Book: 1000 не одна ночь



1000 не одна ночь

1000 Не одна ночь

Ульяна Соболева

Книга 1

АННОТАЦИЯ

Наверное, все вы думаете, рабства не существует, а людей уже давно не продают, как скот? Я, Настя Елисеева, тоже так думала, пока, вместо обещанной работы няней, не оказалась связанной в фургоне работорговцев. А затем мною расплатились и подарили Аднану ибн Кадиру – бедуинскому шейху, царю Долины Смерти. Жестокому тирану, для которого женщина – всего лишь вещь. Ее можно унизить, избить или разорвать на части, а человеческая жизнь оценивается мерой приносимой выгоды ему и его народу.


ГЛАВА 1

– Продиктуйте еще раз по буквам ваше имя и фамилию.

– Анастасия Александровна Е-ли-се-е-ва

– Евсеева?

– Е-ли-се-ева. От имени Елисей. Так кораб…

– Я уже поняла, – меня перебили на полуслове, – просто не услышала, вы невнятно сказали.

Молодая темноволосая женщина за небольшим письменным столом в уютном офисе выглядела очень стильно и респектабельно. Аккуратная стрижка, минимум косметики, ухоженные руки и длинные ногти. Вместо линз – модные очки с тонкими золотыми колечками на дужках. Она внушала доверие и располагала к себе с первой секунды именно спокойным, рассудительным и холодным видом. Когда увидела ее в этом маленьком кабинете в старом районе города, даже духом воспрянула. Потому что поначалу очень скептически отнеслась к мейлу, который пришел в ответ на мое объявление о поиске работы няней или сиделкой. Я уже несколько месяцев поднимала это объявление наверх, двигала за деньги, рекламировала, но безрезультатно. Меня вызвали на пару собеседований, но каждый раз я получала отказы. Чаще всего не подходил возраст, отсутствие опыта, не подходило, что не замужем, и куча всего не подходило. Какие-то совершенно обидные мелочи вплоть до цвета волос. Типа такие светлые блондинки не отличаются умом. Куклы пустоголовые.

Одна так и сказала своему мужу, едва я вышла за дверь их квартиры.

– Зачем мне эта Барби без мозгов? Глазами шлепает, волосы выбелила, чему она моего ребенка научит? Тоже мне – педагог. Глазами так и стреляла из стороны в сторону.

Стало очень обидно, я даже расплакалась. Стреляла глазами, потому что роскоши такой никогда не видела, а волосы у меня такие белые от природы. Какая-то мутация гена. Не альбинос, но есть некоторые отклонения. Маме это говорили, еще когда она беременная мной была, что может родиться больной ребенок. Я родилась здоровой, но врачи все же думали иначе и каждый год проверяли меня на всякие патологии, пока я не стала достаточно взрослой, чтобы отказаться от проверок.

У меня и цвет глаз не совсем обычный – темно-синий, ближе к фиолетовому. Я стараюсь носить линзы или очки, чтоб люди не пялились и не шарахались. А из-за генетических проблем с кожей летом я могу сгореть до мяса и покрыться огромными пузырями. Поэтому даже в жару ношу длинный рукав и длинные юбки. Не люблю свою внешность, мне кажется, что я ужасная. Может, поэтому у меня и с парнями не складывалось. Отталкивала их моя неестественная белизна кожи и волосы. Люди не любят, когда кто-то от них разительно отличается. Таких обычно ненавидят и всячески гнобят. Меня не гнобили, так сложилось, но и друзей у меня особо не было. Только Лиза. Еще с самого детства.

Когда я стала постарше, мы пытались мои волосы перекрасить, как и мои брови с ресницами. С бровями все вышло, а вот волосы никак не брали цвет, только оттенки. Со временем и это перестало волновать. Я много училась, готовилась к поступлению на бюджет в педагогический, и мне стало не до внешности. Особенно когда с папой случилось несчастье, и пришлось помогать маме. Лиза к тому времени замуж вышла за своего Сержика и укатила в другой город. Общались мы с ней теперь лишь в переписке и по телефону.

«– Слишком ты молодая и яркая, Настя. Не хотят бабы тебя в свой дом впускать. Я б тоже не впустила. Оно, конечно, мужику своему доверяешь, но… зачем соблазн держать перед носом, особенно такой экзотический. Это тебе надо нянькой к маме-одиночке устраиваться, да где ж такую с деньгами найти. Брошенные женщины в нашей стране обычно влачат жалкое существование, им на подгузники не хватает, не то что на няню.

– Тоже нашла красавицу. Может, наоборот – я для них страшная. Чтоб детей не пугала.

– Дура ты страшная, вот ты кто! Ты посмотри на себя. На улице все вслед смотрят. Ты особенная, необычная. Я б за такой цвет волос удавилась. Куколка.

– А что же мне делать? Меня и убирать не берут, и за стариками присматривать. Мне работа нужна, Лиз. Отец травму на стройке получил, ты ж знаешь, а мать сама нас всех пятерых тянет, еще и ему на реабилитацию.

– Что со страховкой от фирмы, где он работал?

– Ничего. Говорят, что он сам виноват – нарушил правила безопасности, даже свидетели нашлись. Ни копейки не выплатят. А на адвокатов деньги нужны. Просто так никто не берется с этим возиться.

– А переводами пробовала заниматься, ты ж у нас полиглот? Арабский знаешь, английский.

– Пробовала. Не хватает нам все равно. Заказывают переводы, но мало. В контору по переводам не взяли, им с опытом требуются, только на фриланс. Не хватает ни на что. Тошка с Верочкой в пятый класс в этом году идут, купить все надо к школе, оплатить всякие подкурсы, и мне за универ. Да что я рассказываю, ты сама все знаешь. Мать на двух работах и по ночам шьет на заказ. У нее уже рука правая дрожит.

– Не знаю, что тебе сказать, моя хорошая. Попробуй через интернет объявления дать, может, кто и откликнется. Только осторожней там. Сейчас тварей хватает с разводиловом. Хочешь, я денег займу?

– Не хочу. Мы и так тебе должны».

И я дала объявление, никто, правда, не писал очень долго, а потом письмо пришло из агентства по трудоустройству за границей. У меня аж сердце сжалось, скрутилось в тугой узел от радостного предвкушения.  Меня приглашали на собеседование в офис одной известной фирмы, но адрес смущал. Обычно все конторы у нас находились в центре, а эта – непонятно где. У черта на рогах, как сказала Лизка. Но по телефону очень приятный женский голос меня успокоил.

– В этом городе мы всего лишь открыли маленький офис для собеседований. Мы представители огромной компании, филиалы которой находятся в самых крупных городах нашей страны. Мы подыскиваем персонал в больницы, в пансионаты, в детские государственные учреждения и так же для частных лиц в страны Европы и Ближнего Востока. Вам не о чем беспокоиться. У нас все законно и прозрачно. Вы можете вбить в поисковике название нашей фирмы и все о ней почитать. На рынке мы уже больше десяти лет. Нам доверяют, как влиятельные клиенты, так и наши работники. Приезжайте в офис в среду, я записываю вас на 10:15 утра. При себе иметь паспорт, загранпаспорт, свидетельство о рождении, аттестат, выписку от терапевта, гинеколога и психиатра. Фото не нужно – вас сфотографируют на месте в случае, если вы нам подойдете. Не опаздывать! До вас и после вас записаны люди.

И у меня сердце затрепетало от радости. О, Господи! Спасибо тебе, наконец-то я смогу хоть чем-то помочь родителям. Обстановка в доме становилась все невыносимей. Отец запил после травмы. Нет, он не буянил, не обижал нас с мамой, он просто медленно, но уверенно сдавался и уходил в тоску. Называл себя бесполезным бревном и порывался уйти из дома, чтоб освободить матери руки. Они, конечно, потом мирились. Она плакала, он ее жалел…. А я плакала у себя за стенкой, потому что понимала, что ничем не могу им помочь, а только вишу на шее гирей со своей учебой.

Разве что могу с Тошкой и Верочкой повозиться и уроки сделать, хоть так маме руки развязать. Потом отец нашел работу на дому, ему привозили какие-то детали, и он подпиливал их с разных сторон специальной большой пилкой, на фоне этого у него развился кашель и начали слезиться глаза. Но все мы понимали, что это тоже деньги. Небольшие, но все же. Врачи говорили – ему б реабилитацию хорошую, и он, может, еще и смог бы ходить без костылей. Но где ж на нее деньги взять, на эту реабилитацию. Я понимала, что, если найду работу и уеду, маме не нужно будет кормить еще и меня и тратиться на еще один рот в семье. А так я смогу помогать им. Ничего, Вера уже не маленькая, по дому если что справится, да и Тошка молодец, с отцом его детали пилит. Они справятся без меня. Им даже легче будет.

 Пока ехала в офис, мечтала, как приеду с подарками красивая, загорелая, Тошка и Верка визжать буду от радости, а мама расплачется. Я ей денег дам и скажу, чтоб везла отца в медицинский центр в столице, потом он ходить сам начнет, и мы станем все той же счастливой семьей.

Теперь я сидела перед представителем «Ваш Заработок Здесь» (да, я проверила эту фирму и прочла о ней много хороших отзывов) и нервно теребила подол платья. Самого красивого из всех, что у меня были, темно-синего, до колен, с короткими рукавами и стразами по краю декольте. Мне Лиза его подарила на день рождения в прошлом году, и я надела его всего два раза. Верка каждый раз, как его видела, кричала, что тоже такое хочет. Обезьяна мелкая.

– Вы указали, что владеете тремя иностранными языками. Напишите – насколько хорошо вы знаете эти языки, обведя в кружочек цифры от одного до десяти. Где десять – превосходно, а единица – не знаю.

Я обвела цифру девять, так как все же это не родной мне язык.

– Арабский?

– Да, мне всегда была очень интересна восточная культура. Потом я ходила на курсы и учила язык онлайн. Практики, правда, было мало, но читать и писать я умею хорошо. Я даже делала несколько переводов с арабского на русский язык.

Кажется, ее совершенно не заинтересовал мой рассказ. Точнее, ей было совершенно наплевать – откуда я знаю этот язык, ей вообще было на меня плевать, хоть она и делала вид, что интересуется.

– Выезжали ли вы раньше за границу для работы и в какие страны? Не привлекали ли вас за границей к ответственности за незаконную трудовую деятельность?

– Нет, конечно. Я вообще ни разу не была за границей.

У нее зазвонил сотовый, и она отошла с ним в сторону. Краем уха я слышала, о чем она говорит, хотя и старалась не подслушивать.

– Я понимаю. Но они не валяются на улице и не едут сюда пачками. Пока что только для ВЗЗ. Для тебя никого. А что я могу сделать? Ловить их на остановках? Так и передай Асаду, пока что пусто. Притом, ты сам понимаешь, всех подряд не возьмешь. Нужно, чтоб подходила по всем параметрам. Чтоб потом без неприятностей. Мне они не нужны. Я помню про долг! Асад знает, что я все верну… я… поняла. Не надо… Пожалуйста! Я поняла, говорю. Хорошо, я постараюсь найти.

Она вернулась к столу и грациозно за него села, подняла на меня красивые темные глаза и поправила краешек очков. Внимательно меня осмотрела. Очень внимательно. Покусывая кончик шариковой ручки.

– Вы замужем? Есть дети?

– Нет.

– Живете одна?

– С родителями, братом и сестрой.

– Кем работают родители?

Я все ей рассказала, она проявила столько внимания и сочувствия, спрашивала о травме папы и даже рекомендовала – к каким врачам можно обратиться. Наверное, она очень хороший человек, раз смогла выслушать меня, кивая головой и что-то записывая себе в блокнот. А потом вдруг спросила:

– У вас очень необычная внешность. Почему не пытались устроиться фотомоделью в агентства? Мы набираем девушек для разных реалити-шоу. С вашими невероятными данными вы смогли бы поучаствовать. Набор проходит прямо сейчас, девушкам выплачивается аванс, и уже завтра они выезжают с группой во Францию.

Я отрицательно покачала головой. Какие модели? Я? Да я одеваться нормально не умею, на каблуках почти не хожу.

– Нет. Это не для меня. Я боюсь толпы, боюсь сцены и микрофона. Нет, нет, нет. Я не смогу, нет. Не мое это. Мне няней, сиделкой.

Улыбка тут же пропала с ее лица вместе с наигранным участием.

– Все понятно. Значит, нет. Вас сейчас сфотографируют в коридоре, и через несколько минут я скажу вам, что у нас есть для вас. Проверю по запросам и по картотеке заказчиков. Не уверена, что смогу что-то найти, но я постараюсь.

Меня сфотографировали у белой стены на лестнице с загранпаспортом в руках. С улыбкой и без. Нет, не каким-то крутым фотоаппаратом, а просто на сотовый. Сделал это какой-то мужчина с короткой бородой и очень маслянистым взглядом, которым он словно трогал мое тело, шарил по нему, как щупальцами. Напоследок он назвал меня сахарком и исчез за дверью «офиса».

Мужское внимание я не любила. Не то что не любила, я просто привыкла выпускать иголки, потому что обычно со мной знакомились лишь из дикого любопытства. Однажды мне так и сказал парень, в которого, как я думала, я была влюблена:

«Хочу посмотреть – везде ли ты такая беленькая. Пацаны говорят, ты крашеная. Дай сфоткать!»

Я его ударила. Нет, не пощечину дала, а по-настоящему ударила кулаком в лицо, так что носом кровь пошла.

«Белобрысая ссссука! Думаешь, ты нужна кому-то? Все только хотят на твою щелку посмотреть, такая ли она, как у других, или альбиносская. Страшилище ты заморское».

Я села на скамейку у стены и стиснула ручки сумочки. Утром Лизка мне сказала, что если будут предлагать фотосессии, чтоб я сразу брала ноги в руки и убиралась подальше. Пока что ничего такого мне не предложили, да и фирма выглядела действительно очень приличной. Конечно, в таком маленьком городке, как наш, и не нужно шикарного офиса.

Как часто мы себя уговариваем, ищем плюсы там, где их практически нет, чтобы не разочароваться, чтобы найти то, что искали. Я отчаянно хотела, чтоб мне повезло, я надеялась, что смогу помочь своим родителям, и они будут мной гордиться. Конечно, не об этом мечтала моя мама, но никакая работа не страшна, никакая работа не воняет. Так говорил мой дедушка.

Нам бы Тошку с Веркой на ноги поставить и папу подлечить, и все у нас хорошо будет, заживем как раньше счастливо.

– Анастасия!

Я резко встала и уронила сумочку, тут же подняла и ринулась за двери кабинета.

– Присаживайтесь.

– Что-то нашли для меня?

– Нашла одно место. Светской арабской семье требуется няня и домработница со знанием языка. Живут они в пригороде Парижа в собственном частном доме. Семья приличная. Она учительница, он политический деятель. Вы им подходите.

Я аж всхлипнула от радости и стиснула руки.

– Подхожу? А вы с ними говорили? Они видели мое фото? Неужели так быстро?

Наталья подняла на меня слегка раздраженный взгляд.

– Конечно, видели. Я отправила им фото, озвучила ваше резюме, дала свои рекомендации.

– Ооох, огромное вам спасибо, вы даже не представляете, как мне нужна работа.

От радости меня аж потряхивало, я готова была станцевать прямо здесь и даже расцеловать эту женщину.

– Конечно, представляю, поэтому отправляю вас в очень приличную семью, которая тщетно искала работницу со знанием языка.

– Спасибо. Как же я вам благодарна.

– Есть, правда, некоторые нюансы.

Но какие уже могли быть нюансы, если у меня перед глазами нарисовался уютный домик, черноволосые ребятишки и милые хозяева прекрасного дома под Парижем.

– Так как в Париж у меня едете только вы, вам придется лететь вместе с девушками –моделями. Отдельно на вас заводить карточку мы не будем, вы отправитесь с группой.

Я радостно кивала, и мне хотелось завопить от переизбытка эмоций.

– Я сейчас же займусь оформлением разрешения на выезд для вас и покупкой еще одного билета. Вылет сегодня ночью.

– Как сегодня?

От неожиданности даже сердце замерло.

– Да, сегодня. Сейчас вы поедете с Аббасом, он отвезет вас в наш второй офис, где девушки ожидают вылета. Вы должны будете заполнить все документы, сделать еще несколько фотографий на разрешение и на удостоверение работника нашей фирмы. Затем вы отправитесь домой – собрать вещи, и вечером мы встретимся уже в том офисе.

– А разрешение так быстро дают?

– Конечно. Мы ведь огромная и солидная компания.  У нас свои связи и каналы. Я отсняла ксерокопии с ваших документов. У вас чистая биография, нет судимостей. Не вижу причин для задержек. Поезжайте с Аббасом. Удачи вам.

– А вам огромное спасибо.

В машине я выхватила сотовый и тут же набрала Лизу.

– Лизкааааа, ты не поверишь! Я нашла работу!

– Та ладно. Где?

– Во Франции! Я завтра уже буду в Париже, Лизкааа. В Парижеее. Мне так повезло. С ума сойти!

Аббас сел рядом на сиденье и мерзко мне улыбнулся. Я отодвинулась от него ближе к двери.

– И кем ты будешь работать в Париже?

– Нянечкой у очень прили…

В этот момент я почувствовала сильный укол в шею. Настолько болезненный, что у меня широко открылся рот, и сотовый выпал из рук. Я пыталась вдохнуть, повернулась к Аббасу, хватая ртом воздух и цепляясь руками за сиденье. Где-то вдалеке голос Лизы кричал «Алло! Настяяяя! Алоооо!». Потом резко смолк.

– Ну вот и все, сахарок, теперь ты вся моя. Правда, Аббас это сделал не больно?

Он потянулся ко мне, совершенно обездвиженной, с пеленой тумана перед глазами. От панического ужаса разрывало грудь, и воздух со свистом вырывался из приоткрытого рта. Я силилась заорать… очень старалась, но слышно было лишь хрип.



– Какая красивая девочка. Беленькая, как снег. Сисечки круглые, твердые, как Аббас любит. Я полижу твои соски. Люблю их сосать и лизать.

Почувствовала его руки на груди, заморгала, а крикнуть не могу. От гадливости тошнота разрывает легкие, и слезы пекут глаза.

– Аббас по-быстрому. Никто не узнает. Тихонько войдет и сразу выйдет. Какая сладкая…

Слюнявый рот елозит по моей шее, чувствую, как мне раздвигают ноги, и не могу закричать… мне страшно, так страшно.

– Убрал руки! Идиот! Это товар для Асада. Последняя десятая. Трахнешь – цена упадет. Она целка. У тебя пять штук зеленых лишние есть?

Я увидела лицо Натальи тоже сквозь пелену… ни всхлипнуть не могу, ни слова сказать. Она приподняла мое веко. Прощупала пульс.

– Даже снотворное нормально вколоть не можешь. Придурок. Дай шприц.

Меня снова что-то кольнуло теперь уже в плечо, и перед глазами все поплыло, я погрузилась в тошнотворную липкую тьму.

ГЛАВА 2

Я пришла в себя от того, что мне страшно хотелось пить. Невыносимо сильно. Так, что казалось, в горле все разодрано до мяса. В ноздри забился затхлый запах закрытого наглухо помещения, и сильная тряска вызывала тошноту. Я сделала несколько глубоких вздохов, пытаясь унять приступ удушья и позывы к рвоте. Если станет плохо, все через нос пойдет, и я могу задохнуться.

Казалось, что мои глаза все еще закрыты – темно, как в бездне. Я пошевелилась и тут же вскрикнула – руки так сильно связаны за спиной, что веревки словно режут кожу до костей, и неестественно вывернуты назад плечи. От каждого движения боль в ключицах и предплечьях нестерпимая. Где-то поблизости раздались сдавленные звуки. Кого-то тошнило. Именно так, как я боялась.

Послышался глухой звук удара и вскрик. Затем возня и мычание. Кто-то жутко бился и словно захлебывался, издавал страшные булькающие звуки. Мне казалось, что этого кого-то еще и отпихивали на середину. Я продолжала слышать глухие удары.

От ужаса зажмурилась и тихо скулила. Я здесь не одна. Здесь несколько женщин, не знаю сколько, но не мало.

И мы, скорее всего, едем в машине, ее швыряет на ухабах и поворотах. Кто-то тихо плакал, кто-то стонал. Но у меня не было внутри ни жалости, ни сочувствия. Я отчего-то их боялась не меньше, чем тех, кто нас сюда засунул. Я не могла сделать нормально вдох и выдох от охватившей меня паники. Где мы? Куда нас везут? Кто нас схватил? В голову лезли кошмарные мысли о том, что из нас вырежут все органы и бросят умирать в каком-нибудь сарае, истекать кровью и заходиться от боли. В голове смутно крутились какие-то странные картинки. Вроде как меня куда-то везут на инвалидной коляске, какие-то вопросы задают тому, кто едет со мной, люди в форме, им предъявляют мой паспорт, и руки у этого человека в красных пятнах с тыльной стороны ладони, а на мизинце кольцо. И меня трясет от бессилия, я хочу кричать, звать на помощь и не могу, я слышу голоса, но не знаю, о чем они говорят, а потом снова уколы и снова темнота, после которой тошнит и сводит все тело так беспощадно, что кажется – я умираю в мучительных пытках. Я так не хотела погибать где-то в машине, в жуткой темноте, без мамы. Мамочка моя, забери меня отсюда, мне так страшно, мамааааа. Мне всего лишь двадцать, я жить хочу, на мир хочу посмотреть, детей хочу учить. Я ведь… даже в стране другой не была. Я мычала закрытым скотчем ртом, вертела головой, брыкалась и скулила, как животное. Меня кто-то пинал в бок, потом ногами затолкали к стене. Я им мешала… кому-то из них. Потом мне скажут, почему меня пинали – боялись ублюдков-конвоиров, что могут услышать и избить нас за возню. Едва я начинала выть, меня пинали снова. Я все так же не видела, кто едет рядом со мной, мы не останавливались, машину не открывали, нам не приносили пить, не выпускали облегчиться. Скоро в помещении стало вонять мочой и кислотой.

