Книга: Лабиринты



Лабиринты

Лабиринты: сюжеты

Friedrich Durrenmatt

LABYRINTH (Stoff e I–III)

Copyright © 1998 by Diogenes Verlag AG Zurich

TURMBAU (Stoff e IV–IX)

Copyright © 1998 by Diogenes Verlag AG Zurich


© Г. Снежинская, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Фридрих Дюрренматт (1921–1990) – крупнейший швейцарский писатель, обладатель многих престижных наград, среди которых Большая премия Швейцарского Шиллеровского фонда и Грильпарцеровская премия Австрийской академии наук. Его пьесы «Ромул Великий», «Визит старой дамы», «Физики» и другие вот уже более полувека идут в театрах Европы и Америки, а романы, повести и рассказы пользуются неизменным успехом у читателей по всему миру.

Читая книги Дюрренматта, невозможно избавиться от ощущения, что становишься свидетелем рождения и гибели крошечной галактики. И ее свет остается с нами долго после того, как закрыта последняя страница.

Альберто Мангель. Spectator

Взявшись за написание истории моих ненаписанных вещей, я поневоле должен был реконструировать историю некоторых все-таки написанных. Находя старые сюжеты, я находил себя самого, потому что с моими сюжетами я скручен-перекручен так, что концов не найти. Но я ошибся, вообразив, что мне как писателю эта работа под силу, и легкомысленно пустился в предприятие, финал которого было не предугадать. Получилось как с «Вавилонской башней»: когда-то задумал ее, начал, а пришлось бросить, чтобы от нее освободиться. Оставшееся – развалины.

Фридрих Дюрренматт

Фридрих Дюрренматт – один из немногих по-настоящему гениальных писателей в немецкоязычной послевоенной литературе; звезда уровня Кафки. Один из самых умных и тонких творцов своего времени.

Ханс Майер, известный немецкий критик и литературовед

Построивший мир не должен объяснять его.

Фридрих Дюрренматт

Лабиринт. Сюжеты

I–III

1964–1981 гг

Окончательная редакция 1990 г

Читатель, отдав за книгу свои наличные, спросит: что возместит ему затрату? Единственное мое спасение теперь – напомнить читателю, что книгу он сумеет использовать самым различным образом, даже и не читая ее. Этой книгой, как и многими другими, он может заполнить свободное место на полке в своей библиотеке, где на нее, в такой свежей обложке, будет приятно посмотреть. Или же читатель может положить ее на трюмо или чайный столик своей ученой подруги. Наконец, и это как раз самое лучшее, что я всячески советую, он может критически оценить книгу.

А. Шопенгауэр

I. Зимняя война в Тибете

Много раз, все снова и снова кто-нибудь пытался описать свою собственную жизнь. Я считаю, это дело невозможное, хотя и понять людей могу. Чем ты старше, тем сильнее тянет подвести итоги. Смерть приближается, жизнь убегает. Она убегает – значит, ты стремишься воплотить ее, дать ей образное выражение; а когда что-то воплощаешь, тем самым ты что-то фальсифицируешь. Вот так и появляются неверные итоги, которые мы называем жизнеописаниями. Порой это великие художественные произведения – о том свидетельствует мировая литература, – их часто принимают за чистую монету, а надо бы – просто за ценную.

Что же до моей жизни, ее подробное описание излишне еще и по другой причине. По сравнению с судьбой многих миллионов, которые жили раньше, живут в то время, когда живу я, будут жить и тогда, когда я жить перестану, мне самому моя жизнь кажется настолько привилегированной, что просто совестно еще и по-писательски ее прославлять. Если я все-таки пишу о себе, то пишу не историю своей жизни, а стараюсь воссоздать историю моих материалов – сюжетов и тем. Они ведь выражают мое мышление, раз уж я писатель. Хотя, конечно, мое мышление ими не ограничивается. Но сюжеты – результат моего мышления, это зеркала, в которых так или иначе, смотря по тому, какова шлифовка, отражается мое мышление, следовательно – и моя жизнь. Однако в числе этих сюжетов не только те, которые я превратил в тексты, но и другие, по которым ничего не написано или написано, но осталось незавершенным. Когда я в общих чертах набрасываю именно такие сюжеты, я словно нащупываю обратный путь своих мыслей, иду по следу, как охотник, и то, что при этом выскакивает из укрытия, и есть моя жизнь. Если же, наоборот, я принимаюсь размышлять о своей жизни, то за написанными вещами я различаю ненаписанные, то есть сюжеты, материалы. Они покоятся в моей памяти, со временем став нечеткими, как все канувшее в прошлое. Часто лишь смутно угадываются фрагменты, а целого, можно сказать, нет, зато фрагменты растут как на дрожжах, мне в укор, ведь они – упущенные шансы, нереализованные возможности. Несомненно, сюжеты, превратившиеся в тексты, это итоги моей жизни. Но жизнь – это не только поступки и действия, а прежде всего переживания. Они предшествуют действию, и точно так же бездействие, мечтания, грезы обусловлены переживанием, самой жизнью, в конце концов.

Кто пишет – тот действует, пускает в оборот переживания и жизнь, непосредственно либо опосредованно, в силу тех или иных причин, побуждающих человека писать, нередко обманчивых; непосредственно или опосредованно – это уж смотря по тому, каков его характер; в моем случае о непосредственности нет речи. Я не из числа писателей-эксгибиционистов, не знающих стыда, не из тех, кто так и сяк монтирует, сочиняет и пересочиняет свою жизнь, не принадлежу я и к тем, кто ушатами выплескивает на тебя витиеватые словеса, так что недолго и захлебнуться, барахтаясь в потоках авторского красноречия. Я из цеха слесарей и конструкторов мысли, которым нелегко приходится с их собственными находками и выдумками, так как эти находки то и дело перечеркивают авторские планы и замыслы и даже убеждения. Эти писатели не «идут от языка», а, наоборот, пробиваются к языку с мучительным трудом, но не потому, что язык слаб, не на уровне сюжетов, – у них как раз сюжеты хромают, обретаются где-то вне слова, в чем-то еще безъязыком, не вполне продуманном, образном, зримом. У меня не мысли рождают образы, а, напротив, образы рождают мысли. Моя писанина нацелена куда-то в сторону от моего «я», хоть я и не написал чего-то, что не было бы связано с пережитым лично мной, с моими вытесненными либо давно забытыми переживаниями, чувствами и мыслями. И кстати, мои не написанные или не завершенные вещи связаны с моим миром, то есть с миром, каким я его переживал и переживаю, более непосредственно, чем вещи написанные и завершенные, которые вначале были материалом, затем пропускались через фильтры, формировались так, потом эдак, потом еще как-то, и хотя всякий раз принимали новый облик, но все-таки доводились до конца, обретали язык, то есть были приспособлены, приближены к языку. Поэтому так важны вещи не написанные или написанные, но не завершенные. Они либо еще не обрели речь, не превратились в речь, либо остались попытками, не доведенными до финала, финал же всегда сомнителен, да и не может быть другим: закончить что-то можно только произвольно, закончить вещь – значит отдать ее в чужие руки, утратить, забыть, поневоле смирившись – как всегда, когда что-то забыл. А вот вещь не написанная или не завершенная принадлежит мне. Она существует только в моих мыслях, это либо фантазия, любо что-то начатое и отложенное, но все-таки возможное и потому не дающее тебе покоя. Пытаясь реконструировать или хотя бы набросать эти ненаписанные вещи, недоработанные сюжеты, обрывки фантазии, переживания и, более того, само время, когда они ко мне пришли, я на самом деле хочу забыть их, освободиться, сбросить балласт, который с каждым годом все тяжелее.

Первыми идут впечатления. Деревня появилась у пересечения двух дорог – из Берна в Люцерн и из Бургдорфа в Тун, на плоскогорье, у подножия высокого холма Балленбюль и невдалеке от пригорка Висельников, на который когда-то привозили из Шлосвиля убийц и мятежников, приговоренных тамошним судом. Через плато протекает ручей. Местным деревенькам и хуторам нужен был свой центр. Здешняя аристократия обеднела, один из последних представителей знати насмерть замерз, пьяный, аккурат у дверей своего хорошенького за́мочка. Усадьбы аристократов превратились в дома престарелых или пансионаты. В первое время у перекрестка дорог стоял трактир, потом наискосок от него появилась кузница, затем заполнились и два оставшихся поля этой системы координат, на одном углу построили магазин, на другом театральный зал, последнее немаловажно: у деревни был свой король йодля,[1] звали его Шмальц, а также свой драматург, учитель Гриби, чьи сочинения ставились в театральных кружках во всем Эмментале, чаще всего пьесу «Блюмлисальп. Бернское драматическое сказание в пяти действиях»; от нее в моей памяти остались только какие-то тени да еще финал: под занавес на сцене раздался страшный грохот – горный обвал похоронил под глыбами льда и обломками скал прекрасные горные пастбища Блюмлисальпа. Вдоль дороги на Тун обосновались набойщик, торговец текстилем, мясник, пекарь, а также школа, от которой уже было рукой подать до соседней деревни; парни из той деревни поколачивали меня, подкараулив на дороге в школу, и собак из той деревни мы боялись. На небольшой возвышенности между Тунской и Бернской дорогами находились сберегательная касса, пасторский дом, церковь и кладбище. Но только когда вдоль круто поднимающейся в гору дороги на Бургдорф вырос большой молочный завод, в первые годы называвшийся Акционерным обществом Штальден, деревня и впрямь сделалась местным центром: со всей округи на завод везли молоко в бидонах, мелкие фермеры – на тележках, запрягая в них больших собак, а хозяева посолидней – на больших телегах с лошадьми. Из отдаленных деревень приезжали грузовики, мы, мальчишки, собравшись группами, ждали их, но это уже позднее, когда мы перешли в школу второй ступени, находившуюся в Гросхехштеттене. Мы прицеплялись к здоровенным машинам, выезжавшим из заводских ворот, и грузовики тянули на буксире нас, велосипедистов, вверх по дороге на Бургдорф. Мы ужасно боялись, но не полиции – с толстяком-полицейским каждый из нас управился бы одной левой, – мы боялись учителя письма и французского. За глаза мы звали его Старой Мымрой и Хегу,[2] а на его уроках тряслись от страха, так как он был скор на расправу, чуть что отвешивал тяжеленные затрещины, драл за уши, таскал за волосы, да еще заставлял нас приветствовать друг друга – обмениваться рукопожатием, приговаривая: «Будь здрав, ученый европеец!» Прицепившись к рычащему грузовику, под громыхание подпрыгивавших в кузове пустых бидонов, мы пускались фантазировать: будто бы наш учитель – это огромная гора, которую мы должны покорить, и выдумывали невероятные названия для невероятно крутых горных склонов и скальных стен. Однако молочный завод с его высокой трубой, этим подлинным символом деревни, не в пример церковной колокольне, играет все-таки не столь важную роль в моих воспоминаниях, как наш вокзал. Он имел право именоваться вокзалом, а не просто станцией железной дороги, как по правде надо бы называть «вокзалы» других деревень нашей округи. Это был настоящий железнодорожный узел, гордость нашей деревенской публики. Редкий поезд осмеливался промчаться мимо нас без остановки в далекий Люцерн или не столь далекий Берн. Сидя на скамейке перед зданием вокзала, я смотрел на такой поезд, когда он приближался, и чувствовал разом и притяжение, и неприязнь, потом мимо проносился паровоз, пыхтящий доисторический мастодонт, и в окнах вагонов были видны пассажиры, даже не замечавшие вокзал, через который они пролетали. И еще глубже в прошлое уходят мои воспоминания – в туннель-переезд, пробитый на дороге в Бургдорф, на ее пересечении с железнодорожными путями. Лестница из туннеля поднимается прямо в здание вокзала. Этот туннель мне запомнился – темная пещера, я угодил туда однажды, трех лет от роду, когда улизнул из дома и по самой середине дороги потопал в деревню. В дальнем конце пещеры был солнечный свет, оттуда на меня надвигались черные тени грузовиков и подвод. Куда, собственно, я шел, неизвестно, так как через туннель можно было выйти не только к молочному заводу или на вокзал, – на крутом склоне холма Балленбюль жили небедные люди, в том числе моя крестная, жена деревенского врача, ей, но уже позже, учась в школе, я должен был приносить свои школьные табели, всегда неутешительные. Еще там жили глава церковной общины, служащие дирекции молочного завода, уже упоминавшийся король йодля да коротавшие дни в покое и уюте пенсионеры, поселившиеся на холме, потому что место солнечное, и наконец, там жили зубной врач и зубной техник. Они вдвоем заправляли Институтом стоматологии, который по сей день остается камерой пыток для пациентов из самых разных городов и весей, а нашей деревне принес известность. У каждого зубодера был свой автомобиль, уже поэтому они относились к привилегированной публике; вечером они сваливали в общую кучу деньги, полученные за пломбы, протезы, удаленные зубы, и на глазок делили выручку, не утруждая себя кропотливыми подсчетами. Зубной техник был приземистый толстяк; озаботившись делами народного здравоохранения, он добился выпечки особого, народного хлеба, от одного вида которого пробирала дрожь. Врач же был видный собой мужчина, да еще и из ретороманцев, родом, кажется, из Невшателя. Он слыл самым богатым человеком в округе, потом, правда, оказалось, что это заблуждение. А вот самым набожным он точно был: даже высверливая больной зуб, трепался о Спасителе. По части набожности ему не было равных, кроме разве что одной жилистой, неопределенного возраста дамы, всегда ходившей в черном. По ее словам, к ней являлись ангелы с вестью о скорой смерти кого-нибудь из деревенских, впрочем, этой вестью она делилась с моим отцом лишь после похорон означенных особ. Во время дойки коров она читала Библию, а на меня возложили обязанность вечером провожать к ней ужинавших в нашем доме мелких торговцев и бродячих артистов, я вел их через равнину, что между нашей деревней и Цецивилем, в ее домик, где им предоставлялся ночлег. Мои родители были гостеприимной пасторской четой, всех привечали, всех сажали за стол; кормили и детей из цирка, который каждое лето разбивал свой шатер поблизости от деревни, а как-то раз, помню, у нас ужинал негр. Черный как сажа, звали его Модидин. Он сидел за столом по левую руку от моего отца и уплетал рис с томатным соусом. Негр был новообращенный, а все-таки я его боялся. Вообще в деревне многих обращали в новую веру: зазывали в свои шатры приезжие миссионеры, всем надоедала Армия спасения, проповедовали евангелисты, но наибольшую известность в этом смысле нам принесла магометанская миссия, обосновавшаяся в старинном шале выше по склону, над деревней. Миссия напечатала карту мира, на которой во всей Европе был обозначен единственный населенный пункт – наша деревня. Миссионерский чванливый жест, у многих породивший бредовое убеждение, что они живут в центре мироздания, а не в эмментальской дыре. Последнее – не преувеличение. Деревня была урод уродом – нагромождение домишек в мелкобуржуазном стиле, каких в Миттельланде двенадцать на дюжину. А вот крестьянские деревеньки в нашей округе были хороши: высокие крыши, аккуратно прибранные навозные кучи, а дальше, за деревнями, – таинственные темные ельники и манившая приключениями равнина: клеверные луга, желтые поля пшеницы, где мы шныряли и устраивали убежища, чтобы прятаться от крестьян, когда те, чертыхаясь, топтались у края поля и понапрасну высматривали нас. Еще таинственнее были темные закоулки и ходы на сеновалах в крестьянских дворах: мы часами ползали в теплом пыльном мраке и, осторожно высунувшись, смотрели вниз, в коровник, где длинными рядами стояли коровы. Самым страшным местом был темный, без окна, чердак нашего дома. В темноте едва различимо, смутно белели кипы старых газет и книг. Еще, помню, я сильно напугался, войдя однажды в нашу домашнюю прачечную, – там лежало чудовище, наверное тритон; запомнился и мой ужас, когда в зеленной лавке, что на склоне под нашим театральным залом, хозяин, рубанув своей беспалой ручищей, разбил надвое кочан зеленого салата; до сих пор помню и как я струхнул, когда в моих руках забилась живая, увертливая форель, моя первая форель, пойманная в ручье, – рыбина дернулась, взвилась кверху, выскользнула, но тут я схватил ее и пришиб насмерть. Зато на кладбище ничего страшного не было. Когда родители хотели поговорить о чем-нибудь важном, они шли туда и прохаживались между могил. Мы с сестрой играли в прятки среди надгробных памятников, нередко – поблизости от могилы нашей сестренки; не помню ее рождения и смерти, а когда пытаюсь что-то вспомнить, вижу только бледную тень – кованый крест с эмалевой табличкой, но имя на ней забыл. Если на кладбище выкапывали новую могилу, я прыгал вниз и сидел, устроившись как дома, пока не появлялась похоронная процессия, о приближении которой возвещал колокольный звон; однажды я поздновато спохватился и вылез из могилы, когда мой отец уже дочитывал отходную. Мы были хорошо знакомы не только со смертью, но и с умерщвлением. В деревне не существует ничего тайного, а человек – он ведь хищный зверь с кое-какими человеческими задатками. Мы ходили в мясную лавку и смотрели во все глаза: подручные мясника убивали скотину, из живых громадных животных хлестала кровь, они валились наземь и умирали, потом их рубили на куски. Проторчав в мясной четверть часа или полчаса, мы снова бежали на улицу, играть мраморными шариками. Мы были более осведомленными, чем полагали взрослые. И не только потому, что мы знали о сексе, хотя взрослые об этих вещах молчали, – мы же видели и случку собак, и могучих быков, покрывающих флегматичных телок, мы слышали хвастливые россказни парней о том, что они вытворяли с девками. Ведь и для детей деревня – не весь мир. Да, в деревне разыгрываются чьи-то судьбы – трагедии и комедии, однако жизнь деревни определяется миром: мир оставляет деревню в покое, забывает или уничтожает ее, а не наоборот. Деревня – всего лишь произвольно взятая точка в этом мире, случайно выбранная, ничем не примечательная, а потому заменяемая любой другой.



Мир больше деревни: над лесами блестят звезды. С ними я познакомился рано благодаря учителю Флури, тихому, серьезному человеку, который, пока не женился, был нашим жильцом. Флури преподавал в старших классах. Я рисовал звездное небо: неподвижную Полярную звезду, Большую Медведицу, Малую Медведицу и между ними изгиб Дракона. Я научился находить на небе яркую Вегу, мерцающий Альтаир, совсем близкий Сириус и очень далекую альфу Лебедя, гигантское солнце – Альдебаран и еще более мощные Бетельгейзе и альфу Скорпиона – Антарес. Мне было известно, что наша деревня находится на Земле, а Земля входит в Солнечную систему, я знал, что Солнце и его планеты движутся вокруг центра Млечного Пути, перемещаясь по направлению к Геркулесу, я знал и то, что туманность Андромеды, которую можно видеть невооруженным глазом, это такой же Млечный Путь, как наш. Я решительно не признавал систему Птолемея.[3] Я знал нашу деревню, ближайшие окрестности, ближайший город, курортный поселок, расположенный опять-таки в ближайших горах, еще, благодаря школьным экскурсиям, я знал сколько-то других мест, отдаленных на сколько-то километров. Но это и все. Вертикально же, в космос, выстраивались конструкции огромной протяженности, и что-то похожее было с временем: прошлое воздействовало сильнее, чем настоящее, которое воспринималось, только когда оно затрагивало что-то непосредственно близкое, когда оно вторгалось в жизнь деревни. Политика деревенского масштаба уже была чем-то слишком абстрактным, слишком абстрактной была и роль молочного завода с его директором, пребывающим где-то вдалеке, еще большей абстракцией была политика страны, социальные кризисы, разорения банков, из-за чего мои родители потеряли свое состояние, – все слишком неопределенно, слишком неочевидно. А прошлое было ощутимо. О нем говорили взрослые. Мать пересказывала нам Библию. Она пошла учить детей в воскресной школе вместо дочери набожного стоматолога, у которой мы изнывали от скуки: нежным детским голоском эта унылая особа бубнила благочестивые изречения. Моя матушка развернула перед нами эпос. Правда, она обошла стороной историю Адама и Евы, считая этот сюжет весьма щекотливым, зато нарисовала нам грандиозную картину Всемирного потопа и гнева Божия – он же выплеснул на человечество целый океан, – ну-ка, поплавайте! Моисей и Иисус Навин, повелевший: «Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!»[4] От его повеления вселенная содрогнулась – на целый день и целую ночь остановились не только солнце и луна, – Млечный Путь и далекая туманность Андромеды, до того вращавшиеся с бешеной скоростью и мчавшиеся навстречу друг другу, замерли в неподвижности, пока на маленькой Земле бушевала битва, звенели щиты и мечи, летели наземь рассеченные кони и изрубленные в куски люди. Отец же рассказывал нам о древних греках. Когда мы шли через темный ельник в деревню Хойтлинген или поднимались по крутому склону в лес, где там и сям были разбросаны крестьянские усадьбы, отец молчал: обдумывал проповедь, которую собирался произнести в крестьянской горнице. Но потом, когда мы уже в полной темноте возвращались домой, он рассказывал нам древнегреческие легенды. Герои и чудовища, о которых говорил отец, сразу становились близкими, не только потому, что некоторые имена я узнал раньше, учась различать созвездия, а потому, что эти имена и персонажи, их носившие, были едины: сильнейший из людей, когда-либо живших на свете, мог зваться только Гераклом и никак иначе. Держась за руку отца, я слушал рассказ о двенадцати подвигах, совершенных полубогом, о том, как он перехитрил титана Атланта, несшего на своих плечах мироздание и стонавшего под его непомерной тяжестью, – урони он свою ношу, все было бы сметено и разрушено; как он спустился в Аид и усмирил пса Цербера, – в тот момент, когда отец говорил об этом, залилась лаем цепная собака в усадьбе богатого крестьянина, мимо которой мы проходили; как непобедимый герой подстрелил двух орлов, терзавших печень Прометея, и как сгорел заживо, надев рубаху кентавра Несса.

Но больше всего отец любил рассказывать о царском сыне Тесее, победившем разбойников Прокруста и Синиса, и о Лабиринте царя Миноса, построенном Дедалом, чтобы держать в неволе непокорного Минотавра. Я узнал и о гибели отца Тесея: сын, раззява, возвращаясь с Крита, забыл, что надо поднять белый парус; не увидев этого знака, Эгей подумал, что сын его погиб, и в отчаянии бросился в море, ну да, в Эгейское. Чрезмерная отцовская привязанность опасна, сыновья перестают оказывать родителю должное внимание. И я ведь тоже был невнимательным сыном, редко вспоминал об отце, еще реже размышлял о нем. Однажды, когда отец рассказывал о Сизифе, или о Тантале, или об Эдипе – в общем, о ком-то, кого боги прокляли, я спросил, что такое проклятие. Отец ответил, что все эти истории выдуманы, древние греки не знали, что существует только один Бог. Впрочем, в другой раз, когда поздно ночью в снегопад мы спускались из леса, он рассказал о человеке, который в молодости претерпел большие бедствия и проклял Бога, после чего дела этого человека пошли лучше некуда, он все больше богател, но душа его неуклонно погружалась в скорбь. Еще отец сказал, что существует грех, который Бог не может простить, однако никому доподлинно неизвестно, какой это грех. Эта загадка занимала меня долго, потому что она, по-видимому, занимала и моего отца.

Хорошими рассказчиками были не только отец и мать, но и наш учитель Ретлисбергер, у которого на одной руке не было большого пальца. Он возглавлял Союз надежды, молодежное отделение Синего Креста.[5] Даже сегодня я иногда раздумываю об одной истории, услышанной нами, детьми, от этого человека, вспоминаю ее как забытый сон. Все там происходило в темноватом кабаке. Даже сегодня я волнуюсь, как тогда, когда впервые услышал эту историю, и даже сегодня мне жаль, что я не дослушал ее до конца, – я заболел, а когда поправился, Союзом надежды руководил уже не учитель, а мужской портной. Я перестал к ним ходить. Портной умел только молиться, а рассказчик он был никудышный. Моя тогдашняя болезнь не была притворством, как и та, которую я перенес позднее. До этого я ведь частенько притворялся больным – мою кровать придвигали к окну, откуда я мог видеть все происходящее на дороге в Тун, иначе говоря, видеть уныло плетущихся в школу несчастных мальчишек и девчонок. Уже в средней школе я время от времени симулировал, чтобы избежать атак учителя французского. Но в тот раз – никакой симуляции: сильный жар, родители перепугались, отец все вечера просиживал у моей постели, врач сказал, что у меня «мозговой грипп», но мама применила свое проверенное средство – компрессы с глиной. Через два месяца я встал. Вот только уже не мог, как прежде, быстрее всех пробежать пятидесятиметровку, бегал медленнее других ребят, и в футбол мог играть разве что правой ногой, и на лыжах с тех пор не хожу. Все потери мне возместили уроки нашего учителя истории и географии доктора Штендера, помнится, он был рыжеволосый, толстый и держался величаво. Он не учил нас – он развертывал перед нами грандиозные картины. Из географии – горы, долины, леса, глетчеры, родники и реки. Из истории – битва у горы Моргартен, когда на головы австрийцам полетели огромные камни и стволы деревьев, сражение при Земпахе, в котором швейцарцы били рыцарей алебардами и кистенями, а рыцари, с великим трудом спешиваясь с высоких коней, неуклюже переваливались, да и вообще едва могли пошевелиться в тяжеленных доспехах. Он живописал нам штурм крепости Муртен, когда солдаты Конфедерации, не теряя драгоценного времени на молебны, ночью атаковали лагерь Карла Смелого, где как раз подходило к концу богослужение и герцог, облаченный в ночную рубаху, посвящал своих вояк в рыцари. Накануне каникул Штендер, отложив в долгий ящик учебные материалы, рассказывал нам о нибелунгах, по Вагнеру и древней эпической «Песне». Мое воображение покорили германские герои: кузнец Миме, Фафнер со своей шапкой-невидимкой, Зигфрид и Хаген, Дитрих Бернский и его старший дружинник Хильдебранд, Кримхильда и царь гуннов Этцель. И страшный финал, кровавое побоище в охваченном огнем замке гуннов. Мы не знали тогда, что уже скоро вдали от нашей деревни и за пределами нашей маленькой страны, посреди которой мы прозябали в нашем захолустье, разразится побоище куда более страшное. Услышанное на уроках мы тотчас применяли на практике, в своих сражениях, мы бились деревянными, грубо сработанными мечами, а то и огородными подпорками для фасоли, стреляли из деревянных ружей; через некоторое время эти баталии сменились футбольными. Мы играли в футбол до позднего вечера, под конец валились с ног от усталости, я во всем этом участвовал, после болезни тоже. На краю футбольного поля сидел в коляске парень, у которого не было обеих ног, за ним присматривала сестра. Об участии девчонок в наших буйных играх не было и речи. Чтобы кто-то ходил с подружкой – такого у нас тоже не водилось. На высоком престоле восседали взрослые, властвовали над нами. Они повелевали – и мы ходили в школу: воскресную, начальную, среднюю. Они устанавливали наш распорядок дня – когда ложиться спать, когда просыпаться, когда обедать. Их повеления ставили рамки нашим войнам и битвам. Взрослые были всемогущи и держались заодно. Некоторых взрослых мы ненавидели за то, что они, как нам казалось, ненавидели нас – не отвечали, когда мы с ними здоровались, – и мы перестали здороваться, например, с торговцем текстильными товарами, который жил по соседству, мы его боялись. В день его свадьбы люди, собравшиеся перед церковью, отворачивались, и мы были рады, что взрослые тоже терпеть его не могут, что у взрослых тоже хватает ненависти и зависти, совсем как у нас. Свадебная процессия притащилась к церкви тихо, словно похоронная, и церковь ее заглотнула. Вечером был шумный праздник, я уже лежал в кровати, как вдруг с шипеньем и треском в небе стали рваться ракеты. После свадьбы красавицу-жену этого торговца почти не видели. В свой сад он никого не пускал. Однажды я в сумерках осторожно слез на землю с липы – на ее развилине у меня было устроено укрытие из дощечек, – пробрался через кусты смородины в соседский сад и крадучись подошел к окну – меня привлекли доносившиеся оттуда вопли и ругань. А как-то раз отец взял меня с собой, идя навестить тяжелобольную женщину, жившую на краю нашего прихода, со стороны Обердисбаха. По дороге отец показал мне полуразвалившийся дом, стоявший особняком, и поведал, что когда-то он принадлежал старухе-крестьянке, которая на смертном одре призналась, что отравила своих родителей, и отца, и мать. С тех пор эти стоящие особняком усадьбы и дома казались мне еще более таинственными. Одни были разбросаны по холмам, у самого леса, который, когда войдешь под его сень, напоминает собор: вечный мрак под громадными елями, редкие лучи солнечного света, словно покосившиеся колонны; другие крестьянские дворы ютились в лощинах, прорезавших леса, оттуда до ближайшего хутора или поселка добираться несколько часов; дороги грунтовые, зимой завалены снегом, ни проехать ни пройти. Крестьянин работал в одиночку, делал свое дело механически, совсем один на своем горбатом поле, один под исполинскими облаками, один под небом, откуда низвергается палящий зной или снежные шквалы, пронизывающий ветер, и ливни, хлещущие плетьми, и жестокая дробь града; а еще он был один со своей семьей. Нередко случалось, если жена выстарилась, а прислугу не держали по бедности, крестьянин-отец спал с родной дочерью. Мы спускались в лощины или торопливо поднимались на холмы лишь тогда, когда там сжигало молнией какую-нибудь усадьбу. Мы вставали широким кругом, в центре которого пылал пожар, и смотрели, как все на дворе и в крестьянском доме с треском рушится, взметая искры, и гибнет в пламени. Ревела скотина, всюду громоздилась вытащенная из дому мебель, от пожарной команды не было толку, она, как правило, прибывала на пожар позже зрителей, из-за ужасных дорог. А потом, когда все уходили, когда на месте дома торчали лишь черные обугленные балки, от которых несло гарью и дымом, крестьянин со своей семьей опять оставался один, деревня о нем забывала. Иные погорельцы уезжали из наших краев, нанимались в батраки, женщины – в прислуги, детей отдавали в чужие семьи, но кое-кому удавалось отстроиться и завести новое хозяйство. Потом все заносило снегом, и погорельцы, наработавшись в лесу, долгими зимними вечерами раздумывали, за что же они прокляты, а те, кого злая судьба пощадила, обойдя стороной их усадьбы, думали-гадали, сидя в горнице, при свете месяца, почему же они удостоились милости Божьей, несмотря на то что спали со своими дочерьми или скотиной. И внезапно комнатенки, где они ворочались без сна, озарял свет огненный, и раздавался громоподобный глас Божий. Некоторые записывали, что им сказал Бог, затем печатали за свой счет или за счет своих сторонников. Однажды я нашел на чердаке толстую черную книгу, похожую на Библию, – пошел с ней к отцу, спросил, что это за книга. Отец не ответил, а книгу забрал. Потом уже я обшарил весь чердак, но так ее и не нашел. Мне тогда показалось, что я ненароком приблизился к тайне, которая отделяла мир взрослых от мира детей. Но в то время все еще было цельным – материнская утроба деревни и бушующий мир окружающей жизни, событий истории и сказаний, которые были одинаково реальными, а еще непостижимые в своей огромности силы вселенной – все было цельным, потому что был вседержащий бесплотный добрый Бог – ему нужно было молиться, у него полагалось просить прощения, и в то же время от него можно было ожидать чего-нибудь хорошего, светлого, желанного, как от загадочного, чудесного дядюшки, проживающего за облаками. Добро и зло были твердо установленными понятиями, каждый день ты сдавал экзамен, за каждый поступок как бы выставлялась оценка, поэтому, кстати, и школа была с нами так сурова – школа была продолжением небесного порядка: для нас, детей, взрослые были все равно что полубоги. Мир, познаваемый опытом, был невелик, ограничивался бестолковой деревней, – огромен был мир легенд и преданий, он плыл в загадочном космосе, полном сказочных миров, с героическими сражениями, неисчислимыми тайнами и внезапно озаряющими догадками, которые ничем не проверишь. Этот мир ты должен был принимать на веру. И ты, беззащитный и нагой, был отдан вере.

Снова приехав в деревню несколько лет тому назад, я узнал только обступившие ее холмы, трактир на площади, пасторский дом с садом, где поредели деревья, – исчезла и ель, на которую я любил залезать; церковь перестроили, все как будто уменьшилось, стало тесным, хотя деревня разрослась; прибавилось индустрии, по Бернской дороге стояли склады отопительных котлов. Я ощущал себя чужаком, – только поднявшись по лестнице от старого здания школы к домам на холме, пройдя возле сваленных в кучу еще влажных поленьев, я вдруг почувствовал, что вернулся домой, – этого запаха, запаха сырых нарубленных дров, я не слышал с юности. Но меня ждала еще одна встреча с юностью, призрачная. В здании большой больницы патологоанатом с гордостью показал мне современно оборудованный морг, перед входом стояла группка крестьян, дожидавшихся, когда их позовут посмотреть на «дедушку», я заметил там старуху с тощим букетиком цветов – должно быть, вдова старика, «бабушка». В морге лежал дед – уже вскрытый. На столах лежали еще два мужских трупа, рядом в мисках их мозги. Дедом и еще одним покойником занимались ассистенты прозектора, работник морга зашивал третий труп, грубо, точно шорник седло: труп дергался. «Ну что ж вы так люто, – бросил ему прозектор, видимо смущенный моим присутствием. – Незачем так лютовать!» Потом он спросил, какой диагноз врачи поставили старику, когда тот, еще живой, лежал в клинике, спросил о возрасте – восемьдесят, и сказал, что в молодости крестьянин мог в школе военной подготовки подхватить сифилис, а впрочем, сейчас посмотрим, – и запустил руки в кишки деда. Рядом со столом, на котором производилось вскрытие, стояли весы, совсем как те, что на разделочном столе в мясной лавке, и даже с ценниками. Один из ассистентов положил на весы печень. В дверях появился хирург с зажатой во рту сигаретой, он спросил, есть ли уже заключение по трупу, который зашивали – который подпрыгивал на столе; ему поставили неправильный диагноз. Прободение кишечника, верно, однако сверх того там рак почки с метастазами в кишечнике. Хирург, надувшись, ушел. Патологоанатом, торжествуя, подозвал к себе ассистентов: на стенках кишечника он обнаружил следы застарелых сифилитических язв, характерные пятна, это же сенсация – сифилис такой великолепной, зрелой стадии нынче стал редкостью. Затем он пожелал взглянуть на головной мозг. В которой миске? В этой? Нет, в той. Вот, и здесь, смотрите, признаки сифилитического поражения, фантастика! Последствия сифилиса – кровоизлияния в мозг, это и есть причина смерти, а вовсе не воспаление легких, которое было диагностировано. Да и когда диагнозы были правильными! Дело случая. Если у одного оказался рак почки, он запросто может быть и у другого. Патологоанатом покопался в кишках «дедушки». Вот, тоже рак почки, объявил он счастливым голосом. Один диагноз у двоих, в его работе это часто случается. Ему возразил работник морга: для статистики не хватает еще двенадцати трупов; патологоанатом его утешил, мол, в декабре наверстаем, недостачи не будет. Пока продолжался этот макабр, это торжество исследовательского усердия, все это отчасти даже веселое медико-криминалистическое предприятие, я, примолкнув, уйдя в себя, вновь очутился в своей прежней деревне, снова увидел скотобойню, в нос ударила вонь крови и мочи, как сорок лет назад, когда большие, ни в чем не повинные животные валились замертво так близко от нашего дома и в канаву темными потоками бежала их кровь.



Он не отвечал моим представлениям о художниках. Он иногда приходил к нам, очень опрятно одетый, в нашей садовой беседке пил лимонад. Мама сказала, он богатый человек, но неудачно женился, так как жена у него ревнивая. Его излюбленным жанром были пейзажи, обычно с храмом в центре композиции. Один такой пейзаж висел у отца в его кабинете, куда отец вызывал нас, чтобы молча, печально выслушать наши признания. На этом пейзаже пастелью была изображена невероятно зеленая лужайка перед маленькой церковкой в Амзольдингене, первом приходе моего отца. Других картин этого художника отец не покупал. Зато в его кабинете висела копия Рембрандта, цветная, в размере оригинала. Отец приобрел ее в память о сданном государственном экзамене. «Проповедник меннонитов Корнелий Ансло и его жена». Проповедник с жаром говорит что-то пожилой женщине, оба озарены светом, горит свеча. Я не любил эту картину. Корнелий Ансло походил на все более богатевшего инспектора мусульманской миссии в нашей деревне. Где-то жил еще один художник, не то за Балленбюлем, не то над деревней Урзеллен – где именно, я не знал. Иногда, раза два-три в год, я видел его на скамейке у дверей нашего дома, он спал, отвернувшись к стене. Он, значит, решил начать новую жизнь и дать моему отцу «подписку», как именовалось вступление в общество Синего Креста, а чтобы принять решение, сначала изрядно «принял на грудь». Отец не будил его, ждал, когда художник проспится, тот ведь никому не мешал, а вечером он давал «подписку». Обращения хватало на неделю новой жизни, но отца это не смущало: трезвая неделя – уже прогресс. А потом в деревне объявился третий художник. Он вернулся из Базеля, где учился после того, как мой отец убедил родителей парня, что живопись вполне достойное профессиональное занятие. Этот художник написал мой портрет и портрет моей сестры, в старинной манере, маслом на деревянной доске, полученной в дар от церковного совета; на заднем плане изображен ландшафт в окрестностях нашей деревни – лесистые холмы, на них крестьянские дома. Хорошо помню этого художника – осанистый, моложавый, с большими глазами и встрепанной шевелюрой. Разочарованием для меня было то, что он писал в основном пейзажи, тогда как я восхищался офортами Рембрандта и ксилографиями Дюрера на темы Апокалипсиса, «Лист в сто гульденов»,[6] «Три креста»,[7] Распятие, тьма, скрывшая небо и землю, ангел, нисходящий в огненных столпах, архангел Михаил, копьем поражающий дракона, ангелы-мстители, избивающие людскую толпу.[8] Картины обрушивались на меня как горный обвал – и не отпускали. Врач, как раз в те дни открывший в деревне свою приемную, дал мне альбом Рубенса, – должно быть, ухмыляясь про себя: мои родители смутились, увидев, сколько там тучной плоти. А я пришел в восхищение от «Битвы амазонок»:[9] дикое месиво людей и коней на мосту, удары и столкновения, Тесей наносит страшный сокрушительный удар, афиняне наступают, амазонки обращаются в бегство, тела женские, конские срываются вниз, в воды реки, битва идет даже в небе, где буйно смешались облака. Но еще больше поразила меня «Охота на львов». В сущности, это охота на людей: два свирепых хищника – лев в броске и разъяренная львица – кинулись на людей, те в ужасе отбиваются. Я часами рассматривал и другую книгу, которую дал мне врач, альбом Арнольда Беклина, к ней я возвращался снова и снова. Фавн, с ухмылкой выглядывающий из зарослей тростника, пятна ослепительного солнечного света, огромный дракон выползает из пещеры, два кентавра сошлись в жаркой схватке, третий получеловек-полуконь поднял и в следующий миг обрушит на них каменную глыбу. Позднее на книжных полках в кабинете Германа Гримма[10] я нашел иллюстрированную биографию Микеланджело. Страшный суд, вознесение праведных, низвержение осужденных; князь Аида Минос, обвитый змеями, одна из них впилась ему в срам; Харон, с занесенным для удара веслом. Я начал рисовать, подражая Микеланджело. Рисовать женщин было неинтересно – ну грудь, ну длинные волосы, женщины еще не играли роли в моих фантазиях. «Копировать», учиться на натуре, заниматься наблюдением я считал ниже своего достоинства и не сомневался, что художник всем овладевает только силой собственного воображения. В моих рисунках начисто отсутствовало анатомическое и биологическое правдоподобие, рисунок что-то значил – этого мне было достаточно; и вот так, особо не утруждаясь, я рисую и пишу красками по сей день. Когда я показал Варлену[11] одну из моих немногих живописных работ, «Катастрофу», написанную в 1968 году, великий художник уставился на нее в изумлении, отказываясь верить своим глазам. На мосту через глубокое ущелье на высокой скорости столкнулись два переполненных людьми поезда. Оба, вылетев из туннелей навстречу свободе и гибели, обрушиваются вниз, на другой мост, по которому движется шествие коммунистов. Мосты, вагоны, пассажиры, коммунисты – все низвергается в ущелье, на стоящую там церковь, к которой стеклись толпы паломников, все они гибнут под развалинами храма. А наверху, над ущельем, в синем весеннем небе происходит столкновение солнца с другим солнцем, удар, знаменующий гибель Земли и всех планет Солнечной системы. Варлен долго молчал, наконец высказался, пожалуй, слегка озабоченно: «Взрослый человек не должен рисовать подобные вещи».

Согласен, он прав. Подлинную авантюру рисунка и живописи, поединок художника с его объектом – потому-то я так люблю писать портреты – я открыл для себя поздно, когда осознал, что смысл рисунка и живописи не в копировании, а в отображении. И все-таки я снова и снова поддаюсь своей давней склонности – воплощаю картины своей фантазии. На столе у меня рядом с рукописью лежит лист толстого белого картона, я подолгу к нему не притрагиваюсь, но в один прекрасный день небрежно провожу первую линию, затем на переднем плане быстро появляются очертания, например, города, за ним, однако ниже линии горизонта, возникает схватка двух огромных чудовищ, а в небе – галактики, звездные системы. Откладываю картон в сторону, иногда несколько дней к нему не притрагиваюсь, потом снова принимаюсь черкать пером, заполнять густой штриховкой кусочек неба, и тут на меня накатывает страсть – из ничего, из белой пустоты листа, словно сам собой создается мир. Я рисую ночи напролет, одну ночь, вторую, не чувствуя ни малейшей усталости. Никогда не смог бы так работать над своей писаниной. Изображение возникает непосредственно, у меня на глазах, временами я останавливаюсь, вешаю картон на стену и рассматриваю, отступив на несколько шагов, потом опять кладу на стол, соскабливаю что-нибудь бритвой, опять вешаю картину на стену – теперь лучше, но пропала интенсивность выражения. В очередной раз кладу картину на стол – вообще-то, этой ночью я собирался поработать над рукописью, – подправляю картину кистью, затем пером, скребу бритвой, счищаю какой-то фрагмент, прорисовываю пером какую-то линию, опять вешаю картину на стену, отхожу на несколько шагов – вот так и топчусь туда-сюда до рассвета. Наконец, убедившись, что рисунок пером хорош, я в изнеможении бреду через сад вниз, к жилому дому, следом сонно плетутся собаки, я лишь мельком замечаю свинцовый блеск озера, далекие и в этот ранний час словно прозрачные Альпы, огромное светлеющее небо. Но еще до полудня я снова берусь за свой рисунок, хотя по правде-то должен писать, так нет же, я не устоял перед искушением еще разок взглянуть на рисунок, и нужно-то было – всего одну деталь подправить, но, занявшись ею, я переделываю еще что-то, потом и еще; наконец вставляю рисунок в раму, уверенный, что теперь он закончен, вешаю на стену и только тут, в это самое мгновение обнаруживаю, где была допущена главная, ключевая ошибка. Вот в драме подобный отход на некоторую дистанцию возможен лишь во время последних репетиций, когда серьезных изменений в текст уже не внесешь; с горя подправляешь какие-то мелочи, а существенные просчеты неустранимы; у тебя словно пелена упала с глаз, ошибки, ключевые, чаще всего возникают из-за случайной глупости: когда писал, исходил из чего-то такого, чего вовсе не стоило ожидать от зрителя, а когда наконец догадался, что да как надо было сделать, пьеса уже провалилась. Так из-за нелепых мелочей я растратил кредит, в свое время открытый мне в театре. А в прозе этот «отход», который позволяет окинуть взглядом все в целом, дается еще труднее. Проза ускользает, ее уносит поток времени. Мне не остается ничего, кроме как плыть по течению. Сколотить плот, то есть выстроить концепцию, – до этого у меня никогда не доходили руки. Я и рисую «напролом», и пишу так же, однако последствия этого в моей литературной работе оказываются гораздо более тяжелыми: перерыв, недолгая поездка – и я выброшен из потока времени. А значит, опять и опять начинаю заново, от начала до конца правлю или переписываю написанное ранее. И вот, когда уже кажется – все, проза закончена и осталось только придать ей приемлемый для печатания вид, при «последней правке» опять начинается эта история: я снова предаюсь власти времени, уносящего прочь все, что уже написано. Новые изменения делаешь на новой волне времени; я перечитываю написанное – то, что уже застыло, несмотря на внесенные изменения, – и в этот момент оказывается неимоверно трудно признать написанное приемлемым. Отсюда мое отвращение к правке, потому что я не могу остановиться, правлю и правлю, снова и снова, в последний раз, самый последний, самый-самый последний. Безусловно, можно изменить что-то существенно важное и в законченной картине или рисунке, однако изображение непосредственно, то есть оно вне времени, и тем самым оно всегда под контролем: звери и город слишком срослись, звери словно всей тяжестью навалились на город, что я замечаю лишь через несколько недель после окончания работы. Но начинать сначала, снова нырять в «поток времени» не нужно. Медицинским скальпелем я счищаю с неба над городом туманное облако, из которого выступают два зверя, – теперь они ушли в глубину и кажутся еще громадней. Потом я прорезаю галактики лучами света – от взорвавшейся сверхновой. Рисую тушью, подчищаю, скребу, тем временем в динамиках проигрывателя ревут симфонии и квартеты, я не слушаю, просто они горячат кровь, во мне сейчас оживают все мои прежние картины и рисунки. Счастливый, свободный, ибо я теперь избавлен от писанины, от этой постоянной немыслимой сосредоточенности, я добавляю звезд в одну из галактик, теперь она плотнее, а от второй оставляю лишь что-то туманное в черном мраке вселенной. Со стены в спальне, где они провисели годы, я снимаю другие картины, так как наконец-то открыл, в чем ошибка. На одном рисунке я изобразил Вавилонскую башню в виде незавершенной огромной статуи, женской фигуры, но, отступив подальше, отчетливо вижу на рисунке только незаконченное изваяние, а не башню. Переделываю изображение города, задний план, – все без толку. Несколько лет я считал этот рисунок неудачным, а теперь, вдруг что-то сообразив, я рисую внутри женской фигуры некие жилые помещения, все больше превращаю его в башню. В итоге там как бы два архитектора приложили руку: один строил гигантскую башню, другой – гигантскую статую женщины.

Или вот, встаю ночью и принимаюсь за «Вселенную», что висит в холле, и спустя час заново датирую полотно – теперь оно закончено. Ложусь и в ту же минуту понимаю, что именно надо будет изменить в нем завтра с утра. Верно, я иногда месяцами, а то и годами не создаю рисунков и картин, а вот пишу, с тех пор как стал литератором, постоянно. Дело в том, что, занимаясь рисунком и живописью, я всегда возвращаюсь в детство; единственное вообще возможное возвращение – это возвращение к творческому потенциалу ребенка. И мне все еще иногда кажется, что надо было устоять перед искушением литературы и заниматься только живописью. В деревне я рисовал цветными карандашами на обратной стороне листков с объявлениями о смерти. Моя первая работа кроющими красками появилась на свет в студии деревенского художника, в окружении этюдов большого формата, которые он привез из Базеля. Художник подарил мне твердый картон размером метр на метр. Я написал битву при Санкт-Якобе на Бирсе, причем извел изрядное количество киновари. Позже, осмелев, написал маслом «Всемирный потоп», не поскупившись на кобальт и берлинскую лазурь, раму для этой картины сделал восхищенный моими художественными талантами деревенский плотник, не забывший, однако, прислать счет за работу моим родителям, чем привел их в недоумение, так как, по их представлениям, счет был ни с чем не сообразный; но плотник изготовил раму из превосходного дерева и тщательно ее отполировал. Я продолжал, нарисовал иллюстрации к «Нибелунгам», «Розовому саду Лаурина, короля гномов» и «Черному пауку» Иеремии Готтхельфа. Гриби, наш учитель в начальной школе, часто стоял у меня за спиной, молча, так что я его не замечал, и смотрел, как я вместо решения задач по арифметике рисую на грифельной дощечке морское сражение при Саламине или поражение спартанцев в Фермопилах. В 1933 году я получил награду от «Календаря Песталоцци» – часы «Зенит» за рисунок «Швейцарская битва». Рисунок напечатали, а я так разволновался, когда дома распаковывал часы, что уронил их на каменный пол. Вдребезги разбились, не починишь.

Детская тюрьма, именуемая школой, созданная якобы с целью дать детям то образование, которое, по мнению взрослых, необходимо, чтобы не пропасть в жизни, эта тюрьма при поддержке родителей и учителей – даже Гриби однажды энергично вмешался – со временем и меня вывела на путь: я начал читать. Что отнюдь не разумелось само собой. Мы, дети, говорили на сельском бернском диалекте немецкого[12] (на нем я говорю и сейчас), к ужасу нашей мамы, гордившейся своим «красивым городским бернским». А ведь мама была из крестьян, так что в смысле языка я считал ее в некотором роде предательницей; у отца же речь была «другая», потому что его детство прошло хоть и в Бернской области, но в «другом» месте, – в общем, у отца все было в порядке с языком, хотя мы и смеялись над кой-какими необычными словечками, мелькавшими в его речи. Но тот немецкий, который мы учили в школе, не имел с бернским диалектом ничего общего. Это был письменный язык, все равно как иностранный, и то, что нам задавалось читать в школе, было далеко не так неинтересно, как рассказы людей, а люди говорили на бернском диалекте. Дабы утолить мою любознательность, от древних греков отец перешел к Гауфу, от него к Готтхельфу,[13] он даже взялся за чтение такого старика, как Музеус, чтобы потом пересказывать мне его сказки. Отцу не приходило в голову, что тем самым он ограничивает мое самостоятельное чтение, – ведь в обязательном порядке мы должны были читать лишь книги, которые, по мнению взрослых, хороши для детей: родителям хочется, чтобы реальная жизнь их дитяти была вроде той, что описывают детские писательницы. Я, как и другие деревенские ребята, должен был читать «Христель», «Два Б» и «Хайди»,[14] между тем мое воображение занимали «Нибелунги» и «Черный паук» Готтхельфа. Как и другим детям, школа отравила мне «Робинзона Крузо», а от школьной хрестоматии только и осталась в памяти ее красная обложка. Правда, основательно порывшись в отцовской библиотеке, я выкопал «Избранные сочинения» Шекспира, «иллюстрированное издание, с общим числом иллюстраций около четырехсот», вот их-то я и рассматривал снова и снова, без конца, мою фантазию волновали напечатанные под картинками таинственные строки: «…позволь устам моим прильнуть к твоим – не будь неумолима»;[15] «Мерзавец, помни: ее позор ты должен доказать!»;[16] «Но тише, видите? Вот он опять! Стой, призрак!»;[17] «Ха-ха! Жесткие на нем подвязки!»;[18] «Я, кажется, сойду сейчас с ума. – Что, милый друг, с тобой? Озяб, бедняжка?»;[19] «Кровавый отблеск пасмурной зари лег на холмы…»[20] Но сами по себе, вне контекста, эти строки мне мало что говорили, поэтому я отложил Шекспира. Отложил и богато иллюстрированные книги издательства Вельхагена и Клазинга об анабаптистах, Вавилоне и Ниневии; разве мог я тогда догадываться, что однажды они станут для меня важными; не заинтересовался и диковинной книгой с картинками из жизни турок. А потом мир легенд и сказаний как-то потускнел. Я вошел в подростковый возраст, герои Древней Греции и Швейцарской Конфедерации уступили поле боя иным героям, мое воображение находило себе пищу в других книгах – первым надо назвать религиозно-фантастический роман Джона Баньяна «Путь паломника» (1660–1672), написанный английским баптистским проповедником в тюремном заключении; «для верующих англичан эта книга и в наши дни стоит на втором месте непосредственно после Библии» (сообщает «Энциклопедия» Брокгауза 1953 г.). В ней повествуется о человеке по имени Христианин, совершившем странствование из Города Разрушения в Небесный Иерусалим. Когда мои родители, несколько позднее, скептически высказались о Карле Мае, я удивился – его герои не менее благочестивы, да и сами приключения мало чем отличаются: у Баньяна Христианин побеждает дьявола в Долине Теней, у Мая Сантер убивает Виннету в кратере на горе Ханкок. Темно-зеленые томики из полного собрания Мая мне давал читать один пенсионер, в прошлом кондитер. Он жил в Грюнэгге, звали его Бютикофер, дородный, больной диабетом старик с черной бородой. У него я чувствовал себя более непринужденно, чем дома с родителями. Томики он давал по одному, разрешая забирать их с собой и давать для прочтения еще кому-нибудь, – книжки буквально рвали из рук, владельцу я возвращал их сильно потрепанными, но старика это не огорчало. Я прочел их все. На веранде, улегшись животом на канапе, которое мы купили на распродаже мебели из маленького замка замерзшего в снегах аристократа, я вслух читал маме сцену гибели Виннету, сдавленным голосом, со слезами на глазах, и вдруг заметил, что звуки, которые я принимал за мамины всхлипывания, на самом деле – смех. Больше всего меня занимал город мертвых в романе Мая «Ардистан и Джиннистан». Это было мне близко – недаром же по соседству с нашим домом находилось кладбище. В школьной библиотеке был Жюль Верн – «Таинственный остров» и «Путешествие к центру Земли». Вместе с профессором Лиденброком я, совсем как Геракл в Аид, спускался в кратер исландского Снефелса, пробирался по невероятно запутанной системе подземных коридоров, переплывал огромное подземное море, на берегах которого произрастали леса грибов и паслись стада мамонтов, охраняемые первобытными людьми. В этой литературе – о ней никто никогда не говорит, но почти все отдают ей дань в юные годы, и ее влияние на творчество сильнее, чем мы думаем, – я вновь встретился с героями мифологии, истории, веры и науки, о чьих деяниях уже знал по рассказам взрослых. О том же, что взрослые обходили молчанием, свидетельствовала принадлежавшая сыну садовника таинственная красная книга, с голыми женщинами, с монахами, хватающими за груди монахинь, – эту книгу у нас тоже передавали друг другу, и она буквально провоняла спермой тех, кто читал ее, держа в левой руке. А вот о том мире, который, как нам казалось, взрослым был мало знаком, – о мире за пределами нашей деревни, близлежащего города и горных курортов, мы черпали знания из книжечек в бумажном переплете о приключениях Джона Клинга; их мы покупали в привокзальном киоске. Доказательством реального существования этого большого мира стал самолет-биплан, который однажды опустился на равнину близ Инзели и долго катился, подпрыгивая, пока не остановился. Вся деревня к нему сбежалась. А в один прекрасный день в небе над близлежащим городом повис огромный, блестящий, величественный цеппелин, и нам ничего не стоило вообразить на его борту Джона Клинга – как он, с неизменной сигарой в зубах, гоняется по проходам воздушного корабля за преступниками. Мы прикатили к цеппелину на велосипедах, а когда он уплыл, пришлось возвращаться домой на своих двоих, – налетел страшенный шквал, и уже по-летнему зеленевшую землю замело снегом. Продрогший до костей, я забрался под одеяло к своим книжечкам, которые читал при свете карманного фонарика. В них рассказывалось о великих злодеях, о немыслимо богатых банкирах, торговцах оружием и главарях гангстеров, о набобах, что владели золотыми приисками и нефтяными скважинами, повелевали финансовыми империями, подкупали политиков, грабили целые народы. Бесчисленные книжки передавались из рук в руки, тайком, так как учителя пытались бороться с дешевым чтивом, полагая, что единственно правильное чтение для нас – это «хорошие книги для юношества». Как-то раз учитель немецкого языка проверил ящик моей парты и нашел там целые кипы презренных книжонок. Слава богу, я читал их, а не «книги для юношества», – именно дешевое чтиво открыло мне ту нехитрую истину, что неустройство и беспорядок творятся не в мире детей, а в мире взрослых, и мне подумалось, наверное, Господь Бог, дав нам десять заповедей, даже не подозревал, на какие чудовищные подлости способен человек. Я начал расшатывать мироздание своей юности, и оно обрушилось – слишком быстро.

После этого у меня было еще две встречи с деревней: когда мы с женой ездили к художнику Варлену. На автостраде стоял синий указатель с названием. Мы проехали мимо. У Варлена провели несколько дней. Из последних его работ на меня особенно сильно подействовала картина грязно-охристого тона, вертикального формата, не очень большая, на ней в глубине или в пустоте изображена белая с черными пятнами сука, подыхающая или уже издохшая. Я хотел купить эту картину, но художник запросил цену, которая была мне не по карману. Потом мы с Варленом поехали в Сольо, и по дороге он заговорил о своей болезни, от которой поправился, как сам он думал, – когда он рассказал о том, какое прошел лечение, я понял, что он обречен. Варлен захотел написать мой портрет. Мастерская походила на сарай, загроможденный картинами гигантских размеров. Жарко, духота. Громадные картины вызвали у меня чувство тревоги, но лишь много позднее я понял, что эта живопись была для Варлена попыткой спастись от смерти. Выражением его борьбы, при полном понимании неизбежного проигрыша, было и то, что он написал меня, а затем и своего друга Эрнста Шредера лежащими на жуткой железной кровати, которая стояла в сарае. Шредер, по словам Варлена, сам этого захотел: потребовал, чтобы Варлен написал его портрет, Варлен, недовольный тем, что снова приходится работать, спросил, чтобы отделаться от Шредера, прихватил ли тот с собой театральный костюм, потому как актера он, дескать, может написать либо в костюме, либо обнаженным. Шредер разделся догола и лег на кровать. Меня позабавила эта история, но лишь теперь, спустя год после смерти Варлена, я сообразил, что со мной-то он поквитался более жестоко, заставив лечь на кровать. В начале работы над портретом я позировал, кое-как примостившись на жестком стуле, – кожаное кресло Варлена, стоявшее возле кровати, было очень уж страшное. Варлен затягивал работу до бесконечности, то уголь куда-то подевался, то краски, моя жена помогала искать, потом он сто раз начинал все заново на огромном холсте. В конце концов, смертельно устав и измаявшись от жары, я улегся на кровать – иначе просто уже не было сил позировать, сбросил ботинки, стащил носки. А Варлен вдруг разошелся и написал-таки меня, разъяренного тем, что должен лежать на кровати, дурак дураком, – я это я, при чем тут кровать?! – написал, гордый тем, что, чуя близкую смерть, все-таки загнал меня на эту кровать, на которой ему самому предстояло принять свою судьбу. На заднем плане он набросал и ту картину, которую я не смог купить, – издыхающую собаку. Спустя полтора года друзья привезли меня к Варлену. По моей просьбе мы поехали дорогой через деревню. Я знал, что состояние Варлена ухудшается. Перед отъездом из Невшателя я отнес нашу заболевшую сучку в ее клетку, она бессильно повалилась на пол. Я знал, что больше ее не увижу. После моего отъезда жена перенесла собаку в дом, просидела возле нее весь день и всю ночь, утром пришел ветеринар и, сделав укол, усыпил собаку. В дороге я был поглощен мыслями о больном животном, в моей памяти соединившемся с издыхающей сукой на картине Варлена, и даже не осознал, что мы проезжали через деревню.

С деревней пришлось расстаться, когда мне было четырнадцать лет, – отцу предложили место в городе, и он согласился. Я покинул знакомые места, привычные тайные тропки в хлебных полях, овинах и лесах и с тех пор блуждал в необозримом лабиринте, откуда не выводила ни одна дорога. Лабиринт стал реальностью. Помню свои первые впечатления, всюду – лабиринт: длинные коридоры в евангелической семинарии для учителей, где я катался на трехколесном велосипеде, когда меня на время оставляли у тети; таинственные освещенные переулки, через которые мы с мамой возвращались домой, на трамвае, ехавшем в сторону вокзала, а значит – и нашей деревни, – мои ранние воспоминания, будто бы я блуждал в подземных коридорах и залах, впоследствии подтвердились. В этом городе ходишь не по улицам и переулкам, а под аркадами, в сводчатых галереях, что тянутся по обеим сторонам улицы, – идешь словно по длинным коридорам с плавными изгибами и поворотами, а когда я поднимался на башню собора, улицы города сверху казались пустыми, как будто люди попрятались по домам или забились в темные каморки, скрылись за серыми сложенными из песчаника стенами, которые иногда на закате вдруг необычайно ярко озарялись последними лучами солнца. Кладбище в деревне вот так иногда озарялось вечерним светом – надгробия и чугунные кресты были словно облиты золотом. В одном из холмов, со стороны Эмменталя, были огромные разрезы каменоломни, там вырубали город, и там он остался как бы в виде негативного изображения. В каменоломню я ходил часто, любил и бродить по ночам до самого утра в городе или вдоль реки, петлей охватывающей город. Но какой путь ни выбери, ты все равно окружен городом, что на одном, что на другом берегу реки, которая загадочным образом и обвивает город, и сама им окружена. Поэтому я иногда притворялся, будто мне ничего не стоит вырваться из города, хотя эти попытки к бегству предпринимал лишь для видимости. Я выбирался из города и шагал по дороге, она долго тянулась в лесистой долине, похожей, как мне казалось, на Долину Теней из книги Джона Баньяна, затем приводила в котловину, где стояла деревня, а над ней мощный замок, ныне тюрьма. Я приближался к ним, деревне и замку, но останавливался в некотором отдалении, уже не помню точно где, помню только вид замка-тюрьмы, всегда один и тот же. Иногда я удирал на Тунское озеро; стоял на носу колесного пароходика, озеро было точно лист серебра, а Низен – единой немыслимых размеров кулисой, как бы из черного картона. Ночевал я вместе с помощниками садовника – они же были и ночными сторожами – в Доме сестер милосердия, где теперь отец исполнял пасторские обязанности. За нашим домом, приткнувшимся к склону, поднимался большой парк. Я вылезал из окна и соскальзывал вниз, цепляясь за оконную ставню первого этажа, и тем же путем, часто уже на рассвете, возвращался в свою комнату. А с помощниками садовника я пил пиво и шнапс, и один из этих парней, молодой белокурый немец, с гордостью показал мне фотографию своей невесты, голой, пышнотелой. Французские журналы с еще более впечатляющими ню я покупал в Старом городе у букиниста; так как я знал, где они лежат, можно было ни о чем не спрашивать хозяина, а он молча принимал деньги. Дом, где мы жили, стоял у реки и был такой же древний, как и сам город. Он многое повидал на своем веку – был лечебницей, борделем, затем резиденцией английского дипломата.

Рядом с нами жил старший садовник. Его овчарка сидела на цепи, я часто спускал ее и брал с собой на прогулку. Пес был незлобный, а все-таки однажды набросился на меня – неожиданно, во дворе, в той его части, где за дощатым забором была улица. Вдруг превратился в зверюгу – возможно, голоса прохожих сбили его с толку. Мама кинулась спасать меня, напрасно, пес вцепился мертвой хваткой, мы отбивались изо всех сил, я, одурев от злости на здоровенного, черного, лютого зверя, даже не чувствовал боли. С балконов соседнего дома, многоквартирного, глазел народ – погода прекрасная, яркое солнце, я точно на арене, наконец подоспевший на помощь садовник оттащил пса. Я был весь в крови, одежда разодрана в клочья, пришел врач, собаку застрелили – люди скоры на расправу с животными.

Вечером, когда смеркалось, я любил смотреть из своего окна на город. На другом берегу реки, против света, он был точно черный силуэт горизонтального формата – высокие печные трубы, бесчисленные остроконечные крыши, ратуша, католическая церковь, в моей памяти – мрачные. Позднее мы переселились в центр города. Заняли квартиру в одном из домов, стоявших плотным рядом против церкви Нидэггкирхе, с южной стороны дом возвышался над Выгоном, в то время – кварталом бедноты у самой реки. С нашего балкона, словно парившего над крышами Выгона, я мог видеть освещенные вечерним солнцем дома Английского квартала, они, выше по склону, казались зеркальным отражением домов, расположенных ниже. Со временем мы снова переехали за реку, на окраину. Но в школе дела мои не заладились. После нашего переезда из сельской местности в город родители, всецело полагаясь на волю Божию, отдали меня в христианскую гимназию. Я не сомневался, что, как деревенский, уж конечно, буду покрепче городских мальчишек, и напрасно, это выяснилось на первом же уроке. Каждый школьный день начинался с молитвы, учитель французского языка молился всласть, закрыв глаза, мы тем временем плясали по всему классу. Учился я плохо, да еще на беду мой отец и мой двоюродный брат когда-то были в числе лучших учеников этой гимназии. Мне вечно приходилось повторно отвечать уроки, а против горбатого учителя греческого языка я вообще взбунтовался – гордо швырнул за окно учебник и тетрадь; учитель ехидно усмехнулся, и хотя это был просто импульсивный порыв к свободе, но весной меня из гимназии выставили. Безутешные родители сбыли меня в частную школу, где к детям относились снисходительно, – отстойник всех потерпевших неудачу в гимназии и упрямых одиночек, тружеников, которых жизнь заставила готовиться к экзаменам на аттестат зрелости. Вот и я был в числе неудачников. Я начал прогуливать уроки. Школа была далеко от дома, на другом конце города, дорога в школу вела мимо восьми кинотеатров. Еще в деревне я посмотрел два фильма. Один – в зале церковной общины, это был фильм про миссионеров в Африке, о том, до чего довела бедных негров непричастность к христианской вере и как важно было их обратить. Второй фильм был игровой, целое событие, картина об Иосифе и Потифаре, она шла в театральном зале рядом с деревенским трактиром, а с утра устроили специальный показ для школьников. Когда жена Потифара стала раздеваться, киномеханик ладонью закрыл проектор, но, к ужасу педагогов, слишком быстро убрал руку. Ну а тут, в городе, я просиживал в кино все послеобеденные часы, иногда по два раза смотрел один и тот же фильм, а родители думали, я в школе. Но было туговато с деньгами. Разжиться деньгами было непросто – приходилось врать, воровать или перехватывать взаймы. В школе все воровали или перехватывали взаймы. Утром я сидел в «Венском кафе» и читал Ницше; кожаный диван у той стены, что с окнами, круглые мраморные столики, передо мной «золотая чашечка».[21] В школе я ссылался на болезни: грипп, мигрень, летом – сенная лихорадка. Директор, он же пастор, старичок, выслушивал подобные объяснения не моргнув глазом, было не понять, верит он нам или нет. Он преподавал немецкую литературу, старался приохотить нас к Гёте, а вокруг, куда ни посмотри, рушились гётевские идеалы. Итоговые оценки были плохими. Табели рассылались родителям два раза в году. Я их перехватывал, письменный учительский отзыв прятал, оценки подделывал. Для экзамена на аттестат оценки, выставленные частной школой, роли не играли. Это было самое гуманное, что я мог сделать для своих родителей. Между тем в «Венском кафе» я читал не только Ницше. Я прочитал «Лаокоона» Лессинга, да и мое непонятное пристрастие к Виланду тоже, наверное, родилось в те годы, и оно осталось при мне, тогда как Геббеля, которым тогда зачитывался, сегодня я просто не выношу, за исключением «Дневников». Городской театр я посещал на правах родственника. Моему дяде, старшему государственному чиновнику, по службе полагалась ложа, и время от времени он отдавал ее нам. Но театр не много для меня значил, хотя и были там хорошие актеры, дирижеры и певцы, эмигрировавшие из Германии, отнюдь не провинциалы. К музыке я был еще равнодушен. Я как одержимый занимался рисунком и живописью, рисовал углем, писал: пьяные оргии, чертей, казни. Учитель рисования в христианской гимназии обучил меня рисунку пером, который и стал моей любимой техникой; позднее один художник, дававший мне частные уроки, попытался вдохновить меня на воссоздание средствами живописи вазы с яблоками – я так и не понял, какой в этом смысл. Добропорядочную буржуазную юность я переносил как болезнь, ничего не зная о человеческом обществе и существующих в нем связях, я был береженым, хотя никто меня не оберегал, и все снова и снова штурмовал крепость, которую не возьмешь, как ни старайся, – ведь этой крепостью был я сам. Нелепые унижения и позорные оплошности, не изжитые подростковые комплексы, безделицы, раздутые до гигантских размеров, всяческого рода онанизм. Я не умел приспосабливаться, не завел подруги и даже друзей. Однажды, когда я ночью слонялся под аркадами на Бруннгассе, со мной заговорил прохожий, человек лет тридцати: у него-де никого нет, некому о нем позаботиться, а он эпилептик; сделалось не по себе, но я сказал, что готов о нем позаботиться, и пошел к этому человеку, в квартиру на первом этаже, с окном на Бруннгассе, в какую-то мастерскую, разговор стал бессвязным, он начал запинаться, подыскивать слова, коверкать слова; я сообразил, что с ним может случиться припадок, и не ушел, а буквально убежал. Потом еще много недель он все приходил и стоял у нашего дома – выследил меня, но я больше не вступал с ним в разговоры, а теперь вот и сам не пойму, почему о нем вспомнил. У меня были школьные товарищи, мы наперебой похвалялись своими геройскими подвигами, любовными похождениями и просиживали штаны в кафе и барах; протоплазма попусту растраченного времени, беспомощной юности; ворох, казалось бы, незначащих пустяков, бывших моим мучением, ибо я все еще не покинул материнской утробы, постепенно формировался в теле матери, я был эмбрионом, я еще не родился; пуповина не была перерезана; не сложившийся, я не обладал ничем, кроме хаотичной фантазии, которая отгораживала меня от реальности и делала беспомощным, неловким, не имеющим хороших манер, их нет у меня сегодня. Мои воспоминания об этом времени несправедливы и полны ненависти, в это время я получил первые раны, которые не зажили, а сам я нанес себе эти раны или другие люди, не важно. Годы тянулись и тянулись, бесконечно медленно, это было время, когда я не знал, куда себя деть, сам себе преграждал путь, хотел что-то создавать, но не обладал созидательной силой. Лишь обрывки картин и впечатлений мерцают в том времени, далеком и вместе с тем до смешного близком, каким оно осталось в моей памяти, – в самом деле, что такое сорок или сорок пять лет? Язвительная улыбка учителя; бросающаяся на меня собака, зеваки на залитых солнцем балконах; неотвязное желание притворяться, невозможность быть самим собой, к этому вынуждали не внешние условия, не какая-то необходимость, а только мое собственное «я». Мне так и не удалось разобраться в этом городе, я и город отталкивали друг друга, я бестолково тыкался в нем, как Минотавр в первые годы заключения в Лабиринте; наверное, прошло много времени, пока он осознал, что очутился в месте, откуда нет выхода, если, конечно, вообще осознал. Я не понимал, что мне делать с этим городом, город не понимал, что делать со мной. Даже воспоминания бессильны раскрасить то время, нарисовать картинку прекрасной юности – юная свежесть канула вместе с деревней, слилась с детством, не ведающим подростковых проблем, с чем-то полуосознанным и потому упорядоченным; но вот в чем воспоминания могут меня обмануть: будто когда-то, где-то там, за семью горами, мир был сплошь благополучным, – на самом деле в нем исподволь назревали все те трудности, которые начались у меня в городе, и не только трудности, но и мотивы, темы и сюжеты, появившиеся гораздо позднее.

