Book: Впервые в Библии



Впервые в Библии

Меир Шалев

Впервые в Библии

Рафаэле и Цуру

Предисловие

Первая книга Библии называется на иврите Берешит, «В начале», — таковы первые ее слова. Но хотя слова эти относятся в Библии только к сотворению мира, мы находим в ней и многие другие «начала»: то, что происходило в первый раз, — первую любовь, первую смерть, первый смех, первый сон, — а также тех, что были избраны первыми испытать различные чувства: рождение первенца, первую ненависть, первый обман, — равно как и тех, кто удостоился звания первого в истории музыканта, царя, кузнеца или шпиона.

Эти «первые разы» могут порой озадачить. Например, первая смерть в Библии — не естественная. Первый плач — не плач новорожденного, и не слезы родителя, потерявшего сына, и не рыдания обманутого влюбленного; первый в Библии сон приснился второстепенному филистимскому царьку, а не какому-нибудь памятному историческому деятелю; первыми поцеловались не двое влюбленных, а сын с отцом, и поцелуй этот был не выражением любви, а знаком подозрения и способом проверки. И даже первое появление в Библии слова «любовь» связано не с любовью мужчины к женщине, или женщины к мужчине, или ребенка к матери, или матери к ребенку, — нет, первой была любовь отца к сыну.

В этой книге рассказывается о нескольких таких «первых разах» в Библии, и от каждого из них я переходил к размышлениям о других, связанных с ним, сюжетах, так что порой, наверно, слишком увлекался. Впрочем, я поставил себе за правило: каждый «первый раз», послуживший мне отправной точкой, должен быть назван в Библии своим именем. Поэтому первую любовь и первую ненависть, к примеру, я нашел не по указке комментаторов, а благодаря тому, что искал истории, в которых сами эти слова — «любовь» и «ненависть» — появляются впервые.

У меня уже была книга, посвященная Библии, — «Библия сегодня», недавно вышедшая по — русски вторым изданием. Я, однако, не пытаюсь заменить этими книгами чтение самой Библии и, уж разумеется, не претендую на это. Напротив, я настоятельно рекомендую читателям снова и снова перечитывать Первоисточник, всякий раз открывая новое, — в нем и в себе.


Меир Шалев

Первая любовь

Как-то раз я попал в рыбачью деревню в Андаманском море. В отличие от обычных таких деревень, эта не тянулась вдоль берега, а плавала в открытом море. Ее дома были построены на заякоренных плотах, которые соединялись друг с другом канатами и деревянными переходами.

Деревня мирно качалась себе на волнах, то подымаясь, то опускаясь. Меня охватило странное чувство. Обычно, сходя с лодки на причал, сразу ощущаешь приятную, прочную устойчивость суши, а тут одно покачивание просто сменилось другим.

Жили в этой деревне мусульмане, рыбаки из Малайзии. Я долго бродил среди их плавучих домов, пока не увидел приоткрытую дверь и сидевшего за ней худощавого мужчину. Мы обменялись взглядами, он улыбнулся и жестом пригласил меня войти. Мы пили чай. На стене висели фотография и рисунок. На снимке был запечатлен пейзаж, как будто бы европейский — зеленые долины, коричнево-красноватые фрукты, водопады и заснеженные вершины. Рисунок показался мне более знакомым: юноша лежит на жертвеннике, старик занес над ним нож, сверху парит ангел, а сзади, в кустах — баран со связанными рогами.

На мгновенье я подумал, что обнаружил одно из десяти затерянных колен[1], и уже начал было мысленно сочинять письма в Главный раввинат и Сохнут, чтобы там поторопились вернуть это колено домой, в Израиль. Но все же, перед тем как упасть в объятья новообретенного брата, я поинтересовался, что изображено на его рисунке. Гостеприимный хозяин указал пальцем на старика с ножом и со странным акцентом сказал: «Абрагим». Потом показал на мальчика и сказал: «Асмаил». Я не стал спорить, но по возвращении в Иерусалим проверил и нашел, что так действительно написано в Коране. Измаил, а не Исаак — вот тот сын, которого, согласно Корану, Бог велел Аврааму принести в жертву[2]. Конечно же мне следовало знать это раньше.


Казалось бы, такая подмена должна была меня удивить, но вместо этого я почувствовал горечь. Наш конфликт с мусульманами, понял я, возник не только из-за страны и даже не из-за ее святых мест. Мы не поделили любовь. А точнее — отцовскую любовь. И что еще больше усложняет дело — не ту любовь, что выражается в предпочтительном благословении того или иного сына или в каком-нибудь подарке (например, в полосатой рубашке, которую праотец Иаков подарил любимому сыну Иосифу), а ту, что выражается в поступке, и притом самом страшном из всех поступков в книге Бытия, — в принесении в жертву собственного сына. В Библии сказано: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь… и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение» (Быт. 22, 2)[3]. Так вот, потомкам Измаила довольно трудно видеть после слов «твоего единственного» и «которого ты любишь» имя Исаака.


Кстати, сами Измаил и Исаак отнюдь не были врагами или соперниками. Уж во всяком случае не так, как Каин и Авель, Иаков и Исав, Иосиф и его братья. Настоящая борьба в семье шла между матерями — Саррой и ее рабыней Агарью. И тот факт, что от этих двоих, Измаила и Исаака, впоследствии возьмут начало две религии, тоже был тогда неизвестен. Но когда Бог сказал «твоего единственного» и «которого ты любишь» именно об Исааке, а Измаил и его мать к тому времени уже были изгнаны из дома Авраама, возникла эмоциональная база для конфликта, от которого мы страдаем по сей день.

Есть тут, однако, и нечто иное. Эти слова: «которого ты любишь» — знаменуют первое появление в Библии слова «любовь». И тут можно подметить две интересные особенности. Во — первых, это любовь мужчины к сыну, а не любовь мужчины к женщине. Любовь мужчины к женщине в Библии отодвинута на второе место, и ею станет любовь Исаака к Ревекке. А во — вторых — это любовь отца, а не любовь матери. Первой материнской любовью будет любовь Ревекки к своему сыну Иакову. Она появится лишь на третьем месте, и в нее тоже будет вплетен мотив дискриминации братьев: Ревекка будет любить Иакова, а Исаак — Исава.

И то и другое представляется странным. Сегодня материнской любви придается большее значение, чем отцовской — как в литературе, так и в социальной и юридической практике. Что до любви мужчины и женщины, то нынешняя литература ставит ее выше родительской любви, да она и естественным образом предваряет родительскую любовь. Без любви мужчины и женщины не будет детей, а следовательно, и родительской любви. Но для Библии всего важнее род и семья, а в данном случае — семья, которая станет народом. Поэтому любовь Авраама к Исааку она ставит на первое место. Любовь родителя к дочери, кстати, не упоминается в Библии вообще.

«Ада и Цилла»

Любил ли Адам Еву? Любила ли Ева Адама? Вполне возможно, однако в Библии их отношения не удостоились названия «любовь». А жаль. Романтический читатель был бы рад впервые встретить слово «любовь» именно в этом случае, потому что Адам и Ева — пара в своем роде уникальная. И не только из-за привольной жизни в раю, не только из-за близости к Богу, но и потому, что они являлись единственной парой во всем мире. Только им одним дано было сполна и долго наслаждаться этим блаженным состоянием нераздельной принадлежности друг другу, которое другим парам выпадает лишь изредка, да и то немногим. Но Библия ни разу не говорит о «любви», царившей между первым мужчиной и первой женщиной. Она упоминает стыд, познание, работу, печаль, власть, роды и потомство. Она сообщает, что у Евы было «влечение» к Адаму (Быт. 3, 16) и что Адам «познал» ее (Быт. 4, 1), — но ни слова не говорит об их «любви». Может быть, любовь и не нужна, когда в мире нет другой женщины и другого мужчины?

И вот так, без любви, Адам познал Еву, и Ева родила Каина. Каин познал свою жену — чье имя неизвестно, — и она родила Еноха. У Еноха родился сын по имени Ирад, и этот Ирад родил Мехиаеля, а Мехиаель родил Мафусаила, и Мафусаил родил Ламеха. Так и написано — «родил». Обычно мужчина «порождает», а женщина «рожает», а здесь рожают мужчины. Может быть, в те далекие дни так и происходило? В любом случае — были мужчины, были женщины, рождались дети, но любовь — нет, «любовь» все еще не упоминалась.

И о Ламехе не сказано, что он любил, но у его жен, в отличие от других женщин тех поколений, были имена, и Ламех даже сочинил для них песню, которая, по его мнению (так я себе представляю), должна была им понравиться:

Ада и Цилла, слушайте мой голос,

Жены Ламеха, внимайте моим словам,

Ибо человека убил я за рану свою

И отрока за свой синяк.

Если за Каина отмстится всемеро,

То за Ламеха в семьдесят семеро.

(Быт. 4, 23–24)[4]

Слово «песня» здесь не упоминается, но ритм и рифма (в ивритском оригинале) говорят сами за себя, и следовательно, Ламеха можно считать первым человеком в Библии, создавшим подлинно литературное произведение. К большому моему сожалению, это была не песнь любви, а песнь хвастовства. Если Ламех и любил кого-то, то лишь самого себя.

По одной из версий, Ламех породил Ноя, того самого Ноя из рассказа о потопе и ковчеге, и у того тоже была жена. Библия ничего не говорит о ней, но я не сомневаюсь, что она любила Ноя большой любовью. Как обычно в Библии, центральный герой истории и здесь мужчина. Ной славился в своем роду как человек «праведный и непорочный»: он говорил с Богом, он построил ковчег. Но жене Ноя, пока ее муж полностью отдавался этому новому увлечению, довелось, надо думать, заниматься каждодневной жизнью семьи.

Об этом ничего не написано, но жена Ноя явно была очень любящей женщиной и, безусловно, самой терпеливой из всех многотерпеливых библейских жен. Вначале она безропотно сносила строительство ковчега, потом длительное пребывание в этом тесном и вонючем, грязном и шумном плавсредстве: животные и птицы внутри, нескончаемый ливень снаружи — и не только сотни животных и птиц, но еще и муж, и три сына, и три невестки. Некуда бежать, негде уединиться — будь моя воля, я бы назвал этот рассказ и этот ковчег в ее честь. Не Ноев ковчег, а ковчег Ноевой жены — увы, без имени, ибо ее имя, так же как и ее любовь, не упомянута в Библии.

Библия не описывает тяжелую жизнь внутри ковчега, но мы можем легко ее представить, зная, сколько времени им пришлось приходить в себя на суше. Когда потоп прекратился, и земля высохла, и все вышли из ковчега, Бог снова напомнил Ною и его семье обязанность рода человеческого — плодиться и размножаться. Однако сын Ноя Сим лишь через два года после потопа породил собственного сына. Похоже, что жизнь в замкнутом тесном пространстве ковчега породила в их сердцах склонность к обособленности, а может быть, даже к сексуальному воздержанию, и прошло много времени, прежде чем им удалось прийти в себя.

Сына Сима звали Арфаксад. Арфаксад родил Салу, и Сала родил Евера, и Евер родил Фалека, и Фалек родил Рагава, и Рагав родил Серуха, и Серух родил Нахора, и Нахор родил Фарру, и Фарра родил Нахора, и Арана, и Аврама — того Аврама, который позднее будет переименован в Авраама, и прозван «праотцем нашим», и возьмет в жены Сару (в оригинале Сарай, то есть «моя владычица»), которая будет переименована в Сарру (в оригинале — в Сару, то есть просто во «владычицу») и родит Исаака.

Сара была женщина «прекрасная видом» (Быт. 12, 11), и поскольку я вообще занимаюсь здесь всем, что «впервые», то отмечу, что она — первая «прекрасная женщина» в Библии. Но даже сейчас, когда перед нами наконец-то впервые появляется мужчина с такой красивой женой, мы все равно еще ничего не слышим о «любви». Уже миновали многие поколения, люди изрядно расплодились и размножились, они не раз гневались и убивали, творили грехи и бывали наказаны, они построили город, и башню, и ковчег, пили и плакали, изгоняли других и подвергались изгнанию сами, смеялись и смешили, лгали и боялись, сажали виноград и копали колодцы — но они всё еще не знали любви. Все упомянутые выше слова уже появились. И только это слово — «любовь» — еще нет.

И тут — неожиданность. Страшная неожиданность. «Возьми-ка сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и пойди в землю Мориа и там принеси его в жертву всесожжением».

Принято думать, будто история жертвоприношения Исаака имеет целью разъяснить, что Бог Израиля возражает против человеческих жертв — засвидетельствованного в Библии и широко распространенного тогда обычая. Так, Месса, царь моавитян, принес в жертву Богу своего старшего сына, когда израильтяне разгромили его армию. Но такие же ужасы происходили в те времена и у нас, у евреев. О царе Ахазе сказано: «И своего сына тоже предал огню, подражая мерзости других народов» (4 Цар. 16, 3)[5].

Наиболее известный и печальный случай такого рода — это история Иеффая Галаадского, одного из героев книги Судей, который поклялся принести в жертву — если победит в войне — первого, кто встретит его по возвращении. Первой вышла ему навстречу, с барабанным боем и танцами, его дочь, и он выполнил свой обет. Наши мудрецы[6] поспешили объяснить, что, дескать, Иеффаю просто недостало знания Торы, а то бы он мог освободиться от своего обета, но я не буду рассказывать подробно эту историю — читатель может сам заглянуть в конец 11-й главы книги Судей и понять, что в определенном смысле история Иеффая и его дочери еще страшнее истории Авраама и Исаака. Что же касается самого жертвоприношения Исаака, то лично я полагаю, что этот рассказ был предназначен не для осуждения человеческих жертвоприношений, а для того, чтобы показать, до каких мрачных глубин может дойти послушание самого послушного верующего в Библии.

Так или иначе, но в той же фразе, где Бог требует принести ему в жертву Исаака, в Библии впервые появляется слово «любовь». Ее упоминание заслонено ужасом жертвоприношения, она почти не заметна, но это не причина игнорировать ее присутствие. Она появилась, и, кроме того, что это именно любовь отца к сыну, есть в ней еще одна любопытная особенность: она появляется не в словах рассказчика и не в словах Авраама. Не Авраам говорит Исааку, что любит его, и не автор рассказывает читателю, что Авраам любит сына, а Бог говорит об этом Аврааму, как будто сообщая об этой первой любви не только нам, но и самому «первому любящему».

В сущности, Бог возвращается здесь к Своему замечательному занятию времен Сотворенья — давать имена. Это хорошо и это полезно — для всех, кто с давних и до нынешних дней вопрошает: «А что это такое — любовь?» По моему скромному мнению, такой вопрос свидетельствует о кокетстве. Что такое любовь, понимают все, особенно когда она заполняет сердце, а также, когда ее в сердце недостает. Я осмелюсь предположить, что даже Бялик[7], хотя и вопрошал: «Что такое любовь?» — тоже способен был распознать ее, когда она приходила к нему и когда уходила, хотя он и затруднялся выразить свой ответ в словах.

Хорошо, что Богу нравилось такое занятие — давать имена. В силу этого Он и любви дает имя уже при первом ее появлении. Бог назвал свет «днем», а тьму — «ночью», и суше дал имя «земля», а собраниям вод — «моря», и своду над нами — «небо», а вот это, Авраам, это чувство, которое ты испытываешь к своему сыну, называется «любовь». А сейчас, после того как Я дал твоей любви имя, возьми своего сына, которого любишь, и принеси его Мне в жертву всесожжения.



«Оба вместе»

И вот так начинается первый библейский рассказ о любви: «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собой двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и встав пошел на место, о котором сказал ему Бог».

Любящий отец старателен и прилежен. Работа успокаивает его, дает душевный покой и утешение. Он появляется на сцене первым, ибо он — главный герой и к тому же только он знает, куда и зачем они пойдут. Вслед за ним упоминаются осел и два отрока, его слуги, и все трое не знают ничего, кроме своих обязанностей — нести и служить. После них появляется Исаак, второй герой рассказа, который тоже не знает правды, а под конец возникает и все необходимое для предстоящего действа: дрова для всесожжения — безмолвные, возбуждающие удивление и тревогу поленья, к которым позже присоединятся огниво и нож для убоя. Как мы помним, в заключение Бог пошлет еще агнца и ангела, которые, по Его мнению, решат все проблемы, но на самом деле породят другие трудности, которые никоим образом не будут устранены.

А что же Сарра? Где она? Понимает ли, о чем речь? Попрощалась ли с сыном? Похоже, что нет. Сарра уже показала в прошлом, что умеет навязать свою волю Аврааму и даже способна усомниться в словах самого Господа. И если она молчит, то это молчание свидетельствует о том, что она ничего не знает. Авраам, очевидно, придумал для нее какую-то отговорку, и даже ей, в свое время принудившей мужа выгнать сына-первенца в безводную пустыню, не может прийти в голову такая чудовищная мысль, что на сей раз речь идет о принесении в жертву их общего сына.

Три дня шли они вместе, любящий отец и любимый сын, и не обменялись ни единым словом. На третий день Авраам увидел место жертвоприношения и велел отрокам подождать с ослом. «Я и сын пойдем туда и поклонимся, и возвратимся к вам», — добавил он.

Авраам здесь лжет дважды. Он говорит о поклонении Богу, а не о жертвоприношении Ему, и он говорит о возвращении во множественном числе — своем и сына. Заговори он сейчас о жертвоприношении, отроки наверняка обратились бы к нему с тем же вопросом, который задаст ему потом Исаак: «Где же агнец для всесожжения?» А скажи он «возвращусь», а не «возвратимся», слуги поняли бы, что с Исааком что-то должно случиться. Кто знает, может быть, именно это он сказал и Сарре: «Ты тут займись чем-нибудь, а мы с Исааком пойдем поклониться Богу. Пойдем и вернемся, не волнуйся, Сарра».

«И шли далее оба вместе». Любящий отец и его любимый сын. И на этом этапе на сцену выходят те предметы, которые не появлялись в первом акте, — нож и огниво, два специальных орудия, ранее, очевидно, спрятанные, а теперь снимающие всякие сомнения и подтверждающие все подозрения. Любящий отец нес орудия всесожжения: нож, чтобы зарезать им сына, и огниво, чтобы разжечь огонь и изжарить на нем сыновнюю плоть. Любимый сын нес то, что предстояло сжечь: дрова и себя. Кто знает, может быть, Авраам извлек нож и огниво из потайного кармана, чтобы намекнуть сыну, что его ожидает, и дать ему возможность спастись бегством? Даже если так, Исаак все равно пошел с отцом. Возможно, он не убежал, потому что не понял, а возможно — понял и все же не убежал. Но сейчас, когда слуг рядом нет, он осмелился выразить тревогу, гнездившуюся в его сердце с самого начала.

«Отец мой», — обратился любимый сын к своему любящему отцу, словно желая подтвердить, что человек с ножом — действительно его отец, а не кто-то чужой, задумавший лишить его жизни. «Отец мой» — это первые слова, сказанные между ними после трех дней пути.

«Вот я, сын мой», — ответил любящий отец, словно желая подтвердить существование семейных уз между ними.

«Вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?»

Исааку трудно упомянуть нож, но он там, у отца в руках.

«Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения сын мой».

Так ответил Авраам, и читатель не знает, какие знаки препинания поставить в этой фразе — запятую или двоеточие? То ли «Бог усмотрит себе агнца для всесожжения, сын мой», то ли «Бог усмотрит себе агнца для всесожжения: [это] сын мой». Что такое «сын мой» — обращение к Исааку или объяснение предназначенной ему роли?

Но кроме того (и читатели поймут это вскоре, а сами Авраам и Исаак — лишь много лет спустя), слова «отец мой» и «сын мой» будут последними словами, которыми обменяются эти двое, — не только здесь и сейчас, на месте и во время жертвоприношения, но также до конца их жизни. Отныне они продолжат идти к назначенному месту в полном молчании. Отец соорудит там жертвенник, не сказав сыну ни слова. Он свяжет его, не сказав ни единого слова. И он занесет над ним нож — тоже в полном молчании.

Исаак тоже не скажет ни слова, даже не вскрикнет. Ни в ту минуту, когда отец будет связывать его веревками, ни в ту минуту, когда он занесет нож над шеей сына. Эта покорная пассивность невольно вызывает недоумение. Библия не говорит, сколько лет Исааку. Однако ясно, что он не был маленьким и слабым мальчиком. Он шел три дня пешком, а потом еще поднялся на вершину со связкой дров на спине. Аврааму же давно перевалило за сто.

По мнению наших мудрецов, Исааку было тогда тридцать семь лет. При желании он мог убежать от отца или схватиться с ним и без труда одолеть. Но похоже, когда Исаак понял, что должно произойти, его сковал невыразимый ужас. Возможно, впрочем, что в этом есть и более глубокий смысл: жертвоприношение было испытанием не только для отца, но и для сына. Не следует также забывать, что у этой истории, кроме героев, есть и рассказчик, и, как у всех рассказчиков в Библии, у него есть свои цели и он мог с самого начала предназначить Исааку одну-единственную роль в этой пьесе — быть покорной жертвой.

Более того, этот автор даже заостряет обычную для библейского рассказа установку на детальное описание действий и максимальную сдержанность в передаче мыслей и чувств. В истории Авраама и Исаака, как уже не раз отмечалось, нас вообще не посвящают в мысли обоих героев — мы знаем лишь то, что они говорят, да и это передано с предельным лаконизмом.

Как я уже сказал, выражение «сын мой» было последним в их кратком разговоре. И не только потому, что они переживали ужасную минуту, а когда она миновала, отец и сын больше не говорили друг с другом, но еще и потому, что с тех пор они вообще больше и не виделись. Библия не сообщает об этом открытым текстом, но и написанного в ней достаточно. Там, где говорится, что Исаак и Авраам расстались со слугами и направились к месту жертвоприношения, сказано: «И шли далее оба вместе». А после жертвоприношения говорится: «И возвратился Авраам к отрокам своим». А где же Исаак? И где «вместе»? Отныне слово «вместе» будет относиться лишь к возвращению Авраама со слугами: «И встали, и пошли вместе в Вирсавию». А это означает, что Исаак не вернулся с отцом, а ушел с горы Мориа один.

Из последующего рассказа выясняется еще одно любопытное обстоятельство: со дня жертвоприношения и до самой смерти Авраама, то есть в течение многих лет, мы вообще уже ни разу не встречаем его с Исааком «вместе». И Исаака можно понять. После того как твой отец скрывает от тебя правду, связывает тебя на жертвеннике и заносит над тобой нож, ты вряд ли захочешь еще раз оказаться с ним в той ситуации, которая описывается словом «вместе». С того дня и до самой смерти Авраама Исаак избегал встречи с отцом и, только когда тот умер, похоронил его с помощью Измаила (которого тот же отец когда-то выгнал в пустыню). Читателю неясно даже, пришли они отдать ему последние почести или убедиться, что отец действительно умер и наконец засыпан землей.

Тут стоит отметить, что жертвоприношение это разделило не только отца с сыном, но и мужа с женой. Сарру мы тоже больше не встретим рядом с Авраамом. Авраам после жертвоприношения поселился в Беер-Шеве[8], а Сарра уже в начале следующей главы умерла в Кирьят-Арбе[9] — возможно, именно потому, что ей стала известна вся эта история. Библия говорит: «И пришел Авраам рыдать по Сарре и оплакивать ее». Выясняется, таким образом, что он не был рядом с женой, когда та умирала. Он пришел из Беер-Шевы в Хеврон, чтобы похоронить ее в пещере Махпела.

Кстати говоря, всем этим трагическим последствиям жертвоприношения Исаака можно найти весьма многочисленные, хотя и не столь драматичные, аналогии, потому что такая история могла бы случиться и во многих других семьях, похожих на семью Авраама, — в семьях каких-нибудь революционеров, живописцев, исследователей и других выдающихся людей, которые безоглядно служат своей мечте, своей вере, своему идеалу, будь то искусство, наука или революция. И в этом смысле жертвоприношение Исаака — не только теологическая притча, но еще и пример того, что может грозить близким подобных фанатиков. Эти близкие не выбирали себе такую дорогу и тем не менее вынуждены расплачиваться за навязанные им идеалы и чуждую революцию.

И наконец, жертвоприношение Исаака вызвало еще один разрыв — на этот раз между Авраамом и его Богом. Раньше эти двое имели обыкновение часто встречаться и беседовать. Бог явился Аврааму в Харране и сказал ему: «пойди из земли твоей» в Ханаан. Он несколько раз обещал ему Страну Израиля, потом снова явился Аврааму и заключил с ним союз, пройдя в виде огня и дыма между рассеченными на куски жертвенными животными (так называемый «союз рассечения»), изменил ему имя и потребовал обрезать крайнюю плоть, обедал у него и повторил Свое обещание, что у них с Саррой родится сын по имени Исаак. Он спорил с ним о количестве праведников в Содоме, велел ему слушаться Сарру и выгнать Измаила и Агарь и, наконец, потребовал у него принести Исаака в жертву.

Теперь все это кончилось. Начиная с жертвоприношения и дальше, Библия больше не рассказывает о встречах и беседах Авраама с его Богом. Авраам выдержал испытание, но похоже, что оба они предпочли больше не встречаться и что жертвоприношение стало переломным событием для них обоих. Бог больше не являлся Аврааму и не говорил перед ним, и Авраам больше не обращался к Нему и не искал с Ним встречи. Смерть жены и отдаление сына показали ему, как велика цена, которую близким людям пришлось уплатить за его веру. И кто знает, может, и у Бога появились дополнительные соображения. Возможно, Он раскаялся в содеянном, а может быть, решил, что не заинтересован в такой вере и в таком верующем.

«И она сделалась ему женою,

и он возлюбил ее»

Время прошло, но, вопреки расхожим утешениям, не взяло свое. Не излечило рану, не умерило боль. Мать умерла, а любимому сыну уже исполнилось сорок, но он все еще одинок, живет без жены. Отец знает, почему он стал таким замкнутым, но знает также, что после жертвоприношения уже не может запросто поговорить с ним об этом, да и ни о чем другом.

Поговорить нельзя, но можно сделать. И Авраам, чьи прежние отношения с сыновьями свелись к изгнанию одного и попытке принести в жертву другого, решился на нечто новое. До сих пор, в соответствии с волей и намерениями Бога, он был отцом нации, а также отцом множества народов. Теперь он по собственной инициативе решил быть отцом Исаака и только его одного. Да, вред причинен, но Авраам хочет хоть немного возместить его.

И вот он впервые после долгих лет послушания и повиновения совершает наконец что-то по собственной воле, а не во исполнение указаний своего Бога или своей жены. И в отличие от двух злодеяний, которые он совершил по их приказу, изгнав Измаила и собравшись принести в жертву Исаака, этот его поступок был хорошим: он послал слугу к себе на родину, в Харран, чтобы найти и привезти оттуда жену для младшего сына. Жену, которая украсила бы жизнь Исаака, утешила и наполнила любовью его сердце. Разрыв между отцом и сыном был таким глубоким и непреодолимым, что Авраам не мог послать туда самого Исаака, как сделает в следующем поколении Ревекка, послав в Харран Иакова. Он даже не мог рассказать сыну об этом. Слуга отправился в путь без ведома Исаака.

Маленький караван — несколько погонщиков с доверенным слугой Авраама во главе и десяток верблюдов, нагруженных провизией и дорогими подарками, — прибыл в Харран. Слуга остановился у колодца за стенами города, распряг усталых верблюдов и попросил у Бога послать ему знак. Он даже подсказал Ему этот знак. Он сказал Богу, что будет просить у девушек, приходящих к колодцу за водой, дать ему попить и выберет ту, что скажет: «Пей, я и верблюдам твоим дам пить».

Надо заметить, что Авраам послал в Харран не своего надежного домоправителя Элиезера, как обычно считают, а другого слугу. Не приходится, однако, сомневаться, что и этот слуга был человеком серьезным и проницательным. Знак, который он придумал, чтобы найти подходящую жену для сына своего хозяина, был весьма содержательным и соответствующим цели. Девушка, которая скажет: «Пей, я и верблюдам твоим дам пить», — наверняка будет хорошей женой, потому что эти слова удостоверят, что ей присущи щедрость, инициатива, сила, доброта и уверенность в себе. Так и случилось. Когда Ревекка, дочь Вафуила, внучка Авраамова брата Нахора, пришла к колодцу с кувшином на плече и слуга попросил у нее воды, она сказала: «Пей, господин мой», — а напоив его, добавила: «Я стану черпать и для верблюдов твоих, пока не напьются». Ее слова не были точно такими, как загадал слуга, но не точность слов была здесь важна, а характер, за ними стоявший.

Снова и снова выливала она кувшин в корыто, пока не напоила всех верблюдов. А ведь для этого нужно было раз за разом вытаскивать этот кувшин из колодца — работа тяжелая и утомительная. Десять верблюдов после далекого перехода способны выпить очень много воды. Слуга был растроган. Он подарил ей золотые серьги и золотые браслеты, чтобы украсить запястья, а она поспешила домой и рассказала обо всем матери. Ее брат Лаван, тот самый, что в следующем поколении обманет Иакова, очень воодушевился при виде этих дорогих подарков. Он помчался к колодцу и пригласил гостя в дом вместе с его людьми и верблюдами.

Эта часть рассказа (Быт. 24) — одна из самых подробных повествовательных глав Библии. Самое интересное в ней — двукратное повторение всех деталей рассказа: один раз в третьем лице, когда автор рассказывает о походе слуги в Харран и его встрече с Ревеккой и членами ее семьи, и второй раз в первом лице, когда слуга сам рассказывает семье Ревекки ту же историю.

Я не буду входить во все те детали, которые с таким вкусом и удовольствием повторяет талантливый и опытный рассказчик, но хочу подчеркнуть, что слуга Авраама придумал для себя действительно разумный знак. Ревекка оказалась не только щедрой и сильной, но также весьма независимой и решительной девицей. Мать и брат, надо думать, хорошо знали ее характер, и, когда слуга попросил их поскорее отпустить его с невестой в обратный путь, они сказали нечто для Библии необычное: «Призовем девицу и спросим, что она скажет».

«И призвали Ревекку, и сказали ей: пойдешь ли с этим человеком?»

«Она сказала: пойду».

Ревекка и ее служанки сели на верблюдов и поехали следом за слугой, и он привел их прямиком к Исааку, который жил тогда в земле Негев, возле источника Беер-лахай-рои. А Исаак с наступлением вечера «вышел в поле поразмыслить», сообщает нам рассказчик. Исааку, как мы помним, уже сорок лет, но он еще холостяк — ситуация, которая и сегодня обратила бы на себя внимание читателей, друзей и родственников, что уж говорить о библейских временах. Его вечерняя прогулка свидетельствует об одиночестве и отшельничестве, о свободном, ничем не заполненном времени, о давно установившихся и успокаивающих привычках. Все это изменится с появлением Ревекки, и Библия описывает их первую встречу так красиво, что я хочу привести это описание дословно и полностью:

«При наступлении вечера вышел Исаак в поле поразмыслить; и возвел очи свои и увидел: вот, идут верблюды. Ревекка взглянула, и увидела Исаака, и спустилась с верблюда.

И сказала рабу: кто этот человек, который идет по полю навстречу нам?

Раб сказал: это господин мой.

И она взяла покрывало, и накрылась.

Раб же сказал Исааку все, что сделал.

И ввел ее Исаак в шатер Сарры, матери своей; и взял Ревекку, и она сделалась ему женою, и он возлюбил ее; и утешился Исаак в печали по матери своей» (Быт. 24, 63–67).

И вот так, с помощью одного-единственного и простого глагола, который, однако, вместил в себя множество смыслов: чувство (любовь), порядок событий (после того, как она стала ему женой), мужчину («он возлюбил») и женщину («возлюбил ее»), — мы пришли к первой в Библии любви мужчины и женщины, к любви Исаака и Ревекки.

«В нашем месте так не делают»

Фраза, заключающая первую встречу Исаака и Ревекки: «И утешился Исаак в печали по матери своей» — очень трогательна. Она указывает — причем только после смерти Сарры — на глубокую связь, которая существовала между сыном и матерью. Она также показывает, как непросты и неоднозначны отношения в любой семье. Многим читателям, да и мне, должен признаться, Сарра не раз кажется дурным человеком, иногда даже настоящей ведьмой. Она издевалась над Агарью и мучила ее, она вынудила Авраама изгнать Агарь с маленьким Измаилом. Но Исаака она любила и была ему хорошей матерью. Возможно, ее требование изгнать Измаила, которое в глазах Авраама (и наверняка в глазах части читателей) было жестоким, Исаак воспринял как доброе дело, которое мать сделала ради него. Сарра, в отличие от Авраама, ни за что не согласилась бы с требованием Бога принести сына в жертву, и, несомненно, поведение отца доказало Исааку, что только к ней он может испытывать доверие и любовь. Ее смерть была для него тяжелым ударом, тем более что этот удар постиг его сразу же после испытания на горе Мориа.



«И ввел ее Исаак в шатер Сарры, матери своей; и взял Ревекку, и она сделалась ему женою, и он возлюбил ее; и утешился Исаак в печали по матери своей». Так выясняется, что Исаак сохранил шатер своей умершей матери, и можно предположить, что он сохранил и ее вещи тоже. Иными словами, он устроил в память матери нечто вроде мемориального шатра, с которым кочевал повсюду. Можно также предположить, что он иногда уединялся там, чтобы вспоминать о ней, и, возможно, даже жил там подолгу, чтобы сохранить ощущение ее присутствия.

Введя Ревекку в этот шатер, сын символически представил избранницу своего сердца умершей матери и тем самым попросил ее согласия и одобрения. Но есть в этом и дополнительный смысл: таким поступком Исаак показал Ревекке, что его мать, которую ей не довелось узнать, — очень важный для него человек, присутствующий в его жизни и после своей кончины. Этим он как бы сказал Ревекке: надеюсь, что ты займешь теперь ее место.

До сих пор я говорил лишь о частной истории Ревекки и Исаака. Но в этой частной истории нашел выражение также общий и принципиальный подход Библии к любви. Порядок действий Исаака: сначала ввести Ревекку в шатер Сарры, потом взять ее в жены и лишь потом полюбить ее — это с точки зрения библейского подхода необходимый и правильный порядок. Исаак получил жену, выбранную по желанию Бога и в соответствии с Его знаком, затем он привел ее в шатер своей матери, потом женился на ней и только после всего этого полюбил.

Этот рассказ невольно вызывает в памяти совершенно другой порядок действий в следующем поколении, при встрече Иакова и Рахили.

Иаков встретил Рахиль возле колодца, поцеловал ее еще до того, как представился ей и членам ее семьи, полюбил ее еще до того, как она стала его женой, семь долгих лет неутоленной любви ждал назначенного времени свадьбы, и при этом страсть его была так велика, что он забыл вежливости и сказал ее отцу: «Дай жену мою; потому что мне уже исполнилось время, чтобы пойти к ней». Это нарушение порядка не прошло без последствий: Бог позволил Лавану обмануть Иакова и дать ему вместо нее Лию.

Принято говорить, и это справедливо, что Иаков был наказан за то, что обманул своего отца. И действительно, легко увидеть сходство между этими двумя поступками. Иаков прикинулся (перед отцом) своим братом, а Лия прикинулась (перед Иаковом) своей сестрой. Иаков сделал это по наущению матери, Лия сделала его по наущению отца. И оба обмана были совершены под покровом темноты — в случае Иакова это была темнота слепоты Исаака, в случае Лии — темнота первой брачной ночи. Но воспитующее наказание Иакова было двойным. Он был наказан не только насильственной женитьбой на нелюбимой женщине, но и ее плодовитостью в противоположность бесплодию любимой: «Господь узрел, что Лия была не любима, и отверз утробу ее, а Рахиль была неплодна» (Быт. 29, 31).

Все это было предназначено для того, чтобы разъяснить Иакову надлежащий порядок вещей и порядок предпочтительностей: в Библии на первом месте стоит семья и деторождение и только потом — любовь. Нам, романтичным и эгоцентричным современным читателям, для которых личное счастье важнее всего, это кажется ужасным. Но согласно воззрениям тех давних дней, именно так и должно было быть.

То утро, когда Иаков проснулся, открыл глаза и увидел: «И вот — это Лия»[10] — потрясает читателя и сегодня. Легко понять его гнев и обиду и даже, возможно, проникнуться ненавистью, которую он испытывал к Лие потом. Но Библия, причем именно устами Лавана, хочет объяснить Иакову, что существует установленный порядок даже в любви.

«В нашем месте так не делают, — разъяснил Лаван, — чтобы младшую выдать прежде старшей». А в отношении Иакова это «в нашем месте так не делают» указывает еще и на другие правила, не ограниченные матримониальными обычаями Харрана. Здесь выражен библейский подход к любви вообще: лоно важнее сердца. Семья предпочтительнее любовной пары. В этом причина того, что первым повелением, которое Бог дал человеку, было «плодитесь и размножайтесь», и именно потому родительская любовь появляется в Библии первой и только за ней следует любовь мужчины к женщине.

Израильский поэт Иегуда Амихай отметил еще один интересный аспект этой истории. Хотя Рахиль и Лия — два разных существа, воплощающие в себе две разные идеи, в любой женщине можно обнаружить и ту и другую. «Всякая любящая женщина, — писал Амихай, — это одновременно и Рахиль, и Лия, они меняются телом и душой, временами и платьями, сурьмой и духами, дневными вкусами и ночными специями, ночными звуками и дневными голосами, бедрами и грудями, становятся одним телом, „Рахилью“, и Иаков как будто возлежит с ними обеими сразу. Одна — бурная и горячая, знающая о своей близкой смерти при родах, другая — спокойная, и мягкая, и тяжелая. На все поколения, вплоть до меня»[11].

И действительно, при повторном прочтении библейского рассказа, особенно его продолжения, когда ненавистная Лия рожает, а любимая Рахиль остается бездетной, начинаешь понимать, что не только в этом конкретном рассказе мужчина обнаруживает утром, что рядом с ним Лия. С точки зрения Библии каждый мужчина в каждую первую брачную ночь ложится в постель с Рахилью, которую он ждал семь лет любви, и на каждое следующее утро просыпается с пониманием: «и вот — это Лия». Лия, чье призвание — рожать детей и создавать семью. Не романтично. Не приятно. Но такова любовь с точки зрения Библии.

Слова «и вот — это Лия» сказаны не в осуждение. По мнению библейского рассказчика, речь идет о необходимой метаморфозе. Как я уже говорил, Библия, а особенно книга Бытия, восхваляет не любовь в начале отношений, а любовь, которая устанавливается между людьми после свадьбы и строится вместе со строительством семьи. В этой связи можно вспомнить печальную судьбу двух других библейских пар, отношения между которыми начались не со свадьбы, а с любви, — вожделение Амнона к Фамарь (2 Цар. 13), которое привело его к насилию и ненависти, и страсть Самсона к Далиле[12] (Суд. 16), которая привела его к пленению и смерти.

Экклезиаст[13] сказал: «Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь» (Еккл. 9, 9). Но голос Экклезиаста выделяется и во многих других отношениях, а библейская «норма» — иная. Бог велел Адаму и Ною плодиться и размножаться, а не искать идеальное супружество, и Аврааму он обещал многочисленное потомство, а не жизнь в любви с Саррой. И то же проявляется в любви Ревекки к сыну Сарры Иакову. Она обманула своего мужа, который любил ее, чтобы сделать лучше сыну, которого любила она.

Библия рассказывает: «Исаак любил Исава, потому что дичь его была по вкусу его; а Ревекка любила Иакова» (Быт. 25, 28). Это описание указывает сразу на несколько вещей. Во — первых, Библия более откровенна и честна, чем многие из ее читателей. Она признает возможность того, что муж и жена могут любить разных детей, пусть и одинаковой любовью. И во — вторых: любовь Исаака к Исаву была любовью, имевшей некую практическую причину. Исаак любил Исава из-за вкуса мяса, который тот для него добывал. Но «Ревекка любила Иакова» любовью, не требующей причин, не зависящей ни от чего и, уж конечно, не от вкусной пищи.

Более того. Отношение Исаака к Исаву описано в Библии глаголом прошедшего времени — «любил», то есть как что-то, происходившее в прошлом, по ходу сюжета — «ушел», «поел», «кушал», «любил». Но для любви Ревекки к Иакову в оригинальном ивритском тексте выбран глагол настоящего времени — «любит». То есть тут перед нами описание ситуации длящейся, постоянной, как бы одного из явлений миропорядка: солнце восходит поутру, луна растет и убывает, реки текут в море, и Ревекка любит своего сына Иакова. И действительно, когда придет время испытания и нужды, эта любовь — любовь матери к любимому сыну — превозможет ее любовь к мужу и к другому сыну.

Что же касается Исава — что ж, возможно, предпочтение, которое отдавал ему отец, связано также со старой неприязнью, которую сам Исаак испытывал к своему отцу Аврааму, и даже выражает эту неприязнь. Исаак отдал свою любовь тому сыну, который и по внешности, и по роду занятий отличался от Авраама и от него самого. Сыну волосатому и рыжему — необычная внешность в семье праотцев, сыну земледельцу и охотнику — необычное занятие в семье праотцев — скотоводов, короче — сыну, который с этой точки зрения напоминал не деда, а, скорее, своего дядю Измаила. Впрочем, нельзя недооценивать также и запах добытого на охоте, а потом хорошо и вкусно приготовленного мяса.

Того, кто думал, что жертвоприношение превратит Исаака в вегетарианца, ожидало разочарование. Как рассказывает Библия (Быт. 27), запах мяса вызывал у праотца изрядный аппетит как из-за его склонности к дичи, приносимой Исавом, так, возможно, и в силу слепоты, поразившей Исаака в старости и обострившей другие чувства — обоняния и вкуса. Нет сомнения, что в тот день, когда Иаков обманул отца, не одна только коварная хитрость Ревекки, но и чревоугодие самого Исаака склонили чашу против сына, которого он любил. Несмотря на все подозрения, несмотря на безошибочно угаданный им голос Иакова, страсть к мясу настолько затуманила его разум, что он позволил Ревекке и Иакову обмануть его и тем самым навеки оттолкнул от себя Исава.

Это напоминает описанную двумя главами ранее продажу самим Исавом своего первородства за чечевичную похлебку. Выясняется, что Исаак передал старшему сыну как свою необузданную страсть к еде, так и неспособность отказаться от удовлетворения этой страсти, а Ревекка передала младшему сыну склонность к злоумышлению и обману. Может быть, в этом и была причина того, почему Ревекка любила Иакова, а Исаак — Исава. Каждый из них любил сына, похожего на него самого.

«И взял Авраам еще жену»

Вернемся к Аврааму. Даже сейчас, когда его план удался: Исаак женился на Ревекке и утешился после смерти матери, — отец и сын не воссоединились. Пропасть между ними не исчезла. Можно предположить, что Исаак знал, что за сватовством к Ревекке стоял его отец. Ведь слуга Авраама рассказал ему «все, что сделал», а кто же не поймет, что слуги сами ничего не решают, самовольно в дальние страны не отправляются и не привозят оттуда по своему усмотрению жен для сыновей своих господ. И тем не менее отношения между Исааком и отцом не возобновились.

К чести Авраама надо сказать, что он избрал разумный и благородный способ помочь сыну. Возможно, он надеялся этим вернуть его. Но даже если Авраам обманулся в своих ожиданиях, он этого не показал. Напротив, он еще раз поступил хорошо, не потребовав у Исаака какого-нибудь вознаграждения — например, возобновления отношений или выражения благодарности. Он довольствовался сознанием, что сделал сыну добро, и читатель тут же понимает, что тем самым Авраам сделал добро и себе самому.

И действительно, сразу же после того, как Исаак взял в жены Ревекку и полюбил ее, Авраам тоже взял себе жену — женщину намного моложе него по имени Хеттура. И пока его сын и невестка двадцать лет ждали первой беременности, этот старик без промедления удостоился множества сыновей от своей новой жены.

Не относитесь к этому легкомысленно. В возрасте ста лет Авраам сомневался в своей способности родить сына с Саррой. А сейчас, когда ему больше ста сорока, он родил с Хеттурой — к тому же без всяких провозвестий от Бога или появления ангелов — шестерых сыновей одного за другим: «Она родила ему Зимрана, Иокшана, Медана, Мадиана, Ишбака и Шуаха» (Быт. 25, 2).

Женитьба престарелого отца почти сразу же после женитьбы сына и эта его неожиданная плодовитость, намного превышающая сыновнюю, да к тому же симпатичные рифмующиеся имена его маленьких сыновей — эти Зимраны и Меданы так и катаются на языке — всё говорит о радостной метаморфозе. И действительно, старик отец явно изменился к лучшему. Жертвоприношение развело его с любимым сыном, но зато избавило наконец от требовательного присутствия Бога и жены — двух начал, что так жестко правили всей его жизнью и заставили совершить два страшных поступка: изгнать первого сына и едва не принести в жертву второго.

Сейчас, когда Бог уже не говорит с ним, а Сарра умерла, и даже Исаак нашел утешение в своей любви к Ревекке, Авраам впервые получил возможность пожить в свое удовольствие. На склоне лет он стал весьма деятельным и плодовитым. У него появились и наложницы, кроме Хеттуры, и с ними он тоже породил многих детей. Библия подчеркивает, конечно, что Исаак как был, так и остался его любимым сыном и что именно ему Авраам завещал все свое имущество, тогда как сыновей всех своих наложниц он отослал на восток, в землю Кедем, чтобы они не конкурировали с сыном Сарры. Но важно не это. Важна та метаморфоза, что произошла с Авраамом в этом преклонном возрасте. Он наконец-то покончил с миссией отца нации и столпа веры, перестал быть знаменем и символом и стал просто частным лицом. И хотя в его жизни снова происходят большие перемены, на сей раз это перемены чисто личные, и для него они явно радостней и прекрасней, чем предшествовавшие им метаморфозы национального и религиозного характера — переход из страны в страну, изменение имени, завет и обрезание.

И, словно в подтверждение этих радостных перемен, не только сам Авраам, но и его настрадавшийся, обрезанный член тоже освободился от необходимости быть символом союза с Богом и вернулся к выполнению своих обычных приятных обязанностей. Ему уже не нужно было непрерывно служить вещественным доказательством этого союза и производить семя всего еврейского народа разом. Теперь это был просто веселый половой орган мужчины, освободившегося от своего требовательного Бога и суровой, трудной жены. А вместо двух утраченных в прежней жизни сыновей — изгнанного и принесенного в жертву, — которым суждено будет соперничать из-за его любви с того времени и по сей день, Авраам рожает теперь для себя просто веселых младенцев. Из «отца множества народов» он превратился в мужа множества наложниц и отца множества детишек.

Он встретил смерть, убеленный благородными сединами, «престарелый и насыщенный жизнью», как пишет Библия, и читатель чувствует, что этот Авраам наконец-то доволен, спокоен и даже счастлив. И кончина у него была счастливая. Измаил, сын, которого он изгнал по приказу своей жены, и Исаак, сын, которого он возложил на жертвенник по приказу своего Бога, похоронили его сообща. Я сказал раньше, что, возможно, они пришли убедиться, что он и вправду умер, но сейчас я на себе ощутил, что хорошая старость Авраама смягчает читателя и меняет его понимание вещей. Сейчас мне кажется, что эти совместные похороны свидетельствуют, скорее, о том, что сыновья простили своего отца, а может быть, даже пожалели, что не примирились с ним при его жизни.

Они похоронили Авраама возле Сарры, изгнавшей одного из них и любившей другого, в той пещере Махпела, которая на многие столетия станет предметом яростных споров. Сомнительно, однако, мог ли Авраам предвидеть эти будущие раздоры, а если бы и мог, не думаю, что это его бы взволновало. Свои последние добрые годы он прожил в тепле и покое, с новой женой, и с новыми наложницами, и с новыми детьми, а после смерти снова обнаружит себя рядом с Саррой, которая с трудом опознает его — уж слишком хорошо он выглядит.

Первый сон

Когда мы вспоминаем, где в Библии впервые упомянуто слово «сон», нам на ум тотчас приходят та уходящая в небо лестница и ангелы на ней, что приснились праотцу Иакову во время бегства в Харран. Либо же нам вспоминается сын Иакова Иосиф, вся дорога которого буквально вымощена снами. Увы, к великому нашему разочарованию, самый первый сон в Библии в действительности приснился не Иакову и не Иосифу, а некому малоизвестному филистимлянину по имени Авимелех, который был царем древнего ханаанейского города Герар к югу от Газы. Героиней же этого сна — уж не знаю, обрадует это читателя или огорчит, — была праматерь Сарра, жена Авраама.

Праматерь Сарра именуется в Библии «прекрасной», и у праотца Авраама была странная и предосудительная привычка то и дело передавать ее во временное пользование чужим царям под видом своей сестры, дабы они из-за нее «не причинили ему вреда». В первый раз он поступил так в Египте, отдав ее египетскому фараону, а вторично — как раз в Гераре, отдав ее этому Авимелеху. Кстати, согласно хронологии книги Бытия, Сарре было тогда девяносто лет, но не исключено, что Авимелех предпочитал именно зрелых женщин. А может, ему самому было лет этак двести — возраст, весьма распространенный среди героев Библии, — и поэтому он любил молоденьких. Так или иначе, Авимелех взял Сарру в свой дворец и в ту же ночь увидел первый из снов, упоминаемых в Библии.

«Вот, ты умрешь за женщину, которую взял, — сказал ему во сне Бог, — ибо она имеет мужа» (Быт. 20, 3)

Насколько мне известно, это — первый раз, когда в языке появляется выражение «умереть за женщину». Причем появляется в непривычном для нас смысле. Не «умирать» от любви, не «сохнуть» по ней и тому подобные современные выражения, а «умереть» из-за нее в буквальном смысле этого слова, то есть расплатиться смертью за грех обладания замужней женщиной.

И филистимский царь действительно испугался. «Неужели Ты погубишь и невинный народ? — спросил он Бога. — Не сам ли он сказал мне: „она сестра моя“? И она сама сказала: „он брат мой“. Я сделал это в простоте сердца моего и в чистоте рук моих».

Авимелех тотчас вернул Сарру законному супругу и тем самым спасся от наказания, но следует отметить еще один немаловажный факт — у них с Саррой «не было консумации», как говорила моя бабушка в таких случаях. Иными словами, Авимелеху не удалось совершить желаемое с праматерью Саррой, и это очень хорошо, потому что следующая глава начинается сообщением о ее беременности. Не хватало нам еще, чтобы праотец Исаак оказался незаконнорожденным сыном какого-то необрезанного филистимлянина и чтобы его статус законного сына Авраама был поставлен под сомнение. Я уж не говорю о возможном влиянии такого события на весь нынешний ближневосточный конфликт!

Возвращаясь, однако, к нашей теме, приходится констатировать, что первого в Библии сна удостоился именно этот Авимелех, а не такие важные персоны, как Авраам, Исаак, Иаков и Иосиф. И хотя еврейского читателя это может огорчить, тем не менее в этом рассказе впервые дается простое и красивое определение функции библейского сна: сообщать повеление Господне. Не все библейские сны столь же ясны и прямолинейны, и далеко не в каждом из них Господь появляется собственной персоной. Но любой сон в Библии — это не отмычка психоаналитика, а практичный и весьма простой прием, посредством которого Бог выражает Свою волю. Именно это и сказал два поколения спустя Иосиф — «сновидец», как его назвали братья, когда толковал сновидения царя Египта: «Что Бог сделает, то Он возвестил фараону» (Быт. 41, 25).

«И лег на том месте и увидел во сне…»

Что же до первого еврейского сна, то о нем я уже бегло упоминал — это был сон Иакова по пути в Харран (Быт. 28). Бежав от гнева обманутого им Исава, Иаков впервые в жизни оказался вдали от матери и вынужден был провести ночь в чистом поле, а не в ее шатре. «И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег в том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней» (Быт. 28, 11–12).

Описание «а верх ее касается неба» напоминает слова «и вершина ее в небе», которыми описана в Библии Вавилонская башня[14]. Но, как и в других местах, автор создает это подобие между двумя рассказами именно для того, чтобы подчеркнуть разницу между ними:

Вавилонская башня была построена на самом деле, а небесная лестница Иакову снится.

Вавилонская башня была построена до того, как род человеческий разделился на народы, а эта лестница — чисто «еврейская работа».

Вавилонская башня была воздвигнута руками множества людей, имевших общий язык и общую цель, а эта лестница — частный сон одного человека.

Наконец, Вавилонская башня была выражением борьбы с Богом, а лестница Иакова символизирует связь с Ним.

Однако сновидение Иакова не ограничилось только лестницей и ангелами. Бог также явился нашему праотцу. И поскольку то была их первая встреча, Он представился первым: «Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака, — а затем повторил обещание, которое в свое время дал двум вышеупомянутым: — Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему».

Суть обоих обещаний сходна, но в нынешней формулировке есть красивое и волнующее новшество. Обещая землю Аврааму, Бог сказал ему: «Возведи очи твои, и с места, на котором ты теперь, посмотри к северу, и к югу, и к востоку, и к западу. Ибо всю землю, которую ты видишь, тебе дам Я и твоему потомству навеки» (Быт. 13, 14–15). В то же время землю, которую Бог обещал Иакову в его сне, Он определил как «землю, на которой ты лежишь». Клочок земли, на котором мы лежим, много меньше пространства, осматриваемого взглядом, но в таком осмотре нет никакой интимности. Иными словами, связь Авраама с обетованной ему землей — это связь беглого, холодного взгляда, сторонняя и абстрактная, как это свойственно зрению вообще. Напротив, у лежащего на своей земле Иакова связь с ней — полная и тесная связь прикосновения тела к телу, человека к почве.

Я боюсь, однако, что некоторых читателей могут встревожить слишком малые размеры «земли, на которой ты лежишь». Могу их утешить: мудрецы Талмуда тоже были весьма обеспокоены этим обстоятельством, но в конце концов сумели его обойти, и притом вроде бы вполне удовлетворительным образом. В ту ночь, объяснили они, Бог «свернул» землю под телом Иакова, а наутро снова ее «развернул». Объяснение изящное, бесспорно, жаль только, что оно не отвечает подлинному смыслу описываемой ситуации. На самом деле Бог здесь вообще не говорит о границах земли, потому что эти границы невозможно установить ни стоя, ни лежа. Речь идет именно о характере связи с землей. Господь обещает Иакову землю, с которой у него будет физическая близость, тесное любовное объятие.

По этому поводу стоит напомнить еще два обетования этой же земли, тоже очень похожие друг на друга. Одно — это обещание Бога Иисусу Навину (Иошуа Бин-Нуну в ивритском оригинале) накануне его вступления в Страну обетованную: «Всякое место, на которое ступят стопы ног ваших, Я даю вам» (Иис. Н. 1, 3). И другое — клятва, которую дал Моисей Халеву, сыну Иефоннии: «Земля, по которой ходила нога твоя, будет уделом тебе и детям твоим» (Иис. Н. 14, 9). Замечу в скобках, что похожи здесь не только два обещания, но и те двое людей, которые их получили, ибо Иисус Навин и Халев были единственными из посланных Моисеем в Ханаан разведчиков, которые не испугались ханаанейцев и призывали воевать с ними. А сорок лет спустя именно Иисус Навин руководил народом во время завоевания и заселения Страны, а Халев собственными силами завоевывал земли для своих детей.

Так вот, в отличие от «глядящих» глаз Авраама и «ступающих» стоп Иисуса Навина, то есть в отличие от обетования той земли, что охватывается взглядом или захватывается мечом, обещание земли, данное Иакову, — это провозвестие его будущего интимного контакта с ней, полной чувственной связи между человеком и его землей. А может быть, смысл этого различия еще глубже? Может быть, тот Бог, что давал обещание Аврааму и Иисусу Навину, — это Бог первой главы книги Бытия, Тот, что создал весь мир и все живое в нем с помощью абстрактного повеленья: «Да будет» — и приказал человеку владеть всем этим? А Бог из сна Иакова — это, напротив, Бог из второй главы той же книги Бытия, Тот, что собственными руками вылепил человека из земли и дал ему ее имя?[15]

«Если Бог будет со мной»

Итак, во сне Иакова Бог снова повторил знакомую формулу: «И будет потомство твое, как песок земной» — и обещал своему слушателю, что от него родится великий народ. Судя по предыдущим разговорам Бога с Авраамом и Исааком, можно предположить, что, если бы это зависело лишь от Него, сон на этом бы и закончился. Но, к большому нашему счастью, Иаков вспомнил, что этот сон принадлежит ему, и поэтому Бог вынужден был перейти от торжественной общенациональной декларации, провозглашавшей судьбы народа Израиля в туманном будущем, к весьма конкретному и более интересному для Иакова в данный момент вопросу — об опасностях предстоящего ему трудного пути из Ханаана в далекий Харран.

«И вот, Я с тобою, — успокоил Он Иакова, — и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе» (Быт. 28, 15).

Слова эти неожиданны и волнующи. Даже Авраам не получал такого глубоко личного обещания перед отправлением в свой поход, который он некогда совершил в обратном направлении — из Харрана в Ханаан. И не забудем, кстати, что Авраам вышел в путь по прямому Божьему приказу («Встань и иди»), в то время как поход Иакова был всего лишь инициативой его матери Ревекки.

Иаков пробудился ото сна. «Истинно Господь присутствует на месте сем, — сказал он, — а я не знал!» Он встревожился: «Как страшно сие место! — И понял: — Это не иное что, как дом Божий, это врата небесные». Так он пролежал до утра и, возможно, снова уснул, а окончательно поднявшись, плеснул масла на камень, что был у него в изголовье, и изменил имя места с «Луз» на «Бейт-Эль»[16], что и означало «Дом Божий».

А затем Иаков, в свою очередь, дал обет, и обет этот важнее речей Бога в его сне, потому что те речи не содержали ничего принципиально нового и не особенно отличались от всего, что Господь говорил в прошлом, тогда как обет Иакова, напротив, заново определил отношения между Богом и человеком. Из глубин веры и страха, радости и трепета, витавших над этим сном и пробуждением от него, вырвался вдруг человеческий голос, и это был голос новый и смелый, подобного которому не слышали до сих пор не только читатели, но и сам Господь. «Если Бог будет со мною, и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом».

Казалось бы, перед нами всего лишь уточнение нескольких технических деталей, связанных с походом. Но на самом деле это заявление много глубже. Уже первое слово Иакова: «Если…» — сообщает Богу, что перед Ним верующий нового типа. Действительно, это слово, во-первых, подвергает вежливому сомнению Его речи и содержит молчаливое допущение, что может получиться и иначе — то есть Божье обещание может и не исполниться. И во-вторых, поскольку «если» соответствует условному наклонению, оно означает некое условие: если Бог сдержит свое слово, то он будет для меня Богом. А если нет? Ответ не произносится, но он витает в воздухе, ясный и логичный: тогда Он не будет мне Богом. Может быть, Он будет Богом кого-то другого — но не моим. Я найду себе иного Бога.

Речь Иакова произвела на Бога такое сильное впечатление, что даже пятьсот лет спустя, уже на горе Синай, Он начал Десять заповедей словами: «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, — и только потом сказал: — Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх. 20, 2–3). То есть Он сначала сообщил, что сдержал уговор и выполнил то, что обещал, и только после этого потребовал — да буду Я единым Богом Израиля. Он запомнил и усвоил урок той давней беседы с Иаковом, праотцем тех людей, которые стояли теперь у подножья горы. Он говорил с ними так, чтобы они не смогли сказать ему «если» и поставить свои условия, как это сделал когда-то Иаков.

«Хлеб есть и одежду одеться»

Но Иаков не ограничился своим первым условием. Как хороший адвокат, он взял текст предложения, сделанного ему во сне, прошелся по нему и вернул с исправлениями. Его предусмотрительность и педантизм, несомненно, доставят читателю большое удовольствие.

Вначале вернусь и повторю то, что Господь предложил Иакову во сне: «Вот, я с тобою, — успокоил Он его, — и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе».

А теперь ответ Иакова Богу: «Если Бог будет со мною, и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом».

Исправления принадлежат Иакову, и они весьма поучительны.

Бог предложил: «И сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь».

Иаков исправил: «И сохранит меня в пути сем, в который я иду».

То есть я не заинтересован в общих словах, мне нужна охрана и защита именно в этом конкретном походе, отсюда — в Харран и обратно.

Бог сказал только: «Сохраню тебя», — а Иаков добавил к охране еще два пункта: «И даст мне хлеб есть и одежду одеться». Иными словами, мне мало того, что Господь будет заботиться о сохранении моей жизни, — пусть позаботится также о ее уровне и качестве.

Бог обещал: «И возвращу тебя в сию землю».

Иаков исправил: «И я в мире возвращусь в дом отца моего».

Он добавил слова «в мире», чтобы разъяснить, что не довольствуется просто возвращением, но хочет вернуться целым и невредимым. И так же как в вопросе о пути в Харран, уточнил расплывчатую формулировку обратного пути на конкретную: не «в сию землю», а «в дом отца моего». То есть он не довольствуется возвращением в какое-нибудь место в пределах Страны вообще. Он хочет вернуться именно в тот дом, который вынужден был покинуть. В сущности, он говорит, что отцовский дом и семья в его глазах важнее, чем Страна, которую только что обещал ему Бог.

Более того, слова Бога «в сию землю» можно ведь понимать и как возвращение на то место, где Иаков находится в данный момент. А поскольку он только что назвал это место Бейт-Эль, то есть «Дом Божий», то можно понять его слова и так: «Я не в Твой дом хочу вернуться, а в свой».

Предложение Бога и исправления Иакова явно говорят о противоречии интересов. У Бога есть большой план, и Он от разу до разу углубляет и расширяет его масштабы. Авраам, Исаак и Иаков для Него — не более чем верстовые столбы в намеченном Им направлении, ступени на Его лестнице. Но, в отличие от Авраама, Иаков не готов взять на себя такую роль. Он разъяснил Богу то, что следовало разъяснить Ему уже давно: не только у Бога, но и у определенного человека, стоящего перед Ним, есть требования, с которыми нужно считаться. И даже если этому человеку предназначена важная историко-национальная роль, у него кроме того есть свои сиюминутные потребности и его беспокоят свои сиюминутные проблемы. «Везде, куда ты ни пойдешь», — это общий, широкий взгляд Бога. А вот «в пути сем, в который я иду», — это конкретная реальность, и именно она занимает сейчас Иакова больше всего, вплоть до таких «мелочей», как одежда и пища, которые Бога вообще не беспокоят.

Еще более важным в речи Иакова является второй ее пункт — начальное слово «если». Как я уже сказал, оно содержало открытое условие и скрытое предупреждение: если Бог не выполнит это условие, Ему придется искать другого верующего. По существу, этот пункт выражает четкое понимание, что Бог нуждается в Иакове в той же степени, в какой Иаков нуждается в Нем. И, что не менее важно, отныне Бог знает, что и Иаков это знает.

Такое толкование делает понятным смысл появления «Ангелов Божиих», которых Иаков видел во сне. Они то поднимаются, то опускаются по лестнице, а потому становятся как бы символом двусторонней, симметричной связи. Они движутся от Бога к Иакову и обратно, тем самым намекая, что каждая из сторон что-то дает и что-то получает. Конечно, вершина лестницы — в небе, на земле лишь ее подножье, но двустороннее движение ангелов говорит об определенной симметрии обеих договаривающихся сторон.

К чести Бога будь сказано — несмотря на неожиданность, Он не среагировал на дерзкие слова Иакова с обычной для Него суровостью. По моему скромному мнению, после первого потрясения у Него даже шевельнулась симпатия к стоявшему перед Ним человеку. У Него уже были всякие верующие — глупые и инфантильные, как Адам и Ева, обидчивые и дикие, как Каин, праведные и послушные, как Ной и Авраам, наглые, как строители Вавилонской башни, злобные и грешные, как люди поколения, жившего перед потопом, и обитатели Содома, — и вдруг перед Ним появился верующий с совершенно иным складом ума, сомневающийся и требовательный, почти дерзкий, но до чего же смелый, оригинальный и занятный!

И тут Иаков добавил еще одну фразу: «А этот камень, который я поставил памятником, будет домом Божиим», — то есть в этом месте я построю Тебе храм.

Вполне возможно, что эти последние слова автор рассказа вложил в уста Иакова по той простой причине, что жил в более позднюю эпоху, во времена регламентированной религии, и должен был думать о доходах служителей культа. Но мне бы хотелось думать, что он намеренно завершил рассказ еще одним дерзким подмигиванием Иакова в сторону неба. В самом деле, когда Иаков обещает Богу построить Ему храм, он тем самым снова указывает на их сходство. Он как бы говорит Ему: «Различие между нами не так уж велико. У обоих у нас есть материальные потребности. И если Ты позаботишься о пище и крове для меня, я обеспечу дом и жертвы для Тебя».

И действительно, сразу же вслед за тем он заявляет: «И из всего, что ты, Боже, даруешь мне, я дам Тебе десятую часть». Тем самым Иаков разъясняет Богу: размер того, что я дам Твоим служителям, зависит от размера того, что Ты дашь мне. Можно ощутить улыбку на его лице, как будто он говорит: «Господи, давай не будем притворяться наивными, давай не будем прятаться за общие фразы „к востоку и к западу“, и „как песок земной“, и прочие громкие слова и щедрые обещания. Мы оба знаем, что религия — это не только вера и предвидение, и не только Земля обетованная, и не только избранный народ и этические поучения пророков. Она также — храм, священнослужители и жертвенники. Она — жертвы и десятины. И нужно позаботиться о заработке для всех».

В скобках добавлю, что интерес Иакова к исчислению десятин говорит кое-что и о его характере. Его первые слова в Библии — это предложение: «Продай мне теперь же свое первородство», — обращенное к Исаву (Быт. 25, 31). А его последними словами было: «Похороните меня (…) в пещере (…), которую купил Авраам с полем у Ефрема Хеттеянина в собственность для погребения» (Быт. 49, 29–30). Это он наказал сыновьям, когда те стояли вкруг его смертного ложа. В жизни Иакова были любовь и страсть, утраты и тоска, потери и боль, страх и его преодоление. Но Библия предпочла подчеркнуть его деловую сторону, начать рассказ об этой жизни с разговора о продаже и закончить упоминанием о покупке. И точно так же, деловым и договорным образом, не как слепой фанатик и не как чрезмерно послушный исполнитель, а так, как он стоял против Исава и как будет стоять против Лавана и против Того, с которым ему предстоит бороться на переходе через Иавок, он предстал в этом сне и против Бога.

«Не может быть»

Иаков, однако, не был ни единственным, кто спорил с Богом, ни даже первым. Первым был Авраам, который спорил и торговался с Богом о количестве праведников, ради которых Господь мог бы простить Содом. Казалось бы, тут обнаруживается сходство между двумя праотцами — дедом и внуком, но на самом деле куда более интересно как раз различие между ними, четко выразившееся в различии обоих споров.

Как мы помним, к Аврааму пришли в гости «три мужа» — известить о предстоящем рождении Исаака (Быт. 18). Двое из гостей — ангелы Божьи — пошли оттуда в Содом, чтобы его истребить. Третьим был Бог, который остался с Авраамом для короткого разговора. Начало их беседы было неожиданным и многообещающим. Авраам осмелился спросить Бога, почти упрекнуть Его: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым? Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем? Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?»

Продолжительность речи Авраама, ее ритм и интонация свидетельствуют о сильном волнении. Это была не первая его встреча с Богом, но обычно Бог говорил, а он слушал. Сейчас ему представилась новая возможность. Бог гостил в его шатре, ел у него обед, значит, он может обратиться к Нему с просьбой. Истинной причиной, подвигшей Авраама на этот разговор, была, как мне кажется, озабоченность судьбой его племянника Лота, жившего в Содоме. Но было у него, естественно, и стремление обсудить с Богом принципиальную сторону проблемы греха и воздаяния, а также желание критически обсудить решение Бога и, возможно, даже изменить его.

Однако, разволновавшись, Авраам смешал воедино самые разные аргументы и соображения. Его первый вопрос: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?» — был похож на вопрос, заданный Авимелехом, царем Герара: «Неужели Ты погубишь и невинный народ?» Иными словами, Авраам не возражал против уничтожения грешников Содома. Его заботила лишь судьба тамошних праведников. Но тут ему пришла в голову новая идея: а не простит ли Бог весь город вместе с грешниками ради пятидесяти праведников, которые, возможно, живут в нем? Однако, задав этот вопрос, он сразу же забыл о нем и вернулся к первому своему аргументу: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?»

«Если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие», — сказал Бог.

Иными словами. Он предпочел игнорировать вопрос о приемлемости коллективного наказания и решил испытать Авраама в менее принципиальном споре — о числе праведников, ради которых можно пощадить город.

Авраам тотчас попался в ловушку. Он начал торговаться, как покупатель на рынке: «Вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел: может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город?»

«Не истреблю, если найду там сорок пять», — сказал Бог.

«Может быть, найдется там сорок?» — сказал Авраам.