Дорога начала казаться самой жуткой и невыносимой пыткой из всех, что я могла себе представить. Тело болело из-за неудобной позы, занемели руки. Мне ужасно хотелось пить и в туалет. Я изо всех сил держалась. Мне всегда казалось, что, если человек позволяет себе ходить под себя, значит половина пути к животному или трупу уже сделана. Я не хотела быть животным и не хотела стать трупом. Я не стану мочиться на пол, как это сделали другие. Я вытерплю. Эти ублюдки должны остановить машину и выпустить нас. Они тоже не роботы. Рано или поздно они остановятся. Едва я об этом подумала, машина резко затормозила, так резко, что всех швырнуло от стены к стене. Я об кого-то больно ударилась головой. Все голоса стихли. Теперь было не просто страшно, а до ужаса страшно. Раздался сильный шум, и яркий свет ослепил до дикой боли в глазах, заставив зажмуриться.

– Вонючие твари. Обоссали фургон! Я тебе говорил, надо остановиться, а ты – они не пили… они не пили. Сам будешь здесь мыть, мудак!

Наши похитители и конвоиры говорили по-русски. И нет, никакой надежды это не внушало, а наоборот – становилось еще страшнее от понимания, что им плевать на своих же женщин. Они нас куда-то везут, и это лишь начало ада.

– Бляядь! Слон! Одна сдохла! Твою ж мать!

Я постепенно привыкла к свету и теперь смотрела на других женщин в грязной несвежей одежде, также со связанными руками. Они все отворачивались и жались друг к другу, старались не смотреть на меня.

– Что стала, мразь? Пошла вперед! Смотрит она, шалава! Да! Ты, белобрысая тварь, иди давай.

Я в страхе сделала шаг вперед и обо что-то споткнулась, упала, и когда приподняла голову, замычала от сумасшедшего ужаса. Прямо на меня смотрели остекленевшие глаза мертвеца, и в нос ударил запах рвоты, настолько сильный, что свело спазмами живот и перехватило горло. Меня подняли за волосы и вышвырнули из фургона на улицу.

– Рвотой захлебнулась, потому что ты, Слон-мудила с Нижнего Тагила, рты им позаклеивал! Теперь закапывайте ее, только подальше, а то найдут еще менты жидовские, они тут шныряют на джипах, граница рядом.

– А надо было, чтоб они орали на КПП? Нам бы и связи не помогли, если б суки заголосили. Одной больше, одной меньше. Все равно сдохнут. Ты б не ментов боялся, а Кадира – бешеную псину. Лютая тварь он и опасная. Из песков появляется, как сатана, мать его.

– Кадир в другом месте рыскает сейчас. Там заварушка была у них. Сюда не сунутся. Здесь будет чисто, Асад сказал.

– Ты не трынди, Паша. Не чисто. Ты бабки, которые тебе дали для Аднана на откуп, спустил сразу. Нагрянет этот шакал и выгрызет нам кадыки на хер.

– Заткнись. Не каркай! Меня труп больше волнует. Марат неустойку возьмет с Надиры. Договаривались насчет девяти, а их восемь и вот это – не пойми что.

«Не пойми чем» была я. Пытаясь встать, копошилась и падала обратно навзничь, пока меня не поставили на ноги, приподняв за шиворот и тряхнув пару раз, чтоб не брыкалась. Физиономия того, кого назвали Слоном, приблизилась ко мне и всмотрелась в мое лицо, убрал мои волосы со лба и тут же отпрянул назад.

– Глаза жуткие у нее. А так ничего. Эти чурки любят беленьких, а она просто белоснежная.

Они все одеты в какую-то камуфляжную одежду, на головах намотаны светлые тряпки, и кожа обветренная лоснится от пота, через плечо висят автоматы или, что это за оружие, не знаю, я в нем не разбираюсь.

– Надира сказала – продать за сколько дадут. Она ее из-за давления Асада взяла, для количества. А вообще тощая, какая-то мелкая. Еще и не купит никто. Харэ пялиться на нее. Слюной изошелся, придурок.  Вечно тебя на убогих тянет.

Слон продолжал меня рассматривать, а я, едва дыша, старалась не глядеть в его черные глаза с очень расширенными зрачками. От него воняло потом и сигаретами, а еще воняло какой-то дрянью, словно тухлятиной. Не по-настоящему, нет. Это мне казалось, что мразь, способная своих женщин вот так унижать и продавать, как скот, сгнила давно изнутри. И несет от нее, как от костей с тухлым мясом.

– Но что-то есть в ней… интересная сучка. Как нарисованная. Ты присмотрись получше, Паша. Ее б откормить и отмыть. Бляяяя, я б ее вые**л.

– Облезешь! Хобот свой попридержи. Я тогда ее и за сотню не протолкну. Она целка. Надира так сказала. Это ей добавит цены на рынке. Все, веди сучек мыться и переодеваться, а то воняют как падаль.

Женщины озирались по сторонам, смотрели то друг на друга, то на этих ублюдков. Нам всем сняли веревки с рук и, пиная прикладами между лопаток, погнали в какое-то помещение, похожее на полуразвалившийся склад. Я еще не поняла, где мы находимся, но местность была совершенно незнакомой, как и запахи, и природа вокруг. Словно мы где-то абсолютно в другой стране или измерении. Солнце припекало совсем не по-весеннему, а прожигало в темени дыру. И травы на земле нет, только стручки и кустарники полусухие с колючими цветами. Я содрала скотч и сделала глубокий вдох.

Внутри здания были лишь голые стены, кабинки и ржавые раковины. Я вдруг поняла, что это, кажется, заброшенная заправка, а не склад. Сзади через разбитые стекла окон было видно ржавые бочки с надписью «огнеопасно»… на… на нескольких языках. Но не на русском. Английский и арабский я узнала сразу, а еще один язык был похож на иврит.

– Что ты там рассматриваешь, тварь? Мойся давай. Времени нет вообще!

Прикрикнул Паша. Видимо, он главный у них. Я посмотрела на других девушек. Никто не раздевался. Все стояли у раковин и смотрели друг на друга взглядами полумертвых от ужаса животных. Хотя двое из них уже сняли одежду и натирали себя мылом, которое им швырнул главарь, посвистывая и щипая их за ягодицы и за груди. Потом посмотрел на остальных.

– Я сказал, сняли шмотки, сучки! Вы что – оглохли? Раздевайтесь, мойте свои щелки и сиськи, и чтоб от вас мылом пахло, а не воняло, как от шавок. Слон, дай шмотки, пусть переодеваются.

Слон швырнул мешок возле скамейки и снова уставился на меня.

– Я посмотреть хочу. Пусть снимает тряпье.

Мне стало до дикости страшно. Почему-то казалось, что этот жуткий боров со свиными глазами набросится на меня и сожрет.

– Давай, белобрысая. Не то сам раздену.

Я стиснула руками платье у воротника и смотрела в пол, моля бога, чтобы произошло чудо, и этот ублюдок убрался куда-то. Господи, помоги мне, пожалуйста. Я больше никогда не согрешу, не натворю ничего, я домой хочу… к маме хочу, Боженька, помогиии!  Мне так страшно!

И в тот же момент в помещение забежал третий конвоир.

– Бляяя, Пашкаааа! У нас проблемы! Слышите? Отряд Кадира из пустыни сюда мчится. Пыль столбом на горизонте. Твари с КПП нас сдали! Просекли, что товар везем Асаду.

– Твою ж мать! Твоюююю ж гребаную маааать! Только этого дерьма нам сейчас и не хватало!

Главаря словно трясти начало, он платок свой с головы сдернул и лысину лоснящуюся протер. Сплюнул на пол.

– Я говорил тебе!

– Да заткнись ты, Слон! Заткнись, я сказал! Будем договариваться с арабским ублюдком… Твою ж мать, как не вовремя!

– Не мойтесь и не переодевайтесь. Вымажи их рыбьим жиром и сажей, снаружи зола от костров. Пусть от них несет, как от помойной ямы. Слышали, сучки? Быстро вышли на улицу, измазались в золе – волосы, руки.

– Нет у меня рыбьего жира, мать в этот раз захворала, в больнице она, не давала с собой. Нечем мне их вымазывать.

– Чееерт. Ладно. Будем надеяться, что пронесет.

– Ага, бля, пронесет. Тамир в прошлый раз остался без мизинца, и весь товар ему попортили. Бедуинские твари перетрахали всех телок. Все упали в цене. Одна сдохла.

– Ладно, я не Тамир и дела с Асадом веду только по бабам. Оружие ему не таскаю, наркоту не вожу. Мне нечего делить с Кадиром, я ему дорогу не переходил и врага его стволами и тротилом не снабжал. Так. Надо сучек обратно в фургон загнать, там вонь зверская. Может, заглянет арабская псина и носом покривит. Глядишь, и повезет – откупимся сигаретами да пойлом америкосским.

– А прошлая партия, Паш? Не помнишь те пару ящиков с зеленой пломбой? Говорят, потом две бедуинские деревни на воздух взлетели.

– Да ты заткнешься сегодня или нет? Рот не закрывается. Все, пошли наружу, сядем перекурить и пожрать. Типа не боимся его, просто привал сделали. Этих в машину и закроем.

Я краем глаза следила за ними, и сама начинала нервничать. Их страх перед каким-то Кадиром ничего хорошего не обещал. Нас могло ожидать нечто более худшее и страшное. Тем более меня. Я для них не представляла никакого интереса. Они могли избавиться от меня в любой момент. И еще я очень боялась Слона. Мне казалось, он сделает со мной что-то мерзкое. Что-то такое, после чего я никогда не оправлюсь. Я должна спрятаться. Пока они все там снаружи, я могу укрыться и попытаться сбежать… Только куда? Куда я сбегу? Я даже не знаю, где я, и у меня нет документов. Но я уже представляла себе, куда эти мрази нас вывезли. Мы уже давно пересекли территорию нашей страны, мои видения вовсе не видения. Нас обкололи наркотиками, и мы пересекли границу. Это синайская пустыня. Ее начало. Нас гонят к границе с Египтом.

Я посмотрела на других женщин, они послушно вымазывали лица сажей, лохматили волосы. Вываливали вещи в песке и золе.

– Ты чего стоишь? – крикнула мне одна хрипло, – жить расхотела? Делай, как они сказали. Они не так страшны, как тот, что сюда едет. Он лютая тварь. Я знаю, что говорю.

Я посмотрела на нее и взяла протянутую мне золу.

– Откуда знаешь?

– Не все здесь не по доброй воле. Некоторые сами на это пошли. Меня везут одному клиенту по личному заказу. Я уже здесь была. Меня депортировали. Спасли, так сказать.

Она быстро растирала свои щеки черным, мазала даже губы, сыпала песок себе в волосы. Красивая, даже очень красивая, с длинными темными волосами и большими зелеными глазами, со стройным сочным телом. Она перетянула грудь платком и порвала на себе кофту в некоторых местах.

– Не стой истуканом. Мажься давай. Кадир безжалостный дьявол. Они женщин насилуют и выбрасывают, как скот, в пески. Мне рассказывали, что творит он и его солдаты – это жутко. Надо молить бога, чтоб он побрезговал нами.

Я принялась тереть лицо, и сердце колотилось все сильнее и сильнее.

– Эй, шалавы, все хватит марафетиться, пошли на улицу обратно в машину, и чтоб тихо там сидели. А то бедуинские голодные мальчики отымеют вас во все дырки. Быстро-быстро, нет времени.

Мы вышли на улицу и тут же замерли. Здание уже окружали мужчины верхом на лошадях. Топот копыт слышался словно со всех сторон, как и низкие голоса, перекрикивающиеся на арабском. Их было много, очень-очень много. Эти взгляды из-под завязанных вокруг лиц платков внушали ужас. Так смотрят одержимые голодом и жаждой наживы убийцы-фанатики.

 – Всем молчать. Не издавать ни звука. Смотреть себе под ноги и глаз не поднимать, головы опустили.

Женщины затаились, а я нервно терла и терла щеку золой, потому что увидела мужчин в всем черном: жилеты поверх рубах и куфии, повязанные вокруг головы. За плечами оружие. Стало не по себе. Словно передо мной отряд неуправляемых дикарей, будто цивилизация не коснулась ни здешних мест, ни этих людей. Один из них держался впереди всех и чуть ли не наступал лошадью на русского главаря. Он казался выше и крупнее остальных, не знаю почему, может, оттого что ближе всех к нам. Восседал верхом на черном лоснящемся от пота жеребце. Тот беспокойно фыркал и перебирал копытами так, что Паше приходилось делать несколько шагов назад, чтобы не попасть под ноги коню.

Лицо Предводителя было также закрыто, как и у остальных, но я увидела его глаза. Страшные, светло-зелёные, как у хищника, они прожигали насквозь из-под очень широких черных бровей. От одного его вида мне почему-то захотелось закричать. Стало так страшно, словно я увидела самого дьявола. Он обвел глазами перегонщиков и женщин. Медленно, изучающе. Очень тяжелым давящим взглядом, от которого начали дрожать колени и стиснуло грудь, как клещами.

– Смотри себе под ноги. Не рассматривай их, дура.

Голос той, темноволосой, заставил опустить взгляд и теперь смотреть на носки своих потертых и счесанных туфель. Господи, как долго они меня тащили и где? Я же надела новую обувь. Вспомнила, как мы выбирали эти туфли вместе с мамой, и сердце сильно дрогнуло. Всего лишь несколько дней назад я была дома. В своей квартире, спала в своей постели, завтракала с родителями на кухне… А кажется – это было уже в другой жизни. Может, я сплю, и мне снится кошмар?

Предводитель отряда…. Видимо, это и был он, заговорил с перегонщиками. Его голос оказался очень низким, зычным и гортанным. Из-за сильного волнения я плохо понимала, что он говорит… хотя он говорил на превосходном русском языке, пусть и с сильным акцентом.

– Что забыл в моих землях, пес? Тебе разве не сказали, что это теперь моя территория?

Я видела, как дергается рука главаря и сжимаются и разжимаются пальцы. Он не просто нервничал, а казалось, сейчас наделает от страха в штаны.

– Шлюх везу. Всего лишь грязных и дешевых шалав для борделя Нагаси в Тель-Авиве. В этот раз товар дрянь. Смотреть не на что. Дай спокойно проехать, Кадир. В следующий раз в долгу не останусь.



– А ящики со взрывчаткой тоже везешь? Или в этот раз тебе и с этим обломилось?

– Какие ящики? Помилуй бог. Я никогда оружием не торговал, я мирный человек. Я баб вожу. На заработки. Все честно.

Бедуин дернул коня, и тот чуть не задел копытами ноги главаря. Я видела, как по лысому затылку перегонщика градом стекает пот и как он пятится назад.

– Ты бы имя Всевышнего своего не трепал. Где он, а где ты, человеческий мусор? Что в машине? – голос рокочет спокойно так, вкрадчиво. А мне чудится, словно это потрескивают угли перед тем, как резко вспыхнет пламя. Неужели этот придурок не чувствует, что опасность вибрирует в воздухе.

Я чуть приподняла голову и рассматривала ноги бедуина, его черные сапоги из мягкой кожи, покрытые слоем песочной пыли. Подняла взгляд еще выше на руки, сжимающие поводья. Пальцы темные, обветренные с кольцами на мизинце и безымянном. На запястье множество цветных переплетенных ниток.

– Не было у меня никогда никаких ящиков. Может, у Тамира были, а я не занимаюсь таким. Я только сучек продажных вожу.

Я все же осмелилась поднять голову и посмотреть на него целиком. Какой же он огромный, широкий в плечах, словно там, под одеждами, не тело, а груда мышц, и все они перекатываются, бугрятся под тонкой тканью и под жилетом. Лицо все еще до половины закрыто, и мне видна ровная переносица и эти глаза. Совершенно несочетаемые с очень смуглой кожей. Настолько светлые, что кажется, они вот-вот зафосфорятся, как у волка или шакала в темноте. Дикие глаза, мало похожи на человеческие. Смерть в них. Ее видно. Она ничем не прикрыта. Этот человек словно ее олицетворение. Он вдруг резко посмотрел на меня, и я от ужаса не смогла даже голову опустить.

– Их женщины на них так не смотрят… не провоцируй. Глаза в землю.

Я тут же резко уставилась в песок, потом повернулась к подруге по несчастью, она слегка дрожала и кусала губы. Бледная до синевы. Казалось, она боится далеко не наших конвоиров, а этого Кадира. Он внушает ей самый настоящий ужас. Впрочем, мне он внушал его не меньше, если не больше.

– Обыщите фургон, – крикнул на арабском, и несколько мужчин спешившись пошли в сторону машины.

– Зачем Асаду настолько убогие женщины?

– Иногда товар бывает и таким. Их отвозят в дешевые заведения. Да и какая мне разница. У меня покупают, а что с ними будет дальше, мне мало интересно.

– Аднан! В машине спрятано три каких-то ящика.

– Несите сюда.

Кадир спешился и кинул поводья одному из своих людей, потом вдруг резко схватил за затылок главаря и потянул в сторону фургона.

– Так что в мешках, пес? Давай показывай, что ты на самом деле таскаешь Асаду под видом дешевых сук.

Пока они шли к машине, точнее, Кадир вел за шею полусогнутого от боли главаря, на других наставили дула автоматов. Притом это вовсе не выглядело как устрашение, скорее, я чувствовала кожей, как эти люди пустыни хотят убить перегонщиков. Но они просто пока не получили приказа.

– Иди потихоньку в дом, давай. Здесь сейчас месиво будет. Прячься. Если выживу, найду тебя.

Процедил Слон, и я в удивлении вскинула на него взгляд.

– Иди, я отвлеку ублюдков. Давай, ты маленькая, найди, где укрыться.

Он сказал одному из арабов какое-то ругательство и заржал. Его ударили прикладом в лицо. Но я не оборачивалась, я бежала в здание, чтобы залезть в железный шкаф с рифлёными дырками. Видимо, для инвентаря.

Как вдруг услышала дикие вопли снаружи.

– Всего три ящика, Кадир. Три ящика, и то это мое. Не…

Звуки ударов, и скулеж перешел на более высокие ноты.

– Эти три ящика могут разнести в клочья несколько моих деревень. Это Асад тебе заплатил? Отвечай тварь, Асад или кто-то другой? Солжешь, я тебе глаз выжгу.

– Пощади, Аднан, пощади, ты меня не первый день знаешь. Да я никогда не лезу в чьи-то разборки. Я жить хочу. Я всего лишь для семьи зарабатываю. Да, не всегда честно…

– Не дави на жалость, собака бешеная! Мне насрать на твою семью. Они мне все никто и ты никто. Более того, ты ужасно раздражающее никто. Скажи, чем расплатишься? Что у тебя для меня есть?

– Так нет ничего, я всего три коробочки вез, и то так… продать, потому что девки все в этот раз какие-то порченые.

– Порченые, говоришь? Значит, можно их и дальше подпортить?

Я затаилась в своем укрытии и, обхватив плечи, тряслась от озноба. Старалась не стучать зубами. Мне было холодно, несмотря на жару.

– Эй, нам русских шалав отдали. Развлекаемся.

– Неее, не-не-не. Не надо. У меня кофе есть дорогой, сигареты, виски. Что хочешь бери. Товар не трогай, я головой за него отвечаю.

– Проотвечался ты, Паша. И за товар проотвечался, и за ящики. Теперь бери вазелин и мажь свое трусливое очко, потому что пустым ты обратно поедешь… хотя, может, кто из твоих сучек и выживет под моими ребятами.

– Пощади, Кадир, пощади. Меня пристрелят, за товар деньги уплачены. Я в жизни столько не насобираю.

– А сказал – товар порченый. Мы проверим – порченый он или нет, и обратно отдадим.

– Так они после вас… вас же много.

– Ничего, пусть привыкают. У Нагаси и больше в сутки бывает. Неси свои сигареты и мне белую давай. Где она?

– Какую белую?

– Шлюха белая. Волосы белые у нее. Где она? Ее хочу.