Текущий момент не постичь. Далекое приближается лишь по прошествии времени. Реальность расширяется лишь постепенно. Конечно, ничто не происходит вне фона, где и лежат причины, в силу которых мы мыслим и пишем. Однако фон неоднороден, в разных местах у него разная глубина, как на пейзаже. На переднем плане – твои собственные переживания, родители, давшие тебе жизнь, их родители, то есть те, кто дал жизнь твоим родителям, – я знал только мать моей матери, да и ее помню смутно: высокая, грузная женщина в плетеном кресле на веранде; когда ее в гробу выносили из дома, я, трех– или четырехлетний, сидел на террасе у соседей, на лошадке-качалке. Потом появляются сестры и братья, дома, в которых мы жили, улицы, по которым ходили, деревни и города в нашей округе, люди, с кем мы дружили или враждовали. Задний план все расширяется, теперь появляются экономический, социальный, политический, духовный и, наконец, исторический горизонты. Но их уже невозможно толковать непосредственно, остается лишь давать названия горным массивам и историческим фактам. О силах, что вытолкнули их наверх, можно судить лишь опосредованно, по сведениям, которые мы получаем из вторых, третьих, четвертых рук, по чьим-то сообщениям и сообщениям о сообщениях, а они, как любые свидетельства, подкрашены и подстрижены человеком, так что более или менее совпадают самые яркие линии, и это уже удача. Мы плывем по реке времени, но берега реки различаем лишь смутно, не удается даже точно определить направление потока. Мы думаем, что имеем некоторое представление о землях, оставшихся позади, но оно обманчиво. То, что оставлено позади, – прошлое, следовательно, лишь нечто опосредованное. То, что мы зовем всемирной историей, можно сравнить с туманностью Андромеды, вернее, с тем, что мы в данном случае видим. Ведь сама туманность находится в недостижимом прошлом, нас отделяют от него два с половиной миллиона лет, и свет, который мы видим сегодня, она испустила тогда, когда на Земле едва забрезжили предрассветные сумерки человечества. Здесь опять-таки ничего не истолковать, не прибегая к причинно-следственным построениям, на которых основаны выводы астрономии. Но какие бы достоверные сведения ни приводила астрономия, туманность Андромеды все равно остается лишь картиной некой картины, в сущности – воспоминанием, тем более, что мы видим не только ее, но еще и наш Млечный Путь, центр которого опять-таки принадлежит прошлому, другому прошлому, разумеется; до него всего-то тридцать тысяч лет, то есть нас от него отделяет расстояние в тридцать тысяч световых лет. Мы окружены не прошлым вообще, а самыми разными «прошлыми», целым миром неразрывно связанных, пронизывающих друг друга «картин памяти». А что до нашего ближнего космического окружения, так оно не играет никакой роли, солнце пять минут назад было по существу тем же, и Млечный Путь тридцать тысяч лет назад был тем же, и туманность Андромеды являла древним людям ту же картину, что и нам, быть может несколько менее яркую, – все-таки она летит, приближаясь к нам, со скоростью 300 километров в секунду. Но невозможно игнорировать проблему прошлого и отдаленности тех галактик, которые не так давно открыла Паломарская обсерватория, галактик, удаленных от нас на два миллиарда световых лет, или проблему квазаров, а их удаленность почти равна возрасту самой Вселенной, и они уносятся от нас почти со скоростью света. Исчезни их прошлое, мироздание сжалось бы, устремившись от своей периферии, и обрушилось на нас. Наш мир вернулся бы к своему древнейшему состоянию, картину которого мы не можем себе представить, так как у него нет образа – это чистое настоящее, настоящее без прошлого, настоящее, куда время уже не прибывает, устремляясь вперед, создавая прошлое, – потому что время из будущего пошло бы в обратном направлении. Мир сжался бы в наименьшую возможную единицу времени, хронон, отрезок, не превышающий одной квадриллионной доли секунды, более того, мир лишился бы времени и пространства, стал математической точкой. Лишь благодаря прошлому, бешеной гонке разлетающихся галактик, расширению Вселенной мы видим и создаем свои образные представления, картины, пусть несовершенные, определяющиеся категориями нашего мышления.

Это относится и к истории. Она стремится запечатлеть прошлое, а в это самое мгновение от нас уносится прочь не только материя в форме солнц, атомов водорода, протонов, нейтронов и так далее, но и та материя, что порождает индивидуализированное сознание, не человечество, а отдельных человеков. Поэтому и со всемирной историей не управишься, если не прибегаешь к стилизации, а стилизация ведет к всяческим обобщениям; всемирную историю нельзя написать, избежав несправедливости, ее можно представить в виде абстракции, но никогда – как что-то конкретное, ее можно сконструировать лишь путем спекулятивного обобщения. Будь она конкретной, превратилась бы в собрание документов. И неизбежно разрослась бы до размеров гигантской библиотеки, которая окружила бы Солнце, – я думаю, где-нибудь за орбитой Плутона вокруг Солнца выросло бы кольцо зданий, построенных в ряд или одно в другом, и это сооружение все росло бы, расширяясь во Вселенной, ведь фонды этой библиотеки должны включать истории жизни всех людей, когда либо живших на свете, – от древнейших времен до неандертальцев, от неандертальцев до людей ледникового периода, от них до античной древности, от Античности до Средневековья и так далее, и так далее, вплоть до Нового и Новейшего времени, вплоть до той одной квадриллионной доли секунды, что отделяет историю от современности, – жизнеописания людей со всеми их мучениями, удачами и неудачами, деяниями и злодеяниями, привычками, навязчивыми мыслями, нуждами, пороками и недугами, со всей обыденностью и пошлостью, неизбежными в жизни каждого человека. Но и не только. В библиотеке должны храниться записи о всех отношениях каждого отдельного человека со всеми другими людьми, когда-либо жившими на свете, отношения, уходящие в прошлое во всей его широте и глубине. Потому что все мы связаны. Люди родственники друг другу в гораздо большей мере, чем сами предполагают, ветви и ответвления, ростки и отростки их подлинного родословного древа сплелись гуще, чем мы думаем. Кроме того, в каждом из этих гигантских описаний должны быть сновидения, мечты и грезы, но и не только: также чувства и впечатления человека, возникавшие в его жизни каждую минуту, каждую секунду. И не только чувства и впечатления, мечты и желания, но и мысли, тайные думы и весь его опыт, знания, понятия и мнения, вера и неверие, идеологии и предрассудки, – все духовное содержание каждой отдельной человеческой жизни; картины, которые снова и снова появляются, преследуют человека и, когда он умирает, погружается во мрак, остаются тем последним, что ему видится. Далее, уходящие в прошлое источники всего этого и последствия, оказывающие воздействие на будущее, – их тоже придется описать, так как они имеют отношение к индивиду. Жизнь отдельно взятого питекантропа заняла бы в подобной библиотеке как минимум несколько залов, жизнеописание какого-нибудь неандертальца – целое здание, а то и два, современного европейца – многие здания, смотря по тому, каков этот европеец, и дело не в том, что современного европейца я ставлю выше питекантропа, – просто впечатления, которые на него, европейца, обрушиваются и решительным образом на него влияют, надо полагать, неизмеримо многообразней, а так как он эти впечатления не обдумывает и не усваивает, то, надо полагать, и неизмеримо бесполезней. Сложилось бы особое собрание размытых отрывочных воспоминаний, перетекающих один в другой телесериалов, бесконечных серых будней с мельканием одних и тех же физиономий, бесконечных вечеров в киношке или перед телевизором, в компании с телеведущими и шоуменами, важными шишками, полицейскими инспекторами из сериалов, например Дерриком, с воскресными проповедями, с комиссаром Коломбо, с телевикторинами и футбольными матчами. А жизнеописание одного современного интеллектуала и тем паче литературного критика заняло бы целый комплекс зданий: не одну неделю пришлось бы пробираться через вязкое месиво полупереваренных сведений и толком не прочитанных, однако бойко обсуждаемых книг, через эту трясину, затопляющую библиотечные залы; ну а биографии таких людей, как Лейбниц, Кант, Маркс, Эйнштейн, заполнили бы целые библиотечные города. Кроме того, это и так необозримое собрание станет еще громадней к моменту гибели человечества – произойдет ли она в результате ядерной войны, космического катаклизма или из-за исключающего возможность жизни на Земле состояния Солнца, что ожидается, по расчетам, через несколько миллиардов лет. Потому что библиотека немыслимо увеличится не только за счет количества биографий, но и из-за нарастающей лавины обзоров и указателей к уже написанным биографиям и обзорам, так как во вспомогательной литературе будут описаны причины (имевшие место в прошлом) последствий, которые уже имеют место в настоящем, и причины причин причин и наоборот: последствия последствий последствий. Подлинная биография Платона, или Августина Блаженного, или Чингисхана – привожу примеры понаглядней – со временем разбухла бы до невероятного объема, так как в случае подобных личностей последствия их жизни для всего человечества – до самого конца его истории – сегодня совершенно невозможно оценить, даже если имена этих людей будут забыты, – каких только имен мы уже не позабыли, кто назовет сегодня имя изобретателя колеса, имя охотника или знахаря, впервые нарисовавшего мамонта на стене пещеры? А ведь появится еще одна гигантская библиотека – с описаниями реальных экономических и политических связей и отношений каждого человека, начиная хотя бы с информации о статусе какого-нибудь человека эпохи палеолита, его отношениях с многочисленной родней и системой табу, уже в те времена сложной. Однако нет вокруг Солнца этого гигантского библиотечного колеса в плоскости, перпендикулярной солнечной эклиптике, со сквозными проемами для беспрепятственного движения планет и астероидов, не существует этой истинной всемирной истории, в которой развитие человечества, происходящее в пяти измерениях – трех измерениях пространства плюс во временном и духовном измерениях, было бы представлено полностью, и не как-нибудь абстрактно, а конкретно, в виде словесных текстов. А если бы подобная библиотека существовала, то не нашлось бы никого, кто засел бы за чтение гигантского документального материала, в лучшем случае он сможет осилить историю какого-нибудь племени эпохи неолита (если, заблудившись в бесконечных книгохранилищах, не испустит дух между стеллажами), разве только войдет в этого читателя сам Господь Бог, умеющий читать с немыслимой скоростью, но Богу-то читать незачем, ему и так все ведомо. Так что любая всемирная история – не более чем собрание мало-мальски приемлемых, фрагментарных гипотез о действительной, конкретной всемирной истории, несовершенная концепция, попросту суммирующая сведения, гадающая о неведомых причинах и безнадежно утраченных материалах и документах. Первые три минуты истории Вселенной мы представляем себе лучше, чем первые три миллиона лет истории человечества. Это более чем естественно: предсказуема жизнь планет, но не жизнь людей.

В плане организации материи не Млечный Путь, не квазар, не красный гигант Альдебаран и не желтый карлик, который мы называем нашим Солнцем, а человек является самым сложным образованием в известном нам мире, как по своему строению, так и по сложно взаимодействующим химическим процессам или реакциям на внешние раздражители. Это существо, homo sapiens, давно переставшее быть редким зоологическим видом, состоит из огромного числа гигантских молекул, образующих клетки – слаженно функционирующие, созданные на основе генетического кода одной-единственной клетки, управляемые невероятно сложно устроенным головным мозгом, который определяет сознание человека, его мышление, логические умозаключения, а также его бессознательное, инстинкты, непредсказуемые эмоции и проявления агрессивности, более того – столь чудовищное безрассудство, что по сравнению с человеком животное кажется разумным существом. И если мы рассматриваем как некое целое всю многомерность человечества, весь этот сверхорганизм сверхорганизма, который убийственно, бессмысленно, снова и снова сам себя пытается уничтожить, то все, что мы выдаем за исторические закономерности – не важно, социальные, экономические, психологические или вовсе иррациональные, – оказывается в лучшем случае попытками найти какие-то объяснения, опираясь на весьма несовершенные статистические данные и предположения, допускающие лишь неопределенные прогнозы, а в худшем случае мы получим лишь отражающие наши эстетические установки заглавия частей того приключенческого романа, который мы называем всемирной историей. Дело не в том, что человек и человечество «как таковые» иррациональны, а в том, что «как таковые» они необъяснимы. Ведь и Сократ, тот самый, кто, как и Аполлон Дельфийский, призывал человека: познай самого себя, сознавался: я знаю только, что ничего не знаю. Посему и у меня нет выхода – я должен пользоваться расхожим каталогом исторических событий и его рубрики бубнить как пономарь на черной мессе, которую мы служим, пытаясь втиснуть в пустые формулы всю действительность человека и человечества. Это каталог паршивой букинистической лавки, набитой захватанными и липкими от крови бульварными книжонками.

Я лежал в пеленках, ерзал, выпрямлялся, делал первые шаги, играл в саду, я впервые удрал из дому и очутился на равнине, которая мне показалась бескрайней, я высидел первый день в школе, а потом еще бесконечно много школьных дней, меня все неудержимей куда-то уносил поток времени и наконец засосал водоворот города, моя юность беспечно транжирила дни моей жизни, – а в эти годы по России прокатился вал революции, кровавой, упрямой, неостановимой, иррациональной в силу своей веры в рациональное начало, религиозной в силу своего атеизма; началась агония Британской империи, Франция, вообразив, что она все еще великая держава, выстроила линию Мажино, раскинула искусно сплетенные дипломатические сети, чтобы окончательно пригнуть Германию; Муссолини, с задранным подбородком, вошел в Рим, была оккупирована Рурская область, умер Ленин, возвысился Сталин, Троцкого отправили в ссылку – началась большая чистка, изгнание старых революционеров; инфляция в Германии и «черная пятница» в США принесли миллионам людей полное разорение, а единицам – миллиарды, Веймарская республика приказала долго жить, ее закат вынес наверх Гитлера и гнусную «народную» сволочь; Мао Цзэдун выступил в Великий Яньаньский поход, Япония, с маленьким очкастым императором на высоченном белом коне, совершила нападение на Китай; здесь и там повыныривали бывшие генералы и прочие дармоеды и сделались диктаторами, крупными или помельче. Всюду жертвы политических преследований, всюду эмигранты, всюду убитые. Абиссиния, Гражданская война в Испании, занятие Австрии, Мюнхен[22] – по этому случаю в Бернском кафедральном соборе состоялось торжество: возносились благодарственные молитвы Богу, сохранившему мир, однако у Бога были другие планы или нашлись другие занятия; аннексия Чехословакии, радиовыступления Гитлера, пакт Великой Германии и Советского Союза. Пока все это шло – лихорадочно, одновременно, последовательно или как попало, мешанина из планов и контрпланов, действий и контрдействий, всюду экономические кризисы, всюду безработица, – время сделалось зримым даже непосредственно рядом с христианской гимназией: мужчины стояли в очередях перед биржей труда; наконец разразилась Вторая мировая война – наверное, были экстренные выпуски газет, специальные сообщения по радио, какое-нибудь обращение от имени какого-нибудь Федерального совета, – моя память не сохранила тот день. Он не стал каким-то рубежом в моей жизни. Швейцарию уносило навстречу неизвестности, совсем как профессора Лиденброка на плоту по кипящему потоку лавы, и невозможно было понять – к почти неизбежной гибели или маловероятному спасению. Я вместе со всеми плыл по течению, но отнюдь не «в ногу» со временем – плыл и плыл себе, без паники, без ощущения, что свершается судьба, что это сама судьба грохочет за кулисами мирового театра и уже скоро она поставит в нем величайший поворот столетия. Я был занят собой, а не окружающей реальностью, со всей силой наносившей удары своими когтистыми лапами. Восемнадцатилетний слепец сидел на плоту Лиденброка, а сегодня мне, шестидесятилетнему, иногда представляется – телевидение и всё более современные средства коммуникации таки поймали меня на удочку, – будто я сам воевал во Вьетнаме и даже лично проводил эксперименты на Луне. Вот так легко мы сегодня обманываемся, воображая, что уж нас-то никто не обманет.

Из пяти лет, которые я просвистал студентом, четыре года пришлись на Вторую мировую войну. Летом 1942 года, когда я поступил в школу начальной военной подготовки, на этом же континенте, но на четыре тысячи километров к востоку, началась Сталинградская битва, и германское радио передало ликующее сообщение, что Сталинград взят. Большинство людей считали вероятным и даже определенно были уверены, что Гитлер уже победил Советский Союз. Особенно в офицерских кругах восхищались германским вермахтом, и не только им. Так, от одного полковника я услышал, что для него высшее эстетическое наслаждение – речи Геббельса. Сразу после размещения в казармах нам было предложено написать сочинение, откликнуться на текущие события. Мое, как видно, вызвало обеспокоенность у проверяющих – наш лейтенант, сын дивизионного начальника, подошел ко мне нерешительно и сказал, что, перед тем как совершить какую-нибудь глупость, лучше посоветоваться с ним. Воякой я был неуклюжим, не мог вскарабкаться по столбу выше чем на два метра, даже команду «Каски снять!» выполнял плохо и в наказание должен был делать спортивные упражнения раздевшись до трусов, но в каске; этот приказ сконфузил не столько меня, сколько лейтенанта. Обучение было – предел идиотизма: муштра, ругань, бесконечная чистка обуви перед перекличкой, в швейцарской армии башмаки, похоже, играли главную роль, – казалось, армия втайне озабочена тем, как будет драпать, а для видимости готовилась оказывать сопротивление. Но прежде чем удалось довести меня до уровня человекообразной обезьяны, забастовали мои глаза. Они постоянно воспалялись; пытаясь совместить на одной линии целик и мушку, я не видел цели, а если видел цель, не мог поймать мушку в прорезь целика; наверное, глаза слезились из-за сенной лихорадки, которая тогда у меня началась. Я придумал, как продемонстрировать свою близорукость: во дворе казармы стал отдавать честь не офицерам, а приходящему почтальону. Медицинская комиссия перевела меня во вспомогательную службу, ради моих глаз, как они сказали. На самом деле они, конечно, с радостью от меня избавились, так как на вспомогательной службе я имел меньше возможностей подрывать моральный дух армии. Когда я явился доложить о своем новом назначении, командира пришлось вызвать из офицерской столовой – он вышел, пошатываясь, на меня дохнуло патриотическим перегаром вишневки. Командир сел за письменный стол. Я уже переоделся в гражданское, командир воззрился на меня удивленно: разве я не «молодой боец»? Я протянул ему свое удостоверение. Командир заорал: если Гитлер все же придет, это будет моя вина. Он не понимал, как со мной быть, да еще, кажется, перепутал меня с кем-то, потому что обозвал «социалистиком». Наконец он заметил, что держит в руке мое удостоверение, начал листать, по лицу его стекал пот. Не прошло и часа, как он все-таки поставил где надо подпись, после чего откинулся в кресле и тупо уставился в пространство, бормоча что-то невнятное. А потом сказал, что я «пру напролом», и зевнул; старик, не имевший ни единого шанса проявить героизм, как и страна, которую он представлял. Я взял со стола свое удостоверение, командир меня уже не замечал, в коридорах было пусто. Я вышел из ворот казармы; жаркий летний день; я потрусил домой; бесславное возвращение одного из бесславных солдат армии, которую судьба уберегла от славы, армии тем более бесславной, что она желает стяжать славу задним числом.

Невеселые дела; пощаженный не реализует свое положение. Страна находилась в изоляции от окружающего мира. Прежде я два раза был за границей – в 1937 году путешествовал на велосипеде: Мюнхен, Регенсбург, Нюрнберг. И Веймар – в комнате, где умер Гёте, молодчики из гитлерюгенда. Один из них, показывая на висевший у изголовья кровати шнурок сонетки с увесистой ручкой, объявил: вот этой штуковиной масоны добили Гёте, который даже не собирался умирать. Находившийся там смотритель дома-музея, яйцеголовый субъект, громко всхлипнул. Из Веймара я поехал через Айзенах во Франкфурт-на-Майне. Город, увиденный мной тогда, исчез навеки, то, что реконструировали после войны, – площадь Ремерберг, дом, где родился Гёте, и прочее – сущая пародия. В 1938 году я проводил летние каникулы в унылом пригороде Страсбурга, гостил в доме одного пастора; за мостом через Рейн стояли эсэсовцы, в черных фуражках с черепами на кокардах. Ездил на велосипеде по Вогезам и еще в Зезенгейм,[23] оказавшийся грязной дырой. Оттуда вернулся в Берн, но в Кольмар не заехал, в то время я еще не слыхал о Изенгеймском алтаре.[24] В следующий раз я смог поехать за границу лишь спустя двенадцать лет, – разразилась война, которая подступала все ближе и наконец окружила нашу страну, с тем парадоксальным результатом, что Швейцария осталась за пределами катастрофы. Было не понять, считал ли Гитлер ее тюрьмой, осажденной крепостью или своей производственной мастерской и почему ее пощадили – по причине ее мужества или, наоборот, трусости, или того и другого, или потому, что мировая история попросту забыла о Швейцарии, отправила ее на пенсию, поматросила и бросила, а может, поставила ее на полку, как занятную окаменелость, – ведь и такое случается. В нашем городе казалось, что война разыгрывалась где-то далеко, за какими-то кулисами. Было введено затемнение, жителям выдали противогазы, появились посты противовоздушной обороны. Часто можно было слышать гул американских и английских бомбардировщиков, пролетавших над городом, в направлении Северной Италии, завывали сирены, в ночном небе метались лучи прожекторов, зенитки изрыгали огонь и грохот, – во всем была взвинченная театральность, показуха вооруженного нейтралитета, странным образом ничуть не грозная, можно сказать идиллическая; лишь в самый первый раз мы вылезли из кроватей и спустились в подвал. Попросту смешны те, кто пытается героизировать нашу тогдашнюю жизнь, мы же знаем, что творилось в других странах. Однако именно от творившегося вокруг мое воображение получило первый импульс, и постепенно в нем сложилась картина, в которой были этот мир, этот город и эта война, нереальная, хотя и происходящая близко, эта бойня, бушевавшая за холмами Юры, за Альпами, за Рейном и еще дальше – в ливийской пустыне, на Дальнем Востоке, в степях России; эта бессмысленная резня, казалось, отдалилась от нас, но затем приблизилась, когда Германия начала рушиться, – вдвойне бессмысленная с ее брутально-мужским героизмом и тевтонской «гибелью богов».

Я попытался, взяв за основу тогдашнюю ситуацию, создать притчу. «Зимняя война в Тибете» не первый мой сюжет, он как раз составлен из других сюжетов, является их выжимкой, и это как бы мой первый основной мотив, первая попытка, основываясь на вымышленной реальности, интегрировать себя в ту реальность, из которой были исключены моя страна и я сам, и попытка в притче о нашем мире отважиться и все-таки дать некоторую общую картину. Сюжет «Зимней войны» занимал меня в Ла Плен близ Женевы в середине последней военной зимы. Я был прикомандирован к роте, сформированной на Бернском нагорье, в мои обязанности входило составлять рапорты, выписывать отпускные свидетельства. Капитан и старлей в мирной жизни были учителями и на мою полнейшую неспособность к военной службе смотрели сквозь пальцы. Зима выдалась суровая. Штаб роты разместили в дрянной гостинице, на довольно большой веранде с железной печкой, которую я должен был растапливать по утрам, да все равно ее тепла не хватало. Всюду стужа, что на улице, что в доме. Настроение было паршивое. Солдаты рвались домой, а так как всем распоряжался фельдфебель, дюжий трактирщик из Зимменталя, то и уходили домой все, кто хотел, офицеры опасались вмешиваться, их, особую касту, и так-то ненавидели. Никто уже не верил в какую-то опасность. Ходили слухи, что группа эсэсовцев пошла сдаваться швейцарской армии, и только в Женеве, на мосту Монблан их разоружила и арестовала полиция. Мы просиживали долгими ночами в деревенских кабаках, ехать в Женеву на местном поезде-подкидыше не имело смысла – слишком долго. Той студеной зимой к нам в кабаках часто присоединялись местные крестьяне, у которых были свои хозяйства в округе; в отличие от младшего поколения эти люди еще говорили на бернском наречии. Однажды я праздновал день рождения, двадцать четыре мне исполнилось, несколько солдат пригласили меня на фондю; собрались в кабаке, горячее сырное кушанье все мы пробовали впервые в жизни и белого вина выпили бог знает сколько, потом какой-то крестьянин всех позвал к себе в усадьбу, на «люцернский кофе» – в котором больше водки, чем кофе. Потом другой крестьянин, из присоединившихся к нашей компании, потребовал, чтобы мы все пошли к нему пить красное вино, после чего нас потащил к себе домой третий крестьянин – он не хотел ударить в грязь лицом, а мы не хотели его обидеть и поплелись, шатаясь, в третий по счету бернский крестьянский дом. Дабы привести гостей в чувство, подали глазунью с пьяной вишней, – мне еще показалось, не очень-то удачное это сочетание. От гостеприимных бернских крестьян мы возвращались восвояси больше часа, никак не могли сообразить, где находимся, а холод-то собачий, мы продрогли до костей и, как нам показалось, абсолютно протрезвели. Я снимал комнату у старушки-вдовы. Заснул мгновенно, да только вскоре меня вывернуло: фондю, глазунья, люцернский кофе, пьяная вишня, все выблевал, меня выворачивало со страшной силой, я загадил одеяло и испакостил обои, хозяйке потом пришлось заново оклеивать комнату. Однако из меня поперло и кое-что еще – необычайная веселость. Плохо мне было, как никогда в жизни, но я осознал всю мизерность своего приступа рвоты по сравнению с тем чудовищным потоком блевотины, что изрыгало человечество за пределами моей страны, и всю гротескность положения пощаженной страны, впоследствии принесшего ей больше вреда, чем можно было предполагать. Осознав же это, я наконец поставил себе задачу: если я не в состоянии жить и познавать этот мир, я должен по крайней мере выдумать мир, должен противопоставить этому миру другие миры; если сюжеты не находят меня, я должен сам выдумать свои сюжеты. И я придумал свой первый сюжет, во время перерывов в моей бумажной работе, во время долгих патрульных рейдов вдоль границы. Содержанием этого сюжета был не я сам, а «мир», что понятно: всякий сюжет жаждет быть «мировым сюжетом». Рона подо льдом, на склонах с виноградниками и равнинах снег, никакого спасения от немилосердного северо-восточного ветра. Сюжет все больше навязывался мне, постепенно – сначала как видение, и я его не отталкивал, – наоборот, я расширял его и выстраивал, когда гулял вдоль мертвой границы, передо мной клубился белый пар моего дыхания. Я шел и шел, этот прием плетения историй у меня и потом остался: я мысленно раскручиваю сюжет и все больше вживаюсь в него, погружаюсь в историю, которая, всё развиваясь, встает – и тогда уже вставала – между мной и внешним миром; хитроумно сплетенные подробности этой истории сегодня, спустя столько лет, я, конечно, забыл, тем более что тогда не сумел ее записать – все попытки кончались неудачей, и я бросил. Осталось основное – несколько строчек, чуть больше, чем заглавие, чуть больше, чем давно приснившийся, но яркий и страшный сон, похожий на те грезы, которыми я в детстве развлекался, когда меня укладывали спать в комнате для гостей на нижнем чердаке. Чердак был как раз над спальней родителей. Дверь чердака выходила на ветхий деревянный балкончик, на который я всегда ступал с опаской. Лежа в кровати, я смутно различал прямоугольник балконной двери. Правой рукой я сжимал карманный ножик, воображая, что прячусь в пещере, а вокруг кто-то бродит крадучись – огромный зверь, лихой человек? – я чувствую себя вне опасности только в пещере, даже высунуть ногу из-под одеяла смертельно опасно. И в комнате, и на чердаке что-то потрескивало, я не сомневался, что в комнате кто-то есть, эта уверенность перетекала в сон, продолжалась во сне. Так же было все и во время моих обходов, на виноградниках и в лесах Ла Плен, вдоль мертвой, серой как шифер Роны, и в моем неимоверно холодном закутке в трактире, где я ночевал, с позором изгнанный из дома старушки-вдовы.

«Зимняя война в Тибете» – сюжет без сюжетного действия, собственно, бесконечный кошмарный сон, спустя два года он излился в рассказах «Город» и «Западня», но и написав их, я не смог избавиться от этого сна. В 1951 году я все-таки попытался написать «Зимнюю войну», но получились лишь какие-то фрагменты; я тогда, увязнув в нескольких вариантах «Брака господина Миссисипи», не понимал, что невозможно продолжать все эти отрывки, а надо их бросить, чтобы когда-нибудь довести их до ума. Так что я снова ввязался в кошмарный бой, опять, как несколькими годами ранее, точно одержимый принялся описывать мир бессмыслицы, в котором люди ищут смысл, – смысла нет, но без смысла не вынести жизнь в этом мире; мир этот был таким же, как мои тогдашние рисунки, – мир, перенасыщенный образами, рождающими все новые и новые образы, мир, переполненный причинами, отсылающими ко все новым и новым причинам, лишь бы скрыть собственную бессмысленность. Вот так из своего личного лабиринта я сотворил мировой лабиринт. Он сохранился, он не только пережил Вторую мировую войну, но даже стал еще более запутанным, а так как, оставшись первичным и основным мотивом, он вытягивал из меня все новые образы и картины – я же должен был что-то ему противопоставить, – то в первоначальном варианте понадобилось изменить только заголовок: было «Из записок охранника», стало «Зимняя война в Тибете»; потому что я увидел того, кого прежде не видел, – рассказчика.

Важное сегодня было важным и тогда: драматургия Лабиринта, Минотавр. Изображая как лабиринт мир, в котором меня угораздило родиться, я в то же время стараюсь и отойти от него на определенную дистанцию, отступить, чтобы хорошо его видеть, – укротитель так обращается с хищным зверем. Мир, который я вижу и знаю, я сталкиваю с антимиром, который выдумываю. Используемые мной образы не случайны, они уже существуют; всякая мысль когда-то уже думалась, всякое сравнение где-то уже встречалось. В нашем воображении нет ничего нового, все структуры восходят к первичным структурам, все мотивы – к первичным мотивам, все образы – к прообразам. Даже сложная структура цепочки молекулы ДНК, заключающей в себе свойства отдельного индивида, сначала возникла в воображении – иначе она не была бы открыта. Первичные структуры, мотивы и образы являются общими для всех. Разумеется, «Зимняя война в Тибете» напоминает Кафку, его мир тоже устроен как лабиринт. Но только ли его мир? Имя Кафки, его темы и мотивы я узнал только в свой цюрихский год, но это было время Второй мировой войны, и книги Кафки были недоступны, так что прочитать его я смог лишь после войны. Мир иудея полон лабиринтов, и это не только в гетто, но и в иудейском мышлении, которое является в то же время мышлением «мировым», так как исходит из идеи лабиринта. Но что было значимым для Кафки в «земном» аспекте этой идеи, вне духа, религии, мышления, литературы? В каких подвалах и коридорах он блуждал? В каких местах или пространствах ему было страшно? Чего он боялся? Чердаки? Играли они какую-то роль? А Тесей, Минотавр, Лабиринт? Что он читал в девять лет? В десять, двенадцать? «Путешествие к центру Земли»? «Ардистан и Джиннистан»? А позднее, был ли он, как я, заворожен притчей Платона о пещере? Писателей следовало бы объединять по тому, каковы их первичные структуры, первичные мотивы и первообразы, а не хронологически. Я не оспариваю влияния литературы на литературу. Безусловно, она повлияла и на меня. Но еще сильнее на нас воздействуют впечатления, которые становятся литературой благодаря «внелитературным» впечатлениям. Междурядья в хлебных полях и узкие проходы в крестьянских овинах превратились в лабиринты благодаря мифу о Минотавре, услышанному мною от отца. Выходит, образ лабиринта был мне уже знаком, когда я жил в деревне. Я сберег его, принес с собой в город, и город не только предъявил мне реальный лабиринт – в городе образ лабиринта стал для меня более ярким и актуальным, под влиянием литературы и философии, а оно было неизбежным, и в конце концов я использовал лабиринт, чтобы описать процессы, которые хотя и происходили за границами нашей страны, но отражали также – чего я, впрочем, тогда еще не сознавал – мою собственную ситуацию и общее положение дел в пределах швейцарских границ. Между тем деревня и город, окруженная страна, война, подступившая к ее границам, мое половое созревание, мое знакомство с греческой мифологией, книги моего детства, юности и прочитанные позднее – все это еще не объясняет, почему именно лабиринт я сделал своим первым сюжетом и почему впоследствии не раз обращался к «лабиринтным» сюжетам, ведь вполне возможны были и другие. Эти вопросы остаются открытыми. Колею, по которой потом движешься, прокладывают, помимо ближайшего окружения в детстве и первых прочитанных книг, еще и личные отношения. Можно выяснить, где лабиринт встретился мне до литературы и позднее в литературе, но не так-то просто объяснить, почему я обратился именно к лабиринту, чтобы в этом образе воссоздать обнаруженный мною мир.

Лабиринт – символ, и, как всякий символ, он многозначен. Где-то там, в глубине Лабиринта таится Минотавр, чудовище с головой быка и телом человека, рожденное на свет Пасифаей, сестрой Эгея и Цирцеи. Пасифая – волшебница, как и Цирцея, и так же, как ее брат и сестра, она дитя бога Солнца Гелиоса и Персеиды, богини высшего ранга, дочери Нерея и Фетиды. Нерей, или Океан, был сыном Урана, – дойдем уж до самых корней генеалогического древа этой высшей аристократии, – как и Хронос, оскопивший своего отца и сожравший собственных детушек; впрочем, он изрыгнул все проглоченное, а сам был низложен своим третьим сыном Зевсом. Не забудем: мы тут вращаемся в высших кругах – инцест, перверсия, отцеубийство, братоубийство… Судебные инстанции существуют лишь для смертных, но не для божественной аристократии, к которой, между прочим, следует отнести и Миноса, отчима Минотавра. Минос, конечно, не стопроцентный аристократ, как его супруга, но все-таки на три четверти бог: его отец – Зевс, а мать – Европа, полубогиня. Такова генеалогия по материнской линии. Отец же Минотавра не мог похвалиться благородным происхождением – не полубог и не на три четверти бог, какое там, даже не человек, а посвященный Посейдону жертвенный бык, явившийся из вод морских; с точки зрения зоологии, безусловно представитель жвачных, будем предельно точны – это бык первородный, bos primigenius, которого Минос присвоил и отправил пастись в свое стадо. Зачатие было, мягко говоря, непростым. Жертвенный бык не очень-то хотел, но Пасифая, видать, потеряла последний стыд, а Минос не пикнув стал потакать ее прихоти; хитроумный Дедал смастерил чучело телки, в которое посадили дочь бога солнца и Персеи. Первородный бык попался на удочку – телка она и есть телка – и покрыл Дедалово сооружение, которое, надо полагать, является одним из древнейших известных нам шедевров натурализма, о каких у нас есть сведения. Вскоре бык стал опасен, возможно, все-таки заметил подвох или, скорее, инстинктивно почувствовал, что гордости его нанесено оскорбление, – откуда было знать скоту, что его осчастливила богиня? На этот счет нам остается лишь строить предположения. Бык опустошил Крит, затем Пелопоннес, куда его выгнал Геракл, и наконец Африку. Свалил его лишь Тесей, а так как герой через некоторое время расправился и с Минотавром, то, выходит, он убил и отца, и сына. Деталь эту привожу сугубой точности ради. Что касается рождения Минотавра, оно, вероятно, проходило трудно, по анатомическим причинам: великовата была голова у малютки. Минос не пожелал взглянуть на своего пасынка, и это понятно. Понятно и почему он не расстался с Пасифаей – во-первых, она же настоящая богиня, а он только на три четверти бог, – поэтому, наверное, он скрепя сердце дал согласие, да еще и профинансировал столь хитроумную случку (Дедал недешево ценил свою работу), а во-вторых, на то были некоторые психологические причины. Ведь к матери Миноса, Европе, Зевс тоже явился в обличье быка, и вполне вероятно, что, охваченный любовным пылом, верховный бог не только с виду стал скотом, но и соответственно преобразовал свой хромосомный набор, и, следовательно, Минос тоже уродился минотавром, хотя, может быть, шиворот-навыворот: с головой человека и телом быка. Не исключено, конечно, что Минос и был настоящим, только тайным, отцом Минотавра (это не противоречило бы законам Менделя); коли так, то либо всю эту историю с натуралистической коровой работы Дедала он сочинил, либо усилия священного первородного быка остались напрасными. Последняя версия кажется более вероятной (если мы принимаем гипотезу об отцовстве Миноса): согласно «Энциклопедии греческой и римской мифологии» Ранке Гравеса и Хунгера, Пасифая никогда публично не отрицала свою страсть к первородному быку. Так или иначе, наилучшим решением для Миноса было забыть об эротическом фортеле супруги, тем более что он, похоже, остался эпизодом: Пасифая родила еще шестерых детей, зачатых, судя по всему, от законного супруга. И пришлось Дедалу, этому Леонардо древней мифологии, построить Лабиринт, утаить ведь ничего не удалось, да и первородный бык все буянил на острове, вытаптывал поля – как воспитывать такого сына? Гениальный изобретатель сконструировал необычайное, удивительное сооружение, после чего они с Икаром упорхнули, взяв курс на Сицилию.

О Лабиринте известно не много, однако мы получим о нем некоторое представление, если сумеем реконструировать ход размышлений Дедала, поставив перед собой ту же задачу, что была у него; метод, в сущности, негодный, поскольку нам далеко до изобретательности Дедала, но делать нечего. Итак, надлежало, сохранив Минотавру жизнь, держать его в неволе. То, что Дедала осенила идея лабиринта вместо обычной темницы, было обусловлено, без сомнения, особенностями Минотавра. Он ведь не человек с головой быка, а бык с телом человека. Важное различие! Это значит, он не был интеллектуалом, а совсем наоборот. Зато он отличался невиданной физической силой и буйным нравом, никакие тюремные двери его натиска не выдержали бы. Дедал должен был учесть и другие особенности узника. Скорей всего, Минотавр вегетарианец – голова-то у него бычья, то есть не с клыками, как у хищников, а с обычными зубами жвачной скотины; тело же как у приматов, а приматы вегетарианцы. Следовательно, Лабиринт был более обширным, чем мы привыкли представлять, – просторный парк с группами деревьев и прудом или целый комплекс парков, своего рода внутренних дворов, где Минотавр мог пастись, ходить на водопой, лазить по деревьям, – тело примата должно было получать необходимый и достаточный моцион, в конце концов, все мы в древности лазили по деревьям. А вот ограждение парка или нескольких парков, то есть стены здания или нескольких зданий, многих зданий, замысловато соединявшихся друг с другом (высокие гладкие стены с оконцами, расположенными на большой высоте, чтобы Минотавр к ним не вскарабкался), – вот это ограждение, наверное, и было тем Лабиринтом, что сохранился в памяти людей, – грандиозное, внушающее ужас, невообразимое сооружение «с извилистыми ходами и поворотами, обманчивыми для глаз и ног путника. Бесчисленные проходы извивались, как прихотливое русло реки Меандр, порой медлящей в нерешительности, порой бегущей вперед, порой вдруг поворачивающей назад, навстречу своим же волнам», – так, довольно поэтично, описывает Лабиринт Густав Шваб.[25] Такая тюрьма устоит даже против непомерной силы полубога, будь он и поумнее Минотавра.

Однако мирному образу Минотавра – травоядного, добродушного, лазающего по деревьям, хотя и наделенного буйной силой, – противоречит известный рассказ о том, что каждые девять лет Минос загонял в Лабиринт семерых юношей и семерых девушек: «Минотавру на прокорм», четко сказано Хунгером в «Энциклопедии». Выходит, Минотавр никакой не вегетарианец, а каннибал, если, конечно, можно назвать каннибалом быка с человеческим телом, который питается людьми. Противоречивы также сведения о Миносе. В мифологии он предстает как жестокий и коварный царь, однако, согласно Платону, после смерти Минос и его брат Радаманф в Аиде судят умерших, и, следовательно, мы можем предполагать, что Минос был человеком справедливым: он ведь понимал, что попал в прескверную историю, когда не принес в жертву, а присвоил священного быка, и теперь не мог допустить даже малейшей несправедливости по отношению к Минотавру, и дело не только в том, что Минотавр был полубогом или кем-то вроде полубога. Социологи пытаются все объяснить одной-единственной причиной, но объяснение сомнительно, потому что не только социальным статусом обусловливается образ мыслей того, кто на три четверти бог, да и к человеку это относится. Разумеется, Лабиринт был построен для обеспечения безопасности, политическая роль правителя Крита обязывала Миноса принять эту меру, раз уж он решил сохранить Минотавру жизнь. А может быть, Минос из обостренного чувства справедливости и от невероятно нежной любви к Пасифае – или все-таки потому, что Минотавр был его сын? – любил его больше всех своих официально признанных детей? Есть довод в пользу этого предположения: спустя некоторое время дочь Миноса Ариадна (все ж таки богиня на семь восьмых) тайком научила Тесея (бога на четвертинку; он любил выдавать себя за полубога или даже на три четверти бога, а фактически был смертным, то есть, по нашим современным меркам, рядовым гражданином), как убить Минотавра и выбраться из Лабиринта; таким образом, Ариадна виновна в смерти своего единоутробного или просто родного брата, и это убийство доказывает: она ревновала к Минотавру. Да, конечно, справедливость и любовь Миноса по отношению к Минотавру были ужасны. Они и не могли быть другими. Семеро юношей и семь девушек – единственное, чем Минос мог доказать пасынку свою любовь и справедливость, ведь Минотавр, со своей головой быка, не мог ни говорить, ни мыслить, у него были только инстинкты, потому он и пасся мирно на травке в парке (или в парках), лазил по деревьям и пил водицу из пруда (или из прудов) в одиночестве, не было у него ни приятелей, ни подружек, ведь другой-то особи его вида в мире не существовало. Наверное, часто он бросался на каменные стены Лабиринта в необъяснимой, внезапно накатившей ярости, пытаясь сокрушить гигантский архитектурный ансамбль, откуда не было выхода, бросался опять и опять, гонимый своей полубожественной и бычьей природой, которую сам он не осознавал. Мало того, наверное, он сам зашел в Лабиринт и много дней топтался там, сопя и фыркая, словно буйвол в необозримых джунглях, пока не очутился в одном из внутренних дворов, то есть парков, а затем, выбившись из сил, тихо пасся или, развалившись на травке, глазел на красного бога солнца, то есть на своего деда, который уходил с небосклона где-то за стенами Лабиринта, совершенно равнодушный к глухому отчаянию внука, не ведавшего, что это его дедушка исчезает там вдалеке. Ну а потом к нему являлись семеро юношей и семь девушек; держась за руки, чтобы никто не потерялся, усталые после многодневных блужданий по запутанным переходам, закоулкам, ответвлениям и ответвлениям ответвлений, они, ослепленные блеском солнца, ошарашенно щурились, глядя на Минотавра, и однажды ему вдруг открылось то святотатство, которому он был обязан своим появлением на свет, открылось не как история – откуда ему было знать о священном быке и искусственной корове Дедала или об эротических причудах Зевса? Этого он вообще не смог бы понять, будучи зверем, пусть и с человеческим телом. Но инстинктивно он чувствовал, что он – единственное в своем роде существо: ни зверь, ни человек, ни бог, и что он, будучи этим единственным, должен расплачиваться за злодеяние, которого не совершал. Это инстинктивное, животное ощущение повергало его в неистовство, можно сказать, божественное. Юношей он, конечно, сбивал с ног, пронзал рогами, девушек насиловал, а под конец всех – и юношей, и девушек – руками рвал на части, слизывал их кровь, давился их мясом, гонимый темной жаждой стать таким же, как те, кого он только что искромсал в клочья. Минотавр бессознательно хотел стать человеком, поэтому он снова и снова убивал и пожирал семерых юношей и семь девушек, а любовь и справедливое отношение Миноса к пасынку заключались в том, что каждые девять лет он будил в Минотавре это бессознательное желание и смутное сознание собственной уникальности. Ничего большего Минос не мог для него сделать: таковы справедливость и любовь того, кто судит мертвых. Признаю: это лишь предположение, так как есть одно весьма странное обстоятельство. Да, каждые девять лет Минос отправлял в Лабиринт семь юношей и семь девушек, тут нет сомнений. Сомнение возникает относительно того, какой смертью они умирали. Проще простого считать Минотавра их убийцей, и если я не уверен в этом до конца, то по одной причине: как невозможно выбраться из Лабиринта, так невозможно и проникнуть в его центр: Минотавр не мог убежать и точно так же он никем, в том числе своими жертвами, не мог быть обнаружен. Жертвы, очутившись в Лабиринте, слышали рев человека-быка, то отдаленный, то близкий, но с самим Минотавром они никогда не сталкивались. Долгие недели блужданий и непреходящий ужас – что они все-таки столкнутся с чудовищем – изнуряли их или доводили до безумия. Может быть, эти семь юношей и семь дев сами убивали и рвали на куски кого-то из своих, одного, потом другого и так далее. Вполне возможно, кто-то из группы, шедший впереди остальных, ненароком попадал в боковой коридор, в испуге бросался назад, к своим, а те, в невообразимом ужасе, принимали его за Минотавра и с отвагой смертельного отчаяния бросались в бой, он отбивался, ну и так далее, и все это повторялось, точно повороты Лабиринта; прежде всего, повторялись приступы панического страха, который раз от раза не уменьшался, не слабел, а возрастал и все больше леденил кровь. Да это дело десятое – так все было или иначе, важно, что Минос, из любви к Минотавру построив Лабиринт для абсолютно уникального существа, каким его пасынок был по причине своей уродливости, сотворил особого рода вселенную, абсолютно особый мир, уродливый, как сам Минотавр, чтобы Минотавр в этом особом мире мог блаженствовать, имея, подобно богам, все что хочет. Но в силу своей экзистенциальной ситуации, своей абсолютной отдельности вкусить этого счастья он не мог, это счастье, Минотавру недоступное, оказалось лишь мягкой стороной строгой справедливости Миноса. Продолжим мысль: возникает вопрос – кого-то он, вероятно, ужаснет, – возможно ли вообще ощущать безмятежное счастье, которое не способен ощущать Минотавр; не лишены ли этого ощущения даже боги? Вопрос, от которого недалеко до подозрения: не затем ли боги подвергали смертных неописуемым страданиям, чтобы, наслаждаясь этими их страданиями, ощутить божественное блаженство, хотя бы и на мгновения? Выразимся поделикатней: если Минос, с его справедливостью, построил Лабиринт таким, чтобы Минотавра в нем было не отыскать, то тем самым не создал ли он бога, который мирно щипал травку в своем собственном мироздании, был там единственным богом и не страдал от того, что он бог, хотя, конечно, Минотавр был лишь полубогом или на семь восьмых богом? Что же получается? Ариадна, на семь восьмых богиня, научила своего сводного или родного брата Тесея убить Минотавра, побуждаемая не ревностью, а завистью? Признаюсь, вопрос о возможности счастья для Минотавра возник у меня лишь сегодня, хотя лабиринтами и минотаврами я занимался не один десяток лет, но, правда, в графике и живописи. А тогда, на берегу заледенелой Роны, вяло катившей свои воды среди заледенелых берегов, я видел только несчастье Минотавра.

Впрочем, и при таком раскладе Лабиринт остается чем-то многозначным. Начнем с того, что это дважды тюрьма: во-первых, тюрьма для входящих и обреченных погибнуть, независимо от того, обнаружат они Минотавра или нет, и во-вторых, тюрьма для Минотавра, который никогда не найдет выхода и будет блуждать по бесконечным переходам и закоулкам, пока не набредет на своего убийцу. Убийца – не бог или полубог, а человек, Тесей, причем я исхожу из того, что Тесей нашел Минотавра, – кстати, по поводу этой легенды у меня тоже закрадывается сомнение, и не потому, что, согласно утверждению Ранке Гравеса, жители Крита никогда не признавали существования Минотавра, тут дело хуже: сражение Тесея с Минотавром проходило без единого свидетеля, значит и самого сражения, возможно, не было. Наконец, Лабиринт – это наказание (не важно, справедливым или несправедливым судьей был Минос). Есть наказание – значит есть суд, это наказание назначивший, и вина, служащая основанием для наказания. Но если Минотавр, поскольку он Минотавр, не понимает, что такое вина, то понятие вины к нему неприменимо. То есть Лабиринт – это наказание Минотавра за вину, которая по отношению к Минотавру является внешней, возникла до его рождения и представляет собой причину его, Минотавра, появления на свет. Вина Минотавра в том, что он – Минотавр, урод, без вины виноватый. Поэтому Лабиринт не просто тюрьма, а кое-что похуже: он непостижим, Лабиринт удерживает нас в плену в силу того, что он непостижим, и поэтому – что крайне парадоксально – с существованием или несуществованием Минотавра он вообще не связан: каждый входящий в Лабиринт становится Минотавром. Этой тюрьме не нужны затворы и двери – бесчисленные входы Лабиринта открыты, каждый может войти и заблудиться. Но я делал первые наброски Лабиринта, когда война уже катилась в пропасть, и, бессознательно идентифицируя себя с его обитателем, Минотавром, я тем самым выражал первобытный протест, я протестовал против своего рождения; мир, в котором я очутился, родившись на свет, был моим Лабиринтом, формой и образом загадочного, мифического мира, для меня непостижимого, мира, где невиновные объявляются виновными и где право неизвестно. Более того, я идентифицировал себя с теми, кто был сослан в Лабиринт и растерзан Минотавром или сами растерзали друг друга, так как твердо верили в существование Минотавра. Наконец, я идентифицировал себя с Дедалом, создавшим Лабиринт, так как всякая попытка подчинить себе мир, в котором ты живешь, воплотить его в образах и формах, есть попытка создать другой мир, причем создать так, чтобы в нем был пойман, как Минотавр в Лабиринте, тот мир, который стремишься изобразить. Ясно, однако, что шансов у этой попытки не больше, чем у бессильных стараний Минотавра понять Лабиринт, – возможно ведь, что он разок попытался это сделать, полеживая где-нибудь на лужайке, тупо мыча, глазея на солнце; что из этого вышло – нам неизвестно. Наверное, результатом было дикое заблуждение и подлинный замысел и план Дедала – замысел и план Лабиринта – Минотавру не открылись; наверное, он представлял себе Лабиринт в виде гигантской, вечно наполненной кормушки.

Ни одна притча не прочитывается лишь в одном определенном смысле – на то она и притча, а не аллегория, замаскированная сентенция. Однако невозможно избавиться от некоторого подозрения, когда видишь, как безоглядно используются лабиринтные структуры и мотивы, особенно в такое время, как наше, то есть время, требующее от нас ангажированности, протеста, подписей под воззваниями, определенной политической позиции. Попытавшись тогда поместить свой мир в столь многозначном образе, каким является Лабиринт, я дал многозначный ответ моей реальности. Напрашивается вопрос: не было ли это бегством, не спрятался ли я в этой многозначности от времени, которое строго требовало однозначных ответов, прежде всего в политике? Но возникает и другой вопрос: мог ли я в то время ответить иначе? И еще: давал ли я когда-нибудь однозначные ответы? Эти вопросы отодвигают на задний план вопрос более очевидный: почему я не даю Лабиринту психоаналитического истолкования? Почему не усматриваю тут желания снова забиться в материнскую утробу или печали оттого, что однажды из нее вылез? Да потому, что я не сомневаюсь, этот подход, это погружение в бессознательное, эта попытка добраться до своего собственного существа, своего «центра», столь же безнадежна, как попытка профессора Лиденброка, спустившегося в кратер Снайфельдса, достичь центра Земли. При психоаналитическом истолковании мотивы разваливаются, превращаясь в абстракции и банальности, все менее содержательные, в конце концов и вовсе бессмысленные. Невозможно отрицать темные механизмы инстинктов и влечений – я как раз считаю, они разумеются сами собой, без них мы бескрылы. Но отнюдь не разумеются сами собой те зачастую авантюрные, инициированные этими инстинктами путешествия, в которые способен пуститься человек. Вот в этом моменте, который не есть нечто само собой разумеющееся, я чутьем улавливаю некий выбор, некое решение; сам я принял такое решение и постоянно принимаю – решение писать. Что бы ни означал мой выбор, мнимый или реальный, вынужденный или свободный, это результат изначальной драмы, конфликта «я» с окружающим миром, столкновения, необъяснимого только с позиций «я» или только с позиций мира, столкновения, которое, являясь процессом и изначальной драмой, всегда уникально. Каждый человек переживает свою драму, один комедию, другой трагедию, а скорей, и то и другое: человек настолько сложен, что может существовать лишь как индивидуальность, так сказать, как Минотавр – чтобы вернуться к теме Лабиринта, – отсюда и моя концепция «реальной мировой истории», опять-таки лабиринтообразной. Думаю, всякое объяснение, в том числе психоаналитическое, разрушает смысл этой притчи, потому что смысл един с ней и только она отражает цельный, «не разложенный» смысл; думаю, поэтому любые объяснения всегда однозначны, они словно разложенный свет, который, впрочем, в качестве объяснения может стать опять-таки лишь символом, вызывающим новые объяснения; смысл символа – не одно объяснение, а все возможные объяснения в их совокупности, причем количество возможных объяснений возрастает, отчего символ делается все более многозначным. Притча о Минотавре дает нам сегодня гораздо больше возможностей для объяснения, в том числе психоаналитического, чем во времена Еврипида, отобразившего в «Критянах» любовь Пасифаи к первородному быку. Но несмотря на всевозможные объяснения, мы можем воспринимать Минотавра как казус, как историю. В противном случае мы будем лишь тешиться своей образованностью, вместо того чтобы дать символу возможность воздействовать на нас непосредственно, будем считать какое-то объяснение первичным, тогда как оно вторично. Наконец: свои антипатии я поддерживаю не меньше, чем дружбы. Не стоит отвыкать от слишком многого, поэтому к психоаналитическому методу я вообще стараюсь не привыкать – мне достаточно и аналитического. Столяр не обязан оправдываться, почему он не стал мясником или пекарем. Так же, как с профессиями, обстоит дело с методами, которые применяет мысль. Я не психоаналитик и не социолог; логические методы, с помощью которых я решаю задачу, поставленную моим любопытством, совсем иного рода. Еще я верю в нюансы мышления, в индивидуальный стиль мышления, который формирует методы мышления. У меня это методы писателя, верящего, что благодаря вполне определенной писательской хитрости ему удастся проанализировать, а значит, и отобразить, описать окружающий мир и себя в нем, – впрочем, прибегая к этой хитрости, я сумел перехитрить лишь самого себя.

Одно дело замысел, совсем другое – реализация. Свой «мировой лабиринт» я задумал, когда с берега заледенелой Роны глядел на ничейную землю по ту сторону границы. С тех пор я много раз пытался воплотить Лабиринт, для чего выдумал рассказчика, некое «я». Все эти попытки закончились неудачей. В 1972 году я набросал первый план, он занял три страницы, после чего я написал «Драматургию лабиринта». Теперь же, в 1978-м, опять вот уже которую неделю занимаясь «Зимней войной», потому как меня вдруг одолело честолюбивое желание все-таки придать ей оформленный вид, я понял, кто такой этот «я», – понял внезапно, разом, когда в разгар работы над «Зимней войной», которая все разрасталась, стал переделывать «Драматургию», так как решил поместить ее перед повестью, – сначала-то я хотел пустить ее после «Зимней войны». Это выдуманное «я», которое я, соблазненный своей «Драматургией», так долго считал Минотавром, – на самом деле Тесей. Так же как мой «наемник», он по своей воле отправляется в Лабиринт, чтобы убить Минотавра. Более того, и тот, кто берется описать Лабиринт, тоже должен войти в него добровольно, должен стать Тесеем. Для моего замысла, тогда, на берегу реки, и в «Драматургии» двадцать восемь лет спустя, этого не требовалось, что доказывает моя горделивая идентификация с Дедалом, возможная потому, что и «Драматургия» осталась лишь замыслом. Пока не идешь дальше замысла, легко идентифицировать себя с Минотавром, его жертвами, наконец, с Дедалом или любым другим персонажем. На стадии замысла всегда все ясно. Тот, кто рисует план Лабиринта, все знает наперед, но тот, кто отправляется в Лабиринт, вот как я теперь, спустя столь много лет после первых робких попыток приблизиться ко входу, – тот ничего не знает, хотя бы и вооружился он превосходной драматургией – от нее толку так же мало, как и от других схем и планов. Он способен лишь вообразить, что может случиться: внезапное появление Минотавра, неожиданная встреча лицом к лицу со страшным врагом. Следуя за нитью Ариадны – своей мыслью, он ищет Минотавра, блуждая по запутанным переходам, начинает задавать вопросы: сначала – кто такой Минотавр, затем – существует ли он вообще. Наконец – если Минотавра он не нашел – принимается размышлять: почему существует Лабиринт, если Минотавра нет? Может быть, потому что Тесей сам и есть Минотавр? И каждая попытка покорить этот мир своей мыслью – пусть и прибегнув лишь к притче, символу, сравнению, – это сражение, которое ведешь с самим собой: мой враг – это я, твой враг – это ты.

Зимняя война в Тибете

Я наемник и этим горжусь. Я сражаюсь с врагом, сражаюсь от имени Администрации, но не только, – я орган, пусть скромный, исполняющий задачу Администрации в части неизбежной необходимости бороться против врагов, ибо задача Администрации состоит как в оказании помощи гражданам, так и в защите граждан. Я боец – участник Зимней войны в Тибете. Зимней – потому что на склонах Джомолунгмы, Чо-Ойю, Макалу и Манаслу вечная зима. Мы бьемся с врагом на невообразимой высоте, на ледниках и скалистых кручах, на осыпях, в трещинах и расселинах, то в темном лабиринте окопов, траншей, бункеров, то под нещадно ярким солнцем, от которого слепнем. Еще одна трудность этой войны – то, что у своих и у врагов одинаковая белая форма. Эта война – всегда ближний бой, свирепый и неуправляемый. Стужа на пиках и скалистых склонах восьмитысячников лютая, у нас отморожены уши и носы. В наемной армии на стороне Администрации сражаются бойцы всех рас и народов земли: бок о бок бьются черный гигант из Конго и малаец, белокурый скандинав и австралийский абориген, воюют не только отслужившие солдаты, но и члены бывших нелегальных организаций, террористы всех идеологических мастей, киллеры, мафиози и тюремная братва помельче. То же и в рядах врагов. Пока нас не бросят в бой, укрываемся в ледяных норах или в туннелях, пробитых взрывниками в скалах; туннели сообщаются и образуют в недрах громадных массивов разветвленную систему, огромную и непостижимо запутанную, так что и под землей часто происходят неожиданные столкновения и взаимное уничтожение противников. Полной безопасности нет нигде. Даже в борделе – он называется «Пять сокровищниц великого снега» и помещается в недрах Канченджанги, девки там собраны с панелей всей страны. В это примитивное заведение ходят и вражеские бойцы: офицеры бордельной службы воюющих сторон договорились на сей счет. Никаких претензий к Администрации: совокупление трудно контролировать. Однако уже не один мой соратник получил нож в спину, как раз когда залез на девку, в том числе и мой Командир, который был моим Командиром на последней мировой войне и уже тогда предпочитал офицерским борделям дешевые бардаки для рядового состава. Отчетливо помню, как я встретился с ним снова.

Двадцать, а может, и тридцать лет назад – счет времени никто уже не ведет, – получив в Администрации удостоверение личности, я прибыл в один непальский городишко. Был принят и в наилучшем виде обслужен бабой в офицерском звании. Я был уже при последнем издыхании, все равно как трясущийся старикашка, когда она открыла заржавленную железную дверь и снова повалилась на матрас. Дело было в голой комнате: у стены матрас, на полу всюду валяется тряпье – женские офицерские шмотки и моя гражданская одежонка. Дверь настежь, понабежало девчонок. Я и так-то был на взводе, а тут еще вопли и визг этой оравы малолеток, я разозлился, кое-как перелез через голую бабу-насильницу и шатаясь вышел в открытую дверь, да не заметил, что дальше там, сразу за порогом, крутая лестница вниз. Покатился по ступенькам, разок перекувырнулся, грохнулся на бетонный пол, – лежал весь в кровище, сознания не потерял, обрадовался, что приземлился. Потом осторожно осмотрелся по сторонам. Помещение прямоугольное. На стене развешаны белое обмундирование, автоматы и обтянутые белой тряпкой каски. Письменный стол. За ним сидел наемник, возраста не пойми какого, с лицом точно вылепленным из глины, рот беззубый. Он был в белой форме и белой каске, такой же, как те, что висели на стене. На столе перед ним лежал автомат, рядом пачка порножурналов, наемник их перелистывал. Наконец он изволил заметить меня.

– Это, значит, новенький, – сказал он. – Измочален в наилучшем виде.

Он выдвинул ящик стола, вытащил какой-то формуляр, задвинул ящик – медленно, обстоятельно, достал складной нож и долго возился, очинивая огрызок карандаша, порезал палец, выругался, но наконец приступил к писанине, причем изрядно замазал формуляр кровью.

– Встань-ка, – сказал он.

Я встал. Было холодно. Только тут я сообразил, что стою в чем мать родила. Нос и ладони ободраны, ссадина на лбу кровоточит.

– Твой номер ФД 256323, – сказал он, даже не спросив мою фамилию. – В Бога веруешь?

– Нет.

– В бессмертие души веруешь?

– Нет.

– По уставу и не требуется. Просто, если кто верит, тому не так вольготно. А в существование врага веришь?

– Да.

– Правильно. Это по уставу, – сказал он. – Оденься, там обмундирование. Каску бери, автомат. Автоматы заряжены.

Я все выполнил.

Он положил формуляр в ящик, ящик запер на ключ – опять аккуратно и неторопливо, потом встал.

– Умеешь обращаться с таким стволом?

– Идиотский вопрос!

– Ладно, ладно. Не все тут такие матерые фронтовые волки, как ты, двадцать третий!

– Почему двадцать третий?

– Потому. Это последние цифры твоего номера. – Прихватив со стола автомат, он открыл низкую решетчатую дверцу в стене, деревянную и еле державшуюся. Я, прихрамывая, заковылял следом. Мы вошли в узкий сырой туннель, пробитый в скале. Тускло светили маленькие красные лампочки, провода болтались на стенах. Где-то шумел водопад. Где-то стреляли, потом донесся глухой раскат – взрыв. Наемник остановился.

– Высунется кто – стреляй, – сказал он. – Может, это враг. А не враг, так все равно не жалко.

Туннель шел вроде под уклон, но уверенности в этом не было: мы то карабкались – так круто он поднимался, то, привязав страховку, летели в пропасти не пойми какой глубины. Туннель разветвлялся, на каждом шагу открывались новые коридоры и галереи, мы спускались и поднимались в лифтах, которых тут была целая система, непостижимая и бесконечная, потом вдруг оказывались в каких-то невообразимо примитивных сооружениях, древних как мир, каждый миг готовых обрушиться. Получить представление о «географии» лабиринта, в котором мы, наемники, живем, хотя бы самую общую, приблизительную схему его устройства, попросту невозможно. Я до крови ободрал себе ладони. Несколько часов мы проспали в какой-то пещере, спрятались там, точно звери в норе. Потом лабиринт вроде стал менее запутанным. Мы продвигались по прямому как стрела туннелю, но в каком направлении – было не определить. Иногда мы несколько километров брели по колено в ледяной воде. Слева и справа отходили другие галереи и туннели. Звонко капала вода, но временами капель стихала и в мертвой тишине гулко раздавались наши шаги. Наемник вдруг насторожился, передернул затвор, взял автомат на изготовку, еще несколько шагов – и там, где из нашего туннеля выходил другой, над моей макушкой просвистела пуля – ну да, я снова на Третьей мировой. Пригнувшись, мы перебежали к винтовой лестнице, деревянной, трухлявой, отсюда наемник открыл огонь; бессмысленная пальба, никого не было видно, но он не успокоился, пока не расстрелял весь магазин. Спустившись на незначительную глубину, мы очутились в пещере, где освещение было получше. В эту пещеру вело несколько винтовых лестниц, одни – сверху, как та, по которой мы спустились, другие – откуда-то снизу. Из пещеры выходил широкий туннель, в конце которого была дверь лифта. Наемник нажал на кнопку. Мы прождали с четверть часа.

– Станем выходить, автомат бросишь на землю и поднимешь руки, – сказал наемник.

Дверь открылась, мы вошли в лифт, маленький, тесный и, что странно, обитый темно-красной, порядком потертой парчой. Уже не помню, вниз мы поехали или наверх. В лифте была вторая дверь. Я заметил ее лишь через четверть часа, когда она открылась за моей спиной.

Наемник швырнул перед собой автомат, я тоже. Я поднял руки и вышел, наемник тоже. И тут я замер на месте, оторопев, – в инвалидной коляске сидел наемник, безногий. Рук у него тоже не было – протезы. Вместо левого плеча стальная конструкция, на которой крепился автомат. Вместо правой руки целый набор щипцов, ножей, отверток, тисков и стальной резец. Нижняя часть лица закрыта пластиной из стали, со вставленным в нее резиновым шлангом. Это существо откатилось от лифта и, двинув своим протезом-автоматом, сделало нам знак подойти ближе. Мы опустили руки. В центре пещеры висел голый бородатый человек, подвешенный за руки на стене, к его ногам был привязан тяжелый камень. Висел неподвижно, изредка хрипел. У другой стены, вернее скалы, на примитивном топчане, посреди сваленного в кучу оружия, ящиков с патронами, бутылок с коньяком, сидел громадный старик, офицер, в мундире нараспашку, с голой грудью, заросшей седыми волосами и блестевшей от пота. Мундир я сразу узнал – не забыл с войны. Офицер был тогда моим Командиром. Он глотнул из горлышка и сказал, с трудом ворочая языком:

– Ионатан – а не катился бы ты в угол!

Существо в коляске отъехало к стене пещеры и принялось что-то выцарапывать на камне.

– Ионатан – мыслитель, – сообщил Командир. Потом пригляделся ко мне повнимательней и будто прозрел: – Гансик! – Он сипло засмеялся. – Ты что, не узнаешь меня? Я это, я, твой старый Командир. – Он прямо-таки сиял. – Пробился я тогда в Брегенц. Подойди-ка.

– Генерал… – пробормотал я и подошел. Он прижал мою голову к своей мокрой от пота груди.

– Это же ты! – сипело над моей головой. – Ты самый и есть. Рассукин ты сынуля. – Схватив за волосы, он дергал туда-сюда мою голову. – А я и не поверил бы, скажи кто, мол, Администрация поубавила прыти моему Гансику. Бывших солдат не бывает. – Тут он так поддал мне коленом, что я отлетел к стене и, не устояв на ногах, толкнул висящего – тот громко застонал и закачался, словно язык огромного колокола. Я кое-как поднялся. Командир расхохотался.

– Эй, ты, паршивец, дай сигару, – крикнул он наемнику, который доставил меня сюда. – Моя пайка вся вышла.

Наемник молча протянул ему сигару и вытащил из кармана блокнот.

– Теперь, Командир, вы должны мне семь штук, – сказал он, делая запись в блокноте.

– Хорошо, хорошо, – проворчал старик, щелкнув золотой зажигалкой, как-то странно она смотрелась при его замызганном мундире да в нищенской обстановке пещеры. Я сообразил, что уже видел у старика эту зажигалку – в курортном отеле, в Нижнем Энгадине, и удовлетворенно подумал: ну, значит, еще кое-что осталось от старых добрых времен!

Командир приказал наемнику:

– Убирайся.

Тот козырнул, повернулся кругом и наклонился поднять свой автомат. В ту же секунду Командир прошил его очередью. И с довольной ухмылкой положил автомат рядом с собой на нары. К убитому подкатил Ионатан. Орудуя своим правым протезом, он обыскал труп.

– Сигар нет? – поинтересовался Командир. Ионатан отрицательно мотнул головой.

– И порножурнальчика нет?

Ионатан опять помотал головой. Потом зацепил труп каким-то крючком на своей коляске и поволок прочь.

– Все, теперь никому не отыскать дорогу ко мне, – сказал Командир. – Наружные посты ненадежны. Часто перебегают к врагу. Этот пес тоже перебежал. А раньше всегда приносил мне порнушку. – Командир уставился на подвешенного голого бородача. – Гансик, – он выпустил большой клуб дыма, – Гансик, тебя как будто удивляет, что у нас тут висит вот такое вот. Надеюсь, ты еще не забыл, что живодеры в армии не в почете? И уж наверняка ты не забыл и что твой старый командир не живодер. Солдаты были мне что дети родные, и наемники были мне все равно как детки.

– Так точно, генерал.

Он кивнул, пошатываясь встал и подошел к Ионатану, который тем временем прикатил в пещеру и опять что-то выцарапывал на камне своим резцом. Командир отвернулся к стене и пустил струю, тем временем продолжая говорить со мной:

– Парень болтается на веревке в чем мать родила – это ведь довод против моей сентиментальности, а, Гансик? Ты нормальный парень, ты понимаешь, что мне этого парня жаль. Потому как я сентиментален. Сентиментальность черта человеческая. Животные не сентиментальны. Стой нормально и не шатайся, когда я с тобой говорю!

– Есть, генерал!

Я вытянулся «смирно».

Старик повернулся, застегнул штаны и прищурился, глядя на меня:

– Ну а что ты, Гансик, скажешь об этом сучьем потрохе? Думаешь, почему он тут висит?

– Это пленный, генерал, – ответил я, стоя руки по швам, – враг.

Командир затопал ногами.

– Из моей роты он. Наемник. Ты ведь тоже хочешь стать наемником, полковник? – Он замолчал и окинул меня внимательным, почти враждебным взглядом.

Не смея пошевелиться, я ответил:

– Да, я твердо решил.

