на ногу, но не напал на дерзкого незнакомца. – Вскрывать старые раны всегда больно. Но нужно, иначе и помереть можно – та гниль, что внутри скопилась, всю кровь отравит, вот тебе и конец придет.

– Как ты думаешь, он меня простил? – шепотом спросила я. – Ты мужчина, тебе легче понять такого же, как ты сам…

– Такого же? Князя, что ли? – хмыкнул Рыжий. – Я не такой, я бродяга.

– Мужчину, болван!

– Ладно тебе, хозяйка, не злись. – Он отстранился и посмотрел мне в глаза. – Нет, он тебя не простил.

– Что?..

– Не за что было прощать. Он тебя никогда ни в чем не винил, – сказал Рыжий. – Только себя. Того не сумел сделать, этого, не уберег, не убедил выйти за него, даже остаться с тобой – и того не смог… Помнишь, что он сказал, когда умирал?

– Я думала, он уже бредит, его ведь едва довезли… – У меня снова перехватило горло, но я справилась с собой и прошептала: – Он сказал: «Солнце уходит за горизонт каждый вечер, ухожу и я. Но оно возвращается поутру. Жаль, я не солнце. Я не вернусь и не увижу тебя больше. Прощай. Прости меня…» Он всегда так много говорил!

– А ты любила его слушать, – утвердительно произнес Рыжий, а я кивнула, как никогда прежде жалея о том, что не могу расплакаться.

Обнять бы сейчас Твана за шею да разрыдаться в голос! Может, мне стало бы легче? Аделин говорила, слезы вымывают горе, как дождь смывает пыль и грязь…

– Ты куда, хозяйка? – окликнул бродяга, но я уже была снаружи.

Дождь почти перестал, но редкие капли все-таки прочертили мокрые дорожки на моих щеках.

«Ни за что тебя не прощу! – подумала я, глядя в небо и не моргая, хотя вода заливалась в глаза и текла по лицу. Слез у меня нет, так пусть дождь будет вместо них! – Нет, не так… Ты не виноват. Ты ушел и оставил меня не по своей воле, правда, Саннежи? Тебя погубила эта тварь, это отродье фей… И я доберусь до него, чего бы мне это ни стоило! Я убью его за тебя, за отца, за сестру, за себя, наконец… Я отомщу и сделаю это с наслаждением! Ты бы понял, Саннежи. Ты бы с радостью поддержал меня, если бы мог, я знаю!»

Тучи на мгновение разошлись, и солнечный луч коснулся моего лица, будто приласкал и утер ненастоящие слезы: так делал мой князь, когда на охоте я, заляпанная грязью выше бровей, отказывалась умыться, – хватал в охапку и оттирал мою физиономию, пока я не становилась достаточно чистой, по его мнению. Но это было давно, когда я еще и подростком не считалась…

– Он тебя слышал, – негромко сказал за спиной Рыжий. – Он ведь там, куда уходят после огненного погребения, где-то за облаками.

– О чем ты? – Я вытерла лицо.

Солнце скрылось, но дождя больше не было.

– Так говорят в моих краях об умерших, – пожал он плечами. – Кого-то кладут в землю, и они прорастают деревьями и травой. Кого-то опускают в море, и они становятся морской пеной и яркими огнями, что тянутся за кормой летними ночами. А кого-то пожирает жаркий огонь, и они уходят высоко, выше, чем летают птицы, к самому солнцу, и оттуда могут видеть, что творится на земле.

– Ясно…

Я вновь посмотрела на небо.

«Саннежи, – подумала я, – если ты меня слышишь… Прости меня. Мне было невдомек, что ты любишь меня на самом деле. Что взять с глупой девчонки… Я все поняла – благодаря этому бродяге, – но слишком поздно. Тебя не вернуть. Я бы что угодно…»

– Замолчи! – шершавая ладонь Рыжего закрыла мне рот.

– Ты что себе позволяешь? – прошипела я, вывернувшись и утерев лицо.

– Ты говорила про себя, – сказал он, сощурив темные глаза. – А я немного умею читать по губам. Никогда – слышишь? – никогда не произноси подобного! Ни вслух, ни мысленно! Тебя могут услышать… и ответить.

– Ты же сказал, что фей в наших краях не осталось, – напомнила я, передернувшись.

– Но есть и полукровки, не забывай, и многие достаточно сильны, чтобы исполнить твое желание, как это случилось с твоей сестрой, – серьезно сказал Рыжий. – Держи язык за зубами, хозяйка, не то сама потом пожалеешь. Слыхала, может: слово не воробей, вылетит – не поймаешь! Вот то-то и оно…

– Ясно… Только не хватай меня больше вот так, – ответила я. – Неприятно.

– Не стану, если глупостей делать не будешь. И вот что, давай-ка перекусим. Как раз тропинки ветром пообдует, а то сейчас там ни пройти ни проехать.

Мы позавтракали в молчании, потом Рыжий сходил к ручью – после дождя их тут проснулось множество, – наполнил фляги, и мы двинулись дальше.

Здесь склоны были еще круче, кое-где лошадей приходилось вести в поводу, но я не жаловалась, что толку?

То и дело принимался дождь, видно, Рыжий не солгал, когда сказал, что тот будет поливать три дня кряду. Ну и хорошо, пускай смоет следы, да как следует! Жаль, нельзя впустить этот дождь внутрь… да и не помог бы он. Следы на сердце – не отпечатки копыт в мокрой грязи, нет, они словно выжжены каленым железом и уже никуда не денутся до самой моей смерти…

– Ты будто приняла какое-то решение, хозяйка, – негромко сказал Рыжий, когда тропинка расширилась настолько, что я смогла поравняться с ним.

– Пожалуй.

– Не скажешь, какое именно?

Я покосилась на него. Мокрый от дождя, проводник мой выглядел довольно жалко. Шляпы у него не было, рыжие волосы промокли насквозь, облепив виски, и казались совсем темными, а с кончика ястребиного носа капало. Правда, такие мелочи Рыжего не заботили, он знай насвистывал что-то потихоньку…

– А нас не подслушают? – спросила я не без намека, но он огляделся и серьезно ответил:

– Нет тут никого. Феи не любят текучей воды, и не важно, с неба она льется или под ногами струится.

– Хорошо… – Я помолчала, гладя Твана между ушами. – Я хочу уничтожить того, кто называет себя Рикардо. Не ради трона и даже не ради сестры. Просто… если ты не солгал и он в самом деле фея-полукровка, то эта тварь не должна жить. Я убью его. Хотела бы я сказать, что принесу голову Рикардо на могилу Саннежи, но у него нет могилы. Значит, я сожгу мерзавца и сброшу останки в море, так будет правильно…

– Отличный план, хозяйка, – невесело улыбнулся бродяга и послал своего коня вперед. – Дело за малым: добраться до Рикардо. Желательно не в цепях и живыми!

– Ты ведь сказал, «ночные короли» нам помогут, разве нет?

– Ну так с ними тоже еще нужно договориться! Не отставай!

Глава 4

Дождь все не переставал, а тропинки вели то вверх, то вниз, и к вечеру утомились не только лошади, но и я сама, а потому уснула, едва только мы обустроили ночлег и немного обсохли у костра.

Снилось мне побережье и сильный прибой, такой, что легко опрокидывал меня, стоило попытаться войти в воду, и качал на волнах, норовя утащить подальше от берега.

– Что же ты творишь, тавани! – отфыркиваясь от брызг, выговаривал Саннежи, в очередной раз вынося меня на сушу. – Твой отец не обрадуется, если ты простынешь!

– Перестань, вода теплая, как в купальне! Попробуй сам! – смеясь, отбивалась я, а он, думая, будто я не замечаю, легко-легко касался губами моих волос. – Ну же, не упрямься!

– Да я же плавать не умею, тавани, – в который раз повторял Саннежи, – если ты начнешь тонуть, я ничего не смогу поделать, а пока еще прибегут слуги…

Он часто называл меня по-своему. В этом слове много смыслов: оно может означать и «нареченную» (или «нареченного», в родном языке Саннежи это не различается), и «возлюбленную», и «госпожу» – зависит от контекста и интонации. Саннежи говорил шутливо…

– А ты научись! – велела я. – Это совсем не трудно, правда!

– Как прикажешь, – улыбнулся он. – Но, если позволишь, я буду учиться в каком-нибудь пруду, а не в этих вот волнах, на которые даже взглянуть страшно сухопутному человеку вроде меня! Или тебе так не терпится от меня избавиться?

– Дурак, – сказала я ему тогда, оттолкнула его руки и ушла переодеваться в раскинутый неподалеку шатер.

Извиняться я не собиралась, да Саннежи и не ждал этого. Он хорошо знал мой нрав, знал, почему я рассердилась, и вовсе не обиделся на бранное слово. Быть может, ему даже было приятно…

Проснулась я от холода и поняла, что опять спала, прижавшись к Рыжему, да как замысловато! Я свернулась так, что мои поджатые колени оказались аккурат у него под носом, а сама я наполовину устроилась на бродяге, благо он был достаточно велик для этого. Но, увы, не слишком-то удобен, подумала я, кое-как разогнув затекшие ноги и потянувшись.

Сегодня мы ночевали под деревом: Рыжий сказал, что это уже самый перевал, дальше дорога пойдет под гору, и там тоже можно найти пещеры, а пока придется потерпеть.

Мокрые кони безмятежно паслись рядом, только Тван, считавший себя вожаком маленького табуна, то и дело поднимал голову и прядал ушами, прислушиваясь и раздувая ноздри. Вот и сейчас, стоило мне пошевелиться, он посмотрел в мою сторону, довольно фыркнул и принялся выбирать травинки посочнее: горы – это не заливные луга, а летняя жара порядком высушила всю округу.

Я отошла за корявую ель, потом подошла к обрыву и посмотрела вдаль. На самом горизонте виднелась узкая серебристая полоска – море. Где-то там, на берегу, в столице обитал самозваный король Рикардо. Где-то там, подвластная его воле, коротала дни моя сестра… Даст ли он ей хоть небольшую передышку? Если поверил, что меня в самом деле нет в живых, то должен бы подумать о том, что любой сосуд, как выразился Рыжий, не бездонен и надо бы заклеить трещины, прежде чем наполнять его снова…

Тван громко фыркнул и топнул копытом, а я отпрянула от края обрыва, когда чуть не в лицо мне кинулась большая птица. Лица-то не жаль, а вот свалиться вниз мне бы не хотелось!

Птица описала круг над моей головой, пронзительно крикнула раз, другой, а я, лишившись дара речи, подняла над головой руку.

У меня не было защитной перчатки, и крупный ястреб, упав мне на предплечье, больно прихватил когтями даже сквозь кожаную куртку, но я этого не заметила…

– Ты откуда взялся? – шепотом спросила я, а ястреб переступил на моей руке и уставился на меня немигающим желтым глазом. – Ты… Зоркий?

Он снова крикнул, чуть приподняв крылья, и успокоился.

Быть не может… Ястребы живут долго, но этот… Это о нем Саннежи говорил, что взял его птенцом, с ним охотился много лет! Когда на князя кинулся кабан, он сбросил ястреба с перчатки (охотились-то вовсе не на проклятых свиней!), тот улетел, и с тех пор его никто не видел. Да если бы и увидел, что проку? Зоркий давался в руки только хозяину.

Верно, это он! Приметные пятна, а еще темные перья над глазами, придававшие Зоркому вечно насупленный вид. Теперь они, правда, порыжели, наверно, из-за возраста… И тонкое золотое колечко на лапе.

Я осторожно погладила Зоркого по сложенным крыльям. Ястреб только чуть повернул голову, но не попытался клюнуть меня, как делал всегда, стоило протянуть к нему руку.

Он волен был улететь (Саннежи никогда не надевал на него клобучка и пут, как поступают обычно с ловчими птицами, Зоркий не знал, что это такое), но спокойно позволил пересадить себя на сосновую ветку и остался сидеть, поглядывая по сторонам. И встопорщился, когда Рыжий, разбуженный моей возней, сел и громко зевнул.

– Это что за диво? – спросил он, продрав глаза и увидев ястреба. – Откуда он взялся?

– Сам прилетел, – ответила я. – Не знаю, что за чудеса кругом творятся, да только это Зоркий. Ястреб Саннежи. Он улетел, когда…

– Я понял, хозяйка, – остановил Рыжий, встал и подошел поближе. – Ишь ты, какой! С виду совсем дикий, бродяга…

Он протянул руку, и ястреб издал предупреждающий клекот, изготовившись к атаке.

– Берегись, – сказала я. – Если это в самом деле Зоркий, то он натаскан не только на дичь. Людям он в первую очередь вцепляется в глаза.

– Вон оно что… Понял, рукам воли давать не стану.

Зоркий переступил на ветке, пригладил встопорщенные перья и огляделся.

– Может, он голодный? – спросил Рыжий, а я невольно засмеялась.

– Уж конечно, оголодал за столько лет!

Он тоже фыркнул, мол, глупость сморозил. А я заметила вдруг на холодном утреннем свету: рыжие волосы бродяги на висках были едва заметно подернуты сединой, будто траву побило первыми заморозками. Прежде, повторюсь, я видела его при дневном свете только мокрым насквозь либо же при свете костра или свечей, а этак не разглядишь толком…

– Если выйдем тотчас же, – перебил он мои мысли, – к полудню доберемся туда, где ждут верные люди. Согласна, хозяйка? Перекусить и в седле можно. Лошади с вечера сыты, потерпят до конюшни.

– Там что, постоялый двор? – удивилась я.

– Был когда-то, – ответил Рыжий, седлая своего серого. – Это теперь тут скалы да овраги, а когда-то аккурат там, где мы с тобой лясы точим, проходил торговый тракт. Только горы тоже на месте не стоят, подвинулись, по их счету, всего ничего, ан дороги не стало. Там валун упал, тут оползень приключился, а где-то и вовсе лавина сошла… Так и исчезла торная дорога, только тропочки, да и те еще поди разведай. – Он перевел дыхание, потрепал коня по шее и принялся навьючивать заводных. – Ну а где дорога, там и постоялый двор. Был. Тряхануло, перекосило, спасибо, по бревнышку не разметало… Хозяева подались куда-то в другие края, а в доме с тех пор останавливаются странники вроде нас с тобой. Печка там есть, даже зимой не замерзнешь. Ну и принято, уходя, оставить припас какой-нибудь – крупы там или мяса вяленого, что подолгу не портится… Да хоть хвороста принести, если из еды нет ничего.

– Ясно, – сказала я, глядя на ястреба. Тот вроде бы задремал, но я плохо разбиралась в повадках хищных птиц, так что могла и ошибиться. – Тогда едем, только Твана оседлаю…

Зоркий остался на ветке: я хотела было пересадить его к себе на плечо, но он распахнул крылья и так яростно зыркнул на меня, что я передумала.

– Захочет – нагонит, уж не потеряет, если единожды нашел, – сказал Рыжий, и мы тронулись в путь.

Ястреб крикнул что-то нам вслед, и, обернувшись, я увидела, как он взмыл над кронами деревьев и исчез в вышине…

Мой провожатый хорошо рассчитал время: вскоре после полудня впереди показалась поросшая травой двускатная крыша. Довольно большой дом словно врос в землю в глубине лощины, приткнувшись к склону, покрылся мхом и вьюнком, и теперь его было не так-то просто разглядеть, особенно если не знать, что ищешь…

Рыжий придержал коня, пошарил за пазухой, выудил свистульку (наверно, ту самую, о которой рассказывал мне) и резко дунул в нее. Получившийся звук никак не был похож на трель жаворонка, могу сказать честно!

Дверь приотворилась, кто-то выглянул наружу, и Рыжий махнул рукой.

– Они, они! – послышалось в доме. – Да собирай на стол, кляча бестолковая…

– Сам ты старый осел, подмети хоть!..

– Здорово, Клешнявый, – сказал Рыжий, спешившись, и протянул руку крепкому мужчине, который первым к нам подошел. Я заметила, что на руке этой было всего три пальца, отсюда, наверно, и кличка. – Как вы тут живы-здоровы?

– Потихоньку, – ответил тот, скосив на меня глаза. – А…

– Я сам лошадей в конюшню отведу. Хозяйка, уж пособи со своим красавцем, а то он опять меня укусит!

Я кивнула и повела Твана за ним. Конюшня снаружи так обросла диким виноградом, что я было приняла ее за холм!

Должно быть, когда-то здесь могло стоять десятка два, а то и три лошадей, но теперь часть кровли обрушилась, дальняя часть конюшни не использовалась, и денников в самый раз хватило на наших коней. Кроме них, тут уже стояло несколько лошадей попроще, крепких и выносливых с виду, далеко не кляч.

– Пойдем знакомиться, хозяйка, – сказал Рыжий, обиходив наших животных. – Люди заждались…

Не знаю, что я ожидала увидеть, войдя под эту крышу. Быть может, отряд отборных головорезов вроде гвардейцев Марриса? Или банду суровых, заросших бородами контрабандистов, знающих все горные тропки лучше, чем линии на собственной ладони? А может, сборище дворян-отщепенцев в потертых камзолах, на которых лишь чудом сохранились остатки кружев и позолоты, но мечи по-прежнему остры?

Должно быть, мне следовало читать меньше романов.

Их было всего четверо, и…

– Ну вот, – будничным тоном произнес Рыжий. – Я привез королеву, как и обещал.

На мгновение воцарилось молчание, которое нарушало только громкое сопение Клешнявого и треск пламени в очаге, а потом один из мужчин вдруг шагнул вперед и проговорил хрипло:

– Госпожа… Госпожа Жанна… Вправду живая…

– Это еще что за представление? – Я попятилась, когда он упал на колени и попытался поцеловать мне руку.

– Не узнаешь? – спросил Рыжий, подняв его на ноги. – Ну, присмотрись!

Я всмотрелась в худого бородатого, немолодого уже и вдруг, словно громко треснувшее в огне полено пробудило мою память, воскликнула:

– Ты тот самый егерь! Прости, я не помню твоего имени…

– Деррик я, госпожа… где же тебе упомнить… – У него жалко дрожали губы, и это выглядело так странно у взрослого мужчины! – Ох… прости, госпожа, не уберег…

– Это не твоя вина, – сказала я, вспомнив его голос.

Верно, Деррик вместе с Саннежи пытался остановить меня, когда я сунулась к якобы мертвому волку – отсечь пышный зимний хвост, свой законный трофей. Я хотела подарить его Саннежи, чтобы носил на шапке и не зазнавался…

– Где ж не моя… не устерег ведь. – Деррик неуклюже утер глаза рукавом. – Его величество, земля ему пухом, пощадил, не убил на месте… Князь, светлого ему неба, собой меня заслонил, сказал, я слишком далеко был, всяко бы не поспел…

– Ты не виноват, – повторила я. – Скажи лучше, где ты был все эти годы?

– Да жил сам по себе, госпожа. Руки при мне, дичи настрелять могу, на хлеб-соль ее обменять тоже, – ответил он пасмурно. – Да только теперь не то что оленя, куропатку подстрелить не моги, вмиг вздернут!

– А это Медда, – перебил его Рыжий, подтолкнув вперед рослую крепкую женщину. – Ее ты уж точно не вспомнишь, хозяйка.

– Да где уж там, – густым сочным голосом произнесла она. – Когда мы с госпожой повстречались, я втрое меньше была, а она – вполовину. Я дочка мельника с Косого ручья.

Я всмотрелась в круглое румяное лицо, встретилась взглядом с темными, похожими на сливы глазами и вдруг вспомнила эту вот косенькую неуверенную улыбку: верхняя губа у Медды забавно поддергивалась, как у щенка, обнажая кривоватые передние зубы, а вид при этом делался таким растерянным, словно она вообще не умела улыбаться и удивлялась, как это у нее вышло.

– Отчего же, помню, – сказала я. – Поправь, если ошибусь. У твоего отца было три сына и ты – единственная дочь. Когда он умер, они взялись делить наследство, и по всему вышло, что тебе придется или оставаться приживалкой у кого-то из братьев, или идти замуж за того, кого укажут, или просто – на все четыре стороны, если отпустят, конечно. Так было дело?

– Точно так, госпожа, – серьезно кивнула Медда. – А тут рядом королевская охота случилась. Я из сарая, где меня закрыли, удрала да и кинулась в ноги… Под копыта то есть. Думала, пусть лучше затопчут или еще как прибьют, только бы сразу… На кой такая жизнь?

Я прикрыла глаза вспоминая: да, был погожий летний денек, отец взял меня на охоту, и я радостно вскочила на Тви… Саннежи тогда с нами не было. Или был? Не помню… Я так привыкла к тому, что он всегда рядом, что теперь не могла сказать точно, в какую минуту его не оказывалось поблизости!

Так вот, для настоящей охоты еще не пришло время, и мы просто пронеслись по лесу, вспугивая дичь. Егеря отмечали лежки и новые тропы, а я просто наслаждалась прогулкой. Мы решили остановиться ненадолго у ручья, чтобы освежиться и полюбоваться мельницей: мне всегда нравилось наблюдать, как громадное колесо черпает воду, а где-то внутри сооружения скрипят жернова, и я как раз намеревалась попросить отца пустить меня посмотреть, как все это устроено. Однако не успели мы добраться до воды, как вдруг из прибрежных кустов прямо под копыта наших лошадей бросилась растрепанная, почти голая девчонка и взмолилась о королевской милости…

Я помню, она была вся в синяках: старший братец учил строптивицу уму-разуму, на лице запеклась кровь: средний оттаскал за волосы так, что выдрал порядочный клок на виске, а одежду младший отобрал, чтобы не сбежала из сарая, где дерзкой девчонке было велено сидеть на соломе.

Но Медда все равно удрала, завернувшись в какую-то старую рогожу, потому что смириться не желала.

– Ну, что станешь делать? – спросил отец, когда мы худо-бедно разобрались, что тут происходит.

Первым моим порывом было спалить мельницу, а Медду забрать с собой, но я сдержалась. Мне было лет одиннадцать или около того, но я давно успела усвоить, что спешка хороша только при ловле блох, поэтому я потребовала позвать старосту деревни и всех, кто может рассказать что-нибудь о мельнике и его семействе.

Народу пришло много: не всякий день король устраивает суд прямо на лужайке у ручья! Всем хотелось посмотреть и послушать, а если повезет, то и высказаться…

Наговорили много, противоречили друг другу, но в одном соглашались: старый мельник дочку любил, замуж неволей отдавать не собирался, а имущество хотел поделить поровну, чтобы и сыновья ни в чем не знали отказа, и Медда приданое получила и могла выйти за кого пожелает. Кроме мельницы, у него имелся еще недурной надел земли, да и денег он скопить успел, на всех бы хватило! Да только вот сыновья рассудили по-своему…

– И что решишь? – спросил отец, когда сплетни иссякли.

– Будет так, – ответила я, подумав. – Старший сын горазд драться – все видели, как он отделал сестру. Пускай отправляется служить на границу, там из него сделают хорошего солдата! Средний крепко хватает да сильно тянет – ему дорога в рыбачью артель, сети ставить и выбирать. Младший мастак догола раздевать… в стригали его!

– А мельница? – спросил отец, хмыкнув.

– А с мельницей Медда сама управится, – твердо ответила я. – Раз деньги есть, наймет работника. А в этом хозяйстве она, поди, разбирается, не пропадет… Сумеешь? – спросила я онемевшую девушку.

– Да я же всегда… я же батюшке помогала… я… – пробормотала она.

– Значит, мельница твоя, – кивнул отец. – А этих определите куда моя дочь приказала. В солдаты, в рыбаки и в пастухи-стригали. Староста! Я проверю, как тут идут дела, и если узнаю, что девушку кто-то обидел…

– В жизни такому не бывать, господин! – заверил тот, вжав голову в плечи. – Батюшка ейный был справный мельник, вся округа к нему зерно возила… Ежели что, мы подмогнем, неужто не найдется работника… А склок нам тут вовсе не нужно, благодарим покорно, что рассудили честь по чести, пока эти трое мельницу не сожгли да друг друга не поубивали, лишь бы другому ничего не досталось!

– Принцессу Жанну благодари, – улыбнулся отец, и кавалькада двинулась прочь…

– На кого ты мельницу-то оставила? – негромко спросила я.

– На младшего брата, – ответила она. – Пришел, в ножки поклонился, прощения просил: делал, что старшие велели, дурак… пожалела я его. Ну да дело он знает, а вздумает дурить, так жених мой живо ему накостыляет… Кузнец он, – пояснила Медда. – Я со своим приданым абы за кого замуж идти не собираюсь, хоть многие сватались. Ну вот… нашелся справный мужик, который год ухаживает. Хозяйство у него неплохое, ремесло в руках, опять же… Сам бы со мной пошел, да не может, хромой он – мальчишкой с дерева упал и ногу поломал, срослась неправильно, вот и… Он пырялок-ковырялок выковать может сколько нужно, авось пригодится такой мастер? Я-то с ними управляться не умею, так что только ножик припасла, зато дубиной огреть могу!

– Это уж точно, – пробормотал Рыжий, взглянув на нее. – А это Ян.

Вперед выступил… Сперва мне показалось, это сказочный гном, и я невольно попятилась. Росту Ян был небольшого, ниже не то что Рыжего, но и мне, считай, по плечо, зато обладал чудовищной ширины плечами, а грудь у него была будто бочка! Мощные ручищи с огромными кулаками свисали до колен, и весь он зарос густой черной шерстью, так что не разобрать было, где кончается буйная борода и начинается курчавая шапка волос. У него даже пальцы были покрыты волосами… Из-под тяжелых бровей глядели небольшие темные глазки с острым внимательным взглядом.

– Человек я, человек, госпожа, – прогудел он, явно заметив мое замешательство. – Хотя злые языки болтают, будто батюшка мой с медведицей согрешил, это ему вполне по силам было, а она по весне глянула, что у нее народилось, да и подкинула меня к людям.

– Вот так фантазия, – невольно улыбнулась я.

– Фантазия или нет, а лучше Яна проводника не сыскать, – подал голос Рыжий. – Он все окрестные горы да леса знает как свои пять пальцев. Где чьи тропы, какая дичь или еще кто тут водится…

– Полагаю, контрабандистам тоже он помогает?

– А как же, госпожа, – отозвался Ян и ухмыльнулся. – Те, которые береговые, вроде Клешнявого, меня лесным человеком прозвали. Даже дары приносят, чтоб не обиделся, значит, да не завел куда-нибудь на обрыв или на осыпь. А мне что? Мне же лучше…

– Ну а Клешнявый как раз из берегового братства, – закончил Рыжий. – Староват стал для дела, но котелок у него варит, так что это он нам обеспечит связь с «ночными королями», когда доберемся куда нужно. Он такими делами давно промышляет, не подведет. Не подведешь, а, рыбья твоя душа?

– Сам такой, – беззлобно отозвался тот и почесал курносый нос. – Сделаю что надо. Наши-то сильно недовольны: никакого житья не стало! При твоем батюшке, госпожа, гладкого ему моря, все шло чин чинарем… Все свое дело делали и знали, что если не пытаться лишку ухватить, то и охрана береговая отвернется, и таможенный люд, куда не надо, нос не сунет, и стража вовремя уснет, и егеря со-овсем на другом перевале заплутают… Ну и казна свое возьмет, куда ж без того! Зато все тихо да мирно и всем хорошо: нам прибыль, казне тоже, а если и взбрыкивал кто, хотел откусить больше, чем мог прожевать, так его живо свои же усмиряли!

– А теперь, я слыхала, все не так? – спросила я, присев на услужливо подвинутый Меддой табурет.

– Уж так не так, что все наперекосяк! – в сердцах выпалил Клешнявый и хотел было плюнуть с досады, но сдержался под гневным взглядом мельничихи. – Будто все всё разом перезабыли! Смотришь на чинушу, с которым до того столько делишек обделал, что и не сосчитать, как селедок в косяке, а ему словно намертво память отшибло. Таращится, как рыбина, глаза такие же пустые, губами шлепает, свое талдычит, и ни знаков прежних, ни словечек положенных – ничего не узнает! – Он перевел дыхание и добавил: – Хуже того… Когда все это только началось, собрали главные подношение казначею, как всегда, отправили людей, как давным-давно условлено было, с записями, не придерешься… У старика-то тоже все записано было, лишку он не брал, но и недоимок не терпел, за столько лет уж приспособились!

– И что случилось?

– Не вернулись те люди, – ответил Клешнявый. – Наутро их перед городскими воротами выставили, удавленными. А и деньги, и записки как в воду канули. Больше уж рисковать не стали. Оно, конечно, положенную долю старшие откладывают, только не передают…

– Вот эти-то деньжата нам и пригодятся, если что, – заметил Рыжий. – А то у нас в карманах ветер свищет!

– Ну, не вовсе уж, – хмыкнула Медда, похлопав по туго набитому кошелю у себя на поясе.

– Да, с голоду не помрем, – подтвердил Ян.

– С голоду-то не помрем, а вот чтобы добраться до столицы да пробраться туда, денег куда как больше потребуется, – ответил Рыжий. – Может, придется корабль нанять, потому как на суше нас караулить могут, а с моря вряд ли ожидают… Ну, это уж Клешнявый разведает, верно я говорю?

– А как же, – кивнул тот, пристроившись у очага. – На побережье-то народ поздоровее будет, словно морской ветер эту странную заразу, что мозги отшибает, выдувает напрочь!

– Феи морской воды боятся, – совершенно серьезно сказал бродяга, а Ян покивал. – Что так смотришь, хозяйка? Припомни, Рикардо хоть раз выходил в море?

Я задумалась, потом покачала головой.

– Не припоминаю такого. Приехал он посуху, это точно, а потом… Он и прогулки по побережью не слишком жаловал, говорил, очень сыро и ветрено, а чтобы он хоть раз на борт корабля поднялся – такого не упомню.

– Так может, если его под килем разок-другой протянуть, он сдохнет? – кровожадно предложил Клешнявый. – Или того, рыбам на корм – булыжник на ноги, только его и видели, одни пузыри пойдут! Акулы, опять же…

– Сперва до него добраться надо, – одернул Рыжий. – Но это мы попозже обсудим, а пока неплохо было бы перекусить!

Миска горячей каши после сухомятки показалась мне даже слишком маленькой, а уж от только что зажаренной перепелки я оторваться не могла. Рыжий тоже – кажется, он даже косточек не оставил…

– Вот славно! – сказал он, запив трапезу водой из помятой оловянной кружки. – Теперь к делу. Выйдем пораньше, до рассвета. Ян проведет…

– Уж не промахнусь мимо нужной тропы, – проворчал тот. – В те места без проводника соваться – проще сразу со скалы спрыгнуть. Если кто и станет госпожу искать, так еще подумает, стоит ли туда идти… А пойдет, так сгинет, это уж я устрою.

– Ян уверяет, что дружит с духами гор, – пояснил Рыжий. – И я не вижу причин ему не верить.

– Еще б ты мне не верил, сам ведь горазд кое на что, – хмыкнул Ян, а я вспомнила, что бродяга проделывал с огнем. – Медда ведь тоже не промах, а? Мельники же знают всяко-разно…

– Да я что… – смутилась женщина. – Так… зубы заговорить, дорогу запутать – это любая деревенская баба может! Ну разве что с водой договариваться умею, батюшка научил, а то так вот прорвет плотину…

– Ну вот, мало вам? – серьезно сказал Рыжий. – Деррик все охотничьи приметы наизусть знает, да и Клешнявый умеет ворожить!

– Я по мелочи, – вздохнул тот. – Так… ветерок поднять или унять, облачко приманить, дождичком полить…

– Вот-вот. Это ж ты устроил ливень? Киваешь… – ухмыльнулся Рыжий.

– Ты сказал, что по дождю уходить лучше, я и постарался, – ответил Клешнявый.

– Хорошо сделал, – кивнул тот. – Ну так вот… Горами проберемся в обход, выйдем на побережье. А там уже решим, как дальше быть. Это, – пояснил бродяга, – зависит от того, что сейчас в столице творится, а этого нам никак не узнать. На месте Клешнявый свяжется со своими, тогда и станем судить да рядить. А пока нет толку переливать из пустого в порожнее, верно я говорю?

Я молча кивнула. От меня сейчас все равно ничего не зависело.

– Тогда давайте-ка на боковую, – сказал Рыжий. – Выйти, повторяю, надо до рассвета, и лучше бы всем отдохнуть как следует, пока мы в тепле да под крышей!

Это в самом деле когда-то был постоялый двор, и хоть комнатушки оказались маленькими, я хотя бы могла уединиться. Ян с Клешнявым остались ночевать внизу, в общем зале, остальные разбрелись по комнатам.

Правда, не успела я стянуть сапоги и улечься, как в дверь коротко стукнули и ко мне ввалился Рыжий с каким-то тряпьем в охапке.

– Я тут, у порога лягу, – сказал он, будто это было чем-то само собой разумеющимся, – через меня никто не переступит.

Я только плечами пожала: после того как я ночевала с Рыжим бок о бок в лесу и в пещере, он же на полу моей комнаты никак не мог меня смутить. Разве что вдвоем тут было душновато, и я попросила его выставить окошко.

– Угу, тебе душно, а меня на полу просквозит, а у меня и так спина болит, – пробурчал он, но просьбу выполнил, потом сходил за еще парой одеял и устроился со всеми удобствами. – Доброй ночи, хозяйка. Гаси свечу да ложись спать.

– Какая ночь, солнце едва село, – вздохнула я и улеглась, не торопясь задувать огонь. – Рыжий?

– Чего?

– По-моему, компания вроде нашей далеко не уйдет. Ладно здесь, в горах, но в людных местах… Сам посуди: мне нужно прятать лицо, у тебя на голове пожар настоящий, но это-то еще ладно, волосы и перекрасить можно… Ян в самом деле на дикого лесного человека похож, в Клешнявом за двойной перестрел пирата видно! Ну вот разве что Деррик и Медда выглядят более-менее обычно. Хотя женщин такого сложения тоже не всякий день встретишь…

– Вот уж об этом не переживай, хозяйка, – ухмыльнулся он. – Есть у меня одна мыслишка… Скажи, ты какие иностранные языки знаешь?

Я перечислила.

– И в обхождении тамошнем тоже сведуща? Хотя зачем я спрашиваю…

– Для чего тебе это?

– Да понимаешь, – Рыжий сел, – когда я с Клешнявым договаривался, он обмолвился, что совсем недавно его водоплавающие товарищи захватили шонгорский кораблик… Дело еще на побережье было, так что я попросил, а он передал кому следует, чтобы никуда эту диковину не подевали. Им без разницы: такая посудина все равно для дела не подходит, слишком приметная, и за выкуп не вернуть: хозяина сгоряча прирезали, больно уж несговорчивым оказался. А нам эта лоханка в самый раз сгодится, и никого стороннего нанимать не придется!

– Не понимаю, – покачала я головой.

– Хозяйка, ты ж была за морем! Вспомни, как там люди ходят!

Я припомнила и невольно села на кровати.

– Ну и выдумщик ты, Рыжий! Ты что, хочешь притвориться заморским гостем?

– Именно. Причем знатным гостем! Уж раздобудем побрякушек – «ночные короли» одолжат ради такого дела да в счет казенной доли… Ну и на том самом кораблике они порядочно этого добра прихватили! И самим хватит, и на дары их величествам…

Он вдруг вскочил.

– Волосы я, как ты и говорила, выкрашу, физиономия у меня смуглая, на голову тюрбан наверчу, – тут Рыжий схватил старое полотенце, лежавшее рядом с тазом для умывания, и ловко накрутил его на голову, – в хламиду эту завернусь – вот и готово!

Он накинул на плечи одеяло, забросил один его конец на плечо и приосанился.

– Ну что, похож?

– Похож, – невольно улыбнулась я. – Еще кривой меч на пояс, пару кинжалов, цепями золотыми обвешаться, пальцы перстнями унизать и какой-нибудь рубин покрупнее на тюрбан прицепить – будешь вылитый шонгори откуда-нибудь из далекой провинции. А язык-то ты знаешь?

– Иначе б и не затевал подобного, – ответил он на гортанном заморском наречии, почти без акцента, потом перешел на наш язык: – Говорю же, меня ветер по всему свету носит, так что я много чего знаю, нахватался там и тут. И вести себя умею, ну да еще тебя расспрошу, что да как у знати принято, а то я больше вприглядку учился, вдруг упустил что?

– А я, выходит…

– А ты будешь моей супругой, – фыркнул Рыжий и бесцеремонно стащил меня с кровати. – Ты же помнишь, женщины в Шонгори закрывают лица так, что только глаза видны!

Тут он накинул мне на голову простыню, а я, припомнив, как выглядели шонгорские красавицы, прикрыла лицо и опустила очи долу.

– Отлично! – радостно сказал он. – Еще глаза погуще подрисовать, побрякушек нацепить побольше, ну там… ожерелья в три ряда, браслеты, перстни, какой-нибудь самоцветный обруч на голову, чтобы покрывало не сползло… Волосы у тебя черные, так что, если и мелькнут, не страшно, а вот лицо…

– Придется зашивать эту штуку прямо на мне, – серьезно сказала я, – рисковать не стоит. Это тамошние женщины к ним привыкли, а у меня этот намордник и соскользнуть может. И зря ты так говоришь насчет волос: показывать их посторонним, особенно если женшина замужем, нельзя, это позор.

– Ну, тогда и впрямь придется зашивать, – одобрил Рыжий и снова оглядел меня. – Вылитая дар-ари! Так, кажется, называют любимых жен?

– Старших, – поправила я. – Любимая будет дар-хамэ. Вообще любая жена – дар-мори, наложница – эр-мори…

– Любимая наложница – эр-хамэ, – подхватил он, – а невольница, кажется, хан-мори, верно?

– Да.

– Ага, это я уловил… Вот говорю же, на мелочах засыпаться проще простого… Ну да об этом по пути потолкуем, времени хватит.

– Но как же слуги?

– Хм-м… Ян будет телохранителем, – подумав, ответил он. – Шонгори любят держать при себе страхолюдных слуг, нарочно выискивают: я слыхал, на невольничьих рынках такие вот люди дороже красавиц ценятся, особенно, если они от рождения такие, а не с увечьями, к примеру. – Рыжий перевел дух. – Из Медды сделаем твою верную служанку, у нее для наперсницы-охранницы как раз сложение подходящее! Лицо у нее тоже будет закрыто, глаза темные… А если что, всегда можно сказать, что она невольница невесть какого роду-племени, эта твоя хан-хамэ!

– Хан-хадэ, – поправила я, – она же просто служанка, а не рабыня для удовольствия.

– Тьфу ты, – огорчился он, – понапридумывают же…

– Рыжий, это все очень увлекательно, но они ведь языка не знают!

– Пару фраз запомнят. И вообще, слугам при господах не полагается рта раскрывать, если их не спрашивают, – отрезал Рыжий и сдернул свой импровизированный тюрбан. – Кстати, Ян вполне может прикинуться немым и только угукать, свистеть и щелкать. Я эти звуки прекрасно разбираю – так контрабандисты в лесу переговариваются – и тебя научу. Я стану говорить на здешнем языке в знак уважения к правителю, причем с ужасным акцентом, а тебе как приличной жене придется помалкивать. А вот между собой мы можем перекинуться фразой-другой на чужом наречии, на случай если кто-то станет подслушивать. Ну там… Я тебе выговорю, чтобы не стреляла глазками в чужестранцев, а ты станешь уверять, будто ничего такого и не мыслила, просто любопытство одолело…

– Ну… допустим, – согласилась я, – это может получиться. Клешнявого с собой брать нет смысла, а Деррик? Его могут помнить при дворе! Не вельможи, так слуги непременно опознают.

– Его мы тоже не возьмем, – кивнул Рыжий и снова улегся, закинув руки за голову. – Найдем десяток контрабандистов повнушительнее – они почти все черные от загара, – нарядим поярче, вот тебе и слуги, и охрана. Слугам урожденными шонгори быть вовсе не обязательно, их частенько из невольников подбирают. А язык эти парни худо-бедно знают, торгуют все-таки! Клешнявый неплохо объясняется на шонгори, кстати. Жаль, его не замаскируешь толком, очень уж физиономия для здешних мест характерная, а вовсе не для заморья…

– Да при дворе мало кто разговаривает на этом наречии! – улыбнулась я. – Так что они могут любую чушь нести, хоть цены на рыбу обсуждать…

– Это только если в крайнем случае. Мелочи – штука опасная, в них легче всего ошибку допустить, я уже говорил… А теперь давай спать… Доброй ночи.

– Доброй ночи, – кивнула я, задула свечу и легла, глядя в темный потолок.

«Что ж, – подумала я, – это безумная авантюра, но… какой-никакой, а шанс подобраться к Рикардо!»

Глава 5

Удивительно, но я заснула очень быстро: видно, сказывалась с отвычки физическая усталость, вдобавок дождь убаюкивающе шелестел за окном, а Рыжий (слава Создателю, он не храпел!) дышал так ровно и мирно, что и меня потянуло в сон. А еще – в этом покосившемся доме, рядом с несколькими чужими людьми, – я чувствовала себя в разы спокойнее, чем в поместье. И, хоть я и положила верный топорик под руку, все равно не вскакивала поминутно, таращась в ночную темень: нет ли там кого, не идет ли кто, не скрипнет ли половица?..

Снилась мне охота. Не одна из тех, что стали роковыми для меня и Саннежи, просто какая-то из многих.

Саннежи любил полевую охоту, для того и взял ястреба, а в наших лесах не враз выучился находить дичь. У него на родине все больше пологие холмы, равнины да степь, простор, говорил он, далеко видать, а к горам и лесам еще нужно привыкнуть. Так и вышло, что обучались мы вместе: я была еще мала, меня только начали брать с собою, а он, чужестранец, старательно перенимал опыт старших. Схватывал он на лету и вскоре даже в самой чащобе показывал себя охотником не хуже других, но все-таки предпочитал бескрайние поля…

Даже не упомню, когда и где это было? Осень, верно, убранные поля стояли голые и пустые, лишь топорщилась колкая стерня да виднелись кое-где недожатые островки с парой десятков поникших колосков – кажется, их оставляли духам полей, чтобы те на будущий год не обидели урожаем.

Теперь можно было носиться где угодно, не опасаясь потоптать посевы, и я пустила Тви во весь опор. Она, пусть небольшого роста, была очень выносливой и резвой, могла обойти и коней из королевской конюшни, но в тот день мне было не до соревнований – просто хотелось скакать куда глаза глядят, чтобы холодный, пахнущий дымом и скорой зимой ветер бил в лицо…

И конечно, стоило мне вырваться вперед, как Саннежи нагнал меня и помчался чуть позади. Его конь был тех же кровей, что Тви, и такой же быстрый, только ростом побольше, всаднику под стать.

Тут из под-копыт с шумом вылетело несколько перепелок – мы вспугнули их с того самого несжатого островка, где они подбирали осыпавшееся зерно, – и Саннежи сбросил Зоркого с перчатки.

Ястреб взвился в небо, рухнул вниз – только перья полетели! Он был хорошо выучен, поэтому, сбив первого перепела, снова поднялся в воздух и настиг второго, отчаянно пытавшегося удрать, уже у самого леса… Зоркий знал, что хозяин не обделит его, а потому его не приходилось даже сгонять с теплой еще птицы, он спокойно отдавал ее Саннежи. Но горе любому другому, кто осмелился бы протянуть руку к ястребу и его добыче! Я уже упоминала: он был натаскан не только на дичь…

– Славная охота, тавани! – радостно крикнул мне Саннежи и спрыгнул с коня, чтобы подобрать перепелок и угостить Зоркого. – Ты приносишь удачу!

«Если бы…» – подумала я, медленно возвращаясь к яви. Удивительно, но я улыбалась – очень уж хорош был этот сон…

Внизу что-то загрохотало, и я подскочила. Рыжий тоже подхватился и вылетел за дверь, крикнув:

– Оставайся тут!

Я быстро обулась, надела куртку и принялась ждать, положив топорик на колени. Мало ли…

– Спускайся, хозяйка, все спокойно, – окликнул Рыжий. – И сапоги мои вниз скинь, будь добра, а то босиком зябко!

«А пятки тебе не почесать?» – фыркнула я про себя, но сапоги (которые Рыжий благоразумно оставил за дверью) с лестницы все же сбросила, невелик труд.

– Что тут творится? – поразилась я, спустившись вниз. – Вы что, драку устроили среди ночи?

А что я еще могла подумать? Лавки перевернуты, стол тоже валяется у самого очага, посуда перебита, ведро с золой перевернуто…

Тут кто-то громко чихнул, и я сообразила, что Ян держит вовсе не Клешнявого, а какого-то вовсе не знакомого типа, с ног до головы усыпанного той самой золой. Признаться, он напоминал какого-то подземного духа, а еще вернее – трубочиста после тяжелого дня.

– Это кто такой? – удивилась и Медда, спускаясь за мной следом. От ее поступи содрогалась лестница. – Где вы такое чудище поймали?

– Да прямо здесь и поймали, – хмыкнул Клешнявый, потерев скулу. Видно, ему перепало от незваного гостя. – Ян его услышал, когда он уже у самой лестницы был, вот как тихо крался!

– Пускай он и разулся, а пол тут все одно певучий, – невозмутимо ответил тот. – Да и лошадь чужая снаружи фыркает, а наши все в конюшне. Я ждал, пока он спиной повернется, чтоб уж наверняка. Но он силен… Видали, какой погром учинил? А я его калечить не хотел, вот и пытался так скрутить… Клешнявому спасибо!

– Ага, я на него ведро с золой надел, так он мигом прыть растерял, – довольно сказал наш контрабандист. – Спасибо боцману с первого моего корабля, он как-то буяна так успокоил – схватил на камбузе ящик золы да нахлобучил тому на башку. Где уж тут безобразить, когда не видишь ничего и прочихаться не можешь?

– Апчхи! – согласился пленный. – А-а-апчхи!

– Подите прополощите его в колодце, что ли? – вздохнул Рыжий. – А то его и не расспросишь, с таким-то громовым чихом.

Ян выволок незнакомца за дверь (клянусь, он тащил его за шиворот одной рукой, не особенно напрягаясь!), Клешнявый пошел следом, помогать, и скоро с заднего двора раздался вопль – вода в колодце была, надо думать, ледяной, как бы уже не со льдом!

– Теперь он будет чихать не от золы, а от простуды, – предрекла Медда, зажигая свечи, подметая пол и расставляя мебель по местам.

– Может, он не успеет простыть, – хмыкнул Рыжий и взял фонарь. – Чужаку тут взяться неоткуда. А если это простой путник, чего ради было красться тайком? Пойду на его коня гляну… Медда, согрей-ка воды, – добавил он. – Раз уж все равно проснулись, будем собираться в дорогу. И Деррика разбуди, неужто он этого грохота не услышал?

– Сделаю, – кивнула та и принялась раздувать угли. – Эй, ведро захвати, воды-то всего ничего!

– Давай…

Я вышла следом за Рыжим и приблизилась к рослому вороному, привязанному к дереву.

– Неплох, – искренне сказал бродяга, подняв фонарь повыше и оглядев коня. – Только, похоже, голодный как невесть кто, да и не чищен пару дней, по меньшей мере. Я его на конюшню отведу, расседлаю, хоть отдохнет, – кивнул он мне, отвязывая повод. – Подержи фонарь, хозяйка.

– Рыжий, – окликнула я, присмотревшись. – Это гвардейское седло.

– Тю-у-у… и правда! Вот не было печали… – протянул он и коротко свистнул.

Из-за дома показался Ян.

– Заканчивайте там плескаться, – приказал Рыжий. – Поди глянь по округе, нет ли чужаков. Хозяйка говорит, у этого парня гвардейское седло, и как знать, один он здесь или еще кто за пригорком поджидает…

Ян кивнул и испарился, как не было его.

– Может, он украл коня после пожара, – подала я голос. – Они же могли разбежаться, как те, из конюшни.

– Ночь была, все спали, – напомнил Рыжий. – Нет, он его и еще когда мог увести, но отчего не сменил такое приметное седло? Хотя другое-то, конечно, денег стоит, а на дармовщинку и уксус сладкий… А! Вот и Деррик! Ты что это разоспался?

– Сам не знаю, сморило, – вздохнул тот. – Медда разбудила. Уже выезжаем?

– Нет, погоди пока. Посмотри, упряжь тебе знакома?

– Гвардейская, походная, – безошибочно определил старый егерь. – И конь как бы не из королевской конюшни. Дайте фонарь… Ну, точно, вот клеймо! Почти всех лошадей у этого заводчика берут.

– А разве у господ гвардейцев не собственные кони? – прищурился Рыжий.

– Кто может себе это позволить, у тех, ясное дело, свои лошадки имеются, – кивнул Деррик. – А чтоб не вышло так, что у офицера под седлом конь ценой в состояние, а у рядовых клячи разномастные, которым на бойню пора, держат конюшню для служивых. Для гонцов отдельно, там кони-птицы, для королевского выезда – отдельно, охотничьи, опять же… а эти вот – в самый раз для солдат. И то, правду сказать, они казенных берегут чуть не пуще собственных, потому как старший конюший – тот еще зверюга! Всегда сам проверяет, что да как. Увидит, что у лошади спина сбита или подкова болтается, – не посмотрит, офицер перед ним или вестовой какой-нибудь, живо выскажет все, что думает, а то и вожжами наподдаст…

Я улыбнулась: верно, так и было. Не раз и не два я видала могучего пожилого Ланса, выговаривавшего какому-нибудь немалому чину, словно мальчишке, мол, где это видано, взрослый человек, а лошадь на обычной прогулке чуть не покалечил, перед дамами красуясь! Придумал тоже: препятствие взять, а головой своей дубовой не сообразил, что ров широкий, берега осклизлые, а в нем самом, наезднике бестолковом, лишнего весу хватает… Ладно бы сам шею свернул, а если б лошадь ноги переломала? А так конь поумнее всадника оказался: заартачился, уперся всеми четырьмя копытами, ну лихач из седла и вылетел, искупался в тине, выставил себя на посмешище… Авось, впредь умнее будет!

– Никого поблизости, – негромко произнес Ян, бесшумно вынырнув из темноты. – Судя по следам, какие сохранились, этот приехал один. Однако почти не плутал, возможно, знал об этом местечке.

– Выследить не мог?

– Если здешний или просто охотник изрядный, то мог, – кивнул Ян. – Следы-то смыло, но… где ветка обломленная осталась, где трава пощипана, а может, под каким кустом на сухом месте и отпечаток копыта сохранился. Или навоз. Отсюда, опять-таки, дымком тянет, а спутники наши, кроме Деррика, по лесу ходить вовсе не умеют. Ну, разве что еще Медда – по грибы да ягоды, но как следы скрывать, ей тоже невдомек.

– Ну что ж… Деррик, ты обиходь коня, а я поговорю пока с этим следопытом, – сказал Рыжий, глядя, как Клешнявый ведет мокрого с головы до ног пленника в дом.

Клешнявый как-то хитро завернул незваному гостю руку за спину и, хотя держал его, казалось, небрежно, пленный семенил на цыпочках и не пытался вырваться. Опасался, должно быть, что конвоир ему руку сломает! Я имела представление о таких приемах – Саннежи показывал, – но сама бы повторить не взялась, для этого нужен опыт. Сила там не особенно важна, но без сноровки ничего не выйдет…

Чище от обливания водой из колодца незнакомец не стал, сажа текла по нему черными ручьями, но хотя бы чихать он перестал. Временно, если верить пророческим словам Медды.

– Сделаю, – кивнул Деррик и повел вороного в конюшню.

Бедняга, похоже, и впрямь устал: свесил голову и едва переставлял ноги. И в руки чужому дался спокойно… Хотя почему же чужому? Если это конь из королевской конюшни, он вполне может помнить Деррика! Вдобавок норовистых там не держат… и не жеребец это вовсе, а мерин, присмотрелась я, а они всяко спокойнее.

– Идем, – тронул меня за локоть Рыжий, и я пошла за ним в дом.

Интересное дело, в его голосе вдруг прорезались повелительные нотки… Ишь как распоряжается остальными! Со мной бродяга вел себя почтительно, но с другими не церемонился, а они явно признавали в нем вожака.

Мне сразу показалось, что он далеко не так прост, но в чем заключается эта особенность, я пока понять не могла.

Когда я вошла в дом, пленного уже надежно связали и усадили на лавку верхом – так быстро не вскочишь. Есть, конечно, и такие бойцы, которые, упав на спину, могут единым махом взвиться на ноги, но от этого подобных подвигов явно ожидать не приходилось. Вдобавок, когда руки скручены за спиной, трепыхаться вдвойне неудобно… особенно если еще и ноги связаны под лавкой, заметила я. Помнится, Саннежи рассказывал, что у него на родине так перевозили опасных пленных, если нужно было двигаться быстро: сажали на коня, связывали так, чтобы никуда человек с этого коня не делся, да и отправлялись в путь. Взрослого мужчину везти, перекинув поперек седла, неудобно, а повозки может и не оказаться, да и тащится она еле-еле…

– Прыткий оказался, – пояснил Клешнявый, заметив мой взгляд. – И силушкой не обделен. Пускай так посидит, авось не успеет закостенеть!

– Если быстро на вопросы ответит, то не успеет, – кивнул Рыжий и наклонился к связанному.

Тот отчаянно пытался отфыркаться, чтобы убрать с лица прилипшие волосы, но безуспешно. Добросердечная Медда подошла, вытерла ему физиономию какой-то тряпкой, и стало видно, что человек этот совсем молод и…

Я отшатнулась в тень, подальше от свечей.

– Ты что? – тут же обернулся Рыжий. Мне порой казалось, будто у него глаза на затылке.

Я поманила его ближе, еще ближе… за дверь, а там уже сказала шепотом:

– Это командир гвардейцев, которые стояли лагерем возле поместья. Тот самый, о котором ты говорил, будто он был в меня влюблен. Его зовут Маррис. А каким чудом он нас разыскал, представить не могу! Никогда он не считался хорошим охотником и тем более следопытом…

– Так время пришло, – серьезно сказал Рыжий, наклонившись поближе ко мне, чтобы различать лицо в тусклом отсвете фонаря, который Ян пристроил над дверью. – Сама видишь, кого созвала королевская кровь.

– О чем ты?

– Подумай сама, хозяйка. Неужели тебе не показалась странной наша компания? Мельничиха и лесовик, старый пират и бывший королевский егерь, бродяга и сама королева? Вот еще одного южным ветром принесло, а он, поди, и сам не возьмет в толк, как это вышло!

– Ты говоришь загадками, – сказала я. – Я тебя не понимаю. Вернее, понимаю не всегда.

– Ну так просто прими, как данность: тянет к тебе всех, кто с тобою как-то связан, а более того – хорошо тебя помнит и любит. Или благодарен. Или чем-то обязан. Или виноват перед тобой… – Жаркий шепот обжигал мне щеку, и я постаралась отодвинуться, но было некуда, позади оказалась поросшая вьюнком стена. – Видала, поди, как в костер затягивает соринки и щепочки? Или в водоворот – ветки и листья? Вот и ты сейчас – один в один костер.

– Или водоворот, – фыркнула я.

– Или смерч, – без тени усмешки ответил он. – Вряд ли ты видала, они как раз в шонгорских пустынях частенько приключаются.

– Тогда уж не с этим нужно меня сравнивать, а с магнитом, к которому притягиваются мелкие вещицы из металла, – сказала я.

– Можно и с магнитом, – согласился он, – да только к нему одно железо тянет, а у тебя тут и медяшка, и серебро, и вовсе не пойми что! Нет, хозяйка, по-моему – вернее выходит. Смерч не смотрит, золотую монету он подхватил или сухой кизяк. Другое дело, что кизяк порой нужнее монеты оказывается, потому как золотом костер не накормишь…

– И наоборот.