«Не сделаю того и ради сорока», — ответил Бог.

«Да не прогневается Владыка, что я буду говорить, — испытывал Авраам свою удачу, — может быть, найдется там тридцать?»

Так и слышится, как он бормочет про себя: «Мне самому этого мало», — но Бог и сейчас проявляет терпение: «Не сделаю, если найдется там тридцать».

«Вот, я решился говорить Владыке, — снова заводит свое Авраам, — может быть, найдется там двадцать?»

«Не истреблю ради двадцати», — говорит Бог, недоумевая, когда же Авраам дойдет до главного.

«Да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды, — снова просит Авраам, — может быть, найдется там десять?»

«Не истреблю ради десяти», — сказал Бог, поднялся и ушел. Так и написано: «Не истреблю ради десяти. И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом».

В уходе Бога ощущается нетерпение. Он как бы говорит: «Ближе к делу, Авраам. Хватит отнимать Мое время, торговаться со Мной о мелочах и глупостях». Но есть в этом уходе и разочарование. Бог ожидал, что Авраам честно скажет, что его беспокоит судьба Лота, и перестанет прятать личный интерес за теологическими рассуждениями. Но даже если Авраам был всерьез заинтересован в теологической проблеме воздаяния и милосердия, он должен был вести ее как подобает, то есть использовать этот редкий случай для подлинного идейного спора.

На самом деле в торге между Авраамом и его Богом смешались сразу две проблемы: вопрос о коллективном наказании, то есть о наказании праведника заодно с грешником, с которого Авраам начал, но не продолжил, и вопрос о «стоимости» одного-единственного конкретного праведника, то есть Лота, до которого Авраам хотел добраться методами мелочного торга.

Смысл нетерпеливого ухода Бога в том, что между сорока праведниками, или двадцатью, или десятью нет разницы. Она существует между многими и одним. Об этом свидетельствует также оставшееся в иврите выражение: «Один праведник в Содоме».

Но Авраам не занялся этой проблемой, и, когда Бог увидел, что он просто старается сбить цену и не возвращается к выяснению этого действительно важного вопроса, Ему надоело: «И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом».

Кстати, на вопросы, заданные Авраамом, в прошлом уже был дан ответ. Если бы он прочел историю потопа, произошедшего за несколько поколений до него и описанного несколькими главами раньше, он бы уяснил себе, что Бог действует иначе: Он спасает одного праведника, но не прощает из-за него всех нечестивцев. Во время потопа Бог спас Ноя, единственного праведника в своем поколении, и уничтожил всех грешников. И так же Он поступит сейчас: Его ангелы спасут единственного праведника, Лота, и истребят весь город со всеми его грешными жителями. Короче говоря, весь этот торг из-за числа праведников был с самого начала излишним, и Авраам пропустил случай провести с Богом настоящую дискуссию.

Вернусь к Иакову. Когда впервые читаешь рассказ о его разговоре с Богом, возникает впечатление, что он, в отличие от своего деда, вообще не заинтересован в обсуждении принципиальных вопросов и торгуется исключительно о технических деталях и своих личных потребностях. Но хотя Иаков говорил вроде бы только о своих сиюминутных проблемах, а Авраам — как будто бы о высоких вопросах морали, оказалось, что именно Иаков был глубже и принципиальней. Он не только разъяснил Богу, что отношения между Всевышним и человеком всегда обоюдны и симметричны, потому что Бог тоже нуждается в своих верующих, а не только они в Нем. Он пошел дальше — объяснил Ему, что человек нуждается в своем Боге, чтобы тот защитил его в пути и дал ему пищу и одежду, а Бог нуждается в Своих верующих для самого Своего существования.

И в результате Бог понял, что прежние инструкции типа «Пойди из земли твоей» и эксперименты вроде принесения в жертву любимого сына, так хорошо сработавшие в случае послушного Авраама, не будут приняты верующим нового типа. И хотя Он и Иакова подверг испытанию, это испытание было совсем иного рода. Он не потребовал от него совершить мгновенный страшный поступок. На долю Иакова выпали длительные испытания. Первым из них стал поход в Харран, и эту проверку он прошел успешно. Он начал этот поход испуганным и неуверенным в себе юношей, а закончил смелым и сильным мужчиной, который легко отбросил от устья колодца тяжелый камень и дерзко поцеловал девушку в первую же их встречу. Вторым испытанием было долгое ожидание любимой, и этот экзамен он выдержал тоже. Третьим стало долгое бесплодие Рахили, и хотя на сей раз Иаков оказался не на высоте, это испытание помогло ему лучше понять и себя самого, и свою любимую жену. Четвертым испытанием стала утрата любимого сына, который, как ему сказали, был растерзан хищными зверями. Иакова обманули не только сыновья — даже Бог не явился ему во сне и не открыл, что Иосиф жив.

Но Иаков выдержал еще одно, пятое испытание. Им стала ночная схватка на переходе через Иавок, один из самых загадочных и интересных эпизодов всей истории праотцев.

«Как имя твое?»

По возвращении в Ханаан, в преддверии неминуемой встречи с Исавом через двадцать лет после бегства от него, Иаков попросил помощи у Бога. Он покинул материнский шатер испуганным юношей, поспешно, как был, без всяких пожитков: «Я с посохом моим перешел этот Иордан», — описывал он свое тогдашнее положение двадцать лет спустя. Теперь он возвращался во главе большой семьи и с большим имуществом. Но и сейчас он боится беды. Тогда его страшили трудности и опасности похода, теперь — предстоящая встреча с братом. Раньше он потребовал от Бога добавить к договору между ними обязательство вернуть его домой «в мире», теперь он напоминает Ему об этом обязательстве: «Избавь меня от руки брата моего, от руки Исава; ибо я боюсь его, чтобы он, пришедши, не убил меня и матери с детьми. Ты сказал: „Я буду благотворить тебе, и сделаю потомство твое, как песок морской…“» (Быт. 32, 11–12).

Но, как и тогда, Иаков, этот вечно томимый опасеньями библейский герой, не полагается на одну лишь Божью помощь. Едва вступив в Ханаан, он загодя посылает Исаву богатые дары, стада овец, верблюдов и скота, детально инструктирует своих посланцев, какие в точности слова сказать брату, чтобы задобрить его, а накануне встречи, дойдя до ручья Иавок, под покровом темноты переправляет все свое имущество и «двух жен своих, и двух рабынь своих, и одиннадцать сынов своих» на другой берег. Ручей бурный, переправа опасная, особенно во мраке, но Иаков страшится предстать перед Исавом и его людьми, отягощенный семьей и имуществом.

И вот теперь, после рассказа об этой ночной переправе, звучит одна из самых таинственных и великолепных библейских фраз: «И остался Иаков один, и боролся Некто с ним, до появления зари».

Многие и до меня уже задавались вопросом, в чем состоял смысл этой борьбы и кем был боровшийся с Иаковом. В начале рассказа он назван «Некто», в конце говорится: «Ибо ты боролся с Богом и людьми»[17] — словно речь идет о борьбе с неким божественным существом. Это заставляет вспомнить тех гостей, которые пришли к Аврааму перед истреблением Содома и Гоморры. Они тоже поначалу были названы «тремя мужами», а потом оказалось, что этими гостями были два ангела и Бог собственной персоной.

Некоторые комментаторы полагают, что этим «Некто» был сам Исав. Другие утверждают, что это был ангел, ответственный за него. А третьи говорят, что Иаков боролся со своей собственной сущностью. Я предпочитаю и здесь буквально придерживаться того, что написано, и думаю поэтому, что речь идет о Божьем ангеле. Во-первых, потому, что читатель имеет дело с Библией, а не с «Войной и миром», а на страницах Библии вполне естественно встретить ангелов. Особенно когда речь идет о Иакове, который уже встречал их в самых разных своих снах. В первом (перед походом) он видел, как они поднимались и спускались по лестнице; в другом (уже в Харране) он встретил ангела, который представился ему Богом, благословил его стада плодовитостью и велел ему вернуться в свою страну. Еще раз Божьи ангелы явились ему, когда он расстался с Лаваном, в том месте, которое он назвал Маханаим; и вот сейчас он с успехом борется «с Богом и с людьми» на переходе через Иавок.

Таинственный соперник, который не сумел одолеть Иакова и даже освободиться из его обхвата, попросил его: «Отпусти Меня, ибо взошла заря».

Иаков не согласился. Хоть и повредив в борьбе бедро, он тем не менее предъявил требования и поставил условия — точно так же, как требовал и ставил условия Исаву, покупая у него первородство за чечевичную похлебку, и как делал это в разговоре с Богом во сне с ангелами и лестницей.

«Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня.

И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков.

И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль[18]; ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.

Спросил и Иаков, говоря: скажи имя твое.

И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени моем? Оно чудесно[19]. И благословил его там» (Быт. 32, 26–29).

Эта ночная схватка на переходе через Иавок тоже происходит словно бы во сне, и хотя прямо так о ней не говорится, но это подтверждается ее особенностями. Она происходит ночью, с одним человеком, никто другой при этом не присутствует. Она представляет собой очередную встречу и разговор с Богом или Божьим посланником. И точно так же, как в предыдущих снах Иакова, в ней есть важная весть, касающаяся его страхов накануне опасного и серьезного испытания. В первый раз так было перед походом в Харран, второй раз — перед побегом от Лавана, и сейчас — перед встречей с Исавом. И наконец, здесь снова повторяется ситуация сна о лестнице: силы равны, ангел и человек борются и не могут победить друг друга, и оба задают друг другу один и тот же вопрос: как тебя зовут? Кстати, просьба Иакова: «Скажи имя твое» и ответ соперника: «На что ты спрашиваешь о имени Моем? Оно чудесно» — тоже свидетельствуют в пользу того, что речь идет о Божьем ангеле, потому что точно те же вопросы повторяются в Библии еще раз, много позже, при встрече родителей Самсона с Божьим ангелом, посланным известить их о рождении сына (Суд. 13). Там Маной, отец Самсона, спрашивает ангела: «Как тебе имя?» — и ангел отвечает: «Что ты спрашиваешь об имени моем? оно чудно».

Но окончательное доказательство божественной природы загадочного соперника содержится в названии, которое Иаков дал месту их борьбы после ее завершения. Он назвал это место Пниэль[20] (на иврите «лицо мое к Богу»), объяснив: «Ибо… я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя». То есть Иаков знал, что боролся с Божьим посланцем, а не со смертным существом, и важнее всего, что это не вызвало у него ни робости, ни малодушия.

«Отныне имя тебе будет не Иаков»

Но не одна лишь успешная борьба с Божьим ангелом важна в этом рассказе. Важно также благословение, полученное Иаковом в результате этой борьбы, и изменение его имени. Возьму на себя смелость сказать, что изменение имени с «Иаков» на «Израиль» имеет иной и даже более глубокий смысл, чем изменение имени «Аврам» на «Авраам». У этого последнего есть лишь национальное значение, ибо Аврам — это просто имя собственное, а Авраам — «отец множества народов». Но переименование Иакова имеет еще и личный смысл, представляющий не меньший интерес, чем официальное библейское объяснение.

Библейское объяснение, напомню, дано в словах ангела: «Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом и с людьми». Израиль, или ивритское Исраэль, как мы уже говорили, произведено от глагола лисрот, а точнее — от корня «с-р-э», из которого в иврите производятся также такие слова, как cap — министр и срара — буря, так что корень этот означает, в общем, силу и власть. В соответствии с этим Израиль — это действительно тот, кто боролся и одолел своего противника. Но если бы это объяснение было единственным, ангел не спрашивал бы Иакова о его прежнем имени. Поскольку же он спросил и получил ответ, можно предполагать, что в имени Иаков тоже есть особый смысл, принципиально отличающий его от имени Израиль.

Имя Иаков объясняется в Библии дважды. Один раз оно относится к его особому рождению: «Потом вышел брат его, держась рукою своею за пятку Исава; и наречено ему имя: Иаков». Здесь корень «а-к-в» использован в своем значении «следовать», «идти по следам». Второе же объяснение, более близкое к нашему предположению, опирается на другое значение того же корня, который означает еще и «обходить, идти окольными путями». Это объяснение впервые появляется в словах Исава после эпизода с переодеванием, с помощью которого Иаков украл благословение отца: «Не потому ли дано ему имя Иаков, что он обошел меня уже два раза?»[21]

С лингвистической точки зрения вполне возможно, что оба эти значения связаны: например, поначалу ивритский глагол лааков означал «ходить по следам другого» (как ходит охотник по следам животного, замышляя убить его), а впоследствии приобрел более общее значение, вроде «действовать хитростью, обходить с помощью лукавства», — и тогда имя «Иаков» стало означать «непрямой» — как в смысле телесного изъяна (намек на поврежденное в борьбе с ангелом бедро), так и с точки зрения нравственности — ведь Иаков обошел брата и получил отцовское благословение с помощью той же «не-прямоты», на которую намекает это имя.

Пророк Иеремия не зря предупреждал: «Берегитесь каждый своего друга, и не доверяйте ни одному из своих братьев; ибо всякий брат ставит преткновение другому, и всякий друг разносит клеветы» (Иер. 9, 4).

Сейчас, удерживая ангела и не давая ему уйти, Иаков потребовал: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня». Он мог потребовать богатства и счастья, здоровья и мудрости. Мог потребовать главного, в чем тогда нуждался, — защиты от брата. Но он попросил благословения, и, что ему несвойственно, даже не детализировал его содержания по пунктам. Это свидетельствует о том, что не суть благословения была ему важна, а обстоятельства и сам факт его получения. Поскольку Иаков знал, что благословение отца он получил обманом, теперь он хотел благословения, полученного честно.

И действительно, ангел не благословил его чем-нибудь обычно принятым — плодовитостью, или землей, или властью и тому подобным. Его благословение состояло в том, что Иаков был переименован: «Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль». Официальное объяснение, как я уже отмечал, звучало: «Ибо ты боролся с Богом». Но нельзя не заметить, что подобно тому, как в имени Иаков слышится «акав», смысл которого — «обходной путь или обман», в имени Исраэль (так звучит «Израиль» на иврите) слышится отзвук слова яшар, что означает «честный». Отныне Иаков уже не будет считаться обманщиком. Новое благословение он получил по праву и по чести. Понятно, что это имеет особое значение именно перед его встречей с Исавом, которого Иаков когда-то обманул.

Кстати, переименование из Иакова в Израиля вновь описывается еще через несколько глав (Быт. 35, 10), но там ему уже не дается никакого объяснения. Однако со временем выясняется нечто интересное. После изменения имени Аврама на Авраам мы уже не сталкиваемся больше с прежним именем Авраама. После изменения имени Сары на Сарра ее всегда называют Сарра, и только так. Но Израиль еще много раз именуется Иаковом. Даже в устах Бога, как, например: «И сказал Бог Израилю в видении ночном: Иаков! Иаков! Он сказал: вот я» (Быт. 46, 2).

Похоже, таким образом, что, несмотря на Божье решение переназвать его Израилем, Иаков так и не избавился от прежнего имени. Возможно, потому, что, в отличие от Аврама и Сары, имя Иаков определяет также характер и личность, а они не могли измениться с переменой имени. Однако Страна обетованная все же называется Страной Израиля, а не Страной Иакова, и евреи тоже «сыны Израиля», а не «сыны Иакова». Тут Библия предпочитает новое и чистое имя, которое дал Иакову Бог, а не родители.

Есть и еще одна интересная деталь: Страна Израиля, на земле которой Иаков видел свой первый сон, не называется ни Страной Авраама, ни Страной Исаака, хотя она была обещана и этим двум праотцам, и даже раньше, чем Иакову. И сыны Израиля тоже не называются «сыны Авраама» или «сыны Исаака». Разумеется, это можно объяснить тем, что потомки Измаила тоже имеют право называться «сынами Авраама», а потомки Исава — «сынами Исаака», так что если евреи хотят иметь имя, отличающее их от всех, им следует называть себя только «сынами Израиля». Но одновременно это свидетельствует еще и о том, что Иаков — не только один из трех «праотцев», как мы торжественно и высокопарно их величаем, но и просто отец в самом прямом и трогательном смысле этого слова. Отец, чьи качества, хорошие и плохие, можно найти в каждом из нас и поныне.

Первый царь

Первый упоминаемый в Библии царь — это Нимрод, он же первый в Библии герой-охотник, «сильный зверолов пред Господом», личность явно мифологическая. Правда, его имени не предшествует титул «царь», но зато фигурирует слово «царство»: «Царство его вначале составляли: Вавилон, Эрех, Аккад и Халне, в земле Сеннаар» (Быт. 10, 10). После Нимрода в Библии появляется фараон — в той истории, когда он взял в свой дом Сару, жену Аврама, которую тот представил ему как свою сестру, — но и он еще не имеет титула «царь». Первый, кого Библия напрямую именует царем, — это некий Амрафел, царь Сеннаара. Но тут уж следом за ним, буквально в той же фразе, теснятся еще восемь царей, ибо сказано: «И было во дни Амрафела, царя Сеннаарского, Ариоха, царя Елласарского, Кедорлаомера, царя Еламского, и Фидала, царя Гоимского, пошли они войною против Беры, царя Содомского, против Бирши, царя Гоморрского, Шинава, царя Адмы, Шемевера, царя Севоимского, и против царя Белы, которая есть Сигор» (Быт. 14, 1–2).

Хотя в этой войне участвовали целых девять царей, она, возможно, вообще не была бы упомянута в Библии, не возьми один из этих царей в плен Лота, Аврамова племянника, жившего тогда в Содоме. Узнав о судьбе племянника, Аврам собрал всех своих слуг и рабов, пошел войной на Амрафела, Ариоха, Кедорлаомера и Фидала и прогнал их на север, до самого Дана. Победив этих царей, он освободил Лота и прочих пленников. Кстати, возвращаясь после этого домой, он встретил еще одного царя — Мелхиседека, царя Салима, который некоторые полагают Иерусалимом.

Между прочим, эта война была первой войной в Библии. Но тот, кто ждет рассказа о походах и сражениях могучих армий, будет разочарован. Несмотря на множество участников (сразу девять царей!) и вопреки их замечательным именам, похоже, что речь идет о крайне заурядной стычке. Недаром один пастух напал на четырех победивших в ней царей и одолел их.

Более того, и Амрафел, царь Сеннаарский, и Ариох, царь Елласарский, и Кедорлаомер, царь Еламский, и Фидал, царь Гоимский, которые пошли войной на Беру, царя Содомского, и Биршу, царя Гоморрского, и Шинаву, царя Адмы, и Шемеверу, царя Севоимского, и царя Белы, или Сигора, — всё это цари чужие. И если мы ищем первого еврейского царя, то нам придется листать Библию дальше.

«Подобно прочим народам»

Интересно, что первые упоминания о «еврейском царстве» появляются в Библии намного раньше, чем это царство возникло в действительности. В главе 36 книги Бытия мы впервые встречаем фразу: «Вот цари, царствовавшие в земле Едома, прежде царствования царей у сынов Израилевых» (Быт. 36, 31). В этих словах ощущается некая тень отмежевания: мол, цари — это изобретение сынов Исава, живших в Едоме, а вовсе не наша, не сыновей Израиля. Та же интонация звучит и в законе о царе, который содержится во Второзаконии, последней книге Пятикнижия: «Когда ты придешь в землю, которую Господь, Бог твой, дает тебе, и овладеешь ею, и поселишься на ней, и скажешь: „поставлю я над собою царя, подобно прочим народам, которые вокруг меня“, то поставь над собою царя, которого изберет Господь, Бог твой; из среды братьев твоих поставь над собою царя; не можешь поставить над собою царем иноземца, который не брат тебе» (Втор. 17, 14–15).

Здесь отмежевание от «прочих народов» еще очевидней. Уже первые слова говорят о принципиальной ненужности царства в земле Израиля. Эту землю дал сыновьям Израиля не какой-нибудь царь-завоеватель, а сам Господь, и потому слова: «Поставлю я над собою царя, подобно прочим народам», — в данном случае совершенно не по адресу. Однако Бог и говоривший от Его лица Моисей понимали, что у них нет выбора, — как это поймет позже и пророк Самуил, когда народ потребует от него почти в тех же словах: «Поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» (1 Цар. 8, 5).

Самуил в свою пору подчинился этому требованию и нехотя помазал Саула на царство, но сделал это таким способом, что изрядно запугал и опорочил его. Автор Второзакония тоже счел разумным выполнить волю народа, но, в отличие от Самуила, не стал заранее порочить будущих еврейских царей. Зато он возложил на них, как мы видим, некоторые интересные ограничения. Во-первых, он постановил, что еврейский царь должен избираться Богом, а точнее, Его представителем на земле. (Насколько я помню, так произошло только с четырьмя еврейскими царями — Саулом, Давидом, Ииуем и Иоасом[22]; все другие унаследовали трон от своих родителей или захватили его силой.) Во-вторых, царь должен быть из сынов народа, а не чужеземец. И в-третьих, еврейский царь обязан учить Тору и ее заповеди, «чтобы не надмевалось сердце его пред братьями его, и чтобы не уклонялся он от закона ни направо, ни налево» (Втор. 17, 20). Стоит подчеркнуть, что это «равенство сердец» между царем и его подданными («братьями его») толкуется здесь отнюдь не в духе некого демократического равноправия, а как равенство всех людей (включая царя) перед Богом.

Чуть раньше (Втор. 17, 16–17) Библия отвергает те формы царской власти (распространенные среди «прочих народов»), когда цари являются абсолютными властителями, а иногда даже почитаются за богов. В отличие от этих деспотов, на будущих еврейских царей налагаются ограничения, которые, несомненно, ущемляют свободу их действий: «Только чтоб он не умножал себе коней, и не возвращал народа в Египет для умножения себе коней […] и чтобы не умножал себе жен, дабы не развратилось сердце его, и чтобы серебра и золота не умножал себе чрезмерно».

Запрет на «умножение коней» вызван не только опасениями законодателя, что царь может вернуть народ в Египет (именно там находился тогда ближневосточный центр торговли лошадьми). Обладание лошадьми, так же как «умножение» золота, серебра и наложниц, было в ту пору символом статуса, силы и власти, и отмежевание от всего этого означает отказ от великолепия и пышности, от роскоши и излишеств, от заносчивости и высокомерия — и все это очень хорошо. Видно, однако, что и эти благие призывы продиктованы общей исходной позицией: Библия в принципе отвергает идею царства. Она не заинтересована в нем. Поскольку у нее нет выхода, она соглашается дать евреям царя — но царя слабого, с ограниченной властью, которого вдобавок будет назначать и которым будет управлять религиозный истеблишмент.

Этот общий принцип вновь обнаруживается в книге Судей. После победы судьи Гедеона над мадианитянами, сыны Израиля попросили его ввести наследственную власть. «Владей нами ты и сын твой и сын сына твоего; ибо ты спас нас из руки Мадианитян» (Суд. 8, 22), — предложили они ему. Но передача власти по наследству — явное и известное свойство царствования, и Гедеон, понявший подлинные намерения просителей, ответил им в библейском духе: «Ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами; Господь да владеет вами».

После смерти Гедеона его сын Авимелех все же вознамерился стать царем и для достижения этой цели решился даже на убийство всех своих братьев. Уцелел только самый младший из них, Иофам, и это он, когда услышал о воцарении Авимелеха, рассказал соотечественникам ставшую знаменитой притчу о деревьях, выбиравших себе царя, в которой снова повторяется отрицание идеи царства. В этой притче (Суд. 9, 7–15) все достойные и почтенные деревья (смоковница, олива и виноградная лоза) поочередно отказываются от предложения других деревьев царствовать над ними и говорят, что предпочитают оставаться на своем месте, принося ценные плоды, а царствование насмешливо называют «скитанием по деревам». И только презренный терновник с его жалкими и безвкусными плодами радостно принимает соблазнительное предложение.

Впрочем, все разговоры о еврейском царстве и его царях поначалу вообще не выходили за рамки таких вот притч и законопроектов. И лишь когда пришло время первого еврейского царя, Саула, народ оказался перед реальным испытанием.

«Молодой и собою красивый»

Моя мать любила царя Саула. Его трагическая судьба соответствовала ее литературным вкусам. Отец же любил царя Давида. Эта героическая фигура соответствовала его политическим воззрениям. Возникавшие между родителями споры всегда начинались как культурная конфронтация, этакое фехтование цитатами и толкованиями, и не раз кончались ссорами, особенно когда отец выдвигал самое раздражающее свое утверждение, что Саул, мол, хотя и фигура трагическая, спору нет, но вся трагедия его — и тут он насмешливо улыбался — состояла в том, что он не нашел ослиц своего отца.

«Если бы он нашел этих ослиц, — объявлял отец победоносно, — то не попал бы к Самуилу и не был бы помазан в цари. Что было бы лучше — и для народа Израиля, и для него лично».

Я тоже думаю, что Саул был фигурой трагической, но трагедия его, на мой взгляд, состояла в том, что он жил в одно время с Самуилом и Давидом. Против экстремизма и жесткости первого и обаяния и талантов второго у него не было никаких шансов. Как соперники они были сильнее, потому что превосходили его не только политически, но и духовно.

Правда, некоторые талмудические мудрецы утверждают, что Саул-де проиграл этим своим соперникам только из-за своего простодушия — из-за того, что у него за спиной не было котомки грязных делишек, которую, как отсроченное до поры наказание, тащит за собой всякий преуспевший в политике лидер. Верно, в смысле наличия такой котомки многие нынешние наши лидеры — просто образцовые политики, но лично мне кажется, что причина поражения Саула состояла в другом. Он потерпел поражение, потому что Самуил и Давид были людьми иного калибра.

Не то чтобы Саул был совсем примитивен. Он показал себя храбрым воином и способным военачальником, он не раз спасал Израиль от врагов. Но лидерство проверяется не только в войне и не только против внешнего врага, и оказалось, что в этом плане Саул не был создан из надлежащего материала. Он вполне мог бы стать еще одним замечательным героем книги Судей — из тех, что поднимались на врага, побеждали его и затем возвращались к своему семейному очагу. Но у него не было тех данных, которые необходимы для затяжной политической борьбы, особенно с такими противниками, как Самуил и Давид.

Библия намекает на слабости Саула еще до того, как рассказывает о его помазании на царство — уже в рассказе о том, как он искал потерявшихся ослиц своего отца. История эта известна, и читатель, желающий освежить память, может найти ее в 9-й главе 1-й книги Царств. Саул пошел тогда искать этих ослиц вместе со своим слугой, и рассказчик все время подчеркивает, что активной фигурой, «мозгом», который планировал все действия этой пары, тем, кто знал, что делать и как решать возникавшие по пути проблемы, был отнюдь не будущий царь, а именно этот слуга. Саул после нескольких дней бесплодных поисков пришел в отчаяние, испугался, что отец тревожится за него, и уже хотел было вернуться домой, но слуга, верный порученному делу, подсказывал ему всё новые возможности поиска. Это он предложил пойти посоветоваться с пророком Самуилом, и это у него нашлось немного денег, чтобы уплатить пророку, а Саул в конце концов просто последовал совету и поплелся за своим слугой.

Уже в начале этого рассказа, впервые представляя нам Саула, автор характеризует его так: «молодой и собою красивый, и не было никого в Израиле красивее него, на голову был он выше всего народа» (1 Цар. 9, 2)[23]. Это библейское «молодой и собою красивый» очень напоминает (разумеется, непреднамеренно) современное «красивый малый»: и тут, и там явно ощущается насмешливая интонация. Что же до роста, то в Библии это никогда не считалось каким-то особым достоинством. В сущности, Саул — почти единственный еврейский герой, о росте которого Библия вообще упоминает. Высокий рост был и остался в Библии особенностью нескольких «чужаков»: трех гигантов из Хеврона — Ахимана, Сасая и Фалмая (Числ. 13, 23), Ога, царя Васанского (Втор. 3, 1), и знаменитого Голиафа из Гефа. Все они, как на подбор, были людьми, несомненно, малоприятными и все до единого были побеждены израильскими героями самого обычного роста.

Есть только еще один «парень из наших», чей рост Библия тоже отмечает, и стоит подчеркнуть, что она говорит о нем именно в связи с ростом Саула. Этого рослого молодца звали Елиав, сын Иессея, и он был одним из старших братьев Давида. Дело было так. Самуилу и Богу опротивело тогда поведение Саула, который пощадил побежденного царя амалекитян, и Самуил, по указанию Господа, пришел к Иессею из Бейт-Лехема (Вифлеема), чтобы помазать на царство одного из его сыновей вместо Саула. Елиав предстал перед ним первым и произвел на Самуила большое впечатление. Но Бог сказал ему: «Не смотри на вид его и на высоту роста его», — как бы намекая, что, мол, один высокий у нас с тобой уже был и это не стало большой удачей. А потом добавил: «Ибо человек смотрит на лице, а Господь смотрит на сердце», — то есть Бог видит внутренние и по-настоящему важные качества, тогда как человек зачастую судит лишь по внешности.

Читатель вынужден согласиться с Господом, но его точит некоторое недоумение: а куда же смотрел сам Господь, когда повелел Самуилу возвести Саула на престол? Почему Он тогда не произнес ту же фразу о внешности и высоком росте? Не могло ли быть так, что оба они, Бог и Самуил, именно затем выбрали первым израильским царем человека, обладавшего высоким ростом и впечатляющей внешностью, но мало подходящими внутренними качествами, чтобы доказать народу, что вся идея царства изначально плоха и порочна?

Эти намеки Библии на недостатки Саула продолжаются на протяжении всего рассказа о нем. Когда Самуил помазал его на царство, он смутился и сказал: «Не сын ли я Вениамина, одного из меньших колен Израилевых? И племя мое не малейшее ли между всеми племенами колена Вениаминова? К чему же ты говоришь мне это?» (1 Цар. 9, 21). Поначалу его слова выглядят как некая обязывающая формула скромности, вроде той, что произнес тот же судья Гедеон, когда ангел Божий послал его бороться с мадианитянами: «Как спасу я Израиля? Вот, и племя мое в колене Манассиином самое бедное, и я в доме отца моего младший» (Суд. 6, 15). Но Гедеон больше не повторял этих слов, а Саул продолжал скромничать. Даже на публичной церемонии коронования он вел себя так, будто царская роль ему не по плечу, — «скрылся в обозе», то есть спрятался на задах лагеря, в том месте, где складывали снаряжение, да так, что его даже пришлось искать, когда выкрикнули царское имя.

Некоторые люди в собравшейся на эту церемонию толпе — Библия называет их «негодными» — насмехались над ним: «Ему ли спасать нас?» И верно — ведь когда Саул после поисков ослиц вернулся домой, он даже не рассказал, что Самуил помазал его царем Израиля. Да и сейчас, после официальной коронации, этот помазанник Божий попросту вернулся к работе в отцовском доме, вместо того чтобы надеть корону, создать круг приближенных, собрать армию, начать строить дворец. И лишь много позже, когда пришедшие из Иависа Галаадского люди попросили у него срочной помощи, Саул пробудился для дела и впервые продемонстрировал себя в роли царя.

Наложница в Гиве

Город Иавис Галаадский, как о том говорит его название, находился в области Галаад, что к востоку от реки Иордан. Пришедшие оттуда люди рассказали (1Цар. 11, 4), что Иавис осажден армией аммонитянского царя Нааса, который согласен принять их капитуляцию только при условии, что каждый из иависских мужчин выколет себе правый глаз. Условие было, понятно, неприемлемым, и жители Иависа в отчаянии бросились искать помощи у людей колена Вениамина. Саул, вернувшись с пахоты, увидел своих единоплеменников, которые окружили иависских посланцев и со слезами на глазах слушали их рассказ. Он выяснил, что произошло, тут же собрал армию, спустился по ручью Везек к берегу Иордана, тремя колоннами поднялся на Галаад и победил аммонитян. В честь этой победы Самуил вновь провозгласил Саула царем, и на этот раз при значительно большей общественной поддержке.

Не исключено, что история войны Саула с аммонитянами представляет собой просто другую версию его восхождения на царство. Но есть в ней куда более интересный и поучительный вопрос: почему послы из далекого Иависа попросили помощи именно у колена Вениамина? Почему вениамитяне так сочувствовали их горю? И почему Саул сразу же решил им помочь? Все эти детали могут удивить читателя, но им есть объяснение.

Это объяснение находится в Библии несколько ранее — в ужасающей истории о левите и его наложнице, рассказанной в 19–й главе книги Судей. У некого человека из колена Леви, рассказывает эта история, была наложница, которая поссорилась с ним и сбежала в родительский дом в Бейт-Лехем (Вифлеем). Левит отправился туда, чтобы вернуть ее. На обратном пути его застигла ночь. Слуга Левита — как и у Саула, этот слуга тоже умнее и практичнее своего господина — предложил заночевать в Иевусе, он же Иерусалим. Но левит отказался ночевать в чужом городе, и поэтому они продолжили свой путь на север и вошли в Гиву Вениаминову, еврейский город в пределах колена Вениамина. Никто из местных жителей не пригласил их в дом, но затем они встретили жившего там старика из колена Ефремова, который предложил им свое гостеприимство.

Ночью жители Гивы окружили дом старика и потребовали: «Выведи человека, вошедшего в дом твой, мы познаем его». Это «познаем» требует четкого разъяснения. Речь идет не о том, чтобы пожать руку чужестранцу или обменяться с ним визитными карточками. В Библии «познание» всегда чисто сексуально. Требование жителей Гивы тотчас приводит на память аналогичный случай с двумя «чужаками», которые некогда пришли в Содом и заночевали в доме Лота (Быт. 19). Содомитяне предъявили тогда Лоту требование, сходное и по стилю, и по содержанию: «Где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам, мы познаем их», — и сходство это не случайно. Автор истории наложницы намеренно проводит параллель между людьми колена Вениамина и людьми Содома, и продолжение рассказа подтверждает это: гостеприимный хозяин предложил жителям Гивы отдать взамен заночевавшего у него левита свою девственницу-дочь и наложницу гостя, и это в точности повторяет поступок Лота, который тоже предложил жителям Содома двух своих девственных дочерей взамен двух гостей.

В Содоме проблемы решились благодаря сверхъестественным способностям пришедших, которые, как мы помним, были не простыми смертными, а ангелами Божьими. Они навели на содомитян слепоту, спасли Лота и его семью, а затем разрушили город. В Гиве чудесных спасителей не нашлось. Здесь гость-левит сам вывел свою наложницу к насильникам. Формулировка Библии: «Тогда муж взял свою наложницу и вывел к ним на улицу» — говорит о том, что несчастная женщина не вышла по собственной воле, а была выведена на улицу силой. Жители Гивы насиловали ее всю ночь, а на заре отпустили. «И пришла женщина пред появлением зари, и упала у дверей дома того человека, у которого был господин ее, и лежала там до света» (Суд. 19, 26).

Что касается самого «господина», то выясняется, что он преспокойно проспал всю ночь. «Господин ее встал поутру, отворил двери дома, и вышел, чтобы идти в путь свой». Несколько часов, прошедших между возвращением наложницы («пред появлением зари») и тем временем («поутру»), когда левит встал и вышел как ни в чем не бывало, «чтобы идти в путь свой», свидетельствуют о том, что он не ждал ее и даже не пытался узнать, что с ней произошло. Возможно, причиной его равнодушия была предшествовавшая ссора, но не исключено, что это был человек по сути своей мерзкий и ничтожный, и именно поэтому наложница убежала от него к родителям.

Выйдя из дома, увидел левит: «и вот, наложница его лежит у дверей дома, и руки ее на пороге». Но даже теперь, увидев ее лежащей у дверей, он не предложил ей руку помощи. «Он сказал ей: вставай, пойдем. Но ответа не было. Он положил ее на осла, встал и пошел в свое место»[24].

Неизвестно, умерла эта несчастная еще в Гиве или уже по пути, от дорожной тряски, но по возвращении домой левит снова «взял наложницу свою», в точности так же, как ночью, когда выводил ее к насильникам, и «разрезал ее по членам ее на двенадцать частей». Эти двенадцать частей он разослал «во все пределы Израилевы», то есть по всем коленам, чтобы показать, что сделали с ней жители Гивы Вениаминовой. Увидев ужасные куски тела и услышав не менее ужасный рассказ, все остальные колена Израиля собрались и потребовали от колена Вениамина выдать насильников. Но вениамитяне отказались и даже пошли войной против остальных колен.

Сыны Вениамина уступали другим в численности, но, будучи храбрыми воинами, поначалу одержали победу. (Между прочим, Библия отмечает здесь их отличное владение пращой: «все сии, бросая из пращей камни в волос, не бросали мимо», — и я вскоре вернусь к этой детали в связи с победой Давида над Голиафом.) Тем не менее объединенная армия Израиля в конце концов победила вениамитян, разрушила их дома и уничтожила всех мужчин, за исключением нескольких сот воинов, скрывшихся в пустынных горах у Мертвого моря. Однако объединенные колена Израиля не удовлетворились своей победой. Они поклялись также, что никогда не будут отдавать своих дочерей в жены сыновьям Вениамина. Но назавтра им стало ясно, что эта клятва грозит полным вымиранием родственного колена. Поэтому они собрались снова и, проведя расследование, обнаружили, что был один город, который не прислал своих людей в состав объединенной армии и не участвовал в войне с вениамитянами, а потому не связан общей клятвой. Этим городом был как раз Иавис Галаадский, что за Иорданом. Объединенная армия тут же повернула на Иавис, вырезала всех его жителей, оставив в живых лишь четыреста молодых девственниц, и отдала этих девушек в жены уцелевшим воинам из колена Вениамина. Таким образом, колено Вениамина возродилось только благодаря девушкам из Иависа.

«Не было царя у Израиля»

Время, оказывается, и впрямь способно излечить. Не всегда душу отдельного человека, но в истории общества, по прошествии нескольких поколений, оно порой и в самом деле сглаживает боль и смягчает душу, закрывает рубцами раны и подсказывает прощение. Вот и в этой ужасной истории, начавшейся насилием над женщиной и продолжившейся братоубийственной войной, «из сильного вышло сладкое», как сказал Самсон, увидев рой медоносных пчел в пасти убитого им льва (Суд. 14, 14)[25]. Иависские девушки, выданные за уцелевших вениамитян, связали Иавис и колено Вениамина семейными узами. Вот почему в трудную минуту жители Иависа бросились за помощью к вениамитянам, и вот почему вениамитяне плакали, услышав о беде, постигшей далекий им, казалось бы, город. И в этом же состояла причина того, что Саул, который тоже принадлежал к колену Вениамина, тотчас собрал армию и спас Иавис. Просто всех их связывало кровное родство. У каждого из вениамитян были родичи в Иависе — возможно, внуки той бабки, которая когда-то была одной из четырехсот пощаженных девственниц этого Иависа.

Автор библейского рассказа, явно желая напомнить читателю историю левита и его наложницы, проводит дополнительную параллель: Саул, услышав о том, что Иавис осажден аммонитянами, рассекает на куски пару своих волов и рассылает эти куски «во все пределы Израильские чрез тех послов, объявляя, что так будет поступлено с волами того, кто не пойдет вслед Саула и Самуила» (1 Цар. 11, 7). И действительно, этот неординарный способ всеобщей мобилизации тотчас напоминает нам о левите, который точно так же рассек и разослал тело своей наложницы «во все пределы Израилевы».

Но история Саула имеет еще одну связь с историей наложницы в Гиве — уже не личную и не родовую, а принципиальную. Рассказ о наложнице начинается и кончается одним и тем же рефреном. В начале говорится: «В те дни, когда не было царя у Израиля» (Суд. 19, 1), — а в конце: «В те дни не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд. 21, 25). Этот рефрен можно толковать двояко. Во-первых, в том смысле, что люди Гивы Вениаминовой позволили себе злодействовать именно в силу отсутствия центральной власти. Во-вторых, как намек на то, что, несмотря на отсутствие царя, все прочие израильские колена действовали, как надлежало. Факт: они собрались, они решили, они организовались, они мобилизовали армию, чтобы выжечь зло из своей среды, а потерпев поражение в начале антивениаминовой кампании, пошли в Бейт-Эль, где тогда находился Ковчег Завета, чтобы спросить первосвященника, что им делать. И поскольку всё это они сделали без всякого царя — в деле участвовали только они, и Бог, и первосвященник — и тем не менее одержали большую победу, это снова призвано напомнить читателю о том библейском идеале власти, в соответствии с которым не человек, а Бог — истинный царь Израиля, и хотя у Него есть на земле свой наместник — первосвященник или пророк, — но он всего лишь передает народу слово Господне.

Отголоски этого основного антагонизма — между царем земным и Царем небесным — возникают снова и снова, на протяжении всех лет царствования Саула, при каждом его столкновении с пророком Самуилом. Об этих стычках, о постоянных стараниях пророка мешать и вредить первому царю, я уже писал в своей предыдущей книге[26] и не буду здесь повторяться. Замечу только, что борьба между Саулом и Самуилом была сложнее, чем обычный конфликт между религией и государством. То был во многом и личный конфликт — между старым обидчивым пророком, к тому же человеком фанатичным и агрессивным, который не нашел себе подходящего наследника и потому не хочет уходить со сцены, и молодым, слабым и нерешительным царем, который не может ему противостоять.

После победы над аммонитянами Саул одержал еще одну победу — на сей раз над филистимлянами. И все же, несмотря на обе эти победы, он по — прежнему не находит в себе силы решительно противостоять Самуилу и эта его роковая нерешительность достигает апогея в ходе войны с Амалеком[27]. С точки зрения самого Саула, эта война, в отличие от войн с аммонитянами и филистимлянами, была совершенно излишней. Но Самуил навязал ее ему во исполнение старого Моисеева наказа, что семя Амалека надо истребить под корень — убить всякую живую душу, включая коров и овец, — потому что амалекитяне жестоко преследовали израильтян во время их сорокалетних странствий в пустыне.

Как рассказывает Библия (1 Цар. 15), Саул разгромил амалекитян, но пощадил их царя и по требованию народа пожалел также захваченный у Амалека скот — волов, коров и овец. И тогда Самуил сказал ему: «Ты отверг слово Господа, и Господь отверг тебя, чтобы ты не был царем над Израилем» (1 Цар. 15, 26). Устрашенный угрозой отлучения, Саул попытался успокоить разгневанного пророка. «Согрешил я, ибо преступил повеление Господа, и слово твое, — оправдывался он, — но я боялся народа, и послушал голоса их». (Кстати, этот страх, в котором он сам признается, страх царя перед собственным народом, тоже свидетельствует о несоответствии Саула своему званию.) Самуил, однако, ни за что не хотел его простить. Когда же Саул, продолжая молить о снисхождении, нечаянно порвал полу его накидки, пророк окончательно разъярился и воскликнул, что вот так же, как эту полу, Бог оторвет от Саула его царство. И затем, отвернувшись от несчастного царя, велел слугам привести прощенного было владыку амалекитян Агага, сам, собственноручно, зарезал его, после чего повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. «И более не видался Самуил с Саулом до дня смерти своей», — говорит Библия[28].

Сразу после этого, уже в следующей главе рассказа (1 Цар. 16, 6–13), читателя знакомят с человеком, которому предстоит сменить Саула. Это Давид, младший из сыновей Иессея Вифлеемского. Господь послал Самуила к Иессею, чтобы найти замену Саулу. Самуил перебрал одного за другим всех старших Иессеевых сыновей, но Господь забраковал каждого. И лишь когда появился младший, «а он румяный[29] с красивыми глазами и приятным лицом», Господь сказал: «Встань, помажь его; ибо это он», — и Самуил тайком помазал его и вернулся на свое место.

Далее рассказывается: «И почивал дух Господень на Давиде с того дня и после […] А от Саула отступил дух Господень, и возмущал его злой дух». Этот злой дух, видимо, всерьез донимал царя, потому что слуги предложили найти музыканта, который в такие минуты отвлекал бы его своей игрой. Один из них порекомендовал в качестве такого музыканта Иессеева сына Давида, того самого юношу, что тайком был помазан в начале главы, того «румяного парня», что уже знаком читателю, но не Саулу, к его несчастью.

«Вот, я видел у Иессея Вифлеемлянина сына», — сказал один из слуг и, не дожидаясь царского вопроса, принялся перечислять качества кандидата: он-де искусен в игре на гуслях, а к тому же еще и храбрец, и воин, и вдобавок рассудителен и красив, а свыше всего — Господь тоже с ним.

Шесть перечисленных здесь качеств действительно описывают человека замечательного во всех отношениях: выходца из хорошей семьи, умного и храброго, обладателя впечатляющей внешности и музыкального таланта, а самое важное — с ним Господь. Во всей Библии нет другого героя, который был бы одарен столь внушительным и разнообразным набором достоинств. Естественно, Саул велел привести столь незаурядного юношу, чтобы тот поиграл перед ним, и как все другие люди, которым еще предстоит встретиться с Давидом в реальности или на страницах Библии, был им немедленно очарован: «И пришел Давид к Саулу… и очень понравился ему, и сделался его оруженосцем». Что, кстати, свидетельствует не только о харизме Давида, но и о наивности Саула.

Именно о наивности — потому что, когда слуга порекомендовал Давида как искомого музыканта и в подкрепление рекомендации перечислил не только его способности к музыке, но также мужество, ум, храбрость и красоту, а на закуску преподнес, что «и Господь с ним», — это непременно должно было пробудить у Саула подозрения. Ведь к делу относилось только первое качество: умение играть на гуслях, — почему же слуга принялся расписывать все прочие Давидовы достоинства? Царь просто обязан был заметить, что слуга рассказывает о музыканте из Вифлеема намного больше того, что необходимо. Но Саул ничего не спросил, а когда Давид предстал перед ним, был настолько им очарован, что, не задумываясь, назначил своим оруженосцем, то есть одним из ближайших к себе людей.

«Воин от юности своей»

Едва лишь нам рассказали, как Давид был тайком помазан на царство, а затем, приведенный сыграть перед Саулом, завоевал его любовь и доверие, как нам тотчас сообщают совсем иную версию его появления и восхождения к престолу — историю его победы над Голиафом-филистимлянином. Здесь, в 17–й главе 1-й книги Царств нет ни слова о музыкальных талантах Давида, упоминается лишь, что он рассудителен и смел в бою и опять же, конечно, главное, — что «с ним Господь».

Поединок Давида с Голиафом происходил в долине а-Эла, между Сохой (Сокхофом) и Азекой. Соха — это покрытый лесом холм к югу от нынешнего кибуца Натив-Ламед-Хей («Маршрут 35», в память о 35 бойцах, погибших здесь в Войну за независимость), а Азека — скалистый холм к юго-западу от перекрестка Захария. Можно и сегодня, побывав в этих местах, воочию представить себе расположение сошедшихся армий в плоской долине между ними, по обе стороны ручья а-Эла.

Филистимляне послали «единоборца» по имени Голиаф, из города Геф (1 Цар. 17, 4) — страшного великана ростом в шесть локтей и пядь, одетого в чешуйчатую броню и вооруженного с ног до головы. Он предложил израильтянам выставить кого-нибудь, кто сразился бы с ним один на один, дабы результаты боя были решены без того, чтобы пали в нем многие воины. Никто, однако, не решался выступить против него, пока не появился Давид, никому не известный парень из Вифлеема, которого отец послал отнести еду трем старшим братьям, служившим в армии Саула.

«Давид же был сын Ефрафянина из Вифлиема Иудина, по имени Иессея, у которого было восемь сыновей […], и имена трех сыновей его, пошедших на войну: старший — Елиав, второй за ним — Аминадав, и третий — Самма» (1 Цар. 17, 12).

Текст представляет нам Давида и его семью так, будто автор забыл, что уже познакомил нас с ними в предыдущей главе, в рассказе о его помазании Самуилом и о его игре перед Саулом. Мы вернемся к этой странности чуть позже, теперь же займемся самим боем Давида с Голиафом, потому что этот бой тотчас демонстрирует, что перед нами воистину достойный помазанник. Подобно тому как первое же появление Саула показало, что он никак не соответствует царскому званию, первое же появление Давида доказало прямо противоположное.

Услышав доносившиеся с поля выкрики Голиафа, который поносил Израиль и его Бога, Давид поинтересовался у окружающих: «Что сделают тому, кто убьет этого Филистимлянина и снимет поношение с Израиля?» — и даже добавил фразу, свидетельствующую о том, что перед нами не просто молодой пастух, ищущий приключений, а человек с явными задатками лидера: «…кто этот необрезанный Филистимлянин, что так поносит воинство Бога живого?»

Так он расхаживал среди солдат, расспрашивая и выражая свое мнение, пока его слова не достигли, наконец, ушей Саула. Давида тотчас привели к царю, и он выразил готовность побороться с Голиафом.

«Не можешь ты идти против этого Филистимлянина, чтобы сразиться с ним, — сказал Саул, — ибо ты еще юноша, а он воин от юности своей».

Давид заупрямился. Мне, сказал он, уже доводилось сражаться с хищными зверьми и даже побеждать их в единоборстве. «Господь, Который избавлял меня от льва и медведя, избавит меня и от руки этого Филистимлянина», — сказал он, и этот возвышенный стиль говорит о переполняющей его уверенности. Но Саул не ощутил ее. Он вообще не обратил на нее внимания. Он был встревожен: хотя он обещал большую награду, ни один из его воинов все еще не выразил желания сразиться с Голиафом. А тот меж тем день за днем повторял свои выкрики, и его безнаказанность постепенно вселила во многих израильтян страх и пораженческие настроения. И вот теперь Саулу вдруг представился выход. Ну что ж, «иди, и да будет Господь с тобою», — сказал он наконец упрямому юноше, но для большей безопасности предложил ему свой меч, доспехи, шлем и кольчугу.

Юноша надел было эти доспехи, но тут же их снял. «Я не могу ходить в этом; я не привык», — сказал он. «И взял палку в руку, и выбрал себе пять гладких камней из ручья, и положил их в пастушью торбу и в сумку, и праща в его руке, и пошел к Филистимлянину»[30].

Пастушья праща — это не простая «рогатка». Она сделана из широкой полоски ткани, кожи или плетеной веревки размером в ладонь. К обоим ее краям привязаны две тонких веревки длиной около метра. На конце одной веревки делается петля, на конце второй — узел. Пращник вкладывает камень в полоску ткани, продевает средний палец в петлю на одной веревке, захватывает узел на другой между большим и указательным пальцем той же руки, а затем, сильно раскрутив пращу над плечом, отпускает веревку с узлом. Камень высвобождается и несется по прямой, касательной к окружности вращения. Понятно, что его надо освободить в нужный момент и в нужном положении, иначе он может полететь вбок или даже назад.

Праща — оружие сильное и точное. Мне помнятся рассказы моей матери о ребятах из мошава Нахалаль[31], которые научились пользоваться ею у мазарибов, соседнего бедуинского племени, и потом удивляли всех своей меткостью. Со временем, когда отец начал учить меня Библии по своему методу, то есть с помощью походов в те места, где происходили события, и чтения там соответствующих библейских рассказов, он попросил одного из этих ребят, Эйби Нива, пойти с нами в долину а-Эла со своей пращой и сумкой.

Когда мы пришли туда, отец прочел главу о Голиафе, и Эйби — я хорошо помню его, тогда это был уже не молодой парень, а сильный и симпатичный мужчина с рано засеребрившимися кудрями — разыскал в ручье несколько гладких камней и метнул их один за другим с поразительной точностью. Чтобы продемонстрировать силу удара, он швырнул один камень в старую железную бочку, стоявшую на краю поля. После удара в металлической стенке появилось изрядное углубление. Я понял, что библейское описание меткости и силы пращника Давида («поразил Филистимлянина в лоб») не уступает в точности самой праще.

Праща позволила Давиду поразить противника, но у нее было еще одно преимущество — она давала ему возможность держаться на безопасном расстоянии от Голиафа. Давид знал, что у него нет шансов победить огромного и опытного филистимлянина в единоборстве на копьях или мечах. Именно поэтому он выбрал пращу, в пользовании которой имел опыт и важное преимущество которой составляет большое расстояние броска, намного большее, чем у копья Голиафа, не говоря уже о его мече.

Имея в запасе пять камней, Давил мог предпринять не одну, а несколько попыток поразить противника, сохраняя при этом свободу передвижения. Традиционный комментарий утверждает, что эти пять камней были по весу эквивалентны пяти книгам Торы, но я позволю себе предположить, что Давид не ограничился этим утешительным сознанием. Библия не случайно подчеркивает, что он именно «выбрал» их, а не просто взял первые попавшиеся, и тот факт, что он спустился к ручью выбрать гладкие речные камни, а не взял камни из лежавших в поле, тоже свидетельствует о его опытности и тщательности подготовки. В отличие от обычных камней, речные камни симметричны, гладки и обладают хорошей аэродинамикой, а кроме того, Давид положил их, как мы помним, «в пастушью торбу и в сумку». Казалось бы, речь идет об одном и том же, но слово «торба» (на иврите кли) в Библии означает также одежду. А это значит, что Давид продумал каждую деталь и вполне намеренно поделил свои боеприпасы между карманом и сумкой, потому что из кармана их можно было быстро извлечь, позволяя одновременно кружить вокруг грозного противника.

И вот так, вооруженный одной пращой, одной палкой, пятью речными камнями и шестью своими замечательными качествами — я позволю себе заимствовать их из предыдущего рассказа о его помазании и игре перед царем, — вышел Давид на бой с Голиафом. На бой, в котором он победит, к победе, которая изменит его жизнь и историю Израиля.

«Пращею и камнем»

«Выступил и Филистимлянин, идя и приближаясь к Давиду, и оруженосец шел впереди него», — говорится в 17–й главе 1-й книги Царств. Голиаф явно хочет сократить расстояние, дабы воспользоваться своим копьем и мечом — оружием, предназначенным для борьбы лицом к лицу, на относительно близком расстоянии. И теперь читатель понимает, зачем Давиду палка. Голиаф не видел ни камней в его кармане и сумке, ни пращи, сложенной в его ладони. Он увидел только юношу с палкой, страшно оскорбился и исполнился злобы и презрения. «И сказал Филистимлянин Давиду: что ты идешь на меня с палкою? разве я собака? И поносил Филистимлянин Давида и его Бога[32]. И сказал Филистимлянин Давиду: подойди ко мне, и я отдам тело твое птицам небесным и зверям полевым».

Эти слова: «Подойди ко мне» — тоже свидетельствуют, что Голиафу нужно заставить Давида подойти поближе. Он для того и провоцирует молодого пастуха, понося его Бога, чтобы заставить юношу разгневаться, потерять осторожность и броситься вперед, тем самым дав возможность великану применить свое оружие — вначале копье, а потом и меч, как принято в единоборстве. Но Давид держится далеко — и от Голиафа, и от принятого порядка боя. С безопасного расстояния он произносит короткую и вдохновенную речь, выражая в ней свое полное доверие к Богу Израиля: «Ты идешь против меня с мечом и копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил». Формулировка эта явно предназначена не столько ушам соперника, сколько прежде всего израильтянам, начиная с тех, что прислушивались к его словам тогда, на поле, и кончая теми, которые читают об этом сейчас. Давид сказал им и нам, что не простой пастух вышел здесь на поединок, а будущий вождь.

Каждое его слово продуманно. Он просит помощи Бога, но сначала обращается к сопернику, придерживаясь первого лица единственного числа: «Ныне предаст тебя Господь в руку мою, и я убью тебя, и сниму с тебя голову твою, и отдам трупы войска Филистимского птицам небесным и зверям земным», — и лишь после этого снова упоминает Бога: «И узнает вся земля, что есть Бог в Израиле».

Это не просто обычное самоподбадривание перед схваткой — это продолжение линии, заявленной Давидом с момента выхода на поле боя, линии будущего царя. Приходит в голову мысль — не потому ли он так говорит, что уже в предыдущей главе помазан Самуилом на царство? Но, как я уже говорил, рассказ о победе над Голиафом и рассказ о помазании и игре перед Саулом отделены друг от друга, и я еще вернусь к этому вскоре.

И вот, пока разгневанный филистимлянин приближается, Давид бежит ему навстречу, поддерживая в нем надежду на рукопашную, но затем, еще на безопасном расстоянии, вынимает вдруг камень «из одежды», то есть из кармана[33], раскручивает пращу, выпускает камень и попадает Голиафу в лоб: «…камень вонзился в лоб его, и он упал лицем на землю. Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида. Тогда Давид подбежал и, наступив на Филистимлянина, взял меч его и вынул его из ножен, ударил его, и отсек им голову его; Филистимляне, увидев, что силач их умер, побежали».

Тот факт, что Давид вытащил меч Голиафа из ножен, означает, что Голиаф даже не взял свой меч в руку. Из этого читателю понятно, с какого большого расстояния Давид метнул свой камень, — Голиаф еще и не думал вытаскивать меч из ножен. Но эта деталь свидетельствует также об особом литературном методе автора рассказа, который не объясняет читателю каждую деталь, а позволяет, более того — требует, чтобы тот сам понимал и извлекал одно из другого.

Этот писательский талант выражается и в другой тонкой детали. Обратите внимание на только что приведенную цитату: «Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида» (1 Цар. 17, 50). Это предложение — явно часть песни. Легко увидеть некий особый стиль и размер, которые сильно отличают эту фразу от ее повествовательного окружения. Возможно, это часть песни, которую пели в те дни о войне Давида и Голиафа, — может быть, отдельная строфа, стоявшая в этой песне близко к фразе: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!» — которую мы услышим чуть позже в том же отрывке (1 Цар. 18, 7); там прямо сказано, что так пели в хороводах женщины «из всех городов Израильских». Я осмелюсь предположить, что именно это заимствование одной строфы из целой песни свидетельствует о том, что бой между Давидом и Голиафом действительно имел место. Если бы автор выдумал этот бой, он заодно придумал бы и вставил сюда всю победную песню, подобно тому, как вставлена в рассказ о переходе через Красное море вся победная песнь Моисея. Но автор рассказа о Давиде не придумывает ничего, он просто приводит цитату — отрывок из песни, сложенной позднее народом.

В скобках хочу отметить, что тот же прием повторяется и при описании войны объединенной армии израильтян с коленом Вениамина, которую мы упоминали раньше, после истории с наложницей в Гиве. Посреди сухого описания и там появляется строка, видимо взятая из песни, увековечившей этот бой и, очевидно, утерянной: «Окружили Вениамина, гнали его до Менухи, теснили за Гиву, нападали с востока от солнца»[34] (Суд. 20, 43). А потом автор возвращается к своему обычному прозаическому стилю: «И пало из сынов Вениамина восемнадцать тысяч человек».

Вернемся к нашей теме. С тех давних пор и поныне многие поколения читают описание этого боя, и все понимают его в одном и том же смысле: маленький победил большого. Слабый победил сильного. Поклоняющийся Богу победил поклоняющегося идолам. Но на мой взгляд, эту историю стоит читать иначе: умный победил глупого. Неординарная мысль победила мысль рутинную. Импровизация победила концепцию, изобретательность победила застывшую формулу.

И так же следует понимать фразу, которую Саул сказал Давиду перед боем. «Не можешь ты идти против этого Филистимлянина, чтобы сразиться с ним, — сказал Саул, — ибо ты еще юноша, а он воин от юности своей». Саул хотел сказать, что «воин от юности своей» — это преимущество, а «юноша» — недостаток, но исход боя показал, что верно обратное. Голиаф был воином с юности своей, воином старым и многоопытным, а длительный опыт, при всех его преимуществах, порождает также консерватизм. Давид победил благодаря свежей мысли, благодаря пренебрежению правилами, принятыми в классическом единоборстве, благодаря отказу от застывшей концепции, благодаря оригинальному, неожиданному оружию. Ну и, разумеется, — с ним был Бог.

«Чей ты сын, юноша?»

Теперь пора вернуться к обещанному. Как я уже дважды отметил, Библия предлагает читателю две версии восхождения царя Давида. По одной из них, Давид был тайком помазан на царство вместо Саула, а потом приведен в дом самого Саула, чтобы сыграть перед ним, и в результате стал его оруженосцем. По второй версии, Давид был просто молодым пастухом, который пришел навестить своих братьев — воинов, вышел на поле боя и победил Голиафа. Кто-то, редактировавший Библию еще в старину, попытался присоединить к эпизоду с Голиафом абзац, который призван был связать оба эти рассказа в один. Описывая, как Иессей послал Давида к братьям на поле боя, он добавил к этому натянутое объяснение: «А Давид возвратился от Саула, чтобы пасти овец своего отца в Вифлееме» (1 Цар. 17, 15). То есть он, мол, уже играл перед Саулом и уже состоит его оруженосцем, но время от времени приходит помочь отцу на пастбище и в один из таких приходов отец посылает его навестить братьев на поле боя.

Попытка интересная, но неудачная. Во-первых, во время войны царский оруженосец должен быть со своим господином на поле боя. Невероятно, чтобы он пошел пасти отцовских овец, тем более что лишь трое из братьев Давида вышли на войну с филистимлянами, так что в доме Иессея остались еще четверо, которые могли пасти овец вместо Давида. Но что еще важнее, из рассказа о сражении с Голиафом следует, что Саул вообще не знал Давида. Текст прямо говорит об этом: «Когда Саул увидел Давида, выходящего против Филистимлянина, то сказал Авениру, начальнику войска: Авенир! чей сын этот юноша? Авенир сказал: да живет душа твоя, царь; я не знаю» (1 Цар. 17, 55). Возможно ли, что царь не узнал человека, который постоянно играет перед ним, который состоит его оруженосцем и которому он за несколько минут до этого предлагал свои доспехи? И возможно ли, чтобы царский военачальник тоже не знал, кто это такой?

Та же ситуация повторяется и после победы Давида. Авенир привел к Саулу Давида с отсеченной головой Голиафа в руке.

Царь спросил: «Чей ты сын, юноша?»

И Давид ответил: «Сын раба твоего Иессея из Вифлеема».

Я читаю эти скупые и обыкновенные слова и ощущаю волнение и зависть. Как талантлив этот писатель, как замечательно ему удалось влить интонацию любопытства и настороженности в вопрос Саула и интонацию уверенности и угрозы в ответ Давида. Слова Давида очень просты: «Сын раба твоего Иессея из Вифлеема». Но их тон говорит, что Саулу лучше бы запомнить это имя, запомнить и не забывать.

Вернемся, однако, к нашей теме. Все эти нестыковки подтверждают предположение, что, несмотря на попытку их соединить, рассказ об игре и рассказ о единоборстве — это два разных рассказа. Если бы Давид, убивший Голиафа, был тот же Давид, что играл перед царем, Саул, очевидно, сказал бы: «А я-то думал, что ты умеешь только играть…» Но Саул вовсе не был знаком с ним. Он посмотрел на незнакомого красивого юношу, державшего в руке огромную голову Голиафа, и почувствовал, наверно, что не только Голиаф был побежден здесь сегодня, но, кажется, и он сам.

И действительно, в тот день в долине а-Эла потерпели поражение два человека: Голиаф потерял там голову, а Саул — корону. Оба они недооценили способности стоявшего перед ними молодого человека. Но по отношению к Саулу ситуация вдобавок была и унизительной, потому что выйти против Голиафа с пастушьей пращой в руке на самом деле надлежало именно ему. Во-первых, он единственный израильтянин очень высокого роста, возможно — вровень с Голиафом, а во-вторых, что еще важнее, он принадлежит к сынам Вениамина, а ведь именно они слыли в Израиле самыми искусными пращниками. Как мы помним, об этом говорилось уже в рассказе о наложнице в Гиве, которая была фоном для всей истории Саула — там о воинах колена Вениамина было сказано: «все сии, бросая из пращей камни в волос, не бросали мимо». Вполне возможно, что в искусстве пращеметания Саул даже превосходил Давида. Но Саул, как и Голиаф, тоже «воин от юности своей», то есть тоже находился в плену предвзятой концепции и устоявшихся правил, а согласно этим правилам, на единоборство выходят не с пращой и камнем, а с кольчугой, копьем, шлемом и мечом. Вначале издалека бросают друг в друга копья — как в единоборствах, описанных в гомеровской «Илиаде», — а потом, если нужно, сокращают расстояние и бьются лицом к лицу. Таковы правила, которых придерживались Голиаф и Саул — и по которым они были побеждены. Давид решил действовать по своим правилам — и победил обоих.

«Подозрительно

смотрел Саул на Давида»

Отсюда начинается новый этап в царствовании Саула и в его жизни. Если до сих пор ему приходилось противостоять фанатичному и бескомпромиссному Самуилу, то сейчас против него были еще и обаяние и таланты Давида. С одной стороны, эта борьба легче, ибо Давид — не представитель Бога. При всех своих талантах он такой же человек, как Саул, а не пророк, способный совершать чудеса и предвидеть будущее. С другой стороны, борьба с Давидом сложнее, ибо отношение Саула к Самуилу диктовалось лишь страхом, в то время как в его отношении к Давиду сплелись в мучительный клубок и любовь, и вражда, и страх, и зависть.

После встречи, описанной в первом рассказе (когда Давида привели играть перед Саулом), он «очень понравился» царю, и тот, как мы помним, сделал его своим оруженосцем. Но во втором рассказе, после победы Давида над Голиафом, когда женщины запели песню: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч», — в душе Саула начала подниматься зависть, самое неизбывное и разрушительное из всех чувств. А по следам зависти начали расти и подозрения: «И с того дня и потом подозрительно смотрел Саул на Давида» (1 Цар. 18, 9). «С того дня и потом» Давид стал центральной проблемой в жизни Саула. Все силы первого царя и все его время отныне будут посвящены одной-единственной цели: одолеть и уничтожить этого опасного соперника.

Первая попытка была предпринята уже на следующий день после победы над Голиафом. Злой дух в очередной раз вселился в Саула, и «он впал в пророчество в доме своем»[35]. Выражение «впал в пророчество» не раз появляется в Библии, когда говорится о состоянии безумного религиозного экстаза, неистового воодушевления, своего рода «беснования». У Саула и до того была склонность к подобным «шаманским пляскам». Сразу же после своего помазания он присоединился к группе экстатических пророков и бесновался вместе с ними, чем вызвал изрядное удивление окружающих. Их насмешливая реакция: «Неужели и Саул во пророках?» — стала поговоркой уже в те далекие времена. Такое же «беснование» овладело Саулом и позднее, когда Давид с помощью Михаль (Мелхолы) бежал от подосланных к нему царских убийц. Саул сорвал с себя тогда одежды и «пророчествовал пред Самуилом». Такая психическая предрасположенность свидетельствует о личности, мягко говоря, сложной и любопытной и в то же время снова доказывает, что для царствования Саул явно был непригоден.

Вернемся, однако, к нашему рассказу: «Напал злой дух от Бога на Саула, и он впал в пророчество в доме своем, а Давид играл рукою своею на струнах, как и в другие дни; в руке Саула было копье. И бросил Саул копье, подумав: пригвожду Давида к стене. Но Давид два раза уклонился от него» (1 Цар. 18, 10–11).

Автор, а может быть, редактор текста снова пытается здесь соединить рассказ о Голиафе и рассказ об игре, и на этот раз значительно более удачно и гладко. Но что здесь особенно интересно — это неудавшаяся попытка убийства, предпринятая Саулом. Давиду удалось увернуться от брошенного им копья, царь повторил попытку, и Давид снова увернулся. Напомним, что речь идет о короткой дистанции, в пределах дворцового зала, и о руке сильного и опытного воина. Этот двойной промах говорит о ловкости, увертливости и бдительности Давида, но, главное, — о защищавшем его предназначении. И действительно, Саул именно так и понял свой промах: «И стал бояться Саул Давида; потому что Господь был с ним, а от Саула отступил».

Как мы помним, чувство страха не было внове для первого еврейского царя. Он уже боялся народа, потом боялся Самуила, а теперь начал бояться и Давида. Но на сей раз страх сочетался в нем не только с завистью и подозрительностью, но и с любовью — ведь она была самым первым чувством, которое он испытал к Давиду поначалу.

Да, эта любовь, с которой начались их асимметричные отношения, не исчезла и позднее. Не так легко это происходит. Если бы Давид сделал Саулу какое-нибудь зло, если бы он предал его, обманул, украл у него что-нибудь — тогда эта любовь и впрямь могла бы сойти на нет, хотя и тогда вряд ли исчезла бы абсолютно. Но Давид не сделал Саулу ничего подобного. Он доводил его до бешенства самим своим обаянием, своими талантами, способностью вызвать любовь в сердце ближнего, включая сердце самого Саула. Он завоевал это сердце с такой же небрежной легкостью, с которой ему удавалось все. Он ранил душу Саула самим своим существованием и своей сутью. «С того дня и потом» все, что когда-то пробудило в сердце Саула любовь к Давиду, пробуждает в нем также враждебность, зависть и страх. Он любит его, боится его и хочет избавиться от него.