Командир кивнул:

– Вижу, ты все тот же молодчага и прохвост, ты на все сгодишься, как тогда в курортном отеле. Ну вот смотри, малец, смотри внимательно, что я сейчас сделаю. – Медленно подойдя к повешенному наемнику, он ткнул его горящей сигарой в живот. – Валяй, можешь оправиться.

Наемник застонал.

– Нет, уже не может, бедняжка, – сказал Командир. – Горе-то какое. – Он толкнул наемника, тот закачался. – Гансик!

– Да, генерал?

– Этот барбос болтается тут уже двенадцать часов. – Он еще раз толкнул тело. – Этот барбос – молодчага, отличный наемник, он мне все равно что сынок родной.

Командир подошел ко мне. Громадный старик, на целую голову выше меня.

– А знаешь ли ты, Гансик, кто приказал устроить эту живодерню? – Его тон стал угрожающим.

– Никак нет, генерал. – Я щелкнул каблуками.

Командир помолчал, потом печально вздохнул:

– Я, Гансик. А знаешь почему? Потому что сынок родной вообразил, будто бы никаких врагов у нас нет. Возьми-ка ты, Гансик, автомат. Так будет лучше для моего сыночка.

Я выпустил весь магазин. На стену пещеры налипли кровавые ошметки.

– Гансик, – сказал Командир нежно, – пойдем к лифту. Душно мне тут, под землей. Пора на фронт.

Мы поехали на лифте, потом еще несколько раз пересаживались в другие лифты. Первый был по-старомодному роскошный, мы развалились на канапе, прямо напротив нас висела картина – голая девица, задом кверху, развалилась на канапе.

– Этот Буше[26] у меня из Старой пинакотеки,[27] – пояснил Командир. – От Мюнхена-то груда развалин осталась. Рай для мародеров.

Другие лифты были один другого паршивей – стены снизу доверху оклеены порнографическими картинками, исписаны похабщиной. А потом лифтов уже не было. В масках, с тяжеленными кислородными баллонами за спиной мы лезли все выше по отвесным стенам в каких-то вертикальных шахтах, но Командир не уставал, наоборот, у старого гиганта прибавлялось резвости и задора, повсюду у него были тайники, где хранились запасы коньяка; ловко преодолевая особенно трудные участки, старик радостно вопил, весело горланил тирольские йодли. Сгорбившись в три погибели, мы брели по низким галереям, куда-то поднимались в горняцких клетях, наконец, уже в нескольких метрах от поверхности земли на склоне Госаинтана мы заняли позицию в штабном бункере Командира.

Я спал долго и без сновидений. Расстреляв наемника, я сам стал наемником – впервые выполнил свой воинский долг на службе Администрации. Вопрос о враге не должен возникать у наемника по той простой причине, что этот вопрос для него – смерть. Как только вопрос возник, хотя бы и в бессознательном, – все, наемник не боец. Если же этот вопрос допечет наемника так, что он, набравшись храбрости, задаст его, тогда наемнику конец и спасения не будет; спасать всех должны Командир и другие наемники. Так что стрельбой своей я горжусь – я стрелял от имени всех. И больше вопрос о враге никогда не ставился. Зимняя война приучает наемников ставить такие вопросы, которые хотя и не имеют ответа, однако не бессмысленны. Наемнику безразлично, кто враг, но ему важно знать, за что он воюет и кто его командир. Эти вопросы имеют смысл, меж тем как в вопросе о враге есть тайный соблазн отрицать существование врага, то есть того, с кем мы воюем изо дня в день, врага, который существует потому, что мы его уничтожаем. Война в отсутствие врага – это бессмыслица, сущая бессмыслица. Поэтому наемник либо не ставит вопрос о враге, либо ставит себя самого под дуло автомата первого встречного стрелка. И только это он знает наверняка. Поступают донесения о фантастических успехах, уже близка окончательная победа над врагом, она, вообще-то, уже одержана… однако Зимняя война продолжается. Наемники не знают, за что сражаются, за что гибнут, для чего выживают после ампутаций в примитивных лазаретах; их, с кое-как прилаженными протезами, с крючьями и сверлами вместо пальцев, слепцов, с ободранным до мяса лицом, снова бросают в адское пекло фронта, а фронт здесь проходит везде. Наемники знают одно: они воюют с врагом. Они совершают бесчеловечные и бессмысленные геройства, не зная для чего, они давно позабыли, что пошли на войну добровольно, они задумываются, ищут, в чем смысл Зимней войны, и выстраивают фантастические теории, якобы объясняющие, зачем нужна эта бойня и почему от них, наемников, зависят судьбы человечества – ведь только эти вопросы для них еще имеют смысл. Надежда отыскать смысл придает им силу, а сила им нужна. Пока эта надежда жива, бойня может продолжаться, бойню можно выдержать. По этой же причине наемник сражается не только с врагами, но и с наемниками, воюющими на одной с ним стороне. А это значит, что у наемника есть понятие о враге и есть понятие о противнике: противник – это наемник, имеющий иное представление о смысле Зимней войны; противника наемник ненавидит, враг же ему безразличен. Противника он убивает с лютой жестокостью, тогда как врага просто уничтожает. Поэтому наемники объединяются в секты и перебегают к тем, кто, считая их секту сектой противников, все же готов примириться скорее с ней, чем с такой сектой, с которой нет принципиальных разногласий, но возникли расхождения по какому-нибудь не слишком важному поводу или в мелких нюансах. Эти-то нюансы оказываются более важными, чем принципиальные вещи. Некоторые секты измышляют на редкость оригинальные теории о том, кто руководит военными действиями и в недрах каких горных массивов скрыт генеральный штаб врага – то ли Шан-цзе, то ли Лхо-цзе; насчет своего штаба они предполагают, что он находится в бункере под Дхаулагири или под Аннапурной. Есть секта, правда единственная, против которой ополчились все, даже враги: эти сектанты уверовали, что на Зимней войне существует только один штаб, а размещается он в недрах трехглавого Броуд-пика в Каракоруме. Еще говорят, была секта – ее искоренили, – выступившая с заявлением, что якобы на этой войне только один главнокомандующий, престарелый слепой генерал-фельдмаршал, он-то, затаившись в бункере под колоссальной горой Чогори, и ведет войну, можно сказать, сам с собой – потому как подкуплен обеими сторонами. Еще какие-то сектанты утверждают, что этот генерал-фельдмаршал выжил из ума. Секты образуют внутренние фронты и бьются друг с другом, фронты разваливаются, тут же возникают новые. Понятно, что дисциплина у наемников не на высоте, во время смертельных побоищ они слишком часто группируются по-новому, перестраиваются и истребляют не врагов, а тоже наемников, только из других сект. Их рвут в клочья гранаты, прилетающие от своих, автоматные очереди, выпущенные своими, их сжигают заживо огнеметы, они замерзают в ледниковых трещинах, мрут от удушья из-за нехватки кислорода, но из последних сил удерживаются на невообразимых высотах, лишь бы не возвращаться к своим, потому что у своих наверняка уже образовались новые секты и группировки, а тем временем в кровавую мясорубку поступают все новые порции человечины, пополнения из всех стран, от всех рас и народов. Впрочем, в таком же положении находится и враг. Если он, враг, вообще существует. Теперь-то я об этом могу подумать. Я давно уже Командир.

Когда голого великана стащили с девки, когда уволокли его труп, я надел его мундир. Теперь уже я внушаю почтение наемникам. Они знают, что это я зарезал старика, а я знаю, что они это знают. Но им незачем знать, что он сам этого пожелал. Перед тем как мы отправились в бордель, он подошел к стене, на которой два года тому назад болтался повешенный наемник, встал там и, посмеиваясь, сказал: «Гансик, давай-ка, шарахни очередью. Идиотская мысль – что существует какой-то враг. Ну, валяй, сынок!» Я промолчал, будто не понял. Ионатан, отъехав на своей коляске, что-то выцарапывал на стене главного туннеля. Мы выдвинулись к борделям. Нужно было преодолеть бесконечные, сложно ветвящиеся галереи и хитроумные системы пещер. Я проткнул старика, когда, ерзая на своей девке, он наконец замычал – мой командир заслужил сладкую смерть. Девка заорала благим матом, подоспели другие шлюхи, положили старика на пол, встали кружком, голые, в тупом оцепенении. Я вытер кинжал краем простыни. Тут я заметил, что Командир смотрит на меня.

– Гансик, – прошептал он.

Пришлось опуститься на колени, иначе было не расслышать.

– Ты в университете учился?

Я ответил:

– Да, на философском.

– Диссертацию писал?

– О Платоне. Перед устным экзаменом началась Третья мировая.

Командир захрипел. Я не сразу сообразил, что он смеется.

– А я, Гансик, поэзию изучал. Гофмансталя.[28]

Я поднялся с колен.

– Умер, – сказал кто-то из девок.

Командир был великим командиром. Сегодня он был бы вдвойне благодарен за то, что я его прикончил: борделей больше нет, а они были его единственной страстью, в отличие от коньяка, к которому он просто привык, как и ко многим другим вещам. Борделей нет, зато на войне появились бабы-наемницы. Не могу не признать – в своей отчаянной смелости они дают мужчинам сто очков вперед, а так как дают и еще кое-что, адское пекло фронта теперь стократ жарче: напропалую спариваются и убивают, кровь, сперма, слизь, потроха и последы, блевотина и дерьмо, ошметки плоти и выкидыши, выбитые глаза, месиво из мозгов – все это сползает вниз по льду необозримых глетчеров, стекая в бездонные трещины.

Мне все это уже безразлично. Я, безногий, сижу в инвалидном кресле, в той же старой пещере. Рук у меня тоже нет – вместо левой к плечу приделан протез-автомат. Я стреляю в каждого, кто сунется, в туннелях навалено трупов, хорошо хоть крысы не переводятся. Вместо правой руки тоже протез, набор инструментов: клещи, молоток, гвоздодер, ножницы, резец и прочее, все из стали. В пещере по соседству находится огромный склад – консервы и отборные коньяки. Мой предшественник был запаслив. Сейчас-то тишина, у моей левой нет работы, а вот несколько лет назад все здесь ходило ходуном, – наверное, Администрация шарахнула бомбой. Мне-то какое дело. Времени у меня навалом – чтобы размышлять и запечатлевать плоды размышлений, стальным резцом правого протеза вырезать надпись на каменных стенах. Эту идею я подхватил у Ионатана, метод тоже. Каменных стен предостаточно, они тянутся на сотни километров, есть кое-где и освещение, хотя перегоревшие лампочки никто не заменяет. Но я и в кромешной тьме – надо значит надо – вырезаю на камне свою надпись. Уже написал о Зимней войне и о том, как я на нее пошел, о встрече с Командиром, о его смерти, стены пещеры сплошь покрыты моими письменами. Теперь я пишу на стенах большого Главного туннеля, который раньше вел к борделям. Надпись делаю длиной двести метров. Добравшись до конца, еду обратно и принимаюсь за новую двухсотметровую строку, всего их семь, одна под другой, и каждая двухсотметровой длины. Закончив седьмую строку, перехожу на другую стену туннеля. Когда и на ней вырезаны семь двухсотметровых строк моей надписи, возвращаюсь к первой стене и пишу на ней, продолжая с того места, где остановился, и опять выцарапываю строки двухсотметровой длины. На каждой стене семь надписей, в каждой надписи семь двухсотметровых строк. Так вырабатывается стилистическое мастерство.

[Далее большой фрагмент текста неразборчив. Дело в том, что писавший не видел или не имел возможности видеть, что он вырезает свою новую надпись поверх уже сделанной. В результате не удается прочесть ни первоначальный текст, ни более поздний. На нескольких метрах стены надписи отсутствуют, затем следует продолжение.]

…тут не какая-то мистика – я даю описание бредовых видений наемника, с великим трудом слепленного, залатанного, не годного к строевой службе, – в конце концов, моя-то черепная коробка тоже из хромированной стали. Я пишу не о чем-нибудь, а о сущности Администрации. Возможно возражение: дескать, чтобы отобразить ее реальность, у меня нет необходимой дистанции, которая позволяет нам здраво судить о событиях; дескать, у того, кто обретается в пещерах и туннелях, прорытых в глубине исполинских горных массивов, не может быть дистанцированного взгляда на события. С этим не поспоришь. Даже пытаться спорить было бы смешно, но надо принять во внимание, что у меня, сидящего в кресле-коляске, ничего не осталось, кроме моих мыслей, стальных протезов вместо рук и бесконечных каменных стен. Так что мое мышление поневоле априорно. Как я полагаю, появление Администрации в ходе Третьей мировой войны было неизбежно. Законы, действующие в человеческом обществе, это не что иное, как законы природы. Законы, якобы открытые диалектическим материализмом, на мой взгляд – сущая бессмыслица: гегелевская логика бессильна, когда речь идет о законах природы! Несостоятельны и доводы в защиту причинно-следственной модели. Совокупность всех процессов можно разбить на пары, в которых действуют причинно-следственные отношения, но самый тезис о том, что на все есть своя причина, – избитая истина. Ни один процесс не бывает вызван лишь одной причиной – их бесконечно много. Ведь ни один процесс не отсылает лишь к одному процессу в качестве своей причины, – любой процесс «каузально» связан со всеми существующими на свете причинами, со всем прошлым всего мира. Однако несостоятелен и другой тезис, о нем я вычитал у одного забытого древнего автора, – что закон больших чисел обеспечивает примат справедливости. Из математических понятий невозможно делать заключения об этическом; кстати, понятия справедливости и несправедливости я считаю сугубо эстетическими: какая разница, справедливо или несправедливо то, что я, безногий, с протезами вместо рук, покрываю письменами каменные стены моего лабиринта? Ни справедливость, ни несправедливость ничего не изменят в моем положении. Ну разве что сама постановка вопроса меня позабавит. Исходя из математических понятий, можно делать заключения только о физических процессах или, в гуманитарной сфере, о социальных институтах, – только здесь играет роль закон больших чисел. Законы термодинамики проявляются, только если в процесс вовлечено «очень много» молекул. Вот так же и природные законы, которым подчинены социальные институты, в экономике, политике, государственном управлении проявляют свое действие, когда речь идет об «очень многих» людях, независимо от идеологии или ценностей, в которые верят эти самые люди: эти законы соответствуют законам природы, точнее, законам термодинамики. Жестокий постулат! На тысячеметровой глубине, в недрах Госаинтана позволительно высечь его в камне. Со студенческих лет – Третья мировая не позволила мне завершить образование – у меня в памяти застряла константа Лошмидта, не имеющая какого-то отношения к области моих научных интересов: не помню, где и когда я о ней услышал. Итак: при нуле градусов Цельсия и давлении, равном одной атмосфере, в 22 415 кубических сантиметрах идеального газа число молекул постоянно и равно 6,023, умноженному на 10 в 23-й степени. Иначе говоря, константа Лошмидта выражает отношение между объемом, массой, давлением и температурой газа. Если масса увеличивается, а объем остается неизменным, то повышаются давление и температура; если, при неизменной массе, увеличивается объем, то давление и температура уменьшаются. 6,023 ∙ 1023 – «большое число». Но – малое по сравнению с числом атомов какой-нибудь звезды. По моим оценкам, их 10 в 53-й степени. Движение отдельного атома невозможно рассчитать; движение звезд – вполне возможно, ибо звезды – это организации атомов. Они подчиняются действию законов, неизбежно вызывающему деформацию атомов. Организации людей так же неизбежно деформируют отдельного человека. Государство – организация людей. Поэтому, размышляя здесь, в подземелье Гималаев, о звездах, я в то же время размышляю о государствах; в моем положении размышлять о человечестве можно лишь таким вот образом. Другой возможности применить свои мыслительные способности у меня нет, в своих размышлениях я опираюсь на то, что сберегла моя память с довоенных времен и до настоящего момента, хотя все мои познания – это лишь неточные воспоминания о неточных гипотезах. Моя цель не оставить камня на камне от мнения, будто бы Третья мировая война разразилась потому, что не было Администрации, способной войну предотвратить. На самом деле война разразилась потому, что Администрация тогда еще не могла появиться. Эмбриональное солнце, звезда, родившаяся в результате длительного процесса сгущения разреженной газовой туманности – вроде той, что в созвездии Ориона, – было огромным, его диаметр составлял один световой год, плотность же, хотя и сыграла решающую роль в дальнейших судьбах звезды, была мизерной, почти вакуум. Это газовое облако на 80 % состояло из водорода; 2 % приходилось на тяжелые элементы, прилетевшие после взрыва какой-нибудь сверхновой (если тяжелые элементы отсутствуют, планетам не из чего образоваться), наконец, 1 % – это углерод, азот, кислород, неон; прочее – гелий. Момент импульса[29] не превышал 10 сантиметров в секунду, температура газа оставалась низкой. Этот газ – собственно, смесь газов и космической пыли, в нем есть даже «органические» молекулы – соединения углерода. Силы гравитации заставляют это огромное облако сжиматься, сначала оно становится красным гигантом – с диаметром, равным одному световому часу, и с постоянно возрастающим моментом импульса. Сжатие продолжается – Солнце становится таким, что могло бы вписаться в орбиту Меркурия, диаметр Солнца уменьшается до трех световых минут, из-за высокой экваториальной скорости вращения – 100 километров в секунду – Солнце сплющивается, становится диском и тут начинает выбрасывать свою материю в космическое пространство. Большая часть этой материи, прежде всего водород, улетает за пределы действия силы притяжения Солнца, но углерод, азот, кислород и неон не улетают, они образуют внешние, большие, планеты, а железо, магний, кремний – внутренние, малые. Сжатие продолжается, Солнце уменьшается до одной десятибиллионной своей прежней величины, становится желтым карликом с диаметром всего-то миллион километров и экваториальной скоростью вращения, равной двум километрам в час (скорость снизилась из-за выбросов материи); теперь состояние Солнца стабильно. Зато давление внутри него возросло до ста миллиардов килограммов на один кубический сантиметр. Эдакая тяжесть должна бы раздавить Солнце, ан нет – его температура тоже возросла неимоверно, до 13 миллионов градусов, и этим обеспечивается равновесие давления. При столь высоком внутреннем жаре начинается термоядерная реакция – водород превращается в гелий и выделяется энергия. Она излучается – Солнце испускает кванты света, а внутри его царит полнейшая темнота. Потому что при колоссальной температуре внутри Солнца свет поглощается, как только им пройдено крохотное расстояние, доля сантиметра, так что кванты света в постоянном процессе излучения и поглощения отдают свою энергию менее раскаленной конвекционной зоне, которая окружает ядро Солнца, это его оболочка. Передача энергии длится десять миллионов лет. В конвекционной зоне горячие массы газа смешиваются с менее горячими, однако большей части световых квантов не удается проскочить зону конвекции, некоторое количество энергии возвращается в ядро, но та энергия, которая все-таки ворвалась в зону конвекции, вызывает там бурное «кипение»: внешние зоны конвекции нестабильны, на Солнце появляются пятна, на его поверхности взмывают и опадают, подобно языкам огня, протуберанцы – это световые кванты, наконец вырвавшись из ядра, улетают через фотосферу, хромосферу и солнечную корону в межзвездное пространство. Теперь, помимо равновесия давления, устанавливается поверхностное равновесие и энергетическое равновесие, фотосфера излучает энергию, количество которой равно количеству энергии, поступающему в фотосферу из зоны конвекции. В солнечной энергетике достигнут баланс. Конечно, Солнце ежедневно теряет 360 миллиардов тонн материи, – не беда, при его колоссальных размерах это мизер. Но идеальное состояние не вечно: термоядерный процесс захватывает зону конвекции; поверхность Солнца раскаляется так, что жить на Земле становится трудновато. Солнце разбухает и разбухает, пока опять не достигает размеров орбиты Меркурия. Тут и жизни на Земле конец, атмосфера иссякла, моря испарились. Но поверхность Солнца начинает остывать, а само оно уменьшается в размерах, и опять возрастает температура на его поверхности. Солнце снова той величины, какая у него сегодня, однако оно стало неимоверно более ярким и жарким. Оно превратилось в голубой сверхгигант. Равновесие давления восстановилось, однако Солнце уже снова сжигает гелий в своем ядре и раскаляет водород, находящийся вокруг ядра. Раскаленный водород расширяется, но не с такой громадной скоростью, чтобы оторваться от Солнца, – его потери составляют одну сотую процента всей массы Солнца. В периоды своего расширения, а они достигают нескольких недель, Солнце светит в сто тысяч раз ярче, чем сегодня. В эти периоды оно является новой звездой. После того как состоятся тысячи таких расширений, Солнце, избавившись от водорода, станет белым карликом, размером не больше Земли: газ переродился, утратив прежние свойства, лишь немногочисленные электроны продолжают свободное движение, Солнце израсходовало свои ресурсы ядерной энергии и стало молекулой. Гравитация торжествует победу над экспансией, Солнце остывает, делается кристаллом величиной с Землю и затем невидимым черным карликом. Однако период времени, необходимый для этих превращений, больше, чем возраст Вселенной. Не все звезды постигает эта печальная судьба. У звезд с массой, меньшей массы Солнца, иначе говоря красных карликов, по-видимому, не образовалась конвекционная зона мало-мальски серьезного размера, и они прежде времени стали маленькими новыми, однако ядро, все же оставшееся у такой звезды, имело слишком незначительную массу, чтобы звезда могла уменьшиться до размеров белого карлика. Звезды, у которых масса в 1,44 раза превосходит массу Солнца, утрачивают стабильность тем быстрее, чем сами они тяжелее, – равновесие на поверхности, равновесие давления и энергетическое равновесие не устанавливаются надолго, такие звезды слишком расточительны со своими энергетическими ресурсами. Таковы голубые гиганты: громадное давление приводит к чудовищному разогреву ядра – до трех миллиардов градусов и выше. В этом адском пекле все элементы превращаются в гелий. Чем больше масса звезды, тем быстрее растет опасность, что она превратится в сверхновую: происходит взрыв невообразимой силы. Зона конвекции разметана в пространстве, световое излучение ярче, чем у всей галактики с ее сотнями миллиардов солнц. Ядро же, если его масса в 1,44 раза больше, чем у Солнца, то есть выходит за «предел Чандрасекара» – не к ночи будь помянут! – не может достичь равновесия, – ядро настолько тяжелое, что все больше сжимается и становится невообразимо плотным, его диаметр около десяти километров, и оно вращается вокруг своей оси со скоростью 30 оборотов в секунду. Такая нейтронная звезда не взрывается – атомы ее вещества разрушены, атомные ядра, из-за того что электроны под высоким давлением оказались вдавленными в протоны, распадаются на нейтроны, и образуется вырожденный нейтронный газ. Но бывает, что ядро звезды еще тяжелее, и тут происходит уже просто гравитационный коллапс. Эти особенно массивные и плотные ядра выпадают из пространства и времени, становятся черными дырами, которые засасывают в себя все, что есть вокруг, – столь велика их сила тяготения. Есть, однако, некая ирония в том, что я в окружающем меня непроглядном мраке вырезаю на скале надписи, посвященные гибели Солнца. [Надпись обрывается. Ее продолжение – в другом туннеле.]

В главную пещеру мне не удалось вернуться. Я же не знал, по каким туннелям ездил, вырезая надпись на стенах. В темноте случайно наткнулся на запасы продовольствия, банки с дешевым мясным бульоном хранились на складе, в пещере куда меньше размерами, чем командирская. Нашел я и лифт, но он отключен, стены внутри голые, Буше исчез. Провозившись целый день, я прицепил к своей коляске, орудуя правым протезом, ящик с консервами. В темноте непросто нашарить что-то протезом. А левый протез-автомат мне теперь и вовсе ни к чему. Несколько раз принимался его развинчивать, но пока что не преуспел. Ящик с консервами я волочил за собой, а сам ехал незнамо куда, изредка останавливаясь, чтобы сделать на стене кое-какие заметки, относящиеся к моей надписи. Прочитать свои заметки я, конечно, не мог, но вырезать их все же надо было. Я ведь не астроном и не физик, о звездах имею лишь смутные понятия. До Третьей мировой я читал книги на эту тему, но сегодня-то все они устарели. Прочитанное я постарался вспомнить, а на основе того, что вспомнил, реконструировал процесс жизни и смерти звезд. Поэтому я создал три версии своей надписи. [На сегодняшний день обнаружена только одна версия, содержание которой изложено в надписях на стенах во многих туннелях. Однако не исключено, что все три версии составляют содержание одной надписи. ] Излагая третью версию, я, кажется, окончательно заблудился. Даже во вторую пещеру не смог вернуться. Ничего, найду другую. Просто покачу дальше. По-моему, я все еще в туннеле, пробитом в недрах Джомолунгмы. Скалы тут гладкие, и надписи я вырезаю со всей возможной тщательностью. Забавляюсь, размышляя о черных дырах, но не только: Джомолунгма в прошлом называлась Гауризанкар, итак, я в недрах Гауризанкара стремлюсь обмозговать предел Чандрасекара. Наверное, я и на Зимнюю войну пошел, потому что прельстился звучным названием горы. Оглядываясь на прошлое, понимаешь, что в каждой судьбе есть логика. И железо, из которого сделаны протезы моего чиненого-перечиненого тела, и гигантская гора Гауризанкар обязаны своим происхождением звезде, которая пренебрегла пределом Чандрасекара и стала сверхновой, взорвавшейся шесть миллиардов лет тому назад; вбросив свое вещество в Протосолнце, эта сверхновая дала Солнцу возможность породить Землю. Выходит, большая часть меня самого древнее нашей планеты! С благоговейным трепетом вырезаю на камне имя Чандрасекара. По наблюдениям некоторых ученых, в солнечном ядре уже произошли изменения, которые через десять миллионов лет приведут к тому, что Земля станет непригодной для жизни, причем навеки. Но есть шанс, что, даже когда наша планета уподобится мертвой Луне, Гималаи не исчезнут – на Луне же есть горы. И другой шанс существует, хотя и слабенький: что за многие миллиарды лет, в течение которых Земле предстоит обращаться вокруг белого карлика по имени Солнце, и за те бесчисленные миллиарды лет, когда Земля будет вращаться вокруг черного карлика, которым опять же станет наше Солнце, на Землю прилетят астронавты из какого-нибудь иного мира. Ну и последний, в общем-то невероятный, шанс – что эти неведомые существа обнаружат и исследуют систему подземных сооружений в Гималаях. Мои наскальные письмена окажутся единственным источником знаний о человечестве. Ради этого невероятного шанса я и пишу. Никакой другой цели я себе не ставил. Надо было сочинить такую надпись, чтобы из нее можно было узнать о судьбах человечества. Она не содержит ничего личного, ничего, что касается только меня, – не важно, что я тоже представитель человечества, – более того, в ней нет никаких сведений о человечестве. Все равно ведь существа из другой солнечной системы, которые однажды – через бесчисленные миллиарды лет – прочитают надпись, ничего не поймут: даже если произойдет это невероятное событие, если надпись будет кто-то читать, то читатели-то будут не люди. Природа, конечно, тупа, а все-таки вряд ли она второй раз сделает такую глупость, как создание приматов. Не повторится случайность, коей род человеческий обязан своим происхождением. Значит, потолковать с пришельцами можно не о нас, людях, а о чем-нибудь таком, что им интересно и нам тоже, то есть о звездах. В моих надписях они не найдут сведений о наших религиях, идеологиях, культурах, искусствах, эмоциях и проч., не узнают, как мы питаемся и размножаемся, зато, ознакомившись с тремя сделанными мною надписями, они смогут судить о нашем мышлении, пусть даже надписи мои – бредни дилетанта. Они составят себе представление об уровне развития наших наук, узнают, что у нас были атомная, затем водородная бомба и что мы докатились до Третьей мировой войны. Они разгадают мой код – ведь, что ни напиши, всегда пишешь о самом себе. Они заключат из моих писаний, что на голой, выжженной, окаменелой планете, куда они прибыли, когда-то обитали существа, наделенные разумом, и однажды все они, скопом, перешли предел Чандрасекара. Солнце – скопление атомов водорода, государство – скопление людей. Тут действуют одни и те же законы. Пока существует тройное равновесие – на поверхности, равновесие давления и равновесие энергии, – все стабильно; как в космосе, так и в государстве действует гравитация. Из-за гравитации образуются ядро и конвекционная зона вокруг ядра. Поначалу все идет незаметно; у протосолнца они еще едва сформированы, находятся как бы в зачаточном состоянии. Применительно к государству конвекционная зона – это власти, ядро – народ. В незапамятные времена император с канцлером на запряженной волами телеге приезжали то в один монастырь, то в другой, меняли имперские города, потому как властям надо было кормиться. Император и канцлер – это власти. Священную Римскую империю германской нации, где они властвовали, можно сравнить с протосолнцем. Спустя пять веков оно стало нестабильным солнцем – Третьим рейхом.

Впрочем, незачем приводить примеры из истории, пришельцам они будут непонятны. Первоначально функцией государства была защита от внешних врагов, защита от внутренних врагов и защита от защитников, для этого индивид и дал государству власть. Если провести параллель между этой функцией и равновесием давления, энергии и равновесием на поверхности стабильного солнца, то в государстве подобным равновесием будет его отношение к каждому отдельному индивиду, а также отношения индивидов друг с другом. Что такое равновесие давления в стабильном государстве? Это значит, что отдельный человек обладает максимальной свободой, возможной в его отношениях с другими индивидами. Чем больше людская масса, тем больше ограничивается свобода индивида, потому что возрастает давление на него – масса накаляется, все сильнее ощущает воздействие государства, выплескиваются негативные по отношению к государству эмоции и так далее. Энергетическое равновесие солнца мы понимаем так: материя превращается в такое количество энергии, какое солнце способно излучать, и не большее. Применительно к государству: оно производит не больше, чем расходует. Энергетическое равновесие нарушается, если давление возрастает либо, напротив, ослабевает. Например, у звезды S Золотой Рыбы, голубого гиганта в 80 тысяч раз ярче нашего Солнца, конвекционная зона слабая, поэтому давление внутри недостаточное, так что материя ядра беспрепятственно преобразуется в энергию, которая излучается в окружающее пространство, словом, звезда сама себя сжигает.

Такая судьба постигла и некоторые государства. В большинстве государств, до Третьей мировой войны, все подчинили своей силе зоны конвекции, то бишь структуры государственной власти. Государственная власть усилилась. Появились сверхмощные государства, которые тратили энергии меньше, чем производили, энергия накапливалась. Государства стали заложниками своих собственных властных структур. Ведь энергетическое равновесие сохраняется, пока энергии вырабатывается столько же, сколько потребляется. У голубого гиганта, звезды со слабой конвекционной зоной, – хотя она гораздо мощней, чем у нашего Солнца, – предложение энергии превышает спрос; внутри звезды идет жесточайшая конкурентная борьба. Перед Третьей мировой то же самое наблюдалось в индустриальных державах. Напротив, у сверхтяжелых звезд спрос на энергию превышает предложение, – материя хоть и преобразуется в энергию, однако всю энергию поглощает конвекционная зона. Такое государство становится жертвой своих же органов власти. Им нужна военная сила для защиты от внешних и внутренних врагов. Но и не только военная сила – властям нужна идеология, и они создают сверхмощное духовное силовое поле. Власть, или конвекционная зона, не терпит никакой идеологии, кроме своей, инакомыслящих объявляют асоциальными элементами, психически ненормальными или вообще расправляются с ними как с государственными изменниками. Государство все прочнее, все крепче, а значит, неуклонно возрастает давление на народ – ядро. В ядре, в недрах народа, начинается термоядерная реакция, в нее вовлекаются все более широкие слои населения, но это выгодно только государству, точнее его органам и структурам, они постоянно наращивают потенциал своей власти, отнюдь не по злому умыслу, а от беспомощности. Царь и бог в сверхтяжелых государствах – планирование. Об энергетическом равновесии тут не приходится говорить, так как давление может только расти, а не уменьшаться, и в конце концов происходит гравитационный коллапс. Такой была политическая ситуация накануне Третьей мировой войны. Сверхтяжелые государства-звезды не стремились завоевать весь мир, но постоянно давили на него своей тяжестью. Их гравитация будто всасывала в себя аннигилированную материю голубых гигантов. Из-за этого гиганты съежились, внутреннее давление в них неимоверно возросло; поскольку нарушилось экономическое равновесие, они стали «социальными», а затем также превратились в сверхтяжелые звезды. При этом не играло роли, каким был их экономический, социальный и идеологический строй; дело в том, что государства, «приверженные свободам», тоже усилили давление на свое ядро – народ, издав указы об инакомыслии. Процесс был необратим. Началась гонка вооружений. Все государства производили больше энергии, чем тратили. Рост внутреннего давления приводил к деградации общества на всех уровнях: большие семьи распадались, вместо них появлялись маленькие семьи, но и те утрачивали стабильность, сбивались в коммуны или всевозможные сообщества, которые в свою очередь тоже разваливались. Всех охватила жуткая лихорадка, безумная суетливая деятельность, беспощадная борьба за существование, связанная с ненасытным потреблением жизненных благ. Общество все больше распадалось на два класса: тех, кто, проникнув в конвекционную зону, обеспечил свою безопасность, и тех беззащитных, которые испытывали неимоверное давление и чудовищный перегрев внутри солнца. Однако колоссальная энергия в недрах солнца, возникшая из этой лихорадки, поглощалась конвекционной зоной, то бишь властями, которые, дабы сдерживать эти внутренние силы, повышали налоги. Все политические события разыгрывались на поверхности, не оказывая влияния на ядерные процессы внутри солнца, политика превратилась в пустословие, поэтому внутренние события вышли из-под контроля: давление стало чрезмерным, конвекционную зону все чаще пробивали энергетические удары, поднимались и рушились экономические империи, разражались кризисы, свирепствовала инфляция; фантастические махинации, дикие теракты, уголовщина, катастрофы и бедствия – все нарастало, грозило взрывом, – государства утратили стабильность. Бессильная как-то повлиять на эти чудовищные протуберанцы, политика стала циничной, то есть так же, как мертвая церковь, культовой, наконец оккультной. Проповедовали классовую борьбу или либерализм, даже не подозревая, что все дело в том, как масса превращается в энергию, и не считаясь с тем, что народ, ставший массой, непредсказуем. Шла пропаганда за социальное государство, либеральное государство, государство всеобщего благоденствия, христианское, иудейское, мусульманское, буддистское, коммунистическое, маоистское и так далее, и никто ни сном ни духом не ведал, что чрезмерно мощное государство может стать структурой столь же взрывоопасной, как сверхтяжелая звезда. И взрыв грянул: разразилась Третья мировая война. Никем не предвиденные последствия бомбардировки нефтеносных районов водородными бомбами можно считать своеобразным подобием взрыва сверхновой; а что уж говорить о других бомбах… Внутреннее давление и внутренний накал перешли критический предел, равновесие на поверхности нарушилось, чудовищным взрывом разметало гигантские конвекционные зоны – армии, обеспеченные немыслимым количеством оружия и уже давно не только ставшие частью органов государственной власти, но и контролировавшие эту самую власть. Катастрофу страшно усугубило то, что государства-солнца имели общие границы, тогда как в космосе расстояние между звездами – в среднем три с половиной световых года. Взрыв сверхновой, затем конец: человечество как нейтронная звезда. Выжившие – а сколько жизней унесла только катастрофа проекта «Сахара»! – мучаются в тесноте на жалких клочках земли, пригодных или сделанных пригодными для обитания; эти люди образуют теперь конвекционную зону, для которой подходит астрономический термин «нейтронное газовое облако» или «вырожденный нейтронный газ», их масса взята под тотальный административный контроль, масса стала «Администрацией», потому что нет никакой возможности понять, кто кому административно подчинен. Правда, у человечества, в точности как у нейтронной звезды, сохранился первоначальный вращательный импульс, это его агрессивность. Но он сойдет на нет: в случае нейтронной звезды об этом позаботится время, а в случае человечества – Зимняя война на Гауризанкаре. На ней перебьют друг друга агрессивные особи, кому необходим образ врага, а под каким предлогом они будут воевать, не важно. (Перед Третьей мировой террористы действовали под самыми несуразными предлогами – тут нечто вроде самогипноза. Они чистосердечно считали себя борцами за всемирное братство людей. Пожили бы при таком братстве – сдохли бы со скуки.) Расчет Чандрасекара подтвердился.

Перед тем как двинуться дальше, отвечу на одно возражение, которое, надо полагать, как раз здесь выскажут инопланетные существа, если, конечно, вообще прочитают мои надписи. Материя подчинена закону энтропии, она стремится вернуться в максимально вероятное для себя состояние. Вначале вся материя представляла собой сгусток такого объема, что он поместился бы в орбите Нептуна, – подобный объем занимали все элементарные частицы Вселенной, пока не разлетелись кто куда. Это было максимально невероятное состояние, в каком может находиться материя. А максимально вероятное состояние – это ее гибель. 95 процентов материи аннигилирует: от звезд останутся черные – бывшие красные – карлики, черные – бывшие белые – карлики, черные дыры, скопления мертвых планет, астероидов, метеоров и проч. Но в живой природе все наоборот: условия, при которых возникла жизнь, хоть и были невероятными, но как раз эта невероятность породила самое вероятное – вирус, затем одноклеточный организм. Но потом органическая жизнь становится все менее вероятной, а мыслящее существо – это самое невероятное, потому что самое сложное, существо во Вселенной. Оно, по-видимому, сопротивляется энтропии, этому вселенскому закону, ведь за три миллиарда лет этот редкий биологический вид так размножился, что теперь его масса составляет шесть миллиардов особей. Да только видимость обманчива: чем невероятней жизнь, тем вероятней ее конец, смерть. Вирус и даже одноклеточный организм может «жить» вечно. Животные умирают, однако о смерти не ведают. А человек знает, что однажды он умрет, и потому его смерть будет значить для него больше, чем просто самый вероятный конец жизни, она будет заведомым, несомненным концом. Смерть и энтропия – на самом деле это один вселенский закон, они идентичны. А значит, мы, «люди» (это слово ничего вам не скажет), и вы, читающие мои строки, идентичны: вы-то ведь тоже умрете.

[Надпись продолжается в другой галерее. ] Деятельность Администрации основана на законе: «homo homini lupus est», по-нашему: «человек человеку волк». Странно, почему-то, выцарапывая эти слова на камне, я думал о Глухонемом. И вдруг будто камнем по башке ударило: что, если Глухонемой – это Ионатан? Нелепость, бессмыслица, просто я вспомнил о Ионатане, когда думал о Глухонемом. Прикатив на инвалидном кресле в пещеру Командира, я увидел, что Ионатана там нет. Может быть, он, как я, тоже изукрашивает каракулями стены в каком-нибудь туннеле.

С Глухонемым я впервые встретился в своем родном городе. Это было уже после Третьей мировой. А незадолго до ее начала правительство, государственные органы и парламент, обе палаты, укрылись в громадных бункерах, вырытых под Блюмлисальпом. Ибо непременным условием успешной обороны страны считали наличие законодательной и исполнительной власти, надежно защищенной от любых атак. В недрах Блюмлисальпа была построена точная копия покинутого здания парламента, со всеми подземными секретными убежищами, которыми оно оборудовано, и радиостанцией. Даже вид из окон воспроизвели, о чем позаботились художники-декораторы городского театра, использовав фотографии и подсветку. Вокруг разместили жилые дома, кинотеатры, часовню, бары, кегельбаны, больницу и фитнес-центр. Дальше проложили три кольца: кольцо снабжения, с провиантскими складами и винными погребами (не забыли о винах из кантона Во), и два кольца обороны – внутреннее и внешнее. На следующем уровне под этими грандиозными сооружениями – банковские бронированные залы, а в них золотые слитки, сокровища чуть не со всего света. Еще уровнем ниже – атомная электростанция. Правительство и парламент заседали в непрерывном режиме. Машина управления вертелась на полных оборотах. Когда я, приняв к исполнению секретное задание, докладывал о своем отбытии для дальнейшего официального вступления в должность офицера связи при Командире, в парламенте шло утверждение новой доктрины обороны страны: власти постановили, что в ближайшие десять лет будут закуплены сто танков Гепард-9 и пятьдесят бомбардировщиков Вампир-3. Я взял под козырек, члены правительства и обеих палат парламента встали и затянули «Швейцарский псалом».[30] Настроение у всех было подавленное. Даже после всеобщей мобилизации никто не верил, что будет Третья мировая война. Надеялись на бомбы – вот, дескать, гарантия, что до войны не дойдет. Бомбами-то все обзавелись, даже мы. Да, мы создали бомбу, невзирая на ожесточенные протесты борцов за прогресс, противников атомной энергии, уклонистов-пацифистов, попов и прочих непотребных элементов. А как же! Ведь нас опередило даже княжество Лихтенштейн, и у всех стран Африки уже были свои бомбы. Так что мы уверовали: если дойдет до войны, в ход пустят обычное вооружение, да только мы не верили в возможность обычной войны. С одной стороны, производство бомб вылилось в такие суммы, что на обычное оружие денег не осталось, воевать на обычной войне было нечем. С другой стороны, бомбой мы обзавелись для того, чтобы обычной войны не произошло. Скверное положение на международной арене – вот в чем была наша печаль. Мы без конца заявляли о своей позиции вооруженного политического нейтралитета, однако понемногу укреплялись в подозрении, что наше священное политическое кредо ни один из участников противостояния не принимает всерьез. Одни считали нас политическими союзниками, а значит, и соратниками в случае войны, для других мы являлись потенциальным военным противником. Поэтому мы были вынуждены провести мобилизацию и подтянуть нашу армию, как-никак 800 тысяч бойцов, к восточным границам страны. А то ведь неизвестно, чего пришлось бы ждать от западных держав, которые были бы вправе считать нас слабым участком своего фронта. Нельзя умолчать и о том, что население не доверяло правительству, а солдаты подчинялись только потому, что куда же денешься. С некоторых пор мы были вынуждены приговаривать к пожизненному заключению уклоняющихся от призыва. Их спасали от расстрела – его требовали военные ведомства – только акты о помиловании. Население относилось к правительству прямо-таки враждебно. Все знали, что правительство, государственные чиновники и парламент, общим числом пять тысяч человек, засели в надежных подземных убежищах, а простые люди беззащитны. Хорошо хоть управились с мобилизацией до всеобщих выборов в органы власти. Третья мировая, начавшись, целых два дня шла как обычная война, наша армия, впервые после взятия Милана в 1512 году, одерживала победы: когда мощная бомба упала на Блюмлисальп, другие мощные бомбы – на правительственные бункеры в других странах, когда пошла цепная реакция ударов и ответных ударов, – мы в Тироле, под Ландеком уже остановили русских, между тем в Северную Италию они вторглись. Известие о капитуляции союзных и вражеских армий застало моего Командира в одном из курортных отелей Нижнего Энгадина. Мы сидели в просторном холле, расположившись в глубоких мягких креслах, вокруг – офицеры штаба. Напитков тогда было еще вдоволь. Общее настроение – хоть кого разбомбим. Командир наслаждался музыкой – это его страсть. Струнный квартет исполнял «Девушку и смерть» Шуберта. И тут ординарец приносит радиограмму. Командир, заглянув в текст, осклабился:

– Ну-ка, Гансик, прочти всем эту писульку.

На улице радостно вопили – радист успел-таки разгласить сообщение. Командир взял автомат. Я встал. Квартет замолк. Я зачитал радиограмму. Эффект был грандиозный. Квартет врезал что-то из венгерских рапсодий Листа. Офицеры орали от радости, обнимались. Автоматные очереди Командира уложили всех до единого. Три рожка он расстрелял. В холле дикая свалка: трупы, изодранные кресла, осколки стекла, разбитые бутылки от коньяка, шампанского, виски, вина… Смертельно перепуганные, дрожащие музыканты запиликали Andante con moto из «Девушки и смерти», вариацию «Не бойся, зла не причиню, ты будешь сладко спать в моих объятьях». Когда сели в джип, Командир сказал:

– Все как один трусы и изменники.

Он вернулся в отель и расстрелял музыкантов к чертям собачьим.

В Скуоле мы с Командиром расстались. Дальше ему нужно было в Инсбрук, а я поехал в Верхний Энгадин. Ближе к Цернецу, на обочине, где они лежали рядком, я насчитал более трехсот офицеров, от командующего корпусом до лейтенанта, все – расстреляны своими солдатами. Я, проезжая, держал под козырек. В Санкт-Морице шел погром, пылали роскошные отели, с треском рассыпались искры над шале знаменитого дирижера. Надо было переодеться в штатское, я зашел в шикарный магазин мужской одежды, в таких сливки общества одеваются, и взял джинсовый костюмчик, на нем еще ценник болтался – три тысячи. Где-нибудь на распродаже за него и трехсот не запросили бы. Продавцы не показывались. Заправить джип было негде и нечем, так что я его бросил, оба автомата тоже, оставил себе только револьвер. На улице я подобрал чей-то велосипед и покатил на Малойю. Поднялся на перевал и тут впервые за долгое время увидел ясное ночное небо. Внутренний край месяца был зловеще-багровым, – отблеск пожаров, бушевавших, должно быть, на огромных территориях. Спустившись в деревеньку, неподалеку от места, где прежде проходила граница, я стал искать ночлег. В деревне было темновато, зато противоположный склон долины заливало алое, как киноварь, зарево. Я осторожно подобрался к дому, который принял за нежилую постройку, вроде сарая. Обошел вокруг и обнаружил на задней стене лестницу на второй этаж. Дверь открыл легко. Внутри была темень, я посветил по углам фонариком. Ясно, я в мастерской художника. У стены стояла картина: люди, все как бы опрокинуты, сбиты с ног, а середина пустая, призрачная, там проступал слабо натянутый, кое-как загрунтованный холст, – словно сеть, подумал я, в которой запутались люди. На противоположной стене – еще картина: кладбище, белые надгробия и как бы пробитое, размозженное ими, несоразмерно крупное изображение какого-то человека; безумство – словно художник, из внутреннего протеста, пытался разрушить свою картину. Похоже, в этой мастерской конец света уже свершился. В центре помещения стояла жуткая железная кровать, с рваным полосатым матрасом, из дыр торчали клочья конского волоса. Рядом с кроватью – древнее, изодранное и заляпанное красками кресло. В глубине мастерской, под окном я заметил картину с изображением издыхающей суки, едва различимым в бесконечной желтизне охры. И вдруг я увидел портрет человека, похожего на моего Командира. Голый, жирный, он лежит на железной кровати, косматая борода разметалась по груди, необъятный живот раздут, печень заметно выпирает, ноги раскинуты. В глазах – гордость и безумие. Я поежился от холода. Взял нож, вырезал картину из рамы, лег на кровать и накрылся холстом как одеялом, хоть и воняло от него красками. Когда проснулся, вокруг был грязный утренний свет. Я сжал в руке револьвер. Перед пустой рамой, из которой я вырезал холст, стояла старуха. В грубых опорках, в черном платье. Нос острый, на затылке седой пучок. В руках большая пузатая чашка. Старуха вылупила на меня красные глаза. Я спросил:

– Ты кто?

Ответа не последовало. Я повторил вопрос по-итальянски. Она ответила:

– Антония.

Подошла с важным видом и подала мне чашку. В ней оказалось молоко. Я выпил молоко и выбрался из-под холста. Старуха поглядела на изображение и засмеялась:

– L’attore![31] – Потом важно сказала мне: – Non andare nelle montagne. Tu sei il nemico.[32]

Лишилась рассудка, как и многие другие. Я вышел на улицу. Велосипед мой украли, деревня всеми покинута, граница не охранялась. Городок Кьявенну разграбили турецкие офицеры, удиравшие от своих солдат. В каком-то гараже я взял мотоцикл. Хозяин равнодушно проводил меня взглядом, у него изнасиловали и убили жену и двух дочерей. За перевалом Шплюген я сбросил в озеро русского офицера, мотоцикл тоже пошел ко дну. Офицер напал на меня, когда я притормозил, чтобы полюбоваться грибом атомного взрыва, выросшим в небе на западе. Гриб я видел впервые в жизни. Немного дальше я набрел на обломки вертолета. Обыскал кабину, нашел документы того русского. Фамилию забыл, запомнилось только место рождения, Иркутск.

Пришел в Тузис, город полностью разрушен. Я начал осознавать, что происходит в нашей стране. Чтобы добраться до места назначения, мне понадобилось два года, этим все сказано. Ни к чему детально описывать мое странствие по кругам современного ада, хватит и некоторых беглых заметок. Люди, выжившие после ядерного взрыва, если вообще кто-то мог выжить, – возложили ответственность за Третью мировую на технику и образование. И разворотили не только атомные, но и гидроэлектростанции, а заодно и плотины. Жертвами наводнений стали сотни тысяч людей; опять же тысячи и тысячи погибли, отравленные, когда клубы ядовитого дыма поднялись над горящими химическими заводами, в своей ярости люди и на них подняли руку. Всюду взрывали бензозаправки, сжигали автомобили; разбивали радиоприемники, телевизоры, – на что они теперь? – проигрыватели, стиральные машины, компьютеры. Громили музеи, библиотеки, больницы. Картина самоубийства целой страны. Город Кур превратился в настоящий сумасшедший дом. В Гларусе сжигали «ведьм» – лаборанток, стенографисток и машинисток. В Аппенцелле толпа разнесла до основания монастырь Санкт-Галлен, вопя, что наука – порождение христианства. Бесценная библиотека с ее жемчужиной – «Песнью о Нибелунгах» – погибла в огне. На огромном пожарище, где некогда был Цюрих, власть захватили рокеры. Они топили в водах Лиммата сторонников партии прогресса и социалистов, а заодно профессоров и преподавателей обоих цюрихских университетов. На руинах драматического театра устраивали свои сборища сектанты, исповедующие учение о пустоте мира. Жрицы ходили брюхатые. Вынашивали, производили на свет что-то невыразимо безобразное и тут же, на сцене, насмерть забивали своих уродцев. Радения их были оргиями: пустомирцы совокуплялись вповалку, в надежде наплодить еще более отвратительных выродков. В Ольтене тысячи школьных учителей были распяты на высокой деревянной конструкции. Их согнали со всей страны. А в кантоне Граубюнден уже вовсю шла «великая кончина». В первое время тамошние жители предавались необузданному разврату, грабили, громили, крушили все, что попадалось на пути, устраивали чудовищные пожары, уничтожали транспорт и дороги, но затем началась всеобщая апатия. Люди понуро сидели, не в силах пошевелиться, на развалинах своих домов, ими же самими разрушенных, тупо уставясь в одну точку, или ложились и не вставали, умирали. Волна погромов пошла на убыль. Нигде ни машин, ни дорог – лишь руины, да еще неимоверные запасы продовольствия, сделанные в расчете на восьмимиллионное население, от которого хорошо если осталось сто тысяч. Люди мерли, подыхала скотина. На полях, сколько видит глаз, всё падаль и падаль. Зато птиц стало невероятно много. Мертвецов хоронили с почестями. Сколачивали гробы, да только их катастрофически не хватало, – стали разорять старые кладбища, вытаскивая из могил еще не сгнившие доски, или хоронили покойников в сундуках, шкафах. Нескончаемые пышные похоронные процессии. Лето выдалось небывало знойное, жара и осенью не ослабла, но люди в черных одеждах все шли следом за гробами или впрягались и тянули дроги, на которых штабелями громоздились гробы. После похорон устраивалась грандиозная поминальная трапеза, причем для большинства провожающих она становилась последней в земной юдоли: вскоре их тоже хоронили, и поредевшие процессии возобновляли свое скорбное шествие на кладбища. Казалось, народ сам себя хоронил. Потом в Шраттен-Ру по неустановленной причине загорелся наш склад нейтронных бомб. А в Эмментале я проходил через деревню, в которой был большой молочный завод. В деревне все чистенько, все прибрано, на окнах домов огненно-красные герани, однако нигде ни души. У меня живот подвело от голода. Завернул в трактир «У Креста». В зале – никого. В кухне – хозяин, мертвый. Здоровенный детина, колосс, он мирно лежал, уткнувшись лицом в миску с мороженым «фруктовая бомба». Я прошел в банкетный зал. За празднично убранными столами сидело человек сто – мужчины и женщины самого разного возраста, дети – мальчики, девочки. За длинным столом в центре зала сидели жених с невестой. Молодая в белом свадебном платье; по левую руку от жениха – дородная матрона в бернском народном платье. Все эти празднично одетые, совершенно мирные люди были мертвы. Еда на тарелках не доедена – кушанья подносили гостям, должно быть, не раз. На полу лежали трупы официанток. На каждом столе стояла громадная «бернская мясная тарелка»: окорок по-деревенски, свиные ребрышки, шпиг, языковая колбаса, и гарнир – фасоль, кислая капуста, отварной картофель. Справа от невесты стул был отодвинут от стола, на полу лежал пожилой мужчина с громадной, разметавшейся по груди бородищей. В руке он держал листок – я пригляделся – со стихами. Я сел на его стул, рядом с невестой, навалил себе полную тарелку бернских деликатесов. Мясо было еще теплое.

Не очень-то решительно я вырезаю эти строки на каменных стенах туннеля: многое в моих воспоминаниях сегодня вызывает у меня сомнение. Например, то, что жара простояла еще и всю зиму, ничуть не уменьшившись, – в воспоминаниях я снова и снова вижу огромные затопленные пространства. В родной город я добирался пешком, по пустынной автотрассе. Чем ближе был город, тем безлюдней становилась местность вокруг. Автотрасса на протяжении многих километров заросла густой травой, разворотившей бетонное покрытие; иногда я шагал вдоль нескончаемой вереницы машин, сверху донизу оплетенных плющом. Однажды разглядел вроде бы самолет в небе, но он был слишком высоко, шума я не слышал. Достигнув городских предместий, я увидел развалины – разбитые торговые центры – какой в них теперь смысл? – выгоревшие дотла высотные дома. Я свернул с автострады. Передо мной в лучах заката лежал Старый город. Он, словно бы целый и невредимый, стоял на полуострове, в излучине реки. Теплое золото заката изливалось в просветах между каменными стенами. Город поразил меня своей красотой – с ней не могли сравниться даже великолепные виды Макалу и Джомолунгмы, сразу потускневшие в моих воспоминаниях. Но мосты, ведущие в мой город, были разрушены. Я вернулся на трассу, по ней, хоть и разбитой, как-нибудь переберусь через реку. Атомный гриб теперь маячил в южной стороне неба. Когда я дошел до леса, гриб превратился в гигантский, нахлобученный на вершины Альп колокол, излучающий яркий свет, от которого посветлело ночное небо. Бункеры не получили повреждений, койки застелены чистым бельем. Я подождал. Бюрки не явился. Я заснул. Утром отправился в центр города. Вместо университета – развалины, здание философского семинара сгорело, фасад с окнами обвалился, книги библиотеки спеклись, стали черными комьями шлака. Стол, за которым мы занимались, лежал, со сломанными ножками, на полу. Не пострадала только доска на стене. У доски стоял какой-то человек. Спиной ко мне, сунув руки в карманы потертой солдатской шинели. Я окликнул его:

– Привет!

Он не шевельнулся. Я позвал громче:

– Эй!

Нет, не услышал. Я подошел, тронул его за плечо. Он обернулся. Лицо, почерневшее от лучевого ожога и без всякого выражения. Взяв с доски кусок мела, он написал: «Огнестрельное в голова. Глухонемой. Я читать твои губы. Ты говорить медленно». Он повернулся ко мне. Я раздельно произнес:

– Кто… ты?

Он пожал плечами.

– Где тут служба солдатских попечителей?

Он написал на доске:

– Тибет. Война. – И посмотрел на меня.

– Сол-дат-ские по-пе-чи-тели, – медленно, по слогам повторил я. – Где они?

Он написал: «60231023», бессмыслица, я запомнил число только потому, что на офицерской службе привык заучивать всякие номера. Шестьдесят, двадцать три, десять, двадцать три. Он все смотрел на меня, скривив обожженный рот. Не понять было, то ли в улыбке, то ли злобно. Я постучал себя по лбу. Глухонемой написал: «Искать смысл» – и опять воззрился на меня. Я взял мелок, зачеркнул последние слова и написал: «Чушь», бросив на пол, раздавил мел каблуком и зашагал прочь из разрушенного университета. Возле сгоревшей студенческой столовой мне встретился какой-то плюгавый человечек. На правой щеке у него была большая черная язва. Он толкал перед собой тачку со штабелем книг, сказал, что возвращается с развалин филологического семинара, и махнул рукой в сторону целого поля руин и обломков за главным зданием. Вот, пояснил он, книги там подобрал. Я взял ту, что лежала сверху, взглянул – «Эмилия Галотти».

– Я переплетчик, – сказал плюгавый. – Но у нас и издатель есть, тоже работает. Мы теперь книжку издаем. Сто экземпляров напечатаем. Потом еще сотню. Люди снова читают. Погодите, они еще будут глотать книги! Это успех! Это бомба! – Он прямо-таки лучился от радости. – Понимаете, я не умираю. Я выжил. А на щеке – чепуха, меланома.

Я с сомнением заметил, что Лессинг, пожалуй, не массовое чтиво.

– Лессинг? Кто такой?

Я показал ему «Эмилию Галотти».

– Эта? – удивился плюгавый. – Так эти-то книги не для чтения, их сжигают. Я печатаю «Хайди». Автор – Иоганна Спири. Запомните это имя: Иоганна Спири! Это классика!

И вдруг он заподозрил неладное:

– Ты, что ли, воевал?

Я кивнул.

– Офицер? – В его голосе зазвучала угроза.

Я отрицательно помотал головой.

– А раньше?

– Раньше студентом был.

Он угрюмо покосился на свою тачку.

– Такие вот книжки читал, да?

– И такие.

– Это вы, образованные, все просрали, – окрысился плюгавый. – Вы, с вашими дерьмовыми книжонками!

Я спросил, где искать солдатских попечителей.

– Возле ратуши, – ответил он. – Наверное, ты все-таки был офицером… – И покатил дальше свою тачку.

Я вернулся на развалины университета. Все там заросло зеленью. Раньше лес подступал к северным городским окраинам, теперь же он захватил самый город. В разрушенном здании филологического семинара я подобрал обрывки «Трагической истории литературы»[33] и пару страничек какого-то предисловия, что-то про важнейшие понятия поэтики. За университетом, ниже по склону, вместо городского вокзала высились гигантские груды щебня. Все дома в Госпитальном и Рыночном переулках были заброшены, пусты, окна магазинов выбиты. Но собор еще стоял. Я прошел к главному порталу – от «Страшного суда»[34] ничего не осталось. Когда я проходил вдоль центрального нефа, за моей спиной с грохотом рухнул на булыжники водосток. На углу Крестового переулка стоял, прислонившись к стене, какой-то оборванец.

– Нравится жизнью рисковать? – ухмыльнулся он.

Я спросил, кто уничтожил «Страшный суд».

– Я, – ответил оборванец. – Ни к чему нам «Страшный суд», теперь-то.

Служба солдатских попечителей находилась рядом с городской ратушей, в здании церкви, которую я вроде бы помнил. Внутри вдоль стен лежали матрасы, на них сложенные шерстяные одеяла. Вокруг каменной купели стояли три стула, а на самой купели – тарелка с куском торта. Я заметил остатки росписи, но такой облезлой, что и не угадаешь, что было изображено. В церкви ни души. Некоторое время я прохаживался туда и сюда. Никто не появился. Я открыл дверь, боковую, неподалеку от купели. Вошел в ризницу. За столом сидела толстая старуха в никелированных очках, ела торт. На мой вопрос, здесь ли находится служба солдатского попечения, старуха, смачно чавкая, объявила:

– Солдатское попечение – это я. – И, проглотив кусок, спросила: – А ты кто?

Я назвал свой псевдоним – «Рюкхарт».

Толстуха наморщила лоб, что-то соображая:

– У папаши моего была книжка какого-то Рюкарта. Ага, «Брамс многомудрый».

– «Мудрость брахманов», автор Фридрих Рюккерт, – поправил я.

– Может, и так. – Толстуха отрезала себе новый кусок торта и провозгласила: – Морковный торт.

– Где найти коменданта города?

Прожевав, она ответила:

– Армия капитулировала. Нет больше никаких комендантов. А есть Администрация.

Вот так я впервые о ней услышал.

– Это вы о ком? – поинтересовался я.

Толстуха облизала пальцы.

– О ком – «о ком»?

– Об Администрации.

– Администрация – это Администрация, – отрезала толстуха.

Я все смотрел, как она уплетает морковный торт. Потом спросил, много ли солдат находится на ее попечении.

– Один, слепак.

Я насторожился:

– А зовут как? Бюрки?

Старуха все жевала и жевала. Наконец прожевала и ответила:

– Штауфер. Слепака звать Штауфер. Прежде-то много солдат у меня было. Да все перемерли. Все были слепаки. Ты тоже, хочешь, живи тут. Ты ведь тоже солдатом был, а то не пришел бы сюда.

– Я уже нашел жилье.

– Дело твое. – Она затолкала в рот последний еще остававшийся кусок торта. – Мы тут едим два раза: ровно в двенадцать и вечером ровно в восемь. Морковный торт едим.

Я вышел из ризницы. Возле купели сидел старик. Я сел напротив.

– Я слепой, – сообщил он.

– Как же это тебя?

– Я молнию видел, – ответил он. – Другие тоже молнию видели. Все они умерли. – Он отодвинул от себя тарелку. – Терпеть не могу морковный торт. Он только этой старухе по вкусу.

– Ты Штауфер? – спросил я.

– Нет. Хадорн. Хадорн моя фамилия. Штауфер умер. А ты Рюгер?

– Нет. Моя фамилия Рюкхарт.

– Жаль. Был бы ты Рюгер, передал бы тебе кое-что.

– Что?

– Кое-что. От Штауфера.

– Он же мертвец.

– Он тоже получил это от мертвеца.

– От какого еще мертвеца?

– От Цаугга.

– Не знаю такого.

– Цаугг тоже получил это от мертвеца.

Я почесал в затылке.

– От Бюрки?

Слепой задумался, потом не слишком уверенно ответил:

– Нет. Того звали Бургер.

Я не отступался:

– Может, его все-таки звали Бюрки?

Слепец опять надолго задумался и наконец сказал:

– У меня плохая память на имена.

– Послушай, – сказал я, – моя фамилия на самом деле Рюгер.

– Значит, и у тебя память дырявая. Ты же сам сказал, ты не Рюгер. Да мне-то какая разница, как тебя зовут. – И он что-то пододвинул ко мне, накрыв ладонью. Ключ, принадлежавший Бюрки.

Я спросил:

– Администрация это кто?

– Эдингер.

– Кто такой этот Эдингер?

– Не знаю.

Я встал, сунул ключ в карман и сказал:

– Я ухожу.

– А я остаюсь, – ответил слепой. – Все одно скоро умру.

Мясницкий переулок лежал в развалинах, Часовая башня рухнула. Когда я добрался до здания правительства, была уже ночь, но светлая, как при полнолунии. Обе статуи у главного входа лишились голов. Купол обвалился, подняться по главной лестнице можно было не без риска для жизни, а вот зал заседаний Большой палаты, как ни странно, не пострадал, там даже уцелела отвратительная гигантская фреска. Но исчезли все депутатские скамьи. Вместо них стояли изодранные диваны, а на них сидели женщины в изодранных, как эти диваны, шелковых халатах, некоторые с голой грудью, все это в мутном свете нескольких керосиновых ламп. Ложи для публики были задернуты занавесями. Ораторская трибуна была в целости и сохранности. На председательском месте сидела женщина, круглолицая, с твердым взглядом, в офицерской форме Армии спасения. Пахло луком. Я нерешительно остановился в дверях.

– Входи, – повелела «спасительница». – Выбирай кого хочешь.

– Денег нет, – ответил я.

Женщина вытаращила глаза.

– Сын мой! Да ты откуда к нам?

– С фронта.

Она еще больше удивилась:

– Долго пришлось тебе шагать! Ластик есть?

– Что? Да за…

– За девочку, ясное дело. Мы берем, если нам что-то нужно. Лучше бы, конечно, точилку для карандашей.

– Все мое имущество – револьвер, – сказал я.

– Давай-ка его сюда, сын мой! А не то донесу о тебе Администрации.

– Эдингеру?

– Кому же еще?

– Где находится Администрация?

– На Эйгерплац.

– Это Эдингер разрешил устроить здесь бардак?

– Заведение, сын мой!

– Заведение, заведение. Он разрешил?

– Ну конечно. После бомбы мы получили дозу. Мы скоро умрем. Всякое удовольствие, какое может дать человек человеку, есть служение любви, угодное Богу. Горжусь, что моя бригада это понимает. Я майор. – Она простерла руку к женщинам на изодранных диванах. – Посвященные смерти к любви готовы!

– Мне бы найти Нору, – сказал я.

Майорша позвонила председательским колокольчиком и крикнула: «Нора!»

Наверху, в ложе дипломатического корпуса приоткрылся занавес. Показалась голова Норы.

– Ну что? – спросила Нора.

– Клиент, – сказала майорша.

– Я еще занята. – Нора скрылась.

– Находится при исполнении служебных обязанностей, – констатировала майорша.

– Я подожду, – сказал я.

Майорша назвала цену:

– В уплату – револьвер.

Я отдал револьвер.

– Садись, сын мой, – распорядилась она. – И жди.

Я сел на драный диван, устроившись между двумя девками. Майорша вытащила из-за спинки своего кресла гитару, настроила, и грянул хор:

Нашей чистоты порука —

Долг любви, ее закон.

В смертный час любая мука

Превращается в фантом.

Наш Господь висел распятый —

Ах, какая жалость!

Нам от бомбы распроклятой

Посильней досталось.

Пришла Нора. В первую минуту мне показалось, что она несет на руках ребенка, – но это был безногий лет шестидесяти, с морщинистым, но каким-то детским личиком.

– Ну вот, попрыгунчик ты мой, – сказала Нора, усаживая его на диван. – Теперь твое психическое состояние получше.

– Нора! Твой следующий клиент, – сказала майорша.

Нора бросила на меня взгляд и сделала вид, что меня не знает. Халат у нее был надет на голое тело.

– Полетели, миленький, – сказала она и направилась к двери, за которой была винтовая лестница. Я пошел следом. Майорша ударила по струнам, и бригада запела:

Скинь, сестрица, лиф и платье,

Не скупись, даруя радость!

В бездну пав, раскрой объятья,

Вечную изведай сладость!

– Ключ получил? – спросила Нора. Я кивнул. – Пошли!

Мы осторожно пробрались через зал с обвалившимся куполом и оказались в галерее, которая вела в восточное крыло здания. По ней дошли до какого-то коридора, повернули и разом остановились.

– Ничего не вижу, – сказал я.

– Надо привыкнуть к темноте, – ответила Нора. – Что-нибудь всегда увидишь.

Мы стояли неподвижно.

– Как же ты могла, – сказал я.

– Что?

– Ты знаешь, о чем я.

Нора молчала. Мрак впереди был непроницаемый.

– На эту должность надо было еще утверждение получить, – сказала Нора.

– Эдингер заставил?

Она засмеялась:

– Ничего подобного! Просто, чтобы жить в городе, необходимо основание, а никакого другого основания у меня не было. Теперь что-нибудь видишь?

Я соврал:

– Что-то вижу.

– Идем!

Мы осторожно продвигались вперед. Мне казалось, я слепой.

– А с чего ты так разозлился? – нарушила молчание Нора. – Я же и раньше крутила будь здоров со всеми вашими.

Я ощупью искал путь в темноте. Ответил зло:

– Да, но с нашими!

– Дорогой мой, ваше время, думаю, давным-давно прошло.

Мы спускались в подвал. Нора предупредила:

– Осторожно, тут лестница. Двадцать две ступеньки.

Я спускался, считая ступени. Нора остановилась. Я слышал ее дыхание.

– Теперь направо. В этой стене, – сказала она.

Я ощупал облицованную панелями стену, нашарил, нажал, панель сдвинулась. Вслепую нашел скважину, вставил ключ – он подошел.

– Закрой глаза, – сказал я.

Дверь бункера отворилась. Мрак вроде бы начал редеть. Но мы все так же ощупью продвигались вперед. Дверь за нами захлопнулась. Мы открыли глаза. Помещение с компьютерами. Нора осмотрела машины и сказала:

– Генераторы в порядке.

Мы подошли к радиоцентру. Нора настроила приемник, и, к нашему изумлению, из динамиков грянул «Швейцарский псалом», да так громко, что мы подскочили от испуга.

– Блюмлисальп! – завопила Нора.

– Автоматически включилась запись, – успокоил я. – Там же никого не осталось в живых. Это невозможно.

Но после гимна раздался голос. Это был Штан, популярный ведущий ночной радиопередачи – легкая музыка, гости программы, болтовня. «Штаны долой – с вами Штан!» Он сообщил: «Дорогие слушательницы, дорогие слушатели! Время – двадцать два часа», назвал также дату и объявил, что сейчас будет передаваться повтор какой-то патриотической программы.

– Они живы! – воскликнула Нора. – Живы! Он назвал сегодняшнее число!

В динамике зазвучал голос главы военного департамента.

– Мой начальник! – Нора чуть не рыдала от радости.

