Книга: Одиссея капитана Балка. Дилогия



Одиссея капитана Балка. Дилогия

Чернов Александр Борисович

Одиссея капитана Балка

Книга первая

Загадочная душа и сумрачный гений

Посвящается великому человеку,

гражданину, ученому, инженеру,

Генеральному конструктору

подводных лодок

Юрию Николаевичу Кормилицину

От Автора

Уважаемые читатели!

Действие первой книги второго цикла романов о «Победившем «Варяге» начинается в первый мирный день по окончании Русско-японской войны, которая в альтернативной, параллельной нашему миру реальности, в Мире МПВ-2, окончилась с совершенно иными результатами, чем те, что известны нам из учебников истории. Россия, наш флот, а с ними крейсер «Варяг» и наши главные герои, вышли из нее не побежденными и униженными, но победителями. Впереди у них новые вызовы, новые испытания. Но это — вызовы и испытания нового Мира. Мира, порожденного для многих неожиданной, решительной русской победой. О том как, благодаря чему и какой ценой она была достигнута, вы уже могли прочесть в книгах первого цикла МПВ-2, в трилогии «Одиссея «Варяга».

Станет ли этот обновленный Мир, для нашей Родины лучше? Даст ли ей шансы избежать на новом пути известных нам ошибок, сохранить миллионы жизней сыновей и дочерей, столь прискорбно и безвозвратно загубленых в нашей, реальной истории?

Я не знаю. Но — надеюсь…

* * *

МПВ-2. Мир победившего «Варяга», версия вторая. Мир, возникший и пришедший к читателям не только благодаря фантастической науке, но, в первую очередь, благодаря полету мысли, душевным порывам и глубоким, разносторонним знаниям многих вполне реальных людей. Всех тех, кто, благодаря своей увлеченности историей русского флота и боли за трагедию его горьких поражений в начале 20-го столетия, готов был вместе с автором искать ответ на вопрос «А могли ли наши тогда победить?»

Но главное: благодаря литературному труду Глеба Дойникова, в итоге совместной работы с энтузиастами Цусимского форума, создавшего два замечательных военно-фантастических романа: «Варяг» — победитель» и «Возвращение «Варяга». И тем самым, породившего не только свой Мир МПВ-1, но и мою «альтернативу на альтернативу».

Как и почему она возникла, я достаточно подробно объяснил в предисловии к первой книге трилогии «Одиссея «Варяга», роману «Чемульпо — Владивосток». Повторяться здесь нет смысла. Единственное, что обязательно нужно сказать, так это то, что пишется она с личного благословения уважаемого Глеба Борисовича. Его слова «Больше «Варягов» — хороших и разных!» стали эпиграфом и своеобразным девизом для МПВ-2.

* * *

Итак: Япония побеждена. Но если кто-то думает, что дальше будет проще и легче, тот очень серьезно ошибается. Ведь локальный выигрыш России в одной из партий Большой политической игры, Игры за право править Миром, не поменял ни состав ее сильнейших участников, ни их цели. А вот настроение некоторым из них подпортил очень серьезно. Кроме того, победа России круто повысила в этой мега-игре ставки.

В реальном мире к началу 1908-го года, практически утратив внешнеполитический суверенитет, наша страна, повязанная парижскими займами, покорно плелась в фарватере англо-французской политики. Вернее, ее целенаправлено вели. На бойню, естественно.

Господам-«цивилизаторам» удалось успешно стравить между собой двух их главных геополитических конкурентов. Русских и немцев. И даже дважды! В итоге, нынешний Pax Americanа на ╬ оплачен русской и немецкой кровью. Но как же удобно его творцам и апологетам списывать десятки миллионов смертей на роль и вину в этом грязном деле отдельных личностей в Германии и России! Кукловодам всегда комфортнее работать за темной ширмой. А марионеткам не должно догадываться, кто дергает их за ниточки…

Но здесь, в МПВ-2, четверо главных героев знают «родимые пятна» тех, кто в тени.

Предисловие

С начала Русско-японской войны прошло уже больше ста десяти лет. С того момента, когда я решил в художественной форме изложить свою точку зрения на шансы прорыва крейсера «Варяг» из порта Чемульпо во время неравного боя с японской эскадрой, уже почти десять…

То, что начиналось как шутка в споре с форумными приятелями, привело к весьма неожиданному результату. Авторов, пишущих о той войне и различных вариантах ее альтернативного хода и исхода, стало МНОГО. И это хорошо!

Когда я только начинал выкладывать первую книгу на Самиздате, у меня кто-то спросил, а зачем я ЭТО пишу? Спустя десять лет до меня, кажется, «дошло». Один из моих читателей, ныне живущий в Израиле, написал, что его сын, прочитав «Варяга» победителя», который ему понравился, решил бегло просмотреть, — а как там все было на самом деле? В общем, в результате, парень всерьез и надолго заинтересовался историей России…

Некоторые считают, что я должен был запретить Борисычу (Александру Борисовичу Чернову) писать продолжение истории, которую я начал, и использовать моих героев.

Не совсем понимаю, а почему, собственно? Мы делаем одно дело, пытаемся сделать историю России максимально интересной для неподготовленного, как правило, молодого читателя. В надежде, что кто-то из них потом заинтересуется и первоисточниками.

Что же по поводу героев, то большинство персонажей у меня — реально жившие и воевавшие в той войне люди. И если бы кто-то из них возмутился тем, что я про них написал, то явились бы ко мне во сне и потребовали сатисфкции. То же хочу сказать и Александру Борисовичу — пусть будет осторожен. Работа с историческим материалом, с душами и памятью ушедших наших предков — дело ответственное.

В общем, как автор первой альтернативы о прорыве «Варяга», я категорически не возражаю против использования моей идеи и героев другими авторами. Желаю удачи Борисычу в написании его новых книг, и удовольствия от чтения всем нам!


Глеб Борисович Дойников


Чистая Правда со временем восторжествует,

Если проделает то же, что явная Ложь.

В. Высоцкий

Пролог

22.02.1905 г., Царское Село, вечер

— Спасибо! Спасибо, господа. И я вас всех сердечно поздравляю. Мир! Слава Богу, все завершилось. С Победой нас всех! Да, Петр Павлович, попрошу Вас…

Я сейчас пойду немножко подышать, погуляю по парку. Один. И будьте добры, постарайтесь сделать так, чтобы никто не мелькал вокруг. Я не дальше Фотографического.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

— Александр Иванович, Вы что-то хотели сказать? Слушаю Вас.

— Ваше Величество, извините, но вдруг подумал, что если Вы решили на променад… Просто, Дик с Касей у нас еще не гулянные, со всей этой суматохой.

— Ясно. Хорошо, прихвачу их с собой. Поводки длинные в павильоне приготовлены? И не волнуйтесь, рукавицы я взял…

Февральская метель захватила в плен сразу. Прямо с порога овладев всем его существом. И русский царь стоял перед ней, оглушающей, бескрайней, всесильной, затопившей все вокруг. Стоял один. Словно тот маленький мальчик из прочитанной в детстве сказки перед входом в ледяные чертоги Снежной Королевы.

Николай не любил тепло одеваться даже в лютую стужу. Но в этот раз все-таки уступил настояниям жены. И правильно сделал. Снег забивался всюду, где мог найти хоть малую щелку. Слепил глаза, выбивая слезу. Он поглубже надвинул на лоб любимую кубанку — подарок отца, поправил шарф и поднял воротник пальто.

«Тонко же Спиридович мне хвостатых провожатых навесил. Молодец!

Кстати действительно, Гессе наш как-то совсем неважно выглядит. Хорошо, что Михаил загодя меня предупредил о его нездоровье. Надо будет обязательно Петру Павловичу дать отдохнуть. А Александр Иванович хоть и молод, но без него справится вполне. В курс всех дел и обязанностей дворцового коменданта вошел, так что, пожалуй, завтра же и решим этот вопрос. Крым, Италия или на воды, пусть Боткин со товарищи определят. Хоть на год, если это необходимо.

И все-таки очень хорошо, что Алике убедила одеть валенки, — подумалось ему, когда буквально через пару шагов высокие двери царского подъезда растворились в белой, клубящейся пелене за спиной, — Пожалуй, первая такая пурга в этом году. Да и не пурга — буран, почитай, настоящий. В чистом поле на тройке в этаком снегу дорогу потерять — ерундовое дело…

Но, Господи, какая же первобытная красота»!

Он закрыл глаза и с минуту постоял, подставив разгоряченное переживаниями дня и шампанским лицо освежающему покалыванию несущихся в бесконечном, волшебном хороводе снежинок. «Господи, иже еси на Небеси, всемогущий и всепрощающий… Слава Тебе! Господи, прости мне грехи мои тяжкие и страхи мои, не отринь, не отступись и впредь. Направь и укрепи разум мой и десницу мою. Спаси и сохрани рабов твоих и матушку нашу Россию…»

Император Всероссийский молился. Но это была не разученная с детства молитва. ТАК он говорил с Богом только несколько раз в жизни. И это были мгновенья без времени. Или же просто время остановилось? Возможно. Ведь если даже чопорной и своевольной госпоже Европе пристало скромно подождать, пока русский царь удит рыбу, то уж когда он молится…

Великая Российская вьюга окружила Николая во всем блеске и великолепии своей снежной вечности, оглушая его многоголосым хоралом ветров, в который вплетались отдаленные стоны раскачивающихся под их порывами обнаженных крон вековых лип. Приворожила тайным колдовством своим взгляд к прозрачному калейдоскопу блесток, мечущихся вихрями в текущих, причудливо змеящихся под ногами струях поземки.

Бледные пятна двойных электрических фонарей вдоль пруда и парковых аллей едва проглядывали в этой стремительно летящей, вьющейся круговерти. Лишь два ближних светили достаточно, чтобы увидеть занесенные гранитные ступени крыльца и девственно чистую белизну внизу, всего за пару вечерних часов совершенно скрывшую под собою расчищенные за день дорожки.

Наконец, будто очнувшись, Николай снял рукавицу, отер льдинки с бровей и усов, провел ладонью по мокрому лицу, и с облегчением вздохнув, точно сбросив с плеч тяжкую ношу, шагнул в снег. Шагнул спокойно и уверенно, как в штормящий морской прибой на бьёркском пляже во время летней грозы.

Кружащийся возле дворцового угла мощный вихрь попробовал на прочность бросившего ему вызов одинокого человека. Налетел, яростным порывом ветра чуть не сорвав с его головы кубанку, швырнул в лицо пригоршню сверкающих ледяных стрелок. Отступил на мгновенье и набросился вновь, пытаясь остановить, свалить с ног. Но не тут-то было: человек устоял и решительно продолжил свой путь, по колено зарываясь в свежие, горбящиеся как текучие дюны балтийского взморья, снежные наносы…

* * *

«А ведь не зря говорят на Руси, что в такую погоду хороший хозяин собак из дому не выгоняет, — подумал Николай с улыбкой, — Но ничего. Во-первых, собаки у меня не изнеженные, а во-вторых, в парке наверняка потише будет. Так что мохнатым по свежему снежку поноситься — только в радость. Здоровые псы вымахали. Дика, так и вообще можно издали с волком матерым перепутать. Хороши немцы! И умные. Нужно обязательно заставить разводить у нас эту породу. Не для охоты, конечно: в армии и в полиции пусть послужат».

Среди деревьев буйство пурги действительно резко пошло на спад, и идти по освещаемой призрачным светом электрических фонарей снежной целине, под которой едва угадывались контуры дорожки к псовому павильону, стало значительно легче. Павильон этот по его указанию выстроили прямо над тепловыми трубами от главной котельной, возведенной в дальнем углу парка и запущенной впервые в октябре прошлого года. «Песий домик» с внутренними помещениями был утеплен, однако собаки сами могли выходить в открытый внутренний вольер. Судя по всему, разыгравшаяся не на шутку непогода их не особо донимала, и они как обычно сидели там, в ожидании хозяина. Николай, любивший их выгуливать, уже метрах в ста от павильона знал, что его ждут.

До Дика с Каськой у него была только одна любимая собака. Небольшой, поджарый пес средней лохматости по имени Иман, ирландской породы. Когда, не прожив и половины обычной собачьей жизни, сеттер внезапно умер от остановки сердца больше трех лет назад, Николай больше ни к кому из «придворных» псов не привязывался. А вот разных заблудших дворняг отстреливал в парке не редко.

С одной стороны, понятно, — охотничий азарт, с другой — суровая профилактическая мера, ибо бешенство или псовая чума были в те времена довольно серьезной опасностью. Укушенному бешеным животным человеку грозила тяжелая, мучительная болезнь с почти неотвратимым летальным исходом, и даже вакцина Пастера не была панацеей.

А беспокоиться Государю было за кого и как главу многочисленного семейства, его вполне можно было понять. Тем более, что и дворцовой охране, и полиции, стрелять на территории дворцового комплекса разрешалось только в самых исключительных случаях. Пуля, как говорится, дура. Потому, что порой не известно в кого она соизволит попасть. Но, кроме того, Николай вообще не любил любых появления чужих на своей личной территории.

«Жаль, что нельзя вот так просто разрешать проблемы с некоторыми из двуногих. Прости мне, Господи, греховные мысли!.. Нет, не нельзя, конечно, — самодержец пока. Не подобает, так будет вернее. Как человеку чести и долга, верующему, воспитанному и высокородному. Но признайся, «пока самодержец», велик соблазн столь просто решать самые сложные проблемы? Как Рюриковичи, Петр Алексеевич или властьпредержащие в том чудовищном будущем, о котором тебе поведал Михаил? И которого ты поклялся не допустить. Как же много ты от НИХ уже понабрался, за этот год. Оторопь берет…

Прости, милый Иман. Прости, друг мой, я долго хранил верность твоей памяти. Но эта мохнатая парочка! И как же они быстро залезли в сердце всеми своими восемью лапами? С самого первого дня, когда два лохматых «квадратных» увальня со смешными, любопытными мордами и непропорционально большими, тяжеловесными лапами, устроили уморительные скачки на новом, скользком для них, натертом до блеска, паркете Александровского дворца.

Как же все смеялись тогда над их неуклюжестью! Во время обеда они и отомстили главным насмешницам — безжалостно сгрызли ножки у венского комода в комнате Ольги с Татьяной. А уж когда барон Фредерикс вознамерился было за это их наказать… Что тут было!» — Николай хмыкнул про себя, вспоминая, как две юных фурии с гневными, горящими глазами напали на несчастного министра двора, который просто любил порядок, одной из форм которого считал воздаяние по заслугам.

Первым подал голос Дик. И тут же более высоко и тонко завизжала без ума влюбленная в хозяина Каська. «Ну и слух же у них. Сейчас ведь точно всего в снегу изваляют. Силушкой-то господь не обделил. Не щенки уже. И все-таки, какой же Миша молодец, что настоял именно на этой породе. Я бы сам точно предпочел сибирскую лайку. Про немецкую овчарку у нас ничего особого и не писали. Так, вскользь, что, мол, в Германии культивируют пастушью собаку. Даже не ожидал увидеть такое чудо. Да! А в каком восторге от них девочки! Но нет, сегодня я их в дом не впущу. Сейчас набегаются, наваляются по сугробам, опять все у нас там псиной провоняет. Алике с маленьким. Не хочу нервировать по пустякам, день и так в полном сумбуре прошел».

Появлением своим в семье Государя, именно в семье, а не при дворце, эта парочка мохнатых и зубастых была обязана Банщикову. Весной прошлого года Ширинкин, Гессе, Дедюлин и Герарди принесли на подпись новое Положение «Об охране Императорских резиденций, мест пребывания ЕИВ и на пути следования». Одним из его пунктов было приобретение для царской семьи охранных собак. Поначалу Николай воспротивился, считая, что из-за предполагаемой болезни наследника близкое соседство с животными, которых, фактически, можно рассматривать как оружие, небезопасно. Мало ли что?

Тут Михаил Лаврентьевич и подсказал, что как раз сейчас в Германии окончательно, в нескольких поколениях уже, сформирована порода немецкой овчарки. По отношению к детям эти псы в подавляющем большинстве весьма благодушны и дружелюбны, зато при необходимости всегда смогут защитить и их, и старших членов семьи от внезапной опасности. На том и порешили.

В Вюртемберг откомандировали Мосолова, миссию его телеграммой сопроводил сам кайзер. Там, у Макса фон Штефаница, он и взял двоих трехмесячных кутешат с длинными немецкими именами, которые в Царском селе были немедленно трансформированы дочерьми в Дика и Касю. Почему именно так? А никто Государя в известность об этом и не ставил. Кстати, Вильгельм же и оплатил покупку, заявив, что это его подарок дорогому кузену в честь утопления первого японского броненосца.

— Ну, привет! Привет мои зверюги лохматые. Ай! Каська, не лижись же! Холодно! Ой, ах ты ж, лохма зубачая, карман мне сейчас оторвешь! Фу!!! Дик! Сидеть! Ну-ка! Успокаивайтесь оба. Так, давайте-ка сюда свои загривки… Ошейники. Поводки возьму сейчас. Все! Гулять!



Кубарем выкатившись в дверь и чуть не сбив при этом самодержца с ног, взвизгивая и звонко гавкая от радости, взрывая сугробы тучами снежной пыли как два миноносца, идущие в атаку сквозь штормовые волны, овчарки растворились во вьюжной круговерти.

* * *

Итак, вопреки большинству предсказаний и пророчеств, эта навязанная России война завершилась и для нее, и для него, победоносно. Телеграмма с подтверждением текста заключенного братом мирного договора, отбитая им сегодня днем в Токио, подвела черту под более чем годичным кровопролитием на Дальнем Востоке. Значит, такой, как рассказывал Михаил, наша история уже точно не будет. И словно упала вдруг мрачная, мутная пелена впереди. Раздвинулись горизонты. Можно и нужно идти дальше…

Но нежданно-негаданно подкрались и властно нахлынули тревожное ощущение звенящей, гулкой пустоты внутри и чувство иррационального, почти граничащего с физической болью душевного изнеможения, явившиеся на смену тяжкому грузу забот и печалей, столь немилосердно давившему на плечи до сегодняшнего дня. Наверное, он просто устал. Устал ломать себя «через колено». Да и просто выдерживать тот бешеный темп, который они с Михаилом задали всем окружающим, им самим было тяжко.

А еще планы на будущее, которые уже сегодня нужно начинать воплощать в жизнь. Что главное? За что хвататься немедля, с чем можно повременить? Манифест, подготовку которого пока удавалось держать в тайне даже от Алике? Объяснение с МамА? Для нее и конституция, и немцы, все одинаково ужасно. Письма во Владивосток? Телеграммы Вилли и Рузвельту? Дядюшки? Перевод офицеров к Зубатову? Витте и иже с ним? Демобилизация? Договор с Китаем? Переселенческая программа? Новые полки Гвардии?.. Мысли путаются. Да. Действительно, — он, в самом деле, очень устал…

Николай неторопливо шел, вдыхая свежий, морозный воздух. Снежинки таяли на щеках, освежая. Господи, как хорошо! Как же почти аморально хорошо, что можно просто расслабиться и постараться хоть часок ни о чем не думать! Но упрямица память, внезапно пробившись сквозь блаженную истому прогулки под музыку пурги, вновь властно вернула его в прошлое. Такое недавнее. И уже такое далекое. Он хорошо помнил тот прошлогодний мартовский вечер. Даже слишком хорошо.

Александр Михайлович вернулся из Дивеева и сразу, не навестив даже Ксению, поднялся к нему. Уставший от долгой дороги и поэтому не особо разговорчивый, он протянул ему запечатанный монастырской печатью длинный, узкий конверт.

— Сандро, а на словах?

— Нет, Ники. Она меня в этот раз даже в келью не звала. Буркнула, чтоб ждал. И с час почти ее не было. Потом черницы побежали к матушке-игуменье, а вернулись уже с запечатанным письмом. И на прощание посмотрела на меня так…

И говорит: «Только ЕМУ. Чтоб САМ прочел. И чтоб САМ РЕШАЛ!» Повернулась, и дверь за ней хлопнула. Словно уличила в том, что я могу читать твои письма.

— Не обижайся на Параскеву Ивановну, милый Сандро. Ты же знаешь, что у Божьих людей свои промыслы. И не нам их за то осуждать. Может, о тебе она действительно и не думала в этот раз вовсе. Благодарю тебя за труд, друг мой, спасибо, что сразу поехал. И оборотился быстро. Как раз к завтрашнему заседанию по флотским делам с Дубасовым и остальными успел. Отдохни пока, а утром переговорим, хорошо?

— Хорошо, Ники. Тогда я к себе. Алике не покажешь?

— Нет…

Когда дверь кабинета закрылась за спиной Великого князя, Николай быстро подошел к абажуру на столе, и так и не присев в кресло, распечатал конверт.

На маленьком листочке дешевой писчей бумаги корявым, крупным почерком старицы было написано:

«Спрашиваешь, кто пришел и что будет? Зачем? Что делать?

Кто, когда и как, — то мне не ведомо, но уже недалек он от тебя. Будет подле тебя. Путем дальним придет, таким, что обычному мирскому не дается. Будет сынишке помощь от него. И будет Божья Воля тебе через него. Что делать тебе — о том не ведаю. Но вижу: будет выбор тебе дан. Две дороги. Одну ты знаешь. Какой пойдешь, то сам решай. Но вторая легче не будет, только короче. САМ РЕШАЙ».

«Только короче… Господи, дай сил, направь, укрепи. Вторая дорога будет короче. И нельзя ошибиться! Нельзя. Значит, Банщиков? Или кто-то из тех троих? Кто? Не тот ли, кто уже трижды спасал жизнь брату, — русский воин, прошедший горнило страшных будущих войн? Второй путь короче?.. Но что случится раньше? Наша Голгофа и гибель России? Или же очищение, излечение и величие ее? И ни намека, ни подсказки. Значит, сама не знает, иначе написала бы…

САМ РЕШАЙ, — Государь со вздохом опустился в кресло, вперив невидящий взгляд в выхваченный абажуром круг света на зеленом сукне с ответом дивеевской Старицы посредине, — Сам решай. Но как!? Может так, как твердили все предсказатели: укрепив сердце готовиться к искупительной жертве? Как повелел святой отче Серафим: ничего не предпринимая ко спасению России, нести свой Крест до конца?

Или же, отринув смирение, вступить на путь, к которому призывает Михаил? Только, в сущности, есть ли теперь у меня выбор? То, что он послан Свыше, а не глаголит через него глас нечистого, блаженная подтвердила. Значит то, что за нашей гибелью и смутой последует столетие, не менее страшное и кровавое для России, ее бессилие, развал, отпадение окраин, балансирование на краю новой смуты и окончательной гибели, вполне реально? Но разве ради ЭТОГО готов был я смиренно принести себя и… ВСЕХ моих в жертву?

Ради того, чтобы за грядущее столетие англо-американские купцы и их подельники жиды-банкиры стали хозяевами мира, а русские и немцы превратились в вымирающие народы? Хочу ли я остаться простым статистом и допустить до безумной двойной русско-германской бойни, ведущей лишь к всемирному возвышению англосаксов, и ими же и их подпевалами сконструированной?

Нет!.. Тогда, возможно, что предсказания Авеля и послание Серафима Саровского кто-то подменил? Возможно ли такое? Или это тоже были испытания ниспосланные мне свыше? На стойкость в вере, на преданность державе и ее народу?

Никто не подскажет. Таков он — МОЙ КРЕСТ. РЕШАЙ САМ…»

И Император решил. Вернее — решился. А потом был этот год. Год, принесший ему мешки под глазами, боли в сердце, кучу седых волос, десятки бессонных ночей и трудных решений, когда приходилось, переступая через свое «Я», делать то, что должно, а не то, что хочется. Год, давший ему долгожданного сына, нежданного друга и Победу…

* * *

И то сказать: «что хочется»! Каким откровением стало для Банщикова то, что вовсе не ветреные «хотения» двигали царем в те непонятные для человека из будущего века моменты, когда Николай проявлял совершенно необъяснимую непоследовательность, иногда по нескольку раз на дню меняя мнение, или хуже того, уже оглашенное в узком кругу решение, по тому или иному вопросу. И как можно было подумать, — в соответствии с желанием или интересом последнего выходящего от него докладчика по означенному предмету. Часто в ущерб логике решения, ранее уже «окончательно» принятого!

К счастью для них обоих, Вадик не собирался таскать эту непонятку в себе. И как-то раз на прогулке, после приснопамятной безвременной кончины хрустальной пепельницы, спросил царя о причинах таких метаний из края в край, что говорится, прямо в лоб. На что получил доброжелательный, откровенный, но от этого не менее шокирующий ответ.

Из него следовало, что Государь признает лишь двух авторитетов, стоящих в его глазах безусловно выше, чем его собственный. Первый — это сам Господь Бог. Второй — память покойного отца, к которому он всегда относился, да и до сих пор относится, с величайшим благоговением. И чьи заветы чтит как догматы. Этот-то незыблемый авторитет родителя и побуждал Николая «твердо стоять на страже основ самодержавия», как «единственной и естественной» базы внутреннего российского миропорядка, ибо это было главным в духовном завещании Александра Александровича сыну.

Авторитет Всевышнего понимался царем в том смысле, что наиболее важные и окончательные решения, ему должно принимать исключительно в согласии со своей совестью, являющейся для него естественным проявлением божественной воли. При этом любая дополнительная информация для размышлений и «совета с совестью» могла запросто привести к смене решения на прямо противоположное. И возникающая оттого чехарда мнений могла продолжаться до того момента, пока воля Императора не будет утверждена подписью «Николай». Это-то решение и становится окончательным. И, естественно, (!)…верным! Ибо, «что написано пером, того не вырубить топором» и «так Господу нашему было угодно». А вдобавок, при таком, весьма своеобразном процессе принятия решений, до кучи, — внутреняя неконфликтность Николая и инстинктивное желание сделать хорошо ВСЕМ! Или хотя бы попытаться…

Вадиму было от чего взвыть и схватиться за голову. До осознания того, что вся их высокопатриотичная миссия прогрессоров может запросто лопнуть как мыльный пузырь в такой, с позволения сказать, занятной «системе координат», оставался буквально шаг. Ибо давлением, логикой, страшилками и историческими примерами эту броню убежденности проломить было невозможно. Николай парил в облаках между Богом и грешной русской землей, с не менее грешным народом, на ней существующим. И в глубине души считал ВСЕ свои принятые решения одобренными свыше! А если в итоге почему-то что-то у него «получалось не очень», значит на то и была воля Божья.

Вдобавок, с точки зрения личного «потенциала пугливости», Государь отличался способностью напрочь игнорировать любую опасность, едва лишь она отодвигалась непосредственно с порога его кабинета! Ведь «в будущем — все во власти Господа»…

Во время подготовки к выходу на Дальний Восток двух черноморских броненосцев наступил час, когда Вадик, в который раз столкнувшись с упертостью царя, запаниковал и почти «опустил руки». Но ощутив это женским чутьем, или поняв своим ясным и цепким умом, положение спасла сестра Николая. Его дорогая, обожаемая Оленька.

Оставшись после вечерних дебатов «на троих» с братом с глазу на глаз, она выдала ему: «Ники! Разве ты так и не понял до конца, что Миша и его друзья ниспосланы нам всем свыше, на помощь стране и народу? Всем русским людям. А не тебе лишь одному, исключительно? Веришь в это? Значит, ты должен с пониманием и уважением относиться к тому, что тебе через них подсказывает Всевышний. Или не об этом тебе говорил и преподобный отец Иоанн? Разве ты в его пастырском слове сомневаешься?

Нет? А раз так, то каждое их предложение или просьба, должны быть рассмотрены тобою, как направленные к общему благу и пользе! И в данном случае, с черноморцами, это тоже вовсе не «тактические мелочи». Идет война, брат. Я хоть и женщина, но понимаю, что победа дается только напряжением всех возможных сил. А, кроме того, на войне бывают ли мелочи? Вот и Миша, и те, кто пришли вместе с ним, все это очень хорошо знают. Так что причины их настойчивости мне вполне ясны.

Вспомни сейчас, как ты уверял всех нас, что «макаки не посмеют»? И итогом этой ТВОЕЙ уверенности стала наша уже вполне очевидная неподготовленность к схватке с ними. А уж не тебе ли было знать все про их коварство и вероломство? И вспомни, каким шоком для нас с тобой стал Мишин рассказ о том, чем бы закончилась, и к чему в итоге привела бы эта война, при естественном течении событий.

Спустись. Поскорее спустись на грешную землю, брат! Ибо место Государя, вождя, во главе своего народа. Ведь долг суверена — вести его, беречь, а не «пострадать за него» в будущем. Или пытаться «телеграфировать» всем волю Всевышнего. Да и можно ли о ней утверждать с такой чистосердечной уверенностью, если в конечном результате нас ждут миллионы смертей? Я не уверена в этом. Но одно я знаю точно, я лично всегда готова быть для тебя, и буду, опорой в самую трудную годину. Выше голову, братишка…

И, кстати, не о сегодняшнем частном вопросе говоря: да, я понимаю, что наш милый папА не согласился бы кое с чем из того, что Миша предлагает. А кое-что — сразу гневно отверг бы. Но, во-первых, он не знал ничего из того, что сейчас открылось тебе, нам с тобой. А во-вторых, вспомни: разве он хоть раз сказал, или хоть намекнул, что его решения — не его личные? Или, что ответственность за них лежит не на нем, ибо они есть результат некоего «промысла высших сил»?

Так что, мой дорогой, мой возлюбленный братик, или найди в себе силы делать то, что повелевает долг государя великой державы и подсказывает тебе чудесным образом дарованная свыше помощь, или… ну, я не знаю, право. Возможно, что та твоя идея с патриаршеством, не такая уж и фантастическая?

* * *

Снег. Мягкий, пушистый, податливый. Но как же устают ноги в тяжелых валенках, тонущие в твоей тягучей, вязко сопротивляющейся движению вперед, глубине. Один лишь шаг сам по себе не труден. Ну, а сотни? А многие тысячи таких шагов?

На ум Николаю невольно пришло такое живое сравнение, когда он, в который уже раз, мысленно окинул взглядом прожитый год. И вновь вынужден был согласиться с тем, что если бы не чудесная, предопределенная свыше, встреча его с Банщиковым, не удивительная настойчивость и убежденность сестры, то во многом, слишком во многом, к сожалению, он поступал бы иначе, чем делает это сейчас.

Не пошли ему Господь поддержку свою в тяжкую годину в лице Михаила и его друзей, он, скорее всего, действительно привел бы и себя, свою семью и всю Россию к тому ужасному 17-му году, о котором Банщиков поведал им с сестрой в леденящих душу подробностях.

Сказать, что он сразу, с первой их встречи, поверил в слова внезапно свалившегося, как снег на его цареву голову, корабельного доктора с «Варяга», значит сильно погрешить против истины. Слава Богу, что первое удивление и интерес, подкрепленный затем объясненными или прямо предсказанными Банщиковым фактами, подтолкнули Николая удержать его подле себя. Но только памятный взрыв бешенства у Михаила, заставивший его рассказать ВСЕ, перевернул в голове царя не только его устоявшееся мировосприятие, но и понимание собственной роли в системе координат «Бог — Государь — Народ», как и бесценности тех людей, что искренне готовы служить России и ему, не просчитав сперва собственного с того навара.

И именно в таком порядке. Сначала — служить России. И лишь затем — Императору, самодержцу, помазаннику Божьему! Когда Николай осознал, что он для Михаила — обычный человек, хоть волею судеб и самый главный начальник, ему стоило большого труда не дать внешне проявиться весьма неприятному удивлению от такого алогизма.

В собственном его сознании место Государя находилось не во главе народа, а где-то там, много выше, — между народом и Богом. В этом он был убежден с молодых ногтей. И все эти десять лет на троне, чем дольше он царствовал, тем самоувереннее чувствовал себя все ближе и ближе к Небу.

К началу войны он был уже совсем не тем робким молодым человеком, который после кончины отца явно страшился престола, ища поддержки у друзей, родни и невесты, по-человечески еще мало знакомой ему девушки. Ведь влечение страсти и пылкая влюбленность туманят разум идеалом, но никак не заменяют прожитых вместе лет, пройденных дорог и выстраданных бед…

Чем выше возносишься, тем больнее падать. Когда «хозяин земли Русской» внезапно осознал, какая мрачная бездна разверзлась впереди, во многом благодаря его собственной гордыне, Николая обуял ужас куда больший, чем тогда, в Ливадии у гроба почившего Государя-отца.

Проводя в поисках выхода ночи в молитвах и смятенных думах, самодержец то цеплялся за мысль о новой деспотии, то готовился искупить свои ошибки отречением и монашеством. Но, в итоге, свыкся, наконец, с неизбежностью упорной и кропотливой работы на пути, предложенном ему Вадиком и его друзьями. Тугодумом Николай не был. А если отринуть мистику, то разум так же был за то, что предложенный иновремянами путь выживания и России, и его семьи, был вполне реализуем. Теоретически.

Их логика, их знания беспощадно убеждали, что трехвековой догмат о незыблемости самодержавных порядков, рассыпается как карточный домик из-за невозможности промышленного подъема державы при малограмотном народе. Без роста образованного городского люда, двигать вперед страну немыслимо, а правление грамотными людьми по лекалам средневековья, — путь революций и бунтов. Из эволюционного тупика выход один: власть, по форме и методам соответствующая состоянию общества.

С огромным трудом примирившись с необходимостью «революции сверху», Николай вполне осознавал, какое бешеное сопротивление ему предстоит преодолеть со стороны российских элит: Двора, дворянства служилого и поместного, собственного семейства. И в первую очередь, со стороны многочисленных дядюшек.

Отдельная песня — Сенат. А еще Победоносцев, Синод и прочие церковные иерархи. С кем-то он предполагал управиться быстро, но кто-то вполне может встать и на путь составления заговоров с покушением на цареубийство. И не в 18-м году, а гораздо раньше. Но серьезное преимущество — фора первого хода — было у него.



* * *

Дик внезапно вырвался из снежной пелены откуда-то сбоку. Он мчался на Николая неотвратимо как торпеда, от которой кораблю уже не увернуться, и всем на мостике остается только отрешенно следить за тем, как ее стремительный, пенный след приближается к борту.

«Все. Быть мне сейчас в сугробе. Подловил-таки, хитрый волчище, — пронеслось в голове Николая, — Ух, а ты откуда, шельма!» Каська темной молнией взвилась из-за ближайшего белого бархана, сшибла на лету Дика, уводя в сторону от хозяина. И тут же псы с притворным рычанием и клацаньем, играя, укатились куда-то в снежную пыль…

«Да… А вот японскую мину от «Николая» в Токийском заливе никто не отвел… Сколько жизней потеряно! И это в самый последний день войны. Какое горе! И какое же счастье, что все это кровавое безумие на Дальнем Востоке наконец-то закончилось. Но сколь многозначительным стало это грозное предупреждение о том, что прав Руднев был в выводах своей записки: в будущем роль подводных миноносцев возрастет не просто многократно, но и приведет к революции во всем военно-морском деле…

Только бы наши на обратном пути во Владивосток никого не растеряли. Алексеев доложил, что там у них сейчас штормит преизрядно.

И, пожалуй, телеграмму в Потсдам нужно будет послать еще сегодня. Как обещал. Так что, пора нам готовиться к приему гостей. Вильгельм собирался чем-то удивить. Только я, наверное, знаю чем, — Николай улыбнулся, вспоминая доклад Фредерикса об очевидном сердечном влечении некой юной особы к отважному Принцу на белом коне, поражающему толпы азиатских варваров… из германского Маузера.

Вот она вам во всей красе — оборотная сторона нашей с Банщиковым затеи с фото- и кинорепортажами из Маньчжурии и с Квантуна. Благодаря которым, весь мир смаковал отъезд Михаила на передовую из артурского госпиталя вопреки охам-ахам Стесселя и эскулапов. Похоже, что доскачется братец. Ох, доскачется! Но, судя по всему, Мишкин и сам не против.

Худого в этом ничего не вижу. С немцами у нас пока все складывается правильно. Главное, чтобы мамА раньше времени не прознала. Вильгельм, слава Богу, умудряется о наших общих делах крепко держать язык за зубами. Понимает, сколь высоко подняты ставки. А как он вытаращивал на меня свои гневные глазищи тогда, у Готланда! Когда я ему про «эпическую битву с сарматами» напомнил, о которой он распинался в Мариенбурге перед толстобрюхими братьями-меченосцами.

Так, поди, и не дознался до сих пор, кто об этих его пассажах проболтался. На графа Остен-Сакена думает, естественно. Но наш старик посол мне его как раз и не выдал, а в том, что тогда, в августе, у Готланда все без сучка, без задоринки прошло, огромная его заслуга была. Ну, и Михаила, конечно. Да и Дубасов, надо отдать должное бывалому морскому волку, тоже был великолепен…»

И вновь нахлынули воспоминания. Летняя Балтика, могучие корабли, трепещущие на ветру флаги и ленточки бескозырок. Дымные шапки и грохот салютов. Вильгельм в русской адмиральской форме, идущий вдоль строя наших моряков…

Глава 1

Балтийский ветер

25.08.1904 г., броненосец «Император Александр III», Балтийское море у побережья о-ва Готланд

Двери командирского салона «Александра» неестественно громко хлопнули за его спиной. Обогнав Николая, Вильгельм как вихрь пронесся прямо к столу, резко сдвинул в сторону все лежавшие на нем бумаги с карандашами, и, сбросив на кресло несколько папок и рулон карт, водрузил на него свою треуголку с видом лихого квотермейстера, поднимающего флаг на мачте захваченного с абордажа корабля. Слава Богу, что брызжущая через край энергия венценосного гостя не коснулась при этом письменного прибора, поскольку обе его чернильницы были полными.

— Ну, вот! Наконец-то мы, дражайший мой Ники, сможем спокойно поговорить! Без всех наших адмиралов, капитанов, а главное, без прочих разных советчиков. С их вечно настороженными ушами, глубокомысленными вздохами и подхалимскими мордами.

Да! Но каков корабль. Каков корабль!.. Красавец! И какой же, кстати, le gougnafier твой Бухвостов! Знать, что мы приедем к нему, и загодя не подготовить салон?!

— Вилли, не сердись, прошу тебя. Они не ждали нас сегодня к ужину. Сам знаешь — это мы скомкали протокол. Так что сегодня всю роминтенскую оленину слопают твои и мои адмиралы на «Мекленбурге». А здесь нам придется немного подождать, я же тебя предупреждал.

— Ай! Перестань, пожалуйста. Какой протокол? Ты Фредерикса не взял с собой — вот и нет у тебя никакого протокола. И никому в голову не пришло, что могут нагрянуть ДВА императора! А как же Устав? Командир корабля должен ждать своего адмирала в любой момент дня и ночи! Тем более командир корабля, носящего имя твоего великого царственного отца. Или?.. В конце концов! Я же адмирал твоего флота, или что!? Si quelqu'un te lХche les bottes, mets-lui le pied dessus avantqu'il ne commence Ю te mordre. Нет, ты должен его обязательно проучить! На будущее. Это не обычная дурость, это просто какое-то свинство конченое! Я не…

— Ну, да. Ну, да. Знаю, что многие в Фатерлянде у тебя, дорогой мой Вилли, считают большинство славян и русских, в частности, свиньями. А уж дураками — всех поголовно. Смотрю, и ты туда же, — Николай с видимым удовольствием опустился в уютное кожаное кресло. На губах царя играла легкая саркастическая усмешка.

Вильгельм, застыв на секунду от неожиданности с вытаращенными глазами и смешно встопорщенными кончиками усов, наконец, гаркнул на выдохе:

— Ха! Ники! Мой дорогой. Не говори же ерунды! Разные трепачи и придурки, это… одним словом, дурачья у меня и своего хватает. Как и свиней. И свиноматок! — кайзер расхохотался, обнажив два ряда своих прекрасных мощных зубов. «Жеребец ты, Вилли, и есть жеребец, хотя и породистый», — промелькнуло в голове Николая.

— Кстати, а что мы будем здесь пить? Я бы сейчас от твоего Шустовского совсем не отказался, да и от дичинки какой-нибудь. Уж про это-то Бухвостов с Гейденом, как моряки, обязаны были догадаться и подготовить нам приличный стол. Да и этот… твой новый «военно-морской секретарь», он, что, только бумажки у тебя на письменном столе перекладывает? Или и карандаши иногда точит?

На мой взгляд, для фигуры, типа моего секретаря военно-морского Кабинета, этот Банд… Банщиков явно молод и совсем не опытен. Это минимум контр-адмиральский уровень. Нет, я понимаю, — может он и в самом деле храбрец, и все такое прочее. Но не поспешил ли ты допускать до столь важных дел человека случайного, со стороны?

— Во-первых, это Я им велел, Вилли, пока не подавать спиртное.

— Не велел?.. Ты!? Как это? Почему? Или я не у тебя в гостях? — на лице Вильгельма явственно читалось разочарование мальчишки, для которого вдруг неожиданно отодвинулась перспектива ужина с любимым тортом или возможность без помех проверить, что запрятано внутри у новой игрушки, — Тогда я сейчас сам им прикажу!

— Не беспокойся, если тебя продуло на ветру, тогда, конечно, — Николай позвонил в колокольчик. Заглянувший в двери граф Гейден без слов понял, что от него требуется, и тут же вернулся с хрустальным графинчиком полным коньяка и легкими закусками, «вторым рейсом» добавив к ним чайный прибор из китайского фарфора. По салону поплыл дивный аромат свежезаваренного чая.

— Вот! Другое дело. А то — «не велел»! И ты мне так и не ответил, почему ты не взял с собой нашего Гинце? Хм, а чай-то прекрасный. Это от Твайнинга? Кстати… ты ведь заметил на «Мекленбурге» новый прибор системы управления огнем? Знаешь, почему мои Сименс с Герцем намного лучше, чем все эти хваленые железяки от Бара и Струда, а?

Вильгельм II выделялся из всех Гогенцоллернов, как удивительной легкостью мысли, так и раздражающей многих способностью молниеносно перескакивать с одного на другое. Некоторые из собеседников кайзера отмечали, что если пытаться буквально следовать за его логикой, то можно было, либо заснуть, либо прийти в бешенство от «несварения мозга». Во всей красе это его «достоинство» проявлялось и в общении с Николаем, троюродным племянником и шестиюродным братом, которого Вильгельм искренне считал ниже себя как по росту, так и по уму. Отчего, сбивающие собеседника с мысли скачки тем и эмоций, случались у германского венценосца сплошь, да рядом.

Кроме того, возможность подавлять своего внешне более робкого младшего родича, доставляла кайзеру истинное удовольствие. Для себя он давно решил и доказал кто в их паре лидер. Николай же, хорошо изучивший характер и слабости Вильгельма, относился ко всем его выкрутасам снисходительно. Он стоически терпел их, предпочитая больше помалкивать в присутствии своего экспансивного дяди-кузена. Но так, однако, было лишь до сегодняшнего дня. На этот раз царь упорно не давал германцу не только завладеть инициативой беседы, но и уходить от намеченной им темы серьезного разговора…

— Не велел потому, что нам с тобой, дорогой дядя, предстоит поговорить тет-а-тет об очень и очень важных для Германии и России вещах. В том числе, не о самых приятных. Поэтому лучше на более-менее трезвый рассудок. Так мне представляется. Не забывай, что у тебя мы уже подняли бокалы и за встречу, и за Алике с Алексеем. А попозже у нас все будет. Не сомневайся.

Что касается Михаила Лаврентьевича. Ты просто всего не знаешь. Во всяком случае, рекомендации и отзывы о нем Алексеева, Макарова и Руднева были самыми наилучшими. Я решил поближе присмотреться к этому неординарному молодому офицеру, и считаю, что не прогадал. Думаю, когда у тебя появится возможность пообщаться с ним поближе, ты сам все поймешь и одобришь мой выбор.

Нашего же дорогого фон Гинце я оставил в Петербурге только потому, что сейчас на него направлены все бинокли и подзорные трубы представителей дипкорпуса. Как ты понимаешь, я хотел, чтобы факт моей подготовки к нашей встрече и самый момент ее, как можно дольше оставались для лишних глаз и ушей неизвестными. Как и то, о чем мы здесь рассуждаем, и о чем, возможно, договоримся. Поэтому, как видишь, и людей я с собой взял только тех, в чьем умении хранить секреты вполне уверен. А вот ты взял-таки с собой Гольмана, хотя и знаешь, что он иногда не прочь сболтнуть лишнее.

— Ники, ты возводишь напраслину на хорошего человека и отличного моряка! И ты же знаешь, что бедняга фон Зенден умудрился слечь с инфлюэнцей в середине лета. Кого мне было еще брать в подмогу Тирпицу?

— Только что-то твой Альфред не в восторге, похоже, от такой помощи. Как ты думаешь, почему в Лондоне узнали о твоих планах насчет Циндао даже ДО того, как ты написал мне первое письмо на эту тему? Гольштейн и Бюлов отпадают, Тирпиц тем паче. Остается начальник кабинета, не так ли? Извини, возможно, я и перегибаю, только если я специально просил тебя быть аккуратным в этом моменте, значит, имел веские основания.

Во-вторых, как мне кажется, ты, таки, держишь на меня обиду за то, что я так неожиданно удалил от дел господина Витте, который уже был готов к тому, чтобы мы подписали торговый договор под диктовку твоего Бюлова, И этот вопрос нам точно лучше обговорить не на хмельную голову.

А чай. Чай от Липтона. Он был у меня в Петергофе, после того, как ты его не принял во время Кильской регаты, помнишь?

— Ники, ну перестань! Какие между нами обиды? В конце концов, тебе не кажется, что мы сегодня уже проговорили достаточно много времени о всяких серьезных вещах? — Вильгельм страдальчески скривился чуть выпятив нижнюю губу и притворно тяжко вздыхая, — Честно, у меня уже просто голова кругом шла, до того момента, как Тирпиц с Дубасовым утащили нас всех на мостик.

Кстати, позволь пожать тебе руку. Я не ожидал, что новые корабли, столь недавно укомплектованные, смогут не только сносно держать строй, но даже и вполне бодро маневрировать. Твой Иессен — просто молодчина! Я, пожалуй, дам ему сегодня Красного Орла. Не возражаешь?

— Нет, дорогой мой брат. Не возражаю. Кстати, видишь: ты сам подметил главное — адмирал, его командиры и экипажи не покладая рук готовятся к боям, а вовсе не к имперским смотрам и визитам. Так что не обижай Бухвостова, пожалуйста, — Николай тихо рассмеялся, созерцая по выражению лица собеседника, что до Вильгельма дошло, как его только что мастерски поймали на слове, и поспешил подсластить пилюлю: — От души благодарю тебя за внимание к моим морякам, и можешь не сомневаться, твои адмиралы и офицеры будут также мною отмечены, их выучка великолепна. И, конечно, будут награждены все те, кто контролирует производство новой взрывчатки, снарядов и радиостанций для нас.

А твои офицеры, организовавшие и осуществившие перевод землечерпалки из Циндао в Порт-Артур, получат Ордена Святого Георгия или Владимира, поскольку это была практически боевая операция. В том числе, конечно, и твой агент при штабе Макарова, сразу поддержавший эту идею. Чтобы не тянуть, я передам их с твоими наблюдателями, которые будут назначены на мои эскадры.

— Ха! Вот уж мне боевая операция! Хотя, возможно, ты и прав, ведь от япошек всего можно было ожидать. Да. Ты определенно прав! А каков сюрпризец для Того вышел, загляденье! Ведь уже в октябре, когда начнутся туманы и длинные ночи, вся твоя эскадра будет способна стоять в закрытой бухте. Это Макаров здорово придумал. Молодчина! Не зря Тирпиц так хорошо о нем отзывается.

Кстати, он сразу согласился на это, как только получил шифротелеграмму от графа Гингельгеймба. Мы в Циндао пока перебьемся. Тебе она сейчас нужнее. Между прочим, учти: юный граф весьма рисковал, отбив свою депешу из Артура прямо в Берлин, через головы трех начальников. И Мюллеру даже копию не отправил! Я поначалу собирался его примерно наказать. Но Альфред стеной стал за своего тезку, заявив, что фрегаттен-капитан верно истолковал свой союзнический долг, а в кают-компаниях не одобрят решений из эпохи шпицрутенов и линьков Старика Фрица. Так что: хорошо все, что хорошо кончается! Ты же знаешь — я отходчив.

Хм?.. Значит, этот проныра и дядюшкин кошелек Pour l'intima, сэр Томас, и к тебе подлизался. Каков хитрец! Но, по справедливости, чай действительно хорош…

Ладно, так и быть, Мы простим твоего Бухвостова. Давай уж их позовем и пройдем, как ты мне утром обещал, по башням и батареям. И обязательно спустимся в котельные и в машину. К чистоте я придираться не буду. Ну, пойдем же! Мне не терпится осмотреть этого могучего красавца. И, в конце концов, почему ты все время смеешься, Ники!?

— Вилли, ну потерпи же немного. Нам действительно надо поговорить. И сейчас — самое время. Броненосец от тебя никуда не убежит, ты уже на нем. Попозже облазить сможешь здесь все, что пожелаешь. А рассмеялся я сейчас от того, что мне внезапно пришла забавная мысль — заметь: мы с тобой всегда беседуем по-английски или по-французски. И это при том, что и ты, и я, мы оба желали бы, чтобы в мире уважали и использовали немецкий и русский гораздо шире. Сами же задаем совсем иной тон.

— Ничего, мой дорогой, дай только срок. Тон мы зададим правильный. Они нас все зауважают. Вон, взгляни! Как по ниточке идут! А как репетуются сигналы, видел? Пять секунд! Смотри: вот как должна маневрировать линейная колонна, — Вильгельм, опершись о казенник надраенной до блеска трехдюймовки, кивнул Николаю, приглашая его понаблюдать за перестроениями германских кораблей, — Твои-то так четко строй пока держать не могут.

— Что поделаешь, для моих это вообще один из первых выходов в составе отряда. Если бы не японцы, они еще стояли бы у достроечных стенок. Но сам ведь говоришь — «дайте срок»… Да, работают твои командиры действительно прекрасно. Давно я не видел столь слаженного маневрирования. Значит, моим есть к чему стремиться, — Николай, присоединившись к кузену, внимательно наблюдал за перемещениями германских броненосцев, которые несколькими экономными поворотами «все вдруг» идеально точно встали из строя параллельной русским колонны им в кильватер, образуя единую линию, во главе которой шел «Александр» под двумя императорскими штандартами.

Досмотрев зрелище до конца, и отметив выучку немецких моряков здравицей флоту, «умеющему вызывать восхищение и у друзей, и у недругов», Николай поставил рюмку на стол и вернулся к рассуждениям, от которых его оторвало зрелище корабельных эволюций.

— Так вот, по поводу той землечерпалки, закончу свою мысль, если не возражаешь. Смотри сам: по факту — мелочь, а по сути, мы получили изменение всей тактической обстановки у крепости. В очередной раз убеждаюсь, что все то, о чем говорил и предупреждал Макаров в последние два-три года, а Чихачев с Авеланом и Рожественский с Бирилевым умудрились замотать по обсуждениям и перепискам, все это нужно было делать сразу, не откладывая. А не показухой на публику заниматься. Он как в воду глядел, предчувствуя эту японскую подлость. Видимо, твой статс-секретарь его лучше понимает, чем дядюшка со всеми его протеже. Степан Осипович, между прочим, столь же высоко оценивает Тирпица. И кстати, Вилли, ты не замечал, как они похожи? Даже внешне?

— Бородищами, что ли? — Вильгельм раскатисто расхохотался, — Я скажу тебе по секрету, это Тирпиц под твоих работает. Под Алексеева с Макаровым. Взял, да и зарастил свой отнюдь не героический подбородочек этакими воинственными лохмами в духе варварских вождей. Я, было, хотел заставить его сбрить всю эту лохматую гадость, как царь Петр Великий ваших бояр, но потом отстал. В конце концов, это его дело. Но с наградами для моих «азиатов», это ты верно решил. И Тирпица с Зенденом не забудь, пожалуйста.

— Конечно. Хотя, это лишь малое из того, что я ПОКА могу сделать. Но, поверь, в России принято платить за добро добром. И я, и все мы, крайне признательны тебе за всю ту ценнейшую помощь, что ты оказывал и оказываешь России в связи с этой гнусной войной, особенно по части радиотелеграфных станций, толовой взрывчатки и моторных катеров. Для Дубасова же, как и для Тирпица с Гольманом, понятно, главным было то, что мы окончательно согласовали наши позиции по Марианам: по углю и по секретной базе Безобразова на одном из этих твоих островов. После истории вокруг Бара, это главный момент, по которому в Лондоне могут поднять крик вполне обоснованно. Но это все, как ты понимаешь, касалось только текущей японской кампании.

В особенности же я благодарен тебе за поддержку в вопросе отсрочки подписания торгового договора и связанных с ним таможенных тарифов. Понимаю, как трудно теперь будет бедняге Бюлову проводить через Рейхстаг новый вариант, который они на днях согласовали с Коковцовым, но, полагаю, что он, Рихтгофен и Штенгель с моим новым премьером Столыпиным общий язык найдут. В итоге, наши выгоды будут обоюдными, а взаимные уступки вполне переносимыми на их фоне.

И ты должен знать вполне определенно, что главным противником работы в России твоих Круппа, Тиссена и Сименса как раз и был фон Витте. Одной рукой подписывая с Бернгардом ваш вариант договора, другой он уже готовил подзаконные акты вполне в духе прошлых таможенных войн. Да, к сожалению. Это так… Убирая его, несмотря на все прежние неоспоримые заслуги, я как раз и думал о нашем с тобой более тесном сближении, отодвигая от принятия решений главного проводника интересов галльского капитала, коим он стал в последние годы. И, судя по всему, галльского духа, тоже.

Конечно, я позаботился о том, чтобы не оставить у него горького осадка, однако прежних доверительных отношений между нами уже не будет. Он слишком горд, и был слишком… огорчен неожиданностью этой отставки. Ну, да Бог ему судья в его гордости. Главное, чтобы помнил, что в остальном — судья я.

По секрету: мне пришлось поручить ответственным офицерам и чиновникам начать разбираться с возникшим в этой связи неприятным вопросом… К сожалению, Сергей Юльевич не смог забыть мне и прежней его отставки из министерства финансов и завел дела с весьма неприятными личностями, чьи идеи колеблются от введения парламента, в лучшем случае такого как у тебя, а в худшем, — до полного кровавого якобинства.

Пикантность же момента с торговым договором в том еще, что если бы я подписал его в том виде, который предварительно согласовали Витте с Бюловым, это было бы мощнейшим аргументом для подрывного элемента в антигосударственной агитации. А значит, работало бы на руку японцам. Да и у тебя в России противников бы резко прибавилось, что, как я полагаю, идет вразрез с твоими желаниями. Зато как бы это порадовало Париж и Лондон… Удивительно, как такого проигрышного политического момента не увидел столь дальновидный и многоопытный Бернгард?

Французы, опираясь на такой прецедент, сразу начали бы выкручивать мне руки, требуя подписать с ними подобный договор на их условиях. К сожалению, германский финансовый рынок не может сейчас полностью закрыть все наши потребности. И без парижских денег мне пока просто не обойтись. А если галлы поставят условия связанных займов или преференций для их бизнеса в сравнении с твоим? Что мне делать тогда?

— Мой дорогой, с учетом твоих сегодняшних обещаний в отношении идей моих промышленников и грядущего разрешения наших угольных и рудных проблем, я готов и сам заткнуть глотку всей этой гавкающей братии в Рейхстаге. Даже картечью гвардии, если сильно попросят! Хотят роспуска — они его получат! Господи, как я иногда завидую тебе, что в России нет этого гнусного парламетского рудимента бисмарковских заигрываний с плебсом! И с всякими мелкими князьками, нацепившими на себя фиглярские коронки, позволяющими себе надувать губы на Пруссию и ее короля!

Ты тонко пошутил тогда, перед земцами. И верно — после победы они про все «представительства» забудут. Но имей ввиду, что случись у тебя смута в тот момент, когда армия и гвардия сражаются где-нибудь на Востоке, я дам тебе столько корпусов, сколько понадобится, чтобы раздавить любую скверну, угрожающую твоему трону.

По части займов: я непременно укажу моим толстосумам, что прижиматься в отношении Петербурга им больше не следует. Пусть Коковцов приезжает. Подпишем договор и обсудим все наши финансовые дела. Кстати, можешь его обрадовать: я решил упорядочить процедуру выдачи вывозных премий на зерно и муку. Хватит моим хитрецам рушить твой европейский рынок. Свое пусть вывозят — их право. Но за перепродажи я их прищучу. А ты накажи своих: неужели так сложно построить элеваторы и наладить нормальную очистку зерна? Ведь это же один из важнейших источников твоих доходов!

Что же касается Витте, здесь ты волен решать. Он твой слуга. Как ты помнишь, именно в этом смысле высказался твой покойный отец, когда мне пришлось расстаться с князем Бисмарком. Да и Авелана с министерства, по правде говоря, ты убрал правильно. Старый конь застоялся и зажрался французского овса. Галопа от него не дождешься, как не гоняй. На колбасу! Но вот Алексей Александрович… как ты смог решиться на такое, Ники!? Или, все-таки, мой глас наконец-то услышан? И твоя вера в добродетельную верность Марианны, после ее лондонских похождений этой весной, поколебалась?

— С дядей Алексеем было очень трудно. Ты даже не представляешь, чего мне это стоило. Но дело нужно было выправлять. А у него и со здоровьем не все ладно, да и если ты газеты наши видел… ну, по поводу его француженки-балеринки, всех этих ее побрякушек да мебелей. Уже ведь до полной наглости дошло. Со всякими пошлыми сравнениями. Я едва сумел замять. Да еще в военное время, когда каждый рубль для Кронштадта или Артура под увеличительной лупой, о чем я всех предупредил лично!

— Ну, во-первых, твоя Мати поскромнее была. Хоть и полька, но не в пример умней и дальновиднее этой вертлявой галльской дуры, — Вильгельм многозначительно взглянул на кузена, — А во-вторых, я за подобные фортеля сажаю щелкоперов в крепость. Сразу. Чтоб другим неповадно было. И тебе не советую либеральничать. Меня беспокоит только, как тебе все это, в том числе и отставка фон Витте, отольется со стороны вдовствующей Императрицы и остальных старших дядьев.

— Объяснения с мамА мне так и так предстоят нешуточные. Как и с дядей Владом, Сергеем и Николашей. Или ты думаешь, что о нашем сегодняшнем чаепитии не доложат? Но другого выхода по генерал-адмиралу просто не было. Про Витте я тебе уже рассказал. По поводу предвоенных «успехов» Алексея Александровича и его обожаемых Авелана с Верховским и Абазой, ты и сам должен быть в курсе, какой бардак творился в наших министерских и дальневосточных делах. И еще попытались все последние свои ошибки на Алексеева свалить! Слава Богу, что я сам решил во всем разобраться. Кстати, я ведь на многие заседания Особого совещания фон Гинце специально приглашал.

— Да, Пауль мне докладывал регулярно. И, честно говоря, я понял это твое решение как подлинную открытость союзника, а не просто брата и друга! Не говоря уж о твоих планах по морской артиллерии. Но это — отдельно. Здесь у меня к тебе прямо куча вопросов. И, уж извини, но напомню — если бы ты тогда, четыре года назад, заказал броненосцы моим заводам, сейчас бы весь твой флот был в Порт-Артуре. И громил японцев. А ты не мучился бы проблемой соединения трех эскадр. Или, что вернее всего, тебе и воевать-то не пришлось бы.

— Именно, мой дорогой Вилли, ты как всегда все схватываешь на лету. Именно — как брата, друга и союзника. Та весенняя история с французскими игрищами вокруг «24-х часов» теперь будет памятна мне всегда, как и затяжка со срочным кредитом именно тогда, когда мне действительно внезапно потребовались деньги! Про подписание ими апрельского договора с дядюшкой без каких-либо консультаций с нами, я вообще молчу. А на другой чашке весов — все то, что ТЫ делаешь сейчас для России…

— А сколько раз я тебе говорил, Ники, что только вместе мы сможем обеспечить нашим народам их подлинно великое, заслуженное трудом, умом и кровью место в Мире? Причем охранив их от войны! Сколько раз!? А сколько раз я доказывал тебе, что все, чего хотят франки, это посадить тебя в долговую кабалу, ради выполнения твоими руками заветов Гамбетты?

— Много. И всякий раз я убеждался в том, что ты прав.

— Вот!!! Только почему ты сказал «гнусной войны»? Победоносной, друг мой! Я надежно прикрыл тебе спину в Европе, и теперь ты спокойно утвердишься на Тихом океане. И если хорошо все пойдет у Алексеева, Макарова и Чухнина, ты возьмешь у желтомордых Токио и сполна рассчитаешься с этим неблагодарным кривоногим народцем. Этих азиатских прихвостней Джона Буля, давно уже пора втоптать в средневековье латным сапогом! Чтоб сидели на своих островах и носа оттуда не смели показывать! Кореи им, Китая захотелось! Ясно, что из Маньчжурии ты теперь не уйдешь, тем более, что пекинские мандарины повели себя по-свински. Только второго боксерского бунта нам и не хватает. И из Кореи япошек — гнать! Да и мне с твоей поддержкой много спокойнее будет за наше маленькое предприятие в Киаочао.

Я не сомневаюсь, ты раздавишь этих макак как слон черепаху, только брызги полетят в англичан с янки! — Вильгельм, войдя в раж, грохнул кулаком здоровой руки по краю стола, — И еще в этих британских лизоблюдов лягушатников! Спасибо, что открыл нам с Тирпицем глаза на интриги их и нашего коварного дядюшки Берти с этим «Сердечным согласием». DИgueulasse! Но ведь получается, что ты и сам убедился в том, каковы эти союзнички на самом деле. А сколько раз я тебя предупреждал?

Помни, дорогой мой Ники: Я всегда готов быть тебе опорой. Это не только завет моего великого деда. Это и моя принципиальная позиция — святой долг христианских монархов поддерживать друг друга в борьбе с восточным варварством. И я пойду до конца в его исполнении!

Это только неблагодарный, мягкотелый Вальдерзее вопреки прямым моим приказам позволял себе миндальничать с этими средневековыми чудовищами! А мы с тобой… — Вильгельм явно заводился, собираясь развить тему крестового похода белой расы против азиатов в один из своих знаменитых монологов-лекций часа на полтора-два, способных закомпостировать мозги и ввести в ступор кого угодно. Однако Николай, до сих пор всегда стоически переносивший эту ритуальную пытку, вежливо, но твердо, остановил начавшееся было неконтролируемое словоизвержение кузена.

— Дорогой Вилли. Мне сейчас не до наполеоновских планов. И не до патетики. Сначала нужно, чтобы мои эскадры успешно соединились, не дав японцам поколотить себя поодиночке. И чтобы Безобразов прочно оседлал пути подвоза в Японию вооружений и мяса из Америки, и риса из Индии и с Филиппин. Хотя я вполне уверен в нем, как и в Макарове, Чухнине и Рудневе, кошки на сердце скребут…

Ты зря, кстати, так, о действительно заслуженном и талантливом фельдмаршале. Я не могу согласиться с такой оценкой и прошу тебя: будь великодушен к славному старику. Ты несправедлив к нему. Просто он там был, а ты — нет. Я там тоже был. Хоть и не долго. А как говорят знающие люди: «Восток — дело тонкое»…

— Ага. Был! Как званый мирный августейший гость. И чудом уцелел. А у него было все! Были корабли и солдаты шести держав. Было право быть неукротимым воином и суровым судьей! — усы Вильгельма грозно вздернулись, вены на висках вздулись, ноздри трепетали как у рыцарского коня в воротах ристалища, а глаза изливали неукротимый, праведный гнев. То ли на отвратительных бестий — азиатов, то ли на опального беднягу фельдмаршала, то ли на кузена Николая, столь бесцеремонно прервавшего, возможно, один из самых гениальных застольных экспромтов кайзера, из-за проблемы недопущения которых в печать канцлер Бюлов поимел инсульт, слава Богу, не смертельный, статс-секретарь МИДа Рихтгофен скончался от инфаркта, а давний друг и советчик Вильгельма принц Филипп фон Эйленбург превратился в пугливого, затравленного неврастеника…

— Да я не об этом, Вилли. Понимаешь, они ведь вовсе не варвары. И тем более не звери. Они — просто другие. И сами со своей стороны как на варваров смотрят на НАС. Варваров жадных, жестоких и двуличных. Вот в чем дело.

— ЧТО!? Желтые коротышки не вар… Нет, Ники! Нет! Ты здоров ли!? Это же не люди! То есть, не вполне люди, они же — как кровожадные животные. Они же… — Вильгельм, казалось, форменно обалдел от услышанной из уст царя чудовищной ереси.

— Милый кузен… Бога ради не распаляй себя так. Прости, что сам того не желая взбудоражил тебя. Не стоит нервничать из-за таких пустяков. Прозит… — Николай быстро разрядил обстановку самым проверенным способом.

— Ух!.. Райское блаженство! Черт! Как это твои научились делать его лучше галлов? Мои сколько не бьются — все без толку! Хоть, ты знаешь, я не особый ценитель крепких напитков, но ЭТО действительно божественно…

— Горы и солнце, дорогой мой Вилли. Теплый морской воздух и южное солнце Араратской долины. Подвалы старой крепости в Эривани. И еще человеческий труд и талант. Хочешь, я тебя познакомлю. И даже все покажу там… Если по вкусу — скажи, сколько нужно ко Двору, пришлем. Только не поминай нечистого всуе… Господи, прости, — Николай набожно перекрестился.

— Конечно, Ники! Я поручу старшему Эйленбургу, пусть определятся. И пусть в Париже завидуют! А в Крыму я давно хотел побывать. Я, кстати, наслышан о роскошных крымских виноградниках. Даже канальи-галлы это признают. И, в конце концов, будет здорово, если мои поучатся. Может быть, и у них выйдет что-то путное.

— Вот только лукавить не надо, дорогой Вилли! Напрашиваешься на комплименты в отношении твоего превосходного рейнского? Или это такая очередная тевтонская военная хитрость? И не надейся. Мешать мы сегодня их не будем. Кстати, российская Армения это не Крым, хотя и не так далеко. А в Крыму мы с тобой непременно воздадим должное великолепным винам и шампанскому. Буду счастлив принять тебя в Ливадии, — Николай вежливо поправил Вильгельма, — Так на чем ты меня перебил?

— На макаках, Ники. И все-таки, давай-ка еще по одной…

— Да. Конечно. Но пока на этом остановимся, договорились? — Николай поднял свою рюмку, и, чокаясь с кузеном, подумал: «А Банщиков и тут оказался прав, со своей наукой — психологией. Удалось перебить его настрой на эмоциональном взлете — и точно! Сдулся как проколотый мяч для футбола! Значит, скоро дозреет и для серьезного разговора… Страшно подумать, ТАМ это преподают в университетах…»

— Значит, на макаках… А почему, собственно, на макаках? Просто нам, европейцам и христианам, привычно считать безусловно враждебным то, что мы не в силах, или не хотим понять. Объявлять это ересью, ходить в крестовые походы, резать, сжигать на кострах, четвертовать. По своему лишь внутреннему убеждению ставить не похожих на нас априори ниже себя, награждать унизительными кличками.

Только правильно ли мы поступаем? В наших ли интересах такая высокомерная зашоренность и спесь, не ослабляем ли мы этим собственную позицию?

Перестань, пожалуйста, так на меня смотреть, разве все, о чем я говорю — это не так? Мы объективно обязаны были куда серьезнее относиться к народам Востока еще до того, как начали там свои предприятия. Другое дело, что от смены нашего к ним отношения, они пока не перестанут быть нашими противниками или даже врагами. Но к противнику нужно присматриваться серьезно, чтобы понимать чего он хочет и на что способен. Возможно, это со временем поможет нам научиться мирно жить под одной крышей.

Я ведь совершенно искренне полагал, что японцы никогда не нападут на Россию. И что? Война, знаешь ли, лучше розог всех учителей вколачивает серьезное отношение к противнику. Пулями и снарядами. И уж коли ты сам начал с Востока, позволь мне кое-что порассказать тебе из того, что я сумел узнать и понять за те месяцы, что мы с тобою не виделись. За месяцы не праздности и довольства, поверь мне, а неожиданного и сурового испытания. Вернее, испытаний…

Но сначала, давай, пойдем, покурим на балкон, на ветерок. А то — жарковато тут. Солнце печет сегодня немилосердно, почти как в тропиках.

— Вот поэтому я и предпочитаю ходить летом на север, к норвежским берегам. Там такая волшебная красота. Такой прозрачной воды, говорят, нигде больше нет. Ты, в конце концов, хоть разок составишь мне компанию? Или опять дела, семья и все такое? Кстати, что мы курим сегодня?

— Вилли, обещаю: обязательно выкрою время. И когда мои будут гостить в Дании, сходим на север вместе. Но не во время войны, конечно. Сначала разберемся с этим всем… Курительный столик и кресла на балконе. Там ты и убедишься, что нас ждали, — Николай с улыбкой встал из-за стола, привычно разглаживая свой пышный ус.

— Ты что, собрался воевать с япошками до следующего лета? Полноте! Они пришлют послов в тот же день, когда твой флот соединится в Порт-Артуре! Или американцы с англичанами примчатся в качестве посредников.

— Если честно, то вот этого-то я и боюсь больше всего. Ну, пойдем на воздух.

* * *

Балтика нежилась последним щедрым теплом уходящего лета. До самого горизонта лениво катились ее сине-серые волны, украшенные россыпями блесток солнечных зайчиков и пенными гривками мелькающих изредка барашков. Довольно сильный, но ровный ветер не помешал Николаю раскурить папиросу, которую он привычно вставил в мундштук трубки. Вильгельм же, грузно опустившись в облюбованное плетеное кресло, с минуту провозился, выбирая и обрезая свою сигару.

Но вот, наконец, и он, устроившись поудобней, примостил на подлокотнике больную левую руку и расслаблено откинулся на спинку укрытого мягким плюшевым пледом уютного лонгера. Полуприкрыв глаза и выпустив из ноздрей струю благородного дыма, кайзер отдался неземному для заядлого курильщика наслаждению — изысканному купажу кубинского и египетского табака…

Минуты две-три только крики чаек, шипение воды в кильватерной струе, тугие хлопки невидимого из-под тента кормового Андреевского флага над головой, да мерный, низкий гул двух могучих винтов внизу дополняли вечернюю нирвану двух императоров. Слева, в туманной дымке угадывались очертания лесистых берегов Готланда, прямо за кормой «Александра» грузно рассекал его пенистый след могучий корпус «Князя Суворова». Многобашенная громада мателота совершенно скрывала за собой «Орла», о присутствии которого можно было догадаться только по сносимому на правый борт дымному шлейфу, четко видимому чуть пониже «суворовского».

Германские броненосцы успели вновь сманеврировать и теперь, со «Слейпнером» в кильватере, шли справа, в параллельной русским кораблям колонне, по их подветренному борту. Стандартные, на глаз неотличимые, гармоничные серо-голубые силуэты. Светлый дым, срывающийся с верхушек труб, говорящий как о безупречном состоянии котлов, так и о прекрасном качестве угля. Как оловянные солдатики из одной коробки, из одной литейной формы. Любимые игрушки Императора…

Царь, задумчиво глядя в даль, не докурив, заменил первую папиросу следующей. Затянулся, украдкой проследил за взглядом своего гостя. Вильгельм, судя по всему, действительно подустал из-за сегодняшней суматохи и маневров. А, возможно, и был несколько выбит из колеи отсутствием привычного расклада, где он — лектор, а Ники — почтительный, но не особо способный ученик.