Отныне Саул уже не мог видеть Давида рядом с собой. Возможно, он даже опасался, что снова сделает что-нибудь ужасное, если тот появится перед ним. Он решил убрать его подальше и назначил «тысяченачальником». Это не было продуманным решением умного властителя, продвигающего преданных ему людей, — то была грубая ошибка, продиктованная чисто эмоциональными причинами. Назначение на высокую военную должность вне дворца освобождало Давида от постоянного надзора и контроля и позволяло ему сколотить группу преданных сподвижников вдали от царских глаз. Он весьма преуспел в новой должности: «И он выходил и входил перед народом». На языке Библии «выходить и входить перед народом» означает «стать во главе», и теперь страх Саула еще более возрос. «И страшился его», — сказано сейчас. Язык распределяет чувства по степени, и «страх» сильнее «боязни»[36].

Страх подтолкнул Саула ко второй попытке покончить с опасностью. Эта попытка была более изощренной и хитрой. Саул предложил Давиду в жены свою старшую дочь Мерову, но потребовал за это, чтобы тот отправился на войну с филистимлянами. «Пусть не моя рука будет на нем, но рука Филистимлян будет на нем», — думал он, надеясь, что Давид погибнет в одном из боев. Но потом Мерова была почему-то отдана в жены другому, и Саул предложил Давиду Михаль[37], свою вторую дочь, которая, как он знал, любила его.

Давид преисполнился опасений: «Разве легко […] быть зятем царя? я — человек бедный и незначительный». Он явно увиливает, ссылаясь на то, что у него нет денег, необходимых для выкупа за царскую дочь. Ухватившись за эти слова, Саул заявил, что готов удовлетвориться «краеобрезаниями» (крайней плотью) сотни филистимлян. Тут читатель вправе улыбнуться. Кому не известно, что только евреи восьмидневного возраста беспрепятственно вверяют свою крайнюю плоть постороннему человеку? Взрослые, а к тому же неевреи, будут самоотверженно сражаться с любым, кто вздумает отнять у них это крохотное сокровище. Саул явно надеялся, что в попытке собрать столь трудный выкуп Давид будет убит, но, увы, — продолжая идти от победы к победе, тот вернулся во дворец даже не с одной, а с двумя сотнями крайних плотей убитых филистимлян.

Да, поистине огромные неприятности доставлял царю этот румяный и красивый парень, который однажды пришел к нему и удивил игрой на струнах, другой раз явился, неся в руке отсеченную голову побежденного великана, а теперь принес полную корзину необрезанных филистимских членов. Не приходилось сомневаться — только Божья помощь способна даровать человеку такую удачу. «И стал Саул еще больше страшиться Давида, и сделался врагом его на всю жизнь».

«Разве мало у меня сумасшедших?»

Теперь попытки устранить Давида стали совсем откровенными, и такими же стали речи Саула. Он уже напрямую говорил слугам и сыну Ионафану[38] о необходимости убить Давида. Но Ионафан не только сообщил об этом самому Давиду, но и отца сумел убедить отказаться от коварных планов. Саул даже поклялся сыну «Богом живым», что не убьет Давида, и тот снова вернулся во дворец. Но когда Давид одержал еще одну победу над филистимлянами, злой дух тоже вернулся во дворец и снова поразил того, кто искал Давидовой смерти.

На сей раз, как я уже упоминал раньше, Саул послал слуг убить Давида в его собственном доме, но теперь этот замысел сорвала его дочь Михаль (Мелхола). Она предпочла сохранить верность мужу, а не отцу, открыла Давиду, что его ищут убийцы, и спустила на веревке из окна, чтобы он незаметно убежал.

В 20-й главе 1–й книги Царств враждебность Саула достигает апогея. Читатель может заглянуть в текст и уяснить детали. Я советую ему обратить внимание на самоотверженность Ионафана. Этот смелый и прославленный воин, очень любимый народом, уже понял, что именно Давид, а не он унаследует престол Саула. Более того, он счел это справедливым. Он только попросил Давида не посягать в будущем на семя Саула и заклял его в этом любовью своей, «ибо любил его, как свою душу».

Саул, в значительной степени справедливо, расценил такое поведение Ионафана как измену семье и себе лично. В очередном приступе безумия он снова швырнул копье, но на этот раз уже не в Давида, а в собственного сына. Он и на этот раз промахнулся, и, читая текст, мы начинаем понимать, что эти регулярные промахи свидетельствуют не только об утрате былой меткости и о явной растерянности, но также о подспудном нежелании попасть, об отчаянной попытке выразить таким способом мучительное душевное раздвоение.

Что касается Давида, то он с тех пор больше во дворец не возвращался. Он отправился в город священников Номву, сказал там, будто царь послал его с тайным заданием, и под этим предлогом запасся едой и оружием. И не просто оружием — он взял меч Голиафа, отданный туда на хранение. Из Номвы он продолжил свое бегство через территорию своих злейших врагов-филистимлян, через их львиное логово — владения Анхуса, царя Гефа, откуда был родом Голиаф.

Появление Давида на родине Голиафа, да еще с мечом Голиафа в руке, свидетельствует, конечно, о невероятной дерзости, но еще и о том, что он был в отчаянном положении. И действительно, слуги Анхуса узнали его и сказали об этом своему царю, и тогда Давид, спасая свою жизнь, прикинулся сумасшедшим. Когда его привели к царю, изо рта у него текла слюна и он рисовал пальцем на стенах. Увидев это, Анхус рассердился на слуг и в раздражении произнес одну из самых симпатичных фраз в Библии: «Видите, он человек сумасшедший; для чего вы привели его ко мне? Разве мало у меня сумасшедших, что вы привели его, чтобы он юродствовал предо мною?» Похоже, что у филистимлян было чувство юмора, которое, кстати, прекрасно описано в замечательной книге Жаботинского «Самсон», — юмора, которым израильтяне тех дней не обладали, а если обладали, то, значит, редакторы Библии позаботились хорошенько его отцензурировать.

Благополучно выбравшись из Гефа, Давид попытался укрыться в пещерах на побережье Мертвого моря, но Саул неутомимо преследовал его. К тому времени душевное здоровье царя расстроилось всерьез. Охваченный параноидальной подозрительностью, он уже видел изменников во всех своих приближенных, и в первую очередь в Ионафане. Он уже не ограничивался швырянием копья и посылкой убийц, а привлек к погоне за Давидом всю свою армию. Для начала он послал ее в Номву, этот «город священников», где Давиду предоставили помощь, и велел своим людям уничтожить там всех, «и мужчин и женщин, и юношей и младенцев, и волов и ослов и овец». Этим повтором Моисееева наказа об амалекитянах автор заостряет мысль, которую заинтересован подчеркнуть: по отношению к священникам Номвы Саул проявил именно ту беспощадную жестокость, которую когда-то отказался проявить по отношению к царю амалекитян.

Из Номвы, продолжая погоню, Саул повел свою трехтысячную армию в Иудейскую пустыне, на юг от горы Хеврон. Число «три тысячи» здесь не случайно. Основывая свое царство, Саул создал постоянную армию именно такой численности. Это поясняет нам, что он взял с собой для погони за Давидом всех своих солдат.

И действительно — отныне и до конца своих дней, если не считать одной войны с филистимлянами, Саул занимался только этим делом. «Саул искал его всякий день; но Бог не предал Давида в руки его», — говорится в 1-й книге Царств (глава 23). Но один раз между ними все же произошла трогательная встреча, свидетельствующая о том, что отношение Саула к Давиду по-прежнему осталось двойственным и сложным. Дело было так: Давид с четырьмя сотнями своих людей спрятались в глубине большой пещеры, а Саул вошел туда «по нужде», то есть, видимо, омыть ноги в подземном ручье, отдохнуть от жары в приятной прохладе, а возможно, — и справить нужду в прямом смысле этого слова. Люди Давида начали подбивать своего предводителя воспользоваться удобным случаем и прикончить человека, который так неутомимо охотится за ним. И Давид действительно подкрался к Саулу в темноте, но удовольствовался лишь тем, что отрезал полу его плаща.

«Да не попустит мне Господь сделать это господину моему, помазаннику Господню, чтобы наложить руку мою на него; ибо он помазанник Господень», — сказал он своим людям. В этих словах ощущается насмешка, но я предпочитаю трактовать их как декларацию принципов. Этими словами Давид как бы провозглашал, что еврейский царь, какой бы он ни был, есть помазанник Божий, на жизнь которого нельзя посягать ни в какой ситуации и ни при каких условиях. И нам становится понятно, что, пока первый еврейский царь, вместо того чтобы заниматься государственными делами, исступленно и слепо гоняется за своим соперником, второй царь уже закладывает законодательные основы своего будущего царства.

Когда Саул вышел из пещеры, Давид вышел за ним следом и окликнул. Саул обернулся, и Давид показал ему лоскут отрезанной ткани. Видишь, как бы сказал он этим, я мог тебя убить, но не сделал этого.

«Нет в руке моей зла, ни коварства, и я не согрешил против тебя; а ты ищешь души моей, чтоб отнять ее, — крикнул он. — Да рассудит Господь между мною и тобою, и да отмстит тебе Господь за меня; но рука моя не будет на тебе».

Он даже назвал Саула «отец мой», и Саул, услышав эти слова, разразился слезами. «Твой ли это голос, сын мой Давид?» — проговорил он сквозь слезы, и тут мы наконец понимаем, в чем истинная суть происходящего. Несмотря на всю враждебность Саула к Давиду и весь его страх перед ним, несмотря на таланты своего сына Ионафана, его достоинства и смелость, Давид — вот тот сын и наследник, которого Саул хотел бы иметь. И вполне возможно, что уже с той минуты, когда Саул понял, что Давид действительно унаследует его царство, он начал в глубине души называть его «сыном». Не случайно он во всеуслышание признал теперь, что Давид будет царствовать после него, и взял с него клятву не покушаться на его семя, на дом Саула. И Давид поклялся ему в этом, как раньше поклялся Ионафану. Но, в отличие от обещания, данного Ионафану, клятву, данную Саулу, Давид не выполнил.

«Благословен ты, сын мой Давид»

Саул тоже не выполнил свою клятву — не искать смерти Давида. Одержимость вновь овладела его душой, и он возобновил преследование, устремившись на поиски Давида в глубину пустыни Зиф[39].

Давиду снова представилась возможность избавиться от своего безжалостного преследователя, потому что он застиг Саула и его стражу спящими, но он снова сказал своим людям: «Да не попустит Господь поднять руку мою на помазанника Господня». На этот раз он забрал у спящего царя его копье и кувшин с водой.

Оба эти рассказа, об отрезанном тайком куске плаща и о взятых тайком копье и кувшине, очень похожи и оба не вызывают доверия. Невероятно, чтобы четыреста воинов Давида так удачно спрятались в пещере, что воины Саула не заметили их следов и не обнаружили их присутствия. Невероятно, чтобы царь вошел в пещеру без предварительной проверки и один, без всякого сопровождения. Невероятно, чтобы вся армия Саула, все три тысячи его воинов, одновременно уснули и оставили своего царя без охраны. Библия тоже объясняет все это чудом («Ибо сон от Господа напал на них»), так что не исключено, что все это — обыкновенные солдатские байки, из тех, что рассказываются во все времена во всех местах и войнах.

Как бы то ни было, на этот раз Давид поднялся на вершину холма, выкрикнул оттуда имя Саулова военачальника Авенира, сына Нира, и стал насмехаться над ним за то, что тот не охранял своего царя, как положено.

«И узнал Саул голос Давида, и сказал: твой ли это голос, сын мой Давид?»

Аналогичную фразу он произнес, как мы помним, в рассказе о пещере, и уже там он обещал Давиду прекратить преследования. Теперь он повторил это обещание, но на сей раз — перед всеми своими воинами, что опять же свидетельствует о душевном надломе, но одновременно — и о складе личности: Саул был из тех, кто руководится минутными эмоциями, а не разумом и расчетом. Но на Давида эмоции царя не произвели особого впечатления. Он давно уже разгадал характер Саула и понимал, что нельзя полагаться на его обещания. Не потому, что Саул лжец или мошенник, а потому, что он одержим и душевно раздвоен.

В пустыне Зиф Саул простился с Давидом со словами: «Благословен ты, сын мой Давид: и дело сделаешь, и превозмочь превозможешь». И хотя после этого он повернул свою армию обратно, Давид ему не поверил и снова бежал в Геф, но на этот раз явился к царю Анхусу не один и уже не должен был притворяться безумцем. Он пришел во главе своего отряда — а то была сила, которой не стоило пренебрегать, — и произвел такое благоприятное впечатление на Анхуса, что тот дал ему для жительства город Циклаг[40].


Усилившись благодаря присоединению Давида, филистимляне снова поднялись на войну с Саулом. На этот раз они расположились станом в Сунаме, к северу от сегодняшней Афулы. Глубина их вторжения говорит о том, насколько ослабела власть Саула на севере, пока он и его армия занимались погоней за Давидом на юге. В начале царствования Саула положение Израиля было таким жалким, что филистимляне держали гарнизон в Гиве, на территории колена Вениамина, к которому принадлежал сам Саул. В те времена израильские войска вынуждены были собираться далеко к востоку от Гивы, в долине Иордана. Но тот поединок, в котором Давид убил Голиафа, происходил, как мы помним, в долине а-Эла, то есть много западней, вблизи территории филистимлян. Это значит, что Саулу удалось отодвинуть врагов в сторону прибрежной равнины. Но за то время, что он занимался преследованием Давида, филистимляне вновь усилились и опять продвинулись далеко на восток, вплоть до Изреельской долины.

Накануне битвы Саула охватил страх. Господь не отвечал ему — ни в сновидениях, ни через своих представителей на земле. В отчаянии он попросил слуг найти ему колдунью, способную вызывать духи умерших. В свое время Саул приказал истребить всех колдуний в стране. Сейчас слуги открыли ему, что одна из них осталась в Эйн-Доре (Аэндоре), недалеко от их лагеря на горе Гильбоа. Саул переоделся и пошел к ней. Я так и вижу, как он идет вверх по тому вади, что тянется между сегодняшними деревнями Кфар-Иехезкель и Гева, прячась от филистимских дозорных, и выходит, наконец, к подножью холма Гиват-а-Море.

Этот поход глубоко символичен — ведь колдунья по своей природе и роду деятельности олицетворяет ворота в бездны преисподней и в глубины человеческого сознания. Перед нами, следовательно, окончательная капитуляция Саула перед темными началами в собственной душе. Поход к Аэндорской колдунье — начало его пути к смерти.

Колдунья не узнала царя. Она даже сказала ему: «Ты знаешь, что сделал Саул, как выгнал он из страны волшебников и гадателей; для чего же ты расставляешь сеть душе моей, на погибель мне?» Но когда он попросил ее вызвать дух Самуила, она поняла, кто стоит перед ней, и крикнула: «Зачем ты обманул меня? ты — Саул». Тем не менее царь сумел успокоить ее. Затем он спросил, что она видит.

«Она сказала: выходит из земли муж престарелый, одетый в длинную одежду. Тогда узнал Саул, что это Самуил».

У Самуила, как и у Ильи — пророка, эта длинная верхняя накидка — личный опознавательный знак, и, хотя я уже писал об этом в упомянутой выше книге «Библия сегодня», позволю себе все же повториться и снова высказать предположение, что привычка Самуила всегда кутаться в накидку родилась в те дни, когда он был еще маленьким и мать отдала его в «дом Господа в Силом». «Верхняя одежда малая» — такими трогательными словами описывает его накидку Библия — была ежегодным материнским подарком сыну, и с годами она становилась все больше и больше и так, постепенно, стала символизировать в глазах сына любовь матери. и его связь с нею. Я допускаю, что тот безудержный гнев, в который пришел Самуил, когда Саул нечаянно порвал полу этой накидки, питался теми же детскими воспоминаниями.

Первые же слова, произнесенные Самуилом после того, как Аэндорская колдунья вызвала его из преисподней, свидетельствуют о том, что как бы мы ни хвалили и ни прославляли умерших на похоронах и поминовениях, смерть их все-таки не красит. Мертвый Самуил остался таким же, каким был при жизни. Он и на том свете не расстался ни со своей любимой накидкой, ни со своим дурным характером. Из темных глубин Саулова подсознания восстал все тот же фанатичный, злопамятный и жестокий служитель Господень. Первым долгом он напомнил Саулу, как тот пощадил царя амалекитян и не зарезал амалекитянских животных, после чего провозвестил, что за этот ужасный грех Саул будет наказан в завтрашнем сражении: погибнет не только он сам, но и его сыновья.

Как и следовало ожидать, слова Самуила привели Саула в отчаяние. А поскольку у него к тому же весь тот день не было ни крошки во рту, то теперь он попросту свалился от удара. «Пал всем телом своим на землю», — говорит Библия. Колдунья испугалась за него, заторопилась подать ему хлеба, но Саул отказывался есть и согласился только после того, как его упросили слуги. В лагерь он вернулся, ясно сознавая, что его ожидает. Он уже примирился со своей судьбой. И на свое последнее сражение вышел, зная о своем неизбежном поражении и смерти. Но даже в том бою, где ему неизбежно предстояло погибнуть, он доказал, что в его измученной душе таится большая сила. Он мог бы попытаться бежать, или сдаться, или отступить, чтобы подготовиться заново. Но он вышел на бой, хотя знал, что умрет. В сущности, его самоубийство началось уже в эту минуту, задолго до того, как он упал на свой меч в конце проигранного сражения.

Филистимляне одержали решительную победу, и израильская армия бежала вверх, на высоты Гильбоа[41]. Все, кому знакома местная топография, знают, насколько круты и обнажены северо-западные склоны этой горы. Филистимляне убили троих сыновей Саула, включая Ионафана, а потом их лучники опознали самого царя, и в его сторону понеслись стрелы. Саул был изранен и попросил оруженосца заколоть его мечом, чтобы враги не захватили его живым и не стали измываться над ним. Но оруженосец отказался, и тогда каждый из них пал на свой меч.

Наутро, когда филистимляне пришли «раздеть павших», то есть собрать оружие и одежду погибших, они обнаружили трупы царя и его сыновей. Они отрезали голову Саула и отослали ее в свою страну вместе с его оружием, чтобы засвидетельствовать свою победу. А обезглавленное тело Саула вместе с телами его сыновей они повесили на стенах близлежащего Бейт-Шеана (Бефсана).

«И услышали жители Иависа Галаадского о том, как поступили Филистимляне с Саулом. И поднялись все люди сильные, и шли всю ночь, и сняли тело Саула и тела сыновей его со стены Бефсана, и пришли в Иавис, и сожгли их там. И взяли кости их, и погребли под дубом в Иависе, и постились семь дней».

«Давид все более и более усиливался»

Тому, кто поднимется сегодня на восточные вершины Гильбоа, на горы Малхишуа и Авинадав, названные по имени павших сыновей Саула, сразу откроется маршрут, которым шли люди из Иависа Галаадского. К юго-востоку спускается в Иордан высохшее вади — библейский «ручей Явеш»[42]. Смельчаки сошли по нему на запад, а достигнув Иордана, повернули на север по его долине и дошли до Бейт-Шеана. Они сняли тела Саула и его сыновей со стены и вернулись обратно тем же путем. Они сделали все это за одну ночь, запомнившуюся полным бесстрашием и огромным напряжением сил, и это было выражением их последней благодарности тому, кто спас их город и их самих в начале своего царствования, за многие годы до того.

То был последний, посмертный поход царя Саула, но интересно, что с той же горы Гильбоа можно увидеть и маршрут его самого первого похода — против аммонитян. Тогда, как мы помним, Саул спустился по ручью Везек, южнее Гильбоа, на восток к Иордану, разделил свои силы на три части, напал на аммонитян и спас Иавис Галаадский — город, чьи мужчины за несколько поколений до того были перебиты поголовно, а девушки взяты в плен, чтобы сохранить от вымирания его род — колено Вениамина.

Кажется, что здесь и можно завершить наш рассказ — взглянуть с чувством восстановленной справедливости и нравственного удовлетворения на этот замкнувшийся круг событий, на маршрут последнего похода Саула и его первого похода и сказать, что история, которая началась ужасной судьбой наложницы в Гиве и продолжилась кровавой братоубийственной войной, разрушением города, убийством его мужчин и уводом его дочерей, имела своим продолжением семейные связи, помощь и спасение и завершилась подлинно благородным поступком. Но завершить на этом все-таки нельзя. Хотя Саул и его сыновья погибли, другие члены его семьи остались живы, и об их судьбе тоже стоит рассказать — она не лишена определенной поучительности.

Сразу же после гибели царя и его сыновей Давид поднялся из пустыни в нагорный Хеврон и провозгласил себя царем Иудеи. Он наперечет знал всех уцелевших из дома Саула. Первым и главным среди них был Авенир, сын Нира, военачальник и дядя царя. В библейском рассказе не говорится, что он делал и чего не делал во время сражения на Гильбоа, как спасся и куда сбежал, но ясно, что он не погиб. Теперь он стал самым сильным человеком в семье и единственным, кто мог представлять реальную опасность для Давида. Кроме того, остались Иевосфей, сын Саула от наложницы Рицпы, и Мемфивосфей, сын Ионафана и внук Саула, а также сама Рицпа, дочь Айи, и другие сыновья, которых она родила Саулу. Как мы помним, Михаль (Мелхола), дочь Саула, которая в прошлом была женой Давида, была отдана отцом Фалтию, сыну Лаиша, и от этого брака (или же от брака ее сестры Меровы) у Саула тоже остались внуки. Что же произошло с ними и со всем домом Саула в целом?

Первым действием Давида в качестве царя было пылкое выражение благодарности людям Иависа Галаадского за ту последнюю честь, которую они оказали Саулу и его сыновьям после их смерти. Он также обещал воздать им за это: «И ныне да воздаст вам Господь милостию и истиною; и я сделаю вам благодеяние за то, что вы это сделали. Ныне да укрепятся руки ваши, и будьте мужественны, — закончил он свое послание к ним, — ибо господин ваш Саул умер, а меня помазал дом Иудин царем над собою» (2 Цар. 2, 6–7).

Давид демонстрирует здесь завидную политическую мудрость. Люди Иависа Галаадского были самыми верными подданными Саула и только что доказали свою преданность, силу и мужество. Поэтому Давид обращается к ним вполне дружелюбно, но при этом пользуется случаем, чтобы объяснить им новую расстановку сил. Интересно, что Давид пока не обращается к Авениру, как будто объявляя этим, что не придает ему особого значения. Между тем Авенир уже успел возвести на опустевший трон Саула его сына Иевосфея, что сделало столкновение между двумя племенными образованиями, южным и северным, иудейским и израильским, практически неизбежным. И росток этого столкновения не замедлил проклюнуться.

Место происшествия: большой пруд в Гаваоне, во владениях колена Вениамина, на границе между Иудеей и Израилем. Участники: со стороны дома Саула — Авенир со своими людьми, со стороны Давида — трое его племянников, Иоав, Авесса и Асаил, сыновья его сестры Саруи, а также их слуги. «И засели те на одной стороне пруда, а эти на другой стороне пруда», — рассказывает Библия (2 Цар. 2, 13).

Авенир предложил: «Пусть встанут юноши и поиграют перед нами».

«Пусть встанут», — сказал Иоав.

«И встали […] схватили друг друга за головы, вонзили меч один другому в бок».

С этого начался настоящий бой, в котором пали триста шестьдесят из воинов Израиля и двадцать из воинов Иудеи. Победили, понятно, люди Давида, но один из убитых от Иудеи был погнавшийся за Авениром Асаил, брат Иоава и Авессы. А его убийцей был сам Авенир. Читатель, ожидающий рассказа о кровной мести, не будет разочарован. Но поначалу Библия говорит только: «И была продолжительная распря между домом Сауловым и домом Давидовым. Давид все более и более усиливался, а дом Саулов все более и более ослабевал» (2 Цар. 3, 1). Действительно, Давид начал понемногу обустраиваться в Хевроне, взял себе нескольких жен, родил нескольких сыновей, и все время посылал военные отряды во владения Иевосфея, а дом Саула как мог отбивался от этих вылазок, потому что был поглощен внутренней распрей: Авенир «вошел» к Рицпе, дочери Айи, бывшей наложнице Саула, Иевосфей упрекнул его в этом, и тогда Авенир пришел к бешенство и объявил испуганному Иевосфею, что отнимет у него трон и передаст Давиду, чтобы тот владел всей страной от Дана до Беер-Шевы (Вирсавии). Так он в конце концов и поступил: отправил посланцев к Давиду, предложил ему союз и пообещал, что убедит все колена Израиля перейти к нему в подчинение.

Давид согласился, но потребовал, чтобы предварительно Авенир вернул ему Михаль (Мелхолу), дочь Саула, которая была отдана, как я уже говорил, Фалтию из Галима. Это не было требованием все еще любящего и тоскующего мужчины — то было требование царя, которым руководили чисто политические мотивы. Библия даже не описывает встречу Давида и Михали и обходит молчанием чувства воссоединившихся супругов — она предпочитает упомянуть о расставании Михали с Фалтием и о его безутешных рыданиях, — но об этом я еще расскажу несколько позже.

Лишь теперь, убедившись, что Авенир выполнил условие, Давид пригласил бывшего Саулова военачальника к себе в Хеврон, где они обсудили последующие совместные действия. Затем Авенир покинул дворец Давида, чтобы возвратиться к себе домой. Но едва он отъехал, как в Хеврон вернулись Иоав и его воины. Весть о том, что убийца брата гостил в доме Давида, привела Иоава в ярость. Можно предположить, что его оскорбил также тот факт, что он не был посвящен в интригу. А возможно, он опасался, что в обмен за помощь Давиду Авенир получит должность командующего армией. Как бы то ни было, Иоав ворвался к царю и выкрикнул, что Авенир несомненно приходил со шпионскими целями и его ни за что нельзя было отпускать. И тут же, выбежав от Давида, самочинно послал своих людей, чтобы под ложным предлогом вернуть Авенира в Хеврон. Авенир вернулся, Иоав встретил его у городских ворот и зарезал собственными руками. Отсроченная месть состоялась.

Но Давид умел извлечь сладкое из горького. Он устроил Авениру роскошные похороны и хорошо разыграл сцену глубокого сожаления и скорби, включая плач и пост. Ему важно было показать, что он никак не причастен к убийству Авенира, но все, кто присутствовал на похоронной церемонии, поняли, что это убийство было ему весьма на руку, и это понимают также все, кто читает этот рассказ сегодня.

Что же касается Иевосфея, сына Саула, марионеточного царя, поставленного Авениром над Израилем, то он был убит двумя своими армейскими командирами, двумя братьями, которые отсекли его голову и принесли Давиду, рассчитывая — по глупости или по наивности — на вознаграждение. Разумеется, Давид, верный своему принципу «неприкосновенности помазанников», немедленно казнил обоих, а их ужасное подношение велел положить в могилу Авенира.

Теперь во всем доме Саула не осталось людей, которые могли бы предотвратить распространение власти Давида. Он стал царем всей Страны, как Иудеи, так и Израиля, захватил у иевуситов Иерусалим и начал укреплять свое царство. Но прежде он решил выполнить свое обещание покойному другу Ионафану. 9–я глава 2–й книги Царств открывается словами: «И сказал Давид: не остался ли еще кто-нибудь из дома Саулова? Я оказал бы ему милость ради Ионафана». И он действительно нашел старого Саулова слугу по имени Сива, который рассказал ему, что у Ионафана есть сын по имени Мемфивосфей, который живет в Лодеваре, что за Иорданом.

«От начала жатвы до того времени,

пока не полились на них воды»

Мемфивосфей был инвалидом. Библия рассказывает, что ему было пять лет, когда гонцы принесли весть о гибели Саула и Ионафана. Нянька схватила его, побежала к гонцам и на бегу уронила ребенка. С тех пор он стал хромым. Сейчас, после долгих лет страданий и сиротства, Мемфивосфей наконец удостоился лучшей участи. Давид приказал отдать ему личные земли Саула и велел Сиве обрабатывать этот участок и приносить урожай своему господину. Самого же внука Саула он пригласил в Иерусалим. «И жил Мемфивосфей в Иерусалиме; ибо он ел всегда за царским столом. Он был хром на обе ноги» (2 Цар. 9, 13).

Похоже, что этот расклад пришелся не по вкусу Сиве. Он долго ждал случая, и этот случай подвернулся ему спустя много лет, во время мятежа Давидова сына Авессалома. Давид бежал тогда от сына из Иерусалима, и тут появился Сива с парой ослов, навьюченных провиантом. Когда Давид спросил, где Мемфивосфей, Сива ответил, что тот остался в Иерусалиме в надежде, что после мятежа получит царство, которое было положено его отцу Ионафану.

В этих словах не было никакой логики. С чего это Авессалом отдал бы Мемфивосфею половину царства, которое надеялся завоевать в случае успеха мятежа? Но Давид пришел в ярость и сказал Сиве: «Вот тебе все, что у Мемфивосфея!» И Сива ответил низким поклоном и угодливыми словами, вполне соответствовавшими его низменной душе: «Да обрету милость в глазах господина моего царя!»

Когда мятеж Авессалома был подавлен и Давид победителем вернулся в Иерусалим, Мемфивосфей вышел ему навстречу. Тут выяснилась правда. Сива просто обманул его и не взял на осла. Из-за хромоты Мемфивосфею пришлось остаться дома, где он сидел в трауре, «не омывал ног своих, не заботился о бороде своей». Но Давиду лень было разбираться, кто говорил правду — Сива или Мемфивосфей, и он принял решение разделить владение Саула между ними. Это учит нас, что уже в библейские времена выгода была на стороне мошенников.

О трагической судьбе самых последних потомков первого еврейского царя Библия рассказывает в 21–й главе 2–й книги Царств. Эта глава открывается сообщением о жутком голоде, воцарившемся в Стране после мятежа Авессалома. Читатель догадывается, что этот голод (равно как и предшествовавшие ему несчастья — изнасилование Фамари, убийство Амнона и мятеж Авессалома) были посланы Давиду в наказание за его грех с Вирсавией (Батшевой) и убийство ее мужа Урии. Давид тем не менее обратился к Господу за разъяснениями, и Господь, к большому облегчению царя, разъяснил, что наказания посланы, оказывается, не Давиду, а покойному Саулу и его «кровожадному дому», за то якобы, что тот некогда напал на гаваонитян.

Эти «гаваонитяне» были маленьким племенем, жившим в древнем Ханаане во времена его завоевания израильтянами (книга Иисуса Навина, глава 9). Испугавшись участи, постигшей другие ханаанские племена, они обманули вторгшихся израильтян и притворились, будто являются чужеземцами, жителями далекой страны, и тогда Иисус Навин заключил с ними союз и обещал им безопасность. Когда обман открылся, он их пощадил, но в наказание назначил на самые черные работы — они стали лесорубами и водоносами. Гаваонитяне жили в своих поселениях на территории колена Вениамина и, видимо, не были с вениамитянами в хороших отношениях, если навлекли на себя гнев Саула. Впрочем, навлекли ли? До того как Давид поговорил с Господом, Библия почему-то ни разу не упоминала о нападении Саула на гаваонитян.

Тем не менее Давид, «выяснив» для себя причину продолжавшегося три года голода в Стране, обратился к гаваонитянам и спросил, что они хотят получить за то, чтобы голод прекратился. А когда гаваонитяне сказали, что хотели бы казнить семерых последних из потомков Саула. Давид немедленно согласился. «Я отдам», — сказал он. Помня о клятве, некогда данной Ионафану, он пожалел его сына Мемфивосфея, но о такой же клятве, которую дал самому Саулу, забыл легко и без угрызений совести. Как мы помним, Саул тогда попросил у него: «Поклянись Господом, что не истребишь семя мое», — и Давид поклялся. Но сейчас он взял двух сыновей Рицпы, дочери Айи, которых она родила Саулу, и пятерых сыновей Михаль (Мелхолы), дочери Саула, которых она родила Адриэлу из Мехолы, и отдал их в руки гаваонитян.

Кто они, эти дети? И кто этот Адриэл из Мехолы? Ведь раньше рассказывалось, что второй муж Михаль был Фалтий, сын Лаиша. Оказывается, в прошлом этот Адриэл упоминался как муж Меровы, старшей сестры Михаль. Я, к сожалению, не могу объяснить эту путаницу. Многие комментаторы и исследователи уже пытались ее распутать, но вопрос так и остался нерешенным. Очевидно, это тоже следы различных версий одной и той же истории.

Как бы то ни было, гаваонитяне казнили семерых внуков Саула «в первые дни жатвы, в начале жатвы ячменя» и вывесили их трупы напоказ «на горе пред Господом». Тогда «Рицпа, дочь Айя, взяла вретище и разостлала его себе на той горе, и сидела от начала жатвы до того времени, пока не полились на них воды Божии с неба, и не допускала касаться их птицам небесным днем и зверям полевым ночью» (2 Цар. 21, 10). Иными словами, эта несчастная мать сделала себе маленький навес и сидела под ним с начала весны до самого конца осени, охраняя тела сыновей от зубов шакалов и гиен и от клювов орлов и ястребов.

Когда Давид прослышал об этом, он велел выкопать кости Саула и его сына Ионафана, которые люди Иависа Галаадского некогда унесли из Бейт-Шеана и похоронили в своем городе, а также кости внуков Саула, которых он только что сам выдал на расправу гаваонитянам, и похоронил их всех в гробнице Киса, отца Саула, в землях колена Вениамина. Лишь тогда в стране прекратился голод. Интересно, что Бог простил Давида только после этого поступка, а не после выдачи внуков Саула гаваонитянам, как якобы было Им обещано.

Таков был подлинный конец дома Саула, первого царя Израиля. Не благородным делом был обозначен этот конец, а еще одним кровавым поступком. История, начавшаяся ужасным случаем с наложницей, которую ее хозяин — левит выдал на смерть насильникам из Гивы, закончилась не менее ужасным поступком с другой наложницей, сыновей которой царь Давид выдал на смерть в руки гаваонитян. Нет сомнений — второй царь Израиля соответствовал своей должности намного больше первого.

Первый плач

«Авраам встал рано утром, и взял хлеба и мех воды, и дал Агари, положив ей на плеча, и отрока, и отпустил ее. Она пошла, и заблудилась в пустыне Вирсавии. И не стало воды в мехе, и она оставила отрока под одним кустом. И пошла, села вдали, в расстоянии на один выстрел из лука. Ибо она сказала: не хочу видеть смерти отрока. И она села против, и подняла вопль, и плакала» (Быт. 21, 14–16).

Ужасный, отчаянный вопль Агари — первый плач в Библии. Первая скатившаяся в библейских рассказах слеза — ее слеза. И хотя в Библии не счесть рыданий других отверженных и оскорбленных людей, в ней нет ничего похожего на рыдания Агари. Разумеется, автор, описавший это изгнание женщины с ребенком в безводную пустыню, был на еврейской стороне, на стороне потомков Исаака, сына праматери Сарры. Но ему достало честности и чуткости, чтобы отдать первую в Библии слезу именно Агари. И благодаря его таланту этот плач Агари, описанный так же скупо и сухо, как и многие другие ужасы в Библии, потрясает сердце читателя и сегодня, тысячелетия спустя.

Когда Сарра потребовала от мужа: «Выгони эту рабыню и сына ее», — Авраам счел это очень жестоким. Но Бог сказал ему: «Не огорчайся ради отрока и рабыни твоей; во всем, что скажет тебе Сарра, слушайся голоса ее; ибо в Исааке наречется тебе семя» (Быт. 21, 12).

Бог действует на гигантских отрезках времени, и описанное здесь событие составляет крохотную деталь в Его великом Плане. Не исключено, что Он использовал ненависть Сарры к Агари и к Измаилу, чтобы заставить Авраама сберечь второго сына, более подходящего для этого Плана. Не случайно Он обещал: «В Исааке наречется тебе семя», — добавив, впрочем, что «и от сына рабыни Я произведу народ, потому что он семя твое». Однако с точки зрения Авраама, все эти обещания не по делу. Не судьбы тех народов, что когда-то выйдут из его чресел, беспокоят Авраама в этот страшный момент, а судьба одного — единственного ребенка — Измаила, его первенца, и я позволю себе предположить, что также судьба Агари, матери этого ребенка.

Но Авраам повиновался. И на этот раз повиновался. Авраам всегда повинуется: идет, когда ему говорят идти, обрезается, когда ему велят обрезаться, изгоняет своего сына, когда от него требуют изгнать, связывает другого сына, когда ему приказывают связать. Авраам — тот верующий, которого всякий бог себе желает.

«Сын рабыни сей»

«Авраам встал рано утром, и взял хлеба и мех воды, и дал Агари, положив ей на плеча, и отрока, и отпустил ее».

У этого ребенка есть имя. Его имя Измаил, и он уже упоминался под этим именем несколько раз. Но с того момента, когда Бог поддержал Сарру в вопросе его изгнания, автор тоже занял эту позицию и перенял стилистику Сарры. Это ее слова: «Выгони эту рабыню и сына ее; ибо не наследует сын рабыни сей с сыном моим Исааком». С точки зрения Сарры, у Агари и Измаила нет индивидуальности и нет имен. Они ничего не значат. Агарь — это «рабыня», Измаил — это «сын рабыни», и только у ее сына есть имя, и она с гордостью его произносит: «С сыном моим Исааком». Но не одна она говорит так. Сейчас и Бог тоже перенимает ее стилистику. Это видно из фразы, которую я только что процитировал: «Не огорчайся ради отрока и рабыни твоей; во всем, что скажет тебе Сарра, слушайся голоса ее; ибо в Исааке наречется тебе семя».

Так что и в устах Бога, как выясняется, Сарра и Исаак — это Сарра и Исаак, в то время как Агарь — это всего лишь «рабыня», а Измаил — либо «отрок», либо «сын рабыни». И так это сохранится на протяжении всей истории их изгнания. Имя Измаил будет заменяться на «сын Агари Египтянки», и на «сын служанки», и на «мальчик», и на «отрок», но прямо упоминаться не будет никогда — как будто Бог, Авраам и автор рассказа сговорились и решили, что у него нет и не будет ни собственного имени, ни индивидуальности, ни статуса, ни прав.

Но стилистические нюансы рассказа не ограничиваются лишь упоминанием одних имен и сокрытием других. Фраза, открывающая эту историю: «Авраам встал рано утром», — тоже выполняет здесь важную роль, ибо она дословно повторяется затем в следующей главе, где речь идет о другом, еще более ужасном деянии, которое потребуется от Авраама, — о принесении в жертву Исаака. Там тоже «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол двора для всесожжения, и встав пошёл на место, о котором сказал ему Бог».

В обоих случаях просыпается один и тот же отец, и в обоих случаях он просыпается, чтобы совершить чудовищный поступок по отношению к своему сыну, причем оба раза не по своей инициативе и вопреки своему желанию. И оба раза в дело вмешается Божий ангел и в последнее мгновенье спасет каждого из сыновей. В случае Измаила за мгновенье до его смерти появится вода, а в случае Исаака за мгновенье до его всесожжения появится заплутавший в кустах агнец, который и будет принесен в жертву. Однако самое важное в обоих случаях — конечно, поведение Авраама, который каждый раз подчиняется жестокому приказу, не пытаясь ни спорить, ни возражать. Не удивлюсь, если именно его покорное согласие изгнать Измаила побудило Бога потребовать в следующий раз принести в жертву Исаака. Словно бы Бог и Сам дивился — где же предел послушанию этого отца и что еще он готов сделать?

Я уже упоминал ту скупость и краткость описаний, которые автор использовал в рассказе о жертвоприношении Исаака. Несколькими словами он сумел намекнуть на бурю, бушующую в душе Авраама, не описывая ее. И такая же душевная буря ощущается в рассказе об изгнании Измаила. И здесь из считанных слов возникает и вырисовывается целая картина. Вот Авраам берет сумку с хлебом и мех с водой: «И дал Агари, положив ей на плеча». Так и видишь, как Авраам протягивает Агари эти припасы, но глаза его тем временем смотрят куда угодно, только не ей в глаза, а она, застыв от ужаса, уже понимая, что ее ждет, не берет то, что он ей протягивает, ибо возьми она из его руки, это означало бы согласие с той жестокой и злобной несправедливостью, на которую ее обрекли.

Но Агарь не согласна участвовать в этой несправедливости, она не берет протянутые ей припасы, и потому Авраам вынужден положить сумку и мех с водой ей на плечи — как вешают на вешалку или кладут в седельную корзину. И «отрока» — его зовут Измаил, если кто забыл, — он тоже передает ей в руки, потому что Агарь не берет и его, и кто знает, быть может, Измаил все это время прижимался к нему, к своему отцу, к Аврааму.

А Сарра? Где была Сарра все это время? Надо думать, сидела в шатре и прислушивалась — как в тот день, когда к Аврааму пришли ангелы с вестью о рождении Измаила. И кто знает, может, и смеялась в душе, как тогда.

«Мы родственники»

Послушание Авраама — как в истории изгнания Измаила, так и в истории жертвоприношения Исаака — вызывает недоумение и любопытство. Принято объяснять это глубокой верой и восхвалять Авраама за нее, но похоже, что послушание это проистекает также из особенностей характера: Авраам стремится любой ценой избежать конфликта. В прошлом, когда вспыхнула ссора между его пастухами и пастухами Лота, он тоже немедленно расстался с племянником. Верно, разлука была взаимовыгодной и миролюбивой, но продиктовало ее все то же стремление избежать конфликта: «Да не будет раздора между мною и тобою, и между пастухами моими и пастухами твоими; ибо мы родственники. Не вся ли земля пред тобою? отделись же от меня. Если ты налево, то я направо; а если ты направо, то я налево» (Быт. 13: 8–9).

И точно так же вел себя Авраам в Египте и в землях филистимлян. Всюду его преследовал страх, что местные цари убьют его, чтобы «взять себе» его красивую жену, и потому он всюду представлял ее как сестру. При всем уважении к красоте праматери Сарры позволительно все же думать, что она была не единственной красивой женщиной в те времена, и как-то не верится, что так вели себя мужья всех красивых жен, приходившие с ними в Герар царя Авимелеха или в Египет фараона.

И в предыдущем, до изгнания Агари, конфликте между нею и Саррой Авраам вел себя точно так же. Сарра тогда утверждала, что ее рабыня, забеременев, стала свысока относиться к ней, и эта жалоба действительно была справедлива. Но вместо того чтобы поставить Агарь на место, Авраам снова предпочел уклониться. «Вот, служанка твоя в твоих руках, — сказал он жене, — делай с нею, что тебе угодно». И Сарра стала так измываться над Агарью, что та сбежала от нее.

В сущности, кроме погони за царями, пленившими Лота, Авраам не вступал в конфликт ни с одним человеком. И даже в его разговоре с Богом о числе праведников, которые спасут Содом, просматривается та же линия. На первый взгляд Авраам спорил вполне бесстрашно. Он даже упрекнул Бога: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?» Однако и в этом споре он на самом деле проявил нерешительность и боязливость. Вместо того чтобы напрямую попросить Бога о спасении любимого племянника, он долго и докучливо ходил вокруг да около, обсуждая общие принципы Божьего воздаяния за грехи.

Но все это не идет в сравнение с историей двух его сыновей. Ибо о судьбе праведников, которых в Содоме не было вообще, Авраам все-таки спорил. Но о жизни Измаила и Исаака — нет. В обоих этих случаях он подчинился требованиям и указаниям других: первый раз — своей жены, второй раз — своего Бога. Измаила он изгнал в пустыню, а Исаака связал и положил на жертвенник. К большому сожалению, тот, кому предназначено было стать «отцом множества народов», не сумел быть отцом двух своих сыновей.

«Отец мой! Благослови и меня»

Второй плач в Библии — это плач Исава. Он заплакал, когда понял, что брат и мать обманули Исаака и тот отдал свое благословение Иакову. На первый взгляд Иаков и Ревекка воспользовались слепотой Исаака. Но на самом деле они полагались также на его ненасытную страсть к вкусной еде. Библия рассказывает, что Исаак любил Исава, «потому что дичь его была по вкусу его» (Быт. 25, 28). Да и требование Исаака: «Вот, я состарился; не знаю дня смерти моей […] пойди в поле, и налови мне дичи, и приготовь мне кушанье, какое я люблю, и принеси мне есть, чтобы благословила тебя душа моя, прежде нежели я умру», — тоже говорит о жадном желании, в котором на сей раз есть даже оттенок истерически нетерпеливого каприза. Ибо на самом деле Исаак и после этой трапезы жил еще долгие годы.

На первый взгляд плач Исава менее оправдан, чем плач Агари. Та была изгнана с ребенком в пустыню, где их жизни грозила прямая опасность, а в случае Исава такой опасности не было. Его никуда не изгоняли, и к тому же он был взрослым, самостоятельным мужчиной, охотником, а не беззащитной женщиной с ребенком на руках. Тем не менее обе истории все-таки похожи, и это проявляется как в сходстве между Исавом и Измаилом, так и в сходном отношении к ним в их семьях. Оба они охотники: Измаил — стрелок из лука (Быт. 21, 20), а Исав выходит на охоту с луком и колчаном стрел (Быт. 27, 3). И оба они — старшие братья, которых отцы предали и лишили первородства и дальнейшего участия в семейной истории.

Плачу Исава тоже предшествовал вопль. Когда он вернулся с охоты и обнаружил, что Иаков обманом получил отцовское благословение, он «поднял громкий и весьма горький вопль». Вопль, в котором нет слов, ибо весь он — гнев и отчаяние. На мгновение кажется, что с этим воплем из его души изошла и вся горечь, и теперь он успокоится. И действительно, он даже попытался найти выход из ситуации. «Отец мой! Благослови и меня», — предложил он. Но Исаак сказал, что все благословения он уже отдал Иакову. «Что же я сделаю для тебя, сын мой?» (Быт. 27, 37).

Лишь после этих слов Исав окончательно прозрел. «Неужели, отец мой, одно у тебя благословение?» Тон его меняется буквально по ходу разговора, он начинает с гнева и отчаяния, переходит от гнева к просьбе, от просьбы к мольбе, и его частые повторения «отец мой», «отец мой» свидетельствуют о том, что Исав вдруг понял подлинный смысл происшедшего. Понял, что отныне Ревекка от него отказалась. И, поняв это, «возвысил Исав голос свой, и заплакал», даже дожидаясь ответа Исаака на свой последний вопрос. Не об утрате благословения он плакал, а о том, что его предала родная мать. Что она задумала злобные козни против своего же сына, не против чужого, как Сарра, когда изгоняла Измаила.

Я представляю себе, что это было ужасное зрелище. Исав, этот могучий, сплошь поросший волосом охотник, сильный и смелый человек полей, вдруг сломался и заплакал, как ребенок. Мы больше не услышим его рыданий и не увидим его плачущим вплоть до повторной встречи с Иаковом, много лет спустя, уже в момент их примирения. Но сейчас Иаков поспешно покинет родительский дом, чтобы бежать в Харран от возможной мести брата, а Исав — как это естественно, и предсказуемо, и трогательно! — уйдет к тому, кто похож на него, второй изгнанник — к первому изгнанному сыну той же семьи, к своему дяде Измаилу. Уйдет к нему и даже возьмет в жены его дочь.

«И возвысил голос свой и заплакал»

Третий библейский плач раздастся спустя много недель после второго и на тысячи километров дальше к востоку — у колодца в Харране, что в земле Кедем за Евфратом. Бежав от гнева своего брата, Иаков пересек пустыню, пришел в Харран, впервые увидел Рахиль и разрыдался. Но этот третий плач вызван не изгнанием, не горем и не тяжкой обидой. Напротив, это самый радостный и удивительный плач в Библии. Вот как он описывается там: «Когда Иаков увидел Рахиль, дочь Лавана, брата матери своей, и овец Лавана, брата матери своей, то подошел Иаков, отвалил камень от устья колодезя и напоил овец Лавана, брата матери своей. И поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой и заплакал. И сказал Иаков Рахили, что он родственник отцу ее, и что он сын Ревеккин» (Быт. 29, 10–12).

На первый взгляд кажется, что Иаков смешался от сильного волнения и потому ведет себя весьма странно: ведь ему вроде следовало прежде всего представиться Рахили в качестве ее двоюродного брата, уж во всяком случае раньше этого неожиданного и дерзкого поцелуя. Но по некотором размышлении становится ясно, что в действиях Иакова есть своя логика, пусть даже идущая вразрез с правилами вежливости и традицией. Иаков хотел поразить воображение Рахили в качестве незнакомца, а не родича. Поэтому он демонстрирует ей свою силу и рыцарство именно в качестве незнакомца. И точно так же, будучи еще незнакомым, уже демонстрирует ей свою дерзость и страсть. Кстати, беглый взгляд, который он попутно бросил на овец дяди Лавана, тоже свидетельствует о продуманном и расчетливом поведении. Иаков мгновенно оценил ситуацию также и в ее практическом плане и с радостью убедился, что у дяди вполне приличное стадо, а потому здесь он наверняка найдет работу и пропитание.

В рамках этого расчетливого поведения только плач не был запланирован заранее. И возможно, именно поэтому он сильнее всего поразил воображение Рахили. Ибо силачей, способных откатить камень от устья колодца, есть сколько угодно. И в рыцарях, которые вызовутся напоить овец для красивой девушки, тоже нет недостатка. И нахалов, которые поцелуют без разрешения, — и таких, к великому сожалению, тоже более чем достаточно, и тогда, и сегодня. Но парень, который, впервые встретив девушку, глянет на нее и разразится рыданиями, есть только один — и это Иаков. Его плач — это плач волнения и любви, и этим он отличается не только от отчаянного и безнадежного плача Агари и Исава, но также и от «не-плача» самого Иакова в других случаях, в прошлом и в будущем — во время прощания с матерью, и когда умирала Рахиль, и когда он думал, что хищники растерзали Иосифа, и когда вновь встретил любимого сына в Египте в должности «второго после фараона».

Примечательно: в Библии интересны не только плачи, но и такие вот «не-плачи». Авраам смеялся, когда Бог известил его о рождении Исаака, но не плакал, когда Бог велел принести его в жертву. Давид и Ионафан плакали, когда должны были расстаться, но Давид и Михаль — не плакали. И однажды в Библии дается даже объяснение как плачу, так и «не-плачу» одного и того же человека. Когда Бог поразил болезнью первого ребенка, которого Вирсавия родила Давиду, царь постился и плакал. Но когда ребенок умер, он встал, умылся и сменил одежду.

Слуги спросили его: «Что значит, что ты так поступаешь: когда дитя было еще живо, ты постился и плакал; а когда дитя умерло, ты встал, и ел хлеб?»

И Давид ответил: «Доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? А теперь оно умерло; зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне» (2 Цар. 12, 21–23).

Таким образом, плач — не только неподвластная человеку реакция на горе, боль или волнение; плач может быть также целеустремленным, почти демонстративным действием, предназначенным вызвать симпатию и внимание. В данном случае Давид обращал свой плач к Богу, но в другом случае, когда он тоже плакал, он обратил свой плач ко всему народу. Это произошло на похоронах Авенира, убитого Иоавом в Хевроне. В предыдущей главе я уже говорил, что плач Давида по Авениру не исходил из переполненного горем сердца, а предназначен был показать всему народу, что царь не причастен к его смерти. Этот рассказ находится в конце 3-й главы 2–й книги Царств, и читатель может убедиться, что Давид достиг своей цели.

Только о своем сыне Авессаломе, которого тоже убил Иоав, Давид плакал настоящим плачем, противоречившим тому, что он говорил по поводу смерти первого сына, рожденного ему Вирсавией. Этот его плач был предназначен не для того, чтобы вернуть мертвого сына в страну живых или вызвать внимание других людей, это был плач безудержный, плач искренний и подлинный, вопреки тому, что Авессалом был сыном непокорным и хотел отнять у отца не только корону, но и саму жизнь. И плач этот был таков, что в конце концов Иоаву даже пришлось напомнить Давиду, что он не только отец, потерявший сына, но и царь, подавивший опасный мятеж. Он потребовал от него подавить рыдания и выйти к народу, иначе люди вообще отвернутся от него. И Давид опомнился и последовал совету.

«Но Давид плакал более»

Если подсчитать все плачи героев Библии, то окажется, что самые большие плаксы в ней — а возможно, и во всей еврейской истории — это Давид и Иосиф. Это любопытно, потому что у них есть и другие сходные черты: оба любимы, изобретательны и умны. Оба хороши собой, и по внешности обоих нельзя угадать, что в них скрывается большая внутренняя сила.

И не только это. Оба были младшими сыновьями, которых старшие братья не любили и о которых говорили с насмешкой, даже с ненавистью. Обоих отцы послали посмотреть, как дела у старших братьев. Давид был послан на поле боя в долину а-Эла, где трое его братьев воевали в рядах израильского войска против филистимлян. Братья встретили его недоброжелательно, но он победил Голиафа и в итоге стал царем Израиля. Иосиф был послан к братьям, пасшим овец в долине Дофан. Они схватили его и продали проезжим купцам, но после многих лет рабства и тюрьмы он стал «вторым после фараона».

Интересно, что они сходны также в том, что когда оба возвысились, то не даровали своим братьям высоких постов. Иосиф простил братьев и поселил их в Египте, но не дал им высоких должностей. Давид приближал и продвигал Иоава и Авессу, сыновей своей сестры Саруи, но никак не пособлял старшим братьям, которые плохо относились к нему в юности. Можно предположить, что, будучи младшим в семье, к тому же красивым и не похожим на остальных, он с детства был ближе к сестре, чем к братьям. Библейский рассказ не противоречит этому, но вроде бы и не дает оснований для такого предположения. Однако в том-то и состоит одно из великих достоинств этого повествования, что оно неудержимо побуждает нас домысливать и пристраивать к нему наши собственные гипотезы и возможные детали.

И Давид, и Иосиф в конце концов стали правителями государств. Но Иосиф правил в чужом государстве, а Давид в своем. Иосиф занимался администрацией и экономикой, а Давид преуспел в основном в войнах. Оба они нравились женщинам, но Иосиф сдерживал свои страсти, а Давид поддавался им. И тут мы приближаемся к самому большому различию между ними. С Иосифом произошла положительная метаморфоза: из балованного и высокомерного подростка он стал человеком, который обратил свои таланты на благо людей и страны. С Давидом произошла метаморфоза обратная. Он был такой же «разумный в речах и видный собою», как Иосиф, но огромное личное обаяние и успехи извратили его нравственные суждения. Он поддался тому искушению, которого избежал Иосиф, и после этого катился все ниже и ниже, вплоть до своей жалкой и преждевременной старости.

Что же касается их рыданий, то Давид плакал в самых разных обстоятельствах и в разные периоды своей жизни, и слезы его поэтому «распределены» по разным годам и причинам, в то время как Иосиф громко рыдал лишь однажды — когда воссоединился со своей утраченной семьей. Библия не рассказывает, плакал ли он, когда потерял мать, когда братья бросили его в яму, когда его продали в рабство, а потом посадили в тюрьму по ложному обвинению. Она рассказывает лишь о том, как он плакал, когда встретился с братьями, пришедшими в Египет запастись зерном.

Во время первой их встречи Иосиф продемонстрировал большое самообладание. Братья не узнали его, но он их узнал, однако сумел это скрыть. Он вел себя с ними, как чужой, говорил сурово, обвинил их в том, что они шпионы («соглядатаи»), даже арестовал. Но, услышав, как они, не зная, что «второй после фараона» человек в Египте понимает их язык, говорят между собой о своей давней вине — о продаже младшего брата в рабство, — он утратил выдержку и поспешил покинуть их, чтобы рыдать без свидетелей.

Второй раз он заплакал, когда братья, по его требованию, привели к нему Вениамина. Плотина его слез уже была прорвана во время первой встречи, к тому же перед ним был его любимый брат, сын той же матери, и поэтому теперь он зарыдал сразу. Библия специально подчеркивает, как быстро это произошло: «И поспешно удалился Иосиф, потому что воскипела любовь к брату его, и он готов был заплакать; и вошел он во внутреннюю комнату, и плакал там» (Быт. 43, 30). Но потом умыл лицо и вернулся к братьям, по-прежнему не открывая свою тайну.

Лишь на следующий день, когда обнаружился кубок, который Иосиф подсунул в суму Вениамина, а Иуда рассказал ему, как рассказывают незнакомому человеку, что их брат Иосиф умер, а теперь их отец тоже может умереть, если и с Вениамином что-нибудь случится, — лишь тогда Иосиф отказался от своей игры. Он удалил из своих покоев всех посторонних и открылся братьям и тогда зарыдал снова, но это уже был нескрываемый плач во всеуслышание: «И громко зарыдал он, и услышали Египтяне, и услышал дом фараонов».

Долгие годы сурово владевший собою, Иосиф не мог больше сдерживаться. Он не мог больше притворяться чужим перед братьями, а главное — перед самим собой. Он наконец дал волю своим чувствам, и они вырвались рыданиями. Под конец той встречи Иосиф плакал на плече своего брата Вениамина, а Вениамин плакал на его плече. И тогда он поцеловал остальных своих братьев и плакал на плече каждого из них.

Обо всем этом я еще буду говорить в одной из следующих глав, посвященной первой ненависти, в том числе ненависти братьев к Иосифу. Сейчас отмечу лишь, что еще раз он плакал по приходе в Египет отца: «Иосиф запряг колесницу свою, и выехал навстречу Израилю, отцу своему, в Гесем[43], и, увидев его, пал на шею его, и долго плакал на шее его» (Быт. 46, 29). Потом он еще оплакивал смерть отца, а последний раз он плакал, когда братья, опасаясь его мести, придумали для него рассказ, будто отец на смертном одре просил, чтобы Иосиф простил им былое преступление.

Как я уже говорил, Давид тоже пролил немало слез. Он плакал, прощаясь с Ионафаном, и Библия даже подчеркивает: «И плакали оба вместе, но Давид плакал более» (1 Цар. 20, 41). Он плакал со всеми своими людьми — «доколе не стало в них сил плакать», — когда амалекитяне напали на их жилища и взяли в плен их женщин и детей. Этот плач, кстати, не помешал им ринуться в погоню, разгромить амалекитян и спасти своих близких. Он оплакивал смерть Саула и Ионафана на горе Гильбоа. Он плакал — правда, несколько другим плачем, как я уже отмечал, — на похоронах Авенира. Он плакал — и об этом я тоже рассказывал, — когда умирал его первый сын от Вирсавии (и перестал плакать, когда мальчик умер). И еще три раза он плакал из-за своего сына Авессалома: когда Авессалом убил Амнона, когда ему самому пришлось бежать из Иерусалима из-за мятежа Авессалома, и последний раз — после его смерти.

Я уже говорил, что лишь этот последний плач Давида действительно трогает читателя, но не только из-за его искренности, но и потому, что автор сопроводил его словами Давида, и слова эти переданы так гениально, что не могут оставить читателя равнодушным: «Сын мой Авессалом! сын мой, сын мой Авессалом! о, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!» (2 Цар. 18, 33).

Я не уверен, что это правильная расстановка знаков препинания. Можно ведь и так: «Сын мой Авессалом. Сын мой, сын мой Авессалом. О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом. Сын мой… Сын мой…» Возможны и другие варианты. Но как ни расставляй эти знаки, слова Давида все равно складываются в бессвязную смесь речи и плача, и читатель бормочет их про себя и воочию представляет себе вдохи, и всхлипывания, и перерывы, и сглатывание слюны и соответственно ставит запятые. И то же самое со следующим воплем Давида, через несколько абзацев после того: «Сын мой Авессалом! Авессалом, сын мой, сын мой!»

Кто знает, может быть, мы и поныне ощущаем обаяние Давида именно потому, что это был человек потрясающей, невероятной многогранности, который способен был и замечательно играть на гуслях, и победить Голиафа, и править Израилем, и прелюбодействовать, и одолеть в рукопашной льва и медведя, и сочинять псалмы, и добыть крайние плоти филистимлян, и убивать своих врагов, и вот — плакать, давясь словами и рыданиями.

Но рядом с плачем Давида упоминается еще один плач — хоть не его самого, но по его вине. Это плач Фалтия, сына Лаишева, второго мужа Михаль (Мелхолы), дочери Саула. И из всех плачущих героев Библии (а таких, оказывается, немало) именно этот более всего трогает мое сердце.

«Шел и все плакал и плакал»

Как мы помним, Михаль была первой женой Давида. После того как Давид с ее помощью бежал из дворца, Саул отдал ее в жены Фалтию из Галима. Не знаю, как это возможно с точки зрения юридической, но, видимо, царей тех времен юридические проблемы беспокоили куда меньше, чем они беспокоят нас сегодня. Как бы то ни было, сразу же после смерти Саула Давид, взошедший на трон в Хевроне, поспешил потребовать у Авенира, Саулова военачальника, и от Иевосфея, сына Саула, царствовавшего на севере после отца, вернуть ему Михаль.

«И послал Иевосфей, и взял ее от мужа, от Фалтия, сына Лаишева. И пошел с нею муж ее, шел и все плакал и плакал, до Бахурим. Тут сказал ему Авенир: ступай назад! И он возвратился»[44] (2 Цар. 3, 15–16).

Галим (который упоминается и в книге пророка Исаии), находился тогда во владениях колена Вениамина, к северо-востоку от Иерусалима. Бахурим (который назван также в описании мятежа Авессалома) находился рядом с Иерусалимом с востока. Речь, стало быть, шла о пути в несколько километров на юг, которые прошел Фалтий за женой, «шел и все плакал и плакал», пока ему не приказали вернуться, «и он возвратился».

Каждый раз, доходя до этого отрывка, я размышляю о его героях, о его синтаксисе и ритме, и о писателе, его сочинившем. Мы ничего не знаем о Фалтии, кроме того, что Саул отдал ему Михаль, жену Давида, а когда Давид потребовал ее возвращения, он шел за ней, плача, до Бахурима. Вероятно, он был из колена Вениамина, судя как по месту жительства, так и по его знакомству с Саулом. Но мы не знаем, был он пастухом или сажал деревья, столярничал или торговал тканями, молод был или стар. Была Михаль его единственной женой или у него были и другие? Так или иначе, Иисус Навин вошел в историю как завоеватель Страны, Соломон — как мудрейший из людей, а Фалтий — как человек, который шел за увозимой женой, «шел и все плакал и плакал, до Бахурим». Если у читателя чуткое сердце, он плачет вместе с этим человеком, и не только из сострадания, но и, как всегда в большой литературе, еще из-за того, как это сказано. Употребленная здесь (в оригинале) грамматическая конструкция, которая строго передается только повтором: «шел и все плакал и плакал» (вместо просто «шел и плакал») — встречается еще в нескольких местах Библии. Самсон, достав мед из пасти мертвого льва, «шел и всё ел и ел». Волы, тащившие повозку с Ковчегом Завета, «шли и всё ревели и ревели». Воды потопа «всё прибывали и прибывали», а потом «всё отступали и отступали». И всюду в Библии этот повтор используется, чтобы усилить и подчеркнуть длительность того, что происходит: «Шел и все плакал и плакал…»

Я представляю себе эту картину. Авенир едет верхом, во главе маленькой колонны, поглаживая рукою копье, то самое, что он вонзил в живот Асаилу, сыну Саруи, а время от времени, когда тропа немного расширяется, как это бывает на горных тропах, или разветвляется, чтобы вскоре снова соединиться, едет вровень с колонной; Михаль, молчаливая, напряженно выпрямившаяся (я всегда представляю ее себе именно так, с очень прямой спиной), восседает на спокойной ослице, которую специально для этого послал Давид. Не ищите эту ослицу в Библии, ее там нет, но я не сомневаюсь, что она была и что это была очень спокойная ослица, Давид не допустил бы, чтобы Михаль ехала на первом попавшемся осле и, уж конечно, не шла пешком, ведь он потребовал, чтобы ее вернули, потому что она была дочерью царя, а теперь будет женой царя. Такой женщине положено восседать только на ослицах из дворцовых конюшен, и этот приказ надлежит не только выполнить, но выполнить так, чтобы видели все.

Несколько всадников и пеших солдат охраняют Михаль, а позади, на расстоянии, которое то сокращается, то увеличивается по воле Авенира, бредет Фалтий, ограбленный супруг. Он не осмеливается подойти слишком близко или поднять глаза и, уж конечно, не пытается прикоснуться. Все молчат. Приказ и вся ситуация в целом никому не доставляют удовольствия. Слышны только сдавленные, нескончаемые всхлипывания Фалтия да четкое, приятное постукивание копыт по каменистой тропе.

Сколько тут любви, как мало уже осталось от стыда и какая ужасная беспомощность — и при этом ни слова о самой Михаль, которая знает, что в эту минуту ее отнимают у мужчины, который любил ее больше, чем любили любую другую женщину в Библии, и возвращают к мужчине, который никогда ее не любил и не любит сейчас. К Давиду, которого она любила раньше и, возможно, все еще любит.

Она едет, напряженно выпрямившись, не оборачиваясь, молча. Ни слова, ни вздоха, ни всхлипа.

«Ступай назад!» — велит Авенир.

И она не видит, как Фалтий останавливается, и не чувствует его взгляда, дрожащего на ее спине, как солнечный зайчик. Она не оборачивается даже тогда, когда он, опустив голову, поворачивает назад, чтобы вернуться к своему опустевшему дому. Целый роман свернут здесь в одном библейском стихе, и, когда чуткий читатель читает его, роман этот раскрывает перед ним свои страницы, и они листаются и листаются в его сердце. Одна за другой.

Первые шпионы

Первая профессия, упоминаемая в Библии, — профессия Авеля, сына Адама и Евы, о котором сказано, что «был Авель пастырь овец», то есть пастух (Быт. 4, 2). Сразу затем, в той же фразе, упоминается и первый земледелец — им был брат Авеля Каин. За ними, незадолго до конца той же главы, появляются еще трое «первых» — скотовод Иавал, который назван «отцом живущих в шатрах со стадами», музыкант Иувал — «отец всех играющих на гуслях и свирели» и кузнец Тувалкаин, которого Библия именует «ковачом всех орудий из меди и железа». Иувал и Тувалкаин представляют для нас особый интерес — это первые люди, наделенные профессиональными знаниями, творческими способностями и созидательным талантом, которых не было у их предшественников. Они первыми вырвались из описанного в первой главе Библии скучного круга человеческого существования, сводившегося к власти над животными и растениями и к аппетитному их пожиранию.

Тувалкаин был отцом человеческой технологии, а Иувал — первым артистом (я лично рад, что речь идет именно о музыке), и оба они подарили нам фантазию, творчество, взволнованность, взлет над тем примитивным существованием, которое Бог назначил людям при их сотворении.

Далее, уже после потопа, упоминается первый охотник — царь Нимрод и первые строители — люди, возводившие Вавилонскую башню. Затем, в связи с приходом Авраама в Египет, упоминается еще один вид профессионалов, без которых никак нельзя обойтись: «вельможи фараоновы», то бишь министры, и только после всех вышеперечисленных появляется, наконец, и та профессия, которая почему-то считается древнейшей, — проституция. Само слово «проститутка», или «блудница», появляется первый раз в связи с Диной, дочерью Иакова, а потом в связи с Фамарью, женой Ира, и, дабы снять этот навет с их доброго имени, подчеркну, что обе они проститутками на самом деле не были. Братья Дины, объясняя свою страшную месть за ее изнасилование, всего лишь сравнили ее с блудницей, сказав: «А разве можно поступать с сестрою нашею, как с блудницею!» — а овдовевшая Фамарь лишь нарядилась блудницей, да и то потому, что хотела забеременеть от своего тестя Иуды, чтобы продолжить его род (Быт. 38).

В истории продажи Иосифа в рабство впервые появляются купцы, а потом, уже в рассказе о жизни Иосифа в Египте, упоминаются различные чиновники, жрецы и советники. Сам Иосиф получает звание «второго после фараона», то есть «вице-фараона», и он же впервые упоминает ту профессию, о которой я хочу поговорить подробнее, — профессию «соглядатая», то есть лазутчика, разведчика или шпиона.

«Вы соглядатаи, — обвиняет Иосиф своих братьев, когда те приходят в Египет в голодные времена, — вы пришли высмотреть наготу земли сей!» (Быт. 42, 9).

Мы понимаем отсюда, что шпионаж — это тоже древняя профессия, если уж она была так хорошо известна, а значит, и распространена на Ближнем Востоке даже в те времена, и что лазутчики и шпионы уже тогда занимались тем же, чем они занимаются сегодня: тайным собиранием информации. Библейский язык Иосифа использует для описания их деятельности красивый эротический образ — лазутчики приходят «высмотреть наготу земли», то есть раскрыть нечто запретное для обозрения. Подсматривание и обнажение наготы обычно связаны в Библии с сексуальным контактом, который, как нам уже известно, именуется также «познанием». Выходит, и у шпионажа есть прямая связь с познанием (то есть опять-таки с информацией), и это подтверждается словами Иоава, сына Саруи, который обвинил Саулова военачальника Авенира, сына Нирова, в шпионских намерениях, уверяя Давида, что визит Авенира в Хеврон имел целью «узнать выход твой и вход твой» (2 Цар. 3, 25). В наше время это узнавание, или познание, уже спряталось внутрь сухого слова «разведка», но приятно вспомнить его первые шаги.