Начальник выступил с обращением к народу. Заявил, что все они – правительство, депутаты парламента, государственные чиновники, общим числом четыре тысячи человек обоих полов, однако с преобладанием мужчин, плюс одна тысяча секретарш, – благополучно избежали гибели, находясь в недрах Блюмлисальпа. От радиации никто не пострадал, запасы продовольствия столь велики, что хватит еще двум или трем поколениям, АЭС работает в нормальном режиме, со светом и воздухом никаких проблем нет. Стало быть, все доводы борцов против атомной энергетики следует считать безосновательными. Правительство, парламент и чиновники обеспечены всем необходимым, дабы они могли осуществлять дальнейшее руководство страной и продолжить свое служение народу. Да, в настоящее время у них отсутствует возможность вернуться, ибо враг, проявив неслыханное коварство, осуществил прицельный сброс бомбы на Блюмлисальп. Однако никто не сетует на судьбу: не народ, а исполнительная, законодательная власти и государственные службы и ведомства обязаны жертвовать собой. Так что они и принесли себя в жертву. Глава военного ведомства говорил и говорил, а я смотрел на Нору. Она замерла, вся обратилась в слух, халат на ней распахнулся. Я жадно накинулся на нее, обхватил, повалил на пол – женщины у меня не было целую вечность. А начальник теперь вещал о великой радости, охватившей его, когда пришла весть, что мы победили при Ландеке, наголову разбив коварного врага; о своей твердой уверенности, что армия во взаимодействии со своими отважными союзниками успешно осуществила глубокое продвижение в азиатские степи, и стало быть, близится окончательная победа над врагом, возможно, она уже одержана; что он глубоко сожалеет о том, что правительство, как и он сам, до сих пор не имеет известий о происходящих в мире событиях, поскольку радиоприему препятствует невиданный уровень радиации. Начальник сыпал словами, ни на миг не останавливаясь. Нора внимательно слушала. Я сопел, стонал – она зажала мне рот ладонью, только бы слушать своего начальника, не упустить ни словечка. А мне все было мало – я становился только ненасытнее, оттого что она не перестала слушать этот голос из динамика, ее тело отдавалось совершенно безучастно. Конечно, могло случиться, с заметной озабоченностью вещал начальник, да-да, нельзя на сто процентов исключить эту возможность, пусть и очень, очень маловероятную, а именно что ход войны стал иным, нежели ожидалось, и враг, обладая численным перевесом и поистине колоссальным превосходством в области современных систем обычных вооружений, добился успеха, да, враг захватил страну, однако лишь территорию, а не народ, ибо непобедим народ, победивший при Моргартене, Земпахе и Муртене… Меня все сильней охватывало бешенство, жуткая злость, так как Нора по-прежнему слушала этот чертов голос и на меня ей было наплевать. А он все не умолкал: очевидно, враг уже осознает данный факт, о непобедимости народа свидетельствует не только героическое сопротивление, которое народ по-прежнему оказывает – кто в этом сомневается? – но в первую очередь то, что легитимно избранный парламент, правительство и госаппарат беспрепятственно исполняют свой долг в недрах Блюмлисальпа, они день и ночь в трудах, они принимают законы и распоряжения, осуществляют власть, это они, и никто другой, являются подлинным народом страны, следовательно, лишь они обладают полномочиями на ведение переговоров с врагом, выступая не в качестве побежденных, но как победители. Ибо, если даже страну постигли опустошительные разрушения – допустим столь невероятную возможность! – да, если страна не имеет сил для сопротивления или – увы, эту возможность нельзя исключить – страна как таковая прекратила свое существование, то живут и здравствуют ее бесперебойно функционирующее правительство, выборная власть – парламент и безупречно работающий государственный аппарат. Они никогда не капитулируют. Во имя мира во всем мире они преисполнены решимости вновь подтвердить свою собственную независимость, основой коей является вовеки незыблемый вооруженный нейтралитет.

Вообще-то, я помню лишь обрывки этой речи, которые сам теперь связал в некое целое. А тогда не до того было – я словно летел с бесконечной высоты, потом же, когда я отпустил Нору, из динамика грянул «Швейцарский псалом». Мы встали. С меня градом катился пот. Как были, голые, мы пошли в помещение лаборатории. Нора взяла у меня кровь и сделала анализ.

– Еще поживешь, – сказала она.

– А ты?

– Администрация направила меня на обследование. Мне тоже повезло. Как и тебе.

Я снова бросился на нее, повалил на пол рядом с лабораторным столом, но на меня опять накатила злость, так как Нора, когда я пытался ее взять, вдруг холодно и деловито заметила:

– Бесперебойно функционирующее правительство в отсутствие народа – для правительства чем не идеальная ситуация? – И захохотала, да так, что не могла остановиться. В общем, я ее отпустил.

– Много их там, в Администрации? – спросил я, когда Нора успокоилась.

– Человек двадцать-тридцать. Не больше. – Она поднялась с пола и стояла передо мной.

– А где Эдингер живет? – Я, голый, выдохшийся, сидел на полу.

Нора посмотрела на меня с сомнением:

– Почему тебя это интересует?

– Просто так.

Она все-таки ответила:

– В Вифлееме.[35] В пентхаусе.

– А как его имя, ты знаешь?

И опять она ответила неохотно и не сразу:

– Иеремия.

Я вернулся в помещение с компьютерами. Эдингеров в базе обнаружилось всего ничего, в том числе Иеремия Эдингер. Я пробежал глазами сведения о нем: учился на философском, не окончил, состоял в какой-то организации защитников окружающей среды, за уклонение от военной службы приговорен к смерти, но помилован парламентом, смерть заменили пожизненным заключением. Я зашел в радиоцентр, запер дверь, код находился в тайнике. Я вернулся к Норе, оделся. Она была уже в халате. Я сходил в арсенал, взял пистолет с глушителем, Норе велел запереть дверь и держать ключ у себя. А мне предстоит еще одно дело, сказал я, пожалуй небезопасное. Нора промолчала. Здание правительства я покинул, выйдя в какую-то дверь восточного крыла.

В Вифлееме уцелело одно-единственное высотное здание, да и оно походило на вставший из могилы скелет. Я вошел внутрь. Внизу все выгорело, лифтовые шахты зияли пустотой. Лестницу я нашел не сразу. От этажей остались железные балки и бетонные перекрытия. На последнем этаже было пусто, и все озарено невероятно ярким светом ночного неба. Я подумал было, что ошибся и дом необитаем, но тут заметил приставленную к стене лестницу. Поднявшись, я вылез на плоскую крышу и оказался прямо напротив темной стены пентхауса. Сквозь щели неплотно пригнанной двери сочился свет. Я постучал. Послышались шаги, дверь открылась, в светлом голубоватом прямоугольнике передо мной возник силуэт. Я спросил:

– Иеремия Эдингер здесь?

– Папа еще на службе, – раздался голос, принадлежащий, должно быть, девочке.

– Я подожду внизу.

– Подожди тут, со мной. Входи, – сказала девочка. – Мама тоже еще не пришла.

Девочка пошла в пентхаус, я двинулся следом, сунув руки в карманы. Войдя, я понял, почему пентхаус казался освещенным: одна из стен, напротив двери, была из стекла, а за ней простиралась ночь, светлая, мерцающая серебристой синевой, но не оттого, что светила полная луна, – фосфоресцировали сами горы, Блюмлисальп светил так ярко, что предметы отбрасывали тени. Я взглянул на девочку – из-за яркого света она казалась бесплотным призраком: худенькая, с огромными глазами, с волосами белыми, как Блюмлисальп, изливавший этот призрачный свет. У стены стояли две кровати, в центре комнаты – стол и три стула. На столе я увидел две книги – «Хайди» и «Очерк истории философии. Путеводная нить, служащая к получению общего представления» Швеглера.[36] В комнате были также кухонная плита и кресло-качалка – у стеклянной стены. Девочка зажгла подсвечник на три свечи. От их живого света комната преобразилась. Я увидел, что на стенах развешаны яркие детские рисунки, что девочка одета в красный спортивный костюм. Ее широко раскрытые глаза смотрели весело, волосы были не белые, а просто светлые, соломенные. Ей, наверное, лет десять, подумал я.

– Ты испугался, потому что Блюмлисальп светится? – спросила девочка.

– Ну да, немного испугался, верно.

– Последние несколько недель он светится все ярче и ярче. Папа беспокоится. Папа говорит, мы с мамой должны отсюда уехать.

Я перевел взгляд на рисунки.

– Это Хайди. Я сделала рисунки ко всей книжке. Вот это домовой Альп-Эхи, а это Петер-козопас, – пояснила девочка и добавила: – Ты садись в качалку, она у нас специально для гостей.

Я подошел к громадному окну, поглядел на Блюмлисальп, расположился в качалке. Девочка у стола читала «Хайди». Было, наверное, часа три утра, когда я услышал шаги. В дверях появился высокий дородный человек. На меня посмотрел мельком и сразу обернулся к девочке:

– Глория, ты почему до сих пор не спишь? Марш в кровать!

Девочка закрыла книгу.

– Я не могу заснуть, пока тебя нет, папа. И мама все не приходит.

– Да придет, придет твоя мамочка, – сказал этот высоченный здоровяк, подходя ко мне. – Моя приемная находится на Эйгерплац.

– У меня к вам неофициальный разговор, Эдингер, – сказал я.

– Не угодно ли представиться?

Я покачался в качалке.

– Мое имя не играет роли.

– Ну хорошо. Давайте-ка выпьем коньяку. – Он отошел в угол с плитой, выудил откуда-то снизу бутылку и две рюмки. Вернувшись к столу, поставил все это, потом погладил по головке девочку, уже свернувшуюся под одеялом, задул свечи, открыл дверь и кивнул мне, приглашая идти за ним. Мы вышли на плоскую крышу. В призрачном сиянии фосфоресцирующих гор она походила на равнину, усеянную развалинами, кое-где поросшую кустарником и невысокими деревцами. Мы сели на обломках обвалившейся трубы, внизу лежал разрушенный Вифлеем. Вдалеке, за одним из рухнувших высотных зданий, смутно, как тень, угадывался город и возносился ввысь стройный силуэт собора.

– Был солдатом? – спросил Эдингер.

– И остался.

Он дал мне рюмку, налил мне, налил себе.

– Из французского посольства, – сказал Эдингер. – Рюмки тоже. Хрусталь!

– Посольство еще существует?

– Нет. Только погреба. У Администрации есть свои секреты.

Мы выпили. Он спросил, чем я занимался до войны.

– Был студентом, у старика Кацбаха, – ответил я. – Собирался писать диссертацию.

– Хм.

– О Платоне.

Он заинтересовался:

– О Платоне? О чем конкретно?

– О «Государстве», точнее о Седьмой книге «Государства».

Тут он сообщил, что в свое время тоже занимался у Кацбаха.

– Знаю, – сказал я.

– Вы насчет меня осведомлены, – констатировал он, ничуть не удивившись, и выпил.

Я спросил, известно ли ему что-нибудь о судьбе Кацбаха.

– Когда сбросили бомбу, квартира профессора сгорела, – сказал он, болтая коньяком в рюмке, – горы рукописей.

– Не везет философам, – сказал я. – В философском семинаре тоже все сгорело.

– Кроме Швеглера. Единственная книга, которую я там нашел.

– Видел ее на вашем столе.

Мы помолчали, глядя на Блюмлисальп.

Потом Эдингер предложил:

– Можете завтра пройти медицинское обследование, на Эйгерплац.

– Я еще поживу, – сказал я. – Только что обследовался.

Он не стал выяснять, кто меня обследовал, и плеснул мне коньяку, потом и себе.

– Где же армия, Эдингер? Восемьсот тысяч было мобилизовано!

– Армия… Армия… – Эдингер выпил. – На Инсбрук сбросили бомбу. – Он еще выпил. – Взрыватель замедленного действия. Вы тогда были в армии. Вам повезло.

Мы помолчали, глядя на город, выпили.

– Наверное, пора сдать эту страну, – сказал Эдингер. – И всю Европу. Что стало с Центральной и Южной Африкой, не описать. Об остальных континентах и говорить нечего. Соединенные Штаты по сей день не подают признаков жизни. Население планеты сегодня – от силы сто миллионов жителей. А было – десять миллиардов.

Я поднял взгляд на Блюмлисальп. Гора светилась ярче, чем полная луна. Эдингер сказал:

– Мы учредили Всемирную администрацию.

Я переспросил, болтая коньяком в рюмке:

– Мы?

Он не ответил.

– Эдингер, тебя судили за уклонение от воинской обязанности. – Я поднял свою рюмку против света Блюмлисальпа. На ней заиграли призрачные отсветы. – Ты остался жив, потому что тюремные стены – надежная защита. Шучу! Будь у наших депутатов хоть какой-то кураж, тебя непременно бы расстреляли.

– У тебя-то куража на это хватило бы.

Я кивнул:

– Да уж, можешь не сомневаться. – Я снова отхлебнул, коньяк и впрямь был хорош.

В городе громыхнул глухой удар. Силуэт собора накренился, послышался далекий громовой раскат, поднялось голубоватое облако пыли, медленно опустилось, – собор исчез.

– Уступ сорвало, на котором собор стоял, вместе под откос ухнули, – равнодушно сказал Эдингер. – Мы давно этого ждали. В остальном ты, полковник, прав, – вернулся он к прежней теме. – Мы, уклонисты, учредили Администрацию здесь. В других странах ее создали диссиденты или жертвы указов о радикальных элементах.

Эдингер проговорился: он знал, кто я такой. Но сейчас не это было важно, я хотел побольше вытянуть из него об Администрации.

– То есть, – сказал я, – где-то в других местах есть отделения вашей Всемирной администрации. Ты получаешь от них информацию, Эдингер.

– По радио, – подтвердил он.

– Притом что нет электричества?

– Несколько человек у нас – радиолюбители.

При этом ярком ночном свете лицо Эдингера казалось бесплотным, и было в нем что-то необъяснимо странное, какое-то странное оцепенение.

– Как-то раз я видел самолет вроде бы, – сказал я.

Он отпил коньяку и кивнул:

– Из Непала летел, из центральной управы. Есть у них самолет, чтобы делать замеры уровня радиации.

Я призадумался. Что-то он подвирал.

– Эдингер, ты знаешь, кто я такой, – сказал я.

– Я знал, что ты должен прибыть, полковник, – ответил он. – Бюрки меня подготовил.

– И ключ он тебе дал?

– Да.

– И Норе?

– Нора ни о чем не знает.

Эдингер рассказал, что без труда нашел бункер под восточным крылом. Послушал выступления членов правительства и вернул ключ Бюрки.

– Когда Бюрки умер, ключ достался тебе. Но Бюрки получил его не сразу – ключ находился у Цаугга, потом у Штауффера, потом у Рюгера, потом у Хадорна и только потом попал к нему.

– А ты, значит, в курсе, – сказал я.

– Администрация в курсе.

– Администрация там. – Я указал на сверкающую гору. – Там дееспособное правительство, дееспособный парламент, дееспособные органы власти. Если мы их освободим, у нас будет Администрация получше, чем ваша Всемирная администрация диссидентов и дезертиров, собранная как попало, экспромтом. Налей-ка мне, Эдингер.

Он налил.

– Первое, что ты должен усвоить, Эдингер: более сильный здесь – я.

– Думаешь? Потому что вооружен? – Он выпил.

– Револьвер я отдал бандерше, состоящей на службе у твоей Администрации, в борделе, который теперь в здании правительства.

Он засмеялся:

– Полковник, в бункере под восточным крылом в твоем распоряжении был целый арсенал! И код.

Я насторожился:

– Что тебе известно о коде?

Он ответил не сразу – долго молчал, не отводя взгляда от Блюмлисальпа, и на его большое мясистое лицо вернулось прежнее, странно застывшее выражение. Наконец он заговорил: в бункере под восточным крылом Бюрки показал ему код, хранившийся в тайнике, они вместе расшифровали несколько секретных правительственных сообщений, отправленных из подземелья. Отправить их удалось потому, что не был поврежден подземный кабель, – радиопередатчик в убежище не действует из-за радиационного фона; связь с правительством возможна только из восточного крыла правительственного здания.

– Правительство пало духом, – сказал Эдингер. – Они безуспешно пытались установить контакт с тобой, но теперь оставили эти попытки. Раньше они надеялись, что ты их освободишь, а теперь взывают о помощи к тем, кого считают победителями, к врагам. Они там даже не подозревают, что нет никаких победителей – есть только побежденные. Они не знают, что солдаты всех армий отказались воевать и перестреляли своих командиров, не знают, что к власти пришла Всемирная администрация, а солдаты, выжившие после катастрофы, отправлены в Сахару, и, если им удастся сделать пустыню плодородной, у человечества, может быть, все-таки будет шанс.

Выслушав его сообщение, я некоторое время раздумывал, потом спросил:

– И что же ты предлагаешь мне?

Он допил что оставалось в рюмке.

– Люди работают в Сахаре ради выживания. Нельзя исключить, что радиационное облако накроет и Сахару. Люди пытаются оживить пустыню, используя невообразимо примитивные средства. Труд первобытных дикарей. Они ненавидят технику. Они ненавидят все, что напоминает о старом мире. Они все еще не оправились от шока. Мы должны преодолеть шок. Я тоже когда-то изучал философию. У меня есть книга Швеглера. Когда-то мы смеялись над этими «Очерками философии». Но, может быть, ты возьмешься растолковать этим людям в Сахаре, что не правы те, кто считает, что мыслить – занятие опасное?

Он замолчал.

Предложение было диким. Я засмеялся:

– Учиться мыслить по книге Швеглера!

– Ничего другого у нас нет.

– Значит, и другого предложения не будет?

Он поколебался, но все же ответил:

– Да есть… Не очень-то хотелось предлагать тебе это.

– А именно?

– Власть.

Я поглядел на него с сомнением – он что-то не договаривал.

– Хочешь принять меня в Администрацию, так, Эдингер? – спросил я.

– Нет. Тебя, полковник, нельзя принять в Администрацию. – Он обернулся ко мне – большое, мясистое лицо. – Администрация – это третейский суд, и только. Каждый имеет право на свободное решение, что ему нужно – бессилие или власть, быть гражданином или наемником. У тебя тоже есть этот выбор. Администрация обязана согласиться с твоим решением.

Я задумался. Не очень-то верилось во все это.

– В чем же состоит власть наемника?

– В чем и всякая власть, – сказал он. – Власть – это власть над людьми.

Ответ слишком неопределенный. Я спросил:

– Над какими людьми?

– Над людьми, которых отдают во власть наемников, – ответил он с непроницаемой миной.

– Эдингер, хватит ходить вокруг да около.

– Полковник, у тебя нет общей картины. Третья мировая еще не закончена.

– Неужели? И где же это она продолжается?

Он опять долго молчал, уставившись в рюмку.

– На Тибете, – сказал он наконец. – Там воюют.

– Кто?

– Наемники.

Это уж ни в какие ворота, подумал я.

– Кто же нападает на наемников?

– Враг.

– Кто он, враг?

– Ну, это решают сами наемники, – уклончиво ответил он. – Администрация в их дела не вмешивается.

Мы ходили по кругу. Либо враг сильнее, чем пытался представить Эдингер, либо война в Тибете – западня. Рисковать я не мог.

– Эдингер, в нашей армии я был офицером связи при Командире. Когда союзники капитулировали и штабные устроили по этому случаю праздник, Командир лично расстрелял свой штаб.

– И что?

Я посмотрел на него:

– Эдингер! Недалеко от Цернеца, на обочине дороги лежали триста убитых офицеров, даже больше. Их расстреляли наши солдаты.

– Наши солдаты уже не хотели воевать, – сказал Эдингер и выпил до дна.

Я вытащил свой пистолет с глушителем.

– Налей себе еще, Эдингер. Мне нет дела до наемников в Тибете и до твоей Администрации. Но меня некоторым образом касается положение правительства, этот подземный кошмар. В стране масса людей умирает. Им все равно умирать, с ними я спасу правительство.

Эдингер плеснул себе коньяку, но пить не спешил.

– И все-таки ты поедешь в Тибет, полковник, – спокойно сказал он, поставил бутылку рядом с собой, отпил из рюмки, неторопливо, со вкусом.

Я приказал:

– Встать! Марш на край крыши! Ты дезертир и изменник родины.

Эдингер выполнил приказание. Подойдя к краю крыши, он обернулся – темный силуэт на фоне ярко сияющей горы.

– Блюмлисальп! – Он засмеялся. – А знаешь, полковник, что мне приходит в голову, когда я вижу свечение Блюмлисальпа?

Я покачал головой.

– Мне вспоминается, как на процессе, когда меня приговорили к смерти, я выступил с предложением: армию распустить, а деньги, которые идут на ее содержание, вложить в фантастический проект, построить на вершине Блюмлисальпа величайшую в мире астрономическую обсерваторию. – Он засмеялся и помахал мне. Потом допил коньяк, через плечо швырнул рюмку вниз, на груды развалин, и повернулся спиной ко мне.

– Именем моего правительства! – Я трижды выстрелил в темный силуэт. Он исчез. Передо мной было светлое ночное небо. Пустое. Снизу донесся глухой удар – Эдингер упал на землю. И мне как будто стало чего-то не хватать. Я взял бутылку и швырнул вслед Эдингеру.

Я почувствовал, что за моей спиной кто-то есть. Резко повернулся, навел пистолет. Нора! В комбинезоне, какие носят рабочие. С распущенными по плечам волосами. В ночном зареве они казались белыми, как у той девочки в пентхаусе.

– Нора, я уничтожил изменника родины Эдингера, – сказал я. – Тебе не надо было идти за мной.

Она не ответила. Я сделал два-три шага к краю крыши, обернулся. Я почувствовал, что запутался.

– Нора, мне чего-то не хватает. Не могу понять чего.

– Я здесь уже давно, – сказала она. – И слышала ваш разговор. Глория моя дочь, Эдингер – муж.

Я опешил:

– В компьютерной базе об этом ни слова.

– Если бы это попало в базу, меня не взяли бы на правительственную службу. – Пройдя мимо меня, она подошла к краю крыши и остановилась, глядя вниз. – Хорошо, что ты его убил, – сказала она. – Когда сбросили бомбу, он вместе с другими заключенными находился на работах в Большом болоте. Надежды спасти его не было. Страшные боли. Его ждали адские мучения. – Она подошла ко мне. – Знаю, что ты сейчас подумал. Ты же способен мыслить только в пределах одной категории. – На фоне неба, которое все ярче озарялось светом, я видел лишь темную фигуру. – Но я не предательница. Эдингер был мне мужем, теперь его нет. Он был мужчиной. А я думала, он паяц. Я верила во всю эту ахинею о защите страны. Когда его приговорили к смерти за уклонение от воинской обязанности, я была беременна. До начала войны оставалось восемь лет. Расстрел ему заменили пожизненным лишением свободы. Он и в университете смог учиться только благодаря мне. В шутку называл меня своей Ксантиппой. И говорил, что философия обязана ей больше, чем всем остальным женщинам. Уклонистом он стал потому, что этого требовала его честность мыслителя: мысли и поступки не должны расходиться. Он говорил, нет императива совести, есть только императив мысли. Потому что они едины, совесть и мысль. Нашу страну он любил, но он не мог смириться с тем, что мыслить у нас считается опасным. Он ни к кому не питал ненависти. Но мне казалось, что в это трудное время он меня бросил. Мне было страшно. Я инстинктивно чувствовала, что стране необходимо защищаться. Он сказал мне, что спасутся только члены правительства, парламент и чиновники. Он предвидел все наши беды, все, что потом стряслось. А я не поверила. Когда его отправили в тюрьму, я стала мстить – с вашими, всеми подряд, ложилась в постель.

Вокруг было уже так светло, что я хорошо различал лицо Норы: словно высеченное в камне, полное какого-то невероятного спокойствия.

– И оттого, что я мстила человеку, которого любила, оттого, что я ложилась в постель с каждым из ваших высших военных начальников, я стала патриоткой. И я осталась патриоткой даже тогда, когда сбылось все предсказанное Эдингером.

Нора улыбнулась, и в ее глазах вдруг засветилась нежность, – я и не думал, что она может быть такой!

– Осталась патриоткой, – продолжала она, – и от великого своего патриотизма пошла в бордель, который он распорядился открыть в здании правительства. Безупречная логика: умирающим ведь нужен бордель. И он же навербовал туда дам из Армии спасения. – Нора усмехнулась. – Так что стала я шлюхой, чтобы дождаться тебя с твоим заданием. Я думала, Эдингер ничего об этом не знает. А теперь знаю, что все он знал.

– Ты была ему безразлична, – сказал я.

Нора посмотрела мне в глаза.

– Каждую ночь я приходила сюда в это же время. Он уже не мог спать от боли. Но никогда, ни с кем мне не было так хорошо, как с ним в эти предрассветные часы. Мы говорили, а если он брался за книгу, ту, найденную на развалинах университета, я понимала, что ему хочется поразмышлять о чем-нибудь, и шла спать. Как-то раз он обмолвился, что реконструировал мысленно всю философию, по канве малопочтенного учебника. Иногда к нему приходил ночью какой-то глухонемой. Они занимались реконструкцией математики, физики и астрономии. Все можно восстановить, сказал он, так как ни одна мысль не может исчезнуть бесследно.

Я подошел к краю крыши и посмотрел вниз. Далеко внизу лежал Эдингер, с этой высоты было не разглядеть, на спине или ничком, руки были раскинуты, ноги тоже.

– Был Эдингер гением или не был – нам сейчас не до этого, – сказал я.

– Ты хочешь использовать умирающих.

– Я должен выполнить задание, для этого в срочном порядке передать информацию правительству, в подземелье Блюмлисальпа, прежде чем Администрация помешает сделать это.

– Ты опоздал, – спокойно возразила она. – Когда ты уходил из бункера через выход в восточном крыле, я не сразу пошла за тобой. Сначала установила автоматическое взрывное устройство. Я увидела, что ты поднялся в пентхаус. Я поднялась следом, но ждала снаружи. Эдингер меня не видел. Я стояла позади вас, когда устройство сработало. Обломки купола в зале заседаний уцелели. А собор рухнул. Связи с правительством больше нет.

Я в ужасе уставился на нее. И ничего не мог понять. Нора лишилась рассудка. Она смотрела на Блюмлисальп.

– Когда мы были в радиоцентре и вдруг из динамиков раздался голос, а потом стали передавать обращение нашего начальника, я вдруг поняла, что Эдингер все правильно предвидел.

– Когда я тебя трахал! – заорал я.

Она подошла ко мне почти вплотную и спокойно сказала:

– Полковник, до тебя что, не дошло, о чем говорил начальник?

Я опять заорал:

– Я же трахал тебя!

– Может быть, – равнодушно ответила она. – Мне наплевать, что ты поимел меня. Но я слышала, что говорилось в том обращении, и вдруг поняла, что поимели нас всех. Правительство, парламент, ведомства убеждены, что они и есть народ, и под этим предлогом, что они – «народ», укрылись в безопасном месте. Гнусная комедия. Полковник, они должны сидеть в своем подземелье до скончания века! Так нет же – являешься ты со своей идиотской идеей – что надо силами умирающих вытащить правительство – правительство без народа – из могилы, которую оно само для себя выкопало. Неужели ты так и не понял, что любой патриотизм смешон? На что нам теперь правительство? А может, ты думаешь, только это правительство сидит в подобном подземелье? Во всем мире правительства сидят как узники в своих бункерах – это слова Эдингера, – правительства такие же, как наше, правительства без народа и без врагов.

Я вдруг сообразил, чего мне не хватало с той минуты, как я застрелил Эдингера.

– Враг. У меня больше нет врага. – Меня охватили апатия и безнадежность.

Вокруг уже заметно посветлело. Очертания Блюмлисальпа стали размытыми. Занималось утро. Мимо меня прошмыгнула девочка, прижалась к матери. Нора стояла передо мной, гордая и прекрасная.

– Иди в Тибет, – сказала она. – На Зимнюю войну.

[Здесь надпись обрывается. Фрагменты ее продолжения обнаружены в отдаленном туннеле.]

…уже некоторое время (месяцы? годы?) я в растерянности. Дело не в том, что вокруг кромешная тьма, – ориентируюсь я хорошо, всегда нахожу дорогу к складам оружия и консервов. Не исключена, конечно, возможность проникновения врага в систему подземных ходов, которую я контролировал, пока не вышло из строя освещение. Не исключено, что враг уже проник. Зато в темноте ему трудно обнаружить меня. Писать в темноте – мучение: чтобы выяснить, нет ли уже надписи на стене, я ощупываю камни живым краешком правого плеча, выше места, где приставлен протез, иногда прижимаюсь к стене щекой. Длина моих строк достигает двух километров, я измерил ее, подсчитав обороты колес моего кресла, но теперь я вырезаю на каждой стене только две строки, одну под другой. Ни возможность вторжения врага, ни трудности не вызывают у меня беспокойства. Со своим положением я свыкся, более того, я им горжусь. Еще бы: я стал преемником Эдингера, занял его позицию. Находясь в лабиринте, в недрах Джомолунгмы, я остаюсь единственным защитником Администрации. Это мое искупление смерти Эдингера, не важно, что мой выстрел прекратил его мучения. Его предложение – насчет того, чтобы принести свет философской мысли труженикам, занятым орошением Сахары, – понять можно. Он пытался реконструировать философию. И все же Нора была права: с таким предназначением и с такой судьбой, как мои, Администрации больше пользы от меня здесь, на Зимней войне. Жестокий удел – да, наверное, но исполненный смысла. Вспоминаю, как однажды ночью, в недрах Госаинтана, в пещере – штабном бункере Командира, мы услышали «Швейцарский псалом». На коротких волнах. Случайность – должно быть, сигнал передатчика Блюмлисальпа как-то проскочил, несмотря на радиоактивность. Затем мы прослушали заявление главы правительства: он-де готов на достойных условиях вступить в переговоры с врагом. Мысль, что я служил этому правительству, была мучительна. Иногда мы слушали гимны других государств и речи других правителей, все они заявляли о своей готовности заключить мир; однажды кто-то бесконечно долго отчаянно вещал на русском языке, мы по-русски не понимали. Но под конец он перешел на другие языки и предложил всем капитулировать. Администрация, которой я теперь служу, о капитуляции не помышляет. Она никогда не сдастся врагу. Но кое-что сбивает меня с толку – событие, смысл которого я не постигаю. То, что в ходе Зимней войны якобы произошел роковой для Администрации поворот, я считаю, исключено. Я верю в окончательную победу. Это разумеется само собой. Но! Недавно, вырезая на стене очередную надпись, я добрался до места, откуда было рукой подать до борделей, ныне давно уж закрытых, и вдруг заметил слабый свет в конце туннеля. Наверняка враг! А ведь сколько лет не заявлял о себе! Должно быть, начал генеральное наступление. Я осторожно поехал в ту сторону. И что же я увидел? Большой бордельный зал сиял огнями, куда ни глянешь, всюду люди – мужчины, женщины, целые семьи. Многие фотографировали, а другие люди, в форменной одежде, куда-то их направляли, что-то им показывали. Я был так ошарашен, что въехал на своей коляске прямо в толпу, хорошо хоть сослепу не открыл стрельбу – вовремя разглядел, что это не вражеские наемники, а туристы. Я все-таки сделал предупредительный выстрел – туристам же грозит опасность, в любую минуту можно ждать нападения врага. Что за беспечность! Кто все это организовал, кто разрешил им осматривать старый бордель! Завопив от ужаса, туристы бросились бежать по одному из больших туннелей. Я начал преследование. Поди знай, может, это враги прикинулись, замаскировались. Туннель, как и бордельный зал, был ярко освещен, да еще и заасфальтирован! И вдруг я очутился на воле. Впереди – ледник, в леднике – грот, в гроте наемники смотрели мне прямо в лицо, все в кислородных масках, с автоматами. Я дал очередь. Брызнули осколки стекла. Так это стеклянная стена, и никакие там не наемники, а восковые фигуры, с искусной подсветкой. Вот оно что. Большой выставочный зал. Кругом стеклянные стены с восковыми фигурами, разнообразные сцены Зимней войны. И вдруг я даже вздрогнул – из стеклянной витрины на меня смотрели мой Командир и я сам. За стеклом был изображен так точно, что возникала иллюзия реальности, наш подземный командный пункт на вершине Госаинтана. В музей, значит, я угодил. Со злости я стал палить по витринам. Замелькали какие-то тени – это удирали люди в форме – музейные, стало быть, служители. Я покатил за ними – и вдруг выкатился к выходу. Передо мной был парк, рододендроны и синее безоблачное небо. Какой-то человек в белом халате, бритоголовый, в очках, размахивал белой тряпкой, наверное врач. Я пристрелил его и поехал обратно: музей, туннель, наконец опустевший бордель. Своей хваталкой, присобаченной к правому протезу, я поднял с полу проспект для туристов. Путеводитель по борделю для наемников в районе Гашербрум III («Светящейся стены»). Подцепил еще несколько проспектов – то же самое. До своей старой пещеры я добрался спустя не один день.

В непроглядном мраке вырезаю эту надпись на новой стене. Мой разум в смятении, но не вторжение врагов тому причина. Я в растерянности, так как всегда был уверен, что бордель дислоцирован в «Пяти сокровищницах великого снега», в недрах Канченджонги, то есть в Восточных Гималаях. А Гашербрум III? В тех проспектах сказано, что бордель находится в его недрах, но Гашербрум-то – вершина в горной системе Каракорум, до него отсюда тысяча километров на северо-запад! Впрочем, враг мог распространить липовые проспекты с целью дезинформации, шут с ними. Теперь мое старое убежище ненадежно. Я вспомнил о другой пещере – в бытность мою лейтенантом я производил там отбор бойцов в свой первый ударный взвод. Жестокий отбор, его выдерживал хорошо если каждый третий наемник. Итак, отправлюсь на поиски старого тренировочного лагеря. Может, отряд мой еще там. Хотя, конечно, есть риск, что лагерь уже захвачен врагом, этот вариант надо иметь в виду. Но что же это такое, бордель теперь открыт для экскурсантов – раньше туристы так на археологические раскопки ходили, – как видно, боевые действия переместились далеко на запад. Но возможна и другая ситуация: враг захватил обширные районы, на которые распространяется власть Администрации. Нет, в это я не верю. Так-то оно так, однако я застрелил человека в белом халате, а он, вероятно, служащий Администрации. А может быть, все-таки он враг.

На сем завершаю надпись в этом туннеле. [Конец надписи.]

Собрав себе сухой паек на несколько дней, я со всеми предосторожностями внедрился в систему туннелей, по которой можно добраться до учебно-тренировочного лагеря. Дорогу помнил во всех подробностях – на этой войне не выживешь, если не уверен в своей памяти на все сто. Возле входа в поперечный туннель – обнаружить его удалось по слабому сквозняку, обычному на перекрестках, – вроде послышался какой-то скрежет, он доносился из поперечного туннеля. Как будто кто-то царапал каменную стену. Я повернул и медленно, продвигаясь буквально сантиметр за сантиметром, поехал на скрежет. Притормозил. Скрежет исчез. Зато донесся шорох – как будто кто-то тихонько ехал мне навстречу. И опять тишина. Я осторожно двинулся вперед, все так же медленно, сантиметр за сантиметром. Притормозил, прислушался. Снова кто-то тихонько ехал мне навстречу, и снова все стихло. Я опять двинулся вперед, опять притормозил, опять прислушался. Осторожное взаимное сближение продолжалось несколько часов. И вдруг я услышал, что кто-то дышит чуть ли не над моим ухом. Я затаил дыхание и замер. Опять кто-то дышит! В темноте могли скрываться и другие враги – лучше пока не стрелять. Я поднял правый протез, замахнулся, ударил – мимо! Резко двинулся вперед – ударил – попал! Лязгнула сталь по стали. Я бил и бил своим протезом, вывалился из коляски, что-то обхватил, катался по земле, и все бил, лупил, колошматил – то по металлу, то по чему-то мягкому. Наконец сопротивление прекратилось. Я нашарил в темноте свое кресло, увы, от него осталась лишь груда искореженных стальных конструкций. Пополз на своих обрубках. Полз наугад, свалился в какую-то шахту, вдрызг разбил лицо, покатился кубарем, сверзился в какой-то колодец. Должно быть, я долго провалялся без сознания. Когда опомнился, почувствовал, что подо мной какая-то липкая масса, она же залепила мне лицо. Сейчас, подумал я, открою стрельбу – ведь я наверняка угодил к врагам. Не тут-то было – я потерял протез-автомат. Остался безоружным.

Я безоружен и поныне. Нахожусь, вероятно, в пещере. Чувствую, что вместо лица у меня кровавое месиво. На земле тут острая галька. С мучительным трудом я ползу вдоль стены, у этой пещеры прямо-таки необъятные размеры. Временами откуда-то налетает ледяной ветер, временами настает нестерпимая жара. Наверное, где-то поблизости – огромные подземные цеха, где производят оружие. Наши они или принадлежат врагу, не знаю. Положение мое безнадежно. Я один, связи ни с кем нет; в этой пещере чудовищных размеров, ползком пробираясь вдоль стены, с многими затейливыми поворотами и изгибами, я вправе задаться вопросом, который никогда бы не позволил себе в боевой обстановке: кто – враг? Этот вопрос уже не может парализовать мою волю, так же как и ответ на него. Терять мне нечего. В этом моя сила. Я теперь непобедим. Я разгадал загадку Зимней войны. Да, кресла-коляски я лишился, протез-автомат остался где-то позади, в дальнем туннеле, но стальной резец – вот он, на месте, и я вырезаю на камне мелкие буковки, излагаю свои соображения, но не для того, чтобы их кто-то прочитал, – просто так удается придать лучшую форму моим мыслям. Что высекаешь в камне, запечатлеваешь в мозгу и памяти: путь познания преодолевается трудно, он трудней, чем все пути, какими я прошел с той минуты, как в непальском городишке сверзился, голяком, с грязной лестницы. Путь к знанию закрыт, если ты не имеешь смелости фантазировать. Поэтому в абсолютной тьме, царящей вокруг, я представляю себе свет – не абсолютный свет, а свет, сообразный моей собственной ситуации: я представляю себе людей в пещере, эти люди с юности сидят там, они в крепких оковах, в цепях на шее и на ногах, и могут лишь неподвижно, не оборачиваясь, смотреть перед собой, на стену пещеры. У каждого в руках автомат. Позади них горит огонь. Между людьми и огнем есть проход. Вдоль него, воображаю я дальше, проходит невысокая стена. Могучие тюремные стражи проводят по гребню этой стены других людей – тоже в оковах и с автоматами в руках. Перемещаясь все дальше на своих обрубках по ненадежной, разъезжающейся галечной осыпи и продолжая свою надпись, я задаюсь вопросом: дано ли мне видеть других людей и себя самого – или я вижу только тени, рожденные светом огня в пещере, на стене, которая у меня перед глазами? Не принимаю ли я тени за реальных людей? Так, а если откуда-нибудь меня окликнет некий голос, если он крикнет, что тени – мои враги и что автоматы у них в руках – не автоматы, а тени автоматов, – я открою стрельбу по теням на стене пещеры? И мои пули рикошетом отлетят от стены и убьют – я убью – тех, кто, в точности как я сам, в оковах и не может ни обернуться, ни поглядеть по сторонам? А они? Не убьют ли они меня – ведь они уверены в том же, в чем уверен я, и поступают так же, как я. Но, допустим, меня освободят от оков, заставят выпрямиться, повернуть голову, посмотреть на свет – будет больно, и яркий свет будет слепить глаза, и я не увижу людей, вместо которых прежде видел только тени, людей в таком же положении, как я сам, – тогда не приду ли я к выводу, что тени, которые я видел раньше, когда сидел, закованный в цепи, более реальны, чем люди, которых мне теперь показали? А если бы меня заставили вглядеться в самый свет, то, не стерпев боли, я бежал бы прочь от света и снова обратил свой взгляд на тени людей, потому что их-то вид я могу вынести? Я остался бы при своем мнении, что, по сравнению с людьми, которых мне показали, более отчетливы тени, вид которых для меня переносим, и они-то и есть мои враги? И я снова стал бы стрелять и убивать их, а они убивали бы меня? Дальнейшие вопросы и ответы ни к чему. Когда-то я уже ломал себе голову над притчей о пещере – наверное, где-нибудь прочитал или сам сочинил, – уже не помню. Да, вероятно, я сам ее выдумывал, пока слово за словом вырезал ее на камне. Огонь, от которого на стене появляются тени, древнее, чем жизнь на земле; животные неспроста боятся огня, огонь их враг. А враг человека – его тень. Вот почему я застрелил Эдингера и того подвешенного в пещере, вот почему я убил и Командира – они утратили веру в то, что враги – это тени, и поверили, что они, так же как я, в оковах. Вот только сейчас, при этой мысли я уразумел, в чем суть Администрации. Выйдя победительницей в трех мировых войнах, она правит человечеством, но в самом-то человечестве уже нет никакого смысла – именно потому, что оно управляемо. Как вид животных человек бессмыслен, его существование на планете не оправдано никакой целью. Для чего он, человек, вообще живет? На этот вопрос нет ответа. Волевое начало для существования человека и Земли отсутствует. А человек еще и страдает; хилое животное, вот, по большому счету, что такое человек. Но проблема не в страдании, а в том, что нет ответа на жгучий вопрос: зачем мы страдаем? Человек, самое храброе и самое терпеливое животное, не против страдания как такового; он готов страдать, сам ищет страданий, но при условии, что ему указали, в чем смысл его поисков, в чем смысл страдания. Не страдание, а бессмысленность страдания – проклятие человека, и от него Администрация не могла избавить человека, она могла разве что вернуть человеку тот прежний смысл, которого, вот нелепость-то, сама человека лишила: борьба с врагом. Чтобы существовать, человек должен быть хищником. Даже если невозможно вообразить жребий более тяжкий, чем у хищника, который от своей лютой муки рыщет по галереям и переходам в подземелье под Джомолунгмой, Чойю-Ойю, Макалу, Манаслу или Госаинтаном и так редко чувствует удовлетворение – да только и оно оборачивается жестокой болью – в кровавой схватке с другими хищниками или в омерзительной похоти и пресыщенности в подземных борделях. Слепое, бешеное желание жить, любой ценой – жить, и полнейшее неведение, за что, почему наказан, мало того, страстная жажда наказания, как счастья, – вот в чем смысл существования хищного зверя. Если все в природе устремлено к хищному разбою, то для нас это знак, что у природы нет иного способа избавиться от проклятия жизни и хищный разбой служит зеркалом, в котором бытие видит себя, и в самой глубине этого зеркала оно предстает не бессмысленным, но во всей своей метафизической значительности. Однако следует поразмыслить вот о чем. Где кончается хищный зверь, где кончается злобная, свирепая, кровожадная тварь, именующая себе человеком, и начинается сверхчеловек? Я говорю о тех, кто видит весь кошмар пещеры, где он влачит существование узника; кого не обманула иллюзия, будто тени на стене – это тени врагов, и кто понимает, что это его собственная тень; кто разорвал столь изощренно сотканный покров, скрывающий истину, а истина в том, что цель человека – быть врагом самому себе, ибо человек и его тень едины. Постигший эту истину владеет миром, возвращает Администрации смысл. Властелин мира – я. Вижу, как в ослепительно-ярком свете я на своей коляске выезжаю из туннеля в пещеру, а навстречу мне из другого туннеля выезжаю опять же я, у каждого из нас теперь по два протеза-автомата вместо обеих рук, писать на камне больше нечем и не о чем, мы вскидываем автоматы, четыре ствола, наводим их – я на него, он на меня, и одновременно открываем огонь.

[Труп наемника нашли альпинисты, он лежал на каменной осыпи у подножия Гашербрума III (высота 7952 метра), относящегося к горной системе Каракорума. Очевидно, наемник прополз 150 метров вдоль скальной стены, выцарапывая протезом надпись на ней, а также на крупных камнях, которые он, вероятно, принял за стену Гашербрума III или другой горы. Лицо трупа представляло собой сплошную кровавую массу. Наемник определенно был слепым. Тело терзал какой-то падальщик (стервятник? шакал?), впрочем вскоре он оставил труп в покое. Расшифровка наскальных надписей представляла значительную сложность, так как почти с самого начала они и в туннелях под Гашербрумом III вырезались не как обычно, а справа налево. Так же выполнены надписи на другой стене туннеля. Это объясняется тем, что так было удобней писать автору, пребывавшему в полном мраке и передвигавшемуся на инвалидном кресле. Выбравшись на поверхность земли у подножия Гашербрума III, он вырезал на камнях, скорей всего, продолжение надписи, ранее сделанной им в подземелье. Надпись имеет длину 150 метров, сделана справа налево, очень мелкими буквами, разобрать написанное почти невозможно, дело осложняется также тем, что нет ни пробелов между словами, ни знаков препинания. Судя по содержанию завершающих отрезков, автор занимался изучением философии: налицо явные реминисценции, это своего рода коллаж из Платона («Государство»: Притча о пещере) и Ницше («Генеалогия морали», «Несвоевременные размышления: Шопенгауэр как воспитатель»). Наемник, утративший способность мыслить самостоятельно, оперировал исключительно цитатами. Не ставя перед собой такой задачи, он все же выстроил свою собственную философию, хотя она и не может претендовать на какую-либо научность. К этому выводу мы пришли, после того как в Джеймстауне (Австралия) была случайно обнаружена библиотека, очевидно домашняя, принадлежавшая философу, которая стала чрезвычайно важным дополнением к «Очерку» Швеглера. (В найденной библиотеке оказались не только «Государство» Платона и Собрание сочинений Ницше, но и «Миф ХХ века» Розенберга; поскольку Швеглер не упоминает Ницше и Розенберга, современная наука считает таковых философскими фикциями.) Отметим, однако, что заключительная часть надписи изобилует противоречиями. Имея в виду трудное положение, в каковом пребывает человечество после Третьей мировой войны, Администрация утвердила финансирование только одной исследовательской группы, работающей в горном массиве Гашербрум. Вскоре после завершения указанной группой полевых изысканий массив провалился – как видно, наемники, слишком глубоко копая, оставили после себя пустоты и зияния. Остается загадкой, с какой стати наемники были уверены, что вырыли свою систему под Гималаями. В итоге мы располагаем единственным списком наскальной надписи. Многие изучившие ее исследователи пришли к выводу, что она как будто принадлежит двум разным «я». Цифры 60231023, вырезанные на стене Глухонемым, можно интерпретировать как константу Лошмидта, которая имеет почти такой же вид: 6,023 1023. Так, благодаря наскальным письменам, мы заново открыли константу Лошмидта. В качестве второго «я», соответственно, выступает Глухонемой. Однако, по мнению таких ученых, как Кнюрбель, Хопплер и Артур Полл, Глухонемой идентичен Ионатану, который также что-то вырезал на скале. Удивительно, что Ионатан, после первого упоминания о нем, больше не появляется. Нора рассказывает «полковнику», что Эдингер и Глухонемой реконструировали математику, физику и астрономию. «Полковника» занимает исключительно вопрос о враге, в то же время некоторая часть надписи представляет собой своего рода трактат о судьбах человечества, причем этот вопрос увязывается с жизнью и смертью «солнц» – по мнению исследователей, «полковник» решительно не мог написать что-то подобное. Целый ряд ученых, а именно Бабах, де ла Пудр, Тайльхард фон Цель, указывают на отсутствие в архиве Администрации каких-либо упоминаний об Эдингере, и таким образом, считают они, содержание надписей – плод воображения «полковника», фантазия, которой он предавался, оказавшись в безнадежном положении, он придумал себе второе «я»: одному своему «я» он предоставил действовать, а другому – мыслить. В заключение приходится констатировать, что мы не имеем никаких конкретных сведений о преставившейся Европе. У нас осталась лишь ее музыка. Музыка и была великим достижением этой части света. Поныне не забыта и мелодия «Швейцарского псалма». Однако заявление некоего радиолюбителя, что, дескать, недавно он слушал сей гимн, поймав его на коротких волнах, не заслуживает доверия: этот радиолюбитель еще и большой любитель выпивки.]

* * *

12 октября 1975 года меня положили в бернскую больницу – возобновились боли, которые я слишком хорошо знал, впервые испытав их семью годами ранее. Привезла меня в Берн жена. Она ничего не сказала, когда меня направили в ту самую палату, где умерла ее мать. Не желая расстраивать жену, я сделал вид, что ничего не заметил, хотя отлично знал, что жена это знает. Вдруг прибежала медсестра и спросила, не хочу ли я перейти в другую палату, но я сказал, меня и эта устраивает. Сделали кардиограмму – ничего хорошего, но и ничего плохого она не показала. Врач – со своей обычной невозмутимостью – сказал, что лежать придется две недели, это, дескать, в любом случае будет мне только полезно. Книги я захватил с собой, фломастеры и бумагу для рисования тоже. Наверное, когда жена уезжала в Невшатель, на душе у нее было спокойнее, чем когда она привезла меня в больницу. Оставшись один, я засомневался: может, стоило все-таки перейти в другую палату? В первый же вечер я взялся за рисунок. Атлант, несущий на плечах мироздание. Поначалу я все прикидывал, как бы мне изобразить «мироздание», да и возможно ли это вообще при нашем современном уровне знаний? Как-то раз я уже нарисовал Атланта, но скорей традиционного – великана, уронившего гигантские звезды и планеты. Теперь же мои Атланты кряхтели под тяжестью земного шара, и я их разорвал, недовольный. Но наконец, и то через неделю, один из рисунков показался мне мало-мальски сносным: Атлант с мучительным трудом куда-то ползет, буквально придавленный мирозданием, которое словно затягивает в водоворот черная дыра. Я рисовал с ожесточенным упрямством, сна ни в одном глазу, затерявшийся в безвременье больничной ночи, которой предшествовали такие же безвременные ночи, и ощущал все большую ясность и бодрость, несмотря на две таблетки рогипнола (по два миллиграмма) и таблетку валиума-10, и я понял, что своим рисованием я пытаюсь преодолеть болезнь. Продолжая рисовать, я размышлял: может быть, Атлант несет на своих плечах мироздание не только потому, что он вообразил, будто это его долг; может быть, проклятие богов, обрекших его нести на плечах мироздание, было его собственным тайным желанием – нести на своих плечах мироздание; может быть, и я вообразил, что должен лежать тут на больничной койке, потому что втайне я хотел быть больным. Той же ночью я позвонил врачу, позвонил жене и сказал, что возвращаюсь домой. Назавтра я был дома.

Но 29 ноября, через десять дней после смерти Франко, чей уход из жизни, говорят, бесчеловечно затянули тридцать врачей, как будто нельзя было просто дать ему умереть, я снова попал в больницу, но на сей раз уже в другую палату, ту, где я семь лет тому назад пролежал полтора месяца, читая «Всемирную историю» (издательства Фишер) Пруста и принимая посетителей, которые впоследствии обиделись на меня за то, что я в очередной раз выкарабкался. Кардиограмма была получше, чем в октябре, но результатами другого обследования, не связанного с сердцем, врач остался недоволен. И категорически потребовал провести курс инъекций инсулина, а ведь я почти шесть лет обходился без уколов. Я отказался – я не хотел и слышать о рецидиве болезни. От одолевшей меня усталости и от досады на эту усталость я позабыл, что надо взять с собой в больницу блокнот и фломастеры, настроение было не творческое, для чтения я захватил из дому кое-какие книги по философии и другим наукам – в основном как средство от бессонницы. Но загнанный в угол на больничной шахматной доске, поссорившись с врачом, которого ничто не могло вывести из равновесия, я занял оборонительную позицию и против врача, знавшего, что в больницу так или иначе я вернусь, и против сестер, тоже знавших, что так оно и будет, да и против больничного режима, бессмысленного, как я все еще думал, и решил самостоятельно поправить свое здоровье, вернуться к состоянию, в каком я был летом; назначил себе голодную диету, ограниченную 500 килокалориями в день, а также изнурительные прогулки. Сказано – сделано, в половине двенадцатого, после «символического» обеда, я вышел из больницы и во всю прыть припустил в город, и так каждый день, нимало не подозревая, какие приключения меня подстерегают, хотя и должен был их предвидеть; но я же думал, что знаю город. А тут я не узнавал его, он казался совершенно чужим: в городе появилось невероятно много каких-то подвалов, подземелий, туннелей. Всюду выросли города-спутники, громоздились многоэтажные дома, торговые центры, даже там, где мы прожили последние годы, – в предместье, откуда было рукой подать до лугов, полей и чуть дальше начинались ельники, а еще подальше – горы. Теперь же все было застроено, забетонировано, я не ориентировался, да еще автотрасса разрезала пополам этот новоявленный пригородный Вавилон. И совсем уж нереально преобразился старый центр, став более шикарным и оттого призрачно-жутким. Каждый раз в начале прогулки я шел к университету. Маленькая площадь перед ним расширилась, превратившись в просторный подстриженный газон. В мое время тут росли старые деревья и была небольшая терраса, за ней обрыв, а внизу ржавый хаос – вокзал. Теперь прямо на вокзал можно спуститься в лифте, а сам вокзал стал громадным подземным сооружением, где кишат суетливые призраки людей, они спешат к поездам, останавливаются у киосков или сидят в кафе и закусочных. Всюду магазины, эскалаторы, которые везут тебя наверх, но не на волю, а опять-таки к магазинам и ресторанам и к новым эскалаторам, никто не передвигается на своих двоих, все транспортируются, словно проглоченные куски по кишкам внеземного чудища. Тут как будто вообще незачем уходить из этого подземелья, да и невозможно его покинуть. Ко всему прочему, везде идет бесконечная стройка – доколе она будет продолжаться и до какого предела? – там и сям вдруг попадаются на глаза то какие-то сараи, то заборы или деревянные столбы. Можно вообразить, как люди по многу дней блуждают в этом подземном царстве, между перронами и платформами, с тяжеленными чемоданами, и на каждом перроне поезд уходит у них из-под носа, да еще выясняется, что это был не их поезд. Или – прибывшие пассажиры, которые никак не найдут выход, – то они, совсем того не желая, попадают на второй вокзал, находящийся на нижнем уровне, то, вдруг очутившись на террасе, в замешательстве смотрят сверху на город, озадаченные лабиринтами его улиц и переулков, или глядят на церковь Святого Духа, которая сегодня как никогда кажется павшей духом, растерявшейся, смущенной, рассеянной и похожей на какой-то давно забытый предмет. Или же они таращат глаза на длинное приземистое здание больницы, на вычурный фасад приюта для стариков, устроенного богатейшей публично-правовой корпорацией Швейцарии. Когда я все-таки вынырнул из вокзала, то не очутился на воле – меня тут же поглотил город, я погружался все глубже, меня затянули аркады, даже днем освещенные ярко, как никогда раньше; витрины здесь тянутся сплошной стеной, сами же аркады соединяются пассажами, которых я не знаю, они ведут к другим аркадам или возвращают тебя обратно, в аркады, где ты уже был, откуда выбрался. Всюду киоски, рестораны, кафе, магазины торговых и прочих фирм, названия оживают в памяти, но раньше они находились в других местах, в зданиях эпохи грюндерства, которые, как выясняется, все до одного снесены, потому как оказались нерентабельными, слишком просторными при чудовищно высоких ценах на землю. А другие магазины, которые прежде знал весь город, попросту исчезли. Из джунглей этих проулков и закоулков, пассажей и внезапно открывающихся проплешин площадей я бежал в знакомую, нижнюю часть Старого города. Она тоже стала шикарнее: куда ни глянешь, всюду галереи, погребки, подвальные театрики, а внизу, под ними, угадывались другие погребки, у которых опять-таки есть подвалы, – непостижимая система подземных переходов и помещений, поверх которых ты ходишь и всегда ходил. Возле Башни с клеткой для медведей мимо меня прошел мой родственник, национальный советник, старик в меховой шапке, я пошел следом; но, может, это вовсе не мой родственник – я повернул назад, уже чувствуя усталость. Возле Часовой башни на своем старом месте стоял киоск, где раньше я покупал сигареты «Комет блау», а однажды купил ящик сигар для отца, у меня-то никогда не было денег на такую роскошь, так что с тех пор я обходил киоск стороной. Зато теперь не обошел – прошел совсем рядом. Музеи тоже изменились. Художественный теперь специализируется на современном искусстве, только зал Ходлера[37] остался прежним: монументальные аллегории, играющие мускулами швейцарцы, женщины, исполняющие что-то эвритмическое, я никогда не находил их привлекательными. Картина Беклина, которую я так любил, «Штиль на море», исчезла, Марк[38] – пустившаяся вскачь желтая корова с васильковым пятном на боку, когда-то вызывавшим у меня восхищение, – тоже отсутствовал (или эта картина существовала только в моем воображении?). Зато оказались на месте Клее, Брак, Хуан Грис,[39] с ними ты забываешь о времени, и снова окунаться в его поток бывает почти больно. Возле Исторического музея со мной заговорил какой-то пожилой человек; обратившись на «ты», он насмешливо спросил, уж не собрался ли я заняться историческими исследованиями, и, на ходу бросив, что он-де спешит на заседание, нырнул в боковую дверь. Понятия не имею, кто это. Мы вместе учились в гимназии? В какой? Или в университете? Залы Средней Азии были закрыты. А я-то предвкушал радостную встречу со всадниками в доспехах, которых когда-то разглядывал часами. Или всадник был только один? Обескураженный, я долго стоял перед макетом, на котором город был воспроизведен в том виде, какой он имел до или сразу после наполеоновских войн: идиллическим. По Кирхенфельдскому мосту я вернулся в старый центр – полтретьего, три, полчетвертого, четыре, зашел в кино; начался уже фильм или нет, мне было безразлично. Кинотеатры невероятно расплодились, вокруг привокзальной площади киношки просто на каждом шагу, и везде одно и то же – секс или карате, но я-то все же угодил на «Историю О», высокой пробы порно. Вообще-то, было стыдно идти на этот фильм; я миновал несколько киношек, но раз уж я решил пойти в кино, то и пошел. Фильм уже начался, на экране бесновались вовсю, зал был почти пустой, в ложах веселилась и вопила молодежь, в партере на приличном расстоянии друг от друга там и сям торчали седовласые головы – профессора или пасторы, а может, просто немолодые очкастые мужчины профессорско-пасторского вида – поди различи, где там правда была и где видимость, – вроде бы им стыдно было, и распространяли они подчеркнуто интеллектуальную ауру; я с легким ужасом заметил, что и сам я один из них, тоже в очках, тоже седой. Мир, в который я, заблудившись, попал, изменился не в одночасье, а постепенно, но по милости этого постепенного и непрерывного изменения я, человек, как и все мы, в силу своей натуры не способный изменяться, остался в прошлом, словно щепка, выброшенная волнами на затерянном побережье. И если теперь на экране передо мной разыгрывалось то, что я когда-то тайком покупал в сомнительных букинистических лавчонках, а потом давал в пользование приятелям, если это некогда запретное, а теперь бесконечно отсталое порно не вызывало у сидящих в ложах гимназистов и рабочих парней ничего, кроме неудержимого смеха, то они, сами о том не подозревая, смеялись не над теми, кто спаривался на экране, а над нами, седовласыми, очкастыми, во все глаза глядевшими на эти дела из другого времени, совершенно другого, настолько другого, что я вдруг с испугом подумал: способен ли я, зная лишь тот мир, который сформировал меня самого, находить формы, чтобы воплощать вот этот мир, в который меня нынче занесло? Более того, способен ли я хотя бы самого себя сделать понятным для этого мира? Ну что этому миру скажут мои атланты, лабиринты и минотавры? Задавшись этим вопросом, я почувствовал: все, что я предпринимал в своей жизни, чтобы мир на сцене, на писчей бумаге или на листах для рисования сделать материалом для моих сюжетов, превращая и претворяя мир в истории и фигуры, – все эти попытки безумно смешны. Настолько смешны, что я тоже засмеялся, я хохотал над ситуацией, в которую меня поставила современная жизнь, потом над самим собой, человеком, сформированным прошлым, без которого не может быть настоящего, никакого, даже вот этого, и, наконец, над фильмом – его ненамеренный комизм был в том, что первородного быка – bos primigenius, от которого Пасифая зачала Минотавра, более того, быка, чья творческая потенция и учинила в незапамятные времена ту сомнительную chose,[40] что зовется нашим миром, – так вот, этого быка изображал флегматичный староватый актер. И мне, все смеявшемуся, подумалось, что мировой театр, где все мы – статисты (о паяцах, играющих главные роли, и говорить нечего), превратился во всемирный грязный рыночный балаган.

Спустя три года, перед поездкой в Вену, где мне предстояло заниматься инсценировкой «Метеора», я стащил вниз с чердака в моем невшательском «рабочем» доме «Корнелия Ансло». До смерти моей матери он висел в приюте для стариков «Фаворит», у нее в комнате, той самой, где прежде жил мой отец. С террасы, примыкающей к этой комнате, был хорошо виден отдаленный квартал города, что на западе граничит с предместьем Вифлеем, – сегодня там отвратительное нагромождение многоэтажных домов. Я поставил копию Рембрандта на мольберт, не без угрызений совести, но уж больно хороша была рама. Темно-коричневый тон копии послужил мне в качестве грунтовки, поверх которой я написал холм, нежно-кремовый, кое-где лимонно-желтый или рыжеватый, с мягкими и плавными очертаниями, а на холме изобразил черной, коричневой красками и киноварью голые узловатые стволы деревьев. Лишь внимательно приглядевшись, можно сообразить, что это торчащие из земли человеческие ноги. Там есть и руки, высовывающиеся из-под земли. Над холмом парит, высматривая падаль, огромная черная птица, на небе две красные звезды, в одной проступает лицо проповедника меннонитов, в другой – лицо его жены, к которой он обращается со словами утешения, впрочем, лица едва угадываются. Чуть ниже на небе – голубые звезды и Млечный Путь, с золотистым светом от свечи – на копии Рембрандта она освещала Библию, и поднятая в жесте утешения рука проповедника. Как ни жесток сюжет моей картины – множество людей, вниз головой вколоченных в землю, – она не слишком далека от «Портрета проповедника меннонитов Корнелия Ансло». Меннониты были последователями анабаптистов, перекрещенцев. А те три тысячи человек, которых по приказанию царя персов Хосрова[41] убили столь изуверским способом, были приверженцами Маздака, гностика и мистика, верившего, как и тысячу лет спустя анабаптисты, что между людьми не должно быть имущественного и социального неравенства, – эту веру он воспринял, по-видимому, от первых христиан. Первая христианская община была уничтожена при завоевании Иерусалима. Анабаптистов убивали тысячами – топили, сжигали заживо, колесовали, вешали, обезглавливали. Так что смерть, которую претерпели маздакисты, служит символом убиения всех погибших за идею. Зарытые в землю пустили корни. Персидский царь посадил в землю их веру: могут быть уничтожены люди, но не идеи. Неважно, нравятся нам эти идеи или не нравятся, но они пышно разрастаются и начинают давить нас. А вместе с ними – и то, что они несут с собой, то состояние, которое этими идеями не предусматривалось, но благодаря им стало возможным. Братская общность всех людей – идеальное состояние, оно предполагает свободу и справедливость как нечто абсолютное и тем самым идентичное. Идеальное состояние – самое невероятное состояние, оно стремится стать самым вероятным. Применительно к «Зимней войне в Тибете» это означает: нам не выбраться из лабиринта. Сюжет, на который мы однажды наткнулись, нас никогда не отпускает. Мы пленники силы его притяжения.

II. Лунное затмение

И снова – назад, к истокам. Мой отец был пастором. В библиотеке у меня есть его Библия, на древнееврейском языке, поля в ней густо исписаны замечаниями, по большей части неразборчивыми, мельчайшим почерком. В начале Первой книги Моисея 25 ноября 1920 года, за 42 дня до моего рождения, отец сделал такую запись: «Повторно прочитал Ветхий Завет». Заметки продолжались. 25 июля 1949 года отец завершил шестое чтение Ветхого Завета, потом стал читать медленнее, ему было уже шестьдесят, зрение слабело. Последняя найденная мною запись, нацарапанная дрожащей рукой, датирована 30 октября 1964 года. Отец успел дочитать книгу пророка Исайи и, должно быть, начал чтение Иеремии, но теперь этого не узнаешь. Он умер 8 февраля 1965 года, на девятый день после своего 84-летия. Параллельно с чтением Ветхого Завета на древнееврейском отец каждый день читал Новый Завет на греческом и латинском. За два дня до смерти отца мы с женой навестили его в городском приюте для стариков, где он жил вместе с моей матерью. Мебель, стоявшую в его комнате, я помнил еще со времен деревни; на стенах – старые картины: два портрета работы деревенского художника, два вида озера Бюргаши, копия «Портрета проповедника меннонитов Корнелия Ансло с женой» в золотой раме; старая библиотека, правда сильно поредевшая. Была суббота. Время шло к вечеру, горел торшер. Отец лежал в кровати, мама играла в карты с одним скучным родственником отца. Я не думал, что отец скоро умрет, хотя он поблагодарил меня и мою жену, которую очень любил, сказал, что мы его порадовали тем, что пришли с ним попрощаться. У меня полегчало на душе, когда отец меня узнал, в последнее время у него иногда путались мысли и он принимал меня за нашего родственника, который был врачом и оказывал ему помощь. Отец сказал, что утром проснулся с ощущением счастья, вот только ночью сиделки якобы пытались его отравить, но моя мать отказалась в этом участвовать. «Хульда, ты всегда была мне хорошей женой». Мать всплакнула, потом снова села играть в карты с нудным родственником, который все время оставался совершенно безучастным, сосредоточившись на картах, да и сидел здесь лишь потому, что был как-никак роднёй, каким-то вроде бы двоюродным братом отца, и потому что по субботам всегда приходил играть в карты. Потом отец прочитал молитву, и мне, как всегда в такие моменты, сделалось неловко. Мы попрощались с отцом и на машине поехали в Цюрих. Жена сказала, что отец мой умирает, я не поверил – он же не был болен. В воскресенье я выступил с речью в кинотеатре, на вечере чьей-то памяти. В понедельник утром мать позвонила мне в гостиницу и сказала, что отец умер. Мы поехали в Берн, валил снег, вести машину приходилось осторожно; я снова увидел отца, со сложенными на груди руками, с закрытыми глазами, с цветами на подушке и на покрывале. Я не узнавал его, передо мной лежал кто-то чужой. Я долго вглядывался в мертвое лицо. Не обнаружил ничего, что напоминало бы моего отца. Спустя десять лет, когда я стоял перед этой же кроватью и смотрел на умершую маму, у меня было совсем другое чувство, я видел ее словно впервые и, странным образом, словно молодой женщиной, какой она была до моего рождения, на ее лице было удивительное, отрадное выражение. Варлен же, когда патологоанатом приподнял покрывало, закрывавшее его лицо, был жуткий – труп с вытаращенными глазами и широко раскрытым ртом, – ничего похожего на успокоение, лишь застывший, ледяной, яростный протест, и все-таки Варлен остался Варленом, это он лежал в гробу с таким грозным лицом. И только отец, казалось, исчез куда-то, оставив нам безымянную телесную оболочку, которую в смущении украсили цветами, отец не годился на роль мертвеца. В четверг были похороны. Нам хотелось, чтобы цветов было поменьше, лучше бы люди сделали пожертвования на благотворительность, но все равно в траурном зале возле гроба стояли два гигантских венка, один от Бернской обители сестер милосердия, другой от драматического театра Цюриха, а потом, до того как пастор начал заупокойную, вышли вперед два студента, представлявшие студенческую корпорацию «Церингия», при полном параде, со знаменем, и встали у гроба. Мы-то забыли, что в студенческие годы, то есть на рубеже веков, отец тоже был церингенцем, мы же знали его с другой стороны – он усердно поддерживал Синий Крест. Он говорил, мол, только Иисус может спасти человека, предавшегося пьянству, и даже добился, чтобы во время богослужения раздавали не вино, а виноградный сок, дабы во время священнодействия не ввести ненароком в искушение какого-нибудь обращенного пьянчужку. Отвращение отца к алкоголю принимало все более диковинные формы, в конце концов он даже перестал есть, потому что пища в процессе пищеварения, дескать, превращается в алкоголь. Мама с трудом заставляла его съесть хоть что-нибудь. А тогда, покамест пастор старался укрепить наш дух, в почетном карауле у гроба моего отца стояли два студента в парадной форме, на мой взгляд столь же неуместные на его похоронах, как и венок от драматического театра. Даже когда гроб понесли к могиле, студенты со склоненным знаменем шагали впереди родственников усопшего; после похорон они наверняка почтят его память ритуалом «саламандры»[42] в своем излюбленном кабаке, подумал я, когда медленно шел следом за ними, поддерживая маму. Эти студенты взяли под свое покровительство моего умершего отца, как будто имели на это право. Может, и правда имели. Ведь отец был человеком другого времени. Ему было сорок лет, когда я родился. А в год его рождения, 1881-й, рейхсканцлером был Бисмарк, в России произошло убийство Александра Второго и была учреждена тайная полиция, «охранка», умер Достоевский, Бёклин написал «Остров мертвых». Но – можно подумать, в истории искусства существует равновесие справедливости – в том же году родился Пикассо. Поколения набегают друг на друга как волны и уносятся вдаль временем, для новых поколений следы предшественников часто остаются чем-то загадочным, нередко – трогательным, редко – грандиозным, но иногда и не лишенным высокого комизма, вот как эти студенты: в парадной форме, чинно выступающие по зимнему, заснеженному кладбищу, шествующие к разверстой могиле за гробом, а в гробу лежит покойник, которого ни они лично не знали, ни он их не знал и которого я тоже не знал, – идя за двумя студентами к его могиле, я сознавал это все яснее – я тоже не знал. Отец лишь изредка говорил о своей молодости и о своем отце, тот был известным политиком, но умер еще в 1908 году. Странный, одинокий, своенравный мятежник: маленький, сгорбленный, бородатый, очкастый, с колючим взглядом, бернец. Он издавал свою газету, ненавидел вольнодумие, социализм и евреев; на него было не навесить ни один политический ярлык, он боролся за христианскую, федеративную, крестьянскую Швейцарию как раз в то время, когда страна начинала превращаться в современное индустриальное государство; политический уникум, автор стихотворений, которые печатались на первой полосе, были широко известны и отличались резкостью, на какую нынче мало кто осмеливается. Отец никогда не рассказывал о своей матери, умалчивал и о своих студенческих годах, проведенных в университетах Марбаха и Берлина. То был его собственный мир, детей он не касался, отец оберегал свой мир – что я отлично понимаю – прежде всего от меня, когда я подрос и начал подвергать сомнению все подряд. Отец был как-то по-детски набожен, однако смерти боялся. Когда я говорил, что не понимаю, чем же так страшна мысль, что человек после смерти обращается в «ничто» – ведь об этом можно лишь размышлять, но невозможно себе представить, он возражал поспешно, даже возбужденно, словно эта мысль была еще ужасней, чем мысли об адских муках. Хотя отец был ученым, проповеди его всегда были простыми и стройными, он писал их заранее, используя стенографические знаки, опять-таки мельчайшим почерком, однако никогда не читал по бумажке, так как сам не мог разобрать свои значки. Эта запись вообще не для чтения, объяснил он, стенографией он по-настоящему не владеет, а не поддающиеся расшифровке записи служат ему для тренировки памяти. Еще он рассказывал, что в юности изучал волапюк,[43] который потом был вытеснен эсперанто, и, с усмешкой добавлял отец, он, пожалуй, единственный человек, понимающий этот искусственный язык. Главное же – мой отец был добрым пастырем и до глубокой старости посещал хворых и немощных. Он обладал скрытым юмором и умением слушать собеседника, талантом, который я не унаследовал. Он никогда не мог понять, как же это я оказался плохим учеником в школе, однако по этому поводу он вышел из себя лишь однажды. В присутствии моей матери он резко, как бы официально заявил мне, что для гимназии мой интеллект недостаточно развит, для профессии художника, каким я себя вообразил, – тоже и поэтому мне придется отложить эти планы в долгий ящик. Позднее, когда я стал писателем, он не высказывался о моих писаниях, на первые премьеры моих пьес еще приходил, но потом перестал, однако его интересовало то, что я писал, хотя он ничего не обсуждал со мной, его радовали мои успехи, но все-таки литература была ему чужда, за исключением Теодора Кернера, которого он ценил невероятно высоко. Зато Кьеркегора отец прочитал, когда пасторы окрестных деревень о нем еще не слышали, прочитал и «Послание к Римлянам» Карла Барта.[44] «Так говорил Заратустра» Ницше отец прятал в недрах своей библиотеки. Когда я все-таки выкопал эту книгу, он был недоволен, но читать разрешил. Лишь однажды он завел речь о том, что хорошо бы мне стать пастором. Воскресным вечером в городе, вскоре после окончания мной школы. Мы сидели в Английском саду, внизу за елями блестела река. Отец не стал говорить со мной о вере или о христианстве, опасаясь разбудить мой оппозиционный дух. Он посоветовал мне изучать теологию, в духовном отношении интереснейшую дисциплину, как он выразился, включающую также и философию. Говорил о ясной стройности древних языков, которые так любил, о том, что только теперь, выдержав выпускные школьные экзамены и получив возможность изучать теологию в университете, я открою для себя всю ее красоту. Лишь после этого вступления он заговорил о вере: не изучая прилежно Священное Писание, веру не укрепить, все мои сомнения проистекают оттого, что я преувеличиваю противоречие между верой и разумом, моим спасением может быть только разум, поставленный на службу высшего, то есть веры, – разум как слуга веры, не как ее враг. Я слушал молча, разговор был мне неприятен, что я ответил отцу – не помню. Ему не удалось меня убедить, однако он не подал виду, что разочарован. Мы мирно пошли домой. Больше отец к этому разговору не возвращался.