ГЛАВА 3

Я, кажется, перестала дышать совсем, у меня желудок сжался в камень. Я услышала, как он сказал обо мне. Тот жуткий человек с глазами степного шакала и его сворой. Он меня заметил. Все эти проклятые волосы. Это они светились даже под слоем пыли и песка. Надо было, как все, измазаться сажей, вываляться, выкататься в ней всем телом. Но я никогда не умела реагировать на что-то быстро. Мама говорила, что я летаю в облаках и думаю о чем угодно, только не о том, что надо. Лизка была менее деликатна и говорила, что я тормоз. И да, они обе были правы… теперь я, наверное, из-за этого умру. Мамочка, разбуди меня, я сплю, да? Разбуди и забери меня отсюда.

– Это и все девки, Кадир. Больше нет. Все перед тобой – выбирай любую. Вот эти три целки.

– Лжешь! Ненавижу, когда мне лгут! Я хочу другую. У нее волосы белые, как снег у вас зимой. Я видел. Пусть твой плебей найдет мне ее, иначе я выпущу вам всем кишки и оставлю на съедение шакалам. Они по весне злые и голодные. Живьем до костей обглодают.

Он сказал, а у меня желудок сжался спазмом боли, и захотелось исторгнуть из него все содержимое. Даже то, чего там совершенно нет. Я никогда не слышала о такой жестокости. Я не могла смотреть даже фильмы ужасов, триллеры не могла. Когда кому-то причиняли боль, меня начинало мутить. Родители мечтали, чтоб я стала врачом, а я Тошке коленку зеленкой помазать не могла, мне становилось плохо от мысли, что ему будет больно. Когда мама сломала руку, и я об этом услышала, то потеряла сознание.

– Слон, поищи в здании. Может, кто спрятался?

– Да кто от нас спрячется? Это и все девки. Не было больше. Одна в дороге сдохла. Некого искать. Не видел я среди них никакой белой бл*ди, я б запомнил.

Раздался хохот жуткий до мороза по коже. Никогда не думала, что человеческий смех может пугать до такой степени.

– Ты, падаль лживая. Не знаешь, сколько у тебя шлюх? Их что – сотня, что тебе не заметно, когда одной нет? Делаешь из меня идиота? Я видел своими глазами на одну больше! Мне привиделось?

– Нет, что ты. Он просто напуган и растерян. И совершенно не то имел в виду. Конечно, есть еще одна. Она, наверное, спряталась, сука такая, хоть я и приказал стоять и не дергаться.

– Какой из тебя мужик, если тебя даже шлюхи не слушаются и не боятся твои люди? Лгут при тебе и не краснеют. Сделаем для Асада еще одну шлюху. Я слышал, он и мальчиков берет. Рифат, куууус оммак*1, ялла*2, отрежь этому псу, который посмел мне лгать, яйца и член. Они ему не нужны.

– Нееет… ты же не серьезно? Аднан. Неет… нееееет. Не трогай моих людей. Слон не в себе. Перегрелся на вашем солнце. Он найдет и приведет белобрысую.

– Имей достоинство и смелость наказывать своих людей за провинности. Иначе я накажу вместо них тебя. Хочешь, можешь выбирать – твои яйца или его.

Послышалась какая-то возня снаружи.

– Ясно. Водка у тебя есть? Не будет орать, как баба, твой Слон, мы ему дырку прижжём, и заживет как на собаке.

– Аднан! Нет! Слон найдет ее. Приведет к тебе. Пошутили, и хватит.

– Я похож на шутника?

– Аааа-аааа, Пашка! Скажи им. Я не при чем здесь! Что за херняяя. Пашкааааааа.

– Заткнись!

И добавил на арабском.

– Сними с этой русской, наглой свиньи штаны и оскопи его. Падаль. Смотрит в глаза и лжет мне. Думает, он мне равный! Халас!*3 С меня достаточно этих тварей на моей земле. Прихвостней Асада.

– Да, мой Господин!

Крики раздавались все сильнее. Я не видела, что там происходит, и мне казалось, что я сойду с ума от этих воплей и от понимания, что собрались сделать с главарем бедуины. Не знаю, как я вышла туда сама. Я вообще смутно понимала, что делаю и что надо делать.  Мне просто было невыносимо слышать крики ужаса или боли. Я сходила от них с ума… тем более я знала, что все это из-за меня. Мне было жаль Слона. Он хотел меня спасти…

Меня никто не заметил, так же как и не заметили, когда я сбежала обратно в здание. От увиденной картины я начала задыхаться – Слона привязали к столбу и раздели наголо. Один из шакалов Кадира кружил вокруг него, как коршун, поигрывая косым кинжалом, и каждый раз, когда делал выпад в его сторону, тот истошно кричал от ужаса.

– Не надо. Это я виновата… я спряталась.

Мой голос прозвучал, как писк котенка в этой вакханалии громких голосов и мычания несчастного у столба. Но меня услышали. Более того, воцарилась гробовая тишина. Это потом я узнаю, что права не имела ни смотреть на Кадира, ни разговаривать, не спросив разрешения. Араб медленно повернулся ко мне. Или мне показалось, что он сделал это медленно. Его больше не закрывал платок, и я задержала дыхание, когда посмотрела в его темное лицо, настолько загорелое, что кожа отливала бронзой. Никогда раньше я не видела никого похожего на него. Ровный нос, правильные идеальные черты лица, словно высеченные из коричневого камня, полные губы. И глаза, поблескивающие в наступающих сумерках зеленоватыми молниями. Страшные, злые глаза на красивом лице. Мне вдруг показалось, что за наглость меня убьют прямо сейчас. Я такая маленькая против него. Такая крошечная, что кажется, он может лишь одним движением пальцев свернуть мне шею, а потом просто пройтись по мне своими пыльными сапогами, дробя мои кости.

Все молчали и смотрели на нас. Я все еще боялась выдохнуть, как парализованная смотрела в лицо бедуинского главаря и не могла опустить взгляд. Понимала, что надо… и не могла. Он вдруг протянул руку и тронул мои волосы. Потер между пальцами и посмотрел на них. Потом сказал на арабском одному из своих.

– Они настоящие, Рифат. Я думал, это краска.

Он продолжал смотреть мне в глаза и трогать волосы, тянуть вниз и наматывать на темные сильные пальцы. Мне хотелось дернуть головой, оттолкнуть его руку, но я не могла даже пошевелиться.

Я увидела краем глаза, как главарь поднялся на четвереньки и встал на ноги. Он сделал шаг в сторону араба, но его сбили с ног, и тогда он пополз к нему, протягивая руки.

– Вот видишь? Это она, сука. Сбежала, шалава такая неблагодарная. Накажи ее, Кадир. Отдай своим людям. Я дарю ее тебе. Можешь ее убить, если хочешь. Она у меня самая ценная из всех, смотри – волосы какие у нее, а глаза? Она на рынке б стоила целое состояние. Только людей моих из-за нее не трогай.

Кадир расхохотался снова, и я вздрогнула теперь уже не только от того, как ужасающе звучал его смех, а от того, как он красив, и в то же время какой первобытный страх внушает одним своим взглядом. Самая жуткая красота из всего, что я видела в своей жизни. Смертельная, ядовитая. И этот черный цвет, только подчеркивающий неестественную зелень его глаз.

– Я бы и сам взял твой подарок… но ты мне угодил. Обычно мне всё продают, обменивают, дают взятку. А вот подарки мне делают довольно редко. Я принимаю твой дар. В обмен на это я не трону остальных шлюх и позволю вам проехать через мои территории. Но твой воин лишится своего достоинства, как я и решил. Я своих приговоров не отменяю.

И зычно добавил.

– Ялла, Рифат!

Раздался оглушительный вой, и я, закрыв уши руками, задрожала всем телом, по щекам покатились слезы. Но вопли и скулеж я продолжала слышать даже сквозь шум в ушах.

– По нашим обычаям оскопленного закапывают в землю. На обратной дороге, если шакалы не обглодают его голову, заберете его с собой.

Его люди засуетились, вскакивая на лошадей, я слышала стоны Слона, тихий плач девушек. Я еще не понимала, что именно только что произошло. Не осознавала, что в этот момент моя жизнь целиком изменилась и уже никогда не станет прежней. Меня больше нет. И шанса вернуться домой у меня тоже больше нет.

Только что меня просто отдали бедуинскому главарю. Как вещь. Так легко, словно я никогда раньше не была человеком. Я так и стояла с закрытыми ушами и зажмурившись, пока вдруг ни почувствовала, как меня подхватили за шкирку и перекинули поперек седла.

Нет, я больше не испытывала ужас… я впала в состояние шока.

У меня отнимались ноги и руки, и казалось, я вся превратилась в сплошной синяк. Каждую кость разламывало на куски, и кожа, где она соприкасалась с седлом, растерлась даже через материю платья. От холода и боли я стонала, но меня никто не слышал. Арабы громко перекрикивались, и топот лошадей заглушал для меня другие звуки. Я не знала, куда меня везут и зачем. Да, я имела представление – кто такие бедуины, но даже подумать не могла, что они такие жуткие. От той жесткости, с которой они изувечили Слона, у меня до сих пор все выворачивалось наизнанку. Я думала – это мирный народ, который сопровождает туристов, поит их чаем и катает на верблюдах. Но не эти звери в черной одежде и с глазами маньяков-психопатов.

Боже, что они со мной сделают? Неужели меня изнасилуют и убьют, а потом бросят в песках? Невыносимо хотелось пить, жажда сводила с ума и заставляла пытаться облизать совершенно сухие губы. Мне казалось, что, если я еще немного провишу вот так, я не выдержу и умру. И я всеми фибрами своей души ненавидела руку, которая меня цепко держала за шкирку и давила к шее коня.

Словно в ответ на мои мысли мы остановились. Но облегчения это не принесло. Я лишь тихо заскулила от боли в ребрах и во всем теле.

– Делаем привал. Пыльная буря начнется через час.

– Мы бы успели доскакать до Тургада и там встретить закат.

Голос того, кто истязал Слона, я бы узнала из тысячи так же, как и голос того, кому меня подарили.

– Она не выдержит.

– Кто?

– Моя вещь.

– Не выдержит, значит, такова воля Аллаха, брат. Но терять время…

– Я не помню, чтоб интересовался твоим мнением, Рифат. Я отдал приказ сделать привал. С каких пор мы обсуждаем мои приказы?

– Ты это серьезно? На хрен она тебе сдалась? В любой деревне найдется с десяток умопомрачительных шармут*4, готовых ублажить тебя самыми мыслимыми и немыслимыми способами. Это обуза в дороге. Проклятый русский ублюдок специально отдал ее тебе. По сравнению с остальными она какая-то немощная.

– Я еще раз спрашиваю, мой дорогой Рифат – я интересовался твоим мнением о своей вещи? Я просил тебя ее похвалить или раскритиковать? Или ты заделался свахой и выбираешь мне женщин? Отдай приказ разжигать костры и ставить палатки. Ночевать будем здесь, в Тургад поедем утром.

Превозмогая боль, я пыталась правильно понять, о чем они говорят… но разбиралась не сразу, потому что тело ныло настолько нестерпимо, что казалось, я уже полуживая. Бедуин соскочил с седла и стащил меня, как какой-то мешок, подняв за одежду и швырнув на песок. Я на ногах не удержалась и тут же рухнула на четвереньки, стараясь не выть от боли и попытаться встать. Стоять перед ублюдком на коленях мне не хотелось. Но занемевшие ноги меня не слушались, и я падала обратно в песок, а они хохотали – Кадир и этот его прихвостень.

– Извивается, как червяк. У меня б на нее не встал.

– Если у тебя когда-нибудь встанет на мою вещь, я закопаю тебя, как ту русскую свинью, в пустыне с отрезанным членом в зубах.

Кадир продолжил смеяться, а вот его товарищ перестал. Он крикнул другим бедуинам разбивать лагерь.

– Эй… эй ты!

Я замерла и, задрав голову, посмотрела на возвышающегося надо мной бедуина. Он протягивал мне руку, чтобы помочь подняться. Но я не хотела к нему прикасаться. Не хотела никакой помощи, чтобы потом эти же руки резали меня на части? Я бы скорее дотронулась до паука или скорпиона, чем до него. Я все же встала сама, упрямо глядя ему в глаза, которые сузились, и улыбка пропала с очень полных чувственных губ. Он вдруг сделал резкий выпад рукой и стиснул мою шею ладонью.

– Ты будешь жрать с моих рук и облизывать мои пальцы, а потом целовать мне ноги, чтоб получить добавки.

– Никогда.

Рот скривился в усмешке, от которой у меня по коже поползли мурашки ужаса.

– Слово «никогда» здесь говорю только я. А ты можешь повторять лишь две последние буквы в конце него. Запомни – ты вещь. Моя. Если я решу, что ты мне не нужна – я тебя убью. И это лучшее, что может с тобой произойти, если ты меня разозлишь.

Его слова могли показаться пафосной шуткой или цитатой из какого-то фильма, но в эту секунду его низкий голос звучал более чем реально особенно в сочетании с сухим блеском очень светлых глаз, которые казались нарисованными на темном лице каким-то гениальным или дьявольским художником.

Вернулся Рифат с лепешкой и куском вяленого мяса, надетого на палку.

– Слишком много чести вещи солдатское мясо давать. И лепешки хватило бы.

Кадир ничего не ответил, только глянул исподлобья так, что даже у меня душа ушла в пятки. Он повернулся ко мне и швырнул мне под ноги лепешку и мясо. Прямо в песок. И я знала за что – за то, что не взялась за его протянутую руку. Унизила. Теперь он растопчет меня при малейшем удобном случае.

– Ешь. В следующий раз кормить буду утром.

Несколько секунд, в которые мне хотелось, чтоб разверзлось небо и его поразила молния, разрезала пополам, раздробила на куски. Но этого, естественно, не случилось, а есть хотелось до такой степени, что в животе урчало и сводило судорогой.

– Я не животное… я не буду есть с земли.

Он пожал плечами и швырнул мне флягу с водой. Ее я поймала на лету и сделала несколько жадных глотков. Сразу стало намного легче, но в пустом желудке вода вызвала болезненное и голодное посасывание с урчанием. В эту секунду он выбил у меня флягу и сдавил мое лицо пятерней с такой силой, что я, не успев проглотить воду, захлебнулась и закашлялась, но он не давал даже отдышаться.

– А теперь слушай меня внимательно, маленькая русская шармута. Мои приказы не обсуждаются, мои слова и есть истина в первой инстанции, они закон для тебя с этой секунды и до последнего твоего вздоха, разумеется, только я решу, когда он наступит. Ты поняла меня?

Я быстро кивала. Не открывая крепко закрытых глаз и чувствуя, как от боли на глаза навернулись слезы. Еще одно движение, и у меня треснет челюсть.

– Я спрашиваю – поняла?

– Да, – едва шевеля губами.

– Да, Мой Хозяин! Повторяй!

Все внутри воспротивилось до такой степени, что меня затошнило. И я отрицательно качнула головой, пальцы сжались сильнее, и слезы уже покатились по щекам.

– Я могу заставить сказать это слово по-другому. Тебе не понравится. Говори!

– Нет!

И выплюнула воду ему в лицо. Удар по щеке наотмашь, и я чуть не упала, а он удержал за шиворот.

– Я свободный человек. Меня выкрали. Меня притащили сюда насильно. Мама с папой ищут меня. Я не такая… я нянечкой шла работать, а меня… меня обманули!

– Какая мне разница, как ты сюда попала? Если ты здесь по ошибке – значит, ты просто идиотка, а если по своей воле, то шлюха. А мне нет разницы, что ты. Ты понимаешь? Что, а не кто? Теперь твои папа и мама – я и Всевышний. Только мы решаем, как ты будешь жить дальше и будешь ли.

Ему было наплевать. Я видела в изумрудных льдинах полнейшее презрительное равнодушие. Ни одно мое слово его не тронуло. От этого льда можно было замерзнуть, и я даже почувствовала, как покрываюсь изнутри инеем. Как он меня замораживает.

– У тебя нет имени, нет прошлого и нет будущего. У тебя нет ничего, кроме настоящего, в котором только я решаю будешь ты есть, пить, дышать или нет. Захочу – я тебя раздеру на куски, захочу – оттрахаю во все твои дырки, захочу – отдам своим солдатам, а может, просто отрежу тебе голову и повезу, как трофей, в свою деревню, чтоб из твоих волос сплели веревки или сделали украшения. Ты понимаешь, насколько ты никто?

Нет, я не понимала… я ничего не хотела понимать, мне стало опять до дикости страшно. Все, что он говорил, звучало, как кошмар наяву. Ведь сейчас такого уже не случается с людьми, их ведь нельзя вот так… А дальше произошло то, чего я не могла себе представить даже в самой жуткой фантазии, мне на шею накинули веревку и потянули за собой, как на поводке. Я не могла сопротивляться, я могла только впиваться в нее сломанными ногтями, чтоб она меня не задушила, пока монстр, идущий впереди меня и дергающий «за поводок», не затянул меня в палатку и не швырнул на матрас. Конец веревки он обвязал вокруг одного из деревянных кольев, удерживающих палатку. Как суку, посадил на привязь.

Лучше бы он меня убил. Лучше было сдохнуть там при переправе, чем оказаться в руках этого монстра и садиста. Зачем я нужна этому шакалу? Чтобы мучить? Чтобы забавляться самому, а потом отдать своим людям?

Сильно болели скулы, и я была уверена, что на них остались синяки от его пальцев. Откуда он знает русский язык?… Значит, он не просто необразованное чудовище, выросшее вдалеке от цивилизации. Нет, он циничный ублюдок, который наверняка живет двумя жизнями.


_____________________________________________________

куууус оммак*1 – твою мать. Арабский разговорный, прим. автора

 ялла*2 – давай, быстро, двигайся, побуждение к действию. Арабский разговорный, прим. автора

халас*3 – хватит, довольно. Арабский разговорный, прим. автора

шармут*4 мн. число (шармута) – шлюха. Арабский разговорный, прим. автора

ГЛАВА 4

Я настолько вымоталась и устала, что, несмотря на ужас, засыпала сидя, прислонившись головой к тому самому столбу, к которому меня привязал ибн Кадир. Перегонщики называли его на русский манер именно так. Его имени я не запомнила. Да и зачем оно мне, если я обязана называть его Хозяин. Я все еще не могла поверить, что это происходит на самом деле. Что у меня теперь есть хозяин, как в жутких фильмах про рабство или книгах про средневековье. Мысли о том, что меня ищут, были самыми упоительными и сладкими. Только они давали утешение и помогали не сойти с ума. Я цеплялась за них, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в панике и отчаянии. Иногда мне хотелось, обезумев, орать и рвать на себе волосы, требовать, чтоб меня отпустили… но я понимала, что тогда со мной никто церемониться не станет. Меня действительно убьют.

Все тело превратилось в сплошной пульсирующий синяк. Я ужасно замерзла, зуб на зуб не попадал, и от холода впала в ступор. В пустыне так всегда – обжигающая жара днем и холод ночью. Когда-то меня восхищали пески и ярко-синее небо над оранжевыми валунами и барханами. А сейчас пустыня казалась мне ненавистным и отвратительным местом. Песок забился везде, где только можно. Я казалась себе грязной, липкой и шершавой. Он хрустел у меня на зубах и забрался в складки на коже. Наверное, я бы готова была на что угодно за душ и за чистую одежду. А еще за кусок хлеба… маленький кусочек. От голода желудок уже не урчал, он болел и сжимался спазмами. Но все еще не до такой степени, чтобы есть с земли. Животным я не стану. Тогда уже действительно лучше смерть.

Сквозь полудрему, больше похожую на какое-то беспамятство, вдруг ощутила, как меня накрыли чем-то очень мягким и горячим. По коже прошла волна расслабления, и, согреваясь, я вздрогнула от удовольствия. Господи, все познается в сравнении, сейчас я была счастлива просто теплу, разливающемуся даже изнутри, и кратковременному отдыху. Наверно, бедуины хранят свои вещи, пока они им нужны. И я пока нужна. Как долго продлится это «пока», я не хотела думать, потому что от паники все скручивалось внутри. Если я ей поддамся, то долго не протяну. А я хотела жить. Я хотела вернуться домой к своей семье.

В палатке развели костер, запахло кофе и чем-то пряным, фруктовым, но у меня не было сил открыть глаза. Мне казалось, что у меня синяки даже на веках и болят кончики ресниц. Смертельная усталость настолько сильная, что нет желания даже шевелиться.

– Зачем ты оставил в живых этого русского недоноска, брат Аднан? Отпустил шлюх Асаду везти! Надо было похоронить и его, и шармут грязных там в песках. Не пойму я тебя иногда.

– Развязать сейчас разборки с Асадом? Пусть этот шакал считает, что мы его пока не трогаем, и расслабится. Он ждет партию стволов. Мы тоже подождем вместе с ним.

– А эта нам обузой в дороге будет! Из-за нее на сутки задерживаемся. Сдалась она тебе. В каждой деревне шармут хватает. На хер тебе эта русская дура, которая слова по-нашему не знает? Строптивая, упрямая. Отдай ее воинам, потом бросим в песках, пару дней – от нее шакалы и солнце даже пепла не оставят.

– Думаешь, дура?