Смакуя сигару, германский монарх умиротворенно взирал на свои и русские корабли, на чаек, на море, на бездонное синее небо с небольшими крутинками белых облаков. Весь его вид выражал спокойствие и отрешенность. Пожалуй, в первый раз за всю историю их встреч. Хотя, возможно, что и хороший коньяк сказал свое веское слово. Обычно Вильгельм в обществе царя позволял себе только легкие вина.

— Ники… ты это видишь?

— Что именно, Вилли?

— Какие могучие красавцы!.. Какая грозная, всесокрушающая мощь! Признайся, мой дорогой, ведь ради этого стоит жить? Не правда ли? — На Вильгельма явно находило лирическое настроение.

— Согласен. Хороши…

— О, если бы ты только мог представить, сколько сил и здоровья я положил, чтобы немцы осознали необходимость постройки Флота открытого моря. Причем именно флота из эскадр однотипных броненосцев, таких, как эти «Виттельсбахи». А еще до середины осени, мой друг, я покажу тебе нового «Брауншвейга». Вот это получилась машина! Бюркнер просто великолепен. Ты его творение оценишь, я уверен. Его-то мы и сравним с твоим «Александром»…

— Только будет ли смысл сравнивать? Жаль, но их время уже безвозвратно уходит.

— То есть как!? Почему «уходит»? — слегка встрепенулся Вильгельм, вопросительно взглянув на Николая.

— Через два-три года все эти юные, полные сил красавцы, и мои, и твои, окажутся безнадежно устаревшими немощными старцами. Увы. Ибо им на смену придет совсем иной класс кораблей.

— Какой это иной? О чем ты, мой дорогой? О больших миноносцах? О субмаринах? Или о заокеанских бреднях с динамитными пушками этого поляка-янки Зелинского и проныры Крампа, который и к тебе пролезть сподобился? Бьюсь об заклад, что без твоего обожаемого Сандро при этом не обошлось. Хотя я не удивляюсь. У него с английским всегда было лучше, чем с французским. В отличие от вашего дядюшки генерал-адмирала, — Вильгельм самодовольно хмыкнул, подколов кузена намеком на очевидные интересы его родственников по части «военно-морского финансового сервиса», — Все эти новомодные французские и американские затеи, — суть дорогостоящие эксперименты с неясным результатом. Я ежедневно занимаюсь военно-морскими вопросами и ничего иного, кроме броненосца, как станового хребта флота, себе не представляю.

— Хм… Я тоже. Но это и будут линкоры. Только по своей мощи один такой корабль будет способен перетопить все наши с тобой шесть броненосцев, что ты сейчас столь восторженно разглядываешь, за полчаса…

— Ники. Признавайся, ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Как ты думаешь, в чем причина нашего недавнего отказа от постройки четырех новых броненосцев, уже спроектированных и проведенных по бюджету?

— Война. Дополнительные расходы. К боям им все равно было не успеть, и рабочих ты решил перебросить на достройку «Князя Потемкина» и последних кораблей типа «Александра». Очень верное решение — Вильгельм кивнул в сторону «Суворова» и «Орла», — Так что здесь все очевидно.

— Все очевидно для прессы. И для тех, кто не знал действительной подоплеки дела. Помнишь, Вилли, я как-то намекнул тебе в телеграмме, что решил создать новый разведывательный орган, отдельный от генштаба и жандармов?

— Ну, да, конечно. И что же они смогли выведать? И у кого?

— Только обещай мне, что кроме тебя…

— Ники! Ну, как ты можешь, я же…

— Дорогой кузен. Это ОСОБАЯ тайна. Я слишком дорожу теми людьми, что добыли для меня эту информацию, чтобы позволить хоть крупицу риска в их отношении. Они не в России, не забывай. И контрразведка в других державах тоже есть.

— Хорошо! ОБЕЩАЮ. Не томи, Ники!

— Так вот. В то самое время, как ты азартно закладываешь уже вторую свою пятерку тринадцатитысячных «Брауншвейгов», с 4-мя 11-дюймовками и 14-ю 170-мм пушками, франки заканчивают проект броненосца в 18 с лишним тысяч тонн. При схеме, близкой к «Цесаревичу», он будет нести 4 длинноствольных 12-дюймовки в концевых башнях и 12 240-миллиметровок в шести башнях, по три на борт. И почти 11-дюймовый главный пояс. Согласись, это уже совсем не «Республика» с «Демократией». Скорость его под 20 узлов: все систершипы, а их будет шесть, получат не паровые машины, а турбины…

— Они, таки, решились на это на броненосцах?

— Да. В отличие от янки. Но американцы идут иным путем по вооружению. Они на новых кораблях планируют ставить по 8 12-дюймовок в 4-х башнях. Все в диаметральной плоскости, по две на носу и на корме, при этом стоящие ближе к надстройке будут стрелять поверх концевых. На мой взгляд — предельно рациональная схема.

Но дальше всех пошел небезызвестный тебе английский адмирал сэр Джон Фишер. Все решения о назначении его Первым морским лордом уже состоялись, чтоб ты не сомневался. Наш дядюшка Берти намеревается, кстати говоря, сделать своего любимца и собутыльника адмиралом флота, чтобы сохранить его в службе еще на пять лет.

По своем воцарении в Адмиралтействе, дорогуша Джек планирует серию турбинных линкоров со скоростью в 21 узел и десятью 12-дюймовками, отказавшись при этом от среднего калибра вовсе. Имея на борт восемь таких стволов со скорострельностью выстрел в минуту и централизованное управление огнем, организовать пристрелку — не проблема. Пять таких кораблей разнесут весь твой флот не получив даже царапины. С дистанции, которая им будет выгодна, поскольку их эскадренная скорость выше, а орудия в 45 калибров более дальнобойны, чем твои новые одиннадцатидюймовки.

При этом бортовая броня и башни главного калибра британцев для них уже очень крепкий орешек, а для твоих «коротких» 170-миллиметровок — практически неуязвимы. В результате они превращаются для «Брауншвейга» и его систершипов в бессмысленный, но очень дорогой балласт, вместо их основной артиллерийской мощи. И это при том, что ты сейчас не можешь строить аналогичные английским корабли в двадцать с лишним тысяч тонн полного водоизмещения из-за проблем с доками, барами в устьях Шельды и Яде, а главное — из-за недостаточной для них пропускной способности Кильского канала. Да и турбинные производства у тебя пока в зачаточном состоянии…

— Ты хочешь сказать, что англичане действительно заглотили наживку от этого чванливого итальянца — Куниберти? С той его идеей, что он сподобился опубликовать у Джена? — процедил Вильгельм, нервно роняя пепел с сигары себе на колени.

— Все гораздо хуже. Они ее творчески переработали. И пришли, как ты уже понял, к куда более мощному и сбалансированному проекту, чем их строящийся сейчас «Нельсон». Я скоро получу исчерпывающие технические данные, позволяющие конкретно судить о его возможностях. Но как только у бриттов будет хоть одна эскадра таких мастодонтов, ни моему нынешнему флоту, ни твоему — не жить. А по поводу этой статьи… Я думаю, что просвещенные мореплаватели в лице Фишера сами ее ему и заказали.

Так что выбрасывать деньги и тратить силы на второсортные корабли на радость королю Эдуарду и его адмиралам мы не собираемся. И пока пошли на постройку больших ледоколов вместо броненосцев для того, чтобы загрузить заказами заводы. Когда рабочие заняты делом и имеют в кармане достойную зарплату, успех в их среде у проплаченных японцами и американскими жидами агитаторов-социалистов будет минимален. Когда же начнется строительство действительно НОВЫХ линкоров, для чего должны дозреть и промышленность и конструктора, до ледоколов просто руки могут не дойти. А у нас две главных базы на зиму замерзают. «Ермаком» одним никак не обойдемся, поэтому…

— Аlte hinterhДltig Armleuchter!!! Ах ты старая, подлая тварь!!! О, дорогой дядюшка… Если когда-нибудь я смогу воздать тебе за все твои бесчисленные подлости… О, ты получишь сполна! За все хитроумные мерзости, сделанные немцам! Я воспользуюсь для этого только вашим достойным английским опытом. И инвентарем из Тауэра! — Вильгельм вскочил, как подброшенный пружиной или ударом электротока, лицо его перекосила болезненная гримаса, — Ники! Брат мой! Получается, что этот завистливый, похотливый мерзавец задумал меня разорить как мелкого лавочника!? Господи, будь же свидетелем этих гнусностей! Вразуми! Что делать мне, несчастному монарху несчастного народа!?

Воздев сперва к небу глаза и взмахнув правой рукой в театральном жесте, кайзер внезапно обмяк, и порывисто дыша, тяжко облокотился на лакированные перила балкона, вцепившись всей пятерней в бронзовый клюв закрепленного на нем двуглавого орла.

— Не гневи Бога, мой дорогой брат. Но знай, что он услышал тебя. Ибо смирил мои сомнения. Знай: отныне и вовеки. Если придется тебе обнажить меч в сторону берегов Альбиона, мой клинок будет вместе с твоим.

— Ники… Я знал… Знал, верил, что в тот критический миг, который решает судьбы народов, ты будешь со мной! Мы будем вместе… Боже! Благодарю тебя и благослови наш союз! Ники!!! Мой дорогой, возлюбленный венценосный брат! Если бы ты только знал, что только что спас мою жену и детей от сиротской доли! Но сколько же мерзостей мне говорили и говорят о тебе всякие…

— Не гневи Бога. Что за греховные мысли? Сиротство… Да, удар дядюшка Берти с его кабинетом, банкирами и лордствами готовят нам ниже пояса. А ты что хотел, собственно? Чтобы Лондон отступился от твоего флота? Или от моего, если утопление его япошкам окажется не под силу? Это, мой дорогой, британский реалполитик в действии. А про разные злокозненные разговоры в твоем окружении, — Николай помолчал, потом положил свою руку поверх руки Вильгельма, — Ветер все унесет…

А про себя добавил: «Кроме той бумаги, которая, как считает Банщиков, сейчас лежит у тебя в кармане. Причем ты уверен, что в ней божия благодать для Германии, а там только очередная подлость и предательство.»

— Как это все… Ники, прости, но мне необходимо срочно чуть-чуть промочить горло. Ты не возражаешь?

— Пойдем. Тем более, что ужин уже накрыли. Но перед этим, я попрошу тебя об одном одолжении…

— О чем ты? Какие одолжения?! Что ты хочешь?

— Вилли. Ты знаешь свою натуру лучше, чем я. И ты уверен, что можешь сдерживать свои порывы? От посторонних?

— О, да! Я всегда…

— Вилли. Достаточно было лишь одной хулиганской, мальчишеской выходки с твоим прощальным сигналом в Ревеле в 1902-ом, чтобы и Германия, и Россия получили КУЧУ внешнеполитических осложнений. Несколькими кусками цветной тряпки, несколькими сигнальными флагами, ты дал в руки джингоистам громадные козыри, которые отчасти привели меня к войне с Японией, а тебя сегодня ставят перед перспективой создания флота заново. Ты ЭТО понимаешь? Или тебе еще о «кровожадных и беспощадных гуннах» напомнить? О «бронированном кулаке» и телеграмме Крюгеру? Или о «новой славе меченосцев в эпической битве с сарматами»?

— Но, Ники…

— Вилли. Никаких «Но». Давай условимся сразу. Если мы с тобой идем вместе для того, чтобы свалить зазнавшихся англичан с трона мировой державы, если ты хочешь иметь величайший флот мира, обширную колониальную империю и поставить Германию выше всех в Европе… С МОЕЙ помощью… Если ты не отказался от идеи, которую однажды высказал моему покойному отцу, то ты должен МОЛЧАТЬ обо всем, о чем мы с тобой договорились и еще договоримся. Молчать как рыба! ДАЖЕ НА ИСПОВЕДИ.

Таково мое условие: никто и никогда кроме нас двоих не должен знать, о чем мы договариваемся. Если только мы с тобой вместе не решим поставить кого-либо в курс определенных вопросов. Только так, и не иначе. Никаких театральных пассажей перед толпой. Никакой бравады или намеков в самом узком и даже семейном кругу. Никаких сиюминутных телеграфных обсуждений. Это — ТАЙНА. И таковой должна оставаться.

— Ники. Я положительно не узнаю тебя. Что с тобой сделалось за эти несколько месяцев?

— Я не смог предотвратить войну. Но было и еще кое-что. Я объясню. Но позже. А сейчас: ты согласен?

— Да. Я принимаю твое условие, брат. Я согласен…

— Вилли. Не сочти меня нудным: Слово Императора и Короля?

— Согласен. СЛОВО ИМПЕРАТОРА И КОРОЛЯ!

— Вот и славно. И не смотри на меня так, словно только что проиграл мне битву при Садовой.

— Нет! Братец, это просто неслыханно!!!

— А об этом никто и не услышит. Я даже специально приказал убрать часового от кормового флага. Пойдем же. Очень кушать хочется…

* * *

— Итак, дорогой мой Вилли, если десерт тебя устроил, давай перебираться в кресла или на диван, и я расскажу тебе о том, что мне пришлось пережить и передумать за эти несколько месяцев нашей разлуки. И что, собственно говоря, я хочу тебе предложить. Нет. Вернее, даже не так: хочу не предложить, а напомнить тебе об одном твоем же давнем предложении, которое сегодня готов с благодарностью ответственно обсудить.

— Хм… Ники, — Вильгельм бесцеремонно прервал кузена, не успев даже дожевать кусок запеченной оленины, которым вознамерился закушать последнее из пирожных, — Перестань, пожалуйста, распинаться передо мной как перед своим Госсоветом. Давай так — к делу, так к делу. Но бутылочку и рюмки мы берем с собой. Да еще вот эту тарелочку… Не возражаешь?

Кстати, уж если ты столь категорически настаиваешь на секретности, я попозже покажу тебе один документ. Только тебе. Над ним я провел не одну бессонную ночь. Но прости, ты ведь начал говорить о каком-то моем предложении?

По ходу ужина кайзер успел несколько успокоиться, поскольку задача подведения Николая к мысли о военном союзе отпала сама собой — царь сам говорил о том же. Но, что интересно, говорил пока явно от себя, не цепляясь за инструкции Ламсдорфа и, как будто, совсем не страшась извечного антигерманизма Анничкова дворца.

Значит, вопрос только в том, сколь точно Бюлов с Гольштейном попали в цель, составляя проект договора. Во всяком случае, ту правку, которую он собственноручно внес в подготовленный ими исходник, Вильгельм считал необходимой — ограничивая действие договора только границами Европы, можно было не опасаться за судьбу турок и не плодить себе врагов в САСШ и Японии: неизвестно же еще, чем там все у русских закончится. Но пусть хоть так, пусть в усеченном виде, — только бы он подписал! Только бы удалось вбить первый клинышек между Петербургом и Парижем!

— Тебе разве откажешь, Вилли? Сам ведь возьмешь, что понравилось.

— Ха! Ты же меня знаешь! — Вильгельм довольно расхохотался, чуть не вывалив по пути на ковер содержимое тарелки с закусками, — Ну, так что ты, мой дорогой, мне намерен припомнить? Я весьма заинтригован…

— Хорошо ли ты помнишь, Вили, тот день, когда предлагал моему отцу раздел Европы? И в ответ он не просто жестоко высмеял тебя, но и бестактно допустил огласку этого факта…

— Ники… Зачем? Зачем ты об этом? — по виду Вильгельма нельзя было сразу понять, куда сейчас вывернет его холеричная натура — на обиду и крик, или на депрессивную прострацию. Очевидным было лишь то, что память о той давней бестактности Александра III с того самого дня сидела болезненной занозой в его уязвленной гордыне, и неожиданное «наступление на любимый мозоль» мгновенно вытащило все эти тягостные переживания из потаенного уголка души, где они до этого прятались, — Мне слишком больно об этом вспоминать. Ведь он тогда не только…

— Вилли, постой. Я напоминаю тебе об этом лишь с одной единственной целью, — Николай встал, пристально глядя в глаза Вильгельму, — Я, не только как давний друг и родственник, но как Государь и Самодержец Всероссийский, приношу тебе, Императору Германскому и Прусскому королю глубочайшие и искренние извинения за сказанное тебе тогда Императором Александром Александровичем. И прошу тебя о прощении за то, что не сделал этого ранее и публично. Но огласка этого факта…

— Ники! — Вильгельм резко вскочил, и вплотную подойдя к Николаю, положил правую руку ему на плечо. В глазах кайзера стояли слезы, — О, брат мой! Наконец-то. Свершилось правосудие божие! Я уже начинал думать, что никогда не услышу этого от тебя. Ники… ну, почему ты молчишь?

— Я прощен, брат мой? Между нашими Домами больше нет скрытых обид?

— Боже мой, конечно же! Но… Ники, сто чертей мне в печенку, какой ты, все-таки, неисправимый формалист! И, конечно, мы не будем никому говорить об этом, в свете того, ЧТО мы сегодня обсуждаем. Я вполне тебя понимаю.

— Вилли, прости. Это совсем не формализм. Я должен был это сделать. И ЭТО услышать. Ибо только теперь мы можем, вполне доверяя друг другу, обсуждать ВСЕ и планировать наши дальнейшие совместные шаги.

— Дорогой мой, не становись скучным в такой момент! Сегодня ты творишь историю! Хотя это и не повод мучить меня высокопарными фразами. Но ты не представляешь себе, сколь сильно облегчил мою душу! Скольким сомнениям, терзаниям и печалям сегодня положен конец. Я счастлив, что этот день все-таки пришел, и недомолвок между нами отныне нет. За тебя, Ники! Прозит.

Теперь рассказывай, что ты хочешь мне предложить. Я — весь внимание. Но имей в виду, что, возможно, и у меня к тебе будут встречные идеи…

— Хорошо. Только, если не возражаешь, начну издалека, — Николай прошелся по салону, и, подойдя к шкафу, вынул из него небольшой глобус на малахитовой подставке, подаренный командиру броненосца родственниками кого-то из кают-компанейских офицеров, — А вот эта замечательная вещица нам как раз и поможет. Смотри, Вилли, какая тонкая работа. Каждая страна из своего цветного камня, а границы, похоже, — серебряные проволочки, или платина. Просто замечательная вещь!

Погляди: вот наша старушка-Европа. Вот Германия. А вот и Россия. Если просто сопоставить масштаб — вся Европа — это мелочь в сравнении с ней. Но ведь есть еще и весь остальной мир. А он, как видишь, почти на треть в синих тонах. Это Британия и ее зависимые территории. И еще — Североамериканские Штаты. По правде говоря, Южную Америку мастеру тоже нужно было выкладывать в зеленых оттенках, как и республику Рузвельта. Он тебе там зацепиться не даст ни под каким предлогом, не надейся. Ибо такой же твой друг, как и султан: пока ему от немцев что-то надо и не в ущерб себе.

Так что же мы видим, глядя на наш мир? А видим мы, что народ, живший когда-то на одном маленьком островке, сегодня владеет или монопольно собирает дань с земель, в несколько раз превосходящих по площади Россию, если и моря между ними считать тоже. Если сравнивать с Германией, то вообще получается не смешно даже. При этом сегодня — именно твоя держава является признанным мировым лидером по темпам промышленного и научного роста, обгоняющим даже североамериканцев.

Я вполне понимаю, что германской торговле, капиталу и предприимчивости тесно в тех рамках, в которых они ныне существуют. Причем в рамках искусственных, во многом определенных британским доминированием в морских перевозках, которые островитяне рассматривают чуть ли не как свое естественное, наследное достояние лендлордов. Справедливо ли это? Риторический вопрос.

Конечно, я постараюсь помочь тебе и твоему народу-труженику: в России столько неосвоенных природных богатств, столько скрытых возможностей, что нам самим за сто лет и половины их не освоить, и не поставить на службу людям. Поэтому германский капитал получит в моей стране преференции для самого благоприятного приложения. В наиболее выгодных условиях окажутся совместные предприятия. Мы говорили об этом…

Но, к сожалению, будем уж во всем откровенны, пока большинство крестьян у меня предпочитают тратить свободные деньги не на покупку товаров для дома, мешка удобрений или нового плуга для работы, а на водку. Спасибо Витте, кстати. Конечно, доход бюджета. Но он не важнее здоровья народа. Мы с Петром Аркадьевичем думаем о том, как в скорости изменить это постылое положение вещей. Но пока — что есть, то есть.

Большинство же остальных мировых рынков, подходящих для экспансии немецких фабрикатов и капиталов, узурпированы англосаксами. Поэтому твое решение овладеть морями, построив флот, который заставит бриттов уважать право немцев на свободную, не ограниченную торговлю, вполне своевременно и логично. Это историческое решение, сравнимое, пожалуй, только с деяниями царя Петра. Но, должен признать, что у тебя пока получается лучше. Петру Алексеевичу пришлось силой добиваться своего, плетью и кровью. Ты же сумел убедить свой народ. Этот бокал за тебя, Вилли! Прозит!

— Ники, признайся, ты ведь мне специально бессовестно льстишь, сравнивая с величайшим из российских императоров? Но, вот увидишь, я БУДУ достоин такого сравнения! Итак, за священный союз, который отныне скрепит не только сердца и души двух властителей, но и их народы!

— За наш ТАЙНЫЙ союз, Вилли. Если мы собрались играть на английском поле, не забывай, пожалуйста, что правила на нем установили они. Сила Британии не только в колоннах броненосцев и бездонности сундуков Сити. Это еще и их дипломатия. Где царит тайна реальной политики и полуправда, безответственный намек или попросту циничное вранье политики публичной. Так что нам придется о многом молчать.

А иногда, прости, просто бессовестно лгать. В том числе и нашим народам, нашим самым ближайшим и верным сподвижникам. Ибо по-другому играть с британцами на победу невозможно. Их нужно сперва перехитрить, а уж потом победить. И иного пути нет. Как бы ни было это противно нашему нутру и чести. Слишком много поставлено на кон. Кстати, ты говорил, что крепкие напитки, это не твое?

— Да. Но это — просто нектар богов, мой дорогой. На ТАКОЕ — мое воздержание не распространяется, — рассмеялся Вильгельм, — Тем более, по такому поводу поднять бокал с чем-то другим — просто моветон. Задурить дядюшку с его лордствами! Но, пожалуй, на пару, у нас это должно получиться. Прозит!

— Так, на чем я остановился? Ты строишь для немцев флот. Зачем — понятно. И знаешь, конечно, что Германию на этом пути ждет яростное сопротивление со стороны всего англосаксонского мира и их союзников. Не для того они физически и экономически захватывали две трети мира, последовательно поборов испанцев, голландцев и французов, чтобы с кем-то потом честно конкурировать. Или, Боже упаси, делиться.

— Ждет? Ники, ты же сам знаешь, что они интригуют против меня как могут и везде, где могут! То, что ты сегодня мне рассказал, про затею мерзавца Фишера, грезящего новым Копенгагеном, вполне соответствует дядюшкиной подковерной возне.

И, в конце концов! Зачем ты мне читаешь всю эту лекцию? Если я правильно понял, ты готов сейчас обсуждать то мое давнее предложение, сделанное еще твоему покойному царственному отцу. Если так, — то можешь не сомневаться, ни от одного своего слова сказанного тогда, я не отступлю и сегодня. Более того. Я сам хотел говорить с тобой именно об этом. А чему ты удивляешься? Разве война с японцами не говорит о том, что дядюшка от слов переходит к делу? Знал бы ты, как он уверял меня в Киле, что японцы САМИ начали драку с тобой, что его Кабинет и Форрин Офис всячески пытались удержать самураев от этого? Я не поверил ни единому его слову!

— Примерно тоже было и в его письме, которое привез мне Липтон.

— И только?

— Нет, конечно, Вилли. Дядя Берти не был бы собой, если бы ограничился только одними извинениями…

— И что он хотел? Если не секрет? — Вильгельм ощутимо внутренне напрягся.

— Что еще? Он предлагает свое посредничество в скорейшем замирении с Микадо.

— Да, помню, мне он тоже пару раз высказывал подобные мысли, когда мы гонялись в Кильской бухте на «Метеоре». И даже уговаривал на тебя в этом смысле повлиять…

— Но это лишь кисловатая пена на добром пиве, мой дорогой. Сам же напиток более терпкий. Британия, его устами, предлагает России заключить формальное соглашение о разграничении наших сфер интересов в Азии. Аналогично, как они это сделали это с французами в Африке и Кохинхине. Отсюда можно сделать вывод, что англичане окончательно готовы порвать с традицией своей «блестящей изоляции», поскольку им одним справиться с тобой и твоей Германией не по силам.

— Иными словами он хочет сколотить свой Тройственный союз?

— В перспективе — очевидно. Причем мы с франками должны будем обложить тебя на суше, а его флот, в итоге, дожмет Германию морской блокадой.

— И ты?

— Я ответил, что если бы не договор Токио с Лондоном, японцы никогда не рискнули бы на подлость, которую учинили. Но раз уж дерзнули поднять оружие против России, то пока мы не видим смысла в переговорах о мире с ними. Мы еще только начинаем воевать.

А по поводу предложения об альянсе на будущее, естественно, я ответил, что все это крайне интересно, заманчиво, и нужно поручить отработку деталей лучшим дипломатам. И, конечно, заключение его станет для нас первым приоритетом. Но только по окончании войны на востоке…

Короче, дал ему понять, что теоретически мы весьма заинтересовались британским предложением. После чего стал готовиться к нашей сегодняшней встрече. А что я должен был ему ответить? Что, мол, нет? Что мы на это пойти не можем?

— Хочешь выиграть время?

— Естественно. Для нас с тобой.

— Ты думаешь, что эти игры дядюшки могут привести нас к общеевропейской войне?

— Я думаю, что мы обязаны к ней готовится. Поскольку кроме определенных кругов в Лондоне, того же самого жаждут и некоторые деятели в Нью-Йорке и Вашингтоне. Или ты думаешь, что только англичане считают Германию самым опасным конкурентом?

На счет показного миролюбия янки после испанского эпизода не стоит обольщаться. Разве Рузвельт не стращал тебя на случай вступления Германии в дело против Японии на моей стороне? Рассчитывать на немецкую колонию там тебе тоже не стоит. Если дело дойдет до открытого столкновения, решать будут не они. И даже не твой друг Тео. Да, у этого субъекта бульдожья хватка и стальная мошонка. Но думать, что в Штатах главные решения принимает один человек, — опасное заблуждение. Главное тут то, что интересы американского капитала сегодня не находятся в предельно жестком конфликте с капиталом английским, в отличие от твоего. И на будущее только немцы могут быть им опасными конкурентами в случае всемирного торжества «открытых дверей».

На Уолл-Стрит все это прекрасно понимают. А твои бизнесмены продолжают тем временем вкладываться в американскую экономику! Разве они не догадываются, что сами собственными руками пилят сук, на котором сидят? Вместе с тобой, кстати…

И хотя ничего иного кроме мира нам, нашим, да и всем прочим народам, лично я не желал и не желаю, увы, — Si vis pacem, para bellum.

Так что ты хотел мне показать? Пока мы оба еще все вполне понимаем…

— Вот, Ники. Прочти это. Я хотел бы предложить тебе скрепить наши договоренности формальным документом, который можно положить в основу наших будущих планов.

С этими словами Вильгельм извлек из кармана слегка помятый лист гербовой бумаги и протянул царю. Николай внимательно углубился в чтение. И хотя очередное потрясение было велико, на его лице не дрогнул ни один мускул. В конце концов, этого следовало ожидать. Перед ним лежал текст, общие идеи и отдельные тезисы которого ему изложил Банщиков, рассказывая о грустной истории Бьеркского договора. «Кузен не желает знать, что за союз с нами надо платить справедливую цену? Ну, так мы ее тебе озвучим…»

— Вилли, я не могу подписать такое…

— Но почему? Мы же вполне поняли друг друга. Или я ошибся?

— Нет. Во мне ты не ошибся. Но в этом документе есть несколько моментов, которые принесут нам больше проблем, нежели пользы. И, кроме того, вот это ограничение срока его действия… Мне вообще не хочется обдумывать и тем более заключать краткосрочных договоров. Ты мне не доверяешь?

— Что ты, Ники! При чем здесь…

— При том, что тогда, друг мой, срок действия нашего формального договора нужно сделать как минимум в пять лет. А лучше — в семь или десять. Мы должны действовать в стабильных условиях. Кроме того, конвенция между нами должна учитывать и различные возмущающие обстоятельства. Например, недавно я получил вполне достоверную информацию о готовящемся на меня покушении. Кстати, гнезда эти, так называемые «социалисты-революционеры», свили в Лондоне и Париже.

Кроме того, вот этот пункт… про ограничение зоны действия договора Европой. Вилли, если ты хочешь, чтобы я имел возможность поддержать тебя всеми силами там, где это действительно сразу ударит по Британии, то это Азия. Скажи, ты ведь сам дописал этот пункт? В черновике Бюлова его не было?

— Но… откуда ты знаешь?!

— Я просто подумал, что старина Бернгард, пекущийся об интересах Германии как наседка о своих яйцах, этого написать не мог.

— То есть я о них не пекусь?.. Ну, дорогой кузен, должен признать, что ты сразил меня наповал. Похоже, что ты больше Германский Император, чем я!

— Прекрати бравировать, Вилли. Это вопрос не шуточный. Я прекрасно понимаю, что ты хотел бы избежать или оттянуть то, что не доставляет тебе особого удовольствия. А именно — перспективу российского движения через разбитую моей армией Османскую империю к британским владениям на Ближнем Востоке.

Но, во-первых, не обольщайся: мусульмане-сунниты арабского мира от нас не менее отличаются, чем все буддисты и синтоисты Дальнего Востока вместе взятые. И тебе вовсе не стоит их идеализировать. Тем более султана Гамида, хитрого лицемера и кровавого деспота, третирующего половину населения его империи. Года ведь не проходит, чтобы османы не устраивали резни греков, ассирийцев, армян, болгар или македонцев!

Сняв для России вопрос проливов, остановив поползновения Вены к Мраморному морю и предоставив мне право решить судьбу Турции, ты приобретешь для Германии в союзе со мной ТРЕТЬ МИРА! И Париж. А он, как ты помнишь, стоит даже мессы.

Черноморские проливы должны быть российскими, а славяне Балкан и армяне раз и навсегда вызволены из-под османского гнета. Со своей стороны я с радостью гарантирую вполне комфортное приложение в этом регионе для любых германских капиталов в общем, и для компании по прокладке Багдадской дороги, в частности.

Полагаю, что эти инвестиции в итоге окажутся для немцев куда более выгодными, чем вкачивание денег в Северную Америку. Извини за откровенность, но такие вложения в экономику главного мирового конкурента своей собственной страны в погоне за сиюминутной прибылью, на мой сторонний взгляд, просто попахивают национальным предательством. Хотя, конечно, не все ведь твои банкиры — немцы…

А во-вторых, когда мои армии разобьют турок и выйдут к Синаю, а потом возьмут Суэц, вышвырнув оттуда англичан, я гарантирую тебе половину акций Канала. Мы будем владеть им вместе, что исключит любые недоразумения между нашими Империями по этому поводу в будущем. И ты же останешься в большей выгоде, поскольку беспошлинно его будут проходить лишь русские и немецкие суда, а у тебя их банально больше.

И согласись, разве память моего деда не требует возврата Мальты под российский скипетр? Кроме того, уж коль я «адмирал Тихого океана», как ты сам выразился в свое время, то разве Россия не должна иметь определенные виды на некоторые территории в этом самом океане и на морском пути к нему, хотя бы для устройства баз для бункеровки и обслуживания кораблей и судов? Мне совестно от того, что Баллину приходится решать мои проблемы. Или я не прав в чем-то? — Николай подмигнул слегка обалдевшему кузену, явно не ожидавшему нарваться ни на такую проницательность царя, ни на такой цинизм, — А сейчас ты мне скажешь по поводу твоего «в Европе», что это все мои необоснованные домыслы и страхи. И ты надеялся этим лишь исключить трения с самураями и янки.

— Но, Ники, это действительно так! На Тихом океане бритты в одиночку не смогут…

— Разве ты веришь, что в случае, если дело дойдет до большой войны, японцы и американцы поддержат нас или останутся нейтральными?

— Вряд ли, конечно. С американцами я еще, все-таки, попробую поиграть, но вот япошки? Тут даже их союз с Лондоном — не главное. Они повязаны английскими и американскими кредитами почти насмерть. Как… — Вильгельм неожиданно осекся, поняв, что сболтнул лишнее. Коньяк начал действовать…

— Как я французскими. Ты ведь это хотел сказать? — на губах Николая на мгновенье появилась кривая усмешка, а в глазах проскользнул огонек холодной, хищной ярости, — Ну уж, нет. Не на тех напали. Я уже понял, что это. И для чего. Эту удавку я сумею сбросить. С твоей помощью, надеюсь. И начал с ее радетеля — Сергея Юльевича.

Помнишь, я упомянул о моем новом разведывательном органе и его успехах? Значит, тебе небезынтересно будет узнать, что он занимается не только добычей различных технических тайн в государствах, не желающих играть с нами по-честному. Не касаясь лишних подробностей, отмечу главное: галлов, о которых мы тут столько говорим и ломаем вокруг Парижа копья, самих используют в темную, чтобы стравить русский и немецкий народы, как используют и Вену. Дабы в итоге пожать огромные дивиденды от большой европейской войны. Но если ты считаешь главными организаторами всего этого нашего обожаемого дядюшку с его лондонскими и биарицкими собутыльниками, то ты ошибаешься. За кулисами и в суфлерской будке скрываются силы гораздо более жадные и беспринципные, для которых завтрашняя могучая Германия представляет собой главного противника и конкурента, а Россия рассматривается как вожделенный лакомый кусок.

— Ты имеешь в виду Североамериканские Штаты? Америку и американцев?

— Скорее, место, где эти силы обустроили себе логово. Собственно-то американцев давно споили, убили, а тех, кто имел несчастье выжить, загнали в резервации. Но менее всего мы вправе предъявить счет за козни против нас нынешнему населению САСШ. Это труженики, не желающие никаких заокеанских антраша. Да и немцев с русскими среди них не мало. В нашу же сторону смотрят хищные глазки совсем других субъектов. Это их руки водят перьями тотально скупленной прессы, создавая иллюзию «общественного мнения» в Штатах. И не только там. Вот им-то придется ответить за все персонально…

— Ники, ты вознамерился бросить открытый вызов финансовой клике с Уолл-стрит?

— Открытый? Да Боже упаси! Довольно одной наивной публичной попытки в Гааге. Я искренне мечтал решать мировые вопросы по-честному. Получилось то, что получилось. Грустный каламбур… Но та попытка меня некоторым образом извиняет. Спасибо желтым коротышкам за науку: объяснили, что с их заводилами-содержателями, что с Уолл-стрит, что из Сити, а это одна банда, нужно играть по другим правилам. И тебе, кстати, самое время присмотреться к тому, как янки начали влезать в крупные германские бизнесы…

— Хм… Нет, я форменно, тебя не узнаю сегодня, мой дорогой. Но, откровенно говоря, это и к лучшему, пожалуй. Сейчас ты мне куда больше нравишься, чем в то время, когда я отговаривал тебя от той глупости с «Мирной конференцией».

По поводу финансов и Америки… Считай, что ты меня убедил. Я наведу ревизию в этих делах сразу по возвращении в Потсдам. Тем более, что перед моими капиталами открывается новая российская перспектива, — Вильгельм многозначительно побарабанил пальцами по столу и приторно усмехнулся, — Заманчивая… Так что ты предлагаешь нам подписать в качестве базовых формальных договоренностей на будущее? Коли мой проект, на который я убил столько времени, ты вознамерился отправить в камин?

— Да, извини, я отвлекся. По поводу бумажной стороны дела: я хочу предложить тебе заключить сразу два договора. Первый, формально секретный, но к редактированию и подписанию которого мы можем привлечь наших дипломатов. Он должен стать несколько измененным, с учетом твоего сегодняшнего предложения, Договором Перестраховки. Близким по духу и букве к тому, который заключали твой дед и Мой отец. Он никого в Европах не повергнет в шок и не заставит думать, что мы ревизуем наши отношения настолько, что это прямо начинает угрожать британским интересам.

И второй договор. О нашем союзе против англосаксов. Договор фактически тайный. О нем будем знать только мы, и максимум один-два человека у нас. Те, кого мы сочтем возможным допустить до главной тайны наших Империй, но — и это мое непременное условие — барон Гольштейн в их число не войдет. Я подготовил проект этого документа. Вот, возьми. До завтра подумай, и если с чем не согласишься — поправим, или что-то добавим. А твой проект в камин не попадет. Я заберу его и утром покажу тебе вариант уже в виде черновика Договора Перестраховки. Договорились?

— Хорошо. Но Ники, как будут вписываться в эту схему австрийцы и французы?

— Мой дорогой, давай об этом тоже завтра? На свежую голову. Мое видение этой проблемы я также включу в проект общего договора. Кроме того, я покажу тебе карту, с моим предложением по разделению наших сфер влияния в мире после войны. Если ее нам все-таки навяжут. Как говорится, договариваться нужно еще на берегу, не возражаешь?

— И много еще сюрпризов меня там ожидает, вроде Мальты, мой дорогой?

— Не слишком. Разве что Вильфранш и Бизерта. Но не волнуйся, на Гибралтар я не претендую, — Николай расхохотался, наблюдая за вихрем противоречивых чувств, отразившемся на лице Вильгельма, — Ты чем-то не доволен, Вилли? В конце концов, у меня же до сих пор нет ни одной приличной резиденции в Средиземноморье! Сам-то ты прекрасно обосновался на Корфу, принимаешь гостей, в том числе и венценосных, в своем Ахиллеоне. Понаставил там кучу статуй греческих героев. Только вот русским морякам и Федору Федоровичу Ушакову, бравшим этот остров и его крепости с моря дабы изгнать оттуда французов, памятника до сих пор так и не воздвиг…

А сейчас, пока не стемнело и ноги держат еще твердо, не пройтись ли нам с тобой по кораблю? И, кстати, не расстраивайся так сильно по поводу нового английского линкора. В конце концов, Фишер сам в одночасье обнуляет свой «двойной стандарт». Но на старте новой гонки — все равны, — в руке Николая звякнул колокольчик.

— Сначала, мой дорогой, давай, как у вас говорят — на стремя. За твою победу!

— За нашу, Вилли! За будущую НАШУ победу…

Глава 2

Утро нового Мира

03.03.1905 г., Владивосток.

Над будущей столицей Тихоокеанского края, а именно так через пару десятков лет будет названа административно-территориальная единица Российской империи, куда кроме Дальнего Востока войдут еще и Маньчжурия с Кореей, вставало Солнце. Огромный золотой диск светила еще не полностью поднялся из-за вершин заснеженных сопок, но уже наполнил своим победным сиянием бархатную синеву бездонного мартовского неба и город, раскинувшийся под ним. Лишь в складках лощин, да меж сугробов у западных стен домов на сбегающих к заливу улицах, настороженно затаилась стылая предутренняя мгла.

С ночи подморозило. С труб домов, мастерских, а также множества кораблей и судов, заполнивших Золотой Рог, к небесам тянулись струи белого, сизого и бурого дыма. В самом же заливе яблоку было негде упасть. Такого столпотворения на своем рейде здесь не видели никогда. Что и понятно: кроме шести черноморских броненосцев, нескольких заслуженных балтийских «пенсионеров», да отряда контр-адмирала Веницкого, ведущего во Владивосток из Вэй-Хайвея интернированные там после Шантунгской битвы корабли, тут собрался едва ли не весь остальной российский военный флот.

Возвышаясь над темно-синей водой, покрытой белыми оспинами ледяного крошева, выстроившись в три линии, гордо стояли, приковывая к себе восторженные взгляды с берега, вернувшиеся с войны корабли-победители. Их выкрашенные в темно-серый боевой цвет борта кое-где пестрели пятнами свежей краски на местах временно заделанных деревом пробоин, у ватерлиний была видна ржавчина и темно-кровавые полосы там, где льдины содрали до сурика верхний слой краски, а на расчехленных хоботах некоторых орудий еще темнел пороховой нагар. Время наведения всеобщего марафета пока не пришло. Как и самим кораблям, так и их людям, нужен был отдых…

Лениво покачивались на бочках и дополнительно заведенных якорях могучие эскадренные броненосцы с флагманскими «Потемкиным» и «Цесаревичем», которых по приказу Алексеева поставили прямо напротив Адмиральской пристани. За ними дымили четырехтрубные громады уже родных для всех владивостокцев «больших фрегатов». По поводу прибытия из Мукдена фельдмаршала Гриппенберга, «Громобоя» и «Россию» отвели от заводской стенки, где обоим до сих пор еще латали шантунгские раны, — командующий Маньчжурской армии вознамерился лично посетить самые героические корабли флота. Броненосные крейсеры стояли в компании с привлекавшими всеобщее любопытство трофеями — бывшими «чилийцами» «О'Хиггинсом» и «Эсмеральдой».

Позади них, во второй линии, расположились изящные «летучие», — бронепалубники Грамматчикова во главе с «Варягом», «Аскольдом» и «Богатырем». Чуть дальше были видны «Память Азова» и «Светлана» под великокняжескими штандартами, а за ними — герои Осаки и Сасебо: ББОшки и «Егорьевские рысаки». В третьей, самой дальней линии, затмевая всех своими размерами, многопалубной стеной возвышались огромные корпуса крейсеров-лайнеров Гвардейского конвоя, а почти у самой набережной, перед всем этим великолепием парада больших кораблей, разобравшись по отделениям, теснились стоящие кормой к берегу многочисленные миноносцы и истребители.

Лишь «Орел» и «Амур» встречали этот день «вне строя». Первый был введен в сухой док через сутки после возвращения флота, — от сотрясений при стрельбе под Урагой вновь открылась течь в носу от наскоро заделанной минной пробоины. Та же беда была и у минзага. Шторм или некачественный ремонт в Артуре повреждений от случайного камня привели к тому, что он «привез» во Владик 120 тонн воды в отсеках двойного дна. Узнав об этом, Руднев приказал немедленно приступить к починке «Амура» в плавучем доке…

И не было сегодня во Владивостоке ни одного русского человека, чья душа не пела бы и не ликовала, чей взгляд не туманили бы слезы радости, при взгляде на свою бухту. Ибо там реально, зримо и осязаемо стояла та русская сила, та мощь, которая только что доказала всему миру, что свое гордое имя их город носит по праву.

Третий флот мира, только что победоносно прошедший горнило суровой войны. Флот, чьи моряки испытали в ее сражениях и заслуженную радость побед, и горечь утрат боевых товарищей и друзей. Флот, вышедший победителем в величайшей морской баталии новейшей истории, с легкой руки германского кайзера неофициально именуемой «Тихоокеанским Трафальгаром», — в Шантунгской битве.

Флот, сполна выполнивший свою военную и, главное, — политическую миссию: последним, яростным усилием по понуждению к миру неприятеля под Токио доказавший, что и в новейшей истории Россия вполне способна осуществлять «проекцию силы» там, тогда и так, как того требуют ее геополитические интересы.

Флот, убедительно продемонстрировавший и друзьям, и недругам, что унизительный «крымский» синдром неполноценности преодолен Россией окончательно и бесповоротно.

Станет ли он со временем вторым или даже первым в мировом табеле о рангах? Или удовольствуется более скромным местом? Наступят ли тот день и час, когда в некоторых европейских столицах задумаются над тем, что называть бульвары и площади именем Севастополя в честь победы над Россией полвека назад было… несколько опрометчиво?

Теперь это во многом будет зависеть не только и не столько от геополитических раскладов или планов власть предержащих — вспомните извечное «зачем вообще России, сухопутной державе, океанский флот», — но и от тех, кто прошел эту войну на его мостиках, палубах, в башнях и казематах, в машинных отделениях и кочегарках.

* * *

Двое суток после возвращения моряков с войны пролетели в полном сумасшествия и радости круговороте застолий, балов, приемов, молебнов, попоек, азартных и телесных утех. И, скорее всего, многие из возвратившихся от Токио офицеров по неистребимой русской традиции, не удержавшись, вошли бы в неуправляемое пике алкогольного, игорного или развратного угара, ибо, как известно, — слаб до этих дел русский человек, когда повод совершенно очевиден, а вожжи ослаблены, но…

Как раз с ослаблением вожжей-то и было не очень: еще в день возвращения флота Алексеев на утро 3-го марта назначил общий сбор флотского и армейского офицерского состава свободного от вахт и караулов. А поскольку ни одно из зданий во Владике всех поименованных особ вместить не могло, место общего офицерского собрания было определено у арки напротив Адмиральской пристани, на том самом месте, где Руднев в свое время приветствовал экипаж «Корейца». Форма одежды — парадная. Неявка, невзирая на причины, — десять суток ареста…

За три часа до полудня у высокого помоста, или вернее — трибуны, обитой тремя полосами ситца в цвет российского триколора и украшенной флотскими флагами — большим Андреевским посредине и двумя поменьше — великокняжеским и комфлота — по краям, толпилось уже за тысячу человек народа. Цвет офицерского корпуса флота и армии сдержанно гудел и перетаптывался на легком морозце в своих перетянутых ремнями черных и серых шинелях, в кавалерийских накидках и кавказских бурках на плечах, а также в папахах, фуражках и даже треуголках на головах.

Сие общество, в большинстве своем страдающее жесточайшей болью в тех частях тел, на которые вышеозначенные фуражки, треуголки и папахи были надеты, блистало орденами, погонами, галунами, аксельбантами, темляками и всеми прочими атрибутами офицерской парадной красоты. Благоухая одеколоном, скрипя портупеями и сапогами, звякая шпорами и дыша перегаром, оно вполголоса обсуждало мировые и крепостные новости. А попутно сплетничало, травило байки и анекдоты, над чем-то посмеивалось или поругивалось, и при этом почти единодушно, со стенаниями, проклинало в голос судьбу-злодейку, да втихаря костерило бессердечное начальство. А попенять ему было за что.

Во-первых, Руднев, вопреки затаенным желаниям многих своих подчиненных, фантастически быстро, оставив лишь небольшой временный гарнизон в Йокосуке, целью которого была охрана «Нахимова» во время его ремонта, организовал возвращение от Токио флота и гвардии. Кто-то хотел гульнуть там, кто-то надеялся на приезд друзей, родственников, любимых или просто знакомых дам полусвета из столицы, пока их герои пакуют японские сувениры, но… Облом-с вышел и с тем, и с этим. Вдобавок, ведомство князя Хилкова, по требованию все того же Руднева, наотрез отказывалось увеличить число курьерских пар до Владивостока со дня получения в Питере известия о перемирии.

Во-вторых, драконовские порядки, по приказу Безобразова заведенные во Владике военной жандармерией по образу и подобию маньчжурских, совсем не способствовали гульбе и вседозволенности. Тяжкая и, конечно, несправедливая доля свежих постояльцев крепостной гауптвахты и была сейчас одной из главных тем офицерских толковищ «за жизнь». Тем более актуальных в свете уже известной всем суровости наместника. Все, кто туда влетел, сидели свое без исключений и поблажек.

Однако, с появлением в поле зрения собравшихся этого самого начальства, и, конкретно, ехавших в первых каретах Алексеева, Макарова, Гриппенберга, Руднева, Щербачева, Безобразова, Сухомлинова и Великих князей Михаила Александровича и Александра Михайловича, разноголосое подспудное бурчание мгновенным шквалом переросло в стихийное, дружное «Ура!» и бурную овацию.

Все понимали, что последняя точка в этой войне будет поставлена именно сейчас, и именно здесь. И вряд ли когда-нибудь еще им, победителям, суждено будет собраться вот так вот — всем вместе. Вместе празднуя и поминая тех, кто не дожил до этого радостного дня. Вместе верша историю.

* * *

Справедливости ради, нужно отметить, что историю в этот мартовский день творили не только здесь. Вернее, не столько здесь. В типографиях мирно спящих в тысячах километрах отсюда Петербурга и Москвы, Киева и Нижнего Новгорода, Варшавы и Казани, десятков других губернских и уездных городов, уже сохли, ожидая утра и своих читателей, номера центральных и губернских газет. А в заголовках их передовиц 36-м кегелем было жирно набрано: «Высочайший Манифест».

Но пока о предстоящем стране эпохальном событии, открывающем новую главу российской истории, здесь, во Владивостоке, знали только семь человек: Великий князь Михаил Александрович, которому накануне вечером была вручена личная секретная телеграмма Государя, шифровальщик штаба гвардейского корпуса, начальствующий над этим самым корпусом генерал Щербачев, оба «свеженьких» российских генерал-адмирала — наместник на Дальнем Востоке Алексеев и командующий Тихоокеанским флотом Макаров, а также адмирал Руднев и капитан гвардии Василий Балк. Последний — на правах друга Великого князя.

Николай повелел брату лично провозгласить «непреклонную волю Императора» по введению в России основ парламентаризма и о грядущем даровании его подданным Конституции перед общим офицерским собранием. Дабы господа офицеры сразу уяснили себе положения Манифеста и могли скоординировать действия с целью недопущения каких-либо волнений на кораблях, в армейских частях и подразделениях. Ибо свобода слова, собраний и совести, отнюдь не есть вседозволенность и анархия. Но, к сожалению, обязательно найдутся и те, кто этой аксиомы не сможет или не захочет понять…

Впечатление от такой новости у них было различным. Балк и Руднев по понятным причинам восприняли судьбоносное известие из Питера с одобрением и энтузиазмом. Тем более, что хотя массовое ликование и общественный подъем в стране отмечались всеми газетами, а здесь, во Владике, и вовсе были видны им невооруженным глазом, ни Василий, ни Петрович так до конца и не верили, что при сложившихся вследствие военной победы благоприятных обстоятельствах, удастся быстро пропереть Николая на созыв Думы. А вот, поди ж, ты! Царь сказал — царь сделал.

В то же время впечатления от столь сногсшибательного известия у остальных пятерых были не столь однозначны. За исключением Михаила, пожалуй. Первая реакция Великого князя напоминала памятную Василию с детства сценку из мультика про Карлсона, когда Малыш задается вопросом: «А что про это скажет мама?» И, развивая свою мысль, приходит к следующему: «А что теперь скажет папа?..»

Правда, вместо папы в данном случае был упомянут дядя Сергей, но… «поскольку, все это ерунда, дело-то житейское» и «кричать им сильно больше, чем после Земского съезда, смысла особого уже нет», младший брат царя, бывший Наследник Цесаревич и новоиспеченный полковник синих кирасир в целом тоже разделял оптимизм обоих гостей из будущего по поводу грядущего дарования Конституции и введения демократических институтов. Ибо, как верно подмечено: с кем поведешься, от того и наберешься. Закончив обсуждение текста манифеста и, как бы подытоживая их разговор, Мишкин предложил «слегка вспрыснуть» это дело, весело брякнув: «Ай да Вадик, ай да сукин сын!»

Непосредственный начальник Михаила, генерал Щербачев, отнесся к неординарной новости на удивление по-философски. Очевидно, будучи служакой до мозга костей, он вообще не имел обыкновения обсуждать решения вышестоящего начальства. Лишь, немного подумав, сухо подметил пару-тройку связанных с нею моментов: «В гвардии, не здесь, конечно, а в Петербурге, вряд ли этому порадуется, полагаю… Но, поскольку никаких ответственных министерств не будет, то и проблем с деньгами на армейскую реформу, даст Бог, тоже не предвидится больших. На мой взгляд, гвардейским офицерам карьеру это политическое нововведение порушить не должно. Что ж, может, как раз и вовремя. Чтобы на будущее все глупости, вроде гапоновской, в зародыше пресечь».

Макаров же, напротив, хоть и не возражал против принятого Императором решения принципиально, но явно опасался негативного влияния парламентских процедур, даже совещательных, как на общее финансирование флота, так и на ход дела с будущей кораблестроительной программой. Ее он продумывал во время лечения своих ран.

Будучи человеком глубоко эрудированным, он хорошо понимал, что в системе управления страной в целом, и флотом в частности, появляется некая новая и пока не известная величина. А как влияли парламентские деятели на морское строительство во Франции, например, он знал хорошо. Не зря же последнее десятилетие 19-го века в истории французского флота величали «военно-морской бестолковщиной».

Петрович, правда, указал ему и на противоположный пример — на работу Рейхстага по принятию германского Закона о флоте, где усилиями кайзера, Бюлова и Тирпица он был облечен в такую форму, что препятствовать резкому удорожанию линкоров при замене броненосцев дредноутами парламентарии фактически не смогут.

Но настроения Степану Осиповичу не подняло даже это: «Так — то, мой дорогой, Германия, немцы. А то — наши! Балаболок да выскочек разномастных понавыбирают, вот уж и надумают они нам в этой Думе. А то, что нет пока ответственного министерства — так, лиха беда начало! Выклянчат. Помянете мои слова: взвоем мы еще от их «склок с совещательным голосом»! Но, не дай нам Бог, чтоб кабинетная система или сменяемое по выборам правительство как в Парижах, — вот тут-то и запляшем мы с вами танцы святого Витта. Все давешние делишки господина Витте как бы нам цветочками не показались! Я то думал, что сейчас в Питере попробуем порядок навести — а тут… Какое там! Задумали Дубасова на меня менять. А зачем? Нет уж. Пусть он дальше с этим всем разбирается в министерстве. А я, если Государь позволит, с палубы в кабинет не уйду. В море — дома!»

Последним узнал про Манифест царя наместник Алексеев. И, как рассказал позже Василию Михаил, после прочтения его текста на новоявленного генерал-адмирала было просто страшно смотреть. Евгений Иванович был ошарашен и взбешен одновременно. Но, как тут же выяснилось, не от того вовсе, что из-за истового монархизма органически не переносил демократических общественных институтов, в принципе не желая видеть и слышать ни о чем ином, кроме как о неограниченной монархии — самодержавии.

Все оказалось много проще. На нем лежала ответственность за огромный край. Где пока ни один градоначальник, ни один полицмейстер, ни один начальник гарнизона или войсковой атаман не были проинструктированы о том, как нужно воспринимать сие царское решение и как себя вести применительно к таким обстоятельствам.

И, по большому счету, Василий резоны наместника вполне понимал. Получилось, что необходимость сохранять секретность из-за опасности возникновения беспорядков в столице, перекладывала после опубликования Манифеста всю ответственность и заботу о недопущении эксцессов и разгула стихийной вольницы в городах и весях на местные власти. Совершенно не готовые к такой новой вводной…

Мнение же обо всем этом штабс-капитана Красовского, старшего шифровальщика штаба Гвардейского экспедиционного корпуса, первым во Владивостоке узнавшего подробности Царского Манифеста, история для нас, увы, не сохранила.

* * *

Кстати, итоги вышеупомянутого Михаилом Земского Съезда, действительно можно было смело считать прологом к этому Манифесту. Говоря образно, если сегодня воля Императора возвещала о наступлении утра новой жизни России, то съезд этот был его рассветной зарей. И сделать здесь небольшое отступление от темы для краткого описания его предыстории и решений вполне уместно.

Строго говоря, это было первое крупное внутриполитическое деяние самодержца, предпринятое им благодаря осмыслению всей той убийственной информации о будущем, что безжалостно вылил на его несчастную голову доктор Вадик. Ничего не поделаешь, врачам «часто приходится делать людям больно, чтобы потом им жилось хорошо». Увы, но более образно и конкретно, чем эта крылатая фраза из «Иронии судьбы», суть призвания хирурга определяло только бессмертное: «Резать! Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита!» От Риммы Марковой…

Обдумав услышанное, Николай для себя твердо решил как можно скорее запустить маховик земельной реформы, способной как повысить уровень сельскохозяйственного производства, так и параллельно решить две сопутствующих проблемы: обеспечить на годы вперед подпор людского потока к заводским проходным, переселенческим поездам и пароходам, повышая одновременно уровень жизни остающихся на селе.

Но за всем этим масштабным процессом необходим был неусыпный контроль и действенное управление им. Только вот достичь этого лишь силами уездных и губернских администраций было попросту невозможно. Даже при условии обеспечения должного финансирования. Управленческий штат их был не велик, а профессиональный уровень для столь сложной и масштабной задачи — в массе своей явно слаб.

Не сразу, но Николай все-таки согласился с тем, что без решительного привлечения к этой работе органов местного самоуправления — земств — не обойтись. Более того, — именно они могли стать важнейшим элементом всей системы проведения реформы, ее главным тягловым механизмом, оставляя местным администрациям функции учета, контроля, отслеживания финансовой дисциплины и обратной связи.

При этом, как следствие, неизбежно вставал вопрос о привлечении к этому самому самоуправлению лиц крестьянского сословия, дабы избежать пресловутого «без меня меня женили». И для этого наиболее логичным решением было создание третьего — низового — уровня в структуре земских организаций — всесословного волостного земского собрания, имеющего право делегировать своих председателей и выборных гласных в состав уездных и губернских земских органов.

Во время обсуждения с Николаем всех этих «деревенских» проблем, Вадик был буквально сражен наповал одним документом, который царь предложил ему прочитать «на сон грядущий». Это была родившаяся в недрах министерства внутренних дел Записка, содержавшая предложения по реформе законодательства о крестьянах. В документе, вышедшем из-под пера сотрудников ведомства «наиконсеративнейшего из русских консерваторов» — Плеве, были черным по белому прописаны почти все основные постулаты столыпинской реформы, авторство которой потом многие умные книжки из «мира Вадика» приписывали «прозорливости финансового гения фон Витте».

Как выяснилось, фактическим инициатором и главным автором его был Владимир Иосифович Гурко, занимавший в МВД должность управляющего земским отделом. Пару раз перечитав Записку, на словах декларирующую сохранение крестьянской общины, а на деле подготавливающую ее неизбежный, но постепенный развал и сход со сцены, Вадим решил лично познакомиться с этим явно незаурядным человеком.

После их трехчасовой беседы во время прогулки по набережным Невы и Мойки, для Банщикова уже было совершенно ясно, что судьба вовремя посылала России человека, способного отвести от нее страшную беду — грозящее взрывом накапливающееся недовольство в среде 80-и процентов населения. А до кучи, попутно, решить и одну из важнейших задач экономики — интенсификацию сельского хозяйства.

Увы, в нашем мире его талант и выдающиеся способности так и остались практически невостребованными. Сначала смерь покровительствовавшего ему Плеве, а затем мелочная ревность Столыпина, банально опасавшегося подсиживания со стороны молодого и напористого заместителя, погубили не только его карьеру. Ведь останься он во власти, возможно, пробуксовки с земельной реформой и ее постепенного сворачивания удалось бы избежать.

* * *

Итак, первый шаг на пути реализации всего этого громадья планов был определен: начинать нужно было с перевода земства с уже накатанной дорожки хронической оппозиционности правительству на тесное с ним сотрудничество.

Позволить теплой компании земцев-конституционалистов, этих либеральствующих помещиков из кружка князей Долгоруковых, и демократическо-интеллигентской тусовке господ Струве и Вернадского сотоварищи, гордо, с претензией, именующей себя «Союзом освобождения», слиться в протестном экстазе друг с другом, додуматься до «банкетных кампаний», и обратив этим на себя внимание крупного капитала, стать на его прикорме главной подрывной силой в Империи, царь не хотел. Так что партии конституционных демократов — кадетов — родиться здесь в том виде, в котором Петрович и трое его товарищей по несчастью читали о ней нашей истории, было не суждено.

Однако, Николай не пожелал и простого решения, типа, «повязать, подкинуть в карман гашиш, эсэровскую прокламацию или ворованный кошелек (нужное подчеркнуть) и загнать за Можай», хотя Дурново поначалу рекомендовал оперативно устранить возникшую проблему именно в таком ключе. Самодержец не имел намерения рубить с плеча и разбрасываться патриотичными и думающими головами.

А то, что сейчас мозги в них думали совсем не в том направлении, можно было попробовать исправить, заняв эти головы серьезной и важной работой. Да еще и с патриотическим подтекстом. Для такой работы реформирование местных органов власти с наделением земств новыми полномочиями и ответственностью, становилось просто бескрайним, непаханым полем. С теми же, кто будет упорствовать и продолжит раскачивать лодку, позже можно будет поговорить и по-другому.

Но при этом было совершенно ясно, что добиться от земцев искреннего желания сотрудничать с правительством в проведении земельной реформы при руководстве всем процессом из МВД, было проблематично. Для большинства склонных к либерализму земских деятелей Плеве представлялся пугалом, «душителем всего прогрессивного», «без пяти минут» диктатором, этаким «деятельным Победоносцевым». Такому его образу, кстати, во многом способствовала и «передовая» пресса, подогреваемая Витте, его главным врагом и конкурентом не столько в борьбе консервативных и либеральных воззрений, сколько в схватке честолюбий за «влияние на Государя». Увы, работать с издателями и журналистами сам Плеве не умел и не желал.

* * *

Точки над «И» были поставлены 17-го мая, когда Император принял в Зимнем возвращенного им из ссылки князя Леонида Дмитриевича Вяземского. Вместе с ним были приглашены министр внутренних дел Плеве, министр земледелия и госимуществ Алексей Сергеевич Ермолов, князья Павел Дмитриевич Долгоруков, Александр Григорьевич Щербатов, Алексей Дмитриевич Оболенский и граф Петр Александрович Гейден.

Кроме министров и титулованных особ на этом совещании присутствовали Петр Аркадьевич Столыпин, видные земцы Дмитрий Николаевич Шипов, Федор Измайлович Родичев, Михаил Александрович Стахович и Павел Иванович Новогородцев, ученые Дмитрий Иванович Менделеев и Владимир Владимирович Вернадский, издатели Суворин, Сытин и публицист Шарапов. Также были приглашены недавно попросивший отставки с поста начальника корпуса жандармов Виктор Вильгельмович фон Валь и вышеупомянутый чиновник аппарата МВД Владимир Иосифович Гурко.

В краткой преамбуле Император буднично спокойным тоном завил собравшимся, что его слова о модернизации политической системы страны после окончания войны, сказанные в Кронштадте рабочим Морзавода, были вовсе не репликой на злобу дня, а вполне твердым решением, чтобы об этом ни судачили на раутах и в салонах. После заключения мира непременно будет введено законосовещательное всесословное народное представительство при вполне разумном избирательном цензе, а затем будет дарована народу Конституция, что гарантирует всеобщее равенство перед законом.

Но! Ни о каком «ответственном министерстве» никому инсинуаций строить не следует, тем более прессе. Время для таких решений пока не пришло, для начала нужно победить трех главных народных врагов — голод, безграмотность и бескультурие. Бытовое и нравственное. К «прискорбным проявлениям» последнего царь, в том числе, отнес и «потуги вполне патриотичных, интеллигентных и образованных людей раскачивать государственный корабль, прокладывающий свой путь в штормовом, военном море».

Но не успели еще господа-земцы поднять камушек, прилетевший в их огород, как Николай уже подсластил пилюлю, обратившись непосредственно к Долгорукову со словами благодарности за «зимнее решение известной группы уважаемых земцев, постановивших на время войны воздержаться от политических демаршей». Выслушав ответные восторги и охи-ахи: земским либералам действительно было чему радоваться, ведь обещанные Конституцию и Парламент, пусть сперва и не законотворческий, они, естественно, считали СВОЕЙ победой, и выдержав мрачные взгляды Плеве и Валя, Николай приступил к главному:

— Не стоит удивляться, господа. Война многое заставила меня переосмыслить. В том числе и избавиться от некоторых «бессмысленных мечтаний», — сделав небольшую паузу, царь убедился, что земцы его юмор оценили, — И сегодня приходит время решений, которые еще вчера казались не столь срочными, не столь животрепещущими.

Я собрал вас сегодня, для того, чтобы мы могли вместе приступить к разрешению безотлагательного на сегодняшний день вопроса. Самого важного для страны, пожалуй.

Нет, речь у нас пойдет не о военных или финансовых делах. Не о промышленных проектах и даже не об общей внутренней стабильности, которой, как представляется теперь, действительно трудно достичь без посильного участия земских органов в делах внутреннего управления государством. Речь пойдет о том, что поможет нам в возможно короткий срок ослабить гнет тех самых, уже упомянутых мною, трех главных народных врагов, давящих на плечи каждым восьми из десяти подданных Российской короны.

Мы должны обсудить назревшие изменения в крестьянском законодательстве, с учетом дополнительных прав и обязанностей земского самоуправления и введения в нем всесословного волостного звена. Поговорить о неизбежном, но не скоропалительном замещении крестьянской общины современными формами бытовых и хозяйственных взаимоотношений на селе, а значит, и о ликвидации волостного суда с переходом крестьян под общую юрисдикцию. О важности интенсификации сельского труда, наконец.

Я тщательно ознакомился с Запиской по крестьянскому вопросу, подготовленной недавно в министерстве уважаемого Вячеслава Константиновича. Полагаю, что все вы, господа, тоже ее внимательно прочли, как я просил. Считаю, что ключевые ее положения более чем логичны, своевременны, а главное — реально осуществимы. Значение этого документа для будущего Российской империи таково, что сейчас я поздравляю Вячеслава Константиновича Плеве и Владимира Иосифовича Гурко кавалерами Ордена святого равноапостольного князя Владимира первой и третьей степеней соответственно.

Мною выбор сделан — земельная и крестьянская реформы будут вестись на основе этого документа. Вам же, Владимир Иосифович, придется работать над законодательной частью их и далее. Работу комиссии князя Оболенского считаю исчерпанной, как и 2 года назад созванного Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности.

К сожалению, его председатель Сергей Юльевич Витте в настоящее время крайне занят вопросами получения иностранных заимствований для нужд ведения войны. Свои предложения по данной теме, как он сам мне сообщил, он сможет подготовить не ранее чем через три месяца. У нас нет такого долгого времени. К окончанию года реформы должны быть начаты. Завтра моим Указом отмена круговой поруки будет распространена на все края и губернии за Уралом, дабы крестьяне, решившие переселиться на Дальний Восток, в Маньчжурию или киргиз-кайсакские степи, понимали: архаичные общинные пережитки на новом месте их не встретят.

Прошу Вас, уважаемый князь Александр Дмитриевич, все статистические данные и предложения, как вашей центральной комиссии, так и губернских и уездных комитетов, передать в Особый Комитет по проведению реформы сельского хозяйства, который надлежит сформировать и возглавить Вам, уважаемый Петр Аркадьевич, включив в него для начала всех, кто сегодня собрался здесь. На комитет этот ляжет главная тяжесть работы по обеспечению согласованных усилий государственных и земских органов во время проведения этих реформ.

Дабы нам сразу исключить некоторые трения: я счел необходимым вывести весь нынешний земский отдел из штата МВД и перевести его в штат вашего министерства, Алексей Сергеевич. Владимир Иосифович Гурко при этом получит должность вашего Товарища и право прямого личного доклада мне. Все-таки, не министерство внутренних дел и не министерство финансов должны стоять во главе нашего движения на этом направлении, а именно министерство земледелия.

Полномочия земских начальников и мировых посредников в новых условиях нам предстоит кое в чем пересмотреть. С земств снять несвойственную им нагрузку, как то этапирование, конвой и временное содержание под стражей арестантов. Для этого в штате МВД будет образовано отдельное Управление территориальной полиции, отвечающее также за общее обеспечение порядка и спокойствия на земских территориях.

А Вас, Виктор Вильгельмович, я прошу его организовать и возглавить. Это крайне ответственное поручение, я на Вас здесь ОЧЕНЬ надеюсь. И полагаю, что все прежние размолвки с Вячеславом Константиновичем будут преданы забвению. Ваш сегодняшний труд в одной упряжке крайне важен как лично для меня, так и для всей страны.

* * *

Сделка, предложенная Николаем земцам, была честной. Рост их самостоятельности, снятие надуманных финансовых ограничений и серьезное участие в законотворчестве через квоты в будущей верхней палате парламента и свою фракцию в Думе, шли в обмен на масштабную работу по реформированию социальных отношений на селе и, в буквальном смысле, по подъему сельского хозяйства. От сохи, телеги и амбара предстояло переходить к плугу, трактору и элеватору. От обособленных крестьянских общин к всесословной волости. Впереди открывалась перспектива работы на многие годы.

И после некоторого «брожения умов», земские лидеры этот жест и доверие царя вполне оценили. Возможно также, что определенную роль тут сыграло и обещание Государя выделить в их распоряжение серьезные суммы под неотложные меры по предотвращению возможных крестьянских бунтов в конце лета — начале осени…

По инициативе Императора Земский Съезд собрался в Таврическом дворце 11-го июня. В его работе приняли участие 264 делегата от всех земских губерний России и специально приглашенные представители и атаманы казачьих войск. Из выступлений царя, министров финансов и земледелия, а также председателя Особого комитета по реформированию сельского хозяйства саратовского губернатора Столыпина, стало ясно, что Россия вступает на путь глубоких преобразований, в которых территориальному самоуправлению предстоит сыграть значительную роль.

На Земства ложилась огромная нагрузка по выполнению важнейших госпрограмм в области медицины и образования, создания современной транспортной инфраструктуры и интенсификации сельскохозяйственного производства, в том числе в деле создания сети МТС и элеваторов. В краткосрочной перспективе должна быть устранена чересполосица — главная беда для крестьянства. Должен быть упорядочен и проведен в кратчайшие сроки выкуп пустующих или неэффективно использующихся помещичьих земель, а также ускорено судопроизводство по проблемным закладам.

В соответствии с предложенным Столыпиным планом земельной реформы, от привычного, архаичного общинного землевладения наиболее активной части крестьянства предстоял постепенный переход к частно-фермерскому — хутора, отруба — с учетом перспектив его дальнейшего укрупнения по мере развития земельного рынка. Создание условий для этого, начиная от общественной и правовой поддержки, и заканчивая подготовкой потребных для этого специалистов, в частности землемеров, счетоводов-бухгалтеров и агрономов, — становилось первейшей задачей земских органов.

Государство планировало оказывать хуторянам активную помощь. Но это не была спешная, административная ломка общины, несмотря на ее очевидную деструктивную роль: после отмены круговой поруки и определенного ею фискального смысла, она представляла собой лишь ничем не оправданный постоянный нагнетатель социальной напряженности. Выделение надела «на едока» провоцировало рождение массы детей, переделы усугубляли чересполосицу, а растущий земельный дефицит и недовольство молодежи диктатом стариков плодило малоимущий городской люмпен, падкий на анархистскую агитацию. Чересполосица, в свою очередь, тормозила внедрение любых прогрессивных форм коллективного землепользования и достижений агрокультуры, мешая интенсификации сельского труда и этим увеличивая опасность голода и бунтов.

По мнению царя и довольно резко возразившего «господам толстовцам» князя Вяземского, «община — не религиозный догмат, крестьяне должны иметь возможность выбора, не отягощенного ни давлением сверху, ни общинной гирей на ногах снизу». Они должны иметь возможность сравнить эффективность индивидуального фермерства на хуторах, хозяйствования в рамках общины или коллективного землепользования, с учетом опыта многопольного севооборота крупных российских и зарубежных хозяйств. И задача земства еще и в том, чтобы дать им вполне богатую пищу для такого сравнения.

В налаживании фермерского хозяйствования, коллективной кооперации крестьянам будет предоставлена господдержка. А первыми шагами станут полное списание выкупных платежей и отмена законодательных ограничений на выход крестьян из общины. Вопреки патриархальному укладу — и для «молодых» семей, что будет сделано по окончании войны с Японией. Хуторяне получат гарантии госзащиты от «завистливых действий».