Разочарована, и сильно, была, конечно, мама. В нашей семье отец держался на заднем плане, всем заправляла мама, и когда мы жили в деревне, и позднее в городе. Она была нашим судом первой инстанции. При нас родители никогда не спорили, не ссорились. Разве что за шахматной доской. Мама была превосходной шахматисткой. В деревне к нам регулярно приходили врач и зубной техник – ради партии в шахматы с моей матерью. Если зубному технику случалось выиграть, он потом не показывался несколько недель, так боялся проиграть. Отец тоже сердился, проигрывая, хотя улыбался как ни в чем не бывало; получив мат, он скидывал фигуры с доски. Мама была родом из деревни, находившейся ближе к горам, чем наша, – у подножия Штокгорна. В отличие от отца мама любила рассказывать о своих родителях. Ее отец, умерший, как и второй мой дед, до моего рождения, стал для меня легендарной фигурой. Мама была дочерью его второй жены; этот дед представлялся мне неким Авраамом, патриархом. Мама рассказывала, что у него была красивая, всегда тщательно расчесанная длинная борода, зато, подчеркивала она, «прочие волосы на голове» он стриг совсем коротко. Он был крестьянином, но свои дома и дворы отдал в аренду, оставил себе только армейскую лошадь, он возглавлял сельскую общину. Именно – возглавлял. Правил в деревне по-княжески самовластно. Больше всего он любил выезжать на своей армейской лошади, резвой рысцой, при этом мама сидела в повозке, у которой не было заднего борта. Однажды сиденье отвалилось, мама очутилась на земле, а дед на коне гордо ускакал прочь, не заметив потери, и хватился внучки, уже приехав домой. Вообще оригинальных типов в маминой родной деревне было хоть отбавляй. Скажем, сельский учитель. Важный и толстый, он как монумент восседал возле своей кафедры и вдруг, стащив с ноги деревянный башмак, запускал им в кого-нибудь из учеников, которые сидели в жуткой тесноте, все вместе, и малыши, и старшие, девятиклассники. Однажды деревянный башмак угодил прямо в лоб маме – после этого мой дед «поговорил с директором школы очень и очень строго». Еще в памяти моей матери витал образ некоего таинственного бродяги, о котором она часто упоминала. После многих авантюрных перипетий с участием федеральных советников, императора и царя он чуть не стал в Париже зятем Ротшильда, да на беду в самый последний момент, уже сидя в экипаже, катившем в синагогу, вдруг заметил, что у невесты вместо нормальной человеческой – голова свиньи, тут он дал деру, наплевав на миллионы, и вернулся в лоно христианской церкви. Эта история запомнилась мне, так как из нее я узнал, что на свете живут еще и евреи, которых мы в деревне в глаза не видели, только читали о них в Библии. Лишь однажды, как мне смутно припоминается, в деревне настало большое волнение: явился, дескать, Вечный жид, но какие события связаны с этим туманным воспоминанием, уже не помню. В основном же рассказы мамы посвящались благочестию нашего отца. Она жила в мире победоносной веры, ее христианство было воинственным, однако она смотрела на вещи более реалистично, чем отец, и по отношению к социализму не питала столь многих предрассудков, как он. Поскольку она командовала в доме, отец, если был недоволен моими школьными «успехами», предоставлял ей вести со мной серьезные разговоры. Однажды, заметив, что я не притрагиваюсь к заданию по математике, она в ярости погналась за мной, сжимая в руке садовую палку-подпорку, под испуганные вопли моей сестренки. Но обычно она наказывала нас тем, что несколько дней была «печальной», и наша жизнь омрачалась тенью. Многие считали ее выдающейся женщиной, она занималась организацией собраний пасторских жен и вечеров для матерей всей нашей округи, на этих встречах она без подготовки замечательно, как по писаному, пересказывала Готтхельфа. Однако меня и маму всегда словно разделяла стена, я сам возвел эту стену и не мог разрушить. Слишком многие черты матери меня раздражали: она разыгрывала из себя скромницу, хотя это было совершенно ни к чему, она слишком интересовалась тем, сколько я зарабатываю, а я никогда об этом не говорил, зато она безбожно занимала у меня деньги, за что я начислял высокий процент, но она никогда не брала для себя, только для других. Меня и сегодня мучает мысль, что я не был заботлив и внимателен к маме. Если отец каждое Рождество объявлял, что до следующего не доживет, – поначалу мы огорчались, потом забавлялись этими заявлениями и с нетерпением их ждали, – то мама в день своего рождения всегда говорила, что ее единственное желание – не стареть. Когда ей исполнилось восемьдесят семь и она опять сказала об этом желании, я не сумел отшутиться и заметил, что, дожив до восьмидесяти семи, она все ж таки несколько состарилась. Она обиделась и долго молчала, потом наконец сказала, что никогда не носила и теперь не носит домашних матерчатых шлепанцев. А в свой восемьдесят восьмой день рождения она поведала мне, что пастору Хуцли стукнуло сто лет и это ему «очень, очень пошло на пользу». Я сообразил: она поставила себе новую цель. Но больше всего меня раздражало, когда она говорила о своих якобы услышанных Богом молитвах. Пока она была жива, я от этих заявлений приходил в ярость, я считал такие вещи неприличными, не мог с этим смириться. Дело в том, что мать всегда молилась истово, верила, что все происходящее вокруг совершается во исполнение ее молитв, и торжествовала – ибо всегда побеждала милость Божия. Даже все мои литературные успехи были, по ее мнению, инсценированы Богом. Меня невероятно злили подобные заявления, тем более что мою злость мама сносила с улыбкой. Больше всего на свете она любила рассказывать о своих услышанных молитвах, но я, никогда не вступая в такие разговоры, обрывал ее на полуслове. Так было даже в последний вечер, когда мы с сестрой навестили ее в приюте, вообще злосчастным был тот вечер. Но вот что самое странное – несмотря на поощрение, которое добрый Господь Бог оказывал моим комедиям, она просто не переносила многие сцены и плакала, говоря моей жене, что я должен их вычеркнуть, убрать, например сцену с тремя священниками в «Миссисипи» или сцену с пастором в «Старой даме»; меж тем отцу они казались забавными. Она умерла, не дожив трех месяцев до восьмидесяти девяти лет, умерла, не страдая какой-либо болезнью. Нас удивило ее пожелание – быть кремированной; должно быть, она приняла это решение под впечатлением от книги, которая долго ходила по рукам в деревне: автор, некий пастор, ратовавший за кремацию, жуткими красками живописал, что происходит с трупами в могилах. Отец злился из-за этой книги, он-то был за предание тел земле. После кремации мы собрались в том же кафе, где сидели после похорон отца. С нами были родственники из ее родной деревни, я их не знал. Были и несколько человек из моей деревни, в том числе учитель, у которого не было большого пальца на одной руке.

Я вырос в христианском мире, не отпустившем меня и позднее: мой сын стал пастором. Люди, входившие в круг общения моих родителей, были набожны, христианство было точно стена, возведенная из веры, и я натыкался на эту стену везде, где бы я ни был, – в Берне, на каникулах, когда учился в христианской семинарии или когда жил у крестьянина, знакомого родителей, на ферме, где ухаживал за скотиной и помогал на сенокосе. Окружающие, взрослые, практиковали буржуазно-крестьянское христианство, и отнюдь не лицемерно, как сегодня многим кажется. Этих людей еще устраивал тот порядок, в котором они жили и в который верили, если же в чем-то он переставал их устраивать, то в этом, считали они, виновато неверие. Этот порядок был угоден Богу, а так как в него входило и государство, то противоречия между патриотизмом и христианством не возникало. Классовые различия людей угодны Богу: как существуют различные расы, так же Бог создал и горожан, крестьян и рабочих, богатых и бедных, он каждому дал достоинства, тяготы и обязанности. Эти люди отвергали социализм, так как он возник не из христианской веры и запятнал себя атеизмом; только действенная вера может помочь ближнему: одну десятую своего денежного содержания отец откладывал для бедняков. Эти люди не были антисемитами – однако не сомневались: евреи распяли Христа и теперь должны это искупить. Они старались жить по Библии, но времена-то стояли далеко не библейские. Этих людей приводили в полнейшую растерянность колоссальные события, изменившие мир. Госпожа Хан, жена пастора, погибшего в Риге – его застрелили «большевики», – иногда приезжавшая в деревню, глубоко почиталась как мученица. Эти люди были крепки в вере, сообщения базельской и магометанской миссии они воспринимали как победоносные сводки с полей сражений и не догадывались, насколько сами они бессильны, потому как втянуты в аферы обедневшей мировой экономики, стали пешками в игре политических рыцарей удачи и отчаянных авантюристов крупного финансового бизнеса, жертвами гигантских торгашеских махинаций и огрехов планирования. Церковь, намертво связанная с буржуазией, слишком уж торжествовала – как раз в Бернской области, под крылышком у кантональных чиновников, которые постоянно использовали ее авторитет для упрочения своей власти, отнюдь не страдавшей излишней щепетильностью. И все же я не могу утверждать, что эти христиане были всецело в плену иллюзии – нет, они терпеливо дожидались окончательной победы своей веры в этом безнадежном мире. Так отчего же не признать их право уповать на утопию, если оно признается сегодня за любым марксистом и составляет его славу? Только потому, что они крестьяне и бюргеры и вера у них иная, чем у марксистов, – ведь марксизм тоже вера. Потому, что эти люди верили не в классовую борьбу, а в борьбу веры против неверия? Причем эта вера, если понимать ее буквально – а многие понимали ее буквально, – стирает классовые противоречия. Без надежды их вера тоже была бы невозможной, если вообще не смешной. Уже моя деревня не была «христианской»; насчет того, что такое «христианское», у самих христиан были различные взгляды, точно так же, как марксисты сегодня по-разному понимают, в чем чистое содержание их учения. Мой отец, невзирая на царивший в его религиозной общине разброд, все же сумел сохранить в ней мир, это и есть его главная заслуга, даже в самом абсурдном сектантском учении он находил след истины, в которую верил сам. Размышляя об отце, я все чаще думаю, что проблематику своей веры и своей деятельности он сознавал глубже, чем я мог предполагать, что он часто сомневался, однако был человеком долга, и в этом состояла суть его благочестия. Он слепо повиновался своей вере с полным сознанием своей слепоты. Поэтому он никогда не оказывал на меня давления в делах религии. Я не чувствовал, что происходило в его душе, потому что он был моим отцом: не существует большей отчужденности, чем та, что разделяет отца и сына во имя свободы их обоих. Горожане, крестьяне и рабочие уважали его, поэтому мне, в качестве его сына, жилось непросто. Для ребенка реальность – это его родители, они реальнее, чем все остальное, чем легенды и сказки, их влияние реальнее, чем влияние школы; после них идут другие взрослые, близкие с родителями, затем – другие дети и все люди, вместе с кем мы живем в иерархически устроенном мире. Особенно в деревне. Она выявляет человеческие типы. В деревне все на виду, функция каждого известна и каждый един со своей функцией: глава общины, пастор, врач, учитель и так далее. К сыну пастора в деревенском мире вполне определенное отношение. Он сын своего отца, слабое звено в семье человека, имеющего четкую нравственную позицию. Глядя на сына, оценивают нравственную позицию отца; зная нравственную позицию отца, оценивают сына, а так как мой отец был примером для всей деревни, то обо мне судили по нему. Деревня жестока. Еще беспощадней дети. Сын пастора – не свой среди них. Он другой. От него многое скрывают, взрослые тоже говорят с ним не без опаски, предпочитают молчать, когда он рядом. Сын пастора живет вместе с детьми деревни, но не становится одним из них. Дети лишь терпят его. Относятся к нему с подозрением, не прочь и поиздеваться. Я никогда не понимал, к какой детской компании отношусь. Я играл в футбол то с мальчишками с Тунской дороги, то с теми, что жили на Бернской, то с ребятами из Грюнэгга. Я стал одиночкой и, понятно, взбунтовался против того, кто сделал меня одиночкой, против отца. Моя вера вначале только питала мои фантазии на темы «Пути паломника» Баньяна, религиозных диспутов Кара Бен Немзи и хаджи Халефа Омара.[45] Тот факт, что я восстал против веры моего отца, я впервые осознал, когда начал стыдиться этой веры. Мне было лет десять, я ехал на велосипеде от пасторского дома к главной дороге. Перед продуктовой лавкой стоял грузовик с молочными бидонами, я объехал его, и тут навстречу мне вылетел мотоциклист, весь в черном, кожаном, – он словно материализовался из пустоты, промчался через площадь на Тунскую дорогу, увернулся от грузовика и выскочил на левую сторону дороги. Я пришел в себя в лавке. Меня обступили люди, которые принесли меня сюда. Я стал вслух молиться, просить Бога оставить меня в живых. И опять потерял сознание. Помню, ночью у меня случилось сильное кровотечение. Позднее мне было стыдно, что я молился. Молитва казалась мне бегством в спасительную веру, капитуляцией. Я начал тяготиться религией, я уже не доверял ей; в то же время я мучился из-за нечистой совести, ведь, когда дело обернулось нешуточной опасностью, я все же оказался слабаком. Однажды мы с родителями праздновали Новый год в старинном шале, принадлежавшем инспектору магометанской миссии, стоявшем высоко над деревней. Я радовался, что мне разрешили не ложиться спать до самой полночи. Но когда в полночь зазвонили колокола и я подумал, что вот сейчас выбегу из дому, в ясную ночь, под огромное звездное небо, – все мы должны были бухнуться на колени. Громко прочитал молитву священник, потом его жена, богачка, которая вскоре умерла, потом – миллионерша, получившая в наследство сигарную фабрику, – на этой даме он вскоре женился, потом мой отец, потом мама и все, кто был приглашен на праздник. Все стояли на коленях, мне было противно это видеть; много поздней, вспоминая эту сцену, я краснел и злился, в особенности потому, что я тоже опустился на колени, а надо было стоять как стоял, надо было дать отпор взрослым богомольцам. Тогдашний стыд остался. Мне и сегодня делается тошно, если надо идти в церковь по каким-нибудь семейным поводам или даже просто осмотреть ее интерьер. Я отгородился от мира моих родителей, это отлично видно на одной фотографии тех времен. Все стоят торжественные – родители, сестра, а я скорчил рожу. Когда мы переехали в город, я стал уже таким одиночкой, что измениться не мог. Я ни с кем не мог подружиться. Моя подростковая оппозиционность зафиксировалась на вражде против мира отца, однако осталась эмоциональной. Неспособный противопоставить вере отца рациональную картину мира, я двинулся по пути иррационализма. Я встал на сторону Гитлера. Хорошо помню воскресную прогулку из деревни к Балленбюлю, когда я впервые услышал имя Гитлера, это было в 1931 или 1932 году. Мы миновали ряд дерновых скамей, на которых сидели другие любители воскресных прогулок, – деревня и высокая заводская труба далеко внизу, – и вошли в лиственный лес. Отец оживленно беседовал со старостой церковной общины, они затронули вопрос, является ли Гитлер христианином. Антисемитизма не касались – оба хотя и не были антисемитами, но не отличались и любовью к евреям: этот строптивый народ упрямо не желал признать Мессию и сам навлек на себя проклятие, так что евреи сами виноваты в антисемитизме; вообще по Швейцарии бродил, точно призрак, лозунг о еврейском большевизме. Относительно «христианства» Гитлера у старосты общины сомнений не было, отец же остался скептически настроенным; насчет религиозности Гинденбурга они были одного мнения: генерал-фельдмаршал христианин, да иначе и быть не могло, он же генерал-фельдмаршал, – как многие дельные швейцарцы, оба верили в офицерское сословие.

Впоследствии, когда сомнения отца относительно «христианства» Гитлера подтвердились, этот последний меня устраивал как пугало для христианских буржуа, тем более что политической альтернативы я не видел. Отец был убежденным противником марксизма, и, чтобы провоцировать его и христианские круги, я мог бы прикинуться коммунистом. Однако о марксизме у меня было искаженное представление, марксизм был не более чем слухами, а не возможным альтернативным миром. То есть марксизм не годился для моей оппозиции миру отца. В итоге у меня поначалу была некая расплывчатая позиция сторонника Гитлера, которую я выстроил единственно для защиты от отцовского мира веры: в городе я на несколько недель прибился к организации протестующей молодежи. Все там делалось по-дилетантски, возглавлял нас отлынивавший от работы двадцатилетний парень в сапогах, выдававший себя за детектива. В одно из воскресений мы «захватили» Бантигер – холм неподалеку от города. Моя «неспортивность» была сильнее моих убеждений, и я бросил все это. Лишь сегодня, оглядываясь на прошлое, я вижу ясно мир моей юности, а тогда я не мог постичь его умом – как Минотавр, не понимавший, что такое Лабиринт. Наверное, человек на это не способен, пока молод; но опасно было то, что разумению отцов этот мир тоже был недоступен. Я протестовал против того, что между коммунизмом и фашизмом ставили знак равенства, как это делает сегодня буржуазная идеология, впрочем, другое приравнивание, а именно утверждение, что буржуазная идеология является фашистской или профашистской, тоже фальсифицирует политическую реальность. Различие между фашизмом и коммунизмом было, если вернуться в те времена, религиозным. Друг другу противостояли два различных ожидания грядущего спасения, мистическое и догматическое. Ожидания грядущего спасения – это религии. Первая религия, фашистская, была реакцией на политическое и военное поражение, породившее чувство национальной неполноценности и сильное желание от него избавиться. Это был уход в заоблачно народное, в метафизику тайного недовольства, опьянение, что сродни горной болезни, всей этой кровью, почвой, расой, которое завлекло семидесятимиллионный народ в иррациональную авантюру, попытку взлететь вопреки всем доводам разума и стать мировой державой, в конце концов – тысячелетним рейхом, все это планировалось как спасение мира, а вылилось в амок, слепую безумную гонку, в тупую непреклонность и сгинуло наконец, и после всего этого морока осталось лишь удивление, что он вообще был возможен. То время чем дальше, тем больше вызывало удивление, но постепенно оно сменилось убежденностью, что время было вовсе не таким уж плохим, более того, что и у него, наверное, имелись свои заслуги. Другая религия, коммунистическая, выступила с более высоким и более логичным притязанием. Ей и лет было побольше, она и развивалась более рационально, и успела стать догматической, обзавестись своими евангелистами и отцами Церкви и сверху донизу организованной, мощной инквизицией. Она понимала себя самое как новый Рим новой всемогущей Церкви. Она пожелала осуществить то, что не удалось старой Церкви: объединить весь мир под знаменем веры, которую она считала наукой, – ведь всякая церковь считает свою теологию наукой. Одного мы не должны упускать из виду: обе религии, коммунистическая и фашистская, имеют общие черты, и как раз это общее временно разделяет их, чтобы затем сблизить; такие общие черты – это, например, манихейство, восходящее к гностикам представление о борьбе света с тьмой; в коммунистической религии царство свободы ведет борьбу с царством необходимости, в религии национал-социализма – хорошая раса с дурной. Их разделяло – если оставить в стороне идеологический инструментарий – притязание на интернациональность; сталинизм выдавал себя за единственно подлинный марксизм, тогда как любое мистическое движение, в том числе фашизм, тяготеет к партикуляризму. Заметна также зависимость всякой мистической религии от догматических религий, отдельные догмы обретают самостоятельность и сами становятся мистическими религиями; так, революция в России стала примером для национал-социалистической революции, однако если первая мыслилась как мировая революция, то вторая – как народно-национальная. Примечательно и то, как обе религии использовали зависть, эту великую ударную силу всех мятежей: в случае коммунизма это зависть бедняков к богачам, эксплуатируемых к эксплуататорам; в случае нацистов – зависть неимущих народов к народам, имевшим все. Наконец, обе религии сформировали правящий слой, который вызывал не зависть, революционизирующую массы, а парализующий страх. Главное же, в лице Гитлера и Сталина снова началось противоборство императора и папы – пусть «император» этот и был посмешищем, несостоявшимся живописцем, безнадежно обанкротившимся существом, которое в то безнадежно обанкротившееся время могло стать только политиком; ему противостоял кошмарный «папа», Великий инквизитор, который вышел на боевой ринг, маскируя идеологией свои личные бои за власть. Обоими безоговорочно восхищались миллионы, обоих охраняли полчища палачей. Как бы то ни было, император – понятие мистическое, папа – догматическое. За императором стоит идея вечного светского государства, он – мистический наместник Бога; папа же – наместник Сына Божьего, на нем, папе, зиждется Церковь. В том-то и заключается лукавство догмы, делающей Церковь трансцендентальной величиной, – эту роль коммунистическая партия переняла у Церкви: ее логика скопирована с церковной, партия есть носитель политической необходимости, партийный секретарь – своего рода земной представитель этой политико-метафизической необходимости. Император, напротив, есть понятие мистико-хилиастическое,[46] глубоко укоренившееся в немецком народе со времен Крестьянских войн и уже в ту эпоху тесно связанное с мистической идеей народного императора. Сравнение, возможно, смелое, однако все иррациональное объяснимо только рационально. Ведь то было время мирового экономического кризиса, что само по себе благоприятствует иррациональному: подозревали, что у кризиса есть авторы, темные таинственные силы, – это международные финансовые круги, масоны, мировое еврейство. Поскольку этим силам приписывался некий сверхчеловеческий, хищнический интеллект, устремленный на порабощение всего мира, ширился антиинтеллектуализм; уже не плохой экономический строй был виноват, а материалистическое мировоззрение, утрата великих идей, таких как нация, народ, отечество и так далее, отсутствие веры и ставшее чрезвычайно сложным, «математическим», развитие физики, которое гуманитарными науками тоже не понималось. Должно было появиться что-то новое, некая новая надежда, что-то совсем другое. И оно, совсем другое, появилось. Возможно, мировым бедствием было уже то, что Гитлер и Сталин совпали во времени, что первый, так сказать, произвел на свет второго, а второй – первого. При Сталине марксизм принял самую злополучную форму, какую только можно вообразить, а именно максимально догматичную, в своих понятиях скованную цепью средневекового суеверия; и тут же были путаный мистицизм нацистов, ложно понятый Ницше, наполовину понятый Клагес,[47] вздорное пустословие Розенберга, риторика Геббельса, да еще изначальные звуки Стефана Георге,[48] мифология Вагнера и т. д. – из всего этого была сварена горячая каша, ею можно было согреться, а согреться всем так хотелось после больших интеллектуальных холодов. Поэтому возвышению Гитлера было нечего противопоставить, к нему переходили не только недоумки, но и честные рабочие, и дельные, добропорядочные граждане, и художники, и даже интеллектуалы; небывалое, грандиозное бегство, все спешили укрыться в тепле мистических предрассудков, единственным политическим противником которых выступала сталинская догматическая псевдодиалектика, и на нее клюнули, ища спасения в стерильном космическом холоде чистых понятий, опять же честные рабочие, и добропорядочные граждане, и художники, но первым делом интеллектуалы. Докатились до пресловутого пакта: врагами-то для обоих, Сталина и Гитлера, были демократии с их обреченными на бессилие попытками организовать мир рационально, на основе институций. Именно поэтому Вторая мировая война началась не как война за веру, а как борьба Гитлера за власть, которую он вел против демократий с одобрения коммунистической церкви. Позднее именно поэтому для Сталина стало неожиданностью нападение Гитлера – борьба мистика Гитлера против демократов была на руку Сталину, подлинный, религиозный, конфликт между догматикой и мистикой он включил в свои расчеты, отложив его на время; его беда, что этот конфликт был навязан ему так рано, – победить Гитлера он смог только благодаря тому, что со своей стороны мистифицировал советский коммунизм: нацизм был побежден не интернационалом, а отечеством, которому после войны выпала мистическая задача возглавить крестовый поход против империализма, аналогично задаче, которую Гитлер навязал своей империи, а именно крестовый поход против большевизма. Победив Гитлера с помощью союзников, Сталин перенес его «образ» на западные демократии. Фашизм должен был оставаться врагом мирового масштаба, чтобы холодная война могла продолжить Вторую мировую, – было возможно продолжать ее не материальными, а только идеологическими средствами, подкрепляемыми политическими каверзами. Что, конечно, не исключало непрямые конфликты на второстепенных военных театрах, они и сегодня происходят, – тем более что единство коммунистической церкви претерпело раскол и на сцену выходило все больше новых пап и антипап.

Конечно, я понимаю, что интерпретирую тогдашнее положение в основном с позиций того времени, а не с позиций современности; вероятно, кто-то будет возмущен тем, что я называю национал-социализм мистической религией, но, что поделаешь, на свете есть примитивные религии и примитивные мистические учения, и здесь ничего не меняет тот факт, что существуют великие религии, великие мистические учения и великие мыслители; человечество обезьянничает, подражая уже бывшему, и порой становится своей собственной пародией. Марксисты оказались правы в одном: фашизм остался врагом всего мира; это надо признать, однако он враг марксистам, так же как и западным демократиям; конечно, неверно его понимает сегодня большинство левых, считая его ужаснейшей альтернативой марксизму: при таком взгляде фашизм превращается в политическую утку – выпустив ее, можно подстрелить любого, кого хотят подстрелить, но с оговоркой, мы, мол, целились в утку; точно так же и с тем же намерением выпускают из идеологического птичника свою политическую утку те, кто видит в марксизме ужасную альтернативу свободе. Но если понимать фашизм не как доктрину или, того больше, мировоззрение (можно подумать, у Пиночета, например, есть мировоззрение), каковым он был, хоть и в виде гротеска, а понимать его как скатывание в цинично культовое варварство, которое маскируется политикой, христианской или марксистской – безразлично, в мистику, которая на самом деле является лишь мистификацией; в мышление, преданное суеверию политических словес, имеющее единственную цель – всеми средствами риторики обосновать власть, за которой может стоять кто угодно как закулисный руководитель – концерны, синдикаты или империи, короче, любая власть, которая, став бессовестной, превращается в диктатуру (пусть даже она именует себя демократией, народной демократией или еще какой-нибудь), – при таком понимании фашизм становится тем, чего нельзя допустить, а марксизм – тем, что необходимо преодолеть, сделать же то и другое способно новое политическое мышление. Насколько серьезно в то время коммунизм и национал-социализм понимались как новые религии, явствует из отношения к ним церквей, прежде всего нерешительная позиция папы Пия XII. В марксизме своего времени он увидел иную догму, иное папство, внушавшие ему, догматику, больший страх, чем путаная мистика нацистов и фашистов: с ними он стремился заключить пакт.[49] С мистиками догматик непременно расправится, не сразу, со временем, инквизиция умеет ждать, или же мистики сами себя погубят – в этом пункте Пий и Сталин были едины. А вот с немецкими протестантами дело обстояло иначе: поначалу они отнюдь не видели в национал-социализме чего-то только негативного – среди них было много немецких националистов, и для большинства главной опасностью был коммунизм. «Верните императора» – эту известную в то время книгу одного пастора с удовольствием читал мой отец, а еще он гордился тем, что Нимёллер[50] был капитаном подводной лодки. Протестантизм не имел твердых позиций, почитание власти укоренилось глубоко, сам Бог установил сей порядок, между властью и подданными не существует промежуточной инстанции, протестантизму надо было, так сказать, «окатоличиться». Ведь сопротивление разгоралось и в связи с догматикой, Протестантская церковь – церковь догматическая; так же как гигантский труд Барта был догматикой Церкви, а не догматикой индивида (поэтому и Кьеркегор в ней почти не упоминается), теоретическим сооружением, которое оказалось в раздоре не только с безобидными «Немецкими христианами»,[51] но и с теологией таких людей, как Альберт Швейцер или Эмиль Бруннер.[52] Эссе Карла Барта «Нет!», изданное в 1934 году в Мюнхене, уязвило моего отца – он ценил Бруннера, любой радикализм был ему отвратителен. Отец так и не сумел понять, что «естественная теология» Бруннера непригодна в качестве оружия против Гитлера, в христианстве отец видел позитивную, государственно-охранительную силу. То, что протестантизму в то время в борьбе «императора» и «папы» было суждено снова стать догматическим, причем настолько, что даже «позитивное христианство» было уже недостаточным, отца не могло вдохновлять, он все еще обольщался надеждой, что Гитлер явился, так сказать, как орудие Бога в борьбе с атеистическим коммунизмом; правда, от этого «орудия» отец все больше приходил в ужас. Теперь же, оглядываясь на прошлое, видишь, что и тактика «Единой церкви» не оправдалась. Поскольку Церковь – хоть католическая, хоть протестантская – разрабатывала свою догматику и, чтобы сохранить доверие к себе, отказалась от притязаний на власть – что не означает, что она не оказывала духовного сопротивления режиму, – то после материального краха «императора» и духовного краха «папы» она снова была втянута в политическую игру, да вскоре и сама стала чересчур охотно в нее вмешиваться. Не триумф Гитлера, а его поражение коррумпировало Церковь, хоть протестантскую, хоть католическую. Не тогда был ее кризис, она переживает кризис сейчас.

Еще до начала войны я познакомился с эмигрантами: все меньше верилось в то, что страшные сказки – это именно сказки. Моя наивная политическая картина мира обрушилась – я повис в пустоте. То, что творилось в мире, я решительно не мог считать борьбой «добрых и злых сил», как думали очень и очень многие, хотя и чувствовали некоторую растерянность, оттого что в результате стратегии величайшего полководца всех времен Советский Союз также встал на сторону союзников. Мой радикализм не допускал мысли, что для осуждения кровавого фарса применимы не только моральные, но и другие категории. Крушение Европы происходило, так я считал, подобно природной катастрофе, по ту сторону всякой морали, однако и по ту сторону всякого здравого смысла; я считал, что в невиданной кровавой резне виновны все – и жертвы, и палачи, что водоворот безумного апокалипсиса увлек в свою бездну всех. Мне представлялось, что человек – ошибка космоса, неправильная конструкция, созданная равнодушным, а то и вообще бесчувственным Богом, которому Гитлер в лучшем случае мог послужить в качестве символа, устрашающего мир пугала, вызванного всеобщим безрассудством. Поэтому «Зимняя война в Тибете» – не модель Второй мировой войны, хотя действие там происходит после Третьей мировой, а притча о том, что я увидел во Второй мировой и что тогда заявило о себе, – исходный момент внутреннего мятежа против существующего, неправильного мира. Конечно, бунтарство всегда было, и как раз сегодня оно больше, чем когда-либо, распространено среди молодежи, однако сегодня оно тяготеет отчасти к старым, хоть и несколько видоизмененным идеологиям, отчасти к новым социальным формам, отчасти к еще более новым верованиям. Скажем, в 1968-м, после ввода войск в Чехословакию, на митинге базельских студентов.

Зал был переполнен. Конрад Фарнер[53] выступил своенравно, сказал, что Дубчек, дескать, не был решением, совершенно не был, то же самое – советский коммунизм, который попросту фарс, а единственный подлинный коммунизм он, Фарнер, обнаружил только в Чехословакии, в маленькой группе христиан-баптистов; коммунизм требует изменения общественной системы через изменение человека. Студенты таращили глаза почтительно, однако явно не понимали, чего хочет этот человек, некогда идеолог партии труда, выступивший в свое время за порабощение Венгрии и жестоко за это поплатившийся (все тогда возносились на волне народного гнева: в то время вся Швейцария позволила себе роскошь морального сопротивления, что, впрочем, не стоило ей ни гроша, ведь, слава богу, она территориально отделена от Венгрии Австрией). Как быть с коммунизмом, который он проповедует сегодня, коммунизм, который, в его понимании, не мировоззрение или идеология, а экономическая необходимость, и ее могут признать христианин, иудей, мусульманин и буддист, не переставая при этом быть христианином, иудеем, мусульманином и буддистом? Потом выступил я – спонтанно, наверняка сумбурно, потому что я писатель, но так уж получается, что импровизатор я никакой. Марксистская идея всем хороша, сказал я, но, чтобы ее реализовать, требуется время, неимоверно долгое время, и я просто боюсь, что человечество, в распоряжении которого столь долгого времени уже нет, провалится ко всем чертям до наступления коммунизма. Необходимо доброжелательное неприятие – как на собраниях Свидетелей Иеговы, где никем не подвергается сомнению второе пришествие Христа. Нас с Фарнером смел с трибуны студент, вовсе не грубый, с белокурой гривой, белокурой бородой, эдакий юный Вотан. «Нет! – Собравшиеся облегченно вздохнули. – Нельзя без идеологии! – Тут грянули аплодисменты. – Без чистоты учения никакая политика невозможна!». Зал неистовствовал. Вотан воодушевился еще больше, стал разящим клинком: «Теперь слушайте, что скажу. – В белокурой чащобе сверкнули голубые молнии. – Почему до сих пор ничего не получается с коммунизмом? Дубчек и пражские товарищи столкнулись с этим вопросом, смотрите пункт такой-то и такой-то их программы…» Аудитория в восторге. Решение в очередной раз нашли там, где оно еще никогда не бывало реализовано, однако бывало почти реализовано, марксисты в очередной раз оказались правы, просто им не повезло: сделать бы еще один шаг, внести крохотную поправку – и они всего бы достигли, все и было, собственно, достигнуто, не состоялась только реализация, но это второстепенно, вопрос недель, месяцев, каких-то несчастных лет, ну десятилетий. Подобно стенам Иерихонским, капитализм в своей последней стадии рушился от мощного, трубного гласа Вотана. Мой мятеж в свое время, на четверть века раньше, был против любой идеологии, любого общества и любой веры. Мой мятеж был аполитичным, потому что был направлен против любой политики. Разумеется, тогда в Швейцарии были другие политические условия и действовали другие законы, тогда у нас воцарилось жуткое затишье, как в центре тайфуна, а сегодня мы живем в условиях небывалой свободы – если сравнить с тогдашними, – тайфун, как бы утихая, кружит где-то очень далеко. Все нынешнее, если посмотреть на него с позиций тех лет, кажется непостижимым, диковинным, но так же выглядит и все тогдашнее, если подходить к нему с сегодняшними мерками. Контраст между гибелью мира по ту сторону наших границ, на самом-то деле очень близких, и нашим защищенным положением, которое, должно быть, воспринималось гибнущим миром как абсурдная идиллия, – этот контраст был разительным и привел умы в такое состояние, которое трудно понять спустя столько времени. То, что мы сегодня осуждаем как ошибочные решения, недостаток мужества и так далее, часто представляло собой лишь рефлекторные действия, все-таки Швейцария, несмотря на свою изоляцию, не осталась совершенно непричастной к тогдашним событиям. Но возрождаемая сегодня фикция, что Вторая мировая война была классовой схваткой и Швейцарию спасли левые партии, – это глупость. Нельзя умалять заслугу социал-демократов, распознавших сущность не только фашизма, но и сталинизма; в то же время были и буржуазные политики – причем они составляли большинство, – распознавшие сущность национал-социализма; присоединения к рейху даже Национальный фронт не хотел, а хотел он совершенно гротескную, анахроническую, «швейцарскую Швейцарию». Невозможно отрицать, что мистическая лжерелигия фашизма находила глубокое сочувствие у определенной части крестьянского и буржуазного населения. Однако расшатать Швейцарию, независимое государство, она была так же неспособна, как неспособен был и сталинизм. И если приверженцы сталинизма остались у нас гораздо менее влиятельными, чем те, кто симпатизировал нацистам, то это не довод, чтобы сегодня задним числом клеймить Швейцарию периода Второй мировой войны как фашистское государство. Она была государством, которое выбралось на свободу по-жульнически, – ведь наша левая всегда знала, что делает правая, а это было возможно лишь потому, что правая была не очень-то правой, а левая не была по-настоящему левой. Невозможно отрицать, что эта политика «и нашим и вашим» цинична, что она обрекла на смерть многие тысячи людей под тем предлогом, что лодка, дескать, переполнена; никакая политика не может быть оправдана, в том числе и политика в скверной ситуации. Вторая мировая война – иллюстрация нашей слабости, а не нашего геройства. Но как раз нашу слабость мы не должны поливать грязью и не должны подавлять мысль о ней: сегодня мы, возможно, повели бы себя еще позорнее.

Первый брошенный камень – самый смелый, а теперь летят самые дурные, последние. Легко – теперь – называть государственными изменниками тех, кто был уверен в победе Гитлера; кто-то среди них, наверное, был изменником, но другие были патриотами, вырабатывавшими концепцию той Швейцарии, какой она будет после победы Гитлера, потому что они верили в его победу. Я не предаю проклятию и тех, кто в годы войны пытался найти коммунистическую концепцию для Швейцарии, потому что они предвидели победу Сталина, но закрыли глаза на то, что победа была невозможна без участия западных держав; так что и они не смогли осуществить свою концепцию. Я рад, что у нас не реализовалась ни одна из этих концепций, каким бы проблематичным ни оказалось то, что у нас реализовалось! Понемногу осмелев, все облегченно вздохнули: нападение Гитлера на Советский Союз отвело непосредственную угрозу нападения Гитлера на нас. С Восточного фронта еще поступали победоносные сводки, снова и снова объявлялось о поражении России – слишком часто; втайне все уже настроились на то, что и в этот раз мы вышли сухими из воды. Не без угрызений совести – все-таки ощущали невольно, что Гитлеру мы были скорей полезны, а не опасны: на него работали, в его распоряжение предоставляли наши туннели, его поезда шли через Готард, Летшберг и Симплон в индустриальные области на севере Италии. Поэтому у нас проявляли удвоенную осторожность, боялись, как бы в последний момент не оступиться. Мужество было преступлением, малодушие – делом государственной важности; вот так наша страна увиливала от геройства, что все усердней отрицается сегодня теми, кто в те годы героем и впрямь не был. Нас спасла наша трусость, а не мужество, оно-то нас могло бы и погубить. Даже государственных изменников мы расстреливали – а мы их расстреливали, – дабы доказать свое мужество. Разгласить они могли сущие пустяки, офицерами они не были, но требовалось создать прецедент на страх другим; большинство было казнено тогда, когда уже не нужны были доказательства нашего мужества, но так мы хоть чем-то его доказали. Смерть наших государственных изменников – это единственная геройская смерть, которую мы можем зачесть себе в актив: они отважились на измену нелегальную, но не интеллектуальную – она-то совершалась вполне легально. Поэтому сегодня мы славим наш героизм и забываем о наших жертвах, евреях, которых мы не пропускали через наши границы под тем предлогом, что они не являются политическими беженцами. Они погибли вне наших границ. Наши чистые руки – наш позор. Но все-таки тогда нас принуждало к позорной невинности позорное время. Сегодня наша невинность еще позорнее; даже игорные притоны, где мы проигрываем наши деньги; больницы, где наши женщины делают аборты, убивая наших детей; гангстерские синдикаты, диктаторские кланы из Южной и Центральной Америки, фирмы, не платящие налоги и хранящие у нас свои деньги; работники, которые обеспечивают нас самой дешевой продукцией, – все они находятся вне наших границ. Опять же вне наших границ применяется оружие, которое мы экспортируем, а еще мы выдворяем за наши границы безработных, наших иностранных рабочих, если больше в них не нуждаемся. Мрачное излучение идет от Швейцарской Конфедерации. И у нас опять чистые руки. Вина виной, а рук мы не замараем. Если когда-то нас коррумпировала эпоха, то теперь эпоху коррумпируем мы. Но в то время индивид был бессильней, чем сегодня. Индивидуальный протест тогда мог навлечь опасность на всех, сегодня же – лишь на самого индивида. Индивид был тогда не способен лавировать, как государство, у него была совесть; тяжелее всего было сознавать, что нас пощадили из милости, которая оплачивалась проклятием бессилия, воспринимавшимся как что-то нелепое, а то и постыдное теми, кто не ушел подобру-поздорову, кто попался. Поэтому и я чувствовал свою нелепость, и ощущение, что при творившихся тогда мировых событиях я находился в исключительном, прямо-таки неприличном особенном положении, толкало меня на все более безысходный мятеж против всего и всех. Модный сегодня вопрос, который задают все репортеры, все критики, этот современный вопрос Гретхен: хочет ли, может ли автор своими писаниями изменить мир, или еще того лучше: почему он до сих пор не изменил мир, – я уже в то время считал глупостью. Все было как при чудовищном кораблекрушении; задавать вопросы тем, кого поглотил адский водоворот, или тем, кто в спасательной шлюпке скитался по волнам, по-моему, неуместно или даже неприлично, ведь рушилось мироздание; а мне больше всего хотелось развалить и то уцелевшее, что удостоилось пощады.

Однажды воскресным утром я стоял на площади у вокзала, на углу, против церкви Святого Духа. Люди – они потоком изливались из церкви, стояли там и сям или спешили на трамвай – вдруг превратились в животных. Нет, они не выглядели как животные, – коровы, овцы или волки, но я внезапно понял, что они животные – эти прохожие были животными и только животными, и пересекавшие вокзальную площадь тоже: страшные, неразумные, грубые, прямоходящие приматы. Я бросился бежать – под аркады, на мост Нидэггбрюкке, вверх по Хаспельгассе, домой.

Нужно было отдалиться на какое-то расстояние. В лабиринте тоже необходимо иногда отступить, хотя бы зайти в какую-нибудь нишу, чтобы оглянуться назад и увидеть коридор, по которому прошел, или сообразить, по какому из многих открывающихся перед тобой коридоров двинуться дальше. Я решил заняться подготовкой к выпускным экзаменам. В частной школе, где я учился, мне не дали рекомендации из-за неудовлетворительных оценок, но надо было все-таки окончить школу, так что отрицательный отзыв я припрятал и на летних каникулах взялся за дело, объединившись с приятелем, который жил у нас в доме. Он был старше меня. Родом из деревни в окрестностях Ольтена, родители его были крестьяне, была у него подружка, как мне помнится, – чахлая девушка, с которой у него был опять же чахлый роман. Когда она приходила, он брал в компанию и меня, из-за неловкой ситуации, чтобы избежать объяснений со своей приятельницей. Дать ей отставку он не смел. Мой отец смотрел на все это с подозрением, чуял грех; однажды я пришел домой в два часа ночи, один, попросту бросив парочку в городе, предоставив их собственной судьбе, родители еще не спали; отец, в ночной рубашке, устроил мне сцену, упирая на безнравственность. Он показался мне чудовищным глупцом – разбушевался и все наскакивал на меня, я с силой оттолкнул его к стене. Отец замолчал, я ушел в свою комнату; впоследствии об этой сцене никогда не упоминалось ни единым словом, как будто ее не было. Друг по-прежнему жил у нас, подруга по-прежнему приходила, потом неожиданно исчезла.

О немецкой литературе у друга не было ни малейшего понятия, тут я мог ему помочь, а вот о физике понятия не было у нас обоих, и спасти положение могло только невиданное напряжение сил: за два месяца, оставшихся до экзамена, с молодым преподавателем физики мы попытались наверстать упущенное и прогулянное за все школьные годы. Физика меня восхитила: моим туманным представлениям впервые были поставлены конкретные границы, я начал догадываться, что такое точные понятия: они означают не истину, абсолютно не зависящую от человека, – а как раз наоборот, истину, которая существует лишь благодаря разуму, которая искусно, нередко хитроумно создана им, это «человеческая истина», и, будучи таковой, она бесконечно менее притязательна, чем «божественная истина», зато относительно этой истины у тебя бесконечно больше уверенности, потому что она проверяема и опровержима и, следовательно, ей не нужна вера, как я тогда думал.

Мы занимались где-то в университетском квартале, в квартире физика, засиживаясь до поздней ночи; часто, когда заканчивались наши уроки, уже брезжило утро; последний час проходил в дискуссиях о тех или иных физических проблемах, которые мне казались более важными, чем мировая политика. Мы пили валлийское белое вино, соблюдая научную последовательность: три бутылки фандана, две иоганнесбергера, одна бутылка мальвазии,[54] и грызли лесные орехи, которые можно было раздобыть без продуктовых карточек. Однажды – было часа два ночи, за окном стоял плотный молочно-белый туман, скрывавший полную луну, – у нас зашел разговор о том, как легко изменить мир, используя ложную информацию. Мы начали эксперимент. Снова и снова звонили в университетский метеоцентр и, кривляясь на самых разных швейцарских диалектах, рассказывали о том, как якобы выглядит полная луна, которую мы якобы наблюдали в самых разных уголках страны, – луна была скрыта туманом не только от нас, но и от расположенного неподалеку метеоцентра. Луну мы описывали то как двойную, то их якобы на небе было три, четыре луны, потом сообщали, что видна половина луны, или четырехугольная луна, или окруженная тройным светящимся ореолом. Я представился эмментальским крестьянином, у которого душа ушла в пятки, ибо конец света уже наступил. Мой друг назвался Фрицем Штейри из приюта «Конкордия» – Штейри был известным в то время проводником по горам, а в «Конкордии», расположенной довольно высоко в Альпах, не было телефона. Студентка, дежурившая в метеоцентре и отвечавшая на звонки, все больше волновалась, советовала новым – на самом деле все тем же – звонившим сфотографировать природное явление или хотя бы нарисовать. Волнение студентки достигло апогея, когда наш физик, заявив, что он известный цюрихский ученый, спросил девушку, поступали ли в метеоцентр сообщения о необычной картине полной луны, после чего изложил сложную и запутанную якобы научную теорию об удивительном природном феномене, не забывая время от времени спросить, понимает ли студентка, о чем он говорит, что она всякий раз подтверждала. В половине пятого утра мы перестали звонить. Студентка же бестрепетно продолжала трудиться. Она составила объемистый отчет о выдуманном нами природном феномене, и университетский профессор потом подробно описывал его на лекциях, говоря, что причиной явления стали атмосферные условия, порицая все еще имеющий место в некоторых слоях населения суеверный страх перед концом света и одобрительно отзываясь о Фрице Штейри, который вел себя «на редкость рассудительно», – об этом нам впоследствии рассказал наш физик. Он присутствовал на той лекции. Случай не прошел бесследно: я раз и навсегда полюбил физику. Она и математика – единственные предметы, по поводу которых я сожалею, что в гимназические и университетские годы не изучил их более добросовестно. Понимание, что именно они важны для меня, пришло слишком поздно, и теперь, касаясь этих проблем, я обречен по-дилетантски стряпать не пойми что. Конечно, я читаю книги по математике и физике, но их содержание все-таки представляю себе туманно. Зато мои тогдашние занятия греческим и латинским были излишними, как я сегодня думаю; поэтому и когда я сдавал экзамены, у меня не могло не возникнуть ощущения, что я избавляюсь от чего-то лишнего. На самом же деле я сдал экзамены только потому, что уверил учителей, мол, я собираюсь стать художником. Кто же станет проваливать художника, ему же не поступать в университет! Потом я все-таки стал студентом университета, за что надо поблагодарить преподавателя истории искусства – получив на отзыв мои картины, он уговорил моих родителей уговорить меня заняться литературой и историей искусства. Уговорили. Слишком велика была моя внутренняя неуверенность и слишком невелико – желание учиться в школе художественных ремесел.

До начала семестра я на несколько недель засел в горной долине, в маленькой горной деревушке как раз посередине этой долины, а у выхода из долины стояла другая деревня, побольше, и деревни разделял росший на крутом склоне лес. Сразу за горной деревушкой долина снова резко поднималась, еще дальше – разделялась надвое и терялась где-то высоко в горах. Очутившись среди этого горного ландшафта, я словно опять вернулся в места своего детства. Я жил один, родители сняли для меня нечто вроде маленькой квартиры у знакомого крестьянина, в доме, стоявшем в стороне от деревни. Крестьянин был здешним «знахарем по скотине», к нему часто обращались. Однажды ночью я пошел с ним, несколько часов мы шли лесом, все в гору, потом через луговину; в стойле лежала корова, мужчины подняли ее на ноги, крестьянка дала ей попить вина, мой крестьянин закатал рукава рубахи и, как мне показалось, по плечи запустил руки в нутро крупного животного, крутанул там – и появился теленок, мокрый хоть выжми, его обтерли; потом был кофе со шнапсом, а после кофе мы под проливным дождем тронулись в обратный путь. Дожди тогда вообще не переставали неделями, равномерные, тупо упрямые, скрывавшие за своей завесой предгорья; небо редко очищалось от облаков. В бакалейной лавке, где можно было купить самое необходимое, я встретил своего бывшего школьного товарища, он был с девушкой, на которую я обратил внимание еще в городе, под аркадами, но я-то не решился с ней заговорить. Парень поздоровался небрежно, мое присутствие ему было не в радость, ей – безразлично. Я вернулся в крестьянский дом. Я читал Гофмана, пять толстых томов, мелкий шрифт, больше всего меня увлекла «Принцесса Брамбилла». Вечерами я напивался с крестьянами. В горной деревне война не очень-то ощущалась. В трактире, который был и здешней гостиницей, вечером сидел англичанин, каменный истукан перед бутылкой красного, ровно в десять он уходил, так ни с кем и не обмолвившись ни словом: он не говорил по-немецки, мы – по-английски. Продукты продавались по карточкам, но это не слишком строго соблюдалось, и часто бывало, что утром, часа в четыре, после дикой попойки в трактирной зале, мы тащились к председателю деревенской общины, он был пекарем, а его жена держала бакалейную лавку. В своей пекарне он каждому, кто пришел после попойки, подавал яичницу-глазунью из восьми яиц. Затем я на заре возвращался домой или гулял вдоль ручья, шел обычно вверх по долине, добредал до заросшего лесом ущелья или до маленького водопада; этот путь я проделывал несколько раз в день. Однажды у водопада видел мертвую косулю. На этих прогулках у меня стали появляться замыслы нескольких сюжетов, в том числе – одной комедии, над которой я работал потом много лет; ее первые сцены, выдержанные в стиле Бюхнера,[55] появились, пожалуй, в той горной долине. Но больше, чем Гофман, и больше, чем мои первые литературные опыты, меня интересовали крестьяне-горцы. Первобытно суеверные мужики, заядлые браконьеры, о тех, кто не возвращался из браконьерского похода, настигнутый смертью на охоте в горах, слагали легенды. «Как увидел он белую лань, так сразу и воротился в лес, подстрелить ее вздумал». Они все еще судили-рядили о смерти хозяина трактира, в котором мы выпивали. Рассказывали, что пять лет тому назад трактирщик поздно ночью возвращался с равнины, ехал на своей повозке. В полночь, при полной луне, в том лесу, что на склоне ниже деревни, возле Вонючего оврага остановил его какой-то прохожий – лошади сами встали, но не человек вскочил на ко́злы рядом с хозяином, а громадный, белый как снег волкодав. Вскочил и говорит: «Езжай!» Когда же хозяин доехал до края леса, белый волкодав сказал: «Стой!», спрыгнул с повозки и скрылся в лесу. Через три дня обе лошадки околели, а еще через три дня умер трактирщик. По другим рассказам выходило, что лошади оборвали упряжь и умчались куда глаза глядят, повозка же с волкодавом, сидевшим бок о бок с трактирщиком, сама собой покатила вверх по склону, в лес. Еще кто-то говорил, мол, трактирщик ехал не в повозке, а на своем автомобиле; деревенский сапожник уверял, мол, белый волкодав – это дух последнего волка: с тех пор как волки повывелись, горы гибнут, оседают, осыпаются, и это год от году заметнее. Я попивал красное вино и слушал. Спустя несколько дней я возвращался в горную деревушку из деревни, которая стоит при выходе из долины, после посещения пастора. Тот все свое время посвящал занятию скульптурой, а свои воскресные проповеди импровизировал, что меня неприятно удивило, так как я вспомнил добросовестность моего отца и его будто вышитые крестиком, исписанные мельчайшим почерком листки, подготавливавшиеся им к каждой проповеди. А чего ради, сказал пастор-ваятель, какая разница, что он в воскресенье расскажет двум-трем крестьянкам. Дорога поднималась круто, полная луна, по небу мчались облака, ненатурально яркий свет чередовался с глубоким мраком, велосипед пришлось вести «в поводу», в самой чаще, у Вонючего оврага, я остановился и громким голосом возопил: «Вонюче-овражий пес, выходи!» И тут же, охваченный паническим страхом, вскочил на велосипед и погнал что было сил в гору, лес то смыкался, то расступался, и опять смыкался, наконец, выдохшийся, весь мокрый от пота, я добрался до деревни и сел за общий стол в трактире, заказал себе красного, стыдясь рассказать о происшествии. Председатель общины, взглянув на меня, сказал: «Ты был у Вонючего оврага. Но пса ты не видел, городским он не показывается». И замолчал. Несколько дней он со мной не разговаривал. Но накануне моего отъезда в город он пригласил меня на прощальный ужин. Выехать я собирался рано утром. Около пяти утра мы перебрались из трактира в погреб при пекарне, получили яичницу и шнапс, потом сыр и шнапс, потом пили кофе и шнапс, потом настал черед рёшти[56] и шнапса. Через некоторое время открыли банки сардин, чтобы шнапс лучше пошел. Наконец, в пять часов дня, я взгромоздился на велосипед – к багажнику я заблаговременно приторочил свои манатки, – покатил; вот тут-то в голове у меня зашумело, я мчался вниз в сторону Вонючего оврага и орал во все горло: «Выходи, пес! Пес, выходи!» Но все-таки заметил, что задняя шина спустила. Сам я был не в состоянии что-то сделать, поэтому в деревне, что на выходе из долины, разыскал мастерскую. Оказалось, заднее колесо погнулось. Надо было ждать около часа. Спьяну я решил пойти к пастору-ваятелю и обратить его в язычество. Он же ваяет, ну так наверняка он идолопоклонник. Я подошел к большому дому рядом с церковью и позвонил в дверь; открыла женщина, которую я или не видел раньше, или с пьяных глаз не узнал. Пошатываясь, я спросил, она ли жена пастора, что она испуганно подтвердила, тут я заявил, что хочу поговорить с ее мужем. Появился пастор, сразу меня узнал, а я спросил, уставив на него мутный взор, верует ли он, пастор, в Бога. «Ну да, – удивленно отвечал пастор, – верую». – «Это ошибка», – сказал я. Пастор увел меня в свой кабинет. Начался диспут. Пастор рьяно отстаивал свою веру, я цитировал Канта, Гегеля, Ницше, Шопенгауэра, но не по причине большой начитанности – спьяну я запросто сочинял изречения этих философов, да так убедительно, что пастор, наверное, подумал, что сражается один на один с атеистом, изрядно поднаторевшим во всевозможных философских учениях. Он отбивался бесстрашно, хотя душа его была уязвлена, даже потрясена силой моего неверия. Он пригласил меня отужинать. Я принял приглашение, за ужином диспут продолжался, я все еще не протрезвел и вдруг вспомнил о велосипеде, вскочил и, не попрощавшись, бросился вон. Было уже поздно, мастерская оказалась закрытой, я разыскал ее хозяина в трактире, получил свой велосипед, покатил в город, прибыл домой в половине третьего и, все еще пьяный, повалился на кровать. Через несколько недель вечером я возвращался домой из университета, шел под аркадами, как вдруг кто-то с размаху хлопнул меня по спине – крестьянин из горной деревеньки, бумажник у него чуть не лопался от денег – на рынке сбыл бычка. Крестьянин пригласил меня поужинать в пивной в Мясницком переулке, потом он пожелал зайти в «Корсо», кабак, который для крестьян в то время был воплощением греха, потому что там собирались гулящие девицы. Наверху в «Корсо» находились бар и галерея, откуда можно было смотреть в зал, где играли музыканты и публика танцевала. Еще в Мясницком переулке крестьянин выпил неимоверное количество вина, так что теперь в баре он только прихлебывал кофе с вишневкой, а я заказал себе белого вина. Мы удобно устроились в креслах, крестьянин, осушив не одну рюмку, пожелал посмотреть на пляшущих блудниц, как он выразился. Мне пришлось подвести его к перилам, а то он бы свалился; однако, когда ему удалось сосредоточить взгляд на танцующих, он мгновенно протрезвел. «Там танцует наш лесничий», – сообщил он шепотом и вдруг во всю прыть припустил в бар, я едва его догнал; в баре он попросил разрешения позвонить по телефону. Из кабинета хозяйки «Корсо» он дозвонился до председателя деревенской общины, дабы доложить: лесничий здесь, танцует в «Корсо». Получив это известие, вся деревня вышла на охоту бить ланей, на заре грянули первые выстрелы, а потом всё разворачивалось, как на военных маневрах, рассказал крестьянин, когда спустя некоторое время я снова повстречал его в городе. Но в «Корсо» его больше не тянуло. А потом я забыл ту деревню.

Проследить возникновение сюжетов непросто. Часто бывает, что воспоминания в подсознании соединяются с какой-то осенившей тебя идеей, но если она появляется опять, то вроде бы и не имеет ничего общего с воспоминаниями. Когда я пытаюсь проследить развитие моих мыслей, опираясь на историю моих ненаписанных вещей, а значит, невольно, и на историю вещей написанных; или, точнее, когда я пытаюсь нащупать связь между пережитым, фантазией и сюжетом, чтобы таким образом выявить драматургию фантазии, то мне никак не обойтись без автобиографического, следовательно, и пустякового, даже пустопорожнего – нередко ведь в самых малозначащих пустяках таятся ростки будущих сюжетов. Но если автобиографическое остается малозначащим, только пустяковым, его нужно выбрасывать. Вот так я решил вычеркнуть главу о деревушке в горах: мне казалось, не имело значения, провел я несколько недель своей жизни в горной деревне или нет. Однако, перечитывая текст, я, скорей по привычке, внес значительную правку, и тут вдруг из-под различных мотивов, например «лунной» истории, связанной с моими занятиями физикой, и истории моего житья-бытья с крестьянами в горной деревне, вынырнуло воспоминание о вещи, которую я когда-то озаглавил «Лунное затмение»; из нее впоследствии вырос «Визит старой дамы». Неожиданность – совсем как тогда, когда я писал «Зимнюю войну».

Я сидел у своего друга Лихти. Была суббота, последние посетители ушли, мы пили шато фижак, я рисовал. Ханс родом из деревни, которая находится на границе общины, где служил пастором мой отец. Лихти на три года младше меня. Мы учились в одной школе, у одних и тех же учителей. Я часто захожу в его «захудалый кабак», обедаю, он обычно подсаживается поговорить о живописи. Он собирает абстракционистов и примитивистов. Если у меня гости, мы идем обедать к Лихти, и я расплачиваюсь какой-нибудь картиной, да и другие рисунки оставляю ему, какие набросал между делом, пока сидел у него. Лихти любит, чтобы я рассказывал о том, что пишу. В ту субботу – вернее, уже в воскресенье, был почти час ночи, – когда я рассказывал о «Зимней войне», Лихти вдруг хлопнул себя по лбу. «Блюмлисальп, – сказал он. – Я понял, почему у тебя там Блюмлисальп. Была такая пьеса». Тут и я вспомнил: пьесу «Блюмлисальп» я смотрел в театральном зале, что рядом с трактиром «У креста». «А не мой ли учитель Гриби, у которого я учился в четвертом классе начальной школы, эту пьесу написал?» – спросил я. «Слушай, а ведь, наверное, он», – сказал Ханс. Я предложил распить еще бутылку. На следующее утро – было уже настоящее воскресенье, – сев за письменный стол, я задумался, как бы мне разыскать автора пьесы. Открыл телефонную книгу; нашлась-таки Марта Гриби в моей деревне, и проживала она на Березовой дороге, где когда-то жил мой учитель. Пьесу ставили году в 1930-м, то есть 49 лет тому назад; скорей всего, эта Марта – дочь Гриби. Я позвонил. Оказалось, не дочь, а жена. «А-а, это вы, – сказала она, – пастора сынок, Фрицли! Я вас помню, вы много времени проводили у нас, и ваша матушка сильно тревожилась, а мой муж ее успокаивал, дескать, не о чем беспокоиться, Фрицли хорошо рисует и пишет хорошие сочинения». Она подтвердила, да, действительно ее муж написал пьесу «Блюмлисальп. Бернское сказание». Вскоре она прислала мне издание пьесы. Так что я жульнически поместил несколько строк о пьесе «Блюмлисальп» в самое начало первой книги моих «Сюжетов». Это начало, написанное в 1965 году и озаглавленное «Документ», представляет собой зародыш «Сюжетов». Собственно, там лишь упоминается учитель Гриби, «чьи пьесы ставились всеми драматическими кружками Эмменталя». Позже, занимаясь правкой «Лунного затмения», я призадумался: должно быть, существует какая-то связь между этой историей и «Зимней войной». Кузнец-художник, изготавливавший для меня садовые ворота, был родом из горной деревушки; когда я там жил, ему было десять лет. Он вспомнил меня и рассказал, что крестьянин, у которого я снимал комнату, умер. Мне сделалось совестно перед кузнецом: воспоминания о его деревне у меня перемешались с вымышленной историей, с «Лунным затмением», к его деревне не имевшим никакого отношения. Когда кузнец пришел в другой раз, я спросил как бы невзначай, видно ли в его деревне гору Блюмлисальп. «Да это ж наша гора и есть», – ответил он, удивляясь моей забывчивости. Однако, что касается развития моего писательства, мой путь от «Зимней войны» до «Лунного затмения» определяется не одним только ассоциативным элементом «Блюмлисальп». Хронологический подход возможен к жизни, но не к пережитому. Потому что воспоминание способно сместить прошлое в настоящее, придать прошлому бо́льшую реальность, чем та, какой обладали события, пока были прошлым. Воображение сплавляет воедино события, отстоящие друг от друга во времени, нимало не заботясь о хронологии, однако оно повсюду таскает с собой еще и то, что ты не преодолел, и точно так же то, что не стало твоим выбором. «Зимняя война» относится к непреодоленному, «Лунное затмение» – к невыбранному. «Лунному затмению» по времени предшествовала или, может быть, вклинилась в него – память обманчива – комедия в прозе «Грек ищет гречанку». А вот что точно предшествовало, стало для меня крушением – премьера комедии «Ангел прибывает в Вавилон» в Мюнхене.

Уже в дороге начались скверные вещи. Только мы с женой отъехали из Невшателя, как у меня началась острая боль в лобных пазухах, так что пришлось перейти в вагон первого класса – тогда в поездах еще были вагоны трех классов. Пластом пролежал всю дорогу до Мюнхена. Я смог присутствовать лишь на нескольких репетициях, острая боль снова и снова возвращалась, врач поставил диагноз – воспаление лобных пазух. В памяти у меня осталась только одна беседа со Швайкартом:[57] я говорил о своем беспокойстве, появившемся после репетиций; при нашем разговоре присутствовал также художник спектакля Каспар Неер. В какой-то момент я вдруг понял, что Швайкарт ставит «Ангела» как сатиру, считая меня последователем Ведекинда[58] и Штернгейма[59] (и сегодня многие так считают, прежде всего те, для кого писательство сводится к решению чисто стилистических, языковых задач и не является субъективным выражением мысли). Неер заинтересовался. «Дай ему высказаться, – попросил он Швайкарта, – интересно же, у него совсем не то понимание пьесы, что у нас». Недоразумение было уже не исправить. На генеральной репетиции вместо меня присутствовала моя жена, а я лежал в гостинице, где-то в Швабинге, напротив китайского ресторана. Репетиция началась, свет в зале погас, занавес поднялся, вышли Ангел и Курруби, моя жена засмеялась, когда увидела Фридриха Домина в костюме Ангела. Швайкарт крикнул «Стоп!», велел зажечь свет и спросил, кто это засмеялся. «Я», – сказала моя жена. Швайкарт промолчал. И генеральную репетицию начали снова. На премьере я сидел в ложе Швайкарта. Акки играл Понто, один из лучших актеров, каких я видел за свою жизнь; старый актер, игравший полицейского, выступал пьяным, публика забеспокоилась; у Фогеля[60] в роли Палача было что-то призрачное – сцену наградили аплодисментами. Наибольшего эффекта я ожидал от третьего действия. Оно провалилось, а с ним и весь спектакль. Успех был данью уважения, то есть случилось самое худшее, что могло случиться, однако лишь по видимости самое худшее – хуже всего было то, что я утратил свое наивное отношение к театру, думаю, навсегда. Что бы я впоследствии ни писал для театра, я всегда ощущал свое «сценическое бессилие», чувство, что я в «стане врага». Слишком хорошо я понял тогда, в Мюнхене, что мой мир, то есть мир, вырастивший меня и преобразованный мной в мир, который идентичен не моему прошлому, а особому, созданному мною миру, что этот «мой собственный мир» не может быть понятным для других, посторонних. А так как посторонними по отношению к нему являются театральные зрители, то, конечно же, нельзя было предвидеть, какое воздействие может оказать на них моя драматургия: это дело случая. Такой уж была моя судьба. Слава случайно возникла, случайно сгинула. С моей драматургией одни неизбежные недоразумения. Во время постановки «Ангела» я впервые осознал свою «театральную судьбу», и так серьезно, что принял решение никогда больше не писать пьес. Я решил продолжить «Прозу I–IV», начинающуюся «Рождеством» и заканчивающуюся «Пилатом»; два моих детективных романа были заказными работами, я написал их, чтобы достойным образом материально обеспечить свою семью; «Лунное затмение» должно было стать чем-то особенным, однако и забота о семье никуда не делась. Приходилось «подрабатывать» – я писал радиопьесы. Потом одного режиссера с Баварского радио обуяло честолюбие, и он пожелал снять фильм. Тогдашние обстоятельства не могу припомнить. Помню только, что в Париже у него был знакомый продюсер, помню и случившийся экспромтом перелет из Штутгарта в Париж на каком-то винтовом самолете. Почему из Штутгарта, не помню. Я летел в бескрайнем вечернем небе, всего в нескольких метрах над морем облаков, похожим на ледники, с фантастически зубчатой границей, потом внезапно нырнул в темную толщу облаков, мраку, казалось, не будет конца, и вдруг явилось море огней – Париж. Ночью был суматошный ужин с каким-то кинопродюсером и облаченным в баварские кожаные шорты режиссером из Мюнхена. Я изложил план будущей пьесы «Грек ищет гречанку» и, уже рассказывая, понял всю несуразность этой затеи. Однако по возвращении в Невшатель я сел писать пьесу, то ли со злости, что вообще пустился на это предприятие, то ли из авантюрного нежелания сдаваться. Будущая пьеса мне вдруг стала видеться как что-то очень причудливое, укорененное исключительно в материи языка, что-то в духе сказок Брентано.[61] Когда я писал эту комедию в прозе, моя жена призналась, что ей предстоит хирургическая операция; она долго откладывала этот разговор, теперь же решилась, не умолчала и о предупреждении врача, сказавшего, что нельзя исключить самый неблагоприятный исход. Нужно было получить аванс; мучаясь дурными предчувствиями, я дописал книгу в считаные дни; впрочем, когда прислали верстку, я почти все переделал. Дурные предчувствия не обманули. Правда, операция прошла удачно и опасения врача не подтвердились, но он был уже старик и проглядел то, чего не должен был проглядеть, – через несколько лет операцию потребовалось повторить и еще возникло опасное осложнение. Днем я приехал в Берн навестить жену в больнице. С ней сидела знакомая, жена нервничала и, к моему удивлению, держалась неприветливо. В городе у меня был также разговор с одним режиссером, на другой день в городском театре была назначена премьера «Ангел прибывает в Вавилон». Я уже направился к вокзалу, чтобы ехать в Невшатель, и вдруг, забеспокоившись, вернулся в больницу. У входа я увидел свою свояченицу – она выскочила из такси и бросилась в больницу. В коридоре перед дверью палаты стояли мои мать и отец. Врач, я его не знал, терапевт, отвел меня в сторону и сказал, что у жены произошла эмболия легочной артерии. Жена сейчас вне опасности, заверил он, после столь серьезной эмболии – тромб размером с большой палец прошел через сердце в легкое, – новых эмболий вряд ли стоит опасаться. Но пока ничего нельзя исключить. Моя жена обязана жизнью медсестре – та не стала звать врача, а сама приняла меры; позови она врача, было бы упущено время и уже ничто не помогло бы. Дав эти разъяснения, врач повел меня к жене; в коридоре подошла моя мать и сказала: «Ничего серьезного, просто ей стало нехорошо». Жена лежала на кровати, от нее тянулись трубки, она была мертвенно-бледной, поздоровалась со мной шепотом. Я отступил на шаг, так как меня оттеснил врач, наклонившийся над женой, чтобы дать ей кислород. Если бы я тогда знал будущее, я тронул бы его за плечо и сказал: «Не беспокойтесь об этой молодой женщине, доктор, она будет жить. А вот вы через три месяца умрете от этой же болезни». В коридоре я встретил врача, который оперировал мою жену, и тот отрицал легочную эмболию – у него, дескать, такого никогда не случается. Родня тем временем скрылась. Хирург, в скверном расположении духа, удалился. Я хотел остаться с женой, но первый врач, терапевт, уговорил меня пойти ночевать к родителям, благо они жили в двух шагах от больницы. Я дал себя уговорить. Мне обещали, что при малейшей опасности мне сообщат. Придя к родителям, я был неприятно удивлен: они как ни в чем не бывало играли в «уголки», мать по-прежнему пребывала в уверенности, что моей жене «просто стало нехорошо». Жена пережила тяжелую ночь. Она лежала неподвижно, ночные сестры, думая, что она их не слышит, говорили, что она умирает. Следующие дни слились в один кошмарный сон. Врачи запретили что-либо предпринимать, никто не решался что-то сделать. На четвертый день после той эмболии я обедал в больнице на веранде, было около семи вечера, и тут я услышал крик моей жены. Я бросился в палату, столкнулся в дверях с той самой сестрой, которая уже однажды спасла ей жизнь. Она выносила судно. Жена изменилась, лицо ее стало восковым, однако она счастливо улыбалась; сказала, что все в порядке и теперь она хочет поспать. Я вышел, у соседней палаты стояла, прислонившись к косяку, сестра, мертвенно-бледная. «Что с вами, сестра?» – спросил я. Она некоторое время смотрела на меня молча. «Мне пришлось поставить вашей жене клистир. Многие умерли, потому что не поставила, а двое других, которым поставила, этого как раз и не выдержали». На другой день – жене с каждым часом становилось лучше – терапевт отвел меня в сторонку и спросил, делала ли сестра клизму моей жене. Я не ответил. Врач (спустя три месяца умерший) сказал, что он это запретил, но ведь сестры, уж конечно, лучше доктора знают, как помочь пациенту. Он, врач, должен знать правду и обещает не выдавать меня сестре. «Ну хорошо, – сдался я. – Сестра поставила клизму». Врач помолчал, буркнул: «Вот кляча!» и ушел. На следующий день я решился все-таки вернуться к детям в Невшатель; приехав, начал писать «Лунное затмение», но каждый день ездил в Берн, я наконец немного успокоился, так как жена пошла на поправку, но теперь началась другая нервотрепка: я залез в долги и решил переделать «Лунное затмение» в пьесу. Я рассудил, что на пьесе заработаю больше, чем на повести. Надо это признать – пишешь, помимо всего прочего, чтобы заработать, глупо это отрицать, если выбрал писательство в качестве своей профессии; но писать только ради заработка – это какое-то шутовство. Хочешь зарабатывать деньги, подавайся в биржевые брокеры, гангстеры или живи скрягой. А я даже в плохие времена жил по-княжески.