Я слышала их разговор, но глаза не открывала и даже не шевелилась, иногда вырубалась и видела море или цветущие сады, слышала голос мамы, а потом снова проклятые голоса этих зверей. Я не заметила, как он подошел ко мне очень близко, но, когда склонился прямо к моему лицу, ощутила его запах, не похожий ни на один из всех, что я ощущала раньше, и жар дыхания. Сон тут же испарился, и все тело напряглось до боли в суставах. Но я продолжала делать вид, что сплю, и молиться, чтоб он не трогал меня.

– Интересно, когда она ехала сюда с другими шалавами, мечтающими раздвигать ноги перед богатыми египтянами или иудеями, она понимала, что на самом деле ее могут продать таким зверям, как мы? Представляла, что с нее снимут кожу, насадят на вертел и поджарят на костре, чтоб потом скормить мясо моим хищникам. Как думаешь, Анмар захочет сырого мяса или жареного? Что если я скормлю ему ногу, а ее оставлю в живых, чтоб и дальше кормила моего монстра по куску в неделю?

Его голос был насмешливо тихим, но меня каждое слово привело в неописуемый ужас, и я широко распахнула глаза на последних его словах. Спазмом дикого приступа тошноты свело горло, и я с позывом скрутилась над полом, а изверг расхохотался оглушительно громко, так громко, что у меня заложило уши и грудь сдавило, как стальными обручами. А ведь он это сказал на арабском…

– Ну что, Рифат, как считаешь, все ли идиотки знают так хорошо арабский? Кажется, мне не зря подарили эту маленькую сучку.

Он вдруг схватил меня за ошейник и дернул наверх так сильно, что я стала на носочки, а овечья шкура спала на пол, и теперь я от холода и от ужаса вся покрылась мелкими мурашками. Господи, какой же он огромный, даже на носочках я едва достаю ему до плеча. И эти глаза, они словно клеймят меня, пробивают насквозь, как иголками. Мне кажется, ему не нужно даже разговаривать, достаточно этого убийственного взгляда из-под густых черных бровей.

– Может быть, она работает на Асада. Вот мы это сейчас и узнаем. Зачем вдруг мне подарили именно ее. Я не люблю и не верю в совпадения.

Я смотрела ему в лицо расширенными от страха глазами. Сейчас происходило нечто плохое. Нечто такое, от чего взгляд этого зверя стал злым и полосовал меня по оголенным от страха нервам.

– Понимаешь меня, да? Хорошо понимаешь. И тогда все понимала. Зачем вышла? Кто надоумил спектакль сыграть?

Я отрицательно качнула головой и тихо ответила по-русски:

– Никто. Мне Слона было жалко.

И снова хохот. Как же хочется плюнуть ему в лицо, когда он вот так смеется надо мной, как смеются над собачонками или забавными зверьками, но готовы пнуть ногой в любой момент.

– Жалко? Того ублюдка, который вас, как скотину, в фургоне перевозил? Голодом морил? Своих женщин чужакам продал? Эту мразь жалко?

– А вы чем лучше его?

Он вздернул подбородок, покрытый легкой щетиной. Было в этом ублюдке что-то надменное, высокомерное. Словно он какая-то высшая раса, а все остальные жалкие насекомые.

– Мы своих женщин не продаем.

– Вы их убиваете сами?

Приподнял за петлю выше, почти оторвав от пола и приблизив глаза вплотную к моим, и у меня дух захватило от этой близости. Какие же они жутко красивые – его глаза.

– Верно – мы их убиваем сами.

Прозвучало, как угроза или обещание, и мне стало еще страшнее.

– Поэтому ты сейчас все расскажешь мне сама. Зачем тебя мне подсунули? Что ты должна была у меня выведать?

– Меня не подсунули. Я вышла сама. Меня выкрали. Я уже говорила. Я хотела устроиться на работу няней… я знаю язык, и мне пообещали место в Париже…. А потом сделали укол в шею и… и все. Я не такая, как те девушки. Я не…

– Ты не шлюха? – глаза перестали, кажется, сверкать презрением. – Ты хорошая и воспитанная девочка, которой наврали.

– Дааа. Все было именно так.

– Конечно, именно так. Все было, как ты говоришь. Кто эту басню сочинил – ты или твой бывший хозяин?

Как же страшно смотреть ему в глаза, они у него такие холодные, такие колючие, как лезвия бритвы. Он ими режет меня, препарирует, словно вскрывает мне мозги и видит там даже то, чего не вижу я сама.

– Просто скажи правду, и я прирежу тебя очень быстро, ты даже не почувствуешь, а солжешь – о смерти мечтать будешь. Я с тебя кусочки кожи срезать буду и псов своих кормить, или тебя сожрать заставлю.

Вот, и правда, не нужна я ему, меня все равно убьют рано или поздно. Может, так даже лучше. Не тронет никто. Ни он, ни звери его лютые, которые там за палаткой ржут, как и их кони.

– Давай рассказывай, чему тебя научили? Зачем ты должна была выйти ко мне?

– Я понятия не имею – кто ты.  Никто меня ничему не учил. Какую правду?

Чуть не плача и пытаясь ослабить натяжение петли на шее, просовывая под веревку руки.

– Рифат, а ну подержи ее, может, без одного пальца она заговорит быстрее.

Тот сразу же схватил меня за волосы и швырнул на пол, придавил всем весом, стал на одно колено и сдавил мне запястье, вытягивая руку насильно вперед. В ладони Кадира сверкнуло лезвие кривого ножа, он склонился над моей рукой… распрямляя мне пальцы, царапая лезвием мизинец. От ужаса я не кричала, я не могла издать ни звука, я, широко раскрыв рот, зашлась в немом вопле, и по щекам градом потекли слезы. И вдруг Кадир убрал нож, схватил мою руку и перевернул тыльной стороной запястья вверх, потрогал большим пальцем красные вздутые пятна.

– Смотри… ты это видишь, Рифат?

– Что именно?

– Волдыри. Ожоги от солнца. Она обгорела до мяса, пока мы ее везли.

В ту же секунду меня отпустили, и я, захлебываясь слезами и задыхаясь, отползла к столбу. Прижалась к нему, дрожа всем телом и жмурясь от слепящих меня слез. Меня все еще колотило крупной дрожью.

– И что? – спросил Рифат.

– А то, что у девчонки кожа чувствительная, как папиросная бумага. Те, кто ее сюда тащили, не знали об этом. Значит, не Асадовская. Не подставная. Черт ее знает, как вообще сюда попала. Не от мира сего.

Наклонился и швырнул мне шкуру.

– Укройся и спи. Завтра вставать рано.


Аднан вышел из палатки и подошел к костру, разожженному Рифатом еще несколько минут назад после того, как оставил Аднана и его подарок наедине. После сильного испуга девчонка забилась в угол и тряслась там, как паршивая собачонка. Он сам не знал, отчего ему вдруг захотелось ее оставить. Спрашивал себя и не находил ответа. Рифат прав – она не просто обуза, а мешок с парой камней на ногах у его лошади. Проще выкинуть, чем тащить за собой. Но он помнил ее глаза там, у полуразрушенной заправки. Не волосы зацепили его взгляд, а именно эти глаза. Чернильно-синие. Как паста шариковой ручки на закрашенном рисунке. Все смотрели вниз, трусливо, по-плебейски, как он привык, а эта прямо на него… и взгляд не такой, как у других. Не раболепский, не как у животного. Ему ее глаза сумеречное небо напомнили. Он потом постоянно в них смотрел, искал подвох, может быть, линзы или преломление света. В сочетании с ее белоснежной кожей и волосами эти глаза были чем-то нереальным, за гранью понимания Аднана ибн Кадира, повидавшего на своем недолгом для бедуинов веку то, что другие не видели за десять жизней. И он оскопил Слона не за ложь… а за то, что она его пожалела. За то, что вышла просить за него и тут же подписала ему приговор. То, что младший сын шейха решил сделать своим, не могло принадлежать, смотреть и даже жалеть кого-то другого. Даже если через секунду он решил бы оторвать ей голову.

Но ему не хотелось. Пока. Он еще не знал, чего именно от нее хочет. Но точно не смерти. Ему действительно давно ничего не дарили. Это был первый подарок со дня его совершеннолетия.

Посмотрел вдаль – пыльная буря двигалась на запад, и небо словно разделилось напополам – одна половина усыпана звездами, а другая затянута серо-бурым смогом, клубящимся, как тысячи змей.

– Буря обойдет нас стороной.

– Я и говорил – можно было идти в деревню и не делать привал. Только время зря потеряли.

Ибн Кадир повернулся к другу и протянул руки к костру. Не потому что замерз, а просто потому что нравилось, как огонь слегка обжигает ладони. Темные глаза Рифата отражали языки пламени, а сам зрачок – их блики. Обычно Аднан прислушивался к его мнению, но не сейчас. Не тогда, когда тот лез в святая святых – желания ибн Кадира.

– А я сказал – почему мы его сделали, и не считаю нужным еще раз называть причины.

– Много чести для этой русской. Все они одинаковые. Тупые продажные шлюхи.

– Прикуси язык, Рифат. Моя мать тоже была русской, если ты не забыл.

Быстрый взгляд на Господина и тут же опустил веки.

– Прости, брат. Твоя мать чтила наши законы и родила твоему отцу троих сыновей. Она перестала быть русской, едва приняла Ислам. Она уважаемая женщина и умерла смертью святых мучениц.

Аднан не смотрел на Рифата, он смотрел на это небо, разделенное пополам. Именно таким он казался и сам себе. Половина его открыта и понятна, а вторая половина затянута вот таким же смогом, и никто не знает, даже он сам, что там прячется под ним, и кто он такой на самом деле. Бастард шейха Кадира ибн Фарука от русской рабыни, которая даже не стала тому женой, потому что Кадир имел уже четырех жен и еще пять рабынь разных национальностей. Он называл их любовницами, потому что времена изменились. Но суть оставалась той же: Аднан – незаконный сын шейха и никогда не унаследует его состояние и его положение в племени.  Еще два его единоутробных брата были убиты один за другим из-за войны с Асадом. А три законных сына Кадира поделили между собой территорию, через которую шла торговля теневыми товарами, и каждый день проезжали груженые обозы, неконтролируемые ни одной из окружающих пустыню стран. Каждый из братьев имел свой жирный кусок и все равно метил – как бы урвать у другого. Аднану было положено лишь имя отца и то, что тот сочтет нужным оставить младшему сыну от русской наложницы. После смерти самой первой жены – Нариман, прошел год положенного траура, и мать готовилась к Никаху*1, но этого не случилось. Ее дом, купленный отцом специально для его любимой Джавы на окраине Каира, сгорел вместе с ней и ее слугами дотла. Аднан был еще маленьким, ему едва исполнилось восемь, и он гостил в эту ночь вместе с братьями у своего отца в деревне, приобщался к традициям, как говорил Кадир ибн Фарук. По сей день Аднан ненавидит себя за то, что не был с матерью и предпочел ей общество Кадира, которого обожал всем сердцем и мечтал заслужить его уважение и любовь.

Отец горевал ровно три месяца и женился на новой любовнице. Маленький бастард ему этого простить так и не смог, как и принять его новую жену, и постоянно сбегал из дома, пока ибн Фарук не отправил «своевольного ублюдка» учиться уму разуму в пустыню и расти среди бедуинских детей. Научиться чтить отца и традиции народа. Мальчик в Каир не вернулся – предпочел суровый образ жизни бедуинов ненавистной цивилизации, в которой не смогли спасти обожаемую им мать.

Мамочку. Так он называл ее по-русски. Мамочка моя родненькая. А она целовала его лицо и шептала ему также по-русски:

«Солнышко мое ясное, глазки мамины, как листва на березках на Родине моей. Нет никого дороже тебя на свете, малыш мой. Никого. Ради тебя живу и дышу. Слышишь? Ради тебя, чудо ты мое зеленоглазое».

Она учила его грамоте, учила читать и писать по-русски, пела им с братьями колыбельные и рассказывала сказки… но никогда не рассказывала, как попала к отцу и как с ним познакомилась. Иногда маленький Аднан спрашивал у нее – где ее мама, где ее семья, а она отвечала, что одна семья у нее – это он, его братья и ее любимый Господин.

«– Но ведь у тебя была мама?

– Конечно, была. Самая лучшая мамочка на свете. Я была плохой дочкой, и мы больше не можем с ней увидеться.

– Почему?

– Так угодно Аллаху».

А после ее смерти учить Аднана продолжил Абдулла – их дальний родственник, которого Кадир приставил к сыну наставником и учителем. Тот в свое время получил несколько высших образований, но по какой-то причине избрал жизнь в пустыне. Причину Аднан узнал, когда старый наставник умирал у него на руках после нападения на деревню.

«Ни знания, ни ум, ни богатства не подарили бессмертия мой жене и моим дочерям. А без них все это перестало иметь значение. Я пал так низко, что подняться уже не представлялось возможным… Твой отец протянул мне руку, и я за нее взялся, ожил и обрел иной смысл жизни. Запомни, Аднан, ни одно золото мира не стоит смысла жизни и им не является».

Но это было потом, спустя много лет, а тогда молодой ибн Кадир учился, учился так, как никто другой на его месте. Потому что хотел доказать, что несмотря на то что бастард – достоин стать приемником своего отца, достоин его во всем и даже превосходит в образовании и знании языков. В восемнадцать Аднан уехал учиться в Россию вопреки воле Кадира, а когда закончил учебу с отличием и вернулся, тот лишил его любого права на наследство, и младшему сыну шейха не оставалось ничего, кроме как уйти в пустыню, чтобы охранять границы территории клана Кадира.

«Ты больше ни на что не годен. Как твои русские предки, ты можешь только махать оружием, прыгать по кочкам и пить водку. Головой работать ты так и не научился. Твой диплом куплен на мои деньги, а твои знания никогда не пригодятся тебе в нашем мире, потому что самостоятельным ты станешь – только когда я так решу».

С тех пор прошло несколько лет, и Аднан уже вел за собой целую армию безупречно обученных воинов-бедуинов, охраняющую территорию отца и старших братьев, а также принес немалые деньги в семейную казну, заставляя платить дань каждого, кто хотел пересечь земли Серых Шакалов (так их племя называли другие арабы и бедуины, да и все, кто хоть раз столкнулся с Аднаном и его армией).

А затем, после затишья, времена опять изменились, и через Долину Смерти снова покатили обозы с оружием, живым товаром и дурью. Обозы Асада – кровного врага Кадира и члена одной из самых крупных террористических организаций в мире. Когда-то Асад был дружен с отцом и вхож в их дом. Когда-то именно он, Асад бен Фадх, забирал Аднана к себе на закрытый полигон и учил стрелять и драться. Когда-то… в прошлой жизни, пока не забрал к себе двух братьев и не сделал из них марионеток-самоубийц.


– Но у нее русские корни, и твои слова оскорбляют ее память.

– Я бы отрезал себе язык прежде, чем даже подумал оскорбить тебя, брат.

Аднан посмотрел Рифату в глаза и усмехнулся уголком рта – отрезал бы. Он даже в этом не сомневался. Преданность Рифата была доказана бессчётное количество раз, и он доверял ему как себе.

Из палатки вдруг послышался сдавленный женский стон, и Аднан тут же нырнул под полог. Русская дрожала под шкурами и стучала зубами, казалось, ее просто подбрасывало вверх. Ее губы побелели, и тихо отбивали дробь зубы. Он склонился над ней и приложил ладонь к ее сухому и горячему как кипяток лбу.

«Кусооомммак… только этого не хватало!».

Через минуту вышел из шатра.

– У нее жар. Пустыня отметила ее. Найди Икрама немедленно. Сию же секунду подними на ноги, пусть тащит сюда свой тощий зад и займется девчонкой.

– Отмеченных пустыней не лечат, брат. Их кладут на холодный песок и оставляют до рассвета…

– Мне насрать – кто и что делает. Я сказал – найти знахаря и притащить сюда, а ты все еще сидишь на своей заднице у костра.

– Всего лишь вещь, Аднан!

Сказал с упреком, но младший сын Кадира резко склонился к Рифату и прорычал.

– МОЯ вещь! И это должно быть самое важное для тебя.


__________________________________________________________________

Никах*1 – бракосочетание. Арабский, прим. автора

ГЛАВА 5

Аднан слушал, как завывает ветер в пустыне. Глухой звук, страшный для чужака. Вдалеке сверкают сухие молнии в клубке облака. Повернулся к шатру – раскачивается лампада от колебания ветра, и видно, как скрючилась фигура Икрама над тюфяком, на который ибн Кадир уложил русскую. Пока лекарь у больного, всем остальным заходить запрещено. Они ожидают снаружи. Так принято.

Аднан знал, что у нее обезвоживание, солнечный удар и ожоги, но в пустыне нет скорой помощи и врачей, никто не поставит капельницу, не даст сильные лекарства. Только знахарь знает, как вытащить больного с того света именно в этих условиях, только у него есть необходимые снадобья и зелья. На знахаря обычно все молились и дарили ему разные подарки, считая, что в момент болезни или смерти тот сможет облегчить страдания. Аднан давно уже относился к смерти не так, как привыкли в цивилизованном мире. Он ее не боялся. Ведь люди на самом деле трясутся не от страха умереть, а от страха потерять или предстать перед неизвестностью. Ибн Кадир знал, что его ждет при переходе в мир иной, а после смерти матери ни одна утрата больше не трогала его настолько, чтобы он боялся потерять. Самое дорогое ушло с ней, кусок его сердца, души и человечности. Именно тогда он перестал быть ребенком. А еще поклялся, что найдет того, кто спалил дом русской наложницы Кадира, и люто отомстит. Он был уверен, что его мать убили, и чем больше времени проходило, тем сильнее росла эта уверенность.

Знахарь вышел из палатки довольно быстро, долго смотрел на костер, потом перевел взгляд на своего Господина.

– Она – девушка Зима. Ей здесь не место. Солнечные лучи для нее смерть, отсутствие воды – смерть, долгий путь в седле – смерть. Ее надо либо отпустить, либо бросить в песках.

Аднан наклонился к Икраму и очень тихо, с расстановкой произнес:

– С каких пор ты указываешь мне, как надо поступить? Ты забыл, зачем ты ездишь с моим отрядом? Прошли те времена, когда тебя ценили и уважали в деревнях. Я подобрал тебя после избиения камнями и не бросил умирать в пустыне, несмотря на то что тебе сломали почти все кости. Я повез тебя в Каир в больницу, где тебя собрали по частям. И сейчас ты говоришь, что мне надо делать?

Знахарь опустил огромные глаза навыкате и теперь смотрел на свои запылившиеся ботинки.

– Я хочу, чтоб она выжила. И я знаю – что у нее, также как и ты знаешь. Поэтому дашь мне мазей для ее ожогов и сделаешь сыворотку, которой надо ее отпаивать, а еще изготовишь для нее крем, чтоб она могла быть на солнце. Все остальное – не твоя забота, Икрам.

– Я хочу сказать, мой Господин, что все в руках Аллаха. Я, конечно, сделаю то, о чем ты просишь, но не мне решать – выжить ей или умереть.

Лекарь протянул банку с мазью сыну шейха и поклонился.

– Я смазал все ожоги, сыворотку оставил на полу. Надо давать по столовой ложке раз в полчаса. Крем будет готов к рассвету.

– Вот и молодец, Икрам. Иди.

Ибн Кадир вошел в шатер следом за знахарем. Девчонка лежала на животе, обнаженная по пояс. Ее кожа блестела от жирной мази и казалась перламутровой. Она очень тяжело дышала, и вся покрылась испариной. Он и раньше наблюдал такое. Не у своих людей, конечно, – у невольников. Чаще это были пленные туристы, которых заставляли работать на всю деревню, иногда женщины. С ними не церемонились. Могли привезти одну такую на всех, запереть в шатре на отшибе, прикованную за ноги к шестам, и трахать за пару копеек ее хозяину, пока та не помрет. Потом их выбрасывали в пески и привозили новую куклу.

Аднана это отвращало, на его территории такого не происходило, и он сам не пользовал таких шлюх. Все же пребывание в цивилизованном мире откладывало свой отпечаток. Но его братья закрывали на это глаза. В деревнях Назира и Раиса таких было несколько.

Ибн Кадир присел на пол у тюфяка и посмотрел на девчонку снова – испарина начала спадать. Видно, подействовала сыворотка. К утру ей должно стать легче. Хотя ему было удивительно, как вообще это полупрозрачное существо выжило в пустыне, да еще и при перевозке через КПП. Она вся казалась ему тонкой, как папиросная бумага, легкой, воздушной. А еще от нее странно пахло. Не так, как от других. Нет. Не духами. Девчонка как раз-таки давно не принимала душ, но ее кожа имела особый аромат, и он на животном уровне ощущал ее запах.

Аднан привык считать, что все эти белокожие слишком изнежены и хрупки. Не приспособлены к жизни в пустыне. Мужчины из его клана не брали себе в наложницы северянок из-за их невыносливости. В песках такие редко выживали, и он знал, что в этом знахарь прав. Только подарок отдавать и бросать не хотелось. Он пока не решил, чего именно он от нее хочет, но девчонка вызывала в нем странные эмоции, она его волновала.