Самой важной задачей текущего момента для Земств, признано предотвращение волнений крестьян в случае недорода зерна этим летом. Для чего при Поземельном и Крестьянском Банках организуются особые хлебные фонды в 5 и 10 миллионов рублей соответственно для беспроцентных целевых хлебных ссуд на пять лет, для распределения зерна среди малоимущих крестьян. Организация их выдачи, а также справедливого распределения, возлагается в первую очередь на Земства и крестьянские общины.

На вопрос делегатов относительно реформ государственного устройства, Император ответил, что как он уже заявлял ранее, вопросы введения Конституции и институтов парламентаризма для него встанут в повестку дня только после победы над Японией, и сейчас публично на эту тему говорить он не намерен. К чести собравшихся, большинство из них сделали верный вывод из ударения, сделанного Николаем на слове «публично».

Земским деятелям было предложено подготовить предложения для готовящейся новой редакции закона «О земском самоуправлении». В соответствии с ним будет выработано новое положение о выборах в земские органы, в том числе будут введен новый цензовый регламент, как для выборщиков, так и для избираемых.

Земское самоуправление будет введено на всей территории страны, включая Казачьи края, области и земли, за исключением ряда юго-азиатских областей, Привисленского края и Финляндии. Председателем Всероссийского Земского совета по предложению Государя был избран князь Вяземский. Дмитрий Николаевич Шипов стал Секретарем исполкома ВЗС, а его товарищем — граф Петр Александрович Гейден.

* * *

Сказать, что столичное, да и не только, общество было изрядно возбуждено итогами Земского съезда, значит — ничего не сказать. При этом главными критиками его решений были в первую очередь крайне правые и крайне левые. Но поделать с тем, что маховик реформы российского села был уже запущен — ничего не смогли. Первые лишь дали Плеве возможность пополнить свою коллекцию «жемчужин перлюстрации», а вторые — повод к закрытию нескольких, особо критиканствующих газет. Типа «Вестника знания» Битнера, «Руси» с ее «Сельскохозяйственным листком», «Нашей жизни» и «Сына отечества». Едва избежали этого и «Биржевые ведомости» Проппера, вынужденного сменить главреда.

Склока же в самом благородном семействе России была страшная. Матушка и дядья сперва вызвали Николая «на ковер» в Аничков. Однако он, сославшись на нездоровье, туда не поехал. Отправляться же всем вместе к нему без приглашения, было не положено. Да и не комильфо. Поэтому Мария Федоровна первым послала для выяснения отношений с венценосным «блудным сыном» наиболее близкого к нему из дядюшек — Великого князя Сергея Александровича, примчавшегося по такому случаю из Первопрестольной.

Наговорившись вдрызг, дядя Сергей покинул кабинет племянника строевым шагом, громыхнул дверью, и даже не появившись в Аничковом, отбыл в Москву. После чего с Николаем не общался три месяца. Следующими получили окорот Сандро и Николаша. Первый — вежливо и корректно, без шума, крика и прочего гама. А второй — громко, суетно, с тремя уходами и приходами, с угрозой немедленно застрелиться и тому подобной визгливой ерундой. На следующее утро, страшно не выспавшийся и оттого злой, Николай прибыл на званый завтрак, или, правильнее сказать «на стрелку», во дворец Владимира Александровича, где, кроме хозяина с супругой, его ждала и засада в лице вдовствующей Императрицы и Великого князя Михаила Николаевича.

Подробностей этой «августейшей корриды» Вадик так и не узнал. Николаю говорить об этом было неприятно, а самого его царь предусмотрительно попросил несколько дней не высовываться из химлаборатории. И лишь Ольга Александровна потом обмолвилась, что брат как-то сказал ей о том разговоре: «Многое висело на волоске, и если бы не неожиданные слова Михаила Николаевича про то, что «мир меняется, и, возможно, не все новое есть дурное, только не всем сие видимо», я бы тогда мог дать слабину». Мать и Владимир Александрович с тетушкой Михень едва не уломали его на «задний ход».

Почему патриарх семьи Романовых внезапно поддержал «реформаторский зуд» Николая, никто так и не узнал. Эту тайну он через четыре года унес с собой в склеп. Возможно, дело было в том, что он с уважением относился ко многому, что в свое время делал, но так и не успел довести до ума, Александр II? Кто знает…

* * *

Первым к микрофонам, установленным на перилах трибуны у Адмиральской пристани Владивостокского порта, подошел командующий Маньчжурской армией генерал-адъютант Оскар Казимирович Гриппенберг.

Несколько секунд бравый фельдмаршал, нахмурив густые брови и всем своим видом давая собравшимся прочувствовать вкус момента, пристально всматривался в лица офицеров стоящих перед ним. И вдруг, слегка искаженный несовершенством усилителя, громовыми раскатами загудел на всю набережную через четыре громкоговорителя его зычный голос: «С Победой Вас, Русские Воины! Войне — конец! Ура!»

Ответное «Урра-а-а!!!», исторгнутое снизу тысячами глоток, мгновенно подавило мощь всей лейковской электроники, которая, кстати говоря, до этого путешествовала к Токио и обратно на борту рудневского флагмана, на случай если бы пришлось заниматься массовой информацией и пропагандой при вступлении в японскую столицу. Но там, слава Богу, обошлось. Не пригодилась…

Не любитель цветистых фраз, Оскар Казимирович, говорил четко и размеренно. Как команды рубя короткие фразы. Вначале он поблагодарил моряков за всю ту боевую работу, без которой успехи армии, как под Артуром, так и под Токио, просто были немыслимы. Затем особую хвалу воздал офицерам и солдатам Щербачева. И это понятно: сам гвардейский офицер и генерал «со стажем», он особо внимательно следил за боевыми успехами гвардейцев. После чего, упомянув о решении Государя из особо отличившихся во время боев на Квантуне, в Маньчжурии и в Японии воинов сформировать несколько новых гвардейских частей, отметил, что списки кандидатов в гвардию он с дозволения Императора будет рассматривать лично.

Коснувшись проблем с предстоящей демобилизацией, Гриппенберг подробно остановился на предполагаемых сроках отдачи приказов по этому вопросу и общем порядке отправки демобилизуемых в Россию. При этом он сделал особый акцент на запущенной в западных и центральных губерниях переселенческой программе. А также на разнообразных льготах, которые по решению Государя должны будут получить демобилизованные из армии и с флота военнослужащие, изъявившие свое желание остаться жить на Дальнем Востоке и в Маньчжурии.

Ведь по любому лучше, если на новых землях Империи, а в том, что Китаю они уже принадлежать не будут, никто не сомневался, право первенства и выбора мест для проживания и земледелия получат те, кто за них сражался. Те, кто уже знает этот край «в лицо», а не по лубочным картинкам и рекламным листкам.

Особенно важно это для крепких, молодых крестьянских мужиков, уже увидевших плодородную силу этих земель и знающих, что дома, за Уралом, их и их семьи ждут чересполосица, диктат общинных стариков, перспектива голода в случае недорода или неурожая, да кулак-ростовщик. Да и когда еще в центральной России или Малороссии реформа будет доведена до конца? А здесь, с опорой на обновленное уложение законов о крестьянстве, жить по ним можно начинать уже завтра.

Обещанный поселенцам перечень льгот действительно впечатлял. В Высочайшем Манифесте Николая II «К доблестным Героям нашим, воинам русской армии и флота», опубликованном 26-го февраля, говорилось о первоочередном наделении бесплатной хуторской землей демобилизуемых военнослужащих Маньчжурской армии, ТОФа и казаков — участников боевых действий, решивших остаться жить здесь и вести личное крестьянское хозяйство. Лица крестьянского сословия из их числа и члены их семей получали госгарантию беспрепятственного выхода из своей «домашней» крестьянской общины и право на немедленную денежную компенсацию за оставляемую общине надельную землю и недвижимое имущество.

Раздача и разверстка земель для ветеранов войны будет начата не позже трех месяцев после выхода приказов о демобилизации. Размер бесплатного надела определен в 20 хуторских десятин как самому демобилизуемому, так и прочим членам его семьи мужеского пола, при условии их переезда на Дальний Восток для постоянного проживания. Сам переезд семьи поездом или пароходом — за царев кошт.

К каждой такой 20-десятинной доле полагается бесплатно лошадь, винтовка-драгунка, 100 патронов к ней, тесак и новый комплект обмундирования. В него входят: шапка-ушанка, ватник, стеганые брюки, рукавицы, валенки с калошами, сапоги, отрезы сукна, ситца и фланели, летние брюки, по три гимнастерки и комплекта исподнего, ремень, фляга и лопатка. Кроме того государство брало на себя половину расходов по перевозу с семьей демобилизанта — будущего хуторянина, ее скарба, одной-двух голов крупного рогатого скота и до шести голов мелкой живности и птицы, не считая кошек и собак, с дорожным кормовым фуражом.

Правительство выступало гарантом выдаваемой демобилизуемому долгосрочной низкопроцентной ссуды в Крестьянском банке для строительства дома, надворных построек, приобретения сельхозинвентаря и семенного материала на первый посевной год. А также беспроцентных «подъемных» в Русско-Китайском банке на семь лет в сумме 150 рублей для поселенца-единоличника и 350 для ветерана, перевезшего в Маньчжурию свою семью. Особое внимание проявил Государь о тех, кто сражался храбро и доблестно: Георгиевским кавалерам подъемные увеличиваются на 25 %, а заслужившим за эту кампанию два ЗОВО и более — на 50 %. Ничего подобного история России еще не знала…

В частях и подразделениях вовсю шло брожение — многие мужики-сослуживцы, решившие для себя немедля воспользоваться невиданной царевой милостью, сбивались в ватаги, вернее «переселенческие артели». Ведь миром, оно, и дома сподручнее ставить, и стражу вести, а если еще и почитать присланные специально из столицы умные книжки, то получается, что и поля обрабатывать. Да и жить рядом с соседом-товарищем, с которым ты делил и армейскую кашу, и японскую пулю или осколок, которого ты знаешь и в которого веришь, — «этот не выдаст», разве не правильно? Так что налицо было зарождение новой формы сельской общины, связанной не общей собственностью, а общим интересом. Житейским и экономическим.

Весь этот процесс поручалось организовать и координировать генерал-лейтенанту Флугу и его оперативному штабу. И дабы обеспечить выполнение монаршей воли по заселению дальневосточных рубежей России достойным и надежным русским людом, Гриппенберг призвал всех армейских и флотских офицеров активно включиться в работу по разъяснению рядовому и унтер-офицерскому составу положений царского Указа, выпущенного по данному поводу.

После чего, еще раз поздравив всех с победой, командующий армией уступил место у микрофонов командующему флотом.

* * *

Степан Осипович еще выглядел неважно после ранения. И, похоже, что и чувствовал себя не ахти, поэтому на всякий случай его слегка страховали штабные флаг-офицеры Дукельский и Щеглов, вставшие рядом и чуть позади него. Отдышавшись после подъема на трибуну, Макаров окинул взглядом притихшее людское море внизу и негромко, но вполне отчетливо, произнес:

— Спасибо… Спасибо, мои дорогие… Дело сделанное — славно! Царствие Небесное и память вечная всем братьям нашим — русским воинам во брани почившим. Слава и почет живым! А деяния ваши ратные и доблесть — потомкам в пример!

Может, скажет кто, что, мол, не велика честь и слава для нас, азиатов побить? Пусть он этими словами и подавится! Или уже не помнит матушка-Россия иго монгольское да крымчаков набеги? Азиат в бою стоек и неистов. В достижении цели своей упорен, находчив и хитер. Так что противостоял нам противник вполне достойный. Нам ли теперь об этом не знать, и этого не помнить?

А то, что за спиной у японцев стояли и всячески помогали им англичане и американцы — про то особый сказ. С холодной головой и без лишнего азарта на то смотрите. Но сам факт этого бесспорен, и победу вашу только лишь возвеличивает…

Много добрых слов хочу сказать всем вам. Морякам, гвардейцам, армейским героям нашим и славным казакам. Но, простите, дорогие мои, не сегодня, — эскулапы столичные пять минут только дали. Вон, уже ручками машут, боятся, что простужусь. Я пока их пленник, — рассмеялся Макаров, — И их иго медицинское стоически терпеть обязан.

Но, дайте только срок, мои дорогие: вот силенок поднаберусь, и мы с вами флот наш российский поставим так, что англичане и американцы все от досады усохнут! Прочие же — завидовать будут. Да и про армию не забудем, не сомневайтесь. И впредь, учтите — мы, моряки и армейцы, одному царю и одному народу служим. И Бог над нами один. Так что и в мирное время гоните прочь все ведомственные усобицы, в единстве — сила наша!

А сейчас вам самое важное, то, что на сегодня осталось, Всеволод Федорович и Михаил Александрович скажут. Спасибо! С Победой, чудо-богатыри! Ура!

Пока Степан Осипович при помощи своих флаг-офицеров спускался с трибуны и не спеша шел к карете, раскатистое «Ура!» подобно волнам бурного прибоя катилось над набережной и рейдом. Флот боготворил своего командующего.

* * *

И все-таки, первым, кого собравшиеся не только провожали громовым «Ура», но им и встречали, был Руднев. Выйдя к микрофонам, он, казалось, поначалу никак не мог собраться с мыслями, или просто сознательно наслаждался мгновениями своего триумфа. Молча, с достоинством, пережидая устроенную ему овацию.

Но на самом деле в душе у Петровича в этот момент бушевала настоящая буря: сколько всего нужно было пройти, испытать, претерпеть ради вот этого одного момента! Ради заслуженного им вполне права обращаться к элите наших флота и армии, причем обращаться, зная, что каждое твое слово будут буквально ловить. Что все, что ты скажешь сейчас, — поймут. И поймут правильно…

Он пристально всматривался в лица людей внизу перед собой. В знакомые и в неизвестные, а в голове билась сумасшедшая мысль: «Господи! А ведь если бы не мы… Если бы не Вадим с его папашей и их олигархом с погонялом Анатом, благодаря чьей фантастической жадности весь этот не менее фантастический пападос и произошел, то каждый третий из стоящих перед ним офицеров был бы обречен не пережить этой войны!

Кто-то из них должен был погибнуть вместе с Макаровым на взорвавшемся «Петропавловске». Кого-то нашли бы осколок, пуля или штык во время четырех штурмов Порт-Артура. Кому-то предстояло взойти на страшную Цусимскую Голгофу эскадры Рожественского. Кто-то лег бы в безвестные могилы на склонах маньчжурских сопок. Чьи-то кости грызли бы одичалые псы в гаоляне вдоль мандаринской дороги…

Но здесь и сейчас этого уже не будет! Здесь и сейчас, карты судьбы легли совсем по-другому. И история России уже идет по новому, неизведанному пути. А каким он будет для нее — во многом теперь зависит и от них. От них от всех. Ныне — живущих…

Петрович говорил долго. Первые фразы он выдавливал из себя с трудом. После Гриппенберга и Макарова, сумевших завести аудиторию почти до точки кипения, спускать людей на грешную землю для работы над ошибками и уяснения будущих трудовых планов было тяжко. Тяжко, но надо…

Однако, вскоре он с облегчением понял, что общество внемлет ему с вниманием ничуть не меньшим, чем до этого обоим командующим, а, возможно, и с большим: слишком животрепещущих он тем касался.

Почувствовав общий настрой, и случайно поймав на себе восторженный взгляд каперанга Рейна, Петрович продолжил свою речь, хоть и обращаясь ко всем собравшимся, но конкретно — как будто только к нему. Напряжение куда-то ушло, и мысль полилась свободно и широко:

— Я понимаю, что в такой день хочется говорить только о содеянном. О тех славных делах, в которых мы участвовали. Поминать добрым словом и полным бокалом наших дорогих товарищей, не доживших до победы. Все так… Но именно память о тех, чьи жизни были положены на алтарь победы, заставляет меня думать сегодня об упущениях, о допущенных нами ошибках, которые могли или стоить нам ее, или отдалить, увеличив многократно число погибших русских воинов — друзей и соратников наших.

К сожалению, мирным этот век вряд ли будет. Эту горькую истину мы с вами усвоили на собственном опыте. И, значит, не должно впредь допустить такого, чтобы Россия встречала войну, не будучи к ней готовой. Многие говорят сейчас, пишут в газетах, что, мол, Япония просто не выдержала долгой войны. По-видимому, так это и есть. Ну, а мы? Мы выдержали бы ее еще хоть полгода?

Может быть, не все из вас знают, но четверть выпущенных нами при Токио снарядов были снарядами черноморских кораблей. И на сегодняшний день наш флот имеет менее трети от довоенных запасов двенадцатидюймовых снарядов. Четверть, если не треть, прошедших войну корабельных артиллерийских стволов нуждается в ремонте, ещё четверть подлежит списанию из-за негодности к дальнейшей службе. Почти все истребители, миноносцы и половина остальных судов сегодня нуждаются в крупном заводском ремонте, все прочие в течение двух-трех лет.

Положение в армии даже более опасное, чем на флоте: еще только одно сражение вроде Ляоянского, и чтобы было чем стрелять, придется полностью очистить склады западных округов. Наши заводы сумели за год сделать меньше половины от заказанного количества трехлинейных патронов, и только треть заказанных боеприпасов для полевой артиллерии. Если бы не германские поставки осенью-зимой, смогла бы Маньчжурская армия одержать столь убедительную победу под Ляояном? Подумайте об этом…

Сегодня мы не можем себе позволить роскошь ещё одной войны. Поэтому, прошу вас, молодежь, уймите ваш излишний алармизм. Не нужно высказываться столь вызывающе по отношению к британцам или янки. Да, мы знаем, кто маячил за японскими спинами. Но разве нам сейчас нужны новые военные потрясения? Вести себя сегодня вызывающе и дерзко не стоит. Тем более, что сами они, я не сомневаюсь в этом, скоро начнут искать сближения с Россией. Наша победа серьезно изменила мировые расклады.

Но очевидная разрядка международной напряженности, которая неизбежна, сама одержанная нами победа, не значат вовсе, что службе — конец. Для нас наступает время собирать камни. Мир ждёт от нас послевоенной слабости, мы же должны усилить подготовку новобранцев, увеличить число сверхсрочников, ибо на хорошем унтере держится и армия, и флот. На любом рейде демонстрировать флаг и силу России.

Мы, люди военные, на своей шкуре познавшие, что такое нехватка снарядов или угля, должны не убеждать, а требовать от правительства всемерного наращивания нашей промышленной мощи, без нее война долгая, война «на прочность», России категорически противопоказана. Сегодня ее главный фронт — экономический.

Что толку в наших кораблях, если для них не будет хватать угля или негде будет чинить их пробоины? Что толку в пушках без снарядов или в пулеметах без патронов для них? Что толку в сотнях тысяч призванных запасных, если их негде и некому обучать, если нет в достатке оружия и экипировки? Если перебои со снабжением хронические и упираются в пропускную способность единственной железной дороги?

Ведь еще Суворовские аксиомы «тяжело в учении — легко в бою», «солдат должен быть ВСЕГДА сыт, обут и одет». Нет смысла их доказывать спустя сто с лишним лет. А что было у нас в начале минувшей кампании? Помните?

Война кончена для обывателей. Но не для дипломатов, и не для нас, людей военных. Нам нужно поминутно восстановить всю историю ее, собрать и обработать предложения по улучшению службы. Нужно отремонтировать флот до уровня, позволяющего встретить любой новый вызов, и при этом без сожаления расстаться со всеми кораблями, к следующей войне не пригодными, сколь бы геройские имена они при этом не носили.

Прогресс в военном деле не остановить. Разве вы сами на себе не прочувствовали, что значат лишних два-три узла скорости в сравнении с неприятелем? Поэтому переход на нефтяные котлы и турбинные механизмы вместо паровых машин неизбежен. Как и появление новых, более мощных и дальнобойных орудий, рациональных схем их размещения. Нужно противопоставить подобным орудиям противника новые типы и системы бронирования, а минам и торпедам — подводную защиту. Только приспособить к этому всему броненосцы и крейсера ушедшего века физически невозможно. Так не лучше ли передать славные имена новым кораблям, способным приумножить их ратную славу, чем поддерживать искру жизни в небоеспособных блокшивах и брандвахтах?

В заключении, я хочу сказать еще и о том, что при всей бесспорности наших побед, каждый из нас должен не кривя душой сказать себе: на нашей стороне была и удача.

Скажут — удача всегда на стороне храбрых…

А разве японцы показали себя трусами? Нет. И еще раз нет! Вспомните историю трех атак их брандеров на проход в Порт-Артур или последний бой «Фудзи». Я сам видел многочисленные примеры их стойкости и самоотверженного героизма в боях. Но главное — ни один их корабль не спустил флаг, в какой бы безвыходной ситуации не находился.

Вспомните, как в последний час боя у Шантунга до последнего снаряда дрался против пяти наших крейсеров «Якумо». Как сражался против шести броненосцев обреченный «Адзума». Как кинулись в самоубийственную атаку на мои крейсера их малые миноносцы… Днем! При видимости миллион на миллион. И все погибли, но и «Корейца» нашего с собой унесли. И как мы уже знаем сегодня, тот роковой разворот Камимуры был вызван вовсе не попыткой бегства покойного японского адмирала, а двенадцатидюймовым снарядом с «Ретвизана», разбившим управление на «Конго».

И поэтому, я должен это ответственно заявить, японцы заслуживают нашего с вами уважения. И как противник, побежденный в честной, тяжелой и кровопролитной борьбе. И как народ, который достоин серьезного и равного к себе отношения. Лично мне не хотелось бы вновь встретиться с ними на поле брани… Что греха таить, японцы имели основания считать свою честь попранной: не желали мы относиться к ним, как к ровне, воспринимать их интересы всерьез. Даст Бог впредь, если будет на то воля Государя, наша дипломатия на Дальнем Востоке станет теперь более гибкой и не допустит до подобного несчастного развития событий. Только на Певческий мост надейся, да сам не плошай. Посему: флот наш и армия — господам дипломатам в помощь!

* * *

Великий князь Михаил пережидал овацию в свой адрес минут пять. И было видно, что при этом изрядно стушевался. Огонь, вода — это уже стало привычным и обыденным. Но с медными трубами, причем не в театрально-партикулярном варианте официальных церемоний, заседаний или парадов, а вот так вот, — во всю ширь, от сердца, от души… с этим он столкнулся впервые. Да сразу так, что до самых потаенных глубин сознания дошло: они тебя любят не за то, что ты чей-то сын, брат или наследник какой-то там короны. А любят за то, что ты — воин, как и они. И победитель, как и они. Что ты видел костлявую в лицо не раз, как и они. И заставил ее уйти восвояси ни с чем не только с твоей дороги. И ты — по праву вожак их стаи, их клана. И по одному твоему слову они…

— ТОВАРИЩИ!

Вокруг стихло. И только отдаленные визгливые голоса чаек с залива, да какой-то железный стук и шипение стравливаемого пара за спиной в порту…

Вот ведь, странная штука! Многие у нас любят порассуждать о культе личности. О ее роли в истории. Но ведь самое главное, фундаментальное в нем, в культе этом самом, — зарождение этой массовой энергетики любви и обожествления своего вождя, — рождается отнюдь не сразу. Не единичным щелчком какого-то таинственного тумблера.

Забавно: есть так много хороших биографий Наполеона, Сталина, Гитлера, Цезаря, Токугавы… Но почему там так мало правды о том, когда же именно у них это ВСЕ начиналось? И как? Не по хронологии, а по сердцу. Что творилось в ИХ душах? Как же легко и гладенько все списать на непомерную гордыню или жажду власти. Но ведь это — бесстыдная подмена высшей математики арифметикой. Чересчур просто, слишком пошло и примитивно. Тем более в отношении фигур, личностей, такого калибра и масштаба.

Возможно, все дело во вспыхивающем в ответ чувстве ВЕЛИКОЙ любви к твоим соратникам, отождествляемым трепетной душой с понятием Родина? Кто знает… Никто воистину великих об этом не расспросил. Ясно одно — самим себе такие люди уже не принадлежат…

— Товарищи!

Высокий, но уже не долговязый, как это было с год назад — тренировки по методике Балка это вам не конкур да фехтование, и в плечах он заметно раздался, — Михаил нервно пытался пристроить у микрофонов темно-бордовую коленкоровую папку так, чтобы было и читать удобно, и при этом не пришлось слишком нагибаться. О регулировке установки микрофонов по высоте никто до этого момента не подумал.

— Товарищи генералы, адмиралы, офицеры и все, кто еще сейчас меня слушает… Прошу простить, господа, но говорить с трибун я вовсе не мастер. Так что, не шумите так, будьте добры. Мне нужно сообщить вам одно очень важное… Вот так… — он наконец оставил тщетные попытки справиться с папкой и, вытащив из нее несколько листков приблизился к микрофонам, но порывистый ветерок упрямо загибал бумагу, не давая Михаилу начать чтение. Со стороны это выглядело несколько комично.

Общество снизу слегка заурчало, как довольный кот. Слышались реплики вроде: «Михал Александрыч, не томи!» «Да зачем нам по бумажке! Давай от себя, товарищ Великий!» «Ну, ее, речь эту, тут у нас не Госсовет! От себя говорите! Просим!»

— От себя было бы проще. Однако, я обязан выполнить высочайшую волю Государя и зачитать Вам Императорский Манифест от сегодняшнего числа. И мы здесь первые во всей России, кто его прослушает.

Голоса внизу разом смолкли.

— Этот документ совершенно особенного государственного значения, господа. И я прочту его полностью. Позже вы получите текст на бумаге из газет. Но…

Все-таки, сначала, раз настаиваете, несколько слов скажу и от себя.

Конечно, хвала Заступнице Небесной и Николаю Угоднику — победа наша. Не в чем упрекать себя и всем нам, тем, кто честно свой долг перед Государем и Отечеством исполнил. Кто пролил здесь кровь свою и товарищей боевых схоронил… Только я вот, что-то сильно бурно не радуюсь. И со всем согласен, что только что Всеволод Федорович нам изложил. Но сказал он, пожалуй, даже слишком мягко.

Где это видано, что флот наш вступает в войну с невзрывающимися снарядами, а у армейской артиллерии в ящиках — одна только шрапнель? Почему наша пехота в первых боях шла в атаку колоннами, да в белых гимнастерках, тогда как англичане уже в бурскую войну ходили в хаки и рассыпным строем? Если бы не германские гаубицы да Максим-Виккерсы, выиграли бы мы Ляоянский бой? Если бы не германский тротил в снарядах да Телефункены, победил бы наш флот у Шантунга? Если бы не германские угольщики да острова, удивили бы всех под Осакой адмирал Беклемишев да бесстрашный Коломейцов? Если бы не американские моторы, сотворили бы чудо в Сасебо наши герои-катерники?

Да что я все про железо, да про железо? Вам и так вполне ясно, что отставали мы от японцев в начале войны почти по всем статьям. Кроме храбрости и веры, конечно. Вы о другом лучше подумайте. Почему наши молодые крестьянские парни признаются, что первый раз в жизни мяса досыта поели только от армейского или флотского котла?

Вот и получается, товарищи, что одолели мы японцев в первую очередь благодаря заступничеству Небесному. Прямо скажу — чудом одолели. И, поверьте мне, имею право именно так думать и говорить. Представьте сейчас, что не японцы бы на нас напали, а стравили бы нас англичане да французы с немцами?.. Вот и я тоже помолчу, чтоб беды не накликать, прости Господи, — Михаил сплюнул через левое плечо, — Вывод из всего этого у меня один. В корне всей косности нашей замшелой, всего этого явного отставания от передовых стран, лежат наши внутренние порядки. Так дальше жить нам нельзя!

Но я, слава Богу, не один это увидел и понял. И мои слова уже часов десять как не крамола и вольтерьянство. Вы все сейчас в этом убедитесь. Приходит пора для серьезных перемен в России. Государь наш и мой дорогой брат, хоть и не был лично здесь, на театре войны, но все проблемы ею вскрытые, усмотрел прекрасно.

Итак, попрошу вашего внимания, господа:

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ от 3-го марта 1905-го года.

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ

и прочая, и прочая, и прочая…

Объявляем всем нашим верноподданным:

Держава Российская созидалась и крепла неразрывным единением царя с народом и народа с царем. Согласие и единение царя и народа — великая нравственная сила, строившая Россию в течение веков, отстоявшая ее от всяких бед и напастей, является и доныне залогом ее единства, независимости и целости материального благосостояния и развития духовного в настоящем и будущем.

В Манифесте нашем, данном 26-го февраля 1903-го года, призывали мы к тесному единению всех верных сынов Отечества для усовершенствования государственного порядка установлением прочного строя в местной жизни. И тогда озабочивала нас мысль о согласовании выборных общественных учреждений с правительственными властями и об искоренении разлада между ними, пагубно отражающегося на государственной жизни. О сем не переставали мыслить все самодержавные цари, наши предшественники.

Сегодня, в час торжества российского оружия и народной гордости, настало время, следуя благим начинаниям предшественников наших, призвать выборных людей от всей земли Русской к постоянному и деятельному участию в составлении законов, включив в состав высших государственных учреждений особое законосовещательное установление, коему предоставляется предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение росписи государственных доходов и расходов.

В сих видах, сохраняя основной закон Империи о существе самодержавной власти, признали мы за благо учредить Государственную Думу. Перед созывом которой, должно разработать положение о выборах в оную Думу и положение о политических партиях, распространив силу сих законов на все пространство Империи, с теми лишь изменениями, кои будут признаны нужными для некоторых, находящихся в особых условиях, ее окраин.

Посему, повелели мы министру внутренних дел выработать и представить нам к утверждению положение об избирательном цензе и правила о приведении в действие положения о выборах в Государственную Думу. С таким расчетом, чтобы члены от дозволенных отныне политических партий и от всех сословий 50-и губерний и области Войска Донского, могли явиться в Думу не позднее апреля 1906-го года.

Собранной в данный срок Думе надлежит обсудить законодательные предложения в течение полугода, после чего мы намерены даровать народу Империи Конституцию и равенство его перед Законом, провозгласив сие не позднее осени 1907-го года.

Мы сохраняем всецело за собой заботу о дальнейшем усовершенствовании Учреждения Государственной думы, и когда жизнь укажет необходимость тех изменений в ее учреждении, кои удовлетворяли бы потребностям времени и благу государственному, не преминем дать по сему предмету соответственные в свое время указания.

Питаем уверенность, что избранные доверием всего населения люди, призываемые ныне к совместной законодательной работе с правительством, покажут себя перед всей Россией достойными того царского доверия, коим они призваны к сему великому делу. И в полном согласии с прочими государственными установлениями и с властями, от нас поставленными, окажут нам полезное и ревностное содействие в трудах наших на благо общей нашей матери России, к утверждению единства, безопасности и величия государства и народного порядка и благоденствия.

На обязанность Правительства возлагаем мы также выполнение непреклонной нашей воли: даровать народу Империи нашей незыблемые основы гражданской свободы на началах неприкосновенности личности, равно как свободы совести, слова, собраний и союзов. Правительству должно решительно способствовать созданию профессиональных союзов в деятельности промышленной и сельскохозяйственной…

По мере того, как Михаил читал, на лицах собравшихся можно было увидеть всплески самых разных эмоций. От безмерного удивления и немого потрясения до сумасшедшего восторга. Кто-то, сорвав с головы папаху или фуражку, истово крестился, кто-то, ошалело пихая в бок остолбеневшего соседа, переспрашивал: «Нет, что это он говорит? Конституция? Это как все понимать? Или революция там у них, в Питере, а нам не говорили?» Кто-то, потупив взгляд, бурчал под нос: «Ох, не было печали. Сейчас в деревне черт-те что начнется. Опять палить бы не начали…» А кто-то просто обнажив голову, как это сделал каперанг Юнг, шептал одними губами как молитву: «Господи, милостливый, свершилось! Дождались… Слава Тебе…»

В Императорском Манифесте было также декларировано в скором времени, как только правительством будет отработан должный порядок, списание выкупных платежей крестьянам, и передача общинам части министерских и удельных (по 25 %), а также части помещичьих земель. Последние изымаются за непогашенные срочные ссуды и кредиты в размере половины заложенных площадей. С 1-го марта на прием земель в залог вводится пятилетний мораторий с недопустимостью перезаклада. Остальная часть просроченных помещичьих долгов казначейству подлежит списанию по убыткам, у коммерческих банков она выкупается государством за четверть стоимости с рассрочкой в пять лет.

Списание выкупных платежей станет возможным благодаря контрибуции с Японии. Будут списаны с крестьян и податные недоимки, имеющиеся на январь сего года, а их долги помещикам перейдут на казну, она будет погашать их в течение пяти лет в равных долях. Передача и разверстка общинам дополнительной земли будет организована губернскими властями при участии Минисельхоза, МВД, Госконтроля и земств.

В целях успешной реализации переселенческой программы, а также программ развития сельского хозяйства и промышленности, будет изменен закон 1887-го года о паспортизации, которая становится всеобщей и обязательной для всего взрослого населения Империи. При этом для выдачи паспортов дееспособным членам крестьянских семей ни согласия хозяина двора, ни мужа (для замужних женщин) не требуется. Всеобщая паспортизация должна быть проведена к весенней посевной 1907-го года, совместно с переписью населения и Последним переделом — переразверсткой при участии земств семейных наделов в крестьянских общинах с целью ликвидации чересполосицы…

* * *

Итак, то, что еще вчера многим казалось сказочной фантастикой, некоторым — единственно достижением возможной грядущей революции, а кому-то и страшным сном, свершилось. Россия окончательно порывала со средневековьем. И устами Императора признавала самого темного, самого забитого, самого бессловесного, самого последнего своего человека ЛИЧНОСТЬЮ и ГРАЖДАНИНОМ. Была ли страна к этому готова? Несомненно. Три революции в нашем мире — тому непререкаемые свидетельства. Была ли к этому готова в тот момент государственная элита? Безусловно, нет.

И Николай прекрасно понимал как степень личного риска, так и огромность того воза проблем, который придется разгребать после дачи такого манифеста. Но здраво рассудив, он признался самому себе в главном: три революции и подвал в Екатеринбурге в финале — это все-таки гораздо страшнее.

Из субъективных моментов, поспособствовавших его твердости на выбранном пути, кроме «Вадик-фактора», нужно отметить неожиданную поддержку царя со стороны Великого князя Сергея Александровича. Узнав о мятеже, замышлявшемся Владимиром Александровичем и Николашей, он пребывал в Москве в расстроенных чувствах, а после конституционного Манифеста и очередной ссоры с Ники, закончившейся прошением об отставке, и вовсе уехал в Дармштадт с супругой. К его удивлению, вскоре туда приехал лично германский кайзер, с которым он и пробеседовал о судьбах России, Германии и Европы почти до утра. Через три дня в Петербурге произошло окончательное примирение Сергея с Николаем, после чего он принял шефство над гвардией. О чем именно говорил Великий князь с Вильгельмом в ту ночь, и какие тот нашел слова, осталось между ними.

Глава 3

Встречи под Тверью

15.03.1905, Станция Редкино

— Нет-нет, господа, вам не стоит беспокоиться об охране. Я приглашаю Василия Александровича прогуляться со мной вдвоем. Далеко мы от вас все равно не скроемся, — Николай задумчиво усмехнулся, — вокруг, как видите, только ели да сосны. Тем более, судя по его славным боевым делам, вам за безопасность моей персоны волноваться не стоит. В обществе капитана Балка я под надежной защитой.

Царь, повернувшись к адъютантам, Фредериксу и Спиридовичу спиной, коротко глянул в глаза, поманил кивком…

— Пойдемте, любезный Василий Александрович, подышим. Подальше от всех этих паровозов, а то уж все дымом пропахли…

Снег резко похрустывал под сапогами, бросая в глаза искорки солнечных зайчиков. На память невольно приходило бессмертное пушкинское: «Мороз и солнце, день чудесный». Пока, кстати, день, и впрямь, был замечательный и запоминающийся во всех отношениях. Но, судя по всему, для двух мужчин, неторопливо идущих по плохо утоптанной тропинке, уводящей их от главного хода Транссиба, его главные минуты наступали только сейчас…

Длиннополые шинели, фуражки, погоны на плечах. Русские офицеры, не торопясь прогуливаются, обсуждая свои военные или домашние дела…

Но никогда не было еще на Земле пары людей, одновременно столь похожих, и столь же бесконечно удаленных друг от друга. Ибо один из них был вполне реальным и осязаемым Императором и самодержцем необъятной, раскинувшейся от Варшавы до Владивостока Российской империи. А другой — бывшим майором спецназа ГРУ Генштаба Российской Федерации, «по пачпорту» суверенного, но трагически зависимого от Запада по факту, и им же изрядно обгрызенного как в Европе, так и в Азии, останка некогда могучего и грозного СССР.

Причем этот второй в душе так и остался бывшим полевым групером, по жизни ностальгирующим по временам величия упомянутого Советского Союза. И вышвырнутым в отставку в начале 21-го столетия за рецидив непонятного, с точки зрения многих из тамошнего начальства, патриотизма. И хотя «бывших» в Системе не бывает, но…

* * *

Часа два назад бронепоезд «Святогор», слегка увеличенная копия маньчжурского «Муромца», извергая клубы дыма из топочных труб двух своих тяжелых германских паровозов, величественно замедляя бег, прогромыхал по входным стрелкам. С протяжным шипеньем стравливаемого пара, скрипнул тормозными колодками, лязгнул буферами и разгорячено отфыркиваясь, встал на запасной нитке разъезда. Как, собственно, это и полагалось «нашему бронепоезду» из ненаписанной в этом мире песни.

В предложенной Василием зимней «камуфляжке» из двух светло-серых оттенков, с двуглавым орлом на борту штабного радийного броневагона и Андреевскими флагами, изображенными на рубках локомотивов, смотрелся он для 1905-го года грозно и весьма внушительно.

«Ну, ребята, коль не успели на войну, что поделать? Теперь эскортом царевым поработайте. Куда деваться? А путиловцы, конечно, сработали лучше, чем наша шарашка во Владике. Броня явно надежная, подогнана как по лекалам. Да еще и гаубицы-стодвадцатимиллиметровки во вращающихся полубашнях… Машина!»

Следом за «Святогором» подошел темно-голубой царский поезд. Но, не встав у платформы, отстучал по стыкам дальше, почти до самого выходного семафора. Из его вагонов как горох посыпались стрелки и казаки караула, подгоняемые зычными окриками офицеров. Привычно и быстро заняли предписанные места, замерли на расчищенных дорожках у низенького дебаркадера, у дверей и даже у окон нескольких маленьких строений станции, у водокачки и складского пакгауза, а также возле площадок вагонов и паровоза их литерного «владивостокца».

«Ясно, первый поезд-дублер. Это ребята Спиридовича. Работают быстро и четко, любо дорого посмотреть. А где же САМ»?

Медленно тянутся минуты, но вот, наконец, по главному ходу Великого Сибирского пути, обдав снежным вихрем замерших «на караул» гвардейцев, на пристанционный путь втянулся второй состав — близнец первого, плавно замедлился и встал, чуть протянув вперед, напротив владивостокского курьерского. А следом за ним, почти без интервала, подходит и «Пройсен» — знаменитый семивагонный «Бело-синий экспресс» Вильгельма. Вернее, его «восточный» вариант, сделанный всего пару месяцев назад специально, с возможностью перевода на российскую, более широкую колею. Его блестящий хромом и белой медью шварцкопфовский паровоз едва не тыкается в буфера последнего вагона царского поезда и со скрипом замирает, протяжно дыхнув тучей перегретого пара…

И начинается сумасшедший дом. Погоны, аксельбанты, шнуры, папахи, германские шишаки-пикельхельмы, треуголки, плюмажи, кавалергардские орлы, фуражки, ордена… Звон шпор, суета, команды на русском и немецком… Выход императоров. Высочайшее посещение наших раненых адмиралов — Небогатов и Трусов пока лежачие…

— Вах! Михал Лаврентич, дорогой! Своих не узнаешь? Зазнался, да?

— Ой! Василий Александрович! Так Вас и ищу… Придушите же!

На ухо:

— Здорово, Вадик. Пять баллов. Умница, не облажался. А то бы точно — придушил.

— Добрый! Спасибо на теплом слове. Мы тут старались. Но и вы там дали дрозда…

— Работа такая. Ладно, рассказывай по-быстрому: кто тут есть кто?

В свите царя куча непонятного народа, спасибо Вадиму, по ходу подсказывает, шепотом нюансы. Немцы: ну, кузена Вилли не узнать невозможно. Тирпитц, Шлиффен, Бюлов, Маккензен, Шён. Серьезные ребята. Из наших Сахаров, Дубасов, Великие князья Сергей Михайлович и Петр Николаевич. Фредерикс, Нилов. А вот и сам — Николай…

Невысокий. Ладный. Крепкое, сухое рукопожатие. Вдумчивый, изучающий взгляд огромных серо-голубых глаз…

— Василий Александрович, я попрошу Вас — через двадцать минут постройте Ваших людей у «Святогора». А Вы сами будьте без сабли, пожалуйста.

* * *

Да, такого в истории еще не было… Короткая шеренга русских воинов. Два императора. От нашего — каждому Георгий. Кроме…

— Капитан Балк. За взятие форта, обеспечившее общий выдающийся успех операции Тихоокеанского флота и Гвардейского корпуса в Токийском заливе, примите…

«Так вот ЧТО у нас тут называется Золотым Георгиевским оружием?! Мать честна! Прелесть какая!»

От Вильгельма — кому что, но, в основном, Красные Орлы. Всем, кроме…

Адъютант аккуратно, хоть и с небольшим акцентом, переводит:

— Капитан Василий фон Балк! За невиданный героизм и отвагу в бою, проявленные Вами перед лицом неприятеля, при спасении жизни майора генерального штаба германской армии фон Зекта, от имени восхищенных этим и другими вашими ратными делами немцев, вручаю Вам высшую воинскую награду германского Рейха. И, видит наш всемогущий Господь, Вы ее более чем достойны, тем более, что Ваши подвиги лишь подтверждают воинскую доблесть древнего и славного рыцарского рода фон Балков! Отныне Вы, капитан, — всегда желанный гость при Дворе Гогенцоллернов!

«Не, так я сегодня точно возгоржусь. «Голубой Макс»! И ведь каких-то еще он мне родственничков приплел. У кого же спросить-то? Блин, а Вильгельм вблизи, пожалуй, даже более карикатурен, чем его обычно изображали газетчики! Светлые глазки-буравчики чуть на выкате, подстриженные безупречным торчком усы, зычный, грубый голос, резкие движения. Левая ущербная рука, словно атрофированная передняя лапка ящера-тираннозавра, пристроенная на эфесе палаша, рефлекторно мелко подрагивает…

А перегарчиком-то прет слегонца. Вчерашний вечер удался явно. Но, все равно — хорош! Энергетика какая! Это — Император! Ничего не попишешь. Тестюшка у Мишани будет тот еще, мама не горюй. Тока употреблять его желательно в гомеопатических дозах, иначе вынос мозга обеспечен.

Упс… Не иначе что-то приватное решил мне сказать сам. И прямо при всех. Слава те Господи, что у нас тут не 37-й год…»

— Спасибо, капитан. Армия Рейха у Вас в долгу. А значит — я тоже Ваш должник. Жду Вас в Германии. Когда соберетесь — дайте знать.

— Рад стараться, Ваше Величество! Почту за честь! И как только Его Величеству Государю Императору будет угодно мне это дозволить — немедля доложу!

— Договорились, Василий Александрович…

«Щелчок каблуками, руку к козырьку. Ха! Или я начинаю входить во вкус, или в этом времени действительно есть нечто такое, что мы там напрасно потеряли? И немцы и русские. Но французский то у тебя не ахти.

А Вильгельм все мешкает, что-то никак. Ясно, зацепился рукавом. Щас точно «Георгия» мне оторвет. Наверно, у него без перчатки рука замерзла. Я же в самом конце шеренги. Ну вот, кажется готово, наконец. Сам соизволил воротник поправить. Усы торчком, фейса довольная… Слава тебе Господи!

Притянул к себе, и на ухо. Уже по-немецки: «Мой дорогой! Ты — молодчина. Ты воистину достоин крови великого магистра ордена Меченосцев, бьющейся в твоих жилах. Майоров генерального штаба у меня много. Да и князей. А вот брат у моего дорогого кузена один. И мне он не менее дорог, чем ему. Охранив Михаила, ты сделал громадную услугу и России, и Германии. И Родина этого не забудет!»

Ишь, ты! Мишкин ему дорог. Еще бы! И не одному тебе, похоже, Ваше германское Величество. И о какой именно Родине речь?

Ага, а вон и ОНА. От вагона не отходит. Шубка, высокая шляпка. Носик — в папу. Но не портит, совсем не портит. Любопытина. Ан, нет, вовсе и не мы ей интересны. Абыдна. Мужики-то стоят как на подбор.

Мишкин, вот только не делай умное лицо, все равно ничего не получится. Пить боржом тебе уже поздно.

Но Вильгельм Фридрихыч дает! Типа, он меня всерьез, что ли немцем считает? Хотя, будь иначе, вот это вот — точно бы сейчас у меня на груди не висело. Маленький голубой крестик на черно-серебристой ленточке, по форме напоминающий мальтийский. «Пур ле Мерит»…

* * *

Василий, быстро нагнав самодержца, пошел рядом, на полшага сзади, почти по-уставному.

«Странно, но сердечко то, мать твою, колотится. Вот оно. Момент истины. Он и я. Только двое нас. Я и Царь. «Николашка-кровавый».

Ситуевина, аднака. Предполагал, думал. Ну, а почему сейчас башка такая пустая? Нежто это «золотокрестовый» дождик так тебя из колеи выбивает, Вася? Хотя, честно говоря, чертовски приятно. У НАС так не было…

Идет себе, снежком похрустывает. Или уже нет, не «кровавый»? В конце декабря, а не 9-го января, как у нас, обошлось тихо, слава Богу. Этот «верноподданнический адрес» не «выстрелил» как ультиматум Гапона из нашей истории. Да еще Шантунг — так вовремя, так в жилу! Так что «столыпинскими галстуками» пока даже не пахнет…»

— Василий Александрович, я для начала хотел у Вас спросить кое о чем. Еще когда мы с Императором германским Вам и вашим людям награды жаловали. Но потом мне подумалось, что тет-а-тет будет, наверно, правильнее…

Царь взял короткую паузу, задумчиво, вскользь посматривая не в лицо, а куда-то ниже, на украшенную ярко блестевшими на солнце орденами грудь Василия. Наконец, коротко, но уверенно глянул прямо в глаза:

— Скажите, капитан, сколько времени Вам потребуется, чтобы умертвить идущего рядом с Вами человека? Если он не ожидает?

«Так. Ну вот! Началось…»

— Секунда. Может быть две или три, если он готов к атаке или вооружен, Ваше величество.

— Угу. Ну, да… Я со слов Михаила примерно так и предполагал.

Василий Александрович, а Вы понимаете, хорошо ли осознаете, что вот сейчас я, главный виновник многих бед российских, возможно, даже гибели в будущем миллионов наших соплеменников и среди них кого-то из Ваших родственников, от Вас всего лишь на расстоянии вытянутой руки?

— Ник… Государь, я надеюсь… Я очень надеюсь, что это уже не так.

— Предположим. Поскольку, как я понимаю, многое уже действительно поменялось. И, даст Бог, в лучшую для России сторону. Особенно если учесть такую «мелочь», как победа в этой войне. Повода нашим внутренним врагам для начала вооруженной смуты мы также сумели не дать. Об этом Вы знаете, конечно. А кое-кого и нейтрализовали уже. Так ведь у Вас там ЭТО называют?

— Да, Ваше величество.

— Холодное слово. Неприятное. Лишенное всяких эмоций. Профессиональное, как… как стук гильотины, ей Богу, — Николай тяжко вздохнул, — Рубикон этот нам перейти было очень трудно, Василий Александрович. По-христиански, тяжело. Это, как правильно подметил Михаил, сродни трагедии врача-терапевта, осознавшего вдруг, что его пилюли и микстуры уже бессильны, и последняя надежда пациента — скальпель хирурга.

Но в том, что удалось удержать страну от братоубийства — огромная ваша заслуга. За что лично Вас с Всеволодом Федоровичем и Михаилом Лаврентьевичем, как и господина Лейкова, я искренне благодарю. То, что вы сделали для России, да и для меня, для моих детей, вряд ли можно оценить простыми наградами. Так что все мы — ваши должники теперь, — Николай улыбнулся, — Откровенно говоря, до сих пор поражаюсь, как это вам удалось разворошить наше сонное царство. Ведь еще год назад я совершенно искренне считал, что все в России налажено, все идет правильно, а если и есть отдельные досадные моменты, то они не портят общей картины.

Но, слава Богу, это уже дела прошлые. Страна уже катится по другим рельсам, хоть кто-то этого и не понимает пока.

Теперь о заботах насущных. Они не успокоились, наши недруги, знаете ли. Как доморощенные, так и особенно, заграничные. И шарады нам новые подбрасывают. Вот сейчас, похоже, попытаются, как в 78-ом, вытащить наш победный мирный договор на европейский Конгресс. Так что испытания нам впереди предстоят не легче военных.

А вдруг я, таки, да и не справлюсь? И как там, У ВАС, так и здесь, возьму, да и опять «наворочаю дел», как Михаил Лаврентьевич как то высказался. Не боитесь? Что тогда со мной будете делать? — на губах Николая играла легкая усмешка, но глаза оставались серьезными, изучающими. Казалось, что он старается проникнуть не только в мысли собеседника, а в самую его душу…

Такого взгляда от царя, чей интеллект Василий изначально склонен был считать не шибко великим, он не ожидал. Как и ТАКОГО первого вопроса «в лоб». И, черт возьми, такого бесстрашия! Или же безрассудства? Нет, тут, похоже, что-то совсем другое. То ли фатализм, то ли жертвенность, то ли?.. А может быть это и есть то самое, осязаемое «Величество»? Порода? Кто ж его знает…

Но отвечать нужно. А раз нужно отвечать ЦАРЮ, то отвечать правду. Как на духу.

— Тогда, Николай Александрович, Вас придется судить.

— Угу. Вот так вот. Судить Императора. Замечательно. И кто же этим займется, позвольте полюбопытствовать?

— Народ русский.

— Народ? Русский? Занятно. А в ВАШЕЙ истории получилось что? Если мне Михаил Лаврентьевич все изложил верно, то ни суда не было, ни следствия. И только сговор кучки иудеев, поляков, латышей, австрияков и разных прочих инородцев, которых наш русский народ с рабской смиренностью слушал, и которым безропотно подчинился…

— Далеко не безропотно, Ваше Величество…

— Да, конечно, гражданская война… Но что в итоге?

Хотя, собственно говоря, может, Вы и правы. Особенно рассуждая с высот лежащего между нами столетия и вашего образования. Ведь Вас ТАМ учили, что революция это хорошо и правильно, что отжившее должно освобождать дорогу новому. А если не уходит само, то сметать, выжигать как скверну, каленым железом.

Я это все понимаю, конечно. Как понимаю и то, что со стороны государственной власти и дворянства было наделано много ужасных ошибок, приведших народ наш к озлоблению. Но скажите, вот когда возводят на эшафот человека действительно виновного, осужденного судьей, это — правильно? Вы же сами сказали — «судить»?

— Да, Ваше Величество. Так я и считаю. Так — правильно.

— Наверное. Но за что умерщвлять его детей, жену, друзей? Конечно, на все есть воля Всевышнего, — Николай коротко перекрестился, — Но у меня такое зверство просто не укладывается в голове! И кинуть невинноубиенных в яму в тайге. Как такое возможно, Василий Александрович?

— Это мерзость, конечно. Но ведь и гражданская война после революции, Николай Александрович, это явление само по себе страшное, вынуждающее творить жуткие вещи.

В такое время в смертельной схватке за власть побеждают не мораль и честь, а беспощадность и решительность. Если уничтожить бывшего властителя и его близких, то пресекается вероятность реставрации династии. Вы же помните пример французов. А, кроме того, после их гибели некому будет потребовать деньги правившей семьи, вложенные в иностранные банки.

— Именно, что мерзость. А выходит, что наш народ русский и на такое способен. Хотя, наверное, версию о деньгах, мы тоже не можем отметать. Мне Михаил говорил об этом. Значит, так и не были найдены документы, впрямую изобличающие господина Ульянова в этом деле?

— Нет, Ваше Величество.

— Странно. По логике вещей их могли хотя бы сфабриковать.

— В период существования Советского Союза это было очень рискованно. А после — какой смысл? Посчитали напрасным трудом. Да, и кто же предположить мог, что ВЫ ОБ ЭТОМ УЗНАЕТЕ?

— Ну, да. Все логично, Василий Александрович. Уже не стоило свеч, — Николай невесело усмехнулся, явно не оценив шутку Балка, — Но понимаете, меня гнетет даже не сам факт цареубийства. Все мы ходим под Богом. Я видел, как умирал мой дед. Теперь, поговорив о многом с Мишей, уверен, что и моему отцу могли «помочь»…

Но безвинные души-то за что, Господи!? Я понимаю, что Михаил Лаврентьевич искренне рассказал мне все, что знал. Но надежда, что все-таки это не так, теплилась. Значит, так все и было. Боже мой, как я хотел обмануться…

— Николай Александрович, увы, так и было. Но ведь сейчас ключевые точки мы проскочили почти без потерь. Самое главное на данный момент сделано, — восточная политика России сохранена. Конфронтации с немцами Вы уже не допустите. И, в общем, сделан мощный задел на будущее. В народ стрелять Вашей гвардии не пришлось, а отщепенцев и провокаторов люди теперь сами загоняют по подворотням.

— Да, «Кровавое воскресенье». Страшно даже предположить, что такое должно было случиться. Грех… Смертный грех… Неудивительно, что ОН так покарал.

— Ну, если мое мнение хотите знать, Ваше Величество, коль я бы был судьей над Вами там, в моем мире, то судил бы Вас не за это. С мятежом правитель бороться, как ни крути, а обязан. Ведь среди толпы были и вооруженные люди. И цели у них были…

— Вот как? Очень нтересно… — Николай вновь коротко взглянул Балку прямо в глаза, — А в чем же тогда, любезный Василий Александрович, Вы бы меня обвиняли? И за что судили?

— Да за отречение Ваше в первую очередь! За то, что фронт, армию бросили. Такое не прощается, Ваше Величество. Никому! А еще за вступление в войну с неподготовленной армией и флотом. Ни Сербия, ни все Балканы целиком, ни проливы эти несчастные, ТАКИХ жертв не стоили. Да еще против германцев. ЧТО НАМ С НИМИ ДЕЛИТЬ!?

Николай остановился. Резко повернулся к замершему Балку. Лицо царя было спокойно. Но глаза!

— Спасибо Вам, Василий Александрович. За правду от сердца. Я Вам — верю. За честную и храбрую службу, спасибо. И… за справедливость. Поверьте и Вы: для меня рассказ Михаила Лаврентьевича тоже был страшным шоком. Отречение на пороге победы! Что же они со мной такое смогли сделать? Я, кстати, не исключаю, что был какой-то грязный шантаж…

— Семья Ваша была в заложниках. Не доглядели Вы. Да и что бы это была за победа, когда Россия должна была своим союзникам больше десятка годовых бюджетов? Сие и близко не победа, а, простите, форменное рабство.

Николай нетерпеливо стянул перчатку, сдернул с усов намерзшие льдинки, досадливо поморщился. Было понятно, что затронутый момент ему не просто неприятен. Он его гнетет… Но через пару секунд царь уже взял себя в руки.

— Все. Давайте пока не будем больше о грустном, Василий Александрович, если не возражаете…

Капитан Балк. Станьте смирно! Клянетесь ли Вы верно, не лицемерно и бескорыстно служить Империи Российской, Престолу, Нам, так же честно и самоотверженно исполняя торжественную клятву присяги, что дали Вы нашей Родине там, в Вашем времени?

— Клянусь, мой Государь!

— Вольно, капитан. Отныне Вы — офицер Российской Императорской армии. Нашей Гвардии. И мой флигель-адъютант. И, кроме того, имеете право персонального доклада своему Государю в случае возникновения любых особых ситуаций. В любое время. Но об этом — никому. Будут знать только министр Двора, Мосолов, Спиридович и я.

— Каких «особых», Ваше величество?

— А вот с этим Вы теперь сами разбирайтесь, Василий Александрович. Сами, мой дорогой. Вы нынче же отправляетесь в столицу, в распоряжение Сергея Васильевича Зубатова. Того самого, за которого Вы меня особо просили. С зачислением к нему в штат ИССП. Если война для кого-то и закончилась в Токио, то только не для нас с Вами.

И хоть погоны у Вас пока останутся капитанские, должность Вам предстоит принять полковничью. А по ответственности, правам и содержанию — генеральскую. Этот момент мы с братом оговорили. С учетом Вашего мнения, естественно. Наверное, это правильно. Не стоит Вам пока блистать. Пусть лучше о капитане Балке судачат, как о любимчике и протеже Михаила Александровича, чем понимают Ваш истинный уровень. Я надеюсь, что Ваша будущая супруга не обидится за то, что генеральшей станет еще не скоро.

И спасибо Вам огромное за нашего Мишкина. Я сегодня с первого взгляда на него понял, что он вернулся оттуда совсем другим человеком. Хотя и по корреспонденции от него это было понятно, но лучше один раз увидеть, как говорится. Он чем-то даже напомнил мне нашего отца. Слава Богу, что так все обернулось…

Кстати, Михаил Лаврентьевич уже рассказал Вам о том, чем будете заниматься?

— В самых общих чертах. Но, по большому счету, там есть ряд задач, которые мне именно, что «по профилю».

— Конечно. Я в этом не сомневаюсь.

— Государь, а наша докладная, что мы с Михаилом Александровичем…

— Все, что Вы предлагаете по реформированию нашей армии, мной принято. Военное министерство верстает план мероприятий и роспись расходов. Документы готовит полковник Генерального штаба Петр Константинович Кондзеровский. Он Вас ожидает, и о полномочиях Ваших проинформирован. Над изменениями в Уставы работа тоже уже завершается. Примерно через месяц мы все это рассмотрим.

Но у меня к Вам будет еще много вопросов, Василий Александрович. Очень много вопросов. Как, не сомневаюсь, и у Вас ко мне. А сейчас давайте возвращаться, а то что-то в сапогах ноги начали мерзнуть, не простыть бы. В Петербурге у нас с Вами будет время о многом перетолковать, когда обустроитесь и войдете в курс дел. По проживанию все вопросы уже решены, Сергей Васильевич Вам расскажет…

Да! Знаете, есть еще любопытство некоторое. Ведь хотя Михаил Лаврентьевич и с Вами прибыл… оттуда, но он много Вас моложе. Ту страну, ваш великий Союз Республик, он «вживую» не помнит, практически. Так почему, скажите, почему же все у вас вдруг рухнуло? Только ли из-за того, что как Миша говорит, у руководства пошел «бардак в головах»? Что система «стала проигрывать в конкуренции»? Что же самое главное вы просмотрели?.. Как и я. Ведь только он раскрыл мне глаза на роль и место пролетариата…

— И это было, конечно. Но не только, Ваше величество. Вернее не столько. Плановое хозяйство — это, по моему мнению, колоссальный плюс для экономического развития. Но у нас был очень умный, дальновидный и могучий враг — американцы.

— И неужели мы… Вы… не смогли разобраться с этими янки и с их жидовскими заправилами — банкирами?

— Николай Александрович, увы. Не смогли. Кишка тонка оказалась. Хотя были и глупость, и элемент предательства, но… Во всем этом виноваты опять-таки лично Вы! — Василий не удержался, чтоб не рассмеяться.

— Я?!

— Конечно. Кто же еще? Довели страну до двух революций, проиграли две войны, итогом второй стала гражданская. Да еще немцы остались во врагах с воспоследовавшим вторым раундом. Самым разрушительным и кровавым. А тем временем янки развивались за океаном, уходили вперед, получая с наших войн дикие барыши. В итоге фора стала слишком велика, и в лоб эта задача решалась лишь на уровне взаимного уничтожения.

— Понятно. И в том, что Вы на войну с ними не решились, тоже я виноват?

— Но…

— Что но? Видеть, что явно проигрываете, и не пойти ва-банк? Не стукнуть по столу кулаком?

— Стучали. Даже туфлей…

— Это как!? Что за?.. А, ладно, пришли уже. Потом Вы обязательно расскажете про туфлю, — царь улыбнулся, — Ступайте, Василий Александрович. Своих поздравляйте, вижу же, стоят, мерзнут — Вас ждут.

— Есть! Но… простите, еще один небольшой момент, Ваше величество…

— Да, конечно, конечно…

— Вот тут три списка, — Василий достал из кармана запечатанный конверт, — в первом из них перечислены фамилии и род занятий людей, которые, как показала наша история, были если не гениями, то великими талантами в своих областях. Но по тем или иным причинам эти люди не смогли полностью реализовать своих дарований. Некоторых просто нужно спасать прямо сейчас. Все они — это золотой интеллектуальный фонд России, люди, которые окажут колоссальное влияние на успех задуманной Вами модернизации страны.

Вторая часть списка, та, что синим карандашом отчеркнута, — это светлые головы за рубежом. Те, кого нужно или постараться любой ценой сманить к нам, в Россию, или всячески осложнить их деятельность там. Тут уж либо-либо.

Следующий список — это наши очевидные противники. Как доморощенные, так и зарубежные. Враги России, проще говоря. Причем враги — весьма успешные. По этим персоналиям, как я понимаю, нам предстоит весьма кропотливая, системная работа. Кого-то нужно будет скомпрометировать, кого-то «пасти» до времени. А кого-то, простите, лучше убрать сразу. Поймите, это люди о себе все уже доказавшие, и…

— Я понимаю.

— И там еще третий список. Это важнейшие месторождения полезных ископаемых, частью с координатами приблизительными, частью с общим указанием мест их залегания. Те, что на данный момент в России еще не открыты. Здесь золото, алмазы, руды черных и цветных металлов, нефть и природный газ. Этого нам хватит больше, чем на сотню лет усиленного экономического развития. И еще больше на продажу останется.

— Но так же не честно, Василий Александрович! — Николай всплеснул руками, — «Небольшой момент»! За ТАКОЕ, чем я смогу Вам отплатить? Это же…

— Это ГЛАВНЫЙ секрет Империи, Ваше Величество. То главное, что я реально смог сделать для нашего народа, когда понял, где и КОГДА мне предстоит оказаться. И с кем есть шанс встретиться. Но об этих списках должны знать только Вы и я. А отплатить… так Вы уже отплатили. Тем, что нам поверили.

— А Ваши друзья? Им об этом тоже не нужно знать?

— Только каждому в его сфере. И не потому вовсе, что я не доверяю Рудневу или Банщикову. Просто против нас будут играть очень серьезные силы. Мало ли что? Да ведь Вы и сами все прекрасно понимаете.

— Да, это логично. Согласен. Но как же Вы сумели все запомнить?

— Хоть и многое, но не все, к сожалению. Может, вследствие процесса переноса, или годы сказались. Там-то я был уже не молод. Меня весьма расстроило, что все списки восстановить не смог. Поскольку нас, офицеров главного разведывательного управления Генерального штаба, этому специально учили. Запоминать информацию. Кроме того о ком-то и о чем-то знал и так, из книг, учебных программ. Да, и время было на подготовку, и структурно подобранная, систематизированная информация, что упрощало задачу.

— Спасибо! Но все-таки, знаете, Василий Александрович, ГЛАВНЫЙ секрет нашей Империи, это Вы, — Николай улыбнулся в усы, — С ума сойти можно! Вот так вот: взять и походя подарить царю пол царства, коли не больше.

Только вот что-то мне подсказывает, что с Вашими талантами, Вы и сами сможете сделать для России много такого, без чего эти списки нам не очень-то помогут. Особенно в свете того противостояния, которое скорее всего нам предстоит в ближайшие годы…

Ну, вот мы и вернулись, господа.

Через час будьте добры, явитесь ко мне в вагон, Василий Александрович, Вас встретят. Только не один приходите, а с Вашей невестой. У Нас для вас двоих подарок имеется, — Николай расхохотался, глядя на обалдевшую физиономию Балка, — кстати, можете ей сообщить: по поводу ее брата все подтвердилось. Он жив. Находится в японском госпитале. Поправляется после ранений. Не слишком тяжелых, к счастью. А чтобы у самураев не возникло желания задержать молодцов-катерников подольше, Мы отправили нашему брату, Божественному Тенно, соответствующее послание.

Пока не задерживаю Вас долее, капитан Балк.

«Сдал меня Мишаня. С потрохами сдал… Ну, погоди, ужо товарищ Великий…»

— Честь имею, Ваше Величество!

* * *

— Вадик! Ну, здравствуй, дорогуша. Заходи! Спасибо Фредериксу, свои апартаменты уступил, пока императоры с ранеными общаться направились. Минут сорок на интим у нас есть. Дверь только прикрой поплотнее, — Руднев плотоядно ухмыльнулся, — Видишь, незадачка: хотел пристебаться к чему-нибудь, да для порядка в торец тебе двинуть, а не выходит, блин. «Сделано хорошо», пришлось на фалах вывесить.

И Петрович заключил улыбающегося Банщикова в объятия.

— МолодцА, однако. Четверка. Твердая. И по всем твоим питерским житиям главный вопрос у нас к тебе будет: Как ты, в принципе, умудрился Николая охмурить? Я, честно говоря, на ваш с ним консенсус особенно не надеялся. Тем более, на столь скорый.

— Петрович, здорово! Я тоже соскучился по вам с Василием Александровичем, ей Богу! Жуть как надоел этот роман в шифротелеграммах и секретных письмах. А четверка-то почему, Василий Александрович? Может хоть с плюсом?

— С тротилом к Кадзиме вы не успели? А у меня из-за этого «Якумо» с «Токивой» живыми отползли. Срок ухода Беклемишева с Балтики сорвали? Вот тебе и «минус балл». С минометами затянули? Ага? Что, трояк корячится? Но я сегодня добрый, студент. Плюс еще — за КЛки. Так что, таки-да, четверочка Вам, любезный, — за Балка ответил Петрович.

— Фу, какой педантичный стал! Вот уж от кого занудного скрипа не ожидал…

— Ты Всеволодовича моего не обижай, смотри. Мне от него, слава Богу, не только лысина и отягчение в виде «минус двадцать годков» перепали…

— Ха! Роман ему с нами надоел! Слыхал, Всеволодыч? — подмигнул Рудневу Балк, — Ладно врать-то, господин военно-морской секретарь. Соскучился он…

До нас ли ему тут, шаркуну паркетному, было!? Уж о твоем-то романе вся Расея наслышана. Это только до нас, до последних, все всегда доходило: на мостиках да в окопах не до столичных салонных новостей. Вокруг, по большей части, или пошлые анекдоты, или кровь, дерьмо и гайки в равномерном шимозном замесе. А ты у нас, оказывается, не только фаворит царя-батюшки, но и без пяти минут зятек, панимаишь — коверкая и растягивая произношение последнего слова «под Ельцина» рассмеялся Балк.

— Василий, ну хватит уж под…вать! Я тут из кожи вон лез, чтобы все ваши задумки получились. Да и от себя кое-что добавил, кстати.

А про Ольгу, я тебя очень прошу, — не надо так. Да и сам я не знаю, как оно дальше будет. На брак Николай разрешения не дает. Так, мол, живите, — ваше дело. Пока сквозь пальцы смотрю, будьте довольны. А с бредовыми морганатическими идеями — лучше и не подкатывайтесь. Оленька уже извелась вся, а я… что я могу сделать? Для нее ведь без венчания — грех это все…

— Тю… Василий! Дывись: богатые тоже плачут! ПОЧЕМУ не докладывал?

— О чем, Петрович?

— Об «особых отношениях» с особой царствующего дома, мать твою, а не каламбур!

— Петрович! Ну, хватит. И ты туда же… это же личное…

— Личное? Какое, нафиг, личное, когда за подобные штучки у менее демократичного государя знаешь, что случается? Любофф у него, прости господи…

— Василий Александрович, Вы, извините, конечно, но, во-первых, делу общему от этого только польза. А во-вторых, повторяю: это мое личное дело. И я, то есть мы…

— Хм… Всеволодыч. Как считаешь, может пора вздуть его? Разок. ПРАВИЛЬНО. Чтоб понял, перед кем хвост поднимает.

— Василий. Перестань, пожалуйста. Не задирай. Сам хорош: видишь же наша «особа приближенная» в растрепанных чувствах…

А ты, Вадим, не ной. Что за пацанство? Любите друг друга? И — слава Богу. Этим и дорожите. А что там и как дальше вывернет, сейчас не узнаешь. Я так понимаю, что вертят тобой, дорогуша. Причем не хитрости или капризов ради, а просто потому, что у твоей принцессы хреново все это с жизненными установками в православном ключе укладывается. Можно понять. И посочувствовать. Но изменить что-то быстро — нельзя. Ты сам-то понимаешь, что этим взвалил на нас еще одну проблему? Не токмо на себя, любимого. А на нас на всех. Ибо Николай нас на индивидов не разделяет. Понимаешь?

— Типа того…

— Типа? Чучело ты, а не кандидат на Нобелевку, — Петрович заржал, — Ладно. Слушай инструктаж, герой-любовник. Краткий.

Первое. Нытьем, уговорами и т. п. вы нифига не добьетесь. Ситуация сама должна созреть. Но не по типу сбежать и где-нить обвенчаться, или деток нарожать, чтоб потом этим шантажировать. Это — фигня полная. Только отягчающие обстоятельства и не более.

Далее — второе. С Ольгой веди себя уважительно, но твердо. Нежно, любя. Но до истерик не допускай. Готовь к длительной компании. То, что ты знаешь, как Николай не сумел противостоять бракам Михаила и Кирилла, не означает, что он не смог их примерно и жестко наказать. Не забывай об этом, и не вздумай Ольге рассказать про их амурные дела. Нам подобное нужно, когда мировая драчка в перспективе? Не трепанул еще?

— Нет, конечно.

— И это — правильный ответ, — улыбнулся одними губами Балк, при этом взгляд его оставался спокойным и холодным, — Но, до кучи, на десерт — третье тебе, Вадим. Если ты плохо понимаешь ситуацию, я тебе ее проясню. Ты — не в том положении, когда, ежели что, можно хлопнуть дверью и выйти с гордым видом. Опалы ни для тебя, ни для нас, не будет. Мы здесь — не герои-спасители отечества. Таковой здесь имеется в единственном числе. Звать его — Николай Александрович Романов.

Если мы станем ему неудобными, будут четыре одиночки в Петропавловке, долгое и педантичное «потрошение», на завершающем этапе очень и очень болезненное. Которое, полюбас, закончится 9-ю граммами свинца. Либо уже для сумасшедших — тех, кто до конца не выдержал, и это их счастье. Либо для еще вменяемых. И им же хуже…

— Это все, логично, конечно. Но, Василий Александрович, поверьте, я с ним общаюсь уже год. Николай не такой, как вы привыкли его воспринимать. Вернее… не совсем такой.

— Вадим. Человек в разных обстоятельствах способен на различные поступки. Тем более, человек внушаемый и болезненно самолюбивый одновременно. И даже просто способный испугаться. За свою семью, например. Понимаешь о чем я? Уверен ты на 101 %, что нет такой ситуации — оговора, провокации, доноса — при которой он не решит отделаться от нас, как от лишнего фактора риска?