Я никогда не написал бы «Старую даму», если бы не появилась одна сценическая идея, от которой все и пошло. Дело было не в том, что я сделал из горной деревни небольшой городок, а в другом: даже скорые поезда, следующие из Берна в Невшатель, останавливаются в Инсе и в Керцерсе. А значит, сидя в вагоне, ты хочешь не хочешь рассматриваешь неказистые маленькие вокзалы, недовольный задержками, пусть только на одну-две минуты; за эти минуты я был вознагражден, ведь благодаря остановкам в пути как бы сама собой появилась первая сцена пьесы. А при дальнейшем обдумывании горная деревня как бы сама собой превратилась в городок Гюллен, а Уолт Латчер стал Кларой Цаханасьян. Если на сцене стоит вокзал, этим уже задана внутренняя форма пьесы, форма импровизации; надо показать прибытие поезда, при этом не обойтись без импровизации. Но вокзал предполагает и ожидание прибытия какого-то человека. Чем больше ожидания – не кто-то один, а целый городок приходит в волнение, так как должна прибыть персона необычайно влиятельная или богатая, – тем большие возможности дает сцена ожидания: маленький вокзал готовится к торжественной встрече, или, скажем, ожидаемая персона появляется слишком рано, слишком поздно либо вообще не приезжает. Я выбрал вариант «слишком рано», жители Гюллена ждут пассажирского поезда, но останавливается скорый, – почему я и придумал ход со стоп-краном. «Вокзал» еще и тем хорош, что сам подсказывает, как показать контрасты, а это важно в театре: скажем, главного героя несут в паланкине, следом тянется огромная свита, буфетчики, горничные и т. д. Возникает вопрос, почему же столь важная особа прибывает на поезде, а не на автомобиле, и сразу становятся очевидными «протезы»: якобы в бурной жизни этой особы было столько аварий в автомобилях и на самолете, что теперь она путешествует только по железной дороге. В конце концов эти новые моменты предыстории, к которым затем добавились многие другие, определили «атмосферу спектакля», – поэтому я и сделал главным действующим лицом женщину, а вовсе не потому, что хотел написать роль для Терезы Гизе. Несмотря на большой успех Гизе, все-таки ее утверждение на роль Клары было грандиозной ошибкой: решительно не верилось в предысторию ее героини, в гамбургском публичном доме очаровавшей престарелого папика Цаханасьяна с его миллиардами, который на ней, проститутке, женился. Лучшая из всех виденных мной «старых дам» – Хильда Хильдебранд. Если первая сцена «Визита» потребовала сделать главным действующим лицом женщину, то для начала «Лунного затмения» столь же необходим был герой-мужчина, – никто никого не ждет, некто вторгается, он, вторгшийся, один, иначе быть не может.

Лунное затмение

Зимой, в самую темень, незадолго до Нового года через деревню Флётиген, что у выхода из Флётенбахской долины, едет громадный «кадиллак», он с трудом проталкивается по занесенной снегом деревенской улице и останавливается возле гаража. Уолт Латчер, гигант двухметрового роста, вместе со своим «кадиллаком» прибывший чартерным авиарейсом из Канады в Клотен, долго с трудом выбирается из машины. Здоровенный, крепко сбитый, шестидесятипятилетний великан, с курчавой седой шевелюрой и косматой бородой, черной, но с сильной проседью; на нем меховая шуба и меховые сапоги.

– Цепи неси! – командует он хозяину гаража, потом спрашивает, не сын ли он Виллу Грабера.

– Да, младший сын. – Парень удивлен, так как приезжий свободно говорит на бернском диалекте, да еще на флётенбахской его разновидности. – Отец уже тридцать лет как умер, – сообщает он. – Выходит, вы его знали?

– Знал. Он торговал велосипедами, – говорит Латчер.

Парень недоверчиво присматривается к нему, потом спрашивает, куда он едет.

– Наверх, в долину, – говорит Латчер.

– Ну, туда и с цепями не доедешь, – угрюмо ворчит парень. – Вот отказались верхние, браконьеры-то, снегоуборочную машину себе купить, так к ним даже почту не возят, потому как не добраться.

– Все равно надень цепи, – велит Латчер. Пока парень надевает на колеса цепи, он ходит вокруг, притаптывая снег. Расплатившись, садится за руль и едет наверх, в долину, минует детей на санках, затем разгоняется вовсю и оставляет позади последние дома деревни. Подъем делается менее крутым, Латчер нажимает на газ, машину заносит, зацепив крылом, она сшибает столб телефонной линии, но «кадиллак» все-таки выруливает на дорогу. Дальше дорога круче забирает в гору, входит в лес, на повороте машину, несмотря на цепи, заносит так, что она съезжает вниз до половины крутого откоса и, увязнув в глубоком снегу, останавливается. Латчер протискивается наружу, снег такой глубокий, что дверцу машины едва удалось открыть, Латчер стоит по пояс в снегу, затем, барахтаясь в снегу, карабкается наверх, на дорогу, срывается, снова карабкается, наконец поднявшись, стоит на дороге, отряхивается, с его шубы валятся комья снега. Дальше он бредет пешком. Дорога местами почти неразличима. Белые ели с ветвями, поникшими под тяжестью снега, высятся бесформенными снежными массивами по обеим сторонам дороги. Латчер идет словно по дну ледниковой трещины. Небо сверкает серебром. Он спотыкается, падает, встает, приподнимает то, за что зацепился сапогом, – это труп, Латчер толкает его, трясет: старика с белой щетиной на залепленном снегом лице. Его застывший взгляд устремлен на Латчера. Бросив труп, Латчер идет дальше, выходит на поляну, над вершинами елей разлит кровавый свет, солнце садится за черным хребтом, но небо еще ярко светится, лишь под елями черно-синяя темень. Дорогу переходит косуля, ей тоже тяжело идти по снегу. Следом вторая, она таращит на Латчера глаза, полные смертельного страха. Латчер почти настиг косулю, и тут она, шарахнувшись, исчезает в лесу. Заснеженный подлесок и бурелом не дают идти. Латчер пробивается через подлесок, какое-то время стоит как гигантский снеговик и стряхивает с плеч тяжелые комья снега, свалившиеся с ветвей. Все происходит в размытом двойном свете – снег на елях и небо сначала блестели как стекло, но теперь быстро темнеет, Латчер срывается на склоне, катится, останавливается, ударившись о еловый ствол, сверху на него опять валится снег; лишь через полчаса он снова выбирается на дорогу. Он потягивается, его дыхание клубится как дым, он этого не видит, только чувствует – вокруг уже непроглядный мрак, Латчер вслепую пробивается в снеговых массах, и вдруг – он на воле. Ели отступают все дальше назад, на небе горят звезды, созвездие Капеллы почти в зените, Орион наполовину скрыт зубчатым хребтом; Латчер знает созвездия. Впереди вырастают смутные очертания огромной как дом скалы, он осторожно обходит ее и снова выбирается на дорогу; появляются огни, столб с фонарем, три-четыре освещенных окна. Дорога больше не завалена снегом и даже посыпана солью. Латчер входит в трактир «Медведь», минует узкий коридор, открывает дверь с надписью «Зала», стоит на пороге, осматривая помещение. За длинным столом у стены, на которой ряд маленьких окошек, сидят крестьяне, толстяк-полицейский и хозяин «Медведя». На дальнем конце стола, под фотографией генерала Гизана,[62] четверо играют в карты. Латчер, не сняв шубу, садится за столик, рядом с которым стоят высокие напольные часы, и говорит, что в Флётенбахском лесу на заваленной снегом дороге лежит мертвец.

– Это старик Эбигер, – говорит хозяин «Медведя» и принимается раскуривать сигару. Латчер заказывает литр беци.[63] Кельнерша вопросительно смотрит в сторону длинного общего стола, за которым сидит хозяин. Он толстый, коренастый, в рубахе без ворота и жилетке нараспашку. Он встает и подходит к Латчеру. – Литр беци – такого у нас не водится. По двести наливаем.

Латчер разглядывает трактирщика:

– Зеппу Шлагинхауфен, стало быть, теперь хозяин «Медведя»? Он же и председатель общины, надо думать?

– Да уж, надо думать, – говорит трактирщик. – Так вы меня знаете?

– А ты подумай, – говорит Латчер.

– Ах ты, господи! – У трактирщика словно пелена спала с глаз. – Да ты никак Ваути Лохер?

– Тугодумом ты был, тугодумом и остался, – говорит Латчер. – Ну что, дадут мне литр беци или нет?

По знаку трактирщика кельнерша приносит водку, наливает Латчеру. Тот, по-прежнему в мокрой от снега меховой шубе, залпом выпивает рюмку и наливает себе вторую.

– Откуда же ты, черт эдакий, взялся? – спрашивает трактирщик.

– Из Канады. – Латчер снова наливает себе, выпивает и снова наливает.

Трактирщик раскуривает сигару.

– Вот Клери-то удивится, – говорит он.

– Какая Клери?

– Хе-хе, Клери Цугбрюгген. Которую у тебя Дёфу Мани тогда увел.

– А, ну да. – Латчер снова наливает себе. – Клери теперь жена Дёфу. Совсем забыл про это.

– Клери тогда забрюхатела от тебя, а все ж таки стала женой Дёфу, фрау Мани.

Латчер слегка ошарашен. И снова пьет.

– Кто родился-то?

– Мальчонка, – отвечает трактирщик. – Теперь уж сороковник ему. Вон, видишь? В карты режется, там, под генералом Гизаном.

Латчер даже не смотрит в ту сторону.

– Ну и кем же ты стал в Канаде? – спрашивает трактирщик, попыхивая сигарой.

– Уолтом Латчером стал.

– Воут Ла-атчер! – Трактирщик изумлен. – Вот так имечко, умора!

– По-ихнему так мое имя произносится, не Лохер, а Латчер.

– Ну а к нам чего пожаловал? – Трактирщик вдруг настораживается, хотя и сам не понимает почему.

– Живете вы тут препаршиво, как и прежде. – Латчер ухмыляется. В своей тяжелой шубе он порядком взмок, хотя шнапс хлещет как воду.

– А чего ж? Иначе-то как жить в этой дыре? Здесь же вечно не дождь льет, так снег сыплет, – вздыхает трактирщик.

Проворонили они тут в долине момент, когда могли бы приладиться к новым временам, чуть не все местные поуезжали, живут теперь на равнине, а остались, попросту говоря, недоумки, которые плевать хотели, что бедней их только церковные мыши. Сам-то он, трактирщик, тоже не шибко благоденствует. Быть главой здешней общины, самой убогой во всем Оберланде, мало чести. Да еще и в семье у него не все гладко. Первая жена, Эмми, дочка Оксенблутта, очень уж долго не могла забеременеть, потом все же помог доктор-чудодей из Аппенцеля. Родился Зему, да жена, видно, уже стара была, чтобы рожать, вот родами и померла. Через год он снова женился, на молодухе из Флётигена, дочка у них, звать Энни, только что конфирмацию прошла. А матери ее всего-то тридцать два, он, трактирщик, староват для ядреной горячей бабенки, так что приходится смотреть за ней в оба.

Латчер тем временем опрокидывает рюмку за рюмкой, невозможно понять, интересны ли ему россказни трактирщика.

– В Канаде, – сообщил он сухо, – я собственник такого кусища земли, что побольше всего Бернского Оберланда. Уран, нефть, железная руда. – Потом он спрашивает: – И сколько же дворов теперь в вашей горной глуши?

– Шестнадцать. Остальные все поразъехались.

– А учитель и полицейский откуда?

– Учительница приезжает из столицы, полицейский – из Конигена. Он и лес охраняет.

– Училка и полисмен не в счет. Реально, значит, четырнадцать семей. Я вам оставлю четырнадцать миллионов.

У трактирщика глаза вылезают на лоб.

– Четырнадцать миллионов? – Он не верит, смеется: – Эк куда хватил. Тебе это не по карману.

– Мне и чего подороже по карману, – говорит Латчер.

Трактирщику становится не по себе.

– Четырнадцать миллионов? За здорово живешь?

– Не за здорово живешь. Вы должны прикончить Дёфу Мани.

– Дёфу Мани? – Трактирщик не верит своим ушам.

Латчер повторяет:

– Дёфу Мани.

– Укокошить? Дёфу? – Трактирщик в полной растерянности.

– Чего смотришь как баран! Я дал клятву, что с ним поквитаюсь. Давно уже. Вот и вспомнил сейчас. И клятву сдержу.

Трактирщик во все глаза глядит на Латчера:

– Треплешься?

– Это еще почему?

– Лишку ты выпил, вот почему. – Трактирщику вдруг становится очень холодно.

– Я никогда не пью лишнего. – Латчер снова наполняет свою рюмку.

– Клери-то в летах уже, – задумчиво говорит трактирщик.

– Клятва есть клятва, – стоит на своем Латчер.

– Ты спятил, Воут Лаатчер, – уверенно заключает трактирщик, отходит к стойке и возвращается с рюмкой шнапса. – Умом тронулся.

– А хоть бы и так. Могу себе позволить, – говорит Латчер.

– Кому же ты собрался отомстить? – До трактирщика постепенно доходит, что его собеседник не шутит. – Клери или Дёфу?

Латчер глубоко задумывается, наконец отвечает:

– Забыл. Но я не забыл – я должен отомстить, потому что дал клятву.

– Сумасшедшее дело. Ну просто сумасшедшее. – Трактирщик качает головой.

– Может быть, – соглашается Латчер.

Трактирщик молчит, пьет, наконец нерешительно предлагает:

– Тридцать миллионов?

– Четырнадцать, – стоит на своем Латчер. – Вы и эти-то деньги не сумеете употребить на что-нибудь дельное.

– А когда? – спрашивает трактирщик.

– Через десять дней.

– Завтра созову общее собрание, только без полицейского, – предлагает трактирщик.

– Валяй.

– Они на такое не пойдут!

Латчер смеется:

– Правильно, побегут со всех ног! И Дёфу Мани, конечно. Знаю я этого обалдуя. – Латчер встает. – Отнеси бутылку в мою комнату.

– Фрида, приготовь четырнадцатый номер, – распоряжается трактирщик. Кельнерша проворно взбегает по лестнице на второй этаж. Латчер провожает ее взглядом. Трактирщик, заметив это, говорит: – Помощница у меня справная! Старшая дочка Бинггу Коблера.

– Главное, девка из себя справная, все при ней. – Латчер поднимается по лестнице. Трактирщик идет следом.

– Багажа у тебя нет, что ли? – спрашивает он.

– В машине багаж. А машина на опушке, возле Флётигена. В снегу, под откосом. Там и четырнадцать миллионов. Тысячными купюрами.

Они входят в комнату. Фрида застилает постель. Латчер скидывает шубу, бросает ее в угол, открывает одно из двух маленьких окон, в комнату врываются снежные вихри. Латчер в темно-синем, с двойной желтой каймой спортивном костюме стоит у окна. Затем стаскивает с ног сапоги. В дверях появляется молодой человек, высокий, но для своих лет толстоватый.

– Зему, мой сын, – говорит трактирщик, – восемнадцать ему.

Латчер стягивает с себя спортивный костюм, под которым оказывается такой же, но красный и тоже с двойной белой каймой. Он снимает и этот костюм, оставшись в чем мать родила, подходит к тумбочке, на которой стоит бутылка со шнапсом, отвинчивает пробку, отпивает из горлышка; в окно снова влетает снежный вихрь. Латчер настоящий великан, мускулистый, загорелый, разве что волосы – они покрывают все тело – седые. Трактирщик стоит в дверях, его сын Зему пялится на Латчера, Фрида, низко опустив голову, отгибает край одеяла на застланной кровати.

– Раздевайся, Фрида, – требует Латчер. – Без женщины я спать не ложусь.

– Но… – подает голос Зему.

– Катись отсюда! – рявкает трактирщик. – Живо! – и закрывает дверь за собой и Зему. Грохоча сапогами, трактирщик спускается по лестнице. – Послушай меня, дурень. Иди запряги лошадей, да скажи Мексу Оксенблутту, пусть тоже едет на своей паре. Надо вытащить машину Ваути Лохера. Не вытащим – упустим шанс, а какой, тебе и не снилось! И цыц, не то всю жизнь будешь жалеть, что не дал ему переспать с твоей Фридой.

Две упряжки отправляются вытаскивать машину. Одна из лошадей Оксенблутта поскользнулась на склоне, сорвалась и покатилась в ущелье Флётенского ручья. Но утром «кадиллак» стоит во дворе «Медведя». Синее небо, слепящий солнечный свет, в кухне трактира сидят трактирщица и ее дочь Энни, здесь же и осунувшаяся после бессонной ночи Фрида. Они пьют кофе с молоком, хозяин «Медведя» тоже наливает себе кофе.

– Сказал, чтоб еще одна к нему пришла, – говорит Фрида, намазывая хлеб маслом.

– Даю тебе выходной. В зале жена управится, – решает трактирщик.

– Да нет же, – говорит Фрида, откусывая от бутерброда, – ему новую подавай.

Трактирщик пьет кофе.

– Между прочим, Лохер теперь не Лохер, а Лаатчер. Уолт Лаатчер, – сообщает он.

Женщины безмолвствуют. Наконец жена трактирщика спрашивает:

– А что вообще случилось-то?

– А то, что у нас есть шанс! Колоссальный шанс! – Трактирщик вскакивает, грохоча сапогами, взбегает по лестнице, распахивает дверь. Окно в комнате закрыто, Латчер в постели ест глазунью с ветчиной, из огромной чашки пьет кофе с молоком; бутылка на тумбочке пуста. Трактирщик докладывает, что машину вытащили и доставили.

– А с мертвецом что? – спрашивает Латчер.

– Привезли его сюда. Это старик Эбигер. А что это ты так интересуешься этим покойником?

– Так. Мало ли… – говорит Латчер. – А что, ключ зажигания торчит в стартере?

– Да он там не один, там целая связка ключей!

– Ключом зажигания открывается и багажник. – Латчер велит трактирщику принести чемодан сюда, в комнату. – И сам знаешь, – добавляет он, – что еще ты должен сюда доставить.

Трактирщик вертится юлой, затем сбегает по лестнице, во всю прыть мчится к машине и вскоре возвращается, волоча большой старый чемодан, штурмует лестницу, кладет чемодан на столик под окнами напротив кровати и, открыв крышку чемодана, замирает, остолбенело уставившись на пачки денег.

– Ох, сколько же тут? – спрашивает он осипшим голосом.

– Ровно четырнадцать миллионов.

Трактирщика осеняет:

– Выходит, ты знал, сколько нас тут хозяев осталось, в деревне-то?

– Я всегда хорошо информирован, – отвечает Латчер.

Трактирщик распахивает дверь и зовет: «Энни!» – раз десять. Энни появляется внизу у лестницы и удивленно спрашивает, что ему нужно.

– Сюда! – зовет трактирщик. – Скорей!

Энни поднимается по лестнице, трактирщик ловко вталкивает ее в комнату.

– Вот! – кричит он, тыча пальцем на деньги. – Вот он, наш шанс! – Он велит Энни раздеться и лечь в постель к Латчеру.

Энни протестует:

– Я ж только-только после конфирмации!

– Чушь, – обрывает ее трактирщик. – С Кригу Хинтеркрахеном спала уже. А матушка твоя, так та и до конфирмации со всеми гуляла.

Энни раздевается; трактирщик, стоя спиной к кровати, начинает пересчитывать пачки денег. Энни за его спиной вскрикивает. Трактирщик считает – в каждой пачке десять тысячных купюр; в окно ярко светит солнце, лучи бьют прямо в лицо трактирщику, но он продолжает считать деньги, за его спиной постанывает Энни. Нижняя половина окна не освещена солнцем, за окном темная крыша соседнего дома, трактирщик видит отражение в оконном стекле – ритмично подпрыгивающую голую спину Энни; он считает деньги – он уже насчитал пятьсот тысяч, но твердо намерен пересчитать все до последней бумажки; теперь в стекле видна могучая спина Латчера, она ходит ходуном вверх-вниз, как паровая машина на полных оборотах. Трактирщик считает, считает, Энни взвизгивает, трактирщик считает, он дошел до миллиона, наконец-то! – осталось еще тринадцать раз по столько, да-да, он своими глазами должен взглянуть на каждую банкноту.

– А теперь подать сюда Фриду! – командует Латчер.

– Но мне мало! – скулит Энни.

– Ну так я же тебе сейчас задам! – хохочет Латчер, кровать трясется, елозит по полу, разворачивается наискось, трактирщик считает, считает, солнце уже ушло от окна, отражение в стеклах делается все отчетливей, два миллиона.

– Не могу больше, – стонет Энни.

– Фриду сюда! – приказывает трактирщик и велит Энни привести Фриду, а заодно еще и Эйси Оксенблутт.

– И водки! Почему нет водки! – возмущается Латчер.

Трактирщик считает, считает, а за его спиной все начинается сначала: медленно, потом все быстрей, но теперь там обе – Фрида и Энни.

– Так придет Эйси или нет? – спрашивает трактирщик, а сам считает, считает, не пропуская ни единой бумажки.

– За ней… мать пошла, – отвечает Энни, сопя и охая, – за ней и… за Зузи… Хакер.

Трактирщик считает, считает, у него уже сильно трясутся руки, но он считает; иной раз, подумав, что сбился, заново пересчитывает пачку. Проходят часы, за окном стемнело, трактирщик зажигает свет, чтобы лучше видеть купюры, уже давно за его спиной все стихло – не слыхать ни скрипа пружин, ни сопения и пыхтения, скачки верхом закончились, а он все считает и считает. И вдруг на темном стекле опять появляется голая спина, скачущая вверх-вниз, – не то Эйси пришла, не то Зузи Хакер, трактирщик считает и считает. На дворе ночь давно, за спиной трактирщика все громче раздаются стоны, вздохи, хрип, визг, наконец рев. И трактирщик вскакивает с воплем:

– Ровно четырнадцать миллионов! Ровно! – Он выскакивает за дверь, вприпрыжку сбегает с лестницы, в трактирной зале уже собрались крестьяне, с трактирщика пот льет ручьями.

– Ровно четырнадцать миллионов, – сопя и отдуваясь, сообщает он. – Все пересчитал!

Едва не кувырнувшись на нижних ступеньках, так как на них тоже сидят трое, он идет к своему месту за длинным столом, садится рядом с Хегу Хинтеркрахеном, секретарем общины; за всеми столами сидят крестьяне. Секретарь интересуется, надо ли вести протокол собрания.

– А мозги тебе промыть не надо? – осаживает его трактирщик. – Никаких записей! – Потом он обращается к своему сыну Зему, тот сидит на нижнем конце стола и, как накануне вечером, режется в карты с Еггу Мани, Мексу Оксенблуттом и Миггу Хакером. – С полицейским уладил?

– Притащил ему красного, сколько в корзину влезло, – отвечает Зему. – Так что он залил глаза и дрыхнет.

– Давайте-ка перейдем к делу, – подает голос Херменли Цурбрюгген, все же таки дело касается Дёфу Мани, «зятька», мужа его сестры, он-то, Херменли, всегда был против ихней свадьбы, в общем, по его разумению, лучше всего укокошить «зятька» прямо сейчас, на задворках «Медведя», да и закопать на Флётенском лужке, четырнадцать миллионов – это вам не баран начихал. Кто-нибудь пусть сбегает к училке, а то как бы она ненароком не заявилась сюда, в гости к жене трактирщика, да вот хоть Еггу Мани пусть пойдет, училке парень приглянулся, вот пусть и попросит ее, чтобы она ему свои вирши почитала, она же сочиняет стихи каждый божий день, без передышки.

– А где она сейчас? – спросил трактирщик.

Ему отвечает Рейфу Оксенблутт, брат Мексу Оксенблутта:

– В церкви, на органе играет. Значит, еще часа два там просидит, как пить дать.

– Отлично. Можно начинать, – говорит трактирщик. И затем предлагает первым выступить Дёфу Мани. – У него есть такое право, потому как у нас демократия.

– А нечего мне говорить-то. – Мани тощий, сутуловатый парень, даже малость кривобокий, это заметно, когда он встает со своего места. Деньги ему тоже нужны, как всем в деревне, он не дурачок, соображает, что к чему. Это будет стоить ему жизни, ну и ладно. Жизнь ему давно не в радость. В общем, пусть они прибьют его, да и все тут, прямо сейчас, как предложил Херменли Цурбрюгген. Мани садится. Крестьяне попивают красное и молчат. Потом Херменли Цурбрюгген говорит, он, дескать, извиняется за то, что наговорил тут насчет «зятька», ну а вообще Мани все сказал верно и дельно, просто на удивление дельно, так что осталось только назначить тех, кто его на задворках «Медведя» топором зарубит. И тут с лестницы доносится девичий голосок:

– Уолт Лаатчер велел сказать, чтобы все исполнили в ближайшую ночь полнолуния и не раньше.

Это Марианли Хинтеркрахен – стоит наверху в чем мать родила. В зале все, кто сидит лицом к лестнице, смущенно отворачиваются, но Марианли уже и след простыл.

– Ладная дочурка у тебя выросла, – говорит Миггу Хакер секретарю общины и смешивает карты.

– Помалкивай! – осаживает его секретарь, закуривая «бриссаго». – Твоя тоже наверху побывала.

А Зему, держа веером и меняя местами свои карты, говорит, что его невеста и вообще не желает выходить из комнаты Ваути Лохера, и добавляет, что именно так его теперь зовут, а не Латчером. Все у нас в деревне, говорит Зему, стало как в немецких журналах с картинками, которые продают в киосках. Потом, внимательно глядя в свои карты, он изрекает: «Лопата».

– Но раньше полнолуния нельзя, – задумчиво напоминает трактирщик, – а то будет у нас мертвяк, а Лохер ни гроша не заплатит.

– А когда, слышь, у нас полнолуние-то, в какой день? – спрашивает замшелый старикан с длинными белыми патлами, безбородый и такой морщинистый, словно ему все сто лет.

Трактирщик говорит:

– Не знаю. Сперва Лохер сказал, чтобы это все через десять дней, теперь говорит, в полнолуние надо сделать.

– Вишь ты, хитрован какой. Потому как полнолуние будет в воскресенье, не в это, в следующее, ровнехонько, выходит, через десять дней, – говорит старикан, прихлебывая красное. – Так что только души свои загубите. Сообразил Ваути Лохер, на какой день приходится полнолуние, да еще и первое в этом году. Да только и я это знаю, уж меня-то Ваути Лохеру не обдурить.

С места вскакивает Херменли Цурбрюгген:

– А я вот тоже кое-что знаю – что ты, Ноби Гайсгразер, всезнайка, везде тебе черт мерещится и чертова бабушка, да только мне на это начхать!

– Не возьму я этих денег, даже десятки, – отвечает старикан.

– Тем лучше, папаша! – орет Луди, его сын, которому скоро стукнет семьдесят. – Я все заберу, а ты можешь подыхать, ты же всегда только того и хотел, чтобы я, твой сын, и все твои внуки сдохли!

Все восемь Гайсгразеров – они сидят за одним столом – орут в восемь глоток: они, мол, все заберут себе.

Они умолкают.

– Погодите, я еще кое-что хочу добавить, – говорит старикан, обращаясь к сыну.

Но тот смеется:

– Нечего тебе добавить, заткнись-ка, не то пойду в Верхний Лоттикофен к наместнику да расскажу, от кого у моей сестрицы два идиота, которых она принесла в подоле, а еще расскажу, кто обрюхатил мою младшую дочь Бэби! – Уж если кто тут закоренелый грешник, говорит Луди, так это Ноби, старый козлина, они же если убьют Мани, так только потому, что им нужен миллион.

– Кто еще желает высказаться? – вопрошает трактирщик, утирая пот со лба.

– Ну и хрен с вами, – бросает Мани. Он протискивается между сидящими и, буркнув: «Прощайте!» – уходит.

Все надолго умолкают.

– Надо, чтобы кто-то посторожил Мани, – предлагает Мексу Оксенблутт. – Как бы не смылся. Лучше вдвоем сторожить, а еще лучше – по очереди.

Его поддерживает секретарь:

– Нужно это организовать.

Снова настает молчание. На верху лестницы появляется Фрида в чем мать родила, как до того – Марианли; не отдышавшаяся, сияющая, она требует водки. Трактирщик велит Зему отнести наверх выпивку и с довольным видом усаживается перед витриной, где стоит серебряный кубок – награда спортивного борцовского союза, который, впрочем, приказал долго жить, последний борец их деревни, Рейфу Оксенблутт, теперь выступает от союза борцов Флётигена. Бинггу Коблер, уставившись на Фриду, бормочет:

– А ведь это моя дочь…

Но когда Зему, поднявшись по лестнице, отдает бутылку своей голой нареченной, с галантными ужимками отвешивая поклон, все хлопают в ладоши: Зему порадел о благе деревенской общины. Фрида, шатаясь, уходит в комнату.

Снова настает тишина. Потом Рес Штирер, толстяк с рыжими усами и ручищами мясника, довольно долго сидевший в глубокой задумчивости, вдруг провозглашает, мол, все надо обставить как несчастный случай. Пусть Мани сядет под елкой, а они эту елку повалят.

– Или пусть сидит под буком, – предлагает секретарь, сразу став деловитым и собранным. – Лучше всего – под тем красным буком, что на полянке. Пастору давно уж обещаны новые бревна, чтобы справить новые стропила в церковке. Бук самое крепкое дерево.

– Стало быть, кто-то должен будет подпилить бук, – рассудительно замечает трактирщик, – а то слишком долго ждать-то.

Подпилить дерево вызывается Рейфу Оксенблутт со своим братом Мексу.

– А кто потом топором-то вдарит? – спрашивает Коблер.

– Все, – говорит трактирщик и спрашивает, кто согласен с его предложением. Поднимают руки все, кроме старика Ноби Гайсгразера.

– Если Ноби пойдет в полицию… – Трактирщику не нужно договаривать, старик Ноби, перебив его, заверяет, что он никому не станет чинить препятствий, пускай, мол, отправляются прямиком в ад. Тут трактирщик спохватывается, он, дескать, совсем забыл, что старика Эбигера можно будет похоронить, только когда дело будет кончено, известно ведь, люди слетаются на похороны точно мухи на свеженький навозец, а у старика Эбигера родственников пруд пруди и во Флётигене, и еще где-то.

– Это не беда. Труп насквозь промерз, он точно каменный, а гроб заколочен, чтобы лисы не добрались да не нашкодили, – говорит Фриду, сын Эбигера.

Трактирщик уже собирается закрыть собрание, как вдруг, к общему изумлению, снова появляется Мани, их жертва, – он стоит в дверях трактирной залы.

– Передумал я, – объявляет Мани и сморкается в большой клетчатый красный платок. Все замирают, в ужасе уставившись на Мани. «Вот сейчас и убить бы», – проносится в голове у трактирщика, застывшего, точно его удар хватил. Мани аккуратно складывает красный носовой платок. Стоит на пороге, тощий, сгорбившись, малость скособочась.

– Значит, Ноби сказал, полнолуние в следующее воскресенье? А в субботу в Верхнем Лоттикофене будет сельскохозяйственная выставка. – Мани хочет съездить туда, посмотреть, он и обоих мальцов с собой взял бы, Ёггу и Алекса, надо же показать детям, что для хозяйства прикупить на те большие деньги, которые они получат. Он, Мани, все думает, вот было бы у него новое стойло, да еще трактор, так прожил бы он свою жизнь совсем по-другому. Мани смущенно умолкает. Младший Гайсгразер нервно посмеивается, Херменли Цурбрюгген залпом осушает свой бокал и бормочет: «Не знаю, не знаю…», но тут трактирщик и секретарь тоже допивают свое вино, и трактирщик подводит итог:

– В субботу, накануне полнолуния, отправляемся в Верхний Лоттикофен, все.

И все отправляются. В предрассветных сумерках все четырнадцать шагают по снежной целине, спускаясь к деревне Флётиген, что на выходе из долины. Слева от Дёфу Мани идет Зеппу Шлагинхауфен, справа трактирщик, сзади шагает Рейфу Оксенблутт, на последних состязаниях борцов в Бриенце занявший третье место с конца. Они садятся в поезд и едут в Верхний Лоттикофен, Мани по-прежнему придерживают, как бы не дал деру – ведь завтра полнолуние! Сельскохозяйственную выставку им показывает человечек с большими усами и розовой лысиной, облаченный в «шотландский» костюм. Он представляется, щелкнув каблуками: «Бенно фон Лафриген, швейцарец, проживающий за пределами страны»; говорит он не на диалекте, на литературном языке. Для начала он ведет их на луг для народных гуляний, где на мраморном, а по правде пластмассовом пьедестале возвышается корова, опять же пластмассовая, и наигрывает народный оркестрик. Потом фон Лафриген подводит их к стойлам, в которых стоят настоящие коровы. Фон Лафриген жестами подзывает флётенбахцев поближе. И приступает к экскурсии.

– Для содержания крупного рогатого скота мы сегодня располагаем разнообразными современными стойлами. Имеются стойла для содержания скота на привязи, стойла для свободного, беспривязного содержания скота и стойла со свободным, беспривязным содержанием скота под открытым небом. При строительстве этих сооружений предусматривается возможность использовать их для содержания других видов животных, причем не потребуется дорогостоящее переоборудование данных сооружений.

– Да он не Лафриген, а Бла-блафриген, – бормочет Херменли Цурбрюгген.

– Таким образом, – продолжает Лафриген, – при дальнейшей оптимизации животноводства хозяин всегда сумеет наилучшим образом адаптироваться к изменившейся ситуации на рынке. – Лафриген поправляет узел галстука. – Наиболее распространенными в странах Европы являются стойла для привязного содержания скота. Животные стоят шеренгой или несколькими шеренгами в помещении значительной длины и находятся на привязи. Ширина стойла такова, что позволяет проехать грузовику, на котором подвозится корм, зеленый корм, каковой сваливают на кормовые столы.

– Сваливают… – восхищенно повторяет Мани. – Вот-вот, грузовик мне тоже нужен.

– Помолчи, – шипит его сын Ёггу, стоящий за спиной отца.

– Уборка навоза осуществляется вручную или автоматически, – разливается Лафриген. – Стойла, предназначенные для свободного содержания скота, по стоимости строительства менее затратны, коровы содержатся в боксе либо в нескольких боксах и не находятся на привязи.

– Если сейчас корова что-нибудь плюхнет, наш зарубежный соотечественничек, пожалуй, утонет в лепехе-то, – предполагает Миггу Хакер.

– Уборка природного удобрения производится два раза в год, весной и осенью, с помощью фронтального погрузчика или экскаватора типа грейфера, – убедительно разъясняет Лафриген, прикрывая нос белоснежным шелковым платочком. – Трудовые затраты крайне невелики, так как необходимо лишь забрасывать в стойло подстилку, доение же производится на особой доильной площадке, где, кстати сказать, коровы также могут получать, по потребности, корма повышенной питательности.

– Корма повышенной питательности… Их тоже надо будет вам запасти, слышь, Алекс? – говорит Мани и, зажатый с обоих боков трактирщиком и Рейфу Оксенблуттом, семенит следом за швейцарцем-иноземцем.

– Перед вами модификация коровника, используемого главным образом для содержания крупного рогатого скота мясных пород, – сообщает Лафриген.

Они входят в коровник. Одна из коров мычит. Что-то глухо плюхается на землю.

– Стойло для беспривязного содержания скота, оборудованное площадкой для выгула на свежем воздухе, представляет собой наипростейший тип стойла, одна из стен коровника, в соответствии с погодно-климатическими условиями местности, отсутствует, что дает скотине возможность прогуливаться.

Опять слышится мычание и «плюх!».

– Обратимся к следующей категории коровников. Это привязные стойла. В зависимости от длины боксов, соразмерной длине туловища животных, они подразделяются на стойла максимальной, средней и минимальной длины. Прошу следовать за мной!

Снова раздается мычание и что-то плюхается.

– Поди ж ты! Везет ему – опять пронесла нелегкая, – замечает Мексу Оксенблутт.

Лекция продолжается в следующем коровнике.

– Поскольку уборка навоза механизирована, в современном стойлостроении отдается предпочтение боксам минимальной длины, они на десять-двенадцать сантиметров короче туловища животного, так как к стойлу примыкает траншея для навоза, над которой находится зад животного. Траншея проходит ниже уровня пола стойла, навозоудаление производится с помощью скребка, скрепера, лебедки, шнека, одноосного толкача.

– Потрясающе! – изумляется Мани.

– При использовании навозоуборочной техники типа скрепер, – продолжает Лафриген, – навоз, перемешанный с наполнителем, то есть с соломой и остатками корма, проталкивается скребком по траншее и перемещается на транспортер с цепной передачей, который и транспортирует навоз из коровника непосредственно в навозохранилище. Однако в последние годы все более важную роль играет смывное навозоудаление, ибо трудовые затраты в данном случае еще меньше. При таком навозоудалении отпадает необходимость в подстилке. Вровень с полом стойла прикрепляется решетка. Прошу подойти поближе! Под решеткой находится желоб, имеющий небольшой наклон и проходящий к резервуару, выражаясь точнее, к навозной яме, расположенной за пределами коровника.

– Давно пора смыть этого балаболку в навозную яму, – объявляет Херменли Цурбрюгген громогласно, но на оберландском диалекте, которого Лафриген не понимает.

– Собственно навоз и моча животных, стекая по желобу, превращаются в однородную массу, – разъясняет Лафриген. – Обратите внимание: коровы лежат не на соломе, а на хорошо изолированном полу. Пол может быть пластиковым, деревянным или даже фаянсовым. Тем самым значительно упрощается поддержание чистоты в стойлах, а равно и борьба с возбудителями опасных болезней. Поскольку животные содержатся в чистоте, постольку производство молока становится более гигиеничным.

– Про коров-то трещит без умолку, а сам поди телка от козы отличить не сумеет, – закуривая сигару, ворчит Хегу Хинтеркрахен.

Фон Лафриген впадает в назидательный тон:

– Наряду с механизацией коровников навозоудаление имеет величайшую важность, ибо навозоудаление, осуществляемое вручную, является весьма трудоемким процессом и представляет собой далеко не самое приятное занятие сельских тружеников. Навозная жижа, самотеком поступающая в траншею, при дальнейшем хранении дает осадок: конкреции, имеющие значительную массу, оседают на дно, прочие, сравнительно более легкие, частицы остаются на поверхности, где образуют так называемые бляхи и лепехи. По этой причине навозную жижу надлежит перемешивать, с каковой целью применяется перемешивание механическое, пневматическое и гидравлическое.

– Все это прекрасно, – подает голос Мани, зажатый с боков трактирщиком и Оксенблуттом, – но мне бы на трактор взглянуть. – Это, говорит он, важнее всего, трактор его мечта, а что до новых коровников, так это дело еще обмозговать нужно, вот обзаведется он трактором, тогда и подумает о новых коровниках.

– Прошу за мной! – Через луг с пластмассовой коровой и народным оркестром Лафриген ведет своих слушателей в павильон сельскохозяйственной техники. Где-то распевает мужской хор. Утирая пот со лба, Лафриген приступает к очередной лекции:

– Важнейшей сельскохозяйственной машиной современного крестьянского хозяйства является тягач. Помимо исполнения тягачом своей главной функции – тяги, тягач все чаще используется также для электропитания других подсоединенных к нему, тягачу, машин.

– Эх, кабы понимать чуток получше этот ученый да культурный немецкий язык, – хмуро вздыхает Рес Штирер.

– И чего приставили к нам этого ненашенского паршивца, – ничуть не стесняясь, в голос ворчит Луди Гайсгразер. – Что-то не слыхал я, чтобы хоть какого швейцарца звали «фон Лафриген».

А старик Гайсгразер, который тоже притащился в павильон техники, брюзжит, мол, Швейцария катится под откос.

– Мощность отбирается благодаря наличию вала отбора мощности. У современного тягача названные валы отбора мощности наличествуют в количестве трех штук, каковые служат для приведения в действие рабочих органов прицепных и прочих орудий. Крутящий момент валу отбора мощности передает первичный или промежуточный вал коробки передач либо непосредственно вал двигателя. У данного тягача имеются два задних вала отбора мощности, служащих для приведения в действие прицепных орудий, и один передний вал отбора мощности, служащий исключительно для приведения в действие косилки.

– Хорошо бы посмотреть косилку, только мне нужна такая, которая сможет работать в нашей долине, – говорит Мани. Рейфу и трактирщик крепче стискивают его, опасаясь, как бы чего не вышло. Потом все осматривают технику, которую можно прицепить к трактору и привести в действие, отбирая у него часть мощности, а также домкраты, плуги и разные приспособления для работы на горных склонах.

– Смотрите, вот такой купите, – наказывает Мани своим сыновьям Ёггу и Алексу. Потом все покидают и Лафригена, и территорию выставки. Возвращаясь на станцию, они по дороге заглядывают в «Монах», но там празднуется столетие Оберландского общества друзей народного костюма; они обходят по очереди «Конфедерат», «Лев», «Эйгер», «Юнгфрау», «Блюмлисальп», «Вильдштрубель» и «Лесовик». Везде битком; они держат путь на станцию железной дороги, однако ноги приводят их снова к «Монаху». А тут и Кристина Эллиг, жена председателя костюмного общества, выходит на террасу – увидев их, она кричит на всю Вокзальную:

– Да там никак Рес Штирер!

И вот все они уже танцуют в большом зале «Монаха». Зему, Миггу Хакер и Херменли Цурбрюгген скачут как с цепи сорвавшись, от них не отстает Рес Штирер, а Мани, зажатый с боков трактирщиком и Рейфу, спереди – краем стола, на котором литр красного, и сзади стеной, стиснутый так, что едва может пошевелиться, смотрит на Реса Штирера, дивясь тому, что толстяк, оказывается, еще способен так лихо отплясывать. Когда к этой троице подходит Кристина – узнать, отчего это они сидят точно просватанные, – трактирщик успокаивает ее: просто, говорит он, Дёфу Мани неважно себя чувствует, а они с Рейфу сидят просто за компанию, как-никак старые друзья, и поднимает стакан:

– Твое здоровье, Дёфу!

Тут Кристина интересуется, как поживает Клери.

– У нее все хорошо, – отвечает Дёфу Мани.

Тут в «Монах» приходят из «Эйгера» несколько крестьян из Нижнего Флётигена, с ними и внебрачный сынок Эмми Хинтеркрахен, проживающий в Среднем Лоттикофене. Они уже здорово залили глаза, начинается дикая потасовка с оберландскими друзьями народного костюма, потом из «Блюмлисальпа» подваливают парни, приехавшие сюда из Нижнего Лоттикофена, драка разгорается все жарче. Кто-то, запустив в Рейфу Оксенблутта пивным жбаном, попадает ему прямо в лоб, а Рейфу хоть бы что – даже не шевельнулся, даже кровь со лба не вытер. «Только чтоб без полиции, – думает он, – только чтоб без полиции». Однако дело оборачивается гораздо хуже. Сверху, из малого зальца спускаются Этти, депутат Совета кантонов, да чего там! – просто Херду Этти, он же вырос в Верхнем Лоттикофене, за ним член правительственного совета, регирунгсрат Шафрот и председатель общины Эмиль Мюттерли. Все застывают в оцепенении – верхне-, средне– и нижнелоттикофенцы, еще бы, им оказана небывалая честь.

– Деретесь? Ну, продолжайте, продолжайте на здоровье, – говорит депутат Совета кантонов.

В зале смеются. Кто-то кричит:

– Супер-Этти!

Все рассаживаются по местам. Праздник народного костюма продолжается, вот только депутат, регирунгсрат и председатель общины садятся аккурат напротив трактирщика, Рейфу и зажатого между ними Мани. Хозяин «Монаха» самолично обслуживает высоких гостей, заказавших бутылку дезале. Депутат Совета кантонов, лет под сорок, эдакий деревенский крепыш – так кажется на первый взгляд, однако он самый преуспевающий адвокат и самый ловкий политик во всем кантоне, – спрашивает у сидящей напротив троицы, откуда те приехали, – мол, сдается ему, что они не здешние.

– Это хозяин «Медведя», что в долине Флётенбаха, – вмешивается Эмиль Мюттерли, указывая, однако, не на трактирщика, а на Шлагинхауфена. – Смотри-ка, молчит будто воды в рот набрал, впервые вижу его таким, обычно-то он болтает без умолку.

– Так, так, из Флётенбахской долины парни приехали, значит. А в департаменте я слышал, что у них там в долине дорогу не расчищают от снега. Ай-я-яй! Вот ведь строптивые какие, фу-фу-фу, никогда еще я с таким упрямством не сталкивался.

– Я тут ни при чем, – наконец разжимает зубы трактирщик, у которого поджилки трясутся от страха, как бы Мани не брякнул лишнего. – А мы, знаете, не какие-нибудь недоумки. Машина почтовая, она ж не наша, она к почтовому ведомству приписана, значит, платить за снегоуборочный трактор должен господин советник.

Шафрот возражает:

– Дорога нужна не только моему департаменту, но и вашей общине.

– Нам-то все равно, – упирается трактирщик.

Советник Шафрот посмеивается:

– Значит, еще долго будете безвылазно сидеть в снегу. Ради вас я не дам денег из кантонального бюджета на расчистку дороги. – И вдруг советника охватывает ярость, и он обещает: – Ладно же, дорогу расчистят, а вот счет за работы пришлют вашей общине, и штраф заплатите.

Депутат Этти смеется, наливает дезале трем флётенбахцам, потом заказывает еще бутылку. Будь он на месте Шафрота, говорит Этти, ни за что не стал бы связываться с крестьянами из горных деревень, так как он социалист. Не хотят снегоуборочную машину, ну, значит, не хотят, на что она флётенбахцам? Они же настоящие горцы, у них там, в долине, слава богу, все без изменений, не то что здесь, в Верхнем Лоттикофене, где уже на всех холмах подъемников понастроили, и Эмиль Мюттерли, вот он перед вами собственной персоной, хотел продавить проект строительства вертикальной шахты внутри Эдхорна, чтобы в этой шахте построить лифт на вершину. Потому что гору уже загадили – диво ли: проводники таскают за собой на вершину тысячи туристов, а еще есть умники, которые ходят в горы на свой страх и риск и десятками срываются в пропасти, просто мода какая-то, каждому охота сказать, я, мол, побывал на Эдхорне.

Мюттерли, председатель общины, удивленно спрашивает, что Этти имеет против прогресса. Ничего, отвечает депутат. Но в конце концов тошно делается, как подумаешь, что у кое кого в голове только деньги, одна забота у Швейцарской Конфедерации – деньги, роскошь, отпуска-каникулы, свинские развлечения. Сколько зарабатывает проститутка, это же невообразимо, – больше, чем преподаватель гимназии! Но если простые крестьяне из горной деревни, такие как вот эти трое, не желают вместе со всеми водить хороводы вокруг златого тельца, если они хотят сохранить свои простые и чистые нравы, сберечь красоту родимой долины – ибо есть ли зрелище более возвышающее душу, нежели занесенная снегами горная деревенька? – власти тут как тут и применяют репрессии. Однако пора пообщаться с нижнелоттикофенцами, чтоб не было обиды.

Высокие гости прощаются. У трактирщика гора с плеч, и он заказывает за свой счет бутылку дезале, а потом еще две, а потом кофе и шнапс:

– Плачу за все!

Так что в деревню, что на входе в долину, они возвращаются уже утром, первым поездом. Поднимаются в гору по дороге, расчищенной от снега, шагают мимо церкви и пасторского дома. Вдруг перед ними как из-под земли вырастает пастор.

– А, это вы, непрошибаемые упрямцы, – говорит он. – Вы отказались внести взнос на снегоуборку, и мне теперь каждый месяц приходится пешком подниматься к вам ради ежемесячной проповеди.

Зато сегодня они срубят красный бук, который пойдет на стропила для церковной крыши, говорит трактирщик.

Пастор сияет: христианское деяние, наконец-то! Он не останется в долгу: исполнит сегодня с особым тщанием свой долг душевного попечения и посетит все семейства, надо, надо послушать, у кого что болит, а еще он хочет посмотреть, как живут-поживают его недавние конфирмантки, до чего ж веселые да набожные были эти девчушки – Эннели Шлагинхауфен, Эльзели Оксенблутт, Зузели Хакер и Марианли Хинтеркрахен. Ну а потом в «Медведь», там он отобедает на славу, «бернскую мясную тарелку» закажет, а вечером, на ужин, – яичницу-глазунью и рёшти, времени будет вдоволь, спешить некуда, да нынче и полнолуние, так что он заранее предвкушает свое приятное возвращение домой, вниз по склонам, благолепно озаренным полной луною.

Крестьяне гуртом, по пятам за пастором проходят по деревенской улице, а дальше их путь лежит по занесенной снегом дороге все вверх, в Флётенбахскую долину. Впереди пастор и трактирщик, между трактирщиком и Оксенблуттом понуро, как арестант, плетется Мани. Он думает: и чего это все смотрят так подозрительно, он же дал свое согласие; пастор думает: повезло сегодня; это же тяжкий крест – пасторские труды в этих горных общинах, истинная Голгофа, до того они, эти крестьяне, примитивны, но сегодня наконец выдался случай приобрести у них кой-какую популярность; прискорбно, однако догматик Вундерборн гордится тем, что был когда-то в Эмисвиле популярным сельским проповедником. Да, в Эмисвиле, захолустной дыре ханжей и святош… А нынче-то Вундерборн несет в мир теологию без Бога, и все же пастор, желающий стать его, Вундерборна, преемником, сперва должен стать не менее популярным проповедником, чем Вундерборн, и хорошо бы – в горной деревенской общине, таково главное условие.

Они входят в лес; трактирщик думает: как же быть с пастором-то, чтоб ему, с этой чертовой проповедью, пусто было, а потом еще пойдет посещать всех подряд, хоть бы никто не проболтался, не то уплывут денежки, миллионы, только их и видели. А Миггу Хакер думает: вот спихну пастора с обрыва прямо в ручей, и порядок, а что? – все будут держать язык за зубами. Сквозь занесенные снегом ели пробиваются лучи солнца. Душа пастора преисполняется блаженства. Его детище, только что вышедший из печати четырехтомный «Фундамент – радость», – это поистине прорыв в теологии, пастор и сам верит, что его сочинение знаменует собой канун грядущего третьего тысячелетия, как написал Нидершауэр в «Рундшау». Нидершауэр, что и говорить, авторитет, но проблема-то в чем? Проблема в том, как Барта интегрировать в Блоха[64] и как их обоих, да не забыв отдать должное Дебетту, Грошманну и Ортодориху, интегрировать в Гегеля. Вот в чем состояла важнейшая задача теологии двадцатого столетия, и он, пастор маленькой деревенской общины, горной общины Флётиген, эту задачу решил! Уж теперь-то Вундерборн его не обскачет.

– А Боженька, он вообще как? Существует? – спрашивает вдруг Мани. И останавливается. Рейфу Оксенблутт останавливается, пастор останавливается, только трактирщик все шагает вперед, занятый размышлениями, – как будто он прочитал мысли Миггу Хакера: что, если столкнуть пастора с обрыва в Флётенбахское ущелье? Потом сказать, мол, пастор поскользнулся. Однако, оглянувшись назад – трактирщик вдруг заметил, что бредет по снегу один, – он, к своему ужасу, видит, что пастор теперь рядом с Мани. А пастор ошеломлен неимоверной глупостью заданного ему вопроса: двадцатый век на исходе, а эти крестьяне по-прежнему не имеют ни малейшего понятия о вопросах теологии, констатирует он с горечью. И для этих-то неандертальцев он должен стать популярным проповедником! Крестьяне подтягиваются поближе к пастору. Чутье говорит им: сейчас Мани заговорит; не важно, что до ручья Флётенбах еще около часа ходу, – решать дело с пастором надо немедленно. В глазах появляется опасный блеск. Но пастор перехватывает инициативу и говорит – более гневно, чем ему самому хотелось бы. Этот крестьянин, как бы его ни звали – Лохер, Оксенблутт или еще как-то, поди запомни все эти несуразные имена, они же вроде тех, что в русских романах, – неужели этот крестьянин всерьез задал столь глупый вопрос? «Бог»! Да он, пастор, уже слышать это слово не может. Неужели он должен снова рассказывать крестьянину сказочку про то, что на северной стене Эйгера, на Веттерхорне, Блюмлисальпе, Финстераархорне или на Эдхорне восседает старик с белой бородой, который правит миром?

– Все дело в радости, крестьянин! Если есть радость, то вопросы излишни, только малые дети любят то да се спрашивать. Вот идете вы с вокзала, веселые, довольные, повеселившись на танцах в Верхнем Лоттикофене – могу себе представить, как вы там веселились, – а до того вы с великой радостью осмотрели сельскохозяйственную выставку. А тут увидели своего пастора – и радость куда-то улетучилась. Потому что пастор напоминает вам об определенных вопросах. Например, есть ли Бог, правда ли, что Христос был Сыном Божиим, правда ли, что он воскрес, правда ли, что и вас, крестьян, после смерти ждет воскресение из мертвых. Когда вам напоминают об этих вопросах, вы омрачаетесь. А вот узрели вы что-нибудь прекрасное и простое – теленка, только что народившегося, молодку пригожую, или лес богатый да красивый, или полную луну на небе, – и сердца ваши сразу преисполняются радостью. Так же и христианская вера – она сама есть радость. А так как она сама – радость, то все те вопросы, которые обычно возникают у вас, – больше не возникают, ибо они не имеют значения, когда есть радость.

Пастор все толкует о радости, первооснове всего сущего, между тем трактирщика и впрямь охватывает радость, у него вдруг появилась некая идея, он останавливается и, пропуская вперед крестьян, дожидается Миггу Хакера, который по-прежнему полон решимости сбросить пастора с обрыва.

– Миггу, – говорит трактирщик, – пастор-то все треплется да треплется. И хорошо. Значит, Мани и словечка не вставит, не проболтается. Ты вот что, ты дуй в деревню и посмотри там, чтобы никто в церковь не пошел. Ни души чтоб в церкви не было.

Миггу набирает скорость, обгоняет крестьян и чешет что есть мочи вверх, в деревню, а пастор этого даже не замечает, увлеченный вопросом радости. Когда все приходят в деревню, Мани благодарит пастора за разъяснение и идет на свой двор, что по соседству с сараем Оксенблутта. Расходятся и все остальные, пастор и трактирщик стоят перед дверью «Медведя».

– Пора мне в церковь, – говорит пастор, – все бабенки и молодки, поди, собрались и меня ждут. Крестьяне нынче не придут, но это можно понять. – Пастор удивленно умолкает – мимо них, не поздоровавшись, в дверь «Медведя» проскальзывает девушка. – Это часом не Зузели Хакер? – озадаченно спрашивает пастор.

– Не разглядел, – отвечает трактирщик.

– Она это, конечно она, Зузели Хакер, любимица моя, лучшая конфирмантка. Но странно-то как! Почему она здесь, в «Медведе», когда должна быть в церкви? Однако время, все ждут проповеди.

Ну а в остальном, говорит пастор, он уже радуется, предвкушая «бернскую мясную тарелку», каковой сполна насладится после пасторского посещения семей своих прихожан. И пастор направляется к церковке – она прилепилась выше дороги на склоне, между «Медведем» и усадьбой Штирера, одинокая, на отшибе. Но, войдя в церковь, пастор застывает в изумлении – пусто, никого нет, только за органом на возвышении сидит фройляйн Клодина Цепфель, учительница, она тоже в полной растерянности.

– Что такое, почему никого нет? – Пастор даже заикается. – И почему не звонят? – Только теперь он сообразил, что колокол молчит.

Ну что ж, если господин пастор непременно желает это знать, раздается за спиной пастора голос трактирщика, пришедшего следом за ним, в церкви пусто, потому что община в пасторе не нуждается. Ведь когда они шли сюда, поднимаясь по долине, Мани спросил, есть Бог или нет Бога? И что же ответил господин пастор? Что вопрос этот праздный, пусть, мол, Мани радуется да и все тут, ничего, кроме радости, человеку не нужно. А люди здешние, горские, не желают того, о чем пастор говорит в своих проповедях с тех самых пор, как он вообще явился в их деревню, неинтересно им это, им нужен старый добрый Господь Бог, и Спаситель нужен, и воскресение мертвых. А иначе как быть и что думать ему, трактирщику, когда придет его последний час, или Мани, если на порубке его ненароком зашибет сваленная ель или бук? Баста. Другие проповеди им нужны, благочестивые проповеди, а нет – так лучше перейти в католичество. Не дано ему, пастору, проповедовать как полагается, потому что не верует он в Господа Бога. Короче, никто в деревне не хочет, чтобы он был их пастором. Поэтому и в церкви пусто, и он, трактирщик, поскольку он глава общины, письменно доложит церковному начальству. Трактирщик отворачивается от пастора, выходит из церкви на заснеженный склон. Пастор чувствует себя так, словно его вот-вот хватит удар, а всё из-за Вундерборна: пастор ведь надеялся получить Вундерборнову профессорскую должность, а получить ее удастся лишь в том случае, если его пасторская популярность в этой горной деревушке будет столь же велика, как у Вундерборна в Эмисвиле. После минутного колебания пастор просит фройляйн Клодину Цепфель, так как дьячка тоже нет на месте, пройти в ризницу и помочь ему облачиться в реверенду. Клодина Цепфель помогает ему надеть реверенду, или «пасторскую рубашку», и повязывает колоратку, затем пастор отсылает ее из ризницы, а сам поднимается на кафедру, раскрывает Писание и, полистав, приступает к проповеди:

– Оглашаю из Деяний святых апостолов, глава двадцать третья, стих двадцать шестой. – Голос у пастора вдруг осип. – «Клавдий Лисий достопочтенному правителю Феликсу – радоваться». Дорогие скамьи, дорогая купель, дорогой орган, дорогие хоры, дорогие окна, дорогие стропила, дорогая крыша, дорогая моя пустая церковь! Слово Писания, коему все вы сейчас внимали, – это начальные строки послания. Отправитель его Клавдий Лисий, адресовано послание правителю, «радоваться» – приветственное пожелание. Но если бы я стал вам сейчас объяснять, кто такие были Клавдий Лисий и правитель, то и этот Клавдий Лисий, и этот правитель, и даже человек, ради кого написано это послание, святой апостол Павел, были бы вам совершенно безразличны. И это правильно. Ибо где уж вам, стропила и стены, уразуметь, кто эти люди. Но если бы, о скамьи мои, на вас сидели, как бывало каждое четвертое воскресенье, крестьяне и крестьянки, то какое бы любопытство их обуяло! Ибо искони интересуются они тут, в горах своих, вещами лишь второстепенными. Однако самое-то важное – то, что важнее всего бывшего в прошлом, живое ныне присно и во веки веков, то, чего не ощущают крестьяне и крестьянки, то существо всего сущего – ты сейчас ощущаешь, о моя пустая церковь! Это предвещание радости, это радость извечная, изначальная, и ты, моя пустая церковь, эту радость испытываешь, ощущаешь, можно сказать, физически, ибо не наполнена ты ныне испарениями тел этих крестьян и крестьянок. И вас, о скамьи, не обременяют они грузными своими задами, и вас, о стены, не тревожит ни храп их, ни пение их, отвратительно нестройное, каковое вам, о трубы органные, приходится сопровождать своими сладкими звуками. Свободна ты, о церковь пустая, а поскольку ты свободна, дано тебе, хоть сама ты есть дерево, камень, металл и стекло, а стало быть, в конечном счете – прах, познать и сочинителя послания, большого военачальника Клавдия Лисия, и апостола Павла, чья участь побудила сочинителя к написанию сего послания, и получателя послания, правителя. Ибо все они обратились в прах, и я однажды обращусь в прах, и крестьяне с крестьянками обратятся в прах, да они-то уже стали прахом, о том не ведая. У праха нет тайн от праха, посему все мы узнаем в других себя, мы зерцала, стоящие друг против друга, и мы исповедуем радость, ибо сказано: правителю – радоваться, и не имеет важности, каким именем мы назовем этого правителя, Феликсом, как именуется он в Деяниях святых апостолов, или Богом, или Вселенной. Важно лишь то, что всякий прах – дерево, камень, червь, зверь, человек, Земля, Солнце, галактики – устремляется в небытие с ликующим криком: радоваться! Ибо, о церковь пустая, мы существуем, являясь всего лишь прахом, лишь прахом от праха, пылинкой от пылинки, и существуем недолгое время, сколько-то лет, месяцев, часов или даже секунд, или, как некоторые частицы одной миллионной частицы праха, в течение одной миллионной доли секунды! И даже эти частицы ликуют: желаем радоваться! Ибо для всего и для всех есть лишь этот фундамент – радость, и нет иного. Только радость не вопрошает, только радость не раздумывает, и только радость не приносит утешения, так как только она, радость, не ищет утешения, потому что она всему предшествует. Аминь. – Пастор флётигенской общины резко захлопывает большую тяжелую Библию, с достоинством покидает кафедру и направляет свои стопы в ризницу, где снимает с шеи колоратку, стаскивает с себя и складывает реверенду и, уже сделав шаг к двери, внезапно оказывается нос к носу с Клодиной Цепфель. Учительница изумлена, ее глаза горят, господин пастор потряс ее своею мощью, она заслушалась его проповедью, лепечет Клодина. Пастор молча таращится на нее, и вдруг его охватывает неистовый гнев, яростная злость на весь белый свет, на Вундерборна и на собственную жену, урожденную Рамзайер, которая и пальцем не пошевелит, чтобы посодействовать популярности мужа, а только носится со своими никому не нужными курсами для супружеских пар. Пастор рывком обнимает Клодину Цепфель – радоваться! – жарко ее целует, послезавтра, говорит он, жена уезжает в Кониген, вести занятия на своих курсах, и вдруг он ревет с такой силой, что в долине просыпается эхо: «Здорово я им задал!» И, бросив зацелованную, счастливую Клодину Цепфель, со всех ног бежит вниз, мимо «Медведя» и дальше, все вниз по долине, он оборачивается лишь на самой опушке Флётенбахского леса и грозно потрясает кулаком: «Радоваться!»

Трактирщик, как раз выглянувший на улицу из своего заведения, ухмыляется – избавились от пастора! – потом он возвращается в трактирную залу и спрашивает Зему, кто сейчас обслуживает Лохера.

– Опять Фрида, – угрюмо отвечает Зему.

– Да ладно тебе, она же дочка Бинггу Коблера, получит, значит, недурное наследство, так что ты, Зему, не дури, потому как и Энни, и все девки из верхней деревни переспали с Лохером. – Трактирщик ставит перед Зему бутылку беци. – Ну-ка, отнеси ему наверх. – Еще трактирщик велит Зему отнести четыре бутылки алжирского вина полицейскому, чтобы ночью спал и не вздумал им помешать. Ну я рад, говорит трактирщик, сегодня как выкатит на небо луна, так скоро уж все будет кончено, и все остальные, должно быть, об этом же думают, потому что сидят по своим дворам, а нет чтобы у него в «Медведе» в карты резаться. Всем маленько не по себе, уж это точно.

Вот и полдень наконец-то, но после полудня время тянется бесконечно. Небо словно стена, облицованная синей глазурованной плиткой, ни ветерка, ничто не шелохнется, холод космический; разок прогремело где-то в долине Гургелена – лавина сошла; часов в пять из Французова перелеска приходит Мани, одетый по-будничному – ни тебе галстука, ни шляпы, – за ним на некотором расстоянии следует Рес Штирер со своим сыном Штёффу. Мани, оставив палку у дверей своего дома, входит через кухню. В горнице уже сидят Ёггу и Алекс, а жена Мани стоит у окна и смотрит куда-то в сторону Маннеренвальда. Старый Штирер усаживается на скамье перед входом в дом, молодой, Штёффу, идет за угол к черному ходу.

– Прошелся до водопада, – говорит Мани, – водопад замерз, а тут как раз и солнце закатилось за Цолленграт, большущее такое, красное.

– Не иначе дня через два опять снег повалит, – говорит Алекс. Ёггу замечает, мол, надо бы Мани – господину Мани – одеться потеплее, по нынешней-то стуже, а то как бы не простыл.

– С чего это ты меня господином величаешь? – удивляется Мани.

– А с того, что мой отец Ваути Лохер, – отвечает Ёггу.

– Значит, Ваути раскололся, – говорит Мани, обернувшись к жене. Та ничего не отвечает.

Ёггу встает. Громадный, вообще-то добродушный крестьянский парень. Когда она от Лохера понесла, он хотел ее с собой в Канаду забрать, зло говорит Ёггу. Так она, мамаша, корова эдакая, не поехала, а вышла замуж за Мани, у которого двор с гулькин нос. А не вышла бы, так жил бы он, Ёггу, сейчас в Канаде, ворочал бы миллионами, а не торчал тут, не ходил бы в бесплатных батраках у собственного отчима, не мыкался бы без гроша в кармане, он же и жениться не может, потому как денег нет.

– Да вы же миллион огребете, – говорит Мани. Живется тут, в деревне, тяжело, конечно, кто спорит, и не дом у них, а развалюха, это верно, но скоро жизнь у них пойдет получше, и работать станет выгодней, когда они обзаведутся современным коровником и трактором. Не только Ёггу и его матушка заживут лучше – и Алекс, и вся деревня.

– А я не собираюсь делиться с Алексом, – ерепенится Ёггу. – Это мой миллион. Современный коровник, трактор? Дудки. Миллион заберу – и в Канаду. С Лохером уж как-нибудь договоримся, он даст еще парочку миллионов. В конце концов, он же отец. Все говорят, я на Лохера похож.

– Верно, – подает голос Алекс, все это время молчавший. Всякие там сельскохозяйственные новшества – это чепуха. Но свою половину миллиона он никому не отдаст. Ему уже тридцать восемь лет. На полмиллиона он и в городе сможет жить получше, чем тут.

– Кто это тут языком болтает про миллион или полмиллиона? – осаживает его Мани. Миллион получает вся семья, то есть треть миллиона получит жена Мани, и Ёггу с Алексом тоже по одной третьей.

– Я из этих денег ни гроша не возьму, – вмешивается жена Мани. Обойдя стол, она останавливается напротив Мани и смотрит ему в глаза. Это измочаленная тяжелой работой женщина, однако она выглядит моложе своих лет, хотя волосы у нее белые как снег; она все еще стройная и крепкая. – Я тогда вышла за тебя, Мани, потому что парень ты был порядочный и меня хотел взять в жены, несмотря на то что я была беременна от другого. Я понимала, что на Лохера нельзя рассчитывать. Теперь ты убедился, я была права. Лохер приехал не для того, чтобы тебе отомстить, как ты, может, вообразил. Он решил покуражиться над нами, бедными людьми, потому что он нас презирает, и тогда презирал, и нынче презирает. Наша судьба ему забава: деревенские перегрызутся из-за денег, ты же видишь, Ёггу и Алекс уже ссорятся. Пойдет раздор, потому что у одних семеро по лавкам, как у Гайсгразеров, а у других вся семья – двое, как у Штиреров. Помяни мое слово, Мани, в деревне сущий ад начнется, как только они тебя убьют, все друг на друга будут зубы точить, как волки, а наброситься не посмеют, от страха – вдруг кто проговорится. Да только что я тут болтаю. Тебе помирать-то, не мне. Но раз уж вышло нам с тобой навек проститься, то я тебе, Мани, кое-что скажу, а ты послушай. Ты остался таким же порядочным человеком, за какого я замуж выходила, но плакать я не буду, когда они на тебя красный бук свалят. Хорошо хоть смех меня не разбирает от твоей глупости, потому что глупость твоя просто несусветная, тут и вправду не до смеха. Работал ты как вол, Бог свидетель, все эти годы, и мы тоже надрывались, и Ёггу, и Алекс, и я – я, может быть, больше всех. И вот прикатил из Канады этот бахвал со своими миллионами, и что же ты делаешь? Отдаешь себя в жертву! Зачем? Получишь ты что-нибудь из этих денег? Да хоть бы для деревенских-то польза от этих денег была. Но смотри: денег они еще не получили, а уже кругом разврат, я не только о девчонках говорю. А между тем ты сто раз мог бы спасти свою жизнь, ты же тут, в долине, все стежки-дорожки знаешь, как свои пять пальцев. Полицейскому ты сказал хоть слово? Нет. Трактирщик соображает, почему полицейский ни о чем не должен догадаться, – он же мигом начнет вымогать денежки. А в «Монахе», в Верхнем Лоттикофене, сказал ты хоть слово кантональному депутату, или федеральному, или председателю общины? Не пикнул. Вы шли через Флётиген, и ты не заорал: «Люди! Меня хотят убить за четырнадцать миллионов!», а между прочим, все тогда так набрались, что ты в два счета мог бы смыться. И пастору ты ничего не сказал, там, во Флётигене, потом-то, в лесу, поздно было бы, они, чего доброго, пастора с обрыва скинули бы прямиком в ручей. Почему ты не сопротивлялся? Скажу тебе почему. Потому что всегда, всю жизнь ты об одном мечтал – обзавестись современным коровником и трактором, а еще потому, что ты ни с того ни с сего вообразил, будто Ёггу и Алекс об этом же мечтают. Потому и не сопротивлялся ты, а теперь вот сам видишь – никто не хочет заводить у себя современный коровник и трактор, ни Ёггу, ни Алекс, ни другой кто из деревенских. Все хотят только денег. Пропал ты, Дёфу Мани, и спасения тебе нет.