Шпионаж, разведка (а также контрразведка) упоминаются в Библии и во многих других местах. Так, в те дни, когда колено Дана искало себе удела, «послали сыны Дановы […] пять человек, мужей сильных […] чтоб осмотреть землю и узнать ее» (Суд. 18, 2). Много позже аммонитяне заподозрили дипломатическую делегацию Давида, что она прибыла к ним исключительно затем, «чтобы осмотреть город, и высмотреть в нем, и после разрушить его» (2 Цар. 10, 3). Да и сам Давид занимался шпионажем и разведкой, когда следил за передвижениями Саула, который преследовал его в пустыне. А позже, убегая от взбунтовавшегося Авессалома, он сам оставил в Иерусалиме тайного агента. В памяти читателей наверняка сохранились и те два шпиона, которых Иисус Навин послал в Иерихон и которые спрятались в доме блудницы Раав, но о них я расскажу чуть позже.

Однако самые-самые знаменитые из всех библейских шпионов — это, несомненно, те двенадцать лазутчиков, которых Моисей послал со стоянки в пустыне Фаран (нынешний Южный Негев, в северной части Синайского полуострова), чтобы «высмотреть» землю Ханаанскую. Причем их поход — не только самая знаменитая и подробно описанная, но и самая первая в истории провальная шпионская операция. Рассказ о ней стоит перечесть внимательно — он проливает свет на некоторые профессиональные стороны шпионского ремесла, а заодно — и на запутанные отношения между политиками и профессионалами во все времена и в любых местах

«Пошли от себя людей»

«И сказал Господь Моисею, говоря: пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую, которую Я даю сынам Израилевым».

Так начинается рассказ о двенадцати лазутчиках (Числ. 13), и у читателя сразу может возникнуть вопрос: зачем вообще нужны лазутчики, если во главе народа стоит пророк? И зачем обходить и осматривать Землю обетованную, если Бог уже сообщил, что она течет молоком и медом? И зачем, наконец, готовиться к войне за нее, если Бог все равно ее обещал?

На все эти вопросы Библия еще даст свои ответы. Пока же я предлагаю читателю хорошенько запомнить, кто был инициатором отправки лазутчиков, потому что в будущем, как это принято во всех случаях провала, мы назначим комиссию по расследованию. И в будущем, как это всегда бывает в таких ситуациях, обязательно возникнет вопрос: «Кто дал указание?» Поэтому лучше, чтобы ответ на него был ясен с самого начала: это указание дал Господь. Он Сам и никто иной. Именно так сказано в приведенной мною фразе, и я повторю ее для пущей надежности: «И сказал Господь Моисею, говоря: пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую».

Господь, однако, этим не ограничился. Он снизошел до конкретных оперативных деталей, наказав Моисею послать в разведку не простых людей, а вождей каждого колена: «По одному человеку от колена отцов их пошлите, главных из них». Таким образом, указание послать в разведку «главных» от каждого колена тоже принадлежало Господу. Это очень важно. Если бы назначить в разведку «главных» людей решил обычный смертный, мы, скорее всего, сразу бы сказали, что речь идет об ошибочном решении. Но коль скоро так порешил сам Господь Бог, кто мы такие, чтобы обсуждать его указания?

В результате получилось, что обследовать Ханаан была отправлена не просто группа непрофессионалов, но к тому же группа слишком большая, слишком заметная и, что хуже всего, выбранная из «главных», из вождей, то есть из людей, действия которых, как правило, продиктованы политическими страстями, личными интересами и задачами, взаимной конкуренцией. Почему же Господь выбрал именно их? Мне кажется, что автор рассказа — который, без сомнения, знал его горький конец — хотел показать, что каждый из этих незадачливых лазутчиков внес свою долю в окончательный провал всей затеи, так что вину и ответственность следует разделить между ними поровну.

Перед отправкой Моисей дал лазутчикам наставление: «Пойдите в эту южную страну, и взойдите на гору; и осмотрите землю, какова она, и народ живущий на ней, силен ли он или слаб, малочислен ли он или многочислен? И какова земля, на которой он живет, хороша ли она или худа? и каковы города, в которых он живет, в шатрах ли он живет или в укреплениях? И какова земля — тучна ли она или тоща? есть ли на ней дерева или нет? Будьте смелы, и возьмите от плодов земли» (Числ. 13, 18–21).

Инструкция, прямо скажем, весьма запутанная. Моисей явно не был профессионалом в вопросах шпионажа. Он начинает с вопроса о качестве страны, перепрыгивает к силе ее жителей и их численности, потом снова возвращается к свойствам страны, опять перепрыгивает к ее городам и укреплениям, в третий раз вопрошает об особенностях страны, а под конец еще и просит лазутчиков зачем-то принести с собой «плодов земли» в качестве свидетельств ее плодородности. Эта странная просьба тоже выдает непрофессионала. Ценность таких плодов — чисто демонстративная, а не разведывательная, в остальном же это просто тяжесть, которая только обременит лазутчиков.

А кроме того, можно повторить наш главный вопрос: к чему все эти хлопоты? Ведь Бог уже задолго до отправки лазутчиков дал ясные и исчерпывающие ответы на все перечисленные выше вопросы. По поводу свойств Ханаанской земли он сообщил: «Если вы будете поступать по уставам Моим, и заповеди Мои будете хранить и исполнять их: то Я дам вам дожди в свое время, и земля даст произрастения свои, и дерева полевые дадут плод свой. И молотьба хлеба будет достигать у вас собирания винограда, собирание винограда будет достигать посева, и будете есть хлеб свой досыта» (Лев. 26, 3–5). Иными словами, если сыны Израиля будут соблюдать заповеди, земля Ханаанская будет хорошей, жирной и урожайной, а если не будут слушаться гласа Божьего, то и «земля ваша не даст произрастений своих, и дерева земли не дадут плодов своих» (Лев. 26, 20).

Нет также никакой нужды разведывать и военную силу этой страны, поскольку Бог давно уже обещал своему народу, что если они будут верить в Него и слушаться Его, то победят врагов вне всякой связи с их военной мощью: «И будете прогонять врагов ваших и падут они пред вами от меча» (Лев. 26, 7). А не будете выполнять заповеди, тогда «падете пред врагами вашими, и будут господствовать над вами неприятели ваши» (Лев. 26, 17). Короче, не было никакой нужды посылать шпионов проверять, плодоносна ли земля, укреплены ли ее города и сильны ли ее жители, — ответы на все эти вопросы были известны заранее.

«Понесли ее на шесте двое»

Таким образом, уже отправка лазутчиков вызывает немало недоумений и вопросов. Но рассказ об их возвращении порождает их куда больше. Как известно, шпионы, или разведчики, вернувшись с задания, уединяются, как правило, с пославшими их руководителями и сообщают им — и только им — собранную информацию во всех ее деталях. В данном случае, однако, наши лазутчики, непонятно почему, докладывают об увиденном в Ханаане перед всем народом: «И пошли и пришли к Моисею и Аарону и ко всему обществу сынов Израилевых в пустыню Фаран, в Кадес, и принесли им и всему обществу ответ, и показали им плоды земли» (Числ. 13, 27).

Непонятная публичность отчета в сочетании с непрофессиональностью посланной группы и затруднительным требованием непременно принести для всеобщего обозрения «плоды земли» — все это неизбежно вызывает подозрение, что лазутчики были посланы не только «высмотреть землю». А последовательность их отчета, равно как и его последствия, это подозрение подтверждают. Лазутчики начали с того, что расхвалили Страну. Затем они показали всем ее плоды — огромную гроздь винограда, которую принесли оттуда, такую тяжелую, что им пришлось нести ее, подвесив на шесте: «И понесли ее на шесте двое […] Место сие назвали долиною Есхол»[45].

Потом они перечислили племена обследованной Страны, назвав их по местам жительства, и только после этого перешли к описанию их военной мощи. Народ, населяющий Землю обетованную, заключили они, сильный и смелый, а города у них большие и укрепленные. И добавили: «И сыновей Енаковых[46] мы видели там». Услышав эти слова, народ заволновался и начал роптать. Тогда один из лазутчиков, Халев сын Иефонниин, глава колена Иуды, попытался успокоить собравшихся, бросив в массы стандартный патриотический призыв, который многие ура-патриоты выкрикивают в подобных случаях и сегодня: «Пойдем и завладеем ею (этой землей), потому что мы можем одолеть ее» (Числ. 13, 31). Однако его слова только осложнили ситуацию. Ведь от лазутчиков требовалось всего лишь сообщить факты, полученные при обследовании Страны. Их не просили высказывать свои оценки. И как бы ни были нам симпатичны гордые и смелые евреи, вроде Халева, мы вынуждены заметить, что призывам такого рода не место в речах людей, посланных в разведку. Халев с этим его «пойдем и завладеем» превысил свои полномочия, и с этого момента рухнули все плотины. Другие лазутчики тоже перестали говорить о фактах и перешли к личным оценкам, при этом весьма отличавшимся от таковых Халева. «Не можем мы идти против народа сего, ибо он сильнее нас», — заявили они и добавили, что это «земля, поедающая живущих на ней», и есть в ней такие «исполины, сыны Енаковы», что «мы были в глазах наших пред ними, как саранча, такими же были мы и в глазах их».

Охотно признавая несомненный литературный талант и удачные энтомологические сравнения, продемонстрированные здесь лазутчиками, нельзя, однако, не заметить, что все они, подобно Халеву, разом забыли, что они — всего лишь лазутчики. Они снова превратились в политиков и теперь руководились теми соображениями, которые свойственны политикам. И это вполне естественно. Ведь они выступали перед всем народом, и им не терпелось позаботиться о своем имидже, о своих интересах и об интересах своего колена.

Это ярко проявляется в поведении того же Халева. Как уже сказано, он был главой колена Иуды, а маршрут лазутчиков, судя по описанию («пошли в южную страну, и дошли до Хеврона»), проходил в основном по той территории, которой предстояло стать владением этого колена. Именно оттуда они принесли свою знаменитую гроздь винограда. Вполне возможно, что именно эти обстоятельства повлияли на то, как он увидел ситуацию, и подсказали ему поскорее перейти от фактического отчета к патриотическим декларациям и воинственным призывам.

Бог, равно как и библейский автор, а также комментаторы во всех поколениях, — все они хвалят Халева и осуждают его оппонентов. Но в действительности тот публичный спор, который Халев породил своим призывом, так устрашил сынов Израиля, что вызвал у них тяжелый упадок духа. Они стали стенать: «О, если бы мы умерли в земле Египетской, или умерли бы в пустыне сей! И для чего Господь ведет нас в землю сию, чтобы мы пали от меча? Жены наши и дети наши достанутся в добычу врагам. Не лучше ли нам возвратиться в Египет? И сказали друг другу: поставим себе начальника и возвратимся в Египет» (Числ. 14, 2–4).

При виде такого пораженчества, которое могло стоить ему будущих владений, Халев возбудился снова. На этот раз к нему присоединился его коллега Иисус Навин. Он тоже не был простым лазутчиком, потому что ему предстояло впоследствии сменить Моисея. Понятно, что и он имел свои расчеты, — не говоря уже о резонах автора, который его описывает.

Эти двое разорвали на себе одежды в знак траура и горя и воскликнули: «Земля, которую мы проходили для осмотра, очень, очень хороша. Если Господь милостив к нам, то введет нас в землю сию и даст нам ее — эту землю, в которой течет молоко и мед. Только против Господа не восставайте, и не бойтесь народа земли сей, ибо он достанется нам на съедение: защиты у них не стало; а с нами Господь, не бойтесь их» (Числ. 14, 7–9)

Выразительные и вдохновляющие слова. Они даже слегка снижают накал демагогии того «пойдем и завладеем», которое выкрикнул тот же Халев прежде. Но в этих словах нет ничего нового. Начало речей Халева и Иисуса Навина: «Земля, которую мы проходили для осмотра, очень, очень хороша» — практически идентично тому, что сказали десять других лазутчиков, а их продолжение: «С нами Господь, не бойтесь их» — повторяет то, что уже было многократно сказано в Библии раньше, в том числе в книге Левит, откуда мы цитировали, что если сыновья Израиля будут вести себя хорошо в глазах Господа и пойдут по Его пути, то Он даст им эту землю и поразит ее жителей перед ними. И коль скоро дело обстоит таким образом, можно снова спросить: для чего нужно было вообще посылать лазутчиков? И зачем нужно было заслушивать их отчет перед всем народом? И к чему было заставлять их тащить виноградные гроздья из Хеврона до самой пустыни Фаран? Вполне естественно, что в ответ на все эти слова сынам Израиля захотелось тут же побить Халева и Иисуса Навина камнями. Вот до чего дошло.

В истории Израиля этот эпизод считается одним из наиболее плачевных и, безусловно, самым тяжелым из всего, пережитого народом в пустыне. Недаром лазутчики, «распустившие худую молву о земле» — так определяет Библия тех десятерых, которые возражали Иисусу Навину и Халеву (Числ. 14, 37), — входят в список самых дурных вождей Израиля. Но если читатель проанализирует представленные ему факты и, в отличие от лазутчиков, не будет торопиться со своими оценками, он, скорее всего, найдет, что не только эти десятеро виноваты в случившемся. Такого финала не избежать, если посылать в разведку непрофессионалов, давая им к тому же путаные инструкции, а потом вынуждая отчитываться перед всем народом.

Но даже поведение лазутчиков — ничто в сравнении с тем странным поведением, которое автор приписывает Богу. Господь у него немедленно демонстрирует Свою обиду и возмущение. «Доколе будет раздражать Меня народ сей? — раздраженно вопрошает Он Моисея. — И доколе будет он не верить Мне при всех знамениях, которые сделал Я среди его?» (Числ. 14, 11) Иными словами — что за неблагодарные люди эти сыны Израиля, если, несмотря на все знаки, которые Я им дал, и все чудеса, которые Я для них совершил, они по — прежнему подвергают сомнению Мою силу!

Увы, не все авторы Библии талантливы и умны в равной мере. Господь не раз оказывается жертвой неуклюжих писаний самых незадачливых из них, и тут перед нами как раз один из наиболее огорчительных тому примеров. Бог представлен здесь обидчивым и ворчливым. Ему надоели сомнения в Его всемогуществе. Ему надоело недоверие к Его знамениям и чудесам. Автор приписал Богу такую острую обиду, что даже вложил Ему в уста декларацию о намерении тут же истребить весь этот народ и создать Себе новый из семени Моисея (Числ. 14, 12)!

К нашему большому удивлению и счастью, тот же самый автор приписал Моисею больше рассудительности, логики и зрелости, чем Властителю мира. Моисей не только не испугался этой вспышки Божественного гнева, но, напротив, терпеливо объяснил Всевышнему то, что очевидно любому разумному человеку: истребление Господом сынов Израиля нанесет ущерб, прежде всего, Его собственному престижу. Другие народы скажут, что Бог истребил свой народ, потому что оказался не способен привести его в Землю обетованную: «Господь не мог ввести народ сей в землю, которую Он с клятвою обещал ему, а потому и погубил его в пустыне» (Числ. 14, 16).

Интересно, что этот довод, как правило, влияет на Всевышнего. Так уже было однажды, после истории с золотым тельцом. Господь и тогда угрожал, что истребит сынов Израиля и сотворит Себе новый народ из семени Моисея, и тогда Моисей тоже предостерег Его, что в таком случае египтяне со злорадством скажут: «На погибель Он вывел их, чтобы убить их в горах и истребить их с лица земли?» (Исх. 32, 12)

В обоих случаях Моисей попал в точку. Уловив душевное состояние Господа, он с большим искусством использовал Его обостренную чувствительность к Своему престижу и авторитету. И действительно, в обоих случаях Господь явно забеспокоился, что скажет мировое общественное мнение и как это отразится на Его престиже. И в обоих случаях, тотчас отказавшись от позы «держите Меня», в которую загнал Его незадачливый автор, поспешил раскаяться в Своем намерении.

«Прощаю по слову твоему», — сказал Он Моисею и на этот раз (Числ. 14, 20), но не преминул сообщить, что Его слава еще наполнит мировые просторы, а все, кто сомневался в Нем, будут теперь сорок лет скитаться в пустыне и никогда не удостоятся войти в Землю обетованную. Войдут (из этого поколения) только Халев и Иисус Навин. И Халев, подчеркнул Он при этом, даже получит во владение землю, высматривать которую он ходил: «За то, что в нем был иной дух, и он следовал слову Моему[47], введу его в землю, в которую он ходил, и семя его наследует ее» (Числ. 14, 24).

«И он следовал слову Моему»

На первый взгляд кажется, что главное в этих словах Господа — выражение «иной дух». На самом деле это не так. Самое важное тут — это «следовал слову Моему», что означает: Халев отличался от других лазутчиков тем, что буквально следовал словам Господа. Это разом устраняет все недоумения, которые с самого начала возникли у читателя в связи с миссией израильских лазутчиков, ибо показывает, что Бог хвалит Халева вовсе не за достоверность и точность добытой информации или за целеустремленность и отвагу. Он хвалит его потому, что Халев в своем отчете слово в слово подтвердил все прежние высказывания Бога о Земле обетованной. В свете этого нам становится ясным также и смысл требования принести «от плодов земли», из-за которого лазутчикам пришлось тащить тяжеленную гроздь винограда из самого Хеврона. Оказывается, миссия, ради которой Бог приказал послать лазутчиков в Землю обетованную, вообще не имела целью обследование этой Земли, ее укреплений и ее армии в предвидении последующего завоевания. Она была призвана всего лишь подтвердить предшествующие рассказы Господа об этой земле — что это земля хорошая и жирная, текущая молоком и медом.

Интересно, что выражение «следовать слову Господа» еще раз повторяется — на этот раз в словах самого Халева — много лет спустя, во время событий, описанных в книге Иисуса Навина (14, 7–12). Накануне дележа завоеванной Земли обетованной между различными коленами Израиля Халев обратился к Иисусу Навину и напомнил ему тот поход лазутчиков, в котором они оба когда-то принимали участие. «Я был сорока лет, когда Моисей, раб Господень, посылал меня из Кадес-Варни[48] осмотреть землю; и я принес ему в ответ, что было у меня на сердце. Братья мои, которые ходили со мною, привели в робость сердце народа; а я в точности следовал словам Господа, Бога моего»[49].

Он даже процитировал тогдашнюю клятву Моисея: «И клялся Моисей в тот день и сказал: „земля, по которой ходила нога твоя, будет уделом тебе и детям твоим навек; ибо ты в точности следовал слову Господа“»[50]. И затем очень взволнованно потребовал от Иисуса Навина выполнить это обещание Моисея: «Теперь, вот, мне восемьдесят пять лет. Но и ныне я столько же крепок, как и тогда, когда посылал меня Моисей: сколько тогда было у меня силы, столько и теперь есть для того, чтобы воевать, и выходить и входить. Итак дай мне сию гору, о которой говорил Господь в той день».

Оставим библиеведам анализировать исторический фон всей этой истории с лазутчиками: была она на самом деле или нет, а если была, то не кроется ли за ней рассказ о самостоятельном захвате и заселении земель, предпринятом коленом Иуды, вроде тех самочинных захватов, о которых рассказывается потом, в связи с коленами Восточного Заиорданья? А может, речь идет лишь о попытке такого захвата — о попытке, которая не удалась и закончилась поражением? У меня, к сожалению, нет ни знаний, ни исследовательского аппарата, чтобы обсуждать эти вопросы во всей их глубине. Но фраза Бога относительно Халева, дважды повторенная самим Халевом и означающая, что он хорош тем, что подтвердил оценки, желательные для Высшего Руководства, дважды демонстрирует, что подлинная цель Господа при посылке лазутчиков была чисто престижной. Не для того были посланы эти лазутчики, чтобы собрать факты, а лишь для того, чтобы подтвердить перед всем народом: все, что Господь не раз говорил им о Земле обетованной, — истинная и святая правда. И, читая это, невольно испытываешь неловкость. Ибо обычно ведь ситуация обратная. Это люди должны просить подтверждений и знамений у Бога, а не Бог у людей.

«Иди, возьми»

Как я уже отметил, Моисей был тогда единственным, кто сохранил хладнокровие и логику. Но дальнейшее показывает, что и ему не удалось забыть эту историю. Спустя сорок лет, незадолго до перехода Иордана и вступления израильтян в Землю обетованную, он снова вспомнил о походе лазутчиков. Событие это описано в 32–й главе книги Чисел, подробно рассказывающей о попытке самочинного захвата земель Восточного Заиорданья, о которой я только что мельком упомянул.

Дело было так. Колена Гада и Рувима, а также половина колена Манассии просили у Моисея разрешения остаться к востоку от Иордана, поселиться там на обещанных им землях и не участвовать вместе с другими в завоевании западной части Страны.

Моисей вознегодовал: «Братья ваши пойдут на войну, а вы останетесь здесь? Для чего вы отвращаете сердце сынов Израилевых от перехода в землю, которую дает им Господь? Так поступили отцы ваши, когда я посылал их из Кадес-Варни для обозрения земли. Они доходили до долины Есхол, и видели Землю, и отвратили сердце сынов Израилевых, чтобы не шли они в землю, которую Господь дает им» (Числ. 32, 6–9).

В порыве гнева Моисей назвал все поколение лазутчиков «отродием грешников». А затем снова похвалил Халева и Иисуса Навина, употребив уже знакомую нам формулировку: «Ибо они следовали слову Господа». И гнев Моисея, и эта формулировка свидетельствуют о том, что история с лазутчиками не забыта и не прощена. Но стоит обратить внимание еще на одну деталь: Моисей немного, но весьма существенно исказил тогдашний ход событий. Он повторил, как и написано там, что послал лазутчиков, однако обошел молчанием тот факт, что это Бог велел ему так поступить.

Еще любопытнее, что вскоре после этого, в начале Второзакония, появляется куда более пространное и куда более «отредактированное» изложение той же историй. Накануне вступления в Землю обетованную Моисей снова делает перед народом обзор событий, произошедших со времени выхода из Египта. Это особенно любопытно, потому что книга Чисел написана в третьем лице, как некий рассказ, тогда как Второзаконие — в первом, как отчет самого Моисея. Иными словами, автор здесь получает возможность вложить в самые авторитетные уста в Библии — в уста Моисея — те слова, которые для него особенно важны.

И вот в этом отчете нам сообщается совсем иная и более удобная для Моисея версия истории с лазутчиками. Вопреки тому, что написано в книге Чисел (согласно которой отправка лазутчиков перед первой попыткой захвата Земли была инициирована Богом, а Моисей всего лишь выполнил Его указание), здесь Моисей заявляет, что вообще не намеревался посылать лазутчиков, а напротив — побуждал народ подняться и немедленно захватить Землю: «Вот, Господь, Бог твой, отдает тебе землю сию, иди, возьми ее во владение, как говорил тебе Господь, Бог отцов твоих, не бойся и не ужасайся» (Втор. 1, 21).

Интересно. Это «иди, возьми», сказанное Моисеем во Второзаконии, подозрительно напоминает «пойдем и завладеем», сказанное Халевом в книге Чисел. Автор Второзакония явно знал версию предшествующей книги и приписал своему Моисею тогдашнюю решимость Халева. Но далее нас ждет еще больший сюрприз, и он касается того вопроса, с которого мы начали: кто же дал указание? Моисей говорит: «Но вы все подошли ко мне, и сказали: пошлем пред собою людей, чтоб они исследовали нам землю и принесли нам известие о дороге, по которой идти нам, и о городах, в которые идти нам» (Втор. 1, 22). Иными словами, не он, Моисей, дал это указание, но и не Господь Бог. Это сам народ задумал и потребовал послать лазутчиков.

Но автор Второзакония не удовлетворяется этим своим исправлением истины и вносит еще несколько, впрочем уже более мелких, «улучшений».

В книге Чисел лазутчики были «главными» в каждом колене: «По одному человеку от колена отцов их пошлите, главных из них». Во Второзаконии лазутчики — не вожди, а просто представители колен: «И я взял от вас двенадцать человек, по одному человеку от каждого колена».

В книге Чисел указаны имена всех лазутчиков. Во Второзаконии упоминаются только имена Халева и Иисуса Навина.

В книге Чисел лазутчики дают отчет всему народу. Во Второзаконии это не отмечается явным образом.

В книге Чисел лазутчики начали с сообщения фактов и тут же перешли к военным оценкам и политическим декларациям. Во Второзаконии они ограничились одними лишь фактическими сообщениями.

В книге Чисел Халев и Иисус Навин сказали народу, что благодаря Божьей помощи захват Земли окажется успешным: «Не бойтесь народа земли сей, ибо он достанется нам на съедение: защиты у них не стало; а с нами Господь, не бойтесь их». А во Второзаконии это говорит Моисей: «Не страшитесь и не бойтесь их. Господь, Бог наш, идет перед вами; Он будет сражаться за вас» (Втор. 1, 29–30). Точно так же, как в своем «иди, возьми», Моисей и тут присвоил себе слова Халева из книги Чисел, их смелость и их убежденность.

Но самая большая и существенная разница заключается в том неотвязном вопросе, который я уже упоминал раньше и который задается после всякого провала: кто же все-таки приказал? Я снова подчеркиваю, что в книге Чисел ясно сказано: посылку лазутчиков инициировал Бог: «И сказал Господь Моисею, говоря: пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую», — и Моисей сделал, как Он сказал. А во Второзаконии Моисей утверждает, что это сыны Израиля требовали отправить лазутчиков и он согласился. Бог в этой связи здесь вообще не упоминается.

Моисей из Второзакония провозглашает, следовательно, более пристрастный и своекорыстный принцип, чем наше нынешнее «все мы виноваты», по которому виноваты и вожди, и народ. У этого Моисея вожди поступают хорошо, виноват только народ. Народ виноват, что предложил послать лазутчиков, народ виноват, что отверг их рекомендации, народ виноват в неверии, народ виноват в пораженчестве. И поскольку все это говорится от первого лица, автор позволил себе приписать все эти коррективы самому Моисею. Моисей из Второзакония даже использует свое положение, чтобы обвинить народ в том наказании, которое вынес Бог ему лично, — не входить в Землю Израиля: «И на меня прогневался Господь за вас, говоря: и ты не войдешь туда» (Втор. 1, 37).

Это было бы очень трогательно, когда б не входило в явное противоречие с написанным в 20–й главе книги Чисел, где это же наказание объясняется совершенно иначе. Бог велел Моисею обратиться к скале со словом Господним, чтобы она источила воду. Моисей вместо слов просто ударил по скале посохом, и тогда Бог, по Своему обыкновению, обиделся — мол, сыны Израиля могут подумать, что это Моисей извлек воду, а не Он, — и наказал его и брата его Аарона. «За то, что вы не поверили Мне, чтоб явить святость Мою пред очами сынов Израилевых, — прогремел Он, — не введете вы народа сего в землю, которую Я даю ему» (Числ. 20,1 2).

Короче говоря, перед нами весьма проблематичные автор и редактор, которые по своему скудоумию заставили Бога постоянно обижаться по мелочам, а пророка Моисея принудили то и дело неумело подчищать историю. К большому моему сожалению, это не единственное подобное место в Библии. Мы еще увидим, что и Давид из 1-й книги Паралипоменон (Хроник) — это не Давид из книг Царств. Он тоже претерпел ряд подчисток — замазывание, заделку, подштукатуривание, побелку и удаление пятен. Но автор Хроник хотя бы не приписал эти подчистки самому Давиду, как это сделал с Моисеем автор Второзакония.

«Двух соглядатаев тайно»

Но вот — время прошло, поколение пустыни вымерло, а с ним умер и Моисей. Предводителем народа стал Иисус Навин, один из главных участников той неудачной шпионской операции. И теперь, готовясь к переходу через Иордан и последующему завоеванию Земли, он тоже посылает разведчиков, тех двух всем известных «соглядатаев», что затем заночевали у иерихонской блудницы Раав. История эта описана во 2–й главе книги Иисуса Навина, и сейчас читатель обнаружит, что если предыдущая история двенадцати лазутчиков была интересна только с политической точки зрения, то рассказ об этих двух соглядатаях представляет интерес также с точки зрения оперативной. Более того, ему станет ясно, что Иисус Навин хорошо помнил шпионскую акцию, в которой участвовал за сорок лет до того, и даже извлек из нее уроки.

Во-первых, он послал всего двух лазутчиков, а не целую дюжину. Во-вторых, он послал в разведку не группу вождей, а «двух соглядатаев тайно», иными словами — двух тайных разведчиков, для которых шпионаж — это специальность. Об их профессионализме свидетельствует и приказ, который он им дал: «Пойдите, осмотрите землю и Иерихон». Им этого достаточно. Они не нуждаются в смехотворно примитивных разъяснениях, которые получили двенадцать лазутчиков Моисея — осмотреть, тучная земля или тощая, укреплены города или нет и тому подобные, само собой разумеющиеся, элементарные вещи. Им также не вменили в обязанность нелепые задачи, вроде доставки гроздьев винограда.

Поведение этих двух людей в ходе разведки тоже свидетельствует о профессионализме и находчивости. Придя в Иерихон, они направились к одной из местных блудниц, женщине по имени Раав. Я позволю себе предположить, что это не случайно выбранное автором имя, а реальное прозвище, имевшее отношение к профессии этой дамы[51]. И интересно, что оно напоминает столь же грубое прозвище broad, на английском сленге означающее «распутная женщина».

Как у профессионалов, у них было три причины направиться к блуднице. Первая — здесь они привлекут меньше внимания. У блудниц чаще можно встретить пришедших в город иноземцев. Это естественно — мужчины, пришедшие издалека, ищут такого рода услуг. Вторая причина — там, где живут блудницы, ведутся всякие разговоры, которые можно подслушать и, участвуя в них, получить ценную информацию. И третья — им наверняка рассказывали, что Раав живет «в стене», а это означало, что из окна ее жилья можно выбраться прямо за пределы города даже после закрытия городских ворот. Я позволю себе напомнить читателю другой библейский визит к другой блуднице в другом вражеском городе — визит Самсона к проститутке в Газе. Жители Газы подстерегали его тогда в засаде, и, чтобы выбраться из города, Самсону пришлось выворотить из земли городские ворота. Лазутчики Иисуса Навина не были наделены силой Самсона, но они были умнее и дальновиднее, чем он. Жилище Раав, расположенное во внутреннем пространстве крепостной стены, давало им возможность бежать через окно.

Несмотря на все эти предосторожности, царь Иерихона все же узнал о приходе в город двух подозрительных чужестранцев. Это свидетельствует о высоком уровне готовности, объявленной в городе в связи с приближением израильтян со стороны Восточного Заиорданья. Царские слуги потребовали от Раав выдать пришельцев, но она спрятала их в кучах льна, которые сушились у нее на крыше, и сказала воинам, что эти люди действительно были у нее, но уже ушли своей дорогой.

Раав была умна. Полное отрицание вызвало бы подозрение, поэтому она предпочла кое-что признать и даже подтолкнула людей царя преследовать лазутчиков. Те немедленно направились в очевидную сторону — на восток, в сторону Заиорданья, а Раав поднялась на крышу и рассказала лазутчикам, какой страх вызвало у жителей Ханаана приближение сынов Израиля. Она вспомнила их переход через Красное море и военные победы, которые они уже одержали, и даже сообщила: «Все жители земли сей пришли от вас в робость […] и ни в ком из нас не стало духа против вас» (Иис. Н. 2, 9–11).

Вообще, во всем, что касается народа Израиля и даже Бога Израиля, Раав проявила впечатляющую осведомленность, много большую, чем можно было бы ожидать от рядовой ханаанской проститутки. Автор рассказа позаботился вложить в ее уста вызывающие изумление слова: «Я знаю, что Господь отдал землю сию вам» и даже: «Ибо Господь, Бог ваш, есть Бог на небе вверху и на земле внизу» (Иис. Н. 2, 9–11). Сомнительно, чтобы в этот напряженный момент Раав и вправду занялась изложением всей еврейской религиозно-политической концепции, но даже если читатель проигнорирует эти натужные усилия автора, нет сомнения, что эта блудница была сообразительной и инициативной женщиной. Она рассказала лазутчикам, что их преследователи направились на восток, и сама порекомендовала им подняться в горы: «Идите на гору, чтобы не встретили вас преследующие, и скрывайтесь там три дня, доколе не возвратятся погнавшийся за вами; а после пойдете в путь ваш» (Иис. Н. 2, 16).

Тот, кто знаком с топографией этого района, знает, что «идите на гору» означает в этих местах «идите на запад» — иными словами, в сторону, обратную той, куда пошли преследователи. А кроме того, в отличие от равнины, которая тянется к востоку от Иерихона в сторону Иордана, к западу оттуда местность пересечена скалами и ущельями, где лазутчики смогут относительно легко укрыться и даже наблюдать сверху за городом.

В оплату сведений о положении в Иерихоне, которые Раав передала лазутчикам, и в обмен за их спасение она попросила, чтобы члены ее семьи и их имущество не пострадали, когда израильтяне захватят город. Лазутчики обещали, что ее просьба будет выполнена. Она спустила их из окна, и они последовали ее совету и три дня скрывались в горах к западу от Иерихона. А когда преследователи вернулись в город, эти двое проскользнули на восток, в лагерь израильтян за Иорданом, и тут читатель обнаруживает, что Иисус Навин заучил и запомнил еще один важный урок из давней истории с двенадцатью лазутчиками: его агенты не предстали перед всем народом, как это сделали те, за сорок лет до того. Они отчитались только перед ним.

Автор так сильно хотел подчеркнуть этот факт, что упомянул о нем три раза в одном и том же предложении: «И пришли к Иисусу, сыну Навину, и пересказали ему все, что с ними случилось, и сказали Иисусу». А сказали они Иисусу точную цитату из речей Раав: «Господь предал всю землю сию в руки наши, и все жители земли в страхе от нас» (Иис. Н. 2, 23–24). Это показывает, насколько надежным и важным в их глазах было ее свидетельство.

И действительно, Иерихон был захвачен с помощью особого маневра, основанного как раз на информации, которую лазутчики получили от Раав. Израильские священнослужители, неся в руках священный ковчег и трубя в рога-шофары, каждый день обходили город кругом, раз в день, семь дней подряд, а израильская армия шла за ними в полном молчании. На седьмой день они обошли город семь раз подряд, а потом затрубили в рога, и тогда все израильтяне вскричали разом — и стена пала. (Отсюда пошло выражение «Иерихонская труба».)

Это событие можно трактовать двояко. Обычная трактовка объявляет его еще одним чудом, которое совершил Господь. Но если принять такой подход, то возникает тот же вопрос, который мы уже задавали по поводу лазутчиков, посланных Моисеем: зачем Иисус Навин вообще посылал своих разведчиков в Иерихон? Достаточно было «следовать словам Господа» и полагаться на Его чудо.

Другая трактовка говорит, что на седьмой день, после громких трубных звуков, израильская армия попросту штурмовала стену и разрушила ее. Это означает, что семь предыдущих обходов были психологической атакой и предназначались для того, чтобы сломить и без того упавших духом жителей Иерихона. Если это верно, то выходит, что Иисус Навин заранее рассчитывал на такое психологическое воздействие, полагаясь именно на рассказ Раав. И значит, он не случайно дважды и очень настоятельно повторил, что нужно позаботиться о ней и спасти ее. Один раз он сказал это всему народу перед тем, как прозвучали последние трубы, а второй раз — своим двум лазутчикам уже после захвата города.

И так получилось, что в благодарность за измену своему городу Раав и все члены ее семьи были спасены от смерти, «и она живет среди Израиля до сего дня: потому что она укрыла посланных, которых посылал Иисус для высмотрения Иерихона». Так что вполне возможно, что немалое число сегодняшних граждан Израиля, а быть может, даже некоторые из читателей и как бы не сам пишущий эти строки являются потомками блудницы Раав. Лично я не вижу в этом ничего зазорного. Напротив — ведь речь идет об умной и смелой женщине, а наши мудрецы к тому же хвалили ее красоту, причем в таких выражениях, которые свидетельствуют, что она пробудила не только их уважение, но и некоторые основные инстинкты. Не случайно они утверждали даже, будто она перешла в иудаизм и стала женой Иисуса Навина и что пророки Иеремия и Иезекииль и пророчица Олдама (4 Цар. 22) были ее потомками.

«Совет Ахитофела»

Шпионы и тайные агенты появляются также во время мятежа Авессалома. Здесь они не только собирают информацию, но и весьма активно вмешиваются в происходящее. Читая 15–ю и последующие главы 2–й книги Царств, читатель видит, что свой мятеж Авессалом готовил тщательно и долго. Вначале он постарался оговорить отца и вкрасться в сердца его подданных. Потом послал тайных агентов во все колена Израиля. Но не затем, чтобы собирать информацию, а дабы ждать его сигнала и тогда объявить, каждый на своем месте, что Авессалом сверг отца и занял его трон. Кроме того, мятежный сын тайком мобилизовал многочисленных сторонников и среди них — главного и самого важного из советников Давида, Ахитофела Гилонянина, который славился своим беспримерным умом и совет которого в те дни почитался словом Божьим.

Организация и подготовка мятежа увенчались успехом, и, когда он начался, Давид оказался в таком жалком положении, что вынужден был бежать из Иерусалима. Он оставил в городе десять наложниц — охранять дворец, и нескольких мужчин: священнослужителей Садока и Авиафара, их сыновей Ахимааса и Ионафана и еще одного человека по имени Хусий Архитянин. Хотя возле его имени не стоит пояснение «шпион» или «разведчик», этот Хусий был самым удачным секретным агентом во всей Библии. Он руководил куда более серьезной шпионской сетью, чем любая другая в Библии, проник в верхушку новой власти и в конечном счете разрушил планы мятежников. Кроме того, он собирал информацию для Давида и посылал ему сообщения со своими посыльными.

Давид очень опасался присоединения Ахитофела к Авессалому. Он велел Хусию притвориться одним из сторонников мятежного сына и возложил на него два задания. Первое — расстроить «совет Ахитофела». Второе: «Всякое слово, какое услышишь из дома царя, пересказывай Садоку и Авиафару, священникам. Там с ними и два сына их: Ахимаас, сын Садока, и Ионафан, сын Авиафара; через них посылайте ко мне всякое известие, какое услышите» (2 Цар. 15, 35–36).

Хусий был известен как друг Давида. Тем не менее он появился перед Авессаломом с возгласом: «Да живет царь!»

Авессалом заподозрил его: «Таково-то усердие твое к твоему другу! Отчего ты не пошел с другом твоим?»

Хусий сказал, что предпочитает идти за тем, кого выбрали Бог и весь народ. Он знал Авессалома и знал, как действуют на него почести и восхваления. И действительно, вождю мятежников понравилась эта лесть, и он разрешил Хусию остаться в Иерусалиме.

Тем временем Ахитофел стал главным советником Авессалома. Первым делом он посоветовал ему возлечь с наложницами, которых Давид оставил во дворце. Благодаря этому весь народ поймет, что разрыв между сыном и отцом окончателен и обратного пути нет, а это сильнее сплотит людей вокруг нового вождя. Авессалом последовал совету и даже превысил его: он не просто переспал с наложницами отца — он возлег с ними прямо на крыше царского дома, «пред глазами всего Израиля», чтобы ни у кого уже не осталось сомнений (2 Цар. 16, 22).

Затем Ахитофел дал Авессалому второй совет: поторопиться и начать преследование Давида, прежде чем тот успеет собрать новые силы. «Выберу я двенадцать тысяч человек, — предложил он, — и встану и пойду в погоню за Давидом в эту ночь». Это, сказал он, позволит настичь Давида, пока «он утомлен и с опущенными руками», и убить только его одного. Тогда все приверженцы Давида несомненно присоединятся к мятежу.

Если бы Авессалом послушался совета Ахитофела, мятеж наверняка закончился бы успешно. Но Авессалом захотел услышать также мнение Хусия, а тот сказал: «Не хорош на этот раз совет, который дал Ахитофел». И высказал свое мнение: Давид и его люди сейчас раздосадованы и потому будут сражаться до последнего, поэтому отряд Ахитофела вполне может потерпеть поражение, а при вести об этом сторонники Авессалома падут духом. Напугав Авессалома такой перспективой, Хусий предложил взамен объявить всеобщую мобилизацию, собрать «весь Израиль […] как песок при море» и самому пойти во главе его полномасштабной войной против Давида.

Хусий не превосходил Ахитофела в качестве стратега и тактика, но у него было более глубокое понимание человеческой психологии и душевных стимулов, которые побуждают людей к тем или иным действиям. Он знал, что Авессалом, этот избалованный и не имеющий боевого опыта царский сын, побоится отца и его силы. Он знал, что Авессалом, для которого очень важны почет и слава, предпочтет сам появиться во главе огромной армии, а не посылать против отца Ахитофела с его небольшим специальным отрядом. Так Хусий обеспечил Давиду жизненно важную передышку, ибо всеобщая мобилизация и подготовка большой армии — дело нескольких недель, а не дней или часов.

Но продолжение его речей свидетельствует еще об одном: Хусий знал также, что Авессалом ко всему еще и глуп. Поэтому он позволил себе добавить совсем уж нелепую идею: если Давид укроется в каком-нибудь городе, защищенном стеной, сказал он, «то весь Израиль принесет к тому городу веревки, и мы стащим его в реку, так что не останется ни одного камешка» (2 Цар. 17, 13).

Это был не просто нелепый совет. Это был гениально глупый совет. Такому совету мог бы позавидовать сам автор «Хелмских мудрецов»[52].

Предлагая этот вздор, Хусий хотел не только дезавуировать рекомендации Ахитофела, но заодно показать сторонникам самого Авессалома, какого болвана они готовы возвести на свой престол. Как ни странно, Авессалом принял и этот его совет. И не он один, но вместе с ним — все сыны Израиля. Это было настолько удивительно, что автор рассказа счел нужным объяснить, что так повернул дело сам Господь, желавший, чтобы Авессалом был побежден своим отцом.

Хусий немедленно сообщил о результатах своих интриг Садоку и Авиафару, которые, в свою очередь, немедленно переслали эту весть с одной из служанок двум своим сыновьям, Ионафану и Ахимаасу, ожидавшим за стенами города, чтобы те доставили эту информацию Давиду вместе с настоятельной рекомендацией самого Хусия: не задерживаться в пути, а в ту же ночь перейти Иордан и расположиться на его восточном берегу.

Хотя агенты Давида приняли все меры предосторожности, уход посыльных все же был замечен. Авессалом послал за ними преследователей, но, как и в истории с двумя лазутчиками, спрятавшимися у Раав, двух посланных к Давиду людей тоже спасла некая женщина, которая спрятала их от преследователей, а потом отправила дальше. Давид получил сообщение и еще до зари сумел переправить всю свою армию через Иордан.

В отличие от Авессалома, Ахитофел был человек умный. Когда его совет был отклонен, он тотчас понял, что Авессалом глуп, а потому обречен на поражение, что мятеж будет подавлен, а он сам подвергнется страшному наказанию. Он «собрался, и пошел в дом свой, в город свой, и сделал завещание дому своему, и удавился, и умер, и был погребен в гробе отца своего» (2 Цар. 17, 23). Так он избежал мучений, постыдной смерти и позорного погребения. Он был наказан иным способом: его совет Авессалому, «совет Ахитофела», стал, без всякой на то причины и оправдания, символом дурного совета.

Так Ахитофел получил наказание, которого даже он, при всем его уме, не предвидел. Но история не пощадила и Хусия. Его имя было забыто. И не по прошествии времени, не в наши дни, но уже тогда. В своем предсмертном наказе Соломону Давид упомянул разных людей, принимавших участие в событиях времен мятежа Авессалома. Своего верного военачальника Иоава, который прикончил Авессалома, он завещал убить, хотя сделал вид, что не по этой причине. Сыновьям Верзеллия Галаадского, который принимал и снабжал его за Иорданом, он наказал «оказать милость». Семея, сына Геры, который поносил его, когда он бежал от своего сына, и которого он позже простил, теперь он велел умертвить. А что с Хусием? С тем, который, подвергая себя смертельной опасности, спас его от мятежного сына? Как ни странно, Хусий вообще не упоминается в завещании Давида. Впрочем, несколько позже какой-то человек по имени «Баана сын Хусиин» упоминается как один из дюжины военачальников Соломона. Кто знает, может быть, это был сын того самого Хусия Архитянина. Это означало бы, что сын Давида все-таки вознаградил Хусия — через его сына — за верную службу и неоценимую помощь своему отцу

Первое животное

Первые животные, упоминаемые в Библии, — это большие таниним (Быт. 1, 21). Они были созданы на пятый день творенья, и это единственные животные, которым автор дал собственное имя. Всем остальным даны лишь общие названия: «птица небесная», «рыба морская» и «зверь земной».

Хотя у таниним есть свое имя, никто не знает, что они собой представляли. Современный иврит утверждает, что это «крокодилы», в английском переводе Библии это «большие киты», в русском — «большие рыбы», а некоторые говорят, что это «чудища морские», или мифологические Левиафаны, и что указание на их сотворение Богом имеет целью подчеркнуть Его превосходство над ними. Однозначного ответа нет, и потому, невзирая на неудовлетворенное любопытство, мы вынуждены с сожалением расстаться с этими таниним и перейти к тем животным, которые нам знакомы. Первым из них в Библии упоминается змей.

В книге Бытия имеются два рассказа о сотворении мира. В первом из них наши отношения с животными начинаются с левой ноги, во втором — с правой. В первом рассказе (он находится в 1-й главе этой книги) люди сотворены после всех других живых существ, сразу двое — мужчина и женщина, и им велено: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле» (Быт. 1, 28).

Второй рассказ о сотворении (Быт. 2, 18–20) начинается лучше. Тут Бог сотворил человека одного и сразу же понял, что сделал ошибку. «Нехорошо человеку быть одному, — сказал он, — сотворим ему помощника противу него»[53].

Принято думать, что выражение «создадим ему помощника противу него» сразу относилось к созданию помощницы-женщины. В действительности оно поначалу означало кого-то из животных или птиц. Бог из 2–й главы Бытия именно поэтому создал животных сразу после человека, а затем представил их ему, чтобы он выбрал себе одного из них в помощники. Человек дал им всем имена, но еще острее ощутил социальное одиночество: «И дал человек имена каждой скотине, и птице небесной, и каждому зверю полевому; но для Человека не нашлось помощника противу него»[54] (Быт. 2, 20). Тогда Бог наслал на него сон, взял из его тела ребро и создал из него женщину, и человек обрадовался ей большой радостью.

Казалось бы, все стало на свои места, но тут возникла неожиданная проблема. Одним из животных, которых сотворил Бог, был змей, и змей соблазнил женщину вкусить плод от древа познания. Женщина вкусила запретный плод, дала его человеку, и продолжение известно: фиговые листья, изгнание, вращающийся огненный меч, в муках ты будешь рожать сыновей и в поте лица (в оригинале — «носа») своего ты будешь есть хлеб свой.

«Между семенем твоим

и между семенем ее»

Почему змей обратился именно к женщине? Почему соблазнял ее, а не человека? Почему не обоих вместе? Есть немало мужчин, которые скажут, что змей хорошо знал, что делает, потому что женщины легкомысленны и их легче соблазнить. Другие напомнят, что змей — это предельно нагруженный мужской и сексуальный символ, а потому понятно, почему он предпочел соблазнять женщину и почему преуспел н этом.

По моему скромному мнению, причина совсем не в этом. Змей соблазнял женщину, потому что хотел занять ее место. Он сам хотел стать «помощником противу» человека, и у него были для этого основания: он обладал незаурядным умом (был «хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог»), а также даром речи — чисто человеческой способностью, которой не было у других животных. Эти две особенности делали его похожим на человека и достойным его общества. Но человек, как мы видели, предпочел женщину. Змей, разочарованный в своих ожиданиях, хотел отомстить и, возможно, доказать, что человек ошибся в выборе. Эти мотивы змея с большей ясностью раскрываются в конце рассказа. Как мы помним, Бог назначил каждому из провинившихся свое наказание: человеку — в поте лица выполнять тяжелую работу, женщине — рожать в муках, а змею — «ходить на чреве» и «есть прах». Но в отношении змея Он добавил еще: «И вражду положу между тобою и между женою» (Быт. 1, 15). Иными словами, не только во время соблазнения, но и в дальнейшем отношения соперничества («вражды») будут не между змеем и человеком, а именно между змеем и женщиной. Более того: вражда между родом змеиным и родом человеческим и в будущих поколениях будет враждой между змеем и женщиной, ибо, как сказал Бог змею, эта вражда сохранится «между семенем (потомством) твоим и между семенем (потомством) ее». Почему? Я думаю, потому, что Бог знал, что змей хотел напакостить именно ей, а не человеку или всему человеческому роду.

Вернувшись, однако, от этой частной истории к животным вообще, нельзя не заметить другую странность — явное сходство между двумя первыми животными Библии, таниним из первого рассказа о Творенье и змеем из второго. Как и морские чудища таниним, змей — существо устрашающее, опасное, таинственное, обладающее магическими свойствами. И подобно «чудищу морскому», он предельно резко воплощает тот страх, который люди изначально ощущали перед всеми животными.

Действительно, несмотря на дружественный ветер, что веет в рассказе о том, как Бог создает животных «в помощники» человеку, на самом деле весь живой мир, кроме людей, не удостоился симпатии авторов Библии. Этот факт очевиден уже из того, что первым же Божьим указанием человеку было властвовать над животными, порабощать их и пользоваться ими. Причем это указание было дано человеку еще раньше, чем он был создан. Бог сказал: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». То есть, по мнению автора истории Творенья, власть над животными есть первейшая цель и предназначенье человеческого рода.

А жаль. Можно было ожидать от автора, что, сообщая нам первое высказывание Бога, касающееся нас, людей, он преподаст нам урок добра и нравственности. Но, увы, — в этом высказывании нет ни сострадания, ни веры, ни любви, ни справедливости. И даже наказа выполнения заповедей в нем нет. Одно только Божье разрешение человеку владеть всеми животными. Разве это самое главное, что надо было сказать прежде всего?

Нет сомнения, что слова эти были написаны рукою автора, имевшего определенные интересы и цели. Возможно, они были направлены против почитания языческих богов. Ведь в языческих религиях животные зачастую символизировали различных богов и потому считались священными и неприкосновенными. Но слова эти свидетельствуют еще об одном. Они показывают, что, несмотря на порабощение, эксплуатацию и жестокость, и поныне характеризующие наше отношение к животным, и несмотря на то что мы сильнее и умнее их, наше обращение с ними вызывает у нас чувство неловкости. Такой ощутимой неловкости, что мы ищем себе морального оправдания. И для этого мы придумали себе разрешение владеть ими, которое якобы получили от Бога. Опираясь на это разрешение, мы создали все наши зоопарки, бойни, охотничьи клубы, птичники, цирки и коровники. Ссылаясь на него, мы вывели декоративных рыбок, сверхудойных коров и потешные породы собак, которых Бог не сотворил и существования которых в Своем мире даже не планировал. Из этого разрешения выросли целые отрасли человеческих занятий, тесно связанные с использованием животных: сельское хозяйство, кулинария, мода, война, развлечения, увлечения и спорт. И даже убеждение, будто одним народам дозволено порабощать и угнетать другие народы, — оно тоже растет из этого древнейшего из прав, которое мы себе присвоили от имени Бога, — права властвовать над животными. Действительно, история не перестает учить нас, что достаточно приравнять человека к животному — желательно насекомому, обезьяне, собаке, свинье или паразиту, — и мы сразу чувствуем себя куда свободнее.

«От человека до скотов»

Первым человеком, который задумал использовать животных, стал Авель, сын Адама и Евы. Он заделался пастухом, пас овец и приносил Богу в жертву первенцев своего стада. Эти мясные жертвоприношения нравились Богу больше, чем вегетарианские дары Авелева брата, земледельца Каина. Отсюда, кстати, следует, что, даруя людям право есть животных, Бог думал также о себе и, возможно, именно это и означали его слова «по образу Нашему, по подобию Нашему».

В следующий раз читатель снова встречается с животными лишь через десять поколений после Адама и Евы, Каина и Авеля, крокодилов, змея и овец. Это происходит в интересной и по-своему особой истории — в рассказе о потопе и в столь же интересном и особом месте — в Ноевом ковчеге.

Фон этой истории известен: род человеческий погряз в грехах и злодеяниях, Бог раскаялся в создании людей и решил их истребить. «Истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, — сказал Он, — от человека до скотов […] ибо Я раскаялся, что создал их» (Быт. 6, 7).

Однако Ной, «человек праведный и непорочный», нашел благоволение в глазах Господа. Ему было велено взять прочное дерево гофер и построить из него большой ковчег, много больший, чем необходимо для спасения его самого и членов его семьи. Плотник-любитель может найти детальное техническое описание ковчега, включая его материалы и размеры, в 6–й главе указанной книги. Для нашего рассказа важнее другое Божье указание Ною — заполнить этот ковчег парами животных всех видов, от каждого вида по двое, мужского и женского рода, «из птиц по роду их, и из скотов по роду их, и из всех пресмыкающихся по земле по роду их, из всех по паре […] чтобы остались в живых». Иными словами, в ковчеге следовало собрать пары, которые обеспечили бы возрождение всех этих видов после потопа.

Потоп был глобальным ответом Бога на дурное поведение созданных Им людей. Поэтому читателю не совсем ясно, почему Он решил заодно истребить и животных. Можно, однако, утешиться тем, что после дарования людям права властвовать над животными и пользоваться ими мы встречаем здесь наконец первое в Библии осознание важности охраны животных и вполне экологическое по духу признание равенства между животными и людьми.

Более того: Ной и Бог демонстрируют даже большее экологическое понимание, нежели многие нынешние общества охраны природы. Сегодня люди, руководствуясь личными симпатиями, интересами престижа и возможностями финансирования, заботятся прежде всего о пандах и дельфинах и куда меньше думают о спасении редких крыс и вымирающих жаб. Ной, однако, спас всех без исключения, хотя вполне мог бы воспользоваться потопом, чтобы избавиться, например, от комаров и скорпионов. Можно с полной уверенностью утверждать, что он не оставил в беде даже змея, этого древнейшего врага человеческого, взяв напарницу и для него, чтобы после потопа они породили новые поколения змей, которые ползали бы на чреве и жалили наши пятки. Я полагаю также, что Ной предусмотрительно взял в ковчег семена, луковицы, почки и черенки всех без исключения растений. Об этом не сказано напрямую, но это логично, а кроме того, нам известно, что сразу же после потопа Ной посадил виноградник, а это значит, что он взял в ковчег также рассаду.

Короче — перед нами радующий сердце экологический рассказ. Все в одной лодке: Ной, его жена, его сыновья и их жены, и по паре млекопитающих, насекомых, пресмыкающихся и птиц. Но есть еще одна деталь, которую нынешние читатели этого рассказа склонны забывать. Хотя в 6–й главе Бытия Бог велит Ною взять по паре от каждого вида, но в главе седьмой он добавляет: «и всякого скота чистого возьми по семи, мужеского пола и женского, а из скота нечистого по два, мужеского пола и женского».

Иными словами, принцип «каждой твари по паре» относится только к животным нечистым. От чистых велено взять по семь пар каждого вида. В скобках можно выразить недоумение: откуда было Ною знать, какое животное «чистое» и какое «нечистое»? Ведь законы «раздвоенного копыта» и «жвачности»[55] еще не были сформулированы, и даже сами евреи и еврейство еще не появились в мире. Но мы понимаем, конечно, что рассказ этот предназначен читателю, а не Ною, а в то время, когда этот рассказ писался и читался, у читателей уже было кое-какое представление о кашруте.

Зачем же Богу понадобилось всемеро умножить численность чистых животных в ковчеге? Одна из возможных тому причин могла состоять в том, что лишние пары чистых предназначались для пропитания хищных зверей. Возможно и другое, довольно наивное, чтобы не сказать притворно-наивное, объяснение, согласно которому и Бог, и Ной симпатизировали именно чистым животным и потому хотели сохранить их побольше. Между прочим, так утверждали даже некоторые знающие и опытные читатели. Например, мудрецы Талмуда рассказывали, что перед концом потопа, когда Ной послал ворона посмотреть, сошла ли вода, ворон будто бы возмутился и сказал: «Твой Господь ненавидит меня, и ты ненавидишь меня. Твой Господь ненавидит меня: от чистых по семи, от нечистых по двое. А ты ненавидишь меня: оставляешь от семи и посылаешь от двух. Если поразит меня ангел жары или холода — не окажется ли, что в мире недостает одной твари?»

Иными словами, по мнению ворона, Бог любит чистых животных и ненавидит нечистых и именно поэтому велел Ною взять от чистых семь пар, а из нечистых, вроде ворона, только по одной. И сам Ной, по мнению ворона (в передаче мудрецов), тоже ненавидит нечистых животных, вот и посылает проверять уровень воды именно его, ворона, хотя в ковчеге есть лишь одна такая пара. А что, если в дороге с ним что-нибудь случится: он замерзнет или получит солнечный удар, — ведь тогда исчезнет сразу весь род вороний!

Ворон — птица умная, и в его утверждении есть логика. Но скоро вода сойдет, ковчег откроется, все его пассажиры выйдут наружу, и читатель убедится, что умный ворон ошибся. Во всем, что касается чистых и нечистых животных, у Бога и Ноя были совершенно иные намерения.

«И обонял Господь приятное благоухание»

Пассажиры ковчега вошли в него на шестисотом году жизни Ноя, семнадцатого дня второго месяца. Они вышли из него двадцать седьмого дня второго месяца на шестьсот первом году его жизни. Это значит, что Ной, его жена, их сыновья и невестки и все животные находились в ковчеге ровно триста семьдесят пять дней, то есть чуть больше года. Библия ничего не рассказывает об этих днях. Можно представить себе, что там и сям случались конфликты и стычки, не говоря уже о запахах, тесноте и шуме. Но поскольку в рассказе не упоминаются какие-либо ссоры и споры, можно предположить, что в целом пассажирам удавалось сохранять приемлемую, возможно даже теплую и дружескую атмосферу.

Главная неожиданность подстерегала всех их, но прежде всего чистых животных — а также читателя — потом, когда воды потопа наконец сошли. Ковчег лежал тогда на горе Арарат, и все спасшиеся вышли из него. Я представляю себе, как радостно выпрыгнули животные, как они забегали вокруг, стали кататься по земле и потягиваться, радуясь возможности размяться и наслаждаясь приятным чувством безопасности и ощущением надежной почвы под ногами. Что же касается первого, что сделал Ной, то нам даже представлять это себе не нужно — об этом сказано напрямую: «И устроил Ной жертвенник Господу; и взял из всякого скота чистого, и из всех птиц чистых, и принес во всесожжение на жертвеннике». Иными словами, он принес этих животных и птиц в жертву Богу.

Ритуал довольно распространенный и с религиозной точки зрения вполне логичный. Ной полон благодарности за чудесное спасение, а в те дни было принято благодарить Бога как следует. Тогдашние божества не довольствовались молитвами, и верующие тратили изрядные деньги на покупку животных для всесожжения. Но с точки зрения современного читателя, особенно того, который доныне видел в рассказе о ковчеге манифест Божественного Общества по Охране Природы, поступок Ноя совершенно нелогичен. Ведь ковчег был средством для спасения животных, а сейчас Ной режет их и умерщвляет. А поскольку потоп уничтожил всю прочую живность на земле, то совершенно ясно, что животные, приносимые Ноем в жертву Богу, — это те самые, что были взяты в ковчег для спасения!

И только сейчас читатель начинает понимать подлинный смысл Божьего указания: взять лишь одну пару из каждого вида нечистых животных и по семь пар из каждого вида чистых. Это было сделано вовсе не из особой любви к чистым и даже не затем, чтобы кормить ими в дороге гепардов и львов, а лишь для того, чтобы в конце пути было кого принести в жертву Богу. Оказывается, ворон, одно из самых умных животных, равно как и наши мудрецы, явно из самых умных представителей рода человеческого, — все они ошибались. Рассказ о ковчеге — это отнюдь не история любви и предпочтения. Это учебник ритуальной логистики. Я полагаю, что ворон, ранее утверждавший, что Бог его ненавидит, теперь смотрел на ланей, голубей, фазанов, газелей и оленей, которых резали на жертвеннике, и думал, что иногда выгоднее быть нечистым.

Что касается самого Бога, то его реакция на всесожжение и особенно на запах мяса, которое жарилось на жертвеннике, для читателя еще более проблематична: «И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал» (Быт. 8, 21).

То, что Бог любит запах жареного мяса и что одного этого запаха Ему достаточно порой для принятия самых принципиальных и важных решений, — это факт хотя и огорчительный, но не новый. Мы видели это в истории Каина и Авеля, и сейчас Он снова демонстрирует, что во всем, что касается кулинарных предпочтений, не Он создал нас по своему подобию, а мы создали Его по нашему. Что действительно пугает в этой истории, так это что ради удовольствия от запаха жареного мяса Он обещает больше «не поражать всего живущего». Заботила ли Его вообще судьба живых существ? Судя по этим словам, похоже, что Бог спас животных от потопа просто затем, чтобы и после этого у Него не возникло недостатка в жертвоприношениях.

Но и это не все. По окончании потопа Бог повторил Ною то же наставление, которое дал Адаму после сотворения: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю. Да страшатся вас и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле…» Иными словами, потоп не означает новую жизнь ни для чистых, ни для нечистых животных. Оказывается, они были взяты в ковчег не для спасения от потопа, а затем, чтобы у человека и в будущем было над кем властвовать, кого использовать и кого приносить в жертву Богу. Потоп ничего не изменил. Едва закончилось это ужасное бедствие и долгие дни совместных странствий людей и животных, как Бог снова установил между ними прежние неравные отношения.

«Лев начал рыкать — кто не содрогнется»

Следует, однако, принять во внимание некоторые смягчающие обстоятельства. Хотя Господь и дал нам разрешение убивать все, что движется, и наградил нас изрядными способностями в этом деле, но в давние времена у людей еще не было таких возможностей истреблять животных, какие есть сейчас. Они не могли отравлять их воду, разрушать ареалы их обитания и охотиться за ними с помощью автомашин и мощного оружия. Поэтому тогдашнее соревнование было честнее.

Далее, нельзя забывать, что в те времена животные представляли собой реальную опасность для человека. Стаи саранчи, которые и сегодня наносят людям большой ущерб, в ту пору могли вызвать голодную смерть целых общин. Хищники подстерегали добычу вблизи деревень и нападали на людей и на их стада. В Библии есть несколько рассказов о смертельных столкновениях со львами и медведями, и фраза пророка Амоса: «Лев начал рыкать — кто не содрогнется?» — не плод фантазии автора, а реальность тех дней. В той же книге Амоса есть и другие красивые места, которые свидетельствуют, что эта реальность была достаточно повседневной, чтобы пророк мог пользоваться ею для своих аналогий и сравнений: «Как если бы кто убежал от льва — и попался бы ему навстречу медведь, или если бы пришел домой и оперся рукою о стену — и змея ужалила бы его». А также: «Как иногда пастух исторгает из пасти льва две голени или часть уха, так спасены будут сыны Израилевы».

И наконец, надо отметить еще одно: в своем отношении к животным Библия не является идеологически монолитной. Наряду с наставлениями «владеть» и «пользоваться» живыми существами, в ней есть также места, продиктованные поистине сочувственным, экологическим взглядом на вещи. Если в книге Бытия Бог создает человека последним, представляя ему уже готовый и ждущий его прихода мир и наделяя властью над всеми животными, то Бог 103-го псалма правит миром, очевидно руководствуясь принципом равноправия и не отдавая предпочтения ни людям, ни животным, ни птицам.

Человек, написавший этот псалом, явно любил мир природы и был хорошо знаком с ним. Читатель встретит здесь не только волнующее, но и весьма компетентное описание взаимосвязи и взаимозависимости между разными животными и окружающей их средой, ее ландшафтом и растительностью:

Ты послал источники в долины:

    между горами текут,

Поят всех полевых зверей;

    дикие ослы утоляют жажду свою.

При них обитают птицы небесные,

    из среды ветвей издают голос.

……………………………….

Насыщаются древа Господа,

    кедры Ливанские, которые Он насадил.

На них гнездятся птицы:

    ели — жилище аисту,

Высокие горы — сернам;

    каменные утесы — убежище зайцам.

Он сотворил луну для указания времен;

    солнце знает свой запад.

Ты простираешь тьму, и бывает ночь:

    Во время ее бродят все лесные звери;

Львята рыкают о добыче

    и просят у Бога пищу себе.

Восходит солнце, и они собираются

    и ложатся в свои логовища.

Выходит человек на дело свое

    и на работу свою до вечера.

Как многочисленны дела Твои, Господи!

    Все соделал Ты премудро…

Человек и животные описываются здесь полностью на равных. Бог в одинаковой мере уделяет внимание всем и всех обеспечивает пропитанием. Он делит между ними не только плоды земли, но и ареалы обитания и даже часы деятельности.

Точно так же и в книге Иова (главы 38, 39) Бог подчеркивает, что Он заботится обо всех животных и знает самые скрытые тайны их жизни, и в подтверждение этого даже атакует несчастного Иова стрелами Своих вопросов:

Ты ли ловишь добычу львице

    и насыщаешь молодых львов?..

Кто приготовляет ворону корм его,

    когда птенцы его кричат к Богу, бродя без пищи?

Знаешь ли ты время, когда рожают дикие козы на скалах,

    И замечал ли роды ланей?

……………………….

Кто пустил дикого осла на свободу,

    и кто разрешил узы онагру…

И вопреки тому, что в 1–й главе Бытия Бог приказал всем животным подчиняться человеку, здесь Он восхваляет стремление к свободе, воодушевляющее онагра:

Которому степь Я назначил домом

    и солончаки — жилищем?

Он посмеивается городскому многолюдству

    и не слышит криков погонщика.

Я, кстати, не уверен, что эти вдохновенные описания природы утешили Иова в его страданиях. Он-то, наверно, предпочел бы стать одним из тех животных, о которых Бог так заботится и над которыми не издевается, как над ним. Но сами эти описания, несомненно, свидетельствуют о познаниях, о заинтересованности и о таком взгляде на животный мир, который совершенно отличен от всего, что содержится в истории Творенья.

«Птичье гнездо»

Нельзя не заметить также другую утешительную деталь. Библейский Законодатель, отвлекаясь порой на минуту-другую от бесконечного перечисления правил всесожжения, заклания, жертвоприношения и тому подобных вещей, время от времени высказывается также в пользу облегчения участи разных животных. Например, в книге Второзаконие (глава 22) имеется интересная в этом отношении, вполне милосердная заповедь — «отпущения из гнезда»: «Если попадется тебе на дороге птичье гнездо на каком-нибудь дереве или на земле, с птенцами или яйцами, и мать сидит на птенцах или на яйцах, то не бери матери вместе с детьми; мать пусти, а детей возьми себе, чтобы было тебе хорошо и чтобы продлились дни твои».

Я не исключаю, что современные защитники природы и тут возвысят голос протеста. Они наверняка скажут, что нельзя брать из гнезда не только мать, но и детей, и яйца. Но эту заповедь надо понимать в соответствии с тем временем, когда она была предписана. Охота и собирание были тогда необходимым способом пропитания человека. Правда, и в те времена были цари и вельможи, которые занимались охотой ради развлечения и удовольствия (что, на мой взгляд, является самым мерзким из всех видов времяпрепровождения), но было много простых людей, которые питались не только земледелием и скотоводством, но также охотой и собиранием. Поэтому в тогдашних обстоятельствах заповедь «отпущения из гнезда» была на самом деле глубоко экологической, потому что имела целью сохранить разные виды птиц.

В самом деле, если человек заберет и птицу, и птенцов, и яйца, он, понятно, уничтожит всю птичью семью и прервет непрерывность поколений; если он возьмет из гнезда птицу — мать, умрут зависящие от нее птенцы; но если он возьмет только яйца или птенцов, а мать отпустит, то он сможет поесть, а она сможет снести другие яйца и вывести других птенцов, и таким образом этот вид сохранится.

Интересно, что в наши времена выполнение этой вполне цивилизованной древней заповеди превращается порой, вопреки ее истинному смыслу, в жестокость, продиктованную глупостью. Поскольку эта заповедь, как и многие другие, привязана к Стране обетованной, то ее можно выполнять только в Израиле, и многие ортодоксальные и ультраортодоксальные раввины специально приезжают для этого сюда. И вот, несколько лет назад, некий важный раввин из некого средиземноморского государства выразил желание завершить свой визит в Страну Израиля выполнением этой заповеди (поскольку она, кстати, обещает выполнившему ее «продление дней»). Специально для гостя разыскали птичье гнездо, и наш праведник, пыхтя, взобрался на лестницу, прогнал наседку и забрал абсолютно ненужные ему яйца — в полном соответствии с буквой Библии, но в полном противоречии с ее духом.