Он снова прислушался к ее дыханию – дышит уже реже и глубже. Скорее всего, спит, а не пребывает в беспамятстве. Аднан не удержался и склонился к ней ниже, чтобы рассмотреть вблизи. Такая хрупкая, словно хрустальная. Кожа гладкая отливает как жемчуг, тонкие скулы, длинные ресницы, губы маленькие, словно детские, светло-розовые. Кожа как прозрачная, просвечивает венки. Он протянул руки и снова потрогал ее волосы. Раньше он спал с русскими. Когда учился в университете. Трахал их пачками. Они были падки на его деньги и на зеленые глаза. Видел блондинок самых разных оттенков. Парочку натуральных, все остальные крашеные. И эта была похожа на крашеную… только на ощупь ее волосы нежнее шелка и слегка вьются. Аднан убрал прядь волос от ее лица и, чуть подняв, перевернул ее на спину. Легкая, как пушинка, почти невесомая, а как приподнялся немного, застыл – увидел ее обнажённую грудь, полную и округлую для такого хрупкого телосложения со светло-персиковыми сосками, вытянутыми из-за ее озноба. И его застопорило, он смотрел на ее тело и чувствовал, как в горле все пересохло, как будто кожу содрало, и в штанах стало тесно. Опустил взгляд чуть ниже и нахмурился – на ребрах синяки. Следы от седла. Плоский живот с маленькой выемкой пупка. И снова вверх к ее груди, которая казалась ему словно нарисованной или вылепленной из алебастра. Скулы обожгло желанием взять один из этих сосков в рот и жадно облизать. Вместо этого он набрал в ложку сыворотку и поднес ко рту русской, чуть приподнимая ее голову и давая отпить. Затем накрыл ее одеялом и опять вышел из палатки наружу.

Рифат все еще пил там кофе и курил кальян, поглаживая между ушами Анмара. Огромного черного пса неизвестной Аднану породы. Он нашел его щенком у дороги, ему сказали, что это смесь волка и еще кого-то, что лучше это неизвестное чудовище добить, но ибн Кадир оставил щенка у себя. Со временем пес превратился в полноценного воина в их отряде и повсюду таскался за своим хозяином. Неласковый, в руки идет только к ибн Кадиру и Рифату. Остальных не подпускает к себе, да никто и не рискует гладить бешеную псину, раздирающую людей в лохмотья.

Аднану пес напоминал черного леопарда своей грацией, непредсказуемостью и дикой энергией. В воздухе все равно летал песок и окутывал фигуру Рифата легким бурым маревом. Пес валялся у его ног, уронив голову на мощные, огромные лапы с длинными когтями. Заметил Аднана и тут же поднял морду, и принялся бить хвостом о песок, разметая в сторону облака песка и пыли.

– Ну что? Когда выносить будем? Или бросишь здесь, да двинемся в дорогу?

Ибн Кадир молча сел напротив друга и вытянул длинные ноги к костру. Прохлада начала пробирать и его самого. Под утро всегда так в пустыне.

– Она живая, и выносить МЫ ее не будем.

Рифат сделал маленький глоток и втянул аромат, проведя носом над верхом чашки.

– Надо же. Живучая какая. Я думал, это конец. Или Икрам нашаманил?

– Нет, Икрам, как и ты, предлагал вынести. Она просто жива, и я пока не желаю, чтоб она умирала.

Пока они говорили, Анмар поднялся с песка, отряхнулся и перешел к хозяину, растянулся прямо на его ногах.

– В этом мире все предатели, даже псы. Пока я кормил его, он лежал возле меня. Но стоило прийти тебе, как я стал совершенно неинтересен.

Аднан почесал пса за ухом и усмехнулся.

– Он был бы предателем, если бы поступил наоборот. Променял бы меня на твой кусок мяса. Тогда б я пристрелил его.

– Не променял бы. Я уже не раз пытался дать ему кусок пожирнее, чем ты даешь. Этот волчара предан только тебе. Я вообще удивляюсь, тебя всегда любят животные и бабы. Кстати, о бабах… если твоя русская жива, почему б не развлечься с ней, пока дышит? Я бы попробовал беленького мясца и потолкался членом в ее розовый ротик.

Аднан развернулся к Рифату так резко, что пес вскочил на лапы от испуга.

Глаза ибн Кадира потемнели настолько, что сейчас казались почти карими. С лица Рифата тут же исчезла плотоядная ухмылка.

– Давай проясним этот момент прямо здесь и сейчас – это моя вещь. Это мой подарок. Я не собираюсь ни с кем ею делиться. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Если она мне надоест, я просто отрежу ей голову.

Рифат ухмыльнулся, но ухмылка вышла натянутой.

– Твоя, конечно. Я просто предложил.

– А ты не предлагай, если тебе не предлагают. Я хочу, чтоб ты понял – к ней нельзя приближаться, прикасаться, разговаривать, пока я не дал такого распоряжения. Пусть это уяснят все. Кто тронет – отрежу руку за воровство.

– Не слишком ли много заботы о вещи? Руку отрезать за эту русскую шавку? Что с тобой?

– Я просто предупредил. Не трогать! И да, отрежу руку – это касается всех, даже тебя, Рифат.

Друг промолчал, допил кофе, остатки плеснул в песок. Когда допивал, пальцы слегка подрагивали. Давно его предводитель с ним так не разговаривал.

– Пойду, обойду лагерь.

Аднан посмотрел ему вслед и зарылся рукой в прохладный песок, перевел взгляд на шатер, а перед глазами ее полуобнаженное тело, как навязчивая картинка, и от одной мысли, что кто-то еще его увидит, кровь вскипает в венах смертельным ядом. Это его вещь, и только он имеет на нее все права.

***

Я открыла тяжелые веки, несколько раз моргнула и вдруг резко распахнула глаза. Подскочила на матрасе, тяжело дыша и чувствуя, как тянет кожу на руках и на спине, но уже не жжет как раньше, словно ее опустили в кипящее масло. В голове немного шумело, и на губах остался привкус чего-то терпко-горького с примесью мяты и алкоголя. В горле пересохло, и мне ужасно хотелось пить, глаза тут же выхватили на полу кувшин, я схватила его обеими руками и жадно принялась глотать воду. Она показалась мне вкуснее всего на свете. Прохладная, все с тем же привкусом мяты и с легкой кислинкой. Наверное, туда добавили лимон. Я пила так алчно, что вода стекала у меня по подбородку на разгоряченную кожу, и только когда холодные капли потекли по груди, я с ужасом поняла, что я почти раздета. Отняла ото рта кувшин и замерла. Меня парализовало на несколько секунд. Я даже не сразу поняла, что сижу голая до пояса с кувшинов руках и смотрю на того, кто вдруг обрел на меня все права.

Он сидел напротив, растянувшись на шкурах, и смотрел на меня… точнее, не смотрел. Нет. Так не смотрят. Я никогда раньше не видела таких взглядов. Мне казалось, меня подожгли, и я горю от этого взгляда до костей. Ничего более откровенного и страшного я в своей жизни не видела. Холодная вода стекла по соску, и я почувствовала, как он сжался в тугой комок, а взгляд бедуина стал темнее и невыносимо тяжелым.

Я уронила кувшин и лихорадочно закрылась тонким одеялом. Мой хозяин тут же подскочил и поднял сосуд, это было сделано так молниеносно, что на пол не успело пролиться почти ни капли. Дикая грация животного. Непредсказуемая и опасная, как стихия.

– В этом месте нет ничего ценнее воды, – его голос походил на рычание опасного хищника, гортанно низкий, с акцентом и резким произношением гласных… но было в этом нечто завораживающее. – Она здесь дороже золота, женщин и драгоценностей. Я бы мог тебя за это выпороть по твоим неловким рукам… но ты наказана заранее – твои ожоги будут заживать еще не один день.

Я молчала. Мне было нечего ему ответить. Я знала, что он прав – в пустыне нет ничего дороже воды, но извиняться не собиралась. А точнее, я не понимала совершенно – как себя вести. Мне было очень страшно, и я панически хотела попасть домой. Едва я представляла лицо мамы и отца, меня начинало знобить от накатывающей истерики. Но этот человек пугал меня настолько, что в его присутствии я ощущала лишь всепоглощающий ужас и волнение вместе с чудовищным напряжением.

И теперь я рассматривала того, кто со вчерашнего дня мог распоряжаться моей жизнью на свое усмотрение.

 Бедуин также приложился к кувшину, делая большие глотки, его кадык дергался с каждым из них, а капли воды стекали по мощной шее за черную длинную рубаху – джалабею, на темно-бронзовой коже вода отливала золотом. Невольно хотелось тронуть мокрые дорожки и посмотреть на свои пальцы. Даже сидя на полу, он казался мне огромным, как скала.

Отставил кувшин в сторону и снова посмотрел на меня, слегка исподлобья. Сегодня на его голове была белая куфия, и она еще сильнее оттеняла его кожу, а глаза изучали меня и наблюдали, как за диковинным животным, словно приручил какого-то зверька. Ибн Кадир был без сапог и выглядел расслабленным в этой позе, но я ни на секунду не обманывалась насчет него. Только что этот хищник успел сцапать кувшин прежде, чем из него пролилась вода. Мне казалось, что также молниеносно он может свернуть мне шею.  Я смутно помнила, что было ночью, наверное, у меня был жар, потому что в теле все еще оставались отголоски слабости. Так бывало и раньше, когда я сгорала на солнце.

– Ожила? Ночью мне сказали, что тебя можно зарыть в песках. Но мне показалось, ты не торопишься умирать.

Он усмехнулся уголком рта. Лениво, как огромная черная пантера, сменил позу и откинулся на локоть назад, не переставая насмешливо меня рассматривать. Хищник явно пребывал в хорошем расположении духа. В вороте рубахи я увидела краешек татуировки, или мне показалось.

Я понимала, что нагло пялюсь на него, но не могла отвести взгляд. У него под кожей словно переливалась жидкая ртуть, и все мышцы находились в постоянной боевой готовности, хотя он и выглядел белее чем спокойным. Но свободные штаны облепили длинные, жилистые ноги, и я видела, как напрягаются и расслабляются его мышцы. Закатанные рукава открывали сильные руки, покрытые татуировками в виде странных орнаментов. Множество разноцветных браслетов с золотыми колечками снова привлекли внимание. На одном из них было вышито английскими буквами его имя «Аднан».

 У меня все еще шумело в голове, и болела кожа рук. Я посмотрела на свои запястья – плотно смазаны чем-то жирным, оно пропиталось сквозь повязки и неприятно пахло. Я понюхала и невольно скривилась.

– Верблюжий жир и еще какая-то дрань, намешанная Икрамом, чтоб облегчить боль и предохранить от новых ожогов.

Вся краска прилила к лицу, я поняла, что меня всю осматривали и смазывали какой-то дрянью. Это было страшно и как-то неприятно, до мороза по коже.

– Ты не наврала мне и заслужила жизнь.

Снова несносно усмехнулся полными, невероятно чувственными губами, темно-красными и словно очерченными вверху светлой линией, показывая ряд неестественно белых зубов, и тут же добавил:

– Пока.

Мне казалось, этот шакал читает все мои мысли, знает не только – о чем я думаю, но и о чем подумаю через несколько минут. Его явно забавляло происходящее, а я… я себя чувствовала, как зверек, пойманный в силки. Пока что его подкармливают и гладят, но уже через секунду могут сломать ему хребет.

– Я никогда не вру! – заявила и нагло посмотрела ему в глаза, но тут же пожалела об этом. В эти глаза смотреть нельзя. Они слишком опасные и слишком красивые. От них потом невозможно оторваться. Этот светлый оттенок завораживает и вводит в ступор.

– Довольно смелое заявление. И это хорошо, потому что за ложь я отрезаю язык. И это не образное выражение – как говорят у вас. Мне нравятся честные люди.

Сейчас он выглядел почти как самый обычный человек, точнее, он давал мне это почувствовать. Пока я не знаю зачем, но это расслабляло и заставляло забыть, что я его игрушка. Как надолго? Зависит всецело от его настроения.

– Отпусти меня домой, пожалуйста. – эта просьба вырвалась сама собой. – Пожалуйстаааа. Хочешь, я буду умолять тебя на коленях.

А он просто расхохотался, запрокинув голову, и меня затрясло одновременно от едкой ненависти за смех над моей унизительной просьбой, и потому что его смех и лицо в этот момент завораживали. Красота этого мужчины была настолько дикой и экзотической, что я невольно задыхалась от восхищения, и в то же время меня колотило от ярости. Ведь он хохотал надо мной. Я его веселила и забавляла, и ничего более унизительного я не испытывала никогда.

– О, ты даже не представляешь, сколько раз ты еще станешь передо мной на колени… – рывком встал с пола и теперь казался мне просто огромным, – и забудь слово дом. Теперь твой дом – это я. Ты – моя собственность, и от меня зависит, как пройдет твой завтрашний день. От меня зависит – будешь ли ты вообще дышать. Учись смирению.

Когда он так говорил, он невольно вскидывал голову и явно гордился своим положением и превосходством надо мной.

– Но я не такая, как все те женщины. Зачем я тебе? Я не красива. Не умна. Я буду только обузой.

Его глаза чуть сощурились.

– Не умна, говоришь? Откуда знаешь мой язык?

Сделал шаг ко мне, и я дернулась назад. Невольно сжимая одеяло сильнее.

– Учила. Мне было интересно. Я любила восточную культуру.

Его глаза блеснули интересом, он даже склонил голову к плечу.

– Это не единственный язык, что ты знаешь?

Я кивнула.

– Многие русские шлюхи за всю свою жизнь здесь не могут выучить и пары слов. Это слишком трудно для их скудного ума. Да и зачем шармуте ум? Так что это не недостаток. А насчет красоты…

Он вдруг присел возле меня на корточки, и от неожиданности я забыла, как дышать, уставившись на него вблизи, как кролик на удава. Потому что с такого расстояния его глаза казались совершенно невероятными… цвета весенней листвы после дождя. Ибн Кадир протянул руку и опять тронул мои волосы.

– Аль Шита… *1…

Я судорожно сглотнула, не смея даже пошевелиться.

– Я видел снег всего лишь один раз, и это было самое красивое зрелище, увиденное мной за всю жизнь. Твои волосы цвета снега… как и твоя кожа, – его голос завораживал, он снова походил на урчание зверя, заставлял невольно трепетать и покрываться мурашками. – Тебе сейчас принесут корыто с водой – вымоешься. Воняешь ты, как грязный верблюд, а я ненавижу вонь.

Очарование тут же растаяло, испарилось. И я сама не поняла, как оттолкнула его руку.

– Не надо корыта. Я хочу вонять, чтоб ты держался от меня подальше.

Теперь его ухмылка походила на злобный оскал шакала.

– Нет, я ошибся, ты все же идиотка. Самые тупые и дешевые шлюхи намного умнее тебя. Они знают, как ублажить самого придирчивого клиента.

– Я не шлюха. И я не собираюсь никого ублажать.

Это случилось настолько неожиданно, что я от шока чуть не задохнулась. Араб схватил пятерней мое лицо и притянул меня к себе настолько больно и грубо, что у меня невольно на глазах выступили слезы.

– Шлюха. С того момента, как тебя мне подарили, ты – моя вещь, моя шлюха, моя подстилка, моя рабыня. Не научишься ублажать – сдохнешь.

– Лучше сдохнуть, – прошипела неожиданно для себя.

– Этого не случится так быстро, как тебе бы захотелось. Сначала я поиграюсь со своим подарком и сломаю столько раз, сколько мне захочется, а потом, может быть, ты умрешь. Если заслужишь смерть. В пустыне она такая же роскошь, как и жизнь. Так что прикуси свой язык. Это не твой мир. Учись покорности. Не заставляй меня тебя наказывать.

Я дрожала от ужаса, дергалась от каждого слова, что он говорил. Мне с трудом верилось, что я все это действительно слышу.

– Вымоешься и переоденешься.

Оттолкнул назад, так что я упала навзничь и уронила одеяло. Глаза араба тут же вспыхнули, загорелись с такой силой, что у меня дух захватило, и я судорожно прикрылась руками.

А он исчез за пологом палатки, успев напоследок полоснуть мне по нервам диким взглядом, который внушал первобытный ужас.


__________________________________________________

*1 Аль шита – зима (арабский. прим. автора)

ГЛАВА 6

Воду даже нагрели и добавили в нее какие-то травы с сильным запахом пряностей и ванили. У меня этот аромат ассоциировался с восточными сладостями, которые я никогда не любила. Но все же это было в десятки тысяч раз лучше, чем вонь в фургоне и от моей же грязной одежды. Я натиралась мылом, скребла по своей коже, яростно натирала волосы, отмываясь от невыносимого смрада, который сам по себе вызывал панику и неприятные ощущения. Еще никогда в жизни я не испытывала столько удовольствия, как сегодня в этой теплой воде. За последние несколько суток это было самое лучшее, что со мной произошло. Ощущение, что я здесь целую вечность, не покидало ни на секунду. Мне было страшно представить, что происходит дома, как меня ищут, и что сейчас испытывает моя мама. У нее больное сердце, и ей может стать плохо. Как же я хотела домой. От этой мысли у меня тут же начинало першить в горле и печь глаза. Потому что я в миг осиротела и превратилась в полузабитое существо, не имеющее ни прошлого, ни будущего, и это по-настоящему страшно. Как и отсутствие ощущения времени, часов, любого намека на цивилизацию. Иногда я все еще надеялась, что это сон. Он вот-вот закончится, и я проснусь в своей мягкой постели дома от криков брата с сестрой и собственных воплей, чтоб они заткнулись и не будили отца. Оказывается, в этом было счастье. Вот в этих повседневных перебранках, ругани младших, ворчания папы с газетой в руках, запахе яичницы и чая с корицей. Мамочкааа, как же я хочу домой. К тебе.

Но вместо этого в нос забивался совсем иной запах, снаружи раздавались голоса на чужом языке, и ржали лошади. Перед тем как в шатре поставили алюминиевое корыто с водой, мне принесли поесть. Я больше не отказывалась от еды, я твердо решила выжить, чтобы сбежать. А для этого нужны силы. Если я не буду есть, то не смогу даже сопротивляться, не то что бегать по пескам. Завтрак оказался вкусным – сладкая лепешка, сыр и крепкий чай. Мой желудок покалывало от блаженства, а я сама злилась на себя за то, что мне понравилась их еда. После того как голод утих, и я согрелась в теплой воде, в голове начали возникать мысли о побеге. Если попытаться и сбежать ночью, то я могу вернуться к КПП. Может, у меня на это уйдут не сутки, а несколько суток, но если спрятать немного еды, украсть флягу с водой, то есть все шансы спастись, потому что оставаться здесь нельзя. Я до смерти боялась ибн Кадира. До суеверной дрожи в кончиках пальцев. Мне было жутко даже подумать – на что он способен, какие жуткие вещи он может творить с женщинами. Когда я даже мельком думала об этом, меня начинало лихорадить. Я опасливо прислушалась к тому, что происходит за палаткой, и быстро вылезла из корыта. Одежды рядом не оказалось. Она лежала на тюфяке, аккуратно сложенная вчетверо. На полу валялась лишь прозрачная ткань, которой меня прикрывали после обработки ожогов. Я схватила ее, вытерлась ею и кое-как обмотала влажное тело. Бросила опасливый взгляд на полог палатки и мигом кинулась к одежде.  В ту же секунду край полога отодвинулся, и ибн Кадир занял собой все свободное пространство палатки. Казалось, в ней тут же исчезло свободное место вместе с кислородом и дневным светом. Этот человек словно поглощал собой жизнь, поглощал каждую радостную мысль и будил лишь ужас перед неизбежностью. Я знала, что рано или поздно он предъявит свои права хозяина, и нисколько не обманывалась насчет того, что именно он захочет со мной сделать.

Я застыла с расширенными от страха глазами в прилипшей к телу тряпке, судорожно стискивая черную джалабею. Ярко-зеленые глаза араба тут же вспыхнули и окатили меня кипятком… он жадно осмотрел меня с ног до головы, а я мелко задрожала, понимая, что вот эта мокрая материя ничего не прикрывает, и араб видит меня почти голую. Прижала к себе одежду.

Ибн Кадир сделал ко мне несколько шагов, а я попятилась назад. Он стал тяжелее дышать, или мне кажется? И этот взгляд… таким взглядом смотрят на еду, а не на людей. Может, в их племенах есть людоеды?… От собственных мыслей начало подташнивать, и я невольно зажмурилась. Несмотря на всю мощь и исполинский рост, он передвигался совершенно бесшумно. И я не услышала, как ибн Кадир вдруг оказался позади меня. Только бы не прикасался ко мне, не причинял мне боли. Мне страшно… мне так страшно.

– Это моя одежда, а не твоя.

От голоса прямо в затылок щекотно шевелились волосы. Но я продолжала крепко сжимать в руках джалабею и прижимать ее к груди.

– Ты замерзла? Или я настолько тебя пугаю?

– Пугаешь, – тихо ответила и решилась открыть глаза – и напрасно, потому что теперь араб стоял прямо передо мной. Я ощущала себя совершенно беспомощной и голой. Что ему стоит сорвать с меня тряпку и…

– Мне нравится страх. Он внушает уважение тому, кто его испытывает. Но ты боишься совсем по-другому. Ты боишься не Аднана – своего Господина. Ты боишься Аднана – мужчину. Верно?