– Да будет тебе, мать, – говорит Мани. – Уж так получилось.

В дверях появляется трактирщик, говорит, пора, потом велит Рейфу Оксенблутту оставаться в доме – мол, так надо. Мани смотрит на жену:

– Прощай!

Она молчит. Все, кроме Рейфу, выходят вместе с Мани и, минуя «Медведя», спускаются в долину, переходят замерзший ручей и углубляются в лес Маннеренвальд. Луна поднимается над Бальценхубелем, но Эдхорн виден, только если смотреть от Маннеренвальда; становится светло почти как днем; заросший лесом склон довольно крут, идти тяжело, да еще и снег глубокий, они с трудом выбираются на поляну, посреди которой стоит высокое дерево, тот самый красный бук. Крестьяне окружают дерево, у всех в руках здоровенные топоры с длинными топорищами; дышат тяжело, дыхание точно клубы пара. Трактирщик осведомляется, подпилен ли ствол.

– Нынче после обеда мы его подпилили, – отвечает Мексу Оксенблутт.

– Садись, Мани, – говорит трактирщик.

Мани плотно притаптывает снег с той стороны, где бук ярко освещен луной, и садится, привалившись спиной к стволу там, где он подпилен.

– Начинайте, – командует трактирщик. Хиргу Хакер и Ноби Гайсгразер ударяют топорами по дереву, топоры отскакивают от твердого как железо ствола, удары звонко разносятся по долине, их хорошо слышно в деревне, но топоры раз от разу глубже вонзаются в дерево. Теперь рубит другая пара – Рес Штирер и Бинггу Коблер; трактирщик замечает, что у Мани, который все сидит, прислонившись к дереву, вроде губы шевелятся. Трактирщик делает знак, Коблер и Штирер опускают топоры, трактирщик, наклонившись к Мани, спрашивает, не надо ли чего.

– Луна. – Мани смотрит на нее, вытаращив глаза.

– Луна? – Трактирщик в недоумении. – Ну и что там луна? – И поворачивается к тем двоим с топорами: – Ерунда. Рубите!

– Ох, я не знаю, – говорит Бинггу.

А Рес говорит:

– Ты глянь на луну-то, трактирщик.

Трактирщик поднимает голову, смотрит.

– Ага, не совсем круглая, – говорит он.

– Кусочек куда-то делся, – испуганно бормочет Зему за его спиной.

Трактирщик, вдруг сообразив, что к чему, объявляет:

– Лунное затмение. Это каждый месяц бывает.

– Никогда не видел, – буркает Херменли Цурбрюгген.

– А вы когда смотрели-то на луну или на звезды? – вопрошает трактирщик. – Все вечера просиживаете у меня в трактире, а когда отправляетесь восвояси, луну вам все равно не увидеть, залив глаза-то. А лунное затмение, чтоб вы знали, случается чуть не каждую неделю. – Трактирщик уверяет, что видел однажды луну, от которой осталась только половинка, ни дать ни взять четвертушка сырной головки, а главное, затмение продолжается всего минуту-другую.

– Смотри, темноты прибавляется, – говорит Бинггу, – а луна все меньше и меньше…

Все умолкают, и тут от лесной опушки к ним приближается старик Гайсгразер, в лунном свете он похож на привидение. А свет постепенно убывает.

– Ну что, головы садовые, теперь поняли, почему Ваути Лохер подговорил вас, посулив миллионы, убить Мани нынче ночью, в полнолуние? – злорадно хихикает старик. – Потому что луна нынче треснет пополам, раскалившись от нутряного жара, вот увидите! Я уж сколько раз видел своими глазами, да только еще никогда в воскресенье. Нынче луна расколется на куски и упадет на землю, а куски-то – каждый больше всей Европы! Грядет погибель мира! Вот Лохер и раздает свои миллионы, на что они ему теперь-то? – Старик смеется и от радости прыгает, взметая снег, его сын Луди орет отцу:

– Заткнись!

А Бинггу Коблер точно одержимый бьет топором по стволу, Рес Штирер тоже принимается рубить как с цепи сорвавшись – упрямо, с адской быстротой и силой.

– Прекратить! – в ужасе вопит трактирщик. – Луна исчезает!

Опустив топоры, Бинггу и Рес, как и все остальные, таращатся на луну.

– Да не исчезает она, – говорит Рес, – к ней что-то такое ржавое, бурое вроде прилипло.

– Может, солнце, – предполагает Бинггу Коблер.

– Наверное, это Австралия, – возражает Зему Цурбрюгген. – Кажись, так в школе нас учили.

– Чепуха, – не соглашается Рес Штирер. – Земля же круглая, значит они не могут быть разом там, у себя и тут, на луне, ну эти, которые в Австралии живут, а то они по луне гуляли бы. Это ж дурь.

Крестьяне глазеют на луну. Ее лик с каждой секундой все мрачней и угрюмей, только что она была землисто-коричневой, а вот уже стала ржаво-коричневой, вокруг загораются звезды, которых только что не было, и наконец уже не луна – пылающее, изъеденное жуткими язвами око зловеще взирает с высоты на окрасившийся багрово-красным снег, на крестьян, сжимающих в руках топоры, словно обагренные кровью.

– Вали отсюда, Мани! – рычит трактирщик. – Слышь, вали! – И трактирщик бухается на колени. – Отче наш, иже еси на небесех!

Крестьяне подхватывают молитву:

– Да святится имя Твое…

Только старик Гайсгразер барахтается в снегу.

– Вот лопнет луна, – стращает он, – хлынет гной из ее нутра, и настанет конец света! – Старик вопит, взвизгивает, захлебывается от смеха.

Крестьяне молятся:

– Да приидет царствие Твое…

Мани, видно, не понял, что он свободен, и неподвижно сидит под деревом.

– Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли…

Мани наконец встает на ноги, и в этот миг у края пылающей багровой язвы в черноте неба вспыхивает ослепительно-белая искра.

– Она возвращается! – орет Херменли Цурбрюгген. – Луна возвращается! Луна!

Крестьяне вскидывают головы, гремит общий радостный вопль, все страхи улетучиваются – ослепительно-белая искра превращается в кусок прежней полной луны.

– Руби! – вопит трактирщик.

Рес и Бинггу взмахивают топорами и рубят, удар за ударом, могучими ударами рубят ствол, под которым сидит Мани, привалившись спиной к стволу, вытянув ноги на снегу, призрачно-багровый цвет снега с каждой секундой бледнеет; потом рубят Ноби и Хиргу, луна выступает больше – она все ярче, все великолепнее – из-под кровавой язвы, и та наконец растворяется без следа, а звезды гаснут; теперь рубят Хинтеркрахен, и старый Цурбрюгген, и Эбигер, и Фезер, и Эллен, и Бедельманн, и все остальные, и трактирщик, – каждый подскакивает к дереву, ударяет топором, еще удар, еще; красный бук валится, в эту минуту в вышине опять сияет полная луна, как до затмения, – большая, круглая, кроткая, мирная, льет она с небес серебряный свет.

– Надо вытащить его из-под ствола, – командует трактирщик, – ствол-то страх какой толстенный, Мани, кажись, в лепешку раздавило, сколько я вижу. Да, каша там.

Поэтому трактирщик слегка разочарован, когда в восемь утра, как рассвело, Латчер отказывается взглянуть на труп, сказав, он, мол, верит, что с Мани произошел несчастный случай, ну так чего ради труп осматривать.

Впервые за все время с того вечера, когда он вошел в трактир, явившись из зимнего мрака, Латчер покинул комнату наверху и спустился в трактирную залу. В шубе и сапогах, он сидит за длинным столом и пьет кофе с молоком из огромной чашки, напротив сидят Фрида и Энни. Трактирщик замечает: а руки-то у Латчера вроде трясутся, и вообще он разом постарел, лицо серое, бледное.

– Деньги наверху, – говорит Латчер.

Трактирщик, грохоча сапогами, взбегает по лестнице, распахивает дверь комнаты. На столе у окна – чемодан, незапертый, трактирщик откидывает крышку – деньги на месте. В постели нежится Лизетта, жена трактирщика.

– Мани угораздило под сваленный бук попасть. – Трактирщик не отрываясь смотрит на пачки денег. – Рубили на новые стропила для церквушки.

– Да мы слышали удары, – зевая, отвечает Лизетта.

Трактирщик все пялится на пачки денег, потом начинает пересчитывать:

– Десять тысяч, десять тысяч, десять тысяч… Э, погоди-ка, тут… десять тысяч, девять тысяч… – Он пересчитывает заново: девять тысяч, десять тысяч, восемь тысяч. – А-а, это вы, бабы, взяли деньги, каждая по тысяче!

Лизетта смеется:

– А ты как думал? Не задарма же. Или цена не устраивает? У нас найдется что рассказать.

Закрыв чемодан, трактирщик уносит его в спальню. Уже собираясь запереть дверь, он спохватывается, что у жены тоже есть ключ от спальни, и, забрав чемодан, спускается вниз. Латчера в трактирной зале нет. Трактирщик видит это еще с лестницы и спрашивает Энни, где Ваути.

– Почем я знаю.

Трактирщик велит ей идти в кухню мыть посуду, Энни ухмыляется:

– И не подумаю. Я там ничего не забыла.

Трактирщик орет на Фриду, почему она сидит сложа руки, когда работы невпроворот. Фрида заявляет, что она ему больше не прислуга: работать ей теперь незачем, она дочь миллионера и в скором времени станет невесткой другого миллионера, то бишь его самого, трактирщика, она же выходит замуж за его сына Зему. Трактирщика бросает в пот, и тут в маленьком оконце он видит: мимо проезжает «кадиллак».

Выехав из деревни, автомобиль все больше удаляется вниз по склону, направляясь к выходу из долины; у скалы, за которой дорога уходит в лес, Латчер сбрасывает скорость, догнав идущую по дороге жену мертвого Мани. Ее, Клери, дочь Цурбрюггена, Латчер не видел сорок лет. Она тащит чемодан. «Кадиллак» останавливается. Клери идет своей дорогой. Латчер опускает стекло, высовывается из машины:

– Эй, Клери, садись-ка!

Она останавливается, долго смотрит на него, наконец говорит:

– Ну, раз уж ты приглашаешь, Ваути Лохер.

Он открывает дверцу, Клери ставит чемодан на заднее сиденье, сама садится рядом с Латчером.

– Выглядишь как столетний старик.

– Старые мы стали, оба старые. – Потом, когда они едут через лес, он спрашивает: – Куда собралась-то?

– В Верхний Лоттикофен. Работу искать.

Машина медленно едет вниз, в долину. Чуть не у самого Флётенбахского ущелья Латчер резко выворачивает руль, и машина встает почти поперек дороги. Латчер выключает двигатель. Молчит, смотрит куда-то вперед.

– Клери, – наконец говорит он, – ты тогда не сказала мне, что беременна.

– Мы с Мани решили пожениться, значит, это только нас касалось, а не тебя.

– И Мани это не остановило?

– Ребенок есть ребенок, – говорит Клери.

Латчер молчит задумавшись, потом говорит:

– Оно и лучше, что ты вышла за Мани. С тобой-то мы из одного теста. Не ужились бы. – Он расстегивает шубу, ворот синего, потом ворот надетого вниз красного спортивного костюма. – Опять эти боли. Все как полгода назад. – Он откидывается на спинку сиденья, бессильно уронив руки. – Я недавно из больницы. Инфаркт у меня был.

Оба молчат. Небо над белыми елями блекло-серое, на востоке как будто сгустилась мутная, более светлая масса, однако солнца не видно. Латчер медленно, размеренно растирает себе грудь, просунув руку под оба воротника своих спортивных костюмов.

– Правду сказать, я тогда уехал из деревни просто в жуткой злости, но уже здесь, в лесу этом, разом я забыл про всякую злобу, такая меня тоска вдруг одолела, оттого что вот покидаю все это, и страну, и всю эту идиотскую Европу. Ну хорошо, на чужбине я разбогател, а честным путем или нечестным, не спрашивай. Я этими мыслями никогда не забивал себе голову. И не спрашивай о женщинах, которые у меня были на том берегу паршивой Атлантики, и о сыне, он все мое состояние унаследует, а негодяй такой, что мне сто очков вперед даст. Про вас и вашу убогую долину я там забыл. Да если начистоту, как только слинял на поезде из Флётигена, так никогда вас не вспоминал, пропали вы из моей памяти. – Латчер умолкает и правой рукой – как будто левая не действует – с трудом нашаривает что-то на дверце со своей стороны, стекла бесшумно опускаются, в машину врывается холодный сырой воздух; рядом с древним стариком, каким теперь стал Латчер, женщина выглядит словно вдруг помолодевшей. – В груди, – равнодушно говорит Латчер, – от середки до самой шеи. И рука левая, вся, от плеча до кончиков пальцев. – Он умолкает, женщина рядом с ним совершенно неподвижна, ему непонятно, слушала она его или нет. – А потом, значит, инфаркт. Не так сильно резало, как сейчас, но мне хватило. И вот, когда я неделя за неделей лежал пластом, стала мне вспоминаться наша деревня, не кто-нибудь отдельно, а просто – деревня. Да по правде, только этот вот лес. И я попросил собрать информацию о деревне, швейцарского консула единственный раз тогда видел. Потом прилетел в Цюрих и снял с одного из своих номерных счетов четырнадцать миллионов. – Латчер задумывается. – Наверное, из добрых побуждений. Чтобы хоть как-то вам помочь, четырнадцать миллионов – мелочь. Но как рассказал мне трактирщик, что ты была от меня беременна, такая на меня дикая злоба напала, совсем как тогда, ну я и поставил условие, ты знаешь какое, – что они должны убить Мани. По правде-то надо было требовать, чтобы убили тебя, но до этого злоба меня все же не довела, а Мани, наверно, подумал, что я могу такое условие выставить. А теперь вот вспоминаю тот вечер и разговор с трактирщиком и не пойму, правда ли злость меня обуяла или что другое. Может, просто мне дико захотелось еще пожить, потому и предложил я ту сделку. Потому что хочешь жить, значит хочешь и убивать, а не только с бабами кувыркаться, кто они, все эти, что в постели со мной валялись все десять дней ради тысячной бумажки, одной или нескольких, – не знаю и знать не хочу, и кого убили, мне тоже все равно. Вместо Мани мог быть кто угодно, я труп не стал смотреть, они могли бы вообще никого не убивать, деньги я и так дал бы. – Латчер умолкает. Слева от него на открытое окно опускается довольно крупная черная птица. – Всегда ко мне галки слетаются. И тогда слетались, – говорит Латчер, а черная птица перескакивает на его правую руку, лежащую на руле.

Клери говорит:

– Я должна была пойти во Флётиген, пока все были на сельскохозяйственной выставке, и заявить на тебя в полицию.

– Ты этого не сделала, – спокойно констатирует Латчер.

Она молчит. Потом отвечает:

– Если б сделала, то презирала бы Мани.

Латчер равнодушно замечает:

– Что толку – он мертв.

Она молчит, потом произносит равнодушно, как он:

– А теперь презираю себя.

– Да о чем ты, – говорит Латчер. – Я всю жизнь себя презирал.

Галка перескакивает на окно.

– Мне пора, – говорит женщина. – А то опоздаю на поезд.

Он не отвечает. Галка взлетает и вскоре теряется в утреннем, теперь уже сплошь серовато-белом небе. Начинается слабый снегопад. Женщина открывает дверцу, забирает с заднего сиденья чемодан, пройдя вперед, огибает радиатор машины. И по глубокому снегу уходит по дороге все дальше вниз, в белизну. Она пересекает поляну, входит в лес, он гуще, ели в нем выше, снежинки парят в воздухе, крупные, легкие, как белые лепестки; женщина несет чемодан в правой, потом в левой руке. Когда она добирается до Флётигена, снегопад прекращается. Она идет мимо церкви к вокзалу, пассажирский уже ушел. Она покупает билет, садится на зеленую скамейку возле механизма перевода стрелок. Звонит сигнальный колокол. Из служебного помещения выходит Берчи, начальник станции.

– Фрау Мани, – говорит он, – следующего пассажирского ждать еще час десять, на улице вы себя насмерть заморозите!

Она говорит, ей никогда не бывает холодно. Она сидит неподвижно, холод все сильнее. А на электромачте сидит галка, едва заметная на фоне вздыбленного черного колосса – Эдхорна. Появляется пастор со своей пасторшей, снова ударяет вокзальный колокол, пассажирский из Верхнего Лоттикофена огибает Лесок Ризера, подъезжает, проводник соскакивает с подножки, громко объявляет: «Флётиген!», пастор целует жену, она садится в поезд, начальник станции поднимает руку с сигнальным флажком, поезд трогается, проводник вскакивает на подножку, пастор машет жене, поворачивается и видит фрау Мани, хочет поздороваться, вместо этого молча проходит мимо. Слышен звон церковного колокола – бьет десять. От школы долетают крики детей, началась большая перемена, галка улетает прочь, в сторону Флётенбахского леса. Высоко на склоне, в лесу, спустя много времени он вдруг приходит в себя, окна машины по-прежнему открыты, снег внутри машины, на шубе, на синем и красном спортивных костюмах; его охватывает страшный холод, спустя миг из его рта вытекает что-то теплое, пресное, черное, но боли он не ощущает, на него снизошел великий покой. Он машинально крутит что-то на приборной доске, двигатель ревет, он возится с автоматическим сцеплением, не сознавая, что делает, машина подается назад, вперед, мчится вниз по дороге, пробивает сугроб у обочины, срывается в ельник, беззвучно, в глубоком снегу, замирает, лежит в чаще. Темный снег вокруг пронизан странным слабым светом. С дороги доносятся голоса, там поют: «Взошла луна, сияя, и звездочки, сверкая, горят на небесах». Он с удивлением осознает, что кто-то шагает наверху по дороге и что уже ночь, ему вспоминается, что недавно было утро и он был не один, с кем-то, он не помнит с кем.

«Земля покойно дремлет, и тишина приемлет под сень свою весь мир»,[65] – поет женский голос, а потом песня удаляется, так ему кажется, – она звучит все дальше и дальше, а вот опять ближе, а потом бесконечные строфы уплывают вдаль и замолкают.

Надо записать еще кое-что. Клодине Цепфель, певунье, что идет через заснеженный лес, с трудом спускаясь по занесенной снегом дороге в Флётиген, на другой день утром не пришлось пешком возвращаться в деревню, чтобы заниматься в школе с десятком ребят. На рассвете, около восьми, она незаметно выскальзывает из задней двери пасторского дома, оставив изнемогшего и спящего крепким сном пастора, и пробирается к дороге, держась лесной опушки, но как раз незаметность Клодины выходит ей боком. Вверх по дороге ползет громадный снегометатель, за ним трактор, бензовоз и наконец машина, разбрасывающая песок и реагенты; вокруг полным-полно рабочих в оранжевых куртках, они лопатами подчищают снег. На Клодину Цепфель внезапно обрушивается снежный вихрь, поднятый снегометателем, она буквально погребена под массой снега и, без сомнения, задохнулась бы, если бы не кантональный депутат, доктор наук Михаэль Этти, который вместе с членом правительства Шафротом едет в лендровере следом за караваном машин и людей и, будучи уроженцем здешних мест, всеми командует и всех вдохновляет; заметив, что стряслось, он велит откопать несчастную учительницу. Что-то лепечущая про первый утренний поезд, которым она приехала в Флётиген, закутанная в шерстяные пледы, она сидит между кантональным депутатом и членом правительства и словно во сне едет наверх, в деревню. Но дело идет медленно – снегу намело громадные горы, задача у могучего снегометателя, можно сказать, неразрешимая, хотя снеговые фонтаны бьют бесперебойно и на обочину изрыгаются гигантские снеговые массы, так что лежащий ниже на склоне, у опушки, «кадиллак», когда колонна его минует, скрывается, закиданный снегом; он и так-то был едва виден в заснеженной еловой чаще. Но несмотря на всю изнурительность битвы с неимоверными массами снега и льда, несмотря на внезапно начавшийся сильный снегопад, который предвещает экспедиции нелегкое сражение и на обратном пути, они все же прибывают в деревню, где уже собрались жители и среди них полицейский, не показывавшийся последние десять дней, но наконец протрезвевший. Все в изумлении глазеют на машины-чудовища, так что Клодине Цепфель удается незаметно юркнуть в здание школы, где, к ее радости, нет ни одного ученика. Исчезновения Клодины не замечают – не до нее сейчас. Кантональный депутат, доктор наук Этти (довольный правительственный советник Шафрот тем временем стоит в сторонке), подходит к чем-то обеспокоенному трактирщику, вокруг которого угрюмо столпились крестьяне; Этти крепко жмет ему, главе местной общины, руку и заявляет, что на него, представителя кантональной власти, произвела сильное впечатление непреклонность флётенбахцев, решивших сохранить в первозданном виде родную долину, в каковой непреклонности он лично имел возможность убедиться, находясь в Верхнем Лоттикофене, в «Монахе», посему он со своей стороны не остался бездеятельным: задача общества состоит в том, чтобы смягчать суровую долю жителей горных деревень, оказывать собратьям, гражданам Конфедерации, помощь и поддержку; руководствуясь этими соображениями, сегодня, в воскресенье, он рано утром потревожил сон облеченного соответствующими полномочиями депутата Совета федерации, а также в чрезвычайном порядке вызвал к себе директоров крупных страховых компаний и разъяснил им, что Флётенбахская долина является единственной в стране горной долиной, ландшафтные красоты которой еще не обезображены фуникулерами, подъемниками, зданиями и сооружениями туристической индустрии, обслуживающей иностранцев, что экология долины в полном порядке, что лыжники здесь все еще сами поднимаются на гору или альпийский луг, чтобы потом мчаться вниз, прямиком или совершая слаломный спуск; стало быть, нет сомнений: пора наконец осуществить давний план и построить зимний центр паркура и фитнеса в целях улучшения народного здоровья, да-да, пора обеспечить население тренажерными и спортивными залами, катками, крытыми бассейнами, отелями, пансионатами, больницей и, безусловно, несколькими коротенькими канатными дорогами, потому что не все имеют спортивную подготовку для настоящего паркура. Разумеется, предусматривается расширение дороги на Флётенбах и строительство нового шоссе для соединения с федеральной автотрассой; короче говоря, проект получил всеобщую поддержку, более того, был встречен с воодушевлением, ибо финансирование – десять миллионов из федерального бюджета, пять из кантонального и двадцать пять миллионов от страховых компаний – утверждено соответствующими инстанциями и парламентом еще до того, как договорились о месте, где будет реализован проект; словом, остается лишь объявить во всеуслышание: перед вами в вашем горном уединении благодаря проекту тоже открывается светлое будущее.

На этом кантональный депутат завершает свое выступление, флётенбахцы, ожидавшие совсем других речей и мысленно уже готовившиеся предстать перед судом присяжных в Верхнем Лоттикофене, были взбудоражены; пока оратор выступал, их возбуждение все нарастало, а потом и выступление, и возбуждение разом обрываются – настает глубокая тишина, которую внезапно прорезает крик галки, кружащей над головами безмолвных людей, и тишина становится еще заметнее, а тем временем лицо Шлагинхауфена – хозяина «Медведя» и председателя общины – светлеет, он не утирает слез, коих не стыдится, и, почему-то перейдя вдруг на «ты», сердечно, простыми словами благодарит кантонального депутата:

– Спасибо тебе, Этти, от всех. Господь благословил нас.

III. Мятежник

После горной деревни, на первом семестре Бернского университета, до школы начальной военной подготовки, я зарабатывал на личные расходы уроками греческого и латыни. И читал – запоем, часто ночи напролет, в основном классику; как ни странно, мне полюбился Виланд,[66] думаю, я знаком с большинством его сочинений; затем Лессинг и особенно Клейст;[67] я снова и снова возвращался к Бюхнеру, Граббе[68] и Геббелю[69] и много читал поэтов – важнее других для меня были Гёльдерлин[70] и Мёрике.[71] В то время я еще слыхом не слыхал о поэтах-экспрессионистах, первым из них, кого я прочитал, был Хазенклевер.[72] Прочитал для своей письменной работы. Профессором немецкой литературы в университете был тогда Фриц Штрих, выдающийся ученый, с ним у меня вскоре возник конфликт. Примером и образцом Штриха был Вёльфлин,[73] у которого Штрих позаимствовал многие искусствоведческие термины и понятия. Важнейший его труд – «Классицизм и романтизм», в этих художественных направлениях Штрих усматривал два различных принципа: для классицизма это завершенность и замкнутость, для романтизма – бесконечность и открытость. Меня не устраивало то, что собственно литературные достоинства произведений ему были безразличны и занимался он исключительно исследованием структур. В конце концов, когда Штрих потребовал, чтобы я сравнил «Антигону» Софокла в немецком переводе Опица и «Антигону» Хазенклевера, я запротестовал. Сравнивать их мне представлялось абсурдным, драму Хазенклевера я считал безвкусицей, плохой поделкой. Лишь со временем я понял, что был неправ; качественная ценность произведения не является объективным, научным фактом, а литературоведение, пожалуй, и в самом деле ни на что не годится, кроме исследования структур. Этот спор раз и навсегда отвратил меня от изучения литературы. История искусства показалась мне еще более безотрадной, и уж совсем глухую тоску нагнал на меня немецкий язык древнего и средневекового периодов, этой стариной мы занимались с Вильгельмом де Боором, немцем, в конце войны высланным из нашей страны. Помню, как однажды я встретил его, незадолго до высылки, – в два часа ночи он шагал по мосту Нидэггбрюкке в сторону Медвежьего рва: плащ развевается на ветру, выпученные глаза полны растерянности, руки загребают, как бы разрубают воздух.

После интермедии военной подготовки я провел зиму 1942/43 года, затем и лето в Цюрихе, под предлогом занятий в университете. Отец, в свое время учившийся в Берлине и Марбурге, после чего он завершил курс наук в Берне, принял мою отговорку за чистую монету и отпустил меня в Цюрих. До того я только однажды побывал в этом городе, в 1937-м, когда на велосипеде покатил оттуда в Германию, путешествовать. Теперь я поехал на поезде, моим соседом и попутчиком оказался католический священник, следовавший из Франции с некой церковно-дипломатической миссией, портфель у него был пристегнут цепочкой к запястью. Впервые в жизни я беседовал с католическим священником. По-немецки, с французским акцентом, он говорил бегло. В Цюрихе у него было мало времени, предстояла дальнейшая дорога в Лихтенштейн. Он попросил показать ему цюрихские достопримечательности, я не имел о них представления, однако признаться в своем позорном невежестве постеснялся. Приехав, мы зашагали к центру города. Я, волоча свой чемодан, тащился за священником, а он воображал, что это я его веду. Мы прошли всю Вокзальную улицу, на Парадной площади он залюбовался якобы готическим зданием – модным домом текстильщика Гридера, – я заявил, что это ратуша. Наконец я снова доставил священника на вокзал и, все еще с чемоданом, добрался до университета, спрашивая дорогу у прохожих, и разузнал, где можно снять комнату. В то время было еще легко найти жилье. Я поселился в мансарде, кормиться можно было в столовой при студенческом общежитии. Впоследствии я перебрался на Университетскую улицу, потом, весной, на улицу Свободную. В университет я наведывался лишь изредка. Побывал на нескольких лекциях и семинарских занятиях старика Эрматингера. Скучный он был, сухой, усталый, дочитывал свой последний курс перед пенсией, что уж он там вещал, не помню, возможно, что-нибудь о Грильпарцере[74] или о Геббеле. Только и осталось в памяти, что в аудиторию он являлся в меховой шапке. Иногда я слушал лекции Эмиля Штайгера, в то время приват-доцента; в большом актовом зале он с пасторским пафосом преподносил нам то, что сам же вносил в стихи Гёльдерлина, то есть свои домыслы. Слушателей собиралось внушительное количество. В основном дамы. Еще я вроде бы посетил одну лекцию Гризебаха, философа. Помню сумбурный монолог, который лектор произносил для себя самого. Впрочем, студентом я пробыл лишь несколько недель, а потом меня в университете считай вообще не видели. Я сидел в мансарде, пытался писать комедию – опять и опять начинал, опять и опять ничего не получалось. У меня был студенческий проездной билет, субботы и воскресенья я проводил в поезде: в субботу утром ехал в Берн, обедал, затем возвращался в Цюрих, к ужину снова приезжал в Берн и поздним вечером отбывал в Цюрих. То же по воскресеньям. Родители не обращали на это внимания, привыкнув к тому, что их сын полуночник. А я-то претерпевал железнодорожные мытарства по причине своего вечного безденежья, в Берне на выходных я мог досыта поесть. Моих денег хватало ровно на неделю кормежки в студенческой столовой. Потом я перебивался капустным салатом, который готовил сам и заправлял соусом, и капуста и соус стоили гроши и продавались свободно, не по карточкам. Так прошло два месяца, в моей памяти – долгих, как годы; на темном, причудливом их фоне высвечивается художник Вальтер Ионас – будто во сне, нечетко, таинственно.

Как мы познакомились, уже не помню. Его мастерская находилась в старом двухэтажном доме, похожем на сарай, неподалеку от Шаффхаузерплац. В мастерскую вела крутая лестница; помню, там были старые стулья, кресла и табуретки, в нише – диван, на стене за ним – книги. Ионасу в те времена приходилось туго. В живописи все двинулось в совсем другом направлении: распространился известный «отечественный» стиль; произведения «выродившегося искусства» и в Швейцарии считали вконец выродившимися или несколько выродившимися. Вместе с тем без удержу восхищались французами до Сезанна включительно; о Пикассо спорили, о Клее имели представление лишь знатоки. В Цюрихской школе художественных ремесел воцарился Гублер,[75] стал популярен Эрни[76] – по-швейцарски приглаженный Пикассо; у просвещенной буржуазной публики, к примеру у врачей, с комфортом устроился женевец Морис Барро,[77] по-женевски приглаженный Матисс. Экспрессионист Ионас очутился на обочине. Из его работ того времени мне запомнилось «Падение Икара», она странным образом смешалась у меня в памяти с одноименной картиной Брейгеля Старшего и с видами Рагузы, города на югославском побережье Адриатики, уж не знаю, может, сегодня он по-другому называется. Ионас зарабатывал на жизнь тем, что вел кружок живописи, учил художников и нехудожников. Я присутствовал на занятиях в качестве зрителя. Только однажды взялся за карандаш – когда Ионас привел натурщицу. Но я не стал трудиться над поставленной задачей – средствами графики овладеть этой голой женщиной – и нарисовал ее танцующей в толпе пьяных мужиков. Ионас посмеялся. Он, кстати, любил ставить задачи, от которых мы приходили в растерянность: написать озаренный солнцем пейзаж с черным небом; лучше всех с этим заданием справился ученик почтенного возраста. А я эту же задачу поставил себе через пятнадцать лет, когда написал гуашью «Обесчещенного Минотавра», и только сейчас это понял. Рисунки пером, которые у меня тогда появлялись, я делал у себя в мансарде и никогда не показывал Ионасу. Он работал, как правило, по ночам, часто до рассвета, вместе с другими учениками я сидел у него до утра, мы дискутировали, он любил поговорить во время работы. Говорил, а сам работал кистью или резал гравюру, чаще всего говорил о политике или вслух размышлял о какой-нибудь философской проблеме. Он любил индийских и китайских мудрецов, а западных философов не признавал – их беда, говорил он, разрыв объекта и субъекта; в самом же Ионасе было что-то от Сократа. В круг его друзей входили журналисты, музыканты, литераторы (сегодня пользующиеся известностью), а также студенты и «повернутые» (самым «повернутым» был я), и постоянно у него бывали художники. Часто задирали друг друга и часто праздновали. Так, однажды некий журналист с лицом точно громадный мясистый кулак принес бутылку виски, которой ему повезло разжиться в английском посольстве – якобы из погребов самого Черчилля. Мы распили ее с глубоким почтением, я-то вообще впервые в жизни попробовал виски. Или нескафе – Ионасу иногда дарили банку, и поздней ночью мы пили этот кофе опять-таки почтительно, он же был великой ценностью. Каждую неделю в «Кроне», по соседству с Ионасом, было «обслуживание до последнего посетителя», и в два часа ночи мы заявлялись к хозяину «Кроны», у которого всегда находилась нелегальная пара сосисок и стакан белого вина для каждого из нас. Я приходил к Ионасу обычно часов в пять, а уходил далеко за полночь. Он был из тех художников, которые работают непрерывно. В то время он занимался в основном офортом; вместе с одним из его знакомых мы создали «Книгу одной ночи», я набросал текст, Ионас выполнил офорты. Позднее я написал драму по мотивам «Гильгамеша», три сцены, и он создал к ним иллюстрации в технике акватинты. Но важней было то, что благодаря Ионасу я узнал немецкий экспрессионизм, в его мастерской я впервые услышал имена Георга Гейма[78] и Кафки. Достать их книги было невозможно, но Ионас излагал нам литературные тексты – «Безумца» Гейма и «Перед законом» Кафки. Лишь теперь, спустя долгие годы, я понимаю, сколь многим обязан этому художнику; он никогда не играл роли мэтра и в каждом, кто к нему приходил, открывал что-нибудь особенное, своеобразное. В театре я посмотрел «Пентесилею» Клейста и, по совету Ионаса, «Доброго человека из Сычуани» Брехта. Впечатление от Клейста было сильнее. Вообще же я не ходил в театры. В то время я подружился с писателем С., начитавшимся Касснера.[79] Коротышка, потерявший несколько верхних зубов, с большими глазами за толстыми стеклами очков; последний раз я видел его в Берне, ночью, все было таинственно, так же как с преподавателем средневекового немецкого языка; С. поднимался по переулку Справедливости, шел по середине широкой, слегка горбатившейся мощеной улицы и нес на руках своего ребенка, двухлетнюю девочку. Он не мог меня увидеть, я стоял под сводом аркады. Моя жизнь в Цюрихе была в основном ночной, я продолжал писать комедию. Я дал прочесть С. некоторые сцены, он нашел их бездарными, высмеял меня, он вообще был уверен, что мой тотальный бунт неизбежно приведет к катастрофе, каковую он пророчил мне, изъясняясь весьма туманно. Сам он с женой и дочкой прозябал в страшной бедности, ютился в съемной квартире в доходном доме на улице Свободы, напротив того дома, где жил я. Результатом его критики стало то, что комедию я отложил в долгий ящик. И начал писать рассказы – первый, «Рождество», появился в рождественский сочельник 1942 года. Тем хмурым, промозглым утром я случайно набрел на памятник Бюхнеру и потом в кафе, в Нидердорфе, с ходу написал несколько строк рассказа в записной книжке. И поехал в Берн на празднование Рождества. Впоследствии я написал еще несколько рассказов, но писались они трудно, ведь мой язык был воспринятым из немецкой литературы, это был иностранный язык, а разговаривали мы только на диалекте. До того единого немецкого языка, которым сегодня владеет всякий начинающий писатель, а также и всякий критик, в те годы у нас еще не додумались. Поначалу у меня хватало храбрости лишь на коротенькие фразы, зато потом я написал рассказ, состоящий из одного, зато гигантского, предложения. В сочинении историй я был неистощим. На двери комнаты я повесил бумажку со своей фамилией, указал и профессию: «писатель-нигилист».

Зима 1942/43 года была холодной. Часов до трех утра я работал над текстами или рисунками, потом, натянув два зимних пальто одно поверх другого, шел бродить по затемненному городу, всякий раз одним и тем же маршрутом: Университетская улица, дальше вниз по улице Реми, через мост в районе Бельвю и вниз по Вокзальной, к вокзалу. В руке я сжимал отцовскую студенческую трость, украшенную серебряным набалдашником, и всякий раз умудрялся споткнуться об эту трость и как на полозьях скользил по мостовой, выписывая кривые, так что всякий раз меня останавливали для проверки документов. Потом в вокзальном буфете я пил кофе с молоком. Здесь всегда были те же люди, лишь однажды забрел туда старик, выигравший в лотерею пятьдесят тысяч франков, он показал мне, развернув веером, тысячные купюры; но это было единственное нарушение обычного, повторяющегося ритма. До рассвета, когда я валился в постель, время разматывалось, а пока я спал, наматывалось обратно. Вечером я в своих двух пальто входил в столовую общежития, и студенты начинали свистеть. Я долго не понимал, что это меня освистывают. Понял, когда встретил там своего лучшего деревенского друга, который стал студентом, – он смущенно уставился на меня. В те дни я впервые сблизился с девушкой, художницей. Она говорила только по-французски. А мой французский был невообразимо плох, еще хуже, чем сегодня, но, несмотря на это, мы вели фантастические разговоры о живописи и писательском ремесле, о Сезанне, о Георге Гейме, несколько стихотворений которого я раздобыл; наверное, все эти разговоры были сплошным взаимным непониманием. Первая в жизни ночь любви. Мы жили беспечно, происходящее вокруг нас не интересовало. Мои связи с домом не оборвались, но все-таки я не разрушал веру моих родителей в то, что я учусь, и не открывал им реальные обстоятельства моей жизни. Я исходил из того, что они меня не понимают. И был неправ. Однако мятежнику не обойтись без такого вот исходного условия для мятежа.

Что же до моего старого плана написать большой роман, «Мятежник», то этот план, так же как и комедию, я не бросил в горной деревне, а привез в город. Правда, концовку я набросал уже в Цюрихе, когда Ионас, действовавший по своему методу, то есть не предлагая решения, а, наоборот, ставя перед нами проблемы, задал нам вопрос: как построить пьесу, в которой только одно действующее лицо? Кажется, Кокто такую написал: там женщина говорит по телефону. Мне представилось: человек в зеркальном зале, это его тюрьма. Однако до написания романа дело не дошло, я набросал несколько страниц, но не по лености, а оттого, что не располагал необходимыми языковыми средствами. У классиков этому не научишься: у Томаса Манна я ничего для себя не находил, меня отталкивал его буржуазный мир; то же и с Германом Гессе – он казался мне мелкобуржуазным в тогдашней ситуации всеобщей катастрофы по ту сторону наших границ, его бунт против буржуазного мира, на мой взгляд, был слишком незначительным. А я хотел протестовать против всего мира, атаковать самого Бога. Моя фантазия была слишком радикальной, и ничего соответствующего ей в языке я не находил, прежде всего – форм, которые годились бы для написания большой повести. Я барахтался в пустоте, писатель, не имеющий способностей к писательству; точно так же я чувствовал себя живописцем, обделенным способностями к живописи. Поэтому от «Мятежника» у меня не осталось ничего, кроме воспоминания, которое, впрочем, часто бывает столь ярким, словно я и в самом деле написал эту повесть, – наверное, дело в том, что в ней больше личного, чем в «Зимней войне». Если «Зимнюю войну» я писал как притчу обо всем нашем мире, то в «Мятежнике», сам того не сознавая, стремился изобразить свою собственную путаную ситуацию.

Память и реальность: «Мятежник» запечатлелся в моей памяти так ярко еще и потому, что он шастал настырным призраком в моих лихорадочных фантазиях. Весной 1943 года я заболел. Неделю или две я скверно себя чувствовал, ничего не мог есть ни в студенческой столовой, ни в закусочных Женского союза, где тоже было дешево, – после еды меня рвало. Ранняя весна, тепло, жарко даже, свет яркий, слепящий. Я зяб, ходил в зимнем пальто, наконец перестал выходить из комнаты. Ночью – страшные сны, жар, температура под сорок, мне мерещились атомы или гигантские молекулы, целый мир шаров, ядер, перекатывавшихся туда-сюда, они сливались, слипались, поглощали друг друга, целая вселенная, гигантское скопление шаров. Домовладелица, приветливая и по-матерински заботливая пожилая дама, позвала своего врача, педантичного старого господина, он поставил диагноз – острый колит. Лихорадка не проходила. Я был один. Напротив дома был продуктовый магазин, там я каждый день покупал бутылку дешевого красного вина, стоила она меньше двух франков, якобы бургундское, ничего другого мой организм не принимал; вздувшийся живот, боли, да еще рвало все время, потом одолевал сон, и часто я понимал, что меня сморило, только взглянув на часы, или заметив, что настала ночь, или сообразив, что день не может тянуться так долго. В комнате по соседству жила не связанная семейными и прочими узами женщина лет сорока, добродушная и приветливая, каждую ночь она принимала новых гостей. Мне все было слышно, за стеной словно играли народный фарс, с перерывами; гротескная ситуация, особенно потому, что визитеры соседки проходили мимо моего окна, выходившего на лестницу. Ночью, а они обычно появлялись в поздний час, их не было видно благодаря светомаскировке, введенной по причине военного времени. Но когда утром они отправлялись восвояси, я мог видеть их со своей кровати. Ночью, слыша, как они шумно резвятся с дамочкой, я фантазировал: выдумывал, как выглядит обладатель голоса, доносившегося из-за тонкой стенки. И часто попадал пальцем в небо. Все походило на игру вроде разгадывания шарад. Скажем, однажды я вообразил, что к соседке пришел гимназист, он проявил недюжинное усердие и эмоциональность, кровать скрипела как еще никогда. А утром оказалось – «гимназисту» лет восемьдесят: опираясь на тросточку, он стоял за моим окном и прощался со своей благодетельницей, весело, шумно и не без библейской риторики: дескать, он счастлив, ибо вновь сорвал плод с древа познания. Соседка обратила внимание на меня, только когда я захворал, а до того я жил беспокойно, мне тоже не было до нее дела, разве что иной раз я удивлялся, если, возвращаясь ранним утром из вокзального буфета, видел, как наш дом покидает какой-нибудь новый господин. Теперь же иногда вечером, около шести часов, дверь моей комнаты отворялась и соседка, в легкой открытой рубашке, растерянно таращила на меня глаза и восклицала с неподдельным испугом: «Слушайте, да вы же одной ногой в могиле! Вид у вас день ото дня хуже!» Все эти впечатления, постоянные рвотные позывы или безуспешные попытки облегчиться, вкус холодного вина, которое я пил медленно, маленькими глоточками, растягивая бутылку на целый день, и – диалоги и разговоры из будущего романа, сложные отношения между его главным героем А. и другими персонажами, либо уже забытые мной, либо не выписанные детально. Нужно было не упускать из виду общий план романа, не увлекаясь деталями, которые могли бы все только запутать. Например, то, что в «Мятежнике» известную роль играют женщины, их там черт-те сколько, ведь политики, которых в этом рассказе тоже хватает, пытаются посадить А. на привязь, подсовывая ему своих дочерей и даже собственных жен, чтобы потом, в случае успеха мятежа, получить власть и влияние. Все это в моем вспоминании сплавилось в крайне странное единое целое. Важно также, что я тогда читал «Число и лицо» Рудольфа Касснера, книгу, в равной мере вызывающую оторопь и остроумную, в которой сконструирован гротескный мир, имеющий четыре измерения, мир чистых понятий, «вещей в себе», «числовых сущностей», мир с «неевклидовой логикой», где является верным утверждение «А = не А», где абсолютное равно бесконечному, бытие равно небытию, – то есть дана концепция возможной эстетики гротеска. Кроме того, Касснера занимают такие вопросы: является ли что-то лишь тем, что оно есть, и не является ли оно чем-то другим, и всё ли сущее что-то значит. Сегодня, ретроспективно, я, разумеется, уже не скажу точно, в какой мере мой «Мятежник» пронизан тем, что я почерпнул из книги Касснера, в которой снова и снова возвращается примечательный, несущий смысловую нагрузку мотив зеркала как средства познания. Оставляю в стороне и другой вопрос: имеет ли отношение к касснеровскому воображаемому четырехмерному миру загадочная страна, где говорят на диковинном языке и поклоняются шестиединому богу. Вероятно, связь между «Числом и лицом» и «Мятежником» обнаруживается скорей в методологии; например, Касснер где-то – не помню где, и, может быть, я что-то путаю – пишет, что его занимает не столько причина вещей, сколько их смысл. Мне кажется, причина и в «Мятежнике» остается неопределенной. Например, неизвестно, кто такой, собственно, правитель – вымышленная фигура или отец А. С другой стороны, нельзя отрицать, что «Мятежника», свою ненаписанную вещь, теперь вот я все-таки написал, а, по Касснеру, решить такую задачу – все равно что вычислить квадратуру круга. Но думаю, мне только показалось, что я во второй раз разыграл воображаемую шахматную партию, из которой помню лишь дебют и эндшпиль, – на самом деле я сочинил столько же, сколько вспомнил, и не мог бы отделить что сочинил от того, что вспомнил. Например, я не знаю, когда у меня появилась догадка, что таинственный правитель, древний богослов и отец А., вероятно, одно и то же лицо, – когда я фантазировал, больной, в жару или только теперь, когда пишу о «Мятежнике». Знаю только, что это одна из возможных комбинаций моей шахматной партии. Опять же, я не присягнул бы, что действительно читал «Число и лицо» Касснера во время болезни. Так мне кажется – но может быть, я прочитал эту книгу позднее, а с моей болезнью ее связывает только тот факт, что С., странный писатель и знаток Касснера, жил на последнем этаже доходного дома напротив. Все неопределенно. Провалы в памяти. Доказательства того, что наши впечатления мы вырубаем из реальности, словно каменные глыбы в каменоломне, и затем что-то составляем из добытого материала. В его «сборке» больше нашего произвола, чем думаем мы сами. Это факт, и даже дневниковые записи не могут серьезно на него повлиять. А если говорить о моей памяти, то в ней определенно отсутствует ощущение непрерывности реального хода вещей, но главная роль принадлежит моментам, вспышкам, моментальным снимкам, последовательность которых во времени я слишком легко путаю, тогда как мне самому движение моих мыслей представляется совершенно непрерывным. Представляется. Потому что и эта непрерывность есть лишь иллюзия, возникшая спустя некоторое время, и ею вытесняются непредвиденные случайности, благодаря которым только и возникла непрерывность: скажем, в кафе, куда я случайно забрел, я случайно познакомился с потерпевшим крах литератором С., а в студенческом общежитии или в закусочной Женского союза, наверное, когда ел салат, подхватил вирус, из тех, которые, как утверждают иные ученые, переносятся крысами, с крысиной мочой; это два не связанных между собой факта, но в результате у меня возник какой-то контакт с «Числом и лицом» Касснера, и в моих болезненных, лихорадочных фантазиях выстроилось фантастическое здание «Мятежника». Сплав случайностей; от него через десять дней, когда лихорадка прошла, остался материал, который я не одолел, но он осумковался где-то у меня внутри. В тогдашнем аварийном положении – высокая температура резко упала – я чувствовал себя паршиво, был бесконечно слабым и вялым, поэтому все, что так интенсивно занимало мои мысли, – «Мятежник», «Число и лицо» – потеряло значение и даже смысл. Поблизости, в одном из соседних домов, была парикмахерская, я пошел туда. Парикмахер начал намыливать мне щеки и вдруг отпрянул. «У вас желтуха», – сказал он. Я удивился: «С чего вы взяли?» – «Сами взгляните!» – он поднес мне небольшое зеркало. Ниже глаз все лицо покрывала белая пена, а глаза были лимонно-желтые и казались особенно яркими, потому что они словно плыли над белыми облаками пены. Я сообщил врачу. Выхода у меня не было – пришлось возвращаться в Берн. Я сложил чемоданы. В поезде сел в последний вагон, в вагоне на последнее, отдельное место у стеклянной двери, в других вагонах за ней проход в следующий вагон. Я смотрел на исчезающий Цюрих, он удалялся как на пейзаже с перспективой, прочерченной рельсами. Этой интермедией в общем и завершилась моя хаотическая цюрихская жизнь, а впрочем, не обошлось без гротескного эпилога: лет семь спустя я познакомился с Рудольфом Касснером лично.

Кажется, это было в 1950 году. Один из друзей философа пригласил нас к себе в Сьер, в кантон Вале; в прежние времена я бывал в тех местах, захотелось увидеть их снова. Мы с женой на поезде доехали из Лигерца, где тогда жили, в Лозанну. Заночевали у моей кузины, ее муж – директор большой психиатрической клиники. Впервые в жизни я посетил сумасшедший дом. Меня переодели врачом. Психиатр показал мне разные отделения больницы. Впечатление жуткое. Я словно ступал по шаткому настилу. Даже пахло как-то странно. Всюду ощущалось что-то угрожающее. В палате для буйных ко мне вдруг двинулся один из больных – не спуская с меня глаз, высоко подняв голову, непреклонно, словно сам фатум, он шел по диагонали через палату, прямо ко мне. И почти дошел, но тут его остановили, схватив за плечи, два санитара, обеспокоенные, подозрительные. Профессор спросил больного, что ему нужно, спросил мягко, не встревоженно, но и не без научной заинтересованности. Больной по-прежнему не отводил глаз от меня. Общее молчание, напряженность – теперь уже и у психиатра, только больной оставался безмятежным, чуть ли не веселым, при том что взгляд его был неподвижен. Он хотел пожать руку новому доктору, наконец сказал он, очень просто, очень естественно – так что мы оказались в дураках. Я протянул руку, он пожал ее, дружески, как коллеге, потом двинулся в обратный путь, по той же диагонали. Самое сильное впечатление у меня осталось от одного шизофреника, парня лет двадцати, он, полуголый, лежал в чем-то вроде гамака или, скорей, сетки, его член заметно торчал, на руках у него были боксерские перчатки, и он боксировал, дергался и бил по воздуху, словно дрался с тенью, взгляд неподвижный, веки воспаленные, красные.

Мы ночевали в комнате, окно которой смотрело во двор клиники. Посреди двора стоял домик, наверное котельная с кухней при ней. В половине четвертого утра нас разбудил страшный шум – резкое шипение и свист, мы вскочили, бросились к окну – над домиком взметнулся столб пара. Во всех окнах, забранных решетками, видны головы, множество голов, ряды голов, больные, так же как мы, смотрели на столб пара, который без устали ударял в утреннее небо. Меня страшно возмутил этот средневековый способ, каким тут, оказывается, будили больных. Жена разделяла мое негодование, мы с ней ни минуты не сомневались – нас занесло в мир, где правят свои особые законы. А за завтраком нам сказали, что сорвало вентиль котла, к счастью, никто не пострадал. Вот и это впечатление от посещения сумасшедшего дома, эта, казалось бы, незначительная, даже анекдотическая история, в самый раз для рассказа в дружеском застолье, на самом деле является чем-то большим, чем она сама, означает больше, чем она сама, – здесь, так же как в эстетике гротеска, утверждение тождества не имеет силы. Поэтому в моей памяти это впечатление осталось не только неразрывно связанным с нашей поездкой в Сьер, оно становилось все весомей, все больше, а спустя несколько лет сгустилось и стало атмосферой комедии, «Физиков»; настолько в моей жизни все связано, спаяно или сваляно, точно войлок: литература, воспринятая с точки зрения жизни, и жизнь, увиденная глазами литератора, хитроумно сплетены, наподобие немецкого синтаксического периода.

Потом приехал друг Касснера, пожилой господин, и увез нас на своей машине. Был слепящий солнечный летний день, мне не терпелось снова увидеть Вале, мы проехали через Сьон, мимо кафе, где я много лет назад часто пил фандан; затем две башни, Рона, виноградники и наконец Сьер, где в одном из отелей нас принял Касснер; мы внезапно оказались с ним лицом к лицу; нас, ошалелых от дороги и солнечного света, привели к нему через сумрачный холл. Касснер ждал на залитой солнцем веранде, человек маленького роста, парализованный, на костылях, с острыми чертами лица и острым взглядом, какой я нередко замечал у паралитиков. Из-за этой резкой перемены – нещадно палящее солнце в долине Роны, затем прохлада отеля, а на веранде снова оранжерейный зной – на меня навалилась усталость. Был накрыт большой стол, Касснер пригласил садиться. Он был оживленным, очаровательным, невыносимым болтуном, потом я ни разу не видел его таким. Говорил он в той же манере, в какой писал свои книги; да ведь и то, что он написал, тоже болтовня, вдруг с удивлением осознал я, чувствуя отрезвление, разочарование и отчаянно борясь с усталостью. Толстый, особенно в то время, и уже обреченный вечно сидеть на диете, я мог отведать лишь кусочек мяса из поданных нам холодных закусок. Касснер уговаривал меня попробовать сыр – я же наверняка любитель сыра, он сразу это понял, как только меня увидел; я отказался, Касснер нахмурился, но я тогда и правда не любил сыр, думаю, из-за перенесенной желтухи, которая протекала не без участия Касснера, о чем он, разумеется, не подозревал, по милости той желтухи я разжирел и теперь обливался потом. На веранде было невыносимо жарко, пот струился у меня по лицу, что вдохновило Касснера перейти в своих речах к теме потливости, но не моей потливости, а потливости Гамана,[80] потливости философа, о котором я в то время имел весьма смутное представление, да и сейчас оно не стало яснее – Гаман для меня вроде далекой горы, на которую надо бы подняться, так как многие расхваливают и превозносят вид, открывающийся с ее вершины. После той поездки я даже купил полное собрание сочинений Гамана, вероятно находясь под неосознанным влиянием речей Касснера, – вот так хитро все взаимосвязано. Между тем предметом рассуждений Касснера стали тогда не сочинения Гамана, не вершина далекой горы, а потливость философа, который вечно потел, совсем как я, особенно – поевши жаркого из говядины; я тоже предпочел бы хорошую порцию жаркого вместо стоявших передо мной холодных закусок. Словом, Гаман со страстью уплетал говяжье жаркое, после чего потел, однако именно гамановская потливость однажды вызвала страшное недовольство Канта, который не ведал прелести говяжьего жаркого, но был большим любителем кофе. Когда в конце обеда после говяжьего жаркого слуга принес кофе, Кант всплеснул руками – тут Касснер тоже всплеснул руками – и воскликнул: «Земля! Вижу землю!»

Потом он говорил о самых разных вещах, от одной темы рождалась другая, кстати, темы подкидывал Касснеру я, – и куда только подевалась его болтливая манера? – все формулировалось предельно точно и строго. В касснеровском мире физиогномики, где нет места тождествам и все, что угодно, может означать в то же время и что-то совершенно другое, существуют лишь связи, все связано со всем и нет никаких тайн; вместе с тем вообще безразлично, есть что-то или нет, субъект не несет в себе бытие, а является лишь островком смысла в потоке жизни. Меня необычайно удивили некоторые высказывания Касснера, например то, как сурово он осуждал Рильке за какое-то мнение; нет, я ничего не имел против, Рильке всегда был мне чужд, но все-таки, несмотря на свою разморенность, я подумал: как странно слышать такой приговор из уст Касснера! Однако больше всего меня удивило его описание Эвереста, я даже взбодрился, забыв об усталости, а теперь вот сам не пойму, что́ я тут сумбурно излагаю – живой рассказ Касснера или описание, прочитанное в одной из его книг. По его словам, он видел Эверест из окна вагона, тут Касснер совершенно исключительным образом описал эту высочайшую в мире гору, утверждая, что высочайшая в мире гора могла быть только такой, как Эверест, и не могла выглядеть иначе, например так, как, судя по фотографиям, гораздо более впечатляющий восьмитысячник К-2. Касснеровское описание было шедевром физиогномики, хотя я решительно не могу себе представить, что Касснер когда-нибудь видел из окна поезда Эверест, высочайшую из гор; впрочем, в воображении он мог увидеть абсолютно все. Под конец Касснер завел разговор о Брехте, и тут-то у него возникла масса вопросов – он сказал, что Брехт ему чужд, этот феномен, с его точки зрения, необъясним. Он пожелал услышать мое мнение о Брехте, и я вдруг заподозрил, что вся эта встреча инсценирована Касснером с единственной целью – получения информации.

Я-то никогда не был знатоком Брехта и лично встречался с ним всего два раза. Первый раз в кабинете Курта Хиршфельда в цюрихском театре Шаушпильхаус. Я только что написал «Ромула».[81] Пришел Брехт, небритый, в кожаной куртке, пожал мне руку, сказал, что рад со мной познакомиться, и ушел, а я спросил Курта Хиршфельда, кто это был. Второй раз в Базеле, в 1949 году, после очередного представления «Ромула». Мы пошли ужинать. Кто еще был, не помню. Брехт сел рядом со мной. Держался необычайно любезно, сказал, что особенно порадовался тому, как я обрисовал древних германцев. Я робел. Не имея привычки обсуждать с кем-то уже законченные вещи, я уже тогда предпочитал рассказывать о сюжетах, над которыми работал, вернее в основном делал вид, реже – действительно работал. Кроме того, я был недоверчив, противопоставлял себя Брехту в то время особенно резко, да еще тут сыграли свою роль напряженные отношения городского театра Базеля с цюрихским, Шаушпильхаусом, и вообще я был в оппозиции и озлоблении против всех и каждого. Но это еще не все: марксизм Брехта казался мне слишком доктринерским, я еще не понимал, что его политическая доктрина – лишь один из маскарадных костюмов, которые он, хорошо зная людей, считал необходимыми, это была хитрость его мудрости, или мудрость его хитрости, ведь он сформировался в ужасное время, когда «хитрость» и «мудрость» понимались как синонимы. Бедой Брехта было то, что он не смог осознать произошедшее разделение этих понятий, а если бы смог, то уже не нуждался бы в хитрости. Короче, я облегченно вздохнул, когда он заговорил о сигарах, – то ли правильно сообразив, что мне не надо помогать, так как я сам должен себе помочь, то ли почувствовав, что все у меня слишком путано, слишком неопределенно. Когда он сказал, что самыми крепкими считает бразильские сигары, я удивился, но он не поверил моим уверениям, что гаванские крепче, – за свою правоту в этом спорном вопросе я со временем дорого заплатил как деньгами, так и здоровьем. С тех пор я Брехта не видел, и если изданный в «Библиотеке Зуркампа» сборник «Бертольт Брехт. Статьи о театре» открывается словами: «С интересом услышал, что Фридрих Дюрренматт в одной дискуссии о театре поставил вопрос, способен ли еще театр отображать современную жизнь», то скажу лишь следующее: я решительно не помню, чтобы когда-нибудь ставил этот вопрос, на который Брехт отвечает в своих статьях. Удостоенная брехтовского внимания дискуссия состоялась, по-моему, в 1955 году в Баден-Бадене. Еще в поезде у меня начался жар, потом выяснилось – корь. Во время дискуссии, участники которой сидели на сцене, я удивлялся, почему это зрительный зал кружится, лишь изредка останавливаясь, почему потолок внизу, а зрители наверху, и даже боялся, как бы люди не сверзились вниз, на потолок. Голоса собеседников звучали невнятно, глухо, не пойми где. Тогда я, кстати в первый и последний раз, встретился с Пискатором,[82] если только это был Пискатор – мне ведь со знаменитостями вечно не везло: Томаса Манна видел один раз, в антракте, на премьере одной из моих ранних пьес, но меня не представили, очевидно пьеса ему не понравилась. С Бенном[83] я однажды чуть не столкнулся – он входил в лифт, я выходил – в Бернской радиостудии, лишь потом кто-то сказал, что это был Бенн. Старого Юргена Фелинга[84] я встретил в Берлине, на официальном приеме. Он двинулся ко мне, пробираясь через толпу, с бокалом шампанского в руке, как у всех там, и восторженно возопил: «Ну наконец-то, еще одна физиономия извращенца! Вы так же любите спать со своей мамашей, как я со своей?» Если тогда в Бадене я познакомился действительно с Пискатором, то сегодня уже не помню, о чем говорил он, о чем говорил я и о чем говорили все остальные, да и кто были эти остальные, напрочь забыл; наверняка мое мнение было отличным от мнения остальных, наверняка я сказал, что театр не в состоянии отображать мир, хотя уже не помню почему, да и все это – лишь мои сегодняшние соображения относительно моей тогдашней позиции.

Однако в Сьере, пятью годами ранее, на раскаленной веранде мне в разговоре с Рудольфом Касснером не нужно было ни защищать Брехта, ни отвергать, ни оберегать Брехта от Брехта. Нужно было представить его Рудольфу Касснеру. Я сказал, что Брехт слывет одним из величайших современных поэтов, хотя он и не столь значителен, как Гейм, Тракль[85] или Бенн; что вряд ли я могу судить о его драмах, потому что я и сам драматург, а значит, пристрастен, но все-таки рекомендую Касснеру прежде всего пьесу «Добрый человек из Сычуани», так как считаю ее лучшей из всех брехтовских пьес. По просьбе Касснера я обещал прислать ему текст. У меня дома лежал издательский машинописный экземпляр. После разговора о Брехте мы попрощались. Я был и разочарован, и под сильным впечатлением. Сегодня, когда я читаю «Число и лицо», касснеровская эстетика гротеска мне кажется заслуживающей внимания. То, что он, признавая лишь один бесконечный мир, когда-то набросал как гротескный вымысел, физическая космология сегодня должна постулировать как парадоксальную теорию – вроде того, что мир имел начало, произошел от великого взрыва, Big Bang, – нельзя игнорировать признаки этого в реальной действительности, скажем расширение Вселенной или космический радиационный фон; Касснер же, стремившийся не объяснить все, а только истолковать, поскольку во главу угла он ставил значение фиктивного мира чисел, еще в 1918 году писал: «Если бы мы взялись представить себе сотворение из ничего, это нам удалось бы лишь так: игра с мячом, рулетка божественного произвола. Вселенная до сотворения была бы этим мячом, или числом, или ничем, или, как полагают монисты, атомом, отдельным, ужасно одиноким, случайным атомом в бесконечности». Этот тезис, который современная наука отнюдь не отвергает как бессмыслицу, доказывает, что эстетика гротеска совпадает с реальностью, более того, поскольку «божественный» используется как общее место, для красного словца, – мир чисел не нуждается в Боге, – он доказывает, что Бога нет. Так что, в противоположность Канту, который доказал недоказуемость бытия Бога, Касснер мог бы доказать, что Бога нет. Жутковато замечать, что в иных аспектах Касснер не может не противоречить себе же самому, однако это неизбежно, так как в физике граница между понятием и воззрением более размытая и неопределенная, чем принято полагать. У Касснера, напротив, Бог, Богочеловек, химера, мир чисел, а равно и его противоречия – все это сконструировано, смысл сконструирован, и бессмыслица сконструирована, это результаты его конструкций, точнее, его аксиом. Касснера и Кьеркегора разделяет диалектическое понимание обоими вопросов веры, религии и отчаяния. Диалектика Кьеркегора экзистенциальна, Касснер же чистый логик, как Гегель; его различие с Гегелем – это различие их логики. Гегель – аристотелевский, Касснер – неаристотелевский логик, защищающий аристотелевскую логику. Гегель – диалектик в пределах своей логики, диалектика Касснера разыгрывается между двумя логическими методами. Выражаясь по-касснеровски: в том, что Касснер противопоставляет миру своего мышления, предстает он сам. То, что он стремится разделить, охвачено мощным взаимным притяжением, лицо и число сливаются вопреки воле Касснера, это единый ядерный синтез, рождающий понятие; его эстетика гротеска и его эстетика религии (которую можно реконструировать) совпадают. Но если он все-таки отделяет идентичность (понятие) от индивидуальности (воззрения), пусть даже их разделение происходит в чисто понятийной области и не является, как полагает Касснер, вопросом, относящимся к низкой или высокой сферам мысли, то именно сегодня это кажется мне важным политическим высказыванием. У Касснера система и порядок совпадают в идентичности, тогда как индивидуальность, напротив, проводит различие между системой и порядком. Система и порядок идентичны как понятие, но различны как воззрение. Но поскольку, вопреки всем стараниям Касснера, воззрение есть понятие, то следует сформулировать более точно: система – понятие рациональное и потому тотальное, а порядок – понятие эмоциональное и потому индивидуальное. Применительно к политике: государство как система есть институт, государство как порядок – отечество. Наши политические беды происходят оттого, что государство недостойно человека ни как институт в чистом виде, ни как отечество в чистом виде. Когда государство становится институтом и только, оно превращается в систему и только; и прав Касснер, заметивший: «В системе важно не существование, а только функция и отношение, в системе важны не мы, а лишь то, что мы не ощущаем самих себя. Поэтому бессмысленно говорить, что в системе мы свободны или не свободны». Система с точки зрения логики – это идеал, с точки зрения экзистенции – состояние бедствия. Поэтому все больше таких государств, в которых заметна тенденция отождествить систему и порядок и тем самым превратиться в идентичность, по Касснеру, быть институтами и более ничем. Замечания Касснера о системах понятий – это пророчества об определенных современных системах власти политической, экономической и технической природы, и, возможно, они впоследствии напитали – подобно подземной реке – мой рассказ «Свержение», дав ему тайный приток мыслей, происхождение которых было мною забыто. Лишь сегодня я осознаю, что обязан Касснеру больше, чем сам я мог предположить.

На торжественном открытии съезда Союза писателей 22 мая 1967 года в Большом зале Кремля всего в нескольких метрах от меня восседало Политбюро Советского Союза, неподвижно, окаменело, смертельно серьезно – Брежнев, Косыгин, Подгорный, Суслов и т. д., весь коллектив власти за длинным столом, над ними неимоверных размеров профиль Ленина, всюду цветы в горшках и вазах, обстановка монументальной мещанской буржуазности. После открытия, культового церемониала приветствий от разных народов и племен под нескончаемое отбивание ладоней, кто-то из членов Политбюро по бумажке прочитал бесконечный, догматический вульгарно марксистский доклад о литературе, сухо, монотонно, бесстрастно. Потом поэт-лирик, поэт-эпик и драматург выступили с такими же вульгарно марксистскими речами, каждый в своей литературной епархии, монотонными, бесстрастными, сухими, как производственные отчеты. Все – члены Политбюро, лирик, эпик и драматург – оставили буржуазию где-то далеко позади, и только эпик с легкой обеспокоенностью констатировал, что в советском деревенском романе вдруг заявила о себе проблема бегства из колхозов, что советский человек обнаруживает некоторую склонность к урбанизации, если вообще не тенденцию, правда пока едва заметную, к буржуазности, что опять же ставит небывалые новые проблемы. Эти производственные отчеты синхронно переводились на английский, немецкий, испанский, итальянский и французский, нам надо было просто выбрать язык и, надев наушники, слушать перевод, что мы временами делали, но совершенно напрасно, так как мы давно поняли, что присутствуем не на съезде, а на политической обедне с твердо установленным порядком богослужения. Тут полагалось не о литературе дискутировать, а возглашать политический символ веры, причем символ веры опять-таки был идентичен политическому поступку, то есть политике. В пределах системы политика, вера в политику и исповедание этой веры идентичны. Достаточно провозглашать веру, а верует ли кто действительно – дело десятое. Отсюда невыносимый цинизм управляющих этими системами и, к сожалению, все больший цинизм управляемых. Политбюро, восседавшее перед нами как на троне, невероятно близко и все-таки невероятно далеко, участвовавшее в решении судеб планеты, с каменным, истуканским видом слушавшее производственные отчеты, идентичные Символу веры, или, может быть, дремавшее, несмотря на выражение внимания на физиономиях, в действительности представляло собой начало числовой системы, например гигантского треугольника, образованного нечетными числами с убыванием значения сверху вниз. Число один обладает всем значением, следующие девять нечетных чисел еще имеют решающее значение, но уровнем пониже, и так примерно до трехсот, после чего все нечетные числа не имеют никакого значения. Количество незначащих нечетных чисел, то есть членов партии, достигает, в зависимости от численности партии, от сотен тысяч до двух или трех миллионов. Движение внутри такой системы происходит в виде перестановок с одной позиции на другую: если первого свергают, первым становится тройка, или пятерка, или семерка, они делаются идентичными первому, и порядковые номера изменяются от вершины треугольника по направлению к основанию. Такую систему можно сравнить со схемой, в рамках которой люди возвышаются и падают на дно, делают карьеру и оступаются на своей карьере, – в этой системе их можно уничтожать, осуждать, реабилитировать, причем и посмертно. Отсюда и смертельная скучища тогда в Москве, ведь не играло никакой роли то, что верили в эту систему, по-видимому, самые немногие из почти двух тысяч писателей, единицы, принесшие этой системе жертвы, а также самые немногие, единицы из членов Политбюро, принявшие эти жертвы. А зачем верить в систему? Они, «живые числа», верили в положение, которое занимали благодаря своему числу, а не в пифагорейско-догматические качества, которые система приписывала своим числам, чтобы казаться «порядком», отечеством всех трудящихся. Любая система лучше всего функционирует без веры. Несовершенно, разумеется, – совершенство функционирования невозможно даже для самой совершенной системы, – наоборот, в ней непрерывно происходят аварии, которые отличаются тем большим совершенством, чем более совершенной кажется система. Она остается на ходу, работает как машина, тупо, с износом деталей, которые то и дело нужно заменять. Такая система существует не в силу веры и не в силу философии. Свое содержание, которым некогда была надежда, что система способна стать новым мировым порядком, она, система, отбросила, несмотря на то что именно в нем когда-то заключались ее революционность и взрывная сила. Теперь система продолжает существовать лишь потому, что она стала, по Касснеру, чистой идентичностью. Вот и две тысячи писателей в Советском Союзе существовали только благодаря поработившей их идентичности: писатель идентичен члену Союза писателей; кто не член Союза писателей, тот не писатель.