Библейский Законодатель был гуманнее. Он не раз выражает Свое желание облегчить тяжкую жизнь домашних животных, используемых человеком в поле и в хозяйстве. Он повелевает: «Не заграждай рта волу, когда он молотит» (Втор. 25, 4), то есть не заматывай рот животному, тянущему молотильный каток, дай ему возможность время от времени отведать от продукта. Он постановляет: «Не паши на воле и на осле вместе» (Втор. 22, 10), потому что работа пары животных, таких разных по силе и по размеру, может причинить им обоим большие мучения. Он наказывает, что мы должны помогать домашним животным, даже если они принадлежат врагу: «Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним» (Исх. 23, 5).

Скажем еще о пастухах. Библия и комментарии к ней изобилуют описаниями пастбищ, и в этих рассказах то и дело встречаются восхваления пастухов за их терпение, милосердие и заботливость. Библейский пастух — это добрый и разумный пастырь, и не случайно многие библейские герои впервые появляются в обществе животных. Давид и Моисей пасли овец до того, как стали пастырями народа. Мудрецы Талмуда утверждали даже, что Моисей был избран для своей миссии именно после того, как Бог увидел, с какой заботой и разумностью он управляет своим стадом. А Давид, выходя на бой с Голиафом, призвал Саула не сомневаться в его силах, ибо ему уже не раз приходилось защищать свое стадо от опасных хищников.

Сам Саул, первый еврейский царь, пришел к престолу, разыскивая своих ослиц, а на сражение, в котором одержал свою первую военную победу, вышел «позади волов с поля» (1 Цар. 11, 5). И так было не только в те времена. Уже в наши дни Бен-Гурион, прежде чем стать политическим деятелем, кормил коров на сельскохозяйственной ферме в Галилее, а Ариэль Шарон, в отличие от него, уже и будучи известным политиком, обожал фотографироваться с лежащей на его плечах благодарной овцой.

Но не одних лишь политических и военных вождей находим мы в этом списке. Будущий пророк Елисей пахал родительское поле, идя за плугом, запряженным парой коров, когда явился пророк Илия и сделал его своим учеником и наследником. Пророк Амос определил себя словами: «Я пастух», — и добавил, что Господь взял его на пророчество «от овец». И я думаю, что именно близкое знакомство Амоса с животными помогло ему в выборе точного образа для характеристики богатых женщин его времени: «Слушайте слово сие, телицы Васанские, которые на горе Самарийской, — вы, притесняющие бедных, угнетающие нищих, говорящие господам своим: „подавай и мы будем пить!“» (Ам. 4, 1).

Кстати, это не единственный в Библии случай использования зоологического образа. Подобно древним писателям других культур, ее авторы тоже широко использовали животных, чтобы указать на те или иные свойства и типы характеров. Желая намекнуть на большую опасность, они выбирали для сравнения потерявшую детенышей медведицу. Голубь символизировал возвращение домой, любовь и мир. Бык был символом силы и мужской потенции, а конь — роскоши и великолепия. В плаче Давида по Саулу и Ионафану орел выражает легкость полета, а лев — силу (2 Цар. 1, 23). Онагр, как я уже говорил, — символ независимости и свободы, газель — быстроты, а перелетных птиц пророк Иеремия использовал в качестве символа послушания Божьим законам: «И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь, а народ Мой не знает определения Господня» (Иер. 8, 7).

«Кто разрушает ограду, того ужалит змея»

Пророк Иеремия вообще хорошо знал природу Страны и ее животных. Например, вражеские армии Вавилона он сравнил со «змеями, василисками[56], против которых нет заговаривания» (Иер. 8, 17).

Эта фраза, кстати, указывает как на опасность змеиного укуса, так и на неспособность людей того времени излечить его какими бы то ни было способами, кроме магических, одним из которых как раз и было упомянутое Иеремией «заговаривание». Об этом средстве от змеиного укуса упоминает также Экклезиаст: «Если змей ужалит без заговаривания, то не лучше его и злоязычный» (Еккл. 10, 11), и возможно, что это «заговаривание», которое в современном языке включает широкий набор заклятий и чародейств, впервые начался как подражание шипению змеи в качестве средства от ее яда. Ведь точно так же и Моисей отлил свою знаменитую медную змею в качестве средства (заговора) от укусов настоящих змей: «И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Числ. 21, 9). А римский Эскулап (греческий бог врачевания Асклепий) вообще везде появлялся со змеей, почему ее изображение и стало знаком нынешней медицины. Подобно медному змею Моисея, этот современный символ тоже призван вселить в больного веру в обязательное исцеление.

Страх перед змеей породил также несколько народных поговорок. Самая глупая из них: «Даже лучшей из змей разбей голову» — имела первоисточником отношение еврейских рабов к египетским угнетателям времен Моисея, и есть люди, которые и сегодня видят в ней урок политического поведения. А самое интересное, на мой взгляд, — это выражение: «Кто разрушает ограду, того ужалит змея». Оно впервые появилось в книге Экклезиаста[57] где сказано: «Кто копает яму, тот упадет в нее; и кто разрушает ограду, того ужалит змей. Кто передвигает камни, тот может надсадить себя; и кто колет дрова, тот может подвергнуться опасности от них» (Еккл. 10, 8–9). Принято видеть в этой поговорке выражение неизбежной высшей справедливости — каждый грех получает свое наказание: «копающий яму», то есть тот, кто хочет вырыть яму другому, упадет в нее сам; «разрушающий ограду», то есть нарушитель закона, будет наказан тем, что его ужалит змея; «передвигающий камни», то есть тот, кто что-то разрушает, сам себе причинит вред, а на «колющего дрова» свалится им же срубленное дерево.

На мой скромный взгляд, такое толкование ошибочно, потому что Экклезиаст имел в виду нечто прямо противоположное. Но сначала надо объяснить, какая реальность стояла за метафорой «ограды» у Экклезиаста. В библейские времена, говоря об «ограде», имели в виду невысокую стену из полевых камней, окружавшую виноградник или огород. Такая стена упоминается, например, в Числах в истории пророка Валаама. Валаам тогда приехал верхом на ослице, чтобы проклясть израильтян, но «стал Ангел Господень на узкой дороге, между виноградниками, где с одной стороны стена и с другой стороны стена. Ослица, увидев Ангела Господня, прижалась к стене, и прижала ногу Валаамову к стене» (Числ. 22, 24–25). Эти ограды строились во время очистки поля от камней и подготовки его для посева. Таким манером крестьянин получал двойной выигрыш: очищал свой участок от камней, а сами камни использовал для сооружения стены, которая отмечала его участок и защищала посаженное на нем. Об этом рассказывает нам притча о винограднике в книге пророка Исаии: «У Возлюбленного моего был виноградник на вершине утучненной горы. И Он обнес его оградою, и очистил его от камней, и насадил в нем отборные виноградные лозы» (Ис. 5, 1–2)[58].

Виноградник Исаии символизирует, как считается, людей Иудеи и Израиля, а его «виноградарь» («Друг» или «Возлюбленный») — это Господь, который дал им землю и «посадил» их на ней. Вначале пророк описывает подготовку почвы и ее очистку от камней: «и вскопал ее, и очистил от камней», потом посадку: «и посадил там сорек», то есть отборный виноград. Божественный Виноградарь надеялся на хороший урожай, но лозы разочаровали его и дали плохие плоды, и тогда приходит черед наказанию — разрушению ограды, то есть распаду и разрушению Иудеи и Израиля: «Уберу его живую изгородь, и будет он на потраву, разрушу ограду, и будет он вытоптан» (Ис. 5, 4–6)[59].

Эта «живая изгородь» представляла собой, по-видимому, кусты колючего ракитника, каперсов и терновника; виноградарь сажал их по верху каменной ограды, чтобы защитить виноград от коз, которые могли с легкостью перепрыгнуть через ограду, а также от лис и шакалов. Сама же ограда предохраняла от крупного скота — коров и волов, а возможно, от диких кабанов, топтавших лозы.

Откуда же взялась тут змея? Пробралась — в самом прямом смысле этого слова. Камни ограды — не то что строительные блоки, обтесанные и подогнанные без зазора. Это просто положенные друг на друга полевые камни. Змея пробирается в промежутки между ними, и тот, кто разрушает ограду, действительно рискует сам быть ужаленным. Такая опасность упоминается и в той фразе Амоса, которую я приводил выше: «и оперся рукою о стену — и змея ужалила бы его». Видимо, в те дни эта опасность была известна всем и каждому — большинство людей занимались тогда сельским хозяйством, очищали свои участки от камней, строили стены и ограды из камня и прекрасно знали, что змеи часто прячутся среди камней и порой жалят.

Что же до ограды в стихе Экклезиаста, то тут первый вопрос — в каком направлении ее проломали? То есть кого ужалит змея — того, кто вламывается через ограду снаружи, чтобы «вытопать виноградник», как в притче Исаии, или того, кто разрушает ограду изнутри, чтобы выйти наружу? Традиционный комментарий к Экклезиасту утверждает, что «разрушающий» проламывается наружу, и видит в нем человека, который нарушает заветы мудрецов, являющиеся «оградой Библии». Жало змеи в таком комментарии — это заслуженное наказание грешнику. В талмудическом трактате Берешит раба (комментарий к книге Бытия) аналогичный приговор сопровождается к тому же отвратительным объяснением: «Разрушающий ограду: это Дина». Автор имеет в виду Дину, дочь Иакова и Лии (Быт. 34, 1–2). Этот автор «разъясняет», что Дина якобы «воспользовалась тем, что ее отец Иаков и двенадцать его сыновей сидели в ешиве и учили Тору», и вышла «посмотреть на дочерей земли той»; именно тогда «увидел ее Сихем[60], сын […] князя земли той, и взял ее, и спал с нею, и сделал ей насилие». Я хотел бы заметить, что для девушки, живущей в обществе двенадцати взрослых братьев, самое естественное дело — выйти и поискать себе подругу среди девушек своего возраста. Но талмудическому комментатору достаточно слов «Дина вышла», чтобы заявить, что, поскольку она «разрушила ограду» и «вышла за врата», она «развратница» и заслуживает совершенного над нею насилия. К великому моему сожалению, и сегодня попадаются люди, которые убеждены, что любая женщина, подвергшаяся насилию, сама в нем виновата, и, хуже того, выводят отсюда, что насильник был орудием в руках Бога, а не совершил преступление по собственной воле.

«Зло, которое видел я под солнцем»

Такое отношение к «разрушителям оград» некогда вызвало резкий литературный протест израильского писателя Изхара Смилянского. Он выразил его в коротком рассказе, который так и называется «Разрушителя ограды ужалит змея». Смилянский рассказывает об уроке, на котором он, будучи молодым учителем, объяснял ученикам смысл этой фразы. Он тоже думал, что речь идет о прорыве наружу, но, по его мнению, такие «разрушители» — это пионеры и новаторы, которые выходят за пределы консервативных ограничений и той трусливой и косной мысли, которую символизирует змея. «Возьмите Галилея, — цитирует он молодого учителя. — Утверждая перед инквизиторами, что Земля обращается вокруг Солнца, он прорывает ограду невежества, и за это „змеи“ собираются сжечь его на костре. […] А вот Спиноза, которого охранители стен отлучают от иудаизма, — он все равно проламывает стену, не обращая внимания на змей». И далее, уже о самом себе: «Не тот, не старый Экклезиаст стоял в тот час в деревенском классе, а Экклезиаст новый, молодой и дерзкий».

Смилянский как будто бы убежден, что «тот», старый Экклезиаст, тоже осуждает разрушение ограды. Однако на мой скромный взгляд, «тот» Экклезиаст был куда ближе к молодому учителю, чем он думает. Меня убеждает в этом прочтение фразы о «разрушителях ограды» в ее контексте, где она выступает не сама по себе, а как часть весьма специфического мировоззрения Экклезиаста:

Есть зло, которое видел я под солнцем,

это — как бы погрешность, происходящая от властелина:

Невежество поставляется на большой высоте,

а богатые сидят низко.

Видел я рабов на конях,

а князей ходящих, подобно рабам, пешком.

Кто копает яму, тот упадет в нее;

и кто разрушает ограду, того ужалит змей.

Кто передвигает камни, тот может надсадить себя;

и кто колет дрова, тот может подвергнуться опасности от них.

(Еккл. 10, 5–9)[61]

Экклезиаст начинает серией из четырех «зол», или «погрешностей», в устройстве мира. Все они плохи, и все они «как погрешность властелина», то есть Бога: глупец поднимается вверх, богатый (умом) унижен и страдает, раб едет на коне, а вельможа идет пешком, как раб. Этот перечень четырех огорчительных выводов из наблюдений за жизнью позволяет нам истолковать его продолжение в том же духе, а не так, как это принято: копающий яму, в котором обычно видят человека, задумавшего навредить ближнему, — это на самом деле тот, кто копает яму для посадки дерева или строительства дома и, к сожалению, часто сам падает в нее. Разрушающий ограду, которого доселе объявляли нарушителем закона, — это тот, кто хочет сломать принятые условности и выйти на новую дорогу, за что его, как правило, ждет наказание (он будет ужален змеем). Передвигающий камни, в котором видели разрушителя, — это строитель, приносящий камни на строительную площадку, который вместо вознаграждения за свой труд порой получает чувствительный удар от надсмотрщика. Рубящий деревья — не тот, кто вырубает и уничтожает лес, а тот, кто заготовляет дрова для отопления или строительства; работая в лесу, он, несомненно, подвергается опасности и может быть ранен.

Эта серия абсурдов выявляет очень ясное общее правило: здесь перечислены различные случаи непредвиденных — и неправильных — «наказаний», получаемых людьми не за «грехи», а, напротив, за хорошие поступки. Поэтому фразу о «разрушителях стены» в этом контексте следует толковать в том же духе, то есть как указание на очередную «неправильность» в том порядке, который создал Властелин: человек, стремящийся вырваться из своих четырех стен, что-то обновить, исправить, найти новый хороший путь, непременно пострадает. Если расширить поле зрения, мы увидим, что весь этот набор примеров есть продолжение общей идеи всей книги Экклезиаста: в мире нет ни логики, ни справедливости, есть лишь дела Господни, и они зачастую вызывают горечь, потому что кажутся нам «ошибочными» и «несправедливыми», хотя, скорее всего, мы просто не можем постичь Божий Замысел. Но в любом случае этот Замысел, этот Гранд-дизайн наверняка не похож на тот примитивный миропорядок, который приписывает Ему организованная религия, уверяющая нас, будто праведное дело всегда вознаграждается, а злое — всегда наказуется.

На вопрос, как же выполнить волю Господню, если она непостижима, Экклезиаст отвечает: нужно пробовать все пути, ибо заранее неизвестно, что хорошо, что плохо: «Утром сей семя твое, и вечером не давай отдыха руке твоей, потому что ты не знаешь, то или другое будет, или то и другое равно хорошо будет» (Еккл. 11, 6). А на известный вопль Иеремии: «Почему путь нечестивых благоуспешен?» (Иер. 12, 1) — он сухо заявляет: «Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем» (Еккл. 7, 15), — и еще: «Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников» (Еккл. 8, 14). И это же угрюмое правило представлено, как мы видели, выше, подкрепленное целыми восемью примерами. Молодой деревенский учитель Смилянский должен был бы увидеть в Экклезиасте поддержку, а не ту банальность, которую приписывает ему религиозный истеблишмент.

«Сладок свет,

и приятно для глаз видеть солнце»

Но Экклезиаст не банален. Люди такого рода сами являются «разрушителями оград» и потому опасны для религиозного истеблишмента, для его доходов и для его возможности запугивать и влиять. Вот почему уже редакторы Библии пытались выхолостить его книгу и загнать ее «за ограду». Для этого они приписали к ней пресную концовку: «Бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека», — которая совершенно не соответствует всему ее духу. Эта приписка дает нам повод поговорить и еще об одной подчистке редактором, из которой родилось распространенное и поныне мнение, будто книгу Экклезиаста и книгу Притчей Соломоновых писал один и тот же человек — царь Соломон. Действительно, книга Притчей открывается словами: «Притчи Соломона, сына Давидова, царя Израильского». Книга Экклезиаста (в оригинале — Кохелет) открывается — после редактуры — словами «Слова Экклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме». Но тот, кто не удовлетворится этими вступительными словами и продолжит читать, быстро обнаружит, что большую часть книги Притч составляют скучные и нудные банальности, а вся она в целом — лицемерно — набожный гимн послушанию, конформизму и посредственности, в то время как Экклезиаст — человек абсолютно не тривиальный, мудрый, отчасти скептический, отчасти снисходительный, зачастую анархичный, во многом уставший и познавший горечь и в то же время полный жизни, потому что даже там, где он говорит о себе, что уже пресыщен жизненными наслаждениями, у него то и дело проскальзывает явная склонность к эпикурейству. Он насмехается над банальной уверенностью, будто за преступлением непременно следует воздаяние, и, если бы жил сегодня, наверняка насмехался бы также над нашими мессианскими чаяниями, смешением религии и политики и уж конечно — над амулетами и священными могилами, над Советом Мудрецов Торы[62] и над Верховным раввинатом.

Тот, кто написал: «Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь» (Еккл. 9, 9), — не мог послать учиться у скучного муравья (Прит. 6, 6). И тот, кто написал: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце» (Еккл. 11, 7), — не мог учить уважению к мрачным религиозным «оградам». Так что совершенно невероятно, чтобы и книгу Притч, и книгу Экклезиаста писал один и тот же человек. Просто потому, что Притчи — это как раз ограда, а Экклезиаст — ее прорыв.

Первая любящая

Во всей Библии упоминаются только три «любящие» женщины: Ревекка, любившая своего сына Иакова, Руфь Моавитянка, любившая свою свекровь Ноеминь, и Михаль (Мелхола), дочь Саула, любившая своего мужа Давида. Это означает, что Михаль не только первая, но и единственная в Библии женщина, о которой сказано, что она любила мужчину. Во всем библейском тексте такая любовь упоминается всего один раз, и это призвано подчеркнуть не только ее силу, но и ее трагичность. Ибо, к большому сожалению, эта единственная в Библии любовь женщины к мужчине — не только «одноразовая», но и односторонняя. Впрочем, зная, каким человеком был ее муж, иного нельзя было ожидать.

Как мы помним, о Давиде в Библии говорится, что он — «человек храбрый, и воинственный, и разумный в речах, и видный собою», что он умеет играть и что «с ним Господь». Но у него было еще одно качество, не поименованное в этом перечне, но вытекающее из всех рассказов о нем, — он был человеком, которого любили. Более того, он — самый любимый человек в Библии. Возможно, подлинная трагедия Михали как раз и состояла в том, что она любила мужчину, любимого столь многими людьми, человека, который, и пальцем не шевельнув, завоевывал сердца ближних и чувственный мир которого стал поэтому извращенным и порочным.

Первым, полюбившим Давида, был отец Михали, царь Саул. В Библии говорится: «И пришел Давид к Саулу, и служил пред ним, и очень понравился ему» (1 Цар. 16, 21). Вторым был Ионафан, сын Саула, брат Михали, о котором сказано: «Душа Ионафана прилепилась к душе его (Давида), и полюбил его Ионафан, как свою душу» (1 Цар. 18, 1). Позднее в этой же главе появляются и другие любящие: сначала «весь Израиль и Иуда любили Давида; ибо он выходил и входил пред ними»; затем впервые возникает Михаль: «Давида полюбила другая дочь Саула, Михаль»; чуть позже Саул велит сказать Давиду, что «все слуги его любят тебя», а много далее (3 Цар. 5, 1) о неком Хираме говорится, что он «любил Давида всю свою жизнь»[63].

Этот Хирам, кстати, был царем соседнего с Израилем Тира, и, хотя его любовь к Давиду не имеет для нас особого значения, она свидетельствует о том, что обаяние израильского царя преодолевало даже государственные границы. Действительно, во всей Библии нет другого человека, рядом с именем которого так часто спрягается глагол «любить». Однако, всматриваясь в текст, вдруг замечаешь, что интересно не только это обилие изъявлений любви, но также — что куда существенней — ее однонаправленность. Она всегда направлена к Давиду и никогда — от него к кому-нибудь другому. Нигде ни разу не упоминается любовь, идущая от Давида к ближнему. Все любят его, а он не любит никого.

Но вершин трагической иронии достигает в этом плане любовь к Давиду царя Саула и его детей, Михали и Ионафана. Саул долгие годы продолжает любить своего врага и соперника, хотя тот в конце концов доводит его до безумия и лишает трона. Михаль долгие годы любит мужчину, который сначала отступился от нее, потом затребовал ее обратно, затем рассорился с ней, а под конец вообще отказал ей в близости. А Ионафан так беззаветно полюбил человека, который в конце концов захватил трон, предназначенный ему самому, что принял эту узурпацию без всякой борьбы и возражений. Более того, подобно своей сестре Михали, он однажды помог Давиду спастись от убийц, подосланных их собственным отцом. Этот поступок трудно переоценить. К тому времени Ионафан уже прославился и как воин, и как вождь и вполне мог, по справедливости и с успехом, наследовать Саулу. Но он отказался от этой возможности из любви к Давиду. Он сам сказал ему: «Ты будешь царствовать над Израилем, а я буду вторым по тебе; и Саул, отец мой, знает это» (1 Цар. 23, 17). А когда перед этим Ионафан заставил Давида поклясться, что, став царем, он не обидит Сауловых потомков, клятва эта тоже была особого рода, ибо Ионафан и тут заклинал Давида своей любовью: «И снова заклинал Ионафан Давида своей любовью к нему, ибо любил его, как свою душу» (1 Цар. 20, 17)[64]

Любовь Давида и Ионафана вошла в историю как символ любви и дружбы между двумя мужчинами. Но лишь немногие обращают внимание на то, что даже это чувство было односторонним. То была любовь Ионафана к Давиду, но не Давида к Ионафану. Это обнаруживается самым неожиданным и трогательным образом в словах самого Давида, в его плаче по Саулу и Ионафану после их смерти в битве на горе Гильбоа.

Плач этот, один из самых известных и красивых текстов ивритской поэзии, поистине великолепен в своем сочетании искренности с прагматизмом, подлинного горя с продуманной расчетливостью. Конечно, прославляя погибшего царя Саула, Давид наверняка уже думал о собственном воцарении, которому предстояло произойти в ближайшем будущем. Но, оплакивая Ионафана, он говорил от души, и у него вырвалась правда.

«Скорблю о тебе, брат мой Ионафан, — сказал он, — ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской» (2 Цар. 1, 26).

Внимание читателя, естественно, привлекает выражение «женская любовь», но по — настоящему важные слова здесь — «любовь твоя». Они дают точную характеристику отношений между этими двумя людьми, подтверждая, что речь идет о любви Ионафана к Давиду, но не о любви Давида к Ионафану.

«Превыше была твоя любовь», — говорит Давид, а не «превыше была моя любовь». «Твоя любовь», — говорит он и даже не «наша любовь». Иными словами, Давид и сам сознавал, что в их паре Ионафан всегда был любящим, а он, Давид, — любимым.

Что же, Давид просто проговорился ненароком или и здесь говорил с тайным расчетом? Безусловно, когда речь идет о Давиде, вторая возможность вполне допустима. Но так или иначе, факты налицо. Давид был любим, но не любил, был объектом ухаживаний, но не ухаживал, и при этом хорошо понимал и использовал такую ситуацию. Эта избалованность мало-помалу породила в нем ощущение вседозволенности, а чувство вседозволенности способствовало его провалам и под конец привело к жалкой кончине.

«Сто краеобрезаний Филистимских»

Подобно тому как Давид не любил ни одного из любивших его людей, так не любил он и Михаль. Но тут дело обстояло куда хуже, поскольку Михаль, как мы уже говорили, была, по словам Библии, первой женщиной, любившей своего мужчину. Любящих мужчин в Библии немало, и ее авторы изрядно потрудились, повествуя нам о них во всех подробностях. Исаак любил Ревекку (Быт. 24, 67), Самсон любил Далилу (Суд. 16, 4), Артаксеркс любил Эсфирь[65] (Есф. 2, 17), Иаков любил Рахиль, Ровоам любил Мааху (2 Пар. 11, 21), Елкана любил Анну (1 Цар. 1, 5), и во всех этих случаях фигурирует в явном виде слово «любовь». Оно употребляется даже в отношении двух библейских насильников: Амнон «любил» Фамарь (2 Цар. 13, 1) и Сихем, сын Еммора, «любил» Дину (Быт. 34, 3). Но вот о Давиде не сказано, что он любил Михаль, и его отношение к ней тоже не свидетельствует о любви. Хотя, как я уже говорил, оба они, она и ее брат Ионафан, в двух разных ситуациях помогли Давиду бежать от убийц, подосланных Саулом, но с Ионафаном Давид хотя бы попрощался с плачем и поцелуями, а уходя от Михаль, он даже не оглянулся. С Ионафаном он продолжал встречаться тайком, но с Михалью, своей женой, даже не попытался встретиться. При желании он вполне мог найти способы. Он уже совершал во много раз более дерзкие поступки. Но он не возражал и не противился, даже когда Саул отдал ее другому мужчине.

По одной версии, Давид получил дочь Саула как награду за победу над Голиафом. По другой — дал за нее выкуп особого рода, крайние плоти ста филистимлян (см. главу «Первый царь»). Так или иначе, с точки зрения Михали, это — романтическая любовная история. Но с точки зрения Давида, женитьба на Михали была попросту выгодной политической сделкой, так как брак с дочерью царя повышал его статус в настоящем и открывал перспективы в будущем. Эти же расчетливые соображения ожили в его уме годы спустя, уже после смерти Саула и воцарения самого Давида в Иудее, когда Авенир, сын Нира, военачальник Саула, предложил ему свою поддержку в борьбе за трон. Давид тогда согласился, но тотчас выставил четкое условие. «Хорошо, я заключу союз с тобою, — ответил он Авениру на его предложение, — только прошу тебя об одном. Именно: ты не увидишь лица моего, если не приведешь с собою Михали, дочери Саула, когда придешь увидеться со мною» (2 Цар. 3, 13).

И то же самое требование он предъявил через своих послов Иевосфею, сыну Саула, которого Авенир посадил было на трон Израиля. «Отдай жену мою Михаль, — сказал он ему, — которую я получил за сто краеобрезаний Филистимских». (2 Цар. 3, 14).

Эти слова позволяют понять истинные мотивы Давида. Он требует вернуть ему Михаль лишь потому, что она принадлежит ему согласно договору с ее отцом, Саулом. Не любовь движет им. Он ссылается на условия договора. А кроме того, он хочет показать всем и каждому, что теперь он — преемник Саула и вправе предъявить свои требования последнему царю из дома Саулова. И Михаль действительно была тотчас отправлена к своему любимому мужчине. Только этот мужчина, который никогда ее не любил, вернул ее себе в новой ситуации, весьма отличной от той, которую она помнила. Разлука с ним, произошедшая за несколько лет до того, представляла собой завершение драматической истории, в которой сплелись предательство и коварство, смертельная опасность и самоотверженная любовь. Саул послал тогда людей, чтобы убить Давида, и Михаль, как я уже упоминал, спасла его. Она спустила веревку или скрученную простыню из окна их спальни и держала ее, пока Давид спускался. Он ушел своим путем, а она стояла у окна и смотрела, как он удалялся, пока не исчез совсем. Прошли годы, он взял себе многих других жен, а она все продолжала держать простыню, ожидая того дня, когда сможет снова расстелить ее на их супружеском ложе.

Отец отдал ее Фалтию, сыну Лаиша, из Галима, а когда ее забрали у Фалтия и вернули Давиду, тот уже был царем Иудеи, и у него уже был гарем, и в этом гареме были разостланы шесть постелей, и в каждой постели — новая жена: Авигея, вдова Навала Кармилитянина, Ахиноама из Изрееля, Мааха, дочь царя Гессурского, Аггифа, Авитала и Эгла. И шестеро маленьких сыновей тоже были там, по одному от каждой, и, вероятно, немало дочерей, которые, как это принято в Библии по отношению к большинству дочерей, не упоминаются, в счет не идут и имен не имеют.

«Как отличился сегодня царь Израилев…»

Почва для конфликта была налицо, и страшная ссора не заставила себя ждать. Она произошла в тот торжественный день, когда Давид перенес в Иерусалим ковчег завета Господня. Как известно, ранее ковчег был захвачен филистимлянами в бою при Афеке (1 Цар. 4, 1-11). Это было еще до воцарения Саула. Оказавшись в чужих руках, ковчег вызвал многочисленные бедствия и эпидемии в филистимских городах. В результате он был возвращен евреям и помещен в Бейт-Шемеше[66], а потом взят оттуда и установлен в Кириат-Яарим[67]. Теперь, спустя много лет, Давид решил с большой пышностью перенести ковчег в свою новую столицу, только что захваченную у иевусеев[68].

Не будем вдаваться во все подробности — их можно найти в 6–й главе 2–й книги Царств, — достаточно сказать, что после ряда новых несчастий и остановок процессия с ковчегом прибыла наконец в город, и все это время Давид, нарядившись священнослужителем, изо всех сил прыгал перед своим Богом, а Михаль, дочь Саула, «смотрела через окно, и, увидев царя Давида, скачущего и пляшущего пред Господом, презрела[69] его в сердце своем».

Так, из окна, она смотрела на него многие годы назад, когда он убегал от Саула, и так же, из окна, она смотрела на него сейчас. «Сцена в окне» повторилась, только тогда она видела Давида убегающего, а сейчас — скачущего и пляшущего перед всем народом. Ей не понравились оба зрелища. Поэтому по окончании церемоний и торжеств, когда Давид вернулся во дворец, она сама вышла ему навстречу. Но не для того, чтобы поздравить, а чтобы выразить свое отвращение и осудить непристойные пляски и прыжки, которые показались ей недостойными царя. Читателю, впрочем, ясно, что не это было истинной причиной ее гнева, и, уж конечно, не единственной его причиной. Она воспользовалась случаем, чтобы посчитаться с Давидом и излить на него всю свою горечь.

То была ссора из ссор, одна из самых прославленных во всей истории Израиля. Не распря священнослужителя с пророком или спор военачальника с царем, всего лишь ссора между супругами, но этими супругами были царь и царица, оба к тому же острые на язык, и вдобавок ко всему нам рассказал о них замечательный писатель, которого мог бы пожелать себе каждый литературный герой.

Михаль не была какой-нибудь простолюдинкой. Она была дочерью царя. Поэтому ее обращение к мужу было выдержано в отточенном стиле хорошо воспитанных людей. Это было обращение в уважительном третьем лице, что в данных обстоятельствах лишний раз подчеркивало насмешливое презрение. «Как отличился сегодня царь Израилев, — произнесла она негромко, сдержанно и язвительно, — раскрывшись сегодня пред глазами рабынь рабов своих, как раскрывается какой-нибудь ничтожный человек»[70].

Глагол «раскрыться» она выбрала не случайно. Этот глагол немедленно напоминает о праотце Ное. Спасшись от потопа, он на радостях выпил вина, «и опьянел, и лежал раскрывшись в шатре своем» (Быт. 9, 21). Вполне вероятно, Михаль имела в виду, что во время своих непристойных танцев перед ковчегом Давид тоже самым нескромным образом «раскрывал» свою наготу. Действительно, глагол «раскрыться» в самых различных формах то и дело появляется в Библии именно в связи с наготой, а также в связи с запретными сексуальными контактами. Так, эксгибиционизм на иврите именуется «раскрытием срама», а термин «кровосмешение» передается выражением «раскрытие наготы». На тот же смысл слова «раскрыться» намекает и наряд Давида: он танцевал в льняном эфоде, верхней одежде священнослужителей. Сразу же вспоминается указание, содержащееся в книге Исход (28, 42), где священникам, «сынам Аароновым», велено надевать под этот эфод «нижнее платье льняное […] от чресл до голеней» именно «для прикрытия телесной наготы».

Не исключено также, что дочь Саула особенно коробило, когда люди обнажались в моменты религиозного экстаза — ведь именно в такие минуты зачастую «раскрывался» сам Саул. Так случилось, кстати, и в тот день, когда она спасла от него Давида. Саул встретил тогда группу пророков во главе с Самуилом. «И на него сошел Дух Божий […] и снял и он одежды свои, и пророчествовал пред Самуилом, и весь тот день и всю ночь лежал не одетый» (1 Цар. 19, 23–24). В отношении ее отца о постыдном обнажении тела сказано прямым текстом, и возможно, что Михаль с ужасом увидела своего мужа в точно таком же состоянии.

Так или иначе, но Давид тоже не был простым рыночным скоморохом, и он ответил Михаль с тем же насмешливым остроумием, с которым она обратилась к нему. «Пред Господом, — сказал он, — Который предпочел меня отцу твоему и всему дому его, утвердив меня вождем народа Господня, Израиля, — пред Господом играть и плясать буду» (2 Цар. 6, 21).

Давид, как известно, был наделен музыкальным талантом, и я не сомневаюсь, что он сумел найти подходящую мелодию и произнести эту фразу так, что не только ее слова, но и интонация обжигали ненавистью и желанием причинить боль. Он, наверно, еще и подчеркнул слова «меня» и «отцу твоему», чтобы задеть побольнее.

Хотя Михаль тоже способна была выбрать обидные слова и попасть ими в цель, но Давид был куда грубее и безжалостнее. Он не преминул помянуть родителей своей жены и всю ее семью («отцу твоему и всему дому его»), как поступают и сегодня супруги во время яростной ссоры. А затем продемонстрировал не меньшую, чем у нее, способность приправить слова ядом и подать его в точной дозировке. «И я еще больше уничижусь, — продолжил он, — и сделаюсь еще ничтожнее в глазах моих, и пред служанками, о которых ты говоришь, я буду славен» (2 Цар. 6, 22). Иными словами — я готов и еще больше унизиться и умалиться, ибо общество упомянутых тобою наложниц мне предпочтительней, чем твое.

У этих двоих, у Михали и Давида, была явная склонность к театральности. У Михаль она проявилась здесь впервые. У Давида уже давно — в его речах перед битвой с Голиафом, и когда он притворялся безумцем у Анхуса, царя Гефского, и когда стоял перед Саулом в пустыне, после того как отрезал полу его плаща и тайком забрал его копье и фляжку. Не сговариваясь друг с другом, они сочинили, срежиссировали и разыграли сцену этой ссоры, и каждый из них исполнил свою роль великолепно.

Легко представить себе даже их позы: Михаль стоит, прямая и жесткая, Давид расслаблен, вихляет всем телом. Легко услышать и интонацию их речей. За все время этой ужасной ссоры они ни разу не повысили голоса. Они наверняка говорили негромко и спокойно, что еще более подчеркивало накал их слов, пропитанных ядом и ненавистью. Читатель может проверить сам. Сразу же становится очевидно, что громкое прочтение этого диалога намного уменьшает его силу. Эти слова звучат куда выразительней, когда произносятся змеиным шепотом, а не гремят, как львиный рык.

Мне самому, когда я читаю эти ужасные по смыслу и прекрасные по стилистике строки, совершенно очевидно, что они написаны очень талантливым автором. Возможно, тем же человеком, который придумал диалог между Фамарью и Иудой в 38–й главе книги Бытия. А может быть, тем, кто воссоздал разговор слуг и состарившегося Давида, когда обсуждался вопрос, не пригласить ли молодую женщину, чтобы она согрела его бессильное тело.

Ибо нужен большой талант, чтобы рассказывать не в третьем лице, а характеризуя героев их собственной речью, и не только содержанием этой речи, но и посредством ее интонации. Но что потрясает более всего, так это страшное добавление, как бы мельком брошенное в самом конце: «И у Михаль, дочери Сауловой, не было детей до дня смерти ее».

Михаль не была бесплодной. В другом месте Библия упоминает, что у нее было пятеро детей — те пять сыновей, которых Давид позже отдал на смерть по требованию жителей Гаваона. И хотя некоторые комментаторы считают, что то были дети ее сестры Меровы, и для этого тоже есть основания, но вполне возможно, что это были дети Михали от Фалтия, сына Лаиша, того мужчины, которому Саул отдал ее после побега Давида.

Есть комментаторы, которые говорят, что Михаль, дескать, была наказана небом. Бог запечатал ее чрево за дерзость, которую она проявила в день прибытия ковчега в Иерусалим. Я вижу это иначе. По — моему, добавление, которое завершает ссору Михали с Давидом, свидетельствует о полном разрыве отношений между супругами. Давид больше не приближался к Михали, и Михаль — первая и единственная в Библии женщина, любившая мужчину, — больше не спала с мужем, которого любила. Было ее воздержание навязанным или добровольным — Библия и этот вопрос оставляет без всякого ответа.

«Иувидел с кровли

купающуюся женщину»

Но Михаль, а позднее пятеро ее сыновей, выданных гаваонянам, не были единственными жертвами Давида. По сторонам его пути лежат и многие другие. Одних он лишил жизни, других — радости, третьих — надежды, и все эти истории свидетельствуют о том, что его отношения с другими людьми, что с мужчинами, что с женщинами, всегда оставались в инструментальной плоскости. Иными словами, все они были для него лишь орудиями.

Я не имею в виду таких, как Голиаф, которые вполне заслужили свою смерть, я говорю о жертвах невинных. Например, о Рицпе, дочери Айи, наложнице Саула, и двух ее сыновьях, которые вместе с пятью сыновьями Михали были отданы на казнь гаваонянам. Или об Ахимелехе, священнослужителе из Номвы, которого Давид, бежавший от Саула, обманул, сказав, что послан к нему самим царем (1 Цар. 21, 2). Ахимелех дал ему оружие и пищу, и за это он и все жители его города были казнены воинами Саула. Или о Мемфивосфее, сыне Ионафана, о котором Давид вначале заботился, а потом бросил его, хромого калеку, на произвол судьбы. А также о Иоаве, сыне Саруи, самом преданном из всех, которого он тем не менее завещал Соломону убить, — если, разумеется, он вообще оставил завещание, потому что, на мой взгляд, оно было попросту сфабриковано Соломоном.

Но самой известной жертвой Давида был Урия Хеттеянин. Этот прославленный воин упоминается во 2–й книге Царств (23, 39) в почетнейшем «списке Давидовых героев». К большому сожалению, главная известность пришла к нему не в силу его героизма, а потому что он был мужем красивой женщины. Ее звали Вирсавия[71], и она забеременела от Давида в то время, когда сам Урия воевал под началом Иоава с армией аммонитян.

История эта изложена во 2–й книге Царств (главы 10–12), и я очень советую читателю не ограничиваться моим кратким изложением, а прочитать ее целиком. Рассказ начинается с упоминания о дипломатической делегации, которую Давид послал в соседний Рабат-Амон (Равву), чтобы выразить наследнику аммонитского престола соболезнование по случаю смерти его отца. Аммонитяне почему-то заподозрили членов делегации в шпионских намерениях. Они сбрили у каждого по половине бороды, обрезали наполовину одежду и изгнали обратно в Израиль. На такое оскорбление можно и даже должно ответить, но из всех возможных вариантов ответа — от погружения аммонитского посла в смолу и обкатывания его в перьях и до закрытия пограничных переходов и применения экономических санкций — Давид выбрал именно полномасштабную войну. Кампания, однако, усложнилась и затянулась, и история с Урией и Вирсавией произошла, когда война уже вступила в свой второй год. Иоав в это время осаждал аммонитскую столицу.

Надо заметить, что эта война с аммонитянами имела еще одну особенность. То была первая война Давида, в которой он не принимал личного участия. Еще до нее и в другом месте воины Давида потребовали однажды, чтобы царь не подвергал себя опасности на поле боя, и теперь он вдруг надумал выполнить их требование, да с такой рьяностью, что не отправился даже навестить своих солдат для поддержания их боевого духа. Он остался в своем дворце в Иерусалиме, и это внятно свидетельствует, что из шести его былых достоинств — храбрости, ума, красоты, воинского искусства, умения играть на гуслях и того, что «с ним Господь», теперь остались только четыре: его разумность, как показало само решение начать войну, уже не столь велика и впечатляюща, как раньше, и храбрость его тоже слегка сомнительна. А под конец всей этой печальной истории он утратит и самое главное из этих достоинств: «с ним Господь», — без которого не имеют никакой ценности и все остальные.

То обстоятельство, что Давид остался в Иерусалиме, автор намеренно упоминает дважды. В начале 11-й главы 2–й книги Царств он говорит: «Через год, в то время, когда выходят цари в походы, Давид послал Иоава…», — а затем: «Давид же оставался в Иерусалиме». А следующий стих снова подчеркивает этот факт: «Однажды под вечер, Давид, встав с постели, прогуливался на крыше царского дома». И действительно, это нечто новое в биографии Давида: его военачальник, его воины, слуги и вообще «весь Израиль» воюют с аммонитянами из-за глупого дипломатического инцидента, а он сам почивает в это время в своих покоях и, сладко поспав после обеда, выходит на плоскую крышу дворца насладиться прохладным и чистым иерусалимским воздухом.

Стоя на высокой дворцовой крыше, Давид увидел внизу купающуюся женщину, «а та женщина была очень красива». Красота незнакомки, ее нагота, да и подглядывание исподтишка пробудили в нем желание. Царское положение, власть, избалованность человека, привыкшего, что его все любят, — все это давно освободило Давида от любых сдерживающих начал, даже если он их имел когда-то. «И послал Давид разведать, кто эта женщина?» То бишь велел одному из слуг выяснить, кто она. Слуга выяснил и вернулся с ответом: «Но ведь это Бат-Шева, дочь Элиама, жена Урии Хеттеянина»[72].

В формулировке ответа и в его интонации слышатся удивление и некая попытка предостеречь. Удивление звучит в слове «ведь», которое словно говорит: да как ты осмелился даже думать об этом? А предостережение — в самой информации: это ведь жена одного из твоих героев, который как раз сейчас сражается за тебя на поле боя. Возможно даже, что здесь говорит не один человек, а двое, а то и трое взволнованных прислужников, — они дополняют друг друга, не осмеливаясь открыто сделать замечание царю, но осторожным намеком предостерегая его от сластолюбивых намерений и возможных последствий.

Царь, однако, не испугался и не отступил. Сообщение о том, что муж этой женщины находится на поле битвы, не вызвало у него смущения, а лишь убедило в том, что ему представляется редкий случай. Он тут же снова послал своих слуг, но на этот раз, чтобы «взять ее». «И она пришла к нему, и он спал с нею» (2 Цар. 11, 4). Глагол «взять» показывает, что инициатива принадлежала Давиду: что же касается Вирсавии, нам трудно что-либо сказать. Вполне возможно, что она «пришла к нему» добровольно, но лично мне в этом глаголе «взял» слышится грубое насилие с его стороны и безвыходность — с ее. Глагол «взять» многократно появляется в Библии, когда мужчина берет женщину в жены, но здесь ситуация совершенно другая. Здесь речь идет о мужчине, который берет себе женщину, принадлежащую другому мужчине: «И она пришла к нему, и он спал с нею».

«Пришли ко мне Урию»

Как я уже отметил выше, Давид с самого начала этой войны не проявил того благоразумия, что было свойственно ему в юности. Это нашло продолжение и теперь, в его неосторожном увлечении. Вирсавия, которая как раз тогда «очищалась от нечистоты своей», то есть была после месячных, сразу же забеременела. «И послала известить Давида, говоря: я беременна. И послал Давид сказать Иоаву: пришли ко мне Урию Хеттеянина. И послал Иоав Урию к Давиду».

Эта близость разных форм глагола «послать» не случайна. Она заставляет нас обратить внимание на обилие посланников и посланий, появляющихся в этом эпизоде. Рассказ начинается с того, что «Давид послал Иоава» на войну, переходит к слуге, посланному выяснить, «кто эта женщина», продолжается словами: «Давид послал слуг взять ее» — и завершается посланием Вирсавии о ее беременности, посылкой приказа Давида прислать к нему Урию и, наконец, присылкой самого Урии. А при дальнейшем чтении текста оказывается, что глагол «послать» появляется в нем и далее, снова и снова.

С точки зрения чисто литературной все эти многочисленные «посланники» и «послания» указывают на отсутствие прежней, живой связи между Давидом и его людьми, между его и их реальностью: они находятся на поле боя, а он остается во дворце. Они сражаются, а он дремлет на своем ложе. Они на земле, а он на крыше. Они делают свое дело сами, а он шлет посланников и действует через них. Они осаждают для него Равву, а он подглядывает за купающейся женщиной, берет ее силой и спит с ней, в то время как ее муж сражается за него на поле боя.

Сейчас, когда Вирсавия сообщила ему о своей беременности, Давид не ответил ей ни словом. Он оставил ее в мучительном ожидании, напряжении и страхе — что теперь произойдет? Что будет с нею? Сам Давид меж тем посылает нарочного к Иоаву, своему военачальнику, и велит прислать к себе Урию. Его расчет ясен: Урия приедет в Иерусалим, переспит с женой, и беременность будет приписана ему. И отношение Давида к Вирсавии тоже теперь очевидно: он удовлетворил свое желание, и больше она его не интересует.

Урия прибыл в Иерусалим и представился во дворце, и Давид сделал вид, что пригласил его, чтобы услышать подробный рассказ о ходе осады. Он осведомился о «положении Иоава, и о положении народа, и о ходе войны», а потом послал его домой. «Иди домой, и омой ноги свои», — сказал он ему тоном дружеского приказания. Как уже сказано, его расчет очевиден и ясен читателю, но не исключено, что он был ясен и Урии, ибо тот не пошел домой, а остался в пределах дворца и пошел спать с царскими слугами.

Понял ли Урия, что произошло? Читатель не может быть вполне уверен в этом, но у него есть много причин ответить положительно, как на основании явно сказанного в Библии, так и на основании сказанного между строк. Урия не влетел во дворец с неба и не прокрался в него тайком. Он прошел через городские ворота, потом остановился и представился стражникам у дворцового входа, несколько царских слуг проводили его внутрь и объявили о его приходе в дверях царской канцелярии. Много глаз видели его, и он тоже видел эти глаза — устремленные на него, избегающие его взгляда, опущенные к земле. Он понял, что случилось что-то нехорошее.

Это незаурядный случай — быть вызванным вот так с поля боя во дворец. Урия наверняка спросил себя, зачем его вызвали, и во дворце было немало людей, хорошо знавших ответ. Давид, как мы помним, не особенно остерегался. Он послал людей взять Вирсавию, и люди привели ее к нему. Все видели, как она шла по коридорам, когда приходила и когда уходила. Назавтра царские слуги убирали спальню, меняли простыни и обменивались взглядами. Кто знает, возможно, слухи достигли и поля боя. Расстояние от Иерусалима до Раввы невелико. Быстрый всадник покрывает его за каких-нибудь два дня, а между дворцом и полем боя, безусловно, действовала регулярная система связи с помощью гонцов.

Но и помимо всего этого мы видим, что произошло: Урия не пошел домой и не встретился со своей женой. Можно ли еще сомневаться после этого, что он подозревал, а возможно, даже знал, что случившееся связано именно с нею?

Что же касается Давида, то его люди сообщили ему, что Урия остался во дворце. Давид позвал его и спросил, в чем дело. Полученный им ответ лишний раз подтверждает, что Урия все понял. Но прежде чем рассмотреть этот ответ детально, я предлагаю читателю перечесть весь заключительный эпизод.

Царь спросил: «Отчего же не пошел ты в дом свой?»

Урия ответил: «Ковчег, и Израиль, и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав и рабы господина моего пребывают в поле, а я вошел бы в дом свой есть и пить и лежать со своею женою?[73] Клянусь твоею жизнию и жизнию души твоей, этого я не сделаю».

Этот обстоятельный и тонкий ответ свидетельствует, что муж Вирсавии был человек умный и отнюдь не наивный. Со всей осторожностью, диктуемой разницей в силе и статусе, Урия сказал царю, что он думает о нем и о его поведении. В явной и открытой по смыслу части своих слов он объявил, что не будет наслаждаться удобствами своего дома в то время, когда его командир и боевые друзья живут в полевых условиях. Но меж строк и за словами уже слышится упрек: я не стану вести себя, как ты, который послал нас на войну, а сам остался в своем дворце.

Однако Урию занимало не только превознесение достоинств воинской дружбы. Свою речь он начал с упоминания ковчега Завета, который тоже отправился на войну. А ведь Урия был хеттеянин, то есть у него не было никакой связи или отношений с еврейской религиозной святыней. Давид, наоборот, такую связь имел — и как слуга Божий, и как человек, который доставил этот самый ковчег в Иерусалим и устроил в честь его перенесения большое празднество, которое я описывал раньше.

Подчеркнуто упомянув ковчег сразу же в начале своей речи, Урия Хеттеянин отнюдь не заверял царя в своей вере в Бога Израиля — он напоминал Давиду его собственные первые дни, когда ковчег Завета был еще свят в его глазах и когда ему еще дороги были его боевые друзья. Голос Урии укоряет царя, он гневно поднимается меж слов и строк: когда-то у тебя были ценности, вера и мораль, Давид, когда-то ты сам выходил с нами и с ковчегом на поле боя, когда-то ты сражался вместе с нами. Не отсиживался в своем дворце, а был с нами — и в бою, и в палатке.

Я так и вижу, как Давид поеживается в своем кресле. Урия говорил иносказательно, но его слова были тяжелыми и понятными для них обоих. Но и другой тяжелый укор, пока еще не высказанный, тоже уже витал в воздухе. И действительно, теперь Урия заканчивает свой ответ намеком, который свидетельствует, что он знает и понимает, что произошло: «А я вошел бы в свой дом есть и пить и лежать со своею женою?!»

Напомню, что царь не говорил ему о еде и о питье и, уж конечно, о том, чтобы Урия переспал со своей женой. Он только сказал: «Иди домой и омой ноги свои» — то есть иди к себе в дом и насладись его удобствами. Урия, однако, разложил предложение Давида на составляющие: есть, пить — а затем подложил бомбу: «И лежать со своею женою», — как будто говоря: я тебя понял, Давид, я знаю, что произошло.

«Там, где будет самое сильное сражение»

«Останься здесь и на этот день, а завтра я отпущу тебя», — сказал царь (2 Цар. 11, 12). Впервые за всю его жизнь мы видим Давида смущенным и растерянным, неспособным найти решение. Он надеялся, что Урия все-таки пойдет к себе домой. Но Урия не пошел, и назавтра Давид вновь пригласил его на трапезу. На этот раз он позаботился также напоить его вином, в надежде, что тот опьянеет и забудет свои принципы. И Урия действительно опьянел, но и пьяным не пошел в свой дом и к своей жене и этим вынес себе смертный приговор. В ту же ночь Давид написал Иоаву послание, в котором приказал ему поставить Урию «там, где будет самое сильное сражение», и оставить его без прикрытия и поддержки, чтобы он наверняка погиб в бою.

Это послание понес сам Урия, возвращаясь из Иерусалима на поле боя. Можно предположить, что оно было запечатано, как и положено письму от царя к военачальнику. Но догадывался ли Урия, что написано в нем? На это я, конечно, не могу ответить, но если он действительно догадывался, то его возвращение в военный лагерь свидетельствует, что у него уже не было желания жить. Речь идет о самоубийстве в полном смысле этого слова.

Подобно почтовому голубю, несущему собственный смертный приговор, Урия принес приказ царя к Иоаву. И Иоав выполнил его, но не буквально. Он действительно послал Урию на самый опасный участок, но не одного. Урия и впрямь погиб в бою, но вместе с ним погибли и другие воины.

Иоав послал гонца, чтобы сообщить Давиду о произошедшем сражении и о числе погибших. И наказал ему, как говорить с царем: «Когда […] увидишь, что царь разгневается, и скажет тебе: „зачем вы так близко подходили к городу сражаться? разве вы не знали, что со стены будут бросать на вас? […] Зачем же вы близко подходили к стене?“ тогда ты скажи: „и раб твой Урия Хеттеянин также умер“».

Так Иоав намекнул Давиду, что дословное выполнение его приказа могло возбудить тяжелые подозрения и что это был глупый и неосторожный приказ, столь же глупый и неосторожный, как и все поведение Давида с самого начала войны, от решения ее начать и до его блуда с Вирсавией и решения убить ее мужа.

Но посланник даже не дождался, пока Давид задаст ему вопрос. Он рассказал ему обо всех погибших воинах и по собственной инициативе добавил: «Умер также и раб твой Урия Хеттеянин». То есть и он уже понял, что произошло, и опасался, что его постигнет известная судьба всех гонцов, приносящих дурные вести. Но реакция Давида на это сообщение тотчас показывает, что мы имеем здесь дело не с отдельным совершенным в поспешности дурным поступком, а с полным изменением всей личности царя. Он наказал посланнику: «Скажи Иоаву: пусть не смущает тебя это дело; ибо меч поедает иногда того, иногда сего». А на современном нам языке: «Война есть война. Люди гибнут. Не страшно»[74].

А что же Вирсавия? Разумеется, она узнала, что ее муж был в городе и не зашел к ней. Она поняла, что он узнал о произошедшем, и страх ее с каждым днем все возрастал и усиливался. Затем, когда ей стало известно о его смерти, она «плакала по муже своем», как положено. А когда прошли дни траура, «Давид послал, и присоединил[75] ее к дому своему; и она сделалась его женою».

Мы могли бы завершить наш рассказ на этих словах — «присоединил ее». Подобно предыдущим «взял ее» они свидетельствуют об отсутствии настоящего желания. Раньше этого желания не было у Вирсавии, теперь — у Давида. Но это «присоединил» говорит также и о новом статусе Вирсавии: раньше она была «женой Урии», а отныне будет еще одним экземпляром в царской коллекции женщин. По этому поводу стоит напомнить, что это не первая женщина, которую Давид забрал «в дом свой» сразу после подозрительной смерти ее мужа. Похожей фразой: «И послал Давид сказать Авигее, что он берет ее себе в жену» (1 Цар. 25, 39), — Библия описывала и другое событие, произошедшее после смерти первого мужа Авигеи, Навала, который повздорил с Давидом в те дни, когда тот скрывался от Саула.

К счастью, автор нашего рассказа добавил еще одну фразу, которой решил закончить эту историю: «И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа» (2 Цар. 11, 27). Фраза эта проста и недвусмысленна, и это хорошо. Хорошо, что эти слова добавлены, и хорошо, что они так недвусмысленны и просты. Умный автор, написавший их, как будто заранее представлял себе весь тот поток опровержений, подтасовок и ханжеского лицемерия, который ожидал нас в будущем, и всё для того, чтобы любой ценой обелить Давида и покрыть его грех.

И действительно, целые поколения талмудических мудрецов, комментаторов и фальсификаторов, засучив рукава и взяв в одну руку шпатель, а другой стирая неприятные слова, занялись усердной подчисткой, замазыванием и переписыванием истории дома Давидова. Одни утверждали, что Вирсавия сама соблазнила царя, другие намекали на то, что Урия выгнал ее из дома еще до ухода на войну, третьи сплетничали, будто он был кастратом и не мог иметь детей, и несли всякую прочую чепуху, абсолютно противоречащую всему духу библейского рассказа и описанным в нем фактам.

Впрочем, эта тенденция фальсификации и утаивания началась уже в 1-й книге Паралипоменон (Хроник), где весь рассказ об Урии и само его имя попросту вычеркнуты из истории царствования Давида, и даже имя Вирсавии (Бат-Шевы) изменено на Бат-Шуа, чтобы затемнить воспоминание об этом его ужасном грехе[76].

Надо отметить, что это не единственное изменение, которое сделано в 1-й книге Паралипоменон в истории Давида и в его пользу. Люди, которые сочинили и записали эту дурную стряпню — своего рода историю еврейского народа на советский манер, — вычеркнули из этого рассказа также мятеж Авессалома, изнасилование Фамари, убийство Амнона, жалкую старость Давида и все иные мелкие и крупные неблаговидные факты, которые могли бы запятнать его безупречную репутацию.

В противоположность этому, в книгах Царств хоть и говорится об искреннем раскаянии Давида в совершенном им грехе (2 Цар. 12, 13), но за вычетом этого все прочие события описаны в соответствующем им духе. И читателю совершенно ясно, что история с Урией и Вирсавией была водоразделом в жизни Давида. До этой черты он преуспевает и возвышается, начиная с нее и далее он падает все ниже и ниже — неудачи сменяются провалами, неприятности — бедами как в сфере власти, так и в семейных делах, — и это падение продолжается до самого конца, вплоть до его жалких последних дней и жалкой старости, которые тоже, как я уже говорил, не упомянуты в 1-й книге Хроник.

«И лежала бы у чресел твоих»

3–я книга Царств открывается словами: «Когда царь Давид состарелся, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться».

Давид взошел на царский престол в возрасте тридцати лет. Первые семь лет он царствовал в Хевроне, следующие тридцать три — в Иерусалиме. Простой расчет показывает, что теперь ему всего семьдесят. Это ли называется «преклонными летами»? Мы и сегодня знаем многих правителей старше семидесяти, что уж говорить о библейских временах, герои которых порой достигали мафусаилова возраста. Выражение «вошел в преклонные лета» по отношению к человеку семидесяти лет звучит скрытой насмешкой, и она обостряется в продолжении фразы: «покрывали его одеждами, но не мог он согреться».

Читатель удивлен: зачем мне сообщают эти детали? Верно, в наши дни, когда «общественность имеет право знать», а свобода слова священна, граждан принято информировать о здоровье правителей. Но даже сегодня сообщают лишь о серьезных медицинских проблемах, а не о неизлечимых старческих недугах подобного рода. Тем более сомнительно, что о них сообщали в библейские времена, когда средства информации были далеко не так свободны.

Но наш автор не успокаивается. Царский озноб чрезвычайно занимает его. Теперь он насмешливо описывает еще одну сцену, не менее выразительную, чем предыдущая. Слуги Давида приходят к царю с предложением: «Надо найти для господина нашего, царя, девственную отроковицу, чтобы она пребывала при нем, и прислуживала ему, и лежала бы у чресел твоих — и будет тепло господину нашему, царю»[77]. Иными словами, эта девственница должна быть Давиду грелкой, в прямом смысле этого слова. Этакое баловство, которое могут позволить себе цари, когда им холодно. И даже когда не холодно, а просто скучно.

Речь царских слуг передана замечательно. Как и в других местах Библии, автор с помощью разговора создал цельную и яркую картину. Мы так и видим ее, видим всех ее участников. Вот царь, он лежит на постели, а вот слуги — стоят вокруг и советуют. В этих советах слышатся разные голоса, я попытаюсь записать их раздельно:

— Надо поискать для господина нашего, царя, девственную отроковицу…

— Чтобы она пребывала при нем…

— И прислуживала ему…

— И лежала бы у чресел твоих…

— И будет тепло господину нашему, царю…

В этой перебивке голосов есть тонкости, которые указывают не только на большой писательский талант автора, но и на тяжелое положение Давида. Они готовят читателя к тому, что откроется в дальнейшем. Оказывается, царь страдает не только от озноба. Его сознание затуманено, он потерял связь с реальностью.

В самом деле, три первых обращения к Давиду выдержаны в третьем лице: «Надо поискать для господина нашего, царя, девственную отроковицу… Чтобы она пребывала при нем… И прислуживала ему». Обращение в третьем лице составляет часть церемониала, знак почтительности, отмечающий разницу в статусе говорящего и того, к кому обращены слова. Так, в третьем лице, обращаются в книге Есфири (2, 2) слуги Артаксеркса к своему царю, когда предлагают ему выбрать новую жену взамен изгнанной Астини: «Пусть бы поискали царю молодых красивых девиц», — и в обоих случаях сходны не только сюжеты, но и стиль. Так же, в третьем лице, Иосиф советовал фараону, как приготовиться к семи «тощим годам»: «Да повелит фараон поставить над землею надзирателей» (Быт. 41, 34). И так обращался вернувшийся из Харрана Иаков к своему брату Исаву. Исав тогда говорил с ним во втором лице братства и равенства: «Для чего у тебя это множество (животных), которое я встретил?» (Быт. 33, 8), Иаков же ответил ему в деланном и льстиво-почтительном третьем лице: «Дабы приобрести благоволение в очах господина моего».

В третьем лице обратилась и Михаль к Давиду, когда высмеивала его: «Как отличился сегодня царь Израилев…» — и такая же насмешка сразу ощущается теперь, спустя десятки лет, в разговоре слуг с тем же самым Давидом. Вначале они трижды обращаются к нему в почтительном третьем лице, но похоже, что Давид не услышал их, лежа под своими одеялами. И тогда к нему обратился четвертый слуга, и нам почти слышно, как он повышает голос: «И лежала бы у чресел твоих!» — и говорит это вульгарно и дерзко, в панибратски-пренебрежительном втором лице.

Почему? Именно на это хочет намекнуть текст. Царь не понял уважительную форму трех предыдущих обращений, и прямые слова: «И лежала бы у чресел твоих» — втолковывают ему: «Ну, сейчас ты понял наконец?!» И тогда трясущийся под одеялами царь, наверно, кивнул и, возможно, даже одарил слуг слабой улыбкой, и они вернулись к почтительному третьему лицу, отдающему фальшью и лицемерием: «И будет тепло господину нашему, царю…»

Но слова: «И лежала бы у чресел твоих» — не только грубое нарушение почтительности и дворцового церемониала. У них есть дополнительное назначение — напомнить читателю манеру, в которой за много лет до того пророк Нафан укорял Давида за смерть Урии. Он рассказал ему тогда притчу об овечке бедняка, сравнив эту овечку с Вирсавией: «От хлеба его она ела, и из его чаши пила, и у чресел его лежала»[78] (2 Цар. 12, 3), — а эти слова тотчас перебрасывают память читателя к словам самого Урии, обращенным к Давиду: «А я вошел бы в дом свой есть и пить и лежать со своею женою?» Так автор завершает цепь своих намеков, и читатель понимает, почему сейчас царь Давид находится в таком жалком и смешном положении.

Смехотворность этого положения усугубляется тем, что «девственную отроковицу» принялись искать по всем просторам земли Израильской. В конце концов нашли некую Ависагу Сунамитянку, которая «была очень красива», и привезли ее в Иерусалим. То, что ее нашли в далеком Сунаме, на самом краю Изреельской долины, подтверждает, что поиски охватили всю страну. Почему? Что, в районе Иерусалима не нашлось ни одной «девственной отроковицы» приятной внешности и с подходящей температурой тела? Конечно, это тоже насмешка над царем: вот чем занимается его правительство — оно ищет красивых девиц по всем просторам Израильского царства!

«Но царь не познал ее»

«Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь не познал ее».

Читатель читает и не верит своим глазам. Он спрашивает себя, зачем распространять такие сплетни? Почему Библия опускается до уровня желтой прессы? Ведь даже нынешняя журналистика с ее вульгарными разоблачениями и погоней за сенсациями и та не публикует таких рассказов о руководителях страны. Почему же здесь предана гласности столь позорная и ненужная деталь, которой никак не место в Священном Писании, разве что в пересудах и подмигиваниях дворцовой прислуги?

Тому есть две причины. Во-первых, Библия хочет намекнуть, что Давид наказан за грех, совершенный по отношению к Вирсавии. Тот, кто согрешил в постели, в постели и наказан. Тот, кто ради своей неуемной похоти пошел на прелюбодеяние и убийство, теперь бессилен удовлетворить свою похоть. А вторая причина — в желании наказать Давида продолжением насмешек. Раньше насмехались над его дряхлостью и сенильностью, теперь смеются над его импотенцией.

Мудрецы Талмуда[79] и тут поспешили на помощь Давиду, утверждая, что в действительности дело обстояло иначе. Якобы Ависага, отчаявшись пробудить страсть царя, выразила недовольство, и тогда Давид, чтобы доказать ей, что не иссох еще его родник, позвал Вирсавию и переспал с ней то ли восемнадцать, то ли тринадцать раз подряд. Я уже не помню точную цифру, но у меня нет желания проверять такого рода комментарии, вся цель которых — доказать удрученной девице и уязвленному в своей национальной гордости читателю, что и на склоне лет еврейское мужество царя Давида все еще высилось во всей своей прежней мощи.

Лично я предпочитаю этим выдумкам более поздний еврейский анекдот, который рассказывает, что после кончины Давида Ависага вернулась домой, и там, у Сунамского колодца, подруги спросили ее, как, мол, было в большом городе и в царском дворце. И Ависага ответила: «Теперь я знаю разницу между словами „иметь удовольствие“ и „поиметь удовольствие“».

«А господин наш Давид не знает о том»

Но кроме всего этого Библия хочет подготовить нас к новым событиям. Буквально в следующем абзаце автор рассказывает, что в это время один из сыновей Давида, Адония, сын Аггифы, объявил себя главным среди братьев и захотел царствовать. Не дожидаясь смерти отца, он стал разъезжать по городу в царской колеснице и в сопровождении пятидесяти скороходов, в точности как это делал его брат Авессалом перед тем, как взбунтовался против этого же отца.

Адония собрал вокруг себя влиятельных сторонников, но у него объявились также влиятельные противники. Однако сам Давид не вмешался в эту борьбу. И по простой причине — он не знал о ее существовании. Об этом сказано прямым текстом, через один абзац. Когда Адония при всем народе торжественно объявил себя царем, пророк Нафан пришел к Вирсавии и сказал ей: «Слышала ли ты, что Адония, сын Аггифин, сделался царем, а господин наш Давид не знает о том?» (3Цар. 1, 11) Иными словами, недомогание Давида не ограничивается ознобом. Он вообще не знает, что происходит вокруг него.

Теперь становится понятным, почему автор так живо интересовался деталями отношений царя с «очень красивой девицей», лежавшей в его постели. Оказывается, Давид не только эту девицу «не познал» — он не способен «познать» и о том, что происходит в его царстве, в его столице и даже в его собственных дворце и семье. И не случайно Вирсавия с пророком Нафаном тут же воспользовались этим состоянием царя, чтобы убедить его завещать царство Соломону.

Мораль всей этой истории вполне согласуется с тем принципиальным возражением против идеи царства, которое многократно звучит в Библии. Я уже говорил раньше и напомню теперь, что, согласно Библии и пророкам, идеальная схема власти такова: царь народа — Бог, а пророк «озвучивает», то есть передает народу, Его слово. Такая власть существовала лишь дважды — во времена Моисея и во времена Самуила, и в обоих этих случаях сыновья не унаследовали пророческий статус отцов. Это лишний раз подчеркивает, что речь идет не о той схеме, когда власть переходит от отца к сыну, как в обычном царстве.

Царь Давид начал свой путь самым многообещающим образом. По одной из версий 1-й книги Царств — как талантливый и красивый юноша, пришедший играть перед царем Саулом, и в то же время разумный в речах человек и храбрый воин, которому покровительствует Господь. По другой версии — как смелый, находчивый, непредсказуемо ведущий себя юноша, победивший филистимского великана Голиафа в единоборстве, которое решило исход сражения. Две версии существуют и о конце его жизни. Согласно 1-й книге Паралипоменон, он никогда не грешил и еще при жизни передал власть сыну Соломону. Книги Царств, напротив, рисуют человека, которого всеобщая любовь и безграничная власть развратили настолько, что он дошел до прелюбодеяния и убийства, за что понес наказание Господне. Эта версия содержит урок, сохранивший свою актуальность и поныне: ни один лидер, даже такой выдающийся, как царь Давид, не говоря уже о менее значительных, не может руководить народом, если он нарушает законы морали и нравственности.

Интересно, однако, что, несмотря на все разоблачения в книгах Царств, обаяние Давида сохраняет свое воздействие и сегодня. Наперекор тому, что рассказывается о Давиде в книгах Царств, народ продолжает любить своего героя и вспоминать о нем, причем отнюдь не по причине удачных подчисток и подтасовок в книге Паралипоменон. Напротив, сегодня, с нашего нынешнего расстояния, становится очевидно, что все эти усилия талмудических комментаторов обелить и приукрасить образ Давида были не только смехотворны, но и совершенно излишни. Читатель прощает Давида, даже зная всю правду о нем. Возможно, потому, что в конце концов он раскаялся и сказал пророку Нафану: «Согрешил я пред Господом» (2 Цар. 12, 13). А может, это продолжение все той же прежней неодолимой притягательности и всеобщей любви, которые он вызывал при жизни.

Давид не нарушил повеление Господа, как это сделал Саул до него. Он не служил другим богам, как будет служить его сын Соломон после него. Но он согрешил страшным нравственным грехом и, породив многих сыновей, таких же избалованных и порочных, как он, и унаследовавших все его дурные качества, не породил ни одного хорошего. Библия обвиняет его только в истории с Урией и Вирсавией, но на самом деле все началось намного раньше — с той любви, которую он вызывал у всех окружающих, и с его отношения к своей жене Михали, дочери Саула, этой первой и единственной в Библии женщине, которая названа «любившей мужчину»

Первый Пророк

Первым пророком в Библии был праотец Авраам. Правда, нам не сообщаются его пророчества, но когда Авраам поселился в стране Авимелеха, царя Герара, представив Сарру как свою сестру, и Авимелех взял ее в свой гарем, то ему той же ночью явился во сне Господь и провозгласил: «Возврати жену мужу: ибо он пророк, и помолится о тебе, и ты будешь жив» (Быт. 20, 7). Авимелех вернул Сарру, Авраам помолился за него, и на этом инцидент был исчерпан.