Опустила веки, глядя только на его босые ноги с кольцами на больших пальцах и татуировкой-браслетом на щиколотке.

– Мне здесь страшно, и я хочу домой. Просто хочу к своей семье.

– Я задал тебе вопрос, АльшитА, но ты на него не ответила. А меня ужасно злит, когда игнорируют мои вопросы.

– Избавься от меня, и я перестану тебя злить!

Нужно было прикусить язык, не говорить таких вещей, не злить его, но я не удержалась.

– Избавлюсь, когда сочту нужным. В твой мир ты уже не вернешься. Ты для всех там умерла. Положи мою одежду на место – я принес тебе новую. Давай! Открой глаза. Хватит морщиться, как сморчок, подашь мне одежду после того, как я помоюсь. Пора начинать выполнять свои обязанности и отрабатывать каждый глоток воды и кусок хлеба.

– Ты можешь меня не кормить и не поить!

– Ошибаешься! Это ты не можешь отказываться есть и пить, иначе я затолкаю тебе в горло каждый кусок еды и залью водой насильно. Ты будешь давиться и есть вместе с соусом из собственной крови. Не зли меня и открой глаза!

Я открыла глаза и тут же об этом пожалела, потому что ибн Кадир стащил джалабею через голову и оказался голым по пояс. Он стоял прямо передо мной. Огромный, блестящий от пота, темный, как бронзовая статуя. Каждая мышца рельефно выступает под кожей, кажется живой и перекатывающейся, словно жидкое железо. Мощный торс, широкие плечи. На груди татуировка. Непонятная, состоящая из хаотичного орнамента и сплетения букв, как латинских, так и арабских. Я никогда в жизни не видела такого красивого мужского тела, притом вживую и так близко. Накачанный, сильный, привыкший к нагрузкам, словно каждая пора источает бешеную звериную энергию. Идеальное до каждого изгиба. Я такие тела видела только в журналах. Кажется, что его кожа покрыта краской и чуть поблескивает, особенно на выпуклой груди с маленькими коричневыми сосками, и на кубиках пресса, где чуть ниже пупка за кромку штанов убегала тонкая полоска черных волос. Я пялилась на него и ничего не могла с собой поделать… мне кажется, у меня даже приоткрылся рот в немом восхищении. Его тело излучало секс, настолько сильно, что даже я, далекая от всего такого, вдруг почувствовала тяжесть внизу живота… впервые в жизни. Даже в горле пересохло.

Если бы он жил в моем мире, женщины сходили бы по нему с ума, они бы резали из-за него вены, ползали на коленях у его ног. Но я была уверена, что и их женщины сходят по нему с ума точно так же. Потому что он слишком красив.

Я сделала еще один глубокий вдох, когда он снял куфию и пригладил рукой короткие черные волосы.

А дальше, я чуть не закричала – он стянул штаны и, нисколько не смущаясь, залез в корыто. Едва его шаровары упали к его ногам, и он сделал несколько шагов к алюминиевой лохани, я зажмурилась с такой силой, что перед глазами запрыгали мушки. Но ничто не помогало забыть вид его голых ягодиц, сильных и округлых, сжимающихся при каждом шаге. Я стояла с закрытыми глазами, а он смеялся. В голос.

– Ты знаешь, что нашим женщинам запрещено так рассматривать своего Господина? Тебя бы могли избить за это палками. Тебе понравилось то, что ты увидела, Альшита? Я страшный или красивый в твоих глазах?

У меня пылали щеки, их, кажется, как ошпарило, и в горле резко пересохло.

– Отвечай, когда я задаю вопросы – тебе понравилось?

– Нет! – и вздернула подбородок. Не хватало еще показать ему, что мне понравилось смотреть на его тело. Он принялся растирать себя мочалкой, расплескивая воду в разные стороны, а я смотрела куда угодно, только не на него.

– Твои «нет» оставь для твоих русских мальчиков в далеком прошлом. Здесь женщины говорят своим мужчинам только «да, мой Господин».

Он намылил волосы и, смыв с них пену, тряхнул головой, брызги долетели даже до меня.

– Подойди ко мне, Альшита.

– Меня зову…

– Плевать! Слышишь? Мне плевать, как там тебя звали твои неверные. Здесь я буду тебя называть так, как я захочу. Сюда подойди, я сказал.

Я медленно подошла и даже не поняла, что тащила за собой его чистые вещи.

– Положи их и иди ко мне.

Судорожно сглотнув, я отрицательно качнула головой.

– Я притащу тебя силой.

Медленно положила вещи и осторожно подошла.

– Стань на колени.

Едва я успела опомниться, как он дернул меня за руку, и я упала перед корытом. Он стиснул пятерней мои волосы на затылке, удерживая возле себя. Повел рукой по моему подбородку вниз к груди. Пальцы на затылке причиняли боль, а другая рука касалась едва-едва, очерчивая контуры соска, потирая его ногтем, заставляя сжаться в тугой комок. На каждое касание под кожей паутинкой разбегались электрические нити, они тянулись куда-то между ног, где вдруг все стало быстро пульсировать. Это напугало еще сильнее, чем его близость.

– Страшно? – спросил шепотом, и именно он прозвучал не просто страшно, а до дикости неожиданно окатил дрожью все тело. – А вот так?

Пальцы сжали вершинку, и я всхлипнула, пытаясь вырваться. Слишком остро и слишком чувствительно. Пульсация между ног сменилась покалыванием, словно все опухло и стало мокрым.

– Не надо, – прозвучало прерывисто и очень жалобно.

– Надо…, – эхом мне в губы, – хочу тебя взять! Сейчас!

 В то же мгновение он развернул меня спиной к себе и, выплескивая воду из корыта, поднялся в нем во весь рост. Но я его не видела, я дико и судорожно пыталась вырваться, удерживаемая одной рукой за волосы, а другой под ребрами. Еще один рывок – опять лицом к себе, приподнял, тяжело дыша через оскаленный рот мне в губы. Ужас и что-то еще первобытно неконтролируемое, панически сильное накрыло меня с головой, лишая рассудка. Его дыхание жжет и сплетается с моим, и я смотрю на его губы – такие выпуклые, такие влажные и темные, порочные… и представляю, как они вгрызутся в мой рот… и в тот же момент до истерики не хочу этого.

И вдруг снаружи послышался голос Рифата.

– Аднан, брат, мы засекли людей Асада. Рыскают по нашему следу.

– Кууууусохтак… я зубббииии*1!. Бери людей, отловим ублюдков. Подай мне полотенце и чистые вещи. Быстро!

Я не сразу поняла, что он говорит это мне. Подняла с растянутых на полу овечьих шкур вещи и подала ему, стараясь не смотреть вниз, потому что ибн Кадир стоял передо мной совершенно голый. И со мной происходило что-то невероятное, когда я смотрела на его смуглое накачанное тело, покрытое черными татуировками.

– Сначала полотенце. Что ж ты такая медлительная?

Подала полотенце и все же глянула вниз, пока он вытирался, щеки тут же вспыхнули с такой силой, что кажется, сейчас взорвется лицо. Его член, покрытый черной порослью волос вокруг, полустоял и показался мне просто огромным даже в таком состоянии. Я тут же отвела взгляд, чувствуя, как сильно пересохло в горле… Араб быстро вытерся и натянул шаровары, а у меня сердце колотилось как бешеное – он бы точно разодрал меня на части этой штукой, она бы никогда в меня не поместилась. Я судорожно куталась в мокрую тряпку, сжимая ее дрожащими руками на груди, пока он быстро, по-солдатски собирался, натягивая джалабею и головной убор. Потом в два шага преодолел расстояние между нами, поднял с пола веревку и, затянув у меня на шее, привязал меня к балке каким-то замысловатым крученым узлом, который я бы не развязала никогда в жизни. Его, наверное, не развязал бы даже мой отец.

– Нееет, – взмолилась, цепенея от ужаса, – не надо, пожалуйста. Я никуда не сбегу. Не надо меня, как животное… я прошу.

– Я это делаю для тебя. Ты будешь сидеть в палатке, не высовываясь. Здесь женщины не разгуливают снаружи и ждут своего хозяина. Твоя безопасность зависит от твоего поведения. В мой шатер никто не посмеет войти и взять мое. А доверять тебе я не намерен, ты слишком строптивая.

– И что мне здесь делать?

– Можешь прибраться.

 Сказал и громко рассмеялся, а мне захотелось вцепиться ему в лицо ногтями за то, что издевается, за то, что смотрит, как на ничтожество.

– Или поспи, тебе нужно отдохнуть перед дорогой. К ночи отправимся в путь, пыльная буря как раз полностью прекратится.

Пока он говорил, вошли два бедуина и унесли корыто. Потом я узнаю, что после меня и Аднана в нем будет мыться весь отряд.

Когда он скрылся за пологом палатки, я с облегчением выдохнула и прижала руки к пылающим щекам. Меня всю трясло от понимания, что это могло произойти прямо сейчас, и никто и ничто не остановило бы это животное. Возможно, потом он бы вышвырнул меня в пески на съедение шакалам, потому что я бы умерла от боли и ужаса. Чем больше думала о том, что меня ждет, тем страшнее мне становилось. Приходило понимание, что, скорее всего, я никогда не смогу от него сбежать. Я мечтала и думала только об одном, что мои родные ищут меня, особенно Лиза, она очень умная, пробивная. Она точно не сидит сложа руки. Когда стих вдали топот копыт, я легла на тюфяк и прикрыла глаза, мне даже удалось задремать, и во сне я увидела, как над барханами летят вертолеты спецподразделения, и они ищут меня, а я бегу по пескам и размахиваю им обеими руками и кричу… кричу, что я здесь. Но мне не дают бежать, меня тянут назад за ошейник, и я хриплю от удушья.

Открыв глаза я, и правда, задыхалась, потому что меня тянули за веревку. Бедуин в такой же белой джалабее, как у ибн Кадира. Он расхохотался, когда я схватилась обеими руками за петлю.

– Какая упрямая кобылка, тебя еще не успели объездить? Аднан не покатался на тебе сегодня ночью?

Он хотя и был широким в плечах и чуть полноватым, но в отличие от Аднана, не казался мощным и огромным. Его глаза чуть навыкате смотрели на меня с нескрываемой похотью, и мясистые губы двигались сами по себе, в уголках рта собралась слюна.

– Уходи, – сказала по-арабски, и он оскалился, с каким-то неестественным удовольствиям дергая меня к себе все сильнее так, что я упала на колени и была вынуждена проползти вперед.

– Надо попробовать покататься на тебе осторожно и незаметно, пока хозяина нет…. хотя раньше он всегда отдавал нам своих кобылок.

Приподнял джалабею спереди и принялся развязывать одной рукой шнурок, а второй наматывать на руку веревку, заставляя меня задыхаться и продолжать ползти, хватаясь за шкуры, чтобы удержаться.

– Хочу трахнуть русскую шармуту. Давно у меня не было белобрысых шлюшек. Чистеньких, нежных, сочных. Я бы отодрал тебя во все твои дырки. Уверен, ты тугая и маленькая везде.

Я набрала в легкие побольше воздуха. Если заору, может, кто-то придет мне на помощь, хотя вряд ли они посмеют войти сюда. Но ведь этот посмел? Может, он приближенный моего хозяина и ему можно. Скорее всего, именно так и есть.

Он дернул меня вверх за петлю, заставляя встать на ноги и впиться в веревку пальцами, чтобы не задохнуться.

– Он тебя вымыл для себя. Как ты сладко пахнешь.

Огромная лапа потянула на мне мокрую накидку, задирая ее вверх, но я впилась в нее пальцами, не давая себя раздеть.

– Снимай тряпки и становись на четвереньки, сучка. Я буду тебя трахать – великий и могучий Максуд ибн Назар отымеет маленькую русскую шлюшку.

Я плюнула ему в лицо, а он наотмашь ударил меня по губам, разбив их в кровь.

– Ах ты ж тварь! Раздевайся, соска! Не хочешь по-хорошему, я тебя раздеру на части и мясо выкину шакалам.

– Я принадлежу ибн Кадиру. Ты уверен, что имеешь право трогать то, что принадлежит ему?

Я искренне надеялась, что это отрезвит озверевшего от похоти араба или даст мне хоть какую-то отсрочку. Паника накатывала волнами и становилась нестерпимой. Если он притронется ко мне, я умру.

– Мы с ним братья. Все, что мое – его, а то, что принадлежит ему, является и моим. Тем более какая-то шармута. Все равно я прирежу тебя потом и вышвырну в пески, а ему скажу, что ты меня оскорбила и заслужила смерти. Такие, как ты, здесь дохнут как мухи. Ценности в тебе никакой, разве что дырка твоя.

Он схватил меня за волосы и начал насильно опускать на пол, а я впивалась ногтями ему в лицо, царапала его щеки и глаза. Но ублюдок ударил меня кулаком в живот, и я упала на колени, поползла вперед, пытаясь вырваться, но он снова схватился за верёвку и силой дернул к себе, потащил по полу. Бедуин развернул меня на живот, навалился сверху, задирая мокрую материю мне на поясницу, и в этот момент я вдруг услышала его нечеловеческий вопль. Веревка перестала давить горло, и вместе с дикими криками Максуда раздалось низкое утробное рычание. В бок бедуину впилась клыками огромная собака или волк. Я застыла от ужаса, меня словно парализовало. Я вообще впервые видела такую огромную тварь с черной шерстью и вздыбленной холкой, и такой невероятно большой головой. Араб вопил и бил зверя в ребра и живот кулаками, пытался его отцепить от себя и лишь сильнее орал от боли. Пес держал бедуина намертво, и когда тот брыкался, зверь начинал его трепать, а бедуин от боли закатывал глаза и дико выл. Пока вдруг в его руке не сверкнул нож, и он не ударил пса в плечо, но тот вдруг разжал челюсти и перехватил руку Максуда, хрустнули кости, и от бешеного крика я зажмурилась и закрыла уши руками. В ту же секунду раздался голос ибн Кадира.

– Что здесь происходит? Ты как посмел войти в мой шатер, Максуд?!

– Твоя псинаааа откусит мне руку… пусть отпустит, браааат!

– Держать, Анмар!

– Аааааа, брат, больнооо… ты чтооо?!

Ибн Кадир повернулся ко мне. Быстрый взгляд по моему лицу, по моему телу, и глаза из зеленых стали темнее бездны, с каким-то утробным рыком он повернулся к Максуду, который корчился на полу.

– Ты посмел тронуть мою вещь? Ты… посмел… это сделать, Максуд? Анмар охранял ее. Ты проигнорировал мой приказ?

Максуд стонал и дергался на полу, по его щекам текли слезы, а меня тошнило от одной мысли, что он испытывает адскую боль.

– Она же грязная русская шлюха. Я бы просто трахнул ее, и все… вещь, Аднан. Всего лишь вещь. Я всегда делился с тобой… а ты со мной!

– Когда я этого хотел! Сейчас я ясно дал понять, чего хочу! Ты нарушил мой приказ… и ты знаешь, что тебя за это ждет!

Максуд быстро затряс головой и зарыдал.

– Не надо, Аднан… не надооо. Я же брат тебе, а она – никто. Она всего лишь шармутааа. Меня из-за нее?

– Нет, Максуд. Не из-за нее, брат, а из-за тебя. Ты ослушался моего приказа. Приказа твоего Господина.

– И чтооо? Я же член твоей семьи? Я же не какой-то там солдат. Ты что – будешь меня наказывать, как простого смертного?

– Нет! – голос ибн Кадира доносился глухо и хрипло, а я зажмурилась и не смотрела туда, потому что не могла видеть, как Максуд стонет от боли, и как его кровь стекает из пасти пса. – Я тебя накажу, как брата, который обманул мое доверие.

– Пожалуйстаааа, – простонала я, – не надо. Пощади его… прошу тебя!

Но мой голос потонул в воплях Максуда.

– Анмар! Да!

– Неееет!

Вслед за этим послышался оглушительный крик такой силы, что, казалось, я оглохну. После этого возня и крики со стонами раздавались теперь где-то за палаткой, как и голос Аднана, а меня трясло и скручивало пополам, я держалась обеими руками за живот и, едва открыв глаза, снова их зажмурила – на полу валялась кисть Максуда. Меня чуть не вывернуло на пол. Задыхаясь, я так и стояла на коленях.

– Пусть Икрам прижжет культю и обработает. Скажи всем, что их ждет кара еще страшнее, если посмеют тронуть мое.

Когда Аднан вернулся, я все еще сидела на полу, закрыв уши руками, зажмурившись и раскачиваясь из стороны в сторону, когда вдруг меня подняли за волосы вверх, и мой хозяин проревел мне прямо в лицо:

– Ты – жалкая русская подстилка, недостойная лизать Максуду ботинки. Он остался из-за тебя без руки, как самый поганый вор. Пошла вон с глаз моих, пока я не оторвал тебе голову.

_____________________________________________

Кууууусохтак… я зубббииии *1 матерные слова на арабском.

ГЛАВА 7

Никогда в любовь с первого взгляда не верил. Да и в любовь саму тоже. Сказки, выдуманные для дураков, для малахольных идиотов, оправдывающих самые естественные инстинкты высокопарными словами. Трудно поверить в то, чего не видел, не слышал и не чувствовал никогда сам. В секс верил. В похоть…о, о похоти я знал так много, что мог бы написать о ней целые трактаты…верил в привычку и удобство рядом с женщиной. А вот такие бредни перестал слушать ещё в детстве. Это всё же не религия, которую вбивают с младенческих лет в голову, и тебе не остается ничего другого, кроме как покориться чужой убеждённости в собственные слова. Те, кто меня окружал, были такими же отъявленными тварями, не верившими ни в Господа, ни в ангелов, ни в чувства. Конечно, кроме естественных, таких, как голод, жажда, усталость, вожделение. Животные инстинкты, которым уделялось основное внимание, тогда как другие активно душились.

Давно понял, что человеческая жизнь – не сказка, это кошмар, надвигающийся, как только наступают сумерки, а смысл его состоит в том, чтобы поутру суметь открыть глаза. И желательно, целым и невредимым.

Джони, правда, утверждал, что она существует. Любовь эта. Та, которая сразу дубиной по лбу бьёт, тасуя все мысли в голове, как в стеклянной банке. Правда, по его словам, не длилась она и дольше одной ночи. Удобная такая штука, если верить старику.


- Чего развалился? – жирдяй в полицейской форме ощутимо ткнул кулаком прямо в бок, и я стиснул с силой ладони, чтобы не ответить ему тем же, - к следователю давай быстро, мразь.

Он даже удосужился встать с кресла, облегченно скрипнувшего, когда огромная туша поднялась на ноги, и подтолкнул меня. Скорее, ударил по спине.

- Шевелись, ублюдок!

Обошел, открывая дверь в кабинет, и тут же падая с грохотом от поставленной подножки. Я склонился над ним, улыбнувшись, когда кретин угрожающе выругался, подмигнул, перешагивая через его голову и заходя в небольшое помещение со стенами персикового цвета и новенькими белыми шторами на узком окне.

- Мэм, - откуда-то сзади наряду с пыхтением и едва сдерживаемыми проклятиями, - Натан Дарк. Ублюдок прятался в Квартале для бездомных.

Так они называли катакомбы, в которых мы жили. Вот только ни черта я не прятался. Я вообще впервые за эти два дня обедал и поэтому охренел, когда сразу две полицейские «коробки» подъехали к моему одиноко стоящему домику, и оттуда выскочили четыре придурка, которые заорали дурными голосами, приставив пистолеты к моему лицу и требуя отправиться с ними.

Перевел взгляд на стройную темноволосую девушку, стоявшую боком ко мне и смотревшую в окно. За спиной шум раздался – толстяк закрывал за собой дверь.

Девушка игнорировала меня, продолжая изучать улицу и придерживая тонкими пальчиками легкую ткань занавески. Странно, когда Ларри рассказывал о новом следователе, который распутывал нашумевшие в городе убийства, я почему-то даже представить не мог, что им может оказаться женщина. Ларри не назвал имени, только фамилию, и я привычно решил, что к нам прислали матёрого пса, и сейчас не смог сдержать ухмылки, глядя на хрупкую женщину перед собой. Впрочем, может быть, дело в том, что за последнее время нам удавалось довольно легко избегать проблем с полицией. По крайней мере, последний раз я контактировал с «законниками» около пары месяцев назад, и тогда принимал меня Томпсон, которого, как справедливо полагали многие, и должны были сделать главным следователем. Но нет. Словно в насмешку над всеми погибшими – молодая, явно неопытная девушка, появившаяся недавно. Кажется, Ларри упоминал что-то о столице. Интересно, что натворила мисс Арнольд, если её сослали в наш городок? Навряд ли успела совершить нечто такое страшное, достойное столь жестокой ссылки. Скорее всего, переспала с кем-то влиятельным и была отправлена подальше от глаз? Плевать. В любом случае мне это играло на руку. Легче обвести вокруг пальца кого-то вроде неё, чем злобного пса Томпсона.