— На 101 %?.. Нет. Не уверен…

— Вот, о том и речь, мой дорогой. Так что: обиду проглотить. Принять предложенные Николаем правила игры и терпеть. Оставаться для него верным товарищем, лекарем сына, а теперь, как я понимаю, и жены, да и, вообще, незаменимым помощником. И при этом помнить, что тебя терпеть не может его дядюшка Алексей Александрович. Да вдобавок еще, бешено ревнует к Николаю Александр Михайлович. Его «милый Сандро».

Про господина Витте я вообще молчу, сам понимаешь откуда ветер, если парни Азефа тебя грохнуть попытались. Но если ты вдруг не разобрался до конца в том, что у тебя под носом творится, знай: за Юличем стоят не только евреи-банкиры доморощенные, но и парижский Ротшильд. И не сам по себе Витте с ними закорешился, а благодаря своим покровителям из Священной дружины — обожателям французской кухни, красот Ниццы и франков в ассигнациях — генерал-адмиралу, полусумасшедшему Николаше и Великому князю Владимиру. По калибру ты себе врагов нашел, короче. Расклад понятен?

— Понятен…

— Информация про Александра Михайловича тебя не удивляет, как я погляжу?

— Нет.

— Откуда знаешь? — прищурился Василий.

— Алексеев предупредил через Буша. А Вы откуда узнали?

— Ну, дорогой, мы-то на флоте. Там такое не утаишь. Да и брата Николая в друзьях не мешает иметь. Мишкин сам в интриганстве не силен, но память у него фотографическая, в папашу. Я же пока кой-какие пазлы складывать не разучился. Согласен, Петрович?

— Да уж. Приятного только в этом всем мало. Но, что выросло, то выросло. Ты же, Вадик, ему кучу бабосов с откатов за заказы на постройку кораблей-«добровольцев» порушил! Да еще и в поход с ГЭКом его Николай от сексуальной женушки, детушек и кормушки имени «Торгового мореплавства» сплавил. А лепших корешей — Безобразова с Абазой — аж в Иркутск упек. ВК АМ считает, что это все — с вашей с Дубасовым подачи.

После того, как тебя несколько раз видели в обществе Гинце, некоторым горячим головам не нужно было много времени для того, чтобы решить, что ты, мелкий прыщ, пытаешься сесть на «интерес» от заказов германцам. Да еще и Ольга в доле, само собой.

— Ясно. Только это все цветочки, мужики. На днях вскрылись факты его секретной переписки с Абазой. Дурново кое-что очень занятное там нашел, с аглицким душком.

— Еще один подследственный из тени выполз? Не сиделось ему с Безобразовым у Байкала. А ты, Петрович, еще говорил, что у него высокое чувство самосохранения…

— Василий, а чему удивляться-то? Сейчас «безобразовцы» постараются нашу победу «отжать» по-полной. Тем более, что «Семь пудов» снова при делах. И он свято, искренне уверен, что победы русского флота — его неоспоримая заслуга. Макарову и мне он точно кровушки попьет. Короче, жить становится интересней, жить становится веселей.

— Типа того… Прав был товарищ Сталин. Почивать на лаврах нам точно не придется, хоть «крыши» у нас и не самые худые: у тебя Алексеев, у меня Мишкин, ну, а у Вадика — сам самодержец. Но. Если шибко захотят убить, — вальнут. Так что, господа-товарищи, мы теперь, как саперы перед минным полем. Значит, самое время нам «сверить часы» на ближайшее время. И первым для отчета слово получит наш главный царедворец.

Да, Петрович, по ходу к тебе просьба: больше так генерал-адмирала не величай. «Семь пудов», «семь пудов»… Боже упаси, ляпнешь где-нить прилюдно. Да и негоже грешить против истины. Он за время своей крайней парижской «командировки», чисто на глаз, если по последней фотографии в «Ниве» судить, не меньше чем полпуда еще нажрал, и теперь, как пить дать, на достигнутом не успокоится: как же — «герой-победитель»! Не главный архитектор Цусимы, как в нашем мирке было…

Кстати, по ходу своего спича, Вадим, постарайся максимально подробно доложить про последнюю «изюминку на торте»: как и почему твоя благоверная умудрилась публично закатить скандал дяде Алеше из-за твоей скромной персоны. И еще — как нам понимать его отсутствие сегодня в свите? Мы-то, грешные, посчитали, что он опять в фавор к Николаю входит. Подробненько расскажи, ибо чуйка мне подсказывает, что сейчас эта склока для нас — самый скользкий оселочек и есть…

Но для затравки изобрази нам в лицах, как и почему твой дорогой Ники слил инфу о нашем «пришествии» Императрице. И как эта помешанная на мистике неврастеничка такую новость вообще переварила? Хочу знать твое мнение и как свидетеля, и как медика. Откровенно говоря, хоть я и ждал от царя-батюшки чего-то подобного рано или поздно, но попозже — было бы лучше. С какой точки зрения на это дело не посмотреть.

— Не вопрос, Василий. Будет вам в лицах. Тем более, что главной «изюминки» вы все равно пока не знаете, хотя про «дядю Влада» и Николашу — «бешеного кобеля» вы уже сами упомянули. А что смешного, Петрович? Так теперь Николая Николаевича горячие финские парни величают. Кстати, отдать ему должное надо. После убийства генерала Бобрикова, с чухонцами он разобрался решительно, и не церемонясь. С ходу ввел военное положение, и — понеслось по кочкам. Одних висельников под восемь десятков по приговорам полевых судов. Лепшая подруга финской аристократии Мария Федоровна до сих пор с ним почти не разговаривает. Однако генерал-губернаторство замирено, причем конкретно. Они там…

— Стоп! И чего там такого главного мы не знаем? — прервал Василий вадиков экскурс в новейшую историю Финляндии. По тому, как он заметно напрягся, было понятно, что любые новые вводные относительно активности родни Императора воспринимаются им весьма серьезно. Тем более, если речь идет о фигурах такого калибра.

— Если коротко. Сладкая парочка собралась произвести маленький, аккуратненький дворцовый переворотик. С участием гвардии, естественно. А перед этим разобрать меня на запчасти до самой говорящей головы. Дурново и Зубатов, не без помощи кой-каких ноу-хау от дяди Фрида, этот гнойник обнаружили. А Николай лично вскрыл и выдавил. Оба деятеля каялись, целовали туфлю и поклялись в вечной верности. Письменно…

— Что?! Прелестно. Твою ж ма-а-ать… Почему не доложил?

— Приказ, Василий Александрович. ОН приказал. Причем сказал, что, в принципе, не возражает, когда я докладываю Вам обо всех наших делах, но это — особый случай, дело семейное. И он ОЧЕНЬ ПРОСИТ меня на эту тему письменно не распространяться…

— Та-ак… как чувствовал, что мы под колпаком. Порадовал. Хотя не удивляюсь, Дурново и Плеве — не дураки. И душка Ники, что, дядюшкам на самом деле поверил?

— Вряд ли. Но, во-первых, он категорически не желает выносить сор из избы. А во-вторых, как я понимаю, он очень хочет познакомиться с тобой и обсудить все это тонкое дело. Владимира Александровича и его супругу Марию Павловну, а она-то как раз и есть «главное мутило» в этой семейке, он из Питера уже справадил. Тот долго выбирал — Варшавский или Киевский округ принять, но остановился на Варшаве.

— А Николашу «чухонского», Или «черногорского»? Как его теперь правильно?

— Николаша, Петрович, в отличие от Владимира Александровича, включил дурака. Приехал к Николаю со Станой, пали на колени. Икону с собой привез, на которой клялся, что ни сном, ни духом! Это при том, что подробные стенограммы его изречений Ники читал. Ну, и что ты думаешь?

— Простил!?

— Не забыл, конечно. И, что простил — это тоже вряд ли. Но, скажем так, — извинил. Во всяком случае, пока высылка в Тьмутаракань ни Николаше, ни его черногорской пассии не грозит. Думаю, из-за большой политики он его не унасекомил. Никола Негош лично к нам в гости собирается, а у него еще одна из дочек — итальянская королева.

— Дела веселые в вашем гадючнике. Ладно, давай рассказывай про Императрицу…

* * *

В тот памятный день произошли два события, вызвавшие нешуточный переполох в царском семействе. Все началось утром, когда во время умывания внезапно упала в обморок, до крови разбив при этом затылок об ручку шкафа, камер-фрейлина царицы княжна Софико Орбелиани, — Сонечка, как звали ее в окружении Государыни.

Откровенно говоря, совсем уж неожиданным приключившееся несчастье назвать было нельзя, молодая женщина тяжко болела. По мнению врачей, в том числе и лейб-медика Гирша, — неизлечимо. Об этом при Дворе знали, и при переезде царской семьи в Александровский дворец Царского Села, даже предлагали царице оставить ее в Зимнем. Так, например, порекомендовала поступить обер-гофмейстерина Нарышкина, считавшая, что дочерям Императора не следует расти в присутствии умирающей.

Однако, Александра была непреклонна, и для Сони была выделена «квартирка» из трех комнат на втором этаже свитской половины дворца. Царица ежедневно заходила к ней поболтать, обсудить последние новости, а иногда и приводила с собой старших дочерей. Конечно, понимание безнадежности состояния подруги, радостных минут в жизни супруги Николая не добавляло, тем более, что болезнь прогрессировала.

Стало известно о ней примерно год назад, когда после падения с лошади, у девушки неожиданно обнаружилась опухоль позвоночника. Несколько дней она металась в жару, и в итоге всех консилиумов, врачебные светила пришли к выводу об обреченности пациентки. Увы, время лишь неумолимо подтверждало их правоту: состояние любимой фрейлины Государыни постепенно ухудшалось.

В жизни много вопиющих несправедливостей. Но подумайте только: ей неполных двадцать восемь, веселушка, «живчик», мечущийся между седлом и теннисным кортом. Неотразимая на бальном паркете, восхитительно-чувственная за фортепьяно. Красавица, по которой воздыхает один из самых блестящих офицеров-кавалергардов лейб-гвардии — барон Густав Карлович Маннергейм. И вот… Такое горе. Беда. Что тут еще скажешь.

Только ее подушка знает, сколько слез уже выплакано над письмами любимого из далекой Маньчжурии. И лишь самые близкие люди до конца осознают весь трагизм ее отчаянной радости и болезненного азарта в играх с дочерьми Александры и Николая в те, нечастые уже дни, когда болезнь ослабляет хватку, и Сонечка может сама доковылять на царскую половину. Ведь это очень страшно — знать свой приговор. В те времена рак и был им. Окончательным и неотвратимым. Даже сегодня, несмотря на все успехи медицины за прошедшее столетие, эта безжалостная сила мало кого выпускает из своих когтей.

А пока, ей оставалось — только жить. Жить из последних сил, где-то там, в самой глубине истерзанной души, еще уповая на Бога, на чудо. Которого, с точки зрения врачей, просто не могло произойти. Увы, но и эти надежды таяли подобно воску догорающей свечки вместе с молитвами духовника царской семьи и самого Иоанна Кронштадского…

Когда суета на свитской половине докатилась до покоев Императора, оказалось, что из медиков здесь и сейчас под рукой оказался только доктор с «Варяга». И пришлось Вадиму, прервав «дозволенные речи Шахерезады» и едва не грохнувшись на натертом паркете, нестись в правое крыло дворца. Там его ожидали взволнованная Императрица, лежащая в отключке с головой на кровавой подушке бедная девушка, Спиридович с «тревожным чемоданчиком» Гирша, камердинер, несколько человек свитских и прислуга. Последние, в качестве мешающей делу спорадическими охами-вздохами, массовки.

Ситуация была понятна, рефлексы Банщикова — безошибочны. «Лед! Быстро!» — рявкнул Вадим, едва взглянув на состояние пациентки. Нашатырь, вата, бинт и все прочее врачебное хозяйство нашлись в пузатой сумочке лейб-медика. Лед притащили из продуктового погреба через пару минут. А еще через четверть часа все было уже позади. Кровь остановлена, два шва наложены, больная приведена в чувство и оказалась даже в силах слабо улыбнуться Императрице и пользовавшему ее молодому эскулапу, которого она иногда видела в обществе Государя, а пару раз даже у кроватки маленького Алексея.

Поймав удивленный взгляд Вадима, упавший на инвалидное кресло в углу комнаты, Александра Федоровна, оставив с княжной свою новую фрейлину, юную баронессу Буксгевден, которую несколько месяцев назад взяли принимать у Сонечки дела, кивком головы пригласила Банщикова сопроводить ее. Когда дверь в коридор закрылась за ними, царица, порой бесконечно далекая и холодно-высокомерная, словно Снежная Королева, неожиданно крепко взяла Банщикова под локоть.

— Спасибо, Михаил Лаврентьевич. Спасибо… Бедная девочка, — во вздохе и взгляде ее внезапно всколыхнулось столько боли и тоски, что Вадим даже опешил:

— Но, Ваше Величество, нет нужды так волноваться. Все будет в порядке. Только ей нужно перевязки вовремя делать. А послезавтра снять швы.

— Нет, Михаил Лаврентьевич. Никогда… В порядке — уже никогда…

— Но почему?

— Сонечка умрет. Ее умереть опухоль. Большая. Тут… — и Александра Федоровна, до сих пор не слишком хорошо говорившая по-русски, предпочла показать рукой, где именно больное место у несчастной девушки, — Врачи, все… и в Германия. И здесь. И милый Гирш… все говорят: пять лет. И конец. Но, наверное, меньше, чем пять лет… Боже, я ее так люблю. Такая хорошая! И так плохо. Так ПЛОХО…

Казалось, что этот взгляд прожжет Вадима до каблуков.

— Государыня, Вы позволите, если я посмотрю ее? — неожиданно для самого себя предложил Вадим.

— Я спрошу. Если она не возразит. Конечно, посмотрите. Я прошу Господа о милости каждый день. Но… все говорят одно: пять лет. И Вы же — Вы военный доктор. Раны, кровь, скальпель. Это ваше дело. Но и Гирш, и Боткин сказали, что делать резекцию уже нет никакой возможности. Конечно, то, что Вы нашли такой удивительный способ помощи нашему Алешеньке — это уже чудо Господне. И я верю Вам, и во всем уповаю на Ваше искусство. Но здесь — другое. Ее уже поздно резать. Для нее это — сразу смерть.

— И все-таки, я должен в этом убедиться…

Вадика пригласили к княжне Орбелиани после полудня. Девушка хоть и смущалась, но стойко и безропотно позволила себя осмотреть. Увиденное удручало. Явная опухоль, здоровенная, уже захватившая два позвонка в нижнем отделе позвоночника, несомненно, прогрессирующая. Бедняжке было трудно лежать на спине, а без костылей она не могла даже выйти из комнаты.

Но… Было что-то в облике врага такое, что заставило Банщикова-врача внутренне напрячься. Его чутье, шестое чувство, подсказывали: что-то тут не так. Пальцы не верили! Его пальцы прирожденного диагноста не соглашались поверить в то, что под ними — онкология. Почему? Если бы знать? Хотя… да! Температура! Эта дрянь явно теплее, чем тело вокруг. Тогда, что дальше? А дальше Вадик просто впал в ступор. Когда узнал, что все началось с жара. Что скачки небольшой температуры у нее иногда случаются, и что КРОВЬ НА ИССЛЕДОВАНИЕ у Сонечки никто не брал.

Через час все было ясно. Хвала микроскопу и доктору Коху. Сомнений никаких — у девушки костный туберкулез. Очаговая форма. С одной стороны — если быстро получится завершить со стрептомицином — не только спасем, не только ходить и на лошади скакать будет, но и детей рожать. С другой стороны — скрытый бациллоноситель в царской семье! Час от часу! Только Гиршу пока не говорить, иначе удар хватит старика лейб-медика: тут чахотка — пока та же смерть, только еще и заразная. А он не досмотрел…

Значит, остается одно — переговорив с Николаем, надо забирать бедняжку к нам в Институт. Палату соорудим, пока — на витамины. И как наши «плесеньщики» будут готовы к клиническим испытаниям, — начнем вытаскивать пассию Густава Карловича с того света. Так что, господин «может быть будущий фельдмаршал», любимую женщину я тебе спасу. Но вот в Карелии «Линию Маннергейма» фиг ты у нас построишь!

* * *

Беды и проблемы обычно поодиночке не ходят. Вадик в очередной раз убедился в этом в тот же вечер. В который уже раз. Едва схлынуло напряжение по поводу состояния здоровья фрейлины Императрицы, и Банщиков отпросился подышать свежим воздухом вместе с Ольгой Александровной, как случилось второе ЧП. Но на этот раз совершенно иного масштаба…

Сумерки уже вступили в свои права, когда к дворцу резво подкатил и остановился перед царским подъездом парноконный возок, из которого тотчас выскочили две дамы в шикарных собольих шубках. Не отвечая на приветствия слуг и дворцовых гренадер, они, суматошно поскальзываясь, взбежали вверх по лестнице, едва не столкнувшись в дверях.

Со стороны это внезапное появление выглядело несколько гротескным, но смутное предчувствие неприятностей, не позволило Вадику улыбнуться. Не просто так «галки» прилетели. Ольга, досмотрев сценку на крыльце, с интересом протянула:

— Уж и не ждали мы никого, на ночь глядя. А смотри-ка: Стана с Милицей приехали. И несутся как будто на пожар.

— Угу. Слава Богу, сегодня хоть одни, без Николаши. Оба Николаевича еще вчера должны были выехать в Гельсингфорс с генерал-адмиралом и его моряками. Я, вообще-то думал, что эти дамы прокатятся с ними, зря что ли Государь им свой поезд выделил?

— Как видишь, Вадюш, не поехали. И я не удивляюсь. Им нет никакого дела до всех этих фортификаций, батарей, доков и прочих мужских военных затей.

— Да, вижу. Ясное дело, что столы крутить да спиритов заезжих приваживать — им интереснее. Чтоб потом Государыне да сестре твоей головы разным оккультным бредом морочить. Не иначе, какого-нибудь очередного медиума-целителя возле богадельни или юродивого пророка на паперти подцепили. Но, скорее всего, свежие салонные сплетни привезли от Мирской или Богданович. Малыша только опять зря потревожат…

— Не будь злым букой. Они узнали про беду с бедняжкой Сонечкой, скорее всего.

— Может и так. Только мне все равно не спокойно. Манифест завтра утром начнут печатать. Хоть Дурново с Зубатовым уверяют, что в столицах у них все под контролем, и кому не надо — те не узнают, но кошки скребут. Михень им обоим фору дать может.

— Дорогой, не накручивай себя. И не поминай Марию Павловну всуе, пожалуйста. Хочешь и мне настроение испортить?

Ники справадил из города всех самых голосистых, дядюшки никак не помешают. Бал у Алексея Александровича послезавтра вечером. Он и Николаевичи из Финляндии 2-го числа утром вернутся, раньше — вряд ли. Матушка с Ксенией у Сергея Александровича и Эллы в Москве, осматривают два своих новых госпиталя и приют. Сергей Михайлович в Перми с англичанами Захарова. А наш главный ловец бабочек, первый болтун и самый прожженный интриган Яхт-клуба уже месяц, как скачет с сачком по Мадагаскару.

Сам Владимир Александрович с адъютантами два дня как в Киеве. А с тетушкой Михень, если что, брат и разговаривать не станет. Тем более на тему политики. Ее дело сейчас тюки да чемоданы паковать и надеяться, что муженек выберет Варшаву, а не Киев. Пусть теперь там воду мутит и сплетни свои распускает.

Так что, как ты сам сказал вчера вечером, «все прихвачено»…

— Так-то оно так, умница моя. Теоретически. Но все равно, давай-ка далеко в парк не пойдем. Мало ли что…

* * *

Предчувствие не обмануло. Не прошло и четверти часа, как появление на крыльце местного заменителя мобильного телефона — фигуры скорохода с фонарем, убедило их, что нужно срочно возвращаться.

Поднявшись по ступенькам, Банщиков и Ольга нос к носу столкнулись у дверей с возбужденными, раскрасневшимися черногорками. Увидев Великую княгиню, сестры после формального книксена на несколько секунд увлекли ее прочь от подъезда, что-то возбужденно тараторя. Но много времени торопившаяся к брату Ольга им не дала, быстро обняв обеих и дав этим понять, что разговор окончен. Лишь последняя звонкая реплика Станы долетела до уха Банщикова: «И представляешь! ОН нас прогнал! Выгнал!!!»

— Что случилось, Оленька? — шепнул Вадим на ухо любимой.

— Эти две мерзавки привезли Аликс «конституционный» Манифест. Кто же подослал их, идиоток!? Она прочла, рухнула в обморок. Тут же примчался Ники, и началось…

— Бли-ин… Эпик фэйл. Не просчитали! Ладно, потом разберемся, откуда ноги растут, душа моя. А сейчас бежим к ним скорее. Чуяло мое сердце, что денек задается веселый.

В Сиреневом будуаре Императрицы они застали немую сцену. У окна, повернувшись спиной к сидящей на диване супруге, стоял Николай, отрешенно глядя сквозь стекло на подкрашенные лучами угасающего заката облака, едва различимые на темном, сине-фиолетовом фоне неба. Последняя зимняя ночь вступала в свои права. Желтоватый свет электричества неровно подрагивал и придавал всей сцене налет какого-то вагнеровского драматизма, подчеркивая мертвенную бледность неподвижной, будто каменное изваяние, Александры. На ковре, позади Императора, белели мелкие, смятые клочки бумаги.

«Похоже, что это Манифест наш и был», — промелькнуло в голове у Вадика.

Первой тягостное молчание нарушила Александра Федоровна. Голос ее, тихий, чуть с хрипотцой, казалось, был лишен всяческих эмоций:

— Михаил Лаврентьевич… Государь сейчас пояснил мне, что Ваша поразительная медицинская гениальность имеет за собою промысел Небесный. И что обстоятельства Вашего явления ко Двору поистине чудесны…

Я не вправе хоть на секунду усомниться в правдивости слов Государя Николая Александровича, моего царственного супруга. Но, согласитесь, что следовало бы мне, как матери Наследника-Цесаревича, знать о причинах, побудивших Вас столь долго оставлять меня в неведении как о самих этих обстоятельствах, так и об известных Вам грядущих для нас и державы нашей ужасах. Желанием предупредить таковые, объясняется нынешнее отвращение Государя от почти трехвековой Российской самодержавности, осененной благодатью Божией.

Прошу Вас объясниться. Только не надо спешить, пожалуйста. Я должна все понять совершенно точно. Если что-то не будет ясно, я буду Вас тотчас переспрашивать…

Терять Вадику было нечего, ситуация определилась: Николай, не выдержав истерики Императрицы, не стал вилять, и откровенно рассказал ей все. Ясное дело, для Александры Федоровны, это оказалось шоком не меньшим, чем первоначальный эффект от прочтения привезенного черногорками Манифеста.

Конечно, она знала, что ее Ники мог что-то сделать под чужим влиянием, мог даже насамодурить по мелочи. Однако, ни сам текст этого, явно тщательно продуманного и подготовленного в тайне от нее документа, ни краткое изложение супругом первопричин его появления, для простых объяснений места не оставляли.

Но, удивительное дело! Со сверхъестественной природой талантов Банщикова, и очевидно стоящим за этим Божьим промыслом, она смирилась практически сразу. В понимании Императрицы сам факт рождения сына стал плодом ее многолетнего поиска помощи у высших сил. Так что истовую веру Александры в заступничество свыше, чудесное явление ко Двору избавителя ее малыша Алексея от страшных мук «королевской болезни» только укрепило.

Кстати говоря, с черногорскими княжнами Александра Федоровна близко сошлась как раз на религиозно-мистической почве, ведь одна из них сама искала надежду на излечение падучей у любимого сына в ежедневном обращении, как к Богу, так и к разным прочим потусторонним силам.

Однако то, что ее, царицу, целый ГОД держали обо всем этом в полном неведении, вызвало жгучую обиду у Государыни. Очень хотелось понять — почему Ники молчал? За что ей, преданной, любящей жене и самоотверженной матери его детей, выказано такое унизительное недоверие? Ведь даже сестра Николая, Ольга, как оказалось, была в курсе! Пожалуй, супружескую измену она восприняла бы менее болезненно…

Секрет того, почему муж старался охранить ее от откровений Вадима о будущем, окончательно прояснился, когда несчастная женщина во всей полноте картины осознала, наконец, мрачную глубину той, кишевшей кровожадными монстрами пропасти, на краю которой балансировала глыба императорской России. Глыба, на самой вершине которой она дерзко отважилась свить свое уютное семейное гнездышко.

Когда трехчасовой рассказ Банщикова перешел от предательства кузена Жоржи к описанию кровавой развязки в подвале Ипатьевского дома, Александра не выдержала. Сотрясаемая рыданиями, она безвольно ткнулась в плечо Николая, осторожно подсевшего к ней, дабы поддержать в последние, самые страшные минуты вадиковой исповеди о событиях, пока не свершившихся, но еще способных явиться, чтобы обрушить их мир.

— Миша… Довольно… это уже выше всяких сил… — чуть слышно пролепетала она, отчаянно прижимаясь к мужу, — Ники! Прости меня… прости, Христа ради. Я не смела кричать и говорить тебе все те гадости. Ты же просто щадил меня, глупую. Но как!? Как ты мог носить все это в душе столько времени?.. Господи, как же я виновата…

— Дорогая, верь мне: все будет хорошо. Все уже будет не так. Я знаю, в чем ошибался и кому напрасно доверял. Мы понимаем, в чем выход…

Прошу тебя: поверь, счастье мое, когда я впервые осознал весь этот ужас, я сам не представлял, как этому противостоять, можно ли справиться с ним. И я просто не имел права взвалить на тебя это все. Тем более, что твоя главная забота была связана с нашим Алешенькой. Прости меня за это вынужденное молчание.

— Я верю тебе. Я верю в тебя! И я верю, — Господь нас не покинет. Ты все сможешь! И я молю Господа, чтобы он укрепил твои душу, руку и сердце… Ты ведь не позволишь ИМ совершить этого с нами?

— Сегодня я знаю, что нужно делать. И знаю на кого могу всецело положиться.

— Ники… Я клянусь тебе, что всем своим существом без остатка принадлежу тебе и люблю тебя! Я люблю ТВОЮ страну! Она ныне и моя, всецело в моем сердце и в душе. И если кто-то в Англии и постарался использовать меня в своих целях против России, то с моей стороны это было лишь доверчивостью и непониманием, но никак не…

— Дорогая, не волнуйся на этот счет. Твое сердце и помыслы — чисты. Они выше любых подозрений. Мне ли этого не знать…

— Михаил Лаврентьевич, Вы и Ваши друзья, вы ведь не отступитесь? Не бросите нас всех перед этим… перед… — Александра просто не могла подобрать слов, чтобы хоть как-то назвать подлинный кошмар всего того, что обычно описывается коротким, пугающим русским словом «бунт», или вычурно-оптимистичным, европейским — «революция»…

Потрясений от событий этого вечера хватило Императрице с избытком: она слегла в постель на три дня. По просьбе Николая, Банщиков и Ольга Александровна первые сутки недомогания Государыни провели подле нее неотлучно. И это было время трудных вопросов. И не простых ответов…

* * *

Парадный фасад Алексеевского дворца, выходящий на набережную Мойки, сиял всеми окнами своих двух этажей, мансард и башенок. Их световые каскады гармонично дополнялись праздничной иллюминацией в парке, а на колоннах парадных ворот кованой ограды — предмета особой гордости архитектора Месмахера — по особому случаю зажгли цветные фонари, подобные ютовым огням парусных линкоров петровской эпохи.

Причина светового шоу для светского Петербурга была вполне очевидна: владелец роскошного объекта столичной недвижимости генерал-адмирал Великий князь Алексей Александрович давал бал в честь победы русского флота в войне с Японией. ЕГО флота. От главноуправления которым он был отставлен в критический момент боевых действий на Дальнем Востоке. Отстранен почти на полгода! Несправедливо и беспричинно…

В своей обиде он был не одинок. Безвинной жертвой несчастного мгновения не раз публично называла Алексея Александровича вдовствующая Императрица. Сочувствовали ему, в подавляющем большинстве, и приглашенные сегодня гости. За исключением, пожалуй, только самого творца сей вопиющей несправедливости — Императора Николая Александровича, Великой княгини Ольги Александровны, свежеиспеченного морского министра адмирала Дубасова с его карманной «морской фрондой», да нескольких персон из ближайшего окружения Николая, не пригласить которых сегодня для генерал-адмирала было бы просто моветоном. Тем паче, что и сам он страстно желал их непременного присутствия! Восстановление справедливости требует пусть не формально-явного, но зато публичного и понятного всем покаяния Дубасова и его лизоблюдов.

«Если Федор хочет остаться в министерском кресле, а все его протеже — при погонах и должностях… на какое-то время, то за свои геройства по части «попинать раненого льва», мне эта компашка сторицей заплатит. Как и за травлю Авелана, Старка и бедняги Верховского. Будут каяться и сапоги целовать! А того щенка-лейтенанта, что орал в Мариинке с галерки «это не прима, а эскадра! На ней камней на два броненосца!» я уж непременно найду, как показательно отблагодарить. За каждую слезку моей маленькой шалуньи. Молокосос паршивый! — Алексей Александрович в сердцах сплюнул, — Распустили языки без меня флотские. Ну, погодите, выдам я вам, по первое число. И ренегатам Нилову с Кузьмичем напомню кое-что. Qui cesse d`Йtre ami ne l`a jamais ИtИ…

И еще — молодой да ранний. Господин фаворит Банщиков. Этот фрукт должен раз и навсегда зарубить себе на носу, что здесь кабинетной системы как у немцев я не допущу никогда! Тем более с таким смазливым выскочкой-сопляком за конторкой. Отныне роль «военно-морского секретаря» при особе Императора — регистрация моих и министерских бумаг на Высочайшее имя. И мы еще посмотрим, как он будет с этим справляться.

Жаль, конечно, что на сегодняшнем балу не будет старшего брата и его супруги: Владимир Александрович в Киеве, а прямо оттуда, как он телеграфировал, выезжает в Варшаву. Что уж именно они с Николаем не поделили, он не говорит. Но, надеюсь, все это понемногу образуется. Понял же, в конце концов, племянник, что во многом я был прав тогда. Будем ждать, что Владимир со временем также будет им возвращен. Пока же, к сожалению, Мария Федоровна подтвердила: ее отпрыск и слышать об этом не желает. Сашкино упрямство проклюнулось в нем. Но папаша был поотходчивее, пожалуй.

Да, Ники крепко «забрал власть». Нынче он еще и победитель. Матушка у сына и так не особо в авторитете, судя по финским делам. Что для нас всех очень печально. Давно такой расстроенной ее не видел. Похоже, время наших наставлений прошло окончательно. Мальчик вырос. Теперь — только советы. Дружеские. Autres temps, autres mœurs.

Наивно с моей стороны списывать ту нашу ссору на «Полярной», после вывода через проливы Чухнина, на его возбужденные нервы. Похоже, Ники специально про эту встречу с Вильгельмом мне рассказал, чтобы спровоцировать на грубость и удалить от дел на эти критически важные месяцы. Или я ошибаюсь? Да и откуда в нем такое коварство?

Но как же, все-таки, отвратить его от явных симпатий к германцу!? Если бы Ники только представлял себе, какое впечатление эти заигрывания с тевтонами производят на обоих берегах Ламанша! Что только не выговаривали мне в Париже. А он — улыбается себе в усы и, знай, гнет одно и то же. Про «все яйца в одну корзину не кладут».

Ладно, — англичане, и, Бог с ними, даже американцы. Это я еще понимаю. Но немцы! Они уже добились неслыханных преференций для своих капиталов. И, судя по составу будущих гостей, Вильгельм не собирается останавливаться на достигнутом. Я поражаюсь французскому долготерпению! Конечно, если быть откровенным с самим собой, то пруссаки сейчас многое научились делать гораздо лучше галлов. Только, вот незадача: La belle cage ne nourrit pas. Красивая клетка соловья не накормит…

Про дружбу царева наперсника Банщикова с фон Гинце, мне только ленивые уши не прожужжали. Но этот молодой человек, конечно, лишь виньетка чего-то более серьезного. Я не сомневаюсь, что Ники через Ольгу Александровну и ее любимчика повел с кузеном Вилли свою игру. Что делать: если лев задрал добычу, волкам достаются одни объедки…

Пожалуй, самое умное для меня — это не лезть в его дела с тевтонами. Не удивлюсь, кстати, если моя временная опала и была задумана любимым племянником специально на то время, пока у них с Вильгельмом обстряпывалось дельце. И здесь, как говорится, нам ловить уже нечего. Да, разве бы я его не понял?! Сказал бы откровенно! Разве я стал бы мешать? Главное — определить границы интереса. Ведь не задумал же он отнять ВСЕ? Нет, Ники слишком тактичен и слишком разумен для такой бестактной пошлости.

Или я сам себя утешаю? Как тогда понимать эти мутные, непонятные телодвижения, что начинаются вокруг каспийских нефтепромыслов? Разве Николай не боится остаться без кредитов Ротшильда? Только ли в своих интересах зачастил к Большому Двору мистер Крамп, которого кое-кто здесь уже прозвал за глаза «Дальневосточным Бердом». Говорят, и слухи эти явно не беспочвенны, что за спиной у пронырливого филадельфийца маячат сам Рокфеллер с громилой Морганом. И еще это изгнание Витте…

Я предупредил парижан, что без помощи филигранной логики Сергея Юльевича, Ламсдорф — вне игры. Даже моего политического веса мало, чтобы перебить немецкую карту. Заход со стороны вдовствующей Императрицы тоже не слишком силен. Что и подтвердилось. Николаша? этот явно трусит последнее время. Чем-то его Ники пугнул. Владимир? Тот вовсе в форменной опале. Сергей после памятного всем летнего скандала вокруг земцев и обещания «представительства», до сих пор строит из себя оскорбленного.

Что за глупость? В конце концов, за свои интересы нужно бороться! Иначе немцы и американцы отхватят все с пальцами. А есть еще и Захаров, старательно обхаживающий генерала-инспектора, а с Сандро он давно на короткой ноге. Может статься, сегодня — наш последний шанс. Мы должны попытаться отыграть партию. Тем более, политически идти на слом союза с Парижем — форменное безумие. Это наш главный козырь. Мсье Бомпар должен дать в руку. Пусть вспыльчив лотарингец и явно не столь приятен для Ники как его предшественник граф Монтебелло, но я надеюсь, что ставка француза сыграет…»

Возможно, что рассуждая на холодную голову, Алексей Александрович решил бы повременить с пышным праздничным мероприятием до возвращения из Владивостока адмиралов и офицеров ТОФа — подлинных героев баталий, отгремевших в дальних морях.

Но, во-первых, это была реальная возможность для разговора по душам с Ники до неизбежного теперь прибытия в Петербург кайзера. Причем, и Николай Николаевич, и Мария Федоровна, также примут в нем участие. Французское влияние при Большом Дворе дало трещину. И с этой вопиющей, пугающей несправедливостью пропарижская часть камарильи мириться не желала. Ну, а кому, спрашивается, понравится резкое сокращение его «кормовой базы»? Рука, того и гляди, сама потянется к табакерке…

А, во-вторых, приветственные адреса и телеграммы от Алексеева, Гриппенберга, Макарова, Безобразова, Руднева, Флуга и Великих князей Михаила Александровича, Александра Михайловича и Кирилла Владимировича разбередили чувственную душу генерал-адмирала. Отказать себе в удовольствии как можно скорее вкусить публичный елей хора льстивых дифирамбов в свой адрес, да еще и в присутствии главного гонителя-обидчика, Алексей Александрович просто не мог.

Как, увы, не мог и Николай отказаться от приглашения своего дяди…

* * *

Генерал-адмирал приехал к себе за пару часов до им же самим назначенного времени начала бала. В ожидании хозяина, все к сему действу причастные, от церемониймейстера до привратника, успели известись, пребывая в смущении из-за его отсутствия. Увы, поезд из Гельсинкфорса опоздал на четыре часа: охрана заподозрила финских радикалов в закладке под пути адской машинки. Которую, в итоге, так и не нашли. Как и авторов подозрительных следов возле железнодорожного полотна.

Попав, что называется, с корабля на бал, первым делом Алексей Александрович приказал выяснить, вернулась ли из Первопрестольной вдовствующая Императрица. Ведь ей, по их договоренности, предстояло стать хозяйкой и Первой дамой ЕГО бала. Однако оказалось, что страхи напрасны. Мария Федоровна не только сама уже была в столице, но и уговорила приехать с ней Великого князя Сергея Александровича с супругой.

Брат, хоть и пытался сперва отговориться, манкируя нежеланием встречаться с Ники, но перед натиском «крошки Минни», способной с пол оборота превратиться в «Гневную», московский генерал-губернатор не устоял. Это была приятная новость, так как поддержка Сергея в неизбежном большом разговоре с царем была чрезвычайно важна. Авторитет его в глазах племянника был весьма высок, да, вдобавок, их жены — сестры.

Следующая новость тоже порадовала: Николай прибудет на бал без своей супруги: Александра Федоровна приболела. Но, поскольку Государь обещал дяде разделить с ним его триумф, сам он приедет обязательно. И значит, увернуться от серьезного разговора у него вряд ли получится. Единственно, нужно предупредить церемониймейстера, о том, что Император попросил учесть изменение в росписи пар к полонезу: в первой надлежит встать Алексею Александровичу с Марией Федоровной, а сам Николай с его сестрой Ольгой встанут вторыми.

Узнав о такой диспозиции, генерал-адмирал удивленно хмыкнул: неожиданно, но, черт побери, весьма приятно! Bien danse Ю qui la fortune chante! Подарок в самом деле был царский. И что это — как не признание заслуг первого моряка России? И своей перед ним вины? Вечер обещал быть незабываемым…

А время летело. Не как птица даже, а как снаряд из скорострельной пушки. Едва успев принять ванну и слегка перекусить — «снять пробу» закускам от Кюба, что будут поданы нынче вечером, облачившись в подобающий моменту мундир со всеми регалиями, Алексей Алексеевич поспешил к дверям: доложили, что приехала хозяйка бала.

То, что Государыня вдовствующая Императрица явно пребывает не в духе, он понял сразу, как только вышел навстречу августейшей гостье из малого, собственного, подъезда дворца. Минни покидала карету или возок не спеша, по-царственному величественно и сдержанно, но неизменно любезно, раскланиваясь с встречающими. Сегодня все было не так. Резкие движения, плохо сдерживаемая агрессивная грация, колкие быстрые взгляды, тонко сжатые губы, едва заметный кивок в ответ на поклон. Ему явилась Гневная…

«Что-то опять стряслось, не иначе», — тоскливо екнуло в сердце у Великого князя. А хмурый, сосредоточенный вид прибывших вместе с Марией Федоровной Сергея и Эллы, только укрепил его в недобрых ожиданиях.

— Алексей, дорогой мой, веди же нас скорее! Нам нужно обсудить один деликатный момент не теряя ни минуты. И — только мы вчетвером.

— Прошу Вас, Ваше величество. Сергей, Эллочка, пойдемте! Я безумно счастлив вас всех видеть, мои дорогие. Но… что-то случилось? Неприятности?

— Не без этого, дорогой братец, не без этого, — генерал-губернатор Первопрестольной на мгновенье сделал откровенно брезгливую мину, — все сам сейчас увидишь…

Поднявшись по застеленным ковровой дорожкой мраморным ступеням широкой лестницы, вдоль стоящих на ее площадках скульптур, кадок с роскошными пальмами и замерших, подобно изваяниям с винтовками «на караул», матросов гвардейского экипажа, хозяин и его гости, прошли знаменную и библиотеку и, миновав короткий коридорчик, оказались в рабочем кабинете генерал-адмирала…

Отделанные светлыми, идеально подогнанными друг к другу дубовыми панелями стены. Переплетение массивных балок-бимсов под потолком. Камин из инкерманского камня, выдержанный в формах кормовой проекции корпуса парусного линкора эпохи Грейга и Рюйтера. Массивный стол, кресла, шкафы с картами и справочниками. Все здесь напоминало адмиральский салон красавца трехдечника, флагмана флота ушедшей эпохи великих морских сражений. Лишь пропорции помещения были немного иными. Но гостям было явно не до созерцания гармонии интерьеров от гениального Месмахера.

— Алексей, а ты догадываешься, что завтра нас всех ожидает? По твоему взгляду вижу — не знаешь… Сергей, покажи же ему, скорее! — возбужденная Мария Федоровна не стала тратить времени на банальность обычных любезностей.

Сергей Александрович молча протянул генерал-адмиралу несколько отпечатанных на «Ундервуде» листков писчей бумаги. Алексей Александрович углубился в чтение. Пока он читал, никто из присутствующих не проронил ни слова. Наконец, он закончил…

— Уже завтра? — хрипло выдавил из себя хозяин дворца.

— Завтра, — мрачно ответствовал брат, — Ну, что скажешь?

— Тиражи газетчики уже печатают?

— Уже. Полагаю, что к вечеру все будет готово.

— Да… Немецкий или финский вопросы на этом фоне — безделица. А что в Москве?

— И в Москве печатают. Мы ЭТО получили только сегодня. Уже здесь. Если бы хоть на день пораньше… Я попытался все там остановить, по телеграфу. Ты не поверишь, его «черные» пригрозили Трепову арестом. Они там пасут все типографии.

— Значит и здесь. Значит, ЭТО произойдет… — Алексей Александрович тихо вздохнул и чуть заметно ссутулился, — похоже, наш тихоня Ники все-таки всех переиграл…

— Алексей! Не смей так говорить. Что за пошлые и унылые глупости! Неужели ты испугался? — Мария Федоровна была великолепна в своем праведном гневе, — Нам повезло, что мы тут все вместе. Очень повезло! Мы знаем, что он задумал. И он скоро будет здесь. И вместе с Аликс. Уверена, наша умница Элла найдет, что сказать сестре. Нет, мои дорогие! Он не выйдет отсюда, пока не обещает нам прекратить всю эту гадость! Он не посмеет перечить священной памяти его отца и вашего брата. Ибо это — безумие!

— Александра Федоровна не приедет. Сказалась больной.

— Да!? А может быть, это и к лучшему, Алексей. Значит, поговорим без обиняков. И спрятаться ему будет не за кого. Но имейте в виду, мои дорогие, это наш единственный шанс. Если не убедим его отказаться от этого безумства, с завтрашнего дня мы все будем жить в другой стране. И нам останется пенять на самих себя, что не видели того, что Ники вытворял у нас под носом. В Европе нас просто засмеют! — сверкнула очами Гневная.

— Надеюсь, мы все понимаем, что должны ему сказать? — так и не сняв со своего лица каменно-отрешенной маски, осведомился Сергей Александрович, — Алексей, твой заход — вся внешняя политика. Ты должен убедить его, что внутренняя нестабильность, которая за этим Манифестом неизбежно воспоследует, может запросто разрушить все наши военные успехи. Мир увидит, что Российский Император не может удержать в подчинении даже собственный народ. Нам тут же навяжут новый Берлинский конгресс. И результаты его будут унизительны. Как считаешь, на кого мы можем рассчитывать из посланников?

— Думаю, ты удивишься. Но — на француза, — усмехнулся генерал-адмирал, — Я с ним говорил на тему зависимости нашего внутреннего покоя и немецкой торговой экспансии в Россию. Он сознает, что любой выборный элемент предпочтет качественную германскую дешевку. Про весь прочий плебс — и гадать не стоит. А за их капиталом придет и политес. Так что мсье Бомпар будет ратовать за самодержавие. Деваться нашему республиканцу-санкюлоту некуда. Noblesse oblige. Он здесь лучше многих понимает, что только сила сторонников дружбы с Парижем в Семье является залогом нашего договора.

* * *

Николай с сестрами и свитой немного припозднился. И в самом деле: разве Государь может опоздать на званый бал у любимого дяди, да еще почти на час? Нет! Государь может только чуть-чуть задержаться. На часок. Но, никаких обид: неотложные семейные хлопоты, важные государственные заботы…

Итак, он прибыл! И он, конечно, понимает, что любимой матушке и дорогим дядьям что-то важное нужно с ним обсудить. И срочно. Однако, с этим — позже. Сейчас — скорее к гостям! А на парадной половине действительно заждались. Дамы, наметанным взглядом оценив наряды и драгоценности соперниц, вдосталь нашептались в Китайской гостиной. Кавалеры во Фламандской воздали должное орденским лентам и эполетам друг друга, а у многих они — весьма свежие, попутно обсудили последние новости и уже едва скрывали свое нетерпение улыбками над дежурными светскими и армейскими анекдотами.

Бесплотными, цветными тенями, отражаясь в натертых до блеска паркетах, плавно скользили вышколенные слуги, обнося желающих конфетами, мороженым, Голицинским шампанским, легкими кавказскими и крымскими винами из знаменитых великокняжеских погребов. Сияли каскадами хрусталя многоярусные люстры и настенные светильники. И, словно в Мариинке в вечер большой премьеры, сливались с общей аурой предвкушения чуда приглушенные смешки, сдержанные разговоры, поклоны, книксены, реверансы…

Высшее светское общество столицы Российской империи с трепетом и нетерпением ожидает начала первого послевоенного бала Петербурга — Бала Победы. Ожидает своего Государя. Императора — Победителя!

Что скрывать, да, было время, когда Николай казался многим нерешительным, излишне мягким, особенно тем, кто хорошо помнил правление его отца. Но, как видно, внешность и манеры бывают обманчивыми. Особенно, если их обладатель может при необходимости опереться на стальную стену бронированных корабельных бортов и лес граненых штыков православного воинства. Слава Победителю!

Обер-гофмаршал Бенкендорф привычно пунктуален и точен: первая запряжная пара экипажа царя еще не миновала парадных ворот, а гости уже приглашены в Английский зал… Оркестранты негромко подстраивают свои инструменты, дирижер в последний раз придирчиво просматривает ноты, нервно постукивая по краю пульта длинной черной палочкой. А вдоль стен плавно, словно медленными водоворотами, кружит, ширится поток фраков, мундиров и дамских бальных платьев, ярко блистающих подобранными соответственно вкусам их обладательниц, драгоценными гарнитурами.

В облачении кавалеров преобладает строгий черный: большинство военных здесь — моряки. В цветах туалетов дам вне конкуренции белый и голубой. Сияние сапфиров, брильянтов и загадочный блеск жемчужных нитей, лишь подчеркивают благородную изысканность двухцветной палитры Андреевского флага…

У высоких арочных дверей, собираются, разбившись по парам, те, кому предстоит в первом туре дефиле к полонезу за хозяевами бала — Императрицей Марией Федоровной и Алексеем Александровичем. За ними, во второй паре, выступят сам Государь-Император и Ольга Александровна, чей супруг, князь Петр Ольденбургский, отправленный братом в Иркутск, якобы «на помощь» к Безобразову, пока еще не возвратился в столицу.

Третью пару, по неожиданному желанию царя, составят его сестра Ксения и морской министр, свиты Его величества генерал-адъютант, адмирал Дубасов. Шестидесятилетний Федор Васильевич будет сегодня дебютировать в новой для себя светской роли: накануне он был возведен Императором в графское достоинство. И, похоже, дело тут не столько в признании его бесспорных заслуг в этой войне. Тем самым Государь дал понять всем, и дяде Алексею, генерал-адмиралу, в первую голову, что Дубасов пользуется его особым благоволением, а всяким пересудам о скорой отставке министра — грош цена.

Сие означает и то, что недавнюю речь министра на Адмиралтейств-коллегии можно рассматривать, как будущую программу действий. А сказал он буквально следующее: «Сонное царство цензовой рутины на якорях и кабинетная канцелярщина до сибаритства, для флота в мирное время — есть яд. Медленный, но смертельный. В море мы — дома! Прав Степан Осипович: экономить на учебе, стрельбах, ремонтах сломанного и износившегося в нашей практической работе, на снарядах для этих стрельб, на угле — преступление.

Числом килей, пушек и тысячами тонн брони можно устрашить лишь слабого и нерешительного врага. А смелому и дерзкому мы обязаны противопоставить свое умение и военный навык во всех областях морского дела: точнее стрелять, лучше маневрировать, толковее командовать. Иметь лучшие снаряды и мины, лучшее, чем у него, береговое обеспечение. Мощности судоремонта должны быть заведомо выше видимых насущных потребностей флота. И вот тогда можно смело строить два линкора вместо трех, три крейсера вместо пяти, и достигнуть меньшим числом кораблей нужного нам результата. Как в мирное время, так и в военное. Вот это — разумная экономия, господа»!

Хорошего настроения хозяину бала все это не добавляло…

Следом за Ксенией и Дубасовым, должны будут выступить на паркет Великий князь Сергей Александрович, «князь-кесарь Московский» — как его полушутя, полусерьезно именовали в сферах, с его блистательной супругой, первой красавицей Двора, Великой княгиней Елизаветой Федоровной. А за ними, после очередных трех великокняжеских пар, — ее главная соперница в свете по части женского очарования, утонченности вкуса и «калибра» драгоценностей, — несравненная Зинаида: княгиня Юсупова с ее достойным супругом, бравым полковником кавалергардов, графом Сумароковым-Эльстоном…

И вот — наконец! Три тяжелых удара жезлом. В зале — тишина. Медленно начинают отворяться массивные, резные двери, и в ту же секунду высокий, зычный голос главного церемониймейстера торжественно возвещает:

— Его Величество, Государь-Император!

* * *

Обычно случается, что главная интрига бального вечера в Высочайшем присутствии вскрывается лишь после мазурки, когда приглашенные узнают: кто же именно удостоен чести отужинать в кругу Государя, а кому, и таковых подавляющее большинство, остается надеяться на «следующий раз». Которого вполне может и не быть. Однако этот памятный бал в Алексеевском дворце был щедр на неожиданности.

Первая приключилась уже в дебютном туре вальса, когда Великая княгиня Ольга Александровна решительно вышла в круг в паре с Михаилом Банщиковым. Не где-то там, ближе к концу танцевальной программы, что было бы вполне манерно с точки зрения и понятий высшего света. А во втором танце вечера, который был, фактически, чуть ли не протокольным мероприятием! Естественно, все ожидали увидеть в партнерах любимой сестренки Государя или хозяина бала — Алексея Александровича, или кого-нибудь из нескольких присутствующих великих князей. Ну, или хоть германского посланника, в конце концов. Но чтобы — вот так! Да еще и под одобряющую улыбку Николая.

Вторая интрига воспоследовала тотчас: комкая весь заведенный регламент, явно по желанию вдовствующей Императрицы, Алексей Александрович, его брат Сергей и она сама, удалились в малую гостиную вместе с Государем, а оттуда в кабинет генерал-адмирала. Очередной круг вальса повел Константин Константинович с супругой. Скорее всего, вознегодовав, Мария Федоровна и Алексей Александрович с братом вознамерились высказать Николаю за дерзость Ольги, которая, очевидно, произошла с его попущения.

И только от очень внимательных глаз, а таковыми, безусловно, обладали посланники Британской и Германской империй, не укрылось, что буквально через минуту-другую обер-гофмаршал неожиданно пригласил пройти за ним их французского коллегу…

Третья интрига вечера стала первой сенсацией дня. Закончив кулуарные семейные объяснения, Николай вновь вышел в бальный зал. Бледный и сосредоточенный, он прошел один единственный круг танца с Александрой Сергеевной, супругой адмирала Дубасова, о чем-то накоротке переговорил с самим морским министром и его офицерами, после чего неожиданно покинул бал, перед этим явно прохладно простившись с матерью и дядей. Монаршье неблаговоление генерал-адмиралу в час его триумфа! Это нечто…

От уже упомянутых ранее очень внимательных глаз не укрылся маленький нюанс: Императора на выходе из зала встретили и проводили к его экипажу возникшие невесть откуда «люди в черном». Офицеры Секретного приказа. Так… и что тогда это было? Простая семейная разборка, или же?.. Сэр Чарльз Гардинг не долго терзался этим каверзным вопросом. Переданная ему записка оказалась краткой и лаконичной: «Срочно приезжайте в нашу миссию. Вопрос чрезвычайный! Искренне Ваш, Бомпар».

Последней интригой бала, ставшей прямым следствием первой, и второй главной его сенсацией, стал скандал. Раздосадованный отъездом Государя и афронтом ЕГО вечеру со стороны Ольги Александровны, Алексей Александрович в кругу близких ему адмиралов и офицеров, после очередного опорожненного бокала, выдал, что «наверное, Вильгельм II платит Банщикову больше, чем этот выскочка получает от Царя, продажи новомодных пилюль и всех своих биржевых афер вместе взятых». Кто-то шепнул об этом фон Гинце. Дипломатичный Пауль — Вадику. А Вадик, изрядно взвинченный всеми происшествиями сегодняшнего вечера и ожиданиями завтрашних событий, поведал Ольге.

Вообще-то, рассказал, чтобы посмеяться с ней вместе. Только вот или в женской психологии он что-то не учел, или так и не познал за год особенностей реакции на наезды титулованных особ. Итогом ее искрометного объяснения с дядей стал демонстративный отъезд Великой княгини с бала. В сопровождении Банщикова, естественно…

* * *

Персонально к тебе, Вадим, у меня больше вопросов нет. Потому, что просто слов нет. Детский сад! Хотя, если Николай пока с дядюшками и своей маман в контрах — это не так уж и плохо. Но, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, к вам обоим один вопросик возник. И серьезный. Поэтому, прежде чем думать, как жить дальше, давайте-ка придем по нему к общему знаменателю. Нет возражений? Тогда излагаю пропозицию.

Во-первых. Согласны ли вы с тем, что хотя за этот год напряга, мы серьезно помогли нашей матушке России отползти от края братоубийственной мясорубки, но заодно, в довесок, так сказать, поспособствовали и дворянству вообще, и семейке Романовых в частности, усидеть на верхушке пищевой пирамиды? При этом наступив на горло не только революционерам-отморозкам и прочим бунтарям-экспорприаторам, но и вполне вменяемым, умным и патриотичным людям. Понимающим не хуже нашего, что жить в условиях вседавления зажравшегося, паразитического класса, народу уже невмоготу.

Думаю, Вадюшь, насмотревшись на столичные нравы ЭТОЙ буржуазии, ты понял уже, что наш общий знакомый «успешный предприниматель и эффективный менеджер» Анатом и здешние существа типа Рябушинских — духовно-ментальные братья?

— Типа того…

— Василий, а ты что же, лично революционный процесс возглавить хочешь?

— Боже упаси, Петрович. Просто расставляю акценты.

При этом я вовсе не отметаю, что среди толпы дворян есть и вполне разумные, дальновидные люди, понимающие не хуже нас, что ТАК дальше жить нельзя. И если на горящие усадьбы отвечать лишь «столыпинскими галстуками», нагайками и залпами в упор, катастрофа неизбежна. Не сомневаюсь я и в том, что среди здешних российских буржуев есть вменяемые и даже патриотичные люди. И раз мы выбрали консервативную сторону баррикад, путь реформ, то и на тех, и на других, нам и нужно будет опираться. Ну, раз все с этим согласны, тогда продолжу.

Во-вторых. Петрович, как ты думаешь, какая последняя мысль у меня крутилась в башке, когда проф с Фрилансером своим, меня к саркофагу подключали? Не знаешь? А я вот прекрасно ее помню: сразу тебе мозги вышибить, или сперва — в тушку, а уж потом — контрольку. А чему тут удивляться, Вадик? «Задача, которую папа озвучил» тут совсем непричем. Вы себя хоть на минуту в моей шкуре представляли?

С тобой, Петрович, все ясно и просто. Как с котелком без ручки. Тебе только дай «Микасу» утопить по принципу «Д квадрат Пи Эр»: «Давай-давай! Потом разберемся!» Да и с тобой Вадик — не сложнее: свалить из этого дерьма самому, но сперва к нам подлизаться, да папаню потом сюда вытащить. Я представляю, как ты прифигел, когда ясно стало, что четвертый — это Фридлендер.

А вот как мне все это!? Страны — нет. Всех кого знал, с кем вместе под пулями на брюхе ползал, на караван ходил или к козлопасам на огонек, тоже нет. Прикончил их всех твой папик. Одним щелчком тумблера! Вопросик наводящий: я ему что-то должен был?

Так что перспектива на дальнейшее рисовалась вполне логичная. Петровича — за борт без мозжечка. Знал юнош дофига, как много. Самому — на «Варяге» до первого порта. А оттуда — на Гудзон. С моими-то знаниями, умениями и молодой-то тушкой, а я знал уже перед переносом, кого они тут зацепили, — ого, робяты…

Я бы так устроился, что любому Арику Шварцу и не снилось бы, блин! Но вот когда я прочухался тут, все это благое намерение сдулось. Потому как Вася Балк… он оказался не просто молодым. И не просто храбрым парнишкой. Он еще и только что побывал в первом своем бою. И кроме присяги, Родины и прочих звонких словесов, которые в его черепушке были не просто звуком, он теперь еще и ОБОЖАЛ своего героя-командира.

И такой у нас с ним интересный диалог вышел… типа, «сам с собою я веду беседу», что дальше все было так, как было. Спасибо тебе, Петрович, что коньяку вовремя плеснул. А то ведь крыша и уехать могла. Или моя, или его. А уж совсем МЫ едины стали в Артуре. Веруньчику за то спасибо: лишь после ее убойного взгляда вы оба и получили окончательную амнистию. А не отсрочку. Ясно я выражаюсь? Хотя именно сейчас, если рассуждать «по-коловски», самое милое дело — мне вас всех валить и рвать когти.

Ага?.. Теперь оба вылупились. Ладно. Для наивных поясню. И это будет как раз, в-третьих: войну мы Николаю выиграли, революцию в зародыше притушили. До фига чего ценного на тему кто, что, где и как — слили. Молодцы! Теперь ставим себя на его место.

Что там дальше, какая еще польза ему от нас? А может, наоборот, ВРЕД? Ведь и Балк, и Руднев, и Лейков, вернее, те, кто в них сейчас сидят, выросли в социалистической республике. Без царя. И республика эта прекрасно себе развивалась после его убийства. Что там они еще задумали, а? Вадик тоже не далеко от них ушел. Да и брать на себя, не много ли он стал? Может, ну их, эти риски? И так много чего нагородили. Зачем мне эти нервотрепки с родней, эта чертова конституция? Армия и флот со мной. Достаточно, не?

Понимаете теперь, на какой мы скользкой дорожке? А если сюда добавить еще, что обуревший германец этим своим набегом на Петербург и нашими с ним целованиями, де факто поставил мир на грань всеобщей войны? Да. Не через десять лет, а уже завтра! Вы озадачились хоть на минутку тем, что думают обо всем этом в Париже и Лондоне?..

Да еще круг посвященных — шестеро со стороны. Это уже чудовищно много. И двое из них — женщины. Это сегодня все славно, Вадик. Поскольку любовь. А вдруг — возьмет твоя, да и разлюбит? Или хуже того: ты дуриком залезешь на кого-нить, и донесут? А от любви до ненависти сколько? А Императрица? Да, скрытная. Да, себе на уме. Но психованая же! Ладно, Мишкин и Макаров, за них почти не беспокоюсь — у первого своя любоФФ на носу, а второй слишком мудр для глупостей. Но уже имеем два заведомо слабых звена, плюс батюшка — вещь в себе и непрогнозируемый Фрилансер, мать его…

Это, ребятки, безумно много для того, чтобы считать ситуацию контролируемой.

Поэтому, с учетом того, что вариант «по-коловски», с душевной мукой и сознанием того, что сам себе усложняю жизнь, мною отставлен, ставлю на обсуждение два варианта. Первый. Резко нам отсюда рвать. Попутно отправив в Обводной канал тушку бедалаги Фридлендера, по совокупности содеянного. И второй. Продолжать наши игры «во славу России», но с трезвым пониманием того, в какой глубокой заднице мы сейчас находимся.

— Василий Александрович, спасибо за откровенность. Но я бы выбрал второй.

— Ясно, Вадик… Петрович?

— Тоже. Хоть, конечно, первый и безопаснее…

— Понятно. По вашим озабоченным фейсам, коллеги, делаю вывод, что серьезность момента и принимаемого решения осознана. А теперь, внимание! Вопрос… Сомнения в том, что парадом командую я, у кого-то возникли? Нет? Это хорошо. А вот что делать с «дядей Фридом», Вадим, теперь предоставь решать мне. Я ясно выразился, надеюсь?

Про остальное отдельно поговорим. Главное, пока я не познакомлюсь с Зубатовым и не влезу в курс питерских дел, всем сидеть тихо, как мышатам под веником. И никакой самодеятельности, блин! Нам, Петрович, — на ближайшее время систематизировать итоги войны. Тебе, Вадим, — как можно теснее сойтись со Столыпиным и Дурново, подталкивать по мере сил индустриализацию и реформу на селе, начиная с переселенческой программы. В остальном, ребята, помнить главное: «кадры решают все». Кто это сказал, кстати, не забыли? Все, пока народ, я побежал за Верочкой. К царю не опаздывают. Его просьба — сиречь приказ. Подарком еще каким-то грозился…

— Василий Александрович, тут по поводу дяди Фрида, я еще кое-что хотел…

— Вадик, потом это обсудим… хотя, нет. Проводи-ка ты меня до вагона. А потом ждите меня и не пропадайте никуда.

* * *

— Вась! Ты с ума сошел! Я боюсь…

— Верок, ты, что это у меня?

— Вась!.. Я не пойду. Можно, а?

— Тю… вот тебе и раз?.. Счастье мое! Ни японцев, ни Стесселя с его стессельшей, ни кровищи гангренозной не боялась, а тут?.. Ну, кисенок-мысенок, ты чего это вдруг? Да он такой же человек, как и я. Только росточком пониже, да усами погуще! Ну, и чего тут страшного-то, Господи? Не кусается же он.

— Он — ЦАРЬ!!!

— Верунчик, заинька, успокойся, прошу тебя, счастье мое… Он — человек. И вполне себе нормальный, а не упырь какой-нибудь. А царь, не царь… Работа такая. Давай, пудри носик, поправь глазки, и — пошли. Даже к соседу на званый ужин опаздывать не хорошо… Господи, Вер… какая же ты у меня красавица…

— Васенька, любимый…

— Уй… Верок!.. Аж голова закружилась…

Прости, но правда, нехорошо получиться может. Пойдем.

— Ну, пошли, пошли. Веди уж к своему Величеству, гвардеец…

* * *

— Заходите, заходите, любезный наш Василий Александрович. Сами свою будущую супругу представите?

«Блин! Вот только не заржать… почти как в незабвенном «Иване Васильевиче»: «Царь! Очень приятно, Царь». Так-с-с?.. А не слишком ли долго мы ее рассматриваем? Ревновать к помазаннику Божьему тут принято, или как? Василий, спокойно. Фух!.. Пронесло, кажется. Так, о чем это там перед ней Величество распинается»?

— Очень рад за вас, мои дорогие. А и правда, молва народная не врет: действительно самая красивая пара Артура. Да и не только Артура, я полагаю…

Значит, достойны Вы, Василий Александрович, чтобы такая красавица на Вас глаз свой положила! — Николай не преминул подметить мгновенного сумбура эмоций, промелькнувшего в глазах Балка, и жизнерадостно рассмеялся. Поскольку списал его на удивление Василия, вызванное, судя по всему, монаршим внешним видом. И дабы не мучить гостя разными догадками, сразу же объяснил в чем дело:

— На этот маскарад внимания не обращайте. Мой кузен, Император германский, обожает все эти переодевания. И поскольку он пожелал явиться к нашим раненым героям Шантунга в форме русского адмирала, коим званием, как Вы знаете, он был нами пожалован, то и мне в свою очередь, пришлось переоблачиться в германский мундир.

— Ваше Величество, а Вам любая форма к лицу. Военная… — Вера смущенно зарделась, потупив взгляд. То ли от собственной неожиданной смелости, то ли от царских комплиментов.

— Спасибо, моя дорогая. Мы вот с Александрой Федоровной и девочками решили… — с этими словами Николай обернулся к шкафу и извлек оттуда на свет сначала вышитый рушник, а затем небольшую, но очень красивую икону в искусной раме и золотом окладе, — Что заменять отеческого благословения нам не должно. Но и не напутствовать Вас мы тоже не можем. Поэтому и Неопалимая.

А рушник этот Императрица и наши дочки вышивали. И Ольга Александровна. На долгую, добрую память и в благодарность. Мы все никогда не забудем как Вы, Василий Александрович, трижды в огне войны спасали от гибели нашего любимого брата.

«Ага. Один разок, правда, даже подстрелить его самолично пришлось, но зная Мишкина, думаю, что ты, Твое Величество, об этом никогда не услышишь…»

Василий почувствовал, что Вера тянет его за рукав. «Ах, да! Надо же встать на колени»…

— Дорогие мои. От души и сердца благословляю ваш союз. Любите друг друга верно и искренне. Дай Бог вам пройти весь путь земной вместе, в согласии и в счастии. Себе и ближним на радость, а Родине нашей Матушке-России во благо. Мы же вниманием и участием своим вас отныне не оставим. НИКОГДА. Будьте счастливы!

И уже на пороге:

— Вера Георгиевна, Вы простите нас, если мы с Василием Александровичем еще минутку-другую переговорим наедине? Благодарю. Подождите, я его Вам скоро верну.

— Конечно, Государь, — пискнула Верочка, присев в реверансе, и выскочила за дверь.

Николай притворил ее поплотнее, и быстро повернулся к Балку:

— Василий Александрович, все потом, кроме вот этого: я просмотрел списки. Сделал себе небольшую выписку. Но время! Мы отправляемся в Артур и Владивосток, поездка долгая. А терять не хочется ни дня. Так что, пока забирайте-ка это все обратно.

Вот Вам четыре записки от меня. К Столыпину, Коковцову, Дурново и Менделееву. Сначала пойдите к Дмитрию Ивановичу. Можете сослаться на данные военной разведки, или сами придумаете, что надо. Но нужно начинать действовать немедленно. И по геологии, и по людям. Ведь, Вы правы, кого-то просто нужно спасать. А экспедиции спешно организовывать. Деньги на самые срочные траты Минфин выдаст под подпись Менделеева, об этом, собственно, я и написал Коковцову. Так что, как любит говаривать Михаил Лаврентьевич: инициатива наказуема. Впрягайтесь и в это тоже. Заодно и с людьми из «первой шеренги» познакомитесь. А с Зубатовым — второй список.

Если вдруг почувствуете какой-то нездоровый интерес к себе с чьей-либо стороны, можете поставить в известность Петра Николаевича, он предупрежден. А паче чаяния понадобится отдельное мое вмешательство — немедля телеграфируйте.

Ну, вроде все. Теперь ступайте. С Богом!

— Извините, Государь, но я дерзну попросить Вашего разрешения уделить мне еще минут пятнадцать. В свете полномочий, данных мне Вами утром. К сожалению, уже успел возникнуть вопрос, требующий Вашего решения. Причем безотлагательного.

— Вот как? Да, конечно…

— Благодарю Вас, Государь, — с этими словами Василий быстро выглянул в коридор, шепнул Верочке «Беги к себе, счастье мое, я задержусь», и плотно прикрыл за собой дверь императорского купе-кабинета.

— Что-то случилось, Василий Александрович?

— Да. И как мне представляется, ситуация весьма серьезна, Ваше величество.

— Давайте-ка без титулов, хорошо? Когда мы одни.

— Спасибо, Николай Александрович.

— Итак? Я весь внимание…

— Я не получил от Вадима, то есть от Миши, доклад о задуманном Вашими дядьями Владимиром и Николаем госперевороте. Своевременно не получил.

— Но я посчитал, что я в праве не…

— НЕТ. Теперь, больше не вправе. И если Вы хотите, чтобы я занимался проблемами обеспечения внутренней и внешней безопасности Российской империи с учетом опыта спецслужб моего времени и, следовательно, в первую очередь Вашей безопасности, Николай Александрович, как главы государства, я должен СВОЕВРЕМЕННО, то есть сразу, получать исчерпывающую информацию обо всех событиях, потенциально опасных для Вас и Вашией семьи. О выявленных событиях. Равно как и о людях или организациях, ко всем этим событиям имеющих прямое, либо косвенное отношение. В противном случае я не смогу эффективно анализировать ситуацию и предлагать способы реагирования на возникающие угрозы! В итоге, все закончится очень и очень плохо.

Так что, если Вы со мной не согласны, Государь, брать на себя ответственность за данное направление работы я не готов. Прошу простить! Вы можете располагать мной на любом другом участке, но…

— Василий Александрович, прошу, только не горячитесь, пожалуйста. Я все понял и должен тотчас извиниться перед Вами за то, что еще утром не поставил Вас в известность об этом, но…

— Не у меня, Государь, а у Ваших близких Вам стоит попросить прощения. Которых Вы сейчас оставили в Царском Селе фактически в роли заложников.

— Ну, только не преувеличивайте, пожалуйста. Ведь Зубатов, Плеве и Дурново вполне контролируют положение в столице. Великий князь Сергей Александрович думает сейчас о моем предложении принять командование над гвардейцами, так что…

— Так что он и будет, в случае чего, первой жертвой мятежа. Как мне стало известно, Ваши дядья планировали поднять против Вас четыре гвардейских полка. Так позвольте полюбопытствовать, а все ли замешанные в этом несостоявшемся действе офицеры из их рядов уже убраны?

— Нет. Но все они дали слово…

— Ясно, Ваше величество. В ответ могу лишь процитировать Вам слова англичанина Конан-Дойла из его замечательной книжки про сыщика Холмса: «последние несколько месяцев Вы ходили по краю бездны».

Кстати, как обеспечивается устойчивость власти на время Вашего вояжа на Дальний Восток?

— В Москве я планирую огласить Манифест, о наделении Императрицы Александры Федоровны регентскими полномочиями на время моего отсутствия.

— Ясно. Это — окончательная катастрофа…

— Господи! Ну, с чего Вы взяли такое, Василий Александрович!?

— Предположим, Вы гибнете в ходе этой поездки. Гвардия готова к мятежу. ИССП по численности и вооруженности с ее силами не сравнится. Про полицию и жандармов я скромно умалчиваю. Лица из Вашего семейства, в мятеже заинтересованные, в наличии. Известные и уважаемые. Их отношение к Вашему «думскому» манифесту известно. Ваш малолетний сын — гемофилик. Жена петербургским высшим светом не любима и никаким авторитетом в сферах не пользуется. От слова совсем. Ваша матушка, Вдовствующая Императрица, ее не поддержит, ибо Александра — немка. Мне продолжать?

— Довольно… — Николай с тяжким вздохом опустился в кресло у стола, — Что же мы теперь будем делать, Василий Александрович?

— Перестанем делать фатальные глуп… ошибки. Для начала.

— Ваши предложения?

— Вы сегодня назначаете регентом Михаила Александровича.

— Согласен.

— Вы подпишите и передадите ему письмо на имя командиров преданых Вам полков Гвардии, шефами которых являетесь Вы, Михаил, Цесаревич и Ваши дочери. Письмо о прямом их подчинении в случае особых обстоятельств Михаилу, а если его нейтрализуют, то — Зубатову. И еще такие же письма на имя Дурново и Плеве.

— Хорошо.

— А на имя Зубатова Вы подпишете отдельное письмо. Вот такого содержания. Если что-то нужно поправить — зачеркните или впишите пером, — с этими словами Василий положил перед Императором небольшой листок бумаги с машинописным текстом.