Я уже говорил, что эта странная (чтоб не сказать — неприглядная) манера Авраама — представлять свою жену как сестру и позволять чужим царям забирать ее себе в гарем — кажется мне непонятной и необъяснимой. Но почему он в связи с этим именуется «пророком», мне тоже неясно. Одна из возможностей указана в самом тексте: Авраам потому пророк, что он человек Божий, который может помолиться за Авимелеха, едва не совершившего — впрочем, из-за самого же Авраама — грех прелюбодеяния. Вторая возможность: Авраам — пророк (то есть человек, провидящий будущее и сокрытое от глаз), поскольку он заранее знает, что Авимелех не прикоснется к Сарре, и поэтому соглашается помолиться за него. Так или иначе, но в этой истории Авраам не отличился ни в качестве мужа, ни в качестве человека, ни в качестве пророка. И действительно, его пророческая карьера на том и закончилась, и титул «пророк» больше не появляется в книге Бытия ни в связи с ним, ни в связи с каким-либо другим человеком.

Следующий пророк упоминается лишь в Исходе, где Господь говорит Моисею: «Смотри, Я поставил тебя Богом фараону; а Аарон, брат твой, будет твоим пророком. Ты будешь говорить все, что Я повелю тебе; а Аарон, брат твой, будет говорить фараону» (Исх. 7, 1–2). То есть пророк тут — это человек, который говорит от имени Бога. Но в данном случае им будет Аарон, ибо Моисей косноязычен. Только впоследствии сам Моисей тоже получит титул пророка и даже будет объявлен самым великим из них: «И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицом к лицу» (Втор. 34, 10).

«Не пророк и не сын пророка»

Постепенно число пророков в Библии разрастается, и по мере этого их обязанности тоже умножаются и становятся всё более разнообразными. Главной из них по-прежнему остается предвидение будущего. Отсюда, кстати, и титулы «прозорливец» или «провидец», предшествовавшие слову «пророк» в иврите. «Тот, кого называют ныне пророком, прежде назывался прозорливцем», — сказано в 1-й книге Царств (9, 9). Во времена царя Саула таким «прозорливцем» был Самуил, а в дни царствования Давида — Гад, который предупредил Давида не оставаться в земле Моавитской, потому что туда уже направляется преследующий его Саул (1 Цар. 22, 5). Глагол «провидеть» употреблен также в рассказе о пророках Амосе и его сыне Исаии. И действительно, Исаия славен не одними лишь моральными порицаниями, этическими поучениями или вопросами вечного мира и перековки (в конце времен) мечей на орала (Ис. 2, 4). Он не чурался и пророчеств, предсказав, например, смерть царя Езекии (которую сам же потом и отсрочил) и снятие ассирийской осады Иерусалима. А пророк Иеремия столь же точно напророчил близкую кончину некого лжепророка по имени Анания, сына Азура: «В этом же году ты умрешь!» — объявил он ему (Иер. 28, 16), и к большому сожалению упомянутого Анании прогноз Иеремии полностью оправдался.

Однако все эти пророческие «службы предвидения» занимались не только высокими вопросами мира и войны или жизни и смерти. В Библии упоминаются также примеры простых, каждодневных услуг вполне прикладного провидчества, за которые порой даже взималась определенная плата. Пророк Самуил, например, указал Саулу и его слуге, где находятся пропавшие ослицы, а пророк Елисей в обмен за приют, который дала ему богатая женщина из Сунама[80], предсказал ей, что у нее вот-вот родится сын (4 Цар. 4, 16). Многие из таких пророков-провидцев, сделавших обыденные предсказания своей профессией, служили при дворах царей, как, например, те «четыреста пятьдесят пророков Вааловых и четыреста пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели» (3 Цар. 18, 19), или же (при всем от них отличии) пророки Нафан и Гад, которые служили царю Давиду.

Кстати, вопрос платы за пророчество интересно обсуждается в книге пророка Амоса. Когда Амос пришел в Израильское царство и стал предрекать тамошним жителям кару Господню, разгневанный его пророчествами местный священнослужитель по имени Амасия издевательски сказал ему: «Провидец! пойди и удались в землю Иудину; там ешь хлеб и там пророчествуй» (Ам. 7, 12). Иными словами: «Ты пророк?! Так возвращайся на свое место и там зарабатывай своими предсказаниями!» На что Амос ответил: «Я — не пророк и не сын пророка[81]; я был пастух и собирал сикоморы». Иными словами, пророчество для меня — отнюдь не профессия. Я зарабатываю не предсказаниями, а пастушеством. Любопытно, что оба они, и священник Амасия, и пророк Амос, в сущности, единодушны в своем порицании тех пророков, что сделали предсказания своей профессией и взимают за них мзду.

Другая группа пророков специализировалась на чудесах — как на таких, что предназначены были принести пользу определенному человеку, а то и всему еврейскому народу в целом или же нанести вред врагам Господним, так и на чудесах, предназначенных продемонстрировать мощь руки Божьей или силу, которую Он вдохнул в самого пророка. Так, Моисей извлек воду из скалы, чтобы спасти народ Израиля от смертельной жажды; Илия совлек с неба огонь, чтобы доказать свою связь с истинным Богом, и сразу же вслед за этим — дождь, чтобы избавить народ от длительной засухи; Самуил вызвал дождь с ясного неба, чтобы напугать народ, который требовал себе царя из плоти и крови, и напомнить, кто здесь настоящий хозяин; а Елисей исцелил арамейского военачальника Неемана от проказы (4 Цар. 5, 14) и очистил солью «нехорошую» воду в Иерихоне (4 Цар. 2, 19–22).

Упоминаются в Библии также целые компании пророков, которые заняты тем, что дудят, барабанят, играют на свирелях и пляшут под эту музыку на перекрестках дорог: «Пред ними псалтирь[82] и тимпан, и свирель и гусли, и они пророчествуют» (1 Цар. 10, 5). То были, видимо, люди, вроде нынешних брацлавских хасидов, разве что не такие докучливые. Благодаря им библейский глагол «пророчествовать» приобрел также смысл вхождения в религиозный экстаз. Приступы экстатического религиозного безумия были характерны, как мы помним, для царя Саула, и в такие минуты о нем тоже говорили, что он «стал пророчествовать».

Кстати, первыми такими «одержимыми пророками» были те «семьдесят мужей из старейшин народа», которых Моисей поставил охранять походный храм, так называемую «скинию собрания». О них тоже сказано: «И когда почил на них Дух, они стали пророчествовать» (Числ. 11, 25). Любопытно, что одновременно с этими семьюдесятью еще два человека, некие Елдад и Модад, хоть и не были назначены для охраны скинии, тоже обрели Дух и начали пророчествовать, но не в предназначенном для этого месте, то есть возле походного храма, а прямо посреди лагеря, о чем кто-то тут же донес Моисею: «Елдад и Модад пророчествуют в стане». Иисус, сын Навина, сочтя это, видимо, за ужасный грех, тотчас воскликнул: «Господин мой Моисей! запрети им», — но Моисей сказал ему: «Не ревнуешь ли ты за меня? о, если бы все в народе Господнем были пророками, когда бы Господь послал Духа Своего на них!» (Числ. 11, 26–29).

Особый вид пророков представляли собой неистовые проповедники морали. Они мужественно противостояли царской власти и священническому истеблишменту, корыстолюбию и коррупции отдельных людей, а при необходимости — даже всему народу. Они указывали на социальные недостатки, на беззакония и несправедливость, на неправедные решения судей и подмену истинной веры ритуалом. Они нередко платили за свое мужество дорогой ценой. Иеремия, например, был арестован и брошен в тюремную яму, где чуть было не умер, а Илия вынужден был кочевать с места на место из опасения за свою жизнь.

Эти проповедники оставили нам немало замечательных и по сию пору памятных высказываний, вроде обращенных к царю Ахаву слов: «Убил и еще наследуешь?!»[83] — вложенных Господом в уста Илии по поводу истории с Навуфеем из долины Изреельской, которого Ахав убил, чтобы забрать у него виноградник (3 Цар. 21, 19). Того же рода — грозный призыв пророка Амоса: «Слушайте слово сие, телицы Васанские […] притесняющие бедных, угнетающие нищих» (Амос 4, 3), и скорбный возглас Иеремии: «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» (Иер. 12, 1) Слова эти не утратили своего значения еще и сегодня. И точно так же 1-я глава книги Исаии, говорящая о коррупции власти в Иерусалиме: «Князья твои законопреступники и сообщники воров» (Ис. 1, 23) — и сегодня еще наводит на грустные размышления многих читателей.

Библия упоминает также пророков, которые стремились к реальному политическому влиянию. Некоторые из них даже преуспели в этом. Самуил, Елисей и Ахия из Шилона[84] (3 Цар. 14) короновали царей и свергали их с престола. Иеремия, уже будучи брошен в тюрьму, тайком консультировал царя Седекию. А Исаия, проповедуя мораль властям, в то же время был близок к ним, и в этом смысле очень напоминает некоторых нынешних наших интеллектуалов.

И были, наконец, пророки, которые сами становились политическими лидерами в прямом смысле этого слова. Самые выдающиеся из них — это, конечно, Моисей, который был не только пророком, но также борцом за свободу, великим законодателем и политиком, а также Самуил, который возглавлял Израиль после эпохи судей. Впрочем, Самуил был гораздо менее значительной фигурой, чем Моисей. И не только потому, что Моисей оставил нам в наследие Десять заповедей, а Самуил — всего лишь печальную традицию вмешательства религии в политику, но еще и потому, что Моисей ненавидел свои обязанности вождя, тогда как Самуил, напротив, очень любил повелевать и властвовать. Моисей сторонился коммерческой стороны священнической деятельности, оставляя эти дела Аарону, а Самуил любил не только свою священническую власть, но и доходы от нее и даже взимал плату у частных клиентов.

Важно отметить, что все эти пророческие типы не отделены в Библии один от другого. Они зачастую перекрываются в одном и том же человеке. Илия, например, не только предсказывал будущее, но и совершал чудеса, а также проповедовал царям основы морали. Самуил вызывал дождь с ясного неба, делал предсказания и наряду с этим назначал и низлагал царей. Моисей был законодателем и военачальником и одновременно мог извлечь воду из скалы.

Но есть в Библии один пророк, который не относится ни к одной из этих групп, стоит совершенно особняком и отличается от всех остальных. Он не свершал чудес, не законодательствовал и не предводительствовал, не взывал к морали и справедливости. По правде говоря, он даже не назван в Библии «пророком». В книге, которая ему там посвящена и носит его имя, это слово вообще не появляется. И все же, на мой взгляд, именно его история может объяснить нам многое в пророчестве как явлении. Человек этот — Иона, сын Амафии, пророк, посланный Господом в Ниневию и сбежавший по пути. Его пророчество — самое короткое и простое из всех: «Еще сорок дней, — и Ниневия будет разрушена!» (Иона 3, 3) Это всё — и тем не менее история Ионы пробуждает мысль и вызывает вопросы.

«И было слово Господне к Ионе»

История Ионы коротка и проста. Бог послал его проповедовать в грешном городе Ниневия. Иона хотел уклониться от этой миссии и потому бежал от Господа на корабле, что отправлялся из Иоплии (Яффо) в Фарсис (Таршиш)[85]. Господь наслал на море страшную бурю. Корабль был близок к гибели, и Иона нехотя признался морякам, что это его вина. После долгих моральных колебаний, безответных молитв и тщетных попыток выгрести к земле моряки сбросили Иону в море, буря утихла, а Ионе Господь послал большую рыбу, которая его проглотила. Находясь во чреве этой рыбы, Иона вознес Богу благодарственную молитву, Бог велел рыбе извергнуть его на сушу, а затем вновь послал в Ниневию. Иона пришел в Ниневию и предрек, что через сорок дней она будет разрушена. Жители Ниневии испугались и покаялись в своих грехах. Бог простил их и отменил пророчество Ионы. Иона обиделся и рассердился, и Бог объяснил ему, почему Он так поступил.

Наряду с описанием всех этих поступков и обид самого Ионы, его книга высвечивает также новые и во многом неожиданные стороны личности Господней — оказывается, Он может быть многотерпелив, хотя обычно это Ему несвойственно, и у Него вдруг обнаруживается чувство юмора, которое не проявляется ни в одном другом месте Библии. Все это очень интересно, и тем не менее трудно понять, каковы цель и смысл Книги Ионы в целом.

Некоторые полагают, что эта книга имеет целью живописать и прославить раскаяние — как жителей Ниневии, так и самого пророка, — и именно потому якобы верующим евреям предписано читать ее в Судный день. Другие считают главным в этой книге утверждение, что Бог властвует над судьбами всего мира, всех его стран и народов, а не только над народом Израиля в его отдельно взятой стране. Есть и такие, что видят в ней рассказ об отношениях между Израилем и остальными народами, а кое-кто считает, что она посвящена противопоставлению двух принципиально различных теологических подходов — снисходительно-милосердного, как у Господа, и бескомпромиссно-фанатичного, как у Ионы.

На мой скромный взгляд, все это не дает исчерпывающего толкования книги Ионы, и потому я хочу предложить свое прочтение. Мне думается, что эта книга призвана прежде всего объяснить рабочие отношения между Богом и Его пророками. Я попробую доказать это в дальнейшем изложении. Если мое мнение и не будет принято читателем, оно, я надеюсь, пробудит у него собственные мысли.

Как я уже отметил выше, книга Ионы написана просто и лаконично. Но это отнюдь не облегчает ее чтение. Напротив — в книгах других пророков приводятся некоторые подробности их биографии и описывается исторический фон, на котором они действовали, и это помогает понять и истолковать их пророчества. Мы знаем, например, что Иеремия был священнослужителем в Анафофе, что он поссорился со своей семьей и соседями и пророчествовал в тяжелое время ассирийской осады. Амос был пастухом из Фекоа (Текоа) и пророчествовал во времена Озии, царя Иудеи, и Иеровоама, царя Израиля (Ам. 1, 1). Пророк Осия по приказу Господа женился на блуднице, ни больше ни меньше. Жизнь Моисея вообще прослежена в Библии от его рождения и до смерти, и мы располагаем многочисленными картинками из его семейного альбома: Моисей в корзинке, Моисей пасет овец Иофора и женится на его дочери, Моисей возле тернового куста (неопалимой купины) и перед фараоном, Моисей и женщина-эфиопка, которую он взял в жены (Числ. 12, 1), Моисей на двух горах его жизни: на горе Синай и на горе Нево. Жизнь пророка Самуила тоже прослежена с первого до последнего дня и даже более того. Мы знаем о долгом бесплодии его матери Анны, о его тяжелом детстве в Господнем доме, о двух его грешных сыновьях, о его борьбе против установления царства в Израиле, и он вновь появляется перед нами даже после своей кончины — по вызову Аэндорской волшебницы.

О жизни Ионы до и после его пребывания в Ниневии мы не знаем ничего. Он не привязан к какому-нибудь конкретному месту, времени или событию. В отличие от всех остальных пророков, которые пророчествовали в основном об Израиле и лишь иногда также о других народах, предсказание Ионы касается только чужого народа и его пророчество не имеет исторического фона. Оно не представляет собой ничего иного, кроме сообщения из семи слов: «Еще сорок дней, — и Ниневия будет разрушена!» Этот минимализм важен и целенаправлен. Автор явно хочет сосредоточить наше внимание только на том, что ему важно: не на пророчестве, а на самом пророке, точнее — на его деловых отношениях со своим работодателем, то есть с Господом.

«Встань, иди в Ниневию»

Между прочим, пророк с точно таким же именем: Иона сын Амафиин, — упоминается еще в одном месте в Библии, в 4–й книге Царств (14, 25–27). Там рассказывается о царе Израиля Иеровоаме, сыне Иоасовом, «который восстановил пределы Израиля […] по слову Господа, Бога Израилева, которое Он изрек чрез раба своего Иону сына Амафиина, пророка из Гафхефера». Это означает, что автор книги Ионы дал своему герою имя подлинного библейского пророка, о котором — что весьма кстати — ничего больше не сказано, и соткал вокруг него свой многозначительный рассказ. Заметим, однако, что, в отличие от «Ионы сына Амафиина» из книги Ионы, «Иона сын Амафиин» из 4–й книги Царств связан с известными событиями и людьми, с конкретными местом и временем. И поскольку он появляется во времена Иеровоама, то есть сразу же за эпохой пророков Илии и Елисея, древние наши мудрецы предположили даже, что он был одним из их учеников, и не просто учеником, а именно тем «из сынов пророческих», которого Елисей, как сказано в той же 4–й книге Царств (9, 1–3), послал помазать Ииуя, сына Иосафата, на царствование в Израиле. Мне кажется, что наши мудрецы объявили его этим учеником после того, как сами заметили, что автор книги Ионы дал его имя своему герою, и увидели в этом авторское намерение связать (и сравнить) Иону с учениками Илии и Елисея. Мы еще вернемся к этому в дальнейшем.

Первый стих книги Ионы довольно туманен: «И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию — город великий и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня». Когда? Почему? Неясно. Даже место назначения неясно. Название «Ниневия», подобно имени «Иона», тоже упоминается в других местах Библии, но о какой Ниневии здесь речь? О столице Ассирии? Или о «Ниневии вообще», то есть о неком обобщенном городе, призванном символизировать любую огромную и могущественную чужеземную столицу? Похоже, что верен второй вариант, ибо автор ни словом не упоминает об общеизвестных враждебных отношениях между Ассирией и Израилем.

И о чем, собственно, должен Иона проповедовать в этой Ниневии? Какие такие злодеяния совершили ее жители? В книгах других пророков такие вопросы получают четкие ответы. Когда пророк Амос предсказывал разрушение чужих стран и столиц — Тира, Дамаска, Моава и Эдома[86], он перечислял точные причины для наказания каждой из них. Все эти царства тем или иным образом нанесли вред сынам Израиля. В книге Ионы причины наказания Ниневии обозначены весьма туманно. Впрочем, они и не столь существенны, как я это дальше покажу.

«И встал Иона,

чтобы бежать в Фарсис от лица Господня»

Так рассказывает Библия, и читатель удивлен бегством пророка. Как я уже рассказывал, в те времена существовали пророки самых разных типов. Но пророка, убегающего от своих обязанностей, среди них не было. Иона — первый и последний, пытающийся убежать от своего Бога, и этот его побег поразительней и важней всех тех недоумений, которые вызывают у нас его личность, его эпоха, суть грехов Ниневии и содержание его пророчества о ней. Невольно вспоминаются смелые слова пророка Амоса, которые он в известной поэме Бялика обращает к Иеровоаму, царю Израиля: «Не сбежит такой человек, как я!» (в действительности это слова из книги Неемии, 6, 11). У Бялика, правда, речь идет о другом побеге и при других обстоятельствах — о бегстве от царя, а не от Бога, — но слова «такой человек, как я», разъясняют нам, что призвание пророка тотально: оно предполагает не только прямое призвание человека Господом, но и специфическую структуру личности этого человека, и потому понятия «пророк» и «бегство от пророчества» несовместимы.

Но и кроме того, Иона, как всякий человек в Израиле, должен был знать, что от Господа нельзя убежать, потому что Он вездесущ. Это тем более справедливо в отношении побега пророка. Во-первых, потому, что пророк — человек Божий и должен лучше других знать своего господина. И во-вторых — потому что слово Божье горит в нем, а человек не может убежать от самого себя и от своего предназначения. Пророк Амос говорил о своей внутренней пророческой потребности: «Лев начал рыкать, — кто не содрогнется? Господь Бог сказал, — кто не будет пророчествовать?» (Ам. 3, 8) И пророк Иеремия, из глубины страданий, вопил: «Слово Господне обратилось в поношение мне и в повседневное осмеяние. И подумал я: не буду я напоминать о Нем и не буду более говорить во имя Его; но было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и — не смог» (Иер. 20, 8–9).

Иеремия даже пытался поначалу уклониться от своего призвания на пророчество. «О, Господи Боже! я не умею говорить, ибо я еще молод», — сказал он в 1-й главе своей книги. И Моисей тоже вначале страшился: «Человек я не речистый» (Исх. 4, 10), — и умолял: «Пошли другого, кого можешь послать» (Исх. 4, 13). Но ни одному из них не пришло в голову бежать. Они ограничились лишь робким протестом, тогда как Иона, не сказав Господу ни слова, просто встал, «чтобы бежать» и укрыться в другом месте.

В своей замечательной книге «Моби Дик» Герман Мелвилл рассказывает о христианском священнике, который читает и комментирует морякам книгу Ионы перед выходом в море. Священник описывает там пророка, который убегает, как скрывающийся от полиции преступник, и появляется в Яффском порту в низко опущенной шляпе, чтобы его не опознали. Без поклажи, без спутников, сопровождаемый лишь репликами моряков, которые смотрят на него и дивятся его подозрительному виду. Таким видит верующий читатель того, кто бежит от своего Бога. Впрочем, сам Господь, как это выяснится в дальнейшем, отнесся к Ионе много сердечней и незлобивей.

Иона выбрал Фарсис как полную противоположность Ниневии. Поскольку Ниневия находится на суше, он поплыл по морю. Поскольку Ниневия далеко на Востоке, он отправился на крайний Запад. Но читатель не понимает логики самого этого поступка. Что, Иона пытается удрать из сферы юрисдикции Бога? Но ведь Он заполняет собой весь мир. Бог, со своей стороны, вовсе не удивился и даже проявил неожиданное терпение. Он и не подумал остановить Иону или повернуть его на правильный путь. Не назначил Он вместо него и какого-нибудь другого пророка. Тем самым уже в начале книги мы получаем намек, что не столько Ниневия важна в этом рассказе и не пророчество о ней, не ее грехи и не ее наказание, — важен здесь сам Иона. Пророк, его поступки, отношения между ним и его Богом.

«Но Господь воздвиг

на море крепкий ветер»

Когда Моисей и Иеремия не выразили восторга по поводу своего назначения в пророки, Бог рассердился на Моисея и успокоил Иеремию. С Ионой, как теперь выясняется, он обошелся более драматично. Он «воздвиг на море крепкий ветер». Разбушевалась буря, и корабль, на котором плыл Иона, оказался в смертельной опасности. Моряки — интернациональная команда, как по сей день обычно, — воззвали «каждый к своему богу» и стали сбрасывать в море груз. Но Иона, единственный, кто понимал, что ураган разбушевался из-за него, и знал, что только его Бог может их всех спасти, не сказал никому ни слова, не помолился и не принял никакого участия в этих попытках спасения. Он спустился в трюм, лег там и уснул.

Как можно уснуть в такой ситуации? Оказывается, можно. Иона, уже убежавший единожды, снова сбежал и сейчас. Но на сей раз, поскольку он не мог сбежать с корабля и укрыться в другом месте, он попросту сбежал из действительности в сон.

В душе рядовых читателей, не пророков, бегство Ионы от Господа вызывает множество вопросов, на которые трудно ответить. Конечно, от нас никогда не требовалось нести миру слово Господне и мы никогда не вели с Ним прямой разговор. Но поведение Ионы сейчас, во время бури, понятно даже и нам, самым рядовым читателям. Хотя его сон свидетельствует о глубоком отчаянии, в нем нетрудно обнаружить также обычный эгоизм. Он мог сказать морякам, что вина на нем. Мог помочь им в попытках спасти корабль. Мог, наконец, хотя бы помолиться за них, как будет в дальнейшем молиться за себя и как будут вскоре молиться жители Ниневии. Но Иона не сделал ничего, и его равнодушие к судьбам ближних уже предвещает все, что произойдет потом. Иона действует — точнее, бездействует — из соображений, касающихся лишь его самого. Так он вел себя с моряками в бурю, и так он будет вести себя через несколько дней с жителями Ниневии. Он предпочтет, чтобы их город был разрушен и все они погибли, лишь бы его пророчество сбылось.

Капитан закричал на него: «Что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему!» Иона и тут промолчал, но моряки бросили жребий, узнали, что буря произошла из-за него, и забросали его вопросами: «Какое твое занятие, и откуда идешь ты? где твоя страна, и из какого ты народа?» (Иона 1, 8). Нетерпеливый порядок слов и повторяющиеся, поспешные вопросы — не упущение редактора, а свидетельство таланта автора. С помощью этих стремительных, как пулеметные очереди, вопросов, выстреливаемых в пророка из многих уст и с разных направлений, ему удалось создать ощущение жуткой спешки и нарастающего страха.

«Я — Еврей, — ответил Иона. — Чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу» (Иона 1, 9).

Очень интересно. Иона отвечает только на последний вопрос моряков: «Из какого ты народа?» Между тем, с их точки зрения, самый важный и логичный вопрос — тот, который они задали первым: «Какое твое занятие?» Они хотят выяснить, есть ли у него профессиональные навыки, которые могли бы помочь им в попытках спастись. Но на этот вопрос Иона не ответил. Будь он торговцем или пастухом, он, возможно, назвал бы морякам род своих занятий, но что он может сказать им сейчас? Что он пророк? Несмотря на шторм и угрозу гибели, моряки наверняка покатились бы со смеху. Пророк, не сумевший предвидеть бурю, поджидающую корабль, на котором он сам отплывает, — не особенно удачный пророк. Так выясняется, что даже в такие тяжелые минуты самое важное в глазах Ионы — его престиж. Это тоже намек на предстоящее; через несколько дней он крайне обидится, когда Бог простит жителей Ниневии и отменит произнесенное им, Ионой, пророчество о ее разрушении.

Любопытно и другое. Как нетрудно заметить, Иона не ответил на заданный ему вопрос, но зато дал расширенный ответ на вопрос незаданный. Хотя моряки не интересовались тем, каков тот бог, которому он поклоняется, но самая важная и подробная часть ответа Ионы касается именно этого: «Чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу». В сущности, эти слова Иона обращены не к морякам, а к себе и к своему Богу. Так он по-новому определяет себя, своего Бога и отношения между ними после его неудачного побега: я чту Бога, мой Бог — Бог небес, Он сотворил море и сушу. Иными словами, я ошибся. Бог, которого я чту, властвует над всем миром, как над сушей, с которой я бежал, так и над морем, где я нахожусь сейчас.

Все вопросы моряков касались разных деталей и особенностей его личности, но Иона предпочел определить ее с помощью ответа как раз на незаданный вопрос. Важны не моя страна и не мое занятие. Моя личность — страх Божий. Страх в полном смысле этого слова, ибо теперь Иона знает, что согрешил. В сущности, именно сейчас, на корабле, швыряемом бурей, Иона начал ту благодарственную молитву, которую вскоре вознесет из чрева кита, уже назначенного Богом в этот момент на свою роль и торопливо плывущего в сторону корабля.

Охваченный страхом, Иона даже рассказал морякам о своем побеге от Бога, и эти люди, уже видевшие, надо думать, на своем веку всякого рода беглецов — скрывающихся от закона преступников, безденежных должников, мужчин, бросивших свою семью, — были поражены. Они никогда еще не видели человека, убегающего от Бога. «Для чего ты это сделал?» — удивились они. Именно они, язычники, сразу же поняли то, что сам Иона, пророк Божий, осознал лишь с помощью бури: от Бога не убегают.

Они спросили его, что сделать с ним, чтобы буря прекратилась, и Иона сказал, что они должны сбросить его в море. «Ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря», — сказал он. Но моряки не хотели проливать невинную кровь. Они старались выгрести к берегу, и, только когда были исчерпаны все возможности и потеряны все надежды, они обратились с молитвой к Богу, на сей раз не «каждый к своему богу», а все вместе — к Богу Ионы — и попросили у Него прощения за то, что они собираются совершить.

Иона был сброшен в море. Буря улеглась. Моряки исполнились страха перед Господом, принесли Ему жертвы и продолжили свой путь. Но прежде чем расстаться с ними навсегда, я хотел бы посвятить им несколько уважительных слов. В течение всей бури эти простые язычники проявили куда лучшие черты характера и куда большую нравственность, чем еврейский пророк Иона. Тот бежал от своего Бога, а они молились Ему. Он спал, а они действовали. Он равнодушен к их судьбе, а они добросердечны и милосердны и прилагают все усилия, чтобы не причинить ему вреда. Он подверг их жизнь опасности, а они подвергли себя опасности из-за него. Все это тоже намекает на будущие события — на искреннее раскаяние грешных язычников Ниневии и прямо противоположное, поистине недостойное поведение Божьего пророка Ионы.

«И назначил Бог большую рыбу»

Начальные слова второй главы: «И назначил Бог большую рыбу»[87] — самые важные слова в книге Ионы и ключевые для ее понимания. Это не первое назначение, сделанное в ней. Вначале назначил Бог Ионе идти в Ниневию и пророчествовать там. Потом Он назначил большой ветер — взволновать море и заставить моряков бросить Иону в воду. Сейчас он назначает большую рыбу, кита, чтобы проглотить Иону, а вскоре будут назначены на свою роль также куст клещевины, знойный восточный ветер и маленький червь (Иона 4, 6–8).

Использование Богом столь разных исполнителей — сил природы (ветер), растений, людей, сухопутных и морских животных — уже сейчас намекает на ту простую истину, которую пророк и читатели полностью уяснят лишь в дальнейшем: с точки зрения Господа, нет никакой разницы между всеми теми, кого Он использует для Своих целей, каковы бы ни были их внешние различия. Растения и животные, стихии и люди, малое и большое — все равны перед Ним и все в равной мере выполняют Его волю.

Рыба-кит повиновалась, выполнила свое назначение и проглотила Иону. Иона, который не повиновался и не выполнил свое назначение, оставался в ее чреве три дня и три ночи. Можно думать, что это переживание было неприятно для обоих — и для проглотившего, и для проглоченного. Рыба, как и положено рыбе, молчала, но Иона из ее чрева взмолился Господу. Читатель может прочесть эту молитву во 2–й главе книги, но я хочу обратить его внимание на то, что Иона не выразил в ней явного раскаяния в своем побеге и всего лишь поблагодарил Бога за его снисходительность и терпение. Бог услышал Иону, повелел киту, и тот изверг Иону на сушу.

Даже этот кит, подобно морякам и буре, представлен здесь в лучшем свете, чем Иона. И если мы попробуем прочесть этот рассказ глазами кита, нам, возможно, удастся уже сейчас понять то, что Иона понял много позже и весьма тяжелым путем. Ведь и кит получил назначение от Господа, и можно предположить, что и его оно не так уж обрадовало, но кит не сбежал от Бога и не попытался увильнуть от своей миссии. Он выполнил назначенное ему: проглотил пророка и терпеливо держал его в своем чреве, пока не получил приказ извергнуть его на сушу.

Сейчас, несколько озадаченный, кит вернулся к своей обычной жизни. Он не знает, кем был проглоченный им человек, он не знает, почему получил приказ извергнуть его три дня спустя. В противоположность всевозможным представителям и пресс-атташе Господа Бога, которые претендуют на понимание Его воли и пытаются навязать это понимание всем окружающим, кит, в своем послушании и немоте, объясняет нам, как должен был бы вести себя сам Иона: выполнять указания Бога молча, без жалоб, не говоря уже о попытке бежать.

«И было слово Господне к Ионе вторично»

«И было слово Господне к Ионе вторично: „Встань, иди в Ниневию — город великий и проповедуй в ней, что Я повелел тебе“» (Иона 3, 1–2).

Второе обращение Бога к Ионе очень похоже на первое, но причина для проповеди, указанная в первом обращении, здесь исчезла. Сейчас от Ионы требуется только проповедовать, что Бог ему повелел.

Возможно, автор просто не хотел повторяться, а возможно, таким способом Бог намекает на понижение Ионы в чине. Если раньше он был пророком, которого Бог посвящает в моральные причины его миссии, то сейчас ему объясняется его подлинный статус — мальчик на посылках. Он должен передать жителям Ниневии сообщение, только и всего.

И тем не менее надо отметить терпеливый и беззлобный тон, который Бог принял в разговоре с ним. Другим людям — и даже пророкам — Он уже назначал самые тяжкие наказания за проступки, куда меньшие, чем побег Ионы. Но на этот раз Он явно хочет воспитать и объяснить, а не наказать и поразить. К тому же Ему известно, что Иона извлек урок и не попытается сбежать вторично. И действительно, Иона поднялся и направился в город, чтобы произнести там указанное ему пророчество.

Ниневия была «город великий у Бога, на три дня ходьбы». Иными словами, такой большой, что требовались три дня, чтобы пересечь его из конца в конец. Размах явно сказочный, особенно для тех дней, и это лишний раз подчеркивает, что речь идет об условном «большом городе» вообще, а не о некой реальной Ниневии. Иона начал ходить по городу, «сколько можно пройти в один день», восклицая: «Еще сорок дней, — и Ниневия будет ниспровергнута!» Только сейчас читателю проясняется суть пророчества, которое ему велено было произнести. Но не менее важен здесь и выбор слов. Ибо важнейшее слово тут — «ниспровергнута», которое призвано связать разрушение Ниневии с гибелью Содома и Гоморры (Быт. 19, 25), самых известных и мерзких из всех грешных городов в Библии[88].

Такое сопоставление подчеркивает, конечно, масштаб греховности жителей Ниневии, но тотчас обнаруживается и существенная разница. В отличие от жителей Содома и Гоморры, которые не вняли нравственным призывам и предостережениям Лота, в Ниневии призыв пророка был услышан: «И поверили Ниневитяне Богу: и объявили пост и оделись во вретища от большого из них до малого» (Иона 3, 5).

Не только читатели, но и сам Иона, кажется, был удивлен реакцией, вызванной его пророчеством. Раскаяние жителей Ниневии было не только поголовным, но даже несколько комичным по своему размаху: когда слова Ионы достигли дворца, ниневийский царь, главный и первейший среди грешников и злодеев, не ограничился постом и скорбью подданных, но распорядился вдобавок, «чтобы […] ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на пастбище, и воды не пили, и чтобы покрыты были вретищем […] и крепко вопияли к Богу, и чтобы каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих. Кто знает, — добавил он, — может быть, еще Бог умилосердится и отвратит от нас пылающий гнев Свой, и мы не погибнем» (Иона 3, 7–9).

Если я не ошибаюсь, это единственный раз в Библии, когда пост был распространен на животных, и зрелище одетых во вретища овец и коров, которые постятся, посыпая головы пеплом, не может не вызвать у читателя снисходительной улыбки. Но царь Ниневии требует от животных не только поститься, но также «крепко вопиять к Богу» и «обратиться от злого пути своего», и тогда нелепое приказание становится уже просто смешным.

Некоторые еврейские комментаторы радостно заявили, что этот приказ свидетельствует о глупости всех неевреев. Похоже, однако, что у автора книги Ионы были более серьезные и обдуманные намерения. Возможно, он хотел показать, что не только кит, но и все другие животные, в отличие от Ионы, относятся к Божьему слову с полной серьезностью. А может быть, ему хотелось снова подчеркнуть, что перед Богом все равны. Царь и простой человек, люди и животные, пророки и простые моряки, иноверцы и израильтяне.

И действительно, Бог увидел массовое раскаяние жителей Ниневии и пожалел «о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел».

«И раздражен был Иона»

Как мы помним, книга Ионы начинается со «злодеяний» города Ниневии, которые навлекли на него наказание Господне. Сейчас, перед ее концом, автор представляет нам еще одно «зло», вызвавшее раздражение самого Ионы. Использование одного и того же слова несет в себе скрытую иронию, ибо речь идет о двух очень разных видах зла. В начале «злом» называются те грехи ниневитян, из-за которых их город был приговорен к разрушению. В конце Ионе кажется «злом» тот факт, что Бог простил им эти грехи. Это прощение воспринимается Ионой как личное оскорбление, как «зло», причиненное ему самому, и потому вызывает у него сильное раздражение.

К его раздражению примешивается также досада. «И досадно стало ему», — написано в книге[89]. Досадно стало Ионе, что вопреки его предсказанию Ниневия не будет разрушена, и он тут же вознес новую молитву Богу. Интересно сравнить ее с той молитвой, которую он ранее вознес из чрева кита. Тогда он благодарил Бога за то, что Тот простил его, а сейчас он сердится на Бога за то, что Тот простил ниневитян: «О Господи! — говорит он. — Не это ли говорил я, когда еще был в стране моей? Потому я и побежал в Фарсис, ибо знал, что Ты — Бог благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый, и сожалеешь о бедствии» (Иона 4, 2).

Пять определений подряд, которые автор вложил здесь в уста пророка, выражают явную насмешку над героем рассказа. Обычно мы славим Бога за то, что он благ и милосерден, и радуемся тем редким случаям, когда Он проявляет эти качества. Иона — единственный человек в Библии, который размахивает ими как обвинительным актом: и благий, видите ли, и милосердный, и долготерпеливый, и многомилостивый, и ко всему еще и сожалеет о бедствии. Разумеется, этот раздраженный перечень нисколько не умаляет достоинств Господа. Он всего лишь свидетельствует о дурных качествах самого Ионы.

Его раздражение не делает ему чести. Конечно, своя рубашка ближе к телу, но и этому должен быть предел. Когда Бог простил его и спас из чрева кита, Иона был доволен и вознес Богу благодарственную молитву. Сейчас, когда Божье милосердие направлено на других грешников, он чувствует себя оскорбленным и наливается гневом.

К великому нашему удивлению, Бог и на этот раз не рассердился на Иону, хотя тот этого, несомненно, заслужил. Господь проявил себя как Бог воспитывающий, миролюбивый, сдержанный и даже немного забавляющийся. Но пусть это не вызывает иллюзий у читателя. Здесь перед нами, безусловно, особое отношение. Ведь, например, рассказывая о том, как Моисей пытался увильнуть от должности пророка, автор прямо говорит: «И возгорелся гнев Господень на Моисея» (Исх. 4, 14). Сейчас же, когда речь идет о намного меньшем пророке, который не просто пытался увильнуть, а напрямую сбежал, Бог не сердится вообще. Как ни странно, теперь досадует и гневается как раз разбушевавшийся пророк.

К тому же только сейчас, из речей самого Ионы, мы впервые понимаем точную причину его побега. То была не лень, не отсутствие желания, не какая-то особенная занятость — нет, теперь он утверждает, будто заранее, еще будучи в своей стране, знал, что Бог простит жителей Ниневии и тем самым дезавуирует его, Ионы, пророчество. Именно поэтому он будто бы и убежал в Фарсис. Это интересно. Если Иона заранее знал, как развернутся события, почему он не попытался изменить их? В аналогичном случае, когда Бог решил разрушить Содом и Гоморру, праотец Авраам пытался облегчить тяжесть приговора и торговался с Богом о числе праведников, благодаря которым город может быть спасен. Заранее зная, что Бог намерен в любом случае простить ниневийских грешников, Иона вполне мог бы вступить с Ним в противоположного рода торг, убеждая Его обязательно их наказать.

Но это ли в действительности вызвало столь сильный гнев Ионы? Некоторые комментаторы и впрямь считают, что Иону разгневало именно это прощение, и гнев его, говорят они, был «праведным», ибо грешникам, мол, не может быть никакого прощения или помилования. Но подобный крайний теологический подход опровергается тем простым фактом, что сам Иона — наглядный пример прощенного Господом грешника. Стало быть, Господь не согласен с таким безоглядным экстремизмом. Другие комментаторы утверждают, будто гнев Ионы был вызван тем, что Бог якобы и в прошлом уже не раз отменял его пророчества и прощал тех грешников и города, которым Иона предсказывал истребление. Это натянутое толкование, разумеется, не имеет никаких оснований в тексте книги. Но сами слова об отмене пророчества действительно помогают нам понять истинную причину столь сильного гнева нашего пророка. Не прощением грешников на самом деле разгневан Иона, а именно отменой своего пророчества. Ибо, с точки зрения любого пророка, невыполнение его пророчества — это тяжкий профессиональный провал.

В ответ на гнев Ионы Бог только улыбнулся. Эта улыбка не описывается словами, но ее можно почувствовать между строк. «Неужели это огорчило тебя так сильно?» — спрашивает Он своего раздосадованного пророка, и читатель, попытавшись произнести эти слова вслух, может и сам убедиться, что невозможно произнести их в данной ситуации иначе, чем с легкой насмешкой. И если я действительно прав, и Бог, произнося эти слова, действительно улыбался, то это была Его первая и последняя улыбка во всей Библии.

Обиженный и раздраженный, Иона не ответил. Он вышел за стены города, построил себе шатер («кущу») и сел под ним в тени, «чтобы увидеть, что будет с городом». Иными словами, он надеялся, что Бог передумает и все-таки разрушит Ниневию. Логика его проста: если ниневитяне, в силу их раскаяния, избавятся от угрозы, они могут на радостях вернуться на путь греха. А тогда Бог раскается в своем прощении и сделает с ними то, что собирался сделать с самого начала.

Так или иначе, поступки пророка снова демонстрируют нам то его качество, на которое читатель уже получил намек в самом начале книги. Иона сосредоточен исключительно на себе и на своем престиже. Конечно, забота о престиже — чувство, нечуждое человеческому сердцу, и пророк, несмотря на свою близость к Богу, а, возможно, как раз из-за нее, тоже не лишен этого чувства. Не только обычные люди, но и пророки, а возможно, прежде всего пророки, любят задним числом напоминать: «А что я вам говорил?!» — и нет сомнения, что им очень важно считаться истинными провидцами, чьи пророчества сбываются всегда. Но у Ионы к досаде примешиваются также уязвленность и чувство обиды, ибо он вдруг понимает, что стал всеобщим посмешищем. И действительно, все над ним потешаются. И автор книги, и Господь, и жители Ниневии, и, возможно, даже некоторые из читателей. Однако я хочу сказать что-нибудь и в его защиту. В самом деле, ведь исполнение или неисполнение пророчества сказывается не только на самолюбии пророка. Или на его личных счетах с Богом. Оно затрагивает общество в целом. Пророки, как я уже говорил, были в те времена людьми важными и влиятельными. Их пророчества не раз определяли судьбы народа и меняли ход событий. Именно поэтому, кстати, библейский законодатель счел необходимым отметить, что есть пророки истинные и ложные, и четко установить, кто истинный пророк, каким Иона хочет быть и казаться, и кто пророк ложный, каким он стал выглядеть вследствие прощения Богом Ниневии. Так что речь здесь идет не только о вопросах самолюбия и престижа. Пророк — представитель Бога на земле, и его предсказания не ограничиваются потерянными ослицами и завтрашними температурами. Напомним еще раз — на основании пророчеств короновали и низвергали, заключали мир и начинали войну.

«Пророк, которого

истинно послал Господь»

Эта важная общественная функция пророчеств и пророков была определена уже во Второзаконии. В его 18–й главе Моисей говорит евреям, что, поскольку они не хотели впредь слышать Божьи повеления напрямую, Господь сказал ему: «Я воздвигну им пророка из среды братьев их, такого, как ты, и вложу слова Мои в уста его, и он будет говорить им все, что Я повелю ему» (Втор. 18, 18). Говоря «как ты», Бог, разумеется, подразумевал Моисея[90], и далее Он продолжил, что такого пророка следует слушать так, как если бы Он сказал эти слова Сам. Однако тут же прибавил необходимую оговорку: «Но пророка, который дерзнет говорить Моим именем то, чего Я не повелел ему говорить, и который будет говорить именем богов иных, такого пророка предайте смерти» (Втор. 18, 20). Понятно, что пророка, говорящего от имени «иных богов» — какой-нибудь Астарты или Ваала, — легко опознать, ибо он сам свидетельствует о себе. Но если пророк говорит от имени истинного Бога, как узнать, что он не сообщает собственные суждения? Очень просто. Проще не бывает. Во Второзаконии говорится: «Если пророк скажет именем Господа, но слово то не сбудется и не исполнится, то не Господь говорил сие слово, но говорил сие пророк по дерзости своей» (Втор. 18, 22). Иными словами, исполнение пророчества и есть доказательство того, что это пророчество послал Бог. Неисполнение же свидетельствует о злонамерении пророка и об обмане с его стороны.

Так вот, согласно этому определению, Иона — лжепророк. Разрушение Ниневии не произошло и не произойдет, и, стало быть, Иона говорил «по дерзости своей» и заслуживает, чтобы его «предали смерти». Можно понять, почему в его голосе звучат отчаянные нотки: «И ныне, Господи, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить» (Иона 4, 3). Это не просто взволнованное выражение. Иона напоминает Богу закон, записанный в Его же законодательстве.

Не исключено, что этот закон привел к определенному ограничению количества пророков в библейские времена, и надо признать, что возможность таким манером избавиться от всякого рода лжепровидцев, гадалок и футурологов весьма соблазнительна и сегодня. Но уже в те времена люди поняли, что критерий распознания, указанный во Второзаконии, весьма неоднозначен, и жаль, что библейский автор приписал его Богу, ибо критерий этот не свидетельствует об особой разумности.

Не случайно поэтому Библия предлагает еще одно, более сложное толкование этого вопроса. В книге Иеремии сказано: «Если какой пророк предсказывал мир, то тогда только он признаваем был за пророка, которого истинно послал Господь, когда сбывалось слово того пророка» (Иер. 28, 9). Иными словами, критерий лжепророчества, указанный во Второзаконии, относится лишь к пророчествам мира, а пророчества войны и разрушения могут быть отменены, подобно тому как это произошло с пророчеством Ионы о Ниневии. Однако в другом месте той же книги Иеремия расширяет границы возможного изменения Божественных намерений: «Иногда Я скажу о каком-либо народе и царстве, что искореню, сокрушу и погублю его; но если народ этот, на который Я это изрек, обратится от своих злых дел, Я отлагаю то зло, которое помыслил сделать ему. А иногда скажу о каком-нибудь народе и царстве, что устрою и утвержу его; но он если будет делать злое пред очами Моими и не слушаться гласа Моего, Я отменю то добро, которым хотел облагодетельствовать его» (Иер. 18, 7–10).

Получается, что не только пророчества разрушения, но и пророчества мира могут отменяться, если народ начинает вести себя иначе. В этом месте Иеремия добавляет: «Так говорит Господь: вот, Я готовлю вам зло и замышляю против вас; итак обратитесь каждый от злого пути своего и исправьте пути ваши и поступки ваши» (Иер. 18, 11). Иными словами, в отличие от Ионы, который раздражен прощением раскаявшихся грешников, Иеремия говорит, что грешники могут быть прощены, но именно благодаря их раскаянию.

Интересно, что другой пророк — Самуил — напротив, постановляет, что отмена пророчества невозможна в любом случае, независимо от характера пророчества и поведения людей. По мнению Самуила, только люди меняют свои решения, а Бог не меняет Своего слова никогда. Предсказывая Саулу, что у него будет забрано царство, Самуил разъясняет ему, что Бог ни за что не изменит это Свое решение: «И не скажет неправды и не раскается Верный Израилев; ибо не человек Он, чтобы раскаяться Ему» (1 Цар. 15, 29).

Самуил, как известно, ошибался. Бог раскаивался, и еще как, и не один раз. Но у Самуила были свои причины так говорить и, более того, — у него был свой характер, характер фанатичного и прямолинейного догматика. Что же касается Иеремии, то у него все сложнее — как потому, что он и вообще был более сложным человеком, так и потому, что вопрос этот имел прямое касательство к его личной судьбе. В 26-й главе своей книги он рассказывает, что из-за его пророчества о разрушении Иерусалима (Иер. 25, 29) некоторые князья и священники требовали его казни. В свою защиту он сказал: «Господь послал меня пророчествовать против дома сего, — и снова предложил им тот путь раскаяния, который избрали жители Ниневии и который так разгневал Иону и напрочь отвергался Самуилом. — Исправьте пути ваши и деяния ваши и послушайтесь гласа Господа, Бога вашего, и Господь отменит бедствие, которое изрек на вас». Но это не помогло, и Иеремию тогда спасло лишь то, что в его защиту выступили некоторые старейшины, которые напомнили, что некогда царь Езекия не только не казнил пророка Михея Морасфитянина, который тоже пророчил наказание Иерусалиму, но, напротив, раскаялся, «и Господь отменил бедствие, которое изрек на них».

Заметим, что эти слова старейшин почти буквально повторяют слова самого Иеремии: «И Господь отменит бедствие, которое изрек на вас» (Иер. 26, 13), — а обе фразы вместе очень напоминают прощение Богом жителей Ниневии: «И пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел» (Иона 3, 10).

Еще интересней, что между книгами Ионы и Иеремии есть и другие сходства. В 23–й главе своей книги Иеремия говорит о том, как безнадежны попытки человека убежать от Бога: «Может ли человек скрыться в тайное место, где Я не видел бы его? говорит Господь». В другом месте он предостерегает «князей Иерусалима», что если те убьют его, то невинную кровь возложат на себя, — и это аналогично словам, которые произнесли моряки перед тем, как выбросить Иону в воду: «Да не вменишь нам кровь невинную» (Иона 1, 14). Подобно Ионе, который сказал морякам, что поклоняется «Богу небес, сотворившему море и сушу», Иеремия в своей книге пишет: «Не наполняю ли Я небо и землю? говорит Господь» (Иер. 23, 24). Когда Иеремия восклицает: «Яростный вихрь идет от Господа, вихрь грозный; он падет на голову нечестивых» (Иер. 30, 23), внимательный читатель не может не вспомнить признание Ионы в эпизоде с моряками: «Ради меня постигла вас эта великая буря» (Иона 1, 12). А когда Иеремия в 8–й главе своей книги описывает животных, которые повинуются законам Божьим, не в пример сынам Израиля, не выполняющим эти законы, его слова напоминают нам ниневийских животных, появляющихся в книге Ионы, чтобы выполнить предназначение, возложенное на них Богом, — в противоположность самому Ионе, убегающему от своей миссии.

Исследователи Библии считают, что книга Ионы была написана во времена Второго Храма, и если так, то нет сомнения, что ее автор был хорошо знаком с книгой Иеремии. Но отмеченная выше прямая идейная, стилистическая и даже духовная связь между этими книгами наводит на еще более крайнее предположение — не может ли быть, что книга Ионы вообще была написана самим Иеремией? Или в крайнем случае его учеником Варухом сыном Нирии?

У меня нет возможности вступать в спор с исследователями. Но мне трудно игнорировать поразительное подобие обеих книг. Ведь, подобно Ионе, Иеремия тоже поначалу не хотел проповедовать и тоже хотел уклониться от роли, возложенной на него Богом. И он тоже думает не только о Боге и о народе Израиля, но также о своей собственной судьбе. Поэтому чтение книги Ионы наводит меня на мысль, что, возможно, Иеремия, за резкими словами которого скрывается истерзанная и страдающая душа, написал ее, чтобы напомнить самому себе истинную роль пророка и тем самым противостоять соблазну использовать свои связи с Богом и с Его помощью отомстить тем, кто хотел его убить.

А соблазн был. «Отомсти за меня гонителям моим», — просит он Всевышнего в одном месте своей книги (Иер. 15, 15) и уточняет эту просьбу в другом: «Предай сыновей их голоду и подвергни их мечу; да будут жены их бездетными и вдовами, и мужья их да будут поражены смертью» (Иер. 18, 21). А чуть дальше — еще детальнее: «Ты, Господи, знаешь все замыслы их против меня, чтобы умертвить меня; не прости неправды их и греха их не изгладь пред лицем Твоим; да будут они низвержены пред Тобою; поступи с ними во время гнева Твоего» (Иер. 18, 23).

В точности так, как Иона: не прощай, не отпускай грехи, «не изгладь» прегрешений. Накажи их, даже если раскаются. Иеремия не только сложен, он и противоречив. С одной стороны, он призывает дать грешникам возможность раскаяться и быть прощенными, а с другой — просит Бога не прощать его, Иеремии, личных врагов. С одной стороны, он пророк, вся суть которого в служении Богу и послушном исполнении Его решений, а с другой — подобно Ионе заботится о своих интересах и о своей судьбе

«Неужели это огорчило тебя так сильно?»

«Неужели это огорчило тебя так сильно?» — улыбается Бог, глядя на разгневанного Иону, и читатель, подобно тем старейшинам времен Иеремии, что вспомнили о пророчестве Михея Морасфитянина, тотчас вспоминает многие иные случаи, когда Господь отменял пророчества гибели и другие предсказания, произнесенные Его пророками, причем куда более значительными, чем Иона, и те вовсе не гневались, если это было сделано в силу раскаяния согрешивших. Так, Исаия предсказал, что царь Езекия умрет от болезни, но Езекия разразился плачем, напомнил Богу о своей преданности и благочестии, и Бог даровал ему излечение и продлил его жизнь еще на пятнадцать лет. И смотрите, какое чудо: Исаия не обиделся, не разгневался и не стал строить себе шатер перед дворцом Езекии, чтобы сидеть в нем в надежде, что царь, может быть, все-таки умрет.

Второй такой пример еще ближе к нашей теме. Речь идет о пророчестве Илии о царе Ахаве и его жене Иезавели (3 Цар. 21, 19). Эта пара преступным путем отобрала виноградник у Навуфея Изреелитянина, и Илия произнес тогда крайне тяжкое пророчество, предсказав, что псы съедят их тела, а весь род Ахава будет стерт с лица земли. Услышав это пророчество, Ахав поступил почти так же, как жители Ниневии, когда услышали слова Ионы: «Выслушав все слова сии, Ахав разодрал одежды свои, и возложил на тело свое вретище, и постился, и спал во вретище, и ходил печально» (3 Цар. 21, 27). И Господь поступил с Ахавом примерно так же, как с ниневитянами: Он простил его, хотя на сей раз всего лишь частичным прощением, то есть отсрочил приговор до следующего поколения: «За то, что он смирился предо Мною, Я не наведу бед в его дни; во дни сына его наведу беды на дом его» (3 Цар. 21, 29). И о чудо: Илия, в отличие от Ионы, не разгневался и не стал протестовать против изменения своего пророчества.

Сходство раскаяний жителей Ниневии и царя Ахава не случайно, как не случайно и сходство прощения Господом Ниневии и прощение Им Ахава. Тот, кто писал книгу Ионы, явно хотел, чтобы читатель вспомнил историю Ахава и благодаря этому еще сильнее ощутил отличие в поведении разных пророков: с одной стороны — Илия, весь обращенный к Богу и отринувший всякие личные помыслы, а с другой — Иона, для которого личный престиж важнее милосердия Бога и жизней других людей. Но как побудить читателя вспомнить историю Илии и Ахава? Возможно, именно для этого автор книги Ионы и выбрал для своего героя имя того реального библейского пророка — «Ионы, сына Амафиина» из 14–й главы 4–й книги Царств, — который жил как раз в эпоху пророка Илии.

Как я уже говорил, древние мудрецы, на первый взгляд вроде бы без всяких на то оснований, утверждали, что именно этот Иона, сын Амафиин, был тем из «сыновей пророческих», которого Елисей послал помазать Ииуя в цари Израиля. Сейчас мы видим, что такое отождествление — не просто игра ума библейских комментаторов. Оно глубоко содержательно. Утверждая, что Иона, сын Амафиин, был учеником Елисея, который сам был учеником Илии, они тем самым намечают линию трех нисходящих поколений постепенно вырождающегося пророчества — от Илии через Елисея до учеников Елисея.

В самом деле, не только наш Иона (если считать его учеником Елисея), но и другой близкий Елисеев ученик, некто Гиезий, тоже слыл в свое время человеком эгоистичным и не очень честным и был даже уличен в коррупции и воровстве (4 Цар. 5, 21–24), и не исключено, что автор книги Ионы хотел проиллюстрировать эту нисходящую линию. Он даже как будто намекает на это стилистически. В самом деле, первое, что произносит в Библии пророк Илия, это: «Жив Господь, Бог Израилев, пред Которым я стою» (3 Цар. 17, 1). В следующем поколении очень похожую фразу произнес и Елисей: «Жив Господь Саваоф, пред Которым я стою!» (4 Цар. 3, 14) А вот Иона (третье поколение) встал, «чтобы бежать […] от лица Господня». Иными словами, в начале этой пророческой линии — предстояние перед лицом Господним, а в конце — бегство от него, в начале — служение, в конце — дезертирство.

Первый в этой цепи, Илия, был пророком по призванию, по складу личности, он был предан служению Богу целиком, без остатка, без сторонних мыслей о себе, о своем личном благе и престиже, он мужественно вступал в конфликт с царской властью и власть искала его гибели. Елисей уже был вхож в царские дворцы, имел связи в нужных местах и придавал большую важность своему престижу, как это видно из того ужасного рассказа (о котором чуть далее), когда по его велению «вышли две медведицы из леса» и растерзали десятки детей всего лишь за то, что те насмехались над лысиной пророка (4 Цар. 2, 24). Ионе же не угрожали ни жители Ниневии, ни ее царь, но ему было недостаточно даже гибели десятков детей. Он мог потребовать гибели всех жителей Ниневии, ста двадцати тысяч человек, и их огромного города, лишь бы не пострадал его профессиональный престиж. Если автором книги Ионы был действительно пророк Иеремия, то ясно, что такой человек будет полностью солидарен с пророком Илией, который всегда являлся объектом угроз и преследований властей, а к Ионе (да и к Елисею), напротив, будет испытывать сильнейшее отвращение — такое же, вероятно, какое он испытывал к тем Ионе и Елисею, которых чувствовал и с которыми боролся в собственной душе.

«Из жителей Галаадских»

Несколько слов об Илие. В наши дни Илья-пророк — это просто еврейский вариант Санта-Клауса (Деда Мороза), этакий славный дедушка, которого ждут на пасхальном седере, но который, в отличие от Санта-Клауса, никогда не приходит. Он также призван сопровождать мессию, когда тот соизволит нанести нам визит, но и это радостное событие, очевидно, не произойдет в обозримом будущем.

Библейский пророк Илия (Элиягу) был человеком совершенно иного склада. Даже на израильском пророческом ландшафте, где нередко появлялись очень сильные фигуры, он выделяется своей мощной индивидуальностью: человек фанатичный, безжалостно и бескомпромиссно стремящийся к своей цели. Он превзошел Амоса в борьбе с царями и в заботе о нищем и слабом. Он превзошел Иеремию в отношении опасности, угрожавшей ему со стороны властей. Подобно Моисею, он в прямом смысле слова уничтожал еретиков и религиозных оппонентов: Моисей поступил так с поклонниками золотого тельца у подножья горы Синай, а Илия — со жрецами Ваала у подножья горы Кармель.

И чудеса Илии были похожи на чудеса Моисея. Моисей рассек воды Красного моря, а Илия — воды Иордана. Оба они с помощью чуда добывали пропитание и воду во времена осады и голода, оба говорили с Богом на горе Синай, и у обоих нет могилы. Один умер на горе Нево (ныне в Иордании), и место его захоронения неизвестно, другой вообще не был похоронен, а вознесся в небо на огненной колеснице. За это нужно воздать Господу искреннюю благодарность. Представьте себе, какие бы грандиозные паломничества совершались и каким столпотворениям мы были бы свидетелями, будь у нас, вдобавок ко всему, еще и могилы двух таких великих пророков, да притом с таким характером.

С личной и семейной стороны мы знаем об Илие очень мало. Даже имя его отца неизвестно, а ведь в те времена имя отца было частью имени сына. Не рассказывается и о его прошлой жизни, о его занятиях и семье. Не упоминаются также жена и дети, и это напоминает Иеремию, который рассказывал: «И было ко мне слово Господне: не бери себе жены, и пусть не будет у тебя ни сыновей, ни дочерей на месте сем» (Иер. 16, 1–2).

Только одна биографическая деталь известна об Илие — что он был «из жителей Галаадских» (3 Цар. 17, 1). Но эта единственная деталь говорит нам очень многое. Ведь в Библии, в отличие от современного иврита, слово «житель» (тошав) — не просто указание на определенное место жительства. Библейский тошав — это «пришлый», то есть инородец, живущий среди израильтян (и вообще любой чужеземец, живущий среди местных жителей, как, например, Авраам среди хеттеян в Хевроне). У тошава не было многих прав, которые были у местных уроженцев. Ему запрещалось, например, покупать землю и владеть ею, и поэтому Авраам заблаговременно сказал хевронским хеттеянам, что он «пришлец и поселенец» (Быт. 23, 4), когда просил позволить ему, в виде исключения, купить участок земли, чтобы похоронить на нем Сарру.

Поскольку Илия охарактеризован этим вполне определенным и известным термином, нельзя исключать возможность, что он был сыном чужого народа, жившим среди израильтян в районе Галаада. Возможно, что и его прозвище «Тишви»[91] указывает не на происхождение из какой-то Тишвы — такой город даже не упоминается в Библии, — а всего лишь на то, что он тошав, то есть пришлый.

Так или иначе, но с психологической точки зрения тот факт, что Илия был пришельцем и, видимо, новообращенным, то есть неофитом, может объяснить как его исключительный религиозный фанатизм (в котором он сам признается), так и бескомпромиссный экстремизм. Даже его имя указывает на такую возможность. На иврите оно звучит как «Эли — Ягу», а это уже не просто имя, а декларация: его обладатель провозглашает: «Мой Бог — Ягве он». Иными словами, мой Бог — это Ягве, а не какой-то иной или прежний бог. Тогда и отсутствие отцовского имени тоже может свидетельствовать о неофитстве, ибо вполне возможно, что имя отца связывало пророка с его чужеземным прошлым. Тому есть косвенное подтверждение в словах Илии о себе (во время бегства в пустыню от преследований Иезавели): «Довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3 Цар. 19, 4). Не исключено, что тут перед нами собственное признание Илии, подтверждающее, что его предки были сынами другого народа, которые не верили в единого Бога Израиля.

«Отдай мне свой виноградник»

Илия был пророком-бродягой. Ни один другой пророк не может сравниться с ним по географическому размаху свершений, протяженности путей и даже просто по физической выносливости. Он прошел от Галаада, что на востоке Страны, до хребта Кармель, что на западе, от города Тира на севере до горы Хорев на юге. Он бегом пересек Изреельскую долину от вершины Кармеля до города Изреель и даже обогнал при этом колесницу царя Ахава. Он кочевал по Иудейской пустыне, по пустыне Негев, по Иорданской долине, по Ливану и по Изреельской долине, и его фигура, закутанная в вечный плащ из верблюжьего волоса, была известна по всей Стране. Но самым великим и памятным его деянием было предстояние перед царем Ахавом в истории с виноградником Навуфея Изреелитянина.

Виноградник Навуфея находился вблизи дворца Ахава в Изрееле. Ахав обратился к Навуфею со вполне законным требованием, с каким нередко и сегодня обращаются к гражданам иные правительства и городские власти: «Отдай мне свой виноградник; из него будет у меня овощной сад; ибо он близко к моему дому, а вместо него я дам тебе виноградник лучше этого, или, если тебе угодно, дам тебе серебра, сколько он стоит» (3 Цар. 21, 2).

Навуфей отказался: «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!»

Как уже сказано, предложение Ахава было вполне законным и даже более честным, чем многие из правительственных конфискаций сегодня. И отказ Навуфея тоже был законным, но вот реакция Ахава на этот отказ была неожиданной и выразительной. Он вернулся домой «встревоженный и огорченный», лег на свою постель, отвернулся лицом к стене и отказался есть. Короче, царь Израиля повел себя, как маленький мальчик, которого обидели в садике.

Библия хочет воспользоваться этим случаем, чтобы осудить Ахава и надсмеяться над ним, но на читателя это производит совсем другое впечатление. Ему становится ясно, что Ахав не был тем жестоким царем-злодеем, о котором ему рассказывали на уроках Библии. В отличие от других царей в других странах и даже от многих демократических правительств в наши дни, он не отнял у Навуфея его виноградник — ни силой оружия, ни по букве закона. Он повиновался библейскому подходу, которому был верен и подчинен и по которому наследственная собственность составляет высшую ценность, а сила царей Израиля имеет границы. А «встревожен и огорчен» он стал потому, что пропасть между его царским статусом и его возможностью осуществить свое желание была для него невыносима.

Иезавель, жена Ахава, спросила его, что с ним, и он рассказал ей о своем предложении и ответе Навуфея. Иезавель была дочерью царя Сидона, и у нее были другие представления об отношениях между царями и их подданными. С насмешливым сочувствием она сказала мужу: «Что за царство было бы в Израиле, если бы ты так поступал? встань, ешь хлеб и будь спокоен; я доставлю тебе виноградник Навуфея» (3 Цар. 21, 7).

По закону, имущество всех, поднявшихся против власти, подлежало конфискации и передаче в собственность царя. Поэтому Иезавель возвела на Навуфея клевету, будто он хулил царя (а также Бога), разослала письма об этом, запечатанные печатью Ахава, организовала показательный суд над Навуфеем и мобилизовала двух негодяев для дачи ложных показаний. Несчастный Навуфей был осужден и побит камнями. «Услышав, что Навуфей побит камнями и умер, Иезавель сказала Ахаву: встань, возьми во владение виноградник Навуфея Изреелитянина, который не хотел отдать тебе за серебро; ибо Навуфея нет в живых, он умер» (3 Цар. 21, 15).

Иезавель была женщина умная. Она не пришла на судебное заседание, чтобы не вызвать лишних подозрений. Но всевидящее око Господа конечно же увидело и эту подлость. Он послал пророка Илию встретить Ахава в винограднике, отобранном у невинно убитого, и бросить царю в лицо знаменитое обвинение: «Убил и еще наследуешь?!»[92]

Известно, что наши великие пророки — Исаия, Иеремия, Иезекииль — создали пространные и прекрасные образцы еврейского нравственного пророчества. Но, как по мне, совсем не меньшая нравственная мощь звучит и в двух коротких, но обжигающих возгласах двух пророков, им предшествовавших: «Ты — тот человек!» (2 Цар. 12, 7) — слова, которые пророк Нафан бросил в лицо царю Давиду из-за его греха с Урией и Вирсавией, и вот это: «Убил и еще наследуешь?!» (3 Цар. 21, 19) — которое Илия швырнул в лицо Ахаву. Эти яростные и мужественные слова по сей день памятны многим.

«Дух, который в тебе,

пусть будет на мне вдвойне»

Когда после этого Илия бежал от преследований Иезавели и встретился с Богом на горе Хорев, Господь наказал Илие: «Пойди обратно своею дорогою чрез пустыню в Дамаск; и когда придешь, то помажь Азаила в царя над Сириею, а Ииуя, сына Намессиина, помажь в царя над Израилем; Елисея же, сына Сафатова, из Авел-Мехолы, помажь в пророка вместо себя» (3 Цар. 19, 15–16).

Из трех этих повелений Илия выполнил только последнее. Воцарение Азаила возвестил Елисей (4 Цар. 8, 13), а Ииуя помазал тот «один из сынов пророческих», которого Елисей послал с этим поручением (4 Цар. 9) и которым, как говорят наши мудрецы, был Иона сын Амафиин.

Так или иначе, но, когда Илия пришел помазать Елисея в свои преемники (3 Цар. 19, 19), тот как раз кончал пахать поле своего отца. Легко представить себе волнение и страх молодого земледельца, когда перед ним появился великий пророк и бросил ему свой знаменитый плащ из верблюжьего волоса. Любопытно: Илия даже не остановился. С завидной театральностью сбросил плащ к ногам Елисея и продолжил свой путь. Елисей же тотчас покинул волов, тянувших плуг, и побежал за ним.

«Позволь мне поцеловать отца моего и мать мою, и я пойду за тобою», — сказал он. То есть: я только попрощаюсь с родителями и буду готов.

«Иди, возвращайся, что такого я тебе сделал?»[93] — ответил ему Илия. То есть: с того момента, когда тебя требует Бог, нет больше родителей и семьи, нет больше поцелуев, даже прощальных. Но если ты не можешь оставить все и пойти за мной сейчас же, значит — ты не достоин. Значит, в том, что я передал тебе свой плащ, ты не усмотрел ничего особенного. В самом деле, что такого я сделал? Ну, бросил плащ, подумаешь! Ты свободный человек, Елисей, можешь идти, можешь возвращаться, только мне ты в таком случае не нужен. Оставайся лучше со своими волами.

Елисей понял. Он торопливо развел огонь, бросил в костер свой плуг, заколол своих волов и изжарил их мясо. Так он продемонстрировал своему окружению и самому себе сожжение прежней жизни и полное подчинение Господу и Его пророку. Мясо он раздал людям, чтобы они ели — легко представить себе потрясение соседей, ставших свидетелями этой драматической ритуальной сцены, — «а сам встал, и пошел за Илиею, и стал служить ему».

Несмотря на высокий драматизм этого поступка, читателю сразу же ясно, что преемник не был создан из того же материала, что учитель. Он колеблется, в нем с самого начала не ощущается та же абсолютная самоотдача, что у Илии, а в дальнейшем выяснится, что он не был также наделен мужеством и безоглядностью Илии. Не был он, в отличие от Илии, и принципиальным и решительным противником властей. Малоприятные свидетельства этого обнаружатся спустя считанные годы — и считанные главы — уже в 4–й книге Царств.