– И наоборот, без золотой монеты припасов, чьего-нибудь молчания… или ответов на вопросы не купишь, – согласился он и отстранился. – Я вижу, ты не хочешь показываться на глаза этому Маррису?

– Он меня по голосу узнает, я ведь не так давно приглашала его к обеду, – вздохнула я. – А лица моего он не видел. Если и помнит, то совсем девочкой.

– Не настолько сильно ты изменилась, хозяйка, – серьезно произнес Рыжий, взявшись за ручку двери, – чтобы влюбленный в тебя парень не сумел узнать свою принцессу.

– Не говори так, – попросила я. – Не надо. Я уже упоминала, что ненавижу зеркала? Так вот, Рыжий, нет зеркала хуже… и честнее, чем чужие глаза. В них отражается не только мое увечье…

– Понимаю, – кивнул он. – Поверь, хозяйка, понимаю. А теперь идем, не то этот бедолага к лавке прирастет! Ты просто постой в сторонке, раз уж не желаешь показываться.

Я так и сделала – вошла следом за Рыжим и остановилась в густой тени возле двери. Отсюда хорошо было видно связанного Марриса – он успел немного обсохнуть возле очага, и его темные волосы завились колечками. Физиономия, правда, по-прежнему оставалась живописно раскрашена полосами сажи.

– Ну что, не сказал еще, кто он такой и откуда взялся? – спросил Рыжий у Клешнявого.

– Не-а, молчит, как рыба на льду, – ответил тот. – Будто по одеже да конской сбруе не видно, кто он таков!

– Так может, он того служивого-то убил да раздел, а коня присвоил, – подала голос Медда.

Она возилась у очага, грея вчерашнюю кашу на завтрак. Судя по запаху, в котел пошла еще и какая-то дичь, и солонина. Ну, в дорогу лучше отправляться сытыми… На сухомятке протянуть можно долго, но если есть возможность как следует перекусить, глупо ее упускать!

– Как твое имя? – негромко спросил Рыжий, присев на лавку возле Марриса. – Звание? Откуда ты родом?

Тот в ответ грязно выругался и попытался ударить Рыжего лбом в подбородок, но не дотянулся, путы не позволили.

– Смотри, какой дерзкий! – улыбнулся бродяга, даже не подумавший отшатнуться. – Ладно, зайдем с другого конца… Как ты нашел это место, а? Какие духи тебе ворожили?

Очередное ругательство даже Клешнявый оценил протяжным свистом, прибавив:

– Постеснялся бы при девицах-то! Моя пьяная матросня и при кабацких девках такого себе не позволяла, а ты… Сразу видно: разбойник с большой дороги ободрал какого-то дворянчика, одежу-то нацепил, а обращения не знает!

– Да уж больно он складно ругается для простого-то головореза, – хмыкнул Рыжий, протянул руку и взял Марриса за подбородок. Тот попытался было отдернуть голову, но, похоже, проще было расстаться с нижней челюстью – пальцы у бродяги были словно кузнецкие клещи. – Не брыкайся, парень, все одно уже стреножили. Лучше скажи добром, кто ты таков и чего ищешь, пока я не начал расспрашивать всерьез… Я умею, знаешь ли.

Последовало очередное ругательство. Я видела, что у Марриса дрожат губы, но он не желал ни слова сказать о том, что привело его сюда. Почему, вот бы знать?

– Кочергу накалить? – деловито спросила Медда.

– Брось, время тратить, – отмахнулся Рыжий. – Опять же, паленым вонять будет. А если придется этого паренька с собой тащить, на кой он нам с ожогом до кости? Лечить его некому, так и помрет, а жалко, молодой еще, совсем пожить не успел!

– Ты-то больно старый! – не выдержал наконец Маррис.

– Ух ты, он говорящий! – обрадовался Клешнявый. – А я уж думал, он, как птица-болтун у нашего старого капитана, только ругань и запоминает! Вот сколько он пытался эту скотину пернатую научить кричать хотя бы «полундра!», ан не вышло… Было б можно птицу линьками выпороть, дело другое, живо бы человеческой речи обучилась, но куда там, если она, не считая хвоста, с ладонь размером…

Рыжий жестом остановил его монолог и снова уставился в глаза Маррису.

– Чую, добром мы с тобой не сладим, – негромко произнес он, и тот невольно отшатнулся. – Пытать я не люблю, да и времени нет на эти глупости… Медда, подай свечу!

Я помнила, как это было со мной. Вот и сейчас он поднес свечу к самому лицу пленного, а сквозь ее огонек Маррис должен был видеть глаза Рыжего, темные, бездонные, в них будто бы вовсе не отражалось танцующее пламя… Но это только поначалу, а потом эти глаза вспыхнули золотым огнем…

Странное зрелище: Маррис вдруг перестал вырываться из своих пут, замер, а лицо его… да, поплыло, словно свечной воск, утратив всякое выражение.

– Успокоился? А теперь говори, – тихо произнес Рыжий. – Как твое имя? Кто ты такой?

– Эйнавар Маррис, командир гвардейского отряда, – отозвался тот невыразительно.

– Что ты делаешь в этих краях?

– Я должен был охранять поместье.

– Какое поместье и зачем его нужно охранять?

– Старое поместье в нескольких днях пути отсюда. Туда удалилась принцесса Жанна, когда отреклась от прав на престол в пользу мужа своей сестры.

Я невольно зажала себе рот, чтобы не ахнуть в полный голос.

– Так охрана-то для чего потребовалась? – спокойно напомнил Рыжий.

– Его величеству доложили, что на принцессу готовится покушение, – все так же монотонно проговорил Марис. – Он не мог оставить ее в опасности. Королева любит сестру. Она бы расстроилась, случись что с принцессой, а волнение может стать губительным для здоровья ее величества.

– Почему же? – сощурился бродяга.

– Ее величество тяжело болела, – сообщил тот. – Его величество тревожится о ней.

– Чем же она была больна?

– Никто не знает наверняка, но поговаривают, что Создатель не дает их величествам наследника… – выговорил Маррис. Голова его как-то странно клонилась набок, из уголка рта потянулась тонкая блестящая ниточка слюны. – Наверно… может быть… Я не знаю!

– Тш-ш-ш… – шепнул Рыжий. – Довольно об этом. Теперь скажи, как ты очутился здесь? Разве ты не должен охранять принцессу?

– Ее нет… – лицо бедняги исказилось, словно он силился заплакать и не мог, совсем как я. – Я не уберег… Они усыпили стражу, а потом… потом был только огонь до небес! Не знаю, каким чудом успели выскочить слуги… Наверно, они были в сговоре… Экономка сказала, принцесса допоздна не гасила свечу, вот и устроила пожар… А я не видел света в ее окне в ту ночь!

– Все верно, он погас, чтобы разгореться вновь, но уже иначе, – прошептал бродяга и покосился на меня. – А что было после?

– Мой… мой помощник сказал: нужно срочно доложить его величеству. Он выпустил голубя – у нас были с собой почтовые, – но его у нас на глазах скогтил ястреб. И второго тоже… Подстрелить проклятую птицу не вышло, она будто глумилась над нами! – Маррис сглотнул, а я подумала: неужто это был Зоркий? – Последнего голубя выпустили уже в сумерках, но я не знаю, добрался ли он до столицы… Мало этого ястреба, еще и непогода разыгралась!

– Славный охотник, – едва заметно улыбнулся Рыжий и снова взглянул на меня. – Не забыл хозяйку… Гхм! И что же было дальше?

– Я хотел идти по следу разбойников, но Линдо… мой помощник… Он сказал, что нужно возвращаться. Что принцессу уже не вернуть… да что там, даже останков не найти – к пожарищу сунуться было страшно, таким жаром оттуда веяло! – а у нас приказ… – Он говорил отрывисто, а в широко распахнутых глазах стояли слезы, возможно, потому, что он неотрывно смотрел на огонек свечи. – Я сказал: нам приказано остановить злоумышленников и раз мы их проворонили, то нужно хотя бы нагнать убийц и приволочь в столицу… Но отряд послушался не меня…

«Немудрено», – подумала я.

– И ты…

– Я отправился в погоню один. Их не могло быть много, большой отряд мы бы заметили. Нет, всего двое или трое, а может, даже один ловкий негодяй, способный обойти посты, миновать сторожевых собак и… – Маррис судорожно сглотнул. – И убить ее…

– О чем ты?

– Я верю, что он ее в самом деле убил, – выговорил тот, раскачиваясь вправо-влево, насколько позволяли веревки. – Только бы ей не пришлось гореть заживо… только не так…

– Кажется, переборщил, – мрачно сказал Рыжий, отдав свечу Медде, и похлопал Марриса по щекам.

Тщетно – глаза у того закатились, он явно ничего не слышал.

– Что ты с ним сделал? – спросила я, подойдя ближе.

– Сама же видела, допрашивал! – вздохнул он, глянув на меня снизу вверх. – Я мог бы и по-простецки, но, честно скажу, не люблю я хруста костей поутру… Опять же, он орать бы начал… Да и вообще, паренек – крепкий орешек, я б с ним до заката возился, а то и дольше. Так-то быстренько выходит, да, видишь, загляделся он на огонек сверх меры, увидел больше, чем было нужно, а я увлекся и не заметил вовремя…

– Хватит с меня твоих загадок! – сердито сказала я, наклонилась к Маррису и, взяв его за волосы, заставила держать голову ровно. Взгляд его, правда, все равно блуждал где-то, словно он смотрел сквозь предметы. – Командир! Очнись, это приказ!

– Да не поможет, – махнул рукой Рыжий и встал. – Фитилек сгорел дотла. Моя вина, давно так глубоко не забирался…

– Командир! – Я отвесила Маррису оплеуху. – Не кажется ли тебе, что перед принцессой ты должен иметь вид молодцеватый… или хотя бы опрятный? А взглянуть на тебя – в саже с головы до ног, грязь комьями сыплется, слюни пускает, будто слабоумный, а туда же, докладывать ее величеству Жанне!

– Аделин, – неожиданно внятно отозвался он. – Ее величество зовут Аделин.

– Это у кого как, – встряла Медда. – У нас одна королева – Жанна. А ты уж, приятель, сам для себя решай, какой именно королеве служить будешь…

Маррис вдруг моргнул и уставился на меня в упор. Света уже было достаточно, чтобы он сумел меня разглядеть.

– Очнулся? – спросила я, выпустила его вихры и взглянула через плечо. – Рыжий, впредь будь поосторожнее, очень тебя прошу.

– Сказал же, виноват, хозяйка, – отозвался он. – Давно не упражнялся, сноровку растерял, да еще этот парень – нет чтоб сперва осторожно уголья ногой попробовать, сразу в самое пекло ухнул!

– Ты что же, умеешь заглядывать людям в душу? – негромко произнесла я, осмыслив это иносказание.

– В душу или еще куда, а только посветить в темных уголках могу, – не стал отрицать Рыжий. – Сам-то я ничего не вижу, это они выкладывают все, что у них там скопилось по чердакам, подвалам и прочим чуланам. Только, понимаешь, когда по таким закоулкам шаришь да ветошь ворошишь, с огнем надо быть осторожней, а то искра случайно упадет – как бы весь дом не спалить! Видишь, тут уже занялось… но ты успела потушить. Кажется.

– Я с ума сойду от твоих присказок, – тяжело вздохнула я и снова посмотрела на Марриса. – Ты меня слышишь?

– Госпожа? – выговорил тот непослушными губами, сосредоточил взгляд на моем лице и вдруг побелел.

Ну верно, он ведь не встречал меня без вуали с тех самых пор, как меня волк покусал. Без нее меня видели только Саннежи и отец, да еще лекари и кое-кто из придворных, но им настрого было запрещено болтать. Саннежи пообещал отрезать язык тому, кто слишком его распустит, а у него слово с делом не расходилось, это все знали…

– Испугался? – спросила я. – Я не лесной дух. Могу напомнить, чем тебя потчевали на обеде в моем поместье. Желаешь?

– Нет, госпожа, я узнал голос, – сглотнул он, не сводя с меня глаз. – И глаза. Создатель, я их никогда не забуду… У королевы Аделин похожие, но все же не такие…

– Клешнявый, отвяжи его, пока он лужей не растекся, – вздохнул Рыжий. – Ты, служивый, хоть соображаешь, во что вляпался?

– А?..

– Ты понимаешь, что принцесса Жанна мертва? – с нажимом произнес бродяга. – Она сгорела там, в поместье, даже косточек не осталось!

– Да, но… глазам своим не верю! – воскликнул Маррис.

– Ты не на нее смотри, а на меня, – негромко сказал Рыжий, и в руке у него сверкнул нож. – И решайся, да поживее… Выбор невелик: или ты не веришь своим глазам и отправляешься к Создателю вслед за безвременно почившей принцессой Жанной, или ты все-таки им веришь и идешь возвращать трон законной королеве. Третьего не дано. Отпустить тебя на все четыре стороны, положившись на твое честное благородное слово, я не могу. Ты видел якобы погибшую хозяйку живой, и даже если ты не проговоришься сам, тебя могут расспросить… Да не как я, ласково и нежно, а с каленым железом и прочими… приспособлениями, чтоб уж точно не смолчал.

Маррис молчал, молчала и я.

Я не собиралась уговаривать его присоединиться к отряду, хотя, на мой взгляд, хороший боец лишним не был. Однако командовала не я, а Рыжий, странный бродяга… Вот снова он заговорил не в обычной своей манере, с шутками и прибаутками, а совсем иначе! Если бы я не видела его своими глазами, подумала бы, что говорит такой же гвардеец, как Маррис! А может, и кто-то повыше чином…

– Если позволите, я пойду с вами, – выговорил тот наконец. – Я… я приехал за принцессой, но вы меня опередили.

– Ты… что сделал?! – Рыжий расплескал воду из ведра, которое ему как раз передал Клешнявый.

– Я хотел выкрасть принцессу из поместья, – негромко произнес Маррис, растирая занемевшие от веревок запястья. – Потому и напросился в эти края, все равно мало кто хотел ехать сюда… Да все никак не выходило: ее высочество разговаривать со мной не желала, я не сумел даже намекнуть ей о своих намерениях! Ну а Линдо глаз с меня не спускал, не то я давно забрался бы в дом через окошко.

– Маррис, мне казалось, ты стараешься верно служить королю, чтобы тот не припомнил твоему отцу его дерзких речей, – сказала я.

– Так и было, госпожа, – серьезно ответил он. – Да только отец умер в середине лета, а я постарался, чтобы об этом никто не узнал. Письма за него пишет старый камердинер, который помнит отца с детства и знает о нем все или почти все. Случайных гостей в нашем поместье не бывает, а если и появляются, то… отец недомогает и никого не принимает. Если уж станут настаивать, тот же камердинер его подменит: в постели, в подушках и пледах, грелках и примочках – поди отличи одного немощного, выжившего из ума старика от другого! – Маррис помолчал и добавил: – Это не я придумал, а сам отец. Он давно болел. И сожалел только о том, что сам уже не может собрать верных людей да скинуть самозванца с престола!

– За такие слова нынче вздергивают на первом же суку, – подал голос Клешнявый.

– А вы меня королевским палачам передадите или сами порешите? – усмехнулся Маррис. – Отец сказал еще: такое нам не по силам, но самозванец рано или поздно доиграется с огнем. И пес бы с ним, но королевскую кровь нужно сберечь любой ценой… Я понял это так, что должен выручить принцессу. Возможно, затевается переворот, а я слишком мелкая сошка, чтобы меня посвятили в детали, да и веры мне немного… Так или иначе, я хотя бы попытался!

– Посиди пока, – велел Рыжий, отвел меня к окну и негромко произнес: – Я же говорил, огненный смерч затягивает прелюбопытнейших людей…

– Лишь бы не сгорели, – ответила я. – Что скажешь? Стоит взять его с собой?

– Тебе решать.

– Нет, – покачала я головой. – Командир ты. Я даже не представляю, что может нас ожидать, а у тебя есть какой-никакой план, а может, и не один. И если ты полагаешь, что этот юноша станет обузой… лучше оставить его здесь прямо сейчас, а не подвергать опасности всех. Откуда я знаю, что может взбрести в его благородную голову?

– Вот ты какая, королева Жанна… – Рыжий прищурился. Уже достаточно рассвело, чтобы я могла различать его гримасы даже без огня. – И тебе не жаль его?

– Жаль, конечно, – ответила я и улыбнулась. – Надо же, благородный рыцарь, даже не слишком испугался, рассмотрев даму сердца поближе… Я думала, такие уже вымерли.

– Ты то же самое говорила несколько лет назад, – напомнил он.

– В огне рассмотрел? – я отвернулась. – Да, я сказала так Саннежи. Ему я могла говорить обо всем, что накопилось у меня на душе, не выбирая слов, а он… Даже если обижался, ничем не показывал этого.

– И что он сказал в ответ?

– Кажется, что ему дорога я, а не мое лицо.

– Думаю, в ответ ты расколотила о его голову еще парочку-другую зеркал, а, хозяйка?

– Это были вазы, – вздохнула я. – Зеркала я к тому времени уже перебила… заработав себе, наверно, еще семью семь лет несчастья.

– И он снова не обиделся?

– Нет. Пару ваз он даже успел поймать на лету, – невольно усмехнулась я, – а потом спросил… спросил…

– Пойдем-ка, выйдем! – Рыжий вытащил меня наружу и приткнул к покосившемуся зеленеющему столбу как раз вовремя. – Что, снова камни из твоей стены посыпались?

Я молча кивнула, прижавшись лбом к мокрому прохладному мху…

… Предпоследняя ваза с грохотом разлетелась на каменном полу, Саннежи не успел ее перехватить. Впрочем, он и так спас больше половины, последнюю все же поймал.

– А если бы это случилось со мной, – негромко спросил он, – ты не захотела бы больше видеть меня, тавани?

Помню, я лишилась дара речи. Мне это даже в голову не приходило… да что вообще творилось в голове у такой глупой девчонки!

– Нет… – ответила я, разом прекратив визжать и топать ногами. – То есть, я захотела бы! Но… ты ведь мужчина! Все говорят, что шрамы украшают мужчин, и если бы волк схватил тебя, ты еще и гордился бы этими отметинами и хвастал ими перед охотниками!

– И ты гордись, – невозмутимо сказал Саннежи. – Я так уж точно стану: не у всякого есть нареченная, не побоявшаяся схватиться с матерым волком один на один.

– Не сочиняй, – сердито ответила я. – Он был при последнем издыхании!

– Не я придумаю – молва придумает, – улыбнулся он. – А люди еще и присочинят, что это был оборотень, который влюбился в красавицу-принцессу, страстно ревновал ее к жениху и, даже умирая, не желал, чтобы она досталась другому… Нравится тебе такая история?

– Это у вас сказка на сказке сидит и сказкой погоняет, – сказала я, отвернувшись. – А здесь… И не говори, не говори, что увезешь меня на край света! Ты же знаешь, я – наследница престола и я не покину свое королевство!

– А я не покину тебя, – серьезно ответил Саннежи, подошел ближе, поставил злосчастную вазу на место и провел ладонью по моим волосам, которыми я тщетно пыталась закрыть лицо. – Причешись, тавани. Королева не может быть растрепой. На нее люди смотрят.

– Вот именно.

– Не хочешь быть красивой для всех – сделай это для меня.

– Ты издеваешься! – На этот раз вниз полетела чудом уцелевшая фарфоровая статуэтка, но Саннежи подхватил ее над самым полом и вернул на столик.

– Нет, тавани. Это, – он коснулся кончиком пальца свежего шрама, – просто маска. Для меня ты – прежняя. Вот и все.

– Хорошо, – сказала я, уткнувшись лбом ему в плечо. – Я причешусь. И даже нарядно оденусь. И… и даже покажусь на люди… может быть. Позже.

– Не бойся. Я буду рядом, – шепнул Саннежи. – Всегда…

– Что же на меня нашло, когда я потребовала, чтобы он забыл даже думать обо мне и женился на Аделин? – выговорила я.

– Видно, на тебя тоже действовали чары, – пожал плечами Рыжий, терпеливо дожидавшийся, пока я вынырну из мира воспоминаний. – Слабее, чем на твою сестру и прочих, но все же…

– Наверно, и на Саннежи – тоже, – сказала я. – Взять в жены Аделин вместо меня… Он выполнял все мои желания, даже плавать научился, хотя все равно опасался большой воды, но это уж было чересчур! Да он скорее закатал бы меня в ковер, перекинул через седло и увез к себе на родину, чем согласился с этой моей придурью! Могу допустить: он думал, что я опамятуюсь и возьму свои слова назад, но это совсем не в его духе… Нрав у него был куда как покруче моего, и подобного бы он не стерпел! – Я помолчала, потом добавила: – Жаль, я не помню, как это было. Вернее, помню, что именно сказала ему, а вот его ответ…

– Может, еще припомнишь, – обнадежил Рыжий. – Идем обратно. Уже совсем светло, в путь пора. Маррис этот пригодится: он, я так полагаю, в столице обычно околачивался, так что может знать чего-ничего.

– Если он поедет с нами…

– Он тоже погиб, – предвосхитил бродяга мой вопрос. – Погнался за злодеями, заплутал в горах и сгинул. Конь выйдет через денек-другой к ближайшему поселению, Ян расстарается. По сбруе и клейму его мигом признают, а уж куда всадник подевался… Горы вон какие – ищи, век не сыщешь!

– Чтобы начать новую жизнь, сперва нужно умереть, так? – спросила я, а он неожиданно вздрогнул.

– Откуда ты это взяла?

– Ты сам это сказал. Умирает осень – рождается зима. Принцесса Жанна умерла – родилась… возможно, королева Жанна, но это еще не ясно. По новорожденному сложно угадать, кем он станет, если выживет. Вот так и Эйнавар Маррис умрет, а родится кто-то другой, скажем, наемник Эйн. Я не права?

– Права, – без улыбки ответил он и свистнул. – Ян, скажи Деррику седлать коней. Новенького на заводную посадим, а его вороного уведи подальше, так, чтоб наверняка дорогу к людям нашел… И давайте, ешьте живее, и так сколько времени даром потратили!

Пока седлали коней, я ждала во дворе – в доме было душно.

В вышине прокричал ястреб. На этот раз я была наготове: обмотала куском шерстяного одеяла предплечье, и Зоркий не поранил меня когтями.

– Тот самый, – прошептал Маррис, жавшийся поближе ко мне. – Который голубей перехватил… Он приметный, вон вроде как брови рыжие, да и сам… золотистый, что ли? Никогда таких не видал!

Я погладила ястреба по блестящим перьям, и он довольно прикрыл глаза.

– Скучаешь по хозяину? – спросила я одними губами. – Я тоже. Он нас обоих взял птенцами и вырастил, только ты оказался воспитанником поудачнее…

– Что ты говоришь, хозяйка? – окликнул Рыжий.

– Ничего, ястреба успокаиваю.

– Лучше коня своего успокой, пока он Деррику голову не откусил!

– Иду… – Я еще раз погладила Зоркого и сбросила его с руки. Ястреб, громко крикнув, исчез в вышине, а я проводила его взглядом и направилась в конюшню, приговаривая: – Тоже еще, мужчины, называется, с конем совладать не могут…

Глава 6

Никто не рассчитывал еще на одного спутника, но дичи кругом хватало и умереть с голоду нам не грозило. Другое дело, что Маррис явно не пришелся ко двору. Он был из благородной семьи, не то что остальные участники нашего похода, а потому, немного придя в себя, сделался заносчив и даже груб. Впрочем, от этого его излечили быстро: Медда – мощной оплеухой, а Ян – хорошим ударом под ребра, после которого Маррис долго не мог отдышаться. Я только вздохнула: предупредила ведь бестолкового, что не он здесь главный, но ему хоть кол на голове теши.

Мы ехали горами и долами, и я начала понимать, о чем говорил Рыжий: в низинах не продохнуть было от гари, лес если не полыхал открытым пламенем после дождей, так тлел понемногу. И еще – было слишком тепло для этого времени года. Помню, прежде уже заморозки случалось, но не теперь…

– Все, что ни делается, – все к лучшему, – сказал мне как-то наш предводитель, когда мы проезжали очередную низину. – Не люблю эту поговорку, но сейчас соглашусь: никто не удивится тому, что ты закрываешь лицо от пепла и дыма. Жалко, глаза закрыть нельзя, а то слезы так и льются, чтоб им, до того щиплет! Иногда я тебе завидую, хозяйка…

– Не завидуй, – мрачно ответила я, – мне тоже глаза режет, я полдороги еду зажмурившись – Тван вывезет! И дышать вовсе нечем, как только люди выдерживают? Мы – странники мимоезжие – и те замучились, а каково постоянно дышать этой гарью?

– А куда им деваться? – вздохнул Рыжий, кашлянул и подогнал своего серого. – С места не снимешься, дом да поля не бросишь, вот и терпят…

Сам наш предводитель в последние дни сделался неразговорчив и мрачен, но выпытать, что с ним такое, не мог никто из наших спутников. Оставалось только мне попробовать, и я как-то подсела к нему ночью на привале: мне и теперь, бывало, не спалось, а чем звезды считать, лучше за костром досмотреть…

– Ты сам не свой, Рыжий, – сказала я, поворошив хворост. – То горел-горел, а теперь будто угас, одни угли тлеют. Скажи уж прямо: ты не знаешь, что делать дальше!

– Не в том дело, хозяйка, – помотал он головой, помолчал и добавил: – Парень этот мне половину планов спутал. Рассказал много полезного, этого не отнять, но я уже голову сломал – все думаю: как бы так устроить, чтобы не брать его с собой! Его узнают верней, чем Деррика, не спрячешь. А если сказанет что-нибудь сдуру, так и вовсе пропадем… Не связанным же держать и с кляпом во рту?

– Может, и придется, – вздохнула я и прислонилась к его плечу. Так удобнее было сидеть. – Ты расспрашивал его, я видела, когда вы коней на водопой повели, а мне ничего не сказал. Что Маррис тебе поведал?

– Ничего хорошего. – Рыжий по-прежнему смотрел в костер.

Мне показалось, будто профиль его обозначился резче, но, может, виной тому была походная жизнь? Мы не голодали, но отдыхали не так уж часто и понемногу, и я сама уже чувствовала, что одежда становится мне свободна.

– А все же?

– Если верить его рассказам, столицу ты не узнаешь, – ответил он.

– Почему же он не сказал об этом мне?

– Не хотел расстраивать. Убеждал меня оставить тебя в укромном месте, а самим прорваться во дворец, прикончить Рикардо… ну, Аделин с дочкой оставить на твою милость… Вот и весь его план, – криво усмехнулся Рыжий. – Далее следовало народное ликование, пир горой и всеобщее благоденствие. Ну и, я так понял, торжественная свадьба.

– Чья? – не поняла я.

– Его и твоя.

– Чушь какая! – невольно засмеялась я. – Да я скорее за тебя замуж выйду, чем за этого мальчишку!

– А ты словами не бросайся, – проронил он и снова уставился в огонь.

– А что такого я сказала? Два невероятных события, одно можно считать чуть менее невозможным, чем второе…

– Если так, то хорошо, – согласился Рыжий, не поворачивая головы. – И все же будь осторожнее, я ведь предупреждал. А то потом не докажешь, что ты вовсе ничего не имела в виду и никаких желаний не загадывала.

– Хорошо. Поберегусь, – ответила я и спросила, помолчав: – Ты не заболел? Говорю ведь, ты не похож на себя прежнего, и… рука горячая такая… Может, жар?

– Это не от болезни, – негромко сказал он и все-таки взглянул на меня. Глаза у него были темнее ночи, горячечные провалы в никуда. – Столица уже близко, а в столице – Рикардо. От этого меня и лихорадит. Здесь – самая сердцевина смерча, а в ней дышать нечем, воздуха нет…

– Ты говорил тогда, что не можешь уйти, – припомнила я.

– Не могу. Даже ветры заперты здесь, а долго ветер не удержишь, взбесится… – Рыжий прикрыл глаза ладонью. – Можно вовсе ничего не делать. Скоро придет время зимних штормов, а они сумеют пробить брешь в этой ограде… И если ветры, сколько их ни есть, ринутся прочь, столкнутся-подерутся, то мы сможем посмеяться: Рикардо достанется выжженная земля!

– О чем ты?

– Осенние ветры вырвутся на волю и столкнутся с зимними, драку затеют. Разнесут все побережье в клочья… Зимние сильнее, но осенние горячее, да еще и летние не остыли, то-то будет потеха… – выговорил он. – Извини… Что-то плохо мне…

– Рыжий? – Я подняла голову и взглянула ему в лицо. Оно показалось мне совсем измученным. – Что с тобой такое, хоть скажи толком!

– Да ничего. Устал, – ответил он через силу и отвернулся. – Навалилось что-то, да еще голова тяжелая… на погоду, наверно. Посплю – отпустит.

– Тогда ложись да спи. Меня опять бессонница догнала, вот я и посторожу вместо тебя, – сказала я. – Не засну, не бойся, а и усну – Тван живо даст знать, если учует неладное!

– Не поможет твой конь, – криво усмехнулся Рыжий и улегся спиной к костру. – Меня буди, если что, или Яна кликни…

Он уснул почти сразу, но сон этот был тяжелым и беспокойным, я чувствовала. И ночная темнота не была прозрачной и чистой, как обычно по осени, вокруг костра словно бы сдвигались глухие стены, дышать становилось все труднее… Вот всхлипнула во сне Медда, негромко застонал Деррик, невнятно выругался Клешнявый, присвистнул по привычке Ян, а Маррис тихо-тихо, совсем по-детски заплакал.

Что-то было там, в темноте, которой я никогда не боялась. Что-то чужое подошло к нашему костру, усыпило всех, даже лошадей – мой верный Тван и тот свесил голову и уснул! – и теперь приглядывалось, выбирало, кого бы ему взять первым…

Я невольно придвинулась ближе к Рыжему и положила руку ему на горячий лоб. Не огрел бы он меня спросонья поленом… Но нет, он даже не шелохнулся.

– Не знаю, кто ты или что ты, – одними губами выговорила я и свободной рукой вытащила из-за пояса топор. – Но своих людей я тебе не отдам. Покажись, не то отведаешь холодного железа, а сверху я еще и головней прижгу!

И оно показалось… Вернее, явилось. Не могу описать то, что увидела: ни в одном из человеческих наречий не найдется слов для этого! Оно дало увидеть себя лишь мельком и снова скрылось во мраке, но и то у меня отнялись руки. Вернее, та рука, которой я держалась за топорище, онемела, а другая еще ощущала жар, исходивший от Рыжего.

– Назовись! – велела я, переборов холодный удушливый страх.

– Сперва ты назовись, занятный человечек, – ответили из темноты.

– Я – Жанна, королева, – ответила я, стараясь, чтобы голос мой не дрогнул, хотя больше всего мне хотелось уткнуться лицом в колени и завыть с перепугу. – Твой черед.

– Мы – хозяева, – отозвался неизвестный.

Мне показалось, что там, в темноте, кто-то огромный улегся, подобрав лапы, как это делают коты.

Луна мелькнула в просвете облаков, как огромный желтый глаз, и исчезла.

– Чьи хозяева?

– Хозяева леса, – был ответ.

– Что ж, исчерпывающе… – пробормотала я. – И чего вы желаете?

– Покоя, – ответила темнота. – Лес стоял много сотен лет до того, как сюда явились люди. Лес будет стоять еще века после того, как люди уйдут.

– Но мы-то здесь при чем?

– Люди потревожили лес, – шепнули сосны. – Люди зажгли огонь. Лес не прощает обид.

– Постой! – окликнула я, почувствовав, что неведомое чудовище готово уйти. – Погоди немного и выслушай меня! Что тебе, вековому лесу, несколько мгновений?

– И правда, – мурлыкнула темнота. – Говори, человечек.

– Я должна потушить огонь, – сглотнув, сказала я. – Я…

– Ты и есть огонь! – засмеялся лес, только ветви зашумели.

– Знаешь, что такое встречный пал? – разозлилась я. – Когда лес или степь горят, пускают огонь навстречу, чтобы остановить пожар! Да, выгорит немало, но лучше так, чем пепелище на дюжину дней пути окрест!

Темнота молчала.

– Не можешь помочь, так хоть не мешай, – сказала я сквозь зубы. – Убирайся прочь! Мало мне феиного отродья, еще и родной лес корни на пути подставлять будет…

– Ты сказала – феи? – в голосе-шелесте прорезалась незнакомая нотка.

– Да, и что?

В кронах деревьев загудело. Удивительно даже, но этот тревожный гул не разбудил никого, только Рыжий судорожно вздохнул и сжал мою руку.

– Расскажи, – произнесла темнота. Она по-прежнему была многоголоса, но сейчас, кажется, от лица остальных говорил кто-то один – у него был мощный грубый голос.

– Откуда мне знать, что не феи прислали тебя? – спросила я, и вековой лес вдруг взревел, будто на него обрушился ураган, только листья да сухие иголки полетели.

Да ведь ветра-то сегодня не было…

Я невольно вжалась в землю, прикрыв собою спящего Рыжего. Так вот упадет дерево – и конец нам!

Угрожающий гул пошел на убыль, и темнота пророкотала:

– Значит, не веришь нам, человечек?

– Я никому не верю, – ответила я. – Разве только одному человеку… но он умер.

В лесу снова загудело, но теперь, мне показалось, задумчиво.

– Мы пропустим тебя, – пророкотало в темноте, а где-то вдалеке сверкнула зарница. – Тебя и твой отряд. Когда-то давно наши предки помогли твоим праотцам остановить фей. Мы стоим на страже, но силы наши на исходе. Если ты можешь потушить пожар – иди! Дорогу мы откроем…

– А что взамен? – негромко спросила я. – Чем заплатить?

Тишина была мне ответом.

Рыжий вдруг глубоко вздохнул и проснулся.

– Хозяйка? Что…

– Дух леса явился, – ответила я так, будто для меня это было в порядке вещей, – не хотел дальше пускать.

– И что сказал?

– Говорит, его предки помогли моим остановить фей. Просит пожар потушить. Дорогу он обещал открыть, – я помолчала, – только вот не сказал, чего потребует взамен.

– Такие духи платы не берут, – пробормотал Рыжий, с силой растирая лицо ладонями. Сон с него будто рукой сняло. – Не то я бы с радостью привязал Марриса к какой-нибудь сосне да и оставил кому угодно на поживу!

– Может, он сам шею свернет, – обнадеживающе сказала я. – Дорога нам предстоит долгая, успеет еще…

Дух леса не являлся больше. Рыжий не велел рассказывать остальным об этой встрече: кто не поверит, кто испугается… И я молчала, но чувствовала, как лес наблюдает за мной.

Однако идти и впрямь стало легче: даже Ян удивлялся, что звериные тропки сами под ноги стелются, будто нарочно проложены, а ведут все больше по склонам, в обход низин, в которых не продохнуть было от дыма. В безветрие там и так-то тяжело дышалось, а уж после пожаров… На кручах хоть какое-то движение воздуха ощущалось, все легче!

– Море близко, – сказал Рыжий как-то утром. Он любил дежурить ночами, а днем дремал в седле, сказав, что доверяет Яну, тот мимо цели не промахнется. – Я чую.

Мне тоже казалось, будто в воздухе повеяло знакомым соленым запахом, но я списывала это на игру воображения.

– Мы уж скоро приедем, – заверил Ян, подкравшись, по своему обыкновению, совершенно бесшумно. – Дня два осталось, спустимся в бухту, а там уж должны поджидать приятели Клешнявого.

– Да что два, тут и за день можно поспеть, если поспешить, – добавил тот, вразвалочку подходя следом. Он порядком зарос бородой и теперь вполне походил на бывалого морского волка.

– Нет уж, спешить мы не станем, – помотал головой Рыжий. Отросшие лохмы он теперь собирал в конский хвост, а вот бороду брил. И правильно делал: при рыжих волосах темная борода выглядела кошмарно, только детей пугать.

Маррис тоже мужественно скоблил подбородок, благо в седельных сумах его вороного нашлась бритва. Коня-то пришлось оставить, но кое-какие мелочи Рыжий разрешил захватить.

– И то, день-другой погоды не сделают, – кивнул Ян, – а идти лучше с оглядкой. Мало ли… Рыжий, я ночью схожу, разведаю, что там да как.

– Вместе сходим.

– Нет, ты лучше оставайся. Если со мной что случится, кто остальных выводить будет?

– Деррик.

– Деррик – егерь, а не проводник, – буркнул Ян. – Ну, ты командир, решать тебе. Я сказал, как сам бы сделал, а дальше уж ты сам…

– Вот именно, поэтому я с тобой пойду, – негромко ответил Рыжий. – Мне самому нужно поглядеть, что к чему. Это не от того, что я тебе не верю, просто у меня сердце не на месте будет, если я своими глазами не увижу, куда мы идем. Да и ты – человек лесной, других обычаев не знаешь, а мало ли кто подвернется!

– Да уж не оправдывайся, – вздохнул тот, но видно было, что такое объяснение его устраивает. – Говорю, ты главный, будет по-твоему. Пойдем, как луна над горами покажется.

Наш предводитель молча кивнул.

– Хозяйка, – негромко позвал он, когда все расположились на ночлег.

Как-то так вышло, что я всегда укладывалась подле него, не рядом с Меддой или давно знакомым Дерриком… Странное дело, возле Рыжего было куда спокойнее, и даже моя бессонница порой сдавалась без боя и пряталась куда подальше.

– Что?

– Я очень не хочу оставлять тебя, – шепотом сказал Рыжий, – но мне нужно своими глазами взглянуть, что сейчас творится там, куда я тебя веду. За те несколько недель, что я рыскал по округе и собирал отряд, многое могло перемениться, и не в лучшую сторону.

– Может, мне с вами пойти?

– Нет, и думать забудь! – встряхнул он головой. – Тебе показываться нельзя, не приведи Создатель, кто заметит… За тобой Деррик присмотрит, ему можно доверять. Но ты и сама гляди в оба, а то что-то неспокойно у меня на душе!

– Да что может случиться за пару дней? – пожала я плечами. – Люди отдохнут, только и всего. Деррик, конечно, похуже Яна лес знает, но уж заметит, если кто подберется слишком близко. А вдобавок…

Я осеклась, а Рыжий приложил палец к губам. О духе леса мы больше не говорили и старались не поминать его (или их?) всуе, а то мало ли… Обещать-то он нам гладкую дорогу обещал, и до сих пор нам не приходилось ни плутать, ни обходить бурелом или оползни, но как знать, вдруг этот дух может обидеться на какое-нибудь неосторожное слово?

– Луна уже высоко, пора мне, – негромко произнес Рыжий. – Слышишь, Ян уже свистит, зовет на выход.

Я кивнула: теперь я уже могла отличить посвист и цокот нашего лесовика от птичьего голоса или беличьего.

– Удачи, – шепнула я, а он вдруг поймал мою руку, на мгновение прижал к колючей щеке и тут же выпустил.

– Я скоро вернусь с вестями, – раздалось из темноты, и Рыжий исчез.

«Я скоро вернусь с добычей!» – сказал Саннежи, отправляясь на роковую охоту. Я не поехала, мне нездоровилось, и он хотел остаться со мной, но я воспротивилась. Если мне неможется, с какой стати ему лишаться развлечения? Лучше бы уж я согласилась и он просидел целый день со мною рядом, уж не соскучился бы! А кабан пропорол бы живот кому-то другому, а может, вовсе не выскочил бы на вспугнувших его охотников, а продолжал мирно пастись под старыми дубами…

– Дело не в кабане, – произнесла темнота, сгустившаяся между деревьями.

– Я знаю, – ответила я и обняла колени руками. – Что, уж и помечтать нельзя?

– А какой в этом толк? – невидимый дух леса снова улегся за высокими деревьями, как огромный кот. – Нельзя вернуть навеки ушедшего. А вернешь – не обрадуешься.

– Почему ты не остановил зверя? – тихо спросила я. – Неужели это не в твоих силах?

– Лес не вмешивается в дела людей, если люди не вредят ему, – был ответ. – И если они охотятся, то наши звери вправе защищаться.

– Саннежи не охотился на того кабана. В тот день они хотели настрелять мелкой дичи, – обронила я. – Или, скажешь, вепрь кинулся на защиту перепелок?

– Нет, – помолчав, ответил лес. – Мы – это мы. Вожак станет защищать стаю, самцы – самок, матери – детенышей, один из пары – другого, и то не всегда… Но вряд ли кто-то придет на помощь зверю другой породы. Разве что во время пожара, когда белки спасаются на спинах у оленей, а волки не трогают бегущих рядом зайцев. Перед огнем все равны.

– Тогда пожар еще не разгорелся.

– Ты права, – тяжело вздохнули сосны. – В те дни едва затлели первые травинки. Мы виноваты, что не заметили этого сразу. Слишком много лет прошло в мире и покое. Мы отвыкли все время думать об опасности.

– На этот раз уж проследи, чтобы Рыжий с Яном вернулись благополучно, – попросила я. – Дороги тут всего ничего, но мало ли…

Темнота негромко, по-кошачьи фыркнула, но ничего не ответила, а я тут же поняла почему: ко мне подошел Маррис.

– Отчего не спишь, госпожа? – негромко спросил он. – Деррик ведь дежурит, да и я поглядываю… Опасаться нечего.

– Я знаю, – ответила я, вороша угли в костре.

– Тогда… одолевают думы?

– Да.

Разговаривать с ним мне вовсе не хотелось. Признаюсь, когда он присоединился к нам, я еще подумала, что Маррис может пригодиться, лишним боец не будет, но теперь понимала, что ошибалась.

– Позволь, угадаю, госпожа, – сказал он, присев рядом. – Ты беспокоишься о том, как бы не быть обманутой?

Я покосилась на него, ожидая увидеть усмешку, но нет, Маррис был совершенно серьезен.

– Мы не знаем, куда отправились Рыжий с Яном, – добавил он. – Может быть, на разведку, а может – за людьми Рикардо. Или же те станут поджидать тебя в том укромном месте, где якобы схоронились контрабандисты. А наших спутников, возможно, давно уже повесили, а место их заняли верные королю солдаты!

– Чему быть, того не миновать, – ответила я. – А если все так, как ты говоришь, я дорого продам свою жизнь… Но Рыжему я верю.

– Почему, госпожа? – удивленно спросил Маррис. – Он ведь обычный бродяга, разбойник с большой дороги!

Я только плечами пожала.

Я сама не знала, почему доверяю этому странному человеку. Может быть, он и впрямь обманул меня, а я, устав бояться собственной тени, отдалась на волю судьбы? Вернее, в руки незнакомца по кличке Рыжий? Что, если он действительно приведет солдат и меня доставят в столицу связанной и одурманенной?

Нет, что за глупости! Я несколько ночей спала бок о бок с ним, ела его стряпню и пила из одной с ним фляги, и не было ничего проще, чем опоить меня каким-нибудь зельем и схватить сонной и ничего не подозревающей! И тогда, и теперь до столицы было не так уж далеко. И если уж на то пошло, если наши спутники верны вовсе не мне, а Рыжему и золоту… Той же Медде ничего не стоит скрутить меня, она намного сильнее. От кого-то одного или даже двоих я еще смогу отбиться, но не от всех сразу, я все-таки не воин…

– Госпожа, прошу тебя, – сказал Маррис, придвинувшись ближе, – едем со мной!

– Что? – очнулась я. – Зачем?

– Мое поместье совсем рядом, – быстро выговорил он. – Искать там станут в последнюю очередь, особенно после того, как эти люди инсценировали мою гибель. Там ты сможешь жить спокойно, а я тем временем уговорюсь с достойными людьми… Отец вел переписку со многими, и я знаю, что кое-кому не по нраву нынешний король! Но они боятся… Однако если ты будешь с нами, то они перестанут сомневаться и выступят наконец против Рикардо! – Он перевел дыхание и добавил: – Тебе опасно самой ехать в столицу. Ты ведь не знаешь этих людей, правда? Кроме разве что Деррика, а он упоминал, что и сам встретил их совсем недавно… Достаточно одного неосторожного слова, и ты окажешься у людей короля! Уж прости, тебя сложно с кем-то спутать…

Я молчала, а лес притих. Дух, однако, не ушел, я чувствовала его дыхание. Наверно, ему тоже было интересно, к чему ведет Маррис.

– А ты кем себя видишь? – спросила я наконец. – Если вдруг случится чудо и с Рикардо удастся снять корону, желательно с головою вместе, чего потребуешь ты у королевы в обмен на свою помощь? Хочешь стать главнокомандующим? Министром? Может, казначеем или послом?

– Признаюсь, я… – сказал Маррис и запнулся, но лишь на мгновение, тут же продолжив: – Госпожа, раз уж все равно мы не спим, выслушай меня!

– Ну так говори, – равнодушно ответила я.

– Когда-то давно отец впервые взял меня с собою в столицу, – проговорил он негромко и тоже уставился в огонь. – Все для меня было внове, все казалось таким… прекрасным! Словно там и воздух иной – а это пахло морем, я сразу и не сообразил, – и люди другие, и вокруг столько чудес…

– Сколько же тебе было лет? – спросила я.

– Кажется, десять или немногим больше, – ответил Маррис, подумав. – Помню, я еще ездил на пони – отец сказал, что до настоящего коня я пока не дорос. И вот, когда мы ехали по одной из главных улиц, кто-то вдруг промчался ураганом навстречу, крича, чтобы освободили дорогу – проследует ее высочество со свитой!

Он вздохнул и улыбнулся.

– Я думал, мимо проедет золоченая карета, запряженная белыми лошадьми в пурпурных попонах и с плюмажами в локоть длиной, да не одна – придворные дамы вряд ли будут верхами! Но ошибся…

– Дай угадаю, – вздохнула я, – по улице с грохотом пронеслась кавалькада пестро одетых охотников?

– Именно, госпожа. Во главе скакал какой-то смуглый незнакомец – я потом уже узнал, кто это такой, – а рядом с ним, на маленькой рыжей лошадке, – ослепительной красоты девочка в мужском наряде. Это была ты, – добавил зачем-то Маррис. – Я запомнил, как ты засмеялась над какой-то его шуткой, а потом вдруг осадила лошадь… Я тебе позавидовал, мы же ровесники, я даже немного старше, но… я трясся на толстом пони, а у тебя был настоящий скакун! Так вот, ты остановилась и спросила о чем-то у старой торговки. У нее яблоки рассыпались, красивые, темно-красные…

– Помню, – кивнула я. – Это была хромая Бет, она всегда торговала на углу. У ее домика росли именно такие яблони, еще ее дед привез откуда-то саженцы, она и торговала. Редкой красоты и величины яблоки были, сочные и сладкие, душистые. Их по одной штучке брали, полакомиться, потому как цену им Бет знала. А если целыми корзинами, то на господский стол, и уж не с улицы, а прямо с деревьев… А тут все заторопились убраться с дороги, ее кто-то толкнул, она и уронила корзину, и прости-прощай, дневная выручка: кто же купит побитое? Если только за бесценок отдавать… Я дала ей золотой и взяла последнее яблоко из корзины.

– Не ты платила, твой спутник.

– Какая разница? Саннежи всегда делал то, о чем я его просила. – Я прикрыла глаза и вспомнила тот солнечный день. – Он еще бросил пару мелких монеток уличным мальчишкам и велел собрать яблоки, чтоб не пропали понапрасну. Подумаешь, побились немного, кому-то, может, на пироги сгодятся!

– Да, и мальчишки живо похватали эти злосчастные яблоки прямо из-под копыт у твоей свиты. Я видел: они их попросту обтерли об одежду да и слопали. Кое-кто, правда, унес с собой, наверно, для домашних, побаловать и похвастаться… – Маррис помолчал немного, потом добавил: – Отец представил меня ко двору. Только тебя я встречал не часто, госпожа, куда реже, чем твою сестру. А если и видел, то издалека, и всегда ты была или с отцом, или с князем, или с обоими вместе…

– К чему ты клонишь? – спросила я. – Если хочешь сказать, что влюбился в меня с первого взгляда, то я могу только пожалеть тебя.

Саннежи как-то сказал в сердцах, что если бы он только мог предположить, какой ядовитый скорпион, гремучая змея и бешеная степная лошадь скрываются за моим прелестным личиком, то лучше отправился бы за тридевять земель искать… да хоть жар-птицу или еще какую-нибудь сказочную диковину, чем присватался ко мне! Помню, я хохотала так, что ему пришлось облить меня холодной водой, чтобы не задохнулась. Много ли надо было девчонке, чтобы рассмешить ее до слез?..

– Может быть, и не с первого… – вздохнул Маррис. – Но, раз увидев тебя, госпожа, забыть уже не мог. И пусть нам обоим тогда было мало лет, но… когда ты подросла, то затмила красотой даже полную луну!

– Создатель, где ты взял это сравнение? – невольно засмеялась я. – В каком-нибудь романе вычитал? Вот уж редкостную красоту нашел: луна ведь вся в оспинах! Впрочем, если ты имеешь в виду то, что у меня теперь вместо лица, то ты мне польстил…

– Я не это хотел сказать, госпожа! – вскинулся он. – Прости, если обидел, просто… мне казалось… это звучит возвышенно.

«Ты красива, как цветущий куст репейника после дождя, – такими комплиментами обычно одаривал меня Саннежи. – Он неимоверно хорош в бриллиантовых каплях, изыскан и даже кажется нежным… но это только до той поры, пока не схватишься за него рукой без кожаной перчатки!»

– Значит, – сказала я, припомнив, что выспросил Рыжий у Марриса, – ты хочешь стать моим принцем-консортом?

– Это была бы великая честь для меня, госпожа, – серьезно ответил он.

– И даже мое увечье не отвращает тебя? – спросила я, и Маррис отвел глаза, пусть и на мгновение.

– Я ведь помню, какой ты была прежде. Твой ум куда важнее красоты, а…

– Да-да, а на голову можно и подол накинуть, – фыркнула я. – Не утруждайся, Маррис. Может быть, ты влюбился в меня, когда был мальчиком… ну хорошо, подростком. Но нельзя столько лет любить ту, с которой и десятком слов не перемолвился… И уж тем более – любить бескорыстно.

Знаю, Саннежи немедленно привел бы мне в пример какого-нибудь древнего поэта, который мельком увидел кончик туфельки или прекрасные глаза незнакомки и с тех пор посвящал этой даме все свои мечтания, изливая их в дивных стихах, но это определенно был не тот случай.

– Не нужно думать обо мне хуже, чем я того заслуживаю, госпожа, – выговорил он, явно сдерживаясь с большим трудом. – Я вовсе не…

– Ты же сказал, что не отказался бы стать принцем-консортом, – напомнила я. – А вовсе не поселиться в своем поместье со мною вместе и оберегать меня от большого мира. Я ошибаюсь или бескорыстием здесь и не пахнет?

– Мы вместе могли бы вернуть королевству былую славу, – негромко сказал Маррис. – Я…

– Слава! – перебила я. – Значит, ты жаждешь славы… Еще и богатства, полагаю? Ну так отчего же ты не собрал отряд, не пошел и не убил Рикардо сам? Смелые люди, бывало, брали корону на острие меча и правили долго и счастливо! И кто вспомнит о какой-то принцессе Жанне, погибшей в пожаре, если трон займет молодой король Эйнавар и немедленно вернет прежние счастливые времена? Что, боишься, никто тебя не поддержит, если ты не прикроешься мною?

– Госпожа!..

– Я не привыкла ходить вокруг да около, – отрезала я. – Иди спать и позабудь свои бредни. Я скорее…

Тут я осеклась, вспомнив предостережение Рыжего, а потому сказала просто:

– Даже не мечтай о том, что я сделаю тебя своим избранником. Раньше небо на землю упадет!

Лесная темнота негромко хохотнула, сосны зашумели…

– Прости, что потревожил, госпожа, – невыразительно произнес Маррис и встал. – Я думал, ты…

– Дай угадаю! Ты решил, что я прекрасная принцесса, истомившаяся в заточении и ждущая принца-избавителя? – улыбнулась я. Знаю, с моим лицом гримаса эта выглядит жутковато, а уж в свете костра и подавно. – Да, я истомилась, спорить не стану. Но принц мне не нужен. Мне нужны верные люди и острые мечи, а с короной я уж сама как-нибудь совладаю!

«Да, мне не нужен принц, – добавила я про себя. – Мне нужен князь. Или все-таки нельзя называть его так? Он же отрекся… Как бы то ни было, никто не заменит Саннежи. И если мне все-таки удастся вернуть трон, то… я не выйду замуж. Как я говорила уже – мои дети будут только моими, и не так важно, кто станет их отцом!»

– Доброй ночи, госпожа, – сказал Маррис, встал и ушел прочь.

– Слышал? – спросила я у леса.

– Конечно, – отозвалась темнота, и мне показалось, будто она скользнула из-под деревьев и окутала меня уютным теплым покрывалом, словно бы огромный кот свернулся рядом, а я оказалась в самом центре мохнатого клубка. – Но нам показалось, ты хотела сказать что-то еще.

– Верно. Я решила так: если я заполучу свою корону, то сделаю вот что: передаваться она будет только по женской линии. Как по-твоему, это достаточно жестокая шутка?

– Несомненно, – мурлыкнула темнота. – Думаешь обойти проклятье?

– Ты знаешь о нем?

– Мы знаем если не все, то многое.

– Значит, мой род действительно проклят? Я имею в виду род моей матери, – уточнила я.

– Да.

– И это сделали феи?

– Да. В незапамятные времена. И не спрашивай, как избавиться от проклятия.

– Должно быть, оно исчезнет со смертью феи? – предположила я.

– Возможно. Только ты никогда не найдешь именно ту, что прокляла твоего пращура, – прошелестели сосны. – Ее уже давным-давно нет в этом мире.

– Значит, мое решение верно, – невольно улыбнулась я. – Раз в моем роду выживают только девочки, значит, им и наследовать. А уж знатных мужей на наш век хватит. Да хоть бы и не знатных, велика разница! Если того же Рыжего отмыть и приодеть, он не хуже Марриса будет…

– У людей такое не принято, но кто сказал, что законы писаны на века? Хочется тебе сделать по-своему, так почему бы и нет? – согласилась темнота и зевнула, потягиваясь. – Ложись-ка ты спать, вот что. Да и нам пора вздремнуть, а то уж утренняя звезда показалась, а мы все никак не угомонимся, языками чешем…

– Ну… добрых снов, – кивнула я, и, когда дух леса ушел, растолкала Деррика (он все-таки задремал, хорош сторож!) и улеглась.

Спать не хотелось, и я смотрела в звездное небо…

«Вот это – Всадник, – показывал мне созвездия Саннежи, когда мы вот однажды после охоты лежали ночью в траве, голова к голове, и полевые цветы пахли так, что садовым розам и не снилось. – Гляди, он поднимает лук… А там – Наконечник Стрелы и она сама».

«Вижу! – Я тоже подняла руку, очерчивая треугольник, и провела пальцем вдоль длинного древка. – А в кого угодила Стрела?»

«Пока ни в кого. Это случится только в самом конце времен, – серьезно ответил он. – Тогда Стрела сорвется с тетивы Всадника и пронзит добычу. Но пока еще не видно, что это за зверь и зверь ли вообще».

«Мы до этого не доживем, – сказала я. – Может, и к лучшему».

«Это уж точно… Хотя все равно интересно, в кого целится Всадник!»

– Ты сейчас там? – спросила я беззвучно и подняла руку, так что яркая звезда оказалась у меня на ладони. – Ты говорил, что умершие смотрят на нас с небес и каждая звезда когда-то была человеком. А может, еще не стала им, но когда она упадет, на земле кто-то родится.