Кому были интересны грязные оборванцы, оказавшиеся ненужными собственным родителям? Точно не местной власти. Как, впрочем, и их так называемым новым семьям. Да, оказывается, ни одна бумажка не способна заставить полюбить другого человека, если в нём нет твоей крови. Все те, кто утверждает обратное, – самые обычные лицемеры. Они поплачут пару месяцев или год, в лучшем случае, и пойдут за другим ребенком в приют. Как завести в старом аквариуме новую рыбку взамен умершей. И я даже не знал, что хуже для этих детей – жалость, которую к ним испытывают, или безразличие, прорывающееся сквозь лживую маску любви и привязанности.


Сел на стул перед её столом, готовый получить все ответы на свои вопросы. В частности, какого чёрта меня вытащили из дома и притащили в полицию.

А потом она повернулась ко мне, посмотрев прямо в глаза своими, ярко-синими, обрамлёнными длинными чёрными ресницами, и я впервые понял, что старый маразматик был прав. Дьявол его раздери, но Джони не врал! Эта сука всё же существовала. И сейчас с размаху ударила меня прямо в солнечное сплетение. Ударила с такой силой, что я едва не согнулся пополам, неспособный сделать даже вздоха, глядя широко открытыми глазами на женщину перед собой и слушая, как барабанной дробью забилось собственное сердце о рёбра.


***

Натан Дарк. Двадцать восемь лет. Высокий брюнет с правильными чертами лица. И безмерной наглостью. Уселся на стул, сложив руки в наручниках на коленях, и смотрел прямо на меня.

Местный король бездомных. Так называли его даже полицейские между собой. Он был коронованным главарём банды бродяг, располагавшейся за городом и обитавшей в старых катакомбах. Неоднократно привлекался за организацию краж на оживленном рынке и ограбление домов состоятельных граждан. Однако каждый раз каким-то образом его оправдывали. Каждый раз находились те, кто брал вину на себя, или же потерпевшие отказывались от выдвинутых обвинений.

Правда, сейчас никто и ничто не позволит этому ублюдку уйти от наказания. Даже если за ним будет стоять сам Господь Бог. У нас были показания сразу нескольких свидетелей, которые утверждали, что видели этого мужчину вместе с последним пострадавшим ребенком. Видели, как он вёл его куда-то в сторону катакомб. Причём сходилось как описание внешности, так и одежды, которая была на нем. Кроме этого Флинт обнаружил тёмные короткие волосы на манжете мальчика, и сейчас я смотрела на парня и понимала, что они могли принадлежать именно ему. Иссиня-черные, слегка взъерошенные волосы падали на высокий лоб. Скорее всего, он сопротивлялся задержанию. Странно, я ожидала увидеть мужчину в грязных обносках, но Дарк был одет в недорогое, но чистое и аккуратно скроенное черное пальто поверх такого же цвета рубашки с простыми пуговицами на манжетах. Он сидел передо мной, слегка расставив ноги в чёрных брюках. Облачённый в чёрное, он вызывал желание отстраниться и в то же время необходимость приблизиться. Опасность. Именно ею веяло от него, как от других мужчин веяло парфюмом.

И, если, изучая его по сухим бумагам, я пыталась понять и не могла, почему самому обыкновенному бездомному удавалось постоянно уходить от справедливого возмездия за совершенные деяния, то сейчас я остолбенела, когда он вдруг резко вперёд подался и на меня посмотрел расширенными чёрными глазами. Такими тёмными, что нужно приглядываться, чтобы увидеть зрачки. Мрак. Вот что он обрушил на меня своим взглядом. Беспросветный, всепоглощающий мрак. Привстал со стула неожиданно и ладонями о стол оперся, подавшись вперед, к моему лицу. От неожиданности я вскрикнула, откинувшись на спинку кресла и опустив руку под стол, где в верхнем ящике пистолет лежал, а мужчина носом повел, прикрыв глаза, словно принюхиваясь.

- Что вы делаете?!

Разозлившись на него и на себя за этот страх. Всё до предсказуемого просто: увидел молодую женщину и хочет напугать. Любимая уловка мужчин-преступников.

- Всего лишь нюхаю вас. Это в нашей стране не запрещено.

- Простите, ЧТО вы делаете?

- Нюхаю вас.

Ответил нагло, усмехнувшись краем губ и глядя прямо в глаза. А я не могу вот так…в его. Впрочем, чего только я не слышала во время допросов. Правда, никогда раньше не возникало желания отвернуться от подозреваемого и медленно выдохнуть, собираясь с силами. Обычно дерзость задержанных вызывала раздражение.

Взяла со стола папку с данными на него, давая себе секунды на передышку, невольно взглядом зацепив длинные мужские пальцы, сплетенные вместе. Постукивает большим пальцем правой руки, словно ждёт чего-то.

- Вы знаете, почему вас пригласили сюда?

- А меня приглашали? А то мне показалось, что ворвались ко мне домой, волоком протащили к машине, заковали в кандалы и притащили в другой конец города.

Посмотрела в его прищуренные глаза – серьезные. Изучающие. И тьма в них...горячая. Слишком горячая, чтобы можно было выдержать спокойно этот взгляд. Чтоб можно было не ощущать, как поднимается температура в кабинете, вызывая желание распахнуть окно настежь, впуская прохладу.

- Так вы знаете, почему вы здесь?

- А вы знаете, что вы вкусно пахнете?

- Что?

Я застыла, не в силах поверить, что правильно услышала.

- Корицей. От вас пахнет корицей. Я люблю этот аромат.


***

Десять лет назад

Мальчик ненавидел запах корицы. Вонь. Да, вонь корицы. Она вызывала у него сильнейшую пульсацию в висках. В такие моменты ему хотелось вонзиться в них ногтями и выдрать эту чертову боль из своей головы. Зато отец любил добавлять её в кофе, требуя каждое утро на завтрак ещё и свежие булочки с этой пряностью.

- Это один из лучших университетов в стране. Он обеспечит мне то будущее, которого я заслуживаю!

- Об этом и речи быть не может!

- Отец, - парень скривился, будто давясь этим словом, - я всё равно уеду. Мы уже договорились с моим другом…

Он ведь действительно верил, что достаточно взрослый, чтобы принимать решения сам за себя. Да и до сих пор мужчина напротив него не выказывал недовольства ни увлечением сына велосипедным спортом, с готовностью покупая самые дорогие образцы, ни рвением парня получить образование в столице страны. Именно поэтому тот и предположить не мог, что известие об отъезде вызовет такую реакцию. Хоть и догадывался почему. Догадывался и ощущал, как подкатывает от этой мысли тошнота к горлу. Плевать. За эти годы он научился справляться с ней. С тошнотой и с ненавистью к отцу…и к себе. За собственную слабость. За страх натолкнуться на осуждение и отторжение. Самое настоящее ничтожество! И он так презирал себя за то, что таковым являлся…и ничего не мог сделать. Но рано или поздно всему приходит конец.

- Ты не имеешь никакого права удерживать меня здесь, в этом захолустье! В конце концов, я уже достаточно взрослый…

Он не ожидал такой ярости. Не ожидал, что на него тут же набросятся и опрокинут на живот, придавливая голову к мрамору на полу.

- Отец, прошу…

Он ведь почти забыл, каково это…поэтому и говорил с откровенным возмущением. Последние годы мужчина не трогал его. И мальчик наконец ощущал себя счастливым. Каким-то полноценным. Он старался не думать, почему вдруг обрёл эту свободу. Возможно, просто вырос и перестал интересовать извращенца…возможно, в том всё-таки взыграли отцовские чувства. Ему было плевать. Он учился наслаждаться своей жизнью без оглядки на кого-либо еще. Без постоянного напряжения и выступающего над верхней губой пота каждый раз, когда в гостиной слышался голос пришедшего с работы отца. И он тщательно гнал от себя мысли, кто плакал для того всё это время. Ему было всё равно. Как было когда-то всё равно всему остальному миру на него. Он справедливо полагал, что своё выплакал сполна.

- Прошу, не надо…

Всхлипывая. Почему он думал, что разучился рыдать, как маленький ребёнок? Почему позволил себе забыть, как ужасный сон, что это такое – ощущать себя беспомощным под сильным мужским телом. Дёрнул головой, пытаясь освободиться, и только сейчас понял, что ему в щёку упиралось лезвие ножа, который отец схватил со стола.

- Имеешь право? Ты? Да у тебя не было никогда и не будет никаких прав! Это я оплачиваю всё, что у тебя есть. Твою еду, твоё тряпье…даже твои трусы куплены на мои деньги! И это я решаю, куда и когда ты уедешь, что будешь есть и что пить!

Удар ладонью по спине, и юноша впивается зубами в собственный кулак, чтобы не взвыть от боли.

- А ты уже забыл, какую оплату я от тебя жду? – мерзкий смех, вспарывающий вены, разрывающий внутренности вернувшимся страхом и адской болью, - Так я напомню. Плачь, мой мальчик. Плачь.


***

Десять лет спустя

Она заправила изящным движением ладони локон длинных тёмных волос за ухо, и я сквозь сжатые зубы медленно выдохнул. Душно. Как же душно в этом долбаном кабинете. Сколько я здесь сижу? Два часа? Три? Хрен его знает. По фиг. Здесь всё равно лучше, чем в камере моей, провонявшей испражнениями и потом бывших сидельцев. Лучше, потому что здесь она. Потому что здесь даже стены ею пропитаны. Запахом её, а я себя наркоманом чувствую, жалким, никчёмным, зависимым от него.

Который день меня приводят к ней? Уже почти неделю. Задают вопросы, предлагают идти на компромисс или же, наоборот, угрожают большим сроком. А в ответ я смеюсь. И их это раздражает. Мою Еву и пса рядом с ней, который смотрит зло исподлобья, а в глазах у него обещание жуткой смерти. Люк Томпсон. Он словно забыл, что знает меня долгие годы, приветствуя каждый день мощным ударом в солнечное сплетение. Грёбаный ублюдок! Он забыл, а я посчитал слишком унизительным пресмыкаться перед этим ничтожеством и напоминать ему об этом.

У них есть показания свидетелей, видевших, меня вместе с мальчиком…и я действительно в этот день встречался с ним, но в противовес их уликам – показания двух человек, утверждавших, что в момент убийства ребёнка я был вместе с ними и никуда не отлучался. В любой другой ситуации показания жалких бездомных ничего бы не значили, никто не обратил бы на них внимания на фоне слов местного священника и других благообразных жителей города.

И кто знает, как скоро вынесла бы приговор судья, если бы не одно «но»…и это «но» сейчас сидело прямо передо мной. Молодая следователь, которая боится совершить ошибку, боится приговорить не того, и это именно та струна, на которой я должен сыграть, если не хочу отправиться на виселицу. А я не хотел. Видит Дьявол, мне особо и жить-то было незачем, но я всегда вгрызался в эту жизнь зубами, подобно голодной псине, учуявшей запах крови. По привычке. По инерции. Будто покориться, отступить и сдохнуть было сродни наглядной демонстрации собственной слабости. А я ещё четырнадцать лет назад сам себе пообещал, что никогда слабым не буду.

А теперь…теперь на Еву смотрел и ощущал…впервые ощущал, что пёс не разомкнёт челюстей теперь и из-за интереса. Дикого интереса к этой женщине с длинными стройными ногами и соблазнительными формами, скрытыми за темным строгим платьем.

Она нервно кусает губы, постукивая карандашом по деревянному столу. Ей идёт злиться. Определенно идёт. Бросать гневные взгляды, и тогда синее море её глаз вдруг пересекают яркие вспышки ярости. Красивая. Никогда таких красивых не видел. В наших катакомбах девки все в основном грязные, и пахнет от них немытыми телами. А меня от вони этой всегда воротило, заставлял их купаться и только потом к себе вёл. А от неё чистотой веет и мылом с ароматом корицы. Кожа загорелая и нежная, какая же нежная…пальцы стиснул, чтобы руки не поднять и скул её не коснуться. Впервые такое со мной. Дьявол! Чтобы зубы сводило от желания просто дотронуться. Впервые, чтобы дух выбивало просто от присутствия рядом, от осознания, насколько близко к ней нахожусь. Другая она. Совершенно другая. Такой не касался никогда. И не потому, что богатая и чистая…нееет…я без особого трепета в свое время оттрахал, как дочь священника, так и её богобоязненную скромную матушку, со смиренным видом таскавшую свою стряпню в катакомбы бездомным и оттуда приходившую в мою старенькую лачужку, чтобы выть гортанным голосом подо мной так, как не выли самые искушённые шалавы в городе. Вот только от близости с ней и ей подобными не возникало и трети той эйфории, которую испытывал сейчас, просто находясь на расстоянии вытянутой руки от Евы.

Словно идиот последний всю эту неделю. Все мысли о ней только. О том, чтобы скорее оказаться в кабинете и смотреть на неё. До боли в глазах смотреть, пока слепить не начинает от красоты этой…нет, не кукольной, не могу себе объяснить, да и не пытаюсь. Просто жадно поглощаю минуты рядом. Вместо того, чтобы думать о том, как выбраться отсюда, сижу перед ней, словно псих конченный, унизительно смакуя тот же воздух, которым она дышит.

Иногда отвечает на звонки телефона, стоящего на столе, или разговаривает с полицейскими, и меня выворачивать от злости начинает, что тратит МОЁ время на других, что улыбается чужим словам, пряча от меня свои сияющие глаза. Челюсти до скрежета зубовного сжимаю, чтобы не выдрать телефон из ладони и не раскрошить его об стену или же не оторвать голову очередному самцу, пускающему слюни на мою женщину.

Чёёёёёрт! В такие минуты ненавидел и её, и себя. За наваждение это. Ведь не может же возникнуть зависимость с первого взгляда? И сам на себя злился, потому что понимал – может. Может, мать её! Как от первого же приёма героина…и тебе не остается ничего другого, кроме как жадно вбирать в себя эту свою одержимость, чтобы протянуть до следующей дозы, чтобы не сдохнуть до очередной встречи.

ГЛАВА 8

- Ты, - Люк в бешенстве, он склоняется над развалившимся на стуле Дарком, и я вижу, как вздуваются мышцы на его шее от напряжения, - ты думаешь, тебя снова отпустят? Думаешь, сможешь вернуться в свои дерьмовые катакомбы, и мы ничего не сможем сделать? У нас есть свидетельские показания против тебя и твои волосы, найденные на убитом, и только одному Господу сейчас под силу тебя вытащить отсюда!

- Можешь передать ему привет и сказать, что мне его помощь не нужна, Томпсон, - Дарк не успел закончить, согнулся и захрипел, когда Люк, не сдержавшись, ударил его поддых, а потом ещё раз, пока я не окрикнула его. А тот придурок улыбнулся какой-то сумасшедшей улыбкой, будто наслаждение получил от удара в грудь, и продолжил, - так как у вас ещё показания есть свидетелей, подтверждающих моё алиби. Но зато нет ни орудий убийства, ни мотивов, ничего.

- Скотина, ты думаешь, кого-то волнуют никчёмные бродяжки? Ты, грёбаный извращенец, если понадобится, я тебя здесь оставлю гнить на долгие месяцы…


Люк уже не говорит – рычит. И я его понимаю. На нас давят родители убитых детей, многие из них – влиятельные люди в городе, местные газеты, несмотря на запрет о разглашении хода следствия, всё равно раздули панику, чуть ли не через день печатая трогательные истории о погибших детях и душещипательные рассказы о страданиях их приёмных родителей, продолжая поддерживать интерес к убийствам. Каждое утро я находила в почтовом ящике очередную заметку о бездействии полиции, поймавшей, но до сих пор не передавшей под суд Живописца…да, именно так назвали маньяка журналисты, за его «рисунки» на лицах жертв.

И вся эта шумиха действительно не играла нам на руку. Люк не знал, конечно, но мой собственный отец позвонил накануне и сказал, что не может дать мне больше месяца на расследование. Через месяц, если мы не обнаружим убийцу, он вынужден будет направить на это дело группу из столицы, так как власти штата боятся ещё большей огласки, тем более накануне выборов в Сенат.

- А за это время ублюдок изнасилует и потом прикончит ещё парочку детей, да, Томпсон?

- Ты, долбаный подонок, - ещё один замах рукой, и вдруг сам громко застонал, потому что Дарк неожиданно ударил его головой прямо в грудь и тут же в лицо посмотрел, оскалившись, как зверь, - ах, ты…

Люк зло повернулся ко мне, когда я позвала его, не позволив ответить Дарку. Он был в ярости. Для него картина событий сложилась понятная и чёткая – задержанный убил пятерых мальчиков, но с последним прокололся, оказавшись неосторожным и оставив на его одежде следы. Свидетели указывали непосредственно на Дарка. Люк не мог понять, почему я сомневалась. Требовал разрешения провести самому допрос с подозреваемым, обещая, что уже к утру тот расколется. И я и сама не знала причину этих сомнений. Только чувствовала, что слишком близко подошла к страху ошибиться и наказать не того человека. Дарк, как и двое свидетелей, утверждал, что убитый в тот день сбежал с занятий в школе и, встретив Натана по дороге, пошёл с ним катакомбы. Когда-то он жил в том же приюте, откуда сбежала добрая половина подопечных Дарка.

- Люк, оставь нас.

- Что?

Он обернулся ко мне, слегка склонив голову.

- Оставь, тебе нужно остыть. Сходи попей кофе. Пожалуйста, - с нажимом, стиснув челюсти и видя, как недовольно поджались его губы.

Да, я боялась. Я боялась одновременно проколоться с подозреваемым и боялась поверить в то, что он невиновен. Я убеждала саму себя в том, что должна довериться доказательствам, и тут же вспоминала реакцию Дарка на фотографии жертв. Я ожидала чего угодно: деланного равнодушия, омерзения, возбуждения от вида зверски убитых детей. Я ожидала даже удивления…но не ярости. Не чистейшей ярости, которую он резко выдохнул, слегка оскалившись, и сжав ладони, лежавшие на столе, в кулаки. Сильно сжал. Будто удерживался от того, чтобы не ударить ими по столу. Смотрел долго и неотрывно на фотографии, а потом скрыл эту самую ярость, неоновыми красными вспышками загоревшуюся в глазах, за закрытыми веками.


Люк ко мне склонился через весь стол и прошипел сквозь плотно сжатые зубы:

- Какого чёрта, Ева?

-Он сказал «изнасилует и потом прикончит», - также шёпотом, глядя, как раздуваются недовольно ноздри помощника.

- И что? – Люк схватил меня за локоть, и пальцы больно впились в кожу…и мы оба с ним вздрогнули от неожиданности, когда в комнате грохот раздался. Дарк, прищурившись, пнул стул так, что тот упал, и сейчас мужчина как-то слишком пристально и зло смотрел на ладонь Люка на моей руке до тех пор, пока тот не догадался и, ошарашенный, не убрал свою ладонь. И только тогда задержанный кивнул, отходя к двери и прислоняясь к ней спиной, словно позволяя нам продолжить разговор.

- Он сказал, - стараясь говорить еле слышно и глядя в смуглое нахмуренное лицо Люка, - сначала «изнасилует», а потом «прикончит», понимаешь?

- Арнольд, прекрати играть со мной в шарады! Какая разница, что он сказал сначала, что – потом?

- Разница в том, что детей сначала убивали, потом насиловали.

- Очередность слов? Серьёзно? ЭТОМУ ты придаёшь значение? Послушай, девочка, это тебе не кражи мелкие расследовать, да редкие убийства пьяных бродяг. Здесь всё куда серьёзнее, и эта сволочь, - он кивнул головой в сторону Дарка, - переиграет тебя в этой твоей словесной шараде на раз-два, если будешь обращать внимание на такие глупости.

- Уходи, Люк. Мне нужно допросить подозреваемого. Одной.

К окну отвернулась, медленно выдыхая, собираясь с мыслями, ожидая, пока закроется за Томпсоном дверь. Усмехнулась, увидев небольшую толпу людей в грязной, рваной одежде не первой свежести. Они громко о чём-то разговаривали, передавая друг другу одну сигарету и нетерпеливо поглядывая на окна полицейского участка. Как шутил Люк, это была свита нашего короля с катакомб. Дежурили здесь день и ночь с тех пор, как несколько человек буквально ворвались в участок и потребовали допросить их по делу Дарка.

- Они тебя любят.

- А другие, - он равнодушно плечами пожал, - ненавидят.

Он говорил про другую толпу, ту, которая состояла из людей обеспеченных, из представителей церкви, местного правления и бизнесменов, пришедших с транспарантами и требовавших казни Живописца. Они кидались камнями и палками в окна, выкрикивая лозунги и ругательства.

- И тебе безразлична ненависть этих других?

Края чувственных губ дернулись кверху, будто он хотел улыбнуться.

- Мне и их любовь безразлична.

- А что насчет этих? Они стоят здесь несколько часов подряд.

На этот раз усмехнулся он.

- Им просто больше некого любить.

- А разве человеку обязательно кого-то любить?

Спросила и замерла – его взгляд изменился, потяжелел, став свинцовым.

- Чтобы не скатиться в самую бездну – да. А вы никого не любили, мисс Арнольд?

Пожала плечами, отводя глаза.