— И с этим согласен, Василий Александрович, — Николай быстро пробежал его глазами, — Получается, Банщиков все-таки проинформировал Вас по ситуации заранее?

— Нет, Государь. Я узнал о случившемся менее час назад. Так что Михаил данное Вам обещание ничего не сообщать мне письменно, выполнил. К большому сожалению. Вы согласны с тем, что это письмо повезу я?

— Конечно. Только когда Вы успели его составить и где напечатали!?

— На «Варяге» во Владивостоке. Я предположил вероятность подобного развития событий сразу после того, как Михаил Александрович радостно сообщил мне, что Вы телеграфировали ему о твердом решении посетить армию и флот на Дальнем Востоке ПОСЛЕ оглашения конституционного Манифеста, а мое назначение в контору Зубатова окончательно решено. Тогда же я попросил Михаила организовать отправку в Петербург отобранных мною бойцов, лучше всех показавших себя под Артуром и Токио, вместе со мной. А также ряд отличившихся офицеров из полков Щербачева. Соломку приходилось стелить быстро, чтоб не так больно было падать, если что…

— Чудеса какие-то. Честное слово, вот теперь Вы меня уже по-настоящему пугаете.

— Нет тут никаких чудес, Николай Александрович. Просто считать комбинации по устранению выявленных и вскрытию потенциальных угроз, это тоже моя работа… была. После окончания военной службы в спецназе Главного разведывательного управления Генштаба, я зарабатывал свой хлеб в частной охранной структуре.

— А это что такое?

— А это такая очень маленькая, но профессиональная армия. Со своими разными охранными подразделениями, штабными аналитиками и бойцами спецназа для «горячих» дел. Только армия не государства, а отдельного бизнесмена. Да-да, не удивляйтесь. Концентрация капитала и монополизация неизбежно к такому приводят. И когда у тебя много заводов и пароходов, а еще много-много денег и несколько дерзких и упорных конкурентов, то начинаешь думать не только о рыночных методах борьбы, но и об…

— И эти мини-войны шли в мирной стране? В мирное время?

— Увы.

— Но Вы, как я понял, сами уже не стреляли, а именно думали там, да?

— Ну, так уж получилось, — усмехнулся Василий, — Но это длинный рассказ, Государь, и я точно не уложусь в испрошенные пятнадцать минут.

— Какая мрачная картина будущего стоит за Вашими словами…

— Зато все это давало шанс отставным военным и офицерам спецслужб еще какое-то время пожить безбедно. Если получалось пожить, конечно.

— Я понимаю Вас. Но совсем не хочу для нашей страны ТАКОГО будущего.

— Да и я тоже, откровенно говоря, желанием таким не горю.

— За Мишкиным нашим Вы ведь присмотрите там, Василий Александрович?..

Глава 4

Атас! Немцы в городе!

Март 1905-го года, Санкт-Петербург.

— Ну что ж, наши мелкие делишки мы с Государем, с грехом пополам, обсудили. И вас тут еще не хватились. Не удивительно: вечер у их Величеств сегодня насыщенный. Как я разумею, сейчас у Мишкина смотрины. И пока будущий тесть выклевывает ему мозг, часок-другой у нас есть. Но не рассчитывай, Вадик, что теперь мы с господином адмиралом кинемся рассказывать тебе байки Мюнгаузена про то, как «мы были на войне, на вороном своем коне». Давай-ка, дружок, промочи горлышко, и поведай нам про приезд их германского Величества в стольный град Санкт-Петербург.

— Не, ну так не честно, мужики! Все я, да я… Вы что, прессу по дороге не читали, что ли? Охрипну же с вами, а мало ли что, вдруг понадоблюсь?

— Ты цену-то себе не набивай, Вадик, — поддержал Балка Петрович, — Газеты это одно, у меня от одного списка этих фонов да цу в глазах зарябило, а ты крутился там в самом эпицентре. Сейчас мне с немцами почти две недели общаться. Вводи, давай, в курс дела про все, что у вас за закрытыми дверями обсуждалось. Я перед толковищем с Тирпицем тет-а-тет, а может, и с самим Вилли, должен быть подкованным на все сто.

— Да, понимаю я все. На шею не давите только, ладно?

— Уговорил. Но не тяни время. Слушаем, тебя.

— Сам я узнал о том, что кузен Вилли к нам намылился вечером того же безумного денечка, когда по всей России громыхнуло. Манифестом о будущем созыве Думы и до кучи — Указом о польской автономии. Знаю, Петрович, что лично ты был против него. И, скорее всего, в итоге, от поляков неприятностей все равно меньше не будет. Но Николай и Дурново, принимая это решение, даже с мнением фон Плеве не посчитались. И, знаешь, мне думается, что они правы. Пусть паны попробуют ответить «презлым за предоброе». В этом случае у государства будут развязаны руки для соответствующего воздаяния. И внутри России никто не посмеет даже тявкнуть.

— Посмеют, не сомневайся.

— Василий Александрович, а Вы-то на что? Псы цепные — кровопийцы-опричники? — усмехнулся Вадик, — Вы же у нас теперь главные защитники Родины. Нежто, язычки говорливые прищипнуть слабо кое-кому?

— Балбес ты, все-таки, — прищурился Василий, — Мы не защитники Родины. Мы ее центральные нападающие. И впредь, заруби себе на носу, если вдруг в политес играться надумал: большинство обращений за помощью к хирургу — это итог действий бездарного терапевта. Понял, к чему это я, светило медицинское. И не отвлекайся, дальше излагай.

— Короче, за суматохой и суетой, телеграмму кайзера Николай только перед ужином прочел. Вилли оказался парень — не промах. Слова Николая, в августе еще ему сказанные, о том, что как только дело с японцами завершится, он сразу ждет его в Питере, хитрый тевтон предпочел истолковать буквально. И отстучал кузену следующее: «Дорогой Ники! Не имею сил выразить тебе все счастье и весь свой восторг от твоего выдающегося успеха на Востоке письменно. Спешу к тебе, как договорились. Отплываем из Гамбурга сегодня же. Прибуду в Кронштадт через три дня. Пришли ледокол к Даго. Твой навеки, IR…»

Бедняга Николай, и так уже замученный и уставший, аж чуть мимо стула не сел. Пришлось поднимать всех в ружье, на ночь глядя. Слава Богу, повезло, что «Ермак» как раз оказался в Либаве, там очередной караван торговых судов формировали. И телеграф на нем исправно действовал…

Встретил он их у самой кромки льдов, как будто специально репетировали: немцы из дымки выходят, а он уже их поджидает у Даргерортского маяка. Причем думали-то мы, что Вилли, как всегда, заявится на своем «Гогенцоллерне». Но в этот раз оказалось, что его личное транспортное средство еще пребывает в текущем зимнем ремонте.

Но кайзера выручил Баллин, его яхта как раз счастливо оказалась в Гамбурге, причем уже стояла под парами — главный немецкий пароходчик собирался на ней куда-то на юга сплавать, после того, как Кайзер закончит представление с парадами и речами по поводу этого их нового Кубка. За ночь они прошли канал, и с корабельным эскортом — к нам…

— Какого еще кубка? Это ты про что сейчас, Вадим?

— Точно ведь газеты не читаете, мужики? Про «Атлантический Кубок» не слышали?

— Листаем, конечно, но больше про внутренние наши дела, и что с войной связано. Не все же от первой строчки до последней. Так глаза испортишь. И без этого дел полно.

— Понятно все с вами, Петрович. Ну-ка, стопку вон ту мне дайте. Смотрим. Ага… «Ведомости». За 4-е число тоже есть. Открываем и читаем:

«Германия. В Гамбурге 3 марта германский Император Вильгельм II торжественно учредил так называемый «Клуб Атлантического Кубка» — особый элитарный клуб для промышленников, финансистов, политиков и морских офицеров (как военной, так и гражданской службы). Клубный фонд целиком составлен из пожертвований частных лиц. В тот же день Клуб учредил две поощрительных награды: Кубок Атлантики (см. фото) и с нею денежный приз, вручаемые ежегодно той судостроительной фирме Германии, чей лайнер несет Голубую ленту. Вторая награда — Крест Кубка Атлантики (и денежный приз) так же вручаемый ежегодно. Причем в двух экземплярах — главным конструкторам этого корабля и его силовой установки. Сам кубок выполнен из чистого серебра, имеет весу более 30-и фунтов и является наградой переходящей. В отличие от медалей Креста Кубка Атлантики. Они остаются в полной собственности награждаемых лиц, с правом ношения при мундире, вицмундире и фраке.

В речи, посвященной этому знаменательному событию, Его величество кайзер выразил пожелание, чтобы известная Голубая лента Атлантики отныне принадлежала только немецким судам, а значит — инженерам и морякам, несмотря на все отчаянные усилия конкурентов.

Трем крупнейшим частным кораблестроительным фирмам — «Вулкан», «Блом унд Фосс» и «Германия Верфт» — были обещаны дополнительные (к уровню закона 1888-го года) государственные субсидии для постройки новых стапелей под трансатлантические лайнеры. Причем эти суда должны непременно иметь способность вместить не менее двух с половиной тысяч пассажиров и пересечь Атлантический океан за время меньшее, чем четверо суток и двенадцать часов.

«Наши промышленники, финансисты, инженеры, ученые, рабочие и моряки обязаны отныне помнить, что удержание нашими судами Голубой ленты Атлантики есть не только предмет законной национальной гордости для всей германской нации. Это и самая лучшая реклама для наших очевидных промышленных успехов!» — заявил в своем эмоциональном обращении к собравшимся в гамбургской ратуше германский монарх».

Вот так как-то…

— Спасибо, Вадим. Да, момент на самом деле очень интересный. В особенности, на счет стапелей. На них ведь не только лайнеры можно будет строить, — многозначительно поднял бровь Петрович, — Вот вам, джентльмены, и кое-что о пользе инсайдерской информации. В нашем-то мире ничего подобного не было.

Но о чем это говорит еще? Да о том, что Вилли всерьез начинает разворачивать еще больше средств и сил на морское строительство. Слава Богу. Боюсь сглазить, но, похоже, что расчет наш начал оправдываться. Перед соблазном надрать задницу бабушкиному флоту, Экселенц не устоял. Значит, блесна заглочена по самые гланды.

Представляю, как скрежещут жвалами господа-юнкеры и их боевой авангард в лице Шлиффена и его генералов. Эти-то тоже поняли, в чьи паруса подул ветер. Не грохнули бы парни в фельдграу нашего Вилли.

— Ну? И что ты на меня так смотришь, Петрович? Может, мне немцам еще и Гестапу подсказать, как организовывать? Хотя, согласен, опасения твои не беспочвенны. Совсем даже. А он нам еще нужен…

Ладно. Убедил. Будем посмотреть, что на германском фронте предпринять можно. Есть тут у меня пара забавных мыслишек. Но с этим — потом. Давай, Вадик, продолжай.

— Короче, с «Ермака» нам телеграфировали, что там к чему, и повел он немцев в Кронштадт. Причем, их оказался целый отряд. И кроме баллиновской яхты, еще два новейших броненосца, «Принц Генрих», да большой бронепалубный крейсер до кучи.

Как оказалось, коварный тевтон не только самолично прется, но с собой прихватил брата, двоих сыновей, дочку, а ко всему благородному семейству в качестве бесплатного приложения, еще почти сотню душ. Военных, конечно, в первую голову, в том числе почти все высшее флотское начальство с Тирпицем, Кёстером, Бюшелем, Гольцендорфом и Зенден-Бирбаном, но главное — толпу промышленников и финансистов. Все сливки их делового бомонда, кого он в Гамбурге собрал на эти «кубочные» торжества!

Николай от таких известий едва не впал в прострацию. Поскольку было совершенно ясно, что от приема ТАКОЙ немецкой делегации в Санкт-Петербурге, у французов и англичан начисто посрывает крыши. Там никто, никогда и ни за что не поверит, что этот «десант капитала» спонтанно был затеян хитроумным германцем. И что все это не загодя обговоренное и распротоколированное совместное действо.

Несчастный Ламсдорф как узнал, так тут же за пузырек с нашатырем и схватился. Я думал, что он у царя прямо в кабинете рухнет, настолько наш «мадам» был бледен, если не сказать сер лицом.

Но, ничего не поделаешь, как говорится, назвался груздем, так полезай в короб. В общем, все подготовить мы успели. В лучшем виде. Да еще и пришли они на полсуток позже, чем мы прикидывали. Лед был плотный почти на всем протяжении залива, и «Ермак» по дороге немцев несколько раз обкалывал. В Кронштадт он привел их только к вечеру 7-го числа.

А вы когда-нибудь слышали, господа хорошие, о том, как корабли входят на рейд гавани, в сопровождении гвардейского кавалерийского эскорта? Смотрелось это, я вам скажу… Вау! Вилли был в полном восторге. У него чуть треуголка не улетела, которой он Николаю махал с мостика флагмана своего. Кстати, вырядился, естественно, в нашу адмиральскую форму. Шинель нараспашку, усы торчком.

Через день ему этот форс боком вышел, когда он с ухом слег с температурищей. У него, оказывается, еще и отит хронический. Но, — отдельно об этом расскажу…

Крепость загрохотала. Немцы команды по леерам поставили. Флаги, иллюминация, колокола на соборах гудят, народу тьма. Шапки в воздух летят и все такое…

У нас уже начали побаиваться, выдержит ли лед. Но, слава Богу, обошлось без ЧП. Гостям подали тройки с бубенцами прямо к трапам, горячий кофе на дорожку, и — с корабля на бал! По Неве, да с ветерком! Красота: снег только в обед подсыпал, все белым-бело вокруг. Вдоль пути — линейные: городовые с фонарями и двухметровые гренадеры-гвардейцы с примкнутыми штыками. Сплошная экзотика в стиле «а-ля рюс», короче.

А наутро весь город смаковал передовицу в «Ведомостях». Там один борзый шутник выдал: «К нам в гости прибыл германский кайзер и с ним все три его Виктории Луизы». И ведь — не подкопаешься: дочка, крейсер и яхта Баллина. Действительно — три!

«Брауншвейги», конечно, хороши. Красавцы. Честно: я тащусь от этих корабликов. Вот только их одноорудийные башни среднего калибра на каземате — на мой предвзятый взгляд, полнейшая ерунда. Согласен, Петрович?

— Согласен. Глупость, конечно. Но сегодня сие уже совершенно не принципиально. Вот если герр Тирпиц с его разлюбезным доктором Бюркнером штук восемь дредноутов-«гаек» с 11-дюймовками понаплодят, вот тогда это будет — самая полная ерунда.

— Ну, а ты у нас на что? Растолкуешь товарищам генеральную линию партии.

— И я про то, Василий. Надо будет нашему «дедо Альфредо» как-то все разжевывать. Тактично. А этот деятель с бо-о-ольшим гонором, судя по оценкам историков из нашего времени, да и по личному его мемуару. И перестраховщик он, к тому же, тот еще.

* * *

Альфреду фон Тирпицу волею судеб довелось достичь в своей жизни таких высот, о которых ни его родители, ни он сам в молодые годы, не могли даже мечтать. После себя Имперский Канцлер оставил потомкам Великую Германскую Империю, мощнейший флот в мире, Русско-германскую союзную Хартию и два тома мемуаров, которые, окруженный всеобщим почетом и уважением, Второй Великий немец писал долгих восемь лет.

В предисловии к капитальному автобиографическому труду, местами читающемуся как авантюрный роман, у него есть такие строки:

«Я много раз задавал себе вопрос о том, какое именно событие стало краеугольным камнем в мировом успехе германской нации и нашей Империи? Известно, что у большинства ученых-историков до сих пор нет на этот счет устоявшегося мнения. И это, по-моему, не удивительно: только за два десятилетия с момента занятия нами Циндао, в жизни Германии произошли десятки серьезнейших событий.

Против нас выступили поистине титанические силы всемирного масштаба. Наш народ вплотную подвели к пропасти гражданской смуты и братоубийства. Нам довелось пройти войну Мировую, беспримерную по своей кровавости и тотальному напряжению всех сил государства и его граждан.

И все-таки, на этот счет у меня имеется вполне определенное суждение. У военных летчиков и моряков есть понятие: «точка невозврата». Это момент, когда запаса топлива в полете или походе перестает хватать для возвращения самолета на аэродром взлета или у корабля для достижения порта, откуда он вышел в море. В моем понимании, свою «точку невозврата» Империя германского народа прошла вечером 4-го марта 1905-го года.

Именно в тот день, направляясь с историческим визитом в русскую столицу, наш Император и Король получил информацию о начале в России конституционных реформ, инициатором которых выступил царь. Шла речь об отмене визита, но перед принятием окончательного решения, Экселенц решил обсудить вопрос с канцлером и командованием ВМФ. Мне довелось присутствовать при этом в роли деятельного участника. Все ли тогда было решено и сделано безупречно? Не совершена ли была при этом роковая ошибка?

Судить о том — истории и нашим потомкам. Со своей стороны, я принимаю на себя всю полноту солидарной ответственности за решение, принятое в тот день Императором Вильгельмом II в кругу высших офицеров военно-морского флота, предопределившее дальнейшую судьбу Германского Рейха»…

Завернув колпачок ручки, он еще раз пробежал глазами текст. После чего снял очки, хрустнул костяшками пальцев и расслабленно откинулся на спинку кресла.

«Вот и все. Отныне, только розы, пчелы и мои домашние. А еще грибы в лесу. И — никакой охоты. Все!.. Свободен. Совершенно, абсолютно свободен! И больше никому ничего не должен. Странное ощущение. Как будто пришедшее из далекой юности. Эх, если бы еще ноги были так же резвы, а рука тверда. Но, мне ли роптать на судьбу?

Предисловие дописано. Последним. Как и положено. Сначала пусть хватаются за предисловия все те, кому нечего сказать или нечего вспомнить. Теперь можно позвонить издателю, пусть присылает своего редактора, познакомимся. Или сперва, еще разочек на свежую голову пролистать? Ладно, завтра с этим решу. Ведь утро вечера мудренее, как любил приговаривать один мой старый друг.

И какое же все-таки, счастье осознавать, что все в жизни было сделано правильно. Ну, кроме нескольких досадных мелочей. И то по молодости, по глупости…»

Сон подкрался исподволь, мягко и не слышно. Как любимая рыжая кошка, которой с ним уже лет пятнадцать как нет. Или как когда-то иногда по утрам внучка, тихонько, на цыпочках пробираясь к нему в комнату, чтобы чмокнуть любимого деда в щеку.

Увы, дети быстро взрослеют. И уходят в свою жизнь. А кошки… Кошки быстро живут.

* * *

Качало. Той самой, пологой, нудной, выматывающей душу болтанкой, которую не любят даже бывалые мореходы, а не только от случая к случаю путешествующие по крыше Посейдонова царства обитатели земной тверди. Понятно, что и ему, на своем веку уже повидавшему много морей и три океана, это ритмичное, медленное переваливание корабля с борта на борт, никакого удовольствия не доставляло.

Экселенц хотя и переносил качку вполне терпимо, но при этом тоже никоим образом не являлся почитателем свежей погоды. Поэтому звук зуммера и явление вслед за этим вестового, застали Тирпица несколько врасплох. В итоге, для участия в срочно созванном Императором совещании, он прибыл последним из приглашенных.

Вильгельм был явно чем-то взволнован. Причем весьма. Об этом можно было судить по излишней резкости его движений, возбужденному огоньку в глазах, а главное, — по тому, как он часто сжимал в кулак ладонь правой, здоровой руки.

В просторном кормовом салоне броненосца вместе с кайзером находились его брат Принц Генрих Прусский и Имперский канцлер Бернгард фон Бюлов. А с учетом только что вошедшего Тирпица, здесь, практически в полном составе, собралось и все высшее флотское начальство. Включая командующего Флотом метрополии адмирала Ханса фон Кёстера, его младшего флагмана вице-адмирала Августа фон Томсена, начальника Амиральштаба вице-адмирала Вильгельма Бюкселя и начальника морского кабинета кайзера адмирала Густава фон Зенден-Бирбана с его энергичным помощником контр-адмиралом Георгом фон Мюллером.

Кроме них присутствовали вице-адмирал Хённинг фон Гольцендорф и начальник пресс-отдела, а фактически, службы аналитической разведки в ведомстве Тирпица, контр-адмирал Август фон Гёринген. Были также приглашены командир отряда броненосцев эскорта кайзера контр-адмирал Генрих Рольман и недавно вышедший в отставку, но специально приглашенный в этот вояж в Россию, адмирал Фридрих фон Гольман.

Только вчера поставленный Императором во главе попечительского совета Клуба «Атлантического кубка», убежденный пангерманист Гольман периодически бывал с Тирпицем «на ножах» из-за своего пристрастия к идеям крейсерской войны в океанах, коим он увлекал и Вильгельма. А поскольку постройка больших крейсеров автоматом сокращала количество «линейных килей», это все Тирпица изрядно бесило. Однако Гольман слыл другом русского морского министра адмирала Дубасова, поэтому Экселенц и решил, что его пребывание в Санкт-Петербурге может оказаться небесполезным…

Возможно, что окажись сейчас на «Брауншвейге» начальник армейского Большого генерального штаба Альфред фон Шлиффен, начальник военного кабинета Императора Дитрих фон Хюльзен-Хезелер с его помощником Эрнстом фон Застровым и прочими их генералами, Вильгельм пригласил бы на этот внезапный «большой сбор» и армейцев. Но капризная госпожа Фортуна, в лице гофмаршала Двора Эйленбурга, адмирала Зендан-Бирбана и штормящей Балтики, распорядилась иначе.

Все «красные лампасы» были размещены на большом крейсере «Принц Генрих», который имел дополнительные, комфортабельные каюты для штаб-офицеров, так как проектировался с учетом возможности длительной службы в отдаленных водах в качестве флагманского. Но можно ли говорить о том, что нынешним обитателям этих апартаментов повезло, глядя на единственного выходца из их касты, некогда бравого гусара, страдальца Бюлова? На него, вообще-то, лучше было вовсе не смотреть: морская болезнь корчила его сухопутный организм нешуточно. По морю ходить, — не по полю на лошадке скакать…

Увы, относительно узкий и высокий корпус «Принца Генриха» был подвержен качке даже больше, чем корпуса новейших броненосцев.

— Все в сборе? Прекрасно. Значит — к делу! Господа, перед выходом из Киля нам передали свежие газеты. Лично я до «Локаланцайгер» добрался только часа два назад, и то, лишь благодаря молодчине Мюллеру. И теперь корю себя за лень и нерасторопность. Кто-нибудь из вас уже прочел последние новости кроме нас двоих?

Нет?! Потрясающе! Кроме умницы Георга, который примчался ко мне с ЭТИМ как ошпаренный, никто? Просто прелестно…

Да! Так мы с вами далеко можем заплыть, мои дорогие адмиралы. Бернгарда я еще извиняю. Ясно почему. Но уж вы то, морские волки! — Вильгельм укоризненно покачал головой, слегка оттопырив нижнюю губу и грозно хмуря брови, — Жаль, что отругать вас как следует некогда. Хотя и стоило бы…

Ситуация сложилась щекотливая, требующая немедленного решения. Довожу до вашего сведения, господа, что в России, куда мы так спешим, события разворачиваются столь стремительно, неожиданно и даже, я не побоюсь этого слова, — непредсказуемо, что сейчас мне просто затруднительно сказать, а в ту ли мы с вами страну прибудем.

Удивились? Замечательно. А уж как мне пришлось удивиться, после прочтения вот этого… — Экселенц ткнул пальцем в газетную полосу, — Ну-ка, сначала возьмите все по экземплярчику, да прочтите передовицу. От первой и до последней буквы. Возможно, вы после этого меня поправите, и речь там вовсе не идет о том, что царь Николай решил ввести в его империи Парламент, собственными руками сокрушая основы самодержавия. И это, — после блистательно выигранной им дальневосточной военной кампании! Надеюсь, что кто-нибудь из вас сможет объяснить мне логику подобных действий…

На несколько томительно долгих минут в салоне воцарилась почти полная тишина, нарушаемая только легким поскрипыванием кожи белоснежных лакированных туфель кайзера, нетерпеливо прохаживающегося по ковру, и приглушенным гулом механизмов в корабельных низах.

Когда Вильгельм понял, что с содержанием сногсшибательной новости из русской столицы собравшиеся ознакомились, но высказываться первым никто не спешит, он резко остановился позади своего кресла, и неожиданно визгливым, высоким голосом, местами чуть не срываясь на крик, разразился гневно-сумбурной тирадой:

— Так что же, любезные мои адмиралы? Может быть, самое время нам разворачивать поводья!? Может быть, царь свихнулся, а мы пытаемся делать дела с больным человеком? — постепенно багровея, кайзер яростно жег присутствующих пылающим взором. Глаза его налились бешенством, а вздернутые кончики усов мелко подрагивали.

«Интересный оборот! Нам-то, по большому счету, какое дело до того, как русские собираются реформировать свою систему государственного управления? Одно то, что они на это все-таки решились, уже замечательно. А если царь Николай заодно покончит и с безответственными великокняжескими синекурами, подмазанными парижскими взятками под соусом из трюфелей и лобстеров, так нам за это с него нужно будет пылинки сдувать. Так что, по-моему, сейчас вести речь об отмене визита, как минимум — не логично.

Или Экселенц что-то задумал? — Тирпиц не преминул отметить, как пытливо кайзер вглядывался в их лица несколько минут назад, — Известно, конечно, как наш Император относится к парламентским процедурам. Но если уж он вынужден мириться с этим в Германии, какое ему дело до того, что царь введет у себя законосовещательную Думу?

Да, какие-то мелкие проблемки у нас могут возникнуть в связи с этим. Но все они — величины микроскопические, не стоящие выеденного яйца на фоне одного только ухода Витте, и я даже не говорю про наш Договор.

Нет. Тут кроется что-то другое. И, похоже, я начинаю догадываться…»

А Экселенца тем временем понесло. Приняв настороженное молчание собравшихся за растерянность, что его бесило на уровне рефлексов, или просто не удержавшись от соблазна в очередной раз поизмываться над своим окружением, что было свойственно его холеричной натуре эгоцентрика, Вильгельм закусил удила. Голос его яростно грохотал:

— Я пятнадцать лет бьюсь с этими невменяемыми придурками из Рейхстага… Я уже давно готов разогнать к чертям собачьим это стадо безмозглых, упрямых, тупых ослов… А эту мерзость, доставшуюся нам в наследство из-под князя Бисмарка, эту никчемную, порожденную торгашескими интригами бумажонку — Конституцию, спалить в камине. И если бы не кое-кто, из здесь сидящих, уже сто раз бы так и сделал!

Я, Король Пруссии и германский Император, до сего дня вынужден был просто-напросто завидовать той свободе рук и решений, которыми обладает самодержец России! А он… этот!.. Может, у него просто… Nicht alle Tassen im Schrank! Я не нахожу других слов! Он что делает, этот царек несчастный? Может, и в правду не ведает, что творит? Или это происки кого-то из его семейки и камарильи? Вы только подумайте: взять и самолично отречься от божественной сути и предназначения самодержавного государя, от полноты власти и бремени ответственности, дарованных единственно Всевышним!

Разве способен в трезвом рассудке и душевном здравии на такое святотатство миропомазанный монарх? Если бы я знал это сегодня утром, то вместо вас — военных и дельцов — загрузил бы мои корабли лучшими психиатрами Рейха! О! Как мне сейчас не хватает здесь моего славного Гинце, Пауль то должен точно знать, что там у них на самом деле случилось.

Так что же вы молчите, мои любимые, обожаемые господа адмиралы!? Притаились, словно жирные караси под корягой? Ну, скажите же мне, что нам теперь делать?

Однако, даже этот пассаж с прямым вопросом в финале, остался гласом вопиющего в пустыне. Все слишком хорошо знали: если попасть Вильгельму под горячую руку, то «на раздаче» можно услышать о себе столько занятного, что человеку с совестью и честью будет трудно смотреть в глаза тем, кто при этом его унижении присутствовал. Причем, как правило, при унижении вовсе не заслуженном. Случай на «Гогенцоллерне», когда на хамскую выходку Экселенца, молодой лейтенант ответил ему оскорблением действием, ничему кайзера не научил. Офицера вынудили застрелиться. Неприятность забылась…

— Ну, какой, скажите мне, может быть парламент в России?! И как нам теперь иметь с ними дело? — Вильгельм вопрошающе пожал плечами, — Ведь русские записные трепачи-интеллигенты — это даже не их знаменитое замшелое допетровское боярство. Теперь эти мерзавцы станут заволынивать в этой своей Думе все и вся! Представляете, какие взятки придется на каждом шагу платить им нашим промышленникам? За каждую закорючку! Вместо помощников кузен наплодит толпу голодных, беспринципных кровососов. И все наши планы пойдут кошке под хвост. Предательство будет караулить нас на каждом шагу!

Генрих, брат мой, ты согласен с этим?

Взоры Тирпица и остальных присутствующих обратились в сторону командующего Кильской базы, чей характерный, гогенцоллерновский профиль четко рисовался в абрисе иллюминатора на фоне темно-серого неба, словно портрет в круглой раме.

Принц Генрих успел глубокомысленно нахмурить августейший лоб и даже набрать в легкие побольше воздуха, как вдруг, с другой стороны стола, раздался прерывающийся, вымученный голос:

— Ваше величество… позвольте…

— Ага! Все-таки наш дорогой Бернгард хочет выступить первым.

— Пожалуйста, позвольте покинуть вас на несколько минут…

— Тьфу! Конечно. Ступай, ступай скорее! — Вильгельм проводил сострадательным взглядом Бюлова, с низкого старта метнувшегося к дверям, — Ну-с, господа адмиралы, поскольку наш главный дипломат предпочел тактично отправиться блевать, может быть пока — по чашечке кофе? Правильно ли будет принимать серьезное решение, обсудив все только в нашем узком флотском кругу?

— Мой Император, прошу прощения, но возможно Вам также стоит выслушать мнение представителей армии и деловых кругов? Тем более, что такая возможность у нас имеется, — осторожно подал голос рассудительный Гольман, чья карьера на действительной службе была уже завершена, и в критические моменты, когда Экселенц «на взводе», можно было не взвешивать каждое слово или помалкивать в тряпочку.

— Всему свое время. Кстати, насчет бизнесменов, Вы попали в самое яблочко, мой дорогой Фридрих. Я семафором запросил у Баллина, знают ли они о русских новостях, и стоит ли нам теперь продолжать поход? На оба вопроса был дан утвердительный ответ. После чего я и собрал вас. А мои любезные генералы… пусть генералы пока подождут, — заявил удивительным образом совершенно успокоившийся Вильгельм, выдержав в своем ответе парочку театральных пауз.

«А несколько минут назад здесь было столько лукавого крика, стенаний и громов-молний. Для канцлера, что ли, все представление им разыгрывается? А не прозвучавшее пока слово принца — домашняя заготовка в либретто этого спектакля?

Сдается мне, что наш Экселенц желает, чтобы «его уговорили», а ответственность за принятое решение хочет изящно переложить на Бюлова, дабы генералитет и Гольштейн слишком шибко не верещали от обиды, — усмехнулся своей внезапной догадке Тирпиц, — Красиво! Его величество опять в своем драматическом амплуа…»

— Но может быть все вовсе не столь уж печально? Ведь мы не раз отмечали, Ваше величество, что нынешний уровень компетенции у российского чиновничества уже не соответствует потребностям современного промышленного развития государства? И то, что царь Николай, похоже, задумал привлечь к местному управлению светлые головы, до этого только раскачивавшие державный корабль, по-моему, вовсе не плохо, — осторожно обозначил свою позицию Зендан-Бирбан, — В конце концов, ему приходится работать с тем человеческим материалом, который имеется в наличии.

— Но не до власти же своих недавних непримиримых противников допускать!?

— Так об этом, как мне представляется, речи не идет вовсе. Никакого ответственного министерства. Парламент предполагается создать только как законосовещательный орган.

— Да? А рассмотрение и утверждение госбюджета?

— Простите, Ваше величество, но разве это можно рассматривать как отрицательный момент? Тем более при склонности власть предержащих в России к бесконтрольному или нецелевому использованию ведомственных финансов? Полагаю, что Император Николай учел факт неготовности своего флота к войне на Востоке, и это при том, что денег-то было потрачено намного больше, чем у японцев, — добавил свои «пять копеек» явно солидарный с мнением начальника кабинета Бюксель.

— Никогда не слышал, что для того, чтобы закрутить гайки, следует сперва отпускать вожжи! — многозначительно прищурился Вильгельм.

— Если ослабшая гайка и резьба изрядно заржавели, то сначала, перед новым затягом, ее действительно нужно слегка отпустить. Ведь очевидно, мой Император, что русское столоначальство уже не вполне отвечает требованиям нового века, — нашелся начальник Генмора, ловко отпарировав августейший выпад.

— Нам, возможно и очевидно. Но как на это посмотрит русский народ, привыкший к сложившейся системе? Желает ли он столь кардинальных перемен?

«Ну, что же, наш выход. Пора Экселенцу подыграть», — усмехнулся про себя Тирпиц, и вслух сухо, с твердой убежденностью в голосе, заявил:

— Декабрьские события об этом свидетельствуют с очевидностью. На мой взгляд, только известная ловкость царя и громкие военные победы отвратили Россию от бунта.

— Даже так, мой любезный Альфред!? Вы и в самом деле полагаете, что все было столь серьезно для Николая, — Вильгельм слегка нахмурился, пристально глядя Тирпицу прямо в глаза, — И гвардия это бы допустила?

— Полагаю, что гвардия, вернее Великие князья и их офицеры, не только допустили бы смуту и кровопролитие в столице. Они их, несомненно, желали, Экселенц. Если даже не более того. И дело тут не только в том, что реформы бьют по дворянству в целом.

Если мы с Вами знаем кое-что относительно здоровья одного из членов понятного семейства, что можно подумать об осведомленности князя Владимира? Мы знаем, как начал царь последнее время прижимать родственников. Знаем о подрывной деятельности обиженного на него господина фон Витте и его друзей из профранцузской партии…

— Значит, Вы думаете, что Ники затеял контригру против своих зарвавшихся старших дядюшек? Из элементарного опасения потерять трон?

— Осмелюсь предположить, что не только это, Ваше величество. Тут, на мой взгляд, просматривается некая более сложная, преследующая несколько целей, многоходовка. Но, конечно, декларировал равенство всех перед законом он неспроста…

— Так… получается, что Вы не усматриваете явных угроз от всего этого шапито нашим планам относительно стратегического сближения с Россией?

— Наоборот. Считаю, что в этих условиях решение Вашего величества о немедленном посещении Петербурга для демонстрации царю Николаю Вашей решительной поддержки — чрезвычайно своевременный, воистину мудрый и важнейший для будущего Германской империи политический шаг.

— Готовы ли вы поспорить с этим мнением, господа адмиралы? Нет?

Ну, если так, то нам остается только подождать беднягу Бюлова, и после того как он признает безупречность логики статс-секретаря, может ползти в койку. Ни Рихтгофену, ни Гольштейну, надобности телеграфировать нет. Через несколько часов мы будем у Даго. Если обещанный Дубасовым «Ермак» встретит вовремя, войдем во льды Финского залива, и качать перестанет. Там наш страдалец-канцлер и получит свое заслуженное избавление.

Конечно, мы с вами знаем, господа, что у многих наших генералов обязательно будет особое мнение по этому вопросу. Если не по существу, то хотя бы из-за их духа противоречия морякам. Но решать-то нужно было быстро, не так ли? И с этим ничего уже не поделаешь. Мы идем в Санкт-Петербург! — Вильгельм многозначительно подмигнул Тирпицу, — Кстати, это очень хорошо. Когда тебя ПРАВИЛЬНО понимают…

* * *

Три дня. Вернее, трое суток. Много это, или мало, когда в ворох запланированных и уже расписанных по часам дел, внезапно вклинивается некая сверхзадача, которую, кровь из носу, а выполнить нужно? Наверное, у многих из нас случались подобные моменты. На таких неожиданных вводных, жизнь и проверяет на способность держать удар отдельные личности или целые коллективы. А случается, — даже целые народы…

«Кайзеровский десант», вернее авральная подготовка к нему, и стала тем самым форс-мажором, на котором сдавала этапный экзамен, «отрихтованная» Императором при помощи «гостей из будущего», система государственного управления в высшем ее звене. Сдавала подобно воинской части, внезапно поднятой командованием по тревоге, и в условиях, приближенных к боевым, проходящей суровую проверку на прочность. В смысле адекватности и быстроты профессиональной реакции, стрессоустойчивости и готовности личного состава к авральной командной работе на заданный результат.

«Рихтовка» эта, внешне почти не заметная, но качественно изменившая систему принятия важнейших государственных решений, стала главным следствием многочасовых бесед Государя с Банщиковым. Пытливо вникая в подробности истории мира будущего, а затем, в одиночестве, размышляя над рассказами и пояснениями собеседника, Николай твердо уяснил для себя четыре истины. Поначалу весьма неприятные для него, но которые мало было «прочитать, понять и выучить». Хозяину земли русской пришлось немедленно применять их к практике своей трудовой деятельности, сиречь — царствования. Рискуя при этом, как минимум, яростными склоками едва ли не с большей половиной Романовского семейства, а как максимум, — внезапной встречей с «апоплексической табакеркой»… Истины эти были следующими:

Во-первых, царь — он тоже человек, с присущими ему слабостями и недостатками, и упрямая убежденность самодержца в божественной сущности его интуиции и душевных порывов может стать причиной катастроф как для него лично, так и для всей державы. Ему, как и любому смертному, свойственно ошибаться. Тем более, что нерешительность при рассмотрении серьезных вопросов, он за собой замечал сам.

Отсюда проистекал и подмеченный потомками «эффект крайней аудиенции», когда Николаю случалось внезапно менять принятое решение под влиянием доводов чиновника или родственника, последним высказывающего ему свои аргументы наедине. Именно так он, по словам Вадима, пришел и к отправке эскадры Рожественского на Цусимскую Голгофу, и к отказу от договора с кайзером у Бьерке, и к всеобщей мобилизации из-за Сербского кризиса, спровоцировавшей Вильгельма на начало войны против России…

Во-вторых, покрутившись год в совершенно ином ритме, чем предыдущие десять лет, он вынужден был согласиться с тем, что одному человеку с должным вниманием и качеством одновременно рассматривать вопросы типа «объявления войны Англии» и «назначения пенсии вдове погибшего на пожаре купеческих складов урюпинского брандмейстера», просто невозможно физически. Вдобавок, при условии, что абсолютно вся входящая переписка, без предварительного разбора или сортировки, сразу ложилась ему на стол. Как это было год назад, до появления Банщикова, который начал сортировать для него входящие документы флотской тематики, отделяя зерна от плевел.

Однако существенно ситуацию это не улучшило, особенно с учетом передислокации в Иркутск Безобразова с его секретариатом Особого комитета по делам Дальнего Востока. Война и внутриполитические проблемы породили резкое увеличение потока документов на Высочайшее имя. Поэтому уже в июне Николаю пришлось расширить полномочия его Собственной Канцелярии под управлением Танеева, сделав ее хоть отдаленно похожей на «Администрацию главы государства», как это называлось в мире Вадима. Теперь не только награждения и благотворительность, но и ворох мелких дел, таких, как, например, ответы на приветственные адреса или мелкие личные прошения, начали «закрывать» ее чиновники. Подавая «наверх» лишь недельную сводку-доклад о проделанной текущей работе. Это же относилось и к Канцелярии министерства Двора при ведении рутинной «переписки вежливости» с его коллегами-монархами.

Конечно, всех проблем и это не решило. А поскольку опыт работы по флотским делам, с Банщиковым в роли секретаря-референта, Николай оценил положительно, уже к августу он дозрел до того, чтобы его «расширить и углубить». Для своевременной подачи на рассмотрение Государю действительно важных документов, подготовки к принятию по ним оперативных решений с привлечением членов Кабмина и экспертов, контроля их исполнения и ведения закрытого делопроизводства, им было решено собрать небольшую группу самых близких и доверенных помощников. Говоря точнее — секретариат. А еще точнее — Собственный Кабинет Е.И.В..

Не совещательный «кружок друзей по интересам», а именно, — рабочий орган. По своему весу и значению стоящий лично для него выше, чем Премьер со всем Кабмином. Выше даже, чем для Вильгельма вся система из его нескольких Кабинетов, фактически дублирующих собой министерские структуры, созданная им в Германии. Кузен пошел на это не от хорошей жизни, ибо вынужден был таким образом искать рычаги влияния более надежные, чем подотчетные Рейхстагу по конституции статс-секретариаты. Но в России ничего подобного «ответственному министерству» Николай допускать не собирался.

Для себя он определился с персоналиями сотрудников своего «Аппарата» к осени. Но для оформления задуманного де юре, хотелось дождаться возвращения с войны брата. Итак, пока их будет трое. Глава Кабинета — исполнительный секретарь: Великая княгиня Ольга. Теперь «доступ к телу» Императора и его рабочий график — исключительно в ее компетенции. Плюс, два человека — «по направлениям». Военный секретарь: Великий князь Михаил. И, конечно же, военно-морской секретарь… Выскочка, царев фаворит, божественный посланец, еще чей-то там любовник и прочая, прочая, прочая… Михаил Лаврентьевич Банщиков.

При этом Николай понимал, что, скорее всего, число секретарей-направленцев со временем придется увеличивать. Ведь есть же еще наука, экономика, внешняя политика, внутренняя политика и «социалка», «спецура» — все словечки из лексикона Банщикова…

В-третьих, ему предстояло кардинально поменять саму форму работы с Кабмином. Регулярные личные доклады министров, — по сути своей совершенно не нужное, даже вредное занятие. Отнимающее лишнее время, силы и нервы как у него самого, так и у руководителей ведомств. И приводящее, порой, к итоговым ошибочным решениям.

Для снятия этой проблемы необходимо было сделать три вещи: стандартизовать объем и форму этих докладов, отделив от статистики и славословий результативную часть с конкретными выводами и предложениями, и занимающую при этом не более одной машинописной страницы; поручить Премьеру первичное рассмотрение этих докладов и внесение по ним его замечаний; для обеспечения чего непосредственно при Кабинете министров создать рабочий статистическо-канцелярский орган, из специалистов которого со временем можно будет вырастить сотрудников полноценных Госплана и Госстата.

Ну, а в случае несогласия царя с предложениями как министра, так и Премьера, для принятия окончательного решения по докладу — «вызов на ковер» в Царское село…

Понятное дело, что кто-то возопит о диктаторских полномочиях Столыпина и его канцелярии, об ущемлении прав царской власти. Но, по сути своей, этот ропот будет ничем иным, как следствием личной уязвленности у определенной группы «товарищей», резко отодвинутых от кухни принятия важнейших государственных решений.

Господа с громадным уровнем амбиций или интересов, типа Плеве, Победоносцева, Витте, Мещерского, дядюшек Александровичей и Николаши, конечно, будут обижены. С мамА ему тоже предстоит очередное объяснение на повышенных тонах. Но весь этот гвалт придется вытерпеть. Ради исполнения задуманного. Ради сына, в конечном счете…

И, наконец, в-четвертых. Если он действительно желает блага своей стране, своему народу и своей семье… А он желает! То он просто обязан обеспечить последовательность и преемственность политики, как внутренней, так и внешней. А для этого нет ничего более страшного, чем министерская чехарда и смена высших госчиновников по принципу «разлюбил — надоел — с вещами на выход».

Если уж ставишь человека на ответственное место, нацелив на определенную задачу, то терпи его рабочие возражения и давай ему возможность довести ее до исполнения. Если с чем-то не согласен — спорь и настаивай на своей правоте открыто. И только если видишь, что ошибся со своим выбором, и поставленной цели этой конкретный индивид достичь объективно не способен, — убирай быстро, спокойно, не мучая и не унижая.

В конце концов, любому всегда можно найти занятие по силам на другом, менее ответственном уровне. Не стоит терять исполнителей в команде, а вместо них плодить недругов, полагая, что окончательный расчет произведен в форме выходного пособия. Другое дело, если имеет место предательство, осознанный саботаж или «крысятничанье». Кстати, это словечко «от Вадика», ему тоже почему-то понравилось…

С такими отныне предстоит поступать жестко. Но как именно, и кто будет этим заниматься, Николай намеревался решить, обсудив вначале тему с Василием Балком.

* * *

Несмотря на необходимость тщательной подготовки к приезду германцев, Николай не отменил ни одного важного государственного мероприятия, намеченного им на эту неделю. А гостей мало было встретить, разместить, обласкать, да потешить парадами, балами, театральными постановками и светскими приемами. Нужно было организовать для финансово-деловой команды кайзера соответствующую бизнес-программу, причем не только с общими словесами о «светлых перспективах».

Сверхплановой работы было выше крыши. Ведь капитанам германского бизнеса нужно было сразу дать понять: два «потерянных десятилетия» эпохи таможенных войн и жесткого профранцузского протекционизма «по-Витте» окончательно осталась за кормой корабля русско-германских отношений.

Немцам нужно было дать возможность пощупать собственными руками крепость дружбы, связавшей их кайзера и русского самодержца. Своими собственными глазами рассмотреть и оценить перспективы ведения дел в России, своим носом учуять запах будущих прибылей, своими ушами услышать шипение и стоны опальных лоббистов франко-бельгийского капитала, еще вчера их торжествующего конкурента на российских просторах. Прочувствовать взаимные выгоды нового Торгового договора и гарантии юридической защиты инвестиций.

Но главное, — им должны быть предложены конкретные проекты. Сразу. Вроде тех контрактов с Круппом, которые уже успели взбудоражить весь деловой бомонд Рейха.

Германцы должны убедиться в готовности своих будущих российских партнеров по бизнесу к работе в общей упряжке, ведь царь в первую очередь настаивает на вхождении немецкого капитала в российскую промышленность в форме совместных предприятий. Пусть даже, поначалу, к готовности из-под царевой палки и со скрежетом зубовным…

Ничего, стерпится — слюбится. Получение государственных оборонных заказов великой державы того стоит. Очевидно, что в таких случаях Большая политика всегда идет впереди любой экономики. Тот, кто этого не понимает — есть Dumkopf. Кстати, и русские промышленные воротилы должны воочию убедиться, что времена их страстных «брачных игр» с франко-бельгийскими толстосумами уже прошли, а проплаченые газетные статьи про «порабощение гуннами стоящей перед ними в колено-локтевой позе России» жестко аукнутся и щелкоперам, и их заказчикам…

Кстати говоря, росту германского интереса должны были поспособствовать и «смотрины» нового Кабинета министров Российской империи, царский Указ о составе и полномочиях которого был подписан за два дня до прибытия в Санкт-Петербург Вильгельма «со товарищи». Хотя при этом назначение Премьером бывшего саратовского губернатора Столыпина, человека, сумевшего не только удержать свою губернию от серьезных волнений в 1903-м году, но и не раз публично признававшего значение для всей России в целом передового опыты ведения сельского хозяйства и развития местной промышленности поволжскими немцами-колонистами, сенсацией уже не стало.

Кроме Петра Аркадьевича в состав обновленного кабинета входили министры: финансов — Коковцов В.Н., иностранных дел — граф Остен-Сакен Н.Д., внутренних дел — Плеве В.К., юстиции — граф Игнатьев А.П., промышленности и торговли — барон Врангель Н.Е., энергетики — Классон Р.Э., сельского хозяйства и госимуществ — Кривошеин А.В., путей сообщения — князь Хилков М.И., просвещения — граф Игнатьев П.Н., информации и пропаганды — Меньшиков М.О., здравоохранения — Эрисман Ф.Ф., физической культуры и спорта — граф Рибопьер Г.И., труда и социального развития — Струве П.Б., по делам национальностей — князь Ухтомский Э.Э., по чрезвычайным ситуациям — Шошин А.П., президент ИАН — Менделеев Д.И., председатель ИССП — Зубатов С.В., военный министр — Сахаров В.В., морской министр — Дубасов Ф.В., министр Двора — граф Фредерикс В.Б… При этом не многим сразу бросилось в глаза появление в конце списка министров новой должности — Полномочным секретарем Канцелярии Кабмина был назначен Варзар В.Е..

При ознакомлении со списком членов нового российского правительства, Вильгельм не только с удивлением обнаружил введение нескольких новых для России министерских портфелей, пометив их небольшими вопросительными значками, но и поставил на полях доклада три жирных знака восклицания. Причем, фамилии генерала Сахарова, широко известного в узких кругах либерала Струве и графа Рибопьера были подчеркнуты, а рядом появилась размашистая приписка августейшей рукой: «Парижские холуи. Достоин внимания один Сахаров. Все! Дело сделано. Перед Н придется извиняться».

Этим кайзер признавал: будоражившие его опасения того, что «опарижевшаяся» родня Николая и вхожие в Александровский дворец агенты франко-британского влияния смогут, в свете блистательной победы русского оружия на Востоке, отвратить царя от идеи сближения с Германией, оказались беспочвенными.

Именно эти опасения толкнули его на скоропалительный визит в русскую столицу «со всем нашим цыганским табором», как позже с юмором напишет в своих мемуарах Тирпиц. Визит, который, на самом деле, кроме определенных надежд, также нес в себе серьезные элементы риска. Хотя бы в том, что Николай мог вполне усмотреть за всей этой спешкой и навалом недоверие к себе, к царскому слову, прозвучавшему в августе у Готланда, в салоне броненосца, носящего имя его отца.

Но русский самодержец оказался выше мелочей и был серьезно настроен на разворот политики своей империи в сторону Берлина. Пусть бы это и поняли в Париже, Лондоне и Вашингтоне. Главное, что он сам никому и ничего не забыл: в его новом правительстве число явных представителей профранцузской партии сократилось до трех человек из двадцати одного. А всего год назад в Кабинете Сергея Юльевича фон Витте таковых было под две трети.

* * *

— Вадик, а ты нам до сих пор так и не рассказал, как ты находишь августейшую задницу? — цыкнув зубом, хитро прищурился Василий, — И как вы вообще додумались этот ваш стрептомицин колоть кайзеру до того, как он хотя бы на наших кроликах, адмиралах то есть, проверку до конца не прошел? Я слышал, кстати, — Григорович жаловался, что у него слух подсел. Не от вашей ли плесени, часом?

— Василий Александрович, я бы попросил без казарменного юмора, хорошо? Что до чистоты самого антибиотика — лучше не трави душу. Осложнения пока возможны, что по слуху, что по зрению. И все тут сугубо индивидуально. Поэтому — трясусь как осиновый лист. У Ивана Константиновича, безусловно, оно самое и есть. Но, слава Богу, не в ярко выраженной форме и без отрицательной динамики.

Лучше скажите, мужики, какой я умничка, что вовремя проплатил Эйкхорну за первую, опытную партию его новокаина еще в сентябре. А в ноябре он уже прислал нам первых двести ампул. Как чувствовал, что понадобится. Сам-то представляешь, Василий, как без него нашу плесень колоть? Не хочешь попробовать?

— А ты без немца никак не мог обойтись?

— Нет, Петрович. Анестетики — не моя стезя. Анестезиолога папаня из меня делать не собирался. Да и нельзя же сразу хвататься за все…

— Угу. А про то, что без новокаина пациентов перед каждым уколом антибиотика к койке привязывать придется и деревяшку меж челюстей пихать, наш доктор Пилюлькин и не подумал.

— Василий, хватит издеваться. Вот тебе, персонально, обещаю — при случае точно только с одним физраствором пенициллинчику засажу…

— А на подвал?

— Начинается… Петрович, я в непонятках. А может, дядя Фрид, таки, был прав? В отношении условных рефлексов профессионального потрошителя? Лучше подумай, как я заманался с этими стерилизаторами, лопающимися стекляшками шприцов и тупыми иглами. Это вам не лазерный контроль и алмазная заточка.

— Так. Хватит мне этой дурацкой пикировки и медико-процедурных подробностей. Если Шустова хотите — так и скажите. А ты, Вадик, рассказывай, давай, как вы беднягу Вильгельма чуть не уморили.

— Петрович, вот Святой истинный крест, пациент во всем виноват сам. И еще его разлюбезный лейб-медик герр Лейтхольд. Знал ведь, что у Вильгельма с ухом проблема застарелая, и даже не пискнул, когда его подопечный выперся в Кронштадте на мостик «Брауншвейга» в парадной треуголке. А потом еще скакал там без головного убора вовсе. Добавил он и по дороге, возки-то им подали открытые. В итоге, Экселенца продуло капитально. На приеме и торжественном ужине все было нормально еще, кукситься он начал на следующий день к обеду, после парада Гвардии на Сенатской.

А вечером, во время «Лебединого озера» в Мариинке, торжественно предворенного «Песнью немцев» и «Вещим Олегом», кайзеру поплохело окончательно. Но, скажу я вам, — мужик. Дотерпел до конца. Итог же всех его геройств — рецидив хронического отита с сильнейшими головными болями и температурой около 39-и градусов.

Бедолага слег. Вокруг — суета, метания. Со слов немцев я понял — проблемка недели на две минимум. С хандрой, паникой и ночными страхами, до кучи. Картина Репина «Не ждали», короче. Но у меня и в мыслях не было его нашими антибиотиками пользовать. Тут, Василий Александрович, ты прав совершенно. Я же не конченый авантюрист по жизни, понимаю, — пока они «сырые». Когда речь шла о раневых гнойных инфекциях с перспективой гангрены у наших офицеров и адмиралов, там просто деваться было некуда. Или рискуем, или точно — бабушка с косой…

— Авантюрист ты по жизни, Вадюша, не конченый, а законченный, — юморнул с изяществом гиппопотама Балк, — Мало того, что дерзнул под пеньюар к сестренке царя залезть, так еще и передо мной хвост поднимаешь. Но уж, коли, не твоя идея была в отношении кайзера, ладно, прощаю. В смысле — поверю тебе. Но, проверю.

— А смысл мне врать? Я едва на ногах устоял, когда Николай, вернувшись из покоев Вильгельма, так спокойно, с милой задумчивой улыбкой, осведомился: «А сколько уколов антибиотика необходимо, чтобы кайзера поставить на ноги как можно скорее?»

Мужики, я честно бился как лев. И про риск осложнений, и даже про вероятность летального исхода ему говорил. Как об стенку горох! «Это наше общее решение. Кайзер ждет. Приступайте немедленно». Что тут оставалось делать?

Короче, нормальная у него задница. Холеная и жирненькая. Как с пациентом с ним — никаких проблем. Через два дня Их прусское величество уже уверенно шло на поправку. А тем временем Петр Аркадьевич с Баллином, их чиновниками и прочим буржуинством заседали, ездили всей толпой по заводам, собраниям и прочим бизнес-тусовкам.

И вся эта вкусность просквозила мимо вашего покорного слуги, поскольку объект приложения моих усилий, возлежал на перинах с подушками, нежась под пуховым одеялом, и донимал меня разговорами обо всем на свете, но больше всего — о флотских делах. А в особенности, о торпедных катерах и моторах. Так что, наш августейший союзничек далеко не так прост, и откуда ветерком потянуло, смекнул.

О чем он меня еще расспрашивал, — отдельно, в письменном виде, памятку составлю. Пока в разных записках все, нужно в порядок привести. Думаю, для общего дела это будет не бесполезно. Эх, видели бы вы эту хитрую, усатую физиономию в ночном чепце с завязочками под подбородком. Волк из мультика про Красную шапочку в роли бабушки!

Но уже на шестые сутки, несмотря на мои протесты и угрозы возможным рецидивом и осложнениями, они с Николаем рванули по заводам и верфям. Я там присутствовал исключительно в качестве массовки. Вот вам статья из «Нивы», почитайте…

«На стапеле Общества «Путилов-Крупп» (директор-распорядитель И.С. Каннегисер) 14-го марта с.г. в Высочайшем присутствии Императоров Российского и Германского со свитами, заложен крейсер-яхта 2-го ранга «Штандарт» в 6000 тонн, (проект инженера А.И. Гаврилова). Корабль должен заменить его геройски погибшего в бою у мыса Шантунг предшественника. Турбинные двигатели для нового крейсера, конструкции американца Кертиса, будут поставлены из САСШ по контракту с фирмой «Дженерал Электрик».

В тот же день на верфи были заложены и два минных крейсера типа «Доброволец». Поскольку германский Император еще не вполне здоров, на стапелях возвели огромные шатровые палатки, в которых прошла церемония закладок. Кайзер произнес одну из своих замечательных речей, осветив перспективы сотрудничества капитала Германии и России, в частности, в деле обеспечения нашего флота судами лучших мировых типов. Он отметил, что наше Морское министерство желает заказывать корабли и в Германии.

Это было подтверждено Императором Николаем II в ответном выступлении перед кайзером, кораблестроителями и гостями, но при этом Государь указал, что такие заказы не будут идти в ущерб загрузке отечественных верфей. После чего он отклонился в сферу внутренних дел России, призвав граждан к спокойствию и недопущению самосудов над лицами, замешенными в террористической и революционной деятельности, напомнив о том, что виновность кого-либо определяет только суд. Со своей стороны, идя навстречу народным чаяниям о спокойной и мирной жизни, Государь и новое Правительство предпримут все меры по повышению качества работы аппаратов министерства юстиции, МВД и судопроизводства, а возможно, и к их серьезному реформированию».

Глава 5

Два адмирала

18–20 марта 1905-го года, Великий Сибирский путь.

— Всеволод Федорович, примите уверения в моем глубочайшем к Вам почтении. Сердечно благодарю, что приняли это внезапное приглашение, несмотря на столь поздний и неурочный час. Прошу Вас…

Негромкий голос обитателя роскошного купе-апартаментов резко контрастировал с внешним обликом своего хозяина, поскольку не мог похвастать ни эмоциональностью, ни изысканностью тембра. Из-за чего объективно и входил в диссонанс как с его гвардейским ростом и горделивой осанистостью фигуры, так и с могучей энергетикой цепкого взгляда светлых, серо-стальных глаз, внимательно изучавших гостя из-под сократовского лба мыслителя. Чувственно, но излишне резко очерченные губы, выдавали в стоящем перед Петровичем человеке натуру увлекающуюся, страстную, но способную сдерживать свои порывы до поры до времени в узде холодного разума. Прихваченная благородной сединой окладистая борода в стиле «а-ля амираль Макарофф», завершала портрет.

«Хм. А вот голосок-то у нашего «дедо Альфредо» подкачал», — хмыкнул про себя Петрович. Но зато английский, на котором радушный хозяин приветствовал званого гостя, был практически безупречен, несмотря на чуть заметный немецкий акцент. Руднев, как флотский офицер, язык вероятного противника, сиречь «просвещенных мореплавателей», знать был обязан. Но обязанность — обязанностью, а по жизни сложилось так, что он владел им в совершенстве. И отметил то же самое в отношении своего собеседника.

— Располагайтесь, пожалуйста. Я искренне рад нашей встрече и долгожданной для меня возможности впервые пообщаться с Вами тет-а-тет. Очень прошу извинить мне мое нетерпение, заставившее меня столь дерзко пригласить Вас практически ночью, но…

— Но Их Величества настолько энергичны и столь активно загружают нас днем, что выкроить часок-другой для нормального, человеческого знакомства, у нас с Вами не представлялось возможности уже четверо суток. А уж от этой суеты в Первопрестольной у меня до сих пор голова кругом идет. Что же до позднего часа, так я вовсе не юная институтка, чтобы смущаться от взгляда на хронометр.

— Да. Москва, конечно, произвела на меня огромное впечатление. Особенно Кремль и соборы. Жаль, что все прошло слишком быстро. За два дня можно было голову открутить, но так и не постичь того, на что нужны месяцы или даже годы… Рад, что мы вполне понимаем друг друга, милостивый государь Всеволод Федорович, — в глазах германца мелькнула лукавая смешинка.

— Взаимно. И если Вы не против, герр Тирпиц, я предлагаю нам сразу в личном общении быть накоротке. Для Вас я отныне — просто Всеволод. В русском языке и в понимании — это переход на «ты», общение по-дружески, так сказать. Кроме разговоров по службе и в присутствии третьих лиц, конечно…

— Спасибо, друг мой. Искренне рад нашему правильному знакомству. Альфред, — германский адмирал широко улыбнулся, и с легким поклоном скрепил новый статус их неформальных взаимоотношений крепким, энергичным рукопожатием.

— Я тоже рад, Альфред. И открою маленький секрет: твой адъютант опередил моего не более чем на десяток минут. Увы — проклятая рутина! Пока барон Фредерикс решал, где именно мне будет удобнее принять высокого германского гостя, твое приглашение уже оказалось на моем столе, — развел руками Руднев, — Пришлось идти сдаваться. И вот, я в вашем поезде, и судя по графику движения, — уже до утра. Теперь самое страшное, чего я опасаюсь, — не сам факт тевтонского плена, а то, что сейчас появится твой великолепный Император и король. И в результате, нам вновь совершенно не удастся потолковать.

— Я все предусмотрел, Всеволод. Его Величество уже второй час как видит сны. После жарких объятий Москвы многие у нас здорово устали. Не всех ведь море приучило рассчитывать свои силы на длинные переходы. Так что на эту ночь ты — только мой, — физиономия германца расплылась в одухотворенной ухмылке сытого людоеда.

— Честно? А Фили Эйленбург случайно не в твоем вагоне?

— Боже, Всеволод! Ну, что за… — Тирпиц задорно расхохотался, — Вот ведь какая незадача. Значит, досужие, подковерные сплетни нашего Двора и до Петербурга доходят?

— Ясное дело…

— Всеволод. Не верь этим байкам, прошу тебя! Экселенц не будет держать возле себя людей с сомнительной репутацией. Это все пустые кривотолки завистников…

— Не беспокойся, я пошутил. Да и какое мне дело до чьих-то там предпочтений. В конце концов, у нас даже среди министров нечто подобное водится. А задержался я почти до самого отхода потому, что должен был убедиться, что меня никто не дернет, и в трех главных вагонах все угомонилось. В итоге, когда паровозы уже почти напоили, пришлось поспешать, и, извини, с точки зрения презента, — я буду не вполне оригинален. «Шустов». Правда, двенадцатилетний.

— О! Прелесть!.. Спасибо, друг мой. Это божественный напиток. Но я его припрячу для себя, если не возражаешь? А со своей стороны, предлагаю тебе три варианта на выбор, со встречей и знакомством: скотч, ириш или американка? Выбирай сам, — с этими словами Тирпиц продемонстрировал Петровичу содержимое центральной секции небольшого настенного шкафчика красного дерева, в котором был устроен великолепный «походный» бар с хромированными держателями для каждой бутылки.

— Ого! Аж глаза разбежались… У тебя есть даже «Усатый Джек», смотрю?

— С Льежского Рождественского ревю. Из 16-летней партии.

— Альфред, а ты — опытный искуситель!

— Иногда. Под настроение. Но не со всеми получается. Да и не так много тех, кто этого заслуживает.

— От скромности точно не умрешь… — рассмеялся Петрович.

— Скромность — украшение дам. А в нашем деле куда важнее «быстрота, глазомер и натиск». Не так ли применил к практике несравненный Суворов формулу знаменитого римлянина — «Пришел, увидел, победил»? — Тирпиц аккуратно извлек бутылку из зажима держателя, — Значит, Всеволод, если я правильно понял, мы остановились на «Дэниэлсе»?

— Да. Но только со льдом, и никаких шипучек.

— Принимается. Пошли к угловому столику, там нам будет удобнее…

* * *

Мартовская ночь, спрятав за облаками звезды, смотрелась непроглядным мраком в окна кайзеровского экспресса, бегущего на восток по бескрайним просторам центральной России. И только россыпи золотистых огоньков, то и дело вспыхивавших или где-то вдали, или чуть ближе, подсказывали путешественникам, что эта таинственная, укрытая метровыми снегами бесконечность, — вовсе не холодная безлюдная пустыня…

— И все-таки, Всеволод, сколь же непостижимо огромна ваша страна, — Тирпиц проводил взглядом уплывающий от них свет окошек очередной деревеньки, меркнущий в таинственной, бархатной темноте за стеклом, — Как вообще можно эффективно управлять такой исполинской махиной из одного центра? Да, вдобавок, и расположеного не в самой середине, а почти на самом ее краю. Просто уму непостижимо.

— Была бы отработанная система с оперативной обратной связью, Альфред. Причем обязательно с объективной и правдивой. И к этому еще — тут самое сложное, пожалуй, — грамотные исполнители на местах. Плюс надежные коммуникации. Тогда размер не будет иметь принципиального значения…

Кстати, о размере. Знаешь, сколько нужно было времени всего полвека назад, чтобы добраться из Петербурга до Хабаровска сухим путем? Почти полгода. А сколько нужно крейсеру, вышедшему из Кронштадта, на переход до Владивостока? По-хорошему — два-три месяца. Мы сейчас на этот же путь затратим две недели. А телеграмма долетит за минуты, считая время ее набивки и приема. И не далек тот день, когда для этого уже не будут нужны провода. Так что технический прогресс — рулит. И расстояния физически становятся иными. Сам посуди: через пару-тройку лет ты сможешь отправлять людей и грузы в Циндао, зная, что через 18 суток они будут в Китае.

— Я понимаю. Но все-таки, эта бесконечность за окном… она меня завораживает. Не так давно я общался с некоторыми немецкими колонистами из Саратова. Мне тогда показалось, что они как-то иначе, не как мы в Германии, воспринимают Мир. Фатерлянд, Европу. И знаешь, я, наверное, только сейчас начинаю понимать, в чем дело. Должно быть, чувствовать себя частицей чего-то поистине огромного, это нечто совершенно особое. Конечно, они помнят свою историческую родину, но она для них что-то, хоть и любимое, дорогое, но очень далекое и маленькое, как бабушкина деревенька. И их особо не впечатляет, что в этой «деревеньке» творят великие зодчие и инженеры, плавится крупповская сталь, совершают открытия знаменитые ученые мужи, а наш торговый флот соединяет континенты под флагом мирового прогресса — «Сделано в Германии»…

— А здесь, друг мой, целый Мир… Россия — если хочешь знать мое мнение — это вообще не страна. Не Империя. И не Держава даже. Это нечто большее. Мы, русские, да и все, живущие здесь, сами этого до конца не понимаем. Это постижимо только на уровне чувств. Потому, наверное, у нас и не относятся уничижительно ни к иноверцам, ни к инородцам. Да, Россия — это Мир. И Мир этот всех вменяемых приемлет в свое лоно. И всем здесь находится и место, и дело, и дом. И родившимся здесь, и пришедшим из дальнего далека. И в этом мы, пожалуй, по мировосприятию ближе к китайцам, чем к англичанам, например. Вот тут, мой дорогой, размер как раз и имеет значение.

— И все-таки, при всей фантастической мощи России, и физической, и ментальной, ты утверждаешь, что вы могли проиграть эту войну японцам?

— На раз-два. И если бы мы не поломали их планов с покусковым уничтожением наших сил на суше и на море, и не порушили усилия их пособников по дестабилизации внутренней ситуации в стране, то за полтора-два года они нас измотали бы и вынудили подписать невыгодный для России мир. Кстати, почитай книжку нашего молодого гения — Михаила Александровича, где он дает обобщенные выводы по кампании. И особенно — про фактор «больших расстояний». Он прав: в случае этой войны, наша «огромность» работала против нас самих.

Я пролистал ее в рукописи, а тебе перешлю машинописный вариант. Когда-то еще типографски напечатают.

— Спасибо. Буду благодарен. Кстати. Про «поломали». Это ты очень точно сказал: поломали. Причем — правильно поломали! Запомнится этот хруст крепко не только япошкам. Хозяева этих узкоглазых в Лондоне и Вашингтоне тоже все правильно поняли, — оживился Тирпиц, — И вот что. Официальные наши дела и первые общие посиделки в первый день, тогда, возле Твери, это все — очень замечательно. Но я лично тебя еще не поздравлял с теми выдающимися победами, которыми русский флот и вся Российская империя может гордиться сегодня, исключительно благодаря тебе, Всеволод.

С этими словами немец быстро поднялся и подошел к вместительному бюро в дальнем конце салонной части его апартаментов. Вернулся он к столу с небольшим, но явно увесистым ящичком из полированного черного дерева с внутренним замочком, ключ от которого также был в руке хозяина.

— В знак моей дружбы и глубокого уважения к твоему таланту моряка и флотоводца, прими, пожалуйста, этот маленький подарок, мой дорогой…

Замок тихонько щелкнул, и перед Петровичем предстал во всей своей вороненой красе морской длинноствол — 9-миллиметровый Борхардт-Люгер 1904-го года, уютно покоящийся на зеленом бархате своего вместилища, словно циркуль в готовальне.

— Альфред… я у тебя в долгу. Боже, какой великолепный, истинно германский инструмент! Спасибо, друг мой.

— Я рад, что он тебе понравился. Кстати, вот первый раз постреляешь — и влюбишься окончательно. Когда я его опробовал, уговаривать меня принять ЭТО на вооружение флота, уже не было никакой нужды. Ну, так за твои победы, Всеволод! Прозит!

— Спасибо!

И, давай-ка, сразу еще по одной. И не чокаясь. Победы, говоришь?.. Да. Они были. Но, Альфред! Из десяти моряков, погибших в этой войне, СЕМЬ — это люди или с моей эскадры, или с флота под моим флагом. Из моего многострадального Владивостокского отряда — почти половина крейсеров на дне…

Говорят — победителей не судят. А я вот часто думаю, а не слишком ли высокую цену пришлось заплатить флоту за мои ошибки?

— Я тебя понимаю. Но, во-первых, японцы и их покровители застали вас врасплох, когда главные силы Тихоокеанского флота были еще у заводских стенок Кронштадта, и армия на девять десятых — в тысячах миль от театра. В таких условиях минимизировать потери еще мог Куропаткин — ему было куда отступать. А у вас с Макаровым поле для маневра было слишком узким, я уж молчу про разделение эскадры между двумя базами. Во-вторых, если говорить о потерях, то значительная часть погибших у тебя приходится на два крейсера итальянской постройки. У меня «школа» Брина, Куниберти, Масдэа и иже с ними, давно вызывает больше вопросов, чем восторгов…

Потери, говоришь?.. Войн без жертв не бывает. Уж, если на то пошло, давай сравним потери и политические итоги прошлой вашей драки с турками, и этой. Согласись, что это, как говорится, совершенно разные вещи. Бисмарк тогда виртуозно исхитрился спасти Россию от очень крупных неприятностей, которые грозили Александру Николаевичу и Скобелеву в случае продолжения боевых действий. И что показала история? Разве русские почувствовали хоть какую-то реальную благодарность от болгар за четверть миллиона погибших «братушек»? А сколько чванства и гордыни из них поперло бы, подари им Россия еще и Константинополь? Представляешь? И какой крови бы все это стоило?..

Только при таком раскладе, на существование ныне Сербии я не поставил бы и ломаного пфеннига. А англичане, без сомнений, утвердились бы на азиатском берегу Босфора. Чем бы это все обернулось для России сегодня — сам понимаешь.

И после всего, Горчаков представил дело так, что немцы, де, предали русских? И повернулся ведь язык у старого интригана! Так что по поводу потерь, по моему мнению, да и не только по моему, Шлиффен, например, говорит о том же, — ваша кампания против Японии проведена блестяще. Конечно, что-то можно было сделать лучше. Но лучшее — враг хорошего. Как очень верно подмечено: на войне побеждает тот, кто наделает меньше ошибок. Но история пока не знает тех, кто бы их не совершал вовсе.

— Сунь Цзы? — Руднев понимающе улыбнулся, — Но у него еще сказано, что самая великая победа — та, ради которой не просвистела ни одна стрела. Помянем!