Звезда едва заметно мерцала, далекая и холодная, а кругом высыпали другие – тусклые и поярче, крохотные, едва заметные, и большие.

– Нет, это не ты… – прошептала я и уронила руку. – И я не смогу найти тебя – вас там слишком много, а я не принцесса из сказки, чтобы узнать одного-единственного среди мириадов звезд. А даже если бы и узнала, тебя не вернуть, кого ни проси…

«И не вздумай попросить, – сказала я сама себе. – Рыжий сказал: неведомо, кто может услышать. Эдак вот загадаешь желание на упавшую звезду, потом сама не обрадуешься!»

Темнота снова обняла меня за плечи, видно, дух леса вернулся, почуяв, что мне не по себе, но я не стала с ним заговаривать. Спит рядом, успокаивает, и ладно. Лишь бы чужаков не подпускал, а о большем я и не прошу…

Глава 7

День прошел спокойно, и еще один, а на третью ночь, проснувшись, я долго не могла понять, где я и что со мной. Вроде бы ложилась спать одна (дух леса не в счет, на то он и дух), а теперь никак не выберусь из чужих объятий, да каких крепких…

– Рыжий! – разглядела я знакомую огненную прядь. – А ну, пусти!

– Угу… – ответил он, но даже не подумал проснуться и рук не разжал.

Еще не рассвело. Неподалеку сонно всхрапывала Медда, у костра клевал носом Деррик, а больше я никого не могла разглядеть.

– Рыжий, отпусти, – повторила я. – Ну же…

На щеке у него запеклась кровь, видно, веткой хлестнуло. А может, и не веткой… Но если б это была стрела, вряд ли бы он завалился спать, не выставив дозорных! И где Ян?

Из рук уснувшего мертвым сном Рыжего мне пришлось выворачиваться ужом, но я справилась.

– Тс-с-с, – шепнул Ян, когда я встала и огляделась. Откуда он появился, я и понять не сумела. – Прости его, хозяйка. Еле прорвались… Он всю дорогу только о тебе и говорил: добраться бы поскорее, да как бы не стряслось чего, пока нас нету! Не ели, не спали, всю дорогу коней погоняли…

– Что случилось? – прошипела я. – Подрались с кем-то?

– А как же без этого, – хмыкнул лесовик и поманил меня к костру. – На обратном пути нарвались. Туда-то живо проскочили, с кем надо повидались. Там дело на мази, как Клешнявый говорил, ждут нас не дождутся. Знамо бы дело, сразу бы все вместе отправились! Так нет ведь… Иной раз и осторожность лишней бывает!

– Ну а дальше-то что?

– Сам не понял, – покачал он лохматой головой. – Будь предатель из приятелей Клешнявого, нас бы там и накрыли. Или проводили до места, чтобы всех тепленькими взять. А тут, похоже, просто рожи наши не понравились, на полдороге остановили… Видала, как Рыжему физиономию подправили? Спасибо, глаз цел остался…

– А не выследят? – спросила я.

– Некому следить-то, – усмехнулся он. – Утекли мы пусть и не слишком чисто, да рассказать о том уже никто не сможет. Рыжий мастер глотки резать, да и я не вчера родился. Тела спрятали, если ты об этом, а коней наш провожатый забрал, уж найдет, кому сбыть, а клейма умельцы выведут.

– Провожатый-то откуда взялся?

– Да оттуда наладили паренька, чтоб провел нетоптаной дорожкой. Дорожкой-то мы прошли, а вот на тракте нас и поджидали. И нет, не засада это была, – предвосхитил Ян мои мысли. – Нас не ждали либо ждали не нас. Те солдаты уже на ночлег устраивались, кашеварили, а тут мы мимо трюхаем. Вот и решили они поглядеть, что у нас за душой… на свою голову. Теперь ведь всех подозрительных проверяют, ты уж слыхала, поди?..

– Чем же вы им так не понравились, что до резни дело дошло? – нахмурилась я.

– Я личность известная, – вздохнул он, – и Рыжий, похоже, тоже. Его как увидели – мигом за оружие схватились. Странно это, госпожа. Я уж в здешних местах всех знаю: никогда нашего командира не упоминали, а его не заметить сложно, сама понимаешь… Я и то – если бороду сбрею, поди узнай! А он…

– Возможно, нас поджидают, – передернулась я. – И кое-кто уже знает, что отряд ведет именно Рыжий. Час от часу не легче! Ладно… погони можно не опасаться, так?

– Никого нету кругом за сутки пути, – заверил Ян.

– Тогда отдыхай. Утром поговорим.

Он кивнул и отправился на боковую, а я подсела к Рыжему. Лицо ему располосовали от подбородка до виска, в самом деле чудом не зацепив глаз, и рана была глубокой. Не загноилась, и на том спасибо, подумала я, с трудом отмочив запекшуюся корку крови и разглядев сочащийся сукровицей рубец в тусклом утреннем свете. Шрам останется, будто мало Рыжему особых примет!

– Хозяйка… – Он вдруг приоткрыл мутные глаза. – Я обещал вернуться и вернулся. Все в порядке…

– Я вижу, – невольно улыбнулась я. – Раз проснулся, потерпи. Рану как следует промыть надо.

– Да ну, охота была возиться… Эта царапина сама заживет, – ухмыльнулся он в ответ и зашипел, когда я взялась за дело.

Уж на такое моих умений хватало, мало ли на охоте приходилось латать разодранных рук и ног! Я сама как-то бедро распорола об острый сучок, шрам остался. Помню, как отбивалась от нашего походного лекаря, отказываясь снять перед ним штаны, пока не пришел Саннежи, не скрутил меня и не заголил собственноручно. Заодно и рану обработал…

– Я вздремну еще пару часов, – проговорил Рыжий, когда я закончила. – Потом расскажу обо всем подробно, а то сейчас мысли путаются…

– Спи, у тебя глаза закрываются, – кивнула я. – Ян сказал, чужих поблизости нет, беспокоиться не о чем.

– Только не отходи от меня, – прошептал он. – Побудь рядом, прошу!

– Что, даже в кусты отлучиться нельзя?

– Ну разве только… Тут рядом что-то… не люди. Что-то очень странное и страшное, я не знаю, смогу ли совладать с ним, если вдруг…

– Если ты о духе леса, – еле слышно сказала я, наклонившись к нему поближе, – то он меня не тронет. Он нам помогает как может. Говорила же: пожар нужно потушить; и он знает, что мы за этим и идем…

– Потушишь его, пожалуй, когда вы полыхаете, как сосны, в которые молния угодила, – недовольно прогудел лес, и Рыжий вздрогнул.

– Слышал?

– Да. Это он?

Я кивнула.

– Его опасаться не нужно. Забыл? Я ведь тебе говорила: он помогал моим предкам избавиться от фей. Это его ты чувствуешь?

– Нет, – мотнул он головой. – То есть его тоже ощущаю, он рядом, руку протяни – и дотронешься. Но он… какой-то свой. А то – совсем другое. Не могу описать…

– Эй… – позвала я, повернувшись к деревьям. – Что там такое бродит, чужое-незнакомое?

– Не знаем, – отозвался лес немного погодя. – Вроде и есть что-то, а вроде и нет. Мы не видим. Не различаем. Но мы будем начеку.

– Час от часу не легче, – пробормотала я. – Рыжий… Лес не видит чужака. Чует, но не видит. Что делать?

– Оно ушло… – сказал он, прислушавшись. – Бродило совсем рядом, а потом исчезло. Может, это лесной дух его спугнул, не знаю, врать не буду… Хозяйка, я…

– Да ляг ты уже и усни! – вспылила я. – Много ли от тебя толку, если ты на ходу засыпаешь? Я тебя разбужу, если что случится.

По-моему, Рыжий заснул прежде, чем его лохматая голова коснулась свернутого плаща.

– Лес, – тихонько позвала я. – Посторожи, прошу. Мне как-то тревожно за него. Он не трус и не выдумщик, а тут вдруг…

– Уж будто без тебя не догадались бы, – прогудели сосны. – Не отходи от него, тогда мы за вами обоими приглядим.

– Сговорились будто, – фыркнула я и пристроилась рядом с Рыжим, спина к спине, а длинные утренние тени выползли из-под деревьев и укрыли нас, будто кружевной накидкой…

Рыжего удалось добудиться только к вечеру, до того он спал беспробудно и только отмахивался, если кто-то пытался его потормошить. Добрая Медда предлагала облить его студеной водой, да я запретила: что проку от невыспавшегося и презлющего командира? Чужих рядом нет, Ян опасности не чует, вдобавок, они с Дерриком с утра проверили окрестности, никого не встретили. Да еще и лесной дух сторожит… ну, об этом я умалчивала, но знать-то знала и надеялась, что тот предупредит, появись кто! Неважно, человек или что-то иное…

Ел Рыжий примерно так же, как спал: будто наверстывал упущенное за несколько дней. Хорошо еще, охотники наши принесли достаточно дичи, на всех хватило!

– Все готово, – сказал Рыжий, справившись с голодом. Свежий рубец багровел на его лице, и он старался не гримасничать особо, видно, было больно. – Нас ждут. Корабль хоть сейчас готов отправиться в море. Придется дать порядочный крюк, чтобы выйти к столице из-за острова, якобы мы из открытого моря пришли, а не из-за ближнего мыса, ну да это уже продумали: до острова доберемся на рыбацкой шхуне, а там пересядем на шонгорского красавца. – Он перевел дыхание и добавил: – Команду подобрали на загляденье! Рожи одна другой страшнее, все черномазые, как я и говорил… В покрывала их закутать, оружием обвесить – чудная свита выйдет, вылитые шонгори!

– Ты сам-то волосы перекрасить не забудь, – невольно улыбнулась я. – А вот рубец этот некстати пришелся…

– Ну, подживет, пока доберемся, – вздохнул он, хотел было коснуться лица, но я ударила его по руке.

– Куда лезешь грязными пальцами? Не трогай!

– Скажешь, на дуэли подрался, – подал голос Маррис.

– Шонгори не устраивают дуэлей, как наши дворяне, до первой крови или вроде того. У них в чести только поединки до смерти, – просветил его Клешнявый. – Потому они и вежливые донельзя: слово не так скажешь, без уважения или просто не подумавши – вот тебе башку и отчекрыжат, и будут в полном своем праве. А ежели каждому за пустяковую обиду глотку резать, то никаких подданных не напасешься!

– Ну да. Я слыхал, недавно их правитель высочайшим повелением запретил поединки, обязав разбирать споры у почтенных судей, да только сабли все равно звенят в каждом переулке, – ухмыльнулся Рыжий. – Ладно, я могу сказать, что это было неудачное покушение. Или снастью хлестнуло.

– Снастью так не располосует, – помотал головой Клешнявый. – Вернее, располосует, но не так. Да и чего тебе, если ты хозяин корабля, не капитан даже, возле всяких канатов делать? Лучше скажи, матрос от жары взбесился и принялся на своих с ножом кидаться. Такое бывает, я сам видал! Одного он порезал, второго, а ты его скрутил, потому как драться хорошо обучен, а струсить шонгорский вельможа права не имеет!

– Вот это мне нравится, – одобрил тот. – А матроса куда подевали?

– Рыбам на корм отправили, – пожал плечами наш морской волк. – Если у него мачты снесло, на кой его дальше держать на борту? Не угадаешь, когда ему опять в голову ударит, еще корабль спалит, чего доброго… Нет, кое-кому килевание помогает, но возни много, а толку мало. Тут акулы водятся, ногу запросто отхватят, а безногий да свихнувшийся вовсе никому не нужен, проще уж сразу в расход пустить!

– Значит, этой истории и станем придерживаться, – кивнул Рыжий. – Так… Всяких покрывал и прочих тряпок нам собрали несколько сундуков. Побрякушек тоже хватает. Сабель и кинжалов – армию до зубов вооружить можно. Это все уже на корабле, нас дожидается… А вы, друзья мои, хоть по десятку фраз на шонгори выучить успели?

– Успели, – прогудела Медда. – Уж и странный язык!

– Я проверял, – вставил Клешнявый. – Хоть с порядочным акцентом, но «да, господин» или там «нет, госпожа» сказать все могут. Ну и понимать кой-какие фразы понимают.

– Акцент не беда, мы же решили, что Ян будет немого изображать, а Медда – рабыню из далеких стран, – напомнил Рыжий и снова потянулся к шраму, а я опять ударила его по руке. Хуже ребенка, честное слово! – Ну а прочие недурно шпарят, знай, затыкать поспевай… Стало быть, завтра отправляемся, как светать начнет. Я подежурю ночью, успел выспаться, а вы давайте-ка, на боковую!

– Я тебя сменю, – вызвался Маррис, но Рыжий покачал головой:

– Не нужно. Ужинайте – и спать.

– Еще солнце не село, – пробурчал Ян, – какое там спать…

– Ну, поди попасись с лошадьми вместе, – предложил Рыжий. – Или воды натаскай.

– Я лучше лагерь кругом обойду, – ответил он. – На всякий случай, мало ли…

Лесовик скрылся в тенях, Деррик пошел проверить лошадей, Клешнявый сегодня был за кострового, а Медда кашеварила. Один Маррис слонялся неприкаянным.

К слову сказать, его в подробности плана не посвящали, Рыжий не велел. Я видела, он не доверял Маррису с самого начала, а теперь могла сказать, что правильно делал… И это он еще подробностей не знал!

– Рыжий, – я тронула его за рукав, – проводи меня к ручью.

– У нас воды мало, что ли? Только что ведь спрашивал… – нахмурился он, но тут же сообразил: – Идем. Я посторожу, чтобы никто не потревожил.

– Лучше бы Медду с собой взяла, – пробормотал Маррис, расслышавший последние слова.

– Не твое дело, с кем королева купаться ходит, – обрезал Клешнявый и подкинул хвороста в огонь. – Ты ей не брат, не сват, не жених, вот и закрой рот.

– Знаешь, – закипая, проговорил тот, – я дворянин, и выслушивать подобное от какого-то висельника не намерен! Изволь принести извинения!

– Угу, ты еще кулачки сожми и ножками затопай, – гоготнул тот. – Да не пугай ты меня своей ковырялкой, у меня получше имеется!

У Клешнявого была сабля хорошей работы, и управляться он с ней умел, в этом сомневаться не приходилось.

– Не покалечь паренька, – ухмыльнулся Рыжий и протянул мне руку. – Пойдем, хозяйка. А эти двое пускай полаются, бодрее будут!

Возле ручья веяло прохладой, вода журчала, унося прочь пожухлые листья и мелкий лесной сор, а на дне блестели окатанные камешки, будто драгоценности, и не скажешь, что это обычная галька…

– О чем ты хотела поговорить, хозяйка? – спросил Рыжий, напившись ледяной воды, от которой зубы ломило.

– О тебе. И о Маррисе. Он, видишь ли… – я усмехнулась, – всерьез возжелал сделаться моим консортом.

– Неужели? – Рыжий сощурился, и его темные глаза сделались похожи на бойницы. – И что же он сказал тебе?

– Нес всякую чушь о том, как влюбился в меня с первого взгляда, когда нам обоим было лет по десять или около того, – вздохнула я и присела рядом, опустив руку в холодную воду. На пальцах собирались пузырьки воздуха, так забавно и щекотно…

– А что, по-твоему, нельзя влюбиться вот так, сколько бы лет ни было избраннице или избраннику? – после паузы спросил он.

– Наверно, можно, – ответила я. – Я помню, что ты говорил о Саннежи… Но то Саннежи, а это – Маррис, и речь о том, что у него имеется свой расчет. Послушай, чего он мне наговорил…

Рыжий выслушал меня, потом кивнул:

– Все совпадает с его откровениями там, на постоялом дворе. Надо же, на что замахнулся, принцессу ему подавай с троном вместе! Ты ему верно сказала: захотел бы, давно собрал верных людей, пришиб Рикардо да вызволил тебя. А так – чужими руками жар загребать – любой дурак может.

– Что с ним делать-то? – удрученно спросила я. – Убить… жалко, он ведь, мне показалось, сам верит в то, что говорит. С собой брать – хуже не придумаешь! И узнать его могут, и сам он проговорится… Может, оставим у контрабандистов? Уж не сбежит он от них, как полагаешь?

– Присмотрят, чтобы никуда не подевался, – улыбнулся Рыжий и тут же скривился – давал о себе знать рубец наполовину лица.

– Руки! – тут же приказала я и схватила его за запястье. – Связывать тебя, что ли, чтобы не трогал? Скоро подживет, что ты, как маленький, все расковырять норовишь? Будто никогда не ранился всерьез…

– Было дело, но я тогда валялся в горячке и бредил, – тяжело вздохнул он. – Не помню, пытался я что-то сделать или нет. Говорили, вроде бы я болтал без умолку и звал кого-то, но, когда я очнулся, уже ничего не помнил.

– Ясно. Ты волосы-то красить когда будешь? Сейчас или уже на корабле?

– Попробовать надо сразу, – серьезно сказал Рыжий и полез по карманам. – Потому как ореховый сок – это хорошо, но есть средства и получше. Только удостовериться надо, что я от них не позеленею… Вот, нашли мне краску. Говорят, должен получиться черный цвет, но что-то меня сомнение гложет…

– Так выкраси пару прядей и посмотри, не полиняют ли, – пожала я плечами.

– Не поможешь, хозяйка? – улыбнулся он, и я со вздохом взяла у него флакон. – Сказали, надо взболтать и намазать как следует, через пару часов схватится, да только без зеркала неудобно! Надо ж до самых корней извозюкать, а я себя-то не вижу…

Краска схватилась замечательно – у меня на пальцах. Я оттирала их мылом, нашедшимся у рачительной Медды, песком, но тщетно, бурые пятна не отмывались. А вот шевелюра Рыжего как сверкала на солнце ослепительным огнем, так и продолжала, смылась краска, будто не было ее, стоило мокрой рукой по волосам провести!

– Остается ореховый сок, – серьезно сказал он, поглядев на свое отражение в какой-то луже, и отрядил Яна за теми самыми орехами. Увы, нашел тот всего десятка два, а этого не хватило бы даже на одну прядь!

– У шонгори женщины какой-то травой волосы красят, – вспомнил Клешнявый. – К нам ее тоже возили, в веселые дома, я точно знаю. Она разная бывает – для красного цвета и черного. Наверно, добыть ее не сложно, уж наши-то парни раздобудут хоть маленько…

– Да, только на это и надеюсь, иначе придется бриться налысо, – удрученно вздохнул Рыжий. – Вот ведь угораздило таким уродиться, не спрячешься! Да еще всякий норовит сказать, мол, Создатель шельму метит, ну и…

– Рыжий да красный – человек опасный, – подхватила Медда. – Это уж точно.

– Ну что ж я могу поделать, чем предки наградили, тем и богат, – фыркнул он, встряхнув пламенеющими на солнце вихрами. – Могли бы и серебром одарить, и золотом, да видишь, медяшка досталась!

– Девке бы такие волосы – отбою б от парней не было, – вздохнул Клешнявый.

– Это смотря где, – ответил Деррик. – В иных краях таких ведьмами считают.

– Ну и дурни. Рыжие девицы – самые озорные, – серьезно сказал тот. – Чернявые, может, и погорячее, но вот по части выдумки рыжие куда способнее! А белобрысые – вовсе ни рыба ни мясо, не знаю, что это господам они так нравятся…

– Лежат спокойно и не трепыхаются, – хмыкнул Ян. – И из себя они обычно или тоненькие, навроде тростиночек, или, наоборот, есть за что подержаться…

Тут он изобразил руками обводы солидной дамской фигуры, и мужчины восторженно причмокнули. Только Маррис отвернулся, явно негодуя, а Рыжий фыркнул в рукав.

– Ладно, если той травы не добудем, побреюсь, – пообещал он. – Волосы не голова, отрастут, а под тюрбаном не видно.

– Парик купи, – посоветовала я. – Или вон у коня полхвоста отрежь, будут тебе кудри.

– Нет уж, обойдусь, – проворчал Рыжий, а я вдруг подумала, что волосы у него густые и жесткие, именно как лошадиная грива. – Хватит уж насмехаться! Завтра на месте будем…

Этой ночью мне снова не спалось, и я разглядывала звездное небо, когда его вдруг закрыла тень.

– Госпожа, – шепнул Маррис, – вы не спите, я вижу… Позвольте сказать вам два слова!

– Говори, – вздохнула я и опустила руку на топорище.

– Вы в самом деле верите этим людям? И готовы отправиться с ними к… пиратам, верно я понял?

– Это намного больше двух слов, – ответила я. – Но да, доверяю и готова.

– Еще не поздно повернуть назад, госпожа, – серьезно произнес он. – Я ведь говорил, мое поместье рядом.

– А Ян сказал тебе: она не про твою честь, – прозвучал рядом голос Рыжего, и сам он будто соткался из темноты, видно, обходил лагерь дозором. – Я же повторю, юный дворянин: эта госпожа вольна сама выбирать дорогу и спутников себе по нраву. И не лезь к ней, у нее ведь топор под рукой!

– Это верно, – усмехнулась я. – С такого расстояния не промахнусь.

– Помнится, мне ты обещала раскроить голову с десяти шагов, – напомнил бродяга и негромко засмеялся, а потом добавил: – Я посижу подле тебя, хозяйка, чтобы никто больше не потревожил.

– Сиди, – разрешила я и устроилась поудобнее, чтобы видеть освещенный отблесками костра резкий профиль Рыжего.

– Мне кажется, – проговорил вдруг Маррис, – мне кажется… командир, ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь!

– Это с чего вдруг ты так решил? – удивился тот, повернувшись немного.

– Я слышал, как Ян сказал: о тебе никогда не слыхали в этих краях.

– И что с того? О тебе тоже много где не слыхали.

– Ты даже имени своего не называешь!

– Не привык им бросаться, – фыркнул Рыжий. – Как Клешнявого матушка нарекла, ты тоже не знаешь, однако это тебя почему-то не удивляет. Да и тебя вовсе не Эйнаваром зовут, если уж на то пошло.

– Это другое, – нахмурился Маррис. – Имя для всех и домашнее… Уверен, если Клешнявого спросить, он общее-то скажет!

– Спроси. А я послушаю: аж интересно стало, что он тебе ответит и к какой русалочьей матери пошлет.

– Это почему же? – с интересом спросила я, приподнявшись на локте.

– Моряки – люди суеверные, – ответил Рыжий. – Редко бывает, что кому-то из товарищей по команде называются. Обычно их даже капитан только по кличкам знает: Беспалый там, Одноглазый, Сивый, Красавчик или вовсе Старый Краб.

– Но ты не моряк, – с неожиданной уверенностью произнес Маррис.

– И что? Это не мешает мне быть суевернее всех приятелей Клешнявого, вместе взятых. Я бродяга, – в который раз повторил Рыжий и потянулся всем телом, как большой кот, – меня ветер носит. А поди знай, куда и к кому он может унести мое имя? Нетушки, пускай оно будет при мне!

– И даже госпоже ты его не назовешь? – коварно спросил тот.

– Даже ей, – был ответ. – И я никак в толк не возьму, чего ты добиваешься? Чтобы я встал на тот вон валун и заорал на весь лес, мол, слушайте, люди добрые, звери да птицы, деревья и травы лесные – на самом деле бродягу Рыжего звать так-то и так-то? Мечтай больше…

– В самом деле, – добавила я, – я тоже не понимаю, что тебе нужно, Маррис. С именами не шутят. Мое, если уж на то пошло, знали только два человека, и обоих уже нет в живых. И больше я ни с кем им делиться не намерена… Так почему Рыжий должен называться направо и налево, если не желает? По мне, так прозвища лучше ему и не придумать!

– Вот перекрашу волосы, стану серо-буро-малиновым, – пообещал тот с усмешкой. – Ну, Маррис? Что в имени тебе моем?

– Сказать, почему вас остановили те солдаты? – проговорил тот после паузы.

– Всех подозрительных личностей на дорогах теперь проверяют, – пожал плечами Рыжий. – А у нас с Яном больно уж рожи разбойничьи, да и провожатый наш не лесной фиалкой выглядел.

– Ну, что проверяют – это верно, – кивнул Маррис. – Но рыжих – особенно.

– Это за что же нам такая честь? – удивился тот.

– За то, что какая-то сумасшедшая королю предсказала: смерть его придет от огня, не им разожженного. Это многие слыхали, – выдал гвардеец, – дело было на людной площади, вскоре после рождения принцессы Эмилии. Ведьме тотчас голову с плеч смахнули, но что проку, если она успела произнести пророчество?

– А рыжие-то здесь с какого боку? – не поняла я, но вспомнила вдруг разговор о «негасимом огне». – Может, Рикардо угореть суждено, может, слуга уголек уронит, может, молния с небес ударит так, что весь дворец полыхнет, да мало ли!..

– Так король истолковал это пророчество, – пояснил Маррис. – Почему – не спрашивайте. Я сам услышал случайно, как старшие офицеры переговаривались. Дескать, это иносказание, а на самом деле ведьма имела в виду человека с рыжими волосами. Это он может убить короля. Или она, об этом ничего сказано не было.

– То-то, наверно, в веселых домах спрос на краску, о которой Клешнявый толковал, упал, – хмыкнул Рыжий. – Поди все девки взялись волосы выбеливать или чернить!

– Толку-то? – ответила я. – Юбку задерут да проверят…

– Так веселые девицы не только голову выкрасить могут, – просветил он. – А то и вовсе… гм… наголо выщипать.

– Да ты знаток, как я погляжу!

– Бродяга и не такое знает, – ухмыльнулся Рыжий в полумраке, только белые зубы сверкнули. – Опять же, бывает, человек белокурый, а руки там и грудь все в черном волосе…

– Верно, я еще как-то подумала, что отец был светловолос, а борода у него росла каштановая, – припомнила я. – А у тебя вот брови и щетина темные. В самом деле, не враз угадаешь! Но, выходит, – обратилась я к Маррису, – Рикардо объявил охоту на рыжих?

– Охоту не охоту, но за ними присматривают, – сказал тот. – К веселым девицам король не заглядывает, на то у него фрейлин полный дворец, а вот чужаков подобной масти непременно проверять положено: кто такие, откуда взялись, что им в наших местах понадобилось… А ты, командир, при оружии, и рожа у тебя самая что ни на есть разбойничья, это ты верно сказал. Так что не обессудь – остановили!

– Ну, остановили, сами виноваты, – пожал плечами Рыжий. – Да и глупо это. Сколько мне доводилось слыхать о пророчествах, всегда они исполняются не так, как думалось. Сказку о веретене помнишь? Ну вот. Казалось бы, все прялки в королевстве уничтожили, а одна-таки сохранилась, да где – на чердаке в королевском замке! Пришло время – и принцесса свое веретено нашла… Так и Рикардо встретит своего рыжего человека. Или не человека. Может, его рыжий конь сбросит или рыжий пес загрызет!

– Угу, ты б еще сказал: рыжий петух в задницу клюнет, – не удержалась я.

– Может, и так, – согласился он. – В моих краях красным петухом пожар называли, так что я бы на месте Рикардо не только бродяг опасался… А, собственно, Маррис, к чему ты клонишь? Уж не решил ли ты, что я и есть тот самый человек?

– А если так? Ведь все сходится!

– А не ты ли весточку тем солдатам послал?

– И как бы я ухитрился? Почтового голубя у меня за пазухой не было, и вестовой за ближайшей елкой не поджидал!

– Да мало ли, разные есть способы… – пробормотал Рыжий. – Ну да пускай… А что же ты сразу не сказал о том, какую нежную любовь питает наш самозваный король к людям вроде меня, а?

– Должно быть, рассчитывал, что я отнесусь к его предложению более благосклонно, – сказала я. – В самом деле, пристало ли наследнице престола путешествовать невесть с кем? То ли дело юный дворянин с самыми благими намерениями и здоровой корыстью!

– Пусть так, пусть я искал выгоды, но… что у Рыжего-то за причина устраивать все это? – мрачно спросил Маррис. – Ты знаешь, госпожа?

– Знаю, – ответила я, хотя не была уверена, что тот сказал мне правду. – И цель у нас одна. Довольно об этом, Маррис. Если ты решил выдать Рыжего людям Рикардо, то лучше забудь об этом. Я сама тебя зарублю, если ты хотя бы попытаешься это сделать!

– Я ж говорил, у хозяйки всегда топор под рукой, – довольно сказал Рыжий.

– Именно. И довольно болтовни, спать пора. Кто-то грозился до рассвета выехать!

Маррис пробормотал что-то невнятно, вроде бы пожелал доброй ночи, и отошел подальше.

– Что же это за ведьма такая была… – подумала я вслух.

– Он же сказал – сумасшедшая. Блаженная, должно быть, таких, случается, посещают видения, – ответил Рыжий. – Помнишь, я говорил, что бродяг и нищих теперь тоже без разбору волокут в каталажку?

– Да. Ты упоминал, что прокаженным или побирушкой уже не прикинешься.

– Именно. А жаль, это было бы проще всего… Но теперь окончательно ясно: Рикардо боится… – проговорил он с каким-то странным чувством в голосе. – Он боится не успеть осуществить свой план и не просто застрять навсегда здесь, в этом мире, в уродливом теле, а и вовсе распроститься с жизнью! С одной стороны, это нам на руку: когда кто-то боится до такой степени, он способен понаделать уйму ошибок. Но с другой – он и подозревает всех без разбору, шарахается от собственной тени, поди подберись к нему…

– Непростое дело ты затеял, – обронила я.

– Непростое, – согласился Рыжий. – Но я справлюсь, обещаю. Иначе не будет мне прощения.

– Чьего прощения? – спросила я, но он не ответил.

Глава 8

Путь и в самом деле оказался не слишком долгим, вскоре в воздухе повеяло морем, а там и оно само показалось – я увидела сизые волны с гребня очередной скалы и придержала коня.

– Море-то уже зимнее, – невольно сказала я, когда Рыжий остановился со мною рядом.

– Да, – кивнул он. – Море – зимнее. А берег – ты сама видишь…

Тван согласно фыркнул и переступил по жухлой – не побитой заморозками, а просто высохшей – траве точеными копытами. Недавние дожди скатились с хребтов гор, не напитав землю влагой. Верховые пожары кое-как притушили, и на том спасибо!

– Едем, – сказал Рыжий и потянулся было взять Твана под уздцы, но тот отпрянул и так лязгнул зубами, что сторожевой пес бы позавидовал. – Ишь, до чего грозный!

– А ты не трогай без нужды, – улыбнулась я, подхлестнув жеребца.

– Хозяйка, а ястреб твой куда подевался? – спросил он вдруг.

– Он не мой, – покачала я головой. – Куда-то улетел, а вернется ли… кто же его знает? А почему ты спросил?

– Подумал: шонгорскому вельможе показаться с такой птицей – лучше не придумаешь! Ловчие ястребы и соколы за морем стоят дорого, не всякий может позволить себе такую птицу. Иные подороже будут, чем породистые кони или охотничьи собаки… или там рабыня-златовласка.

– Дельно задумано, только Зоркий – вроде моего Твана, в руки незнакомому человеку не дастся, – вздохнула я. – А супругам шонгорских вельмож, наверно, не полагается носить на плече таких птиц?

– Да уж, – усмехнулся Рыжий. Рубец на его лице быстро подживал и, хоть мешал улыбаться очень уж широко, явно не доставлял особых неудобств. – Жаль.

– Не думаю. Рикардо мог и узнать эту птицу.

– А он видел ее прежде? Ты ведь говорила, Рикардо объявился уже после гибели твоего нареченного, а Зоркий улетел именно тогда. Я ничего не перепутал?

– Нет, но ему могли и доложить, что у Саннежи имелся ловчий ястреб. Не у многих придворных были такие, да еще чтобы слушались хозяев навроде собак… Я не помню, говорила ли тебе, что на Зоркого никогда не надевали пут и клобука?

– Не говорила, – покачал он головой. – Вот так птица… И он в самом деле слушался хозяина?

– Во всяком случае, добычу отдавал беспрекословно. И сам не срывался за каким-нибудь воробьем, если был на руке у Саннежи. Волновался, бывало, но без приказа не взлетал. Саннежи взял его из гнезда птенцом, – добавила я зачем-то. – Зоркий вырос у него на ладони.

– Удивительно, что такой ястреб не доверяет людям. Обычно у вельмож есть сокольничьи…

– Зоркий приучен только к хозяину, – вздохнула я. – Да меня вот признал. Чужому он не дастся… Рыжий, слышишь?

– Похоже, это он, – улыбнулся он и, запрокинув голову, уставился в небо, хотя многое ли можно было различить сквозь кроны сосен? – А может, и не он, другой какой-то ястреб кружит… Видишь?

– Да, вижу. – Вглядевшись, и я высмотрела темную точку в вышине. – Если это Зоркий, то он и впрямь не теряет меня из виду.

– Погоди, попробую приманить… – Рыжий вытянул из-за пазухи уже знакомую мне свистульку, примерился и с силой дунул в нее.

На этот раз звук получился совсем иным, не как в тот раз, когда он давал о себе знать Яну и остальным. На песню жаворонка это по-прежнему не походило, а вот сойти за крик ястреба могло…

И сошло ведь! Раздался ответный клич, и вскоре Зоркий свалился с небес мне на руку (опять синяков наставил, не успела я обмотать предплечье хоть чем-нибудь!), раскрыл крылья, поймал равновесие, сложил их и замер, поглядывая по сторонам.

– Интересный у тебя манок, – сказал Маррис, придержав своего коня. Видно, слышал нашу беседу.

– Это не манок, – ответил тот, рассматривая ястреба. – Ты езжай, езжай, втроем на этой тропинке тесно.

Маррис мрачно покосился на него, но ослушаться не решился.

– Может, мы поладим, а, птица? – негромко проговорил Рыжий, глядя на Зоркого в упор. Мне показалось, смотрят они похоже – пристально, не мигая. – Командовать тобой я не смогу, да мне это и не нужно. Просто помоги немного нашей госпоже, а потом лети на все четыре стороны, куда крылья понесут. Сам ведь чуешь: неладно дело, некуда податься, заворачивает назад, хоть ты разбейся!

Зоркий протяжно крикнул и нахохлился, переступив на моей руке. Держать его, не скрою, было тяжело, весил ястреб порядочно.

– Ну же, Зоркий, – попросила я, посмотрев в круглые золотые глаза. – В память о твоем хозяине… ну? Помнишь, какого роскошного фазана ты нам добыл? Вся охота украсила шапки его перьями, кроме Саннежи – он до самого снега ходил с непокрытой головой. Ну так что ж, мне достались два самых красивых перышка…

Ястреб вдруг распахнул крылья – оперение вспыхнуло медью в лучах утреннего солнца – и тяжело перелетел на плечо Рыжего. Тот даже покачнулся в седле, не ожидал, видимо, что птица окажется настолько увесистой.

– Спасибо, друг пернатый, – серьезно сказал он, повернув голову к Зоркому. Клюв ястреба оказался в опасной близости от глаз Рыжего, но тот и не подумал отшатнуться, напротив, подставил щеку, и Зоркий неохотно потерся о нее клювом. – Спасибо… Потерпи уж. Скоро будешь свободен. Все мы будем свободны…

– О чем ты? – спросила я, когда Зоркий снова взмыл в небо.

– Ястреба успокаивал, – ответил он моими словами.

– Надо же, он пошел к тебе… Ни за что бы не поверила, если бы не увидела своими глазами!

– Не ко мне, хозяйка, – покачал головой Рыжий. – Он тебя послушал. Тебя он хорошо знает, тебя и единственного своего хозяина. Я-то ему вовсе не мил, но ты сказала – и он согласился.

– А по-моему, это ты сказал что-то такое… – прищурилась я.

– Ничего особенного, – покачал он головой и улыбнулся едва заметно. – Просто, говорю, меня ветер носит, ястреба тоже. Есть в нас что-то общее, как думаешь?

– Наверно, – кивнула я и добавила: – Он и рыжий, почти как ты. Вроде бы раньше был обычным, бурым таким, а теперь зазолотился. От возраста, что ли?

– Может, и так. Я в ловчих птицах не разбираюсь, у Деррика спроси, он-то уж точно должен знать, – посоветовал Рыжий. – Ну, едем. Отстали уже…

Море вновь показалось неожиданно: вот мы ехали узкой лощиной, свернули за утес, похожий на лошадиную голову, и оно открылось во всей красе – огромное, сверкающее, безмятежное…

– Ох ты, до чего же большая вода… – прошептала Медда, вцепившись в гриву своей лошадки и глядя на горизонт. – Конца-края не видать… И это по ней люди плавают в чужие страны?

– Не плавают, а ходят, сухопутная твоя душа, – ухмыльнулся Клешнявый и протянул руку морю, как старому знакомому. – Здравствуй, соленая водица, я уж думал, не свидимся, а все ж вернулся к тебе!

– Ну так ты тринадесятью волнами просоленный, сотней ветров просушенный, как же тебе не вернуться, – серьезно сказал Рыжий и первым спешился, подошел к линии прибоя, коснулся рукой воды. – Да, горька и солона водица, утопить кое-кого в самый раз сгодится!

На рукаве у него осталась морская пена.

– Нам вон к тому мысу, – сказал Клешнявый, приободрившись. – Да ты и сам знаешь, командир…

– Знать-то знаю, а веди лучше ты, это твоя вотчина, – серьезно ответил тот. – Тебе лесные дела не по душе, а мне морские. Не чувствую я воду, вот хоть убейся! Река, озеро – еще туда-сюда, а такая громадина…

– Боишься? – фыркнул Маррис.

– А если и так? – преспокойно сказал Рыжий. – Я человек сухопутный, всю жизнь на своих двоих или конских четырех, грести не обучен… А ты, поди-ка, высоты боишься? Скажешь, неправда?

– Опасаюсь, – сквозь зубы сказал тот.

– Ну вот. Всякий чего-то да страшится, что уж тут судить-рядить? Едем!

«А ведь Рыжий говорил, что служил на каком-то корабле», – припомнила я. Увы, возможности расспросить его пока не представлялось!

Нам пришлось снова подняться в холмы, и Клешнявый долго вел нас узкими долинами. Порой мне казалось, что мы забираем слишком уж в сторону от нужного места, но стоило присмотреться, и я поняла: шли мы по ручьям и мелким речкам, а они хоть и впадали в море, но порой петляли так, что чуть ли узлом не завязывались! Ну а напрямик бы короче не вышло: мешали обрывы и косогоры. Пешком по ним еще можно было пройти, но не с лошадьми… Тут бы паром пригодился, чтобы не делать такой крюк по берегу, но вот не построили переправу на этом мысу, что ж поделаешь!

– Вот и пришли, – сказал наконец Клешнявый, остановив наш отряд на очередном обрыве. – Вы здесь обождите, а я пешочком прогуляюсь до поселка, погляжу, все ли в порядке. Ян, пойдешь со мной?

– Пойдет, – вместо лесовика ответил Рыжий. – И давайте, поживее, не до темноты же нам тут торчать!

– До темноты – оно лучше, – заверил Клешнявый. – Спуститься тут не трудно, а дальше место открытое, так что сам понимаешь…

– Верно… Ну, тогда ждем тебя после заката, – кивнул тот, и наши спутники скрылись среди рыжих сосен.

В самом деле: не только стволы были золотисто-коричневыми, почти красными в лучах заходящего солнца, а и хвоя пожелтела и сильно осыпалась. Она, конечно, и так сыплется по осени и зимой, но не настолько, чтобы ветви сделались совсем голыми – их черные силуэты казались нарисованными на чистом, без единого облачка небе.

Ан нет, поняла я, подойдя к краю обрыва. Далеко над морем облака имелись, стелились кошачьими хвостами… кажется, так их называют моряки. Саннежи говорил, они больше похожи на ковыль в степи, но я там никогда не бывала, своими глазами не видала. Думала, когда-нибудь отправлюсь туда с ним вместе, но судьба распорядилась иначе. Саннежи ушел туда, в бескрайнее небо над морем… Помню, в тот вечер солнце вот так же садилось в редкие облака, заливая их кровавым закатным светом, горько пахло дымом, а холодный ветер нес соленые брызги… Верно, было холодно, я озябла на ветру, но мне казалось – это просто потому, что рядом больше не горит огонь Саннежи. Я думала, что уже никогда не отогреюсь…

– Ты не замерзла, хозяйка? – негромко спросил у меня за спиной Рыжий. Он подошел совсем близко, я ощущала его присутствие. – Это только кажется, что еще тепло, а просквозить может – будьте-нате. Не стой на ветру. Сырой он, морской, вот и…

– Я помню, что такое морской ветер, – улыбнулась я, но невольно обхватила себя руками за плечи.

Рыжий прав: не хватало еще простуду схватить как раз тогда, когда нужно начинать действовать! Хороша будет сопливая шонгорская тэшди – ведь под покрывалом даже нос не утрешь!

Он молча накинул на меня свою куртку и осторожно придержал за плечи, добавив:

– И так близко к краю тоже не подходи. Камни ненадежные, а лететь вниз хоть и не слишком высоко, но неприятно, шею свернуть легче легкого.

Я взглянула себе под ноги и невольно отступила назад, наткнувшись спиной на Рыжего, надежного, как скала.

– Я успел бы поймать, – сказал он.

– А если бы тебя не оказалось поблизости?

Он тяжело вздохнул, но промолчал. Потом сказал негромко:

– Что, на душе неспокойно?

Я молча кивнула.

– Так всегда бывает перед сложным делом, – произнес Рыжий и чуть сильнее сжал руки на моих плечах. – Думаешь да гадаешь, все ли предусмотрел, обо всем ли позаботился? Даже перед обычной дорогой – и то дюжину раз вьюки перетрясешь: не забыл ли чего, не прихватил ли лишнего, обузы какой-нибудь ненужной…

– Это ты так тонко намекаешь на Марриса? – Я чуть повернула голову, но лица его все равно не увидела, он был слишком высок.

– Ну да. Оставим его здесь, с Дерриком. Отсюда он далеко не убежит, присмотрят уж… Не нужен он нам, поверь, одни хлопоты!

– Да я не спорю. Ты командир, тебе решать… – Я хотела пожать плечами, но передумала: вышло бы, что я сбрасываю руки Рыжего, а делать этого мне не хотелось: с ним рядом было тепло и спокойно. И пускай даже это минутная слабость… – Хуже нет в готовые планы вписывать что-то неучтенное, верно? Или кого-то.

– Именно, – согласился он. – Ну не могу я ему места найти, куда ни воткни, торчит, как чирей на лбу! Тихо сидеть он не сумеет, непременно высунется, когда не нужно… Шонгори не знает, а изображать немого слугу вроде Яна не сдюжит, непременно сорвется! Да и признают его на раз-два хоть с бородой, хоть без…

– Довольно оправдываться. – Я накрыла его руку своей. – Уж сколько раз это обсудили! Ничего нового ты не выдумаешь, да я и так согласна, сказала ведь! Или ты хочешь, чтобы я приказала ему дожидаться у моря погоды?

– Лучше бы так, – серьезно ответил он, – не то, чую, драки не миновать. Знаешь, как жеребцы в табуне за место вожака бьются? Вот так и Маррис все норовит меня копытом дернуть… Покамест исподтишка, но он уж достаточно себя растравил, может попробовать и в открытую выступить.

– Ни за что не поверю, что ты боишься, – покачала я головой.

– Не боюсь. Один на один я с ним уж точно справлюсь, а я тут не один. Да только, хозяйка, случайности разные бывают, нехорошие в том числе. И особенно часто они приключаются аккурат накануне важного дела. Это вот, – судя по движению, он приподнял плечо к распоротой щеке, – еще ерунда, повезло мне, что рана чистой оказалась да что глаз уцелел. А почем мне знать, чем может меня Маррис хватануть? Оружие-то мы у него отобрали, даже нож – после того, как они с Клешнявым повздорили, – но у него ведь бритва имеется. Ей тоже, если умеючи, дел наделать проще простого!

– Да и в поселке подобрать какую-нибудь железяку он может, хоть бы и палку с ржавым гвоздем… – пробормотала я. – Ты прав, от случайности не убережешься, а если ты свалишься с горячкой или…

– Ну, договаривай, хозяйка, – негромко сказал Рыжий.

– Нет, не стану. – Я крепче сжала его руку. – Сам ведь остерегал: лучше лишнего не говорить. Морские ветры болтливые, как знать, куда слова унесут да кто их услышать может?

– Верно… – начал было он, но тут сильный порыв ветра ударил прямо в лицо, а какая-то сумасшедшая чайка с резким криком спикировала вниз. Ясно, что ее так напугало: следом золотой молнией ринулся Зоркий, только белые перья полетели во все стороны…

Я невольно отшатнулась, а Рыжий развернулся, закрывая меня собой от ветра.

– Случайности вроде этой, да? – выговорила я, развернувшись и оказавшись с ним лицом к лицу. – Этак бы я шарахнулась, стоя на краю, камешек из-под ноги вывернулся…

– Именно, – кивнул он и покосился через плечо на залитое кровавым огнем небо. – Идем вниз. Скоро уже Клешнявый с Яном должны вернуться.

– Погоди еще минуту, – попросила я. – Дай в себя прийти, а то у меня руки трясутся. Да и коленки подгибаются, хотя казалось бы – такая ерунда!

– Руки вроде не дрожат, а вот сердце колотится, – серьезно ответил Рыжий. – Это от неожиданности. Нечего бояться, я ведь с тобой…

– Со мной всегда кто-нибудь был рядом, – невпопад сказала я. – Сперва, пока я была совсем маленькой, мама и отец, затем… Саннежи. А потом я осталась совсем одна. Хуже этого ничего быть не может.

– Я знаю. Была б ты всегда одна, тебе не было б так худо. А когда все теряешь – вот тогда и наваливается…

– Да, – кивнула я и невольно прижалась лбом к его плечу, как тогда, в своих покоях, а Рыжий крепко обнял меня. От него сильно пахло дымом. – А еще говорят, знаешь: что имеешь – не хранишь, потерявши – плачешь. Это про меня сказано. У меня все было: ум и красота, и любящие родители, и… жених, и целое королевство в придачу! Я все получала, стоило лишь пожелать, и думала, что так и должно быть, ведь я принцесса! Думала, так будет всегда… А вышло…

– Ум остался при тебе, королевство тоже никуда не делось, надо только скинуть с трона самозванца, – пресерьезно ответил он.

– Но прочего-то не вернуть… – проговорила я. – Я помню, ты не велел бросаться словами, но я обменяла бы кое-что на… кое-что иное. Но это невозможно, я знаю.

– Мертвые не возвращаются, – кивнул Рыжий и, по-моему, осторожно коснулся щекой моих волос. – А если возвращаются, то… не приведи Создатель увидеть такое!

– А ты видел? – спросила я, припомнив слова лесного духа.

– Нет, только байки слышал, но мне и того хватило, у меня воображение богатое, любой бродячий сказочник позавидует. – Он вздохнул. – А история была такая: погибла у человека любимая собака. Под телегу угодила ну или возчик хребет кнутом перебил, это уж значения не имеет. Дети сильно горевали по этой пустолайке, любили они ее, глупая была, но ласковая и симпатичная… А человек возьми и расскажи об этом в трактире случайному собутыльнику, старичку какому-то. А тот его надоумил: сказал, надо собаку похоронить в лесу, есть там особенное место… Человек так и сделал: сходил ночью, куда сказано было, закопал пса да и домой побежал, ног под собой не чуя с перепугу, так в лесу страшно было!

– А дальше что? – Я подняла голову, чтобы заглянуть Рыжему в лицо.

– Наутро пес вернулся домой, – ответил он. – Весь в земле, ободранный, хромой – телегой-то его по дороге проволокло, по ухабам-буеракам, – и странный какой-то. Сколько его ни отмывали, все равно от него пахло землей и лесной прелью. И вел он себя не как прежде, брехать перестал… Словом, понял тот человек, что сотворил непотребное, но поделать ничего не мог. В конце концов он таки избавился от жуткой псины, уж не помню как… Порубил топором и сжег, кажется, а останки вывез в море и утопил. И то чудовище его чуть не сожрало.

– Ну и ужасы ты рассказываешь на ночь глядя! – невольно вздрогнула я, а Рыжий прижал меня к себе еще крепче и сказал негромко:

– Это еще не ужас, так, деревенская байка. Прошло время, и у соседа этого человека тяжело заболела и умерла любимая жена, а следом и ребенок. Сказать, что было дальше?

– Не надо, я догадалась, – меня снова передернуло.

– Думаю, не обо всем, – шепнул Рыжий. – Эти, вернувшиеся, тащили за собой одного за другим. Сперва родных. Потом друзей и знакомых… И так до тех пор, пока во всей деревне не осталось обычных людей. Говорят, они и по сию пору там… обитают. Ждут, не заглянет ли какой-нибудь путник к ним на огонек…

– Хватит, право! – воскликнула я. – Тебе и впрямь нужно сказки рассказывать, только не на ночь, не то дети, а то и взрослые с перепугу уснуть не смогут. А уснут, так им кошмары привидятся!

– Ну вот, зато ты успокоилась и перестала себя жалеть, – как ни в чем не бывало сказал Рыжий и ухмыльнулся. – Оно, конечно, иногда тоже не лишне, но вот прямо сейчас это не ко времени.

– Ты прав, – вздохнула я, не торопясь, однако, отстраняться. – Времени на то, чтобы горевать об утраченном, у меня было предостаточно. И еще будет. А пока нужно думать о деле.

– Это уже совсем другой разговор, – кивнул он и вдруг насторожился, прислушиваясь. – Идем, хозяйка, наши парни вернулись. Сегодня, надеюсь, будем ночевать под крышей!

– Это было бы чудесно, – искренне ответила я и отдала ему куртку. Сразу стало зябко.

– Держись крепче, – сказал Рыжий, подав мне руку. – Темновато уже, а тропка так себе…

Сам он, по-моему, в сумерках видел не хуже кота, даже не споткнулся ни разу, и вскоре мы подошли к лагерю.

– Порядок, командир, – сказал Клешнявый, завидев Рыжего. – Можно идти. Чужих в округе нет, все тихо. Переночуем, отдохнем, а следующим вечерком за нами баркас придет. Я капитана хорошо знаю, доставит куда надо, под бережком проскользнет так, что и чайка не заметит! А там уж шонгорский «Ястреб» поджидает, ночью на него переберемся, уйдем подальше, а к полудню объявимся, будто в гости явились…

Я невольно взглянула на Рыжего, но тот то ли не обратил внимания на название корабля, то ли сделал вид, будто не заметил.

– Прекрасно, – сказал он. – Тогда выходим, что время тянуть?

– Давай, давай, не кряхти, – весело сказал Клешнявый, помогая Медде взгромоздиться на лошадь. – Там уж бабы воды нагрели, для госпожи-то после долгой дороги, может, и тебе перепадет. Хотя на тебя вдвое больше нужно, ишь, какую красоту отрастила!..

– А ты не лапай, не лапай за красоту-то! – ответила мельничиха с достоинством. – Без тебя желающих хватает. И вообще, я сговоренная невеста, так что не замай, ясно?

– Уж и пошутить нельзя, – фыркнул тот и пошел вперед показывать дорогу, приговаривая: – Да и остальным, того, ополоснуться не помешает, потому как от шонгорского тэша после морского перехода костром и лошадьми нести ну никак не может! От него вообще ничем вонять не должно, они ж чистюли, каких поискать… Духами будешь благоухать, Рыжий! На корабле точно найдутся!

– Переживу, – серьезно ответил тот и послал коня вперед.

Поселок не показался мне хоть чем-нибудь примечательным, их полным-полно по всему побережью. Точно такие же, как и везде, крепкие приземистые дома, способные выдержать зимние шторма, лодки на берегу, сети, расставленные на просушку… Ну в самом деле, неужто бы местные пиратский флаг подняли, чтобы дать всем и каждому понять, какой люд тут обитает или бывает по делу?

Вблизи становилось заметно, однако, что обустроен поселок грамотно, окружить его с ходу не выйдет, взять с моря – тоже: похоже, отмель уходила далеко, так что крупный корабль не подойдет, а с небольшим судном или с лодками тут совладают. Имелись здесь, сказал Ян, и потайные тропы, по которым, случись что, домочадцы морских добытчиков живо уходили в горы, во вполне обустроенные пещеры, где тоже можно было подолгу отсиживаться даже и по зимнему времени и где, вдобавок, устраивали схроны. Имелась договоренность и с пастухами с верхних пастбищ: в случае вовсе уж сильной нужды женщин и детей можно было попрятать в овчарнях, которых там хватало. Окот-то у овец начинался рано по весне, а чем гнать их вниз, удобнее было укрыть маток с ягнятами в старых-престарых сооружениях из дикого камня, невесть кем и когда построенных… Опять же, береговые жители охотно покупали баранину и сыр либо меняли на свежую рыбу. Так и жили годами бок о бок…

И, должна сказать, жили не бедно. Стоило нам явиться, на стол живо выставили рыбу жареную, вареную, копченую и соленую, густой суп из водорослей и моллюсков, рассыпчатую кашу, дичь и ту самую баранину, овечий и козий сыр, свежий хлеб и даже кое-какую выпивку.

– Чем богаты, – прогудел старейшина, мощный кряжистый старик с роскошными белоснежными усами, свисавшими едва ли не до груди. – Не побрезгуйте угощением!

Клешнявый шепотом поведал, что когда-то тот был пастухом (это они носят такие усищи), но потом влюбился в девушку с побережья, сменил посох на рулевое весло и немало преуспел…

– Благодарствуем, – учтиво отозвался Рыжий, я кивнула, и наш маленький отряд, которому порядком опостылел подножный корм и сухари с солониной, набросился на еду.

Напиваться наш предводитель запретил настрого, поэтому пришлось мужчинам удовольствоваться кружкой-другой пива, ну а я рискнула попробовать местное ягодное вино и нашла его очень душистым и приятным на вкус, не хуже заморского, виноградного.

И я уж молчу о блаженстве, которое испытала, окунувшись в лохань с горячей водой! Мыться пришлось сидя, это все же была не громадная ванна во дворце, которую наполняло полтора десятка слуг и в которой в раннем детстве я училась плавать и играла с Аделин в кораблики… Однако после дороги, в которой и белье-то сменить – задача не из простых, это было просто изумительно!

Одежду мою забрали стирать, клятвенно пообещав высушить к утру, а пока я довольствовалась новым платьем какой-то из внучек старейшины.

Медда, тоже отмывшись, щеголяла роскошными каштановыми кудрями до пояса – в дороге она туго заплетала косу и убирала ее под замысловато повязанный платок, как принято в наших местах, чтобы не цеплялась за ветки, а теперь вот показалась во всей красе.

Должна сказать, если бы мельничиху приодеть, она затмила бы не одну знатную даму! Имелась в ней этакая тяжеловесная грация, а уж чувству собственного достоинства, с которым вела себя Медда, позавидовала бы и герцогиня! Уверена, у нее не было бы отбоя от кавалеров, невзирая даже на солидную комплекцию… а может, как раз благодаря ей, многие мужчины предпочитают дам в теле, а не худышек, которых и ухватить не за что!

– Госпожа, – постучал в дверь Клешнявый. – Я вам тут одну тетку привел, которая знает, как шонгорские тряпки на себя правильно наматывать. Ну и там… прочее всякое: как глаза малевать, какие цацки надевать… Пустите?

– Конечно, – отозвалась я. – А кто она такая? Откуда взялась?

– А! – словоохотливо сказал он. – Леата здешняя. Ну, не совсем, родилась она восточнее. Ее когда-то шонгори прихватили… озоровали они тут в те времена. Ну вот, поймали да продали у себя там… Она служанкой была у знатной дамы, так что разобралась, что да как, не извольте сомневаться!

– А как она снова здесь оказалась? – удивилась я. – Сбежала?