После торжественного заседания мы поехали в отель вместе с несколькими писателями, которые писателями еще не были, но являлись кандидатами в таковые и могли надеяться когда-нибудь стать членами Союза писателей. (За прошедшее с тех пор время они стали членами Союза писателей и, соответственно, писателями, но из Союза писателей их вскоре вышибли, так что теперь они не советские писатели, вообще не писатели.) Среди этих кандидатов в члены Союза советских писателей возникла оживленная дискуссия о том, в каком порядке сидели члены Политбюро. Порядок был необычный, кто-то отсутствовал, в чем увидели хороший знак: может быть… Андропов неуклонно поднимался все выше по карьерной лестнице, а он когда-то учился вместе с одним из этих писателей, набившихся в машину. Когда мы вылезли из автомобиля, у меня уже был замысел «Свержения», вернее, только идея этого рассказа, не связанная с внутренней обязанностью написать его, – мысленно я находился в Израиле: каждую минуту могла начаться война, евреев и мои русские друзья считали фашистами, и я понимал, что, скорее всего, последний раз имею возможность быть здесь вместе с этими людьми, вызывавшими симпатию, прошедшими через неслыханные вещи, цеплявшимися за старую дружбу. Это и был последний раз. Через три дня разразилась арабо-израильская война, в варшавской гостинице лакей с ликующими воплями носился по коридорам: евреи побеждают. Через полтора года в Чехословакию были введены войска. Мирное сосуществование мне надоело.

«В системе, – пишет Касснер, – всегда есть гордость и нет смирения, есть суровость и нет мягкости; находящийся здесь погибает в ее глубине, а остроумный сам себя ранит своей остротой. Это заложено в системе или, наверное, в том, что человек в ней может приблизиться к другому человеку только при посредстве системы. В системе нет ни пути, ни образца для подражания – она сама стремится быть всеми путями и всеми идеалами. Порядок – это когда кто-то один является совершенным, этот один и осуществляет порядок. В системе все должны быть совершенными». Можно добавить: или все должны быть виновными. В 1918 году Касснер предвидел сталинизм – угроза которого возникает снова и снова, – ему была ясна фатальная тенденция всякого социалистического образования превращаться в систему, чего сегодня нужно избегать. Однако нельзя не упомянуть, что он и Гитлера предвидел, причем с чисто касснеровской незадачливостью, как нечто позитивное, хотя наверняка этого не хотел. Его католицизм снова сыграл с ним скверную шутку в царстве чистых понятий. «Порядок – это когда кто-то один является совершенным, этот один и осуществляет порядок» – опасный тезис! При интерпретации в политическом смысле он может означать только то, что сталинизму как системе противопоставляется национал-социализм как порядок, который все-таки зависит от совершенного вождя. Конечно, Касснер не это имел в виду, системе он противопоставляет церковь, которая, с ее притязанием на непогрешимость, производным от совершенного «богочеловека», постоянно утверждает, что она сама и есть порядок, Божественный порядок. Что ж, мы знаем этот порядок по его попыткам заявить о себе политически: он неизбежно становится системой; как раз поэтому христианские партии я считаю наиболее пагубными. Бог как результат субъективного мышления не может стать объектом объективного познания; Бог как объективированная фикция может представлять собой лишь отправную точку системы. Отправной точкой политического порядка способен быть лишь человек со всем своим несовершенством: такой порядок мы называем демократией. Если в годы Второй мировой войны я интерпретировал борьбу между Гитлером и Сталиным как борьбу двух религий, мистической и догматической, то сегодня, заново обдумывая Касснера, я скорей готов видеть в ней борьбу двух эстетических направлений: фашизм хотел совершенства воззрения, совершенного вождя, совершенный народ, совершенный рейх, совершенный порядок. Сталинизм желал непротиворечивости понятия, теорию без противоречий, партию без противоречий, систему без противоречий. Но как раз эстеты более всего падки на совершенство и непротиворечивость, о жертвах же, которых требует неутолимая жажда совершенства и непротиворечивости, если и сожалеют, то все равно говорят – такова, мол, историческая необходимость. А больше всего отталкивают эстетов естественное несовершенство и противоречивость демократии, ведь несовершенство демократии коренится в несовершенстве человека, а ее противоречивость проистекает от того, что демократическому порядку нужны системы, законы и институты, которым идентичны, в касснеровском понимании, все граждане. Если сегодня на повестке дня преодоление капитализма, то мы должны ясно понимать, что по своему происхождению капитализм является не системой, а порядком, хотя уже и отыгравшим свое, который, именно потому что он свое отыграл, имеет тенденцию порождать абстрактные системы. Мы должны также понимать, что этот старый, превратившийся в систему порядок необходимо заменить не новой системой, а новым порядком; причем обеспечить дальнейшее развитие государства как демократии – не как системы! – способен только такой социализм, который представляет собой демократизацию демократии. И наконец, пожалуй, более конкретно: мы должны понимать, что сегодня перед нами стоит политическая задача сохранения государства как индивидуальности, а не унижения его до состояния системы. Мы и сегодня должны рассматривать государство как нечто не подлежащее замене (например, Швейцария не то же, что Австрия), как нечто выросшее, возникшее исторически, хотя и не обладающее духом (им обладает лишь индивид), но служащее индивиду и тем самым духу в качестве обрамления, поля деятельности, родины. Государство второстепенно и в то же время существенно – второстепенное часто представляет собой диалектически нечто существенное, – ибо государство, конкретнее – вот эта Швейцария или вот эта Германия и т. д., состоит из индивидов, а не из понятий или чисел. Лишь при таких условиях демократия еще имеет смысл в борьбе против государства за государство, в конфликте с институтами за институты, как попытка очеловечения государства. Максимально возможное для политики – гуманизация государства, иначе политика становится авантюрой. Впрочем, эти соображения у меня возникли уже задним числом, и так же они проверялись с точки зрения тех выводов, к которым я еще не пришел тогда, в Сьере, почти тридцать лет тому назад, да тогда и не мог еще к ним прийти, однако они все же нерасторжимо связаны с Касснером, хотя и хитросплетенными связями, являются одной из его эманаций (недаром одна из последних его работ посвящена Плотину). Они нерасторжимо связаны с этим маленьким, приветливым, сверхэлегантно одетым гранд-сеньором, который был полон очарования, беседуя с моей женой и, не без юмора, – со мной, взмокшим от пота толстяком, безобразным. Когда мы ехали из Сьера домой, я чувствовал себя побитым. Касснер показался мне как бы актером, человеком, который чуть более умен, чтобы считать для себя необходимым внушать кому-то доверие, кем-то, кто, ежедневно играя свою роль, держится слишком уверенно, может быть, он этим защищался. Но и это скорей всего была иллюзия, неизбежное оптическое искажение, потому что я при этой встрече испытал то, что не могло повториться, а именно событие, разыгравшееся в Цюрихе, в моих лихорадочных видениях, когда рождался замысел «Мятежника», событие уникальной встречи с уникальным мыслителем – оно может разыграться только перед мысленным взором, и оно невозвратимо.

Мятежник

История главного действующего лица должна начинаться с его юности. А. (имени его уже не помню) растет в каком-нибудь довольно крупном поселении, допустим, в городе с сотней тысяч жителей; окружающая среда преимущественно буржуазная, окрестности сельские, центральноевропейского типа, но все это не важно, начало рассказа неопределенно, расплывчато, как если бы рассказчик не располагал полными сведениями о юности героя. А. – единственное дитя состоятельного коммерсанта. Отца он никогда не видел. Оставив дома беременную жену, отец отправился в дальние страны и домой не вернулся. Сын живет вместе с матерью и старой служанкой в просторном доме, на одной из улиц городского центра. Служанка глухонемая, только мать умеет объясняться с ней знаками. Мать красивая женщина. К сыну она относится холодно, целыми днями не выходит из своей комнаты, с А. встречается только за ужином, им прислуживает глухонемая старуха, мать молчит, разве что спросит иногда, как проходят уроки, которые мальчику дает горбун, домашний учитель. О пропавшем без вести муже мать никогда не говорит. А. не получает ответа на свои вопросы об отце, лишь однажды мать обмолвилась как о чем-то незначительном, что отцу, когда они поженились, было уже за семьдесят. После ужина мать поднимается к себе и через некоторое время, богато и нарядно одетая, уходит из дому и возвращается лишь под утро. Однажды, в ночь полнолуния, мальчик тайком следует за матерью. Она идет через Старый город, затем переходит по мосту в предместье на другом берегу реки, не останавливается, идет все дальше, предместье кончается, виллы стоят поодаль друг от друга, разделенные участками леса. Мать проходит в решетчатые ворота, оставляет их раскрытыми, мальчик незаметно проникает за ограду. Между древними деревьями вдруг выступает маленький, ярко освещенный дворец, мать поднимается на пандус, ее встречают слуги в ливреях, кланяются. Из дворца доносятся звуки концерта, потом окна одно за другим гаснут. Лишь на верхнем этаже остается свет за стеклянной балконной дверью. Держась в тени деревьев, мальчик крадется к дворцу, пробует забраться на балкон, его замечает громадный лакей, широкоскулый, с монгольскими глазами; большой черный дог, рыча, подбегает к мальчику, тот бросается прочь из парка, бежит через предместье, по мосту, через Старый город, наконец он видит отцовский дом, вбегает, захлопывает за собой дверь и стоит, привалившись к ней, бледный и трясущийся.

Так проходят детские годы. После уроков А. забирается на чердак, огромный, полный старого хлама и привезенных из путешествий диковин, по всей видимости принадлежавших отцу, он перебирает кроваво-красные азиатские маски, маленькие каменные фигурки демонов с гигантскими гениталиями и пожелтелые гравюры, виды нездешних красот. Став старше, он любит сидеть в библиотеке отца, перелистывать атласы, читать записки путешественников, среди истрепанных старых книг он находит грамматику какого-то диковинного языка. К кому только не обращается А. – к горбатому учителю, пастору, который привел А. к конфирмации и поэтому кажется ему высшим судией, или, позднее, к специалистам, языковедам-полиглотам, – никто слыхом не слыхал про этот язык, непохожий ни на одно из известных наречий. В нем нет существительных и нет прилагательных, только глаголы, зато типов спряжения глаголов насчитывается свыше пятисот, с их помощью передаются не только действия, но выражается и все то, что в других языках описывается существительными и прилагательными; так, глагол в застывшей, неизменяемой форме настоящего времени используется вместо соответствующего существительного: например, «ненавижу» означает «ненависть»; застывшая форма прошедшего времени того же глагола означает «прошедшая ненависть», но вместе с тем эта же форма, так называемое реактивированное прошедшее, означает «любовь». Этот необычайно сложный язык дается А. трудно, ведь ему никто не может помочь. Он снова и снова начинает учить все сначала, выговаривает слова плохо, потом лучше и лучше, наконец он говорит бегло, а правильно ли – не знает, но для А. это родной язык его незнакомого, пропавшего без вести отца, хотя он понимает, что эта мысль абсурдна, что она вроде навязчивой идеи, известно же, что родные отца с незапамятных времен жили в этом городе, иные из предков отца были здешними бургомистрами, родители его родителей тоже уроженцы этих мест и т. д. А. начинает собирать сведения об отце. Ему удается разыскать старика-прокуриста,[86] служившего у отца. По словам прокуриста, отец держался неприступно, был строгим, но справедливым коммерсантом старой школы. А. продолжает наводить справки. Другой, более древний старик – скупщик товара, работавший на отца, рисует противоположный образ: отца совершенно не интересовало, как идет дело; третий, совсем дряхлый старик, бывший служащий отца, изрыгает проклятия: дескать, отец был самым безбожным бабником во всей округе и соблазнил его жену; четвертый старик, еще более дряхлый, чем совсем дряхлый третий, якобы помнит, что отец был человек образцово-благочестивый. А. получает лишь противоречивые отзывы об отце, к тому же и те несколько свидетелей, которых он разыскал в приютах для престарелых, так стары, что наверняка путают отца с кем-то другим. А. прекращает поиски. Ему исполняется двадцать. Он поступает в университет, хочет стать математиком, больше всего его интересует неевклидова геометрия Римана. Он по-прежнему ужинает вместе с матерью, она по-прежнему по ночам уходит из дому – ее красота не претерпела ни малейших изменений, – но однажды утром мать не возвращается. Сын встревожен, он спешит в маленький дворец, находит его с большим трудом – там ни души. Расспросив людей, он узнает, что это здание давным-давно пустует, обитатели соседних вилл там никогда никого не видели, правда парк, окружающий дворец, обширен, владелец земель неизвестен, здание находится в управлении банка, банк хранит банковскую тайну; впрочем, здание не продается. А. совершенно не уверен, что это именно тот дворец, куда приходила его мать. А. возвращается домой. Старая служанка тоже исчезла.

А. продает дом и покидает родину, не имея определенной цели, движимый смутным чувством, что он должен совершить путешествие, пройти тот же путь, каким двадцать лет тому назад отправился его отец. А. путешествует через Балканы, Малую Азию, Персию, порой ему кажется, что в окружающей местности он узнает один из пейзажей со старинных гравюр, найденных им на чердаке отцовского дома. Однажды в горном ущелье, на развалинах храма он находит маленького каменного демона с огромными гениталиями, похожего на фигурки, какие были среди вещей отца. Теперь А. уверен, что продвигается по правильному пути, однако с этого момента новые знаки или следы перестают ему встречаться. Он блуждает наугад. Ущелья, никем не исследованные горные массивы, пустыни, А. по многу раз преодолевает один и тот же горный перевал, о том не подозревая, словом, он ходит по кругу. Он уже подумывает, не бросить ли это предприятие, по-видимому совершенно безнадежное, но тут ему отрезают обратный путь – на А. нападают разбойники, его слуги убиты, лошади, поклажа, оружие, карты местности и компас украдены, лишь по счастливой случайности он добредает до границы, не знающий, где находится, пеший, хромой, в лохмотьях. Перед ним таможня, обшарпанная покосившаяся хибара, и таможенник, приземистый, широкоскулый, с монгольскими глазами; он задерживает А. и обращается к нему на том диковинном языке, который А. выучил в юности, – значит, «язык отца» действительно существует, пусть даже на слух он груб и изобилует шипящими звуками, чего А. не мог вообразить. Он удивлен, однако отвечает на этом же языке, таможенник ошеломлен, каждую минуту кланяется, держится с глубоким почтением и даже, кажется А., с затаенным страхом, он приносит А. еду и питье, накидывает ему на плечи меховую шубу, упрашивает принять в дар мула. А. принимает решение исследовать неведомую страну. Он едет по широким, исхлестанным резким ветром высокогорным равнинам, среди небольших голых холмов, на склонах которых лепятся селения с одноэтажными, тесно прижавшимися друг к другу домишками. Небо безоблачное, громадное, в иные часы столь густо-фиолетовое, что даже днем видны звезды. Сириус виден, видна и яркая звезда над горизонтом, которую А. поначалу принял за планету и лишь потом узнал Канопус[87] – как же далеко на юг привело его путешествие! Растительность здесь скудная, изредка встречаются кусты, совсем редко – искривленные деревья. Пастухи неподвижно стоят, опираясь на посохи, молча провожают А. взглядом, они пасут коз или маленькие отары овец; ни коров, ни буйволов не видно. Селения стоят в стороне от пыльной дороги, однако люди, такие же как таможенник – коренастые, узкоглазые, широкоскулые, стягиваются к дороге, приходят издалека поглядеть на А., стоят вдоль обочин, тихие, смиренные, бедно одетые, женщины поднимают повыше маленьких детей. А. постепенно приближается к столице, селений вокруг все больше, селения все крупнее, заметны и признаки некоторого благосостояния: дорога вымощена. Туземцы – они, как и А., ходят в меховых шубах, длинных, волочащихся по земле, не снимают шубы даже в домах, – оказывают А. все больше почтения. Если в первое время он ночевал в маленьких каменных жилищах, темных закопченных пещерах, где вдоль стен сидели на корточках безмолвные обитатели, всю ночь не спуская глаз с А., при свете огня, разведенного в грубом очаге, то теперь он останавливается на ночлег у местной знати или у богатых крестьян, люди выезжают на мулах встречать дорогого гостя, приглашают в свои дома, построенные примитивно, как домишки бедняков, только выше и больше, однако внутри они совсем другие, со множеством хитро сообщающихся между собой маленьких комнат, с коврами и мягкими подушками на полу. Путешествие А. в столицу затягивается, с ним жаждут познакомиться все новые и новые вельможи, у каждого он непременно должен погостить, эти люди обидчивы, А. никого не хочет обидеть. Со временем его выговор становится почти таким, как у местных жителей, он чувствует себя как дома, ему все здесь как-то странно знакомо и в то же время остается чужим, однако А. не может не заметить, что все население охвачено беспокойством. В политике царит хаос. Страной правит властитель, жестоко угнетающий население, людей ежедневно хватают и публично казнят, после чего торжественные похоронные процессии под тихие заунывные напевы провожают на кладбище гробы, покрытые синими коврами. А. присутствует на многих казнях, он глубоко возмущен, в то же время он недоумевает – несмотря на все эти ужасы, люди преисполнены пылающей, иррациональной надежды, отчего здесь и не может быть открытого восстания – в нем нет смысла, поскольку в скором будущем предстоит колоссальное изменение всей жизни страны: люди верят в таинственного мятежника, который однажды явится и освободит их. На эту надежду они поставили всё, они не могут жить без нее. А. решает разузнать побольше о столь удивительной вере в пришествие спасителя. Он разговаривает с небогатыми крестьянами, ремесленниками и прислугой, держится приветливо, растроганный уважением, которое ему выказывают эти люди, но у него нет цели что-то изменить, просто ему интересна ребяческая надежда, которой все тут живут, надежда, что явится мятежник, а возможно, он уже явился, уже здесь, среди них.

А. приезжает в столицу, с виду она опять-таки примитивна, построена вокруг массивной скалы, на вершине которой высится дворец правителя, крепость в форме куба, с голыми стенами без окон, с асимметрично расположенными бойницами; на скале лепятся дома, один над другим, карабкаясь все выше, там же и несколько дворцов самой примитивной постройки, вниз по скальным уступам сбегают крутые улочки. А. получает приглашение во дворец иерарха здешней церкви; это богослов, которому больше ста лет от роду, он радушно принимает А. и просит располагаться во дворце. Религия страны представляет собой странную разновидность христианства, вернее смесь христианства с каким-то неведомым, должно быть местным, культом, здесь верят в шестиединого бога, то есть в единство Бога Отца, Бога Сына, Бога – Святого Духа, а также бога святой Энергии, Бога Святой Материи и Бога Святой Пустоты, этих трех последних полагают также сущностями Бога, так что сущность Бога сложена из шести сущностей. Однако глава диковинной церкви не какой-нибудь тупой догматик, чего поначалу опасался А., отнюдь нет, достопочтенный теолог излагает свое учение с едва уловимой, исполненной смирения иронией, учтиво, словно он считает своим долгом просветить иностранца относительно необычной, причудливой особенности здешней жизни. По-видимому, больше, чем церковные догматы, иерарха волнует судьба несчастного народа, о чем он заводит разговор с А. на первой же данной тому аудиенции. Взяв гостя за руку, он ведет его в зал. Здесь собрались политики страны, тайный парламент, как выразился глава церкви: консерваторы, реформаторы, революционеры, идеалисты, атеисты, анархисты. Теолог представляет А. и открывает собрание. Каждый высказывает свое мнение, взгляды противоречат друг другу, теолог ни словом не выражает своего к ним отношения. Очевидно, он является вождем оппозиции, но очевидно и то, что он не способен направить разнообразные течения в единое русло, он слишком неискушен в политике и слишком простодушен, однако оппозиционеры сплачиваются вокруг него, ибо благодаря своему статусу он обладает неприкосновенностью, статус духовного иерарха выше, чем статус правителя страны, хотя теолог и не имеет политической власти. Теолог уходит. А., оставшись с политиками, включается в дебаты, каждого просит высказаться еще раз, вникает в аргументы, и опять-таки не затем, чтобы прийти к какому-то соглашению, а из чистого любопытства, отчасти ради забавы, оставаясь посторонним. Все политики едины в том, что должна произойти революция, все дают понять А., что революция уже у дверей, потому что, судя по всему, уже недолго ждать пришествия мятежника; но каждый политик возлагает на грядущую революцию свою надежду: одному нужно государство европейского образца, с крупной промышленностью, поскольку недра страны богаты полезными ископаемыми; другой отрицает наличие полезных ископаемых и считает, что страна должна вернуться к своей исконной свободной пастушеской культуре; выскакивает вперед третий, молодой, горячий, симпатичный рыжий парень: пора вычистить из нашей религии все элементы христианства, требует он, вера в шестиединого Бога довела до того, что человеку позволено владеть лишь шестью акрами земли и шестью женами, а не таким количеством акров и жен, какое он хочет иметь и может иметь. Но и не только! Христианство, чуждое нашей расе, и есть причина того, что власть в стране принадлежит одному человеку, в результате ложного истолкования шестиединства Божия. Третьему возражает четвертый, великан, он говорит, дескать, это вот и есть ложное истолкование шестиединства, на самом же деле суть его в том, что шесть классов – правители, чиновники, богословы, солдаты, пастухи и ремесленники – составляют единый класс, а значит, все является достоянием всех и все правят всеми. Тут выкатывается вперед круглый низенький толстяк с узкими глазками, утонувшими в жировых складках: довольно, говорит он, все это идеологическая болтология, а нам нужен парламент и ответственное правительство, и нужен избранный народом представитель, президент государства. «Ага, ты хочешь, чтобы избрали тебя!» – вопят несколько голосов; «Демократия та же плутократия!» – ревут другие; начинается свалка, у одного в кровь разбит нос. Расходятся лишь под утро, но следующей ночью Тайный парламент опять собирается; то же и во все остальные ночи. Не намеренно, одним лишь своим присутствием А. примиряет конфликтующих революционеров, сглаживает противоречия. Его беспристрастность, спокойствие и даже юмор – А. забавляют многие радикальные высказывания – действуют умиротворяюще, способствуют единению, так что в конце концов остается решить только один вопрос: посвящать ли в тайну капитана дворцовой охраны, который является также начальником тайной полиции. Политики расходятся, так и не решив этот вопрос, потому что большинство не доверяет капитану, но, с другой стороны, не представляется возможным осуществить путч без участия капитана дворцовой охраны. Теолог просит А. к себе. А. хочет доложить. Все известно, перебивает его теолог, но, прежде чем Тайный парламент перейдет к действиям, он, как глава церкви, почитает своим долгом просветить А. относительно некоторых странностей властителя, при всем к нему, властителю, уважении. Дело в том, что его никто никогда не видел. Властитель никого не принимает, властитель живет в полнейшем уединении, некоторые богословы и политики подозревают, что никакого властителя не существует, что властитель – фикция, выдумка капитана дворцовой охраны, а может быть, ее создатель – народ. На вопрос А., как же это руководит страной властитель, о котором даже не известно наверняка, существует ли он, старик отвечает, что сам он еще никогда не получал распоряжений от властителя, но другие утверждали, мол, им передавал приказы властителя капитан дворцовой охраны, а капитан, по словам этих же людей, опять-таки знать не знал, кто собственно отдал тот или иной приказ, сам властитель или кто-нибудь рангом пониже, штат дворцовой администрации неисчислим. Но как раз это удручает: властитель осуществляет свою тиранскую власть, пользуясь тем, что никто не знает, существует властитель или никакого властителя нет. Однако он, глава церкви, понимает, что по-другому быть не может, и тут даже революция ничего не изменит, ибо незримость властителя есть олицетворение сущности святой пустоты, входящей в шестиединство Божие. Приведенный речами теолога в полнейшую растерянность, А. удаляется в свои покои. По обычаю страны, здесь тоже нет мебели – лишь драгоценные ковры и мягкие подушки на полу, комнату освещает высокая свеча. А. засыпает крепким сном, но глубокой ночью испуганно вздрагивает и открывает глаза – кто-то жарко дышит ему в лицо – огромный черный дог, совсем как тот, от которого А. убегал в детстве, глаза дога в отблесках свечи сверкают как ограненные самоцветы, дог рычит, вот-вот набросится, но вдруг, отвернувшись от А., одним прыжком выскакивает за дверь. А. поднимает тревогу, юные теологи обшаривают каждый закоулок во дворце церковного владыки, но без толку, главный вход и другие двери заперты.

На следующий день А. гуляет по столице, и ему кажется, что в одном из переулков он замечает громадного лакея, который когда-то выгнал его из парка того дворца, куда по вечерам приходила его мать. В какой-то другой день по улице мимо А. проходит глухонемая старуха, когда-то бывшая в их доме прислугой, но может быть, А. обознался, так же как с догом и громадным лакеем, во всяком случае, он ни в чем не уверен. Он идет следом за старухой, та поднимается ко дворцу правителя по крутой лестнице и вдруг исчезает. А. возвращается, во дворце церковного владыки его ждет капитан дворцовой охраны, рослый офицер с умными глазами и почти европейским лицом. Капитану все известно о планах оппозиции, ему донесли тайные осведомители. Он пренебрежительно отзывается о церковном иерархе, называет его, теолога, суеверным мистиком, затем говорит, дескать, властитель вовсе не является воплощением шестиединого Бога, или как там гласит это нелепое учение, на самом деле он человек совершенно бессовестный и скрывается за непомерно раздутым административным аппаратом, ведь только во дворце властителя двести писарей и все они безнадежно коррумпированы, это сущий пережиток Средневековья. Пора выкурить осиное гнездо, нужно действовать! Двадцать лет назад возникло это безобразное положение, увы, сам он, капитан, тогда был слишком молод, так что ему неизвестно ничего достоверно. Но он знает, что однажды откуда-то явился чужестранец, в лохмотьях, пешком, который, как оказалось, по счастливой случайности владел местным языком, вот народ и поверил, что он-то и есть властитель, о котором говорили пророки, этот чужак завладел столицей, без труда, так как в стране царила великая анархия, дикий беспорядок, война всех против всех. Поэтому население приветствовало новый строгий порядок, видя в нем исполнение обетования шестиединого Бога; всё то же вечное надувательство, которому верят все слои населения. Однако и этот новый порядок выродился и стал чудовищной диктатурой, при которой произвола ничуть не меньше, чем было прежде, при анархии, и требует он не меньше жертв, никто не чувствует себя в безопасности, каждого могут арестовать и приговорить к смерти, даже его, капитана охраны. Правитель несомненно сумасшедший, а может быть, он пленник своей администрации, она же никого к нему не допускает, держит его в изоляции. Все свои надежды народ возлагает на мятежника, который уже прибыл, народ видит в нем посланника Божия, как двадцать лет назад – в нынешнем властителе, народ-то, он же религиозен. А. ошеломлен. Наконец он говорит, что не слышал о прибытии какого-то мятежника. Капитан смеется, кланяется, все это – молча. Политики собираются во дворце церковного владыки и, увидев капитана, в изумлении умолкают. Но капитан заявляет, что он с политиками заодно, и говорит, откладывать путч нельзя, нужно все устроить сегодня же на рассвете, дворцовую охрану он проинформировал, она готова действовать. Поскольку мятежник уже прибыл и своим мудрым посредничеством устранил все противоречия в народе и среди политиков, медлить нет смысла. Не важно, послан ли мятежник шестиединым Богом лично, в чем убежден народ, или он человек как все, но пожелавший использовать единственную возможность вернуть народу свободу, в чем он, капитан дворцовой охраны, уверен. Не имеет значения, что мятежник сам о себе думает, важно, решающе важно одно: мятежник представляет политическую реальность, которую надо использовать, ведь речь идет о свержении ненавистного властителя. А. вдруг осознает, что мятежником все считают его. Он безуспешно пытается разъяснить недоразумение. Никто ему не верит, все усмехаются, он никого не может убедить, что произошло недоразумение. А. знает язык страны, А. и есть давно ожидаемый мятежник, Мессия. В полночь политики и капитан уходят. Церковный владыка, притихший, опечаленный, подходит к А. «Ты – мятежник, – говорит богослов, – не пытайся это отрицать. Прими свою судьбу, теперь уже никто не в силах помочь тебе». Старец поднимает руку благословляющим жестом и покидает А., скрывшись в своих личных покоях.

А., решительно ничего не понимая, возвращается к себе в комнату, там его дожидается молодой священник, на которого он уже не раз обращал внимание, – этот юноша как будто хотел о чем-то рассказать А., но не решался. Он и теперь мнется в нерешительности, наконец смущенно просит позволения указать А. на одно обстоятельство. А. кивает. Юный служитель культа ведет А. обратно в зал, оттуда в покои церковного владыки. Всюду пусто. А. смотрит на молодого священника, все еще не догадываясь, что тому нужно. «Владыка церкви покинул свой дворец», – говорит молодой священник. «Что дальше?» – спрашивает А. «Владыка церкви и есть властитель», – отвечает молодой священник. Доказательств, к сожалению, нет, добавляет он, но собранные им сведения не позволяют сделать другой вывод. Церковный владыка и был тем чужестранцем, который более двадцати лет тому назад пешком, в лохмотьях прибыл в страну, явившись откуда-то издалека, из какой-то другой страны. В столицу он въехал верхом на муле, так же как теперь А., и он взял власть разом и над церковью, и над государством, потому что все приняли его за властителя, предреченного шестиединым Богом, так же как теперь все считают А. давно ожидаемым мятежником. Однако церковный владыка как бы разделился на две ипостаси, он и неприступный, безжалостный властитель, и он же – добрый богослов, доступный для каждого, всех принимающий и всем дарующий утешение, в этом своем качестве он поощрял надежды народа, а в качестве незримой устрашающей силы внушал ему ужас. «Бессмыслица», – возражает А. Молодой священник склоняется в поклоне: «Признак истины, господин», – и предлагает проводить А. в его комнату. А. отказывается – он и сам не заблудится, А. все еще возмущен нелепыми россказнями. Однако, как только он возвращается в зал, два солдата дворцовой охраны берут его под арест. «Кто отдал приказ?» – спокойно осведомляется А. «Властитель», – отвечает один солдат. «Значит, ты разговаривал с властителем?» – спрашивает А. «С ним еще никто никогда не разговаривал», – говорит второй солдат. А. не сдается: откуда же солдатам известно, что приказ отдан властителем? «Да знаем, и все тут» – таков ответ. А. не сопротивляется, его уводят. У двери, за которой находятся личные покои церковного владыки, стоит молодой священник, безмолвный и безучастный.

По ночному городу солдаты ведут А. наверх, во дворец правителя, здесь его встречает капитан дворцовой охраны, он шепчет А., что все это военная хитрость, оба солдата, суеверные, как весь народ, думают, что приказ об аресте А. отдал правитель. На самом деле это он, капитан, приказал арестовать А., чтобы ввести правителя в заблуждение; береженого бог бережет. Через несколько минут А. снова будет на свободе, мятеж начнется не на рассвете, а раньше, он может начаться в любой момент, а не когда запланировано, все уже готово, все на подходе. Но как только предполагаемого мятежника приводят в следственную тюрьму, разногласия среди союзников вдруг невообразимо усиливаются, союзники сами себе ставят препятствия, вылезают на свет давнишние противоречия, консервативные набожные политики начинают сомневаться: правда ли А. мятежник, обещанный шестиединым Богом, – будь это правдой, он сумел бы освободиться без чьей-то помощи. Политики прогрессивного революционного направления опасаются, что А. по примеру старого властителя установит диктатуру, только новую, ведь он тоже пришел из чужих краев и тоже пешком и в лохмотьях. Нерешительность охватывает и капитана. Дебаты и переговоры идут до самого утра, продолжаются весь день, затем весь следующий день. Администрация не знает, то ли она арестована, то ли нет, властитель, как обычно, остается незримым, церковный владыка безмолвствует, а народ ждет, как ждал всегда. Мятеж отменяется. На время, а потом окончательно. Политики уезжают из столицы, возвращаются в свои поместья, производятся первые аресты, первые казни, под тихие заунывные напевы трупы в гробах, покрытых синими коврами, несут на кладбище. А. не получает никаких известий, ждет освобождения, он все еще уверен, что каждую секунду, каждую минуту может вернуться капитан, и тогда А. выступит перед народом, своим народом, и провозгласит его свободу. Секунды бегут, минуты, проходят часы, дни, А. кричит, никто не отвечает. Он заключен в хитро устроенном зеркальном зале, где видит тысячи своих отражений. Потолок и пол тоже зеркальные. А. ищет дверь. Но дверь тоже зеркальная, найти ее невозможно. Время идет – ни допроса, ни каких-либо известий из внешнего мира. А. мечется в зеркальной тюрьме, которая кажется то огромной, то маленькой, то одним помещением, то множеством залов, образующих бесконечные анфилады. А. начинает терять рассудок. Толпа в зеркалах, отражающих только его самого, кажется ему необозримой массой людей, готовых поднять мятеж и свергнуть властителя. К этой толпе А. обращается с обвинительными речами, яростно обрушивается на произвол и несправедливость властителя, пылко, страстно, неистово обещает всем свободу и справедливость, его риторика все безумней, все более похожа на бред, он призывает добровольцев, смельчаков, готовых взять штурмом дворец, где скрывается незримый властитель, сокрушить стены, перебить администрацию, сжечь документы, распахнуть двери темницы и освободить его, А. Ум его помрачился, А. воображает, что он находится одновременно внутри и снаружи, на воле и в плену. Никто не отзывается, хотя А. замирает в неподвижности и ждет ответа, не отводя взгляда от себя самого, тысячекратно отраженного: масса мятежников – это он сам, и она неподвижна, как и он сам. Он в отчаянии, он понял наконец, что покинут своими сторонниками, он надрывается криком, взывая к ним, свободным. Постепенно он отказывается от борьбы, целыми днями, целыми неделями сидит, тупо уставившись в одну точку. Никто не приносит ему поесть, он слизывает воду, припав к лужице на полу, в которую стекаются капли влаги, неизвестно откуда порой сползающие по зеркалам. А где-то за зеркалами, всего в нескольких шагах от А., быть может, прячется и следит за пленником тот, против кого он поднял мятеж, если только он вообще существует, – властитель, а может быть, церковный владыка, а может быть, отец А., – для него это не имеет значения. Да это и на самом деле не имеет значения. А. лежит на полу, забыв мятеж, внешний мир, зеркала, себя самого. В конце концов он издыхает как животное, его труп высыхает, превращается в мумию, о нем забывают – и политики, и народ, который ждет нового мятежника или нового властителя, ждет с неизменной кроткой надеждой, уповая на то, что когда-нибудь она исполнится, может быть, скоро, может быть, через год, может быть, через десять лет, может быть, в каком-то из грядущих поколений.

Строительство башни. Сюжеты

IV–IX

1964–1990 гг

Попытка написать историю моих сюжетов требует нового их обдумывания. Чем я и занялся после болезни, в июне 1969 года, в холле одного отеля в Нижнем Энгадине, но, видимо, подошел к делу чересчур беспечно, наивно, чересчур поспешно. Прослеживая свои старые сюжеты, я не мог избавиться от чувства, что слишком многим когда-то пренебрег. Я зачеркивал написанное, опять и опять начинал все заново. Это было двадцать лет назад, а теперь вот я в очередной раз ворошу старые материалы. Накопились фрагменты, наброски, накопились и мои сомнения. Из нескольких страничек, появившихся тогда в Шульсе, выросли джунгли рукописей. Одна мысль вызывала другую, одно воспоминание – другое, ассоциация – новую ассоциацию. Взявшись за написание истории моих ненаписанных вещей, я поневоле должен был реконструировать историю некоторых все-таки написанных. Находя старые сюжеты, я находил себя самого, потому что с моими сюжетами я скручен-перекручен так, что концов не найти. Но я ошибся, вообразив, что мне как писателю эта работа под силу, и легкомысленно пустился в предприятие, финал которого было не предугадать. Получилось как с «Вавилонской башней»: когда-то задумал ее, начал, а пришлось бросить, чтобы от нее освободиться. Оставшееся – развалины.

IV. Встречи

Воображение не априорно, как формы нашего мышления, ему предшествует опыт. Воображению, чтобы понять настоящее, нужно воспоминание, без воспоминания о прошлом настоящее оказалось бы чем-то бессмысленным, появляющимся из пустоты и проваливающимся в пустоту. Но так как настоящее никогда полностью не совпадает с прошлым, воображению не обойтись без ассоциаций, связывающих похожее или подобное, – не обладая способностью создавать ассоциации, воображение не могло бы ориентироваться в настоящем; но воображению не обойтись и без логики, потому что именно логика выстраивает в нем временну́ю непрерывность представлений, связывая причины и следствия. Воспоминание, ассоциация и логика – это орудия, которыми работает воображение, в то же время сами по себе, без воображения, они существовать не могут. Они имманентны воображению. В наших воспоминаниях, оживающих в настоящем благодаря воображению, прошлое преображается, и это уже не просто что-то былое, пережитое, – в воображении, в силу его имманентной логики, оно предстает нам как связное и непрерывное, но в то же время воображение подверстывает сюда и что-то лишь возможное, да так убедительно, что возможное зачастую вытесняет действительно бывшее. Иногда в воспоминании нам важно не то, что было на самом деле, а то, что было всего лишь возможным, поэтому мы так легко путаем возможное в прошлом с тем, что действительно было. Историю фальсифицирует не только идеология – еще больше ее фальсифицирует воображение. Если воспоминание – фундамент воображения, то возможное – его игровая площадка. Воображение всегда готово буйно разыграться и зачастую пренебрегает скрупулезной точностью. Между тем воображение обращено не только в прошлое, то есть к воспоминаниям, гораздо больше его власть над будущим, однако будущее, как что-то еще не ставшее реальностью, представляет собой чистую возможность, а возможное включает, помимо прочего, и все желательное или нежелательное. Поэтому воображение невероятно легко оказывается в противоречии с собой же, надежда и страх одинаково сильны, в результате происходит сбой, остановка, и вот по этой причине единственное событие будущего, относительно которого нет сомнений, – смерть – играет столь незначительную роль в нашем сознании. Хотя наша эпоха, как ни одна другая, часто оказывается лицом к лицу с мертвыми, вернее, с их призраками – например, в старых фильмах, которые показывают по телевизору, полным-полно мертвецов. Сколько раз я вздрагивал, увидев на экране кого-то из актеров, игравших в моих пьесах и давно умерших, а когда в фильме участвует массовка, я думаю: многие ли из этих людей еще живы? Чаплин вновь и вновь является из небытия, Мэрилин Монро, Хэмфри Богарт, Кларк Гейбл… Как часто они покидают царство мертвых – мы привыкли к призракам. Кстати, к призракам политиков тоже. Снова и снова вопит и размахивает руками Гитлер, Черчилль растопыривает два пальца жестом «Victory», Сталин смотрит на марширующие где-то внизу людские массы. Мы вытесняем мысль о смерти. Живем себе, как будто мы бессмертны, хотя со смертью сталкиваемся на каждом шагу.

Вел он себя как обычно, ни моя жена, ни я ничего странного не заметили. В тот день мы отмечали тридцать первую годовщину нашей свадьбы; поздний вечер, к нам приехал друг из Германии, он завел разговор о политике, а я молчал, думая о своем; стояла теплая октябрьская ночь, две наши собаки где-то бегали или лежали, старая овчарка, кобель, уже вялый и тихий, и сучка, молодая, одиннадцати месяцев. Один раз, правда, пес зашел на террасу, и его вырвало водой, немного, моя жена вытерла каменный пол, приговаривая: «Ай, ай, что же ты наделал!», мы не обратили на это особого внимания, закрыли дверь на террасу, я включился в разговор, откупорил очередную бутылку вина. Потом раз или два я слышал, как заскулила сучка, но тут же все стихло, потом наш гость попрощался, мы, уже на рассвете, перешли в жилой дом и поднялись в спальню, по пути я заметил, что на коврике под лестницей лежит только сучка. Я спустился в кухню, оттуда в сад, вышел на улицу, пса нигде не было, я поднялся к дому, где у меня студия, заглянул в кабинет, опять спустился в садовый домик, где мы проболтали всю ночь, – нигде ни следа, я обыскал сад и наконец, скорее случайно, в зелени кустов возле террасы заметил что-то светлое. Пес вырыл себе яму и лежал в ней, мертвый, он сам себе устроил могилу. Я сказал жене, уже лежавшей в кровати. Она накинула халат и вышла в предрассветные серые сумерки. На небе еще виднелись редкие звезды, над озером неподвижно висела белая лента тумана. Жена опустилась на колени возле пса. Накрыла его темно-зеленым пледом, словно боясь, что он озябнет. Он всегда очень верно служил ей, если я ночью писал, он устраивался на полу возле ее кровати, и утром, идя спать, я видел его через открытую дверь, обычно он вставал, шел в мою спальню, оттуда через другую дверь на лестницу и трусил вниз, к своему коврику; на редкость крупный и сильный был пес, только в последние годы отяжелел. Я позвонил Гансу Лихти, хозяину «Роше», и через четверть часа он был у нас. Жена поднялась с колен, убрала плед, туман уже скрыл озеро и даже гору, утро стало тускло-серым, сумрачным. Лихти отнес тяжелый труп по ступенькам наверх, на дорогу. Мы уложили его в багажник и поехали; мы поднимались все выше, утро золотилось все ярче и светлей. Я вел машину, рядом сидел Лихти, молчаливый, громадный, важный. В Монмоллене, маленькой деревушке в Швейцарской Юре, солнце разорвало туман. Найти утилизационное заведение оказалось трудно. Далеко не сразу нам встретился прохожий, у него мы спросили дорогу. Наконец, правда не очень ясно, он объяснил куда ехать. Мы добрались до плоскогорья, за ним вздымался мрачный, поросший темным лесом хребет. Снова мы спрашивали дорогу, свернув к одинокой сторожке путевого обходчика, потом поехали к лесу и на опушке нашли утилизацию – не то сарай, не то фабричное строение, с большой грузовой рампой. Солнце било в глаза, сооружение походило на слишком ярко освещенную сцену, лес был словно кулисы. Мы посигналили, потом пошли искать кого-нибудь. Наконец появился – мы не поняли откуда – хромой работник, заспанный и хмурый. Привезли собаку, объяснили мы. Он молча указал на рампу и исчез. Лихти открыл багажник, поднял пса, положил на рампу. Большой черный зверь с белыми подпалинами на брюхе, с рыжевато-желтыми лапами и рыжими крапинами над глазами и возле пасти. Вот так же он раньше лежал где-нибудь и спал, но теперь что-то исчезло, и, глядя на него, я почувствовал ужас. А затем на меня вдруг нашло безмерное удивление, оно длилось какой-то миг, но мне показалось – целую вечность, это было мгновение смерти; в моменты более возвышенные, глядя на моего мертвого отца и мертвую мать, я не чувствовал ничего похожего на этот внезапный распад времени; не знаю, почему это ощущение возникло у меня именно здесь, возле мрачного здания утилизации мертвых животных, и больше никогда не появлялось, даже три недели спустя, когда я увидел мертвого Варлена. Мы сидели с его женой в кухне. Где-то в доме выла его собака. В комнату, где лежал умерший, меня проводил врач. Варлен лежал в гробу. Врач убрал покрывало. На меня смотрело страшное лицо, с широко раскрытым ртом, с темными провалами глазниц. Казалось, жизнь, застывшая в этом мгновении смерти, насмехалась над своим творением. И тут что-то потерлось о мои колени и скрылось в темноте – собака Варлена. Потом уже, через неделю, я до поздней ночи сидел в «Роше» и по памяти рисовал его, все снова и снова, этого неукротимого мертвеца; последний рисунок подкрасил кофе. Я почувствовал, что в моем воспоминании между мертвым Варленом и мной встало видение – собака на рампе утилизационного завода, словно символический образ самой смерти. Теперь она охраняет мою умершую жену, это ведь была ее собака. Той ночью я вошел в спальню, думая, что жена спит – минуту назад я слышал ее ровное дыхание, – и хотел погасить свечку, которую она зажгла. Она полулежала на высокой подушке, немного склонившись набок, глаза ее были закрыты, лицо спокойно. Я не почувствовал тревоги. Подумал, это обморок, она часто впадала в забытье. У нее было низкое кровяное давление, иногда снижался и уровень сахара в крови, совсем недавно она перенесла тяжелый грипп, еще позавчера у нее была температура тридцать девять, а я позавчера вел переговоры с директором и двумя сотрудниками литературного отдела театра о постановке «Ахтерлоо». Потом я уложил жену, подняв ей ноги повыше, а голову опустив, начал массаж, позвонил в Берн своему врачу, он дал мне несколько советов, я продолжил массаж, похлопал жену по щекам, тело ее было горячим, и даже когда я позвонил врачу в Невшатель и потом, когда тот приехал, я все еще не был сильно обеспокоен. «Посмотрите, доктор, – сказал я, – она как мертвая». – «Она не как мертвая, – ответил он, взглянув на жену. – Она мертвая». Затем он осмотрел ее тщательно. Я ходил из угла в угол там, в спальне, и не мог поверить. Врач был спокоен, выразил сожаление, что вот приходится констатировать смерть. Мы перешли в другую комнату, у врача были ко мне вопросы, он заполнил какой-то формуляр, полистал в какой-то брошюрке, которую принес с собой, сказал, что ищет официальную формулировку, – он искал имя смерти: у смертей тоже есть имена; когда он ушел, я еще несколько раз звонил своему врачу в Берн, спрашивал, не может ли быть, что жена в коме. Я снова и снова притрагивался к ней. Она остывала, хотя не была такой холодной, как я это себе представлял. Но я не испытал ужаса. То, что произошло, произошло между двумя людьми. Естественно, я горевал, в то же время у меня было такое чувство, как будто жена захотела меня позлить, сыграла со мной жестокую шутку и нечаянно зашла в этом слишком далеко. И еще я чувствовал восхищение, ведь она сумела умереть легкой, «мгновенной смертью», как выразился врач. Все это не значит, что ужаса не было, – ужас был, особенно на другой день: середина января, сверкающее солнце около полудня, жену стали укладывать в гроб, и ее руки, окоченевшие, торчали в стороны. Пришлось силой прижать их к телу. К осознанию того, что моя жена мертва, примешалось кое-что гротескное: двое служащих похоронной конторы, один здоровенного роста, толстый, второй маленький и тощий, явились точно из какой-то старой дрянной кинокомедии, мне невольно вспомнился дуэт комиков, Лорел и Харди.[88] Они измучились на лестнице, разворачивая гроб то головой вперед, то ногами вперед, но и это было чем-то вполне обычным в жестоком человеческом мире. Случившееся не вызвало горечи – окончилась чья-то жизнь, умершая ушла туда, куда однажды уйдет и тот, кто пока жив. Осуществился некий порядок. Однако – лишь по видимости. Внешне. А внутренне я находился за пределами реальности. Меня не покидала мысль, что моя жена уносится от меня со скоростью света, каждую секунду удаляется на триста тысяч километров, каждую минуту – на восемнадцать миллионов километров, каждый час – более чем на тысячу миллионов. Но не только она удалялась от меня – я удалялся от себя самого, и мы оба со скоростью света летели в бездну, вместе низвергались в воспоминание, а потом удаляющимся стал я, меня уносил бешеный вихрь времени. Я мчался навстречу будущему, а не оно, будущее, мчалось ко мне. Что же осталось? Кристаллизовавшееся воспоминание: женщина и мужчина, когда-то любившие друг друга и ставшие прошлым. Впрочем, я давно уже дрейфовал в области невыразимого: чувства не опишешь, смерть можно показать только с внешней стороны, нам предстает только внешняя ее форма – будь то далекая, растрепанная, похожая на цветок гвоздики туманность в созвездии Тельца, останки одного из солнц, или белые, как бы глиняные, черепки в пластиковом пакете, содержимое погребальной урны, или мертвая собака на транспортере утилизационного завода в лесной глуши.

V. Поперек пути

Весной 1943 года, зачуханный и больной, я возвращался из одного города в другой. Из Цюриха в Берн. Я покинул бесформенное скопление церквей, банков, памятников культуры и учебных заведений, магазинов, контор, торговых, богатых жилых и дешевых доходных домов, дворцов в стиле классицизма или грюндерства, вилл, ресторанов, кафе и распивочных, безалкогольных столовых Женского союза, фабрик, депо, студий и мастерских, лабазов и лавок, – все это будто высыпалось из мешка на берега длинного узкого озера и на обступившие его холмы. Строить высотные дома еще не разрешалось, массажные салоны еще не давали рекламу в газетах, панельному промыслу светомаскировка благоприятствовала, но в то же время и создавала сложности. Из озера вытекает речка. По берегам лепятся остатки Старого города, жители которого отрубили голову своему бургомистру. В Средние века. Теперь на его памятник гадят чайки. Дальше речка бежит мимо унылого вокзала, перед его главным входом стоит властитель более могущественный, чем тот обезглавленный бургомистр, – тайный «король» эпохи грюндерства, Альфред Эшер,[89] тоже загаженный чайками, с портфелем возле ног. Эшеру никто голову не отрубал. Только чайки и блюдут справедливость. Миновав безвкусное здание Швейцарского национального музея, речонка сливается с другой речонкой и, пробежав мимо воспитывающей хороший вкус Школы художественных ремесел, пропадает в местах, куда я так ни разу и не добрался.

Я бежал в город, из которого сбежал годом ранее – тогдашнее бегство было бессмысленным, как и нынешнее возвращение. И в тот и в другой раз бегство походило на суетливые шараханья крысы по клетке-лабиринту где-нибудь в лаборатории: крыса не знает, что находится в лабиринте, и не знает, что лабиринт вместе с ней находится в лаборатории. Мечется, бежит из одного тупика и попадает в другой, от этих метаний начинает бунтовать, хотя сама не знает, против чего бунтует, может быть, в ее воображении существует крысиный бог, который запустил ее в лабиринт, вот его-то крыса и клянет теперь. Крыса не соприкасается с той внешней реальностью, внутри которой находится ее крысиная реальность; во внешней, более широкой реальности обитают некие существа, не крысы, а люди, которые занимаются тем, что наблюдают за отдельной, шныряющей туда-сюда по лабиринту крысой, дабы вывести некие общие для крыс и людей закономерности. А поскольку человеческая реальность тоже устроена как лабиринт, то в конечном счете мы имеем два хитро устроенных лабиринта, один из них помещен внутри другого; возможно, их не два, а три, четыре или больше – если люди, наблюдающие крыс, в свою очередь находятся под наблюдением своих начальников, те – своих и т. д. Эта метафора не случайна. Мои родители пришли в полнейшую растерянность, узнав о блужданиях своего сыночка, ведь я, что было совершенно очевидно, не стремился к будущему, с их точки зрения, достойному, да вообще ни к какому; словом, я подверг тяжким испытаниям их привычку во всем полагаться на Бога.

Выздоравливал я медленно. Поселился в просторной мансарде того сдававшегося внаем дома, где на первом этаже снимали квартиру родители; дом был вроде виллы. Позднее я расписал мансарду: на наклонной стене над кроватью – дикое изображение Распятия, на самой широкой стене – причудливые фигуры, на торчащей в центре печной трубе – Саломея с головой Иоанна Крестителя, на потолке – лик Медузы. Дом стоял на улице с интенсивным движением, по ночам тихой, так как город был затемнен, – лишь иногда, безлунными ночами, издалека, как во сне, доносилось с той стороны Альп глухое громыхание падавших на Милан бомб. За несколько минут можно было добраться за город: широкие поля, леса; однажды часа в три ночи я поглядел в окно и увидел: на середине залитой лунным светом улицы стоит косуля. Каждую ночь я слышал шаги, по улице шел кто-то хромой, но увидеть его так и не удалось: если я писал или рисовал, хромой ломился прямиком через мои тексты или рисунки – я бросался к окну, и тут ямбическая поступь стихала. Если я спал, происходило все то же: хромые ямбы будили меня, но я высовывался из окна слишком поздно. Зато для одного семейства, жившего по соседству, я всегда появлялся слишком рано. Они впятером – отец, мать и трое детей – обирали старое сливовое дерево в саду за виллой, и, когда я шел домой, все пятеро, разом оцепенев, висели на ветвях, будто гигантские сливы, в серых утренних сумерках. Я им не мешал, так же как и бродяге, который повадился ночевать, устроившись на канапе, у нас на открытой веранде. Только в самый первый раз он бросился наутек, когда я на рассвете нарушил его покой, а потом он, видя меня, даже не вставал, просто поднимал руку в знак приветствия. В том доме мне жилось хорошо. Многое напоминало нашу деревню, не только близость лесов, но и овощная лавка напротив дома, у ее хозяина не было правой кисти, и он обрубком руки ворошил пучки салата, совсем как наш деревенский зеленщик.

Осенью я уехал в Вале. Хотел закончить комедию, с которой возился в Цюрихе, – дикую путаницу, где действовали живые в роли мертвецов и мертвецы в роли живых, со светопреставлением в финале. С оглушительным громовым ударом. Я обосновался в деревушке на горном склоне, как раз над домом, где жила моя подруга, на каникулы приехавшая сюда с родителями. В той деревеньке было десятка два примитивных деревянных домишек. Она, как ласточкино гнездо, прилепилась к крутому склону над долиной Эрена. Где-то ниже деревни, укрывшись в лесу, на другой стороне какого-то ущелья и много дальше в сторону Эволена, стояла церковка. Сверху, из деревни, разветвленные горные хребты и отдельные маленькие горки-пирамидки на дне долины Эрена и в других долинах, разбегающихся между горными массивами, больше всего походили на лунный ландшафт. Днем в деревне царила тишина. Я почти никого не видел – старуха в черном, мужчина, молча глазевший на меня, ребенок, юркнувший куда-то в кусты. А вот ночью начиналось таинственное оживление: приезжали и уезжали грузовики. Продовольствие в стране нормировалось, черный рынок приносил хорошую прибыль. Не мои заботы. Я писал как одержимый, твердо решив покончить с этим сюжетом, хирургически отсечь его от своих мыслей. Я добивался лаконизма языка, вычеркивал целые сцены, писал новые, со злыми песнями, браковал уже написанное, начинал с чистого листа. По-другому я с тех пор никогда и не работал.

Я писал по ночам, и сегодня лучшие мои часы – ночные. Днем, если мы не спускались в Эволен, то в окружении этого скудного, сухого, помнится коричневого, безликого и безжалостного ландшафта, при стоявшей той осенью летней жарище, я углублялся в джунгли романов Жан-Поля,[90] изданных «Немецкой национальной литературой»; эти солидные тома я откопал в городской библиотеке Сьона и притащил в горы. Читал и то раздражался, то внезапно впадал в ярость, потом на несколько дней бросал чтение, измучившись с этим автором, потом, продравшись дальше, приходил в восторг, или мне казалось, будто я в восторге, – мы же с легкостью сами себя обманываем, – обнаруживая замечательные страницы, но вскоре действие снова запутывалось в непролазных дебрях, где прямо-таки кишели чудаки и фантазеры, в необозримых разветвлениях побочных сюжетных линий. Все-таки я там ориентировался и очень старался не потерять нить, но тут случился вынужденный перерыв в чтении – и все, я погиб. Чем дальше я пробивался, тем необъятней становилось повествование. Я сражался с находками и выходками Жан-Поля, словно с тучами мух. Да еще этот перекрученный язык, и на каждом шагу намеки, которых я не понимал, а дальше-то начинались замечания о намеках, тех самых, что я не понял. Чтение превратилось в эзотерическое исследование, тут пригодился бы словарь иностранных слов, такого словаря не нашлось, я чувствовал себя невеждой. И вдруг снова – слова, фразы, от которых я приходил в восхищение. У меня открылись глаза – я понял, что читаю одного из величайших мастеров нашей словесности, гения, почему же нет? Но его чудаки и все эти городишки, провинциальные дыры, захолустные углы, мелкие резиденции мелких князьков, где разыгрывается действие, не изображаются, а как бы комментируются. Выдумки мчатся наперегонки, но множатся и комментарии, а так как герои и героини сами себя комментируют и не действуют, а только обсуждают возможности действовать, то уже прокомментированное снова комментируется, и так до бесконечности, и в конце концов все сплошь заволакивают комментарии.

Сильное было впечатление от «Титана», но посильней того – от другой книги Жан-Поля, «Цветы, плоды и тернии, или Супружество, смерть и свадьба адвоката для бедных Ф. Ст. Зибенкэза в имперском местечке Кушнаппель». Прочитав ее, ты не можешь реконструировать сюжет, да еще там трудности с названиями и именами. У Жан-Поля люди не носят простые имена вроде Мейер, Мюллер или Блазер или, например, Штраус, Коль, Шмидт,[91] – его персонажи – это адвокат для бедных Фирмиан Станислаус Зибенкэз и супруга его Венделина Ленетта, в девичестве Эгелькраут. У Зибенкэза есть друг, похожий на него, как брат-близнец, Генрих Лейбгебер (этого Жан-Полю мало, он всегда кладет в кашу двойную порцию масла, даже если речь идет о двойниках: Зибенкэза зовут на самом деле не просто Зибенкэз, а Лейбгебер Зибенкэз). Еще там фигурируют некая Наталия и некий Эверард Роза фон Мейерн (ну, все-таки почти Мейер), затем штудиенрат Штифель, старший медицинский советник Эльхафен, проповедник Рейель и князь Лихтенштейн. В супружестве адвокат несчастлив, да тут еще начинается запутанная история с наследством, адвокату нужно ехать в Байрейт, там ждет – нет, покамест не Вагнер, а одна из тех скучных возлюбленных, каких производит на свет только немецкая литература. Далее появляется и наш рассказчик – Зибенкэз превозносится как автор «Выдержек из бумаг черта», сочинения самого Жан-Поля. И наконец, главное, наиболее важное для меня: пародия на смерть и воскресение из мертвых. Зибенкэз при содействии своего двойника инсценирует свою кончину, ночью тайком уходит из дому, приятель наполняет гроб камнями и заколачивает; гроб хоронят. Через год Зибенкэз под именем Лейбгебера возвращается, идет на кладбище, видит могилу своей жены, только теперь ее зовут Рейель – Венделина Ленетта Рейель, а возле «своего» надгробия встречает свою возлюбленную, которая узнает воскресшего. Все скатывается в двусмысленность, речи имеют двоякий смысл; помнится, святотатство там смешано с гротеском, сентиментальность с грубостью, самое нереальное с возможным; стоило бы кое-что повычеркивать. Такую прозу можно прочитать ровно один раз – первый.

И это относится не только к Жан-Полю. Ричард III признается в любви леди Анне, Стабб в «Моби Дике» забирается внутрь дохлого, уже разлагающегося кашалота, за амброй; норвежского морехода с его кораблем неудержимо затягивает Мальстрём; в «Роберте-Дьяволе» Иоганна Нестроя добродушный увалень Реймбодерль нежданно-негаданно превращается в исчадие ада, – да чем бы мы ни восхищались непосредственно при чтении или в театре, это всегда наиболее ярко выступает потом, в воспоминании, так как в нашей памяти впечатления усиливаются и становятся чем-то субъективным, чем-то большим, нежели текст; мы не можем отыскать этого в тексте, если возвращаемся к нему, и потому бываем разочарованы, когда перечитываем книгу или в театре смотрим что-то второй раз; тут все как с симфонией, которую слишком часто слушал. Вот и я, заново перечитывая старое издание Жан-Поля – просто под настроение или для очистки совести, не важно, – снова и снова обнаруживаю в вороньем гнезде его прозы мотивы, которые, как я думал, были когда-то найдены мной самим. Как будто великий колдун нарочно мне их подсунул. В истории литературы, при ретроспективном ее рассмотрении, есть некая последовательность. И не только в ней. В любой истории. Новое, по-видимому, развивается из старого, для того чтобы стать старым и породить что-то новое. История искушает нас открывать стоящие за ней законы. В истории литературы как бы производят одного писателя от другого, чьим последователем или оппонентом он якобы является; о догматических критериях и вовсе промолчим. Однако литература способна оказать влияние на писателя только в том случае, если вызывает у него ассоциации с его собственными экзистенциальными проблемами. Жан-полевская пародия на воскресение из мертвых напомнила мне историю Лазаря – тот был положен в пещере, «и камень лежал на ней»,[92] сказали, что он «уже смердит»,[93] но умерший вышел, «обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком»;[94] чудо, совершенное Иисусом из Назарета, который при этом «восскорбел духом и возмутился»,[95] потом «опять скорбя внутренно, приходит ко гробу»,[96] заканчивается неприглядно – «развяжите его, пусть идет»,[97] после чего следует гротеск: «Первосвященники же положили убить и Лазаря»[98] – я представил себе, что первосвященники будут убивать Лазаря снова и снова, Иисусу придется снова и снова его пробуждать, и я вообразил, как после двадцатого-тридцатого пробуждения Лазарь выбирается из пещеры с жалобным воплем: «Господи, вот, я опять живой!» Не важно как, в какой форме (была, например, детская Библия с иллюстрациями Корнелиуса) я узнал об этом воскресении, оно стало занимать меня в довольно раннем возрасте – помню, увидев одного из наших деревенских соседей положенным в гроб, я спросил отца: мог ли воскресший Лазарь поверить, что до того был мертвым? Ответа отца не помню, но я почувствовал, что вопрос его смутил. Позднее, когда мы уже переехали в город, я опять его задал. Может быть, потому, что вопрос был отцу неприятен. Сыновья жестоки. Каким образом в «Зибенкэзе» появился этот мотив, вряд ли удастся выяснить. Жан-Поль был не столько изобретатель, сколько приобретатель – неутомимый книгочей и переписчик. Целые фолианты он заполнил цитатами и вычитанными у других людей мыслями, и где он только не грабил – в литературе, теологии, философии, науках. За его пародией смерти и воскресения, возможно, стоит необходимость дать развязку сюжетному действию, или же что-нибудь вычитанное и записанное – все когда-либо написанное другими служит Жан-Полю лишь материалом для его собственного писания, который он раскапывает и тем самым присваивает.

Недаром проза Жан-Поля напоминает мне древние города Юкатана. Я лазал по какому-то храму майя и сверху смотрел на поросшие кустарником холмики и «перевернутую стройку» между ними: пирамиды или обсерватории не возводились, а, наоборот, раскапывались археологами, каждый из этих холмов был заросшей кустами, словно покрытой зеленым ковром, руиной. Я подумал, похоже на кинофильм, где использована обратная съемка, про то, как был взорван старый, пошедший на снос Базельский городской театр, – здание поднялось над землей, развалилось, превратилось в облако камней, камни осыпались на землю, облако растворилось и снова собралось, камни взмыли вверх, собрались в облако, опять осыпались, растворились, опять собрались вместе, взмыли вверх, собрались в облако, осыпались; вот так же, подумал я, на Юкатане то вперед, то назад прокручивалось время. Майя продвигались с низин Гондураса в Гватемалу и на Юкатан, строили города, не смущаясь тем, что джунгли, которые они почти не вырубали, поглощали их города один за другим. Майя шли дальше, сооружая новые города, и ничего не предпринимали, когда те зарастали лесом; тут высадились испанцы, им был оказан торжественный прием, конкистадоры перебили гостеприимных хозяев, а через некоторое время кустарники, затем джунгли поглотили разграбленные и сожженные города, майя, которым удалось спастись, случайно или потому, что им нашли применение, обратив в рабов, влачили сумеречное существование, обнищавшие низкорослые люди монголоидного типа, ограбленные, у которых отняли историческое прошлое и смысл жизни; тем временем кафедральные соборы завоевателей разрушались, теперь же, спустя столетия, эти города расчищают от глубоко укоренившейся растительности, и руины мало-помалу выбираются из-под колючих зарослей. Глядя на усердно корчующих пни археологов, в первую минуту я подумал, как хорошо было бы помочь им, тоже схватиться с лесом, сквозь буйные заросли времени пробиться к прошлому, но тут же меня резко остудило соображение о бессмысленности истории – если не усматривать ее смысл в том, что после всего остаются руины. Я спасовал, так же как перед томами Жан-Поля. Спускаясь по уступам развалин, я заметил какое-то причудливое изваяние, разумеется, культуры майя. И вдруг оно ожило. Оказалось, легуан.[99]

Спустя с лишним полвека, когда я показывал С. кантон Вале, я не нашел долину Эрена моих воспоминаний. С. вез меня все выше через виноградники. Долина Роны осталась внизу, долина Эрена сузилась, от самой дороги на сотни метров вниз уходила отвесная стена, некоторое время мы ехали вдоль нее, словно в сумрачной теснине, потом ущелье расширилось: долина Эрена, далеко в глубине, лежала как на ладони, но ничего похожего на лунный ландшафт я не увидел. Везде пансионаты, гостиницы, даже в той деревне, где я читал Жан-Поля. С. выключил двигатель, мы вышли из машины и окунулись в золото лиственниц. Выходит, память хранит лишь то, чего ты не смог одолеть? От долины Эрена, которая, словно побывав в горнилах, обернулась чем-то выморочно-немилосердным, в памяти остался Жан-Поль. Опять и опять я брался за него. Опять и опять я откладывал его в сторону. Восхищаясь и злясь, потому что опять его не одолел. И я все еще пишу вещи, которые начал до 1969 года, когда я полетел в Мексику. А тот легуан? Не в себя ли самого я вперил взор, увидев его? И не кажется ли мне, когда я вспоминаю прошлое, что я смотрю в зеркало и вижу себя таким, каким меня изобразил Жан-Поль? Что там за имена у людей, о которых я тогда писал? Фогельтритт, Третебальг, Летцерман, садист-убийца Набельпфифф, доктор Цвельф. А один представился так: «Меня зовут Нахт.[100] Загляните мне в лицо». С этими словами он отрывает свой нос и ставит на стол. «Ха-ха! Здорово же вы испугались – веселую состроили гримасу!»

Сюжетам и вещам требуется время, и место свое они тоже ищут – место, где они могут впервые появиться как замыслы. Лазарь, заново воскрешенный Жан-Полем, поселился в моей фантазии, обжился в ней и не пожелал вернуться восвояси. В 1959 году меня забросило в «Лесной домик Вульпера» в Нижнем Энгадине. Курортный врач старался подобрать подходящий для моего организма инсулин. Тест-полоски, когда я на них мочился, упрямо зеленели, несмотря на то что я соблюдал строжайшую диету и с завидным упорством проходил терренкур, всегда одним и тем же маршрутом: вниз, в небольшое ущелье, через мостик на правую сторону, дальше вдоль ущелья до места, где оно расширялось и начиналась долина, там я переходил по деревянному мосту на левый берег, поднимался наверх, все в гору, в гору, до самого леса, а уж оттуда опять вниз, к «Лесному домику». Напрасный труд – помню, я с дикой яростью швырял в кусты очередную позеленевшую тест-полоску; эта ярость, как я понимаю, бессмысленна, потому что она бессильна, но именно по причине бессилия она временами накатывает на меня, и тогда накатывала, да и раньше тоже: у смерти зеленый лик. Во время этого повторявшегося изо дня в день моциона, когда я в основном бежал бегом, у меня появились мысли о «Физиках» и «Метеоре», не знаю, какой из этих сюжетов пришел мне в голову первым, но думаю, более вероятно, «Метеор»: нобелевский лауреат, новый Лазарь, снова и снова умирает и воскресает, однако, как ни силится, не может уверовать в случившееся с ним чудо и в своей бешеной жажде смерти несет гибель тем, кто попадает в орбиту этого предсмертного кружения; «Да когда же наконец я сдохну!» – вопит он. А почему мне пришел в голову еще и замысел «Физиков», не могу сказать; может быть, зеленые тест-полоски навели меня на мысли об оракуле, чье прорицание так перепугало Эдипа, прибывшего в Дельфы из Коринфа, что бедняга бежал в Фивы – навстречу своей судьбе, убил Лая и женился на Иокасте, вместо того чтобы принять твердое решение не убивать мужчину, который мог оказаться его отцом, и не жениться на женщине, которая могла бы оказаться его матерью. Так нет же, Эдип не вернулся в Коринф, хотя в Дельфы к пифии потому и приехал, что были у него сомнения – правда ли он родной сын коринфского царя Полиба и его жены Перибойи? А тут вдруг сомнений как не бывало. Бестолковость Эдипа решила его судьбу. Мёбиус в «Физиках» узнает свое будущее не из прорицания оракула, как Эдип, – он ученый и способен постичь разумом, что ему грозит. Мёбиус, как Эдип, пытается бежать от судьбы, в страхе, что сделанное им научное открытие может уничтожить все человечество; он бежит, как Эдип, выбирает, как Эдип, неправильный путь – скрывается в «сумасшедшем» сумасшедшем доме, где врачиха, сама, похоже, сумасшедшая, понимает, что Мёбиус на самом деле не сумасшедший, а нормальный человек, и колоссально наживается, тайно используя его гениальные открытия. Если у тебя зеленые тест-полоски, ты знаешь свою судьбу; я свою судьбу знал, потому и находился в «Лесном домике Вульпера» и бегал все по одним и тем же склонам то вниз, в ущелье, то наверх, на гору, и опять вниз с горы. Через два года я взялся за написание «Физиков», через пять лет – за написание «Метеора». Начал и остановился. Опять пропала уверенность. «Геркулес и Авгиевы конюшни» – одна из моих любимых пьес – успеха не имела. Хорошо помню, как Штеккель, режиссер, на репетиции без конца гонял по сцене молодую актрису, произносившую монолог Иолы, и покрикивал: «Гоп-гоп!» От понуканий она все больше теряла уверенность. Позже, в Невшателе, к нам в гости приехал один писатель с женой. Я тогда уже решил бросить «Метеор». Супруги были в ссоре. Писатель рассказал содержание своей новой пьесы, принятой к постановке в Шаушпильхаусе, против чего была жена писателя. Я ходил туда-сюда по библиотеке, слушал их, удивляясь про себя, что Шаушпильхаус принял к постановке подобную пьесу, и вдруг сказал: «Вот теперь я его все-таки напишу». Имея в виду «Метеор», – этого супруги не поняли, потому что о «Метеоре» они никогда не слышали. В «Метеоре» потом играл Штеккель. Грандиозно. А его «гоп-гоп!» я включил в пьесу.

«Метеор» и «Физики» – не единственные сюжеты, пришедшие мне в голову в «Лесном домике». Тремя годами раньше судьба однажды забросила меня в этот таинственный отель, на два или три дня, к кинопродюсеру Лазарю Векслеру. Он расположился со своим двором в холле «Домика», как в аудиенц-зале, властитель-исполин, страдавший легкой формой паркинсонизма, отчего ему приход