— Помянем…

Да. В этом ты прав, Всеволод. Я тоже считаю, что главная задача боевого флота — предупреждать войны. И только уж, если противник не оставляет нам выбора, вот тогда…

— Угу. Тут наши мысли созвучны. И не только наши, кстати. Джек Фишер, я слышал, любит поговаривать, что на войне, буде она все-таки случится, нет места лишней морали и сантиментам. «Вступаешь в бой — бей! Бей первым! Бей по яйц…м! Бей со всей силы!»

— Ха! Забавно, но мне сейчас тоже пришел на память этот заводной полулаймиз — полуланкиец. Знаешь, при всем своеобразии наших с ним заочных взаимоотношений, я бы не отказался сейчас видеть этого бульдога с характером фокстерьера за нашим столом, — рассмеялся Тирпиц, — более того, поднял бы за него бокал.

— А кто мешает? Ну что, Альфред, давай за старину Джека? Который предлагает нам начать заново строить флот!

— И, благодаря которому, мы с тобой еще долго не останемся без дела. Прозит.

Хотя, что тут греха таить, поначалу я был в форменном бешенстве, когда в августе Экселенц выдал мне цифры по этому их новому линкору — «Дредноуту», которые получил у Готланда от твоего Государя. Наши-то агенты в Лондоне оказались не на высоте.

— Представляю, как бы тебе еще больше захорошело, если япошки, вдобавок к такой новой вводной, раскатали бы нас со Степаном Осиповичем на Дальнем Востоке.

— Мне не хотелось даже предполагать такое. Хотя мы и просчитывали варианты.

— А представь ситуацию, на минутку. Россия разбита самураями на суше, наш флот у Артура утоплен, кроме точеных молью остатков, запертых в Черном море. Как картинка?

— Мерзко. И даже не из-за наших грядущих флотских проблем.

— А что может быть хуже?

— Шлиффен. И его генеральный штаб, набитый гвардейскими усами и шпорами.

— Ты думаешь, что…

— С их колокольни глядя, упустить такую возможность — просто преступление.

— А учитывая, что к нам, после такого позорища, многие в Рейхе станут относиться как к докучливым разорившимся родственникам, значит, самое время…

— Да. Безотлагательно разрешить силой давно навязший в зубах французский вопрос. А если Россия встрянет, хорошенько и ей накостылять для остраски, на будущее. Потому, что если дать русским очухаться, а англичанам позволить хитренько подлизаться к ним с утешениями — так можно запросто и до тройственной Антанты доиграться… Извини, я возможно, слишком цинично высказался, но…

— Нормально все. А что кайзер? Как ты считаешь, пошел бы он на поводу у своих генералов? И сам ты, какого мнения бы был?

— Для нас воевать с Россией — это форменное безумие. Исходя из общестратегических интересов нашего государственного существования. А не с точки зрения сиюминутной выгоды какого-то случайного момента. Дать англичанам стравить наши народы — это даже хуже чем преступление. Это ошибка. Так как-то сказал Талейран, хоть и по гораздо более мелкому поводу, но, по-моему, предельно точно.

За Императора, сам понимаешь, я говорить не могу. Но, насколько я его знаю… Он, скорее отправит Шлиффена в отставку, чем начнет войну против царя. Да и мое мнение, надеюсь, при принятии решений, им пока принимается в расчет.

— Спасибо, Альфред. За откровенность. Ох! Часы-то уже бьют полночь.

— Да, время летит. Смотри, как снег пошел. Сибирь все ближе и ближе, — усмехнулся Тирпиц чему-то своему.

— Подожди меня минутку, пожалуйста. Тут наклюнулось одно небольшое дельце.

— Ватерклозет — там!

— Не… у меня маленький вопросик к твоему адъютанту, Альфред.

С этими словами Руднев поднялся, и слегка пошатываясь, направился к двери в коридор, оставив хозяина пребывать в явном недоумении. «В самом деле, что могло ему понадобиться от Венигера? Я сам мог бы его вызвать, вообще-то, если надо еще закуски принести»…

На физиономии вернувшегося в салон Руднева была нарисована рафинированная легкой степенью опьянения ехидно-довольная улыбочка, не оставляющая сомнений в том, что ее хозяин задумал нечто эдакое, что сейчас должно неминуемо осуществится. В руках у него был длинный, узкий, темно-серый сверток из чего-то на вид мягкого и пушистого.

— Хм… Всеволод, а это — что?

— А это, Альфред, то, что кто-то решил зажать свой День рождения, не так ли?

— Ну… э… Экселенц собирался завтра, то есть…

— Ага. Сегодня, то есть. Ах, Альфред. А ты и не подумал, что мне было бы стыдно знать, что я был у тебя и позабыл поздравить? Как тебе не «ай-яй-яй»?

Молчи. И не думай оправдываться. Со мной такие штучки не проходят. Экселенц его хочет, видите ли. Мой тоже много чего хочет. Но?! Спят? Вот и пусть себе тихонечко поспят, а нам с тобой дадут спокойно вспрыснуть это дельце. Тем более, что у тебя там, — Петрович небрежно кивнул в сторону бара, — Я приметил еще пару занятных вещиц…

— Дорогой мой, все — что пожелаешь! Только скажи, и мои оттащат к тебе в вагон на первой же длинной остановке, — но столкнувшись с неумолимой решимостью, таящейся в насмешливых скифских глазах, германец инстинктивно заюлил, пытаясь вымолить себе пощаду, — Всеволод… может, хоть кофе сначала? Не? Мы же помрем до завтра…

— Фи!.. Сам звал? Сам. И не завтра, а уже сегодня. И не помрем, а примем рассолу, и будем — как новые. У нас его имеется. Первый сорт, кстати…

— Это та мутная гадость из-под огурцов!? — глаза немца начали округляться.

— Это — не гадость. Это — реанимация… — радостно хохотнул Петрович.

— Что!?

— Ну… потом объясню.

— Укрепи меня, Отец Небесный! — драматически возвел очи горе немец.

— Так. Друг мой Альфред… — Петрович принял подобающую моменту реноме-позу, — Короче. Я тебя поздравляю с Днем рождения. Желаю всего-всего, да побольше. Здоровья, успехов у дам, авторитета у кайзера, вечного рукоплескания бездельников из Рейхстага, перетопить все утюги Джека и… вообще всего, чего тебе самому еще захочется.

А вот это вот… это вот — тебе от меня. Не-не-не, это он так завернут. В оренбургский платок. Пуховый. Дамы твои будут в восторге, кстати…

Владей, мой дорогой. Везу его от самого Токио. Это клинок из Сагами, а скован он был еще до того, как португальцы впервые приплыли в Японию. Сейчас ничего подобного уже не делают. Стой! Осторожнее… и имей в виду: бритва в сравнении с ним — просто тупой тесак ленивого ординарца.

— Потрясающе!.. Какая красота. Спасибо, дружище!.. И так сохранился…

— Ну, ножны, рукоятка и весь прочий оклад, кроме цубы, гарды тоесть, скорее всего, моложе. Но сам клинок — да, эпоха Муромати…

— А как он к тебе попал, прости за нескромный вопрос?

— Вручил маркиз Ито. Как я предполагаю, он посчитал, что, то ли я слишком жестко вел с ним переговоры, то ли — наоборот. Непонятно, что именно он там подразумевал, за своими экивоками. Эти японцы, вообще-то, очень непростой народ…

Я ему ответил, что более чем удовлетворен нашим мирным договором, и от их Ниппона и ниппонцев кроме добрососедства и спокойствия на наших общих границах больше ничего особо и не хочу. Но он, бедолага, почему-то расчувствовался, Русин сказал — «надо брать», и пришлось принять, чтоб не обидеть.

— Но это же не совсем правильно?

— Альфред, у меня еще один есть. Пока. От их молодого принца презент, — Петрович понял смущение щепетильного германца и тут же разрешил душевные муки Тирпица со свойственным ему неподражаемым тактом, — Так что, дружище, не отнекивайся, что, мол, дареное не дарят, и все такое. Принимай подарок, и наливай! Обмоем… иначе у меня все равно Василий их оба отнимет.

— Василий?

— Ну, да. Балк мой. Который первый абардажник и кровопивец нашего православного воинства. А теперь, ко всему прочему, не только закадычный друг бывшего наследника престола, Великого князя Михаила, но еще и лицо, лично и публично обласканное обоими нашими императорами.

Отнимет ведь, как пить дать!.. Хотя у самого в бауле — аж три такие железяки лежат, а ему все мало. Но — шишь вот ему, обойдется! Этот — тебе!

— Всеволод, я просто не нахожу слов от восхищения. Когда я был в Китае, тоже кое-что привез в таком роде. И толк в этих делах знаю, — наконец обрел дар речи именинник, — Ведь этот тати — подлинный шедевр! Настоящее сокровище…

— Ай, перестань. Ну, голову снести им можно, этим сокровищем. В Кунсткамеру сдать или на стенку куда повесить — тоже шикарно. Да вот еще на память хорошему человеку подарить — самое то. Вижу по твоей реакции…

А по мне — Люгер, вот это реально классная вещь! А еще — крупповская 12-дюймовка в 50 калибров. Заставишь их для меня сваять такую пушечку скоренько? Дубасов говорит что-то шибко артачатся господа эссенцы. И по времени, и по деньгам. Три новых станка нам в цену заказа вогнать хотят. Не правильно это. Тем более, что и самому тебе она оч-чень скоро понадобится…

* * *

Уютно устроившись в своем кресле и обстоятельно дожевывая ароматный кусочек брауншвейгской холодного копчения, Петрович лениво разглядывал филигранной работы богемский снифтер, на тонком хрустале которого все еще держалась благородная пленка от пару минут назад употребленного внутрь «Джемесона».

В то же время его радушный хозяин, собеседник и собутыльник с недоумением и даже обидой, пытался переварить последний пассаж русского, который был им выдан в ответ на должностное преступление Тирпица: он не удержался, и, встретив родственную душу, вывалил на стол перед Петровичем последние эскизы доктора Бюркнера.

То ли это было сделано в порыве чувств и эмоций, то ли с дальним прицелом на заказы от русского флота частным германским верфям на новые линкоры, что являлось также и желанием кайзера, но… каков конфуз?! Ни единого слова восторга или одобрения в ответ от своего визави немец так и не дождался. Наоборот.

Руднев неторопливо, методично и оттого еще более безжалостно, по пунктам разнес в пух и прах практически все в проекте главного конструктора германского флота. Начиная от калибра и размещения артиллерии, и заканчивая трехвальной паромашинной установкой. И… о, ужас! Он, исходя из личного боевого опыта эскадренных сражений, просто стер в мелкодисперсный порошок, казавшуюся до сего момента Тирпицу железной и незыблемой, логику размещения на линкоре шести подводных торпедных аппаратов…

— Альфред, ты что это? Обиделся?

— Бог с тобой. Нет, конечно. Только все это так… так своеобразно, знаешь ли…

— Какое там, к чертовой бабушке, прости за грубое выражение, своеобразие? Ведь эта твоя «гайка» даже против нового француза не потянет! Что уж говорить про англичанина. Я понимаю: ты считаешь, что впихнуть в меньший размер и цену, общие характеристики, позволяющие противостоять более крупному кораблю — это не только экономия, но и инженерный шик. И пока флотов из дредноутов нет, относительно небольшая скорость этого парохода позволит тебе ставить в одну линию с ним еще и «Дойчландов». А шесть башен «гайкой» и толстая шкурка дадут ему возможность драться в свалке. Ага…

А ты не думаешь, что до этой самой свалки, с пальбой во все стороны из оставшихся пушек и торпедных аппаратов, при преимуществе противника в скорости и в мощи бортового залпа артиллерии ГК, которая до этого ВСЯ лупит по тебе, шансы дожить у твоего линкора пренебрежимо малы? Ибо все башни бритта в диаметральной плоскости. И при прочих равных его 8 стволов много мощнее твоих: ты ведь собственноручно «размазал» вес своего главного калибра не на 8, а на дюжину орудий, из которых треть плюс две лишних тяжеленных бронебашни, в линейном бою — просто мертвый груз. Нет, теоретически, дожить-то можно. Но если британец САМ вдруг этой свалки возжелает. Извини меня, мой дорогой, но с учетом лишних двух-трех узлов эскадренного хода у Джека, твоя ссылка на паршивую видимость в Северном море, позволяющую-де обойтись против него меньшим калибром, ничего кроме саркастической улыбки не вызывает…

— Но ведь все флоты мира пока состоят из броненосцев! И что бы ты ни говорил, но очевидно, что лучше защищенные и сохранившие часть артиллерии корабли будут иметь в последней, неконтролируемой части сражения, уже распавшейся на индивидуальные или групповые стычки без общего командования и строя, явное преимущество? И пока линкор еще не опрокинулся и может действовать артиллерией, он вполне…

— Да, да! «Способен продолжать бой, а последний снаряд или торпеда способны решить его исход» и так далее, и тому подобное… Альфред. Это все — замечательно. Но это все — полная ерунда! Я вполне представляю, каким будет эскадренный бой через пять-десять лет, поскольку на собственной шкуре испытал это удовольствие. Напомню тебе: у Шантунга драчка вошла в более или менее неконтролируемую фазу тогда, когда исход дела был уже предрешен.

А мины, пущенные «Микасой» по умирающему «Рюрику» — это чистая злобность и ненужный риск получить такой же презент в ответ. Твоя любимая «черная прислуга» — истребители и миноносцы — должны заниматься этой грязной работой. Для главного же дела линкоров — артиллерийского боя — торпедные аппараты это лишний вес, который мог пойти на машины, артиллерию, или броню. А вдобавок — это значительные подводные объемы, не обеспеченные переборками и граничащие с наружным бортом. Небольшая пробоина, и битте, получите несколько сот тонн воды в корпус! Не стоит оно того, это удовольствие, поверь мне. Торпеда — главное оружие легких сил флота.

Кстати, ты учитываешь, что англичане делают ставку на тяжелый снаряд при их весьма умеренной баллистике орудий? На больших дистанциях боя, которые они будут тебе навязывать, имея фору по скорости, их чемоданы будут падать на палубы, а не пытаться продраться через поясную броню. Ты понимаешь, что будет, если ни выйти из этой убойной зоны, ни сблизиться на дистанцию собственного эффективного огня, твоим кораблям не даст разница в ходе с британскими?

Короче, Альфред. Чем скорее ты меня услышишь и вгрызешься в логику того, о чем я тебе тут толковал, тем меньше ты потратишь денег, а главное времени, на подобные «недолинкоры». Которым завтра просто места не будет в колонне главных сил нашего союзного флота, ибо непоседа Джек начнет замещать свои броненосцы в первой линии все более мощными «однокалиберными» линкорами ОЧЕНЬ быстро.

Он своим монстриком совершает революцию в кораблестроении. И такие, а вскоре и гораздо более сильные корабли, островитяне будут строить сериями по пять-восемь килей. «Дредноут» — лишь проба пера мастера. Естественно, Куниберти будет верещать, что это его идеи. И янки, конечно, будут сопеть из угла, что они-де начали первыми. Но гениальность Джека заключается в том, что он собрал все уже назревшие нововведения в одном корабле, организовал его сверхбыструю постройку, а главное, — он подготовил общество, посредством прирученной прессы, к постройке ФЛОТА дредноутов. Заметь, прессы центральной и общественно значимой. Ты же сделал ставку на пресс-офис в своей структуре. Дельно. Но охват аудитории маловат. Когда нужно будет резко наращивать темп закладок и увеличивать цену судов, тебе понадобится всенародная поддержка.

Конечно, не тратя попусту ни одной марки, внедрять и пускать в серию лишь то, что другие уже довели до ума и сполна расплатились за все эксперименты — очень умно. Но бывают в жизни ситуации, когда потерянное время стоит много дороже такой экономии. Кроме пушек это так же относится к турбинам и нефти. Надеюсь, ты меня понял.

— Я все тщательно обдумаю, Всеволод. Обязательно. Обещаю. В отношении облика новых кораблей в первую очередь. Но, поставь и себя на мое место! Вы-то год назад отказались от достройки своих четырех эскадренных броненосцев. И вам, при царском единовластии, это никаких проблем с геморроем не принесло. А нам как сейчас выходить в Рейхстаг с предложениями порушить бюджет и сроки закладок по графику, да еще и оплатить неустойки трем частным заводам!? Меня же там сумасшедшим посчитают.

— Сочувствую, друг мой. Но выпить по бутылке с каждым из ваших депутатов, чтобы в процессе разжевать им все персонально у меня ни печени, ни мозга, не хватит, — Заржал Петрович, — А если серьезно, то о том, как избавляться от последних пар броненосцев и броненосных крейсеров, надо думать вам с кайзером.

Постарайся растолковать ему, что все нынешние броненосцы, в том числе и сейчас стоящие на стапелях, отныне — безнадежно устаревшие корабли второго сорта. Против «Дредноута» их время боя — пять минут, из которых три — на пристрелку. И ваш с Бюркнером «бумажный тигр», против более быстроходного паротурбинного линкора с его 14-ю или 15-ю дюймами стволов, проживет не многим дольше.

Время всеобщих надежд на высокую огневую производительность среднего калибра уже закончилось, как и персонально твоих расчетов на то, что с меньшим калибром главной артиллерии, но с лучшей броней, можно надеяться на победу. Возможно, что в паре 280–305 миллиметров, эта логика еще имеет право на жизнь. Но как только бритты перейдут на 343 мм для своих стволов и на 305 мм по бортовой броне, а они обязательно перейдут, можешь мне поверить, твои 11-дюймовки будут уже не актуальны.

Так что, друг мой, нравится вам с Экселенцем это, или не нравится, но удержаться в рамках 20-и тысяч тонн стандартного тоннажа и лимитов построечных цен, ты никак не сможешь. И расширять шлюзы и углублять Кильский канал вам, по любому, придется…

— Но откуда у тебя такая абсолютная уверенность про быстрый рост калибра и числа килей у англичан!? И что их новые линкоры непременно будут с башнями, стоящими только в диаметральной плоскости? По-моему, ты несколько сгущаешь краски…

— Я просто ЗНАЮ это. А вот откуда знаю, извини, не имею права распространяться. Я и так выболтал тебе по пьяному делу много чего из того, о чем в трезвом уме никогда бы не рассказал, ибо — не положено. Есть у нас источники информации, короче…

По поводу перспективы роста калибров… Давай попозже, уже на трезвую голову, сядем и поразмыслим вместе. Надо прикинуть, до какого реально снаряда и когда могут дойти англичане с их «проволочной» технологией скрепления ствола. А главное — какую при этом его длину они смогут себе позволить. Думаю, что тут у нас есть фора.

— Договорились. Значит, ты хочешь от Круппа 12 дюймов, и именно в 50 калибров?

— Да. Полста. Если смогут сделать в 55 — замечательно. Но, боюсь, вибрации ствола начнут сказываться на его живучести и точности стрельбы…

Альфред, очень прошу, пропиши крупповцам хорошее ускорительное. Конечно, после нелепой гибели бедняги Фрица, юной Берте очень трудно приходится со всем ее ареопагом. Мужской руки там не хватает, хоть она и девушка с характером. Но должен же кто-то всех не только гонять, но и на перспективу вперед шаги планировать.

Я знаю, что 12-дюймовку в 50 калибров эссенцам пока мешает сваять отсутствие длиннобазных станков для сверловки/нарезки и что-то там по металлургии. Но, Альфред, это их и твои проблемы. Но не мои! Проплачивать техперевооружение Круппа из своего кармана мы не будем. Он, увы, не бездонный. Если в Эссене не хотят тебя подставить и лишиться прибылей, пусть выкручиваются. В конце концов, и ты должен присматривать за тем, чтобы ваш флот имел в заначке вооружение «на вырост». Скупой платит дважды.

Если не договоримся, имей в виду, у меня кроме наших собственных заводов, уже есть предложение от Тэда Джевелла, который приезжал во Владивосток к Крампу. И не с пустыми руками, как ты понимаешь, приезжал. Наши, конечно, будут долго запрягать. А вот дружок Крампа, пять лет служивший суперинтендантом на Нью-Йоркском флотском артзаводе, где над таким стволом как раз сейчас и работают, копытом землю роет.

— А что же вы Шнейдеру не предложили? Как-никак, а пока союзники… — с плохо скрываемым ядом в голосе осведомился Тирпиц.

— А то, что Государю надоело читать в утренних газетах сальные намеки о том, кто из его дядюшек вот-вот поправит свои финансовые дела достаточно для того, чтобы вновь совершить длительный вояж по ресторанам, кафе-шантанам и казино Лазурного берега. И, кроме того, французам веры нет по ряду более серьезных причин. Ты ведь в курсе, как эти господа отказались предоставить нам замок от их полевой трехдюймовки? А к «хоботам» их морских орудий ты не присматривался? Я вот думаю, что на дистанциях порядка семи-восьми тысяч метров, из них можно будет попасть в цель, размером разве что с Корсику. Все, что поменьше, может спать спокойно.

Но, Альфред, если не поторопятся твои, уговаривать не стану, — свято место пусто не будет. Извини за резкость, пожалуйста, но время сегодня — очень и очень дорого. Мне, после всего на этой войне пройденного, ясно одно: отстанем на старте — не наверстаем.

— Я тебя понял. И, пожалуй, не будем с этим откладывать в долгий ящик, тем паче, что Берта с сестрой в свите Виктории-Луизы. Как и кое-кто из их заводского руководства тоже здесь. Экселенц как в воду смотрел! Кстати, хочешь новость на тему. О которой, уверен, ты пока не слышал?

— Ну?

— Пока все мы были в Петербурге, много было разных встреч, обсуждений. Ну, про идею Государя, которую самым активным образом поддержал Экселенц, — о вхождении наших фирм в ваши крупные заводы, тебе уже, наверняка, сообщили…

«Знал бы ты, с чьей это все подачи закрутилось», — улыбнулся про себя Петрович.

— Но ведь была еще куча всяких светских и развлекательных мероприятий. Вообще, как русская столица нас встретила — это незабываемо. Но, вот тебе — нюансик: Берта и один из ваших промышленников — Борис Луцкий — несколько вечеров провели в обществе только друг друга, практически никого и ничего вокруг себя не замечая. Сказать, что это многих удивило, — поскромничать. Хотя, говорят, что они и раньше были знакомы, но тут что-то… э… вроде, сенсации вечера, наклюнулось, — рассмеялся Тирпиц.

— Да, мне как-то без интереса чужая личная жизнь, мне сегодня интереснее пушки, — прищурился Петрович, а про себя подумал, — «О-ля-ля! А вот это интересный оборот. Не было ни гроша, да вдруг — алтын. Если такая неожиданная комбинация выгорит, то нам — сам черт не брат! Надо бы царю предложить Луцкому титулок какой дать, завалящий, чтоб Золотая рыбка точно с крючка не сошла…»

— Личная жизнь, это важно, что ни говори. Ты прости меня, Всеволод Федорович…

— Это за что еще?

— Понимаешь, еще в Берлине я очень просил Экселенца договориться с Государем о том, чтобы они дали нам побольше времени пообщаться. И видишь, как вышло… тебе, вместо того, чтобы еще заслужено оказаться в объятиях любящей супруги, приходится снова мчаться с нами во Владивосток.

— Не кори себя. Я ей обо всем уже отписал. Жены моряков — понятливый народ. Тем более, что она сейчас счастлива возвращением старшего сына. И не сопляком с выпоротой задницей домой приехавшего, а мужчиной, офицером с Георгием в петлице.

Что же до меня, даже и не знаю, как это состояние пациента у врачей называется, но я пока, наверно, еще не отошел от всего. Короче — «возлюбивший войну»… — Руднев печально вздохнул, неуверенно повертел в пальцах свой опустевший бокал, после чего глубокомысленно выдал:

Эх! А, давай еще по одной, что ли? За наших домашних…

* * *

К моменту, когда вторая поллитра благородного вискаря окончательно исчерпала себя, Петровичу вельми захорошело. Принимающая сторона периодически поклевывала носом и пару раз роняла кусок языковой колбасы с вилки, но по-моряцки держалась. И это радовало. Настало благостное время трепа по душам, когда дамский вопрос уже вчерне обсужден, не получив развития исключительно за отсутствием этих самых дам в зоне уверенного целеопределения, но возвышенная душа поет и жаждет чего-нить эдакого, а физические кондиции пока позволяют телу не растекаться в горизонталь…

— Альфред, а вот, все-таки, скажи: с чего это ты еще в Берлине задумал именно со мной все эти дела перетереть?

— Что значит «перетереть»?

— В смысле, обсудить. Есть же у нас Степан Осипович. Начштаба Молас, наконец…

— Прикидываешься тугодумом? Или так понравилось звучание комплиментов?

— Честно? Приятно, конечно, — не стал скромничать Петрович.

— Я уж так и понял. Почему именно с тобой, спрашиваешь? Ну, все твои «трюки на трапеции под куполом» в начале войны, это само собой. Это ты и сам понимаешь. Но я регулярно прочитывал не только ворох газет, но и донесения моих наблюдателей на всех ваших эскадрах. А они, мой дорогой, достаточно объективны. И меня заинтриговал не «новоявленный Нельсон», как о тебе трубили щелкоперы, а то, как ты «чудил», приводя в чувство сонное царство во Владивостоке, и переставлял пушки на своих крейсерах.

— Ну, воевать-то мне надо было хоть чем-то, после того, как Камимуру не удалось на минах поймать.

— Другой бы, получив прикуп в два эскадренных броненосных крейсера, вряд ли бы помышлял о чем-то ином, кроме прорыва в Порт-Артур, под флаг к комфлоту.

Я был во Владивостоке в 1897-ом и думаю, что за эти годы там слишком многое не поменялось. Все-таки, ваши порядки я чуть-чуть знаю. Даже Чухнин не смог бы быстро привести порт, как базу, в должную форму для ведения войны, а он там и был всего-то год с небольшим. Да, конечно, там у тебя был док. Только вместо полноценного морзавода — лишь ущербные мастерские. Однако… Ты не ушел, ты стал упрямо вытаскивать на себя Камимуру! И вот это, Всеволод, было и неожиданно, и чертовски интересно.

Но, уж если хочешь совсем на чистоту, то после твоих первых блистательных побед в качестве командира крейсера, позже, уже в роли флотоводца, ты ничем выдающимся не отметился. Организационные дела, все эти доработки на старых и новых кораблях, что в Кронштадте и Севастополе с твоей подачи делались, причем в неимоверно сжатые для российской традиции сроки, — вот это меня и магнитило к твоей персоне в первую очередь. Про торпедные катера — вообще отдельный разговор.

А потом — новое откровение. Появилась информация, что общий замысел операции «триединого боя», когда «Ослябя» прорывался, — это не Моласа и его штабных работа, а тоже твоя. После этого, я сам уже готов был мчаться в Циндао, чтобы там как-нибудь исхитриться и с тобой пересечься. Но Экселенц не отпустил…

— И был смысл так торопиться?

— Если бы японцы тебя утопили, я бы не узнал очень много интересного. Ведь то, как ты выкручивался и импровизировал… это, знаешь ли, даже не талант. Это — дар. Именно про таких обычно и говорят: человек, опередивший свое время.

— О-та оно КАК… — Петрович чуть не подавился очередным бутербродом, — Альфред, ты не боишься, что я забронзовею и зазнаюсь окончательно?

— Ну, если я тебе и польстил, то, пардон, не слишком погрешив против истины.

— Чертовски приятно иметь дело с умным человеком. А кто из твоих парней моей скромной персоне уделял повышенное внимание, если не секрет? — прищурился Руднев.

— Или сам не понял? Рейнгард, естественно, он же неотлучно при штабе твоем был.

— Я так уж, на всякий случай спросил, — рассмеялся Петрович, — Кстати, Альфред. На будущее — это твой выдающийся офицер. Без преувеличения могу сказать, что в успехе нашей осенней операции есть очень серьезная его заслуга. Он Хлодовскому, Гревеницу, Щеглову и Беренсу помогал здорово. Собственно говоря, с его неофициального к ним подключениея, штаб мой и заработал, наконец, как добротный Локльский хронометр…

Ну, а про дело у Шантунга, ты в курсе, конечно. Как там Шеер «наблюдал» за ходом последнего часа боя у нашей кормовой 8-дюймовки, оставшись втроем с одним раненым комендором и одним подносчиком. Жаль, сам я этого не видел, ибо валялся после тяжкой контузии в обнимку с покойниками в боевой рубке. Но после сражения вскрылся некий нюансик, о котором ты, может, и не знаешь. Это уже от пленных японцев мы услышали…

— И в чем нюансик? Именно?

— Именно, что Камимуру и нескольких его штабных, перед самым потоплением его флагмана, уложил наш 8-дюймовый снаряд. По нему тогда такими фугасами бил только мой «Громобой». У которого на подбойном борту боеспособна была одна-единственная большая пушка. Вот и делай выводы. Хотя, в их официальных книженциях и понаписано, что командующий 2-й Боевой эскадры Соединенного флота в самых лучших самурайских традициях совершил сеппуку вместе с группой своих офицеров…

Пусть себя этим утешают, болезные, если им от того легче. Ради Бога, мы оспаривать не собираемся. Они же не ставят под сомнение нашу версию, что «Николай» и «Нахимов» подорвались на «гирлянде» из их плавучих мин, — усмехнулся Руднев, — Но, как ты сам понимаешь, Георгия 3-й степени сразу, так просто Государь не дает.

— Значит, это не каюткомпанейские байки?

— Все на полном серьезе, не сомневайся. Надо бы нам это вспрыснуть, как смотришь? Как-никак, а первый после китайской кампании случай русско-германских союзнических действий в бою. Не подлежащий разглашению, правда…

— В-возражений не имеется.

— Хм… ну и?.. Так кто у нас топает за третьей?

— Яволь! Всеволод, пожалуйста, сиди… С-сейчас все будет… — акцентировано икнув, немец с шальной ухмылкой начал выбираться из-за стола…

«Молодец, однако. А как держит вес, как держит! Ха! Талант. Самородок. Ну, просто хватай и беги. Думаю мы с тобой, друже мой Альфредо, скоро им тут таких делов понаворочаем, что мало на этом хитропопом туманном острове никому не покажется… — расслабленно мурлыкал про себя Петрович, прислушиваясь к тому, как деловито гремит стеклом в барном шкафчике его новый lieber Freund, — Таких, блин, делов натворим…

Ага!.. Если только наши «государи-анператоры» под ногами мешаться шибко не будут. Или какой-нить отморозок-бомбист не грохнет сдуру, как вон Вадика летом чуть не шиндарахнули. Хотя, — тут Петрович глубокомысленно почесал затылок, — Скорее уж Вася мне бОшку буйную раньше скрутит. Как прознает, змей, про эту дурацкую самурайскую железяку и несоблюдение его инструкций.

Но, а в чем собственно, прокол? Ну, да… перебрал немножечко. Ну, и что? Закуска прекрасная, себя-то я бдю вполне, лишнего не болтаю. А поводов сколько накатило? Я же сегодня с легендарным человечищем закорешился! И тут мои скромные мореманские желания совпали, Васенька, с твоими глобальными ГэРэУшными хотелками.

Ведь это — сам Альфред!.. Гений! Исхитрившийся построить такой флот, который не просто оказался не по зубам английскому, но еще и понавешал душевненьких люлей хваленому Гранд Флиту у Ютланда. И если бы не досадные мелочи при конструировании капитальных кораблей, типа кучи совершенно бессмысленных торпедных аппаратов или неоптимального расположения башен на двух первых сериях кайзеровских дредноутов, накостылял бы он господам Битти и Джелико еще больше.

Вот теперь-то мы и посмотрим, что после наших сегодняшних толковищ Альфред делать будет. Тем более, что напрячь его именно на усиленное «бревноутостроительство» — в наших интересах. Зачем, в самом деле, гордым германцам вся эта досужая мелочь — авиация, подлодки, умные мины или люди-лягушки? Хе-хе… что-то не так?

А я, между прочим, может, всю здешнюю жизнь мечтал об этой встрече! И тут — вон оно как вышло: ОН пока — только вице. А я уже — АдмиралЪ… Круто? Что, не заслуженно, скажешь? Чья бы мычала, Васенька. Да и нализался-то я чуть-чуть совсем. И что теперь, обгадиться и не жить? В конце концов, мне тут виднее, что — льзя, что нельзя. Короче, все пучком будет, Василий. А вот и Альфредушка мой возвращается…»

* * *

Статс-секретарь Имперского военно-морского ведомства, вице-адмирал и генерал-адъютант кайзера Альфред фон Тирпиц придавал «тайной вечере» с адмиралом Рудневым огромное значение. В этом с ним были солидарны начальник военно-морского кабинета Вильгельма II вице-адмирал Зендан-Бирбан, начальник Адмиральштаба вице-адмирал Бюксель, принц Генрих Прусский, да и сам гросс-адмирал — Император.

Заполучить себе в союзники «русского Нельсона», отколов его от банды этих господ-франкофилов, типа Алексеева, Скрыдлова, Макарова, Небогатова или Григоровича, было крайне важно. Собственно говоря, во время проработки общего плана действий на визит в Петербург с последующим вояжем в Циндао через Владивосток, пункт «адмирал Руднев» неспроста переместился с девятого места в общем перечне их приоритетов на почетное четвертое. А для него, Тирпица, как ответственного исполнителя, вообще на первое…

Когда стало ясно, что запланированная беседа с Рудневым может состояться с часу на час, Вильгельм, уверенный в дипломатических талантах своего протеже, был не столь многословен, как обычно, хотя нервическая его натура и давала себя знать:

— Альфред. Я не сомневаюсь, ты — сможешь! Ты, безусловно, способен очаровать этого русского. Ведь, в конце концов, адмирал Руднев, как и ты, показал себя человеком, искушенным в вопросах работы с флотским «железом». Он — наш парень! Я уверен, что общих тем вы с ним найдете массу. Эскизы Бюркнера, как мы договорились, тоже покажи ему. Но только варианты А2 и В1, для начала. Его мнение может стать решающей каплей в нашем торге с царем. Мы просто обязаны дожать его! Чтобы полученными за несколько килей от русских галльскими деньгами, помочь нашим корабелам расширить верфи.

Главное, учти, мой дорогой: он должен с первого взгляда почувствовать твое самое искреннее к нему расположение, восхищение и даже восторг. Для русских лесть, как они сами говорят — «бальзам на душу». Но не мне тебя учить, как не переборщить с этим. Как говорится, именно дозировка микстуры определяет эффект от нее: или вылечишься, или обгадишься! — Вильгельм коротко хохотнул, — К возлияниям подготовься, как положено.

Да… перепить русского, это не просто! Это не швед, не француз и не англичанин. В рукав не выльешь, смотрят они за этим рефлекторно. Это их конек. И как увидишь, что он вознамерился тебя споить — держи ухо востро. Не хочу напоминать, чем закончилась дружба твоего хорошего знакомого — Герберта фон Бисмарка с графом Шуваловым, но то, что бедняга стал конченым алкоголиком — сущая безделица в сравнении с тем, что русские узнали, через этого слабака, о многих наших замыслах. А привело это, в том числе, и к разладу в наших государственных отношениях. У нас же сегодня задача — эти черепки склеить! И чем прочнее, тем тверже станет наше положение, наша мировая политика.

Не забудь, как обычно — обязательно сто грамм виски часа за три до его появления. И непременно — оленинки. Побольше и пожирнее. А перед самыми посиделками — еще пару бутербродов со шпигом. Хотя, что я тебя буду учить? Я лучше помолюсь за твою печень. Помнишь, как тогда, во время Кильской недели, развозили по их кораблям дядюшкиных лаймиз? А мы всем флотом потешались над этими слабаками!

А когда он не ожидает, обыграй твои именины! И тогда, надеюсь, тебе удастся то, что этот медведь, несомненно, сам задумал в отношении тебя…

Этот разговор с Экселенцем, состоявшийся спустя час после их выезда из Москвы, сейчас вдруг вспомнился Альфреду во всех подробностях. Но, странное дело, прежнего безусловного внутреннего согласия с установками Императора он уже не испытывал.

Всеволод, что удивительно для чиновного русского, оказался скорее бесхитростным и открытым, нежели лживым или коварно-расчетливым. При всем своем выдающемся даровании и головокружительном военном взлете, Руднев почему-то не смотрел на него, сейчас уже кабинетного моряка, свысока. Скорее, совсем наоборот: Тирпиц чувствовал в его словах и поведении неподдельный интерес, и даже глубокое уважение к персоне германского военно-морского статс-секретаря! Поистине — загадочна славянская душа…

Но как не присматривался Альфред, как не искал скрытых смыслов в неожиданных рудневских пассажах, он совершенно не ощущал в своем новом знакомом «двойного дна». А поразительная глубина его военно-технических знаний и неординарность политических воззрений на многое заставили посмотреть под другим углом, став откровением…

Черт возьми, этот русский положительно начинал ему нравиться!

* * *

Вагон лениво покачивался, ритмично перебирая стыки и время от времени визгливо поскрипывая ребордами. Сквозь тяжелую пелену утренней дремы Петрович неторопливо пытался понять: где они сейчас едут и скоро ли раздастся в дверь этот, до чертиков знакомый стук, сопровождаемый стандартной фразой «Просыпаемся! Через полчаса прибываем!» По идее, пора бы уже начинать сползать с любимой верхней полки, чтобы успеть просочиться в сортир, дабы стравить клапана до того, как большинство бедолаг-попутчиков повылазят из своих купе.

Почему «бедолаг»? А вы слышали КАК храпит с бодуна Петрович?

«Ой, блин!.. Голова — что жопа. А жопа — не часть тела, а состояние души… Похоже, вчера я с кем-то офигетительно перебрал. Тут? Или в вагоне-ресторане? А, один фиг — не помню ни черта… Но, раз стыки считаем, это, наверное, после Ижоры… Там прошлый раз начинали пути перекладывать. Ага, вот как раз, по звуку, мост какой-то проходим»…

Он обожал Питер. И безумно любил приезжать в него вот так — ранним утром. Все равно как — под розовым летним восходом, под хлесткой зимней метелью, или под таким привычным, серенько-моросящим, демисезонным дождем…

Из вокзала нырнуть в метро, и быстренько — гостиничное обустройство, перекус, и вот уже — он весь перед ним! Великий город, в котором он никогда не жил, но куда его всю жизнь тянуло, манило каким-то волшебным, сверхъестественным магнитом. Город, в котором его ждут трое замечательных людей, его друзей, таких разных, но, как и он, объединенных одной общей любовью, одним общим счастьем и бедою одновременно — нашим, русским флотом…

— Гостиница? Что еще за нелепица такая? Извозчика и домой! В Кронштадт, на Екатерининскую. Благо, лед стоит крепко, — пароходика не ждать. А там уже извелись все, наверное. Жена пирожков напекла с вечера, но все равно, нужно будет в городе успеть присмотреть вкусненького: соседи непременно пожалуют с визитами. Главное, чтоб сразу в Собрание ехать не пришлось.

— Стоп. Какой дом? Кто — с визитами?? ЧЬЯ, блин, жена???»

— Всеволод Федорович?.. Вам плохо? — осведомился ласково-участливый Голос, бесцеремонно вмешавшись в обещающий быть интересным внутрикарпышевский диалог.

— Мне плохо? Да мне — пи…ц. Ик… — ответствовал Петрович, судорожно подавив недобро подкатившийся к гортани желудок, явно за что-то обиженный на своего хозяина.

— Понимаю. Но, слава Богу, кажется, Вы оживаете. Понемножку. Мы за Вас сильно переживали. Немцы не могли Вам ничего этакого подсыпать, как Вы думаете?

— Ик… Ничего не думаю. Ой-вэй… а думалка-то как болит. Какие еще… ик… нафиг, немцы? Питер скоро?

— Санкт-Петербург? — Голос коротко и вежливо рассмеялся, — Полагаю, не ранее, чем через месяц, а то и поболее того, любезный Всеволод Федорович.

— Издеваемси?

— Господь с Вами, и в мыслях не было. Но, пожалуй, Вам лучше еще часок-другой полежать. Отдыхайте… — Голос смолк, и его чуть слышные шаги удалились куда-то.

Месяц… Месяц-Месяцович… месяц!? Что еще за хрень в голову лезет?

— Оживаем? Хорошо? Почти как тогда в Чемульпо, да? Совсем Вы пить-то не умеете, милостивый государь. Так и до горячки не далеко-с. О здоровье не грех бы Вам было и вспомнить.

— Отвали…

— Хамить, изволим-с? Манерам и приличиям в обществе там у вас совсем никого не обучают? Или здесь — случай совершенно особенный? Ну, а то, что на здоровье мое Вам, любезнейший, наплевать, это уже после той первой ночи в борделе ясно было…

— Ну, чего пристал?.. Отстань, язва нудная…

— Подъем, старая кляча! Ты как позволил себе разговаривать с Императором!?

— ЧТО!? Какой еще Имп… ой… ОПЯТЬ???

— А ты думал — отмучался? После всего, что тут по твоей милости закрутилось.

— С кем это мы так… вчера. А?

— С господином фон Тирпицем, с кем же еще.

— У-у-у… и что я… тоесть мы?.. Этому тевтонцу что-нить трепанули?

— Ясно. Значит, тоже не помнишь? Замечательно. Но, я бы попросил бы, не валить все с больной головы на здоровую.

— Аффигеть, как классно… Всеволодыч, ты хоть представляешь, в каком мы виде были?

— Нет. Охранила Царица Небесная, иначе пришлось бы стреляться по вашей милости. Кстати, по отчеству — Федорович, если вдруг совсем с памятью у нас того-с…

И когда же, наконец, смирительную рубашку-то на меня, горемычного, наденут, а?

— Извини, виноват. И, это… что за пессимизм? Ну, вааще…

— А сам-то бодрячком уже? Ага?.. Погано только, что при всем этом умопомрачении, желудок у нас — один-с. На двоих…

— О, Господи… ик… не-е-ет!.. ТИХОН!!! Тазик…

Глава 6

Поезд идет на восток

Март 1905-го года, Великий Сибирский путь.

— Всеволод Федорович, батюшка, как же Вы нас напугали-то всех.

— Да, Тишенька. Что-то со мной не того-с, было. Перебрал… но не так ведь, чтобы себя не помнить, и вдруг — на тебе!.. Такая вот ерунда…

— Дохтура, что к Вам созвали, решили, стало быть, что…

— Ну? Не томи…

— Что с сердцем не все ладно у Вас. Только называли хворобу эту все больше не по-нашему, я и не запомнил. Извиняемся…

— Вот тебе бабуся и Юрьев день. Только этого не хватало. Когда помру?

— Свят-свят-свят! Про страшное такое вовсе оне и не сказывали, храни Вас Царица Небесная. Толковали, что, мол, нужно Вам всенепременно-с еще денька три-четыре в постельке полежать, да вот эти все микстурки и пилюли разные по часам попринимать. Мне, значить, сами Его Величество, Государь наш Николай Александрович, разрешили при Вас здесь быть неотлучно, так что я уж прослежу, чтоб Вы все вовремя…

— Ого! Значит боцман Чибисов теперь самолично с Государем-Императором нашим знаком? Дела… Тихон, а где это мы? И почему не в моем купе? И доктор Банщиков что-нибудь тебе говорил? Где он сейчас?

— Ну, если, значит, Вы и в правду ничего не запомнили… Тогда, что видел и слышал — расскажу. Не извольте гневаться, все — как на духу, что было. Святой истинный крест!

— Ты, чет, не спроста крестишься, дружок. Или я накуролесил по пьяному делу, да? Ну, что сконфузился? Давай уж, рассказывай, коли начал. Один конец, — коль не помер, жить теперь с этим со всем.

Минут через двадцать Петрович осознал, наконец, весь комизм и дикую неловкость ситуации, в которую вылилась его пьянка с Тирпицем. Причем, что самое печальное и непоправимое во всем этом деле, — он сам, как говорится, был полностью «в дребодан», а его собутыльник оставался на ногах и пребывал в достаточной степени вменяемости.

С точки зрения кастовой морали морского офицерства — это был форменный позор. Страшнее которого был бы, разве что, проигрыш битвы у Шантунга. Причем, позор не только ему одному, но и, по восходящей, — всему российскому флоту и самому Государю-Императору. Поскольку все это происходило в его присутствии. Пусть, не в прямом, но сути дела это не меняло.

На сем удручающем фоне пальба из окна вагона по воронам, сорокам и кому-то четвероногому у входных стрелок рязанской станции — это сущая безделица. Слава Богу, что из двуногих, случайно или по службе оказавшихся в зоне тестов подаренного Люгера, никто не пострадал. Чудом. Да и здоровый фингал под глазом у немецкого вице-адмирала объяснялся случайным толчком вагона и некстати распахнувшейся тамбурной дверью. Допустим даже, что так…

Но то, что царь все это безобразие лицезрел, что самолично убедился в полной невменяемости тела с адмиральскими эполетами на заблеванной тужурке, после чего опять самолично распорядился погрузить ЭТО в великокняжеский вагон с разрешением находиться при ЭТОМ его бессменному бравому ординарцу… Господи! Какой ужОсс… Альтер-эго, похоже, было право: в пору стреляться.

Однако, завершить бесхитростный рассказ о подробностях постигшей Петровича катастрофы, как и о ликвидации последствий всего учиненного его любимым адмиралом беспредела, верный Тихон не успел. В дверь негромко, но настойчиво, постучали.

— Тут к Вашему высокопревосходительству, господа…

— Господа-товарищи! Тихон, не суетись, дай пройти!

— Заходите, заходите. С черной меткой прислали, или как? — Петрович по голосам за дверью уже понял, что это кто-то из его «банды»: Хлодовский и Щеглов — точно, но явно не только они одни, — Тиша, дай нам поговорить, посмотри там…

— Слушаюсь! — ординарец козырнув выкатился в коридор, а вместо него у одра поверженного адмирала материализовался почти весь его штаб в полном составе, плюс капраз Рейн, для полноты букета.

— Ну? Что, орлы?.. Как мне теперь вам и флоту в глаза-то смотреть? После такой международной конфузии? — попытался было бодриться Петрович, но выходило у него «не айс». Однако неподдельное удивление напополам с восхищением, светившееся на окружавших его усатых физиономиях, давало некоторый повод для оптимизма, — Что же мне теперь делать-то? В отставку рапорт накатать, да потом — пулю в лоб? Или без рапорта честнее? Ну, что скажете, молодежь?

— Это Вы о чем таком сейчас!? Всеволод Федорович? — вытаращил изумленные глаза возбужденный больше остальных Беренс.

— Дык, ясно о чем. Побил меня коварный тевтон. Позорище!.. Он-то на ногах, а меня, грешного, как куль какой с дерьмецом по перрону таскали. Да еще при самом Государе. Хоть сквозь землю со стыда провалиться, — натворил делов! Страх Божий…

— Господи! Полно Вам ерунду-то всякую говорить. Ну, подумаешь, посмеялись все, завтра забудут. После такой нервотрепки, что Вам на долю за этот год выпала, и не так люди по первости чудят, Всеволод Федорович. А вот кто кого побил, так тут — это еще бабушка на двое сказала…

У их Высокопревосходительства кайзеровского генерал-адъютанта, бланш-то — на загляденье. Будто сам Репин рисовал! — отчеканил безапеляционо Щеглов, — И Вам себя винить — грешно. Хоть и не без потерь, но Виктория в сем славном деле — наша! Адмиралу нашему — гип-гип:

Урр-р-а-аа…!!! — полушепотом восторженно взвыло в ответ собрание.

— Ах вы, бесенята. Я, понимаешь, старый дурак, союзника нашего действием унизил, секундантов жду, а вы, значит, — радуетесь?

— Да, полно Вам, Всеволод Федорович, — вступил в диалог Рейн, — Не берите в голову. Вице-адмирал Тирпиц самолично помогал Вас перенести, и не то, что обиды не держит, а как мы слышали, себя лишь целиком во всем произошедшем и винит. О чем он прилюдно обоим Императорам и докладывал.

— Хоть малый камушек с души. Стало быть, реально умница Альфред.

— Кстати, оба наших государя также весьма с пониманием к переполоху отнеслись, и если бы не эта досадность с кайзером…

— Что еще случилось?..

— А Вы не слышали еще? Что мы во Владик без него едем? — изумился Гревениц.

«Может, и этого — я?!» — Петрович мысленно начал готовиться к трибуналу…

— Вы же самого интересного не знаете и думаете, что разговоры путешествующего общества крутятся лишь вокруг пикантных подробностей ваших с Тирпицем посиделок? — дошло до Хлодовского, — Ясно. А попросим-ка мы нашего дорогого барона доложить кратенько товарищу адмиралу о свежих дорожных новостях. Уповая на известное его красноречие и точность в деталях…

— Кх-м… да уж. Красноречие барона нам хорошо известно, особливо после того памятного всем тоста про русский и германский флаги над Портсмутом и Гибралтаром. Которому кайзер аплодировал стоя, — улыбнулся Руднев, вспомнив дружеские посиделки наших и немецких офицеров под Тверью, когда к ним в вагон на шумок-огонек заглянули оба императора, — Ну-с, излагайте, любезный Владимир Евгеньевич, что тут у вас без моего участия приключилось.

— Слушаюсь! Благодарю вас за доверие, господа! — в глазах любимого рудневского главарта плясали задорные чертики, явно подогретые бокалом шампанского, — Во первых строках, не могу не отметить, что незабываемое утро дня рождения уважаемого вице-адмирала фон Тирпица на сюрпризы задалось. Началось все с раннего подъема, благодаря стрельбе из окна салона статс-секретаря в шестом вагоне германского поезда. И хотя из первого акта действа нам досталось пронаблюдать лишь за не лишенной драматизма финальной сценой на привокзальной платформе…

— Кто-то кого-то норовит обидеть? Поиздеваться над немощным пришли?!

— Всеволод Федорович, простите, Христа ради! Было велено коротенько. Поскольку ежели бы со всеми подробностями, то… уй! — Получив в бок локтем от Рейна, Гревениц театрально подпрыгнул, под общее хихиканье окружающих, — Дерзни я попробовать словесно передать эмоции на физиономиях наших германских друзей, оценивших мощь и ювелирную точность работы русской корабельной артиллерии…

После этих слов ржали уже все, включая Руднева.

— То пришлось бы мне одалживать таланта у самого Вильяма Шекспира, — завершил свой вступительный пассаж Гревениц.

— Наш пиит гильзы и снаряда явно в ударе сегодня. Ладно. Прощаю. А наши-то — что? На непотребство сие глядючи?

— Ну, пока до большинства только доходило, что к чему, а у барона Фредерикса усы от бровей опускались к горизонту, адмирал Дубасов нашелся, и напряжение немой сцены разрядил. Коротко и емко: «Погибаю, но не сдаюсь. Это по-русски!» Тирпиц, надо отдать ему должное, подачу принял и виртуозно перевел сие дело в шутку, так что через минуту хохотали все, включая обоих императоров.

Да тут еще Чибисов ваш жару поддал, не понял что к чему бедняга, и кинулся Вас спасать от немца. Насилу удержали, чтоб глупостей не наделал.

В итоге, повелел Государь Вас препроводить в великокняжеский вагон, и когда уже ехать собирались, тут-то неприятность с кайзером и приключилась. Ухо прострелило. Причем так сильно, что к нему сразу доктора собрались, включая Банщикова. Думали, рядили, и, в конце концов, немцами было решено, что Императору Вильгельму с растроенным здоровьем лучше такого долгого вояжа не предпринимать. И он с дочерью, генералами и частью свиты отбыл, через Питер, восвояси.

Но принц Генрих, два сына Вильгельма — наследник и Адальберт, а также адмиралы Тирпиц, Бюшель и с ними еще человек двадцать германцев, едут с нами. А потом, как и планировалось — в Циндао. Кстати, среди них три дамы, из которых две — сестры Крупп.

— Ничего себе! И что их на Дальний Восток-то тянет?

— Старшую, похоже, не что, а кто. А вот остальным крупповцам, как мы поняли, не терпится посмотреть крепости, вооружением которых им, возможно, предстоит скоро заняться. Во всяком случае, Дубасов на тему бронебашен обмолвился.

— Кто… это Вы на Луцкого намекаете? Разве он с нами?

— А Вы откуда знаете, Всеволод Федорович? Хотя, понятно — у немцев же это дельце просто на языке висит. А так… да, с нами едет — адмирал Дубасов настоял, — опередив Гревеница, протараторил Беренс.

— Слухами земля полнится, — отшутился Петрович, — извините Владимир Евгеньевич, мы Вас перебили…

— Одним словом, решение эскулапов вылилось в половину дня суматохи, переноса багажа и утряски народа по новым местам. Да, кстати, Вы про Банщикова спрашивали? Так Михаила Лаврентьевича, как лечащего врача, ведущего кайзеру курс терапии, Государь отправил с ним. В Петербург отбыл и Великий князь Михаил Александрович с нашим Василием Александровичем и со всеми его морпехами, так что из «варяжских» здесь только Вы с Беренсом и Ваш Тихон.

По сведениям вполне достойным доверия, Государь на время своего дальнего вояжа возложил на брата бремя регентства. Но, как было заметно по общему восторженному состоянию Михаила Александровича на фоне того, что ему сперва дозволили сопроводить некую весьма юную и не по годам привлекательную особу императорско-королевских кровей до Варшавы, сия новая тяжкая ответственность Его Императорское Высочество совершенно не тяготила. Так что судов-пересудов на эту тему идет предостаточно…

— Но, господа, попрошу — давайте не в нашем кругу. Хорошо?

— Как прикажите. Только…

— Никаких чтоб тут мне — только. Завидовать — разрешаю. Но молча. Даст Бог — все сладится. Кому — счастье. А кому, и нам с вами в том числе, большущее государственное дело. Меньше толковищ, меньше сглазу. Поняли? Или в отношении нашего сближения с немцами у кого предубеждение есть?

— Угу. Поняли…

— Предубеждений-то нет, но вопросы некоторые имеются…

— Что-то не вижу радости и лихости, господа капитаны. Потерпите немного. Скоро всю военную бухгалтерию подобьем, вздохнем свободнее, и у вас времени побольше для личной жизни появится. Обещаю, — улыбнулся Руднев, — А по «германскому вопросу» — будь по-вашему — обсудим что, к чему и почему. Отдельно посидим, потолкуем. Я знаю, что не все на флоте с моим «германизмом» согласны. Тема эта — очень серьезная.

Все, мои хорошие, ступайте пока. А я еще отлежусь немножко…

Отпуская «молодых львов» он чувствовал себя неважно: последствия перепоя давали о себе знать. Узрев состояние подопечного, Тихон тотчас напоил его какой-то горечью, отчего мысли стали понемногу путаться, голова отяжелела, и вскоре, неожиданно для себя, Петрович провалился в крепкий, здоровый сон, начисто лишенный сновидений.

Итак, волею обстоятельств, он остается с Государем один на один. И не только с ним. Впереди его ожидали неизбежное общение с Дубасовым, Луцким, Великим князем Александром Михайловичем и продолжение их разговоров с Тирпицем.

* * *

После неожиданного изменения их планов и суматохи по поводу отбытия в Потсдам все-таки разболевшегося Экселенца с дочерью в сопровождении изрядной части свиты, а также лечившего Императора талантливого врача и, судя по всему, царского фаворита и друга Михаила Банщикова, последовало «великое переселение народов».

Перед расставанием с царем, Экселенц своим талантливым экспромтом обеспечил дальнейшее путешествие во Владивосток и далее в Циндао, как самому Тирпицу, так и большинству немецких адмиралов, заявив Николаю: «Дорогой мой Ники, я похищаю твоего военно-морского секретаря вместе с его восхитительными шприцами! Взамен могу предложить только своего… статс-секретаря с кучей его морских волков. Попробуй мне только возразить, что это не адекватная замена!» И это было очень правильно: им многое нужно обсудить с Дубасовым и Рудневым. Да и не увидеть Макарова — просто моветон.

Жаль, конечно, что с ними нет начальника Вильгельмсхафенской базы Феликса фон Бендемана, но ничего не поделаешь, кого-то пришлось оставить дома «на хозяйстве». Зато продолжили свой путь на Дальний Восток принц Генрих, как глава всей их делегации, Кронпринц Вильгельм и принц Адальберт. Решение Экселенца логично, — подрастающее поколение августейшего семейства нужно готовить к серьезной работе с русскими, тем более, что по реакциям юного Адальберта видно, с каким трудом он привыкает к новым реалиям. Это явно результат воспитательной работы дядюшки Генриха, готового «жрать глазами» все и вся британское. Неприятно, конечно. И с ростом его англофильского влияния на молодого принца предстоит серьезно бороться…

В царском поезде немецкие путешественники обустроились хоть и с меньшим, чем в Белом Экспрессе размахом, но весьма комфортно. Например, персональное купе Тирпица было с изысканным вкусом декорировано капитоне из бежевой кожи, дерево — сплошь полированный дуб с палисандровой отделкой. Неплохо путешествует государева свита.

Но вот, наконец, все утряслось и успокоилось. Сумасшедший денек позади. Долгая, почти зимняя ночь вступила в свои права, и беспокойные соседи после битвы с бутылками у принца Генриха потихоньку угомонились. Кстати, их сабантуй вполне можно понять — отсутствие Императора сняло изрядную долю напряжения.

Итак, он один. Можно немного расслабиться и подумать. Глаз все еще побаливает. Но голова, хоть и тяжелая до сих пор после вчерашнего общения с Рудневым, вроде соображает вполне исправно. «И это — хорошо, — усмехнулся про себя Тирпиц, — потирая припухшую щеку, — Черт возьми, как это я сразу не понял, что сейчас будет, когда в глазках у Всеволода зажегся этот огонек. Вот ведь, угораздило! На ногах уже не держался, а с прицелом — все в порядке. Хотя и сам я был хорош: реакции никакой не осталось. Старею?.. Но — как! Хлестко, без замаха. Красавец, надо признать.

Ладно. Пока запишем 0:1 в пользу русских. Причем, будем уж до конца честными, получил я за дело. Специально спаивать человека, который к тебе со всей душей, подло. Так что, не обидно, — поделом…»

Горячий кофе со сливками приятно обжигал и кружил голову дивным ароматом. Ритмичный перестук колес и покачивание вагона приятно расслабляли, а притушенный свет стенных бра привносил в обстановку вокруг уют и спокойствие. Там, за этой стенкой, за толстым стеклом, занавешенным бархатными шторками с золоченой бахромой и кистями, — Россия. Таинственная, великая страна, поразившая его своей первобытной огромностью и дикостью. Но дикостью не в смысле грубости или варварства. А в смысле каких то тотальных, не поддающихся рациональному немецкому уму неосвоенности и неокультуренности.

В Европе, а особенно в его родной Германии, природа давно уже лишь фон для достижений человека. Здесь же — все наоборот. Россия, это и есть сама природа, чистая, девственная. А города, деревни, поля, эта железнодорожная линия со всеми мостами и станциями, — лишь редкие вкрапления в величественный лесной и степной ландшафт.

«Как некогда сказал Великий корсиканец? «В России нет дорог, там есть лишь одни направления»? Согласен. Но какая мощь скрыта здесь, какие фантастические богатства! Если нам только удастся добиться возобновления нормальных отношений, если русские откроют для Германии свои природные кладовые!.. Оттолкнувшись от неисчерпаемого потенциала ТАКОЙ экономической базы, вместе мы способны подчинить своей воле весь Мир. А им совесть еще позволяет говорить, что земли крестьянам не хватает? Мозгов и плетки им добротной не хватает!

Черт. Чуть не обжегся. Не стоило, пожалуй, пить кофе на ночь. Но, как говориться, если нельзя, а очень хочется, значит можно…»

И все-таки, что-то в их разговорах с Рудневым напрягало, что-то было — не так. Что именно? Он пока еще не мог взять в толк, как не силился… Нечто пугающее, кроющееся в том, как Всеволод высказывался о германском флоте. Как будто он знал о таких подробностях лично его, Альфреда Тирпица, далеко идущих планов и расчетов, что любая попытка логически объяснить это, оказывалась притянутой за уши. Знал детально! Словно этот удивительный русский видел его насквозь или присутствовал на совещаниях у Императора и в министерстве…

«Чудеса? Или перед нами — гений? Чертовщина какая-то. Конечно, поразительную осведомленность Всеволода о планах англичан можно списать на хорошо поставленную разведку. Но чтобы так высказываться о наших с Экселенцем замыслах, которые мы обсуждали лишь вдвоем, нужно, чтобы русским шпионом был или кайзер, или я! Чушь…

А как вам такая его фраза: «я просто ЗНАЮ это!» Как прикажите понимать? Может, у русских завелся некий провидец, способный запросто заглядывать в будущее?

Ладно, смех — смехом. Но нечто феноменальное здесь налицо. Как и на лице… — усмехнулся статс-секретарь, вновь машинально потрогав ноющий фингал, — Кстати, что нам этот феномен напоследок выдал, перед тем, как с цепи сорвался? Что-то там про Индию было?.. Но не про флот или порты. Жаль, что вылетело из головы. Хотя, и не удивительно. Если бы в челюсть саданул, зараза, я бы точно все позабыл начисто».

* * *

Наутро, еще до диетического завтрака, который занедужившему Рудневу подали отдельно, навестить едва не помершего по собственной глупости героя войны прибыли министр Двора барон Фредерикс, Морской министр адмирал Дубасов и вице-адмирал Великий князь Александр Михайлович. По-доброму подколов болящего за все его позавчерашние посталкогольные «художества», и рассказав о первой реакции газет Лондона и Парижа на приезд кайзера Вильгельма в Петербург и Москву, они достаточно быстро откланялись.

«Приходили глянуть, как я тут, дееспособен, или все еще в койке валяюсь рыдван — рыдваном. Похоже, увиденным остались довольны. А раз так — значит, нужно готовиться к главному визиту, — подумал Петрович, перебираясь в большое кресло возле окна. Хоть неприятную слабость во всем теле он еще чувствовал, но мучавшая его больше суток тошнота, отступила окончательно, — Слава Богу, в этот раз обошлось. Но впредь нашу пожилую печень таким испытаниям подвергать больше не стоит. Чтобы в последнем слове ударение на другую букву делать не пришлось. Да и вообще, мог запросто копыта отбросить. Альтер-эго по делу мне зафитилило: здоровьице-то не юношеское».

Конечно, тормоза отказали не просто так, — имело место стечение обстоятельств. Во-первых, Альфред ему реально понравился, оказавшись вовсе не скрытным и занудным упрямцем, как его характеризовали некоторые. Во-вторых, действительно, в общении с Тирпицем прорвало, наконец, ту плотину нервного напряжения, которой он сдерживал свои эмоции все эти долгие военные месяцы, начиная с памятной выволочки от Василия, когда Петрович едва не впал в истерику после «облома» с Камимурой, станцевавшего «корабельный менуэт» на не подключенном крепостном минном поле под Владивостоком. А в-третьих, закусочки-то, конечно, было маловато для «0,7 на нос».

Тут «друже Альфредо» или что-то не рассчитал, или наоборот, как раз рассчитал все изумительно точно. О плохом думать не хотелось, но, по ходу рассуждений, пришлось признать, что, скорее всего, это была хитрая ловушка. В которую доверчивый Петрович и громыхнул всеми четырьмя лапами. А что там он наговорил германцу в последние часы их пьянки, память восстанавливать отказывалась наотрез, как отформатированный и перезаписанный хард. Оставалось ждать развития событий, ведь если немец оставался «в адеквате», то у него, скорее всего, возникнут новые вопросы. Вот тогда и можно будет что-нибудь придумать, обыграть. Попытаться как-то выкрутиться, короче…

От затянувшегося приступа самобичевания, его отвлек очередной визитер, которого он и не чаял увидеть до самого своего прибытия в столицу. В дверном проёме нежданно нарисовался благородный профиль под заменяющей привычную фуражку белой повязкой.

— Здравствовать Вам, Всеволод Федорович. Не позволите ли войти?

— Иван Константинович!? Дорогой мой, рад лицезреть! Но разве Вы из Москвы не…

— Как видите. А что прикажете делать? Уговор дороже денег. Я не мог Вас оставить биться с Дубасовым и Бирилевым в одиночку. И Ломен еще, вечный их подпевала…

— Но Вам же лечиться нужно еще, друг мой! И как только Государь-то позволил? Наши дела тут и потерпеть могли. Недели три-четыре вряд ли что решили бы.

— Это Сормово день-другой вполне потерпит. Что же до этих дел, думаю, что Вы ошибаетесь, любезный Всеволод Федорович. А если и нет, то лучше подстраховаться, чем потом локотки кусать. Le temps perdu ne se rattrape jamais. Так что, как мы решили тогда, что вдвоем им противостоять проще будет, так тому и быть. Не возражаете, mon amiral?

Да и неужели Вы подумали, что я, уже уговорившись с Вами обо всем, поступил бы вдруг по-иному? В конце концов, случившееся с Вами пустячное дельце, мало чем по-существу отличается от очередной внезапной вводной вышестоящего начальства. Вроде тех, что кое-кто нам на штабных играх во Владивостоке подкидывал, не так ли? Правда, начальство в данном случае было самое наивысшее. С Господом особо не поспоришь, — Григорович сдержанно усмехнулся, — Свистопляска с Вильгельмом и вокруг Вильгельма нам планы куда больше попутала. К тому же, я уже довольно сносно себя чувствую.

Пока Вы с «варяжцами» толковали, Государя и докторов я сумел убедить, что до Рузаевки или даже до Казани, вполне могу сопроводить Вас. Поскольку окончательных указаний по инспекции заводов на Волге, и прежде всего, в Нижнем Новгороде, которых от Вас с нетерпением жду, я пока не получил. А сделать им смотр нужно обязательно… Одним словом, самую малость обмолвился о наших задумках, Вы уж меня извините.

— Иван Константинович, спасибо, мой дорогой! Это Вы меня простите, что Ваша встреча с родными еще отложилась. Но сделали Вы все правильно. И сам я беспокоился на тот же предмет: все-таки, одному против Шпица идти, это пострашнее, чем против Камимуры, — Петрович рассмеялся, крепко пожимая руку вице-адмирала, — А в Нижний тогда из Казани уж поезжайте, посмотрите, кто на что там годен из заводчиков. Причем, по-суворовски к волгарям явитесь: как снег на голову, чтоб никих потемкинских деревень подготовить не успели. И поблагодарить сормовичей опять же надо. Вы сами видели, что главный груз по подъему на сносный уровень судоремонта во Владивостоке нижегородцы на своих плечах вынесли. С собой кого-нибудь из молодежи нашей возьмите…

Так, значит, Государь не возражал?

— Нет. Тем более, что я ему поведал всю занимательную историю лодки Губэ, что у нас на шканцах в Артур прибыла. И про двигатели, и про всю эту мороку с газолином. Ну, и про тот славный, отчаянный выход Власьева с Дудоровым. Жаль, все-таки, что они промахнулись. Хоть я и понимаю после наших обсуждений, что на будущее нам их успех скорее противопоказан был. Но все-таки, чертовски хотелось.

— Все-таки, что ни делается, то и к лучшему. В этот раз, во всяком случае. Достойные сих славных дел награды оба получили. И все, кому надо, знают теперь, какое грозное оружие в ближайшие десятилетия может получить наш флот. И обязательно получит!

* * *

Пригревшись под теплым плюшевым пледом в уютном кресле, занятый своими мыслями, Петрович меланхолично созерцал проплывающие за окном пасмурные картины полей и перелесков, посыпаемых мелким, мокрым снежком отступающей зимы. Россия начала 20-го века, уже один раз прокрученная перед ним с востока на запад в темпе двенадцатидневного сериала, снова плавно текла за стеклом, но с запада на восток.

Маленькие станции встречали водокачками и полосатыми будками вытянувшихся во фрунт полицейских, звонкоголосыми путейскими колоколами, чугунными, украшенными литьем, столбами «одноруких» семафоров, кутающимся в длиннополые шинели и тулупы железнодорожным и служилым людом, отдающим честь.

А еще — вскинутыми шапками, или поясными поклонами разного случайного люда, того самого русского народа. Иногда провожающего прикрытым рукой от взгляда, или даже нагло, на показ, смачным плевком во след царскому поезду…

Было от чего задуматься. Если вспомнить, что на стройке Великого Сибирского пути полегло в землицу вокруг этих насыпей и мостов раз в десять побольше «работных людишек», чем при сооружении Николаевской дороги между Петербургом и Москвой. Той самой, о которой Некрасов не так давно написал одно из самых пронзительных своих стихотворений.


В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.


Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотесцев, ткачей.


Он-то согнал сюда массы народные.

Многие — в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.


Прямо дороженька: насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты.

А по бокам-то всё косточки русские…

Сколько их… знаешь ли ты?


А ведь в сущности, что они… что ОН, когда-то комсомолец Карпышев, только что сделал, поспособствовав тому, что из этой войны с Японией Российская Империя вышла безусловным победителем? Не дал ли он господину Романову с его камарильей вполне обоснованный повод утвердиться в том, что их закостенелые внутригосударственные порядки «живее всех живых, ибо живут — и побеждают»?

Конечно, информация от Вадика несколько обнадеживала. Да и дела самодержца — обещание октроировать Конституцию и созвать народное представительство, сами за себя говорили. Вот только качество и количество человеческого материала, занятого пока в повседневном управлении страной, форменно удручали. А уж кого вскоре «понавыберут» в Думу первого созыва, ясно было изначально. Чем-чем, а безответственными болтунами и интеллигентами-демагогами русский средний класс славился всегда. Как, к сожалению, и вся остальная народная масса, — умением на этот треп и пустые обещания вестись.

Дураки и дороги. Они на виду. А в корне — общий кризис управления. Поэтому, как ни горько сознавать, но единственный путь наладить в госсистеме работающую обратную связь, лежит через воссоздание Тайного приказа, исторического аналога КГБ. Здесь — это ИССП, под руководством Зубатова, выдающегося государственника и профессионала.

И предстоит ему с Балком сотоварищи, не только биться с террористами всяческих мастей, разношерстными пятыми колоннами на иностранном содержании и вражеской агентурой, прищипывать язычки «прогрессивной общественности» да чистить войско от «драконов-виренов», а госаппарат от вконец оборзевших чинуш-мздоимцев.

Зажравшихся дворян, дельцов, банкиров и прочих купцов-подрядчиков-мироедов тоже придется взнуздывать. Одна печаль: просто так с собой они эту процедуру проделать не позволят. Ломать привычные, устраивающие их общественные устои этим персонажам совсем не хочется. Китайцы не зря к проклятию приравнивают пожелание жизни в эпоху перемен. Не по душе делиться господам хорошим. Но придется. Или будет по-Некрасову:


Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную —

Вынесет всё, что Господь ни пошлет!


Вынесет всё — и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только — жить в эту пору прекрасную

Уж не придется — ни мне, ни тебе…


И проложит народ свою дорогу в более справедливое общество по костям тех, кто дерзнет встать у него на пути. Да, пока напряжение в стране благодаря «маленькой и победоносной» удалось несколько разрядить. Только надолго ли? Общий кризис системы управления государством прекрасно описывается классической формулировкой одного из признаков революционной ситуации: верхи не могут управлять по-старому, а низы — не хотят по-старому жить. И пока он никуда не делся, этот кризис.

Путь реформ в нынешней ситуации, — сплошное минное поле, где каждый неверный шаг может привести к социальному взрыву. Но эволюцию революции они с Василием и Вадимом предпочли вполне осознанно: непозволительно высокую цену страна заплатит за «рассечение Гордиева узла», а смотреть на весь этот кошмар собственными глазами нет ни малейшего желания.