– Да нет, зачем… просто старовата стала по тамошним меркам, ее и продали снова. Сперва в домоправительницы, а потом ее… гхм… хозяин веселого дома из здешних купил, – объяснил Клешнявый. – Потому как настоящих шонгори поди найди, а поразвлечься с заморскими красавицами охотников много… Ну вот, он подбирал более-менее подходящих девиц, а там уж… Здесь подкрасили, тут подмазали, в покрывало завернули, золочеными подвесками трясти обучили – и готово дело. Очень Леата ему ко двору пришлась. Ну так она тоже не дура, давно уж выкупилась и теперь управляющей там служит…

– И как же ты ее сюда заманил?

– Не я, а командир, – ответил он. – Разве он не говорил? Ну да поди упомни обо всем… Так пустите ее?

– Пущу, – сказала я, – только прежде позови Рыжего. Мне ему кое-что сказать нужно.

– Ага, сей момент!

Рыжий не заставил себя ждать, пришел так скоро, словно за дверью поджидал, когда я его позову.

– Что такое? – весело спросил он. От него не пахло ни вином, ни пивом, и, вспомнила я, за ужином он пил только воду.

– Да вот… – произнесла я, впуская его в комнату. Тут и без того было тесно, а уж когда ко внушительной Медде добавился высоченный широкоплечий Рыжий, стало вовсе не повернуться. – Клешнявый говорит, тут есть какая-то женщина, которая разбирается в одежде шонгори.

– Имеется такая, зовется Леатой, – кивнул он.

– А еще он сказал, это ты ее нашел. Когда же ты успел? План ты изложил мне уже на том заброшенном постоялом дворе, и мне показалось, будто ты сочинил его на ходу!

– Неужто я похож на человека настолько недальновидного? – широко улыбнулся он. – Не ищи подвоха, хозяйка, план я придумал давно, еще когда только начал собирать верных людей. Сама знаешь, как это бывает: слово за слово, от Клешнявого узнал о корабле, сообразил, что лучше и придумать нельзя, а там уж через десятые руки вызнал о такой вот тетушке… Потому как тряпки-то да побрякушки найти – дело нехитрое, а вот правильно их нацепить… Пока я за тобой ездил, уже и Леату привезли. Заплатить пришлось, конечно, немало, но она того стоит, поверь…

– Не лжешь? – негромко спросила я, глядя на него снизу вверх.

– А зачем бы мне это? Я, хозяйка, на волю случая полагаться не привык, – покачал он головой, и его чистые, еще влажные волосы тускло блеснули медью в свете свечей.

Было, должно быть, у здешних хозяек работы – столько воды натаскать да нагреть, считай, на всю нашу компанию!

– Извини… я почему-то решила, что ты придумал план на ходу. А теперь вспомнила. – Я невольно улыбнулась: – Ты же сказал, что договаривался с Клешнявым, от него и узнал о корабле, а там уж…

– Ничего, – серьезно ответил Рыжий. – Как тут принято говорить: доверяй, но проверяй. Я тоже хорош, сегодня одно сказал, завтра другое, а головой-то своей дубовой и не подумал, что ты всех моих ходов-выходов и связок-завязок знать не знаешь!

– Медной.

– А?

– У тебя не дубовая голова, а медная, – улыбнулась я. – Зазвенит, если стукнуть?

– Давай уж не будем проверять… – проворчал он. – Кстати, у Леаты и травы той предостаточно, она всеми этими красками-притирками запаслась, так что заодно и меня выкрасит! Ну что, звать ее? Час-то уже поздний, познакомиться успеете, а остальным с утра займетесь. Все едино нужно немного передохнуть, да и баркас только к вечеру подойдет…

– Зови, конечно, – кивнула я. – И, Рыжий…

– Не извиняйся, – серьезно сказал он. – Не надо. Я понимаю, ты отовсюду ждешь подвоха. И правильно делаешь. Но от меня – не жди.

«Чем докажешь?» – хотела я спросить, но не успела: он уже вышел и притворил за собою дверь.

– Госпожа, Рыжий не темнит, мне-то уж поверьте, – подала голос Медда. – Вернее, не так: темнить он мастак, но тебе врать не станет. Не спрашивай даже, почему я так решила, вот вижу – и все тут!

– Говорят, мельники умеют всякое-разное, – припомнила я.

– Батюшка мой сны хорошо растолковывал, – кивнула она, причесываясь. Просохнув, ее кудри распушились пышным облаком, но Медда безжалостно увязывала эту красоту в тугую косу. – Травы знал, опять же, и меня научил чему-ничему.

– В самом деле? А скажи, – я присела на лавку, подобрав ноги, а то по полу тянуло холодом, – к чему снится прежняя любовь?

– Прежняя – это какая? Которую ты сама разлюбила-покинула или наоборот? – обстоятельно спросила Медда.

– Не разлюбила, – покачала я головой. – Ни он меня, ни я его. Он умер.

– А что во сне видишь? – сощурила она темные глаза.

– То, что было когда-то. Как мы едем куда-то вместе, разговариваем… смеемся…

– За собой-то не зовет?

– Не припоминаю такого, – покачала я головой. – Просто… словно в прошлое попадаю, когда он еще был жив, а я и думать не думала, что все вот так обернется. Но я всегда помню, что его больше нет.

– Тогда это и ни к добру, и ни к худу, – изрекла Медда. – Просто наяву, госпожа, ты себе о нем думать накрепко запретила, а когда спишь – память прорывается, как ручей по весне через запруду. А раз дурного не видишь, значит, счастлива была.

– Да. Это верно. Была… – Я отвернулась, и тут очень кстати постучали в дверь. – Входите!

На пороге оказалась невысокая полненькая женщина лет этак пятидесяти, а может, и побольше. А может, и поменьше, я бы не взялась сказать наверняка.

На лице ее, румяном, загорелом, почти не было морщин, а те, что были, собирались в уголках глаз, когда она улыбалась. Волосы ее были черны как смоль, но что-то подсказывало мне, будто виной тому не природа, а вездесущая травяная краска.

Леата оказалась вовсе не красавицей, однако на редкость обаятельной и деловитой особой.

– Ох, хороши! – сказала она, назвавшись, и встала, уперев руки в бока. – Сегодня уж поздно, да и темновато здесь, а поутру я уж научу вас наряжаться да краситься… Ничего сложного в этом нет, надо только запомнить, кому что разрешено да положено!

– Об этом можешь и сейчас рассказать, – обронила я.

– Да лучше уж сразу показывать, госпожа, – серьезно ответила она. – На словах я толком не объясню, как положено служанке покрывало накидывать, а как тэшди! Ну да ты-то быстро разберешься, чай, не в деревне росла, а вот эта красавица… – Леата оглядела Медду. – Ничего, и не таким втолковывала…

– Я тоже, знаешь ли, не в лесной берлоге воспитывалась, – с достоинством ответила та. – Ржаную муку от пшеничной с первого взгляда отличаю, неужто тряпки перепутаю?

– И то верно, – покладисто сказала Леата и клубочком прокатилась по комнате из угла в угол. – То хорошо, что обе вы темноволосые и темноглазые, возиться не придется. А что у госпожи кожа белая да нежная, так и еще лучше – сразу видно: из знатного рода, на солнце не бывала, в поле не работала…

Я невольно улыбнулась. Когда-то и у меня лицо было загорелым и обветренным – шутка ли, столько времени проводить на вольном воздухе! Даже после ранения, когда я перестала прятаться от людей (вернее, Саннежи вытащил меня из моей раковины), я по-прежнему любила промчаться верхом, и смотрит кто или нет, не обращала внимания. Только при дворе я закрывалась вуалью, а среди егерей и прочих сопровождающих не было никого, кто стал бы указывать на меня пальцами… Однако несколько лет заточения в поместье сделали свое дело: загар совсем сошел и даже побелевшие шрамы сделались не так заметны на светлой коже.

– Глаза подкрашивать я вас завтра научу, на хорошем свету, – повторила Леата. – А то сейчас сама не разберу, синюю краску возьму или зеленую! Волосы, сказала уже, в самый раз: хоть их и не увидят под покрывалом, но мало ли? А вот брови, особенно тебе, – кивнула она Медде, – надо будет подрисовать. У госпожи они тонкие, дугами, только вот на переносице свести – и довольно, а тебе погуще намажем, а то редковаты и коротковаты. У шонгори, – пояснила Леата, – считается, что у красавицы брови непременно срастаться должны. А уж если у нее усики есть… – Она выразительно причмокнула.

– Усики?! – не поверила я своим ушам.

– А то как же! – хихикнула Леата.

– Но их же все равно не видно!

– Ну так кавалеры воображают ведь, как откинут покрывало, а там уста алые да… – Она ногтем большого пальца важно разгладила воображаемые усы, как мальчишка-подросток, и прыснула со смеху. – Поди их пойми! Наши дамы все стараются вывести пушок-то этот, а там иное в чести…

– Так вот откуда сказки, в которых красавица-шонгори прикидывалась юношей и следовала за своим возлюбленным в военный поход! – улыбнулась я. – Если фигурой она может сойти за юношу, да еще и усики имеются…

– В их-то одеяниях парнем прикинуться не сложно, – заверила Леата. – Завтра увидите! А теперь пойду я, госпожа, мне еще Рыжему гриву красить… Жаль, корабль шонгорский попался! Были б это доргори, проще бы вышло!

– Это почему же?

– Так у них рыжих – тьма! – просветила она. – И вельможи непременно бороды отращивают до пупа, да еще красят их, завивают и всячески умащают, чтоб красной медью сверкали… Пойду, в самом деле, должно быть, там уже чайник закипел, запарю траву да вымажу его лохмы, авось схватится до утра-то…

Леата ушла, а я сказала:

– Давай-ка в самом деле спать укладываться.

Медда молча кивнула.

Нам с нею постелили в одной комнате, мне – на кровати, ей – на широкой лавке. По размерам, конечно, лавка подошла бы мне больше, но предлагать поменяться я не стала. Во-первых, Медда не согласилась бы, а то и оскорбилась, а во-вторых… Во-вторых, я не думала, что лавка окажется мягче этой кровати!

Я долго лежала без сна: было душновато, а окошко не выставишь, с моря тянуло холодом, этак вмиг выстудишь комнату… Да еще и мысли не давали покоя: завтрашним вечером баркас должен был подобрать нас за отмелью и переправить на «Ястреб». А потом… Что будет потом, я даже представить не могла. Мне только грезилось: я стою напротив Рикардо с верным топориком в руке и уже замахиваюсь, чтобы раскроить ему череп, но Аделин бросается под удар, заслоняя мужа, я отдергиваю руку… и что-то горячее входит в спину напротив сердца…

– Что такое, госпожа? – услышала я шепот Медды, и кровать жалобно скрипнула, когда мельничиха взгромоздилась на нее, бесцеремонно сгребла меня в охапку и принялась укачивать, как малого ребенка. – Дурной сон привиделся? Опять тот, прежний, приходил?

– Нет, – покачала я головой. – С ним дурных снов не бывает. А это так… Рикардо. Снилось, что я готова уже его убить, но сестра кинулась под топор. Я промешкала, а кто-то… – Тут я помолчала и добавила: – Кто-то убил меня.

– Это все от тревоги, госпожа, от тревоги и духоты, – заявила Медда и встала. – Ну-ка, укутайся как следует… Батюшка мой, гладкой ему дороги, всегда говаривал, что, если в доме душно, в голове мутится. Сквозняков не надобно, но вздохнуть тоже нужно. Наш-то дом с умом выстроен, хоть как печку топи, не угоришь! А тут, в тесноте, да после того, как несколько дней в лесу ночевали… – продолжала она. – Там хоть и гарью несет, а все посвежее будет! И Рыжий говорил, мол, хозяйка вольный воздух любит, окна настежь распахивает…

Холодный влажный ветерок коснулся моего лица, и я невольно вздрогнула. Однако дышать стало легче, а еще Медда устроилась рядом, накинув сверху свое одеяло, и завела какую-то заунывную колыбельную без слов.

Под это мерное гудение я и уснула, и проснулась поутру хоть и не в самом лучшем расположении духа, но хоть не с больной головой.

Медды рядом уже не было, но она вскоре появилась, принесла мне завтрак и доложила, что Леата готова взяться за наше обучение, но только она не в духе, потому как Рыжего, хоть ты тресни, никакая краска не берет!

– Я не нарочно, клянусь! – услышала я, когда вышла за порог размяться и подышать свежим воздухом. – Ты же сама все сделала, ведь не могла ошибиться?

– Не могла! – вторила Рыжему Леата. – Но только ты должен быть чернее ворона, а стал… стал…

– Бурым, – заключил он. – Давай еще разок, может, поверх лучше покрасится?

– Сам теперь, – буркнула она. – Мне нужно идти к госпоже, там забот на целый день, а ты и так справишься, не безрукий!

– Иди, иди…

Рыжий встряхнул гривой, еще вчера огненной, а теперь и в самом деле какой-то неопределенно-бурой. На каштановый этот цвет не тянул, увы, и до черного ему было как до Шонгори пешком, причем по дну морскому…

Он увидел меня и махнул рукой. Я кивнула и вернулась в дом: Леата уже ждала на пороге, нагруженная ворохом тряпья.

– Идем, госпожа, – зачастила она. – Сейчас я все расскажу, покажу и дам самим попробовать… Начнем с Медды. Раз она твоя хан-хадэ, то одеваться ей надо дорого, нарядно, но так, чтобы видно было: она просто невольница. Она может надеть покрывало ярче твоего… а ты будешь в черном или темно-синем, госпожа. Словом, украшения ей положены самые простые…

– А мне – наоборот? – с интересом спросила я и забралась на кровать с ногами, чтобы не мешать – места тут было немного. – Покрывало простое, но побрякушки ценой в корабль?

– Именно так! – воздела толстенький пальчик Леата. – Да не абы какие, позолоченными погремушками и продажная девица обвеситься может, а… мм-м… настоящими! Ну да этого добра у Рыжего хватает…

– А не признает кто-нибудь украшения?

– Кто? Шонгори при дворе сейчас нет, Рыжий проверил, – словоохотливо ответила она, – иначе бы не сунулся, они чужака вмиг опознают. Не любят они почему-то нынешнего короля, вот напасть… А уж где и как те драгоценности добыты, кто же скажет?

– Ты, вижу, его хорошо знаешь, – пробурчала Медда, раздетая до нижней рубашки.

– Доводилось встречать, – хмыкнула Леата и подала ей необъятные расшитые шаровары. – Давай-ка, надевай! А ты, госпожа, гляди да запоминай, сколько чего на себя шонгори напяливают…

– Не сложнее, чем корсет зашнуровать, – сказала я, когда Медда совладала с шароварами, парой нижних платьев, верхним одеянием и начала борьбу с покрывалом.

– Гляди, накидываешь вот так, этот край должен быть длиннее вдвое… теперь захлестывай… вот, получилось! – поучала Леата. – Теперь длинный конец скручиваешь вот этак, обматываешь вокруг головы… Бери верхнее покрывало, научу, как его закрепить, чтобы не соскользнуло.

– Я предлагала зашивать наживую, – невольно улыбнулась я.

– Дельно, – согласилась она. – С непривычки лучше так и поступить. Правда, нас, служанок, больно били, если обнаруживали такое непотребство! Но вас-то раздевать вряд ли станут, так что для верности можно и прихватить несколькими стежками… Ну вот! Гляди, госпожа, как тебе хан-хадэ?

– Хороша, – искренне сказала я и спрыгнула на пол. – Моя очередь?

– Конечно. Только с покрывалом не спеши, тебе его совсем иначе надевать нужно, – предостерегла Леата. – Ну да научишься, ничего сложного в этом нет.

Получилось как подобает у меня только с третьего раза: у этих треклятых шонгори каждая складка, каждый виток длинного куска материи что-то да обозначали, и, если я не хотела провалиться при первом же появлении на люди, нужно было запомнить правила… Впрочем, у наших придворных дам мушка на правой щеке означает вовсе не то же самое, что мушка на левом виске или в углу рта. Думаю, шонгори так же страдают, пытаясь распознать эти загадочные знаки, а уж язык веера, допускаю, и вовсе приводит их в замешательство!

– Вот теперь хорошо. – Отступив на шаг, Леата оглядела нас с головы до ног, поправила складку покрывала у меня, одернула платье на Медде и потерла руки. – А теперь присаживайтесь, научу глаза подрисовывать… Ну, сами понимаете, раз на виду у шонгори только глаза, то должны они быть большими, яркими и оч-чень выразительными! Медда, не вертись… А ты, госпожа, смотри и запоминай!

Медда, с густо начерненными бровями, с выкрашенным в ярко-синий цвет веками и линией ресниц, подрисованной аж до висков, уже ничем не напоминала скромную мельничиху.

Со мной Леата проделала примерно то же самое, только краску для век взяла не такую насыщенную да глаза подвела аккуратнее и тоньше.

– Сумеешь повторить, госпожа? – спросила она.

– Сумею, пожалуй, если потренируюсь, – кивнула я, разглядывая себя в тусклом зеркальце, которое подсунула мне Леата. – Но у нас остались еще драгоценности, не так ли?

– Остались! На корабле они остались, – проворчала она. – И платья праздничные тоже… Ох, ведь наделаете вы ошибок, как пить дать! Придется с вами отправляться… А, оно и к лучшему, чем по берегу тянуться несколько дней, морем я до столицы всяко быстрее доберусь… Возьмешь с собой, госпожа?

– Конечно, – улыбнулась я.

Деятельная Леата мне нравилась, а что она управляет веселым домом… пустяки, право слово! У меня и так команда как на подбор: бродяга, контрабандист, бывший пират…

– Это хорошо! – потерла она пухлые ручки. – Надо еще вам показать, как ходить правильно, а на палубе оно лучше всего выйдет, качает сильно, вот и приспособитесь… хм-хм… правильно себя держать да бедрами колыхать. Главное, запомните: показать кончик туфельки – это ужас до чего неприлично, это, считай, приглашение мужчине задрать вам подолы повыше! С руками то же самое… перчатки не забывай, госпожа. Знатные шонгори всегда их носят, а уж тэшди – непременно! Служанке можно и обойтись, но если и у нее руки будут закрыты, это еще больше почета господам: мол, даже слуги у них не утруждаются! Ясно?

– Пока да, – кивнула я. – А кольца-браслеты надевают поверх перчаток?

– Именно так, – кивнула Леата. – Ну… за столом тебе, госпожа, сидеть не придется, разве что в сторонке. У шонгори не принято, чтобы жены вместе с мужчинами трапезничали. Подавать на стол – на то рабыни есть, а дар-мори и эр-мори едят на своей половине. Да и все равно – при чужом мужчине покрывало поднимать нельзя!

– Вот и славно, – кивнула я, потому как о застольном этикете шонгори знала не так уж много, как-то не было нужды выяснять все тонкости.

– Да… самое большее – ягодку какую-нибудь под покрывало сунуть можно, – продолжала Леата, – если супруг дозволит. А вот водички попить – это изволь выйти, да не одна, а со служанкой… а лучше двумя. Еще через соломинку можно.

– Я уже поняла, – улыбнулась я. – Тебе лучше побыть с нами, не то мы непременно упустим какую-нибудь мелочь, а они всего важнее, как Рыжий говорит!

– Вот и прекрасно, госпожа, – довольно сказала она. – Оплата… видно будет. Пока довольно, а там уж поглядим, сколько времени это займет. Я свое дело знаю, помочь готова, но не в ущерб ремеслу. С другой стороны, от ремесла нынче сплошной убыток, потому как…

– О чем ты?

– Король нынешний веселые дома ой как не любит, – сообщила Леата, присев на минутку. – Почему – никто не знает, но… Прежде мы спокойно жили, платили сколько потребно и уж без клиентов не сидели. А теперь проверки что ни день: то девиц больше, чем в прошлогодней грамоте указано, то меньше, то три белобрысые вместо двух… а что это одна волосы вытравила, не объяснишь. Словом, то одно не так, то другое, и за каждый чих изволь штраф уплатить! А уж если кто пожалуется, вовсе пиши пропало. Так два дома уже разорились в прошлом году, я чуть не половину их девиц к себе забрала, прислугой для начала, не пропадать же им… – Она перевела дыхание. – Сама понимаешь, госпожа, в веселые дома не от хорошей жизни идут. Кого нужда заставила, кого продали, кого обманули. Но я-то помню, каково это, так что выкупиться у меня девицы могут, мешать не стану. Еще и место найти помогу, я ж их знаю как облупленных: какая на руку нечиста, какая забывчива, какая к чему способна…

– И частенько у вас выкупаются? – подала вдруг голос Медда.

– Случается, – пожала плечами Леата. – Но раз на раз не приходится. Одна копила-копила, откупилась, ушла… через год – здрасьте-пожалуйста, снова она на пороге! Привыкла настолько, что не может иначе жить… А возраст уже не тот, чтоб работать-то… Ну, взяла ее помощницей, сейчас она за другим домом досматривает, к делу способная оказалась, такими разбрасываться не след, – добавила она. – Опять же, с малолетства в нашем деле, изнутри его знает, девиц и клиентов насквозь видит… Вот состарюсь я, она меня заменит! А к другой морячок повадился, вроде Клешнявого, только совсем доходящий – еле-еле деньжат наскребал раз в три месяца, чтоб свою ненаглядную увидеть. А ей без него тоже невмоготу, сидит, в окошко глядит, не идет ли, да ревмя ревет. Ну… махнула рукой, отпустила ее за так, все равно проку никакого.

– И что вышло? – с интересом спросила я.

– Да ничего особенного. Он с корабля в рыбачью артель ушел, она дома с малышней возится. Непременно раз в неделю корзину свежей рыбы нам приносят, – усмехнулась Леата. – Тому уж скоро десять лет, их старший сын рыбу-то таскает. Давно откупились, считай, ан поди ж ты…

– Тяжелое ремесло, – сказала Медда, подумав.

– У тебя тоже не из легких. И ты сама сказала, что ржаную муку от пшеничной с одного взгляда отличаешь. Так и я с девицами: сразу видать, какая на простой хлеб годится, какая на праздничный пирог, а какую лучше сразу выкинуть, чтобы квашню не испортить. Ну да что-то мы отвлеклись! – спохватилась Леата. – Давайте-ка про то, что женщинам у шонгори делать запрещено…

К концу дня Медда усвоила, а я освежила в памяти, что женщинам у шонгори запрещено практически все, особенно если это знатные дамы. Служанкам, само собой, положено было готовить, стирать, убирать, шить, прясть и ткать, пасти скот… и ублажать господ, конечно же. Женщины рангом повыше развлекались рукоделием, чтением и беседами… и ублажением господ. За детьми опять же досматривали служанки.

Клянусь, я умерла бы от безделья, угоди я в такой курятник!

Правда, добавила Леата, вдобавок эти дамы обожали интриги (не иначе от скуки), и уж тут нужно было держать ухо востро: в ход шел и яд, и оговоры, и заговоры, и даже колдовство, а на какие хитрости пускались женщины, чтобы уговориться с кем-то со стороны, даже в сказке не описать!

Тут я покосилась на топорик, а Рыжий, слушавший нашу беседу – это происходило уже на палубе «Ястреба», вышедшего в открытое море, – захохотал.

– Хозяйка живо вырубила бы этот цветничок под корень! – проговорил он сквозь смех. – Тьфу, женщина, что ты творишь?!

А это Леата накинула ему на голову длинный кусок материи и велела:

– Чем гоготать как гусак, лучше попробуй накрутить тюрбан, как тэш, а не как распоследний козопас! А пока стараешься, слушай меня да запоминай…

– Слушаю, слушаю и повинуюсь… – Рыжий подумал и принялся сноровисто обматывать голову, так и оставшуюся темно-бурой, серебристо-голубой тканью.

– В экипаж… вы же в столице наймете экипаж, не на носилках поедете? – уточнила Леата. – Так вот, мужчина садится первым, слуга ему помогает. Ян? Слышал?

Лесовик молча кивнул. Он сидел у борта и разглядывал волны. Кажется, его мутило, и немудрено: он впервые оказался в море, да не у берега…

– Помогает, держит плащ, потом залезает сам, – продолжала она. – И только следом садится тэшди. И упаси тебя Создатель, Рыжий, подать ей руку! Ей поможет служанка, а потом вскарабкается сама. И сядет, как и Ян, у ног госпожи! И вам еще надо научиться проделывать все это так, – добавила Леата, – чтобы никто даже кончика туфельки госпожи не увидел!

– Я ее подниму да поставлю в экипаж, – прогудела Медда. Она пыталась накрасить себе глаза, как это делала Леата, но на колышущейся палубе проделать это было не так-то просто.

– Пропадете вы без меня, как есть пропадете… – Та горестно сложила руки у пышной груди.

– Ну так оставайся, – ухмыльнулся Рыжий и повернулся в профиль. – Ну что, тетушка Леата, годится?

– Сам тэшавар лучше не намотает, – проворчала она.

– Ты хотела сказать: главный постельничий тэшавара? – еще шире улыбнулся он. Шрам его уже не беспокоил. – Благодарю за комплимент! Так ты будешь с нами, а? Я и половины не запомнил из того, что ты наболтала, вдруг потребуется освежить знания?

– Мы заплатим, как ты и говорила, – правильно истолковала я его взгляд. – Что тебе стоит изобразить еще одну служанку? Ты всегда сможешь подсказать, что нам с Меддой делать, ты знаешь язык и обычаи… И ты сама говорила, что могла бы отправиться с нами!

– Ну хорошо, уговорили! – фыркнула Леата. – Хоть при дворе побываю на старости лет… А то августейшие особы ко мне наведывались, бывало дело, а чтоб сама я к ним – такого не случалось!

– Это кто же тебе визиты наносил? – сощурился вдруг Рыжий.

– Его величество, не нынешний, а батюшка госпожи, – серьезно ответила она. – Уже после того, как ее величество скончалась. Бывал, да, нечасто, но бывал. И больше поговорить любил, чем того-этого…

– А о чем? – спросила я.

– Ну, о чем обычно толкуют мужики в возрасте? – Леата вздохнула. – Жена померла, а вдругорядь жениться он не хотел, шибко ее любил. Ее и лапочек-дочек, особенно старшую, наследницу. Сына-то ему Создатель не дал, ну так… Скорее бы, говаривал, выросла дочка, замужем будет как за каменной стеной. Уж такой жених у нее славный, жизнь за нее готов отдать, и он ей по нраву, все время вместе…

Я отвернулась к борту, совсем как Ян. Рыжий в два шага миновал разделяющее нас пространство и взял меня за плечи, а я обеими руками схватилась за его ладонь. Так было не настолько больно.

– Но ты сказала – «особы», – негромко произнес он. – Кто еще у тебя бывал?

– Да те же шонгорские тэши, они же, считай, через одного родня тэшавару. А однажды… – тут Леата помолчала, – Рикардо все-таки случился. Тогда еще принц. После него девица чуть в петлю не полезла… И не потому, что он калека, и не таких принимали. Был у одной завсегдатай – капитан с боевого корабля, отставной. Без руки, без ноги, весь в рубцах, одноглазый вдобавок… ничего, лучшим гостем его почитала. Правда, – добавила она справедливости ради, – весь дом подскакивал от его: «С левого борта – огонь!» Потом она, как постарилась, к нему экономкой ушла, он одинокий был. Так и живет, не жалуется… Вроде бы он даже женился на ней, а если и нет, все равно не так уж плохо.

– Так что произошло с той девицей-то? – напомнил Рыжий.

– Не говорила она, – покачала головой Леата. – Чуть спросишь – в слезы! Упросила меня отдать ее куда угодно, только бы подальше от столицы… А что с нее такой проку? Отдала… Сама-то девка жива-здорова, только дитя скинула. Может, даже от него, от Рикардо, по сроку так и выходило… А он больше у нас не появлялся.

– Может, обычные люди вовсе не могут выдержать… этого? – шепнула я, а Рыжий кивнул.

– Рикардо мог проверить перед тем, как отправиться на охоту… на королевскую дичь, – сказал он. – И не раз. Этой женщине еще повезло, что выжила.

– Зачем же он?..

– Просто убедиться, что нужна не абы какая кровь, а только королевская, – ответил Рыжий. – Вдруг бы не потребовалось устраивать эту многоходовую игру, обошелся бы какой-нибудь крестьянкой или продажной девкой… Не получилось.

– Сколько же их было? – вслух подумала я и сама себе ответила: – Сколько бы ни было, гореть ему до скончания времен, не сгорая, за всех этих несчастных… До тех пор, пока Стрела не сорвется с тетивы Всадника и не пронзит неведомое чудовище…

– О чем ты, хозяйка? – легонько встряхнул меня Рыжий.

– Вспомнила легенду, которую рассказывал мне Саннежи, – ответила я, взглянула на небо и нашла взглядом созвездие: уже стемнело достаточно, чтобы можно было его рассмотреть. – Вон он, Всадник. И Стрела. Видишь треугольник? Это Наконечник Стрелы. А в кого целится Всадник, никто не увидит до конца этого мира. Хотя, наверно, тогда уже некому будет смотреть на это…

– Надо же, а у шонгори это Охотник и его Кречет, – проговорил он мне на ухо, и я вздрогнула. Кречет, не ястреб, но… – Птица поймает кого-то, когда взлетит с руки хозяина. А кого – неведомо. Странная штука эти легенды: вроде бы говорят об одном и том же, а детали разнятся!

– А у моряков это Рыбак и Гарпун, – встрял Клешнявый, выбравшись на палубу. – Но суть та же самая: до скончания веков Рыбак будет преследовать добычу по морю звезд… то ли белую акулу, то ли еще кого, по-разному говорят. Ну а когда он метнет Гарпун и попадет в нее – тут и миру конец! Вот так, – зевнул он и добавил: – Идите уж спать, господа хорошие, на рассвете прибудем в порт, а там, Рыжий, ты сам объясняться будешь, я тут вроде как лоцман, а ты хозяин, тебе и языком чесать…

– Верно. Идем, провожу, – сказал тот и повторил, помогая мне спуститься в каюту: – Идем. Не бойся, мне самому страшно до смерти. Я не знаю, что нас ждет впереди.

– Ты привел нас к этому берегу, – ответила я, развернувшись в узком проходе. – На это не каждый способен. Рыжий… спасибо тебе.

Он отшатнулся, когда я, привстав на цыпочки, коснулась губами его щеки, недавно зажившего шрама, и сказал неожиданно холодно и резко:

– А вот такого не нужно. Я не ради твоих поцелуев это делаю.

– А ради чего же? – сощурилась я.

– Должен, – обронил Рыжий и ушел, не попрощавшись.

Что именно должен, кому должен? Вопросы эти так и остались без ответа…

Глава 9

Рыжий оказался прав: я не узнала столицу. Наш славный город всегда славился чистотой, а квартальные старшины соревновались между собой, у кого мостовая лучше прибрана, фасады домов чище и краше, а уж хозяюшки – те старались вовсю! Не помню такого, чтобы даже на окраинах не было подметено у каждой калитки, у каждого крыльца, а в палисадниках и в ящиках на подоконниках, в подвешенных где попало корзинах не росли бы пускай простые, но яркие цветы. Всегда и везде, где находился хоть клочок земли, красовались рослые пышные мальвы и «золотые шары», искрились нарядные бархатцы, выглядывали из щелей между камнями маргаритки и незабудки, вились по заборам белые, розовые и голубые вьюнки, плющ и дикий виноград, улыбались солнцу ромашки и разноцветные фиалки, возле домов побогаче благоухали лилии и красовались розы…

Ничего этого не было и в помине. Рябины горели кострами, но не так, как обычно: просто листья порыжели и скукожились от летней жары, а всегда такие нарядные по осени гроздья ягод сморщились от недостатка влаги, не успев дозреть. То же было и с калиной: ее плоды багровели, будто застарелые незаживающие раны, на фоне каменных стен. Черная же рябина выглядела и вовсе жутко: темные гроздья на фоне алых листьев выглядели будто мухи на кусках мяса… О яблонях и говорить нечего – они стояли совсем голые, черные, будто не осень на дворе, а глубокая зима, а яблоки осыпались еще летом, не успев даже налиться!

В предместьях в палисадниках кое-где пробивались знакомые цветы, но их забили бурьян с крапивой, да и те уже высохшие – искра упадет, они и загорятся. Наверно, по жаре жещинам не по силам было пропалывать клумбы, но уж хоть скосить сорную траву мужчины могли? Дел-то – пару раз косой махнуть! Да хоть коз запустить, мигом бы выщипали все до земли…

Однако, казалось, никого не заботит унылый и даже убогий вид, который обрели когда-то ухоженные улицы и переулочки. Помню, принято было каждую весну белить стены, стволы деревьев и красить заборы, но, похоже, этого уже давно не делали, и все стало серым, тусклым, каким-то… выгоревшим, самое верное слово!

– Вот о чем говорил Маррис, – проронила я. – Ты это имел в виду, когда сказал, что я не узнаю столицу?

– Именно, – кивнул Рыжий, а я поморщилась, увидев кучу мусора посреди мостовой. Над ней роились мухи.

Впрочем, после груды гнилой рыбы, сваленной прямо у причалов в порту, меня уже ничто не удивляло. Через ту склизкую вонючую грязь меня и Леату «слуги» переносили на руках, а Медде пришлось идти самой: ее сумел бы поднять разве что Рыжий, но ему это было не по чину.

– Город похож на прокаженного, – сказала вдруг Медда.

– Прокаженные так не воняют, – хмуро ответил Ян, и мы снова умолкли.

Экипаж медленно двигался по улицам. Вооруженная свита ехала следом – лошадей пришлось взять напрокат в ближайшей конюшне, на «Ястребе» перевезти собственных коней не было никакой возможности, слишком мал. Двух-трех еще удалось бы разместить, но что толку?

– Береги Твана, Деррик, – сказала я на прощанье егерю и погладила коня. Тот ласково прихватил меня губами за ухо. – Ты знаешь, чей он сын.

– Еще бы не знать, госпожа… – улыбнулся он. – Сколько конюхов твоя кобыла искусала, и не счесть, а сынок в нее удался! Помню, только князя всерьез не трогал, если и куснет за плечо, так играючи…

Я вспомнила, как Тван цапнул Рыжего, и невольно улыбнулась.

– И за Маррисом присматривай, – добавила я. – Нечего ему делать в столице.

– Понятно, госпожа, – кивнул Деррик. – Ну да отсюда он далеко не уйдет, здешние помогут, если даже я не досмотрю. Но такого со мной не случалось!

– Да? А кто дрых без задних ног на постоялом дворе, когда Маррис к нам вломился? – прищурилась я. – Лучше уж вели мальчишкам приглядывать за ним как следует, а то с него станется коня увести… Сам шею сломает – ладно, но вот навредить он из самых благих намерений может так, что и нарочно не придумаешь!

– Понимаю, госпожа. На себя одного полагаться не стану, это боком выходит, – серьезно ответил он, а я еще раз погладила Твана и отправилась вразумлять Марриса.

Признаюсь, больше всего хотелось проделать это при помощи топора. Ну или хотя бы сучковатого полена, потому как доводов рассудка Маррис слышать не желал. В конце концов даже Рыжий вышел из себя и пригрозил связать упрямого парня и оставить в лодочном сарае до весны, если не уймется… Не помогло.

– Госпожа, я сумею вам помочь! – твердил тот, не слушая остальных. – Я знаю командиров! Знаю, как сейчас охраняются входы во дворец! Я…

– Ну так расскажи, мы запомним, – сказала я. – Тебе там нечего делать, Маррис. Ты, если не забыл еще, погиб. Отправился ловить негодяев, которые сожгли поместье принцессы Жанны, и то ли где-то сверзился с коня, а тот удрал, то ли тебя дикий зверь задрал, то ли лихой человек повстречался… Тебя нет. И не советую тебе воскресать до тех пор, пока на троне сидит мой зять! Ладно, своя голова тебе не дорога, но мою-то пожалей! Меня ведь тоже нет в живых, и я предпочитаю, чтобы Рикардо верил в это как можно дольше…

– Я останусь на корабле, госпожа! – уверял он. – И я тоже могу замаскироваться, как Рыжий! Мне и краска не нужна, волосы темные… Отращу бородку, и меня никто не признает в этом тюрбане!

– Ты даже языка не знаешь, – сказала Леата, случившаяся поблизости. – А для слуги, которому полагается открывать рот, только когда господин разрешит, у тебя слишком длинный язык. Не бери его с собой, госпожа, беды наделает!

– Я и не собираюсь, – ответила я. – Маррис, ты остаешься с Дерриком. Это мое окончательное решение.

– Я не нужен тебе, госпожа? – негромко спросил он.

Вопрос был щекотливым, и я постаралась ответить как можно более обтекаемо:

– Мне всегда нужны верные люди, Маррис, но сейчас тебе придется остаться здесь. Одним своим присутствием ты можешь поставить под угрозу всю затею, так что будь добр, потерпи. А когда – и если – мне удастся занять свое законное место, поверь, я не забуду твоей преданности и доблести!

Кажется, это оказались нужные слова, и он смирился… или сделал вид, что смирился.

– Мерзкий вид, хозяйка? – шепнул мне Рыжий.

– Это мягко сказано, – ответила я, радуясь тому, что на мне покрывало и никто не может разглядеть гримасы отвращения на моем лице. Это же покрывало хоть немного, но приглушало запах гнили, помоев и… нет, я не хотела знать, что именно так воняет! Лошади – и те фыркали недовольно, не желая ступать по вываленным на мостовую отбросам, по нечистотам и неизвестного происхождения хламу. – Город был совсем другим… Знаешь, я думала: может, я наблюдала его сквозь скрещенные пальцы, так дети делают, видел?

– Конечно. Считается, так можно увидеть волшебный народец.

– Вот именно. Но нос-то я при этом не зажимала!

– Меня сейчас точно стошнит, – пробурчала Медда. Ей было тесно на полу экипажа, но куда деваться? – Да в самой захолустной деревне в хлеву так не воняет! И это не просто отбросами несет, госпожа, сам город гниет заживо. Я почти не ошиблась… Прокаженные и впрямь так не пахнут, а те, кто от гнилой горячки помирают, – еще как!

Я покосилась в сторону и вздрогнула: на перекрестке сидела хромая Бет, как обычно по осени, с корзиной яблок. Только прежде она зазывала покупателей, расхваливая свой товар на все лады и ее сочный говорок волей-неволей привлекал внимание, как и темно-красные, крупные, глянцевитые яблоки…

Сейчас она, совсем старая, ссохшаяся, глядела в никуда, сгорбившись и свесив между колен крупные натруженные руки, а в корзине пылились кривобокие, вялые плоды. Редкие прохожие шли мимо, даже не взглянув на Бет, а ей будто было все равно…

– Рыжий, – я осторожно тронула его за руку, – дай монету этой торговке.

Бет вздрогнула, когда наш экипаж с шумом остановился возле нее, а пышно одетый тэш небрежно бросил в корзину золотой. Длиннорукий Ян ловко выхватил оттуда яблоко и ткнул возничего в спину, чтобы не мешкал.

Экипаж тронулся. Я обернулась: хромая Бет смотрела нам вслед, и, когда мы встретились с нею глазами, мне показалось, она будто проснулась, да так и осталась на перекрестке, подле корзины битых яблок, которую сама же, вскочив, и опрокинула, с золотой монетой в руке…

– Червивое, – сказал Ян, разломив добычу. – Других нынче, поди, и не сыщешь.

– Все будто спят на ходу, – прошептала я. – Или тяжело больны.

Рыжий молча сжал мою руку, а я невольно улыбнулась, вспомнив, как ругалась Леата: у знатного тэша не может быть таких заскорузлых клешней, как она высказалась. Рыжий молча покорился и несколько часов терпел какие-то горячие примочки. Ну а после них и других ухищрений Леаты на его пальцы и впрямь не стыдно стало надеть драгоценные перстни.

У Саннежи тоже были крупные руки и широкие костистые запястья. Когда он был совсем молод, это выглядело забавно: подросток с такими вот ручищами! Но потом он вырос, и все в нем сделалось соразмерно… При этом у него оказались на удивление хорошей формы пальцы, не узловатые, не грубые… Это потому, говорил он всерьез, что ловить коня приходится всей рукой, а гриву ему разбирать – пальцами, и на свирели люди тоже не плечом играют…

«Ты бы не узнал столицу, Саннежи, – подумала я. – Знаю, ты скучал по степным просторам, но все-таки привык к городу и полюбил его, ведь он в самом деле был хорош! А теперь мне самой страшно смотреть по сторонам…»

Признаюсь, после этой дороги я опасалась увидеть, во что превратился дворец, и, как выяснилось, не зря…

Но я забегаю вперед.

Разумеется, мы не явились с корабля на бал. Через посредников нанят был недурной особняк, в котором мы и водворились со всей челядью – загорелыми бородатыми пиратами, и впрямь неплохо изображавшими шонгори.

День-другой, и до дворца долетела весть о том, что шонгорский тэш волею судеб (причиной назвали необходимость ремонта корабля) посетил столицу, а там воспоследовало и приглашение ко двору.

Тэш на наш счет – примерно герцог или принц крови. Учитывая, сколько у тэшаваров жен, наложниц и детей от них, назваться тэшем – проще простого, а уж если знать обхождение и располагать порядочными деньгами, то можно сойти и за наследника, скажем, десятого или двунадесятого в очереди, это, по меркам шонгори, не так уж много. Ведь других претендентов можно отравить, прирезать, словом, избавиться от них… чем обычно и развлекалась тамошняя знать. Оставалось надеяться лишь на то, что Рикардо не слишком глубоко вникал в проблемы престолонаследия у соседей по морю.

Вероятно, это его не занимало, поскольку мы были приглашены к завтраку. Действо это не настолько официальное, как обед и тем более ужин, стало быть, всерьез нас не рассматривали, но и из виду упускать не желали.

– Ты не волнуйся, хозяйка, – сказал мне Рыжий рано поутру, когда мы собирались во дворец. – Главное, не выдай себя. Нам спервоначалу надо осмотреться, поэтому не кидайся на Рикардо с топором. Ты – покорная шонгорская женщина, так что слушай и запоминай, и не вздумай глазки королю строить!

– Утешитель из тебя – все равно что из стрелы иголка, – невольно улыбнулась я. – Иди уж, тэш…

Во дворце было пусто и пыльно, словно никто в нем не жил, а был это замок из сказки о спящей красавице, сто лет простоявший зачарованным.

Знакомые переходы и галереи отзывались гулкой пустотой, когда мы шли по ним в сопровождении слуг, тоже каких-то… усталых, седых, пыльных. Даже их роскошные ливреи казались потертыми, хотя я видела, что они новехоньки!

Не блестели рыцарские доспехи, не сверкали позолотой рамы картин, и сами полотна будто скрылись в полумраке, а оттуда смотрели на меня глаза предков, настороженные, испуганные… И темнота притаилась по углам, опасная и недобрая…

Была бы моя воля, я, каюсь, вцепилась бы в Рыжего обеими руками и закрыла глаза. Не знаю почему, но мне казалось – он может меня защитить. Вполне вероятно, ценой собственной жизни – но может… Увы, я не могла себе этого позволить, а потому шла вперед, стараясь шагать помельче, чтобы и мыска расшитой туфельки никто не увидел, как учила Леата. Медда что-то шептала себе под нос, может быть молитву, ей тоже было не по себе. Ян оглядывался и коротко посвистывал: ему, лесному жителю, и так-то в городе не нравилось, а уж во дворце…

А Рыжий… Рыжий шел впереди и улыбался, как полагается гостю, и раскланивался с его величеством, и преподносил дары, и говорил на нашем родном языке с ужасным акцентом, то и дело вставляя шонгорские слова и выражения, и тут же переводя их для хозяев. Я опасалась, что кто-то из опытных придворных может заметить неладное, но слуги были сплошь незнакомые. На стол подавали, по-моему, не вышколенные люди, а вчерашние поварята, я же видела, как они путают приборы!

Впрочем, Рыжий – тэш Раддеши – этого не замечал, откуда ему было знать такие тонкости местного этикета! Он красиво и цветисто описывал свои впечатления о столице, а мы, женщины, устроились в уголке и подобострастно внимали господину и повелителю.

Я лишь несколько раз осмелилась взглянуть на Рикардо. Каюсь, мне было страшно! Не могу даже сказать, чего именно я боялась, но… Еще на корабле я готова была с ходу развалить ему голову надвое, как гнилую тыкву, а сейчас опасалась даже посмотреть в его сторону. Чем-то чужим тянуло от него, чужим и страшным, и я остерегалась встречаться с ним взглядом: если хоть заподозрит, кто я такая, нам конец, останется только попытаться убить его на месте… А кто знает, сколько слуг сидит за портьерами, сколько арбалетчиков прячется на галерее, в нишах? Прикончить Рикардо мы, возможно, успеем, но сами можем и не выжить, а тогда какой смысл устраивать побоище?

Когда же я увидела Аделин, то едва подавила стон.

Я запомнила младшую сестру юной красавицей – мы были очень похожи, я ведь упоминала об этом! В ее прекрасные глаза и нежную улыбку, прелестное личико, дивные волосы и стройный стан влюблялись многие, и, право, стихов ей посвящали куда больше, чем мне. Хотя бы потому, что у нее не имелось дурной привычки высмеивать доморощенных поэтов с их неуклюжими рифмами и напыщенными сравнениями и сочинять язвительные ответы поклонникам в стихах же. Больше четверостишия мне редко удавалось придумать, и то с помощью Саннежи, но порой выходило очень удачно (и обидно), и оскорбленный в лучших чувствах поклонник посвящал очередной сонет или оду Аделин.

В кресло возле Рикардо опустилась женщина, как мне показалось, годившаяся нам с Аделин в матери, и то – наша матушка даже на смертном одре выглядела не так… не так…

«Безобразно», – пришло мне на ум.

Да, именно, лучше и не скажешь. Чудесные черные волосы Аделин поредели, и, по-моему, она носила накладную косу. Впрочем, седина на висках все равно была заметна, и это в ее-то годы! Я старше, но у меня нет ни единого белого волоска, хотя от пережитого мне впору было бы поседеть полностью… Глаза сестры, выразительные и яркие (о, одним взглядом она могла сказать кавалеру больше, чем десятком фраз!), теперь потускнели и смотрели невыразительно. Лицо, еще не так давно юное и свежее, сделалось одутловатым, щеки одрябли, как у старухи, а кожа приобрела желтоватый оттенок. На шее Аделин появились морщины, на руках – коричневые пятна, которых не должно было быть у женщины ее лет, грудь отвисла и сделалась дряблой – этого не скрывал даже тугой корсаж, а взглянув на сестру внимательнее, я подумала, что она опять на сносях! Но этого не могло быть, времени прошло всего ничего…

Рыжий, то ли заметив мой взгляд, то ли сам обратив внимание на это, снова рассыпался в цветистых неуклюжих восхвалениях его величеству и, наконец, деликатно заметил:

– Должно быть, тэшавара Рикардо скоро ждет радостное событие? До нас доносились слухи, будто Создатель оделил нашего гостеприимного хозяина только дочерью, но, должно быть, вскоре появится и наследник?

– Мы были бы рады этому, – негромко ответил мой зять, коротко взглянув на Аделин, – но я попросил бы досточтимого гостя не поднимать более этой темы. Моя супруга еще не оправилась после неблагополучных родов, и…

– Да примет тэшавар наши нижайшие извинения! – воскликнул Рыжий, склонив голову и сцепив над нею руки в замок. – Вести достигают наших краев медленнее, чем летит ястреб, и мы не могли знать о постигшем вас несчастье. Должно быть, это злые духи всему виной: не могло ведь иначе случиться такого у достойного тэшавара и прелестной тэшди, кроме как по чужой злой воле… Верно, и в городе веет чем-то дурным, о, добрый хозяин, лошади чуют это! Отчего ты не велишь позвать мастеров, что изгоняют недобрых духов?

– Ну что вы, почтенный гость, – сказал Рикардо, – не нужно так переживать. Не существует никаких злых духов, просто небывалая жара дает о себе знать. Если пройдут дожди и воздух очистится, всем станет легче, людям и животным. Но я слыхал, в Шонгори бывает и жарче?

– Да, о тэшавар, – кивнул Рыжий, выпрямившись, – но у меня на родине не настолько влажно, а ветры куда сильнее здешних, а потому дышать намного легче, даже когда солнце изливает свой жар на землю со всем пылом…

«Аделин, – думала я, пытаясь поймать ее взгляд. – Аделин! Очнись же, посмотри на меня, это я, Жанна! Что он с тобой сделал, Аделин? Что?..»

За столом Рыжий беседовал с Рикардо, ухитрялся как-то смотреть на него, жестикулировал и сверкал белозубой улыбкой, а я чувствовала, как на меня наваливается вязкая дурнота и…

– Мне нужно уйти, – шепнула я сидевшей рядом Леате на шонгори. – Скажи Рыжему… Побыстрее, мне нехорошо!

Та кивнула, на коленях подползла к нашему предводителю и тронула его за полу одежды. Рыжий покосился на нее, спросил, в чем дело, и бросил на меня тревожный взгляд, а потом негромко произнес:

– Моя дар-хамэ просит позволения покинуть нас. Надеюсь, это не оскорбит вас, тэшавар?

– Ни в коем случае, уважаемый тэш, – кивнул Рикардо.

Леата все так же, не вставая с колен, попятилась ко мне, а я низко поклонилась сперва «супругу», потом Рикардо, затем Аделин и только после этого, дождавшись повелительного жеста Рыжего, с помощью Медды встала (ноги затекли!) и, мелко семеня, вышла из зала. Охрана – та, что причиталась мне, – потянулась следом.

– Есть все же в этих заморских обычаях что-то хорошее, – вымолвила я, оказавшись в своих покоях. Как я пережила дорогу, лучше даже и не вспоминать, кажется, я зажмурилась и старалась дышать ртом, лишь бы не чуять здешних ароматов. – Попробовала бы я вот так уйти с посольского приема, отец задал бы мне…

– Так там ты была наследницей, госпожа, не пристало тебе бросать важных гостей, даже если в голову вступило или в боку кольнуло, – отозвалась Леата, помогая мне снять украшения. – Вышла бы, продышалась и вернулась с улыбкой… А у шонгори и вовсе-то не принято жен на такие встречи с собою брать, сама знаешь. А если и берут, то только драгоценностями похвастаться!

– Помню я… – поморщилась я, распуская волосы. В висок будто воткнулся тупой гвоздь и проворачивался там, заставляя голову пульсировать от боли. – Прикажи согреть воды. Я вся… липкая какая-то, противно…

– Это не от жары, госпожа, – прогудела Медда, – я вот нисколько не взмокла, а кожа все равно липнет. Гадко до невозможности. В походе даже в самую жару такого не бывало, ну… пропотеешь, запашок имеется, но это как-то в порядке вещей, а тут – посидели немножко в уголке, а поди ж ты!

– Если б госпожа была обычной знатной девицей, я бы сказала, что это у нее нервы разгулялись, – сказала Леата, остановившись на мгновение, – бывало, помню, девицы в обморок падали, в холодный пот их бросало перед важной встречей… Но госпожа не из таких. А если и с тобой, Медда, то же самое приключилось, то дело в Рикардо.

– Во дворце дух еще хуже, чем в самом городе, – вздохнула та. – Как в сыром погребе, когда его зимой зальет, капуста там сгниет… Только тут не носом чуешь, а… всей собой, что ли? Не знаю, как иначе сказать!

– Я то же самое почувствовала, – кивнула я, стараясь не вспоминать Аделин.

Создатель… Аделин, сестренка моя, она же не со зла это сотворила, по глупости, за что же ей это? Как ее выручить? Да и сможет ли она стать прежней, если мы избавимся от Рикардо? Кто подскажет?

После горячей ванны мне стало легче, и я улеглась, зная, что снова не буду спать всю ночь. И Рыжий еще не вернулся… Где-то он, что с ним?..

Видно, я все-таки задремала, потому что проснулась от шума внизу: это приехал Рыжий. Что-то говорили слуги, чем-то гремели, звенели… Наконец, все стихло, а я так и лежала без сна, глядя в темный потолок.

В дверь вдруг негромко постучали.

– Кто? – спросила я, привстав.

– Я, – шепотом ответил Ян. – Госпожа, не побрезгуй… Рыжему что-то худо…

Я вылетела из постели в чем была, только шаль накинула.

– Он как вернулся из дворца, спросил только, как ты, – сбивчиво объяснял Ян по пути, – ему сказали, мол, спать легла, он вроде успокоился. Правда, отмывался, будто в болоте побывал, все ему мало воды было… Есть ничего не стал, сказал, от одного запаха с души воротит. Ну и улегся… А я под дверью ночую, слышу – не то стонет, не то плачет, говорит что-то не по-нашенски, и не на шонгори, это я уж привык отличать, быстро-быстро так, будто уговаривает кого-то…

– Может, отравили? – Сердце у меня оборвалось.

– Так у него при себе кое-что имелось, Леата дала. И мне он первым делом попробовать давал, сказал, обычай такой, пускай король не сердится… Не было никакого яда, – уверенно сказал Ян. – Не то и мне бы уж поплохело. Я там… хм… хорошенько напробовался, Рыжий мне так и совал под стол кусок за куском, будто я собака господская. Ну так неплохо они живут!..

– А почему ты Леату не разбудил? Или Медду? – пропустила я мимо ушей его откровения.

– Да пока их растолкаешь! А ты ночами не спишь, госпожа, я уж помню…

Я остановила его жестом, толкнула дверь в комнату Рыжего и остановилась на пороге. Он и впрямь метался во сне и говорил что-то… что-то странное на чужом языке. Мне почудились знакомые слова, но…

– Иди, я побуду с ним, – сказала я Яну. – Далеко не уходи, крикну, если что.

– Только позови, госпожа, я тут как тут, – заверил он, и я плотно притворила дверь, а сама подсела к Рыжему.

Он был горячим, как обычно, только лоб оказался холодным и влажным, а дышал Рыжий как загнанная лошадь.

– Что с тобой? – шепнула я, присев в изголовье. – Ну, что такое? Это из-за той мерзости, что поселилась во дворце? Будто плесень или что-то похуже, я все не могла отмыться… И я ведь просто смотрела со стороны, а ты разговаривал с этим! Может, стоило огреть его по голове – и делу конец?

– Хозяйка… – Рыжий приоткрыл глаза. – Ты…

– Ты что это вдруг болеть удумал? – спросила я.

– Это не болезнь. Просто… плохо. Надышался там… – Он запрокинул голову, а я встала и распахнула окно. Спасибо, в богатом особняке они открывались, не было нужды выставлять раму целиком! – Не поможет, тут сам воздух отравлен… Но это пройдет, правда. С непривычки тяжело, но уже отпускает…

Рыжий и впрямь задышал глубже и ровнее.

– В сказках говорится, что в чертогах фей нельзя есть их пищу, – вспомнила вдруг я. – Иначе навечно останешься там.

– Но Рикардо – не настоящая фея, – покачал головой Рыжий, – и это не его чертоги. Он занял их обманом.

– Уверен?

– Конечно, уверен, иначе не сел бы с ним за один стол. И не стой босиком на полу, – шепнул он, – застудишься.

– Почем тебе знать, что я босая?

– Если в одной сорочке прибежала, неужто успела обуться? – ухмыльнулся он. – Или я не прав?

– Прав, – сказала я, – и ноги у меня замерзли. Хоть днем и стоит жара, а к вечеру все же холодает… А раз ты передумал умирать, то отогревай!

– Что?..

Рыжий был жарким, как печка, большим и… каким-то угловатым. И неуклюжим. И неловким, не иначе с перепугу: не всякую ночь к тебе под одеяло забирается королева.

– Хозяйка, – проговорил он, когда я прижалась к его груди, – не надо. Я говорил ведь уже, я не ради…

– Я помню.