Как мы помним, Елисей время от времени гостевал в доме у одной «богатой женщины» в Сунаме (Сонаме), что в Изреельской долине. Эта женщина предоставила ему небольшую комнату для отдыха. Елисей спросил ее: «Что мне сделать тебе?» То есть чем я могу тебе отплатить? Как мне отблагодарить тебя за твою доброту? И к большому нашему удивлению и даже смущению конкретизировал: «Не нужно ли поговорить о тебе с царем или военачальником?»

Илия никогда не мог бы произнести этих слов, он даже помыслить о чем-нибудь таком, пожалуй, не мог бы. Эти слова свидетельствуют о том, что отношения Елисея с властями были совершенно иными, чем у его предшественника. Выясняется, что он, в отличие от Илии, установил для себя связи в правильных местах. Что у него были друзья в правительстве и ходы в армии, что он может составить протекцию, поговорить с кем нужно.

Но вернемся назад, к тем дням, когда Илия был еще жив, а Елисей был его слугой и учеником. Библия не описывает в деталях отношения между ними, но во 2–й главе 4–й книги Царств, в рассказе о том, как Илия вознесся в вихре на небеса, читатель видит несколько многозначительных деталей. Они шли тогда вдвоем к Иордану, и Илия вновь и вновь пытался оставить Елисея позади, чтобы тот не присутствовал при его вознесении на небо. Но Елисей заупрямился. «Жив Господь и жива душа твоя! не оставлю тебя», — сказал он. Он знал, что Илия будет забран у него в тот день и, похоже, что это знали все. Ученики пророков, которых они встретили по дороге, тоже говорили об этом. Полсотни из них даже пошли за ними и остановились поодаль в надежде увидеть предстоящее чудо, и меня забавляет мысль: может быть, один из этих учеников, некий Иона сын Амафиин, тоже был среди них?

Когда Илия и Елисей достигли Иордана, Илия свернул свой плащ и ударил им по воде. Река расступилась, и они перешли по суше. Илия сказал Елисею: «Проси, что сделать тебе, прежде нежели я буду взят от тебя». И Елисей высказал любопытное желание: «Дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне». На первый взгляд Елисей просил, чтобы его пророческий дух стал вдвое больше духа Илии. Но в других, более снисходительных к нему комментариях говорится, что, мол, на самом деле он просил две трети от духа Илии или же вдвое больше того, что получили все прочие ученики.

«Трудного ты просишь, — ответил Илия. — Если увидишь, как я буду взят от тебя, то будет тебе так; а если не увидишь, не будет». Иными словами, он сам не знал, достоин ли Елисей наследовать ему. Но желание Елисея все же исполнилось, потому что ему дано было увидеть, как Илия уносится в небо на огненной колеснице, запряженной огненными конями.

Елисей воскликнул: «Отец мой, отец мой, колесница Израиля и конница его!» — и разодрал свои одежды надвое. На мой взгляд, это не было обычным разрыванием одежды в знак траура — ведь Илия не умер. В этом жесте мне видится нечто иное. Я думаю, что Елисей порвал свои одежды, чтобы сменить их на одежды Илии, на тот плащ из верблюжьих волос, который упал с плеч унесенного в небо пророка и остался на земле. Этим переодеванием Елисей как бы завершил метаморфозу, начавшуюся в их первую встречу, в тот день, когда Илия сбросил к его ногам этот плащ. Тогда в знак новой жизни он заколол пару волов и сжег рабочие орудия, а теперь разорвал свою прежнюю одежду и поднял с земли новую.

Интересно припомнить, какими были первые дела преемника, когда он остался один. Поскольку перед нами человек Божий, его дела, понятно, представляли собой чудеса, в данном случае — даже целых три чуда. Первым из них было еще одно рассечение Иордана. Елисей поднял плащ Илии, ударил им по реке, и вода снова разделилась надвое. Он пересек русло по суше и пошел в Иерихон. Здесь он совершил второе чудо: очистил ядовитую воду в местном источнике, который и доныне называется его именем.

Оттуда Елисей поднялся в город Вефиль (Бейт-Эль). По дороге он встретил группу «малых детей» — городских ребятишек, которые побежали за ним, насмехаясь: «Иди, плешивый! иди, плешивый!» И тогда Елисей обиделся и совершил свое третье чудо. Он проклял детишек именем Господним, а когда пророк проклинает именем Господним, результат наступает незамедлительно: «И вышли две медведицы из леса и растерзали из них сорок два ребенка» (4 Цар. 2, 24).

Все мы знаем, что есть обидчивые люди, для которых их лысина — чувствительная тема. Но настолько?! В третьем чуде Елисея сошлись воедино обостренное самолюбие, все еще не удовлетворенное тщеславие и возможность воздать обидчикам такую месть, о которой обыкновенные люди могут только мечтать.

«Ни медведей, ни леса»

Порядок и характер трех первых чудес Елисея имеют очевидный смысл. Вначале он проверил, перешли ли к нему дух и силы Илии, как он просил. Рассечение Иордана с помощью плаща Илии засвидетельствовало, что действительно перешли и отныне стали его силами. Потом он применил свои новые силы для положительного поступка: очистил иерихонский источник и даровал местным жителям надежду и жизнь. И тогда он использовал эти силы для чудовищного дела и убил детей за ерундовую насмешку над его лысиной.

Библия безоговорочно осуждает этот последний поступок Елисея. Она подчеркивает, что убитые им дети были «малыми», а потом даже употребляет слово «ребенок». Но наши толкователи, как обычно, поспешили обелить пророка. Библейские комментаторы и проповедники обвинили во всем произошедшем как раз этих несчастных детей. Строем выступив на защиту обиженного пророка, они принялись всеми возможными способами очернять погибших. Они утверждали, что, мол, в этих детях не было «ни капли добродетели», что их матери якобы совершили страшный грех, зачав их в Судный день, и вообще у всех сорока двух были «чубы иноверцев». А прилагательное «малые», которым Библия описывает возраст беспомощных жертв, эти комментаторы перетолковали как «мало-верующие».

Короче говоря, защитники Елисея всячески пытались убедить нас, что его жертвы — это безбожники из безбожников, которые выглядели и вели себя, как дикие люди, и, следовательно, вполне заслужили свою горькую судьбу. А посему Елисея надлежит понять, простить, оправдать и, кто знает, может быть, даже похвалить. Об этом методе — обелять преступника посредством очернения его жертв — я уже говорил, когда рассказывал о Давиде и его поведении в истории Урии и Вирсавии. Книга Царств представляет нам царя Давида без всяких прикрас, как распутника и убийцу, который был наказан за свои грехи, но всевозможные комментаторы, оклеветав Вирсавию и ее мужа, приписали эти грехи как раз им самим. Все это очень напоминает современных адвокатов, которые пытаются защитить насильников путем дискредитации и очернения пострадавших женщин.

Интересно, что из того же страшного рассказа о Елисее пришла в иврит поныне сохранившаяся в нем поговорка: «Ни медведей, ни леса». Библейские мудрецы хотели подчеркнуть этим выражением способность пророка совершать чудеса: дескать, одним своим словом он сумел создать — для убийства детей — и лес, и медведицу, хотя до этого ни медведей, ни леса там не было и в помине. Современный иврит придал этому выражению другой смысл. Сегодня «Ни медведей, ни леса» говорят, когда хотят отрицать что-то неблаговидное, когда хотят сказать «Ни сном ни духом», «Да никогда в жизни ничего такого не было», — как будто призывают поговорку на помощь к усилиям обелить, а то и вообще отрицать отвратительный поступок. Но что поделаешь: и лес был, и медведица была, и никакие оговоры и клевета, переписывание и отбеливание не изменят ужасный характер мести Елисея детям, которые оскорбили его высокочтимую лысину.

И это значит, что ошиблись те, кто думал, будто у Илии появился достойный преемник. Перед нами пророк, не имевший ни смелой гражданской позиции, ни моральной высоты своего предшественника. Он не крикнет царю: «Убил и еще наследуешь?!», и он не будет говорить со своим Богом на горе Хорев. Единственное, в чем Елисей превзойдет Илию, — это в примитивных предсказаниях, знамениях и чудесах. Некоторые из них просто воспроизводят чудеса его учителя (например, рассечение Иордана), но он совершил намного больше чудес, чем тот, и, возможно, именно в этом плане нужно понимать удовлетворение его просьбы к Илие перед вознесением того на небеса: «Дух, который в тебе, пусть будет на мне вдвойне».

Однако кроме этого приумножения чудес Елисей ничем больше не отличился. Он не был образцом какой-либо особой духовности или морали и, как я уже отметил, был, по всей видимости, приближен к верхам и связан с тогдашним политическим руководством, от которого Илия демонстративно держался в стороне. И наличие у него такого безнравственного, вороватого ученика, как Гиезий, тоже свидетельствует о явном умалении пророческого уровня. Верно, Елисей наказал его, но факт, что он не назначил себе другого преемника вместо того же Гиезия — разве что правы наши мудрецы, и тот из учеников, которого он послал помазать Ииуя, был наш Иона сын Амафним. Но ведь и Иона не так уж отличился своими делами впоследствии.

Знаменателен был и конец Елисея. Он «заболел болезнию, от которой потом и умер. И пришел к нему Иоас, царь Израильский, и плакал над ним, и говорил: отец мой! отец мой! колесница Израиля и конница его!» (4 Цар. 13, 14) Нетрудно заметить, что это те же слова, которыми сам Елисей оплакивал Илию после его вознесения на небо. Но сходство слов подчеркивает тут важное различие сути. В отличие от Илии, Елисей не вознесся на небо в огненной колеснице и не воспитал ученика, который скажет о нем эти слова. Не пророк-преемник скорбит здесь о своем учителе и произносит надгробное слово, а царь, и не просто царь, а царь, который «делал неугодное в глазах Господа».

Кстати, именно этот «Иоас, царь Израильский», который оплакивал Елисея, позднее завещал свой трон сыну Иеровоаму, восстановившему, как сказано в 4–й книге Царств (14, 25), пределы Израильского царства «по слову Господа, Бога Израилева, которое Он изрек чрез раба Своего Иону, сына Амафиина». А тот факт, что этот Иона, сын Амафиин, «изрек слово Господа», побудил библейских мудрецов назвать его пророком и объявить преемником Елисея. Так они провели непрерывную линию от пророка Илии, который весь в Боге, к пророку Елисею, который изрядно занят и собою тоже, а от него к пророку Ионе сыну Амафиину, которому важен только он сам и его престиж.

Илия тоже лишал людей жизни. Собственными руками он заколол сотни пророков Ваала и сжег огнем воинов, пришедших схватить его по приказу царя. Но все это он делал ради своего Бога и своей веры. Елисей погубил жизни сорока двух маленьких детей — отнюдь не своих религиозных противников и не царских воинов, — и все лишь из-за оскорбленной чести своей лысины. А Иона, сын Амафиин, пошел еще дальше: он готов был отдать на погибель огромный город со всеми его ста двадцатью тысячами жителей (среди которых наверняка было больше, чем «сорок два ребенка») лишь бы сохранить свой профессиональный престиж.

«Лучше мне умереть, нежели жить»

Убегая от Иезавели, усталый, отчаявшийся, преследуемый убийцами Илия добрался до пустыни за Беер-Шевой. «И, пришедши, сел под можжевеловым кустом, и просил смерти себе, и сказал: довольно уже, Господи, возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3 Цар. 19, 4).

Как мы помним, Иона, после отмены его пророчества о Ниневии, произнес очень похожую фразу: «И ныне, Господи, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить» (Иона 4, 3). И здесь тоже сходство слов подчеркивает различие между произносящими их людьми. Илия просил смерти, потому что находился в поистине отчаянном положении и ему грозила смертельная опасность. Он взывал к Господу из-за того, что усомнился в себе самом, решив, что он так же плох, как его предки. Иона же просил смерти всего лишь потому, что почувствовал себя оскорбленным и обиженным.

Он вышел из города и сел к востоку от него, надеясь все-таки увидеть разрушение ненавистной ему Ниневии, а Бог поступил так, как Он привык и любит поступать, особенно в книге Ионы — сделал еще одно назначение: «И назначил Господь Бог куст клещевины[94], и он поднялся над Ионою, чтобы над головой его была тень» (Иона 4, 6). Илия, как видим, тоже сидел под кустом, но любопытно, что не только между двумя пророками, Ионой и Илией, есть разница — есть она и между двумя затенявшими их кустами. Иона сидит под кустом клещевины, выращенном для него Богом. Куст этот «в одну ночь вырос и в одну же ночь и пропал» (Иона 4, 10) и нигде больше в Библии не упоминается. Илия, напротив, сидел под «можжевеловым кустом», который рос там издавна.

Особенность клещевины, затенившей Иону, в ее преходящести, и не случайно ее название на иврите символизирует нечто краткосрочное и эфемерное. Можжевельник или дрок[95], затенивший Илию, — растение известное и уважаемое, оно упоминается и в других местах Библии, например в Псалтири (119, 4), где говорится об углях дрока как о прекрасном горючем материале, который привязывают к стрелам, чтобы поджечь лагерь противника. И действительно, каждый, кто когда-нибудь использовал сухие ветки дрока, чтобы вскипятить воду в походном чайнике, знает, что они пылают очень жарко и сгорают дотла. Такова же абсолютная самоотдача Илии в противоположность эгоизму Ионы, который, подобно своей клещевине, появляется ниоткуда и исчезает в никуда, не оставляя по себе никакого следа, кроме желания от него отмежеваться.

Как мы видим, появление этой клещевины на нужном месте и в нужное время тоже произошло с помощью глагола «назначить», и я настаиваю, что это ключевое слово для понимания всей книги Ионы. В начале 2–й главы этой книги было сказано, что Бог «назначил […] большой рыбе проглотить Иону». Сейчас это слово повторяется опять, в 4–й главе, причем три раза в трех стихах подряд[96].

В 6–м: «И назначил Господь Бог клещевину, и она поднялась над Ионой, чтобы над головой его была тень».

В 7–м стихе: «И назначил Бог так, что на другой день при появлении зари червь подточил клещевину, и она засохла».

И в 8–м стихе: «Назначил Бог знойный восточный ветер, и солнце стало палить голову Ионы, так что он изнемог».

Когда Иона «весьма обрадовался» затенившему его кусту, он не понимал, что появление этого куста — лишь начало нового урока в процессе Божественного воспитания. Ибо все «назначения» 4–й главы, от клещевины до знойного ветра (к которым в предыдущих главах добавились сам Иона, кит и буря), призваны напомнить читателю — и самому Ионе, — что Бог, как я уже говорил, пользуется для своих целей самыми разными орудиями, но и большая рыба, и малый червь, и буря на море, и знойный ветер, и пророк, и куст клещевины — все равны в Его планах. Иона, которому, как Елисею, кажется, что близость к Богу дает ему особые права и статус, давно следовало понять, что назначение на должность пророка ничем не выше назначения червя или клещевины на должности подтачивающих или затеняющих и что его «назначение» в Ниневию ничем не отличается от «назначения» рыбы проглотить его самого.

Но повторяется не только это слово. В книге Ионы есть еще два важных повторения. Одно из них: «Лучше мне умереть, нежели жить», — впервые сказанное Ионой Богу в 3-м стихе 4–й главы. И второе: «Неужели это огорчило тебя так сильно?» — впервые сказанное Богом Ионе в 4–м стихе той же главы. Теперь, когда куст засох и Иона страдает от обжигающего зноя, оба они звучат во второй раз. Иона снова говорит: «Лучше мне умереть, нежели жить» (Иона 4, 8), — но на этот раз он имеет в виду реальную угрозу его жизни, а Бог снова спрашивает: «Неужели так сильно огорчился ты?» (Иона 4, 9), — но на этот раз Его вопрос относится не к той обиде, которую Иона ощутил из-за отмены пророчества, а к огорчению Ионы из-за того, что растение, которое давало ему тень, внезапно засохло и погибло.

«Очень огорчился, даже до смерти», — отвечает Иона. Раньше он злился и хотел умереть из-за уязвленного самолюбия. Сейчас он злится и просит смерти из-за физических страданий и страха за свою жизнь. Только сейчас, под лучами губительного солнца, Иона понял, что важнее: жизнь или престиж, — и на что действительно стоит сердиться и жаловаться. И на этот раз Бог даже объяснил ему кое-что из своих мотивов: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало; Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?»

Это последние слова в книге Ионы. Никто не знает, что произошло с пророком в дальнейшем. Вернулся он домой? Остался ли в Ниневии? Раскаялся ли в своем грехе? Посылал ли его Бог на другие задания? На все эти вопросы у нас нет ответа, и, похоже, они не имеют значения. Что важно, так это чтобы представители Бога, а тем более — те, кто мнит себя Его представителями, — внимательно прочли книгу Ионы и усвоили ее уроки.

Первый смех

Во всей Библии смех раздается лишь один раз, и поэтому первый библейский смех — он же и последний. То был смех двух престарелых и бездетных супругов, Авраама и Сарры, когда им возвестили, что у них родится сын. Авраам засмеялся на несколько абзацев и дней раньше Сарры, и человек педантичный мог бы настаивать, что ему следует присвоить титул «первого засмеявшегося», а ей — «первой засмеявшейся». Но ее смех прозвучал вскоре после его смеха и был порожден той же самой причиной, и потому я описываю их вместе как первый и последний библейский смех.

Понятно, что одновременно этот смех был и первым проявлением еврейского чувства юмора, и приятно видеть, что оно родилось на свет не потому, например, что царь Кедорлаомер (Быт. 14, 9) забыл застегнуть ширинку или моавитянин, амалекитянин и аммонитянин поспорили, кто выпьет больше пальмового вина, а было первым примером еврейской традиции смеха над собой, рождающегося из невезения и горечи. Бесплодие Сарры было для нее и Авраама источником давнего и глубокого огорчения, и тем не менее оба они смогли найти в нем смешную сторону: Аврааму было тогда девяносто девять лет, Сарре — восемьдесят девять, и обещание беременности показалось им неплохой шуткой.

Авраам услышал ее первым, во время увлекательной беседы с Богом (Быт. 17, 1–15). В ходе этой беседы Господь сначала сообщил, что меняет его имя на Авраам, потом повелел ему пройти процедуру, именуемую «обрезанием», а затем добавил, что имя Сара тоже нужно изменить и отныне она будет называться Сарра. И только под конец, словно мельком, как говорят, припомнив некую малозначительную деталь: «Да, кстати, Авраам, чуть не забыл рассказать тебе…» — Господь бросил бомбу: «Я благославлю ее, и дам тебе от нее сына» (Быт. 17, 16).

И Авраам, которого нисколько не взволновало изменение имен и не испугало предстоящее удаление крайней плоти, на эту новость отреагировал замечательно: он свалился на землю от смеха. Так и написано: «И пал Авраам на лице свое, и рассмеялся». Рассмеялся и сказал сам себе: «Неужели от столетнего будет сын? и Сарра, девяностолетняя, неужели родит?» А потом сказал Богу: «О, хотя бы Измаил был жив пред лицем Твоим!»

Измаилу, первенцу Авраама от Агари, было тогда тринадцать. И это упоминание о нем говорит нам, что, отсмеявшись, Авраам посерьезнел и, возможно, даже погрустнел. Он попросил у Бога не играть его чувствами. Не возбуждать в нем ложные надежды на сына от Сарры. По сути, он сказал Ему: «Пусть хоть Измаил будет жив-здоров, мне и того достаточно».

Но Бог настаивал: «Именно Сарра, жена твоя, родит тебе сына, и ты наречешь ему имя: Исаак; и поставлю завет Мой с ним заветом вечным, и потомству его после него» (Быт. 17, 19).

Из этого читатель узнает сразу несколько вещей. Во-первых, Бог так впечатлился первым человеческим смехом, что даже решил увековечить его в имени сына, которому предстоит родиться у Сарры[97]. А во-вторых, точно так же, как Измаил (Быт. 16, 11), Исаак получил свое имя от Бога, а не от родителей, причем так же, как Измаил, получил его еще до рождения. Но, в отличие от Измаила, именно Исааку суждено было продолжить род Авраама, и Свой завет Бог решил заключить именно с ним и с его потомством.

Благодаря этому обстоятельству читателю становится понятным также порядок всей беседы: почему Бог начал ее с изменения имени и обрезания. Дело не только в том, что Исаак родится от жены Авраама, а не от его служанки, но и в том, что он родится лишь после того, как Авраам пройдет процедуру переименования и обрезания и станет, по сути, новым человеком. С помощью такого приема автор рассказа получает возможность присвоить второму сыну статус первенца.

Действительно, в отличие от Измаила, который был первенцем человека по имени Аврам, Исаак будет первенцем человека по имени Авраам. В отличие от Измаила, первенца отца необрезанного, Исаак будет первенцем обрезанного. В сущности, Исааку предстоит родиться у другого отца, и с помощью такого утверждения автор лишает Измаила его первенства еще до рождения второго сына. Так Измаил изгоняется из семьи еще до того, как его изгоняют с матерью в пустыню. Господь обещает и из него произвести «большой народ», но Свой завет Он продолжит с Исааком как с первенцем «нового Авраама».

«Во время зноя дневного»

Смех Сарры раздался вскоре после смеха ее мужа. Он описан в начале следующей, 18–й главы, в рассказе о посещении тремя ангелами шатра Авраама. Так все и помнят — три ангела, но и действительности в Библии написано, что гостями были «три мужа». Трое мужчин, которых увидел сидевший у входа в свой шатер Авраам и которых он пригласил к себе на трапезу. Слово «ангелы» появляется только в начале следующей, 19–й главы, когда двое из этих «трех мужей» пришли в Содом, чтобы разрушить и истребить его. Кто же был третий муж? Господь Бог собственной персоной.

Об этом сказано уже в первом стихе 18–й главы: «И явился ему Господь у дубравы Мамре, когда он сидел при входе в шатер, во время зноя дневного». В продолжении описывается, что произошло: «Он возвел очи свои, и взглянул, и вот, три мужа стоят против него. Увидев, он побежал навстречу им от входа в шатер, и поклонился до земли». Три человека, но фраза, которую Авраам произносит, выдержана в единственном числе и обращена к лицу, хорошо знакомому и Аврааму, и читателю, — к Богу: «Владыка! если я обрел благоволение пред очами Твоими, не пройди мимо раба Твоего» (Быт. 18, 3). Именно так, «Владыка», Адонай. Иными словами, Авраам сразу же узнал своего гостя.

Только теперь, обратившись к Нему по имени, Авраам перешел к множественному числу: «И омоют ноги ваши; и отдохните под сим деревом». Он поднес им лепешки из лучшей муки, масло, молоко и мясо нежного вкусного теленка. После еды и беседы встали «те мужи» и отправились к Содому, «Авраам же еще стоял пред лицем Господа» (Быт. 18, 22). Короче, нет никаких сомнений, что «трое мужей», пришедших к Аврааму, были Бог и двое ангелов, разрушившие Содом и Гоморру. Так выясняется, что Авраам не только первый и единственный смеющийся в Библии — он также первый и единственный человек, которому Бог не явился, как обычно, во сне, или в огне, или в вихре, или в иных Своих излюбленных эффектных декорациях, а просто пришел в гости, как обыкновенный человек. Мыл ноги Свои, сидел в тени дерева, обедал. Правда, там подавались мясо с молоком и с маслом, но не все то, что запрещено людям, запрещено Богу и его ангелам.

Сарра не принимала участия в трапезе. Она сидела внутри шатра, как положено скромной библейской супруге, и слышала слова Господа: «Я опять буду у тебя в это же время, и будет сын у Сарры, жены твоей» (Быт. 18, 10).

Оба они были тогда «стары и в летах преклонных», и Библия даже рассказывает, что «обыкновенное у женщин у Сарры прекратилось». Так же как Авраам, она сочла эту весть весьма забавной: «Сарра внутренно рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? и господин мой стар» (Быт. 18, 12).

Сарра рассмеялась «внутренно». Она опасалась смеяться вслух, чтобы уважаемые гости не поняли, что она подслушивает, и еще хуже — не питает доверия к их словам. Но Бог, знающий, что происходит в сердце человека, прекрасно расслышал ее смех.

«И сказал Господь Аврааму: отчего это рассмеялась Сарра, сказав: „неужели я действительно могу родить, когда я состарилась?“ Есть ли что трудное для Господа? В назначенный срок буду Я у тебя в следующем году, и у Сарры будет сын.

Сарра же не призналась, а сказала: я не смеялась. Ибо она испугалась. Но Он сказал: нет, ты рассмеялась» (Быт. 18, 13–15).

Что касается смеха Авраама, трудно решить, смеялся он вслух или про себя. Как мы помним, в рассказе говорится: «И пал Авраам на лице свое, и рассмеялся, и сказал сам в себе: неужели от столетнего будет сын? и Сарра, девяностолетняя, неужели родит?» Можно понять, что смеялся он вслух, а слова произнес про себя, но в той же мере возможно, что и рассмеялся он «сам в себе». Если это действительно так, это означало бы, что во всей Библии, в которой слышится так много разных человеческих звуков: и молитва, и речь, и вопль, и крик, и призыв, и плач, и ликованье, — только громкий смех не послышался ни разу.

«Ни бесплодного, ни бесплодной»

Как я уже сказал, смех Сарры и Авраама родился из их обоюдной печали. Но ее печаль была иной и более сильной, чем его. В отличие от Сарры, Авраам не был бесплоден и уже родил сына. Его слова, обращенные к Богу: «Хотя бы Измаил был жив пред лицем Твоим!», — свидетельствуют не только о сомнении, сможет ли Сарра родить, но и о том, что он вполне готов удовлетвориться сыном, которого родила ему Агарь.

Интересно, что во всей Библии, изобилующей рассказами о страданиях бесплодных женщин, не упоминается ни один бесплодный мужчина. Авторам Библии было известно мужское бесплодие. Одно из благословений, которыми Второзаконие благословляет Путь Божий, звучит так: «Не будет ни бесплодного, ни бесплодной, ни у тебя, ни в скоте твоем» (Втор. 7, 14). Но Библия не рассказывает нам о жизни и страданиях такого мужчины, хотя очень много рассказывает о жизни бесплодных женщин.

Только один раз упоминается мужчина, неспособный к деторождению, но не из-за бесплодия, а по причине старости. Это муж той богатой женщины из Сонама, которая принимала в своем доме пророка Елисея и предоставляла ему комнату, пищу и отдых. Елисей поинтересовался, как можно ее отблагодарить, и его слуга сказал ему: «Сына нет у ней, а муж ее стар» (4 Цар. 4, 14).

Елисей обещал ей сына, который и родился через год. В рассказе есть несколько намеков, что это был сын самого Елисея, и, возможно, женщина не зря предоставляла пророку комнату в своем доме, но не будем углубляться в эти сплетни. Важно, что Библия осведомлена о мужском бесплодии, но отказывается описывать его так же, как она описывает бесплодие женщины. Оказывается, что, несмотря на большую открытость Библии любым вопросам политического, личного или нравственного порядка, есть вопросы, которых ее авторы избегают. Библия написана мужчинами, о мужчинах и ради мужчин, и есть темы, которые мужчины не любят обсуждать, и, уж конечно, не публично.

Что же касается описываемых в Библии бесплодных женщин, то их страдания порождены не только невозможностью удовлетворить естественную потребность в детях. Тут и сознание своей неполноценности как женщины, и чувство вины, вызванное разочарованием мужа, семьи и окружающего общества. Всему этому есть трогательное выражение в словах, которыми пророк Исаия описывает бездетную, «неплодную» женщину, называя ее «женой оставленной и скорбящей духом» (Ис. 54, 6), а также в обращенной к Иакову мольбе Рахили: «Дай мне детей; а если не так, я умираю» (Быт. 30, 1).

Страдания Рахили, однако, происходили не только от ее бесплодности, но также от зависти к плодовитой сестре Лии, и такой же была Анна, мать пророка Самуила. Она тоже была любимой женой, которая не могла родить, и плакала, и отказывалась от еды из-за издевок другой жены ее мужа. И можно вспомнить также презрение, которое выражала Агарь к своей госпоже после того, как забеременела от Авраама, тогда как Сарра продолжала быть бесплодной.

Сегодня тоже есть женщины, чья способность или неспособность рожать детей влияют на их самооценку и статус в семье и в обществе. Но в те времена женщин судили только по этому критерию. О большинстве женщин Библия рассказывает как о матерях и судит их по способности создать и вести семью, и лишь немногие женщины рассматриваются библейскими авторами вне этой связи, как самоценные личности. Таковы Мариам, сестра Моисея, иерихонская блудница Раав, пророчицы Девора, Мириам и Олдама, царицы Эсфирь, Гофолия (4 Цар. 11) и Иезавель. Кроме них можно отметить также Иаиль, жену Хевера Кенеянина (Суд. 4, 18), дочерей Салпаада (Числ. 27, 1), дочь Иеффая (Суд. 11, 34), Авигею, жену Навала Кармелитянина, и Мелхолу, дочь царя Саула[98] — у них тоже есть самостоятельные истории, выходящие за границы материнства, хотя все они определены и названы в Библии по отношению к какому-нибудь мужчине.

Вернемся к проблеме бесплодия. При решении других вопросов Господь проявляет себя эмоционально — как «благий и милосердый» (Иона 4, 2), или «ревнитель и мститель» (Наум. 1, 2), или «долготерпеливый» (Иона 4, 2), или «Саваоф, Бог воинств» (1 Цар. 17, 45), но плодовитостью и бесплодием он занимается очень прямолинейно, почти механически. Он «открывает» чрево женщины и Он «закрывает» его. Именно так. Характеризуя Божественный надзор над рождаемостью, автор библейского рассказа пользуется теми же глаголами, к которым обычно прибегают, когда описывают, как закрывают и открывают двери и ворота, гасят или раздувают пожар, включают или выключают какой-нибудь агрегат. Тем не менее заинтересованность Бога в проблеме женского бесплодия не может не вызвать симпатию читателя, глубоко сочувствующего страданиям бесплодных женщин, потому что, при всем уважении к тяготам египетского рабства и к избавлению народа от них, нас интересуют также страдания отдельных людей и избавление от них. И при всей радости, например, от благополучного перехода расступившегося Красного моря — чуда, спасшего весь народ, — он с удовлетворением прочтет и о скромных персональных чудесах, совершенных в помощь одному-единственному страдающему человеку. О себе самом я могу сказать, что именно по этой причине предпочитаю благодарственную песню Анны (1 Цар. 2, 1-10) победной песне Деворы (Суд. 5, 1–31). Однако иногда кажется, что в книге Бытия бесплодие все-таки занимает слишком много места. Порой в сердце читателя даже прокрадывается тревожное подозрение, что это сам автор намеренно «закрыл» столько женских чрев и все для того, чтобы каждый раз, когда Бог «отворит» очередное такое чрево, Его поступок вызывал бы у читателя сочувственный отклик и бурные аплодисменты.

«Плодитесь и размножайтесь»

Проблема бесплодия отразилась также в том многозначном глаголе леибанот (обосноваться), которым не раз пользуются бесплодные женщины в Библии. Сарра «дала» Аврааму Агарь со словами: «Войди же к служанке моей: может быть, я обоснуюсь[99] через нее» (Быт. 16, 2). Рахиль «дала» Иакову свою служанку Валлу со словами: «Войди к ней: пусть она родит на колена мои, и я обоснуюсь от нее» (Быт. 30, 3). Кстати, интересно, что только Ревекка из всех страдавших длительным бесплодием не плакала и не молилась о детях. Это Исаак молил Бога «отворить» ее чрево. Она также не предлагала мужу свою служанку, как это делали другие праматери. На мой взгляд, причиной тому был ее твердый и самостоятельный характер, а также та особая любовь, которая царила между нею и Исааком.

Глагол «обосноваться» (леибанот) свидетельствует, что беременность и роды «обосновывали» статус женщины в семье и, возможно, — я не располагаю необходимыми лингвистическими познаниями, чтобы утверждать это с уверенностью, — что и само ивритское слово бен тоже произведено от глагола леибанот. Во всяком случае, несомненно, что слово «дом» (ивритское байт) означает не только жилище (мивнэ). Это также семья, и род, и народ. «Дом Иакова» — это общее имя для всего народа Израиля. Когда Иаков просил у Бога возвратить его «в дом отца» своего (Быт. 28, 21), он имел в виду не шатер, в котором жил Исаак, а круг своей семьи.

Но проблема бесплодия выходит за пределы этих лингвистических и даже семейных рамок, потому что она начинается еще до возникновения еврейского народа и языка иврит. Я уже говорил, что первым наказом, который люди услышали от Бога задолго до того, как появились народы, религии и языки, было: «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1, 28). Не «Твори правду и суд» (Быт. 18, 19), не «Люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19, 18) и даже не «Поучайся в ней (книге закона) день и ночь» (Иис. Н. 1, 8) — но именно «плодитесь и размножайтесь». Это ставит плодовитость выше многих других ценностей в Библии, и та же установка продолжается в отношениях Бога со Своим народом в более поздние времена. Во время Своего появления перед каждым из трех праотцев Он снова и снова повторял и обещал им одно — что их семя будет многочисленным, как пыль земная, как звезды небесные и как песок на берегу морском. Он не обещал им ни счастья и богатства, ни абсолютной веры, ни ума, ни здоровья. Он обещал им только исключительную плодовитость.

«И сделались обе

дочери Лота беременными»

Но как уже было сказано, несмотря на плодовитость, обещанную Богом всем трем праотцам, он позаботился о том, чтобы все три праматери были бесплодны. Сарра была бесплодна до девяностолетнего возраста. Ревекка не беременела в течение двадцати лет. Лия перестала рожать после рождения первых четырех сыновей и тоже была вынуждена, подобно Сарре и Рахили, ее сопернице, «дать» своему мужу служанку, чтобы та родила для нее сына и чтобы она «обосновалась» от нее. А Рахиль, хоть и не по своей воле, вообще стала символом бесплодной женщины, заплатившей жизнью, чтобы родить мужу еще одного сына.

Но наряду с историями бесплодия, в книге Бытия выделяются несколько противоположных случаев — когда женщины беременеют очень легко. Они тоже заслуживают внимания, ибо эти чрева открыл Тот же, Кто закрыл чрева тех, бесплодных. А у Бога, как Ему и положено, ничто не происходит случайно. У Него — как и у писавших о Нем — всегда есть цели и планы.

Я уже упоминал трех служанок — Агарь, Валлу и Зелфу (служанку Лии), — которых бесплодные праматери «дали» своим мужьям, чтобы «обосноваться» с их помощью. Все три забеременели и родили без всяких трудностей. Агарь, служанка Сарры, зачала и родила Измаила. Валла, служанка Рахили, зачала и родила Дана и Неффалима, Зелфа, служанка Лии, зачала и родила Гада и Асира. Но самыми выдающимися в деле легкого и немедленного зачатия были другие три женщины, истории которых возбуждают любопытство читателя и сегодня: Фамарь, жена Ира, нарядившаяся блудницей, чтобы забеременеть от своего свекра Иуды (Быт. 38, 13–15), и две дочери Лота, которые после разрушения Содома и Гоморры напоили своего отца допьяна, переспали с ним и забеременели от него (Быт. 19, 35).

Этих трех женщин объединяют две особенности. Во-первых, они забеременели с первой же и единственной попытки. Во-вторых — они забеременели от мужчин, которые были для них решительно запретны. В отличие от трех служанок, которых праматери сами «дали» своим мужьям в соответствии с принятым обычаем и для известной и явной цели, эти три женщины задумали и выполнили свой запретный акт тайком. Мужчины, переспавшие с ними, даже не знали или не поняли толком, что произошло. Иуда не знал, что спит со своей невесткой, а опьяневший и заснувший Лот был так «задурен», в прямом и переносном смысле этого слова, что не понял, что совокупился со своими дочерьми. В сущности, кроме этих трех женщин правду знал только Бог, и то, что они немедленно забеременели, доказывает, что их запретные действия не вызвали у Него никакого возражения.

«Когда она легла и когда встала»

Лот был сыном Арана, брата Авраама. В конце 11-й главы книги Бытия говорится, что Аран умер в молодости, а «Сара была неплодна и бездетна». Из первого следует, что Лот был сиротой без отца, а из второго — что его дядя Аврам и тетка Сара не имели детей. Можно думать, что между бездетным дядей и сиротой-племянником сложилась естественная и сильная эмоциональная связь. И действительно, когда Аврам вышел из Харрана в Ханаан, из всей его большой семьи к нему присоединился только Лот.

Некоторое время они вместе кочевали по просторам Земли обетованной, сотрудничали и преуспели в скотоводстве и торговле: «И был Аврам очень богат скотом, и серебром, и золотом» (Быт. 13, 2) и далее: «И у Лота, который ходил с Аврамом, также был мелкий и крупный скот, и шатры» (Быт. 13, 5). Но в итоге их стада так разрослись, что они больше не могли жить вместе. Близкие отношения между ними и уступчивый характер Аврама помогли мирному соглашению о разделе. Лот избрал себе «окрестность» на южном берегу Мертвого моря, которая, по словам Библии, «вся орошалась водою» и была весьма плодоносной, и поселился в Содоме. Аврам остался на горах и жил у дубравы Мамре. Между ними сохранились близкие и добрые отношения. Об этом свидетельствует тот факт, что, когда Лот попал в плен в ходе войны, которую вел «Бера царь Содомский», Аврам тотчас бросился на помощь племяннику.

О том, что Авраам хорошо относился к Лоту и беспокоился о его благополучии, свидетельствует также его попытка спасти осужденный на разрушение Содом, и его торг с Богом, будет ли прощен город благодаря нескольким праведникам, живущим в нем. Но Лот оказался единственным праведником в Содоме, и Бог спас только его и его семью. Огонь и сера обрушились с небес, землетрясение разрушило Содом и Гоморру. Лот, его жена и дочери успели спастись с помощью двух ангелов, явившихся в Содом. Жена Лота, как известно, оглянулась назад и превратилась в соляной столб. Лот с двумя дочерьми нашли убежище в горной пещере.

Имена этих дочерей нам неизвестны. Автор называет их просто «старшая» и «младшая». Старшая, полагая, что разрушен не только Содом, но и весь мир и что в нем не осталось ни одной живой души, кроме них троих, предложила младшей напоить отца до беспамятства и переспать с ним. Ее целью было заполучить отцовское семя, чтобы продолжить существование человеческого рода.

Приходит на ум история Ноя, который по окончании потопа насадил виноградник, «выпил вина и опьянел» и, по-видимому, был изнасилован своим сыном Хамом. В обоих случаях речь идет о запретном сексуальном акте, совершенном сразу же после того, как семья спаслась от страшной катастрофы. В обоих случаях совершившие грех воспользовались влиянием алкоголя. В обоих случаях автор воспользовался этим рассказом, чтобы очернить и опозорить соседние с Израилем народы[100].


Злодеяние, которое Хам произвел над отцом, не описано детально. Но сказано, что он «увидел наготу отца своего» (Быт. 9, 22), а эта формула в библейском иврите не раз означает сексуальный контакт. На это намекает также сам рассказ о пробуждении Ноя: он протрезвился и понял, «что сделал над ним младший сын его» (Быт. 9, 24). Именно тогда он проклял Ханаана, сына Хама, сделав его «рабом рабов у братьев своих».

Как уже говорилось, Ной опьянел от вина из своего виноградника. Это значит, что он ждал три или четыре года до того, как выпил. Что касается дочерей Лота, то они никакой виноград не выращивали, но отца напоили в ту же самую ночь. Дотошный читатель может спросить — откуда у них было вино после разрушения Содома и Гоморры? Возможно ли, что старшая дочь позаботилась именно об этом в суматохе бегства? Как бы то ни было, они напоили отца и переспали с ним, старшая в первую ночь, младшая — во вторую. Пьяный отец даже «не знал, когда она легла и когда встала» (Быт. 19, 35).

От этих двух ночей родились одна ивритская поговорка и двое сыновей. Поговорка — «Пьяный, как Лот», а сыновья — Моав и Бен-Амми. Их имена свидетельствуют о запретных обстоятельствах их зачатия и рождения и увековечивают эти обстоятельства в памяти поколений. Моав — это «от отца», а «Бен-Амми» — это сын моей семьи. От Моава и от Бен-Амми родились народы моавитян и аммонитян, и вполне возможно, что израильтяне припоминали эту историю всякий раз, когда хотели оскорбить своих соседей. Но Бог, как я уже говорил, не нашел в поступке дочерей Лота ничего из ряда вон выходящего. Тот, первые слова Которого к человеку были «Плодитесь и размножайтесь», сумел оценить их желание позаботиться о продолжении человеческого рода. Факт: Он наградил их легкой и быстрой беременностью — привилегия, которой не удостоилась праведная тетка Лота, праматерь Сарра.

Так произошло и с Фамарью, которая нарядилась блудницей и переспала с Иудой, отцом двух ее покойных мужей. В отличие от Лота, Иуда знал, «когда она легла и когда встала», и знал, что произошло между тем, как она легла, и тем, как она встала, но не знал, кого он «познал». Историю эту читатель может найти в 38–й главе книги Бытия, и я уже писал о ней в свое время, поэтому перескажу ее здесь вкратце.

Фамарь была женой Ира, старшего сына Иуды. Ир умер, и Иуда потребовал от своего второго сына, Онана, войти к вдове и «восстановить» семя своего покойного брата. Но Онан, входя к ней, изливал свое семя на землю, чтобы не породить сына, который будет назван именем брата. В наказание за этот грех Бог умертвил и его, но в силу того же греха имя Онана было увековечено в виде глагола в языке иврит, а потом и в других языках.

Теперь Иуда уже опасался отдать Фамарь в жены своему младшему сыну, Шеле, и велел ей подождать, пока он подрастет. Когда «прошло много времени» и Шела вырос, но ее не отдали ему в жены, Фамарь поняла, что должна проявить инициативу.

«И уведомили Фамарь, говоря: вот, свекор твой идет в Фамну, стричь скот свой. И сняла она с себя одежду вдовства своего, покрыла себя покрывалом, и, закрывшись, села у ворот Енаима, что на дороге в Фамну».

Так она сидела, покрыв лицо, как это делали блудницы. Иуда, который «не знал, что это невестка его», подошел к ней и сказал: «войду я к тебе».

Это «не знал, что это невестка его» в рассказе о Иуде и Фамари — прямая параллель выражению «не знал, когда она легла и когда встала» в рассказе о Лоте и его дочерях. В обоих случаях речь идет о секрете, в котором участвуют только женщины и Бог, и автор умудрился использовать игру слов «знать» и «познать», чтобы посмеяться над мужчинами: над Лотом, который не знал, что познает, и над Иудой, который знал, что познает, но не знал, кого познает.

Так или так, но дело было сделано. Иуда пошел к своему стаду, Фамарь вернулась в дом своего отца. «Прошло около трех месяцев, и сказали Иуде, говоря: Фамарь, невестка твоя, впала в блуд, и вот, она беременна от блуда».

Иуда, верный традиции, у которой и сейчас есть рьяные приверженцы, велел казнить ее за поругание семейной чести. Но Фамарь доказала, что он сам был тем мужчиной, от которого она понесла, Иуда признал это и «не познавал ее более».

В отличие от дочерей Лота, Фамарь совершила свой поступок не для того, чтобы спасти весь род человеческий, но и ее целью были существование и сохранение. Сохранение имени умершего, сохранение его памяти. Сохранение семьи и поколения и сохранение ее собственных прав. Бог, который знал и ценил все это, поспешил открыть ее чрево.

«И наречено ему имя Фарес»

Все эти интересные и волнующие рассказы неизбежно порождают вопрос: почему такие праведные женщины, как Сарра, Ревекка, Рахиль и Анна — три праматери и мать пророка Самуила, — вынуждены были так долго страдать и терпеть унижения, пока наконец удостоились беременности, в то время как три «инородные» грешницы, Фамарь и дочери Лота, которые прибегли к блуду и кровосмесительству, забеременели с такой поразительной легкостью? И не забудем, что забеременели они не случайно. Они заранее знали, что так оно и будет. Все их планы и действия базировались на том, что зачатие произойдет после одного-единственного совокупления, в то время как Сарра, Ревекка, Рахиль и Анна провели долгие годы в постоянной неопределенности, напряженном ожидании и молитвах.

Ответ прост. Библия уже разъяснила нам, что в этих вопросах решение принимает Бог, и притом исключительно по Своему желанию: захочет — откроет, захочет — закроет. И если Бог решил сделать именно так, значит, у Него были на то причины. Вполне хорошей причиной могло быть, например, желание бесплодных праматерей иметь сыновей, дабы «обосноваться» через них, то есть сыновей, которые принесут пользу им самим, тогда как Фамарь и дочери Лота хотели забеременеть ради более высокой цели, выходящей за границы их личного статуса и благополучия.

Нет сомнения, что это тронуло сердце Создателя. Безусловно, не исключены и другие хорошие причины, но они от нас сокрыты. Возможно, Бог терпеть не может людей, которые претендуют на то, что они понимают все Его действия. Если Бог не объяснил, почему он потрудился открыть чрева дочерей, совокупляющихся со своим отцом, или невестки, переспавшей со своим свекром, и в то же время закрыл чрево Сарры, Ревекки и Рахили, — значит, не все Свои причины Он открывает людям. И уж во всяком случае, не тем самозваным Своим представителям, которые говорят якобы от Его имени, а на самом деле — от имени религиозного истеблишмента, в котором служат и от которого получают зарплату.

Заодно стоит напомнить еще одну вещь. Фамарь родила от Иуды близнецов Фареса и Зару (Переца и Зераха). Фарес был праотцом дома Давида. Об этом даже упоминается с несколько излишней гордостью в книге Руфи (4, 17), а также в родословной колена Иуды (1 Пар. 2, 15). Но та же родословная демонстрирует нам еще один факт, который стоит подчеркивать и втолковывать при каждом удобном случае: поскольку Фарес и Зара, двое сыновей, прижитых Иудой от его невестки Фамарь, являются отцами всего колена Иуды, то тем самым они являются также нашими праотцами, всего нынешнего еврейского народа. Ибо десять колен Израилевых ушли в изгнание и исчезли, и основную часть современного еврейства составляет именно колено Иуды, а также те немногие из колен Симеона, Левия и Вениамина, что растворились среди потомков Иуды и ушли с ними в диаспору. Таким образом, все мы — потомки Фареса и Зары, родившихся от Иуды (который, напомним, был потомком Лии, а не Рахили) и от его невестки Фамарь, которая нарядилась блудницей, украла семя у своего свекра и зачала от него. Иными словами, все нынешние евреи — потомки Фамарь, а потому лучше было бы хорошенько поискать могилу этой нашей подлинной праматери, вместо того чтобы бить нескончаемые поклоны в новехоньком каменном склепе, торопливо сооруженном над сомнительной «могилой Рахили».

Первая ненависть

«Иаков вошел и к Рахили, и любил Рахиль больше, нежели Лию; и служил у него еще семь лет других. Господь узрел, что Лия была ненавидима[101], и отверз утробу ее, а Рахиль была неплодна» (Быт. 29, 30–31).

Так описывает Библия трудные отношения, сложившиеся между Иаковом и двумя его женами. И здесь впервые в Библии появляется слово «ненависть». Не ненависть между двумя женщинами — например, между Саррой и Агарью или между самими Рахилью и Лией, и не ненависть между двумя мужчинами или братьями-соперниками — скажем, между Каином и Авелем или Иаковом и Исавом. Первая ненависть, получившая свое прямое название в Библии, — это ненависть мужчины к своей жене. Точнее, к одной из своих жен.

Интересно, что автор не написал здесь, что Иаков «возненавидел» Лию — он определил ее эпитетом «ненавидимая», то есть дал понять, что речь идет о длительном чувстве, а не о результате преходящей ссоры. Но вообще говоря, это словосочетание — «ненавидимая жена» — встречается в Библии не только для описания эмоций. Например, во Второзаконии (21, 15) имеется специальный закон, указывающий, как надлежит распределять наследство между сыновьями двух жен, если «одна любимая, а другая ненавидимая», и это означает, что выражение «ненавидимая жена» употреблялось также как юридический термин, а потребность в специальном термине свидетельствует, что ненависть мужчины к одной из жен была достаточно известна. Похоже, что в силу тогдашнего многоженства она была не таким уж редким явлением, и не случайно законодатель уделил ей специальное внимание. Однако в случае Иакова, Рахили и Лии в дело вмешался еще и Господь Бог. Он провел здесь интересный научный эксперимент: любимую жену сделал бесплодной, а ненавидимую — плодовитой, и сейчас, дорогие читатели и господа верующие, мы увидим, что произойдет.

Первые трое детей, родившиеся у Лии, не изменили ее положения. Об этом свидетельствуют имена, которые она им дала, и ее разъяснения этих имен. Реувен (р’у-бен, то есть «смотрите, сын!») получил это имя, потому что «Господь призрел на мое бедствие (и дал мне сына), и теперь будет любить меня муж мой». Шимон (от глагола лишмоа — «слышать») был назван так, ибо «Господь услышал, что я ненавидима». Леви (от глагола лелавот — «присоединиться»), потому что «теперь-то прилепится ко мне муж мой, ибо родила я ему трех сыновей»[102] (Быт. 29, 32–34).

Эти три имени — как три мольбы о любви и три вопля душевной боли и отчаяния. Но имя четвертого сына говорит о том, что с его рождением в отношении Иакова к ненавидимой жене что-то изменилось: «И еще зачала, и родила сына, и сказала: теперь-то я восхвалю Господа. Посему нарекла ему имя: Иуда[103] и перестала рожать» (Быт. 29, 35).

В отличие от предыдущих имен, благодарность, заключенная в имени Иуда, говорит о том, что Лия достигла своей цели. Она перестала быть «ненавидимой». А тот факт, что она прекратила рожать, поясняет нам методику Божественного эксперимента и намерение, скрывающееся за ним. Бог хотел не столько улучшить положение Лии, сколько воспитать Иакова. Настойчиво повторяя роды Лии, Он подводил Иакова к пониманию, что не любовь важна, а дети и продолжение рода. Это относится к любой библейской семье, а тем более к семье праотца, из которой предстояло произрасти всем будущим «сынам Израиля» и в прямом, и в переносном смысле этого слова.

И не случайно сразу же после рождения Иуды между Иаковом и его любимой Рахилью вспыхнула первая тяжелая ссора. Иаков, этот самый терпеливый из всех терпеливых влюбленных в Библии, тот самый Иаков, который работал за Рахиль семь лет «и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее», на этот раз потерял терпение. Вместо того чтобы поддержать любимую, но бездетную жену словами утешения, он «разгневался на Рахиль и сказал (ей): разве я Бог, который не дал тебе плода чрева?» (Быт. 30, 2).

Первопричиной ссоры была зависть Рахили к Лии: «И увидела Рахиль, что она не рождает детей Иакову, и позавидовала Рахиль сестре своей, и сказала Иакову: дай мне детей; а если не так, я умираю» (Быт. 30, 1). Позже, по истечении лет, эти слова приобретут леденящий кровь роковой смысл, ибо Рахиль и впрямь умрет преждевременной смертью, но именно потому, что Бог дал ей второго сына. Но в тот момент слова Рахили вызвали у Иакова раздражение, и он ответил ей с несвойственной ему грубостью.

При первом прочтении его грубость непонятна. Но затем начинаешь понимать, что гнев Иакова направлен не на Рахиль, а на самого себя. Он уже чувствует, что его отношение к плодовитой Лии начинает исподволь меняться. Выясняется, что, несмотря на первую встречу с Рахилью, и дерзкий поцелуй у колодца, и семь лет ожидания, Иаков в конечном счете не так уж отличается от других библейских мужчин. Как и у них, его любовь тоже подчиняется желанию Бога и общественной норме и так же зависит от детей и от семьи. Эксперимент Господа завершился успехом.

Кстати, вторая по счету библейская ненависть тоже возникла в доме Иакова, и возникла как прямое следствие первой. То была ненависть сыновей «ненавидимой жены» к Иосифу, сыну жены любимой. И эту вторую ненависть тоже породила зависть: некогда Рахиль завидовала Лие, «ибо не рождала», а теперь сыновья Лии завидовали сыну, рожденному Рахилью. Автор пишет: «И завидовали ему братья»[104] (Быт. 37, 11), и читатель понимает, что обе эти ненависти и обе зависти имеют один источник: соперничество за любовь Иакова — сначала мужа, потом отца.

«И сделал ему полосатую рубашку»

В наше время не принято спрашивать человека, кого из своих детей он любит больше. Но если все-таки спрашивают, они смущенно улыбаются и говорят: «Всех одинаково».

Библия не принимает такой подход. В ней откровенно описываются случаи, когда родитель предпочитает одного какого-нибудь сына всем его братьям. Я уже рассказывал, что Бог определил Исаака как любимого сына Авраама, что Исаак любил Исава, а Ревекка любила Иакова. Но самым известным и явно предпочитаемым из всех таких сыновей был Иосиф.

«Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его; и сделал ему полосатую рубашку»[105] (Быт. 37, 3). Эту рубашку братья позднее снимут с Иосифа и намочат в крови, чтобы подтвердить его мнимую смерть. Именно она впервые пробудила в их сердцах зависть и ненависть, которые затем привели к насилию. Но в действительности предпочтение, которое Иаков отдавал Иосифу, можно ощутить и до того, как появилась эта «рубашка раздора». Первый раз оно проявляется в том момент, когда Иаков, вернувшись из Харрана в страну Ханаан, готовился к встрече с Исавом.

Предстоящая встреча страшила Иакова. С того времени, когда он бежал от гнева обманутого брата, прошло уже двадцать лет, но Иаков, по натуре человек подозрительный и осторожный, решил подготовить свой лагерь к любого рода нападению. На переднем крае, в самом опасном месте, он поставил служанок Валлу и Зелфу с их сыновьями, Лию и ее сыновей — после них, «а Рахиль и Иосифа позади» (Быт. 33, 2), то есть там, где наиболее безопасно. Кстати, поскольку в оригинале тут дважды употреблено слово «последние», сначала по отношению к Лие с ее сыновьями, а потом — по отношению к Рахили и Иосифу, Раши[106] счел небходимым специально пояснить: «Последний „последний“ — любимый». (Это симпатичное выражение стало ивритской поговоркой, и в Израиле ее с удовольствием употребляют по сей день, как в Англии — близкое The last but not the least.)

Так, без явной декларации, в доме Иакова была установлена иерархия любви. Если кто-нибудь из братьев не знал или пытался избежать вопроса: «Кого отец любит больше?» — то теперь ответ был известен. Задолго до полосатой рубашки Иаков уже любит Иосифа больше всех других сыновей. И предпочитает его другим настолько, что без колебаний демонстрирует им, что жизнь Иосифа ему всех дороже.

Читатель догадывается, что эта любовь выросла из любви Иакова к Рахили и от того предпочтения, которое он отдавал ей перед Лией, ее сестрой. Но это не единственная причина. Слова: «Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих» появляются в Библии уже после того, как родился Вениамин, тоже сын Рахили. Да и названная в тексте причина этого предпочтения: «Потому что он был сын старости его» — тоже непонятна. Ведь Вениамин появился, когда Иаков был еще старее. Конечно, не исключено, что в древности выражение «сын старости» имело иной смысл, чем сегодня. Не исключено также, что к Вениамину у Иакова было сдержанное отношение. Возможно, он не мог забыть, что Рахиль умерла, рожая этого сына, и в глубине души даже считал его виновником ее смерти. Недаром он изменил имя, которое Рахиль дала новорожденному, как будто хотел освободиться от этих воспоминаний. Умирающая мать назвала сына Бен-Они, то есть «сын моих страданий», «сын моей муки» и, возможно, даже «сын моего греха». Иаков же переназвал сына, дав ему имя Бен-Ямин, то есть «сын правой», сильной руки, иными словами — «сын моей силы». Этим он избавил новорожденного от имени, которое увековечило бы в людской памяти несчастье, связанное с его рождением.

Но скорее всего, причиной любви Иакова к Иосифу было его сходство с Рахилью. Библия описывает их обоих одними и теми же словами: «Красивы станом и красивы лицом» (Быт. 39, 6 и 29, 17). Кстати, Томас Манн, который тоже подчеркнул это сходство в книге «Иосиф и его братья», добавил к нему трогательный комментарий, предположив, что полосатая рубаха, подаренная Иосифу, тоже принадлежала Рахили, и, когда сын надевал одежду покойной матери, Иакову казалось, что она воскресла и снова стоит перед ним.

Так или не так, но эта полосатая рубашка еще более усилила напряжение, которое уже сложилось к тому времени между братьями и Иосифом: «И увидели братья его, что отец их любит его более всех братьев его; и возненавидели его, и не могли говорить с ним дружелюбно» (Быт. 37, 4). Однако не только Иаков был виноват в том, что произошло и чему предстояло произойти, и не только братья, которых зависть довела до ненависти и приведет к насилию. Иосиф тоже внес большой вклад в ход событий, и не одними лишь словами и поступками, но также снами, которые ему снились.

«Что это за сон,

который ты видел?»

Иосиф не всегда соответствовал тому званию «праведника», которое венчает его сегодня. В молодости он был весьма избалованным подростком. Он высокомерно относился к своим братьям и доносил на них отцу. Любопытно, что Иаков всегда посылал Иосифа пасти скот вместе «с сыновьями Валлы и сыновьями Зелфы», которые занимали самое низшее положение среди его сыновей. Почему именно с ними? Возможно, он думал, что они будут относиться к Иосифу лучше, чем сыновья Лии, а может быть, пытался этим показать, что ущемляет Иосифа, надеясь смягчить ненависть, которую питали к нему старшие сыновья. Как бы то ни было, эти уловки оказались тщетными, ибо Иосиф, как я уже говорил, сам обострял отношения с братьями, передавая отцу «худые о них слухи» (Быт. 37, 2).

Но еще хуже, чем слухи, которые он доносил, были сны, которые он видел. Один раз он рассказал отцу, что видел во сне, как солнце, луна и одиннадцать звезд (то есть его родители и одиннадцать его братьев) поклоняются ему. В другой раз сообщил, что видел во сне, как снопы, связанные братьями, поклонились его снопу. Иаков всего лишь пожурил его: «Что это за сон, который ты видел? неужели я, и твоя мать, и твои братья придем поклониться тебе до земли?» Но в сердцах братьев этот рассказ возбудил тяжелую ненависть. К сожалению, Иаков не понял, к чему могут привести эти мрачные чувства и какую беду они принесут в будущем.

Свою красоту Иосиф унаследовал от матери, но сны — от отца. Впрочем, его сны не были такими сложными и интересными, как сон Иакова в Бейт-Эле, и не содержали разговоров с Богом. Высокомерные сны Иосифа так примитивны и инфантильны, что закрадывается сомнение: а видел ли он их вообще? Или просто придумал, чтобы подразнить своих братьев? В тексте библейского рассказа настойчивые упоминания о снах Иосифа, видимо, призваны намекнуть на его духовную связь с отцом, который был известным сновидцем, а может быть — на ту решающую роль, которую сны сыграют в жизни Иосифа в дальнейшем. Но на данном этапе никому не дано было предвидеть это — ни ему самому, ни родителям, ни братьям.

Впрочем, мы не можем обвинять Иосифа в том, что ему снились сны. Человек не властен над своими мыслями, а тем более над снами. Нашу настороженность вызывает лишь содержание его снов, а также назойливое желание Иосифа рассказывать о них членам семьи. Конечно, подросток по наивности может не понимать последствий своих поступков, но сомнительно, чтобы Иосиф был настолько наивен, и, уж безусловно, он не был настолько глуп. Вероятней всего, избалованность и та нескрываемая любовь, которую питал к нему отец, вселили в этого красивого мальчика уверенность, что его все любят и ему всё простят.

Конечно, от отца, от Иакова, можно было бы ожидать большей чуткости и осторожности. Однако, как я уже говорил, он только пожурил Иосифа за его сны и хотя заметил, что братья ему завидуют[107], но сразу вслед за этим допустил странную и опасную оплошность. Когда братья отправились пасти семейное стадо в район Сихема (Шхема), он послал к ним Иосифа, обязав его вернуться и сообщить, все ли в порядке с ними и со стадом. Читатель понимает из этого, во-первых, что на этот раз Иосиф вообще не пошел на пастбище с братьями, и, во-вторых, что Иаков не предвидит, какой опасности он подвергает любимого сына, посылая его к братьям одного, тем более с наказом, откровенно утверждающим Иосифа в роли доносчика, которую он раньше играл без санкции отца.

В предыдущем поколении, когда самому Иакову грозила месть брата Исава, их мать Ревекка поспешила отослать любимого сына в надежное место. А сейчас Иаков послал своего любимого сына буквально в львиное логово. Более того — позволил ему идти туда в той самой полосатой рубашке, которая уже вызвала однажды их гнев и вообще настолько не похожа на рабочую одежду, что само появление в ней на пастбище можно расценить как чистой воды провокацию.

Меня это удивляет: что случилось со всегдашней настороженностью Иакова? Куда девался человек, вечно ожидающий самого худшего и заблаговременно защищающий свои тылы? Тот, что сказал матери: «Может статься, ощупает меня отец мой» (Быт. 27, 12)? Тот, что повторил Лавану во избежание ошибки: «За Рахиль, младшую дочь твою» (Быт. 29, 18)? Тот, что перед встречей с Исавом продумал каждую мелочь и рассчитал каждый свой шаг? Может быть, он понимал неминуемость столкновения между Иосифом и его братьями, но надеялся, что оно не будет особенно серьезным? А может быть, даже надеялся, что в результате Иосиф поймет нестерпимость своего поведения?

Но если Иаков и допускал возможность такого столкновения, он, безусловно, не представлял себе, к каким тяжким последствиям оно приведет. Даже он, испытавший на себе ненависть брата, который в гневе хотел его убить, не знал, насколько сильной и опасной была зависть и ненависть его сыновей.

«И нашел его некто»

Как и его отец, Иосиф не был земледельцем. Как и его отец, он тоже видел сны. Но похоже, что, в отличие от Иакова, к Иосифу сновидения приходили также наяву. По дороге на пастбище он заблудился, не нашел своих братьев и мог вернуться домой, но побоялся нарушить приказ отца и продолжил поиски. И тут его встретил загадочный человек, которому предназначена важная роль в предстоящем.

«И нашел его некто блуждающим в поле, и спросил его тот человек, говоря: чего ты ищешь?» (Быт. 37, 15).

Кто этот «Некто»? И каков смысл в том, что это он нашел Иосифа, а не Иосиф его? И не просто встретил его на дороге, а именно «нашел»? Что, он искал его? И если да, то зачем? По чьему поручению? Ведь это он подошел к Иосифу и завел разговор, а не Иосиф обратился к нему и попросил помощи.

Читателю ясно, что появление этого человека не случайно. На ум приходит «Некто», боровшийся с Иаковом за несколько глав и лет до этого, на переправе Иавок (Быт. 32, 24), ибо и тот «Некто» появился накануне встречи между братьями, которые весьма не любили друг друга.

Так или иначе, человек этот спросил Иосифа: «Чего ты ищешь?»

Иосиф сказал ему: «Я ищу братьев моих; скажи мне, где они пасут?»

Человек сказал: «Они ушли отсюда; ибо я слышал, как они говорили: „Пойдем в Дофан“».

Каким образом этот человек услышал разговор братьев? И откуда он знал, что пастухи, которых он слышал, — это братья Иосифа? Сомнений нет. Этот человек знает слишком много. Он не просто человек. Он послан в это место, и у него есть роль, ибо если бы он не нашел Иосифа, тот вернулся бы к отцу невредимым. Но Иосиф встретился с ним, пошел из-за него в Дофан и в результате нашел своих братьев, которые замыслили его убить: «И пошел Иосиф за братьями своими, и нашел их в Дофане. И увидели они его издали, и прежде нежели он приблизился к ним, стали умышлять против него, чтобы убить его. И сказали друг другу: вот, идет сновидец: Пойдем теперь, и убьем его, и бросим его в какой-нибудь ров, и скажем, что хищный зверь съел его; и увидим, что будет из его снов» (Быт. 37, 17–20).

«Зацикленность» братьев на снах Иосифа свидетельствует, что они, пожалуй, больше ненавидели его за эти сны, чем за полосатую рубашку и за то, что он — отцовский любимчик. Эта ненависть была вызвана не только вызывающе высокомерным содержанием его снов и навязчивой потребностью Иосифа пересказывать их. Слово «сновидец», которое они употребили, показывает, что их раздражала сама его способность видеть сны, само наличие снов в его душе. Оно подтверждало его сходство с отцом и отличие от них. Оно подчеркивало, что он превосходит их в духовном плане.

Они раздели и избили его и бросили в безводный колодец, после чего уселись есть у того же колодца, наглядно подтверждая этим свою злобность и бесчувственность. К счастью, Рувим и Иуда предотвратили готовившееся вслед за этим убийство. Первый сказал: «Не проливайте крови», а второй предложил: «Пойдем, продадим его Измаильтянам, а руки наши да не будут на нем; ибо брат он наш, плоть наша».

Так и произошло. Кстати, автор разделил эту историю на две части. В первой, где рассказывается, как Иосифа бросили в колодец, а потом продали измаильтянам (Быт. 37), Иосиф не произносит ни слова. Читатель может подумать, что его, как когда-то Исаака во время жертвоприношения, поразили шок и немота. Однако дело было не так. А как оно в действительности было, читатель узнает только через несколько глав и через много лет после этого, когда на Ханаан обрушится голод и братья отправятся за хлебом в Египет.

Иосиф, к этому времени уже «второй после фараона», узнал их и обвинил в шпионаже. «Точно мы наказываемся за грех против брата нашего, — сказали они друг другу. — Мы видели страдание души его, когда он умолял нас, но не послушали; за то и постигло нас горе сие» (Быт. 42, 21).

Иными словами, Иосиф в тот день не молчал. Он кричал и умолял о пощаде. Только теперь читатель видит все детали этой душераздирающей сцены и слышит не только слова братьев, но и мольбы Иосифа, доносящиеся со дна колодца.

Но вернемся назад. Вот Иосиф уже продан направляющимся в Египет арабским купцам, а братья, намочив его полосатую рубашку в крови козла, предъявляют ее отцу со словами: «Мы это нашли; посмотри, сына ли твоего эта одежда, или нет» (Быт. 37, 32).

Потрясенный горем и отчаянием, Иаков не заметил холодность и отчужденность, которые веяли от этих слов. Охваченные ненавистью, братья даже не дали себе труда упомянуть имя Иосифа. Они сказали «сына твоего», а не «Иосифа» или хотя бы «нашего брата». Но Иаков воскликнул только: «Хищный зверь съел его; верно, растерзан Иосиф. И разодрал Иаков одежды свои и возложил вретище на чресла свои». И тут проявилась еще одна сторона дела: оказывается, жестокость и бессердечие братьев куда больше, чем мы себе представляли. Они делили с отцом траур по погибшему сыну, зная, что он страдает из-за гибели, которой не было. Они навязали ему мучительную многолетнюю скорбь по якобы растерзанному зверем сыну. Даже Иуда, который впоследствии отделился от остальных, словно ощутив отвращение к тому, что они совершили, не рассказал отцу, что Иосиф жив.

В книге Бытия есть много примеров обмана и сокрытия правды. Так, Авраам обманул фараона, царя Египта, и Авимелеха, царя Герары. Он скрыл от Исаака подлинную цель их похода на гору Мориа. Ревекка и Иаков обманули Исаака, и Иаков выдал себя за Исава. Лаван обманул Иакова и дал ему Лию, которая притворилась Рахилью. Рахиль обманула своего отца Лавана, украв у него идолов. Фамарь нарядилась блудницей и забеременела от Иуды. Но ничто не сравнится с той жестокостью, с которой братья Иосифа обманули своего отца. Они обрекли его оплакивать еще живого сына, и, что еще страшнее, прошло много лет, прежде чем он узнал правду. Библия говорит, что он «оплакивал сына своего многие дни», и читатель легко может представить, что пережил Иаков и какие страшные картины проносились перед его глазами: разрываемое клыками хищника тело сына, его раздробленные кости. У него не было даже частицы сыновней плоти, чтобы прижать к губам, никакой могилы, чтобы распластаться на ней, содрогаясь в рыданиях, — но на протяжении всех этих лет братья ничего не сказали своему отцу.

Пройдут десятилетия, Иаков будет все больше дряхлеть на глазах сыновей, но они все еще не скажут ему правды. Как они жили с подобной ложью все это время? Библия, как обычно, предоставляет читателю самому размышлять об этом. Автор не рассказывает, говорил ли Иаков с сыновьями о их преступлении после того, как Иосиф открылся им в Египте, и не сообщает, извинились ли они и просили ли у него прощения. Но когда он вернулся с ними в Египет и увидел сына своего Иосифа живым, он сказал фараону потрясающую фразу: «Малы и несчастны были дни жизни моей» (Быт. 47, 9).