Только на политическом фронте от них самих сегодня не много и зависит. Это вам не флотские дела, которыми изрядно трухнувший Николай порулить дал практически безропотно. Тут первая скрипка у царя… Ну, может Вадик с Василием подсуфлерят.

А лично ему, адмиралу Рудневу, третьего дни как И.Д. начальника МТК, в боевой рубке «Громобоя» под снарядами броненосцев Того было и проще, и спокойнее. Петрович тяжко вздохнул, кутаясь в плед…

За раздумьями о целях и перспективах будущей своей «райской жизни, исключая госдачу и машину», он не заметил, как дверь в коридор бесшумно приоткрылась, и мягко ступая по ковру, в салон вошел невысокий, ладно сложенный человек в черной тужурке с погонами каперанга на плечах и свитским аксельбантом.

* * *

— Добрый день. Я не помешал, Всеволод Федорович? Сидите, сидите! Как Вы себя чувствуете? Получше уже?

— Здравия желаю, Ваше величество. Если физически, — слава Богу. Полегчало. А вот с самочувствием — ужасно. От стыда сгораю. Как я мог так опростоволоситься…

— Ну, полно Вам кручиниться. Случилась авария, — улыбнулся Николай, — Миловала Царица Небесная, никого пули не зацепили. Значит — мало грешили, для посланца свыше.

— Да, уж. Пули-то не зацепили, а вот…

— О чем это Вы? Если о… то герр Тирпиц утверждает, что он сам случайно наткнулся на раскрытую дверь в вагоне. Мы все ему сочувствуем, но, во-первых, синяк, это не рана, пройдет быстро. А, во-вторых, в дальнем пути и не такие досадности случаются. Мне в детстве даже крушение пережить довелось. Так что эту станцию мы проехали. Забудьте.

— Спасибо, Государь. Вы проведать меня заглянули, или выдалось время, когда мы можем, наконец, спокойно переговорить?

— Да, дорогой мой Всеволод Федорович, пора нам познакомиться поближе, и время есть, и Вы, как я вижу, вполне уже оправились, только… — Николай слегка покручивал правый ус, что говорило о некотором его напряжении или внутреннем дискомфорте, — Только вот, не знаю даже с чего начать?.. Так долго ожидал этого разговора, знакомства нормального, а все какая-то суета, спешка…

— Начинайте с начала, — усмехнулся Петрович, — Сейчас-то что волноваться? Война, слава Богу, позади. Завершили мы ее как должно, я надеюсь. Так что, время у нас, какое никакое, но есть. Достаточно, чтобы все обсудить, «погонять» ситуации, как говорится. А дальше Вы решите, каким путем идем. И по флоту, и вообще…

— Вот-вот. Вообще. Хотите новость, которой здесь только с Вами могу поделиться?

— Конечно, Государь.

— Два дня назад, господин инженер-механик Лейков, купив билет до Гельсинкфорса, опоил свою охрану водкой с шампанским, и вознамерился покинуть пределы России. По информации Сергея Васильевича Зубатова, этот господин намеревался инкогнито отбыть в Североамериканские Штаты в компании с агентом Вестингауза, который ожидал его в порту со всеми документами и билетами на пароход Гамбургской линии.

И если бы не одна его новая знакомая, по совету Дурново кроме всего прочего за господином Лейковым зорко приглядывавшая, да еще перлюстрация его переписки, часть которой он вел через ее ящик, то, скорее всего, мы бы его остановить не смогли…

Как Вам такое известице? Почему молчите?

— А что тут скажешь? Прямо, как обухом по голове.

— Образно, Всеволод Федорович. Но я и сам испытал нечто подобное, — Николай в задумчивости прикрыл глаза, — И вот ведь что досадно: все условия для работы имеет, ему открыт неограниченный кредит на приобретение оборудования, приборов и тому подобного, что у нас, что за рубежом. Мало? Так скажи. А впереди — свободная дорога, хоть академиком становись…

— Стало быть, посчитал господин Фридлендер, что свободы маловато. А, может, и денег. С этим народом надо ухо держать востро…

— Вы думаете? Так ведь, Михаил утверждает, что он немец.

— Может и немец. Но тогда скорей бы уж в Фатерлянд и рванул.

— Пожалуй, не соглашусь. Он же, как и вы трое, знает судьбу Германии в вашем, э… времени. И как человек практичный, решил, что такой вариант слишком рискован.

— Ага. А самый, значит, рискованный — остаться с Россией, у… падла!

— Не стоит так горячиться, Всеволод Федорович. Слава Богу, большой проблемы не возникло. Но, надеюсь, Вы понимаете, что в отличие от вас троих, вполне доказавших и свою преданность Родине, и свою готовность служить мне, как Императору, в ближний круг этот человек входить не может?

— Ну, мы его, откровенно говоря, и к нашим-то обсуждениям с Василием там, на Дальнем Востоке, не допускали.

— Кстати, знаете, что он сам поведал Василию Александровичу, на предмет попытки своей ретирады? Оказывается, он так боится Балка, что думал о том, что тот или заставит его впредь всю жизнь работать в тюремной камере, или попросту убьет.

И даже если повезет, то потом с ним сведет счеты Михаил, так как спасти его отца, создав машину для перемещения по времени, на самом деле шансов нет, не позволяет техника. Все ваши сложные электрические детали, из которых ее можно будет сделать, по его оценке еще десятилетия создавать. Однако, господин Лейков, или для подъема своей значимости, или еще зачем-то, до сих пор поддерживал в нем несбыточную надежду. Жаль, конечно, но профессора Перекошина мы здесь не увидим.

— Вот ведь, гадость бздливая…

— Получается, что умная и нужная нам голова досталась человеку трусоватому и не честному. Это печально. Так как считаете, что делать с ним? — вздохнул Николай.

— В шарагу его, и всего делов. Пусть считает, что предчувствие его не обмануло. Нам что, разбираться теперь, просто ли он струсил, или осознанно к янки рванул, чтобы дать им все научные и технологические преимущества для захвата власти над миром?

— Шарага. Это, как я понял из объяснений Михаила, лаборатория-тюрьма?

— Ну, да.

— Хм. Давайте еще подумаем, все-таки… Тем более он пока еще на излечении.

— Подстрелили? Или Васе на кулак упал?

— Да нет, обморок от испуга. И головой об острый камень.

— Какие мы нежные, блин…

— Всеволод Федорович? А может быть, хватит нам о грустном?

— Предлагаете об очень грустном? — невесело пошутил Петрович, — Какое же к нам теперь, после всех этих антраша, доверие? Один старый молодой дурень напивается вусмерть с представителем державы — вероятного противника, ибо кто поймет, что там у этих немцев на уме, и Бог знает, что ему выбалтывает. Другой, тот вообще, — подонок. Дезертирует с поля боя. И даже не в тыл, к бабе под юбку, а прямиком — к врагу.

— Все! Словами делу не поможешь. Будем разруливать, как Миша любит говорить, — Николай с улыбкой положил свою руку поверх сжатого кулака Петровича, — Я никаких претензий к Вам не имею. Да и не вправе на них, после всего, вами уже сделанного.

Что же касается господина Лейкова, то я, откровенно говоря, более вашего вижу поводы для снисхождения. Ведь если вы втроем оказались здесь по чьему-то умыслу, которым бесспорно руководила Высшая воля, то его явление — это уже акт вынужденный, причем сознательный с его стороны. Бегство от гибели. И куда? На войну?

Согласитесь, что при такой логике все наши ратные бури и внутренние катаклизмы, для него вряд ли привлекательны. Это не его война. И не забывайте, в конце концов, даже на двенадцать апостолов нашелся тринадцатый…

Давайте-ка по чайку, а потом продолжим. Пирожных хотите?

И тут Петрович внезапно почувствовал лютый, зверский голод. Организм, наконец, окончательно преодолел последствия алкогольного отравления.

* * *

— Почему именно немцы, спрашиваете? — Петрович неторопливо подлил себе чай и кипяток в опустевшую чашку, — Здесь несколько серьезных причин. Что касается нюансов политики, поведения государственных деятелей и всего такого прочего, тут я куда худший советчик, чем Василий или Вадик… Михаил, то есть. Но есть моменты, для меня вполне очевидные, ходом истории доказанные. Если не возражаете, изложу их подробнее.

Первое. Равноправного союза с англосаксами у России быть не может в принципе. Это ведь с них Бисмарк срисовал свою формулу: «в любом политическом союзе один из союзников — наездник, а другой его скаковая лошадь». Сами англичане высказались еще конкретнее: «у Англии нет друзей или врагов, у нее есть лишь интересы». Для бриттов все остальные двуногие — это человеческие существа второго сорта. Независимо от цвета их кожи, веры или языка. И которых можно и должно использовать во благо себе.

Пока во главе государств стоят люди, исповедующие принципы и мораль, им сложно буквально следовать таким формулам. В этом заключается их слабость при столкновении с бездушной машиной, которая действует исходя из этих постулатов. Причем личность, формально ею «управляющая», имеет не большее значение, чем фотография на стене. Реальная власть у группы субъектов, всегда стоящих в тени, за троном, так сказать.

Великобритания сегодня, а САСШ завтра, и есть такие машины. Во главе интересов которых стоит тотальная, всемирная власть, какой бы мишурной риторикой эта цель не прикрывалась. Механизм ее достижения — морская мощь, дающая монополию морской торговли и утверждающая их интересы на любом побережье. Форма реализации их власти — контроль над мировыми финансами. И ничто иное. Они же — смазка механизма.

С этим моментом связано и второе: с тех пор, как благодаря жадности британской аристократии, несколько семейств иудеев-ростовщиков ухитрились в Лондоне не просто выплыть на самый верх, но даже породниться с сэрами-лордами, а некоторые и сами получили лордство, смазки этой у англосаксов всегда в достатке, и даже в избытке. Эти новоявленные джентльмены, привыкшие жить без Родины, давно не смотрят на такие мелочи, как границы, союзы и подобные формальные пустяки.

Зато виртуозно используют в своих интересах различных имперцев-идеалистов, типа Родса или Керзона. Которые просто не в силах понять, что за их спиной Британскую империю цинично хоронят, уже определив будущей мировой столицей Нью-Йорк.

Достаточно подмять под себя финансовую систему страны, и уже не важно, кто там сидит на троне или толкает громкие речи в парламенте. И в отношении России во время пребывания фон Витте в минфине, господа парижский и лондонский Ротшильды с их местными подельниками этим как раз и занимались. И преуспели они здесь больше, нежели в отношении Германии. Оба экономических кризиса немцы прошли, так и не проглотив «золотую» блесну из Сити, в чем есть как личная заслуга их кайзера, так и бисмарковского германского законодательства. Благодаря им даже немецкие банкиры-евреи в большинстве своем патриоты Фатерлянда.

Вильгельм Гогенцоллерн отличается от Бисмарка во многом. И часто — не в лучшую для нас сторону. Но в главном их различие как раз нам на руку. Вильгельм — человек слова и чести. Пока, во всяком случае. Сейчас он еще не чувствует себя, простите Ваше величество, в роли раненой крысы, окончательно загнанной в угол и готовой бросаться на всех, лишь бы подороже продать свою жизнь. А именно этим и занимаются англосаксы, сколачивая Антанту. Они окружают загонщиками своего главного врага.

Третье. Бытует у нас мнение, что Англия — это кит, а Россия — это медведь. Им де, всерьез драться не за что и не с руки. Это большая ошибка. Интересы океанской империи, каковую построили англосаксы, лежат именно на нашем континенте, где сосредоточено большинство богатств мира. Материальных и человеческих. Регулярные войны и раздоры на этом пространстве, не позволяющие его странам опередить островитян в развитии, постоянная нужда континенталов во фрахте и в заемных деньгах для этих войн, как и для восстановления регулярного разора — вот основа благоденствия господ атлантистов.

И пока они в силах, они будут из кожи лезть для организации в Евразии очередной бойни. Ибо появление на материке государства-гегемона, или союза нескольких сил, к такому гегемону де факто приравненному, угрожает существованию их паразитической империи и планам тотального мирового господства. Ресурсов континента достаточно, чтобы быстро разрушить их главный силовой инструмент — морскую мощь. Без контроля над морской торговлей благоденствие атлантистов обречено. Поэтому «англичанка» нам гадила, гадит и будет гадить…

Четвертое. В той, в моей истории, англо-американцам и их придворным кукловодам удалось в течение 20-го века дважды стравить нас с немцами. В результате — десятки миллионов смертей. В этих войнах мы потеряли намного больше, чем германцы. Были и чудовищные злодеяния, и даже попытка уморить голодом все население Петербурга. И был наш ответ, когда в поволжских степях у Царицына от голода и холода вымерла почти целиком полумиллионная немецкая армия. Но, несмотря на все это, ни у русских, ни у немцев, не выработалось врожденной взаимной ненависти! Так что Петр и Екатерина были правы в немецком вопросе. Может быть, и поэтому тоже, они — Великие.

И, наконец, пятое. Нравится это нам, великороссам, или нет, но очень во многом технический и научный прогресс России был бы невозможен без германского участия. Я приведу лишь один пример, для меня самый близкий и понятный. Это школа подводного кораблестроения. Без германского влияния в 1930-е годы и без их «наследства» после Второй мировой войны в 50-е, мы не смогли бы создать могучего Подводного флота, который к концу века стал важнейшим фактором мировой стабильности, а попросту говоря, не позволил янки, бриттам и их союзникам начать против нас войну даже тогда, когда Россия оказалась в крайне затруднительном, почти беспомощном положении…

— Миша рассказывал мне о том безумии, что почти разрушило державу. Я много думал об этом. Семена бунтарства в нашем народе вызревают постоянно, к сожалению. Но не зря сказано: если Господь хочет кого-то покарать, он лишает его разума. У вас там Святая Церковь изгонялась, людей истинно воцерковленных было крайне мало. Вот вам и закономерный результат.

— Так ведь и сейчас Россия, как говорится, беременна революцией. Только причины этого разве в вопросах церкви и веры, Государь? Земельный вопрос, еврейский, рабочий. Тот же кризис государственного управления. На каком тут месте стоит религия?

— В первую голову! — во взгляде Николая полыхнуло пламя истовой убежденности, — «Возлюби ближнего своего как самого себя» — учил Иисус. От забвения сей заповеди идут все несправедливости. Силой в счастье не загонишь, любезный мой Всеволод Федорович. Вы — попытались, а в итоге все затрещало по швам и рухнуло. Верить надобно в Бога, в Высшую справедливость и смысл, а не в абстрактное «всеобщее равенство».

У нас сейчас проблемы с церковью иного рода. Как мне представляется, во многом правы те, кто полагает верным ввести Патриаршество и государственное управление церковью прекратить, или существенно ослабить. Не столько управление даже, сколько обеспечение. Нельзя, чтобы человек шел учиться в семинарию с надеждой на будущее, безусловно, доходное место. Гарантированное. А таких — много. Отсюда Вам и падение авторитета церкви, явление проходимцев, вроде того же Георгия Аполлоновича…

Но, извините, отвлек Вас. Хотя, по поводу германцев вообще, и частности моего кузена: не волнуйтесь, меня убеждать в очевидном, смысла нет. С немцами мы поладим, что бы ни кричали господа газетчики. Не спорю, проблем тут много, как и опасностей. Но получать такие «подарочки» от «якобы» союзников, которые уготованы были нам англичанами и их друзьями, мы не собираемся.

— Слава Богу!

— Воистину так. Ведь с вашим чудесным здесь появлением, после всего того, что мне поведал Михаил, — как пелена с глаз спала. И хотя видится, что для Вас лично, вопросы Высших предначертаний на должно высоком месте не стоят, пока, — Николай сделал акцент на последнем слове, — Богоугодные дела ратные свершали Вы с чистым сердцем и во славу Православной России. Представляю, на что же Вы будете способны с истинной Верой в душе… Всеволод Федорович, кстати, а Вы уже выбрали себе духовника?

* * *

— Так, говорите, подводный флот. И с опорой на германскую инженерию. А почему, позвольте поинтересоваться? Не Вы ли сами в начале войны столь категорично от меня потребовали не заключать контракта с Круппом? Может быть, сейчас к этому самое время вернуться? И не Вы ли категорично протестовали против идеи Верховского и Скрыдлова о переброске во Владивосток всех наших имевшихся подводных миноносцев по железной дороге? Только ли по причине больших надежд на торпедные катера и из-за нежелания забивать железную дорогу еще и лодочными транспортерами? Или все-таки дело было в плохих характеристиках самих подлодок?

— А можно по-еврейски, вопросом на вопрос? Вам как рассказывать — только про то, что Вас заинтересовало, или с самого начала? Подробно, или покороче? Как-никак, а речь о столетнем развитии флота.

— Хм. А мне Михаил говорил, что Вы — русский, — рассмеялся Николай.

— Конечно. Там был русак чистопородный, правда, с примесью ханской касимовской крови, но кашу маслом не испортишь, разве это что-то меняет?

— Смеетесь? А думаете, мне сейчас легко перекладывать руль в сторону Германии? Ведь тут же поднимется в продажных газетенках визг и гвалт…

— Про царя германских кровей, да про царицу немку?

— Разве не логично? Думаете, господа французы и их друзья на такое не способны?

— Обязательно начнут поносить. Но Вам то что, Ваше величество? Вы — в своем праве и правоте. А с моей точки зрения — это вполне законный повод для того, чтобы Зубатов господами газетчиками занялся. У Плеве с этим как-то не очень.

Но корень Вашей тревоги, он ведь глубже зарыт, не так ли? Национальный вопрос в России давно уже принял уродливые формы. С одной стороны, простите, дурость, вроде насильственной русификации, с другой — недальновидность: длительное сохранение всех этих Польш-Финляндий в виде обособленных национальных анклавов.

То же и по еврейской теме, раз уж мы это затронули. Слава Богу, что Вы решились отменить дискриминационные законы в их отношении. Собственно говоря, есть лишь два пути для ликвидации главной революционной закваски, баламутящей все общество. Или признание их равноправия, или тотальное выселение. Причем второй вариант в будущем нам непременно аукнулся бы их непримиримой враждой в мировом масштабе. А оно нам надо? Нравятся они нам, не нравятся — второй вопрос. Если живем под одной крышей, то с пониманием того, что взаимопомощь гораздо лучше скандалов на кухне. Деятельность клана мировых финансистов и прикормленных ими масонских лож не может являться ярлыком, каиновой печатью для всего еврейского народа…

— Пусть благодарят Бога. И вас с Мишей. Вы меня в сём убедили, — холодно произнес Николай с расстановкой, — Да, проблему надо снимать. Но буду откровенен — решение я принял после того, как осмыслил с вашей помощью роль САСШ для развития России. Указ будет после нашего возвращения. Хотя, возможно, второй путь был бы проще.

И вернемся к флоту. Излагайте, как Вам будет удобнее.

* * *

— В нашей истории за столетие, с 1905-го года считая, в военном кораблестроении и, соответственно, в доктринах применения флота, произошли пять революционных скачков. Заставивших все морские державы существенно скорректировать «ассортимент и вес» своего корабельного состава. Имея их в уме, мы можем не только оптимизировать типы и качества своих кораблей, но и существенно экономить, не влезая в тупиковые ветви.

Кратко о каждом из этих революционных изменений. Первое — целиком и полностью на совести англичан. Это уже известный Вам, Ваше величество, корабль «Дредноут». С его появлением морские державы будут втянуты в лихорадочную «дредноутную» гонку, поскольку все наличные броненосцы разом оказались устаревшими. Чисто внешне тут мы должны выглядеть «как все». Но главный упор при этом необходимо сделать на том, что поможет нам эти самые дредноуты успешно топить. Это — морское подводное оружие. Мины и, в особенности, — торпеды. Согласитесь, что все нынешние «уайтхеды» выглядят детскими игрушками в сравнении с «рыбкой», несущей в себе полтонны взрывчатки, и проходящей больше 10-и миль на скорости в 40 с лишним узлов.

Второе породили немцы. Через десять лет в нашем мире. В ответ на подавляющий численный перевес английских дредноутов над германскими, они начали массово строить подводные лодки, которым удалось морской блокадой поставить Альбион на грань голода и поражения в войне. Сейчас мы вполне можем перехватить у Тирпица этот приз.

Важно лишь самим не спровоцировать в Германии ускоренного развития подводного кораблестроения, что в моей истории сделали именно русские, заказом трех субмарин конструкции Эквиллея у Круппа. Нам пока и того, что Джек Фишер всерьез подлодками заинтересовался, хватит для геморроя. Хорошо бы продумать пару диверсий там, кстати. Чтоб выглядело натурально, а в случае чего можно было бы на ирландцев свалить…

— Вот так вот, в мирное время? Вы меня откровенно пугаете.

— С волками жить — по-волчьи выть, Ваше величество. Грех я на свою душу возьму.

Третью революцию в военно-морском деле совершили японцы. До этого еще больше трех десятилетий. В тот день их палубные самолеты с бомбами и торпедами, взлетев с шести авианосцев, буквально за несколько часов перетопили и повредили в Перл-Харборе все дредноуты американского тихоокеанского флота. Линкор окончательно уступил место авианосцу в качестве главной ударной силы на море.

На этом направлении мы тоже обязаны перехватить инициативу. Причем тут во главу угла нужно ставить не сами корабли, а их оружие — самолеты. Главных ноу-хау тут три: их аэродинамические схемы, профиль крыла, плюс мощные и легкие моторы. Именно для работы над ними нам нужны Луцкий, братья Риоты, Майбахи. Вся затеянная нами эпопея с торпедными и гоночными катерами — это мощный базовый вклад в авиационное двигателестроение. Кстати, развитие производства автомобилей имеет тот же вектор — это массовая подготовка специалистов для двигателестроения в первую очередь. Не зря же в нашей истории войны 20-го столетия именуются «битвами моторов».

Четвертая революция в военном кораблестроении была совершена американцами. Кстати, именно она наиболее показательна в том плане, что для англосаксов военный флот — их главный инструмент для покорения мира. Вы ведь знаете, что такое ракета? Как она используется в военном деле? В частности, еще семьдесят лет назад генерал Шильдер предлагал вооружить ракетами свою подводную лодку.

— Конечно. Она еще древних китайцев изобретение. Только точность слабовата…

— Прекрасно. Тогда представьте себе ракету, которая взлетев по параболической дуге, способна попасть в цель размером с футбольное поле, расположенную на расстоянии нескольких тысяч километров от точки ее взлета. И несет такая ракета не заряд пороха или пикринки. Ее начинка, построенная на использовании внутриатомных сил, способна спалить целый город с сотнями тысяч жителей. И представьте себе, что таких ракет — шестнадцать. И взлетают они из-под воды с одной подводной лодки. Которая сама при этом может обойти в глубинах океанов весь земной шар со скоростью миноносца, ни разу при этом не всплыв на поверхность, благодаря машинам, использующим для выработки пара котлы, в которых работает то же атомное топливо, что и во взрывчатке ракет. Практически неиссякаемый источник огромной энергии…

— Боже!.. Какой ужас. Но ведь этим же можно сжечь весь Мир!?

— Или заставить его бояться. Безропотно слушаться и исправно платить дань…

Они назвали этот подводный крейсер «Джордж Вашингтон». И начали с 1960-го года строить таких монстров десятками. С гордостью величая их «убийцами городов».

— А как же мы? То есть вы, Союз русских республик?

— Мы ответили им тем же. И угроза взаимного уничтожения парадоксальным образом привела к тому, что СССР не подчинился американскому диктату, а янки ничего не могли с этим поделать. Но на морях, и даже у наших берегов, они по-прежнему доминировали, благодаря флоту громадных авианосцев, на которые у нас просто не хватало денег.

И вот, занимаясь поисками относительно дешевого, асимметричного ответа, в конце 1970-х наши ученые и инженеры совершили пятую революцию в военно-морском деле. Они создали сравнительно небольшие неатомные подлодки, которые были настолько малошумны, что для американского флота обнаружить их стало крайне проблематично.

Вооруженные мощными торпедами и дальнобойными, самонаводящимися ракетами, стартующими из торпедных аппаратов, они могли потопить подводный атомоход, стоящий в десятки раз больше их. И даже самый громадный стотысячетонный атомный авианосец, стоящий вместе с десятками своих самолетов в сотню раз дороже такой подлодки! Массовая постройка этих недорогих, но смертоносных подводных кораблей, позволила нам отодвинуть авианосные эскадры янки от наших берегов дальше в океан.

— Замечательно. И что нам теперь со всем этим… э… атомным оружием и котлами делать, прикажете?

— Нам? Ничего. Ведь мы с Вами, Государь, до торжества «всеобщего уравнителя» не доживем, скорее всего. Такие научные и технологические проблемы даже лет за двадцать-тридцать никак не разрешить. А вот привести Россию к этому моменту в границах и с уровнем развития, которых реально, а значит нужно, достичь, — совсем другое дело.

— Да? А если мы поможем германцам стать лидерами Европы, они не сомнут нас до этого времени? Дружба — дружбой, но численность населения и промышленная мощь всей экономики запада Старого Света… случись что, мы можем и не устоять. А кто там после Вильгельма придет? Если бы знать?

— Вероятно, господа англосаксы попытаются обнулить наши достижения не позже 20-го года, когда у Тирпица будет завершена его кораблестроительная программа. Скорее всего, пораньше. И если война пройдет и завершится по нашему сценарию, немцы будут лет десять зализывать раны, и года так до 40-го переваривать добычу. Она обещает быть весьма крупной. Появление у нас к тому времени бомбы, что уже вполне реально, тему нашей с ними войны отодвинет в область рассуждений постояльцев психбольницы.

Нам же сейчас важно уяснить себе главное — линкор на море панацея временная. До появления хороших подлодок, самолетов и кораблей — их носителей.

— И, тем не менее, Всеволод Федорович, Вы-то как раз и предлагаете нам линкоры и дальше закладывать? «Как все»… в чем логика?

— Надо строить. Ведь их участие в битвах с англичанами, к примеру, в составе объединенного флота, может стать нашим главным взносом в русско-германский союз. А, кроме того, сегодня они главный двигатель прогресса в кораблестроении.

Заманчиво уйти от столь значительных трат, но ничего не поделаешь, создавать свои линкоры надо. Хоть для того, чтобы англосаксы и немцы их, родимых, побольше строили. И, глядя друг на друга, меньше тратили на армии и задумывались о наших экспериментах с подлодками, торпедами, самолетами и радиотехникой. Меньше знаешь — лучше спишь.

Кстати, как я уже об этом Вам докладывал, Государь, в особой записке летом, строить новые линейные корабли надо будет с соблюдением двух важнейших условий. Первое. Чтобы их конструкция и размер позволили при осуществлении ограниченной модернизации лет через десять, дать им возможность на равных сражаться с более молодыми кораблями. Про поэтапный рост калибров я Вам все расписал. Так что, даже 406 миллиметров — это вполне реально.

— Да, я помню. Но при этом Вы считаете для нас достаточным калибр на два дюйма меньше. И я с Вашей логикой согласен — нельзя приносить другие свойства корабля в ущерб одной только его артиллерийской мощи.

— Спасибо. Тем более, что тяжелый 14-дюймовый снаряд, выпущенный из пушки в 50 с лишним калибров — инструмент вполне достаточный.

Так… и второе. Кстати, не менее важное условие. Наши вероятные противники не должны представлять себе, как именно будут выглядеть наши первые дредноуты после их модернизации. Для чего желательно, чтобы даже непосредственные их разработчики об этом не догадывались. И тут нам нужен пригляд знающего человека…

— Поэтому Вы, любезный Всеволод Федорович, и возглавите МТК. Или Вам нужен кто-то еще, кого можно будет посвятить в эти замыслы?

— Да. Трое.

— Кто же именно?

— Бубнов, Костенко и Гаврилов.

— Костенко?.. А Вы в курсе, что относительно него есть информация по ведомству фон Плеве? Не рискованно допускать такого человека к секретам подобного уровня?

— Про то, что имеет связь с ЭсЭрами? Знаю. Но это совершенно не меняет сути дела: из него вырастет наш блистательный инженер-кораблестроитель.

— Ну, что же. Не возражаю. Будем считать, что они в Вашем полном распоряжении.

— Спасибо, Государь.

— По подводным лодкам, как я понимаю, Вы тоже хотите тщательно засекретить все?

— Все — никак не получится. Да и нет в этом смысла. Но вот некоторые технические моменты их конструкции и вооружения, как и на первый взгляд не заметные особенности проектов новых субмарин, заранее приспособленных к посекционному крупносерийному производству и транспортировке построенных лодок по внутренним водным путям, — обязательно. И тут у меня будет еще одно кадровое предложение. Интересное…

— Слушаю Вас.

— Сейчас в Штатах Джон Холланд должен разругаться вдрызг со своим компаньоном Исааком Райсе. Первопричина склоки — продажа этим евреем патента на подлодки Холланда Вашему хорошему знакомому Базилю Захарофу. Для Виккерса, естественно. Ирландец, ненавидящий англичан до мозга костей, попытается отыграть дело назад. А в итоге, его вышвырнут из бизнеса, чуть ли не в чем мама родила.

— Предлагаете поступить с этим фенеем как с Дизелем и Майбахами?

— Именно! И желательно с этим не затягивать. Причем, что-то мне подсказывает, что и в организации ирландского сопротивления на исторической родине, польза от него будет весьма ощутимая.

— Ну, что ж. Принимается. Конечно, влетают нам в копеечку все эти переманивания иностранцев, но… уж кутить — так кутить! Как Миша поговаривает, — Николай негромко рассмеялся, подливая себе еще кипяток, после чего не торопясь отхлебнул маленький глоточек, и вдруг ожег взглядом, — Значит, говорите, «великий уравнитель»? Про все, что связано с этим атомным оружием, давайте обязательно отдельно перетолкуем.

Причем, лучше, чтобы Вы были у меня все вчетвером. Да, да, и господин Лейков тоже. Ничего не поделаешь, ведь к науке из вас, как я понимаю, только он имел прямое отношение. Без него нам тут никак не обойтись. Как я понял, подготовку к этому проекту нужно вести десятилетия. А значит, начинать надо уже завтра…

Но, извините, Всеволод Федорович, я заметил в Ваших словах одно противоречие. Вы сказали, что появление этого оружия дает одной стране огромное преимущество. Это понятно. Но из Ваших же следующих объяснений следует, что появление его у нас не отменило попыток американцев давить на Россию военным путем. Ну, этими… Вашими авианосцами. Почему? Разве сложно было державам в таких условиях договориться о всеобщем мире на Земле? И не тратить, если я верно Вас понимаю, астрономических сумм на ТАКИЕ флоты?

— Американцы упорно пытались найти способы нейтрализации нашего ядерного оружия. Искали варианты его уничтожения первым ударом до того, как наши ракеты смогут взлететь. И, кроме того, мой Государь, Вы же понимаете, что капиталистам военное производство чрезвычайно выгодно. Это в социалистической республике с плановым хозяйством для отказа от вооружений достаточно решения руководства. В республике капиталистической такое исключено в принципе. Так что, увы, но на оборонку и все, что с ней связано, придется тратиться даже нашим правнукам.

— Жаль. А я так надеялся, что все-таки есть средство заставить людей жить в мире. Увы, силен враг рода человеческого. Силен…

И так как же получается? Отказаться от поисков самых изощренных способов братоубийственного самоуничтожения способна только либо самодержавная власть, либо социалистическая, народная? Та, где господа капиталисты к ней не допущены?

— Получается, что так, Ваше величество. Я, кстати, об этом очевидном моменте и не думал, откровенно говоря. Хотя, конечно, для самодержавия это верно при условии, что на троне человек ответственный, вроде Вас, а не кто-то, типа Тамерлана или Бонапарта.

— Логично… — Николай замолчал, неподвижно глядя куда-то в белое пространство за окном. Понимая его чувства, Петрович тоже притих, прихлебывая подостывший чаек…

— Ну-с, пирожные с пирожками мы одолели. Смотритесь Вы уже вполне сносно. К ужину непременно буду Вас ждать у меня. Придете, любезный Всеволод Федорович? — оторвавшись, наконец, от метели, вьющейся за стеклом, и своих невеселых мыслей, как бы подытожив их беседу, спросил Николай.

— Конечно, Ваше величество. Нормально заправиться не помешает. Но, простите, еще вопрос. О военных тратах и экономии. Государь, Вы ведь мне ничего не ответили по предложению о сокращении флота и продажи за рубеж наших больших кораблей, чье устаревание и уценка в разы станет очевидной уже через год-полтора?

— Вот давайте за ужином это все и обсудим. Будут с нами еще Дубасов, Александр Михайлович, Бирилев, Ломен и Нилов. Григоровича приглашу, если врачи его отпустят. Я им всем Вашу записку на сей счет прочесть дал. А попутно неплохо бы разобраться какие корабли и когда будем возвращать с Дальнего Востока, и куда. Где ремонтировать. В общем, поговорим, посоветуемся, — закончил Николай, поднимаясь из своего кресла и протягивая Петровичу руку, — До вечера.

* * *

Пройдя через оба императорских вагона, спальный и салонный, Петрович перед межтамбурными дверями вагона-столовой нос к носу столкнулся с генерал-адъютантом Фредериксом. Барон был как всегда отутюжено-накрахмален, на сапоги хоть как в зеркало смотрись, в руке тросточка. Старый служака до сих пор прихрамывал, — давали себя знать последствия «шрапнельного водосвятия» в январе. В его годы и давним ранам положено беспокоить, а тут — меньше двух месяцев как зарубцевалась дырка в бедре. Но с юных лет бравый, осанистый кавалерист бодрился и не показывал виду, что его что-то беспокоит по части самочувствия.

— Доброго Вам вечера, любезный Всеволод Федорович. Рад видеть вас во здравии, — с легким, благородным поклоном барон пожал руку Руднева.

— Спасибо. И Вам здравствовать, многоуважаемый Владимир Борисович.

— Я уж решил лично доковылять, Вас проведать. Не взыщите, думал, что после таких дел Вы еще не вполне в силах к ужину пожаловать. Это надо же было всех так напугать? — за участливым тоном и кротким взглядом министра Двора и командующего Главной квартирой в одном лице, проскальзывал деликатно скрываемый, беззлобный сарказм.

— Владимир Борисович, бес попутал. Примите еще раз глубочайшие мои извинения. Перед Государем я уже покаялся.

— Полно, милостивый государь. Я — что? Много разного повидал уже на этом свете, да и на прицел к Вам не попал, охранила Заступница, — Фредерикс негромко рассмеялся, — Меня Вам удивить не удалось. А вот Федор Васильевич Дубасов на Вас здорово осерчал. Это он у Вашего одра только таким спокойным был, чтоб не навредить, Боже упаси. Ну, а уж коли Вы на ногах… теперь уж, мой дорогой, потерпите. Отдраить он Вас собирается.

— Господи, сколько же мне теперь это дело пьяное поминать будут?.. — простонал в сердцах Петрович.

— Сколько? О том точно только Господь ведает. Но по праздникам — это завсегда-с!.. Шучу! Шучу… — рассмеялся явно довольный своим чувством юмора Фредерикс, — Ну-с, не буду мешать вашей вечере, Государь сегодня только моряков собирает.

С этими словами барон звякнул шпорами и с достоинством откланялся, а Петрович, перекрестившись для храбрости, двинулся навстречу неизбежному. Или на званый ужин, или на плановую раздачу слонов…

При его появлении в тамбуре, двое вытянувшихся по стойке «смирно» казаков конвоя, всем своим крестоносно-парадным видом неопровержимо засвидетельствовали: Государь-Император здесь. За дверью слышались оживленные голоса и дружный смех. И хотя Петрович совсем недавно провел в обществе царя пару часов, и расстались они более чем довольные друг другом, на душе котята скреблись.

Может быть, это он остался доволен, а что там, на душе у самодержца? Не зря же Василий предупреждал, что у царя его внешняя бесконфликтность — штука обманчивая. Передавишь, попадешь не под то настроение, станешь «не комфортен», и — ага!.. Следом за Витте, Дурново и всеми прочими, как это в реале бывало. Но даже если сам хозяин пока всем удовлетворен, это только полдела. Ведь сейчас предстоит близкое знакомство с людьми, входящими в ближний круг Николая, с теми, с кем ему теперь предстоит работать и общаться. Причем не факт, что условия этой работы будут напоминать его вольницу на крейсере или во Владивостоке, а общение приведет к взаимопониманию.

Конечно, в Порт-Артуре он с Макаровым и Моласом сработался и как подчиненный. Обстановка обязывала. Оба они оказались людьми серьезными и ответственными, для них дело было выше личных амбиций или обид. А как то оно будет сейчас? Со здешней адмиральской братией. С его-то безтормозным характером и их свитской гордыней?

«Как будто у Дубасова, формально моего непосредственного начальника, своего гонора меньше. Ага! Как же. А с Бирилевым, — тут все еще веселее. Этот деятель прямо мне не подчиняется, но завязано на него будет, как на человека командующего всем нашим казенным кораблестроением, очень много всего.

И при этом глубина его познаний в этом самом кораблестроении давно на флоте служит источником анекдотов. Чего стоит попытка раскачать по его приказу ставший на песчаную банку броненосец посредством перебежек пары сотен матросов с одного борта на другой. У аналогичной толпы тараканов, попытавшихся так раскачать таз с водой, успехов могло бы быть больше. Или резолюция на рапорте с просьбой прислать десяток французских свечей зажигания для требующего ремонта двигателя внутреннего сгорания, гласящая: «довольно будет 20-и фунтов казенных, стеариновых». И вершина «умственно-волевой конфигурации», между прочим, в должности Морского министра, — подпись не глядя в текст под Бьеркским договором! Хорошо хоть, что молодому Костенко он протежирует еще со времен подготовки к уходу на Дальний Восток отряда Беклемишева, а с Бубновым в дальнем родстве, вроде. Может, не будет много палок в колеса ставить»…

Отдельную проблему для Петровича представляли два «кота в мешке»: командир гвардейского экипажа контр-адмирал Нилов и флаг-капитан Императора вице-адмирал Ломен. Нынче они не просто свитские адмиралы, а адмиралы придворные. Короче говоря, друзья Николая. Они, вместе с Великим князем Александром Михайловичем и графом Гейденом, ожидающим их сейчас во Владивостоке, де факто составляли неформальный Морской Кабинет Государя. Придать им такой статус официально Николай не решился, так как опасался поскандалить с дядей Алексеем, за которого тотчас вступилась бы матушка и большинство прочей многочисленной родни…

И получается, что этот, по сути, абсолютно безответственный кружок по интересам, будучи некой «молодой морской фрондой» генерал-адмиралу и его блюдолизам, вроде Верховского, Скрыдлова, Авелана и Абазы, за Цусиму в нашем мире ответственен не меньше, чем «болярин Зиновий». Не брутальный охотник на бизонов и бонвиван Алексей Александрович, прямо высказавшийся против отправки эскадры Рожественского на погибель, а именно эти люди были там «властителями морских дум» самодержца. И здесь тоже, конечно. Но только до появления в Питере некоего молодого доктора с «Варяга»…

Похожие и по своей роли, и по взаимоотношениям с Николаем, Нилов и Ломен были совершенно разными персонажами, как по своим воззрениям, так и по истории своего появления в ближнем круге царя. Ломен вошел в него еще со времен известного Большого путешествия наследника на Дальний Восток. Он командовал крейсером «Память Азова», на котором Николай и находился. Серьезный, тактичный, с окладистой бородой бывалого морского волка, отличающийся трезвыми суждениями о внешней политике и новомодных флотских делах, он сразу понравился цесаревичу.

Поймав ветер Фортуны, наполнивший его паруса, каперанг Ломен не преминул воспользоваться счастливо представившейся возможностью пробиться на самый верх благодаря дружбе с сыном Александра III, и с легкостью променял палубу крейсера в дальнем море на столичные паркеты и мостики царских яхт в Маркизовой луже.

В 1892-ом году он, сразу по возвращении «Памяти Азова» в Кронштадт, назначается членом комиссии при библиотеке морского министерства по военно-морскому делу, где подбирает для заинтересовавшегося флотом наследника разнообразную литературу и карты для его личного пользования. Через пару месяцев он уже заведует военно-морским ученым отделом главного морского штаба. А меньше чем через год Николай Николаевич — флигель-адъютант молодого Императора и его флаг-капитан! Тут и орлы на погоны не заставили себя ждать. Сначала один, а затем и второй…

Столь головокружительной карьеры при дворе никто из наших моряков не делал. До вышеупомянутого Нилова. Константин Дмитриевич, правда, и внешне, и внутренне, был полным антиподом тщащегося своей ученостью «академика» Ломена. Хотя «ученость» эта была у него своеобразной. Ни в кухню большой политики, ни в суть происходящих на флоте эпохальных технических перемен, глубоко проникнуть ему не было дано. Вот лишь один характерный образчик рассуждений человека, серьезно влиявшего на «морской» кругозор молодого Императора:

«Прежде всего, мы должны на Балтийском море иметь минный флот не меньший, чем германский и шведский, взятые вместе, так как в случае войны на Балтийском море, кроме немцев, непременным противником нашим, при всяких политических комбинациях, будут здесь также и шведы.

Если наряду со всеми работами по воссозданию у нас оборонительного флота финансовые средства позволят нам обратиться к постройке больших кораблей, то, пожалуй, можно согласиться на это, но при непременном условии, чтобы суда эти предназначались бы для службы на Тихом океане, где необходимо в особенности воссоздание нашего флота.

Переходя к вопросу о своевременности для нас строительства больших кораблей, я прежде всего считаю необходимым оговорить, что нынешнее время вовсе не представляется каким-то исключительно благоприятным моментом для воссоздания нашей морской силы. Мнение, что «замену поршневых машин турбинными двигателями можно считать столь же коренным переворотом в военно-морском деле, как замену паруса гребным винтом», я считаю страшно преувеличенным. Переход от паруса к паровому двигателю можно сравнить с изобретением пороха, направившим все военное дело по совершенно новому пути; введение же турбин есть не более как известное усовершенствование, каковым явился, например, переход от гладкого к нарезному оружию. Введением нового двигателя наука судостроения вовсе не может считаться «поколебленной в самых существенных своих началах».

Необходимость строительства больших судов в целях поддержания наших судостроительных заводов представляется мне сомнительною: казалось бы, работы для них будет достаточно и на наших достраивающихся судах. Кроме того, значительная часть рабочих может перейти на постройку малых судов, машин и пр., так что, обратившись к постройке судов исключительно оборонительного флота, мы вовсе не обрекаем этим на гибель наших заводов».

Это выдержка из официального документа на Высочайшее имя от октября нашего 1906-го года. Грамотно, логично, доходчиво. Умно, наконец. Но, Господи Боже, какая же политическая и техническая близорукость! Если не сказать — убожество…

Нилов был моложе Ломена на 14 лет, но, как и он, успел крепко повоевать турка на Дунае в Болгарскую кампанию 77-го года. В отличие от последнего, науками и глубокими суждениями не утруждаясь, личной храбростью и лихостью он честно заслужил боевого Георгия. Компанейский и разбитной, он не горел тягой к глубоким познаниям в морском деле, зато порученую Богом и начальством лямку тянул добросовестно, представляя собой во многом типичный образчик русского палубного офицера того времени.

Идеальным досугом для него в бурные молодые годы была бутылка и картишки в кают-компании или приличествующем береговом заведении. С дурачествами, кутежом и хулиганством, доходившими порой до полного морального раскрепощения. Причем иногда, — в духе прусской гвардейской казармы или британского флотского гондека.

На склонности к гульбе и «трюмному бисексуализму» его, еще юного мичмана, и приметил некто князь Мещерский, который всегда трепетно и по-доброму относился к своим любовникам, даже бывшим, употребляя к их устройству и продвижению по жизни все свое немалое придворное влияние. Душевный такой человек он был, очередной «голубой» князь, появляющийся перед читателем по ходу нашего повествования. Личные встречи с этим неординарным деятелем у наших главных героев еще впереди…

Итак, внешне малопривлекательный и попивающий капитан 2-го ранга Нилов, после неприметной службы на нескольких миноносцах и канонерках, в 1890-м году, для многих на флоте и в высших сферах совершенно неожиданно, назначается флаг-капитаном самого генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича. После чего на целых 12 лет становится бессменным командиром его яхт, от «Стрелы» до «Светланы».

Когда же входящий в силу молодой царь и его «тайный придворный Морской Кабинет» стали потихоньку отбирать у Алексея Александровича «монополию на флот», шустрый каперанг, с подачи того же вездесущего Мещерского, в одночасье переметнулся от генерал-адмирала в стан его противников. Воспользовавшись удовольствием Государя от показухи с пальбой и дымом, учиненной в его честь Ниловым в качестве командира практического отряда береговой обороны Балтфлота в 1903-м.

Что и говорить, дружить Николай умел. Через пару месяцев Нилов уже командир Гвардейского экипажа, а с ранней весны 1904-го года он — флигель-адъютант Государя-Императора, незаменимый главный рассказчик крепких застольных анекдотов, партнер по картам, лаун-теннису и бутылке крепленого красненького. А еще — потенциальная замена Ломену в должности императорского флаг-капитана: у того уже подпирает возраст по службе, да и здоровьице начинает пошаливать.

Контр-адмиральские эполеты Константин Дмитриевич в кругу новых людей и обязанностей заслужил даже раньше, чем в нашем мире: должен же был кто-то стать отдушиной для царя, изнывавшего от груза забот, свалившихся на его плечи по милости Вадика, Василия и Петровича, пока новоиспеченный государев военно-морской секретарь прогуливает по парку его сестренку. В Порт-Артуре и Владивостоке узнали об этом радостном для всего флота известии в октябре 1904-го. За оборону столицы с моря теперь грешно было переживать. До Шантунгской битвы оставалось два месяца…

* * *

Приоткрыв дверь в салон, за которым находилась собственно столовая, Петрович понял, что застал только самое окончание очередной фирменной байки «от Нилова». Ибо на произнесенную торжественно-мрачным тоном фразу Константина Дмитриевича: «Он понял все через девять месяцев», ответом был нестройный взрыв гомерического хохота…

— Ваше величество, господа, вы позволите?

— Заходите, любезный Всеволод Федорович! У нас тут маленький мальчишник перед ужином сорганизовался, — отсмеявшись, приветствовал его раскрасневшийся Николай, явно входивший во вкус своего первого большого путешествия в отсутствие супруги и детей, — Думаю, что Вы, здорово проголодались. Но придется чуток обождать. На кухне какое-то повреждение с плитами случилось, им туда даже инженера вызывали.

Алексей Алексеевич наш самолично ходил посмотреть, — Николай кивнул в сторону Бирилева, — Считает, — с дымоходами напасть какая-то. Похоже, снегом грибки забило на крыше: снегопад-то вон какой, с пургой, плетемся мы из-за него еле-еле, вот и заносит, если не топить постоянно. Минут через десять нас обещали пригласить. А пока — милости просим Вас присоединяться к нашему кружку.

— С радостью, Государь. В хорошей кампании закуска не главное…

Вокруг все снова яростно порскнули, чуть не складываясь пополам и хватаясь за животики, а Ломен даже закашлялся. Оценив ситуацию, Петрович озадачился вопросом: «Этот ржач — в след Ниловскому анекдоту, или я что-то не то сморозил?»

— Смерти нашей хочет… — сквозь слезы еле выдавил из себя Дубасов, отирая со лба салфеткой капельки выступившего пота.

— Я?!

— А кто еще? Чтоб потом, как бедалагу Тирпица, да? — с обворожительно-ехидной улыбкой осведомился Александр Михайлович, — Мы все скоро Вас бояться начнем.

«Как Тирпица? Нет, блин. Как бедного доверчивого Холтофа! Да… как-то я дерзко сказанул, после вчерашнего. Язык мой, враг мой…»

— Но я совсем не это в виду имел, — неуклюже попытался оправдаться Петрович, чем закономерно вызвал у собравшихся еще один приступ смешков и хихиканья. Промокнув салфеткой уголки глаз, и жестом предложив господам-адмиралам поскорее успокаиваться, Николай сострадательно взглянул на возмутителя спокойствия:

— Ох, Всеволод Федорович, дорогой, не обижайтесь на нас только. Но, уморили!.. Чуть пупок не развязался. А Вам, любезный Константин Дмитриевич — наука: с порога, одной фразой, и все общество лежит в прострации.

Присаживайтесь… — Николай указал Рудневу на свободный край углового дивана, на второй половине которого сидел он сам, — Мы тут сплетничаем обо всем понемножку, да вот, Константин Дмитриевич, всякое разное из времен своих юных славных дел на Дунае вспоминает. Как Ваше самочувствие?

— Спасибо, слава Богу, оклемался.

— Вот и славно, ежели так…

Кстати, нас уже и приглашают. Пойдемте к столу, господа. Там и переговорим о делах более серьезных, тем более, что сегодня вечером я специально никого кроме вас не звал. Возможно, еще Иван Константинович подойдет попозже: на ногах он уже вполне твердо держится, но через полчаса у него перевязка, и я попросил его сначала докторов уважить, ведь у них всегда — все по расписанию. Этим эскулапам в руки только попади…

Почти во всю длину второй части вагона вытянулся стол, застеленный белоснежной скатертью с шитьем, накрытый к ужину на восемь персон. По его двум сторонам стояло шестнадцать массивных стульев с кожаной обивкой, но вдоль стен с четырьмя окнами на каждой, еще оставались свободные проходы, ширины которых было вполне достаточно прислуге для смены блюд.

Рассадил гостей Николай сам, явно исходя больше из удобства ведения застольной беседы, чем из соблюдения имевшихся на такой случай правил этикетного «ранжира», на пунктуальном выполнении которых всегда настаивал министр Двора. Но педантичный обрусевший немец нынче отсутствовал, поэтому адмирал Руднев оказался прямо напротив Императора, в соседстве с Александром Михайловичем и Ниловым. Дубасова, Бирилева и Ломена Государь усадил рядом с собой.

С аппетитом перекусив и отдав должное крымским мадере и хересу, собравшиеся незаметно перешли к деловым разговорам. И тут страсти закипели с пол оборота. Первым накинулся на идею Руднева с продажей за границу крупных боевых кораблей Дубасов:

— Нет, Всеволод Федорович, я Вас, простите, конечно, но совершенно не понимаю! Как такое вообще Вам в голову пришло! Японцам потопить не дали, побед геройских на этих палубах добились, славу вековечную России-Матушке и флоту нашему на них стяжали — и вдруг: на тебе! Продавать!.. Никто нас не поймет-с. Никто-с!

Да и корабли-то вполне добротные. Отремонтируем их, и лет десять-пятнадцать прослужат еще. Не знаю, как кто, но лично я считаю, что «Полтавы» и «Пересветы» вполне боеспособные броненосцы. И пока — вполне даже современные. «Сисоя» еще чуть подремонтировать, так ничем не хуже «Полтавы» будет. Полгода еще не прошло, как изделия хваленых британских верфей ими побиты. Да и оба трофея Ваших — они и по данным хороши, и по самому факту их взятия с боя ценны. Состояние мы их скоро сами посмотрим, нужен ремонт — так в чем же проблема?

Когда еще британцы этот свой «Дредноут» выстроят, как он себя покажет на испытаниях с новыми машинами от выскочки и рвача Парсонса? Пойдет ли он в серию — это еще вилами по воде писано. Если бы Государь не настоял, то я бы, честно говоря, вообще не стал торопиться с заказом у англичан турбин для новых больших кораблей. Рискованное пока это дело.

А уж по деньгам!.. С бедным Верховским чуть горячка не приключилась же! На несколько истребителей, на пару крейсеров — еще понятно, посмотреть, опыта набраться. Но, что сделано, то уж сделано. Сам подписывал контракт — с меня, если что, и спрос.

— И как у американцев получится с их новым броненосцем, — ничего не ясно еще, — добавил свои «пять копеек» Бирилев, — Пусть, сперва, постреляют из одной башни поверх другой, а мы подождем и посмотрим, как это у них выйдет, не посносит ли в грибках нижних башен головы наводчикам и башенным командирам?

— Сильны эти новые броненосцы, пока на бумаге исключительно. Но не так чёрт страшен, как его малюют! — Дубасов легонько пристукнул пятерней по столу, для вящей убедительности, — И, чтобы вот так взять и надежные, крепкие корабли, с боевыми, славными традициями, продавать, убоявшись того, что еще в жизни силу не доказало? Это, по-моему, во сто раз хуже, чем когда Корнилов с Нахимовым флот свой топили.

— А, кроме того, милостивый государь Всеволод Федорович, Вам ли не знать темпы и порядки нашего судостроения? Не в дни военной штурмовщины, а нынче, в мирное время. Мы с Кузьмичем чуть не надорвались за этот год в Кронштадте, многое сделали, но все равно до уровня передовых иностранных верфей далеко. На общем фоне у нас только Балтийский можно выделить. Пока еще мы новые суда в строй введем, а что до этого у нас останется на два флота? Семь приличных броненосцев? — Бирилев колко глянул на Руднева и криво усмехнулся, — Вот уж англичане нас похвалят: никаких японцев не надо было, русские сами сподобились!

— Мы, вроде как, войну-то выиграли, нет? А получится, что половины судов 1-го ранга — как не бывало. Да еще где покупателя на них найти, кто бы цену дал приличную? Короче, что-то не то Вы затеяли, мой дорогой. Ни выручка за них, ни экономия на их содержании, нас по финансам не выручат. С японцев надо было денег больше брать, а не «бархатный» мир им подписывать скоропалительно. Я не прав? — прищурился Дубасов.

«А вот это — ниже пояса, господин министр. Врагом народа и вредителем еще меня объяви. Прав был Вадик, когда ныл, что с тобой, зануда, поладить труднее, чем упросить о милосердии палача. Знал бы, кто тебя в это кресло усадил! Расхорохорились тут, два бульдога-инквизитора столичных. Только я вам, блин, тоже не подарок. И если уж кого решил, то… выпью обязательно. Специально мне, что ли, этот сольный выход на арену Колизея самодержец подстроил? И где же Константиныча черти носят?!»

Но как Петрович ни спорил, сколь бы убедительные доводы и доказательства ни приводил, Дубасов и Бирилев пребывали в непоколебимой и монолитной, словно сами Геркулесовы столбы, убежденности в собственной правоте. Мнение морского министра и начальника ГУКСа полностью или частично разделяли также Ломен с Александром Михайловичем. И лишь крепкий задним мест… точнее — умом Нилов, категорично высказываться не спешил, ожидая, по-видимому, куда ветер подует со стороны царя. Но самодержец с суждением по данному щекотливому вопросу не торопился, давая господам адмиралам возможность до поры до времени попикироваться в досталь.

* * *

Три главных спорщика медленно, но верно, подходили к состоянию кипения, уже никого и ничего вокруг себя не замечая, когда Николай внезапно встал со своего места и направился к дверям. Там, стараясь не привлекать внимания разгоряченного пылкими дебатами общества, переминаясь в нерешительности, стоял вице-адмирал Григорович со свежей повязкой на голове.

— Иван Константинович, дорогой Вы наш, проходите же к нам скорее! Мы все очень рады Вас видеть.

Господа, прервитесь на минуточку. Нашего полку прибыло! — быстро подойдя к Григоровичу, царь не просто пожал ему руку, но и троекратно, с искренней радостью с ним расцеловался, — Слава Богу и нашим медикам, что мы уже можем видеть Вас на ногах. Скорее бы — чтоб еще и в полном здравии. Присаживайтесь сюда, ко мне поближе…

— Интересно, а что Вы нам скажете по поводу записки Всеволода Федоровича, что я вам с Небогатовым позавчера оставил? С предложением о продаже за границу наших трофеев, броненосцев-крейсеров и «Полтав» с «Сисоем»? — спросил Николай Григоровича после здравицы в честь выздоравливающего адмирала.

— Вопрос интересный, конечно, Ваше величество. Я прошу меня простить, но часть беседы вашей я без всякого умысла подслушал, и мнение господ-адмиралов уразумел. Со своей стороны считаю, что резоны, высказанные уважаемым министерским начальством, равно как и Его высочеством, да и Николаем Николаевичем тоже, весьма серьезны…

При этих словах Григоровича, Дубасов и Бирилев одновременно, почти в унисон, удовлетворенно кивнули. Сурово-сосредоточенное выражение лиц делало их удивительно похожими. «Два брата. Близнеца-бюрократа. М-да-с… этот тандемчик нам всю малину может испортить. Да и впредь кровушки попьет. Вот она — русская рутина в лицах. Хотя винить-то их не за что. Главного не знают. Но вот Константиныч… от него-то подляны я совсем не ждал. Неужели перевертыш? Выходит, я один тут против пятерых. Не наш расклад, — усмехнулся Петрович своим невеселым мыслям, — Затопчут ведь».

Между тем Григорович, секунд пять помолчав, видимо собираясь с мыслями, слегка откинулся на спинку стула и, глядя куда-то поверх голов сидящих напротив него Руднева и Нилова, неожиданно выдал:

— Но, прошу меня извинить, господа, мнение мое по данному вопросу однозначно: я полностью поддерживаю логику Всеволода Федоровича. И под каждым словом в этой его записке, подписаться готов.

«Гоголь. «Ревизор». Немая сцена!.. Константиныч, прости засранца. Ты — красава! Долби этих замшелых ретроградов!!! Я не я буду, но если все выгорит, как задумал — быть тебе в дубасовском кресле!» — Петрович понимал, что физиономия у него расплылась в довольной ухмылке и при этом еще и светилась, как стоваттная лампа, но ничего не мог с собой поделать. Или не хотел.

— Причем, Ваше величество, Ваше высочество, господа, — продолжил Григорович, — Особо прошу учесть, что за исключением двух взятых у неприятеля крейсеров, почти все остальные суда, о которых здесь идет речь, в сражении у Шантунгского мыса были под моим командованием. Мне же довелось их к этому бою в составе эскадры и готовить. Поэтому, я надеюсь, Вы со мной согласитесь, Государь, что кому, как не мне, иметь на их счет объективное суждение?

— Конечно, Иван Константинович. Мы все понимаем. Слушаем Вас.

— Извольте. Преимущество японцев в скорости их линейных судов над моими в три и более узла, в тактическом плане оказало решающее значение в том смысле, что я с моей эскадрой был выключен из боя практически на все время главных событий сражения. А то, что в его конце нам выпала честь завершить окружение противника, так это счастливая случайность, ставшая возможной исключительно Небесному покровительству.

Фактически, Всеволод Федорович уходил со своими изрядно побитыми большими крейсерами от броненосцев Того не мне навстречу, а тому по румбу, на который успел лечь к моменту, как они на него бросились.

Недобор скорости на кораблях типа «Полтавы» и на «Сисое Великом» прямо определен их устаревшей конструкцией. Его ни новыми котлами, ни новыми машинами, серьезно не уменьшить. В этом плане они ближе к «Петру Великому», чем к «Ретвизану», например. Тут дело больше в обводах подводной части. Вот для «Трех святителей» или «Потемкина» — стоит об новых котлах подумать. Машины вполне могут и больше десяти с половиной тысяч сил выдать. Для них 16 узлов — явно маловато.

Что же по части бронирования, то «голые» нос и корма моих судов себя показали во всей красе. «Севастополь» мы потеряли. А будь дело не у берега, и «Сисой» бы затонул. Получается, чтобы хоть как-то приблизить эти корабли к уровню «Бородина», который, как мы знаем, уже заведомо нового «Дредноута» слабее в два с лишним раза минимум по коэффициентам, одной котломашинной установкой не обойтись. Их еще перебронировать надобно. Как хотите, господа, но, по-моему, проще и экономнее новые корабли для линии строить. Не менее чем с 8-ю крупными орудиями в залпе.

Теперь про тип «Пересвет». У этих броненосцев-крейсеров есть одно, крайне яркое преимущество и достоинство на фоне остальных наших, да и не только наших, линейных судов. Это — красота. Знаю, что у Его Высочества генерал-адмирала они на высоком счету, проект их с его подачи и создан. Но ошибаться ведь и великие люди могут.

Броненосцы-крейсеры наши и для боя, и для похода, — корабли устаревшие еще в прошлом веке. Это никудышные броненосцы и никудышные большие крейсера. В линию их ставить с таким вооружением и бронированием, — себе дороже. Не будь рядом Вэй-Хая, два бы потонули. Вместе с «Сисоем». На моих глазах «Победа» от броненосцев Того пару 12-дюймовых залпов схватила — и отвоевалась. А уж в дальнее рейдерство отправить этих «углепожирателей», полное безрассудство. Каждому по два-три угольщика с собой надо водить будет. Да и в шторм их «валяет» — смотреть страшно, сердце кровью обливается…

— Вредно тебе, Иван Константинович, в койке-то долго валяться, — попытался шуткой перебить поток сознания Григоровича Дубасов, но не тут-то было.

— Я ведь не один валялся. У меня компания хорошая, мы с Небогатовым на соседних койках свой крест несли. Вылеживали, вернее. Так что обдумать все время было. Николай Иванович, дай Бог здоровья, на случай такого вот объмена мнениями, просил передать, относительно записки Руднева, что как и я, все его предложения поддерживает.

— Ну, младший флагман же, как иначе… — подал голос Ломен.

— Да. И в Шантунг повел он именно «Пересветов». И на своих ребрах, что никак не срастаются до сих пор, это удовольствие прочувствовал отменно-с.

Если позволите, господа, закончу: раз есть шанс за эти корабли выручить серьезные деньги, даже если латиноамериканцам ради этого придется и оба их корабля продать, «Хиггинса» с «Эсмеральдой», и взяток на пол броненосца примерно выдать, — ради Бога! А средства от этой сделки в первую очередь на развитие верфей и заводов направить. С тем, что у нас есть, новых линкоров под стать английским, нам не построить.

После эмоциональной концовки выступления Григоровича, все взоры собравшихся обратились к Государю. Если спорящие стороны остаются «при своих», то кому, как не Императору, выступить высшим арбитром в таком случае? Дело-то не шуточное.

Года полтора-два назад быстрого решения от него можно было не ждать. Николай предпочитал поволынить серьезные вопросы, не спеша обсудить их с заинтересованными лицами по одному, и порой, окончательное решение зависело от того факта, с кем именно он поговорит последним. Но, с некоторых пор, он перестал тянуть с принятием решений. Кто-то связывал это с появлением при дворе доктора Банщикова, кто-то списывал все на переживания военного времени или рождение долгожданного наследника…

— Ну, что же, переходим к десерту? Сегодня нам обещали великолепный штрудель с крымским синапом. Ваше предложение принимается, Всеволод Федорович. Попробуем продать их Чили и Аргентине. Прошу понять меня правильно, господа: в столь серьезном вопросе мы обязаны доверять опыту адмиралов действующего флота. Тем, чьи фуражки пахнут порохом этой войны.

Глава 7

Не волки позорные, а санитары леса!

Март — апрель 1905-го года, Санкт-Петербург

— Добрый вечер, Василий Александрович, проходите!

Игорь Андреевич. Попрошу: меня ни для кого сегодня нет. Только если появится Евстратий Палыч с чем-то срочным. И чайку нам цейлонского сделайте. Горяченького…

— Будет исполнено, Сергей Васильевич! Медников со своими орлами выехал с полчаса назад.

— Спасибо.

— Чай минут через десять будет, — дежурный офицер неслышно притворил за спиной Балка высокую дверь кабинета.

Навстречу Василию из-за массивного двухтумбового стола, в живописном беспорядке заваленного папками и несколькими отдельными стопками документов, порывисто поднялся высокий, худощавый человек в темно-коричневом костюме-тройке, благородный, бархатистый оттенок которого подчеркивала безупречно накрахмаленная белоснежная манишка с аккуратно завязанным узким, черным галстуком и деликатно выглядывающим из нагрудного кармана уголком носового платка.

— Здравия желаю, Сергей Васильевич.

— И Вам не болеть, спасибо. Рад! Искренне рад, Василий Александрович, что Вы смогли так быстро оказаться в Питере. Присаживайтесь, прошу — хозяин кабинета, пожав Василию руку, кивнул на кресло у углового стола, примыкавшего буквой «Г» к его собственному. Василий, отметив про себя крепость и энергетику этого рукопожатия, с удовольствием расслабленно облокотился на чуть скрипнувшую кожей спинку.

— Простите за беспорядок, сам на столе его не терплю. Но пока еще не все разгреб, у МВД кое-какие дела принимаем. Устали с дороги?..

Внимательный, улыбчивый взгляд карих глаз с лукавой искоркой и прищуром интеллектуала, глубокие залысины чуть тронутой сединой густой темно-каштановой шевелюры, подчеркивающие идеальные линии высокого сократовского лба…

Сергей Васильевич Зубатов. Гений российского политического сыска. Виртуоз провокации и перевербовки. Человек, умевший щадить своих противников и ВСЕГДА старавшийся дать им второй шанс, исключительно из внутренней убежденности: Россия не может разбазаривать свой интеллектуальный фонд, просто не имеет на это права. Один из немногих людей во «властной вертикали» Империи, не только осознавший всю важность для страны бурно нарождающегося пролетариата, но и таящийся в нем исполинский потенциал. Потенциал, способный стать как стержнем, становым хребтом бурного экономического роста державы, так и порохом для чудовищного социального взрыва, если немедленно не дать решительный «укорот» безжалостной эксплуатации рабочих со стороны доморощенных и заграничных промышленников…

— Есть немного. Утомился слегка, честно признаюсь. Ведь всю Азию воль…

— И куда Вас с половиною отвезли переночевать? В «Европу», само собой?

— Да. Только мы ведь пока не…

— Ах, ну да, конечно, — хозяин кабинета рассмеялся, задорно встопорщив гоголевские усы — Но уж если сам Император вас считает супругами — все. Не отвертитесь! Так что мне простительно. А вот, что решили, не откладывая, сразу приехать, спасибо. Тем более, что сегодня может произойти нечто занятное. В чем Вам, по горячим следам легче будет разобраться. Но, попозже об этом, — Зубатов подмигнул заинтригованному Балку, — Завтра мы вас устроим по первому разряду. Особняк подобрали на Сергиевской. С учетом пожеланий Вашего августейшего друга. Может, для молодой семьи, он и великоват, но как по мне, так очень уютный, со вкусом меблированный. Я думаю, Вам понравится. И главное, там есть несколько путей, по которым Вы при необходимости сможете его покидать и возвращаться, оставшись не узнанным. Ибо работа нам с Вами совместная предстоит очень и очень интересная.

— Спасибо, Сергей Васильевич, что мое пожелание учли.

— Вот как? А я ведь думал, что это Спиридович сам предложил, — Зубатов бросил на Василия короткий, оценивающий взгляд, после чего вновь, улыбаясь, продолжил, — Завтра подполковник Батюшин за вами заедет и поможет разместиться. С ним решите вопросы по прислуге, ординарцу, довольствию и всему прочему, что необходимо.

На ваше благоустройство будет выделено столько, сколько потребуется. Только меня не благодарите, ради Бога. Это распоряжение Императора. Кстати, домик этот, как я понимаю, поступил в полное Ваше владение. Личный подарок Государя, так сказать. Удивляетесь? А чему, собственно, Василий Александрович? Спасение жизни любимого брата разве того не стоит? Вы ведь уже виделись с Николаем Александровичем?

— Да. Не доезжая Твери. Он с Императором германским посетил наших раненых адмиралов и остальных моряков. А я даже имел честь быть удостоенным персональной беседы без свидетелей. От чего бедный Александр Иванович извелся весь.

— А что Вы хотите? Он шестой месяц как возглавил охрану Императорской семьи. А тут — нате вам! Подряд: эсэровская каналья Рутенберг под жупелом прохиндея расстриги… Никогда себе не прощу, что поддержал его тогда… А после, двух недель не прошло, — «картечное» водосвятие. И если с первым разобрались, слава Богу, не допустив, то вот с пальбой по Иордани, увы… Фридерикс бедняга две недели в кровати провел. Хорошо хоть его Банщиков своим новым лекарством пользовал. Картечину из ляжки извлекли удачно, так что и не гноилось даже… Понимаю я Спиридовича. Будешь тут на водицу дуть.

В этот момент дверь открылась, и вошел дежурный офицер с подносом.

— Вот спасибо, Игорь Андреевич! Да сюда прямо ставьте, в подстаканниках же. Все равно свободного стола не найдем… Переезд — это считай — половина пожара. Могу, кстати, еще варенья вишневого предложить. Из Владимира привез. Из черной вишни. Здесь такая не растет, к сожалению. Сыро для нее слишком. Угощайтесь. Это теща моя ненаглядная варила. Только давайте прямо тут, на подоконнике, а то, не ровен час, на бумаги капнем, не хорошо будет…

Понравилось? А знали бы Вы, как мне за эту вишенку повоевать пришлось!

— Замечательное варенье, Сергей Васильевич. Можно сразу полбанки откушать. Но в каком же смысле, и с кем Вы за него сражались?

— В самом прямом огнестрельном смысле. Дрозды-с! Ни дна бы им, ни покрышки! — улыбнулся Зубатов, — Фунта три дроби извел, а все одно, поклевали изрядно. Умные и нахальные. Дождутся, когда людей нет поблизости, и стаей налетают. Я уж и из засады их стрелял, и пугал разных три штуки поставил. Один черт, треть урожая — им. Хитрющие, холеры, как наши разлюбезные социал-демократы…

Нам ведь, Василий Александрович, неделю назад передали от ведомства Плеве весь политический сыск. И внутренний, и заграничный. По счастью, он не успел разогнать всех тех, с кем я работал. Меньщиков и Медников, например, замечательные специалисты. Я их еще в первое мое пришествие в столицу с собой из Москвы забрал.

Ну, и Спиридович, конечно. Он перешел к нам со всем хозяйством, поскольку все множество задач по охране Их Величеств и персон первой величины тоже отнесено к нашей компетенции. Говорят, буйствовал господин министр внутренних дел изрядно. Но Государь остался непреклонен: вся эта работа должна быть сосредоточена в одном месте. В одних руках. И руки эти, Василий Александрович, вот они — наши с Вами. Вас он лично предупредил уже, не так ли?

— Да, Сергей Васильевич. Только не конкретизировал, что именно мне предстоит делать. Кстати, людей моих тоже разместили нормально. А «столичные», те, кто по родным домам да знакомым разъехались, все предупреждены, что завтра в 11–00 сбор по этому адресу. Так что поутру всех Вам представлю. За исключением шестерых моих артурцев — «спецов», которых я оставил Спиридовичу. На всякий пожарный случай.

— Славно. А вот по конкретике Вашей службы… давайте так: сначала я Вам покажу нашу структуру на бумаге. Объясню, если что нужно по отдельным направлениям. Где уже подобраны люди, где еще нет. И обменяемся мнениями. Может быть, Вы мне что-то подскажите? Или я поясню, если недопонимание какое у Вас возникнет. Кстати, заранее предупреждаю. Моей самодеятельности тут немного. Не удивляйтесь, но, как я понял, на 90 % эта структура отрисована самим Государем. И я, хоть и собаку съел в Москве на этих делах, был поражен насколько логично и разумно видит наши задачи Император.