– И я – не твой князь, – безжалостно произнес Рыжий. – Я не он.

– Я знаю, – прошептала я и крепче вцепилась в его плечо. – Вы до странного похожи, но ты не он. Я не ищу замену Саннежи, если ты об этом, его никто и никогда не заменит… Я просто…

– Тебе страшно. И одиноко. Поэтому ты готова приласкать любого, кто скажет тебе доброе слово и протянет руку помощи?

Это было хуже удара под дых.

Я резко отстранилась и хотела встать, но Рыжий поймал меня за запястье. Глаза его в полумраке казались бездонными провалами.

– Это не мои слова, – сипло выговорил он. – Будь я проклят всеми ветрами, не мои!

– Ты что делаешь?! – вскрикнула я, когда Рыжий выхватил откуда-то из-под подушки кинжал и безжалостно полоснул себя по ладони.

– Кровью клянусь, это не мои слова, – повторил он, глядя мне в глаза.

– Ян ошибся, в каком-то блюде все-таки оказался яд? – спросила я. – Из тех, что отравляют не тело, а разум?

– Нет. Это другое. Говорю же, сам город отравлен, яд рассеян в здешнем воздухе, и чем дольше человек дышит им, тем становится хуже. А я… – Рыжий сел, уткнувшись лбом в колени. Широкие плечи в темноте были похожи на сломанные крылья. – Я думал, меня это не коснется, я ведь не отсюда родом… Дурак!.. Надо же было сказануть такую дрянь, такую мерзость… Жаль, хозяйка, топора у тебя под рукой нет, я бы сам себя огрел!

– Вот так, и будет с тебя. – Я влепила ему подзатыльник вполсилы. – Не то последние мозги вышибу, а они нам еще пригодятся… И будь любезен, подними голову, когда я с тобой разговариваю!

Он и вскинул лохматую башку, а я ухватила его за вихры и крепко поцеловала в губы. И еще раз. И еще…

Кажется, я хотела сказать что-то, но уже не вышло – меня будто огненный смерч подхватил…

Когда я пришла в себя, в окно веяло прохладным ветерком с моря, в пальцах запутались лохмы Рыжего, а оба мы определенно запутались друг в друге и в перекрученных простынях.

– Ну что ты смеешься? – пробормотал он, не поднимая головы. – Весь дом перебудишь!

– Будто мы его и без того не перебудили, – ответила я и устроилась поудобнее, чтобы видеть кусочек звездного неба в окошке.

Почему-то мне казалось, что Саннежи не сердится на меня. Мы с ним едва-едва успели узнать друг друга: сперва я была слишком юна, потом случилось несчастье, а когда я пришла в себя, до гибели Саннежи оставалось слишком мало времени… И все же оно было – несколько ночей, в которые он забирался ко мне в окно, как заправский грабитель. Можно было обойтись и без этого, меня ведь не охраняли, как гарем тэшавара, и князю во дворце всяко доверяли, но он не хотел, чтобы слуги узнали и донесли моему отцу об этих встречах. Саннежи и так-то не желал притрагиваться ко мне до свадьбы – оставалось подождать совсем немного! – но я настояла, а он всегда делал то, о чем я просила. А уж если я требовала…

Я правильно поступила, вот и все. И жаль, что Саннежи был так осторожен… Если бы у меня осталась его частица, мне было бы легче пережить все остальное… С другой стороны, кто знает, какая участь ожидала бы этого ребенка? Что сделал бы с ним Рикардо? В лучшем случае отнял бы у меня и… Это ведь почти наверняка оказалась бы девочка, девочка королевской крови, а участи, которую уготовал таким Рикардо, я бы не пожелала и дочери заклятого врага!

Многие не отказались бы утешить меня, невзирая на мое увечье, но я никого не желала видеть, никого не подпускала к себе. Ну а в поместье и вовсе не было мужчин (слуги не в счет)… пока не появился Рыжий. Странный бродяга, незнакомец без имени, с загадочным прошлым… Весьма бурным прошлым, невольно подумала я, нащупав очередной шрам на его груди, и очень насыщенным!

Это было странно: Саннежи целовал мою руку от запястья до сгиба локтя точно так же, как это делал Рыжий… И прижимал меня к себе именно так: будто я была из хрупкого фарфора и обращаться со мной нужно было бережно донельзя… И даже терял дыхание, доведя меня до пика блаженства и достигнув его сам, точно так же… Может быть, я просто придумала это?

«Даже если и придумала, – подумала я, перебирая в пальцах жесткие и густые, как лошадиная грива, пряди волос Рыжего, – это не худшая из моих выдумок. Саннежи, ведь я не ошиблась: он хороший человек? Мне почему-то кажется, что, будь ты жив, сделал бы его своим побратимом, до того вы похожи…»

Звезда мигнула и упала. Я не стала загадывать желание: знала уже, насколько это опасно.

– Тебя отмывай не отмывай, все равно дымом пахнет, – шепнула я Рыжему.

– Это не дым, это краска Леаты так пахнет, – негромко засмеялся он. – Ту траву, понимаешь ли, коптят каким-то хитрым способом, чтобы давала нужный цвет, вот и… А запах въедливый, не вымывается ни в какую! Хотя… я и впрямь кострами прокопченный…

– И шкура у тебя дырявая. – Я опустила руку ему чуть ниже ребер, там тянулся грубый рубец. – Это где тебя так?

– В портовом кабаке пырнули, – ответил Рыжий. – Чудом выжил. Помнишь, может, говорил: в бреду валялся? Вот это оно и было.

– А здесь? – Рука моя переместилась ниже, на бедро, на рваный шрам.

– Собака сторожевая цапнула, когда я сливы в господском саду воровал, – ухмыльнулся он. – Давно, я еще совсем пацаном был.

Саннежи в ранней юности располосовал ногу степной волк, только шрам у него был на левом бедре, а не на правом. Или все-таки на правом?..

– Хватит уж об этом, – попросил Рыжий. – Ничего интересного в этих отметинах нет, не в бою получены, а если и в бою, то не на войне, не в рыцарском турнире, не на дуэли и не на охоте даже, а в поножовщине трактирной. Хотя, – добавил он, – один мой знакомец любил хвастаться порядочной дыркой в боку, уверял, что это его копьем проткнули.

– Врал?

– А как же. Он-то как раз эту отметину на охоте заполучил: в волчью яму провалился с пьяных глаз и на кол угодил. Двое суток орал, пока его не нашли и не вытащили.

– И выжил?! – не поверила я.

– Представь себе! Говорю, он же пьяный был, а таким море по колено. Да и кол удачно воткнулся, ни печенку не задел, ни кишки не порвал, а заточен был хорошо, чисто вошел. Бывает же, а? – ухмыльнулся он. – С тех пор, правда, тот парень пить начисто бросил и с охотой завязал. Сказал, так повезти может только раз в жизни и больше он судьбу испытывать не станет.

– Да, в этом он прав… – Я снова вдохнула дымный запах и крепче прижалась к плечу Рыжего, а он сказал вдруг:

– Я к чему об этом заговорил-то… Король приглашает нас принять участие в охотничьем выезде. Собрались они в поле, понимаешь ли, проветриться, а то в городе слишком уж душно. Ну а нам что, сидеть тут да скучать?

– Мы же безлошадные, – напомнила я. – На тех лошадях, что напрокат взяты, только слугам и ездить, и уж никак не в поле! А покупать…

– Зачем покупать? Его величество любезно предложил выбрать любых скакунов из его конюшни, – усмехнулся Рыжий.

– Но я не смогу поехать. – Я заглянула ему в лицо, приподнявшись на локте. – У шонгори ведь женщинам верхом садиться нельзя, если только мужчина возьмет в седло…

– Но на охоту выезжать – можно, – перебил он и улыбнулся. – Они ведь со скуки помирают взаперти, а охотничий выезд у тэшавара, да и у любого мало-мальски приличного тэша – это целое представление! Там ведь не столько за дичью гоняются, сколько хвастаются лошадьми, драгоценной упряжью, натасканными псами, ловчими кречетами и даже ручными леопардами, я слыхал… Ну а женщины, кому повезет, смотрят из повозок, только и всего.

– Карету, полагаю, Рикардо тоже предложил?

– А как же. Большую открытую карету. Спросил еще, допустимо ли моей супруге остаться с глазу на глаз с его женой. Я ответил, что это большая честь и что ты вполне можешь обойтись всего одной служанкой, а другая поедет с моим слугой в нашем экипаже. Вдруг понадобится?

– Погоди, – остановила я его болтовню. Вот уж верно, кому угодно зубы заговорит! – То есть… Я останусь с Аделин один на один?

– Не совсем, с тобой будет Леата, а с ней… не знаю, наверно, какая-нибудь фрейлина. Может, еще лекарь… хотя нет, он же мужчина, так что поедет отдельно, дабы не учинить урона твоей чести, – ухмыльнулся Рыжий. – И не думай, хозяйка, что тебе удастся поговорить с сестрой начистоту.

– Я понимаю, слишком много ушей будет вокруг, – кивнула я. – Но вдруг удастся узнать что-нибудь? Вряд ли она станет болтать с шонгорской тэшди, как со старой подружкой, но, с другой стороны, может обмолвиться о чем-то вроде бы и не важном…

– Для нее – не важном, – подхватил он, – а мы не знаем, вдруг пригодится… Видишь, и Зоркий к месту пришелся!

– Да, только он явно не в духе. Смотри, как бы в лицо не вцепился.

– Мне или Рикардо?

– Уж о нем я точно плакать не буду, а тебе глаза еще пригодятся.

– Поостерегусь, – серьезно ответил Рыжий. – Ну да, может, в чистом поле он подобреет?

Что и говорить, морское путешествие ястребу пришлось не по нраву! Внести его на борт удалось, но он скоро улетел и кружил над кораблем, что твой буревестник. Устал, разумеется, и теперь отсиживался на старой березе возле дома, время от времени взлетая, чтобы скогтить неосторожного голубя или воробья.

– Начинать собираются не слишком рано, – сказал Рыжий. – Успеем выспаться.

– Мы, помню, до света выезжали, а то и вовсе в ночь, чтобы на утренней зорьке уже на месте быть.

– То вы. А здесь, думается мне, будет представление на вроде шонгорского: шуму много, толку мало. Больше распугают дичи, чем добудут! Ну разве что егеря заранее настреляют, по кустам попрячутся да будут подносить перепелок, которых господа якобы сбили.

– Да, бывало и такое, когда важных гостей принимали, – невольно улыбнулась я. – Правда, конфуз вышел, когда я одному такому бедолаге стрелу пониже спины воткнула. Штаны у него были цветом – ну в точности фазанье оперение!

Рыжий рассмеялся, потом повернулся и взглянул на меня сверху вниз.

– Все одно ведь не уснем, – сказал он, а я кивнула. – Ну а раз так, что время понапрасну терять?

– Твоя правда, – ответила я, обнимая его за шею. – Времени всегда оказывается слишком мало…

Глава 10

Наутро Рыжего не оказалось рядом, но вскоре объявился, уже наряженный, как подобает знатному шонгори, отправляющемуся на охоту по приглашению хозяина угодий, то есть весьма и весьма пышно, и окончательно разбудил меня поцелуем.

– Собирайся, хозяйка, – весело сказал он. – Хочешь, я добуду тебе оленя?

– Лучше добудь мне голову Рикардо, – усмехнулась я и потянулась. Я не отказалась бы поспать до полудня, но отказываться от этакой прогулки было просто глупо! – Но сперва позови мне Леату с Меддой.

– Что их звать, они давно все приготовили, только в твоих покоях! – засмеялся Рыжий. – И были немного… удивлены, не застав тебя там.

– Если я верно помню, Клешнявый говорил, что никому не должно быть дела, с кем я хожу купаться, – ответила я, – и уж тем более, у кого провожу ночи.

– Так и есть. А сплетничать им точно не с кем и ни к чему. Иди, заодно перекусишь.

– А пораньше ты меня разбудить не мог?

– Не мог, – серьезно ответил Рыжий и набросил мне на плечи широкое покрывало. – Жалко было. Ты очень крепко спала, я такого и не упомню…

– Ну так… устала, – улыбнулась я в ответ, поймала его за вышитый край одежды, притянула к себе и поцеловала. – И никакие кошмары мне не снились.

– Вот и хорошо. А теперь и впрямь поторапливайся. Негоже заставлять короля ждать, – произнес он с каким-то странным выражением в голосе, и на миг мне показалось, будто я вижу Зоркого: точно таким же золотым огнем сверкнули темные глаза.

Служанки мои помалкивали, помогая мне привести себя в порядок (а после бурной ночи это было не лишним) и одеться для выезда. Разве что Леата шепотом спросила, так ли хорош Рыжий, каким кажется, на что я вежливо попросила ее умолкнуть, а она только захихикала.

Но что я могла ответить? Сравнивать я могла только с Саннежи, но не желала этого делать. Саннежи я знала с детства, он был для меня… родным и близким, ближе отца с матерью, если уж на то пошло! Ну а Рыжий, пришедший из ниоткуда, взломщик, выпустивший меня из темницы, чужак… Что скажешь о таком? Лучше уж промолчать…

На широком дворе ржали кони, лаяли собаки, ругались слуги, и мне на мгновение показалось, будто я вернулась в прошлое. Неприятное чувство…

Карета уже поджидала – большая, просторная, в ней хватило места и мне с Леатой, и даже Медде, а напротив устроились Аделин со своей наперсницей и нянька с маленькой принцессой.

Так я впервые увидела племянницу.

Признаюсь, если бы я не знала, что она слепа на один глаз, то и не догадалась бы: Эмилия вертела головой, как все дети в ее возрасте, и довольно бойко лопотала. С рук ее не спускали, так что я не могла понять, в самом ли деле девочка еще и хромая.

Выглядела она очень милой: румяная, пухленькая, темные кудряшки выбиваются из-под чепчика, глаза блестят, а руки так и тянутся схватить блестящие украшения! Эмилия показалась мне даже слишком крупной и развитой для своих лет, но я сразу вспомнила, что дети фей, подменыши, растут не по дням, а по часам. Может, даже малая толика проклятой крови имела значение?

Ну а по контрасту с детской прелестью еще сильнее бросалось в глаза слишком раннее увядание Аделин. В безжалостном дневном свете морщины обозначились резче, как ни старалась сестра их замазать, волосы не блестели. Широкополая шляпа с вуалью закрывала ее лицо от жарких солнечных лучей, но по вискам уже струились капли пота, прочерчивая дорожки в толстом слое пудры, из-за которой кожа Аделин казалась восковой. В ней словно бы не осталось никаких жизненных соков, как будто их высосал какой-то жадный паук или пиявка…

«А ведь верно, – припомнила я, – в сказках говорилось и о том, что дети фей убивают своих матерей из человеческого рода не только самим своим рождением. Затем они выпивают из них жизнь вместе с молоком, и поэтому, если фея-мужчина берет себе супругу из людей, то заодно ищет и кормилицу, а лучше не одну, потому что обычный человек слишком слаб, чтобы выдержать все это…»

Теперь я глядела на Эмилию уже без особой приязни, хотя девочка, конечно, не была виновата в том, что отцом ее было чудовище!

– Прошу, досточтимый Раддеши, выбери коня себе по нраву, – услышала я и повернула голову, чтобы видеть происходящее.

На мне тоже была вуаль, закрывавшая глаза наподобие крепостной решетки, а еще Леата припасла громадный зонт. У Медды же имелось опахало на случай духоты.

– В самом деле? – весело отозвался Рыжий. – Ты позволишь мне войти в свои конюшни, о тэшавар?

– Разве не этого требуют правила гостеприимства?

Шонгорские правила гостеприимства требовали предложить гостю, помимо яств и напитков, еще и лучших женщин на его ложе, но Рикардо, видимо, решил ограничиться лошадьми.

– Благодарю тебя, о достойнейший из достойных, – серьезно сказал Рыжий и в сопровождении пары наших бандитов вошел в конюшню.

Через несколько минут оттуда донесся грохот, чей-то невнятный возглас, а еще мгновение спустя во двор вынесся неоседланный темно-гнедой жеребец, на недоуздке которого повис конюх. Конь, по-моему, этого и не замечал. Он встал как вкопанный, посреди двора, яростно раздувая ноздри и поглядывая по сторонам, мол, только подойди!

– Я возьму вот этого, – как ни в чем не бывало сказал Рыжий, выходя следом. – Люблю норовистых лошадей и непокорных женщин!

– Он в самом деле очень злой, – сказал Рикардо. – Не подумай, будто я сомневаюсь в твоей доблести, но этот конь приносит несчастье.

– Я объезжал и не таких дикарей, – перебил тот и подошел вплотную к жеребцу.

Мне показалось вдруг, что это Тван, но тут же я узнала белую отметину на лбу. У моего коня тоже была такая, но другой формы.

Конечно же, это был не Тван, а его отец, Твэй. Тот самый, что сбросил Саннежи на роковой охоте. Тот, что не давался в руки никому, кроме хозяина, и терпел лишь пару конюхов, да и то вечно устраивал им веселую жизнь, как и моя Тви… Почему Рыжий выбрал именно его из десятков других лошадей? На конюшне имелись кони и красивее, и статнее, и добрее, но он безошибочно указал на полудикого Твэя! Нарочно или случайно?..

– Досточтимая тэшди, – негромко произнесла я, устав молчать, – скажи, отчего многомудрый тэшавар Рикардо, да продлятся его дни, – «Чтоб он сдох поскорее!» – добавила я мысленно, – сказал, что этот конь дает… приносит несчастье?

Кажется, мне удалось достаточно исковеркать родной язык.

– О, уважаемая тэшди, – отозвалась Аделин, – с этим животным и впрямь связана дурная история. Из-за него погиб мой жених… и именно на охоте.

– Большое горе, – покачала я головой, будучи как никогда благодарна шонгори за эти клятые покрывала: меня не могло выдать выражение лица, и даже глаза были прикрыты вуалью от пыли и мух.

Но Аделин… Мне показалось, она верит в то, что говорит, в то, что Саннежи уже стал ее женихом, а не моим! Да помнит ли она вообще о моем существовании?

– Да… – Она отвернулась. – Больно вспоминать об этом. Если бы не Рикардо, я, право, могла бы не справиться с горем и отправилась в уединенную обитель, как это сделала моя сестра.

«Все-таки помнит! – подумала я. – Только как-то странно…»

– Благословить Создатель родитель и многие дети, – смиренно произнесла я.

– Скажи, тэшди, ведь ты хорошо понимаешь наш язык? – спросила вдруг Аделин.

– Да, я понимаешь, – кивнула я, – но плохо говори. Нет с кем.

– Так и я – прекрасно понимаю шонгори, но говорю на нем, должно быть, ужасно, – вздохнула она. – Может быть, я стану говорить на своем языке, а ты на своем? Так будет намного проще!

– Мудрость тэшди уступает лишь ее красоте, – проговорила я на шонгори, склонив голову. – Глупой женщине и в голову не пришел такой простой выход!

– Я тоже додумалась случайно, – улыбнулась Аделин, и мне показалось, будто я увидела сестру, какой она была несколько лет назад. – Но так ведь легче беседовать, верно? – Это сестра моя трещала на любом наречии, как на родном, а меня Создатель обделил способностями к языкам.

– У меня тоже есть сестры, – сказала я с достоинством. – Старшая давно замужем, а младших, когда они войдут в возраст, возьмет мой супруг, потому что они хороши собой и умны, как я, а род наш славится плодовитостью.

– И ты уже подарила тэшу наследника? Прости, если задаю нескромный вопрос, но я не так уж хорошо знаю ваши обычаи…

– У меня пока нет детей, но у моего супруга уже есть двое сыновей от его дар-ари и четверо от разных эр-мори, а дочерей он не считает вовсе. А я всего лишь дар-хамэ, самая младшая из его жен, он взял меня совсем недавно, и меня еще не осенила милость Создателя, – гордо ответила я. – Однако мой повелитель считает, что сыновей ему приносят странствия, а потому всегда берет жен и наложниц с собою и всякий раз привозит домой наследника. Счастливы мы! Другие женщины никогда не видели других берегов и не говорили с чужестранцами, а нам дарована такая милость!

Думаю, Рыжий смеялся бы в голос, услышав такие откровения. Леата – та пофыркивала под покрывалом, а Медда, к счастью, шонгори не знала, выучила пару фраз – и довольно.

Однако Аделин явно поверила мне, и на том спасибо…

– Твоя дочь очень хороша собой и резва, – сказала я, чтобы не молчать. – Когда она вырастет, всякий сочтет за честь посвататься к ней.

– Она еще совсем ребенок, – ответила Аделин, едва взглянув на дочь, причем без особой приязни. – Рано думать об этом.

– Отчего же? Отец пообещал меня в жены тэшу, когда я едва появилась на свет, а сестер моих супруг мой уже берет по мне, – сказала я, потому что знала о таком обычае. – А у вас, я слыхала, родители договариваются о свадьбах еще не рожденных детей. Вот странно! Вдруг вместо девочки родится мальчик?

– Да, но… Ах, только взгляни! – воскликнула вдруг она и привстала.

Я тоже повернулась.

Злобного Твэя ухитрились все-таки оседлать, и Рыжий перехватил повод у конюха, а потом вскочил в седло, по-моему, даже не коснувшись стремени. Твэй заплясал на месте, попробовал было встать на дыбы (а еще, я помнила, у него имелось мерзкое обыкновение опрокидываться на спину и кататься по земле), но всадник осадил его с такой силой, что конь присел на задние ноги и захрипел, задрав голову. Потом он попытался ударить задом, но и этого Рыжий ему не позволил, и, клянусь, злоба в лошадиных глазах сменилась удивлением: не часто, видно, встречались ему наездники, равные Саннежи! А я в очередной раз подумала о том, что для простого бродяги Рыжий слишком уж уверенно держится в седле…

Он пришпорил Твэя, дал описать круг по двору, убедился, что конь достаточно послушен, и раскланялся с публикой.

– Свирепый жеребец, – весело сказал он, – в самый раз по мне, о досточтимый тэшавар! Я бы купил его у тебя, если согласишься продать!

– Почему нет? Желающих сесть на него днем с огнем не сыскать, – ответил Рикардо. – Потомство у него славное и живучее, этого не отнять, но, видишь сам, конь этот невелик ростом и слишком зол. Не лучшие качества для охотничьей лошади. Школить его жеребят слишком долго, да и привыкают они лишь к одному хозяину, увы…

– О цене договоримся после охоты, – кивнул Рыжий, развернув Твэя. Тот косил темным глазом и ронял хлопья пены, будто прискакал издалека, но покорялся твердой руке всадника. – Вижу, все уже готовы!

Рикардо кивнул и поднял руку. Он, несмотря на свое увечье, прекрасно ездил верхом, я отмечала это еще в прежние годы. И силы у него, наверно, было хоть отбавляй. Врукопашную с ним не сладить, подумалось мне, а рука невольно дернулась в поисках отсутствующего топорища…

И почему мы тянем? Я хотела спросить об этом Рыжего, но ночью было как-то не до того… Понятно, что убить Рикардо на глазах у десятков придворных, телохранителей и слуг нельзя, хотя случайная стрела пришлась бы как нельзя кстати. На что же рассчитывал наш командир? Что хотел разузнать? «Нет, нужно допросить его с пристрастием!» – решила я.

Прозвучали охотничьи рожки, и кавалькада потянулась прочь из города.

– Уважаемая тэшди, – видимо, Аделин считала своим долгом поддерживать разговор, – снова прошу простить меня, если спрошу о недозволенном… Я полагала, шонгори все темноволосы, а у твоего досточтимого супруга волосы, я вижу, скорее каштановые. Как так вышло?

– Это сказывается доргорская кровь, – ответила я, припомнив, что говорила Леата об их рыжине. – Одна из прабабок моего мужа, да продлит Создатель его дни, была доргори.

– А разве ваши народы не враждуют испокон веков? – удивилась она, а я с досадой вспомнила об этом.

– Но кто сказал, что ту женщину взяли в жены добром? – выкрутилась я. – Пленниц хватает во все времена. Однако никто не смеет попрекать моего супруга цветом волос, потому что он силен и доблестен, как разящий ястреб!

Кажется, я сказала это очень вовремя: Рыжий громко свистнул, подняв руку, и Зоркий упал откуда-то из поднебесья, перепугав свиту.

– Ты не говорил, что у тебя есть ловчий ястреб, уважаемый тэшди, – негромко произнес Рикардо.

– Своевольная птица, – улыбнулся тот, осторожно погладив блестящее оперение. Зоркий пристально смотрел на короля, и мне показалось, будто тот поежился. – Никому не дается в руки, только мне. Охотник принес мне его птенцом, и ястреб считает меня своим родителем, а всех остальных – добычей.

– Надо же, – обронила Аделин. – У моего жениха тоже был ястреб, и презлющий.

– У нас считается, что такие птицы покоряются лишь достойным охотникам и смелым воинам, – сказала я. – Приучить к себе взрослую птицу не так-то просто, а вырастить птенца – и того не легче. Мой благородный супруг справился, как видишь, о тэшди.

– Мой жених добыл птенца сам, он так говорил, – вздохнула она.

– Должно быть, это был человек редкой доблести, – впечатленно покачала я головой и постаралась сменить тему: – Скажи, досточтимая тэшди, ты упоминала о сестре, но где же она? Уже вышла замуж и живет в других краях?

– Нет… – Аделин отвернулась. – Ее больше нет с нами.

– Какая утрата! – Я склонила голову и вскинула над нею сцепленные в замок руки. – Прости, если потревожила твое горе, о тэшди!

– Не нужно извинений, – сказала она. – Она… она предпочла посвятить себя служению Создателю. Не так давно в обители случился пожар, и… несколько женщин погибли в огне. Среди них была и моя сестра.

«Вот, значит, что тебе наплели, – подумала я. – Или это версия для чужаков, а ты прекрасно знаешь, как все было на самом деле?»

Мы ехали и ехали, и это походило вовсе не на праздничный выезд, а больше на похоронную процессию, так медленно тянулись запряженные сонными лошадьми кареты, еле-еле двигались всадники, и даже не кормленные с вечера охотничьи собаки плелись кое-как, и не жара и духота были тому причиной. Словно тяжкий груз давил на плечи, на конские спины, заставлял пригибать головы и не любоваться странно ясным для этого времени года небом и ярким солнцем, а глядеть в пыль под ногами, друг на друга, только не по сторонам. Я тоже старалась рассматривать свои перчатки, драгоценные кольца, но по иной причине: мне не хотелось видеть, во что превратился мой родной город…

Вне городской черты стало легче дышать, будто и в самом деле зло свило гнездо именно в столице.

На лугу уже были разбиты шатры, а в лесу перекликались загонщики. Мы с Рыжим не ошиблись: это не было настоящей охотой, а лишь представлением.

Трубили рога, оживившиеся кони грызли удила, охотники проверяли оружие и один за другим скрывались в перелеске. Нам из кареты покамест удавалось разглядеть не так уж много, но, кажется, Рикардо подстрелил перепелку, я растолковала возгласы именно так.

Карета наша проехала немного вперед, и теперь стала видна широкая опушка. Между деревьями мелькали егеря, Рикардо со свитой держался на самой окраине, а Рыжий оказался неподалеку. Зоркий у него на руке недовольно вскрикивал, поглядывая по сторонам и время от времени приподнимал крылья, но не взлетал. То ли не видел достойной его внимания добычи, то ли отчего-то решил слушаться Рыжего, как слушался когда-то Саннежи. Это было очень, очень странно, но я уже отчаялась разобраться в этих странностях. В самом деле, хорошо бы прижать Рыжего к стенке да выпытать у него ответы, но что-то подсказывало мне: это не так-то просто!

– Собачка, собачка! – вдруг вполне отчетливо выговорила Эмилия и захлопала в ладоши, выворачиваясь из рук няньки.

Я повернулась в ту сторону: из перелеска с визгом выскочила пегая охотничья собака – бок у нее был весь в крови, – за ней вторая, а там и остальные гурьбой повалили к псарям, перепуганные мало не насмерть! В лесу раздался отчаянный, жалобный предсмертный скулеж, а потом треск – кто-то продирался сквозь кусты – и грозный рев…

– Создатель, что там такое? – пробормотала Аделин, и лицо ее сделалось мертвенно-бледным, когда прямо на Рикардо и Рыжего выскочил громадный кабан.

Твэй встал на дыбы, и я забыла, как дышать, потому что передо мной разворачивалась сцена из той самой роковой охоты, на которой меня не было, и знала я обо всем только по рассказам. Вот сейчас перепуганный Твэй сбросит всадника, и тот, едва поднявшись на ноги, не успеет убраться с пути несущегося во весь опор кабана…

Рыжий всей тяжестью рухнул на холку коня, вынудив того опуститься на все четыре ноги, а потом отскочить в сторону: Твэй это умел, я помнила, как Саннежи школил его, а потом и Твана. Здешним породистым коням такое редко бывает по силам, но степные лошадки, не слишком крупные, но очень сильные и выносливые, могут прыгнуть с места навроде кошки, если опасность окажется прямо перед ними.

«Дух леса! – мысленно позвала я. – Где же ты?! Только не снова, умоляю… Они не собирались охотиться на кабана, слышишь? Это даже не настоящая охота, а развлечение!»

– Мы знаем, – отозвался лес. – Мы ничего не можем поделать. Разум его сгорел.

Я пригляделась и содрогнулась: маленькие глазки вепря налились кровью, и казалось, будто они пылают огнем.

Он был немолод – клыки у него были размером с хороший кинжал, а уж весил этот кабан, наверно, не меньше лошади!

Кабан огляделся, выбирая: прямо перед ним оказался Рыжий, а чуть обок – Рикардо.

«Почему ты не бежишь? – подумала я, сжав руки на коленях. Хорошо, что на мне были перчатки, и никто не видел, как побелели у меня пальцы. – Твэй быстрый конь, ему ничего не стоит уйти от опасности!»

И тут вепрь бросился…

Твэй снова взвился на дыбы, и я едва подавила крик, когда Рыжий сбросил ястреба с руки… Как Саннежи в тот роковой день…

Только на этот раз конь не сбросил всадника, а немыслимым пируэтом развернулся на задних ногах, пропуская взбесившегося зверя, и оказался теперь позади чудовища. А чудовище неумолимо неслось на Рикардо, лошадь которого запаниковала и перестала слушаться узды, а сам он то ли надеялся совладать с нею, то ли полагал, что верхом окажется менее уязвим… И то: он ведь сильно хромал, а убежать от разъяренного кабана не всякому здоровому по силам!

Леата и Медда вцепились в мои колени, а Аделин истошно завизжала, прижав руки к лицу, когда вепрь с разгону ударил лошадь Рикардо в бок. Тот, правда, успел отвернуть, но все мы видели кровь, хлынувшую из глубокой раны…

Лошадь, видно, от ужаса и боли взяла с места в карьер, а всадник даже не пытался справиться с нею. Мне показалось, что Рикардо с трудом держится в седле, и я ощутила мстительное удовольствие: быть может, кабан зацепил его? Если бы Рикардо погиб так же, как Саннежи, это было бы достойной расплатой! Но нет, самозванец все еще был жив, а раненая лошадь уносила его прочь.

Вепрь же развернулся, выискивая новую жертву, и на этот раз его внимание привлекла карета – должно быть, из-за криков Аделин. Возница уже нахлестывал лошадей, но они, перепуганные, топтались на месте… Да и так ясно было, что тяжелой неповоротливой карете не оторваться от обезумевшего зверя, который мчится быстрее верховой лошади, а удару его позавидует и таран! Если он опрокинет карету, то…

Я снова потянулась за топориком, но его не было при мне, а и был бы – что проку? Остановить такое чудовище я бы не смогла: череп ему и взрослый мужчина не враз раскроит, а чтобы перебить хребет, нужно прорубиться сквозь толстый слой мышц и сала. Да вдобавок такие звери живучи: сколько раз бывало, что утыканный копьями вепрь добирался-таки до охотников и убивал их!

«Если королевской крови суждено погибнуть вот так, – подумала я, – что ж… пускай. Лишь бы не достаться Рикардо!»

Я рассказываю долго, но на самом деле миновало лишь несколько мгновений. Вепрь несся не сворачивая, как ни старались его отвлечь егеря… Собак, пригодных для охоты на кабанов, при них не было, говорю ведь – этот выезд был чистой воды увеселительной прогулкой, а потому и псов брали только тех, что обучены были работать по мелкой дичи. Да и какая собака остановит разъяренного вепря? Такую помеху он и не заметит, и отвлечь не выйдет!

– Нет-нет-не-е-ет!.. – высоко и тонко, как раненый заяц, закричала Аделин, прижав к себе дочь. Та, казалось, и не напугалась вовсе, указывала на кабана пальцем и весело смеялась, думала, наверно, что это такая забава.

Я приготовилась прыгать, если зверь врежется в карету или лошади понесут. Не запутаться бы во всех этих тряпках! Что до остальных… Возможно, я жестока, но моя жизнь была мне дороже.

Но только зря я посмотрела на вепря, в его кроваво-красные глаза… В них билась такая ненависть, такая невероятная злоба, что я оцепенела, не в силах представить, что живое существо может испытать подобное и не умереть сразу же! А может быть, он уже был мертв, этот зверь? Я слыхала, бешеные собаки до последнего вздоха пытаются вцепиться в любого, кто подвернется им на пути, хотя уже не соображают, что творят. Вдруг и этот кабан обезумел – уж не знаю, почему, бешеная лисица его покусала или жара тому виной, – и теперь не чувствовал ни боли, ни страха?

– Он мертв, – подтвердил дух леса.

Яростный птичий крик заставил меня очнуться.

Зоркий – это был он, кто же еще! – золотой молнией упал с неба прямо на кабанью морду и вцепился когтями ему в глаза. Ястреб – птица крупная, а если он вдобавок зол донельзя…

Кабан мотнул головой, отшвыривая нежданную помеху, и Зоркий взлетел, чтобы тут же снова упасть на врага. Тот взревел от боли, но ястреб сделал свое дело – зверь ослеп. Не знаю, вырвал Зоркий глаза этому чудовищу или их просто заливала кровь из глубоких царапин, но вепрь теперь явно не видел нас. Чуять наверняка чуял, но и то: запах собственной крови перебивал наш.

На счастье, уже подоспели егеря с рогатинами и пиками, кабана утыкали ими так, что он сделался похож на гигантского дикобраза, но уложить его удалось не сразу, а когда он упал, мне показалось, что земля содрогнулась…

– Господин и повелитель мой… – еле выговорила я, когда Рыжий поравнялся с нашей каретой. Хорошо еще, мне хватило соображения сказать это на шонгори, не то забавно бы вышло! – Не ранен ли ты?

– Я цел и невредим, о жемчужина моего сердца, – негромко ответил он, склонившись с седла и поймав мою руку. – Но что стряслось с тэшаваром, пока не знаю, поеду взгляну сам! Не беспокойся, о тэшди, думаю, твой супруг тоже отделался легким испугом, – добавил Рыжий, обращаясь к Аделин. – Однако и звери водятся в ваших краях! Эта свинья, пожалуй, будет пострашнее пустынного льва…

Он пришпорил Твэя и унесся прочь, а я смогла выдохнуть с облегчением. Рука Медды, я чувствовала, дрожит мелкой дрожью, а Леата дышала часто-часто, стараясь прийти в себя. Нянька Эмилии лишилась чувств, фрейлина судорожно искала нюхательную соль, Аделин, кажется, шептала молитву, и только ее дочь весело смеялась. Я не вслушивалась в младенческий лепет, но мне показалось, будто племянница говорит что-то вроде: «Свинка – хвать!»

– Поскорее, прошу, – выговорила вдруг сестра и съежилась на сиденье, обхватив себя руками. – Лорейн, не копайся, дай мне капли…

– Что с тобой, о любезная тэшди? – встревожилась я. И было отчего: лицо Аделин сделалось совсем землистым, я видела это даже под слоем пудры, а зрачки ненормально расширились. – Тебя так напугал этот зверь?

– Нет… нет, не в нем дело. Не только в нем, – с трудом произнесла она и опрокинула в рот флакончик, который поднесла ей фрейлина. – Мне вредны любые потрясения. Супруг мой думал развлечь меня зрелищем, а вышло…

Леата потыкала меня пальцем в колено, и я сказала:

– Супруг твой, о тэшди, упоминал, что ты неблагополучно разрешилась от бремени. Знаю, он пригласил к тебе лучших лекарей, но если бы ты позволила моей служанке осмотреть себя, быть может, она сумела бы облегчить твое состояние? Не сочти мое предложение за дерзость, просто она знает и умеет такое, что не всякому по плечу, тому свидетельницами старшие жены моего супруга, да будет он благословен Создателем!

– Если это не составит особого труда и если мой муж позволит, то я рада была бы принять любую помощь, – после паузы выговорила Аделин. – Мне… мне стыдно говорить об этом, но… я скверно чувствую себя. Супруг же, как все мужчины, желает воспользоваться своим долгом, а это так… так…

– Неприятно? – пришла я на помощь, хотя мой скудный опыт говорил об обратном.

Даже когда Саннежи сделал меня женщиной, никаких невыносимых мук, о которых шепотом толковали придворные дамы, я не испытала, так, легкое неудобство, которое скоро исчезло. Да и Рыжий – бродяга, казалось бы! – был нежен и умел, и, по-моему, это он не чаял поскорее отделаться от меня, а не наоборот.

– Именно, – обронила Аделин. – Прости, тэшди. Я не должна говорить о подобном.

– С кем же говорить, если не с такой же женщиной, – пожала я плечами. – Скажу тебе, обычай наш хорош тем, что мужчина может взять любую из своих жен или наложниц, если какая-то другая недомогает.

– Неужто даже в далеком пути твой супруг согласится на какую-либо из твоих служанок или вовсе постороннюю женщину, если ты откажешься принять его?

– Я не могу отказаться, – ответила я, склонив голову, – но он добр ко мне и не станет брать меня силой, если мне это неприятно. Что ему в этом за радость? Ты права, есть служанки, есть продажные женщины в портах. Вдобавок, о досточтимая тэшди, существует множество способов ублажить мужчину, и вовсе не обязательно для этого отдаваться ему!

– Да, но ведь это все для удовольствия, – обронила Аделин. И откуда бы ей знать о таком? Меня-то научил Саннежи: в его краях это было в порядке вещей, и даже незамужние девицы не отказывали себе в развлечении. – А ему нужен наследник.

– Даже хозяин племенной кобылы выждет год или больше, прежде чем снова подпустить к ней жеребца, – фыркнула я, – а твой супруг желает, чтобы ты немедля понесла снова и родила здорового ребенка после… неудачи?

– Не мне его судить, – ответила она. – И я… я слабая. Жанна, наверно, сумела бы настоять на своем и муж даже близко не подошел бы к ней, если бы она того не захотела!

– О ком ты говоришь, тэшди? – делано удивилась я.

– О моей старшей сестре, той, что погибла в пожаре, – Аделин смотрела в сторону. Карета наша неспешно катилась в сторону города. – Она была… лучшей.

Фрейлина громко кашлянула, но Аделин не обратила на нее внимания.

– Мы были очень похожи, – сказала она, глядя куда-то вдаль и не обращая внимания на дочь, которая тянула ее за оборки платья. – Я ее ненавидела.

– Что ты такое говоришь, тэшди! – ахнула я.

– Да. Я ненавидела Жанну. Она была старше, красивее, умнее… – Аделин утерла глаза, и на ее перчатке остался темный след, видно, она тоже подкрасила глаза, а теперь краска потекла. – Она должна была унаследовать престол, отец наш обожал ее, жених для нее нашелся, едва ей исполнилось семь…

– Но ты сказала, что она посвятила себя Создателю, – напомнила я.

– Так и было. Она лишилась всего. – Аделин прижала руку к губам. – Она лишилась…

– Ваше величество, не нужно так нервничать, вам снова сделается дурно, – тронула ее за руку фрейлина, но сестра отмахнулась:

– Без тебя знаю!

– Тэшди, успокойся, – попросила я, – ты гневаешься на умершую, а это нехорошо…

– Я гневаюсь на себя, – обронила Аделин, глядя куда-то в пустоту. – Это я убила ее.

– Как такое может быть? – прошептала я.

Мне показалось, будто сквозь маску рано постаревшей женщины на меня смотрит та Аделин, которую я запомнила, юная красавица, всеобщая любимица… вечно вторая.

– Я прокляла ее, – ответила она, снова отмахнулась от фрейлины и вдруг перешла на шонгори, видимо, чтобы та не понимала, о чем идет речь. – Это всем известно.

– Я тут впервые, о тэшди, – покачала я головой. – Я никогда не слыхала даже о том, что у тебя была сестра, ты сама сказал мне об этом.

– Жанна была красивее, – сказала Аделин, будто не слыша меня, – и она лишилась красоты. Только любить ее меньше не стали – ни отец, ни жених. Наоборот, они были готовы ноги ей целовать, лишь бы перестала бить зеркала и вышла на люди… Жанна была намного умнее, ну да совсем отобрать ум не вышло, разве что взять немного… для меня. Чтобы сравняться… И все равно – Жанну любили, какой бы она ни была, прощали все ее выходки… – Она всхлипнула. – Только один человек согласился помочь мне.

– Твой супруг?

– Да, он… Он пообещал мне все, что я захочу, в обмен на самую малость.

– Неужели ты согласилась, тэшди?

– Мне было совсем мало лет… – Аделин вынула из-за корсажа платок и утерла лицо. – Да. Я так хотела, чтобы все полюбили не Жанну, а меня…

– И что же вышло?

– Ее перестали любить, – обронила она, – некому стало восхищаться ее красотой и умом, а потом только умом за неимением красоты… А меня… Что я говорю?!

– Рассказываешь мне о сестре, тэшди, – ответила я, видя, что Аделин словно бы вынырнула из сна наяву.

– Прости, я, должно быть, сама не своя от испуга, – торопливо проговорила она и вскинулась, когда подскакал вестовой. – Что там?..

Оказалось, Рикардо все-таки пострадал: кабан зацепил его клыком, когда ударил лошадь. Однако мой зять отделался небольшой кровопотерей, рваной раной на ноге и порядочным испугом. Я предпочла бы, чтобы зверь прикончил его, чтобы Рикардо умирал так же мучительно, как Саннежи, но, увы, отродью фей снова повезло! Но, может, он схватит какую-нибудь заразу от кабаньих клыков? Или рана воспалится, и он будет умирать долго, очень долго от гнилой горячки… Но вряд ли нам могло так повезти!

Спасибо, Рыжий в самом деле остался цел и невредим – я проверила, едва лишь он переступил порог. Да что там! Я вцепилась в него обеими руками и почти наверняка насажала синяков…

– Успокойся, хозяйка! – отбивался он, смеясь. – На мне и царапины нет, клянусь! Чего ты так всполошилась?

– Ах ты… – Я проглотила ругательство. – Ты не понимаешь? В самом деле не понимаешь, что сотворил сегодня?

– По-моему, я просто поехал на охоту, а твой ястреб вовремя пришел на выручку всем нам, – серьезно ответил Рыжий. – Я уже придумал, как отвлечь кабана от кареты, но Зоркий успел первым. И, право, у меня бы не получилось лучше! А ты сильно напугалась?

– Да… – выговорила я, разжав пальцы на его плечах. Похоже, он в самом деле не понимал, что со мной. – Да. Меня не было на той охоте, Рыжий. Я часто думаю, что если бы я поехала, может, ничего и не случилось бы…

– О чем ты? – нахмурился он.

– Саннежи убил кабан, – сказала я. – Я ведь говорила тебе, забыл? Точно такой же вепрь выскочил из чащи на охотников, конь перепугался и сбросил всадника, и он угодил на клыки…

– Верно, ты говорила об этом, – кивнул Рыжий и взял меня за плечи. – Я не сразу сообразил. Послушай, но Рикардо ведь не было на той охоте, или я ошибаюсь?

– Не было, – покачала я головой и снова вцепилась в него что было сил. – Рыжий, я чуть рассудка не лишилась, когда Твэй встал на дыбы! Подумала, если он тебя сбросит, если и ты попадешься кабану, то… я больше не стану медлить, а отберу что угодно у любого охотника и раскрою голову Рикардо у всех на глазах, и пусть делают со мной что хотят!

– Я опять ничего не понял, – вздохнул он. – Твэй – это конь? Мне сказали, его Злыднем называют. Или еще как-нибудь… при дамах такого не произносят.

– Да, его имя – Твэй. Это конь Саннежи, – выговорила я. – Рикардо не зря сказал, что он приносит несчастье: ведь это Твэй тогда сбросил хозяина…

– Надо же! А я подумал, что это на меня все так косятся? Слово даю, я знать не знал, что это за жеребец, просто он мне понравился. Я ведь не солгал – люблю норовистых лошадей! А еще он мне статью твоего Твана напомнил, я и подумал, что такой конь должен быть выносливым и быстрым…

– Твэй – его отец, – невольно улыбнулась я.

– То-то, чую, повадки знакомые! – засмеялся Рыжий. – Так и норовит конюха цапнуть!

– А откуда ты узнал, как заставить Твэя прыгнуть в сторону? Здешние лошади такому не обучены.

– Я не заставлял, он сам отскочил. Вот тогда-то я, кстати, чуть не сверзился, – сказал он справедливости ради, – потому как не привык к этаким фокусам. Однако вовремя это он… А вот во второй раз уже я его развернул.

– Ясно… А еще ястреб, Рыжий. – Я невольно поежилась. – Он был у Саннежи на руке, и тот сбросил его, когда на охотников выскочил кабан. После этого Зоркого не видели, он улетел… а теперь вот вернулся. И когда ты его скинул, я…

– Подумала, что все может повториться? – негромко произнес он и обнял меня крепче. – Я уж понял…

– Дух леса сказал, что ничего не может поделать, – вспомнила я. – Что кабан одержим. А потом добавил: «Уже мертв».

– Похоже, взбесился, – кивнул Рыжий. – Собаки к нему даже подходить не захотели, а егеря подумали-подумали, да и не стали тушу трогать. Сказали, чем-то нехорошим от нее тянет, как будто бы она уже того… не первой свежести. Словно бы этот кабан заживо гнить начал. Слуги, однако, хотели разделать все же, но…

– Что? – невольно заинтересовалась я.

– Вспороли кабану брюхо и разбежались с криками, – неохотно ответил он. – Там… там просто клубок червей был, я увидел – чуть с завтраком не расстался. Да челядь там все кусты заблевала, и немудрено… Хотя бы потому, что это были опарыши, видала, поди? И когда они не на тухлятине копошатся, а в туше, которая только что очень даже бодро бегала…

Рыжего передернуло.

– Потом они полезли у него из глаз, из ноздрей, из пасти, – добавил он. – Видно, туша остывать начала, им это не по нраву пришлось. Я приказал завалить эту мерзость валежником и сжечь дотла, а то какой-нибудь бедный крестьянин соблазнится да оттяпает кусочек почище, и что с ним после этого станет – неведомо.

– Небось, на всю округу печеной вепрятиной несло, – вздохнула я.

– Нет. Вернее, несло – это верное слово, а вот чем… – Рыжий вздохнул. – Я даже и не придумаю с ходу, как этот запашок назвать. Воняло, одним словом, и воняло гадостно.

– Понятно… Постой, – спохватилась я, – ты говоришь, что приказал… людям Рикардо? И тебя послушали?

– А отчего бы им не послушать? Их повелителю рану обработали да умчали его в город – зашивать, ну и кто должен распоряжаться? Старший егерь разве что, но он, повторюсь, в кустах перед остальными харчами хвастался. Пришлось мне командовать!

– Это у тебя недурно получается, – согласилась я и подумала, что вряд ли выберу момент лучше, чтобы спросить: – Рыжий, почему мы медлим? Этот случай на охоте можно было бы обставить так, что…

– Нельзя, хозяйка. – Он отстранил меня на вытянутых руках и внимательно посмотрел мне в глаза. – Как бы это выглядело, подумай сама? Слишком много свидетелей, но совсем не тех, которые нужны. Кто из этих придворных и егерей узнает тебя?

– Многие. Там ведь была и Аделин!

– Верно. Но тебя несколько лет не было при дворе, люди успели позабыть тебя. Сама Аделин…

– Она сказала, что я удалилась в обитель, – нахмурилась я, – и погибла там в пожаре с несколькими другими женщинами.

– Вот видишь. Не искушай судьбу, хозяйка, – негромко произнес он, задержав мои руки в своих, и снова потянул меня к себе. – Я виноват. Я не придворный, не успел придумать, как быть, как вернуть тебя на трон, бросился сломя голову… Но у нас еще есть время. Немного, но есть, и я сделаю все, что смогу.

– О чем ты?

Признаюсь, сейчас, когда я сидела у него на коленях, мне не хотелось думать ни о каких интригах, лишь бы он был рядом, живой, теплый, такой близкий… Странно, я никак не могла перестать сравнивать Рыжего и Саннежи, хотя они были совсем разными: бродяга и князь, незнакомец и человек, которого я знала с детства! И все время выходило, что они невероятно похожи, но это ведь невозможно, не бывает двойников… Внешне – еще ладно, хотя долговязый Рыжий никак не мог сойти за невысокого черноволосого Саннежи, даже если бы выкрасился той Леатиной травой с головы до ног, – но все остальное… Он думал похоже, вел себя точно так же, мне было хорошо с ним, ястреб Саннежи слушался его, конь покорился… Что это все означало? И означало ли?

– Ты помнишь, когда погиб твой суженый? – спросил Рыжий.

– Еще бы… – Я еще крепче обвила руками его шею.

– До исхода зимы еще есть время, – проговорил он. – Феи набирают силу по весне, помнишь? Но не они одни…

– Помню, – кивнула я. – Но мне не день важен. Я просто хочу, чтобы Рикардо умер, чтобы не мучил больше Аделин, я молчу уж о королевстве… Рыжий, мой хороший, ты не знаешь, что сказала Леата…

– Что? Что случилось? – Рыжий заглянул мне в глаза. – Ну же, говори, я не умею читать мысли!

«Госпожа, если я сделаю вот так, – Леата вдруг с неожиданной силой схватила меня пониже талии, – что ты сделаешь?»

«Да ничего, отстранюсь, пожалуй, и нагоняй устрою, – пожала я плечами, – я не люблю, когда меня трогают без спросу. Но к чему ты заговорила об этом?»

«К тому, что сестра твоя вскрикнула, стоило прикоснуться к ней вот этак, – серьезно ответила она. – Уж поверь мне, у нее внутри еще ничего толком не зажило, ей, поди, и корсет-то зашнуровать – мука мученическая, а муж снова и снова принуждает ее к близости, это-то уж я могу разглядеть! Ей бы отлежаться неделю-другую, а то и месяц в полном покое, а не на охоту ездить и не гостей принимать. И не этими ее каплями травиться, а попить травяных настоев, уж я знаю каких, сама состряпала бы! Я так и сказала, твоя сестра ведь понимает шонгори, но она только руками развела – мол, не ей решать…»

Это я и объяснила Рыжему, и увидела, как мрачнеет его лицо.

– Он торопится… – выговорил он. – Это его последняя попытка… да и этой Аделин может не перенести.

– Не понимаю, почему Рикардо действует именно так! Ему бы трястись над Аделин, как над драгоценностью, ведь только она может подарить ему наследника… А он, почитай, убивает ее! Ведь даже если она снова понесет, вовсе не обязательно родится мальчик… Да и родится ли? – Я вздохнула. – Если права Леата, а я не вижу причин не доверять ее опыту, тело Аделин измучено настолько, что плод может просто не зародиться либо же погибнет в первые месяцы!

– Это я дурак… – негромко произнес Рыжий. – Попытка у Рикардо и в самом деле последняя, и рисковать он не станет. Ему нужен живой сын. Живой, но вовсе не обязательно доношенный и родившийся.

Меня продрал озноб.

– Что ты такое говоришь?

– Говорю: едва лишь он удостоверится, что Аделин снова в тягости, то постарается узнать, мальчика она понесла или девочку. Думаю, для этого ему придется потратить немало сил, но для потомка фей это не что-то запредельное и ради своей цели он рискнет…

– Почему же он в первый раз так не поступил? – нахмурилась я.

– Тогда Аделин еще была полна сил, да и ты не сгинула в пожаре, – серьезно ответил Рыжий. – Это теперь Рикардо не может перебирать харчами, как бродяги говорят, поэтому, сдается мне, поставит все на последнего своего отпрыска. Я слыхал, феи могут подменять детей в утробе матери, но это совсем уж древние сказки… А вот сделать так, чтобы получилась не девочка, а мальчик, думаю, ему по силам.

– И если он будет уверен, что Аделин носит сына, то… – Я еще крепче схватилась за его плечи.

– Боюсь, смерть ждет обоих, – негромко сказал он, прижавшись щекой к моей изуродованной щеке. – Наверно, если б он заранее постарался узнать, какая именно двойня родится, то никто из нас уже не встретил бы рассвет. Те дети, появившись на свет, выжить не сумели, но до того… до того искра жизни в них билась, даже в чудовищном уродце. Уверен, ее бы хватило. Хозяйка?..

– Убей его, Рыжий, – попросила я, вздрагивая от сухих рыданий. Слез у меня по-прежнему не было. – Прошу, избавься от него поскорее, не то я сама сделаю это, и все равно, что случится со мной потом… Аделин не виновата. Она была просто глупой девчонкой, завистливой и ревнивой… а будто я не такая! Ее ничего не стоило обвести вокруг пальца, а теперь она платит такую цену, что… что…

– Я сделаю это для тебя, – серьезно произнес он мне на ухо. – И для себя. Для всех нас. И, клянусь, я соберу всех, кто захочет подкинуть дровишек в погребальный костер Рикардо-самозванца… Только нельзя действовать с бухты-барахты. Потерпи. Через три дня мы отбываем из столицы.

– Леату надо оставить при Аделин, – сказала я в ответ. – Она знает свое дело и сумеет дать моей сестре нужные травы, чтобы та не понесла. Мало ли женщин было у нее на попечении… а королева ничем не отличается от служанки!

– Я уж с ней уговорился, – серьезно ответил Рыжий. – Она согласна изобразить рабыню, которую ты одолжила тэшди, потому что ей сейчас Леата куда нужнее, чем тебе. И даже Рикардо не станет возражать: думаю, в ремесле Леаты он смыслит не так уж много, а Аделин нужна ему здоровой. Может, он даже согласится обождать какое-то время, чтобы здоровье супруги худо-бедно окрепло.

Он вновь заговорил не так, как подобало бы обычному бродяге, но на этот раз я не стала задумываться над этой странностью.

– И далеко мы подадимся из этих краев? – спросила я.

– Пока – обратно к береговым братьям. Я уж отправил кое-кого на так называемую родину Рикардо, – ответил Рыжий. – Разузнать, разведать побольше о его появлении на свет, если можно это так назвать, они сумеют. Вот и подождем…

– Ты хочешь доказать, что он не только самозваный король, но и самозваный принц? – прищурилась я.

– Вряд ли такое удастся. Но можно найти людей, которые знали его ребенком. Или не знали… – Он улыбнулся. – Давай-ка спать. Устал я сегодня – не приведи Создатель… А казалось бы, всего-навсего на охоту выехал!

– Это была не простая охота.

– Знаю. – Рыжий крепко поцеловал меня. – Что такое? Если ты не в настроении, только скажи, я уйду.

– Не во мне дело, – ответила я. Руки сами тянулись погладить жесткие волосы, сильные плечи, а там уж… куда дотянусь! – Просто я всякий раз думаю, каково Аделин на супружеском ложе. Мне… Ну, думаю, ты уж понял, что я не девицей тебе досталась…

– Ты, не в обиду тебе будет сказано, оказалась очень умелой… не девицей, – фыркнул он. – Твой князь постарался?