В словосочетании «дни жизни» нет ничего нового. Так было сказано и о жизни Сарры и о жизни Авраама. Но о них это было сказано после их смерти, а Иаков подытожил свою жизнь еще при жизни и, будучи еще живым, сказал, что его дни «были»[108] — в прошедшем времени. Нет сомнения, что такой сделал его жизнь прежде всего подлый поступок сыновей. С того часа, когда он счел своего любимого сына погибшим, он почувствовал, что и его жизнь оборвалась. Поэтому он сказал о ней в прошедшем времени, как будто она уже завершилась.

«Спи со мною»

По прибытии в Египет купцы продали Иосифа фараонову царедворцу Потифару (Быт. 39). Мы уже уверены, что его судьба решена, потому что такой мечтательный, избалованный отцовской любовью юноша не сможет выжить в условиях тогдашнего рабства, — но нас ожидает сюрприз. Как и Иаков, которого путешествие в Харран превратило из маменькиного сынка, знавшего лишь отцовский шатер да материнскую юбку, в настоящего мужчину, так и сновидец Иосиф превратился в Египте в человека дела. И подобно Иакову, который с большим успехом управлялся со стадами тестя, его сын преуспел в доме своего египетского господина.

Потифар заметил достоинства и удачливость нового раба. Он «поставил его над домом своим и над всем, что имел […] и было благословение Господне на всем, что имел он в доме и в поле» (Быт. 39, 5). Но Иосиф, в отличие от своего отца, был еще «красив станом и красив лицом», и вскоре жена Потифара обратила на него свой взор. А затем потребовала: «Спи со мною».

Иосиф отказался. Он объяснил жене Потифара, что речь идет о двойном грехе — и против господина, который доверяет ему, и против Господа. Читатель и жена Потифара обмениваются между собой взглядами и, возможно, даже улыбкой. Ведь им обоим и так ясно, что речь идет о грехе, но автор хочет подчеркнуть этим простодушие и честность Иосифа.

С точки зрения литературной, не столь морализаторской и пропагандистской, эту стойкость Иосифа перед посягательствами темпераментной египтянки можно объяснить и иначе. Возможно, его вообще не тянуло к женщинам. Действительно, в Иосифе есть нечто женственное. Его красота, как мы уже отмечали, описывается теми же словами, что красота его матери. Полосатая рубашка, подаренная ему отцом, — это, как тоже говорилось, возможно, женская одежда. В Библии рассказывается (2 Цар. 13, 18), что Фамарь, дочь Давида, тоже носила полосатую рубашку[109] и что это была одежда «царских дочерей-девиц». И в своей сексуальности Иосиф заметно уступает другим библейским мужчинам, особенно в его собственном роду. В отличие от праотцев и братьев, в жизни которых любовь к женщинам играла важную роль, у Иосифа даже сновидения лишены секса. Подобно Нарциссу в греческой мифологии, он сосредоточен только на себе.

Правда, потом фараон женил его на женщине по имени Асенефа, дочери Потифера, жреца Илиопольского (Быт. 41, 45), и Иосиф даже имел от нее сыновей (Быт. 41, 51–52), но представляется, что он был человеком, чья сексуальность недостаточно ясна не только читателям, но и ему самому. Не исключено, что он вообще был гомосексуалистом, которому приходилось скрывать свою склонность. На это намекал и Томас Манн, который в «Иосифе и его братьях» описал нападение братьев на Иосифа как изнасилование. Манн опирался на те намеки, которые мы уже видели в библейском рассказе. Братья раздели Иосифа перед тем, как бросить в колодец. Внешне это выглядит как выражение гнева по поводу полосатой рубашки, подаренной ему отцом, но в этом раздевании-обнажении, а также в крови, которой затем была испачкана рубашка, можно увидеть и признаки сексуального насилия.

Наши мудрецы тоже обратили внимание на эту сторону личности Иосифа. Они отметили, что он был похож на мать, то есть на женщину, и вел себя, как девушка, — прихорашивался и «завивал волосы». В Вавилонском Талмуде говорится, что «сыновья служанок целовали и обнимали его» и что сам Потифар хотел «возлечь с ним», за что и был наказан: «И купил его Потифар, царедворец фараона, купил для себя (возлечь с ним), (но) пришел (ангел) Габриэль и кастрировал его»[110].

И хотя, рассказывая, как Иосиф боролся с собой, пытаясь обуздать свою страсть, мудрецы добавляют к этому весьма живописные детали, сообщая, например, что заигрывания жены Потифара разожгли его до такой степени, что у него сперма брызнула из-под ногтей, но, с другой стороны, тот же Вавилонский Талмуд описывает его сдержанность таким манером, что ее можно истолковать просто как равнодушие к женщинам: «Он видел каждый день царских дочерей, иногда наряженных, иногда надушенных, иногда обнаженных — и не хотел».

Так или иначе, Иосиф сохранял свою непорочность, и наряду с успехами в управлении домом Потифара это тоже характерно для нового этапа его жизни. Отныне и далее к нему не пристанет ни одно греховное пятнышко. В сущности, он единственный человек в Библии, о котором можно так сказать. Читатель может припомнить ему прежнее отношение к братьям, но то был не грех, а, скорее, похвальба и кураж избалованного ребенка, начисто миновавшие с годами. Читатель может также вменить ему в вину излишнее напряжение и страх, которые он вызвал у отца и братьев перед тем, как открыться перед ними в Египте. Но трудно судить человека, пока ты не оказался на его месте. Некоторые справедливо говорят, что с учетом содеянного с ним братьями Иосиф поступил с ними очень милосердно, и мы еще обсудим этот вопрос в дальнейшем.

«И Господь был с Иосифом»

Получив решительный отказ от Иосифа, жена Потифара обвинила его в попытке изнасилования, и он был брошен в яму второй раз в своей жизни, на этот раз в египетскую тюрьму. Большое обаяние, до сих пор ему вредившее, здесь как раз ему помогло: «И Господь был с Иосифом, и простер к нему милость, и даровал ему благоволение в очах начальника темницы. И отдал начальник темницы в руки Иосифу всех узников […] и во всем, что они там ни делали, он был распорядителем […] и во всем, что он делал, Господь давал успех» (Быт. 39, 21–23).

В тюрьме Иосиф стал слугой двух господ, двух очень важных заключенных — начальника виночерпиев и начальника пекарей при дворе фараона, которые провинились перед своим царем и были брошены в темницу. Однажды ночью этим двоим приснились весьма особенные сны, и Иосиф, поднаторевший на толковании сновидений, с успехом расшифровал их. Сон главы виночерпиев он истолковал как близкое освобождение из тюрьмы и возвращение в должность, а сон главы пекарей — как предстоящую тому близкую казнь. По правде говоря, это были не очень сложные для толкования сны. Так же как и сновидения самого Иосифа — о снопах братьев, поклонившихся его снопу, и о солнце, луне и одиннадцати звездах, поклонившихся ему лично, сновидения фараоновых царедворцев не составляют трудностей для понимания. Читатель может найти изложение этих снов в 40–й главе книги Бытия и попробовать свои силы в их расшифровке.

Но Иосиф, разгадывая эти сны, не шел по обычному для толкователей пути расшифровки символического смысла их деталей. Он заглянул в душу обоих царедворцев. Он уловил ощущение невиновности в первом и опознал чувство вины, таившееся во втором. Свои толкования он сообщил каждому из них с одной и той же степенью смелости и прямоты. А потом попросил главного виночерпия замолвить о нем слово после освобождения. Но, выйдя из тюрьмы, тот сразу же забыл и самого Иосифа, и его просьбу.

И возможно, это было к лучшему, потому что Иосиф вспомнился ему в самый подходящий момент, когда загадочный сон приснился самому фараону и никто из жрецов и советников не смог этот сон объяснить. Только тогда главный виночерпий вспомнил о сидевшем в тюрьме толкователе, рассказал о нем царю, и Иосиф был призван из тюрьмы во дворец.

«Мне снился сон, и нет никого, кто бы истолковал его, — сказал ему фараон, — а о тебе я слышал, что ты умеешь толковать сны». — «Я тут ни при чем! — воскликнул Иосиф[111]. — Бог даст ответ во благо фараону» (Быт. 41, 15–16). То есть не я, а Бог расшифрует тебе твой сон через меня.

Нет необходимости, я надеюсь, снова рассказывать сам сон — о семи коровах тучных и семи коровах тощих, и о семи колосьях полных и семи колосьях, иссушенных ветром, а также приводить объяснение, которое, как читатель наверняка помнит, сводилось к тому, что Египту предстоят семь лет великого изобилия и вслед за ними семь лет голода и нужды. Но Иосиф не ограничился объяснением сна. На том же самом дыхании он поспешил добавить совет, хотя никто его об этом не просил: «И ныне да усмотрит фараон мужа разумного и мудрого, и да поставит его над землею Египетскою» (Быт. 41, 33), — сказал он и тут же объяснил, что нужно учредить государственный механизм для заготовки продуктов в годы изобилия и сохранения их на время голода.

В сущности, Иосиф навел фараона на мысль назначить его самого на ту должность, которую он только что описал. Ведь при этом разговоре присутствовали все фараоновы царедворцы, жрецы и советники, ни один из которых не сумел разгадать сон своего повелителя. И потому, говоря: «Муж разумный и мудрый», — Иосиф прямо указал на себя, изящно избежав необходимости сказать это открыто, а то, что он предложил решение не только для сна, но и для той проблемы, которую предвещал сон, говорит об этом еще убедительней. И действительно, фараон немедленно провозгласил: «Нет столь разумного и мудрого, как ты» (Быт. 41, 39) — и назначил его своим заместителем, вторым человеком «над всей землею Египетской». Сам того не зная, фараон этими словами даровал Иосифу еще один важный титул — первого «мудрого» в Библии, — и это первенство тоже имеет свой особый смысл.

«Мудрее всех людей»

В Библии упоминается немало умных женщин и мужчин. Ионадав, сын Самая, племянник царя Давида, был «человек очень умный»[112] (2 Цар. 13, 3). Авигея, жена Навала, была женщина «весьма умная и красивая лицем» (1 Цар. 25, 3). Главы народа Израиля во время скитаний в пустыне были «люди умные, разумные и испытанные» (Втор. 1, 13). В городе Авеле-Беф-Маахе (Авеле-Бейт-Маахе) была «умная женщина» (2 Цар. 20, 16), спасшая город от осады, которой обложил его Иоав сын Саруи. Другая умная женщина, из поселения Фекоя (Текоа), пришла к Давиду по просьбе Иоава и, когда Давид догадался, что ее послал сам Иоав, восхищенно сказала царю, что он «мудр, как мудр Ангел Божий» (2 Цар. 14, 20).

Выдающиеся мастера тоже зачастую назывались «умными». Так, Веселиил (Бецальэль, то есть «под сенью Бога»), Аголиав (Ахолиав, то есть «отцовский шатер») и другие строители так называемой «скинии Завета»[113] характеризуются в Библии как «мудрые сердцем, которым Господь дал мудрость и разумение» (Исх. 36, 1). Точно так же о Хираме из Тира (Цора) — не о финикийском царе, а о том мастере, который отлил медные столбы и «медное море» во дворце Соломона, — сказано: «Он исполнен был мудрости, разума и умения делать всякие вещи из меди»[114] (3 Цар. 7, 13–15, 23). Различия между мудростью, разумом и умением не всегда очевидны и однозначны, но ясно, что Хирам обладал не одними только профессиональными знаниями, но также глубоким умом и творческим воображением.

Но над всеми умными, понимающими, знающими и мудрыми возвышается самый известный и великий из них — царь Соломон. Он был и остался «мудрее всех людей», и выражение «мудрость Соломонова» существует до сегодняшнего дня. Интересно, что Соломон не родился таким умным — он стал им, лишь взойдя на престол. Именно тогда явился ему во сне Бог и предложил выполнить любую его просьбу. Соломон не колебался ни секунды. Он попросил: «Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло» (3 Цар. 3, 9).

Так что же, до исполнения этой просьбы Соломон был глуп? Конечно, нет. Еще раньше отец его, царь Давид, наказал сыну в своем завещании: «Поступи по мудрости твоей» — и добавил: «Ты человек мудрый» (3 Цар. 2, 6 и 9). Иными словами, Соломон был умен с самого начала, но попросил сделать его еще умнее, как положено и желательно для того, кто стоит во главе государства. Главным качеством руководителя народа была в его глазах способность вершить суд, и его просьба «различать, что добро и что зло» сразу же напоминает нам о «дереве познания добра и зла» из рассказа о рае (Быт. 2, 17). Эта отсылка усиливает впечатление от его мудрости, а главное, подчеркивает ее магический характер, о чем будет все чаще говориться в дальнейшем, как в Библии, так и в комментариях к ней.

Если судить по «разумному сердцу» Соломона, а также припомнить, что Веселиил и Аголиав были названы «мудрыми сердцем», то придется признать, что вместилищем ума в Библии является сердце. Это анатомическое определение ума подтверждается также реакцией Бога на просьбу Соломона: «Вот, Я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде тебя, и после тебя не восстанет подобный тебе» (3 Цар. 3, 12). Слово «сердце» в начале фразы добавляет к мудрости Соломона эмоциональное и человечное измерение, но ее конец выглядит явно хвастливым и претенциозным. И точно так же следующая глава начинается со слов: «И дал Бог Соломону мудрость, и весьма великий разум… — а затем все снова сводится к пустому хвастовству: — И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян. Он был мудрее всех людей, мудрее и Ефана Езрахитянина, и Емана, и Халкола, и Дарды, сыновей Махола, и имя его было в славе у всех окрестных народов. И изрек он три тысячи притчей, и песней его было тысяча и пять; и говорил он о деревах, от кедра, что в Ливане, до иссопа, вырастающего из стены[115]; говорил и о животных, и о птицах, и о пресмыкающихся, и о рыбах. И приходили от всех народов послушать мудрости Соломона, от всех царей земных, которые слышали о мудрости его» (3 Цар. 4, 29–34).

Иосиф, как я отметил, был первым, кого Библия назвала «мудрым», и его ум описывается в ней как единственный в своем роде. Теперь выясняется, что он превосходил Соломона еще в одном аспекте, потому что в отличие от мудрости Соломона, в которой главное — это производимое ею впечатление, ум Иосифа выражался не в решении загадок, задаваемых гостями, и не в сочинении притч о рыбах и песен об иссопе. Его мудрость была проверена в испытании делом — и с большим успехом. Она помогла ему спасти от голодной гибели целую страну, а заодно скупить все египетские земли и сделать их имуществом фараона (Быт. 47, 20–21).

Их различие выражается, в числе прочего, еще и в том, какие цели подчеркивает Библия, рассказывая о деятельности каждого из них. Она сообщает, что оба они, Иосиф и Соломон, собирали на просторах своих царств большие количества продуктов, но в рассказе о Иосифе речь идет о заготовках ради спасения людей от голода, а в рассказе о Соломоне говорится о поборах ради безмерно роскошных царских пиров, которые — так же, как его песни и притчи, — имели целью поразить воображение окружающих: «Продовольствие Соломона на каждый день составляли: тридцать коров[116] муки пшеничной и шестьдесят коров прочей муки, десять волов откормленных и двадцать волов с пастбища, и сто овец, кроме оленей, и серн, и сайгаков, и откормленных птиц» (3 Цар. 4, 22–23).

Такие пиршества требовали огромных поставок, и поэтому Соломон разбил свое царство на двенадцать округов и назначил в них наместников, чтобы каждый из них снабжал царский дворец один месяц в году, иными словами — выжимал бы в это время все соки из своего населения. Напротив, Иосиф поставил над страной надзирателей для того, чтобы они собирали хлеб в тучные годы и хранили его на складах в предвидении голодных лет (Быт. 41, 34), иными словами — в заботе о народе и его будущем. У меня нет сомнения, что это различие имело и другие причины. В отличие от Соломона, никогда не знавшего личных страданий и нужды, Иосиф обрел мудрость благодаря пережитым трудностям и произошедшему вследствие этого духовному преображению. А кроме того, в отличие от Соломона, взошедшего на престол в результате интриг и злоумышлений его матери Вирсавии и пророка Нафана, Иосиф возвеличился благодаря собственным достоинствам.

«Бог дал мне забыть

весь дом отца моего»

Тридцати лет от роду, инородец, чужеземец, только недавно — раб и заключенный, Иосиф внезапно оказался заместителем самого великого из царей региона и ответственным за все его огромное царство. Фараон дал ему царские одежды и провел торжественным шествием перед всеми жителями Египта. Он даровал ему новое имя[117] и женил на знатной женщине. У него родились двое сыновей, и имена, которые он им дал, демонстрируют читателю те стороны его личности, которые не менее важны, чем его восхождение к вершинам власти.

Старшего сына он назвал Менаше, словно говоря этим: «Бог дал мне забыть все несчастия мои и весь дом отца моего». Второго сына он назвал Эфраим, объяснив: «Потому что Бог сделал меня плодовитым в земле страдания моего»[118] (Быт. 41, 51–52).

Так автор рассказа приоткрывает нам те сокровенные чувства, что таились в душе молодого отца. Именем «Эфраим» Иосиф возблагодарил Господа за свои успехи в стране, где он немало пострадал. Но имя старшего сына еще важнее и откровеннее. Нешия — это забвение, и посредством имени Менаше Иосиф благодарил Бога за то, что Он даровал ему забвение отцовского дома.

«Весь дом отца моего», — подчеркнул он, и из этого следует, что не только братьев, продавших его в рабство, он забыл, но и самого отца, который любил Иосифа больше всех других сыновей. «И его я забыл», — сообщает он посредством этого имени.

Но как раз имя, призванное провозгласить забвение, свидетельствует о памяти, и даже более того — о невозможности забыть. Само сообщение «Бог дал мне забыть то-то и то-то» свидетельствует о том, что говорящий, напротив, эти «то-то и то-то» прекрасно помнит. И поэтому имя Менаше не только не подтверждает, что Иосиф забыл, но, напротив, свидетельствует о том, что он все еще помнит, и страдает, а может быть, — и ненавидит. И благодаря этому мы понимаем, что Иосиф не забыл, а хочет забыть, и сердит на отца не меньше, чем на братьев.

Он сердится на отца потому, что тот не искал его. Можно представить себе, что все долгие годы египетского рабства и заключения Иосиф надеялся, что отец придет и выручит его из беды, — и был обманут в своих ожиданиях. Даже ему, со всем его умом, не приходило в голову, что в глазах отца он мертв. Даже он, с его богатым творческим воображением, не мог представить себе возможность такой инсценировки, какую придумали и разыграли его братья, — заявить отцу, что «хищный зверь съел его», и предъявить в доказательство пропитанную кровью рубашку. Иосиф, видимо, думал, что братья сказали отцу, будто он вообще не дошел до Дофана или пришел, а потом ушел и исчез, и поэтому надеялся, что отец будет искать его и найдет, выкупит и вернет домой. Но отец не пришел, и Иосиф решил, что Иаков просто не приложил достаточных усилий, чтобы разыскать пропавшего сына. И это настолько обидело и разочаровало его, что он дал своему первенцу имя, которое вселюдно объявляло, что он, Иосиф, забыл «весь дом отца своего», то бишь — включая самого отца.

Можно понять Иосифа. Грубый и насильственный переход от полосатой рубашки к обнаженной, кровоточащей коже, от положения отцовского любимчика к мрачному колодцу, а потом — к рабству, жизни в изгнании, тюрьме — переживание, тяжелое для любого, тем более для такого изнеженного, любимого и избалованного юноши, каким был Иосиф. И действительно, обида и ненависть, заключенные в имени Менаше, — явный отголосок пережитых им страданий.

Но Иосиф не сломался. Он извлек урок. Он сумел избавиться от своих недостатков. Он открыл в себе большие душевные силы и с большим умом использовал их. Он преуспел в качестве домоправителя Потифара. Он не дал жене этого царедворца соблазнить себя. Он выжил в египетской тюрьме. Он поднялся к руководству государством и проявил способность руководить им в кризисной ситуации. Все это свидетельствует о том, что он сумел извлечь сладкое из горького, превратить поражение в победу.

У него, конечно, были необходимые для этого обаяние, красота и интеллект, а также душевные силы и, наконец, помощь Господа, без которой не обойтись, особенно в Библии. Но с этим последним не все так просто. Несколько раз Иосиф вспоминал Бога как Того, Кто заводит пружину всех событий и определяет их пути и результаты, но даже в самые трудные свои часы, даже на дне колодца и в тюрьме, он не молился Ему, не просил помощи. Возможно, он уже тогда понимал, что наказан за свою гордыню и высокомерие, и решил переломить себя прежде чем просить милосердия и помощи. А может быть, Иосиф полагал, что все его приключения и беды составляют часть Божьего замысла, как он скажет своим братьям спустя много — много лет.

«Я Иосиф»

Высокий статус позволял Иосифу по-разному повести себя в отношении своей семьи. Он мог, например, направить в Ханаан посланцев, которые сообщили бы отцу, в каких краях он теперь живет. Мог предварительно направить лазутчиков — выяснить, как поживает отец, или послать отряд египетской кавалерии, чтобы расправиться с братьями. Мог силой привести их в Египет, бросить в тюрьму или продать в рабство, как это сделали с ним они. Мог, наконец, явиться пред ними во всей своей силе и могуществе, забрать отца и Вениамина к себе, а братьев оставить в Ханаане. Но Иосиф выбрал другой путь: объявить, что он забыл весь дом своего отца, включая самого отца, и отказаться от возможности восстановить отношения с ними.

Как мы уже сказали, его можно понять, но не Иосиф предопределял ход этой истории, а Господь Бог, и у Бога здесь тоже были определенные планы. А кроме того, ни один человек не способен к такому забвению, а тем более Иосиф.

Я уже сказал выше, что сам выбор декларативного имени Менаше показывает, что Иосиф, несмотря на свое желание, не забыл отцовский дом. И действительно, спустя несколько лет, снова встретившись с братьями, он ощутил такой напор чувств, которого не мог себе представить раньше и которого не сумел сдержать во время самой встречи. Об этом красноречиво говорят его рыдания и первый заданный им после признания вопрос: «Я Иосиф, жив ли еще отец мой?» К счастью для братьев, его захлестнула не ненависть, а жалость, и первым его побуждением было не отомстить за все, а, напротив, все простить.

Их первая встреча произошла, когда братья в голодный год пришли в Египет, чтобы разжиться здесь продовольствием. Она началась с того, что Иосиф своих братьев узнал, а они его — нет. Это не удивительно и вполне логично. Он мог ожидать их прихода в Египет, а они никак не могли представить себе его в роли заместителя египетского фараона. Братья не могли признать его в этом чужом и роскошном египетском вельможе, тогда как они сами были во все тех же памятных и хорошо ему знакомых одеждах. Но главное заключалось в том, что Иосиф стал новым человеком и изменился до неузнаваемости, в то время как они остались теми же, чем были раньше.

Иосиф не открылся братьям немедленно. Вначале он обвинил их в шпионаже, велел оставить одного из них — Симеона, самого грубого и жестокого, — в качестве заложника, а остальным приказал пойти и вернуться к нему с Вениамином, его единоутробным братом. Когда он услышал, что они говорят друг другу: «точно мы наказываемся за грех против брата нашего […] за то и постигло нас горе сие» (Быт. 42, 21), — он выбежал в другую комнату, чтобы там разрыдаться без свидетелей.

Когда они вернулись с Вениамином, Иосиф спрятал в его мешке дорогую чашу и обвинил в краже, чтобы оставить его в Египте. Можно квалифицировать такое поведение как месть и издевательство. Но если бы Иосиф просто хотел поизмываться над братьями и воздать им по заслугам, он мог придумать куда более страшные наказания, и я уже перечислял выше эти возможности. И в любом случае то, что он с ними сделал, даже не приближается по своей жестокости к тому, что они сделали с ним и с их отцом.

Поэтому его действия нужно понимать иначе — не как месть, а как испытание. Иосиф хотел проверить своих братьев до того, как открыться им. Изменились ли они, как изменился он? Забыли или, как он, не смогли забыть? И тот страшный поступок, который они совершили, — оставил ли он на них отпечаток? И как это отразилось на других членах семьи?

Чтобы выяснить все это, он создал ситуацию, в которой братьям придется лишиться одного из них (Симеона), ситуацию, напоминающую тот ужасный день, когда они продали его самого измаильтянам. Их слова — а они не знали, что он понимает их язык, — показали ему, что и они не забыли тот день и что с тех пор в их душе угнездились страх и чувство вины. Тогда он потребовал оставить в его руках Вениамина, чтобы понять, питают ли они и ко второму сыну Рахили ту же ненависть, что питали к нему.

Но Иосиф хотел испытать и себя. Проверить и понять, хочет ли он признаться братьям, отомстить им или отправить их своей дорогой и на этом покончить. Не сумев сдержать первых рыданий, он понял, что, несмотря на данное им сыну имя Менаше, ничто не забыто. Его второй плач, при виде Вениамина, проделал трещину в броне, которой он себя окружил. А после речи Иуды, который описал их семью так, как описывают чужому человеку, и пытался объяснить ему, почему они не могут оставить Вениамина в его руках, чувства Иосифа достигли апогея и он больше не мог сдержаться. Он зарыдал в их присутствии и сказал: «Я Иосиф». И сразу же за этим спросил: «Жив ли еще отец мой?» (Быт. 45, 3).

Снова, как в тот день, когда с него сорвали рубашку, он стоит перед ними обнаженный. Но на этот раз он открылся по собственному желанию, а не раздет их руками. Не по внешней необходимости и не насильственно, но сам, изнутри и по собственному желанию. И не в роли слабого, но с позиции силы. Не только силы подчиненных ему огромных армий египетского царства, но и внутренней силы человека, который боролся и одолел, — так же, как некогда его отец, как Иаков.

Речь Иуды перед Иосифом (до того, как тот открылся братьям) была поистине трогательной, но, увы, не честной. Иуда снова повторил лживое утверждение, будто Иосиф был растерзан, будто он погиб. Но именно эта ложь объяснила Иосифу самую важную, с его точки зрения, правду: что в глазах отца он мертв, — и он наконец понял, почему тот не стал его разыскивать. Уже в первую встречу братья сказали ему, что у них был еще один брат, но тогда они не употребили ясное слово «умер», а лишь «его нет», что можно было истолковать так же, как «пропал» или «исчез». Теперь же, когда Иуда сказал ему: «У нас есть отец престарелый, и младший сын, сын старости, которого брат умер» (Быт. 44, 20) — и даже процитировал слова Иакова, известные читателю, но не Иосифу: «верно он растерзан», — Иосиф вдруг до конца осознал, каким образом его братья обманули Иакова и как получилось, что отец не пошел искать и спасать его. И только теперь, громко разрыдавшись, он воскликнул: «Я Иосиф, жив ли еще отец мой?»

Вопрос как будто бы странный. Ведь Иосиф знает, что Иаков жив, потому что братья уже сказали ему это, и не раз. Но сейчас он знает, что братья выдумали его собственную смерть, а тот, кто солгал о ком-то, будто тот умер, может также солгать о другом, будто тот жив. И поэтому он требует от них ясного, прямого и окончательного ответа: «Жив ли еще отец мой?» Да или нет?

«Но братья его не могли отвечать ему; потому что они испугались его»[119] (Быт. 45, 3). Они испугались, и этот их страх не исчез и во все последующие годы, несмотря на то что все это время Иосиф заботился о них, кормил и нашел для них владения и работу. И даже семнадцать лет спустя, после смерти Иакова, они из того же страха снова прибегли ко лжи, придумав, будто отец перед смертью приказал, чтобы Иосиф их простил: «Отец твой пред смертию своею завещал, говоря: так скажите Иосифу: „Извини[120] братьям твоим вину и грех их; так как они сделали тебе зло“. И ныне извини вины рабов Бога отца твоего» (Быт. 50, 16–17).

Услышав этот вымышленный отцовский наказ, Иосиф снова заплакал. Он плакал по двум причинам. Во-первых, потому, что братья впервые, пусть косвенно, но попросили у него прощения. А во-вторых, потому, что он вдруг понял, что, несмотря на все годы, прожитые ими в Ханаане после продажи его в рабство, а потом в Египте, под его покровительством и заботой, братья ничуть не изменились — их мир остался все тем же узким и темным миром мести, страха и лжи. И сами они остались теми же темными, злобными, низколобыми и ничтожными людьми, какими были в тот день, возле безводного колодца в Дофане: он — на дне, обнаженный, избитый, дрожащий, они — снаружи, жрущие всласть.

«И пал на шею его»

Как ни странно, глагол «простить» не появляется ни в истории Иосифа и его братьев, ни в какой-либо другой библейской истории. В Библии прощающий — всегда Господь, а люди — всегда «прощаемые». В Псалтири (85, 5) Богу даже приписывается постоянный эпитет «всепрощающий»[121]: «Ибо Ты, Господи, благ и милосерд и всепрощающ ко всем, призывающим Тебя».

Но хотя Библия, говоря об отношениях между людьми, ни разу не употребляет глагол «прощать» (лислоах), всюду заменяя его глаголом «извинить» (ласет), в ней тем не менее есть две большие истории прощения. В обоих случаях речь идет о прощении одним братом другого, в обоих случаях очевидны великодушие и взволнованность, и оба раза читатель ощущает асимметрию ситуации, ибо полное и возвышенное прощение исходит со стороны прощающего, тогда как в глазах прощаемого оно выглядит настораживающим и сомнительным.

Первая история — это прощение Исавом Иакова. Как я уже рассказывал, через двадцать лет после того, как он обманул отца и брата, Иаков вернулся в Ханаан. Он был еще за Иорданом, когда Исав вышел встретить его во главе своих людей. Иаков, хронически недоверчивый и опасливый даже в обычные дни, теперь вполне обоснованно страшился мести брата. Он послал ему со слугами богатые дары, подготовил свой лагерь к возможному нападению и, как я уже объяснял ранее, позаботился в основном о Рахили и Иосифе.

Но во всем этом не было нужды. Исав побежал к нему навстречу, «и обнял его, и пал на шею его, и целовал его, и плакали» (Быт. 33, 4). Иаков не бежал, и не обнимал, и не целовал. Он тоже плакал, но оба брата плакали по разным причинам. Исав — в силу подлинной взволнованности, а Иаков — от мгновенного облегчения: вопреки его страхам Исав не набросился на него и не ударил — ни его, ни «мать вместе с детьми» (Втор. 22, 6). Тем не менее в сердце Иакова все еще гнездились опасения.

Затем Исав пригласил Иакова к себе. Он предложил, чтобы они вместе пошли к тому месту, где остановится Иаков, но тот, желая отдалиться от брата, придумал целый ряд отговорок: «Господин мой знает, что дети нежны, а мелкий и крупный скот у меня дойный: если погнать его один день, то помрет весь скот» (Быт. 33, 13). То есть дети и скот могут пострадать от слишком быстрой ходьбы. «Пусть господин мой пойдет впереди раба своего, — продолжил он, — а я пойду медленно, как пойдет скот, который предо мною, и как пойдут дети, и приду к господину моему в Сеир» (Быт. 33, 14).

Интонация заискивающая, речь льстивая. Иаков даже обращается к брату в третьем лице, в форме деланного уважения, как будто Исав не брат его, а повелитель, а он его раб. Исав предложил оставить с Иаковом нескольких из своих людей, для охраны или помощи, но Иаков уклонился и от этого. Исав вернулся на свое место, чтобы ждать там брата и принять его, когда он придет, но тот немедля повернул на запад, пересек Иордан и поднялся в Сихем. И больше уже не видел брата до самой смерти их отца Исаака, когда они оба встретились на его похоронах.

Из поколения в поколение все еврейские комментаторы относятся к Исаву с отвращением. Они так упрямо силятся опорочить его, что в одном из трактатов Талмуда (Берешит раба) даже говорится, будто во время этой встречи на Иордане Исав не поцеловал Иакова, а укусил[122]. Но истинные слова Библии может прочитать каждый, и никакие потуги комментаторов не могут скрыть их смысл от читателя: Исав, который был глубоко оскорблен в прошлом, простил брата от всего сердца, а нанесший оскорбление, укравший у него отцовское благословение Иаков продолжал мучиться сомнениями, подозревать и страшиться, несмотря на то что брат его простил.

В следующем поколении та же асимметрия повторилась в отношении сыновей Иакова к своему брату Иосифу. Хотя Иосиф простил их от всего сердца, они продолжали сомневаться в его искренности и страшиться его мести. И поскольку Библия дважды повторяет эту ситуацию, читатель понимает, что Бог наполняет сердце прощающего волнением и душевным подъемом, а прощенного наказывает продолжением страхов и подозрений.

В сущности, оба эти рассказа утверждают, что тот, кто обманывает или обворовывает ближних, всегда убежден, что и все другие ведут себя так же. Именно потому Исав, которого комментаторы неизменно изображают злобным и опасным насильником, этаким идеологическим праотцем всех будущих антисемитов и погромщиков, вернулся после встречи с братом с чистым и умиротворенным сердцем, тогда как обманувший и обворовавший его Иаков всю жизнь продолжал терзаться страхом и подозрениями. И точно так же Иосиф расчувствовался, и заплакал, и даже сказал, что дурное дело, которое совершили над ним братья, было задумано свыше ради его хорошего конца, тогда как продавшие его в рабство братья остались теми же грубыми и бесчувственными пастухами, сердца которых заскорузли от ненависти и злобы и которые поэтому не переставали подозревать и бояться его всю свою долгую жизнь.

Иосиф дважды побывал на дне. Со дна безводного колодца он поднялся к жизни, а со дна египетской тюрьмы — к вершинам мудрости и доброты. И возможно, именно в этом состояло подлинное участие Бога в его истории, ибо Он поднимает из мрака и глубин отчаяния только прощающих, тогда как прощенных, напротив, оставляет там, осуждая их на вечное пребывание во мраке их сущности и в тюрьме их естества.

Первый закон

В 26-й главе книги Бытия Бог обещает Исааку, что размножит его семя, как звезды в небе, и даст ему землю, обещанную его отцу «за то, что Авраам послушался гласа Моего и соблюдал, что Мною заповедано было соблюдать: заповеди Мои, законы Мои и уставы Мои» (Быт. 26, 5)[123].

Здесь впервые в Библии появляется слово «закон», и появляется не в одиночку, а вместе со словами «уставы» и «заповеди», трое в одной фразе. Читателю, а может быть, и самому Исааку не совсем ясно, о чем говорит Господь. О каких законах, о каких заповедях и о каких уставах? Ведь они еще не даны ни одному человеку, даже Аврааму. Ни о субботе, ни о почитании отца и матери, ни даже «не кради» и «не прелюбодействуй». Я позволю себе напомнить читателю, что Авраам отдавал свою жену египетскому фараону и Авимелеху, царю Герара, и однажды подал Господу на обед молочного теленка в масле его матери. Он, бесспорно, не соблюдал те нормы, которые сегодня принято называть «законами» и «заповедями».

Далее, если мы проанализируем те слова, которые Авраам услышал от Бога в ходе разных встреч с Ним, мы увидим, что все полученные им указания и приказы, кроме обрезания, касались только Авраама лично. Ему и только ему Бог велел подняться и идти в страну Ханаан, сменить имя с Аврам на Авраам, а имя жены с Сара на Сарра, изгнать Измаила в пустыню и предать Исаака всесожжению. Со всем положенным уважением к наказам Господа и к послушанию Авраама, трудно назвать все эти личные указания «законами», «заповедями» и «уставами».

Но поколения, предшествовавшие Аврааму, тоже не получили от Создателя чего-нибудь, что выглядело бы как система законов. Факт: первой обязанностью, которую Господь вменил роду человеческому, было плодиться, размножаться и властвовать над животными. Это некая директива, возможно — своего рода разрешение, но никак не закон. И второй Божественный наказ — не вкушать от древа познания — тоже не был законом в обычном смысле слова. Это было велено одному лишь первому человеку и не имеет смысла и силы в отношении остального человечества, тем более после изгнания из рая.

Впрочем, в 9–й главе Бытия, сразу же после потопа, действительно записаны несколько Божественных указаний, получивших название «Семи заповедей сыновьям Ноя». Правда, слово «закон» не появляется и там, но три стиха (4–6) выглядят и звучат как закон и даже обращены ко всему человечеству, а не к одному человеку. Там написано: «Только плоти с душею ее, с кровию ее, не ешьте», — то есть запрещается есть мясо с кровью. И еще важнее: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека», — то есть убивший человека будет убит рукою человека. Написанное не разъясняет, будет ли убийца умерщвлен кровным мстителем или решением суда, но принцип ясен: не нужно ждать наказания с неба, убийца должен быть наказан самими людьми.

Не это ли имел в виду Бог, когда говорил о законах, уставах и заповедях, которые слышал и соблюдал Авраам? Возможно, но я позволю себе усомниться. Сочетание «заповедей», «законов» и «уставов» слишком многозначительно и торжественно, а значит, должно содержать существенно больше той малости, что запечатлена в «Заповедях сыновьям Ноя».

«У дверей грех лежит»

Двое первых грешников в Библии — они же два первых человека в ней. Это Адам, который тогда еще назывался «человек», и Ева, которая тогда еще называлась «женщина». Оба они отведали плодов древа познания, но даже они не преступили никакой закон, разве только специфический запрет: не есть от этого древа. Их наказание тоже не упоминает закон и его применение в тех формах, которые известны из других текстов Библии. Земной суд еще не существовал, и Бог тоже еще не вел себя как Законодатель и Судья. Вначале Он предупредил их, что если они отведают плод древа познания, то умрут, но потом, когда они его ослушались, не привел свою угрозу в исполнение. Он изгнал их из рая и наказал совсем другим наказанием — тяжелой работой и родовыми муками.

Несмотря на известное выражение «первородный грех», которым принято описывать это событие, слово «грех» не появляется и там. Оно впервые появляется только спустя поколение. Каин и брат его Авель принесли тогда дары Богу. Авель, пастух, принес Ему «от первородных стада своего и от тука их» (Быт. 4, 4), а Каин принес от плодов земли. Бог «призрел на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел» (Быт. 4, 4–5). Каин сильно огорчился, а Бог, предвидя то, что может произойти, сказал ему: «Ведь если делаешь доброе — прощен будешь[124]. А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним» (Быт. 4, 7).

Стих этот довольно туманный, но из него можно извлечь, что душевные склонности человека дурны с молодости. Его влечет грех. Если он сумеет побороть заключенные в нем дурные наклонности, Бог его простит, а если нет — он должен будет непрестанно подавлять в себе соблазн поддаться греху. Каин не одолел этот соблазн и убил брата, но и он, первый убийца в Библии, не нарушил никакого закона и не был наказан судом, ибо единственными возможными кровными мстителями, потенциальными судьями и палачами были его родители, которые одновременно были и родителями убитого. И сам глагол «убить» появляется в этом рассказе в той форме, которая описывает непредумышленное убийство. Умышленное, преднамеренное убийство будет упомянуто впервые только в Десяти заповедях, а запрет на кровопролитие — через несколько глав и поколений после Каина, в тех «Семи заповедях сыновьям Ноя», которые я упомянул раньше.

Бог не убил Каина, но наказал его наказанием, напоминающим наказание его родителей, когда те отведали от древа познания: земля перестала отдавать Каину свою силу и свои плоды, и он пошел скитаться по миру. Он построил город, познал жену и родил сыновей. От него и его брата Сифа, родившегося у Адама и Евы после смерти Авеля, родились все последующие люди. Так случилось, что именно Каин стал продолжателем человеческого рода. Он, а не Авель, этот любимец Бога, который умер, не оставив потомков.

В дальнейшем грех и преступление уже не исчезли из списка человеческих слов и поступков. В дни Ноя «земля растлилась […] и наполнилась земля злодеяниями» (Быт. 6, 11), а во времена Содома люди были «злы и весьма грешны» (Быт. 13, 13). В обоих случаях неясно, какие законы преступили эти грешники. Но из этих рассказов следует, что люди уже создали судебную систему. Факт: Авраам предъявляет Богу претензию: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?» (Быт. 18, 25) А люди Содома насмехались над Лотом: «Вот пришлец, и хочет судить?» (Быт. 19, 9).

Так оно и продолжалось. Авимелех, царь Герара, забравший у Авраама Сарру после того, как тот назвал ее своей сестрой, сказал ему: «Чем согрешил я против тебя, что ты навел было на меня и на царство мое великий грех?» (Быт. 20, 9) — несмотря на то что в Библии еще не появились законы «не желай» и «не прелюбодействуй». Лаван сказал Иакову, когда тот упрекнул его в подмене сестер: «В нашем месте так не делают, чтобы младшую выдать прежде старшей» (Быт. 29, 26), — и это свидетельствует о существовании в Харране системы законов и обычаев. Потом Лаван обвинил Иакова, а Иосиф — своих братьев в краже, хотя в Библии еще не упоминался закон «не кради».

Иаков обманул отца, Рахиль украла у Лавана идолов, Сихем, сын Еммора, изнасиловал Дину (Быт. 34, 2), Рувим переспал с любовницей отца (Быт. 35, 22), жена Потифара оболгала Иосифа (и, кстати, тот факт, что он был брошен в египетскую тюрьму, свидетельствует о наличии в Египте упорядоченной системы суда и закона). Но обо всех этих грехах Библия рассказывает без всякого упоминания слова «закон» — кроме тех неясных «заповедей», «законов» и «уставов», которые промелькнули в обращении Бога к Исааку.

«Перстом Божиим»

Первые законы были опубликованы лишь спустя четыреста с лишним лет, во времена Моисея. В 18–й главе Исхода Моисей говорит, объясняя своему тестю, как тяжело судить народ: «Когда случается у них какое дело, они приходят ко мне, и я сужу между тем и другим, и объявляю уставы Божии и законы Его». Но сами «уставы Божии» и «законы Его» появляются только потом, в главах с 20–й по 31–ю той же книги, и открываются кратким кодексом, известным сегодня под замечательным названием Десять заповедей.

Кстати, хочу отметить, что рассказ о даровании этих законов содержит еще одно «впервые», ибо в нем впервые в Библии появляются написанные слова: «И когда Бог перестал говорить с Моисеем на горе Синае, дал ему скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим» (Исх. 31, 18). До тех пор ни одно слово не было написано и не было прочтено. Множество веков люди разговаривали, рассказывали, плакали, вопили, вопрошали, умоляли — но не написали и не прочли ни единого слова.

Однако и скрижали Завета, как мы видим, были написаны не рукой человека, а «перстом Божиим». Первое человеческое письмо упоминается лишь во Второзаконии, а первое чтение — в книге Иисуса Навина, который «прочитал все слова закона, благословение и проклятие, как написано в книге закона» (Иис. Н. 8, 34). Это также первый раз, когда глаголы «читать» и «писать» появляются вместе. Интересна и другая деталь, которая возвращает нас к нашей теме: первым нашим письменным текстом был не роман или поэма, а юридический документ.

Десять заповедей по сей день считаются вершиной, основой и сутью иудаизма. Но их чтение вызывает ряд недоуменных вопросов. Почему там сказано, например: «Не кради» — и не сказано: «Не насилуй»? Почему: «Почитай отца твоего и мать твою», — а не: «Возлюби ближнего, как самого себя»? Почему: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего», — а не: «Оказывай уважение старому»? И почему вообще заповедей десять, а не три, восемь, двадцать шесть или дюжина? Неужто десятичная система помогает восприятию закона?

Читатель может ощутить также легкое разочарование. Несмотря на столь длительное ожидание первых еврейских законов, он не видит ничего нового в законе, который предписывает создать религиозный истеблишмент, обладающий исключительными правами на все отправления культа (Исх. 28, 1), и ничего оригинального в таких заповедях, как «не убивай» и «не прелюбодействуй», — аналогичные предписания и запреты содержатся в законодательствах всех других народов, кто бы они ни были. Точно так же запреты на воровство и на лжесвидетельство являются общими для всех народов, а почитание отца и матери входит в систему ценностей во многих других культурах. Кстати, обоснование этой заповеди, приведенное в кодексе, разочаровывает еще больше: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Иными словами, не упоминается ни нравственное чувство, ни духовная или общественная важность такого отношения к родителям, а одна лишь сугубо личная и практическая польза для выполняющего заповедь.

Мы ожидали большего, может сказать читатель, мы ожидали чего-нибудь единственного в своем роде. Ну что ж, несмотря на все сказанное, в Десяти заповедях есть и уникальность. Прежде всего, она состоит в самом факте собрания всех этих заповедей вместе и в определении их в качестве основы общественной жизни. Во-вторых, уникальность проявляется и в способе вручения этих заповедей — на горе Синай, пред всем народом, который «был свидетелем[125] голосов, и пламени, и звуков трубных» (Исх. 20, 18). И в-третьих, помимо всего общеизвестного, в Десяти заповедях есть и три великих новшества: монотеизм, суббота и «не желай».

«Не будет у тебя других богов»

Почему-то монотеизм повсеместно считается возвышенным и прогрессивным новшеством, а политеизм, или многобожие, — мировоззрением приземленным и примитивным. Я понимаю, что вера в абстрактного Бога предпочтительней, чем вера, наделяющая статусом божества конкретные предметы — солнце, луну, планеты, животных, не говоря уже о всякого рода идолах, вроде камней, деревьев, статуэток из дерева и камня и тому подобного. Но я не понимаю, чем один Бог предпочтительней нескольких.

Иногда я даже развлекаю себя мыслью, что, быть может, наш учитель Моисей придумал и заповедал евреям монотеизм по весьма простой, почти технической причине: куда легче нести по пустыне один ковчег Завета, чем в страшную жару тащить на себе несколько разных ковчегов и вдобавок заботиться о шатрах, о холодной воде и о жертвах для каждого из них. Но правда проще. Библия вовсе и не предлагает последовательный и всеобъемлющий монотеизм. В рассказе об Аврааме и его встречах с Богом единственность Господа вообще не упоминается. Точно так же Исаака и Иакова тоже не занимала идея монотеизма. Им достаточно было, что Господь — это Бог, покровительствующий им самим и тому народу, который им предстоит породить. И вообще — на первых порах Библия содержит множество намеков и доказательств существования других богов. Уже при первом явлении Бога Моисею, в горящем кусте («неопалимой купине»), Он говорит не о Своей единственности, а лишь о том, что Он — Бог Авраама, Исаака и Иакова. И когда Моисей предстал перед фараоном и обратился к нему от имени Господа, он назвал Его «Бог Израиля», как бы оставляя место также для иных богов. И даже в «Песне Моисея» после перехода через Красное море появляется совершенно немонотеистический стих: «Кто, как Ты, Господи, между богами?» (Исх. 15, 11) Иными словами, есть и другие боги, но ни один из них не идет ни в какое сравнение с Богом Израиля.

И так не только в Пятикнижии. Когда пророк Илия состязался с пророками Ваала в вызывании дождя, он предложил им: «И призовите вы имя бога вашего, а я призову имя Господа, Бога моего» (3 Цар. 18, 24). А пророк Михей сказал: «Ибо все народы ходят, каждый — во имя своего бога; а мы будем ходить во имя Господа Бога нашего во веки веков» (Мих. 4, 5). Эта фраза тоже указывает на существование других богов, наряду с «нашим Богом».

Но даже «наш единственный» еврейский Бог тоже поначалу не вполне единственный. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в Библии упоминания его действий и титулов не только в единственном, но и во множественном числе. Так, в первом стихе Библии Бог появляется в единственном числе: «В начале сотворил Бог…», а в продолжении этой главы сам Бог говорит о Себе во множественном: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему» (Быт. 1, 26). Читатель, конечно, может сказать, что это первое в Библии множественное число единого Бога — просто pluralis majestatis, то есть царственное возвеличение. Но и Аэндорская волшебница сказала царю Саулу: «Богов видела (я), поднимающихся из земли»[126] (1 Цар. 28, 13). И в той же книге филистимляне говорят о едином боге евреев: «Горе нам, кто избавит нас от руки этих могучих Богов?»[127] (1 Цар. 4, 8) Но самый интересный пример такой разноголосицы читатель может встретить в книге Иисуса Навина, где в одном и том же предложении стоят «Бог-ревнитель» в единственном числе и «Боги святые» во множественном (Иис. Н. 24, 19)[128]. Даже Десять заповедей не лишены этой религиозно-лингвистической проблематичности. И здесь появляются «боги» во множественном числе. Действительно, уже в первой заповеди написано: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх. 20, 2–3). Слова эти можно понимать в том смысле, что «другие боги», быть может, тоже существуют, но это не боги евреев. Не они вывели евреев «из земли Египетской, из дома рабства», а потому им нельзя поклоняться. Иными словами, тут утверждается не столько единственность еврейского Бога в мире, сколько его единственность в качестве еврейского Бога, тот факт, что Он является единственным и эксклюзивным Богом народа Израиля.

«Слушай, Израиль»

В противоречии со всем вышесказанным стоит самый главный, волнующий и исчерпывающий из стихов иудаизма: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6, 4). Казалось бы — высшее выражение монотеистического принципа. Но и это не обязательно так. И тут речь идет о «Господе, Боге нашем», так что и в этом стихе допускается существование богов, которые являются не «нашими», а богами других народов. И «един» может быть истолковано как наш единственный Бог, а не обязательно как единственный бог в мире.

Насколько вопрос касается единственности Бога, самое ясное его библейское выражение содержится в книге Исаии: «Я первый, и Я последний, и кроме Меня нет Бога» (Ис. 44, 6). Вот здесь Господь действительно изображен как единственный не только у нас, но во всем мироздании и во все времена, и отсюда, кстати, взяты слова Иисуса в Откровении Иоанна Богослова: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Отк. 1, 8). Альфа и Омега — это как раз первая и последняя буквы греческого алфавита.

Стих Исаии не приобрел популярности. Популярным в народе стало более простое выражение той же идеи, которое впервые прозвучало во Второзаконии, в обращении Моисея к народу Израиля. В этом обращении есть замечательная фраза: «Тебе дано видеть это, чтобы ты знал, что только Господь есть Бог, и нет еще кроме Его» (Втор. 4, 35). Эта фраза даже дважды замечательна. Во-первых, она содержит ясную и четкую формулу: «Только Господь есть Бог», согласно которой Господь есть имя бога, а Бог (с прописной буквы) — это его звание и определение. А во-вторых, она завершается не требующим раздумий простым и звонким лозунгом, которому мог бы позавидовать любой современный копирайтер: «Нет еще кроме Его».

И неудивительно, что не великолепное, но загадочное: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» — красуется сегодня на стикерах многих израильских автомашин, а именно это, схватываемое на лету: «Нет еще кроме Его», а также: «Господи, мы любим Тебя», — из расположения которых на заднем стекле явствует, что, по мнению верующего, Господь правит той «маздой», которая следует сразу за ним. Такое выражение веры вполне соответствует духу сегодняшнего измельчавшего и вульгаризированного иудаизма, в котором вера свелась к паломничеству на могилы праведников, конвейерному производству новообращенных и кружкам «популярной каббалы», а также к склянкам со «святой водой», амулетам от «чудотворцев» и таким вот стикерам на заднем стекле.

«Господь един»

Как мы говорили, люди склонны видеть в монотеизме возвышенную духовную идею, но интересно взглянуть на него также с точки зрения Бога. Представляется, что для Него этот монотеизм — настоящая беда. Возможно, самая большая жестокость со стороны Его верующих. Не поклонение другим богам, и не нарушение субботы, и не пожирание креветок во время поста Гедалии[129], а то, что мы сделали Господа, Бога нашего, Господом единым.

Нехорошо Богу быть одному. Боги древних Греции, Рима, Египта и Вавилона жили богатой и насыщенной коллективной жизнью — рожали детей, ссорились, мстили, влюблялись и изменяли, воевали и развлекались, — а наш Господь Бог живет в полном одиночестве. И выходит, за нашими с Ним взаимными жалобами, что не раз напоминают споры супругов, слишком долго живущих вместе, скрывается древняя и глубокая распря: Бог изгнал нас из рая и приговорил к жизни, полной труда и боли, а мы изобрели монотеизм и приговорили Его к жизни одинокой и бездетной.

В книге Бытия есть намек на то, что в жизни нашего Бога бывали и лучшие времена. Как я уже говорил выше, Его собственные первые слова о Себе произнесены во множественном числе: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему» (Быт. 1, 26), и возможно, что Он произносит это, обращаясь к целой компании богов. Действительно, в начале шестой главы той же книги рассказывается об интересных и таинственных личностях, которые именуются там «сынами Божиими». Если у Бога были сыновья, то была ли у него также жена? А может быть, две? Шестнадцать? Семьдесят? А эти сыны Божии — они тоже были богами? Библия не дает ответа на эти вопросы, но продолжение рассказа свидетельствует об особых и добрых отношениях между сынами Божьими и человеческим родом: «Сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» (Быт. 6, 2). Дочери человеческие даже родили сыновьям Божиим детей, которые были «сильные, издревле славные люди» (Быт. 6, 4).

Этот рассказ, смутное воспоминание о древнем мифологическом пласте еврейской религии, свидетельствует о веселых политеистических временах нашей истории, особенно веселых с точки зрения Бога, — и это не единственный такой рассказ. В книге Иова мы читаем: «И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана» (Иов. 1, 6). И здесь тоже описывается теплая семейная компания, и Бог здесь принимает гостей, заключает пари с одним из них, с сатаной, слушает и рассказывает истории, а возможно, даже подает угощение. Нет сомнения, что Он получает удовольствие от такого времяпрепровождения.

Но в большей части Библии Бог существует и действует один, и это приводит к безусловно печальным результатам. Поскольку чудеса и знамения начинают приедаться даже Ему, а занятия погодой не отнимают у Него много времени, и землетрясения повторяются, а управление эволюцией живых существ и экологией различных биотопов принципиально не меняется вот уже миллионы лет, и нет других богов и богинь, чтобы развлечься с ними беседой или трапезой, любовью или ссорой, — наш Бог занимается исключительно своими верующими и в результате посвящает им слишком много времени и внимания.

Действительно, читая Библию нашего одинокого Бога, мы порой ощущаем смущение и неловкость, когда сталкиваемся с тем, как Он описан в некоторых местах. Создатель неба и земли, Господь воинств, разделивший Красное море, зачастую представлен разными авторами Библии как Бог докучливый и мелочный. Он жалуется, ревнует и обижается. Он угрожает, Он обещает. Он сожалеет о содеянном. Он ищет похвал и гонится за почетом. Он бросает обвинения, Он следит, Он ловит на горячем, Он перечисляет подарки, которые дал нам, и угрожает вернуть дары, которые получил от нас. Чуть не со слезами вспоминает те медовые месяцы счастливой любви, когда мы ходили за Ним в пустыне, где до нас не ступала нога человека.

Другие боги, вроде Ваала или Зевса, не предъявляли своим верующим таких претензий. Их биографы позаботились окружить их астартами и герами, сонмом нимф и наложниц, а также законными и незаконными детьми, друзьями, родственниками, соперниками, соседями и коллегами. Но наш Господь Бог — Бог един, нет у нас других, кроме Него, и нет у Него других, кроме нас. Иногда кажется, что в этом и кроется подлинная причина изобретения монотеизма. Мы создали себе одинокого единого Бога, чтобы Он занимался нами и только нами.

«Не делай в оный никакого дела»

Второе новшество в Десяти заповедях — это суббота. Она появляется и освящается много раньше, уже в начале 2–й главы Библии (Быт. 2, 2), как благословенный день, когда Бог почил после шести дней творенья. Но в Десяти заповедях к ней добавляется дополнительный запрет: «Не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих» (Исх. 20, 10). В скобках можно спросить, почему среди заслуживающих отдыха не упоминается также «твоя жена»? Но так это в Библии — кто-то ведь должен подавать мужчинам еду и убирать со стола посуду в субботу тоже.

О субботе уже писали многие, получше меня и поближе к Богу, чем я, поэтому ограничусь несколькими комплиментами. Прежде всего, и тот, кто, как я, выезжает в субботу на природу, слушает в машине музыку и нарушает прочие субботние запреты, — и тот в субботу отдыхает от своей работы и благодарит Моисея и Бога за эту замечательную идею, которую другие культуры и религии переняли у нас с вполне оправданным восторгом. И действительно, для своего времени суббота — весьма прогрессивная социальная и психологическая идея. Она была выдвинута в те времена, когда власть государей над подданными была абсолютной. Многоженство, женское бесправие, убийство жен за осквернение семейной чести были заурядными явлениями. Пышным цветом цвело рабство, еще не был принят закон о всеобщем обязательном образовании, детей приносили в жертву и отдавали в залог, прелюбодеев побивали камнями до смерти, зуб вырывался за зуб, око за око. И вдруг — такая просвещенная, такая либеральная, всех уравнивающая, устремленная в будущее идея: суббота.

Однако этот еженедельный день отдыха имеет не только социальную ценность. Он выражает собой еще и весьма интересный и своеобразный библейский взгляд на мир, взгляд, по которому работа не есть право, предназначение или идеал, а прежде всего обязанность и даже наказание. И ведь она действительно представлена таким образом уже при своем первом появлении — как наказание, наложенное на нас после первого грехопадения: «В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт. 3, 19).

«Не желай»

Однако при всей моей симпатии к субботе и уважении к тем, кто ее придумал, самое, на мой взгляд, интересное и возбуждающее из новшеств в Десяти заповедях — это заповедь десятая и последняя: «Не желай». Я смею предположить, что до субботы дошли бы в конце концов и законодатели других культур, но «не желай» — это наша оригинальная и особенная заповедь, подобной которой нет с тех пор и поныне. Ее формулировка сразу же порождает вопрос: запрещает она только помысел, самое страстное желание или же деяния во исполнение этого помысла? Вопрос не так прост. Желание может толкнуть на дурное деяние, вроде убийства, изнасилования или грабежа, но может быть и причиной поступков положительных и добропорядочных — например, работы или покупок. А кроме того, если «не желай» говорит только о действии, то есть о реализации желания, то какая нужда была, скажем, в заповедях «не кради» или «не прелюбодействуй»? Ведь они тоже говорят о действиях, которые являются реализацией определенных желаний.

По этому вопросу уже высказывалось много мнений, и я не буду их обозревать. Но стоит напомнить, что Десять заповедей фигурируют не только в 20–й главе Исхода, но и в 5–й главе Второзакония. Согласно Исходу, десятая заповедь гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего». Но во Второзаконии десятая заповедь звучит несколько иначе: «Не желай жены ближнего твоего, и не домогайся дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабы его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего» (Втор. 5, 21).

Легко заметить небольшую разницу в объектах желания и в порядке их перечисления. Но что еще важнее, во Второзаконии рядом с «не желай» появляется также параллельное «не домогайся»[130]. Отсюда ясно, что авторы Второзакония сочли необходимым разъяснить этот проблематичный пункт и постановили, что «не желай» запрещает само желание, помысел, самое мысль о жене ближнего, даже без сопровождающего эту мысль действия, тогда как «домогаться» означает именно «совершать действия», и притом весьма настойчивые.

Такое толкование подкрепляется и другими местами в Библии. В книге Притчей Соломоновых (6, 25) сказано о женщине соблазнительнице: «Не пожелай красоты ее в сердце твоем». Иными словами, желание женщины рождается в сердце, внутри человека, из чего следует, что оно является помыслом, а не действием. А пророк Михей говорит: «Пожелают полей, и берут их силою» (Мих. 2, 2). Тут четко видно разделение между помыслом о чужих полях и его осуществлением — актом грабежа. И далее весь этот стих занимается преступниками, которых пророк Михей описывает словами «замышляющие беззаконие и придумывающие злодеяния», которые также указывают на различение помысла и действия.

Но есть и другие свидетельства. За грехи кражи и убийства, неуважения к родителям, прелюбодеяния, осквернения субботы, произнесения имени Господа всуе и лжесвидетельства Пятикнижие приговаривает к ясным и зафиксированным в законе наказаниям. Но нигде не разъясняется, каково наказание за желание жены ближнего. Иными словами, имеет место явное юридическое различие между теми, кто нарушает первые девять заповедей и чьи грехи поддаются доказательству и свидетельству, и теми, кто нарушил десятую. Так, в печально известном случае Давида и Вирсавии пророк Нафан был призван не тогда, когда царь увидел купающуюся жену Урии и пожелал ее, а только после того, как Давид совершил преступления, к которому это желание привело, — «сотворил прелюбы» с Вирсавией и приказал убить ее мужа. И пророк Илия тоже предстал перед царем Ахавом не в тот момент, когда Ахав возжелал виноградник Навота и выразил желание купить его — что было поступком безусловно законным, — но лишь после того, как Иезавель инсценировала суд над Навотом, сочинила ложное свидетельство против него и суд приговорил его к побиению камнями и конфискации его виноградника.

Итак, в самом конце кодекса, после ясных девяти заповедей «делай» и «не делай», Моисей и Бог удивили людей своим повелением «не желай жены ближнего своего», которое не является ни тем, ни другим. В нем нет приказа делать что-то или не делать чего-то, ибо его значение — не возжелай, не хоти. Иными словами — не думай запретные мысли. И даже — не мечтай, ни во сне, ни наяву.

Это странно. Обычно власти стараются предотвратить только запретные действия, высказывания или планы. Даже диктаторы и инквизиция не в состоянии осуществить надзор над помыслами. Не то чтобы они этого не хотели, но и они знают, что нельзя запереть дух, заковать в кандалы желание, и ревность, и надежду, и мысль.

Возможно ли, что «не желай» — это вершина тоталитаризма, пример такой мрачной теократии, которая стремится контролировать даже мысли человека? Я не думаю. Такое стремление говорило бы не только о злобности, но и о глупости, а библейскому законодателю трудно приписать эти свойства.

Почему же Десять заповедей были завершены этим странным требованием? Законом, который нельзя соблюдать и выполнение которого нельзя контролировать? Я позволю себе предположить, что речь идет не об ошибке, и не о злобности, и не о глупости, а также не о каком-то капризе. Если Моисей завершил Десять заповедей заповедью, которую никто не может выполнить и соблюсти, значит, именно это он и имел в виду.

«Ты не знаешь,

то или другое будет удачнее»

На мой взгляд, все неясности, связанные с десятой заповедью, проистекают из разделения заповедей на два вида, принятого в еврейской религиозной традиции. Эта традиция утверждает, что первые заповеди занимаются тем, что «между человеком и Богом», а последние — тем, что «между человеком и его ближним». Мне же представляется, что заповедь «не желай» занимается не грехом между человеком и его ближним, а тем грехом, что между человеком и им самим, и именно в этом надо искать ее смысл.

В этом — и в ее месте в кодексе. Не напрасно поставил Моисей именно «не желай» на последнее место среди десяти. Все предыдущие заповеди выглядят требовательными и обязывающими, но в то же время вполне выполнимыми. И действительно, большинство читателей уважают родителей, не убивают, не служат другим богам и не поклоняются статуям и изображениям. А иногда можно найти даже таких, которые не крадут, не лжесвидетельствуют, соблюдают субботу и не прелюбодействуют. И в результате такой читатель с удовлетворением отмечает птичкой все первые заповеди — кто пять из них, кто восемь или девять — и чувствует, что «делает добро в глазах Господа», кто больше, кто меньше. И тут он доходит до последней заповеди и понимает, что никогда в жизни ему не удастся полностью удовлетворить требования Творца.

Все мы желаем. Однажды или порой, раз в год или дважды в день. Неотвязно и мучительно или с легкостью и приятностью. Впадая в исступление или депрессию или ощущая прилив вдохновения и сил. Желаем жен своих ближних или их мужей. Вожделеем их дома, их вола, их осла, их машину. Жаждем иметь их внешность, их должность или их богатство. Грезим о лужайке перед их домом, которая зеленее нашей, об их уме, который острее, об их кроватях, которые шире, и об их застольях, которые богаче. Я позволю себе предположить, что даже самые большие праведники, знатоки и мудрецы Торы, даже те раввины и законоучители, которые благодаря своей праведности поднялись в самые высокие и безупречно чистые сферы в храме израильской политики, все-таки не совсем совершенны и не так уж свободны от тех или иных желаний.

Никто не может выполнить десятую заповедь, и вот так организованная религия создала желательную для нее ситуацию — состояние постоянной вины, которую человек ощущает по отношению к своему Богу, и сознание, что он никогда не сможет до конца удовлетворить Его требования. Так Десять заповедей создают у верующего постоянную потребность в посредничестве религиозного истеблишмента — разумеется, в обмен на принятые на «рынке Десятин»[131] комиссионные (тоже, кстати, описанные в Библии: Исх. 25, 3–7).

«Ты не знаешь, то или другое будет удачнее, или то и другое равно хорошо будет» — так выразил Экклезиаст (11, 6) беспомощность человека, стоящего перед своим Богом в попытке выполнить все Его повеления. В отличие от Экклезиаста, Десять заповедей говорят человеку, что «хорошо будет», а что «не хорошо», — но последняя заповедь препятствует его полному успеху. Формулируя ее, библейский законодатель позаботился о том, чтобы ни один человек не сумел пройти испытание Десятью заповедями с оценкой десять. Девять — вот максимальная оценка в аттестате иудаизма.

Примечания

1

Еврейская традиция считает, что из 12 колен, то есть потомков 12 сыновей Иакова, десять были уведены в плен при завоевании ассирийцами Израильского царства и затерялись на чужбине.

2

Большинство имен и географических названий в этом издании дается в соответствии с их написанием в русском каноническом (синодальном) переводе. Во многих случаях, однако, эти имена и названия в их оригинальном произнесении являются глубоко содержательными, как, например, здесь. Измаил в оригинале — это Ишма-эль, то есть «Услышит Бог», а Исаак — это Ицхак, то есть производное от цхок, или «смех», в память о том, как засмеялась престарелая Рахиль, когда Бог обещал ей сына. Во всех таких случаях мы считаем необходимым дать в сноске соответствующее разъяснение.

3

Библейские цитаты в тексте приводятся в основном по синодальному переводу, однако в тех случаях, когда этот перевод уходит от желаемой точности или теряет важные смысловые оттенки, мы позволили себе заменить отдельные слова или фразы более точным переводом Института рава Кука (так называемым «Иосифоном») или дать свой собственный вариант, приведя соответствующий синодальный текст в сноске.

4

В синодальном переводе эти строки звучат несколько иначе: «Ада и Цилла! послушайте голоса моего; жены Ламеховы! Внимайте словам моим: я убил мужа в язву мне и отрока в рану мне. Если за Каина отмстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро».

5

В синодальном переводе: «И даже сына своего провел чрез огонь, подражая мерзостям народов, которых прогнал Господь…»

6

Здесь и далее принятое в иудаизме выражение «наши мудрецы» отсылает к великой плеяде древних еврейских толкователей и комментаторов Библии.

7

Хаим-Нахман Бялик (1873–1934) — выдающийся еврейский поэт. Автор имеет здесь в виду строки из его стихотворения «Приюти меня под крылышком»: И еще поверю шепотом:/ И во мне горела кровь;/ Говорят, любовь нам велена — / Где и что она, любовь?

8

В синодальном переводе — Вирсавия.

9

В синодальном переводе — Кириаф-Арба.

10

В синодальном переводе: «Утром же оказалось, что это Лия» (Быт. 29, 25).

11

Из стихотворения «Язык любви и чай с жареным миндалем».

12

В синодальном переводе — Далида.

13

В синодальном переводе принято написание Екклесиаст.

14

В синодальном переводе: «построим себе… башню, высотою до небес» (Быт. 11, 4).

15

Имя первого человека, Адам, происходит от ивритского наименования земли — адама.

16

В синодальном переводе Вефиль.

17

В синодальном переводе: «Ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь».

18

В оригинале новое имя Иакова — Исраэль. Первая часть этого имени образована от ивритского глагола лисрот — бороться, вторая — эль — одно из наименований Бога.

19

В синодальном переводе фраза «оно чудесно» отсутствует.

20

В синодальном переводе Пенуэл.

21

В синодальном переводе сказано не «обошел», а «запнул», то есть подставил подножку, что имеет, по сути, тот же смысл, что «обошел хитростью».

22

Ииуй, или Иуй, — сын Намессии, которого пророк Илия помазал в цари Израиля по прямому указанию Господа (3 Цар. 19, 16); его деяния (в частности, истребление всех жрецов Ваала) описаны в 4–й книге Царств, гл. 8–10; Иоас, или Иоаш, — царь Иудейский, который еще мальчиком был помазан на царство священником Иодаем (4 Цар. 11, 12).

23

В синодальном тексте: «молодой и красивый, и не было никого из Израильтян красивее его; он от плеч своих был выше всего народа».

24

В синодальном варианте после фразы «ответа не было» переводчиками вставлено курсивом: «потому что она умерла» (Суд. 19, 28).

25

Со временем это выражение превратилось в нынешнюю израильскую поговорку «Из горького вышло сладкое».

26

Меир Шалев. Библия сегодня. М., Текст, 2008.

27

Древнее племя арабского происхождения, ведущее начало от Амалека (в синодальном переводе Амалика), внука Исава. Согласно Библии, после выхода из Египта евреи прошли через страну амалекитян и подверглись их нападению, и за это Моисей заповедал всем коленам по прибытии в Страну обетованную полностью истребить амалекитян. Тем не менее это не было сделано ни при Сауле, н