Сдвинув бумаги, лежавшие перед Василием на угол стола, Зубатов извлек из сейфа в углу два склеенных листа писчей бумаги, на которых была тщательно разрисована тушью структурная схема Имперской службы секретного приказа. Схема, лишь в мелочах отличающаяся от карандашного наброска, переправленного им в Питер Вадику в секретной почте полгода назад…

Два часа обсуждения различных оргвопросов, обеспечения режима и самого понятия гостайны, нюансов работы под прикрытием, печальной необходимости политических устранений как меньшего зла в сравнении с всероссийским бардаком, форм и методов боевой и специальной подготовки офицеров и бойцов, укрепили в Василии чувство внутренней симпатии к Зубатову. Человек явно был на своем месте. Громадный объем предстоящей работы, причем во многом, — на незнакомых ему или попросту «непаханых» в этом мире направлениях, его, очевидно, ничуть не смущал, а только раззадоривал.

Судя по всему, и Сергей Васильевич был под впечатлением от глубины восприятия Балком проблем и поразительных по неожиданности вариантов их решения. Зубатов азартно, но безупречно логично спорил, сыпал аргументами и контраргументами, отстаивая свое мнение, увлеченно чертил новые варианты на отдельном листке, заставляя Балка прорисовывать логические связи так, как их видел сам Василий…

Но вот, неожиданно для собеседника, Зубатов вдруг встал и прошел к большому шкафу в «аппендиксе» кабинета, отгороженном матерчатой ширмой.

— У меня тут диван стоит. Так уж получается, что часто здесь ночую. А первый месяц, так и почти безвылазно тут сидел. Как медведь в берлоге. Ага, вот они…

Хочу я предложить Вам по рюмочке «Мартеля» за знакомство. Не откажетесь?

— Да с удовольствием. Только тогда и загрызть бы чем.

— Есть и закусочка какая-никакая, кроме варенья. Только вот вместо хлеба просвирки одни остались, устроит?

— Вполне. Грешить, так грешить.

— Стало быть, за знакомство.

Коньяк, приятно согревая, растекся по телу.

— Василий Александрович, знаете, я честно говоря, даже не предполагал, что смогу встретить столько логики и глубиного понимания сути наших задач в таком молодом человеке, как Вы.

— Да полно Вам, Сергей Васильевич, вся логика то из схемы этой проистекала.

— Как на счет логики из схемы, не знаю…

Но в Вашем лице ожидал увидеть совсем иного человека. Героя — да. Сорвиголову, готового ради Императора в одиночку штурмовать вражескую столицу — да. Гвардейского офицера и друга Великого князя, свысока взирающего на еще недавно опального шпака, которого Императору заблагорассудилось впихнуть в это кресло — да.

«Логика из схемы»? Ответьте-ка мне, мой дорогой капитан. А схемка эта самая — не Ваших ли рук дело?.. И взгляд. Глубокий. Внимательный. Оценивающий. Глаза в глаза… с такой вот бесподобной, запрятанной в самую глубину, хитринкой матерого хищника, знающего, что добыче уже никуда не улизнуть.

«Черт! А как он меня бесподобно расколол!.. А я-то, старый дурень…»

— Что ж. Молчание знак согласия, нет?

— Ну, как Вам сказать…

— А и не надо ничего говорить. Просто мне, по роду работы, приходилось разных людей видывать, Василий Александрович. По большей части людей неординарных, талантливых. А вот дважды жизнь сводила с людьми гениальными. Теперь, судя по всему, — уже трижды.

И не стоит скромничать. Когда я был переведен в столицу из Первопрестольной, тоже на сходные темы рассуждал. Однако настолько стройной и логичной системы в голову не пришло. И опыт мой и Ваш нечего сравнивать. Но ведь и другим тоже не удалось! А головы светлые думали. Сейчас, на ЭТО глядя, просто диву даюсь: как можно было два и два не сплюсовать. Однако ж, не сложилось…

За Вас, мой дорогой. Я счастлив, что Николаю Александровичу посчастливилось обратить на Вас внимание.

— Тогда уж, позвольте Сергей Васильевич, правильнее будет — за Императора!

— За Императора…

— Да, кстати, Василий Александрович, простите, чуть не запамятовал. Вам ведь для оборудования гимнастического зала будут нужны спортивные снаряды?

— Безусловно.

— Чтобы Вам время не терять, Игорь Андреевич Вам вырезки сделал, так что все, что в Питере продается у него на карандаше. Отметьте только…

А, вот он и сам заглянул, мы его и попросим сейчас!

— Сергей Васильевич, простите, но велели сразу доложить. Медников вернулся.

— Только со своими?

— Нет, кого-то привез.

— Ясно. Разместили постояльца?

— Так точно. Евстратий Палыч прошел к себе, пальто снять.

— Зови немедленно. Мы его ждем с нетерпением…

— Сергей Васильевич, пока мы еще вдвоем, еще один момент.

— Конечно, слушаю Вас.

— Я должен вручить Вам конфиденциальное письмо от Государя. Он передал мне его для Вас позавчера, после напутствия на службу по Вашему ведомству. Вот оно…

* * *

Экспресс с Финляндского отходит ровно в 19 часов. Времени еще более чем, извозчика на Невском взять — не велика проблема, да и здесь, в переулках у кабаков бывает, стоят. Но все равно: лучше выйти заранее. Значит — пора…

Билет, документы, хронометр. Это все уже по карманам. Вещи: бритва, мыло, тюбик «Дентина»… Ох, и где же ты, мой любимый «Колгейт» с фтором! Зубная щетка… так называемая. До нормальных щеток нам пока тоже еще ох как долго. Как и вообще до вменяемой химии полимеров. Ничего, зато воздух чище. Главное — деньги не забыть. Здесь? На месте. Посидеть на дорожку. Ну-с, как там в зеркале? Нормально. Если что-то готовишь долго и аккуратно, а не в попыхах, да сгоряча, то всегда получается нормально.

Из зеркальной рамы на нас смотрит пожилой джентльмен с седой шевелюрой и бакенбардами, такими же густыми, но аккуратно постриженными усами и моноклем в глазу. Одет — с иголочки. На взгляд — немного за полтинник. Серьезный деловой человек уезжает по делам. Комивояжор, скорее всего. Да, и саквояж, конечно. В нем главное: бумаги. В них все умно. Без меня все равно ни черта не поймешь…

Внизу яростно храпит вадиков разлюбезный Оченьков. Хором с напарником из их ветеранской кодлы. Иногда даже в такт. Дворник много тише, интеллигентно так посапывает, по-столичному. Видимо, угощение пришлось кстати, раз было так «на ура» воспринято. И спать вам теперь, голубчики, до завтрашнего обеда. А как прочухается этот дурень, подумает, что я ушел по делам не добудившись, так что даже есть шанс, что тревогу забьют, когда я буду уже в Гельсинкфорсе. А там уже ждут: агент Вестингауза в Германии с билетами на всю дорогу и приглашением на майский конгресс в Вашингтоне. И никаких лишних формальностей. Приятно иметь дело с деловым человеком…

Надежда Андреевна, конечно, расстроится. Но, что поделаешь, дорогая, — утешайся скорее. Доброй, домашней вдовушке давно пора понять: в этой жизни — все мужики сволочи. А незаменимых — нет.

Итак: выходим. Перчатки не забыть, тросточку. Ну, господи благослови. Смилуйся, Царица небесная… Все! Мосты сожжены. Не дрефьте, господин кандидат технических наук. Академиком ТУТ Вам стать не грозит никак. Поскольку, как только к нам в Питер прибудет господин «Печеное Яблоко», а это по моим расчетам произойдет послезавтра вечером…

Нет уж, лучше не думать о такой перспективке. Спасибо недотепе Вадику за то, что как я его и просил, он телеграфировал из Москвы. Порт-артурцев в Первопрестольной они ждут сегодня. Так что через двое суток господин Колядин заявится сюда собственной персоной. Юный, румяный, красивый, но от этого вряд ли сильно подуревший. И явится он по мою душу. Или голову.

Надеяться на то, что я теперь — равноправный член их с Петровичем команды, мне не приходится. А «кто не с нами, тот…» Хотя, как знать? Может, Вадик с Петровичем его людоедские инстинкты и пересилят, но… но вот в это мы не верим вообще. Ни на йоту. Как бы вообще Кол не скрутил глупышу Вадику голову первому… Поэтому проверять на собственной шкуре поглупел или нет милейший Василий Игнатьевич, — на это у нас нет ни малейшего желания. Шансы после встречи для меня — меньше 0,5-и изначально. А по мере «отжимки» хайтека и идей — плавно к нулю. По оси «жить».

Нет, коллеги, это нас категорически не устраивает. Извините, если что было не так, но — не устраивает категорически.

Не говоря про ту еще радость — тусоваться в России начала XX-го века на грани революций, мировой войны и тифа. В одном гадючнике с Ульяновыми, Джугашвилями, Залкинд-Бронштейнами, да еще Гришкой с его самодурой-царицей. Мама дорогая! Может быть кому-то другому — по кайфу. А нам оно, таки, сильно вот надо? Эти все «сладости»?

Прости, Вадик, прости, дорогой. Для папы твоего я все равно сейчас ничего сделать не смогу. И вся эта искрящая электрохрень на полкомнаты в лаборатории, на которую ты чуть не молишься, не более чем липа. Извини. Может быть, если вдруг что-то ТАМ на эту тему всерьез проклюнется. Хотя, — не знаю. По-моему, это уже фантастика. И шансов у профессора Перекошина — ноль. В отличие от его бывшего ассистента…

«Пожилой» господин еще раз мелко перекрестился, подхватил трость, саквояж, и стараясь ступать как можно тише, двинулся по коридору в сторону темной лестницы, даже не заперев за собой дверь лаборатории. Никем не замеченный, он миновал проходной двор, вышел в переулок и зашагал в сторону Невского проспекта. Правда, идти долго ему не пришлось: неподалеку, у кабака стояли аж три извозчика. Не торгуясь за копейки, господин еще раз оглянулся на подворотню, откуда вышел. И убедившись, что кроме него, извозчиков и пары подвыпивших мелких чиновников только что с трудом выбравшихся из дыхнувшего теплом, запахами снеди и шумом веселой компании подвала, вокруг никого нет, удобно устроился в возке.

— Знать к чухонцам в гости, барин? — громко откашлявшись, осведомился возница.

— По коммерции. Сегодня вот, к чухонцам, завтра к шведам. А послезавтра — где что дешевле, да лучше, — с улыбкой ответствовал седок, начиная входить в роль.

— Но! Милая!.. Она у меня умница, барин. Споро домчит. В обиде не будете. А то, знамо, конь железный, он ждать не будет…

Что что-то пошло не так он начал смутно догадываться в ту же секунду, как открыл дверь купе и увидел на одном из двух диванов солидного господина, читающего «Ведомости». На столике лежал его котелок и черные перчатки под ним. Но пальто будущий попутчик не снял, почему-то. На вид — лет за пятьдесят. Аккуратная стрижка с зачесом, тронутые сединой густые усы, приветливый, добродушный взгляд…

«Нет! Все это не важно… черт возьми! Я же купил ОБА билета, и в купе никого не должно было быть. Пойти выяснять сразу? А не привлечет ли это лишнего внимания? Или дождаться когда тронемся, и уж тогда?»

— Да Вы проходите, что ж в двери-то встали? Вот — присаживайтесь, пожалуйте, — приветливо улыбнулся незнакомец.

— Да, да… спасибо.

— Стало быть, в княжество путь-дорожку держите?

— Да вот. Нужно… по делам-с…

— Понятно. И как величать Вас, простите?

— Игорь Андреевич…

— Хм… Игорь Андреевич?.. А я, стало быть, Евстратий Павлович.

— Очень приятно. Значит мы с Вами в попутчиках?

— Так получается.

— А Вы до самого Гельсинкфорса, или раньше сойдете?

— В попутчиках-то, оно, конечно. Только вот не до Гельсинкфорса, молодой человек.

— Это как же поним…

— Да грим у Вас неважнецкой больно, Николай Генрихович, так вот и понимать, — усмехнулся «попутчик» легонько хлопнув в ладоши, — А поговорить, успеем еще.

За открывшейся дверью Лейков увидел двух серьезного вида мужчин не слишком приметной наружности, явно ожидавших приказа от его нового знакомого.

— Ну-с… пойдемте, любезнейший, а то минут через пять поезду трогаться надо. А пока мы с вами с него не сойдем, они стоять будут. Нехорошо людей задерживать. Вы ведь ЕЩЕ глупостей делать не собираетесь?

— Что за… по какому праву! И кто Вы такие, в самом деле!? И почему…

— Медников моя фамилия. Евстратий Павлович. Коледжский советник. Вот Вам и удостовереньице. Полюбопытствуйте, если на слово не верите. Это — на счет моих прав… про «почему» больше нет вопросов?

— Но я…

— Да знаю я, кто Вы. Ученый. Моряк инженер-механик. Серьезный и образованный человек. Японца воевали… только вот немного не в ту степь заворачивать стали.

Вот видите, ребята, с какими серьезными людьми мы теперь работаем? Это вам не бомбисты-туберкулезники какие, или прочая мутная шушера.

Ну, пойдемте, мил человек. Пойдемте…

* * *

Как он сказал? «Не волнуйтесь, по первому разряду устроим. А что не прибрано в коридорах, так ведь недавно только переехали. Но Ваш-то нумерок, он готов вполне…» Значит, скорее всего, пасли давно. Значит, — не поверили. Кто? Вадим? Гаденыш… ну, тогда, может, еще и выкручусь.

Или местные? Тогда — кто его знает, фифти-фифти… но если Кол… Господи, только не это!.. И ведь так все было грамотно продумано! Нет, конечно, я не спец в этих играх, но мозги-то есть. Что и как сообразил же. Да уж… сообразил!.. Так что мозги — ПОКА есть. И где же я лопухнулся? На чем?

Белые стены, сводчатый потолок, укрепленный литыми чугунными дугами… Запах свежей побелки, промозглая сырость. Теплая только одна стена, значит там и подтопок. Выложенный крупным камнем, залитый цементом пол. Земляной, судя по всему. Оконце под самым потолком. Решетка. Массивная дубовая дверь с глазком и окошечком для плошки. Койка, слава богу, у теплой стенки. Хотя, у стенки, наверное, не все ли равно — теплая она или холодная?.. Блин, вот не надо так шутить, не надо…

Тюфяк с соломкой, вроде даже простынь и солдатское одеяло дали. Вау! Даже два! Кувшин с водой, кружка. В углу — сияющая надраенной медью параша. И, правда — по первому разряду. Даже лампочка под потолком, правда, без выключателя. Практически, люкс со всеми удобствами. Может, телевизор еще попросить? Эх, а залетели-то мы по-полной, похоже, Николай Генрихович…

«Вот, туточки и располагайтесь, пока, мил человек. Кормежка два раза в день. Прогулка? Не дозволено. Шуметь — не советую. Да и вопросов лишних тоже лучше не задавать. Спрашивать тут Вас будут. Когда? А я почем знаю? Как время придет. Ну, добренько Вам здравствовать…»

Где-то ближе к полуночи, дверной глазок неожиданно открылся, прострелив ударом вырвавшегося из под спуда сознания животного ужаса, все существо. Но рассмотреть, кто это там, в коридоре, он не смог. Потом этот черный зрачок закрылся, послышался чей-то приглушенный разговор, но никто так и не вошел. И от этого почему-то стало совсем-совсем тошно. Нехорошо потянуло внизу живота…

Решают, как со мной дальше, наверно. Но я… я ведь никого не предавал! Я просто очень испугался. В конце концов, да! Я ошибся, психанул, но ведь каждый имеет право на ошибку. Американцы каждой собаке дают укусить дважды. Я же Вам спас царя! Я еще пригожусь, я же много знаю! Так много, что… или уже СЛИШКОМ много? Или они ЗНАЮТ, кто меня ждал в Хельсинки? Нет… только не это… Господи, СПАСИ!!!

Сон подкрался незаметно, когда под утро разгоряченный мозг человека признал, наконец, полное и окончательное свое поражение перед той бездушной машиной, в цепких и безжалостных когтях которой он оказался. И все его возможные предложения, весь этот жалкий, бессмысленный лепет, унизительный торг…

Зачем он им? Что такого он может им предложить? Двинуть вперед технологии в радиоэлектронике, создать все эти гидростатические взрыватели или приборы кратности? Приемопередатчики? Заложить базу под производство полупроводников? Триод, радар? Атомную программу начать?

Господи! Да им и не нужно от него ничего этого! Те трое, они… они просто знают историю. Знают врагов Империи, знают ее ошибки. Этого одного им достаточно, чтобы выиграть в «Большой игре». Они-то царю нужны. Один построит ему флот. Второй спасет ему сына от смертельного недуга. Третий — от всего остального, подлого и двуногого…

А он? Он, умный, талантливый, величайший ученый на этой Земле, получается, и не нужен ЕМУ, в общем-то. Наоборот. Ему скорее нужно, чтобы он, с этими знаниями, НИКОГДА не попал ТУДА. К тем, другим… Господи, помилуй! Сделай так, чтобы они придумали, ради чего меня можно не убивать! Господи!..

Нет. Не надо!.. Не надо! Пожалуйста… профессор, выключите ЕЕ, ради Бога! Я не хочу ТУДА! Не надо! А-а-а!!! Гражданин следователь, я все… все подпишу, только не бейте. Пожалуйста, НЕ БЕЙТЕ!!!

— И что это ты так разорался-то, а, позор нации? На две жизни насмотрелся ТАМ дерьмократских сериалов? Просыпайся уж, разговор есть.

— Ва… Василий Иг… Игн…

— Не Игн. А Александрович. Не забыл?

— Н-н-нет…

— Замечательно. Вот вода. Рожу умой, отлей, и пойдем.

— Куда?..

— На кудыкину гору. Делай, что сказано, а то — ускоритель пропишу. Тут у меня печатки нет. Так что хоть с левой, хоть с правой. Шевелись, кому сказано, муха сонная.

* * *

Через десять минут они стояли возле двери, над которой красовалась свеженькая табличка «Лаборатория 05-П».

— Заходи не бойся, выходи не плачь, — Балк подтолкнул ссутулившегося Лейкова навстречу яркому электрическому свету, хлынувшему в коридор из-за толстой, по виду явно многослойной двери с тамбуром, — Сейчас увидишь, голубок, что не ты у нас один такой. Ученый.

Смотри, как мы серьезно тут обустраиваемся, да на ус себе мотай. С размахом, я бы сказал, устраиваемся. Я вчера сам даже удивился, как Владимир Игоревич тут все разумно спланировал. Талант! Самородок. У НАС — точно бы дисер защитил, не сомневайся. Но пусть уж он сам все покажет, не буду хозяина лишать такого удовольствия.

Владимир Игоревич, это Балк! Мы пришли.

— Да-да, господа, слышу! Минуточку. Я сейчас иду, — донесся до вошедших бодрый, жизнерадостный голос из-за одной из внутренних дверей, едва различимый сквозь шум хлещущей в какую-то, явно не маленькую емкость, воды.

— А ты молчи, смотри и слушай. Говорить с хозяином я буду. А потом уж, когда до тебя очередь дойдет…

— Здравствуйте, господа. Прошу извинить, что заставил чуток подождать, Василий Александрович, — навстречу им вышел высокий, плечистый добродушного вида человек, с живым, улыбчивым лицом, обрамленным пышной каштановой шевелюрой и небольшой аккуратно подстриженной бородкой, — А! Так это с Вами тот замечательный инженер, о котором Вы говорили? С Вашего крейсера?

— Ага. Он самый.

— Прекрасно, прекрасно… — хозяин заведения неторопливо отер мокрые руки и прорезиненный передник полотенцем, и протянул Лейкову пятерню, — Здравствуйте! Рад знакомству. Павлов Владимир Игоревич. Ротмистр.

— Лейков Николай Генрихович. Инженер-механик, — с трудом выдавил из себя новый знакомый ротмистра, едва не охнув от железной хватки его дружеского рукопожатия.

— Очень приятно. Рад видеть Вас в наших пенатах, так сказать… так как? Василий Александрович, может, я нашим гостем сразу и займусь? А Вы пока мою китайскую коллекцию гляньте, я ее уже разобрал. Все промыл. Ржавчинку кое-где почистил. Там просто изумительный шедевр наличествует. Века, так, 16-го — «груша» называется. В 3-м блоке все. Вчера, кстати, со звукоизоляцией закончили.

— Прекрасно. А зверушки?

— Пасюков привезли. Шикарные экземпляры… шикарные, знаете ли! Я таких зверюг даже на сибирских пристанях не видывал. Злющие, аки тигры. Пока их в карантин посадил в Физической, нам ведь зараза не нужна, все должно быть чистенько, чтоб клиент от сепсиса не пошел на быстрый летальный…

Так это, господа, может, мне рассчетик мой по электрике сразу принести? Чтобы Николай Генрихович…

— И все-таки, Владимир Игоревич, чтобы наш любезный Николай Генрихович вошел в курс дела получше, покажите ему, какие возможности у Вашей лаборатории уже есть, а что в планах пока. Для начала, а?

— Лады. Как скажете. Ну, давайте вот, хоть, с акваблока и начнем. Заходите.

Вот, тут у нас, значит, три рабочих места «холодных» и два «горячих». Обратите внимание: сливы, пол — метлахская плитка на цементе. Два слоя, так что нигде не течем-с, аккуратно и культурненько. Первое «холодное», это, так сказать, классический римский «как-кап», — ротмистр весело рассмеялся, глядя на явное смятение чувств, отразившееся на лице его нового знакомого, — Вы как инженер, конечно, оцените простоту. Я бы сказал даже, гениальность этого устройства более чем тысячелетней давности.

Вот этими ремнями клиент фиксируется на сиденье так, что шевелиться не может. Тем более головой трясти. Волосы на темени мы ему бреем, как у ксендза католического. На этой стойке у нас закреплена десятилитровая водяная емкость. Заметьте, высота падения капли варьируется, как и, соответственно, сила удара ее. Частота — вот этим вот крантиком. Режимы еще предстоит подобрать, но на максимале, полагаю, уровень полной откровенности уже часов через пять-шесть процедуры — гарантирован. Сутки — полное душевное помешательство. На выходе — пожизненный идиот. Тихий или буйный — уже вопрос индивидуальности. Но, повторюсь, это теоретически, требует проверки практикой для набора статистики.

Далее у нас — «бочка». Тут тоже не все столь примитивно, как при царе Горохе. Наш клиент фиксируется ногами на ее дне, после чего мы начинаем заполнение емкости. Температуру настраиваем этими двумя кранами. Водонагреватель на двести литров, этого более, чем достаточно. Скорость залива регулируем вот этим краником. А здесь — слив в нескольких режимах. Так что захлебываться в ней можно часами.

А вот тут будет наше самое хитрое!.. Моя идея. «Электрический бассейн». Хотели, сперва, совместить с «бочкой». Для экономии места и средств. Но потом я убедил Василия Александровича, что располагать тело в горизонтальной плоскости удобнее.

Как раз здесь Вы мне и понадобитесь, Николай Генрихович. Чтобы сразу не лишить сознания нашего клиента, нужно правильно рассчитать подаваемые напряжения, силу тока и оптимально выбрать места подключения и регулировки, вот смотрите, — Павлов склонился над кафельным бортиком емкости, — Идите сюда…

И в этот момент за спиной «лектора» раздался грохот…

— Что с Вами?! Господи, Василий Александрович, а Вы-то куда смотрели!? Он же головой ударился!

— Странно. Вроде крепкий мужик, пол войны на «Варяге», Чемульпо, Кадзима… Жив?

— Дышит. Я побегу доктора искать, Вы побудете с ним?

— Конечно, только халат чистый дайте, если бинтов нет еще в хозяйстве, надо скорее кровь остановить.

— Да есть и бинты, вот держите! Я скоро!

— Да уж, постарайтесь, Владимир Игоревич.

— Вот нам конфуз-то некстати…

— Или, наоборот, в самую дындочку, — промурлыкал себе под нос Балк, когда дверь за Павловым, опрометью бросившимся за подмогой, захлопнулась, — А что? Так уже вполне играемый вариант вырисовывается, пожалуй. Ладно, займемся медициной, а то течет с него… ну, вот так. Не чалма, но тоже хорошо.

— Что? Никак очнулся? Замечательно, дорогуша. Не смей трогать повязку! Лежи и не шевелись. Барышня кисейная. Игорич за докторами побежал, так что мы пока одни. Молчи, и слушай…

— Ох, голова…

— Приложился ты очень качественно. Почти виском, об угол кафельный. До кости прошиб, шрам-красавец обеспечен, но жить будешь. Кровь я уже практически остановил, вода холодная. Короче, Бог тебя либо шибко любит, либо молился Ты ему очень хорошо, господин несостоявшейся дезертир-перебежчик, но…

— Я…

— Молчать, сказал. И тупо выполнять что прикажу, если жить хочешь. Долго и счастливо. Понял меня?

— Да. Но как это я…

— Что? Увидел КАК это, и в аут? Ну-ка, попробуй еще чирикни мне, мля, о правах человека или гуманности. Мы тут на войне, понял. А с волками жить, по-волчьи выть. Знаешь такую поговорку? Ну и умница.

Теперь еще одну запомни: мы не волкИ позорные, а санитары леса. И заруби себе на носу: это — наш лес. И все, что в нем выросло, а это и твой МОСХ, в частности, тоже наше, российское. Кто нам нужен и полезен ТАМ, с тем, может, и поделимся, но, ни Эдисон, ни Вестингауз в их число не входят. Все понял?

— Понял. Значит, Вы еще там все… и Вы меня сразу не…

— Я все твои компы лучше тебя знал. В той части, которая меня интересовала. Я там хлебушек даром не кушал. Даже анатомовский. Да и здесь ничьей дармовщинкой не пробавляюсь. А что сразу тут не завалил… ну, извини, появилась задумка одна на твой счет. Которую ты своей глупостью чуть псу под хвост не пустил.

Теперь так… ты ничего не помнишь и никого не узнаешь. Ни-ко-го. Ясно? Хорошо. И до тех пор, пока я к тебе прямо не обращаюсь наедине, ты эту роль играешь. Это ясно? Еще лучше. Тыкс… слышишь? Похоже, Игорич возвращается.

Итак, — у нас травматическая амнезия. Типа, сэр Генри после знакомства с собакой Баскервилей. И никаких чтоб мне глупостей. А я к председателю. Начнем, тебя, кызла самодеятельная, отмазывать. Ох, грехи мои тяжкие. Но чтоб такие совпадения, блин?! Поживешь тут с вами, глядишь, действительно в Бога верить начнешь.

* * *

Сегодня он первый раз шел со службы домой. К СЕБЕ домой. Туда, где его ждет единственная и неповторимая, его любимая женщина. Но где все, кроме света ее глаз, тепла ее рук и волшебной музыки ее голоса, пока — совершенно чужое и незнакомое. Все, — в смысле, почти СОВСЕМ все. За исключением их мелких пожиток с Дальнего Востока, целиком помещавшихся в трех чемоданах. «Такая вот, панимаишь, загогулина… — Балк внезапно рассмеялся, непроизвольно сбиваясь с привычного ритма шага, — И именно с теми, памятными ЕБНовскими интонациями и тоном. Или как там еще было, по классике? Хороший дом, хорошая жена! Что еще нужно, чтобы встретить старость?»

Совещание у Председателя закончилось в девять, и Батюшин хотел подбросить его домой на моторе, но Василий решил немного пройтись. Вернее — продышаться, поскольку оказалось, что его новое общество нещадно курило, не исключая самого Зубатова.

Но главное — хотелось побыть «наедине с собою». Спокойно подумать о последних событиях, отягощенных попыткой побега «дяди Фрида», рискованным, попахивающим опасностью провала, вояжем Вадика в компании кайзера и явно обозначившимся намерением эсэровских отморозков развернуть в стране Большой террор.

А о чем ином могут свидетельствовать два практически одновременных покушения на старика Победоносцева и Великого князя Сергея? А благополучно предотвращенная попытка организовать взрыв в Мариинке, во время прибытия туда царя и кайзера? Хвала Евно Азефу, как говорится. Слава Богу, что программу приема немецкого Императора подкорректировали, а Красина со всей гоп-компанией Зубатов и Дурново решили брать сразу, не дожидаясь возможных осложнений. И то, сказать, — не заболело бы у Вильгельма ухо, что бы еще эти деятели придумали?

Если взглянуть на ситуацию без эмоций, лучшего варианта рассорить нас с немцами, чем убийство кайзера в русской столице, трудно было найти. Так что, как вынужденный экспресс-ответ на происходящее со стороны истинных кукловодов нашего радикального подполья, покушение на Экселенца было вполне логичным и более чем вероятным ходом.

Здорово беспокоил и вопрос охраны Государя во время поездки на Восток. Хоть он и навязал Спиридовичу пятерых своих лучших «волкодавов» — морпехов с тщательно проинструктированным умницей Костей Унковским, еще у Артура демонстрировавшего Василию блестящие задатки будущего матерого групера, на душе было беспокойно.

А в добавок ко всем этим «радостям» бытия — «аттракцион невиданной щедрости» от Мишкина. Тот, в котором им с Верочкой теперь предстоит жить…

Тяжелые хлопья мокрого снега, словно соскальзывая с невидимых нитей, валились на город с мутного, низкого неба. Зима в этом году упрямо не желала сдаваться. Уже бессильная днем, она вторые сутки подряд сердито подсыпала под ноги снежно-водяной жижи в сумерках. Но отчаянные потуги сварливой старушенции, не желающей уступать место под Солнцем юной красавице, совершенно не волновали неторопливо идущего вдоль ограды Летнего сада офицера: плащ с пелериной и капюшоном поверх шинели, позаимствованный из гардероба морских офицеров для формы ИССП по настоянию Балка, вполне оправдывал свое преднозначение. От базового образца его отличало одно: вместо львиных голов в роли декора застежек, которыми так гордились флотские, у рыцарей плаща и кинжала цепочку держали две оскалившихся волчьих…

Так неожиданно приключилось, что к крою и фасону формы «новых опричников» Василий приложил свою руку по полной программе. Толчком к этому стал один из его душевных разговоров с Мишкиным в Дальнем. Тогда они, после краткого ликбеза для Великого князя о роли в истории личностей типа Лоуренса, Рёдля, Николаи и Маты Хари, уже далеко заполночь, обдумывали цели и первоочередные задачи первой правильно организуемой спецслужбы Российской империи.

Не отметая логику Василия, Великий князь скептически заметил, что сразу отобрать под свои знамена «лучших из лучших» Зубатову будет вовсе не просто. Тем более, если речь идет о некоторых офицерах генерального штаба. В том числе и из-за въевшегося на подкорочку «белой кости» армии и флота отношения к службе в полиции и жандармерии, как к чему-то постыдному. Как говорится: душу — Богу, сердце — любимой женщине, долг — Отечеству, честь — никому. Поэтому к сыску, слежке, шпионству, провокации и разному прочему доносительству их благородия в массе своей относились презрительно, как к бесчестному делу, мараться которым офицер не имеет права.

А о том, что речь при этом идет о важнейшей охранительной задаче — об обеспечении спокойствия и порядка в государстве, об укреплении самих его основ, многие господа с золотыми погонами на плечах задумываться считали ниже своего дворянского достоинства. При этом зачастую, в тех же головах с понятием о чести вполне комфортно уживалась возможность сечь подневольных людишек на конюшне, насиловать дворовых девок, да мордовать до полусмерти нижних чинов…

После обсуждения различных разъяснительных мероприятий, которые нужно было предпринять на самом высшем уровне, речь зашла и о таких мелочах, как престиж новой службы и уважение к ней. А в уважении важна определенная доля страха. И форма, как фасад личности и офицера, и всей «конторы», играла тут немаловажное значение.

Осушив пару рюмок и не имея никаких задних мыслей, Василий в шутку набросал Михаилу эскизик мундирчика, хорошо знакомого читателю по сериалу «Семнадцать мгновений весны». И… Великий князь внезапно пришел в безумный восторг! Даже замену обычной кокарды на фуражке черепом с перекрещенными костями под имперским орлом на высокой тулье, Мишкин воспринял «на ура».

Творческая инициатива Василия не осталась безнаказанной: августейший друг и сам тут же возжелал в ней поучаствовать. В результате, на левом плече кителя вместо погона появился фрагмент стальной кольчуги, со спускающимся из под него маленьким треугольником волчьего меха. Чтобы визуально продемонстрировать связь эпох: собачьи и волчьи шкуры у седел опричников памятны многим. Но на этом шутки кончились. Две недели спустя старший брат Михаила широким росчерком утвердил эти художества, практически ничего не поменяв в них…

И вот, наконец, позади угол Сергиевской. И светящиеся впереди окна второго этажа его дома. Василий даже невольно замедлил шаг…

Если бы ему самому предоставили возможность подыскивать себе жилье, он вряд-ли смог бы помыслить о чем-то подобном. Но выбирал не он. Выбирал, по просьбе младшего брата, сам Государь. Или барон Фредерикс, что в данном случае почти одно и то же.

Конечно, соседство с Кочубеями, Барятинскими и еще несколькими знатнейшими фамилиями России, смущало. Но это было сущей безделицей в сравнении с тем конфузом, который он испытал при первом знакомстве с царским подарком — своим новым жильем. Ибо по меркам обычного офицера русской армии, как начала 20-го века, так и начала 21-го, домом ЭТО можно было назвать с очень большой натяжкой. Тем более, что даже Министерство двора при приобретении данного объекта недвижимости оговорило с бывшим его владельцем погашение всей стоимости сделки в течение трех лет.

Менее года назад отстроенный семьей Кельх, особняк был выставлен под заклад в январе, когда Варвара Петровна, своевольная и принципиальная наследница хозяина Ленских приисков, бросив уличенного в неверности мужа, а с ним до кучи — и их детей, укатила на ПМЖ «до городу Парижу». Понимая, что средств на жизнь катастрофически нехватает, Александр Федорович Кельх с легкой душой решил расстаться с только что построенным шикарным строением в стиле французского ренессанса, дополненным дворовым флигелем «под готику». Тем более, что никаких теплых воспоминаний, связанных с только что выстроеным зданием, его душу не отягощало.

Когда сегодня утром Батюшин привез сюда обалдевшего Василия и онемевшую до столбняка Верочку, бывший хозяин самолично встретил их, напоил чаем и любезно согласился остаться на какое-то время, чтобы провести новую хозяйку по помещениям особняка, рассказывая и показая, что тут к чему. У Балка времени на экскурсию не было, — Председатель на 11 часов назначил «большой сбор» по поводу приемки дел от начальства столичных охранных управлений. Так что очное знакомство со своими новыми стенами, практически официально закрепляющими за ним статус «фаворита Его императорского высочества», предстояло именно сейчас.

«Да, отсидеться до поры до времени в теньке, у меня не получилось. Приходится нырять в эту светскую помойку сразу и вниз головой. Не удивлюсь, что про наши с Мишкиным отношения уже завтра в столичном бомонде начнут трепать с пикантным «голубым» налетом, тем более, что наш Государь Регент вознамерился немедленно представить меня своей матушке и прочей родне. И самое поганое в этом всем, что с разными подонками, распускающими подобные слухи, мне придется ручкаться или даже им кланяться. Ибо среди них будут и господа Романовы. Эх, жизнь моя — жестянка…

Но ведь во всем должны быть и свои светлые стороны. В конце концов, даже Вадик сумел здесь прижиться. В таком положении вещей есть и свои плюсы. Какой смысл мне рефлексировать? Кстати, и сам Зубатов, и собранные им мужики, производят вполне положительное впечатление. Главное — нужно просто старательно их искать, эти светлые стороны. А не одни только приключения на собственную задницу…»

Верунчик повисла у него на шее, даже не дав Василию скинуть шинель.

— Васенька, милый мой… счастье мое, как же я тебя люблю!.. Я тут без тебя вся извелась и раза три чуть душу Богу не отдала! — оторвавшись, наконец, от перехватившего дыхания поцелуя, выпалила скороговоркой любимая, прижимаясь к его груди.

— Что случилось, счастье мое? Кто-то посмел тебя напугать?

— Собственная жадность, наверное, — звонко рассмеялась Вера, — Я, когда проводила любезного Александра Федоровича, еще разок решила все тут осмотреть… Вась… но ведь это не флигилек, как ты мне говорил. Это же дворец! А ты хоть представляешь, КТО у нас здесь в соседях? Вась, это ведь не сказка? И когда мы завтра проснемся, золотая карета не превратится в тыкву, а?

— Не превратится, любимая. Честное слово. А завтра… завтра ты у меня скоро не проснешься: Сергей Васильевич ждет только после обеда.

— Не обманываешь? Честно-честно?

— Верок. Я так по тебе соскучился…

— Т-ссс… я тоже. Очень-очень. Но сначала — ужинать. Извини, сама не готовила, до сих пор от ТАКОГО шока коленки и руки дрожат. Так что сегодня у нас все ресторанное.

— Ха! Молодчинка, толково решаешь проблемки. Сама заказывала?

— Бабушкин с супружницей своей сходил. Я им записку и денежку дала.

— Значит, начинают осваиваються в столице. Это хорошо.

— А если у тебя завтра утро свободное, то, может быть, съездим вместе к бедняжке Катеньке Десницкой, Вась?

— Как она? Ты узнавала?

— Хоть и говорят, что кризис окончательно миновал, и жизни ничего не угрожает, но я обязательно должна ее проведать.

— Хорошо. Конечно, съездим. Подруга у тебя отчаянная девочка.

— Вот и славно, счастье мое, — Верочка быстро чмокнула его в щеку, — А теперь — пошли ужинать.

— Побежали! Я оголодал, как волк. Бурноса с Бабушкиным позовем?

— «Двое из ларца» уже перекусили, вообще-то. Такие могучие организмы ждать тебя до десяти физически не могли, им натурально угрожала голодная смерть, — Вера тихонько рассмеялась, — Но, что-то мне подсказывает, — они и второй раз не прочь будут. Сейчас Катюше скажу, она их кликнет. Раздевайся пока.

— Хорошо. Как тебе Ванюшина супружница, кстати?

— Умничка. И не робкого десятка, я тебе скажу.

— Надо думать. Ты бы рискнула за такую глыбу замуж пойти? Девять пудов живого веса ведь…

— На комплимент набиваешься, Васька?

— На поцелуй, радость моя…

— Васенька… милый мой. Ну, подожди-и… дай хоть я покормлю тебя, сначала…

* * *

«Удивительно! Совсем такой же взгляд…» Только и успела подумать Катя до того момента, как события вокруг вновь понеслись с той же невообразимой, фантастической быстротой, как и тогда, под Ляояном, когда в глазах очнувшегося, замотанного кровавыми бинтами японского офицера, она внезапно прочла, что считать себя раненым и пленным самурай наотрез отказывается…

Позже, вручая девушке Георгия, генерал Келлер, в задумчивсти пошевелив своими легендарными усами, вежливо осведомился:

— Милая, да как же Вы не напугались-то?

— Не знаю… не успела, наверное… — честно призналась она тогда.

Да и как было успеть испугаться в ту одну-единственную секунду? Ведь не выбей она из руки фанатика уже взведенную бомбочку, их бы разнесло на клочья всех: и японца, и пятерых наших раненых пехотных, и ее с возницей, и лошадей их санитарной двуколки. А так — только одной кобылке и досталось, бедняжке…

«Как тогда нам говорил адмирал Руднев на владивостокской пристани: «Война закончена для обывателей, но она не завершена для военных и дипломатов»? Не прав был уважаемый Всеволод Федорович. Ибо забыл он раненых и искалеченных, забыл про нас — врачей и медсестер. Тех, для кого боль и страдания, борьба со смертью и против смерти, продолжаются до сих пор…

Но какая же, все-таки, сучка! Как там, сказали, ее фамилия? Рагозинникова? И ведь говорят, что девушка из хорошей, порядочной семьи. И сама — учится в консерватории. Но не сумасшедшая. Нет. У сумасшедших совсем другие глаза… вот, дрянь…»

Екатерина снова провалилась в сон. Тягучий и ватный сон морфийного дурмана. Трехчасовая операция прошла успешно. Обе пули были извлечены, кровотечение в легком остановлено. Хирурги могли гордиться своей работой. А принц и Великий князь — силой и искренностью своих молитв. Как буддистских, так и православных. Катя будет жить…

* * *

Они познакомились в салоне графини Храповицкой. Причем графини как по мужу, крупному владимирскому землевладельцу, так и по отцу, поскольку Елизавета Ивановна была урожденной графиней Головиной. Хозяйка обожала собирать у себя в особняке на Моховой шумливые молодежные компании, с музыкой, пением, шутками, весельем, настольными играми и безобидным сводничеством.

Но не профессиональным, конечно, а так, исключительно для души. Общество бойких столичных курсисток и институток, а также их воздыхателей, в большинстве своем юных гвардейских офицеров, и неизбежно сопутствующая такому обществу атмосфера перманентной влюбленности, доставляли 48-летней, но еще не по годам стройной и миловидной даме, подлинное удовольствие…

Екатерину буквально затащила на один из званых вечеров к Храповицкой ее подружка, Зиночка, дальняя родственница хозяйки. В это время она крутила роман с «экзотическим» гусарским корнетом, адъютантом и другом сиамского принца, тоже гвардейского гусара, который и сам до этого пару раз бывал у графини. В этот раз, вроде бы, он также обещался быть, а посмотреть своими глазами на светскую личность с Востока, Катюше было интересно.

Мода на все «оттуда» появилась в России еще со времен Большого путешествия Наследника, ныне ставшего Императором, и замечательного литературного описания этого вояжа князем Эспером Ухтомским. Не обошла она и двух отпрысков почившего в бозе луцкого дворянина отставного ротмистра Десницкого, дочь Екатерину со старшим братом Михаилом, после смерти матери — главой семейства. Со времени их переезда в столицу, он прилежно и целеустремленно учился на Восточном факультете Университета, где, постигая китайский, японский и тайский языки, готовился к карьере дипломата…

В тот день оба иностранца заявились к гостеприимной графине в цивильном. Безупречно отутюженные костюмы, лакированные туфли, бабочки на крахмальных манишках, тросточки. Но все-же армейская выправка чувствовалась в этих миниатюрных, желтолицых, приветливых молодых людях с первого взгляда.

Пара фраз на тайском, освоенная Екатериной при помощи брата, многих из собравшихся удивила, но оказалась совершенно лишней: принц говорил по-русски свободно, практически без акцента. Вскоре выяснилось, что ее хорошее знание английского и французского, чем Катюша вполне обоснованно гордилась, почти не уступает таковому у Чакробона, — так звали ее нового знакомого, — но вот с немецким, китайским и японским. Тут у Кати не было шансов. Молодой отпрыск королевской семьи Сиама и слушатель курсов российской академии Генштаба свободно владел семью языками, если считать вместе со своим родным!

Явно заинтересовавшись высокой и грациозной девушкой, чья чуть насмешливая, но обоятельная улыбка, ясные, голубые глаза под бровями вразлет и милая ямочка на подбородке, были обрамлены тяжелыми русыми косами, уложенными в высокую прическу, принц ворковал без умолку. Лишенный всякой родовитой надменности или снобизма, начитанный, остроумный и общительный, он сразу ей понравился. Правда, поначалу, только как интересный собеседник и кладезь информации о Востоке, куда Екатерина уже собиралась: она заканьчивала курсы сестер милосердия, после чего ее ожидали санитарный поезд и дорога в далекую Маньчжурию. Туда, где уже почти четыре месяца грохотала русско-японская война…

Во время их третьей встречи Чакробон неожиданно пригласил ее в Мариинку на балет, где ожидалось присутствие императорской четы. Но Екатерина была вынуждена вежливо отказаться, заявив пораженному воздыхателю, — а в том, что интерес у молодого человека к ней явно не мимолетный, она уже разобралась, — что послезавтра уезжает на театр военных действий, в Мукден. И поэтому, с сожалением, не может принять столь лестного для себя предложения. По уважительной причине, как она смеет надеяться.

Перед расставанием, несмотря на то, что за Чакробоном, как, собственно, и почти за каждым молодым лейб-гвардейским гусарским офицером, давно закрепилась репутация повесы и лавеласа, ждать его писем и отвечать на них, Екатерина не отказалась. Что-то особенное разглядела она в глубине этих темных, раскосых глаз…

Катя не знала еще, как будет упрашивать Государя безутешный принц отпустить его в Маньчжурию с полком гусар Ольги Александровны, какие письма напишет Великому князю Михаилу, умоляя его вызвать к себе хоть адъютантом, или хотя бы обеспечить санпоезду Екатерины минимальный риск во время боевых операций. Как добьется такого обещания от военного министра Сахарова.

Но человек предпологает, а господь — располагает. Во время Первого Ляоянского чистилища уже никто в Мукдене не думал, кого и где нужно особенно беречь… Враг наступал и дрался отчаянно, не считаясь с потерями. Наши — стояли насмерть. Раненых нужно было вытаскивать из-под пуль, шимоз и шрапнелей. Раненых нужно было вывозить. Раненые шли потоком. И русские и японцы…

* * *

И вот, наконец, пришел этот день! Все позади. Война, кровь, слезы… Смерть последних двух воинов в их эшелоне — поручика и флотского кавторанга — тех, кого все-таки, костлявая отняла, кого они не смогли довезти…

ЕГО она уже видела, они даже успели обменяться взглядами. Он — в свите Великого князя Сергея Александровича и его супруги Елисаветы Федоровны, которые вместе с высоким и дородным старшим братом генерал-губернатора Первопрестольной, генерал-адмиралом Алексеем Александровичем, ожидали прибывающих на перроне. Государыни вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, под чьим патронажем формировался их санитарный поезд, среди встречающих не оказалось. Похоже, что слухи о ее болезни, находили свое подтверждение.

Стоят вдоль платформы караулом гвардейцы с примкнутыми, сверкающими на Солнце штыками, где-то подальше, в стороне вокзала, играет марши духовой оркестр, толпятся почетные гости и встречающие родные. Брата Мишеньки не видно.

Но, все равно, — пока суета. Нужно передать пациентов на попечение представителей лучших столичных лечебных заведений и родственников раненых, оформить бумаги. Потом отчитаться перед начальником поезда, получить разрешение, проститься со всеми врачами и девочками, условиться о встрече с подругами Верочкой Гаршиной и Раечкой Белой, забрать вещи… и на какое-то время — свобода!!! И он — ее маленький принц…

Она торопливо проходила мимо великокняжеской свиты обратно в сторону своего вагона — молоденький лейтенант с «Аскольда» в спешке встречи с родителями умудрился забыть не только костыль, но и свой наградной серебряный портсигар — когда внезапно натолкнулась на этот взгляд…

«Сестра милосердия. Она — не из наших. Одна? Никого не встречает? И почему-то муфточка на руках? И этот решительный шаг, прямо к Сергею Александровичу. И к ЕЕ принцу… «Браунинг»!? Ах ты, СУКА!!!»

Она не слышала хлопков пистолетных выстрелов, не чувствовала, как пули входят в тело. Только толчки. В висках гудело и ухало много сильнее. Как сквозь вату издалека — крики и шум… небо покачнулось… и последнее, что врезалось в память: с каким-то сладострастным, первобытным чувством удовлетворения, изо-всех безумных сил, кулак впечатывается прямо между этих ненавистных глаз!..

Все остальное: арест лишившейся чувств террористки; ее собственный путь до операционного стола, сначала на руках Чакробона и Великого князя, зажимавшего ей раны в боку и на плече; шок у всех окружающих, когда пришло известие о том, что в бюстгальтере у покушавшейся было аккуратно зашито несколько фунтов взрывчатки, способной уложить на месте человек двадцать вокруг, и что девица-убийца не смогла привести адскую машину в действие лишь по причине шока и обморока, отягченного переломом носа…

Все это Катя узнала спустя четыре дня. Два из которых, она находилась между жизнью и смертью.

* * *

Верочка, грациозно соскользнула с постели, на ципочках подбежала к зашторенному окну, и осторожно выглянув в щелочку между между тюлем и бархатом, на пару секунд замерла, округлив глаза от изумления. После чего эмоционально всплеснув руками, возбужденно затараторила:

— Вась! Васенька. Просыпайся же скорей!

Нет… ну, ты посмотри только! САМ Государь — Регент пожаловал, да не один, а еще и со своими офицерами. Просыпайся, давай! Точно ведь, — по твою душу…

А мы только к Катюше съездить сегодня собрались. И что в такую рань, воскресенье же? Господи, а нам и встретить таких гостей нечем. Что делать-то будем, а Вась?

— Верунчик, не суетись… встаю уже. Который час, кстати?

— На часы-то посмотри, скоро половина девятого…

— Угу… ох, счастье мое, с добрым утом. Солнышко мое рыженькое… — Василий начал выбираться из кровати.

— Не подлизывайся, соня. И хватит на меня пялиться уже! Царь у ворот!

— Во-первых, я тебя люблю. Ни фига он не царь, это — во-вторых. А в-третьих, «двое из ларца» и их бойкие женушки на такие случаи специально мной проинструктированы. Так что Мишаню внизу у дверей никто мариновать не будет, не волнуйся, душенька. Чаю с дорожки — точно предложат, — рассмеялся Василий, потянувшись и запахивая халат, — Я сейчас быстренько облачусь и спущусь к нему, а ты, давай, спокойно приводи себя в порядок и приходи, амазоночка моя.

— Ой, бестыжий, — Верочка кокетливо ойкнула, прикрывая полуобнаженную грудь…

Между тем Василий был вовсе не столь благодушен, как можно было подумать.

«Так… если наш местоблюститель трона прискакал в воскресенье ни свет, ни заря, значит, что-то стряслось занятное. Не было печали.

Мало мне того, что сегодня Веру придется огорчать послезавтрашним отъездом в командировку. На целый месяц почти. А тут, наверняка, еще какая-нибудь новая вводная наклевывается. Это в наше время мотнуться в Лондон «туда и обратно» было делом полутора суток, если со всеми авиационными формальностями, а не спецбортом. Здесь же темпы перемещения тушки в пространстве пока несколько иные».

* * *

То, что Михаил Александрович Романов вернулся с войны другим человеком, в столичном высшем свете осознали достаточно быстро. Вместо излишне самокритичного, страшащегося любых «общественных нагрузок», доверчивого и шалопаистого добряка, в чем-то удивительно похожего на собственного отца в его юные годы, перед родней и свитскими предстал вполне цельный, возмужавший и уверенный в себе человек, имеющий собственное мнение даже по таким вопросам, которые раньше всегда старался обходить в разговорах стороной.

Мало того, Михаил теперь ни перед кем не «сдавал», не тушевался, и мнение свое готов был отстаивать в любых спорах и с любыми авторитетами. Причем спокойно и рассудительно, без мешающих логике горячных эмоций. Только эти обычные реакции неглупого человека, не раз и не два смотревшего смерти в глаза, для некоторых его прежних знакомых оказалось явным откровением. Однако, привыкать к необходимости воспринимать младшего брата Императора всерьез, приходилось теперь всем. И его многочисленной родне в первую очередь, начиная с матери и дядюшек.

Почувствовав резкие перемены в характере и ментальности теперь уже бывшего Государя Цесаревича, в одной из приватных бесед со своим братом Сергеем, Великий князь Алексей Александрович высказался так:

— Сережа, похоже, что вырос и второй наш мальчик. И что-то мне подсказывает, непоседа Мишкин теперь составит с Ники действительно сильный дуэт. Пожалуй, Володе не стоило так перегибать палку.

— Это был не перегиб, Алексей. А глупость, граничащая с… Я не знаю даже, как это назвать!.. Боюсь, что та история ЕЮ теперь не забудется очень долго. Ты понял, конечно, о ком я говорю? — ответствовал экс-генерал-губернатор Первопрестольной.

— Понял. Дело было, действительно прескверное. Это Элла тебе рассказала?

— Алексей, у меня имеется собственная голова с глазами и ушами на плечах, чтобы видеть, слышать, думать и делать выводы. В отличие от некоторых.

В конце концов, кто ему виноват, что поддался на уговоры своей вечно недовольной жизнью супруги и взбалмашного Николаши с его «галками»?

Что же до нашего Мишкина, мне лично его позиция во многом импонирует. Пусть начинает ворошить это сонное царство. Наши господа генералы до сих пор в Генштабе живут Шипкой и Плевной. Как будто война с Японией не поставила почти по всем направлениям военного дела новых ориентиров. И то, что он предлагает начать реформы сразу с гвардии, меня совершенно не смущает. Как и Щербачева, кстати.

Я откровенно доволен Мишкиным: хорошая драка ему явно пошла на пользу. И правильная компания. Я не знаю, как ты, но я намерен непременно лично познакомиться с этим его новым другом — Василием Балком. По слухам, достойным доверия, офицер этот не просто весьма храбр, но и вообще, человек не ординарный…

— Ну, конечно! Настолько замечательный и одаренный, что с готовностью и рвением кинулся служить в опричниках у Зубатова. Даже хуже, чем в жандармы! И ради этого уйти с флота!? С МОЕГО победоносного флота, ради этой возни в человечьем la merde? А уж какой особнячек ему Мишенька отвалил от братовых щедрот! Кто другой бы постеснялся такое принять, вообще-то. Глаза бы мои таких молодых, да ранних, не видели, братец. Это сам Мишкин про таланты дружочка своего тебе понарассказывал? А может не его надо послушать, а тех, кто знает про них двоих…

— Что за вздор! Ты же не веришь во всю ту подметную дрянь, которую, например, про меня или про Эллу на каждом углу московские жиды и разные прочие староверы мошнатые полощут? Бога ради не возводи напраслины на молодого офицера, Алексей. А тем паче — еще и на Михаила. Будем считать, что я ничего не слышал.

Не ревнуй и не перегибай, пожалуйста, — подытожил явно неприятный ему момент разговора Сергей Александрович, — Ты же знаешь, что это новое место службы ему предложил Николай, а Мишкин поддержал…

Пойми: это у нас с тобой все было с самого рождения. А ты попробуй, себя на место молодого честолюбивого парня поставь, которому надо делать карьеру. Был ли у него выбор? А про подарки и прочее… что тут такого? Разве, скажешь, не заслужено?

Понятно, что голова пока кружится от успехов. Вполне очевидных всем, кстати. Опять же, намечается партия — красавица, умница. Гнездышко надо семейное вить. И тут как раз презент от Ники и Мишкина подоспел. Как и положено — царский. Вовремя, как яичко ко Христову дню, — рассмеялся Сергей Александрович, — Вот ты, мой дорогой, лично жизнь кому-нибудь из них двоих спас?

— Но, Серж…

— Не надо никаких «но». Слава Богу, что тебя не угораздило замараться в той дряни, что едва не учинили Владимир с Николашей. А он в это время спасал Мишкина. И не один раз. Он сделал это ТРИЖДЫ! Трижды, Алеша. Причем — в бою. Просто задумайся об этом на досуге.

* * *

Первым человеком, которого доктора допустили в палату к Кате, была Великая княгиня Елисавета Федоровна. Благодаря девушку за сохранение жизни своего мужа, она разговорилась с его спасительницей. Расставались они с Екатериной без пяти минут подругами. Супруга Сергея Александровича была просто очарована серьезностью и умом девушки, отметив про себя: «Удивительно, но как правильно наш милый маленький принц ее описал. Все так: честна, не жеманна, начитана, красива. И восхитительно мила!»

На следующий день, когда они с Сергеем Александровичем приехали к Катюше уже вдвоем, у центрального подъезда углового, женского корпуса Обуховской больницы великокняжескую чету ожидал сюрприз: навестить выздоравливающую приехал не кто-нибудь, а лично брат Государя Императора, Михаил Александрович.

Прискакал, вернее сказать. Поскольку по возвращении с Японской войны, Михаил предпочитал передвигаться даже по столице не в экипаже, а верхом! Причем обычно, с эскортом из двух-трех его друзей-адъютантов, кавалерийских офицеров, с которыми он сошелся достаточно близко во время войны. В этот раз вместе с ним были ротмистры фон Эксе и Маннергейм, а также поручик Плешков. Их благородные, холеные кони, заботливо укрытые рукой больничных служащих теплыми байковыми попонами от холодного весеннего ветерка, нервно косясь друг на друга и прядая ушами, перефыркивались у коновязи.

Но на Регенте и его офицерах перечень посетителей, похоже, не исчерпывался. Неподалеку от крыльца ожидали своих хозяев два весьма презентабельных парноконных экипажа, принадлежащих явно не людям среднего достатка.

— Ну, вот, дорогая, а ты говорила, что мы едем слишком рано, — улыбнулся Великий князь, — Как видишь, тут уже почти десяток визитеров набрался. И как минимум один воздыхатель.

— Сережа, а это точно карета принца Чакробона?

— Чья же еще? Пойдем скорей, иначе господа-гости могут нашу Катеньку утомить. И тогда господа эскулапы рассердятся и нас с тобой к ней не пустят. Как опоздавших.

В приемном покое с великокняжеской четой почтительно поздоровались адъютанты Михаила, которые до этого о чем-то между собой оживленно толковали в полголоса. После чего старшая сестра отделения, по лицу которой можно было прочесть, что после явления в больничных коридорах Обуховки брата Императора, удивить ее может разве что прибытие Папы Римского на ковре-самолете, отвела, оставивших свою верхнюю одежду в вестибюле, Сергея и Эллу в палату к «выздоравливающей девице Десницкой».

Катюша выглядела уже довольно сносно, на щеках у нее даже играл легкий румянец. Хотя и было не ясно, что больше способствовало его появлению, — крепкий организм молодой девушки, способный давольно быстро перебороть последствия даже серьезных ранений, или же ее смущение от внимания и участия столь высокопоставленных особ.

В тот момент, когда в палату вошли новые посетители, Катюша довольно оживленно беседовала с сидящей рядом с ней молодой, изящной дамой, по-видимому, подругой Десницкой. С другой стороны кровати, на стуле сидел принц Чакробон, с благоговением держа в своих руках правую руку Екатерины. Один из больничных столиков украшал огромный букет алых роз, и было без лишних рассуждений понятно, кто именно с ним сюда прибыл. А у окна о чем-то своем полушепотом переговаривались трое: незнакомые Сергею и Элле молодые мужчины, — один в форменном студенческом мундире, второй в форме капитана ИССП, и возвышавшийся над обоими своими собеседниками чуть ли не на голову, Государь Регент, Великий князь Михаил Александрович.

Едва увидев вошедших, капитан опричников с коротким поклоном в адрес Эллы и Сергея поставил возле изголовья выздоравливающей еще один стул, жестом пригласив Великую княгиню присесть и присоединиться к разговору с Екатериной.

«Умно, ловко и галантно, — отметил про себя Великий князь, покосившись на свою недееспособную пока руку, покоящуюся на перевязи, — Видимо, это и есть тот самый Василий Александрович Балк. Вот уж, как говориться, где бы было встретиться…»

Глава 8

Мотылек в улье стальных пчел

Март 1905-го года, Рязань — Варшава, хоф-экспресс кайзера Вильгельма II «Пройсен»

— И все-таки, Михель, военная медицина — штука весьма практичная, — задумчиво протянул Вильгельм, кое-как натянув рейтузы и с трудом застегивая клапан одной рукой, — мои обожаемые господа лейб-медики, ради одной-единственной инъекции в зад, заставляют обязательно переодеться в исподнее и возлечь на ложе. Да еще после всего полученного удовольствия минут двадцать встать не дают. С Вами же, мой дорогой, не в пример проще! Подойти к столу, спустить штаны, повернуться…

Бац! И все готово!.. Кстати, это просто моя задница попривыкла, или Вы к ней так приноровились, но я уже пятый раз совершенно не чувствую первый момент укола!

— Все дело в иглах, Ваше величество.

— Вот как? И что же в них у Вас такого удивительного?

— Заточка. Дело в том, что когда мы недавно общались с моими друзьями по экипажу «Варяга», я обмолвился, что мне очень неприятно причинять Вам дополнительную боль своими уколами. И тут, совершенно неожиданно, Василий Балк заставил меня показать ему иглу от шприца. Я принес, естественно, хоть и не понял смысла этой просьбы…

— Балк, это тот отважный офицер морской пехоты?

— Да-да, тот самый, которого Вы, Ваше величество, соизволили удостоить столь высокой награды, что об этом все наше офицерство два дня только и судачило.

— Но согласитесь, разве такой выдающийся храбрец ее не достоин?

— Что Вы, Экселенц, у меня и в мыслях не было сомневаться в справедливости Вашей беспристрастной оценки…

— Вот, то-то же, — усмехнулся Вильгельм, слегка погрозив Вадику пальцем, — Знаю я вас, ревнивцев. Мои тоже дулись по этому поводу. Так и что там, с иголкой?

— Василий Александрович рассмотрел ее острие в увеличительное стекло, а потом полез к себе в чемодан. Как оказалось, он вез из Японии два потрясающей выделки самурайских меча, но не только их. У него при себе оказался еще и набор из 22-х точильных камней и страшно замысловатая инструкция по их применению для точки клинков этих катан. То, что наш капитан Балк по части разного режущего и стреляющего смертоносного железа, человек увлекающийся, я знал. Но чтобы до такой степени…

Короче говоря, он кроме этих разноцветных камушков, достал еще какие-то пасты, бархотки и прочие аксессуары, прогнал меня и остальных собеседников, чтоб не мешали, а через полчаса выдал мне из пяти мною принесенных, четыре заново отточенных иглы. Пятая не получилась, и он ее выбросил. Продемонстрировал же он мне качество новой заточки весьма своеобразно. На своей собственной руке. Падая с высоты лишь нескольких сантиметров над кожей, иголка вошла в тело, да так и осталась торчать.

— Не удивительно. Ведь если бросить газовую шаль сверху на хорошо отточенный японский клинок, она будет разрезана им пополам. Я как-то видел такое собственными глазами. Надо будет его поблагодарить. Как говорится, мелочь, но приятно… Михель, так сколько еще Ваших деликатных покушений на мой зад, я должен буду вытерпеть?

— Сегодня вечером. И еще дважды завтра, Ваше величество.

— А после?

— После? Надеюсь, что в обозримом будущем при некоторой осторожности Вашего величества в отношении к погоде, мои услуги Вашему величеству больше не понадобятся. Чуть позже я смогу снабдить ваших медиков этим препаратом, так что…

— Так что, Вам не терпится от меня сбежать, мой дорогой доктор? Не так ли?

— Бог с Вами, Ваше величество! Разве я способен на столь черную неблагодарность за те благословенные, неповторимые часы откровенных бесед, которыми Вы меня, Вашего покорного, недостойного слугу, соблоговолили удостоить. Просто, как лечащий врач, я уже вторые сутки наблюдаю вполне положительную динамику Вашего выздоровления, посему и счел возможным…

— Михель. Хватит поясничать, в конце концов. Мы же договорились, что тет-а-тет мы говорим совершенно свободно…

Вы мне нужны! Я хочу обсудить с Вами содержание документов, что были переданы мне через Вас моим августейшим кузеном, и с которыми я, наконец, вполне ознакомился.

— Простите, Экселенц. Но разве мне положено…

— Ну, хватит уже. Мой дорогой Пауль, Ваш дружок и собутыльник, достаточно много порассказал мне о Ваших талантах и кругозоре в вопросах, меньше всего относящихся к сфере деятельности эскулапа. Да, и в самом деле, не думаете же Вы, что у меня тут совершенно некому всадить шприц в императорскую ягодицу!?

— Значит, все-таки, с Вашей стороны это была ловушка, Экселенц? Возможно, что и ухо у Вас во второй раз не разболелось вовсе, да?

— Нет. Ухо на самом деле здорово болело.

— Слава Богу, как ни отвратительно говорить такое о болезни. Поскольку применение этого препарата до сих пор дело рискованное, о чем Вы прекрасно знаете и…

— Знаю. Да и не собирался я никого «ловить». Что за нелепица такая! Просто Гинце давно уже информировал меня о том, что по его скромному мнению, многое в повестке дня совещаний по флотским делам у царя, появилось явно не без Вашего персонального участия. Ни за не поверю, что Вы не поняли, что наш Пауль человек наблюдательный и рассудительный, — С этими словами Вильгельм подошел к своему бюро, открыл один из ящичков, и, достав оттуда пару листков бумаги, неторопливо, что говорится «с чувством, с толком, с расстановкой» зачитал следующее:

— «Зная адмиралов Дубасова, Верховского, Авелана, Абазу, Скрыдлова, Бирилева и Ломена, я готов дать свою голову на отсечение, что и десяти процентов всех этих идей и предложений от них исходить не могло. У Макарова, Рожественского, Чухнина, Ратника, Кроткова или Великого князя Александра Михайловича — свои стереотипы. Так что, как минимум три краеугольных вопроса, а это: отказ от достройки заложенных броненосцев, новые снаряды и их начинка, а также будущая линейка 52-калиберных орудий, аврально начатая разработкой у Бринка, не могли быть ими поставлены. Да и удивление, если не сказать шок, у некоторых из них от всего этого, были весьма красноречивыми, как и реакция генерал-адмирала. Несчастный Великий князь несколько раз явно находился на грани истерики и апоплексического удара, — столь решительно, если не демонстративно, Император помыкал его мнением при принятии важнейших решений.

Сам же русский Государь в подобных вопросах ранее всегда выступал скорее как заинтересованный любитель, но никак не как деятельный генератор профессиональных идей. Сейчас совсем иное дело. И еще два объективных момента: все эти неожиданности посыпались, словно из рога изобилия, с момента появления Банщикова в Зимнем дворце. Кроме того, в наших личных беседах Михаил Лаврентьевич выказывал абсолютное понимание всего, что потребовано царем. Именно глубокое понимание и единомыслие, а не покорное согласие исполнителя…»

«Блин! А Василий и тут как в воду смотрел. Все-таки, герр кайзер та еще устрица, и сцена у одра бабушки Красной шапочки, не обошлась без классной режиссуры. Талант наш Вилли, ничего не попишешь. И он действительно вознамерился меня «колоть». На Пауля тут пообижаться можно лишь для вида, кто бы сомневался в том, ради чего он бисером сыпал. Но и его мы попользовали очень душевно — Готландский договорчик тому красноречивый свидетель.

Ну, что ж, значит, действуем по плану «Бэ»: валим все на Петровича. Он у нас теперь новоявленное военно-морское светило, коему все мы в рот смотрим. А я, грешный, лишь передаточное звено, ведь на первых порах Руднев права прямого обращения к Государю не имел, а пускать свои идеи по инстанции опасался. Вот и воспользовался моим светским успехом. Легенда на какое-то время вполне удобоворимая. Во всяком случае, даже если Вилли и не поверит до конца, прятаться за нее по-первости можно будет.

Слава Богу, что перед отъездом в Питер, Вася меня проинструктировал на случай чего-то подобного. Вот ведь — голова! И школа. Что тут скажешь…»

— Остается, пожалуй, лишь поблагодарить Пауля за столь лестную оценку моих скромных дарований, — широко улыбнулся Вадим, — Хотя само это письменное следствие нашей дружеской болтовни, не скрою, заставляет кое о чем задуматься. Но, все-таки, Ваше величество, большинство из тех нововведений, на которые пошел наш флот, — это следствия таланта, если не гениальности, моего командира, адмирала Руднева. А я всего лишь ревностно следил за скорейшим исполнением августейшей воли. Так что в моем активе, пожалуй, только ряд небольших побед над столичной бюрократической рутиной.

— Об этом я тоже осведомлен. Причем самим Вашим Императором. И не вздумайте обижаться на умницу Пауля. Его дружеские чувства к Вам вполне искренни. А данное письмо — не более, но и не менее, чем исполнение моего приказа.

Не скрою, Михаэль, Вы меня заинтересовали с самой первой встречи у Готланда. Поначалу я счел Вас очередной никчемной игрушкой моего излишне увлекающегося кузена. Но позже, обдумав те несколько фраз, которыми вы невзначай обменялись с Государем, равно как и то, что во время той встречи он сам меня многим удивил, я оценил Вас иначе. Те Ваши замечания о моторах Ховальда и Кёртинга, а также настойчивость в вопросе доработки Круппом «Форели», заставили меня кое о чем серьезно призадуматься. Ведь, в конце концов, до Вашего появления в Царском Селе, главным-то советчиком у Николая Александровича в военно-морских вопросах был кто? Не знаете?

Это был… — Я!

И я, между прочим, достаточно ревнив и проницателен, чтобы понять, что между царем и мною появился кто-то третий… — Вильгельм ехидно прищурился, оценивающе оглядев Вадика с ног до головы, и елейным голоском добавил, — С соперниками же я разбираюсь просто. А Вы не хотите ли узнать — как именно? — напустив на себя грозно-оскорбленный вид, Вильгельм энергично погрозил Банщикову пальцем.

— Боже упаси, Ваше величество…

— Ну, хорошо. Будем считать, что Его и меня Вы уговорили, любезный. Пока… — внезапно раскатисто расхохотался Экселенц, — Что? Страшно стало? Вот то-то же…

А по поводу качества и количества реформаторской активности у моего обожаемого кузена… Мне, для того, чтобы с вниманием относиться к Вашему мнению, достаточно, что Вы, мой дорогой Михель, «всего лишь» все эти новшества поняли, приняли, и со всем этим согласились. Вы прошли определенную «рудневскую школу», научившись смотреть на флотские и кораблестроительные вопросы под несколько… э-э-э… неожиданным для многих углом зрения… Разве не так, мой дорогой?

— Ну, в некотором смысле, пожалуй, возможно, Вы и правы, Ваше величество… — расплывчато попытался отползти от скользкой темки Вадик, убедившись в том, что его августейший собеседник ни на йоту не поверил в их с Василием красивую сказочку. Увы, теперь ему оставалось лишь тупо стоять на своем. В памяти невольно всплыли пикантные подробности памятной первой встречи с адмиралом Макаровым на Транссибе. Только вот уровни ответственности и возможных последствий сейчас были несколько иными…

— «В некотором смысле, пожалуй!..» Не прибедняйтесь, юноша! — Вильгельм стрельнул в Вадима колючим, холодным взглядом, — Или Вы думаете, что Император не имеет права рассчитывать на откровенность человека, которого он пожелал приблизить к себе? Тем более, насколько я знаю, и не только от Гинце, Вы, мой любезный Михаэль, являетесь убежденным сторонником русско-германского альянса. Как и Ваш командир и адмирал, кстати. Разве не так?

— Вот в этом Вы совершенно правы, Ваше…

— Я — ВСЕГДА прав! Таков мой крест. И долг перед Господом и народом… — прервав Вадима, Вильгельм взял краткую паузу, вздохнул, и театрально закатив глаза, подытожил — Так что не вздумайте упорствовать. Раньше Варшавы я Вас не отпущу, и не надейтесь. А если уж хотите совсем откровенно…

Экселенц задумчиво засмотрелся куда-то вдаль, где за стеклом вагонного окна, подсвечивая бегущую мимо стену густого хвойного леса, сквозь легкие облака и дымку пробивалось весеннее Солнце, после чего с грустью в голосе продолжил:

— С некоторых пор я безумно завидую Вашему государю, Михель. И не потому вовсе, что он так блистательно победил мерзких япошек, и накрутил тем самым ухо старому интригану — Джонни Буллю. Просто эта война вознесла на достойные их места стольких храбрых и талантливых офицеров, отсеяла стольких никчемных, выслуживавшихся выскочек и посредственностей…

Мне даже за двадцать лет безупречной мирной селекции не сделать подобного на моем флоте! Только война, только настоящая, бескомпромиссная, смертельная схватка с сильным и коварным врагом, отделяет зерна от плевел, а сталь от шлака и шихты. И чем дольше длится мир, тем больше неприятных сюрпризов стоит ждать от разучившихся и расхотевших воевать генералов и адмиралов. Тем труднее пробиваться наверх, сквозь стену Куропаткиных и Старков, подлинным талантам. А ведь они есть, их нужно лишь найти! Увы, война для этого