– Он самый, – невольно улыбнулась я. – Мне хотелось всего и сразу, а он был как скала: «Ты еще мала!»

– Ну все, стихами заговорила, теперь пиши пропало…

– Будто я нарочно! Ну вот, сбил с мысли… о чем бишь я? Ах да. Я хотела сказать, что Саннежи не торопился. И учил меня не тому, что потребно знать приличным девицам. Где сам-то нахватался – вот вопрос… – Я вздохнула. – Наверно, тоже в веселых домах. Так или иначе, но к своему совершеннолетию я знала и умела, наверно, побольше, чем какая-нибудь замужняя дама!

– Я заметил, – ухмыльнулся Рыжий.

– Ты и сам не промах…

– Ну так я не особа королевской крови! Бродяга я. Там услышал, тут подглядел, на ус намотал, попробовал – понравилось, – весело сказал он, но тут же посерьезнел. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Даже если поначалу Рикардо околдовал твою сестру и ей с ним было радостно, то теперь она едва терпит его. Вот тебе еще одно доказательство: он не чистокровная фея. – Рыжий недобро прищурился. – Их-то жертвы всегда до последнего были уверены, что спят на шелковых простынях, одеваются в атлас и бархат, едят с золотых блюд неведомые яства и пьют из драгоценных кубков заморские вина, а на самом деле ютились они на гнилой соломе, прикрывались рогожкой, пили холодную воду и ели помои вприкуску с черствой коркой. И то если повезет, настоящие феи хлеб не переносят…

– А она, кажется, начала понимать, что не в сказке оказалась, – проговорила я. – И что Рикардо вовсе не любит ее, а без любви… да что там! Без обычного желания, по необходимости – какая уж там радость, не стошнило бы.

– Женщин из веселых домов не тошнит, – хмыкнул он, – хотя это их ремесло, они за это деньги получают. И то, бывают такие клиенты, Леата говорила, что им хозяйки отказывают, не желают своих подопечных мучить ни за какие деньги. Но то в приличных местах, конечно, в какой-нибудь дыре спрашивать не будут кто заплатил, того и обслуживай, кем бы он ни был. Хотя, знаешь, встречал я таких хозяек даже в трущобах, на которых девицы молились: пусть денег не так много, но хоть не заставляют вытворять что-нибудь непотребное. Ладно там матросы после долгого плаванья, это дело простое и привычное, а вот какой-нибудь зажравшийся купец, которому подавай что-нибудь с переподвывертом, куда хуже. Но для таких есть дорогие дома: заплатят достаточно, получат что угодно, на все желания свои умелицы найдутся, лишь бы у клиента золота достаточно было.

– Ты знаток, я смотрю!

– Наслышан, – без улыбки ответил Рыжий, – и повидал немало. И будто тебе Леата ничего не рассказывала… У хороших хозяев что люди, что кони всегда досмотрены и ломовую лошадь в прогулочную коляску не запрягут. И наоборот: призового скакуна не отправят навоз возить.

– Рассказывала, – кивнула я, – но моя сестра не продажная девка. Отчего же супруг обращается с нею хуже, чем рачительный хозяин со скотиной? Хотя не отвечай, не нужно, и так ясно… Он не рассчитывает использовать ее год за годом, ему нужно получить приплод, а там хоть трава не расти…

– Не углубляйся в сравнения, – серьезно сказал он, – больно уж гнусно звучит. Дай, поцелую лучше!

– Да уж, целуй лучше, – невольно улыбнулась я. – До чего ж ты горячий, будто и правда жар у тебя никогда не проходит…

– Так и ты не ледышка! И хватит болтать, скоро уж рассветет, а на завтра… тьфу ты, уже на сегодня дел полно!

Глава 11

На другой день Рыжий – уже в одиночку, не считая слуг, – нанес визит вежливости Рикардо, дабы убедиться, что тот вне опасности, а раны его не представляют большой угрозы.

Как с досадой сказал Рыжий, вернувшись, Рикардо хромал не сильнее обычного и отлеживаться в постели не собирался. Кабан, мол, зацепил его вскользь, только кожу вспорол, крови было много, а вреда почти никакого – сапог спас ногу. Вот лошадь – та пала, кабан таки продырявил бедняге брюхо, а после бешеной скачки с вываливающимися кишками… Впрочем, шансов у нее не было изначально.

– Его, поди, и леопардами не затравишь, – вздохнула я, выслушав этот рассказ.

– Выходит, нет. И яд его не возьмет, и сталь… обычная во всяком случае, но волшебного кинжала у нас под рукой нет, а где искать такие диковины, я не знаю, – совершенно серьезно произнес Рыжий.

Краска уже начала смываться с его волос, хотя Леата клялась, что на девицах она держится месяцами, разве что надо подкрашивать, когда волосы отрастают. Ну раз мы все равно отбывали из этих краев, можно было не мучиться. Тем более огненно-рыжим он нравился мне куда больше, чем, как он выразился, серо-буро-малиновым!

– О чем ты?

– В сказках говорится, что фею можно убить волшебным клинком, – пояснил он. – От дедов-прадедов я слыхал, что мать короля Эдриана умудрилась проткнуть фею гарпуном, наконечник которого был сделан из огненного стекла. Слыхала о таком?

Я покачала головой.

– Из огнедышащих гор иногда течет расплавленное стекло, – пояснил он. – Черное, как те горючие камни, прозрачное и очень прочное… когда застынет, конечно. Его можно расколоть, если умеючи, и выйдет неплохой кинжал, куда острее стального. Но в наших краях таких диковин нет, а огненное стекло если и попадается, то небольшими кусочками. Еще, говорили, убивали фей оружием из небесного железа…

– О таком я хотя бы читала, – кивнула я. – Его выплавляют из тех камней, что иногда падают с неба, да? Я всегда считала, что это бывшие звезды… только на земле они гореть не могут, вот и остывают.

– Может, и так, – кивнул Рыжий, чему-то улыбаясь.

– Надо послать кого-нибудь к жениху Медды, – сказала я. – Он кузнец, мог слыхать о таком. Вдруг да найдется кусочек? Может, хоть на оковку ножа хватит? Или на наконечник стрелы?

– Дело говоришь, – одобрил он, – да только Рикардо – не чистокровная фея. Неизвестно, может, ему такое не повредит.

– Если в сердце или в глаз воткнуть, думаю, он все-таки сдохнет, – прямо сказала я. – Но этак можно и обычным кинжалом пырнуть.

– Пророчество вспомни, хозяйка. Рикардо суждена смерть от огня.

– Или от руки рыжего человека…

– …который этот огонь разожжет, – закончил он уже без улыбки. – Ну, пару бочонков «негасимого огня» нам уже раздобыли, Клешнявый передал. Осталось придумать, как его применить, чтобы столицу не сжечь!

– Жаль, на корабль Рикардо не заманишь, – с сожалением сказала я. – На праздники прежде всегда устраивали фейерверки на рейде… Этак вот облить его да поджечь – прекрасно бы вышло! Секундное ведь дело – опрокинуть бочонок откуда-нибудь с реи и искру высечь! Я ради такого даже флагман не пожалела бы!

– А команду? – спросил Рыжий. – Прочих гостей? Матросня-то еще успеет в воду попрыгать, а дамы? Сестра твоя? А если и успеют, выплыть все равно не смогут, во всех этих юбках-накидках, да еще сверху пылающие обломки посыплются… И будет на дне морском большая могила.

– Это просто фантазии, – ответила я, глядя в сторону. – Говорю же, не пойдет он на корабль. Так-то… Шонгорский не жаль, а команда опытная, они успели бы убраться с горящей палубы. Пригласить бы Рикардо побывать на «Ястребе», скрутить, уйти подальше в море и…

– Так – дело другое, – кивнул он. – Но, опять же, без свиты он не появляется. А свита, даже если околдована, ни в чем не повинна. Я тебе уже говорил, что я не палач, забыла?

– Не забыла. Просто пытаюсь представить, что можно сделать, но на ум ничего не идет!

– Не злись. – Рыжий взял меня за локти и пристально посмотрел в глаза. – Злость – плохой помощник. Ты сама говорила, что сгоряча порой делала глупости, помнишь?

Я кивнула. Когда он вот так держал меня, я странным образом успокаивалась и начинала мыслить здраво.

– Послушай… – вспомнилось вдруг мне. – Аделин там, в карете, сказала обо мне: «Совсем отобрать ум не вышло, разве что взять немного… для меня, чтобы сравняться…» Я не оправдываюсь, у меня всегда был скверный нрав, но неужели Рикардо мог и разум мой повредить так же, как лицо?

– Разум – нет, а немного ума отнять мог, наверно, – серьезно ответил Рыжий. – Разве тебе не говорили никогда, что ты умна не по годам? И что ум у тебя неженский?

– Частенько говорили, и отец об этом твердил, и Саннежи, – ответила я. – Но я думала, они мне просто льстят. Отец – потому, что воспитал такую наследницу, а…

Я умолкла, потом добавила:

– Отец перестал советоваться со мной, помнишь, я говорила? Стал уезжать с Рикардо. Может, он в самом деле заметил, что я поглупела? Саннежи не сказал бы мне об этом, даже если бы и увидел, уверена, да и… его к тому времени уже не стало.

– По мне, так ты достаточно умна, – сказал Рыжий без тени улыбки. – И даже если у тебя что-то отняли, твоей сестре это не помогло. Наверно, она может теперь рассуждать о государственных делах, да только ее ведь не готовили к такому с раннего детства, и, пускай она умеет поддержать разговор о последних событиях… или, наоборот, старинных – историю-то вы учили обе! – тайной подоплеки все равно не знает, память-то о таких вещах осталась при тебе.

– Может быть, и помогло немного, – возразила я. – Ведь понимает же она, что Рикардо от нее нужен только наследник. Осознает, что сама навлекла на нас беды. Только поделать ничего не может…

– Да уж, решимость твоя осталась при тебе, – вздохнул он. – И сила.

– И злость с гордыней на месте, я проверяла, – невольно усмехнулась я. – Но вот придумать, как бы и где подловить Рикардо, я не могу. Хм… А может, благородный тэш пришлет наложницу гостеприимному хозяину, а та зарежет его на ложе страсти? В тех книжонках, что я читала от безделья, такое происходило сплошь и рядом!

– Во-первых, он вряд ли примет такой дар, – серьезно произнес Рыжий. – Во-вторых, даже если и примет, ты с ним не совладаешь. А в-третьих, хозяйка, ты за кого меня принимаешь, предлагая такое? Я бродяга, но не подонок, чтобы отправить любимую женщину к этому чудовищу, пусть даже она сама рвется свершить возмездие!

– Что ты сказал?.. – негромко спросила я.

– Я сказал – я не подонок. И думать о таком забудь! И не пытайся сбежать. Сама ты к Рикардо не проберешься, его слишком хорошо охраняют. Помнишь, я сказал: он смертельно боится покушения, и стражи теперь во дворце полным-полно, все уголки-закоулки каждый час обходят, тот же Маррис говорил… – Рыжий встряхнул головой и взял меня теперь уже за плечи. – Я обещал убить Рикардо, и я это сделаю, рано или поздно, так или иначе… Но ты – ты не марай рук!

– Я не об этом.

– А я – об этом. – В темных глазах горело опасное пламя. – Не знаю, что еще ты имеешь в виду.

– Ты слишком много говоришь, – невольно сказала я. – И сам забываешь, о чем болтаешь.

– А разве ты меня слушаешь без охоты? – без улыбки ответил он. – Довольно об этом. Что-то оба мы разошлись… должно быть, здешний воздух так действует. Скорей бы уж в море, там хоть ветер свежий…

– Ты же не любишь большой воды, разве нет?

– Не люблю. Но мы же не в кругосветное плаванье отправляемся, – серьезно сказал Рыжий. – Пару дней я вытерпеть могу.

– А кто-то говорил мне о сказителе, от которого слышал кое-что по ту сторону моря, – произнесла я. – Не напомнишь, кто бы это мог быть? И как это тебя занесло на чужие берега? В Шонгори берегом не попадешь, а дорога морем занимает не день и не два. И на корабле ты вроде бы служил…

– Охота пуще неволи, – криво ухмыльнулся он. – Нужда припрет – хоть под землей прокопаешься, а доберешься куда надобно. Не пытайся поймать меня на вранье. Я не лгу. Тебе – не лгу.

– Да, только от ответов уходишь, выворачиваешься, будто угорь какой-то! – в сердцах ответила я и позволила себя поцеловать. – Хуже даже… Ты как ветер: угря удержать можно, если постараешься, а ветер никак не задержишь, хоть какие сети ставь! Что ты замер?

– Подумал: может, ума у тебя и поубавилось, а чутье никуда не подевалось, – серьезно ответил Рыжий, но, видно, ему уже надоел разговор, поэтому он без лишних слов подхватил меня на руки и унес на широкую кровать. – Давай-ка, хозяйка, пользоваться моментом, а то на корабельной койке очень уж тесно, да и раскачаем мы эту шонгорскую лоханку больно сильно, а у Яна и так морская болезнь… А у береговых братьев нам с тобой особняк никто не предоставит, разве что хижину или там шалашик на отшибе. Но из шалаша все слыхать на всю округу, да и вообще, в лесу неудобно, сосновые иголки слишком колкие!

– Прекрати ты уже болтать! – невольно засмеялась я.

– А ты заставь меня замолчать, – коварно предложил он.

И я заставила.

Может быть, Рыжий лгал… даже наверняка лгал, но поймать его на вранье мне не удавалось и понять, в чем его выгода, тоже. Правда, что ли, я ума лишилась? Или, как думала уже однажды, слишком легко выхожу из себя, а тогда лишаюсь способности мыслить здраво? Что так, что эдак, что совой об пень, что пнем по сове, как выражался Ян…

«Я просто буду еще осторожнее», – подумала я, а Рыжий невнятно выругался, стукнувшись макушкой о ножны кинжала, который я держала под подушкой.

На следующий день Рыжий снова уехал: сперва с очередным визитом вежливости к Рикардо, потом – договариваться о чем-то с береговыми братьями, а заодно узнать, нет ли вестей с так называемой родины Рикардо.

– Хозяйка, я приеду хорошо, если под утро, – сказал он мне. – Надо поживее уносить отсюда ноги, я вот и пытаюсь подгадать, чтобы и гонца застать, и самим удрать.

– Делай как решил, – кивнула я. – Главное, возвращайся.

– Уж об этом не беспокойся, – серьезно ответил он.

День тянулся нескончаемо, а потом на столицу упал тяжелый душный вечер: над морем собиралась и никак не могла собраться поздняя осенняя гроза. Едва-едва виден был свет маяка, уцелевшие листья на деревьях замерли – не чувствовалось ни единого дуновения ветерка, и только вездесущий запах дыма преследовал меня…

Я улеглась и потушила свечу – здесь даже почитать было нечего, да и не хотелось, если уж на то пошло. Темень настала кромешная, и я все думала: если все-таки разразится буря, как Рыжий поедет под проливным дождем? Вернется ведь мокрым, хоть выжимай, не простыл бы… Приказать, быть может, согреть воды и держать котел теплым? Но он ведь сказал, что вернется разве что под утро, и что толку мучить слуг? Вдобавок Рыжий вполне может переждать где-нибудь непогоду!

Подумав так, я успокоилась и задремала, а очнулась оттого, что кто-то обнял меня. Впрочем, кто бы это мог оказаться, кроме Рыжего?

За окном было черным-черно, в комнате и вовсе не видно ни зги, а Рыжий не стал зажигать свечу. И то, мимо кровати он всяко бы не промахнулся!

– Уладил дела? – шепнула я, когда он поцеловал меня в щеку.

– Ага, – отозвался он и не дал мне произнести ни слова.

– Да погоди ты… – я отвернулась, – знаешь же, не люблю, когда ты небритый… Настолько невтерпеж?

Он только кивнул, да я и сама чувствовала, как напряжено его естество.

– На крыльях ветра, поди, летел, сказал же, что будешь под утро, ан ночью успел! – усмехнулась я, но он не поддержал шутки, продолжая исступленно целовать мои плечи и грудь.

Так Рыжий вел себя только однажды, когда ему было совсем скверно после приема в королевском дворце, и я подумала, что на этот раз, видно, ему тоже пришлось нелегко… и вдруг насторожилась. Рыжий не носил перстней, а я явственно ощущала холодок металлического ободка на его пальце. Может, Рикардо подарил, пришлось надеть? Но Рыжий бы снял дареное кольцо, едва только покинув дворец, я уверена! И запах… от Рыжего всегда, хоть в трех водах его мой со щелоком, пахло дымом. Он уверял, что виной тому краска Леаты, но это был совсем другой запах! Сейчас я тоже ощущала его, но… от Рыжего пахло лесным костром, а то и пожаром, а это была скорее печная копоть. И еще – он всегда много говорил, порой смешил меня до слез в самый неподходящий момент, а теперь молчал… Что же случилось?

И вдруг запястье мое рвануло болью, словно от ожога. Я невольно ахнула, скосила глаза – совсем позабытый тоненький браслет, который сплел мне Рыжий, светился тусклым золотым огнем, жег кожу на запястье… Я вдруг сообразила: Рыжий ведь всегда жаркий, как та самая печка, не обжечься бы! И это не от болезни, как я думала поначалу, просто таким уродился, как он говорил, зато в самые студеные ночи не замерзнешь… А сейчас меня касались самые обычные руки, и тело тоже было обычным на ощупь, чуть влажным, видно, от пота, а не горячим и сухим, как обычно у Рыжего… и шерсти у него на груди столько нет, и волосы намного длиннее и жестче!

– Подвинься, я по-другому хочу, – сдавленно проговорила я, и чуть только незнакомец приподнялся, вывернулась из-под него, заодно схватив свой топорик, я его держала пусть не под подушкой, но рядом. – Ты кто?!

– Госпожа, я… – прошептал он, и я узнала голос:

– Маррис?! Но как ты сюда пробрался?

– Окошко открыто, – проговорил он. – Госпожа, я…

Договорить он не успел: снаружи послышался перестук копыт, голоса, и Маррис, схватив одежду, выскочил в окно, благо было тут не слишком высоко.

– Рыжий! – позвала я чуть не во весь голос. – Рыжий!..

– Здесь я, хозяйка! – отозвался он, грохоча чем-то на лестнице. – Погоди чуток, хоть сниму с себя эти тряпки…

– Иди сюда, скорее!

– Ты что? Что стряслось? – даже попятился он, когда я кинулась ему на шею в чем мать родила. – То есть я рад такой встрече, но… мне бы помыться с дороги.

– Мне тоже… – выговорила я, держась за него изо всех сил. – Рыжий… Рыжий мой…

Потом, помню, он держал меня на коленях, завернув в шонгорское покрывало тонкой работы, и пытался дознаться, что же произошло. А я и сама не думала, что настолько испугалась! Не насилия даже – обмана, который едва не проворонила!

– Что же с Дерриком случилось, если он Марриса не устерег? – пробормотал Рыжий, когда все-таки разобрался в случившемся. – И что Маррису в голову стукнуло? Ну, не убивайся так! Ничего не случилось… не случилось ведь?

Я помотала мокрой головой: Рыжий сам засунул меня в лохань, не доверив Медде, и отмывал до скрипа, как я потребовала, чтобы смыть с меня следы чужих прикосновений.

– Твой браслет, – я протянула руку, – предупредил, как ты и сказал. А топорик у меня всегда при себе…

– Вот видишь, – улыбнулся он и улегся рядом. Мне показалось, что его татуировка едва заметно мерцает в темноте. – Жаль только, что ты башку этому поганцу не раскроила, лови его теперь… Да поди знай, что он отчудит! Надо сматывать удочки, вот что, а то, не ровен час, подведет он нас всех, подставит… Да что ты так дрожишь? Замерзла?

Я снова помотала головой.

– Понятно, это из тебя страх выходит, – серьезно сказал Рыжий и обнял меня еще крепче. От него исходило ровное тепло, и скоро меня перестало трясти, как в ознобе. – Ничего. К утру пройдет, слово даю.

– Как я могла вас спутать? – прошептала я. – Он же совсем другой. Пахнет иначе, прикасается по-другому… Он молчал, да, видно, чтобы не выдать себя голосом, но все остальное…

– Хозяйка, спросонок и тебя с Меддой перепутать можно, – серьезно сказал Рыжий. – Не кори себя. Сдается мне, не просто так он явился. Не такая великая у него к тебе любовь, чтоб под покровом ночи, как в книжках пишут, явиться к тебе да выдать себя за другого. Что-то тут кроется, а что – я пока не понял.

– Скорее бы убраться отсюда! – выпалила вдруг я. – Никогда бы не подумала, что скажу такое о родном городе, но… мне плохо тут! Воздуха не хватает…

– Мне тоже, – серьезно ответил он и ласково поцеловал в висок. – Потерпи. Скоро отбываем.

– Хорошо… А пока… Рыжий, обними меня еще крепче, – попросила я. – Чтобы больно стало.

– Я с тобой так не могу.

– Я же прошу. Мне надо… почувствовать, что это ты. Настоящий.

– А это уже проще, – ухмыльнулся он в темноте. – Ну-ка…

До сих пор не знаю, искры у меня из глаз сыпались или же это светилась золотом татуировка на плече у Рыжего…

В порту воняло еще хуже, чем в день нашего прибытия. Должно быть, та груда гниющей рыбы (ее так и не убрали) разложилась окончательно, а к этому жуткому запаху добавился запах нечистот и еще чего-то… не могу подобрать сравнения.

– Так пах тот кабан, – сказал вдруг Рыжий, словно прочитав мои мысли.

– Может быть, столицу или хотя бы дворец тоже придется сжечь, – прошептала я в ответ, – чтобы убить заразу. Чумные города жгут…

– Это твой город и твое решение, – ответил он. – Но как же жители?

– Они…

Я осеклась, вспомнив вдруг: по пути мы миновали все тот же перекресток, только хромой Бет там не было. Я увидела ее возле домика в предместье (его легко было узнать по громадным яблоням, бывало, когда-то я требовала свернуть туда и узнать, не поспели ли еще яблоки). Старуха в неожиданно чистом, хоть и сером от времени и множества стирок, переднике яростно мела перед своей калиткой, то и дело сбрызгивая пыль водой из ведра, потом спохватилась и кинулась во двор – там чадил костер, пахло печеными яблоками и душистым дымом. На стволах яблонь видны были свежие спилы, замазанные побелкой: видно, Бет наняла кого-то обрезать сухие ветви (самой-то уж это было не по силам) и жгла их теперь, а заодно и гнилые яблоки, хотя могла бы высыпать их свинье… однако почему-то не сделала этого.

А две соседки глядели на нее через заборы, и на лицах у них читалось недоумение, словно они никак не могли взять в толк, что и зачем делает Бет. Правда, когда мы проехали мимо, а я оглянулась, одна из этих женщин пошла в дом, а вторая вдруг начала медленно, по одному выдергивать сорняки, заполонившие палисадник. Медленно, а потом все быстрей и быстрей, не щадя рук, не поправляя съехавшего чепца, она выдирала сухой бурьян и скидывала в кучу, и я была уверена: скоро и здесь загорится костер, уж Бет подаст головню…

– Они еще могут вылечиться, – сказала я, а Рыжий едва заметно улыбнулся. – И город тоже. Нужно только вырезать этот… чирей!

– Вот это другое дело, – серьезно сказал он.

Мы уже стояли на палубе, Твэй, которого с преогромным трудом завели на борт по шатким сходням, недовольно фыркал, и Рыжий гладил его, успокаивая.

Клешнявый на причале препирался о чем-то с чиновником, а тот все мотал головой.

Наконец Клешнявый рысцой пробежал по сходням и сказал Рыжему на шонгори:

– Плохо дело, командир. Не выпускают корабли из порта.

– Почему же? – нахмурился тот.

– Утром на короля напали, – мрачно ответил он. – Только что вестовой прискакал. Эх, ну чуть поживее бы этот чинуша, селедка снулая, шевелился, мы б уже в открытом море были!

– Надеюсь, Рикардо сдох? – поинтересовалась я, хотя надежды на это было мало.

– Где там! В него из арбалета стреляли, левую руку пробило, мякоть. Это даже не рана, а так, заноза, – махнул рукой Клешнявый. – Вот если б ядом намазали… Стрелка взяли, допрашивают, думают, у него сообщники есть. Ну да это как обычно…

– А кто такой, известно? – спросил Рыжий.

– Им – еще нет. А я без труда догадался. Сказали, этот парень кричал: «За королеву Жанну!» – еще более мрачно ответил тот.

– Маррис! – выдохнула я. – Мало ему было… Он и на Рикардо кинулся?

– Я же говорил, одни беды от него, – обронил Рыжий и посмотрел зачем-то на солнце, затянутое серой дымкой.

– А я предлагала оставить его… совсем. Но да, я помню, ты не палач! – фыркнула я. – Да и сама я его пожалела, на мне вины не меньше… Этак ведь он и поселок сдаст? Ты сам говорил, допросить могут… как следует, не по-твоему?

– Клешнявый, – сказал он, не ответив, – если мы сейчас от берега отвалим, сумеем уйти?

– Н-ну… – тот почесал бородку, прищурился, глядя на рейд. – Нет. Был бы это мой старый баркас, проскочили бы, а это корыто неважно под парусом идет, шонгори больше на веслах ходить любят. Но тут весла, сам видел, только на случай полного штиля, да и нету у нас двух десятков гребцов! Наши парни на палубе понадобятся, если отбиваться придется, ну и… – он развел руками.

– А если хороший ветер поднимется? Проскочим мимо тех вон… – Рыжий кивнул на маячившие на горизонте боевые корабли.

– Ветер нужен оч-чень хороший, – подумав, ответил Клешнявый. – Сильный, ровный, потому как галсами «Ястреб» опять-таки идет плохо. А вот если дунет с берега, да не порывами, не ураганом, тогда он полетит. Сам за штурвал встану, обойду тех-то… Пока они паруса переставят, мы далеко будем.

– Тогда начинай, – серьезно сказал тот. – Ты говорил, что можешь поднять ветерок.

– Э, нет, командир, надолго меня не хватит, – покачал головой Клешнявый. – Если во всю силу – выдохнусь, едва из порта выйдем, тут-то нас и возьмут…

– Может, мне пособить? – прогудела Медда. – С большой водой я дела не имела, а вот с текучей… Тут вот поток идет от берега, я его маленько завернуть смогу, пожалуй, чтоб на себе нес!

– Все равно мало будет.

– Вели своим парням, – сказал Рыжий после паузы, – чтобы подожгли причалы да драпали. Бочонка хватит. И поднимай попутный ветер. И ты, Медда, заворачивай течение, только гляди, чтобы точно по ветру. А я помогу.

– Рыжий, ты чего? – с опаской спросил Клешнявый, сглотнув. – Пожжем же и корабли, и… Братья нам спасибо не скажут!

– Эту гниль в самом деле нужно сжечь, – сказала я и передернулась, когда с берега густо потянуло тухлой рыбой. Хоть мне и не было ясно, что затеял Рыжий, но по глазам его было видно: он может вытащить нас отсюда. – Братьям я заплачу, если жива буду. Все одно торговли никакой. Ну и, может, передашь верным людям, чтобы тоже отваливали от берега как начнется? Да поскорее! Авось, успеют…

– Живее, – велел Рыжий, и Клешнявого с парой матросов как ветром сдуло.

Вскоре на причалах началась суета. Ясно, выходить в море было запрещено, но я видела, как матросы споро, но без суеты проверяют снасти, закрепляют что-то на палубах – это творилось и на больших шхунах, и на разномастных рыбацких баркасах. Парусные лодки тоже готовы были к бегству, а весельные брали на буксир корабли побольше.

Если чиновники со стражей и заметили необычное оживление, то отреагировать не успели.

– Рыжий, а может, лучше было попроситься вон хоть на тот баркас? – шепотом спросила я, кивнув на стройный легкий кораблик. – Клешнявый вроде бы о таком говорил?

– Может, о таком, может, нет, – обронил он. – Но «Ястреба» крылья должны вынести, а это – всего-навсего «Ласточка», не «Чайка» даже.

Я вспомнила, как Зоркий скогтил чайку, и кивнула. Ястреб наш опять куда-то исчез, ну да не пропадет, найдется…

– Начнут по сигналу, – выпалил запыхавшийся Клешнявый, снова взбежав на борт.

– Ну и вы приступайте, – кивнул Рыжий. Лицо у него было странно спокойным, отрешенным даже. – Я передумал. Сам подожгу. Махни своим, чтобы возвращались на борт.

– Тебя не поймешь, – пробормотал тот и замахал руками, что твоя ветряная мельница.

Это были морские сигналы, я их не понимала, но знала, что так переговариваются на расстоянии, только обычно делают это при помощи ярких флажков (или светильников, если дело происходит ночью), не то поди разгляди! Но здесь было не так уж далеко, и скоро матросы примчались обратно на «Ястреба».

– Кого могли, упредили, – сказал один, – дальше по цепочке передадут.

– Хорошо, – кивнул Рыжий, а я вдруг осознала, что именно он сказал Клешнявому, и изо всех сил вцепилась в его руку:

– Постой, ты что, собрался сам… идти туда и… Я тебя не отпущу!

– Не переживай так, хозяйка, – спокойно ответил он и обнял меня свободной рукой. – Забыла? Я с огнем старый приятель, разговаривать-договариваться умею. Зачем мне самому огнивом чиркать? Сейчас увидишь… Клешнявый! Ветер где?!

– Будет… – пробормотал тот, прикрыл глаза, пожевал губами, потом послюнил палец, проверил, откуда дует нынешний ветер, кивнул каким-то своим мыслям, а потом легонько подул в сторону открытого моря. – Медда, не зевай!

Та повела могучими плечами, постояла неподвижно, а как только легкий ветерок толкнул ее в спину, вдруг загудела едва слышно какую-то странную, жутковатую мелодию. Мне показалось, будто это та самая колыбельная, которой она успокаивала меня давешней ночью. Или не совсем та, кто разберет?

«Ястреб» качнуло. Потом еще раз, сильнее.

– Потише ты! – велел Клешнявый, глядя, как заплясали на волнах окружающие суда, едва не сталкиваясь бортами. – Нежнее, плавнее… Ручей свой на мельнице представь да гляди, чтоб плотину не прорвало!

Зыбь улеглась, но теперь чувствовалось, что течение уходит прочь от берега. Да и видно это было по тому, как понесло в море мелкий мусор!

– Ну а теперь можно и начинать, – сказал Рыжий, снова прищурившись на небо. – Поднимайте якорь, ставьте парус и рубите канаты!

Если кто-то и почитал его приказы странными, то все равно не осмелился возразить, потому что Рыжий развернулся к причалам, еще крепче прижав меня к себе, прищурился и…

Я глазам своим не поверила: причалы вспыхнули разом, ярким бездымным пламенем, а на пришвартованных судах принялись, как и на «Ястребе», поднимать якоря и рубить канаты – никому не хотелось сгореть заживо! А пожар в мгновение ока поднялся до небес…

– Если это «негасимый огонь», он ведь и в воде не потухнет? – зачем-то спросила я.

– Потому все и уходят, – кивнул Рыжий и кивнул Клешнявому, мол, парус-то где?

«Ястреб» по сравнению с рыбачьими суденышками, уже вырвавшимися вперед, был тяжеловат и неповоротлив. Может, впрямь стоило посадить команду на весла, чтобы поскорее отойти от берега? Но морякам виднее… И Рыжему тоже: мне показалось, он, как и Клешнявый, едва заметно дунул на парус, но корабль рванулся вперед, будто взлетел над волнами!

И впрямь, позади осталась «Ласточка», какие-то мелкие кораблики… Насколько мне удалось разглядеть, причалы полыхали жарко, но горели возле них только несколько бесхозных плоскодонок и какой-то пузатый торговый корабль, с бортов которого прыгали матросы. Лишь бы живы остались, а товар… С братством уж договоримся, если это вообще их судно!

Большим кораблям на рейде невесть откуда набежавшая волна так била в борта, что они не сразу сумели развернуться, а когда все-таки справились, целая флотилия успела проскочить мимо них и раствориться в туманной дымке, а вернее – в дыму, который натянуло с берега. Пожар там разгорался – ветер был сильный, и он раздувал огонь, а не гасил его.

– Дальше сами, – сказал Рыжий и присел на бухту каната. – Устал, сил нет…

– Ничего, тут уж и я справлюсь! – бодро ответил Клешнявый. – Медда, и ты заканчивай, нам в другую сторону.

– Я и в другую могу, дел-то, – проворчала она, прервавшись. – Тут даже проще, чем с ручьем, простора больше. Так что командуй, а я поверну куда надо.

– Хватит, а то потом не распутаешь, – остановил он. – Верни лучше как было. Сама понимаешь, иначе потом в порт не зайдешь!

– А и правда что, – кивнула Медда и снова загудела себе под нос.

«Ястреб» замедлил ход и, хотя по-прежнему дул ровный сильный ветер, корабль уже не летел, словно на крыльях, а просто ходко шел.

– Ты как? – спросила я, коснувшись щеки Рыжего, едва зажившего шрама.

– Устал, – повторил он и прижался к моей руке. – Тяжело сразу всем паруса наполнить, а кое-кого и в корму подтолкнуть пришлось, не успели бы они уйти от огня, замешкались…

– Ты еще и кудесник?

– Нет. Просто умею кое-что, как и эти вот. – Он кивнул на Клешнявого и Медду. – Только я посильнее. А что до прочего… заживо гореть я только одной твари пожелаю. Ты знаешь, какой именно.

– Я понимаю, – тихо сказала я, зачем-то поцеловала его в макушку и удивилась: – Рыжий… а ты ведь опять совсем рыжий! С утра еще был каким-то пегим, а сейчас огнем полыхаешь, как бы руки не обжечь о твои лохмы…

– Ну так, – ухмыльнулся он, задрав голову, – костерок-то я порядочный развел, гляди, дым еще видно!

– Марриса повесят, – произнесла я, помолчав.

– Это-то полбеды, – ответил Рыжий. – А вот знает он многовато.

– Да… и если его допросят, как ты тогда сказал, по-настоящему, он все выложит, – поежилась я. – И кто мы, и где мы, и что это мы притворялись шонгори, и… Создатель, а как же Леата?! Рыжий…

– А что теперь сделаешь? – мрачно сказал он. – Одна надежда на то, что Маррис в самом деле крепкий орешек, а пока его пытать станут, слухи о покушении и этом вот пожаре разнесутся. Леата – тетка прожженная, жизнью битая, уж сообразит, надеюсь, скинуть покрывало да сбежать потихоньку.

– О покушении-то, наверно, Аделин сообщат, а там и весь двор узнает… – проговорила я, кусая губы. – Лишь бы Леата успела убраться подобру-поздорову… И ведь это я предложила оставить ее у сестры! Снова это моя…

– Она могла бы и не оставаться там, – перебил Рыжий. – Ты предложила, я поддержал, Леата согласилась. Кто же знал, что Деррик не уследит за этим остолопом, а тот решит действовать в одиночку!

– С Дерриком будто что-то неладно, – сказала я. – Он и в первый раз, когда Маррис заявился на постоялый двор, даже не проснулся от шума. И когда вы с Яном уехали, а Маррис ко мне с беседой подошел, задремал, хотя должен был дежурить. И вот теперь…

– Странное дело… – Рыжий почесал в затылке. – Стареет, должно быть. А может, этот парень знал какой-то секрет, теперь поди пойми… Да что уж говорить! Будем уносить ноги, времени-то в обрез. Еще поселковых надо предупредить, ну да они привычные, успеют смыться – берегом-то от столицы неблизко.

– Опять я навлекаю несчастье даже на тех, кто случайно оказался рядом…

– Это разве несчастье? – сощурился Рыжий. – Это для них обычное дело. Ну, конечно, заплатить за беспокойство придется… Так ведь они понимают, что ежели все станет по-прежнему, то заживут они как всегда жили, а может, еще и получше. Так что не думай, сразу с тебя плату не стребуют. Знали, во что ввязываются! Да и сами хороши: за одним парнем целым поселком не уследили!

– Верно ты говорил, надо его связать и в сарае запереть, – встрял Клешнявый.

– Вот-вот… И то, сдается мне, сумел бы сбежать, будто ему тоже кто-то ворожит…

Рыжий вдруг осекся.

– А ведь и вправду ворожит, – проговорил он. – На перевале он нас как-то нашел – это раз. Потом… помнишь, бродило рядом что-то чужое-недоброе?

– Да, было такое, – кивнула я.

– Удрал он очень уж ловко, – продолжал Рыжий, – а до того, сдается мне, мы с Яном все-таки не просто так на солдат нарвались. И хоть твердил Маррис, что не было у него почтового голубка за пазухой, так и я недаром сказал, что способы разные имеются… И с тобой…

– Погоди, ты что, шпионом его считаешь?

– А кто ж его теперь разберет? – Он с силой потер лицо руками. – Может, и так. Может, не этот его… помощник за тобой доглядывал, а он сам. И отец его жив-здоров, а всю ту историю про дворецкого, который хозяина заменяет, Маррис придумал.

– Ты же со свечой по всем закоулкам прошелся, – напомнила я, – когда его допрашивал!

– Так-то оно так, да только он ведь чуть не рехнулся, – протянул Рыжий. – А такое, я слыхал, бывает, если память не настоящая. Помнишь, он кричал что-то, мол, «не знаю!», когда речь о королевском наследнике зашла? Видно, крепкий замок оказался…

– Выходит, он человек Рикардо?

– Не вполне, – покачал он головой, о чем-то сосредоточенно размышляя. – Сдается мне, он околдован, как многие другие. Он в самом деле был влюблен в тебя, хозяйка, вернее, не в саму тебя, а в придуманную принцессу, так бывает… Узнал бы он тебя поближе, живо разлюбил бы! А может, и нет…

– Ты дело говори! – не выдержала я.

– Так я и говорю! Жил-был такой вот Маррис, опальный дворянчик, его и пристроили к делу – за принцессой следить.

– Он же меня выкрасть хотел. И в окошко залез на днях.

– Может, и хотел, да боялся. А такое желание Рикардо было очень даже на руку: согласись ты сбежать с Маррисом, так оказалась бы не в своем поместье, а в чужом, сменяла бы одну темницу на другую… но не думаю, что до этого дошло бы, – неожиданно сам себя перебил Рыжий. – Рикардо не дурак. И он знает, что ты недоверчива и бредням этого мальчишки не поверишь. Нет, скорее всего, Маррис просто был приставлен следить за тобой, и делал он это со всем прилежанием, и сам был уверен в том, что наговорил нам тогда… Огню не больно-то солжешь, – ухмыльнулся он. – А когда ты исчезла, Маррис пошел по следу. И вот тут-то, думаю… Нет, опять не то!

Он в сердцах ударил себя кулаком по колену.

– Что «не то», я тебя не понимаю!

– Не смог бы он нас найти, не смог бы на засаду навести, не сумел бы от Деррика уйти… – скороговоркой произнес Рыжий, и глаза его на мгновение сделались пугающе пустыми, бездонно-черными. Правда, он тут же встряхнулся и добавил: – Есть у меня одна догадка. Но если я прав, то дела наши даже хуже, чем казались спервоначалу.

– Рыжий, говори прямо! – потребовала я.

– Маррис – тоже феино отродье, – ответил он, а я схватилась за его плечо, чтобы устоять на ногах. Нет, не от потрясения, просто корабль сильно качнуло. – Только другой породы, не такой, как Рикардо. Там, в лесу… То чужое-незнакомое – я его чуял всю дорогу к лагерю, но думал, просто накрутил себя, вот и мерещится невесть что. А в самом лагере… оно оказалось совсем рядом, а потом ушло. Но не далеко, маячило то и дело, только, похоже, боялось духа леса, а потому близко больше не подходило…

– Думаешь, это его… помощник? – прошептала я.

– Может, помощник, может, хозяин, откуда мне знать? – помотал головой Рыжий. – Или то и другое вместе. И не зря же Маррис все про свадьбу-то твердил, а потом к тебе пробрался, тоже захотел королевской крови… или не он?

– Я тебя сейчас ударю, – честно сказала я. – Или думай молча, или объясняй, что ты имеешь в виду! Я уже ничего не понимаю!

– Ну… – хмыкнул он, – не всем потомкам фей хочется отсюда уйти. Кое-кто и так неплохо прижился да и живет годами-веками. Только вот беда: это настоящие феи не старятся, а те, у кого этой проклятой крови с гулькин нос, хоть и живут дольше обычных людей, а все ж таки годы их нагоняют… Так-то они умеют силу тянуть из земли, из растений и зверей, и из людей тоже, но…

– Ну говори же! – взмолилась я.

– Двум феям на одном месте не ужиться, – сказал Рыжий. – Кто один, может, жил спокойно, потихоньку питался, этого никто и не заметит, особенно если фея не чистокровная. Такой и крошек хватит. Но потом явился Рикардо и…

– Отобрал… мм-м… накрытый стол?

– Да. По праву сильного. Тому-то, первому, хватало с лихвой, видно, с умом пользовался, а Рикардо принялся высасывать эти земли досуха.

– А почему ты говоришь «он»? Может, это она!

– А как ты думаешь, отчего это Маррис все зазывал тебя в свое поместье? – спросил он. – Сдается мне, его старик-отец и вправду не умер. Просто сил у него уже не осталось, и выглядит он, наверно…

Рыжий вздохнул, а я представила обтянутый кожей скелет с провалившимися глазницами, в которых все еще светятся живые глаза, и содрогнулась.

– Так я что, предназначалась в пищу?!

– Ну да, – пресерьезно ответил он. – На расстоянии тебя выпить невозможно, да и в тех местах теперь охотничьи угодья Рикардо. А поместье подальше будет, Маррис ведь говорил…

– Ничего я уже не понимаю! – в сердцах произнесла я. – Рикардо нужен непременно мальчик. Этому… ну, пускай будет Маррис-старший… и я сойду! Может, объяснишь?

– Говорю же, феи бывают разные, – ответил Рыжий. – Рикардо выжигает все кругом, ему сила нужна, чтобы дверь открыть, а ключ к этой двери – мальчик смешанной крови, говорил же! А Маррис-старший… так, паразит из мелких. Жил не тужил, пока соперник не пришел, молодой да сильный! А кому ж захочется, чтоб сосед в его угодья заявился, посевы потравил, скот перерезал, дичь пострелял и леса порубил, а потом и вовсе дом сжег?

– Только в открытую противиться – силенок маловато… – произнесла я. – Но исподтишка гадость сделать можно. Полагаю, из меня сил можно выпить немало, хватит, чтобы вернуться к жизни?

– А то!

– А Рикардо, если Аделин умрет, останется вовсе ни с чем… Значит, старший Маррис демонстративно рассорился с новым королем и пропал из виду. Может, Рикардо и вовсе не знал, что старик тоже… ну…

– Вот не представляю, могут ли они друг друга чуять, – пожал плечами Рыжий. – Рикардо сильнее, его, наверно, можно узнать сразу… Старика он мог и не заподозрить поначалу, не до него было. Ну а тот, как понял, чем дело пахнет, поспешил убраться с глаз долой.

– Похоже на то. Ну а младший Маррис был при дворе, обо всем знал, все слышал, докладывал отцу… Напросился сторожить мое поместье, – кивнула я. – Так сходится. Только… почему же сам младшенький не стареет?

– Хозяйка, именно потому, что он младшенький, – засмеялся Рыжий и встал. – Если он в самом деле тебе ровесник, то стареть начнет еще ой как не скоро! А вот папаше его может быть хорошо за сто лет, а то и больше. Может, парнишка ему не сын даже, а внук или праправнук! Например, до того одни девчонки рождались, а тут вот… Тогда, к слову говоря, зачаровать его старик мог, даже когда чуть жив остался. И вот то чужое-незнакомое – это не самого младшенького спутник-помощник, если б он при нем постоянно был, Рикардо уж почуял бы такую громадину… Это, должно быть, старик за внучком приглядывал, там же неподалеку поместье-то. У фей, – добавил он, – даже если тело немощно, дух почти бессмертен, и в таком виде они могут существовать долгонько, пока кормушка не подвернется…

– Почти, значит… – повторила я, и он ухмыльнулся. – Рыжий, я все-таки спрошу, хотя ты правды не скажешь… Откуда тебе столько известно о феях?

– От дедов-прадедов, – серьезно сказал он. – И это чистая правда.

– Всегда вывернешься, а! – фыркнула я. – Ну и… что будем делать? Вместо одного феиного отродья у нас теперь два. А то и три, считая младшего Марриса.

– Ну… думаю, о младшем можно не беспокоиться, – произнес Рыжий. – Он попался. Толку от него Рикардо никакого. Выжмет он из него все соки в прямом смысле: сперва допросит, вызнает все о нас и о нем самом с родителем, потом силу выпьет. Вот и все, и не будет больше Эйнавара Марриса.

– Даже не знаю, жаль мне его или нет… – честно сказала я.

– Вот и я не знаю. Даже если бы мы могли его у Рикардо отобрать, какой в этом смысл? От любых фей лучше держаться подальше… Хотя, – он почесал подбородок, – старик может знать что-нибудь интересное. И если добраться до него прежде Рикардо…

– Мне кажется, ты всегда ратовал за осторожность, – напомнила я.

– Было дело, – хмыкнул Рыжий. – Но, помнишь, Ян как-то сказал, что иногда она вредит… Кажется, это именно такой случай!

– Ну… терять нам уже нечего, – пожала я плечами. – Значит, нужно спешить, чтобы успеть в поместье раньше людей короля, я верно тебя понимаю?

– Ага, – широко улыбнулся он, прищурился, и парус вновь вздулся так, что, по-моему, мачта выгнулась дугой и затрещала. – Держись, хозяйка, полетели!

До поселка мы добрались невероятно быстро, я только диву давалась. Рыжий, правда, выглядел скверно, но уверял, что ему только отоспаться – и он будет как новенький.

В поселке уже почти никого не осталось: каким-то образом новости опередили нас!

– Тут люди давно научились-приспособились… – сказал Рыжий в ответ на мой вопрос. – Пока гонец дотрюхает или лодка доплывет… А если дождь проливной или штиль? Или там почтового голубя ястреб поймает? Или засада? Так, глядишь, и спасаться уже будет некому…

– Дымовыми сигналами тут пользуются, – пояснил Клешнявый, знавший, что говорить наш командир может очень долго и не всегда по делу. – Ночью – факелами знаки подают. Если знать, что поджечь, их издалека видать, не как маяк, конечно, а от мыса до мыса – в самый раз. Ну и дальше передают, по цепочке.

– А в дождь или бурю как же? – удивилась я.

– Так говорю: если знать, что поджечь, то и в дождь огонь не потухнет.

– Что-то вроде «негасимого огня»? – сообразила я.

– Ага, только попроще, он дорогой уж больно. А мы приспособились горючие камни толочь, с маслом или рыбьим жиром мешать, еще кой-чего туда добавлять… Горит хорошо, ровно, под дождем не гаснет, а главное – затушить вовремя можно! – хмыкнул Клешнявый. – Ну а добавочки разный цвет дают, тоже дело полезное. Видишь, к примеру, кто-то красный огонь запалил, значит, к тому берегу хода нет, опасно… Ну и всякие другие знаки, ясное дело.

Ну, о дымовых сигналах мне рассказывал Саннежи: в степи это удобно, расстояния большие, а дым издалека видно. А вот о таких ухищрениях я если и слыхала, то не запомнила!

«Век живи – век учись», – вспомнила я присказку и тяжело вздохнула. Какой уж там век! Тут и до старости не доживешь с этакими приключениями…

Твэй, почуяв землю, чуть не перескочил через борт (сдается мне, это у него получилось бы!), едва удержали. Оказавшись на суше, он встряхнулся совершенно по-собачьи, шумно принюхался (видно, его беспокоили незнакомые запахи), навострил уши и вдруг призывно заржал.

– Лошадей почуял, – уверенно сказал Ян, кивнув в сторону сарая, где держали наших коней.

Оттуда донеслось ответное ржание и громкий удар копытом в стену.

– Это Тван, – безошибочно определила я. – Ох, подерутся… Жеребцы ведь!

– А ты выпусти да посмотри, что будет, – предложил Рыжий.

Как дерутся жеребцы, Саннежи мне тоже рассказывал, да и сам Рыжий, помнится, сравнил поведение Марриса с тем, как жеребец ниже статусом норовит оспорить место вожака.

Но что было делать? Я пошла и вывела Твана (земля отчетливо покачивалась у меня под ногами, после корабельной-то палубы!). Конь меня, казалось, и не заметил, вылетел стрелой на берег, унюхав Твэя, замер на мгновение, потом пронесся вперед и замер, взрывая копытами землю. Тот стоял как вкопанный, глядя недобро, и я уж подумала, что сейчас последует драка, но Тван замер, а потом вытянул шею и заржал протяжно и жалобно, а Твэй поднял торчком прижатые уши и фыркнул. Мой же дикарь сперва несмело подошел к отцу, который милостиво дал себя обнюхать, а потом вдруг взбрыкнул и поскакал по берегу, как жеребенок…

– Как-то они не по-лошадиному себя ведут, – озадаченно сказал Ян, почесав в затылке. – Не холощеные же. И дикие оба.

– Так они того… – ответил Рыжий и искоса взглянул на меня, – всадникам под стать. Да пусть их, пусть порезвятся, не убегут. Идем в дом. И Деррика мне позовите.

– Не выйдет, – помотал головой Клешнявый, успевший уже разведать все новости. – Нет больше Деррика.

– То есть как – нет? – поразилась я. – Сбежал?

– Нет, госпожа. Отправился за Маррисом, ну и… Только на третий день отыскали. Похоже, конь его на косогоре сбросил да сбежал. Самого-то коня нашли вскоре, он к пастухам вышел, а Деррик так и лежал под обрывом. Его даже птицы-мыши не тронули, мухи только… – Клешнявый невольно передернулся. – И откуда их столько по осени?

– Так тепло еще, – ответил Рыжий, глядя куда-то вдаль пустым и страшным взглядом. – Поди, опарыши успели завестись?

– Угу. Все поразились, откуда столько, времени прошло всего ничего! Ладно бы только в глазах, но чтоб изнутри полезли…

– Вот оно… – выговорил тот. – Вот оно, то чужое-недоброе. Ты поняла?

– Деррик… Неужели с ним произошло то же, что и с тем кабаном? – вспомнила я. – Эта неведомая тварь овладела им?

– Похоже на то. И случилось это не сейчас, а еще когда я только собирал людей. Ты сама говорила, неладно с ним: то он проспал, то еще что, теперь вот Марриса упустил и сам погиб. Но он, похоже, изо всех сил старался держаться, – добавил Рыжий. – А нам с тобой, хозяйка, надо бы пообщаться кое с кем. Да только я его, хоть и слышу, не понимаю толком, поэтому пойдем-ка прогуляемся до тех вон сосен, что ли? Заодно с землей обвыкнемся заново, а то меня что-то на ходу качает!

– Меня тоже, – невольно улыбнулась я, взглянув, как Тван, осторожно зайдя в воду по колено, пробует ее и отфыркивается – невкусной показалась!

– Клешнявый, ты расскажи остальным, что к чему, да поподробнее, а мы сейчас вернемся, – сказал Рыжий и взял меня за руку. – Идем.

Дух леса был здесь, я его чувствовала.

– Возвратились? – спросил он, когда я позвала. В многоголосом хоре чувствовалось напряжение, и мне представился кот, хлещущий себя хвостом по бокам от злости.

– Да. Что случилось?

Ветер угрожающе загудел в соснах.

– Ты обещала потушить пожар, – проговорил дух, – но он разгорается все сильнее!

– Не понимаю, о чем ты, – покачала я головой. – Если о том, что пришлось поджечь причалы, то у нас не было другого выбора, нужно было уходить поскорее!

– Не об этом, – проревело в кронах. – Взгляни назад! Взгляни туда, откуда вы вернулись!

Я повернулась – далеко-далеко над кронами деревьев виден был высокий столб дыма, ветер уносил его в море, рвал в клочья, но дым все шел и шел.

– Это не могут быть причалы и даже склады, – недоуменно сказал Рыжий, – чему там гореть столько времени? До верфи оттуда далеко…

– Может… столица? – Я невольно поежилась, вспомнив собственные слова.

– Лес горит! – громыхнуло в высоте. – Отродье фей приказало пустить пал, чтобы выжечь негодные деревья и вместе с ними – ту заразу, что овладела обезумевшим кабаном… да не им одним, уже и люди умирают от нее!

– Как наш спутник? – спросил Рыжий.

Мне показалось, что на самом деле он прекрасно понимает лесного духа, делая вид, будто не разбирает его слов. Впрочем, весь он был – одно сплошное притворство!

– Тот, что упал с обрыва? – чуть тише спросил дух леса. – Да, именно так. Мы забрали его еще живым, и разум остался при нем. Он еще вернется когда-нибудь под эти небеса, может, человеком, а может, зверем.

– Постой, я не понимаю, – помотала я головой. – Так это ты заставил лошадь скинуть Деррика? Он был отличным наездником, и если бы и упал, то разве что с конем вместе!

«Саннежи тоже был прирожденным наездником, но Твэй все-таки сбросил его по чужой злой воле», – подумала я, прикусив губу.

– Лошади чуют дурное, – был ответ. – Хуже, чем дикие звери, но все-таки чуют. Тот конь не желал нести одержимого, и мы помогли ему избавиться от всадника. Мы подарили человеку быструю смерть.

– Да уж, лучше свернуть шею, чем тебя червяки заживо сожрут, – сглотнул Рыжий. – Скажи, погибший преследовал того, другого?

– Нет, он шел за ним, как привязанный, – сказал дух леса. – Даже после смерти связь оборвалась не сразу.

– Кажется, ты был прав, – шепнула я Рыжему, а он криво улыбнулся. – Получается, Деррик долго сопротивлялся, но все-таки не сумел устоять перед волшбой? Но зачем Маррис повел его с собой?

– Деррик прекрасно знал дворцовые службы, – подумав, сказал Рыжий. – Маррису это было ни к чему, он гвардеец, и он, думается мне, и не представлял, где вход на кухню, как войти хотя бы на конюшню незамеченным… да мало ли! А Деррик знал все ходы-выходы как свои пять пальцев, шутка ли, столько лет там провел, выучил это хозяйство наизусть…

– Значит, Маррис собирался тайно проникнуть во дворец и разделаться с Рикардо, – протянула я. – И ему в конечном счете это почти удалось.

– Угу. Только убить короля он явно задумывал потихоньку, а не при большом стечении народа. Но без Деррика ему это не удалось, пришлось действовать как уж получилось, – кивнул Рыжий. – На что же он рассчитывал?

– Не станет короля – Маррис-старший потихоньку снова вернется к жизни, – пожала я плечами. – Или меня заполучит, или… Аделин с Эмилией. Рыжий… Ведь выкрасть девочку намного проще, чем королеву или даже меня! Со мной еще поди справься, при Аделин уйма слуг, а ребенок… Не знаю, сколько сил способен этот старый ублюдок взять у Эмилии, но, похоже, и она может стать целью!

– Да что ж такое-то, какой-то круговорот фей! – встряхнул он головой. – Ну права ты или нет, а выходит, что путь-дорожка нам все едино лежит в поместье Марриса. Или расспросим его и договоримся миром…

– С феями нельзя договариваться, – напомнила я.

– Вид-то сделать можно, а там уж – кто кого, – ответил Рыжий. – Убить всегда успеем, это не Рикардо.

– Но, быть может, кто-то пострашнее, – покачала я головой. – Если он способен насылать такое вот на живых существ… Постой-ка!

– Я и так стою, – пресерьезно ответил он.

– Рыжий, не до твоих шуточек, – рассердилась я. – Кабан, выходит, охотился вовсе не за тобой, а за Рикардо! Остальное… не знаю, совпадение или нет, но если зверя натравили именно на короля, как главную помеху, тогда…

– Да, мозаика складывается, – кивнул Рыжий, почесав нос. – И Маррис-старший далеко не так безобиден, как я предположил. А говоришь, разума лишилась, хозяйка! Я вот о таком не подумал…

– Обо всем ты подумал, – ответила я, – просто хотел, чтобы я сама догадалась, или я не права?

– Опять права, а говоришь, ума не стало! – широко ухмыльнулся он. – Ну, не злись…

– На тебя невозможно злиться, – покачала я головой и спросила: – Дух леса, а по силам ли тебе узнать, чей посланник вот тот… чужой-непонятный, недобрый? Он ведь совсем рядом наследил, с Дерриком-то!

– Дорожку найдем, – свистнуло в кронах деревьев. – Посланник уже скрылся, но след остался. Мы ищем… ищем…

– Нас-то по нему выведешь? – спросил Рыжий.

– Выведем, если не боитесь, – ответил лес, и мне показалось, будто темнота, уже сгустившаяся меж деревьев, по-кошачьи ухмыльнулась, сощурив желтые глаза. – Обратного пути оттуда может и не быть.

– Да нам уж что так, что этак, что к Рикардо в руки, что к чудовищу в пасть, – невесело усмехнулся тот. – Рикардо, значит, понял, кто именно на него охотится, и хочет отгородиться огнем. Ай, не выйдет, не умеет он с огнем играть…

Рыжий сощурился, и в глазах его заплясали золотые искры – видно, это отражались последние закатные лучи. Хотя о чем это я, закат ведь позади, не сквозь затылок же солнце просвечивает!

– Но это и к лучшему, – проговорил он. – Он не может сразу следить за всеми сторонами света. Маррис спереди, мы сзади, он справа, мы слева… А голова у Рикардо только одна, пускай и умная-разумная. И рано или поздно ему этой головы не сносить, я обещал.

– Так может, оставить пока Марриса в покое? – спросила я.

– О нет, – помотал Рыжий головой, и огненный хвост (и когда успел так волосы отрастить, вроде недавно были намного короче, едва виднелись из-под тюрбана?) плеснул по его спине. – Нельзя оставлять у себя в тылу невесть что, это тебе любой военный скажет. Я не военный, не кудесник, но и то догадываюсь: если этот Маррис сожрет Рикардо и получит его силу… а он, по-моему, может это сделать, то с ним мы так просто не совладаем.

– Думаешь, старик просто изображает немощного, а на самом деле ведет свою игру? И не просто ради того, чтобы жить дальше, а чтобы… – Я умолкла, не зная, как это назвать.

– Стать сильнее. Вот и все, хозяйка, – спокойно сказал он. – Феи мыслят, на самом-то деле, очень просто. Сила – вот все, что им нужно, безраздельное владычество, а какой ценой – они редко задумываются. Этот вот, Маррис, еще хоть как-то себя сдерживал, знал, что на большее ему замахиваться нельзя, а как увидел молодого да раннего, Рикардо то бишь, не устоял, захотел забрать его силу себе. А ежели заберет, мы Рикардо с любовью вспоминать станем!

– Но для чего им это?

– А для чего ветер дует? – вопросом на вопрос ответил Рыжий. – Уж точно не ради того, чтобы корабли подгонять, это люди его дыхание ловят да используют, а ветер, ты сама недавно сказала, никакими сетями не удержать!

– Не ты ли мне говорил, что ветры заперты в этой округе? – припомнила я. – Ты, кажется, бредил, но говорил что-то… мол, зимние сильнее, но осенние горячее, а и летние еще не остыли, и если разгуляются – будет потеха. О чем это?

– Это когда было? – нахмурился он.

– В лесу, когда Маррис появился. Ты сказал еще, столица и Рикардо близко, и тебя от этого лихорадит, забыл? Лесной дух как раз после этого пришел.

– Ничего не помню, – честно ответил он.

– Так может, и тебя Маррис… отуманил-одурманил, как ты обычно говоришь?

– Может, и так. – Рыжий смотрел куда-то вдаль, но там ничего не было. Я проследила за направлением его взгляда: только небо и море, и одинокий парус вдалеке. – Да, я ведь со свечой-то лазал куда только мог добраться, вдруг нацепил на себя паутины клок, а с паутины паук – прыг да скок, а они ведь и ядовитыми бывают. То-то мне так паршиво было, и не лесной дух тому виной… Теперь ясно.

– Мы не вредили вам, – встрял тот. – Только задержали. Потом пропустили.

– За это спасибо, – искренне сказал Рыжий. – И пожар… не выходит пока удержать. Слабые мы людишки…

Темнота вдруг утробно захохотала.

– Слабые!.. Людишки!..

Внезапно наступила тишина, будто перед бурей.

– Он взял плату, – произнес дух другим голосом, будто бы вместо мужчины заговорила испуганная женщина. – Он взял ее. Он стал сильнее.

– О чем ты? – нахмурился Рыжий.

– Мы нашли дорожку, – прежним гулом ответили сосны. – Этот, второй… прокладывает путь, ни море ему не преграда, ни горы. Но он еще слаб.

– Протянул руки далеко-далече, а они под собственной тяжестью к земле клонятся? – вспомнил какую-то сказку Рыжий. Кажется, я ее тоже слыхала.

– Почти что так, только это не руки. Это как грибница, а она прорастет куда угодно, дай только время. Он уже в столице. Не он, часть его, но этого достаточно. Он взял плату за утраченную силу, а еще за своего отпрыска.

– Какую плату? – тихо спросила я.

– Девочку, – прошелестел лес. – Кровь Рикардо. Немного, но ему покамест хватит…

– Эмилию?!

Рыжий вовремя схватил меня поперек туловища, не то я, наверно, разбила бы руки о ближайшую сосну.

– Но как?!

– Иди ближе, мы покажем, – пригласила темнота, а Рыжий серьезно сказал:

– Не ходи, хозяйка.

– А ты проводи, если боишься отпустить, – ответила я, и он молча взял меня за руку. – Что нужно сделать?

– Капля крови на каплю смолы, – ответил дух леса. – Мы покажем, как это было.

Я уколола палец острием кинжала, невольно вспомнив сказку о веретене, и передала его Рыжему: наверно, ему тоже нужно это сделать, чтобы увидеть?.. У него и своего оружия хватало, но он промолчал.

Оба мы положили руки на шершавый сосновый ствол, истекающий смолой, и я почувствовала, как ладонь намертво пристала к коре, и испугалась поначалу, но лес шепнул:

– Гляди… да не глазами…

И я зажмурилась, чтобы оказаться в дворцовом парке. Я прекрасно помнила эту аллею: она походила на сказочный лес, не настоящий, весь в буреломе, пнях и кочках, а такой, каким его рисуют на детских картинках.

Ветви сплетались над головой, таинственно шумели. Алые гроздья калины мерцали в прихотливых солнечных отблесках, так и манили дотронуться до них, словно драгоценные игрушки. Палая листва, по сухой погоде еще не тронутая осенним тлением, казалась волшебным вышитым ковром, шуршала под ногами, звала – вперед, вперед, скорее!.. – вилась под едва заметным ветерком в пустых чашах фонтанов, вокруг статуй…

Нянька, средних лет женщина, присела передохнуть – было душно, а поди уследи за бойкой принцессой! Иные здоровые в пять лет так не бегают, как эта, хромая!

Эмилия в самом деле сильно хромала, подволакивала одну ножку, но это ей, казалось, вовсе не мешает, как не мешали Рикардо его горб и колченогость. Она, весело смеясь, гонялась за опадающими листьями, попробовала было калину, но сморщилась и побежала дальше.

А нянька задремала, склонив голову на плечо и приоткрыв рот.

Перед Эмилией открылся таинственный грот, вернее, густо сплетенные ветви кустарника, будто ход в неизвестность. В глубине что-то заманчиво мерцало, и девочка устремилась туда. У нее уже хватало сокровищ – полные руки ярких листьев, ягодных гроздьев и птичьих перьев, – но там было что-то такое… такое… Оно светилось и манило, и…

«Стой, стой же, глупая!» – взмолилась я, понимая, что уже поздно она не услышит и нянька не проснется вовремя, никто не успеет на помощь!

Эмилия с восторгом протянула ручонку к светящейся драгоценности, спрятавшейся в траве, потеряла равновесие и упала на подушку из мха, но не испугалась, а засмеялась, разглядывая добычу. Я так и не поняла, что это было – блестящие камушки, ягоды или нечто иное. Видела только, как уставшая от беготни девочка сжимает это в кулачке, поудобнее умащивается на мягком пушистом мху, с улыбкой закрывает глаза, а падающие листья медленно укрывают ее пестрым лоскутным одеялом…

Потом были крики слуг, искавших принцессу повсюду, рыдания няньки, задремавшей «на одну минуточку», лай собак – найти просто так Эмилию не смогли, привели ищеек… А потом я увидела холодное, отрешенное лицо Аделин. Я, право, так и не поняла, тронула ли ее смерть дочери.

И еще там был Рикардо. Сперва – не верящий, что Эмилия уснула вечным сном, а потом… я вновь не смогла разобрать, какие чувства владели им: гнев? Боль? Разочарование? Мне показалось, больше всего это походило на обиду ребенка, у которого отобрали игрушку, едва показав издали, не дав даже подержать в руках! Новенькую, прелестную игрушку, не многажды использованную, как Аделин, а совсем-совсем новую, которой мастер еще даже не наметил черты нарисованного лица, с которой хозяин не успел натешиться…

Вздрогнув от омерзения, я очнулась. Рыжего рядом не было.

Нашелся он поблизости, в кустах – его выворачивало наизнанку.

– Прости, хозяйка, – выговорил он наконец, утирая рот каким-то лопухом. – Не выдержал. Эта жуть нечеловеческая… не смог…

– Ничего, Рыжий. – Я силком усадила его на большой валун и обняла за шею, погладила по взмокшей гриве. – Видно, люди вроде тебя такое видят иначе, я права?

Он кивнул, я почувствовала, и покрепче обхватил меня за талию.

– Это настолько гадко?

– Опарышей вспомни… – сдавленно выговорил Рыжий. – Вот такой клубок… они там копошатся, жрут друг друга, и множатся, множатся… А еще корни в стороны идут, как грибница, лесной дух прав. Эта тварь, наверно, не первый век жирует на твоих землях, только потихоньку, зная меру, сосет понемногу силу и живет припеваючи… Ну а как появилась угроза ее существованию, так и… закопошилась.

– Может, все-таки подождать, пока одна тварь прикончит другую? – тихо спросила я. – И потом уже разбираться с оставшейся?

– К тому времени некому разбираться-то будет, – тяжело вздохнул он и отстранился. – Нет, если уж взялись, то выжигать такие гнезда придется до плавленого камня. Уж прости, лес, если учиним обиду, но убить такое голыми руками человеку не под силу!

– Мы стараемся преградить ему путь, – прогудели деревья, – но он все равно ползет и ползет. Медленно, но неостановимо. Он прорастает в наших телах, в наших сердцах и долго, годами убивает нас, а потом приходит огонь того, кого вы называете Рикардо, и убивает нас быстро. Рано или поздно, так или иначе, мы умираем. Вскоре мы лишимся даже способности говорить с такими, как вы. Мы станем простым буреломом, а потом обратимся в пепел, но сквозь этот пепел уже не проклюнутся ростки.

– К чему ты клонишь? – спросила я.

– Лучше уж честный огонь, разведенный руками человека, – ответил лес, – после него мы еще сможем вернуться. Даже наверняка вернемся. Ты говорила о встречном пале, верно? Мы спросили дальних соседей, там, за горами и долами, на полях-равнинах, и они подтвердили: люди делают так, чтобы остановить пожар. Сделай и ты как собиралась. Мы готовы сгореть дотла, если будем знать, что отродье фей больше не коснется этой земли. – Сосны гулко вздохнули. – Даже если от нас не останется и следа, дождь зальет пожары, пепел станет землей, а ветер принесет семена, и когда-нибудь здесь вырастет другой лес. Не мы. Немой. Но он будет стоять веками, как стояли мы, и когда-нибудь станет таким же, как мы.

– Значит, некогда мешкать, – сказала я. – Покажи нам дорогу к тому месту, где устроилась эта тварь. Нам нужно успеть туда раньше людей Рикардо, так что… А им путь – загороди! Не знаю как, но…

– Ветер поможет, – перебил Рыжий. – Через такой бурелом они еще недели две пробираться будут. Укажи, каким деревьям все равно уже не жить, лесной хозяин, я ими хожие-езженые тропы-дороги завалю! А тропинки…

– Тропинки мы и сами запутаем, – усмехнулся дух леса. – Будь по-твоему. Сейчас ветер поднимешь?

– Нет, не смогу сейчас, – покачал головой Рыжий. – Сил совсем не осталось. На рассвете приду, а ты погляди пока как следует, ты своих лучше знаешь… Может, кто и сам упадет, не придется трудиться понапрасну.

– Поглядим… – ответил тот и ушел, бесшумно ступая на мягких лапах, только деревья зашумели, провожая хозяина.

– Пойдем, – сказал Рыжий, подав мне руку. – Надо перекусить да спать ложиться. Я в самом деле выдохся, шутка ли, столько времени корабль подгонять, да и до того…

Он встряхнул головой, а я промолчала. Просто пришла к нему ночью, вот и все. Рыжий едва слышно пробормотал:

– Прости, ни на что сил нет. Умираю, спать хочу…

А я ответила:

– Спи. Я просто буду рядом. Вдвоем не так…

– …страшно, – закончил он, протянув руки, а я кивнула, поудобнее пристраиваясь у него на плече, том, что с татуировкой. Я так и не спросила, что это за узор такой колдовской… ведь колдовской же! Но сейчас явно было не время для этого. Успеется еще…

«Хватит ли времени?» – мелькнула неприятная мыслишка, мелькнула и сгинула, а я осторожно отодвинула ворот рубахи Рыжего и провела пальцем по замысловатым золотистым линиям на его коже. Показалось мне или они начинали едва заметно светиться, когда я их касалась?

«Если у тебя самого силы иссякли, возьми мою, – подумала я, тихонько, чтобы не разбудить, гладя Рыжего по плечу. Нет, мне не показалось, татуировка вспыхивала в темноте едва заметными золотистыми искрами, а потом вдруг начала светиться целиком, сперва тускло, потом все ярче и ярче, и точно так же горел браслет у меня на запястье. – Бери. Если и есть в королевской крови какая-то сила, я все равно не умею ею пользоваться. Значит, я стану источником, а ты… ты будешь оружием. И посмей только проиграть какому-то паршивому отродью фей, даже нечистокровному!»

С этой мыслью я и уснула.

Глава 12

Наутро поднялась буря и бушевала до самого вечера. Кони в сарае беспокоились, били копытами, прядали ушами и раздували ноздри, прислушиваясь к вою ветра. Только Твэй и Тван стояли спокойно, перефыркивались о чем-то… Тван признал отца за вожака, вот ведь странность!

Ну а Рыжий, хоть я и опасалась, что он свалится без сил после такого-то – ведь буря была его рук делом, тут к гадалке не ходи! – был бодрее бодрого и, признаюсь, порядком меня утомил… А чем еще было заняться, если наружу и не выйдешь – ветром с ног сшибает? Планы строить – толку никакого, мы уж понастроили, а вышло что вышло, снова все крои-перекраивай!

Ну вот, и я подхватила от Рыжего эти его присказки-поговорки… Только у него они всегда приходились к слову и звучали как-то… вкусно, что ли? Почти как у старой Бет – ее зазывы, услышав которые сложно было устоять и не купить румяное яблоко. А у меня вот как-то неуклюже выходило…

– Хозяйка, – произнес Рыжий, гладя мою спину, – а что ты станешь делать, когда вернешь себе корону?

Вот даже как! Не «если», а «когда»!

– Не знаю, – честно ответила я. – Нужно будет как-то разобраться, кто из придворных последовал за Рикардо добровольно, а кто был околдован. Но как это сделать, я не представляю. Может, ты сумеешь увидеть?

– Сумею, это не так сложно, – кивнул он. – А что потом?

– Потом нужно будет вернуть все как было. Ну, с «ночными королями» уж договоримся, это-то самое простое… – задумчиво произнесла я. – Хуже, что хозяйства пострадали от этой проклятой засухи, ведь не первый год уже держится… Да и пожары беды понаделали. Надо будет налоги снизить, а то и вовсе отменить на год-другой-третий, пусть люди обустроятся заново и не думают, как бы последнюю рубаху с себя снять, чтоб в казну отдать. Королевский двор уж как-нибудь без бриллиантов проживет, а простой люд без скотины и хорошего зерна – нет. – Я прикрыла глаза, вспоминая, чему меня учили. – Может, у соседей закупать придется… Скота, надеюсь, Деллерен пригонит, поверит уж в долг, а вот зерно… Ну да найдем, где купить не втридорога, тут опять же береговое братство пособит. И столицу, конечно, нужно в порядок привести, сам видел, на что она похожа. Но это дело десятое, были бы все сыты-здоровы, а заборы покрасить успеют! Ты что смеешься?

– Я? Не думаю даже, – серьезно сказал Рыжий. Будто я не слышала, как он фыркает! – Просто ты рассуждаешь, как… не знаю даже, купчиха средней руки или вовсе крестьянка вроде нашей Медды, а не королева.

– А чем, по-твоему, королевство, да еще небольшое, от обычного подворья отличается? – улыбнулась я. – Размерами разве что. И там и сям надо с соседями договариваться, за работниками следить, скотину обихаживать, торговать… да мало ли! Ясное дело, выглядит это красиво: посольский прием, бал в королевском дворце, смотрины… А на деле те же сельские пляски у костра, когда гости из соседней деревни приезжают дочку старосты сватать и подарки привозят! Да прекрати ты смеяться!

– Не могу, – честно ответил он. – Ты так серьезно об этом говоришь…

– Говорю как мне отец объяснял, когда я была совсем маленькой, – сердито сказала я. – Понятное дело, тонкостей хватает: один гость молока не пьет, второй рыбы не ест, третий музыки не любит, и поди это все упомни да устрой все так, чтобы никому не было обидно… Это если попросту. А если припомнить, кто что кому должен, кто кого чем задел в незапамятные времена, то и вовсе голова кругом пойдет! Но на то человеку она и дана, чтобы на месте ее держать, особенно, если на этой голове корона… И Саннежи так же говорил… Извини.

– За что?

– А кому захочется слышать чужое имя, когда…

– Ну так ты не меня его именем назвала, а просто вспомнила, – произнес Рыжий. – Не сравниваешь же!

– Нет, сравниваю, – зачем-то сказала я. – Постоянно сравниваю. Ты иногда смотришь так же, как он. Говоришь его словами. Ведешь себя как он. Даже любишь меня так же… А иногда ты – совсем другой человек, но… тоже чем-то похож. Не могу объяснить…

– И не надо, – тихо ответил он. – Не надо. Сравнила и сравнила, от меня не убудет, а даже и прибудет, потому как где я, бродяга лихой-мимохожий, – и где князь! Жаль только, ты свою боль-тоску по нему выплакать не можешь, легче бы стало. Но ты всегда такая была, ты сама сказала.

– Может, мне и не нужно, чтобы легче становилось, – сказала я, помолчав. – Я слышала, как говорят: выплачешь – забудешь. А я забывать не хочу. И так уж слишком много прятала за той крепостной стеной, а она знай осыпается… Не хочу его забывать. Прости, Рыжий, но я… – я зажмурилась, – закрываю глаза, а он передо мной. Такой, каким я его запомнила перед той проклятой охотой. Я себе запретила думать о нем, закрыла воспоминания в темнице, заложила дверь на засов…

– А я в окошко залез, – без тени насмешки произнес он. – Это ничего, хозяйка. Не буду говорить, мол, пройдет-позабудется… У тебя, похоже, никогда такого не случится. Не позабудется.

– Никогда, – повторила я. – А он даже не узнал, что я его любила! Я никогда ему об этом не говорила, а потом стало слишком поздно…

– Он знает, – уверенно сказал Рыжий и едва заметно улыбнулся, я чувствовала его улыбку щекой. – Не переживай, он все знает. И не обижен, а рад, что ты о себе не забываешь, уверен.

– Опять скажешь, что в огне увидел?

– Нет. Просто я думал бы именно так. А мы с ним, кажется, в самом деле похожи. Ну сама посуди: ушел ты с дымом в небо, к духам воздуха, смотришь сверху – а твоя любимая закрылась на тридевять замков и никого видеть не желает, год за годом убивается, от тоски сохнет… Что толку-то? Былого не воротишь, – шепнул он, – надо дальше жить. Забывать не нужно, просто – жить. Жить со всем, что тебе на хребет судьба нагрузила. Если вывезешь, не сломаешься…

– Тогда что? Попаду в сады Создателя?

– Нет. Просто будешь сильным человеком. А не сможешь – останешься слабым. Но это не о тебе, – улыбнулся Рыжий.

– И на том спасибо. – Я все никак не могла перестать перебирать густые, жесткие, как лошадиная грива, пряди его волос. – И, Рыжий, пускай я вас и сравниваю, пускай и не нарочно, но одного на месте другого никогда не представляла. Леата говорила, мол, девицы, если невмоготу, воображают, что вместо какого-нибудь купца толстопузого с ними красавец-капитан или хоть матрос симпатичный, так легче… А ты – это ты. Похож чем-то на Саннежи, а все-таки другой. И я сейчас с тобой, а не с призраком из прошлого, как бы я его ни любила…

– Я будто не чувствую, – сказал он серьезно и развернулся так, что я оказалась в кольце его рук. – Не оправдывайся, хозяйка. Я знаю. Если я возьмусь вспоминать всех, с кем жизнь развела-разлучила, да с нынешним житьем-бытьем сравнивать, вовсе ума лишусь, а его мне и так не очень много досталось!

– Не смеши, – улыбнулась я. – Твоего ума если не на дюжину, так уж на десяток человек поплоше хватит. Да и умеешь ты такое…

– Уметь умею, да не я один, а будет ли с того прок, поди пойми еще. – Рыжий обнял меня крепче, а мне вдруг померещилось, что щека его повлажнела. – Но что бы там ни делалось, ни творилось, я тебя не оставлю. Живым ли, мертвым, я буду с тобой.

– Знаешь, я как-то не жажду оказаться в постели с мертвецом, так что уж постарайся выжить, – ответила я, но невольно поежилась.

– Да уж, сказал так сказал! – ухмыльнулся он. – Ладно, если помру, в кровать не полезу, у порожка полежу-посторожу! А что до прочего – уже сказал, всегда помогу, даже если подохну. Я должен.

– Кому должен? Ты не впервые это говоришь и всякий раз уходишь от ответа!

– Себе, – обронил Рыжий, – так будет вернее всего. Себе должен, а объяснить не проси. Я не умею. Правда.

И я почему-то поверила ему. Ну, будто не верила все это время! И ни разу он не подвел меня, этот странный человек, так похожий и в то же время не похожий на моего князя. Тот был не таким порывистым, но… если присмотреться, у обоих под твердой скорлупой горело пламя, как у этих огненных гор, которые поминал недавно Рыжий, и если это пламя прорывалось наружу…

– Старый козел!

Помню, я впервые увидела Саннежи в ярости, и это зрелище меня напугало. Мне было… десять или около того, и вдруг мой веселый и добрый приятель по играм преобразился, сделавшись из ласкового домашнего кота диким камышовым, который и собаку способен задрать!

– Ты что? – спросила я шепотом.

– Ничего. Это из дома. – Саннежи убрал письмо, но я видела, куда именно он его спрятал, стянуть ничего не стоило, если бы мне захотелось. – Я тебя напугал?

– Ты? Меня?! – Я вздернула нос, покосилась на него, но Саннежи не поддержал игру. Оставалось только одно средство. – А ну говори, в чем дело!

– Перестань, – попросил он.

– Не перестану, пока не скажешь, в чем дело! – топнула я ногой. – О чем ты сказал «не позволю»? Отвечай!

– Я вот возьму тебя, пойду и макну в пруд к лягушкам, чтоб помолчала, – мрачно ответил мне Саннежи.

– Я не боюсь воды, а уж лягушек тем более! За морем их вообще едят, папа говорил, у них лапки вкусные, надо попробовать как-нибудь, – ответила я. – Что случилось, говори!

– Ты еще пригрози отцу пожаловаться.

– Моему или твоему? – прищурилась я.

– Да будь проклят тот день, когда я присватался к этой ядовитой колючке, к этой несносной блохе, вездесущему комару! – воздел руки Саннежи.

– Ах, блохе, значит?!

– Мне не больно, – сказал он, легко перехватив меня, когда я набросилась на него с кулаками, не всерьез, конечно. – Я научу тебя причинять боль, когда подрастешь немножко. Ваши воины так не умеют.

– Я быстро вырасту, – заверила я, когда Саннежи усадил меня к себе на колени. – Но ты не отговаривайся! Что у тебя случилось?

– Не у меня, – мотнул он черной гривой. – У моего отца несколько жен, ты знаешь, и у младшей есть дочка, немного моложе меня. Очень красивая… но с тобой ей не сравниться! Прекрати меня щипать, а то рассказывать не буду!

– Я красивей всех на свете, – высокомерно напомнила я.

– Да, – улыбнулся Саннежи. – Ты затмеваешь солнечный свет. А моя сестра… разве что лунный, и то не всегда. Но дело не в том. Сестру возжелал один из наших соседей. Он ровесник моему отцу, у них свои счеты… Словом, он хочет юную девушку себе на ложе. Отец отдавал любую, но тому приглянулась Илюмжи. А… а ее нельзя…

– Почему? – удивилась я. К тем годам я уже многое знала, и обычаи родины Саннежи меня не пугали. – Если он тоже князь, а она – дочь младшей жены твоего отца, разве это не честь для нее?

– Это так, – кивнул он. – Но он ее убьет.

– Как?.. – не поняла я. – Зачем?

– Ему за пятьдесят, а ей нет и тринадцати! – ответил Саннежи. – Ну… ну как тебе объяснить, тавани, ты еще такая маленькая…

– Не трудись, я догадалась, – серьезно ответила я. – Я же знаю, что делает мужчина с женщиной, сам ведь объяснял, забыл?

Саннежи вдруг покраснел, даже кончики ушей зарделись, потом кивнул. Это я, помнится, увидела, как жеребец кроет кобылу, да и спросила, чем это они заняты. Ну а представить, что у людей дело обстоит так же, было проще простого! (Несколько лет спустя матушка объяснила мне со всеми предосторожностями, что это за действо, благословленное самим Создателем во имя продолжения рода… Я тогда кивнула, не дослушав – охота занимала меня куда больше этих глупостей, а о прочем я и так знала!)

– Она росточком-то почти как ты, – сказал он, – хотя и старше. А он – как мой отец, ты видела его.

– А почему нельзя отказать?

– Долг есть долг, – мрачно ответил Саннежи. – Отец пообещал любую девушку, тот выбрал Илюмжи… Спасибо, согласился подождать, пока она хотя бы девушкой станет!

– Ах так… – Я прищурилась. – А помешать ты как-то можешь?

Он покачал головой.

– Это не моя мать, не моя жена, не моя дочь, не мой долг. Я могу только злиться про себя. Отец разделяет мои чувства, я знаю, но обещание сильнее жалости. Таков наш закон, и, как бы жесток он ни был, преступать его не может даже князь.

– Ну хорошо… – Я подумала, а потом твердо сказала: – Я хочу эту Илюмжи.

– Что ты сказала?

– Я говорю: хочу твою сестру себе в служанки. Моему отцу твой уж не откажет, долг там или не долг? – улыбнулась я. – Я раньше этого вашего соседа захотела, просто вести запоздали. Уж найдет он, из кого еще выбрать? А отцу я сама скажу, в чем дело.

Отец, помню, разгневался, заявил, что я устраиваю дипломатический конфликт, но когда я прямо спросила: «А если б в счет долга шонгорский тэшавар потребовал Аделин себе на ложе прямо сейчас, пока она маленькая, ты бы ее отдал или придумал что-нибудь?» – умолк и сказал, что заплатит выкуп, если придется. Но нет, обошлось… Тот князь выбрал какую-то другую девушку, взрослую, обойдясь уверениями, что Илюмжи уже обещали мне, просто случайно позабыли об этом, давно дело было, вроде бы еще до моего рождения…

Иногда удобно получать все, что пожелаешь.

Илюмжи привезли через несколько недель. Была она маленькой, хрупкой, в самом деле чуть выше меня ростом, и это в двенадцать-то лет! Но красива она оказалась необыкновенной, какой-то странной, нездешней красотой, сияющей… Она была при мне, я следила, чтобы ее не обижали, но увы – через четыре года она умерла. Лекари сказали: чудо, что она и столько-то прожила! У нее было больное сердце, вот что они выяснили. Илюмжи даже по лестнице не могла подняться без одышки, куда уж там прислуживать да бегать туда-сюда с поручениями… Я назначила ее своей помощницей: ей только и требовалось, что подавать мне одежду, с остальным справлялись другие служанки.

Илюмжи обычно пряталась у меня в покоях, выходила, только когда я возвращалась, и дичилась даже брата. И то она видела его всего несколько раз в своей короткой жизни!

И все-таки она ухитрилась встретиться с обычным слугой, который то ли что-то принес, то ли пришел подвинуть мебель. Слово за слово – и Илюмжи упала мне в ноги, прося разрешения выйти замуж. Саннежи – он тоже присутствовал при этом – лишился дара речи. Но что он мог поделать? Илюмжи отдали в полное мое распоряжение, отец и брат над ней уже не были властны… Ну а я позволила, конечно.

Умерла она давая жизнь сыну: повторюсь, у нее было слабое сердце. Ребенок остался с отцом, а тот, насколько я знала, хоть женщин не чурался, не женился вновь, растил мальчишку в одиночку. Видно, люди крови Саннежи не давали забыть о себе тем, с кем связала их любовь, пускай даже короткая…

– Хозяйка, просыпайся, ехать пора, – шепнул мне в ухо Рыжий. – Ночью ветер побродил-поколобродил, завалы такие, что ни один чужак не проберется, а для нас тропка приготовлена.

– Иду, умоюсь только…

Я хотела встать, не продрав глаз – от холодной воды живо проснусь, – но столкнулась с Рыжим лбом. А потом губами. А потом…

– Этак мы вовсе никуда не поедем, – выдохнул Рыжий, а я поцеловала его в висок, пригладила жесткие волосы и вдруг замерла.

За левым ухом у него оказалась родинка. Не очень большая, а если не приглядываться, и не заметишь… Вот только формой эта родинка напоминала звезду о четырех лучах, а еще имелась рядом вторая, совсем маленькая, продолговатая – это был хвостик кометы…

«Так не бывает, – сказала я себе. – Показалось. А это просто сор какой-то налип, вот тебе и кажется невесть что! И даже братом Саннежи Рыжий никак быть не может… или может?»

– Ты что? – Он открыл темные глаза и улыбнулся.

– Боюсь, – честно ответила я, решив разбираться в этих странностях уже после того, как мы уничтожим фей. Если сумеем, конечно. – То, о чем рассказал дух леса… И Эмилия… Я понимаю, Рыжий, она тоже отродье фей, но это еще и моя племянница, и дочь моей сестры, да просто маленький ребенок! Она-то уж точно ни в чем не виновата…

– Вот именно поэтому – чтобы не было больше таких, без вины виноватых, как твои племянники, – нам надо выжечь эту мразь, – серьезно сказал Рыжий и поцеловал меня так, что голова закружилась. – Собирайся. Надо ехать.

– А ты сам-то как, после бури этой? – спросила я, положив руку ему на плечо.

– Теперь меня еще на парочку таких хватит, – лукаво улыбнулся он и сел. – Но чуть погодя. Пора. Время не ждет.

Дорожку дух леса нам и впрямь оставил, пусть не прямохожую, но не вовсе запутанную.

Тван шел по пятам за Твэем, остальные следовали за нами. Ян возбужденно посвистывал, глядя по сторонам, Медда бормотала что-то под нос, когда дорогу преграждал очередной рухнувший лесной великан, но это не отвлекало.

Клешнявый остался на побережье, ждать известий. Поселок-то вовсе опустел, а он пристроился в хижине поодаль, там его не враз бы заметили, а даже если так, ему хватило бы времени удрать.

Поместье Марриса оказалось не очень большим, и, похоже, еще совсем недавно оно выглядело ухоженным, но вездесущая сушь и здесь выжелтила живые изгороди из можжевельника и не знакомого мне хвойного кустарника, заставила деревья сбросить листья раньше времени…

– Господин не принимает, – талдычил старик-дворецкий.

Понимаю его, наша пестрая компания вряд ли могла прийтись по вкусу любому порядочному слуге!

– Передай, у нас дурные вести о сыне господина, – серьезно сказал Рыжий. – И еще – мы знаем, кто тому виной. Может, после этого примет?

Тот вскоре вернулся и сказал без особой охоты:

– Господин распорядился впустить вас. Но не утомляйте его, он стар и болен.

– Не беспокойся об этом, почтенный, – серьезно ответил Рыжий, и мы вошли в дом.

Когда-то, наверно, тут устраивали приемы, или же охотники после славного дня хвастались добычей, но теперь было пыльно, пусто… серо.

Старик хозяин принял нас в большой комнате, где был жарко натоплен камин, а сам он так кутался в шали и пледы, что напоминал кокон… из которого может вылупиться чудовищная бабочка.

– Слуга сказал, вы знаете что-то о моем сыне? – проскрипел он.

– Да, сударь, – ответил Рыжий и прямо сказал: – Он мертв.

Откуда у него взялась такая уверенность, я не представляла, хотя… человек, способный устроить такую бурю, наверно, может узнать, жив кто-то или нет!

– Более того, мы знаем, кто его убил, – добавил Рыжий. – И почему.

– Ну, говори же, – кивнул старик, а я вдруг увидела его глаза: темные, почти без блеска, цепкие, совсем молодые на сморщенном лице… не человеческие.

– Убил его еще один из вашей породы. Молодой и жадный. Тот, что вытянул силу из окрестных земель на несколько дней пути окрест.

Старый Маррис выпрямился, скинув плед.

– А ты взял мою племянницу, – проговорила я, открыв лицо. – Маленькую Эмилию, дочь Рикардо. Мы квиты.

Он опешил, клянусь.

– Королевская кровь? – выговорил он.

– А будто не за мной ты послал Эйнавара? Кем он тебе приходился, сыном, внуком, правнуком?

– Пра… да что толку считать те «пра»! Пускай – правнуком… – ответил старик. – Но он не знал. Думал – сын…

– А я тебе зачем понадобилась? – спросила я, наклонившись ближе и глядя ему в глаза. Вот странно, у Рыжего похожие, темные, порой тоже без блеска, но всегда живые, пускай иногда и страшные, а у этого – пустые и холодные! – Решил забрать мою силу? Через правнука своего? Или хотел, чтобы он привез меня сюда, а ты уж напитался бы, пиявка старая… Как бы тебе не лопнуть!

– Я просто хочу жить… – просипел он. – Видишь, каким я стал? А еще недавно был навроде этого вот… огнеглазого. Нас с Эйнаваром за братьев принимали…

– И сколько лет ты здесь… жируешь? – шепотом спросила я.

– Много… – ухмыльнулся он, – и не счесть уже. Я еще твоих пращуров застал, королева, тех, что выгнали фей прочь, за врата, в чужедальние края, куда теперь никому нет хода… Но во мне, королева, их крови всего-то осьмушка, мне не попасть в волшебные чертоги. Спасибо и на том, что руки-ноги на месте!

– А Рикардо – полукровка? – живо поинтересовался Рыжий.

– Почти. Не знаю, как это называется, когда с обеих сторон полукровки.

– Откуда же он такой взялся? – нахмурилась я и присела напротив старика.

– Из бродячего балагана, – был ответ, – в котором уродов представляли. Хозяин нарочно их свел, а куда им деваться? Так Рикардо и народился. Вернее, назвали-то его иначе, это имя он себе взял позже.

– А откуда ты знаешь?

– Так мы родня, – сказал старик. – А через его кровь, через кровь этой девочки я многое узнал. И не кляни меня, королева. Ты даже представить не можешь, что могло вырасти из этой малышки.

– Что-то вроде тебя?

– Меня! – сипло засмеялся он. – Я уже старик, вреда от меня никакого… Знаю, королева, те, кто может видеть, убегают в ужасе, если разглядят, каков я и мои потомки… Да только, клянусь остатками жизни, я никогда не вредил твоему роду. Твой пращур оставил меня в живых. Мы с ним… – Он замолчал.

– Ну, говори же, – велела я. – Что – вы с ним?

– Я прикажу подать вина, – сказал старик. – А вы усаживайтесь. Разговор будет долгий…

Я взглянула на Рыжего, но тот пожал плечами – мол, сама решай. Старик покамест не внушал опасений, но топорик я все же держала под рукой.

– Было это в стародавние времена, – нараспев произнес Маррис-старший, когда дворецкий принес вино и закуски, – когда последних фей выгоняли из этого мира. Кто из потомков успел – ушел с ними вместе, а кое-кто остался, вот как Рикардо. И я. Ну и еще кое-кто имеется, только очень далеко отсюда. Тех, кто на глаза не лезет, люди и не замечают. Вот я – живу в глуши, появляюсь раз в полвека, как очередной потомок рода Маррис, помелькаю при дворе да исчезну снова. Мне достаточно.

– А зачем нужен такой долгий век? – спросил вдруг Рыжий.

– Может, это мне у тебя об этом спросить стоит? – сощурился старик, и тот отпрянул. – Нужен – не нужен… Помирать всяко не хочется. За морями я побывал, за горами, там и сям, простому человеку это не по силам, жизни не хватит. И все кругом меняется, люди быстро живут, придумывают то одно, то другое, и охота увидеть, что дальше будет! – Он перевел дыхание. – Так вот, королева, в те давние времена я тоже хотел уйти с родней, но не смог. Захлопнулась дверка, ее даже чистокровные открыть не могли, куда уж нам…

– Неужто ты не попытался?

– Попытался, – признался он. – Я ведь, сама видишь, от человека не отличаюсь, даже увечий нет. Ну, одно ухо больше другого да ребра с левой стороны не хватает… этого не разглядишь! Я знал, конечно, как открыть дверь. Только своей-то крови – хоть залейся, а королевскую поди раздобудь… Тогда, – он отпил вина, – я отправился служить королю. Твоему пра-пра-пра…

– Можешь не считать, – вздохнула я.

– Да… Я жил при дворе, я стал другом королю… – Маррис отвернулся, – и воспитателем принца. Дети часто разбивают коленки и режут пальцы, добыть кровь было несложно, но… сколько я ни пытался открыть дверь, ничего не вышло. Это потом я уже узнал, что кровь нужно не просто смешать, а принести в жертву потомка двух родов – моего и королевского…

Он помолчал, потом добавил:

– А я уже и перестал думать об этом. Чем гадать, куда там ушли мои прародители, лучше было жить здесь. Им я уж точно не сдался, они своих полукровок бросают, а если оставляют у себя, то разве что прислугой. А здесь я был человеком не из последних. Сколько раз закрывал собой в бою господина… и он меня. Приходилось, правда, исчезать, люди стареют, а я – нет. Но я возвращался, повторюсь, как собственный сын или внук.

– Но питался от этой земли, – сказала я.

– Да. Но на то, чтобы поддерживать существование, такому, как я, надо не так уж много, – произнес Маррис.

– Грибница… – протянул Рыжий.

– Именно. Здесь немного, там немного… И довольно. Мне даже повезло пару раз, у моих женщин родились дети, живые и, в общем, здоровые, а их дети и внуки были уже почти совсем людьми, вот как Эйнавар… – старик покачал головой. – Жаль мальчишку…

– А что случилось потом? – спросила я.

– Пришел чужак, – ответил он. – Ты можешь не верить мне, королева, но моя… грибница, как называет ее этот огнеглазый, никогда не вредила твоим землям. Я не забирал больше необходимого. Вижу, на лице у тебя написано отвращение, ты смотришь на меня как на старый сморщенный гриб… Но жить-то хочется, как бы ты ни выглядел! Я меру знал. Могущества мне не получить, хватило бы на жизнь, и ладно… – Маррис вздохнул. – Но тут явился тот, что взял себе имя Рикардо. Там, откуда он пришел, должно быть, осталась выжженная пустыня! И здесь он принялся вытягивать соки из земли, а я не мог даже сказать ему, мол, что творишь, опомнись! Он не послушал бы, а то и вовсе убил бы меня…

– Тогда ты спрятался здесь?

– Да. Эйнавар остался связным. Он и ведать не ведал, кто я такой, – усмехнулся старик. – Мать его, моя праправнучка, умерла родами, отец был случайным… я растил мальчика сам. Это я отправил его к тебе, королева.

– Ты же сказал, что раздумал отворять дверь.

– Да. Но и Рикардо не должен ее открыть, а помешает этому только смерть. Твоя или его, не важно.

– Есть еще Аделин, – напомнила я. – И Эмилия… ее ты тоже… из-за этого?

– Аделин уже ни на что не годна, – спокойно сказал старик. – А ты сильна и здорова, так что Рикардо счастлив будет заполучить твое тело. Я, сознаюсь, хотел убить тебя, чтобы ты не досталась ему.

– Она и не достанется, – негромко произнес Рыжий, и глаза его полыхнули жутким пламенем. – Только через мой труп.

– Я так и подумал, когда почуял тебя, – произнес Маррис, глядя в сторону. – Оставалась еще девочка. Убить самого Рикардо не вышло…

– Это ты натравил на него кабана? – спросила я.

– Да.

– А Деррик? И его ты одурманил?

– Пришлось, – кивнул старик, – он знал Эйнавара и меня, нужно было заставить его забыть обо всем… Я знаю, я мерзок. Уж таким уродился. Рикардо выжигает всю округу, а я могу только запускать корни и личинок в живую плоть…

– Ты не закончил, – сказала я. – Что-то насчет Эмилии. Во что она должна была вырасти?

– В чудовище, – спокойно сказал Маррис. – Кровь фей и королевская кровь причудливо перемешались. Я не хочу знать, какой бы она стала, повзрослев. Быть может, мы вспомнили бы Рикардо с умилением! А вдобавок она могла дать жизнь мальчику смешанной крови… Я не собираюсь оправдываться, – добавил он, заметив, наверно, омерзение на моем лице, – я спасал свою шкуру, королева. И порядком подкрепил свои силы. Рикардо высосал округу досуха, а я уже очень стар по людским меркам…

– А хотел бы ты выпить его? – спросила я, и старческие глаза блеснули.

– О, еще как, моя королева… Его сил хватило бы мне на годы и годы! Но до него не добраться.

– Мы доберемся, верно, Рыжий? – спросила я.

– Иначе и быть не может, – кивнул он.

– Тогда ты пойдешь с нами, – решила я. – Либо тебя повезут. Лишним не будешь.

– Я любил Адриану, – сказал вдруг старик. – Твою пра-пра… неважно! Ее отдали замуж за море, а я отправился следом. И жил там до самой ее смерти, лишь бы быть рядом. Какой же она была красавицей, даже в старости… Муж души в ней не чаял, да и она его полюбила. Хотя и обо мне не забывала.

– К чему ты об этом вспомнил?

– К тому, что я связан с твоей семьей, королева, куда прочнее, чем грибница связывает меня с этой землей, – серьезно ответил он. – Я носил на руках короля Эртана, учил стрелять из лука короля Жана, бился бок о бок с королем Луисом, любил принцессу Адриану… Мне не нужна дверь фей. Я прожил славную жизнь! Немного подкрепиться – и я еще поживу. Зачем мне чужой мир?

– Значит, решено, – кивнула я. – А раз ты стар, то не боишься умереть, хоть и не хочешь этого, не так ли?

– Не боюсь, – усмехнулся он.

– Почему старик назвал тебя огнеглазым? – спросила я Рыжего, когда мы устроились на ночлег. – У тебя ведь темные глаза, как у него.

– Откуда же мне знать? – улыбнулся он. – Завтра у него спросишь. Только уж на ходу. Переночуем по-человечески, а завтра будем ноги уносить. Чую, Рикардо нас уже ищет…

– А ничего, что мы отродье фей с собой тащим? – шепнула я.

– Знаешь, хозяйка… он не врал, – помолчав, произнес Рыжий. – Он смотрел на тебя, а я – ему в глаза. Он видел не тебя, а ту принцессу, Адриану. Она была моложе тебя, лет пятнадцати, а то и меньше, тоненькая такая, в воздушном платье с высокой талией, таких давно не носят… Она все кружилась и кружилась перед зеркалом… или перед ним? Не знаю, право. И смеялась. И кудри у нее были, как у тебя, ниже пояса, и такие же черные.

– Ты сам говорил, что нельзя договариваться с феями.

– Но ты ему ничего не обещала. Только спросила, хочет ли он поживиться силой Рикардо! А выйдет это или нет… неведомо.

– Ну, пусть так… – Я провела рукой по его груди. – Рыжий, а что означает этот рисунок?

– Ничего. Просто красивый узор.

– Не лги.

– Я не лгу. Может, что-то он и означает, но я не знаю, – сказал он. – Я даже не знаю, откуда он взялся.

– Как так? – опешила я.

– Вот так. Я не все о себе помню, – криво улыбнулся Рыжий. – Видно, не раз по голове били, и сильно.

– А как же ты сделал… вот это? – Я протянула ему руку с браслетом, тускло сиявшим золотом.

– Не представляю, – ответил он. – Будто заставило что-то, и руки сами эту штуку выплели… Не знаю, правда. А пытаюсь вспомнить – и не могу.

– Может, в тебе самом кровь фей имеется?

– Может, и так, – после паузы произнес Рыжий, встал и ушел. И не возвращался, хотя уже и ущербная луна поднялась над деревьями.

Я не шла его искать, тоже еще, обидчивый выискался!.. Потом не выдержала все же, обнаружила Рыжего на конюшне – он шептался о чем-то с Твэем, а Тван подслушивал, насторожив уши.

– Рыжий… – позвала я, но он не обернулся. – Ну, раз так…

– Ай! – вдруг вскрикнул он.

Это Твэй, исхитрившись, цапнул его за ухо. Что он, что Тван, что моя Тви были такими – береги руки, колени, уши… Словом, себя береги, не лягнет, так укусит! Зато и верные же кони получались, если приучить к себе…

– Больно? – спросила я.

– Ничего. Не откусил же.

– Ну хорошо. Я спать иду. Дверь закрою, а ты уж пристройся где-нибудь, авось не замерзнешь, – сказала я со злостью, похлопала Твана по шее и ушла к себе.

Ну и, едва-едва забывшись сном, услышала знакомые шаги, а потом меня накрыло тяжелое жаркое тело, в которое так удобно было вжаться спиной, дать обнять себя, расслабиться и ни о чем не думать…

– Опять в окошко влез? – сонно спросила я.

– Ага! – весело ответил Рыжий и поцеловал меня в кончик носа. Как только ухитрился так изогнуться! – Прости, хозяйка. Что-то я не в себе был.

– Я тоже, – призналась я, – не всякий день с феиным отродьем разговариваешь. Забудь, Рыжий… лучше обними меня покрепче!

– Ну, это я всегда готов…

– Обними, а не поцелуй!

– А чем одно другому помеха?

– Ничем, – признала я, развернувшись к нему лицом, и тоже принялась целовать. – Рыжий?

– А?

– Ты что… плачешь, что ли?

– С чего бы вдруг? Это я умывался, волосы намочил, вот и капает.

– Врал бы уж поскладнее. Не морской водой ведь ты умывался, а капли соленые.

– А это от пота, и нечего меня облизывать, я не леденец, – ухмыльнулся он, обняв меня покрепче, а я только подумала: вот ведь, всегда вывернется!

Глава 13

Наутро стало ясно, что старый Маррис сесть в седло не может, да что там – на ноги подняться не в состоянии! Экипажа у нас не было, а взять его в седло… тоже приятного мало.

– Может, если я поделюсь силой, ты хотя бы на ноги встанешь? – спросила я старика.

– Пожалуй, что и так… – шепнул он, облизнув губы, и глаза его загорелись голодным блеском. – Подай руку, королева, и я буду твоим…

Я думала о Рикардо, а этот… старый гриб не был мне интересен, его гнездо всегда можно было выжечь!

Я протянула ему руку, но страшная боль скрутила меня – это браслет впился в запястье огненной струной, едва не перерезав жилы, и я отпрянула, прижимая горящую руку к груди. На коже остался след, будто я в огонь руку сунула…

– Не твое это дело, хозяйка, – негромко произнес Рыжий, бережно взяв меня за руку и притронувшись губами к ожогу. Боль утихла, а браслет погас, снова притворившись безобидной веревочкой с вплетенной золотой ниточкой. – Я сам.

И добавил, протянув руку старому Маррису:

– У меня сил возьми, мне на десятерых достанет!

«А недостанет, я додам», – подумала я, но промолчала, глядя, как старик касается пальцев Рыжего, смотрит ему в глаза, а потом…

Это было удивительное зрелище: на наших глазах распрямлялась согбенная спина, разглаживались глубокие морщины, исчезала седина, а залысины зарастали густыми темными волосами. Мутноватые, провалившиеся старческие глаза снова сделались большими и ясными, улыбка обнажила крепкие зубы, пальцы, напоминавшие птичьи когти, стали прямыми..

– Довольно! – крикнула я, оттолкнув Рыжего от Марриса. – Теперь-то уж он на лошадь сесть сможет. А вот сумеешь ли ты?

– Конечно, хозяйка, – ответил он устало. Мне показалось, будто виски у него подернуло серебром, как траву по осени. – Ради тебя я все сделаю.

– Тогда давайте-ка убираться отсюда, пока не нагрянули люди Рикардо, – сказала я. – Маррис… Вижу, ты уже стоишь на своих двоих, стало быть, конские четыре тебя не утомят. Живо собирайся – и в дорогу!

Так мы и выехали: теперь впереди был Ян, я следовала за ним, ведя в поводу Твэя, потому что Рыжий спал на ходу, а дальше уж все остальные. Замыкал отряд старый Маррис.

Мы забрались повыше в горы, чтобы немного переждать и узнать, станут ли искать поместье безумца, посягнувшего на короля… Стали и нашли: на вторую ночь недалече взвился громадный костер, и старый Маррис невольно утер лицо рукавом.

– Мой дом, – сказал он, видя вопрос в моих глазах. – Я жил там столько лет, королева, он был родным мне. Каждый камушек, каждая досочка… Я сам помогал его строить, а теперь он ушел пеплом по ветру…

– Не худшая участь, – ответила я. – Лучше уж так, чем сгнить заживо.

– Твоя правда, – кивнул старик.

Хотя какой старик! Выглядел он теперь лет на пятьдесят, вряд ли больше, красивый мужчина в самом расцвете лет!

Ну а я ушла к Рыжему. В походе он всегда ночевал подле лошадей и говаривал, что они всегда чуют зло. Да зло любой зверь чует, но кошки и лошади – прежде всех, даже у собак не такое чутье, хоть и странно это…

– Что ты? – сонно спросил он, когда я устроилась рядом.

– Не могу согреться, – сказала я чистую правду. – Только с тобой тепло.

– Вот так?.. – Рыжий развернулся и обнял меня.

– Да…

От него в самом деле веяло жаром, и, хоть были мы далеко от костра, я не зябла.

«Бери мою силу, – снова подумала я, как тогда, ночью, когда золотой узор засветился под моей рукою, – бери, не жалко. Ты много отдал Маррису, а я отдам тебе, все равно не знаю, как пользоваться собственным даром! А ты умеешь, и я всю себя тебе отдам, только избавь наши земли от этой мерзости…»

– Перестань, – чужим каким-то голосом произнес Рыжий, притиснув меня к себе, – перестань, не то я сейчас взлечу!

– Да в чем дело-то?

– А кто меня сейчас силой королевской крови питает? Не надо больше, мне столько не снести, крылья сломаются… – Он выдохнул. – Понятно теперь, почему Рикардо за вами с сестрой охотился… Ты… ты чего пожелала?

– Чтобы ты избавил наши земли от Рикардо, – повторила я свои мысли, – а если тебе нужна для этого моя сила, так забирай ее всю, я не знаю, как ей воспользоваться! Что я не так сделала?

– Все ты верно сделала, только меня чуть не разорвало, – ухмыльнулся он. – Я же не твоей крови и не феино отродье даже, мне такого не переварить! Я теперь могу Марриса в младенчика обратить, сил достанет!

– Нет уж, пускай он первым на Рикардо идет.

– Да. Знатная будет битва… – выговорил Рыжий, уткнувшись лицом в мои волосы. – Хозяйка… если я из нее не вернусь, не поминай лихом. Просто иногда вспоминай меня, бродягу мимохожего, с меня и хватит.

– Ты что-то рано помирать собрался, – шепнула я.

– Рано не рано, а всякое бывает…

– А ты не каркай! Лучше обними покрепче… еще крепче… Да, вот так, и не смей отпускать!

Мы приехали в столицу как раз к похоронам Эмилии, торопились как могли, а лес расступался, стелил под копыта коней ровные дорожки и чуть ли не подталкивал нас ветками в спины. Спасибо, кольями не погонял.

Весь город шел проститься с маленькой принцессой, ремесленники и слуги, простые женщины из предместий, бедные торговки и богатые купчихи: все они оказались в одной толпе.

Эмилию должны были предать огню, как когда-то моего Саннежи, и на берегу уже высился погребальный костер, и сам Рикардо вознес на него умершую дочь.

Мы смотрели из толпы, держась все вместе.

– Девочку-то как жалко! – чуть не плача, выговорила Медда.

– Что ты, что ты! – замахала на нее какая-то старуха. – Ушла, и слава Создателю…

– Да о чем ты? – шепнул Рыжий. – Мы тут недавно, не знаем, что к чему. Болела она сильно? Мучилась?

– Не болела, – еще тише ответила старуха, – да только и король у нас не настоящий, и принцесса была… Ты не поймешь, мальчик, ты видеть не умеешь!

– Мне знающий человек сказал, что она выросла бы чудовищем, – честно сказал он, а Маррис кивнул. – Но почему? Красивая милая девочка, я слышал, немного прихрамывала, но и только!

– То снаружи, мальчик, а внутри… – Старуха замотала головой. – Слава Создателю, не успела вырасти, не успела власти своей распознать… И то, говорят, служанками вертела, как хотела, матери родной разум затуманила-задурманила, а уж как поняла бы, чем владеет, спасу бы от нее не стало, мало нам папаши ее!..

Я взглянула на Рыжего, но он поднес палец к губам и спросил:

– А с ним что не так? Король Эмиль его ведь нарек своим преемником!

– Так да не так, – буркнула старуха и вдруг прищурилась. – А что это ты все выспрашиваешь, мальчик?

– Нездешний, вот и выспрашиваю. Вижу, живется тут как-то… не то чтобы плохо, а странно, потому и спрашиваю: думаю, здесь остаться или дальше податься. Я-то перекати-поле, куда ветром несет, туда и иду, сюда вот принесло, да не пойму пока, надо ноги в руки брать или же корни пускать, – ответил ей Рыжий, глядя в глаза, а она вдруг распрямилась и даже палку выронила.

– Мать честная!.. Быть не может! Нет, нет, не сглазить бы…

– О чем она? – прошептала я.

– Я откуда знаю? – ответил он и снова обратился к старухе: – Так что с королем-то не так?

– А не король он, – ответила она довольно громко, так что люди заозирались. – Не настоящий. Все знают, что доброго короля Эмиля он зачаровал, тот и отдал ему дочку в жены и королевство в придачу. А настоящую королеву уморили.

– Это какую же? – спросил какой-то дюжий детина. – Есть ведь королева Аделин!

– Она всего-то младшая из двух сестер, жена Рикардо, а настоящую королеву звали Жанной! – еще громче сказала старуха. Толпа разъединила нас, но я слышала ее речи. – Да только ее заставили отречься от престола, а потом сгубили!

– Да что ты несешь, старая, опомнись! – заголосили соседи. – Кто сгубил, как сгубил, зачем?!

– Затем! Затем, что любили ее, девочку мою разнесчастную! – в голос заплакала она. – Я ее пуще дочери родной любила, отец-король души в ней не чаял, жених, мальчик тот, степняк, говорил: «Солнце мое ненаглядное, никого краше нет, свет в очах…» – а ее уби-и-и-или!.. Шибко умная была, этого конями драного короля напросквозь сразу увидела! Вот он и…

– Создатель, да это же Фиона! – выдохнула я, не выдержала и крикнула: – Фиона! Нянечка, милая!

Рыжий не остановил меня, значит, я ничего не испортила.

Старуха завертела головой.

– Девочка меня зовет… – выдохнула она, утирая слезы краем платка. – Значит, пора. Пойду к ней, как она там без меня… Пустите, люди добрые, пойду…

– Жанна не отрекалась! – выкрикнул чей-то молодой голос. – Не отрекалась! Ее сослали!

– Сослали и убили! – вторил другой. – Поместье сгорело – чьих это рук дело? Сказали, сама свечку опрокинула, да разве ж так с одной свечи займется? Я слыхал, гвардейцы говорили: дотла все сгорело, а слуги все живыми выскочить успели, и даже лошадей выпустили! Как это они, среди ночи-то?..

– Не отрекалась! – перекрыл эти голоса тяжелый бас Арнольда, королевского глашатая. – Я хоть и пьяница, люди добрые, а службу свою помню… Король Эмиль сказал: править будет Рикардо. Но только сказал. А до того своею волей назначил управительницей всех наших земель и угодий дочь свою старшую Жанну!

– Так второе завещание отменяет первое! – крикнул кто-то из толпы.

– Молчи, студент, – прогудел Арнольд. – То простое завещание, а то дело о престолонаследии… У Рикардо ни единой грамоты нет! А грамоты, в которых король Эмиль дочери своей Жанне корону отписал, – те я до последней буковки помню! И храню те грамоты пуще глаза своего, у меня сроду ничего не пропадает, пусть я и выпивоха теперь распоследний…

– Рыжий, это твоих рук дело? – прошипела я.

– Конечно, – ответил он довольно. – Люди-то уж с якобы родины Рикардо вернулись, много интересного разузнали!

– За то меня и выгнали, – продолжал бывший герольд, без особых усилий перекрывая гул толпы. – Слишком много знаю… А и убить меня нельзя – знаю-то много, поди, пригодится! Жанна согласилась удалиться в изгнание, чтобы жизнь сохранить себе и сестре, но не отрекалась, люди! Незаконный король вами правит! Он самозванец!

– Что-о?! – взревел народ, а к Арнольду двинулись было гвардейцы, но завязли в толпе.

– А то! Принц Рикардо умер пяти лет от роду! – выкрикнул герольд. – И был он красивым белокурым мальчиком, и не росло у него никакого горба, а хромал он, только когда расшибал коленку! У королевской четы не было больше сыновей, только дочь Леонсия, а она давно замужем…

– Но Жанна же погибла! – воскликнула Аделин, поднявшись во весь рост на сооруженной для них с мужем платформе. – Сгорела обитель, и она…

– Жанна удалилась в старое поместье, а не в обитель! – перебил Арнольд. – С ее-то нравом читать и перечитывать истории о Создателе… Будто ее высочество сестру совсем позабыла, поди ж ты!

– Величество, – поправил кто-то.

– Она не королева, пока жива Жанна, – стоял на своем старик, – а значит, всего лишь высочество, и я лучше откушу себе язык, чем пойду против чести!

– Но с чего ты взял, что Жанна жива? – произнес вдруг Рикардо, до того хранивший молчание, и толпа притихла. – Поместье сгорело дотла, это верно. Слуги спаслись, но…

– Но кто-то хотел перерезать тебе глотку с криком «За королеву Жанну!» – гаркнул вдруг старый Маррис, сложив рупором ладони. – Глупо делать это ради покойницы, а?

– Люди вообще странные создания, – обронил Рикардо. – И мы собрались здесь, чтобы предать огню мою единственную дочь, а не ради бессмысленного спора. Почтим же память усопшей!

Я покосилась на Рыжего. Он неотрывно смотрел на Рикардо, подносившего факел к погребальному костру Эмилии, и в глазах его отражалось пламя.

– Подожди, – шепнул он. – Проводим девочку. Она и впрямь ни в чем не виновата.

Я глядела на Аделин (Леаты при ней не было, может, в самом деле успела удрать?). Она, кажется, пролила лишь несколько слезинок. Да и любила ли она дочь? Не знаю… Слыхала я, что женщина может возненавидеть собственное дитя, доставившее ей такие муки – а Эмилию Аделин рожала почти двое суток, и если бы не та бабка-повитуха, умерли бы обе, – а девочка вдобавок оказалась калекой, и отец ее стал немил… Как такую полюбишь?

Огонь взвился до небес.

«Саннежи, если ты там, если ты меня слышишь, проводи Эмилию в какой-нибудь садик, она любила играть меж деревьев, – попросила я, глядя, как уходит в небо дым. – На ней нет вины, Рыжий прав. Пускай резвится, теперь она уже никогда не сможет вырасти чудовищем, она останется просто маленькой девочкой, пока ей не придет пора родиться заново…»

Солнечный луч пробился сквозь облака и коснулся моего лица. Костер загорелся ровно и ярко, а я покосилась на Рыжего. Лицо у него было грустным, и поди знай, он это подогрел поленья или просто дрова оказались хорошими, сухими, занялись сразу же?

Народ начал расходиться, когда огонь угас и остались только угли, но многие – в том числе старая нянька Фиона, Арнольд, еще кто-то – стояли и смотрели и видели будто что-то свое…

– Иди, – просто сказал мне Рыжий и подтолкнул в спину. – Иди, королева.

И я пошла – не по пылающим углям, конечно, мимо них, – на ходу открывая лицо.

– Кто вам сказал, что я мертва? – спросила я негромко.

На берег обрушилась тишина, даже догорающий костер, по-моему, прекратил трещать.

– Девочка моя! – первой закричала Фиона и бросилась мне в ноги, плача в голос. – Жанна!

– Ваше… ваше величество… – Арнольд бухнулся на колени, осеняя себя знаком Создателя. – Королева Жанна… живая… допился…

– Жанна… Жанна… Королева Жанна… – поползло над берегом. – Живая! Люди, живая королева Жанна! Она самая! Ее ни с кем не спутаешь!

Да уж, мое лицо с чужим перепутать сложно.

– Жанна? – Аделин привстала и тут же села обратно, будто ее не держали ноги. – Ты…

– Я. – Взгляд мой упал на Рикардо. – А ты, зятек дорогой, довольно потешился. Иди ко мне, я тебя приласкаю… Стоять! – это я гаркнула гвардейцам, изготовившимся уже заломить руки дерзким незнакомцам. – Забыли меня?! Забыли отца и Саннежи? Я вам напомню сейчас!

– Да и я могу, королева, – сказал Маррис-старший, выйдя вперед и потирая руки. – Не последним чином ведь служил… Ну, мальчики, кто первым против старика выйдет?

Те как-то сникли. Видно, парни постарше еще помнили Марриса, кто помоложе – признали в нем «отца» Эйнавара, а тот тоже был силен… Ну а еще у меня за спиной ощетинились саблями береговые братья, бравые пираты, до поры до времени скрывавшиеся в толпе, а с ними драться – себе дороже…

Простой люд живо потянулся прочь: боялись, видно, что зацепят, если пойдет кровавая потеха. Тем лучше!

– Это мое королевство, – сказала я, глядя в глаза Рикардо, темные и пустые. – Убирайся прочь, пока жив.

Он только усмехнулся.

– Ты обещала его мне, королева, – облизнулся Маррис.

– Мне такой дряни и даром не надо, так что забирай! – махнула я рукой, и…

Я не возьмусь описывать этот бой, тем более я и не видела его толком: Рыжий схватил меня в охапку и закрыл собой.

Там, за его спиной, что-то рычало и шипело, выло и гремело, перекатывалось и… я не знаю, как назвать это, могу сказать только, что люди не способны издавать подобные звуки! Да и не каждому зверю это под силу!

Истошно закричала от страха Аделин, но к ней сразу бросилась Медда и утащила с помоста.

– Не бойся, я с тобой, – прошептал Рыжий, притиснув меня к себе, а я ответила:

– Я не боюсь, дай только посмотреть, как сдохнет эта тварь!..

Он чуть отстранился, и я увидела… Тварь не сдохла. Она стояла над распростертым на песке старым Маррисом – он в самом деле стремительно дряхлел, видно, Рикардо выпивал его силы… Миг – и от крепкого мужчины остался лишь скелет, а потом и он рассыпался в пыль, его развеял ветер и понес в море. Рикардо же поднял голову и посмотрел на нас…

Ненависть была в его взгляде. Такая страшная, холодная, лютая ненависть, что я зажмурилась, только бы не видеть, какая бездна глядит на меня из глаз безобидного вроде бы калеки.

– Рыжий, Рыжий, прошу, лучше убей меня, только не отдавай… этому, – прошептала я, обеими руками вцепившись в рубашку на его груди, такой ужас настиг меня, мерзкий, липкий…

– Он тебя никогда не получит, – тихо ответил он. – Не бойся. Эй, дэвео!

– Хавэо! – отозвалось несколько голосов, и из толпы в Рикардо с нескольких сторон полетели горшки и кувшины с какой-то черной жидкостью, густой и вязкой.

«Негасимый огонь! – поняла я, глядя, как он пытается протереть лицо, но только все сильнее размазывает горючую смесь. – Но как…»

– А теперь – гори, – негромко произнес Рыжий, и глаза его вспыхнули, – гори, тварь. За мою любимую, за ее родных, за меня, за весь этот край, гори-полыхай…

И Рикардо, облитый с ног до головы черной жижей, действительно вспыхнул. Кажется, он пару мгновений стоял, не в силах осознать, что произошло, а потом с криком бросился в толпу.

Люди кинулись в стороны с воплями ужаса. Никто даже не пытался помочь королю, хоть песком его забросать, и тогда Рикардо – судя по запаху, плоть уже обуглилась – бросился в море. Миг – и прибой слизнул его следы на песке…

– Неужели все?.. – прошептала я.

Рыжий молча кивнул.

– В самом деле?

– Нет больше порождения фей, – шепнул он, – во всяком случае, в этих краях. Маррис доблестно сражался, но его грибница выгорела вся, без остатка, Рикардо выпил его до донышка. И все же старик сумел ослабить эту тварь…

Я еще крепче обняла Рыжего, а он вдруг сказал:

– Теперь и мне пора уходить.

– Что?..

– Пора мне, хозяйка… – Рот его кривила усмешка, а темные глаза были больными и тоскливыми. – Королевство теперь твое, владей, а мне позволь уж улетучиться! А не позволишь, все равно исчезну, ты меня знаешь.

– Ветер никаким сетями не удержать? – прошептала я. – Рыжий… Не уходи, прошу тебя! Вы все меня бросаете… я не могу больше быть одна! Рыжий, ну хотя бы пообещай возвращаться…

– Если бы я мог, – тихо ответил он, гладя меня по голове, – я бы остался с тобой навечно. Но я должен уйти.

– Кому должен?! – вскричала я. – Я выплачу ему долг, но я… я не отпущу тебя, Рыжий! Или опять скажешь: себе должен? Вот тебе и отдам что пожелаешь, не уходи только…

– Не плачь. – Тяжелая ладонь снова легла мне на затылок, а я забыла сказать, что не умею плакать. – Просто послушай сказку.

– Не до сказок теперь!

– Брось… Все по домам побежали, мы, считай, одни. Только наши вон, сестра твоя, та старуха и герольд остались, а они тоже свои… Ну?

– Ты заморочишь мне голову и уйдешь. И я никогда тебя больше не увижу, так? – тихо спросила я.

Аделин – та рыдала в голос, уткнувшись в надежное плечо Медды, и старуха Фиона подобралась к ним, утешать, а меня кто утешит? Зачем было все это, зачем? Сперва от меня ушел Саннежи, а если еще и Рыжий пропадет и не вернется… Глупо, знаю, по-бабьи, как отец говорил! Знаю, справлюсь и одна, теперь-то, когда нет Рикардо, но в сердце все равно будет зиять пустота, которую нечем заполнить. Она и так уже была огромной, а теперь… Такое сердце не жаль и феям запродать – оно все равно уже ни на что не годно!

– Ты сперва послушай, – сказал Рыжий. – Судить будешь потом.

– Ну, говори…

– Давным-давно, когда Создатель бродил по окрестным землям, – тихо начал он, но я перебила:

– Он-то тут при чем?

– Ну до чего ты нетерпеливая! – усмехнулся он. – Сейчас поймешь. Так вот, как-то ему пришла охота спуститься на дно морское, и он много дней пробыл там в чужом облике, с морским народом. Говорят, тогда и появились русалки…

– А разве они в самом деле существуют?

– Да, только не в этих краях. Не перебивай, хозяйка, не то я до завтра не закончу! Когда Создатель вышел на сушу и увидел морского обитателя, который наблюдал за чайкой, он спросил: хочет ли тот научиться ходить по земле и летать в небесах, как птица? Три дня и три ночи думал тот бедолага, но, наконец, вернулся с другими такими же, желавшими узнать, как выглядит этот мир из-за облаков, и сказал: согласен. Так на свет появились крылатые, как они себя называют, – серьезно сказал Рыжий. – Они могут ходить по земле и летать в поднебесье, а вот большая вода им заказана. Хоть и произошли они от морских обитателей, плавать им не дано, разве только в мелкой речке или озере, но не в глубоком море. За все надо платить.

– К чему ты ведешь? – тревожно спросила я.

– Сейчас поймешь, – ответил он, помолчал, обнял меня покрепче, и продолжил: – Крылатые – довольно легкомысленный народ. Летят куда ветер несет, и все-то им приключений подавай… Вот так один и получил этих самых приключений больше, чем смог унести… – Рыжий посмотрел в небо. – Сперва нарвался на драку с крылатым куда больше и сильнее себя, да из-за сущего пустяка, так что винить было некого. Потом решил срезать дорогу домой через пролив… Хоть крылатые большой воды и не любят, так он же не плыть собирался, а лететь! Да только буря сама судила-рядила – крылья ему пообломала, едва живым оставила…

– Рыжий…

– Не перебивай, хозяйка, – снова попросил он. – Тот крылатый чуял уже, что до суши не дотянет, слишком далеко его отнесло, а упасть в море – верная смерть. И тут из поднебесья к нему ринулся золотой ястреб…

Я подавила судорожный вздох.

– Птица указывала дорогу, – говорил Рыжий, – но крылатый уже выбился из сил. Что толку знать направление, если крылья не держат, даже парить не выходит? И тогда он услышал чей-то голос, и тот сказал: «А ну, не смей сдаваться, тряпка ты безмозглая! Летучие змеи, которых мальчишки мастерят, и то лучше летают! Держись на крыле…»

– Он долетел? – тихо спросила я.

– Да. Он дотянул до этого берега, чужого-незнакомого. Из последних сил, с почти что сломанным крылом, но дотянул. Все время его подгонял чей-то голос, а ястреб летел впереди, указывая путь.

– И что же с ним сталось?

– Он разбился о скалы, – одними губами произнес Рыжий. – Крыло уже не держало, подвело-подломилось, и он зацепился за макушки сосен и врезался в склон. Повезло – сразу свернул шею, не мучился… – Он вздохнул и сказал чуть громче, нараспев: – Так умерли Огнегривый из рода Осеннего ветра и Саннежи, сын Чилюмжи, внук Делланара из всадников Великой степи, по имени Золотой ястреб…

Я зажала рот рукой, потому что… потому что Рыжий никак не мог узнать имени Саннежи!

– Они умерли, – продолжил он, – а на свет появился Рыжий. Беспамятный бродяга.

– Так вот почему… – Я сглотнула ком в горле. – Вот откуда ты…

– Я долго не мог понять, где я, кто я и куда мне идти, – сказал Рыжий. – Я знал только, что должен… должен спасти кого-то. А потом увидел твой огонь, хозяйка. И вспомнил даже слишком многое…

Я все цеплялась за его рубашку, а он не пытался убрать мои руки. Знал, наверно, что это бесполезно.

– Я не серединка наполовинку, – произнес он. – Я не знаю, что во мне от твоего князя, что – от того крылатого, а что – мое собственное. Я ведь не взрослым на свет появился! Наверняка могу сказать только, что татуировка эта непонятная – от крылатого, у русалок тоже такие встречаются, а они родня. С огнем я потому же управляться могу. Ну и волосы… – Рыжий взъерошил шевелюру и невесело усмехнулся, – не зря же Огнегривым прозвали. А вот все, что касается тебя, – это от Саннежи, тут и к гадалке не ходи… Но там, в голове моей дурной, ведь и другого пруд пруди!

Мне на ум не шло ни единого слова.

– Чей же… чей же предок закрыл собой короля Эдриана? – выговорила я наконец, будто это имело какое-то значение.

– Не знаю, – покачал головой Рыжий. – Может, и дед крылатого, а то и сам он, век-то у них побольше человеческого. Они с людьми прежде близко знались, любопытные ведь, да и фей, и прочую нечисть насквозь видят, а обычным людям этого не дано. А может, мой. Мало ли, чья кровь в жилах бродяги течет! Теперь-то это не важно.

– Это верно, совсем не важно, – кивнула я. – Кем бы ты ни был, как бы ни выглядел… я тебя не отпущу.

– Хозяйка, я не твой князь, – повторил он. – Во мне много от него, но я все равно – не он. Это как… взяли краски, красную да желтую, да еще невесть какую, взболтали вместе и вышла рыжая, так и я. И не могу я остаться, не проси.

– Но почему?.. Или ты все это время оставался со мной только потому, что был… должен? – сощурилась я. – Последнюю волю Саннежи выполнял? А думаешь, он ушел бы теперь? Каким бы ни был, во что бы ни превратился? Оставил бы меня одну?..

– Нет конечно, – грустно ответил Рыжий. – Не ушел бы и не оставил. Да только я тебе в который раз повторяю: я – не он. Я Рыжий, бродяга мимохожий. А ты, уверен, станешь во мне искать-выискивать: вот тут я похож на Саннежи, а тут не похож, это делаю так, как он, а то – не эдак. Не знаю даже, кто из нас первым от такой жизни взвоет… – Он мягко отстранил меня на вытянутых руках и посмотрел в глаза. – Да и посуди сама: ты королева, а я кто?

– Рыжий, – ответила я и закусила губу. – Ты – Рыжий. Бродяга лихой-мимохожий, как ты говоришь. А Саннежи больше нет, он ушел за горизонт, и оттуда не возвращаются. Если я его и увижу, то только там, за последней чертой… Пускай в тебе есть что-то от него, но ты – не он, это ты верно говоришь. Ты сам по себе, и… Рыжий, ты – это ты. И ты мне нужен, как тебе – вольный ветер…

– Цепью за ногу приковать хочешь, значит? – вдруг ухмыльнулся он.

– Зоркого вспомни. Он ни пут, ни клобука не знал, а всегда возвращался, – в тон ему ответила я. – И нет у него на лапе цепи. Только колечко тоненькое, сам ведь видел!

– С именем хозяина, да?

– Дожили! – воскликнула я. – Королева бродягу уговаривает на ней жениться, а он отбивается руками и ногами! Топор, может, одолжить? Иначе ты со мной не сладишь!

– А, так это было предложение? – ухмыльнулся Рыжий и почесал в затылке. Хвост у него растрепался, и огненные вихры встали дыбом на морском ветру, что твой костер. – Да ведь осудят, хозяйка. Не положено королевам в мужья бродяг брать!

– Я сама решу, что положено, а что взято, – фыркнула я. – И в последний раз спрашиваю, Рыжий: ты со мной был из-за долга этого своего или все же по своей доброй воле? Корону возвращать – одно дело, а в постель со мной ложиться ты вовсе не обязан был!

– Вообще-то, если помнишь, это ты меня… того-этого, – посмеиваясь, напомнил он. Ну что за человек! – Я бы даже намекнуть не осмелился. У тебя ж в самом деле топор всегда под рукой, этак вот руку протяни – а ты так приласкаешь, что я и не встану уже…

– Трус, – невольно улыбнулась я. – И лгун. Идем уже отсюда, ветер холодный!

– Да… – произнес Рыжий, прикрыв глаза. Крылья носа у него трепетали, когда он вдыхал как-то враз посвежевший воздух. – Чистый ветер, вольный… наконец-то! Осенние бури уж заждались, скоро грянут!

Я невольно схватила его за руку: показалось вдруг, что он сейчас преобразится, взмоет в небо, исчезнет в серых тучах яркой алой искрой, как та, что тлеет на берегу – видно, ветром отнесло уголек из погребального костра… Уголек? Но ведь…

– Рыжий, что это? – я сильнее сжала его ладонь, и он обернулся.

Там, в прибое, что-то ворочалось, словно большой краб пытался выбраться на сушу, но волны упорно тянули его назад.

И вдруг Аделин, успокоившаяся вроде бы (Медда все кутала ее в свой плащ и уговаривала идти прочь), вдруг закричала тоненько и жалобно, почти как тогда, на охоте, когда на нас кинулся обезумевший вепрь, и я поняла отчего…

Там, на линии прибоя, справившись все же с непокорными волнами, на ноги… на то, что от них осталось, поднимался Рикардо. Феи, пускай даже четвертькровные, живучи донельзя, а он ведь еще и выпил старого Марриса досуха, потому, должно быть, и не погиб в неистовом огне… Черный обугленный остов, ковыляя, двигался на нас, и единственный уцелевший глаз светился в провалившейся глазнице жутким багровым пламенем.

– Уходите! Уходите отсюда! Спасайтесь! – гаркнул Рыжий, опомнившись, и Медда, без особого труда подхватив на руки Аделин, кинулась прочь с неожиданной для ее комплекции прытью, а за нею и немногие оставшиеся зеваки, и даже пираты с гвардейцами – все перемешались. Арнольд подхватил Фиону и последовал за ними.

Ян с Клешнявым, однако, остались – их напугать было не так-то просто.

Угасшие было угли в погребальном костре снова жарко вспыхнули, видно, их раздуло ветром, и в отсветах огня то, что недавно звалось королем Рикардо, показалось вовсе уж потусторонней тварью.

«Но фею же можно убить, – вспомнила я, нащупав топорище. – Даже чистокровную!»

Метать топорик меня учил Саннежи, и с десяти шагов я в самом деле могла раскроить человеку голову. С тридцати – промазала, только поранила твари ногу, угодив в бедро, но Рикардо все равно продолжал двигаться, в самом деле, как уродливый черный краб, медленно и неотвратимо. Был у меня еще кинжал, и он угодил Рикардо в грудь, но и это его не остановило.

Почему мы не бежали? Должно быть, потому, что понимали: все должно решиться на этом берегу, так или иначе. От феиного отродья не скроешься, не спрячешься за семью замками, оно даже холодного железа не боится, даже соленой воды, а волшебного клинка у нас не нашлось! Чем же его взять? Чем?!

Видно, последние слова я выкрикнула вслух, потому что Рыжий тяжело вздохнул и ответил:

– Я знаю способ, хозяйка. Нарочно приберег напоследок, как знал, что пригодится…

– Какой же?

– Увидишь, – криво улыбнулся он. – Я ведь…

Неведомо откуда взявшийся Зоркий с яростным клекотом ринулся в лицо Рикардо, вцепился когтями, ослепляя, как того кабана… и отлетел в сторону комком перьев. Да, он лишил врага зрения, но, казалось, Рикардо оно вовсе и не нужно…

– Берегись!

Рыжий с такой силой отшвырнул меня в сторону, что я упала, и взметнувшийся песок запорошил мне глаза.

Когда же я проморгалась, то увидела: вокруг Рикардо сгущается багровая пелена, не такая, какую можно увидеть в остывающей печи, нет, это был мутный, грязный багрянец, при взгляде на который почему-то вспоминалось несвежее мясо, уже тронутое гниением, или загноившаяся рана, или вскрывшийся нарыв… Должно быть, у Рикардо с Маррисом было что-то общее, невольно подумала я… впрочем, оба они отродье фей, еще бы не быть им схожими!

И жар от Рикардо исходил такой, что даже на расстоянии я его ощущала: не сухой и горячий, пусть даже обжигающий, как бывает возле костра, а такой, какой исходит от тяжело больного, какой-то душный и… липкий, хотя и странно говорить так о пламени!

«Должно быть, он понял, что это его последний шанс, – мелькнуло у меня в голове. – И теперь все силы бросит на то, чтобы уничтожить последнего защитника…»

– Рыжий! – выкрикнула я. – Рыжий, уходи, улетай, прошу тебя!

Он даже не взглянул в мою сторону. Я видела, как дрожит вокруг него воздух – словно над костром, и веяло от него сухим жаром, и татуировка на плече вдруг вспыхнула так, что видно было даже сквозь рубашку… А когда вдруг полыхнул ослепительный огонь – алый, золотой, рыжий, – мне показалось, будто за спиной у моего бродяги вдруг распахнулись пламенные крылья, и крыльями этими он объял Рикардо, выжигая эту мерзость дотла, до пепла, такого же, в который превратился Маррис…

От нестерпимого жара стянуло кожу на лице, от яркого огня слезились глаза, но я не могла отвести взгляда – я должна была увидеть, как сдохнет феино отродье!

Рикардо корчился в яростном огне, задавившем его собственный жар, разевал в беззвучном крике черный провал рта, хватал воздух скрюченными пальцами… и продолжал шаг за шагом ковылять вперед. К Рыжему, словно вросшему в песчаный берег…

– Госпожа, может, подкинуть ему еще? – шепотом спросил Клешнявый, невесть когда успевший подобраться ко мне. – Тут еще пара горшков горючки осталась.

– Дай мне один, – велела я и взяла сосуд. – Но пока лучше не вмешиваться: а ну как Рыжего зацепим?

– Тоже верно… – просипел Ян с другой стороны. – Если так кинуть, полыхнут оба. А одно дело – свой огонек, а другое… такой. Ох, чуял я, что командир наш непрост, но чтоб этак вот…

– И бабка эта, Фиона, сразу в нем что-то углядела! – сказал Клешнявый.

– И дух леса тоже, – кивнула я. – Глядите! Неужели…

Казалось, Рикардо рассыпается по частям, и я не шучу: вот он потерял кисть левой руки, вот подломилась нога, и он едва не упал, но устоял, правда, не пытался уже двигаться вперед, стоял, покачиваясь, и никак не падал… А потом вдруг выдернул из собственного тела мой кинжал – он так и торчал у него в груди – и последним усилием метнул его в Рыжего. И рухнул наконец, рассыпаясь черным пеплом на песке – налетевший порыв ветра подхватил его и понес в пенный прибой, а тот откатился, слизнув законную добычу…

Я же со всех ног бросилась к Рыжему – огонь угас, как не бывало, а он еще стоял на ногах, я успела подхватить его и не дать упасть, но… Кинжал вошел ему в грудь на всю длину лезвия – Рикардо обладал чудовищной силой, я уже упоминала.

– Рыжий… – Он был так тяжел, что я не удержала его, опустила на песок, поддерживая голову. – Рыжий… Не смей умирать! Я же тебя люблю, я…

Он хотел что-то сказать, но изо рта у него хлынула кровь, и я попыталась приподнять его повыше, чтобы не захлебнулся… Но что толку?!

– Хозяйка… – выговорил все же Рыжий сквозь кашель, мучительно пытаясь вздохнуть. – Я… исполнил долг. Ухожу… прости…

Он улыбнулся через силу.

– Ты почти уговорила меня остаться, но кто же знал… – прошептал он едва слышно и, с трудом подняв руку, коснулся моего лица. – Прощай, тавани… не плачь, не надо…

Я хотела было крикнуть, что не могу плакать, но осознала вдруг, что по щекам моим текут слезы, и это было так некстати – из-за них туманился взгляд, я не различала лица Рыжего… А он все улыбался, хотя не мог уже дышать, и мои слезы смывали с его лица кровавую пену.

Тело его вдруг обмякло у меня на руках, сделавшись вовсе уж непомерно тяжелым, а огонь в широко раскрытых темных глазах начал угасать и таял, пока не угас совсем, и теперь в них отражалось только серое небо.

– Рыжий… – Я наклонилась, отерла ему лицо, закрыла глаза и поцеловала в еще теплые губы, потом опустила его на песок, с усилием выдернула из груди кинжал и отбросила, не глядя. – Подожди меня, Рыжий. Я скоро.

Если бы я не отпустила Саннежи на ту охоту, может, он остался бы жив.

Если бы я отпустила Рыжего, может, он сейчас летел бы вместе с ветром, свободный и… живой.

Должно быть, это часть проклятия: те, кого я люблю, умирают…

Горшок с «негасимым пламенем» валялся там, где я его выронила, совсем рядом.

– Госпожа! – на два голоса закричали Ян и Клешнявый, когда темная вязкая жижа окатила меня целиком. – Госпожа, не…

– Не подходите, – приказала я и снова опустилась рядом с Рыжим на колени. – Аделин по-прежнему королева, передайте всем: я так сказала. Фей мы извели, я больше не нужна, а править она сумеет, не дурочкой уродилась.

– Госпожа… – повторил Клешнявый и хотел было кинуться ко мне, но Ян удержал его за руку, что-то свистнув, я не разобрала – ветер поднялся такой, что слова сносило. Что ж, огонь разгорится ярче…

Огниво было у меня при себе.

– Пойдем, – шепнула я, высекая искру. Вокруг нас на песке вспыхнуло огненное кольцо, так уж разлилась горючая жидкость, а я добавила, обняв Рыжего и закрыв глаза, из которых все лились и лились нежданные слезы, по всем: по Саннежи и отцу, по неведомому Огнегривому, по самому Рыжему: – Пойдем, мой тавани. Все едино без тебя мне не жить…

Я знала, что будет больно (палец сунь в огонь – и то взвоешь!), но когда на части рвется сердце – этого и не заметишь.

«Прости, папа, – проносилось в голове, – я в самом деле никудышная наследница. Я должна была превозмочь все невзгоды, и править, и прослыть мудрой королевой, как ты хотел, и продлить род… Ты думал, я удалась в тебя, несгибаемой и стойкой. Но то, что не гнется, – ломается. Вот и я сломалась. Ты осудил бы – из-за какого-то бродяги, да еще именно теперь, когда королевство снова мое… А я не хочу жить, папа, у меня внутри черным-черно и пусто, все выгорело дотла. Можешь назвать меня предательницей, но я больше не выдержу, а если и выдержу, то стану деревянной куклой, которой все равно, что творится кругом. Такая ли королева нужна нашим землям? Пусть Аделин покалечена, но сердце ее еще живо…»

Пламя лизнуло мою руку, как собака, я почувствовала теплое прикосновение.

«Саннежи, прости и ты. Ты всегда говорил, что я сильная, что я могу справиться с чем угодно. Ты ошибся. Ты всегда думал обо мне лучше, чем я того заслуживала. А если бы я тогда знала, как все обернется, то прыгнула бы в твой погребальный костер, как поступают женщины у тебя на родине! Рыжий подарил мне надежду, но и он ушел… а жить с пустотой в сердце я больше не могу. Я слабая. Аделин хоть не притворялась сильной, а мне похвалы вскружили голову. Прости меня!»

Огонь затанцевал на кончике моей косы, переброшенной через плечо, я чувствовала его жар и видела свет сквозь закрытые веки.

«И ты прости, Рыжий. Ты столько сделал ради того, чтобы вернуть мне корону, ты жизнь отдал, а мне не нужна эта побрякушка, не стоит она твоей жизни… ничьей жизни не стоит, и хорошо, что Рикардо все-таки сдох! Теперь люди смогут жить по-прежнему. Кто бы ими ни правил, вряд ли он окажется хуже Рикардо. Даже если правитель окажется дрянным, убить человека всяко проще, чем фею!»

Я все гладила и гладила жесткие волосы Рыжего, его лицо, в смерти ставшее почти красивым, а слезы лились, будто плотину на мельнице Медды прорвало, будто именно сейчас, в последний свой час, я должна была выплакаться за все те годы, в которые не уронила и слезинки. Что ж, пусть так, огня эти капли все равно не потушат…

«Рыжий, я только теперь поняла: легко быть сильной, умной-разумной и самой лучшей, когда за спиной у тебя всегда кто-то стоит, кто-то, кому ты можешь доверять, кто никогда не предаст, всегда поможет и поддержит… Сперва это были отец и Саннежи, а потом – ты. Я же не верила тебе, Рыжий ты мой, Рыжий! А когда поверила и полюбила – ушел и ты… Вы все уходите, а я остаюсь одна! Видно, в самом деле Рикардо меня проклял: гибнут все, кого я люблю, всем я приношу одни несчастья. Хватит, любимые мои, я иду за вами, встречайте…»

Огонь объял уже нас обоих, но я по-прежнему ничего не ощущала, только тепло.

«Не вздумали бы только взяться тушить», – мелькнуло у меня в голове, и тут наконец-то свершилось…

Сперва вспыхнуло запястье, то, на котором Рыжий когда-то завязал травяной браслет, а потом все тело охватила мучительная, невыносимая жгучая боль, от которой зашлось и почти остановилось сердце.

«Хорошо, что ты уже ничего не чувствуешь, тавани», – успела я подумать перед тем, как провалиться в беспамятство. – Создатель был милостив ко мне…

Глава 14

Меня несло куда-то ввысь, я будто раскачивалась на медленных волнах – помню, я любила так играть на мелководье, когда была маленькой.

Боли больше не было, а внутри стало легко и как-то спокойно. Думать о том, где я, что со мной будет дальше, не хотелось. Если я умерла, разницы уже никакой, а если Ян с Клешнявым все-таки ухитрились погасить огонь и я теперь лежу, обожженная и одурманенная разными снадобьями, то… Я встану только ради того, чтобы убить эту парочку собственноручно.

– Ну, чего она? – прошептал над ухом знакомый голос. Медда, что ли?

– Да ничего, в обмороке, – ответил другой. А это точно Леата! Слава Создателю, жива! – Шутка ли, после такого… Ничего, скоро придет в себя. Да шагай ты ровней, не бревно несешь!

– Знаешь, я тоже еще на ногах нетвердо стою, – мрачно ответил знакомый мужской голос. – Не каждый день меня убивают!

– На тебе ни царапинки нет, так что умолкни!

– Да говорю же, я сама могу, – встряла Медда, – она легонькая, сестрица-то потяжелее будет, а и ту я снесла. Ну-ка, дай!

– Не отдам, – тихо произнес мужчина, и я почувствовала, как он сильнее притиснул меня к себе. – Никому не отдам. Как она меня…

– Тогда не спотыкайся на каждом шагу, ерша тебе в глотку! – буркнула Леата. – А если устал, так и скажи, передохнуть остановимся. Фиона вон тоже еле ковыляет, и Арнольд пыхтит, как кузнечный мех.

– Да, привал лишним не будет, – согласился он, и мир перестал качаться.

Лица моего коснулась шершавая ладонь, теплая, такая знакомая, пахнущая дымом…

– Рыжий, – шепнула я, но голоса не было, в горле пересохло. Кто-то влил мне в рот немного воды, и я повторила громче: – Рыжий!

– Тут я, хозяйка, – ответил он, – ты глаза-то открой, сама увидишь.

К векам будто по корабельному якорю привесили, ресницы слиплись, но я проморгалась все-таки.

Это был он. Живой, настоящий Рыжий, он держал меня на коленях, как ребенка…

– Мы умерли, да? – по-прежнему шепотом спросила я.

– Да нет, вроде живы еще, – ворчливо ответила Леата и шлепнула мне на лицо холодную мокрую тряпку. – Подержи так, госпожа, а то у тебя глаз не видно!

– Говорил же я, что зареванные девушки ужасно выглядят, – фыркнул Рыжий.

Ему, похоже, даже смерть была как с гуся вода!

– А ты откуда взялась? – спросила я зачем-то у Леаты, решив ничему уже не удивляться, и огляделась: мы были уже не на самом берегу, а на косогоре, заросшем старыми соснами.

Здесь мы оставили лошадей, и Тван, учуяв меня, фыркал и норовил оборвать привязь, да и Твэй не отставал.

– С береговыми братьями пришла, – ответила она. На ней было потрепанное платье с передником и крестьянский чепец, из-под которого выбивались светлые волосы, видно фальшивые. Ни дать ни взять, тетушка из предместья! – Из дворца мне пришлось ноги уносить. Сестре твоей спасибо, упредила и подсказала, каким потайным ходом лучше выйти, чтоб никто не заметил. Я и задала стрекача, а в мои годы от стражи бегать…

– Да ты любую молодку обставишь, – подал голос Клешнявый.

– А где Аделин? – встревожилась я. – Я помню, Медда ее унесла, но…

– Дальше ее пираты понесли, а я, госпожа, уж не обессудь, осталась, – ответила она.

– Никакой обиды они твоей сестре не учинят, об этом не беспокойся, – вставил Клешнявый, – доставят домой в целости и сохранности. А гвардейцам вашим надо хвоста накрутить, удрали впереди собственного визга!

– А что было дальше?

– Мы недалеко отошли, – сказала Медда. – За косогор только, все видали, ох и натерпелись страху…

– Кто бы говорил, – буркнул Рыжий, а я сдернула с лица тряпку, вытерла глаза рукавом и снова взглянула на него, не веря, что это в самом деле он.

И… рубаха на нем заскорузла от крови. А вот и дыра, которую оставил кинжал! Я невольно просунула в нее пальцы, но не нащупала никакой отметины.

– Хозяйка, прекрати, щекотно же! – воскликнул он. – Я это, я, целый и невредимый, только ошалевший малость. Что там приключилось, сам не знаю. Последнее, что помню, – это как ты меня обнимаешь и ревмя ревешь, а потом… потом огонь вспыхнул.

– Уж вспыхнул так вспыхнул, – поежилась Медда. – Зарево, поди, из столицы видать было! На полнеба встало, будто закат огненный, а еще и ветер такой поднялся, что понес огонь клочьями и закрутил…

– Это смерчем называется, – вставила Леата. – В пустыне такие бродят, только песчаные. А огненные в сильные пожары приключаются, если такой вот ветер пламя раздувает. Я видала однажды, жуть жуткая! Да только не чета нынешнему – этот до небес встал, правда что. Я уж боялась, до нас бы не достал!

– А потом что было? – тихо спросила я.

– Я очухался, потому что на меня капало, – честно сказал Рыжий. – Это дождик зарядил, а я лицом кверху лежал… А ты на мне. Потом эти вот двое подбежали, увидели, что я зашевелился.

– Мы уж думали, после такого костерка и косточек не найдем, – поежился Клешнявый, – а вы оба-двое даже не опалились. Вот правду скажу: я огня-то меньше испугался, чем когда Рыжий взял да сел. Мы ж видели, что он… убили его, в общем…

– Ага, сел, башкой помотал и спрашивает, мол, а что происходит-то, хозяйка? Куда все подевались? – фыркнул Ян. – А госпожа без чувств, но видно, что дышит.

– Рыжий, это был такой же огонь, что ты в моем поместье развел? – спросила я.

– То, чем я Рикардо добивал, он самый, – серьезно ответил он и прижал меня к себе покрепче. – Это я умею. Знал, что выдохнусь мало не насмерть, потому как одно дело – старый дом со службами спалить и совсем другое – передавить силу такой твари. Но понадеялся, что не помру уж, а ты меня худо-бедно подлатаешь, ну, ты знаешь, как…

Я кивнула. Говорила же, не жаль мне поделиться силой королевской крови!

– А вот что потом случилось, не знаю, – добавил Рыжий. – Эти вот говорят, что ты облилась «негасимым огнем» и искру высекла. Правда, что ли?

Я снова кивнула.

– Не ожидал от тебя такой дурости, – тяжело вздохнул он.

– Понимал бы что… – прошептала я, чувствуя, что сейчас снова расплачусь. Что за наказание!

– Дурость эта тебе жизнь спасла… – проворчала Медда.

– Страх смотреть было, – с содроганием сказала Леата. – Огонь полыхает, а госпожа сидит как ни в чем не бывало, словно он ее и не жжет вовсе. Уж волосы занялись, а она даже не шелохнется…

– А потом вдруг сверкнуло что-то, я уж думал, молния, хотя какие грозы об эту пору? – подхватил Клешнявый. – Только это не молния была. Это… Огонь яркий, а в нем будто еще один загорелся, еще ярче, аж глазам больно сделалось. И пошел, пошел разгораться, и уже ничего видно не было, пропали вы оба.

– Да мы не особо и смотрели, – добавил Ян справедливости ради, – мы драпали со всех ног, потому как этот костер вширь пошел, хотя чему там гореть-то, на песке?

– Птицы в огне мелькали, – произнесла Медда. – Огромные птицы, никогда таких не видала. Вроде бы и похожи на ястреба госпожи, а вроде и нет…

– Немудрено, – выговорила вдруг старая Фиона. Она только теперь осмелилась подобраться поближе и осторожно гладила меня по колену, приговаривая что-то ласковое, как когда-то очень давно, когда я была совсем маленькой. – Не птицы это были.

– А что же?

– Сами подумайте… Господин-то не простых кровей, – кивнула она на Рыжего. – Я сразу увидала. Еще моя прабабка рассказывала, что бродили когда-то по земле такие вот… огнеглазые.

– Маррис тебя так же называл, – вспомнила я. – И дух леса что-то говорил о том, что ты сам полыхаешь…

– Говорил, – прогудело в кронах деревьев. – Уж мне-то видно! А старому сморчку тем более – в давние времена такие много его родни извели, потому как против настоящего огнеглазого даже фее не выстоять. Этот, правда, не чистокровный, ну да на это феино отродье его хватило!

– Рыжий, татуировка твоя… – сообразила я. – Ты сказал, это от того крылатого, верно? Лес, ты о них говоришь?

– Да как ни назови, крылатыми, огнеглазыми, суть одна, – отозвался лесной дух. – Пламя в них горит неугасимое.

– То-то ты всегда жаркий такой, – невольно улыбнулась я, не выпуская руки Рыжего.

– Ага, – ухмыльнулся он. – Есть такое дело. Но что случилось, я все равно не понимаю. Я же не тот крылатый, кое с чем управляться умею, а сути все равно не знаю. Парни говорят, я окочурился, да я и сам помню, что дырку во мне эта тварь знатную проделала… Ан поди ж ты!

– Рыжий… – шепнула я. – А может, в самом деле не врут сказки? Я же сказала… ну…

– Сказала, что любишь его? – проявила недюжинную остроту слуха Фиона. – Ох, госпожа, вот тебе и ответ! Ты сердце открыла, а королевская кровь да сила огнеглазого и мертвого подымут!..

– Любишь, значит? – непонятным тоном произнес Рыжий и вдруг ухмыльнулся. – Гляди.

Он высвободил руку из моих пальцев и закатал рукав. Я нахмурилась: прежде татуировка была у него только на плече, а теперь спускалась до самого запястья, и по нему вился сложный узор, замкнутый в сплошное кольцо.

– На свою руку посмотри, – сказал он.

Я перевела взгляд на свое запястье, на котором носила сплетенный Рыжим браслет, и поразилась: не было больше золотистого жгутика, а был рисунок, такой же точно, как у Рыжего, намертво впечатанный под кожу… И выше, до локтя, нет, до плеча (я оттянула ворот рубашки и посмотрела) шла тонкая узорная вязь, едва заметно мерцающая золотом.

– Окольцевала все-таки! – притворно вздохнул Рыжий, не выдержал, рассмеялся и взял меня за руку.

Этак не понять было даже, где заканчивается рисунок на моей коже и начинается на его, они сплетались воедино, как ни поверни руку. Чудно звучит, но так это и выглядело!

– Придется вводить моду на длинные рукава или бальные перчатки до плеч, – невольно улыбнулась я.

– Зачем еще? – удивилась Леата. – В Хэнаване, например, женщины дивные узоры на руках выводят, на ладонях даже. Выглядит как татуировка, только смыть можно. Кто побогаче, те особой краской с золотинкой, кто победнее – той самой травой, которой мы Рыжего выкрасить пытались. На каждый случай – на свадьбу, еще какой праздник – свой узор. Вот тебе и мода, госпожа!

– И правда что, – добавила Медда. – Чего такую красоту прятать?

– Прекрасно, – кивнула я, – значит, руки я стану показывать, как хэнаванская красавица, а лицо закрою, как шонгори.

– Зачем его закрывать? – негромко спросил Рыжий.

– Смеешься?

– Не думаю даже. Помнишь, ты сказала как-то, что нет зеркала честнее, чем чужие глаза? Ну так посмотри в мои.

И я посмотрела в темные, с огненными искрами в глубине глаза Рыжего, моего странного бродяги, моего спасителя, моего тавани…

Там отражалась не я. Вернее… такой я могла бы стать, если бы не случай на охоте. Я невольно провела рукой по щеке… и не почувствовала уродливого рубца, стянувшего половину лица, и улыбнуться я могла теперь не одним только краем рта…

– Как же так? – шепнула я.

– Огонь по нам прошелся, хозяйка, – улыбнулся в ответ Рыжий, извернулся и встал, заодно и меня подняв на ноги. – Всю дрянь выжег-испепелил. Знаешь, может, водятся где-то в чужедальних краях такие птицы: всю жизнь горят-светят, а как приходит их смертный час, так сжигают себя, а потом восстают из пепла живы-живехоньки.

– Похоже, – усмехнулась я.

– Но крылатые так не умеют, – добавил он, – а вот черноту из души выжечь способны. Видно, там, на берегу, огонь во мне еще не вовсе угас, а ты еще подбавила, да ту мою частицу, что от Огнегривого досталась, выпустила, он и постарался…

– Да какая разница! – взревел вдруг Арнольд так, что, казалось, даже сосны покачнулись. Гул по лесу пошел, это уж точно. – Я в город иду, там же ничего не знают! Как разбежались, так и сидят, поди, по домам… или на площади толпятся! Дозволь, госпожа, я объявлю: королева Жанна вернулась!

– Иди, – кивнула я. – Иди да смотри, не вздумай напиться, приду – проверю!

– Ни в жизнь больше, – помотал он кудлатой головой и с неожиданной прытью двинулся туда, где виднелись крыши предместий, крича во весь голос: – Эй, люди добрые, слушайте! Слушайте и не говорите, что не слышали!..

– Не охрипни прежде времени! – засмеялась я, а Рыжий кивнул Яну – проводи, мол.

– Едем и мы, – сказал он. – Дай поцелую, потом не до того будет! Забот-хлопот у тебя теперь полон рот, все прибери-разбери, дела уладь… а от меня в таких делах проку мало!

– Ты зато с береговыми братьями договариваться мастак, вот и займешься, потому как я именно в этом мало смыслю, – улыбнулась я и чуть не задохнулась, когда он в самом деле меня поцеловал, обняв с такой силой, что я охнула. – Рыжий, задушишь же…

– Прости, не сдержался, – покаянно ответил он, чуть разжал руки и пристально посмотрел мне в глаза.

– Ты что?

– Смотрю, каким ты меня видишь, – сказал Рыжий совершенно серьезно.

– И каким же? – почему-то испугалась я, но он только улыбнулся и ничего не ответил. А я спросила: – Тебя все-таки тянет прочь?

Он помотал головой.

– Я как он, – сказал Рыжий, помолчав. – Не могу душу разорвать. Уйти насовсем и думать каждый миг, как ты да что с тобой… хуже пытки. А небо никуда от меня не делось, вон оно, прямо над головой, а кругом лес, чем плохо? И цепью за ногу я не прикован, – добавил он с ухмылкой, – ты сама сказала. Уж отпустишь на денек-другой побродить, а? А то я от города устаю. Привыкнуть привыкну, но…

– Я и сама с тобой поброжу, – ответила я. – Если возьмешь.

Он ничего не ответил, только обнял еще крепче прежнего.

– Госпожа, корону-то возьми, – окликнул Клешнявый, и Рыжий неохотно разомкнул кольцо рук. – Когда Рикардо сгорел, она-то и упала. А я подобрал. Песочком бы только почистить, закоптилась малость…

Я взглянула на почерневший венец и невольно поежилась. Надеть вот это?.. Это не та корона, что предназначена для самой коронации, та хранится во дворце… но и ту я не примерю! После Рикардо-то…

– Сдурел, что ли, такое хозяйке совать? – правильно истолковал мою гримасу Рыжий. – Выкинь! Или вон под деревом закопай.

– А как же… – начал было тот, но осекся, когда ближайшая сосна словно бы шевельнулась и под корявыми корнями, которыми она цепко держалась за склон, открылась яма.

– Я припрячу, – пообещал дух леса, а я кивнула.

– Лес, – негромко позвал Рыжий, о чем-то глубоко задумавшийся, – дозволишь?..

– Дозволяю, – пророкотало в вышине, и Рыжий шагнул за ближайшее дерево и пропал из виду, крикнув только:

– Обожди, я скоро!

Он и впрямь вернулся быстро, не успела я толком отряхнуться, умыться и вычесать из волос песок и мелкий лесной сор – у Леаты при себе имелся и гребень, и зеркальце (да к чему оно мне, если есть глаза Рыжего?), ну а воды хватило во флягах.

– Вот хорошо, что кудри распустила, – довольно сказал он, пряча что-то за спиной. – Так лучше будет.

– Ты что задумал?

Вместо ответа он водрузил мне на голову пышный венок, сплетенный из ветвей боярышника, украшенных яркими алыми ягодами и… цветами?

– Осень же, Рыжий… – пораженно сказала я.

– Порой он и осенью цветет, – улыбнулся он. – В самый раз пришлось!

Не один боярышник был там: и рябина, и гроздь калины, и яркие кленовые листья, и – наверняка – прочная золотая нить, перевившая ветви. И почему-то я была уверена: цветы не завянут, ягоды не сморщатся, а листья не пожухнут…

– А ты? – спохватилась я.

– Что – я? – не понял Рыжий, а потом догадался, что я имею в виду: – Э, нет, хозяйка, на голову ты мне ничего не нацепишь, не думай даже! Разве дело на медяшку золото с рубинами примеривать?

– А и верно, – фыркнула я, присмотревшись. – Только не на медяшку, Рыжий… Но ты прав – золотом по золоту… неважно выйдет. Ты и так хорош!

– Ну а раз так, то едем, кони застоялись, – улыбнулся он и хлопнул Твэя по гладкой шее, а тот любовно прихватил его за ухо. – Подсадить?

– Подсади, – кивнула я, хотя и сама могла сесть в седло.

– И вы не отставайте, – сказал Рыжий остальным, и Клешнявый принялся помогать Медде громоздиться на лошадь. Старуху Фиону он посадил позади себя, ну а Леата взяла коня Яна, тот-то вперед ушел с Арнольдом вместе.

Вскоре мы въехали в предместье, и люди расступались, пропуская маленький отряд, а где-то впереди, наверно, уже на площади, все не стихал бас Арнольда:

– Нет больше самозванца, люди! Истинная королева вернулась, Прекрасная Жанна!

– Госпожа… – шагнула вдруг на мостовую старая Бет. – Не побрезгуй… Последнее вот… Как не заметила, сама не знаю, слепа, видно, стала! Соседского внука на самую макушку взогнала, чтоб достал… будто нарочно для тебя зрело!

Она протянула мне красное яблоко, не очень большое и, прямо сказать, кривобокое. Ему далеко было до той красоты, что поспевала прежде в ее саду, но… оно было живым. Настоящим. И пахло не пылью и гнилью, а просто – яблоком, как ему и было положено.

– Спасибо, Бет, – улыбнулась я, а Рыжий, подкинув на ладони золотой, всучил его старой торговке, хоть та и отнекивалась. – Ты тоже не побрезгуй. У тебя весь урожай, я видела, пропал, так что уж на будущий год постарайся, обиходь свои яблони! Мимо поеду – проверю!

Она всхлипнула и отступила назад в толпу, а с людей будто туман ветром сдуло (а задувало с моря и впрямь нешуточно), они загомонили, заволновались… Те, кто оказывался поближе, старался осторожно коснуться хоть стремени моего, хоть конского хвоста, должно быть, не верили, что им не мерещится.

Высоко в небе раздался клекот, и Зоркий, сделавшийся, кажется, еще ярче, обрушился на плечо Рыжему, заставив покачнуться в седле. А я совсем забыла о верной птице…

– Живой? – улыбнулся Рыжий, повернув голову, и ястреб ущипнул его за ухо. – Да что ж вам всем мои уши покоя не дают!

Я невольно засмеялась, а Зоркий презрительно посмотрел на Рыжего и устроился поудобнее.

Впереди уже виднелась заполненная площадь, и людское море всколыхнулось, когда Арнольд, невесть как взгромоздившийся на постамент статуи короля Эдриана (не иначе Ян подсадил, ему бы сил хватило), прогремел:

– Встречайте, встречайте королеву Жанну!

Сперва воцарилась тишина, а потом с моря ударил такой шквал, что не то что шляпы с мужчин, а и чепцы с женщин посрывало! А еще он развеял наконец душный застоявшийся воздух с горьким привкусом дыма, унес прочь вонь отбросов, сдул серую хмарь с неба, и солнце неожиданно ярко полыхнуло в высокой холодной синеве.

– Правда, что ли?.. – шепотом спросил кто-то. И сам себе ответил: – Правда! Правда, люди-и-и!..

Я покосилась на Рыжего, а он только улыбнулся, протянул мне руку, а когда я сжала его пальцы, поднял наши сцепленные ладони повыше, и тогда-то толпа будто очнулась и взревела, как море в бурю…

Что еще рассказать? Была коронация, была свадьба – пускай Рыжий давно стал мне мужем, но традиции все же нужно блюсти, а потом – очень и очень много забот. Не один год пришлось восстанавливать то, что Рикардо пустил золой по ветру…

Аделин при дворе не осталась, предпочла удалиться в обитель. Я не стала удерживать ее: должно быть, ей о многом нужно было поразмыслить. Быть может, она еще вернется, когда здоровье ее укрепится (в той обители хорошие травницы, не хуже Леаты)… Арнольд по-прежнему служит герольдом, старая Фиона осталась при мне, а остальные разбрелись кто куда: Ян вернулся в свои леса, на перевалы, Медда – на мельницу (и свадьбу сыграла, и деревенские чуть не обомлели, когда на праздник явилась сама королева с консортом). Леата все так же занимается своим ремеслом, а Клешнявый служит связным с береговым братством.

А Рыжий – это Рыжий, что о нем еще скажешь? Только одно: я его люблю.

Да, в хрониках так и записали: «И въехала в город прекрасная королева Жанна в огненной короне рука об руку с Рыжим, принцем-консортом». Так и в веках останемся, даже перед потомками неудобно. Ну да мы знаем, что хроники всегда можно переписать. А что было взаправду… о том разве что самые старые старухи вспомнят. И дочки-внучки, которым мы, конечно, расскажем правду, когда подрастут… А пока они еще малы, главное – сделать так, чтобы они накрепко запомнили: не имей дел с феями, не выйдет из этого добра.


на главную | моя полка | | Безобразная Жанна |     цвет текста   цвет фона