- Почему не любила? Папу…маму. Как все.

И снова ухмылка исказила его рот, и я прикусила губу – в черных глазах холод появился, и желваки заходили на скулах. Невольно засмотрелась на его лицо. Запоминающееся, необычное. Хоть черты и правильные, но нет ощущения смазливости, скорее, мужественность в каждой линии. Прямой нос, ровные темные брови, губы…чувственные. Почему-то это слово пришло на ум. И глаза…чёрные глаза, в которых будто сама бездна затаилась. Он ими насквозь прожигал, казалось, особенно когда заходил в кабинет, хоть и закованный в наручники, но как к себе домой, по-хозяйски и медленно, чертовски медленно разглядывал меня с ног до головы. Молча. Уверенно. Так, будто искал, что во мне изменилось за ночь…или будто имел право так на меня смотреть. Взгляд, от которого в жар бросало, потому что впервые поняла, что взглядом на самом деле раздевать можно. И от такого взгляда действительно чувствуешь себя обнажённой. Слишком обнажённой.

- А мужчину?

Хриплый голос возвращает в реальность, заставляя сосредоточиться на его словах. И в ту же секунду раздражение испытать от собственной реакции на его голос…и на себя за то, что позволяю подозреваемому задавать подобные вопросы. За то, что образ Росса возник перед глазами…и он размытый. Впервые за последние несколько месяцев. Неясные очертания мужского лица, как непрошеное напоминание о прошлом. И нет такой привычной тоски, которую ощущала при каждой мысли о нём.

- С каких пор здесь вопросы задаете вы, Дарк?

- Мы давно уже перешли на «ты», разве нет? – склонил голову набок, улыбнувшись, а у меня от этой улыбки мурашки по спине пробежали – самоуверенной, наглой. И на ум одно слово пришло – сильный. Силой от него веет мужской. Той самой, настоящей, которую женщина за версту ощущает. От бродяги, живущего за городом в старом домике на территории катакомб. С другой стороны, кем нужно быть, чтобы стать во главе десятков бездомных, маргиналов, не признающих ни власть, ни законы? Какой мощью нужно обладать, чтобы получить власть над подобными людьми?

И да, мы давно перешли на «ты». Перешли, потому что Дарк уже на второй день отказывался отвечать на любой мой вопрос, в котором не будет звучать его имя. А я уступила его требованию. Уступила, потому что произносить его имя казалось таким естественным, таким правильным…и потому что этот ублюдок действительно молчал, даже когда разъярённый Люк пригрозил выбить из него дух, если не заговорит. Так и безмолвствовал до тех пор, пока я всё же не обратилась к нему по имени.


- Не заставляй меня вернуться к началу нашего пути…Натан Дарк.

- Если это подарит мне ещё неделю рядом с вами, мисс Арнольд…

Резко встала со своего места, с шумом отодвинув кресло. Иногда его наглость раздражала…чаще всего, да, чаще всего она раздражала.

- Послушай…

- Это вы послушайте, мисс Арнольд…, - ударила ладонями по столу, когда он перебил меня, но этот хам даже внимания не обратил, повышая голос, - ведь вы же интуитивно знаете, поэтому и сомневаетесь. Вы же чувствуете, что мы с вами по одному пути идем. Что мы с вами одного хотим.

- И чего же ты хочешь, Дарк?

- Вас. Я хочу вас, - пауза длиной в бесконечность, в которую я замираю, чувствуя, как словно легкие перехватило колючей проволокой, которая в диафрагму впивается, и больно сделать даже вдох. Не в силах поверить услышанному смотрю в его глаза, затянутые ожиданием…да, он ждёт моей реакции на свою наглость. А я…я сама не могу объяснить себе, почему вдруг от этих слов стало жарко. Невыносимо жарко, и вмиг пересохли губы, а ладони вспотели, и захотелось вытереть их о платье.

- Что. Ты. Себе. Позволяешь?

Срывающимся, таким непослушным голосом.

Пожал плечами, пробежавшись острым пронизывающе-тёмным взглядом по моему лицу, по шее, и я чувствую, как начинает покрывать румянец эти места.

- Вы задали вопрос. Я ответил. Ведь именно так проходит допрос? Но я вам солгал.

Дарк приблизил корпус ко мне, и я невольно сглотнула, когда он потяжелевшим взглядом посмотрел на мои губы.

- Точнее, сказал лишь часть правды. Больше всего на свете я хочу вас, - и снова молчание, заставляющее вцепиться пальцами в край столешницы, чтобы не выцарапать эти наглые чёрные глаза, - и найти суку, которая убивает детей. Позвольте мне помочь вам, Ева. Просто поверьте.

И на дне тьмы его глаз яркими всполохами взвилась вверх ненависть.


***

Двадцать три года назад.

Они всегда боялись его глаз. Все, кроме отца. Того ублюдка, наоборот, это завораживало. Он помнил, как еще маленьким подходил к маме, протягивая ей книжку с любимыми сказками, а она отстранялась, не позволяя коснуться себя и стараясь не смотреть в его лицо. Отводила глаза, выдавливая приторную лживую улыбку, и начинала читать монотонным обречённым голосом очередную историю.

Он однажды услышал, как прислуга обсуждала поведение матери. Тогда маленький ещё был. Пробрался на кухню на четвереньках, представляя себя разведчиком, который должен стянуть пирожки из корзины, стоявшей на столе, и спрятался за дверью, когда раздался голос его няни, пухленькой Бетти.

- Я так скажу, не готова – нечего ребенка брать. Дети тебе не игрушки. Сегодня взял, завтра отдал. Дитё к ней ручки тянет, на колени просится, а она его из залы выпроваживает, говорит, чтобы из комнаты не выпускала, пока сама не ляжет в своей спальне.

- Мне вообще кажется, что боится она его. Ты глаза его не видела, можно подумать. Как ими зыркнет на меня, так я то соль просыплю, то воду пролью, то тарелку уроню. Нехороший взгляд у него. Словно и не ребенок смотрит, а взрослый...или того хуже.

Мальчик шею вытянул из-за угла шкафа и увидел, как молоденькая Хельга перекрестилась поспешно.

- Что? Да что за бред ты говоришь, дурёха? - Бетти всплеснула руками, - Ребенок, он и есть ребенок. И глаза у него нормальные. Тёмные очень. Ну подумаешь. Зато как улыбнется, так любое сердце оттает. А у этой…у неё не сердце, а кусок камня в груди, вот и не принимает мальчика.

- А ты вглядись, я тебе говорю! Не тёмные они, а тьму в себе прячут! Словно само зло на тебя уставилось и прямо в душу смотрит. А хозяйку не осуждай. Она никогда его не хотела. Хозяин сам решил, сам привел, а ей, что теперь, насильно любить его?


Мальчик тогда мало что понял из этого разговора, но запомнил каждое услышанное слово. Он вообще тот день запомнил в мельчайших подробностях. Каждую минуту каждого часа. В эту ночь он впервые плакал для своего папы.


А ещё у мальчика были воспоминания, которые приходили к нему после таких ночей. Когда клубочком сворачивался в своей кроватке и смотрел в тёмное окно. Иногда ему казалось, что кто-то там, за ним, шипит, зовёт к себе мальчика. Но этот кто-то не знает, что мальчик сейчас не то, что ходить не мог, а и дышать. Что ему не просто было больно, он весь превратился в комок пульсирующей боли. Словно кто-то вспорол тонкие голубые вены на маленьких ручках и наполнил кровь сплошной агонией.

Нет, мальчик не боялся ни шёпота за окном, ни яростно бивших по стеклу веток деревьев, которые словно звали его встать на подоконник, звали прыгнуть к ним в темноту, туда, где его ждет облегчение. А если вдруг ему и становилось страшно, то он всегда подходил к зеркалу шкафа и начинал играть. Со своим отражением. Почему-то только рядом с зеркалом и чувствовал себя в безопасности. Будто только оно его и может защитить. Будто это самое естественное – смотреться туда и улыбаться отражению себя самого. Иллюзия того, что он не один. Иллюзия того, что его любят. Любят не за слёзы, а просто так.

***

Двадцать три года спустя

- Сукин сыыын!

Люк зло пнул ногой комод в детской, взревев от злости.

- Что ж за тварь способна на это?!

Вопрос, не требующий ответа. Особенно когда задают его рядом с телом двенадцатилетнего мальчика с перерезанной шеей и вырезанными на лице слезами.

Так странно. Вдруг поймала себя на мысли, что не ужасаюсь. Что не чувствую того панического ужаса и непонимания, которые были в самом начале расследования, когда видела истерзанных детей. Поймала себя на мысли, что привыкаю…привыкаю? Господи, я привыкаю к человеческой жестокости, только потому что какая-то тварь играется с жизнями маленьких мальчиков. Меня это злит, меня приводит это в самую настоящую ярость, вызывая ненависть к подонку, способному на подобное…но я перестала поражаться этому. Перестала ощущать чувство тошноты при виде залитых кровью трупов. Перестала затыкать нос, когда шла на место преступления. Так, будто я сама становилась такой же безразличной и жестокой, как этот ублюдок. И это пугало. Будто я могла потерять что-то важное, какую-то важную часть себя. Точнее, Живописец отбирал эту часть меня, уничтожал её вместе со своей очередной жертвой.

Обхватила себя руками, согнувшись от холода. И я на самом деле не знала, откуда он шёл – снаружи или изнутри. Всё же не сдержалась.

- Теперь мы, по крайней мере, знаем, что это не та тварь, которая у нас в камере сидит.

- Проклятье! Что?

Томпсон шагнул ко мне, переступая через лужу крови на полу.

- Какая-то дрянь режет в моём городе детей, а ты радуешься тому, что это не твой бездомный?

Поморщилась, когда он больно сжал плечи, и обхватив его запястья, стряхнула с себя мужские руки.

- Я не радуюсь. Я констатирую факт. И Дарк не мой бездомный, а подозреваемый.

И отмечаю про себя, что нет никакой радости. Зато есть облегчение. Потому что это не Натан. Потому что я не ошиблась…не ошиблась, когда в ответ на его просьбу, сказанную надтреснутым хриплым голосом, кивнула. Доверяя не себе, а ему.

«Позвольте мне помочь вам, мисс Арнольд. Просто поверьте. Вы ищите его своими методами, а я – своими. Эта мразь убивает не просто детей богатеньких родителей. Он убивает наших…тех, кому удалось вырваться из одного Ада, он отправляет их в другой. Только приёмные дети, обратите внимание. Только мальчики. Некоторые приехали издалека. Откуда он знает, что они неродные? Убийца связан с приютами, Ева. Не отпускайте меня, но позвольте мне своими способами добывать информацию.

- А что можешь сделать ты, чего не можем мы?

- Я свяжусь с детьми из приютов. Со смотрителями. Они могут многое знать и расскажут всё. Но только не вам, а мне.

- Если получат повестку…

- То будут молчать как рыбы, утверждая, что ничего не знают. Поверьте, мисс Арнольд, эти люди слишком ненавидят полицию, чтобы заговорить.

- Ты говоришь о детях, Дарк. К ним всегда можно найти подход.

- Я говорю о детях, которые потеряли абсолютно всё. Они намного циничнее вас, мисс Арнольд. Для них вы все…мы все – не более чем способ получить те или иные блага. И ради достижения своих целей они с готовностью используют любого из нас.

Оторопела, не веря в то, что слышу. Чувствуя, как изнутри волна протеста поднимается. Эти люди, они стояли на холоде столько часов, чтобы поддержать своего главаря, который так легко открещивается от принадлежности к ним.

Наклонилась к нему, пристально в глаза вглядываясь, пытаясь эмоции прочесть. Не могла я ошибиться в этом человеке. С другой стороны, а что я знала о нём, кроме сухих фактов из материалов дела? Почему считала, что он должен быть обязательно благородным, если взял шефство над бездомными?

- Как? Как ты можешь…

- Вы удивлены, мисс Арнольд?

В глазах насмешка вспыхнула холодными искрами.

- …говорить так, будто ты их…

- Презираю?

- А ты презираешь?

И снова плечами пожал, удерживая мой взгляд своим, не позволяя отвернуться той самой тьмой, в самом центре которой словно бесы танцуют.

- Я их защищаю. И это единственное, что им нужно.

- Но как же они? – кивнув в сторону окна.

- Они? Вы думаете, они от большой любви или уважения торчат здесь?

Дарк откинул голову назад и расхохотался, а когда резко замолчал и снова на меня посмотрел, я увидела, что его глаз смех не коснулся.

- Я единственный, кто дает им защиту. Кто обеспечивает их едой и крышей над головой. Если завтра наступит голод, они первым разорвут на части меня, чтобы сожрать.

- Почему тебя?

- Чтобы я не мешал сделать этого с другими.

Он псих. Ведь псих? Потому что на его лице я вижу наслаждение. Ему нравится запутывать меня…и я могла бы прекратить этот разговор в любую минуту. Могла бы. Но не стала, убеждая себя в том, что должна узнать его глубже, подойти как можно ближе к краю пропасти, за которой скрывается личность возможного убийцы.

- Тогда зачем всё это ТЕБЕ?!

- Потому что больше никто за это не возьмётся.

- Это не ответ.

- А вам так важно его услышать, мисс Ааааарнольд? - растягивая первую букву моей фамилии, и я невольно отшатнулась, чувствуя, как от этого бархатного низкого тембра сотни мурашек встрепенулись по позвоночнику. Во рту стало сухо, и я облизнула губы, глядя на то, как меееедленно голову набок склоняет, будто изучая мою реакцию на свой вопрос.

И не дождавшись ответа, продолжил:

- Чтобы помочь отбросам общества мне не нужно их любить, Ева. Достаточно ненавидеть тех, кто сделал их таковыми.

- А ты ненавидишь? И тем не менее предлагаешь мне поверить тебе??

- Я предлагаю вам сделку, мисс Арнольд. И чем дольше вы будете думать над ней, тем больше вероятность того, что появится новая жертва.»


Он был прав…Дарк оказался абсолютно прав. Наши сомнения стоили жизни ещё одному ребенку.

Наутро я лично выпустила Натана Дарка из камеры.

ГЛАВА 9

Я сидел в камере, прислонившись спиной к стене, ощущая, как холод от камня нещадно проникает под кожу и морозит кости, вызывая желание съёжиться. Идиот. Если бы он знал, насколько привычно для меня мёрзнуть, насколько обыденно бороться с пронизывающим ветром, беспощадно вспарывающим лицо острыми краями снежинок. Когда-то именно мысль о том, что это не что иное, как борьба, моя битва против собственной слабости, и давала силы для того, чтобы не сломаться, не позволить поглотить себя ни холоду, ни ветру.

После того, как сбежал с приюта, я долгое время скитался по улицам, прячась от полицейских, от взрослых, от бродячих собак, остервенело бросавшихся на мальчика, копошащегося на мусорных свалках, прямого конкурента за шанс выжить.

Затем я направился в соседний город, понимал, что убийство свяжут со мной, даже если я останусь в детском доме. Одна из воспитателей не просто видела, как я заходил в кабинет мрази, ставшей нашим директором. Она сама привела меня за руку к нему. Я плохо запомнил черты лица грёбаного извращенца, но её лицо с печатью абсолютного равнодушия, врезалось в память навсегда. Теперь я точно знал, что именно с таким лицом совершаются самые ужасные поступки. Убивает не тот, кто отдаёт приказ. Чёрт, ведь в действительности это настолько крутая отмазка для тех, кто ею пользуется, что они начинают верить в неё. Верить неистово. Со всем рвением, на которое только способен человек гнилой, мелкий, ничтожный…и в то же время совершенно неспособный принять свою вину.

Равнодушие и раболепное выполнение откровенно жестоких приказов – что может быть хуже? Можно сколько угодно прикрываться тем, что к твоей голове приставлен пистолет и поставлен жестокий выбор – или ты, или тебя. В тот момент, когда ты выбираешь себя, ты делаешь выбор. И убиваешь тоже ты, а не приказ, не твое звание и не положение.

Я тоже сделал свой выбор. Много лет спустя, когда стучался в дверь к благообразной старушке с покрытой монашеским апостольником волосами. И когда смотрел в её сузившиеся в попытке узнать незнакомца глаза…и расширившиеся в испуге зрачки, когда она всё же признала. Равнодушие к жестокости страшнее самой жестокости. Потому что вторая честнее. Она не скрывает отвратительное нутро своего раба. А вот безразличие…это маска для собственной чёрной души. В тот день я содрал этот покрытый трещинами лжи и времени слепок с её лица, чтобы обнажить всю мерзость, которая пряталась под ним, перерезав её дряблую шею.

Это был мой второй приезд в родной город…иногда хотелось смеяться от этого слова, но да, всё же именно тот адский котел и был моим родным городом.

А до этого были месяцы и годы скитаний. Были драки с такими же убогими бродяжками, как я, за найденную на очередной свалке наполовину протухшую еду. Были стычки с полицейскими и приводы в разные приюты, из которых сбегал сразу же.

И была Мэри…чёрт побери…когда-то у меня была Мэри.


***

Натан смотрел вслед уехавшему мальчику и мысленно прощался с ним. Да, он оказался всё же тем ещё трусом, если так и не нашёл в себе силы просто заговорить. А сейчас его ждала дорога. Натан усмехнулся, глядя на недовольно насупившегося и упершего руки в бока жирного садовника, пристально следящего за ним. Махнул ему на прощание рукой и услышал короткие возмущенные ругательства в свой адрес. Как бы там ни было, мужчина за всё это время ни разу ни полицию не вызвал, ни хозяевам не пожаловался на оборвыша, периодически появлявшегося возле ворот их дома.


Он оставлял этот город (который уже там по счёту?) позади с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться. Тем более наступали холода, и ему уже так надоело мотаться по улицам. А Брен, его новый знакомый, местный чудак с вечно измазанной сажей мордой и покрытыми отвратительными язвами руками, рассказывал, как можно быстрее добраться до столицы, где было гораздо теплее даже зимой и куда больше возможностей выжить на улице. Он и поведал мальчику о высоких, простирающихся до самого неба зданиях со множеством маленьких домиков внутри. Как пчёлы в улье. Так он называл людей, населявших такие дома. Вечно жужжащий, переполненный, тесный улей. И никто не верит в Господа, сокрушался Брен, всегда носивший огромный деревянный крест на своей груди. Люди жалобно и с опаской смотрели на его протянутые дрожащие руки, одной из которых он держал крест, прикладываясь к нему губами каждый раз, когда очередная милосердная старушка кидала в его шляпку монетку. Натан же улыбался, подсчитывая вырученные деньги и думая о том, как весело было бы показать этим Божьим одуванчикам, для чего на самом деле годится их проклятый крест. Им очень удобно оказалось колотить по голове нападающих бездомных собак или отбиваться в драках с другими бродягами.


- Эх, ребёнок, - так продолжал упорно звать Ната Брен, несмотря на все протесты мальчика, - что значит, зачем мне крест? Ну буду я с собой палку таскать, как ты. Или стяну воооон ту дорогую трость у молодого господина, который сидит напротив, задрав ноги и позволяя чистить Кони свои новенькие туфли, и что? Ну да, ими куда удобнее отбиваться, чем моим, - тут Брен щелкнул пальцами по основе своего украшения, - старым добрым крестиком, но они не помогут нам добыть еды. Ты думаешь, они мне подают? Все эти милые дамочки в аккуратных платьях и их напыщенные кавалеры? Они себе подают. Душе своей прогнившей, скукожившейся, спрятавшейся за толстыми слоями навязанных им предрассудков. Кидая монетку в мою шляпку, они словно выкупают себе право ещё на один грех, считая, что искупили уже совершённый.

Натану нравилось разговаривать с Бреном. Несмотря на то, что тот был явно не в своем уме. Иногда, в особо холодные дни, пихал мальчику последнюю краюху чёрствого хлеба, а иногда, как Натан ни косился на шмат плохо прожаренного на огне мяса, так и не протягивал пареньку ни кусочка, отворачиваясь от него и пряча свои запасы. Или же утверждал, что целый день ничего не ел, а у самого вся борода была в хлебных крошках и воняло от него чесноком. Поначалу Натана это задевало. Конечно, он не подавал вида, как и не просил никогда ни у кого поделиться едой. После Натан начал ценить преподанный невольно Бреном урок: никто и никогда не поможет, если ты окажешься на самом дне. Единственный, на кого можно рассчитывать безоговорочно, это ты сам. Твоя голова, твои руки и ноги. И Натан, как никому, был благодарен бездомному за эту науку.

Потом Брен исчез. Поговаривали, что замёрз насмерть, и дворник вывез его тело на городскую свалку. Но Натан сомневался в этом – он тогда прибежал туда в поисках старика, но никого не нашёл. Ходил звал его, озираясь по сторонам, чтобы не наткнуться на стаю собак, их всегда здесь много кружило, но так и остался ни с чем. Практически. Со свалки он прихватил старое пальтишко с огромной дырой на том месте, где был карман. Уже подойдя к руинам старого квартала, в котором должна была начаться стройка новых домов, он услышал тихий плач. Остановился, прислушиваясь, пытаясь понять, откуда он исходит. Кто-то спрятался за обрушившимися стенами и теперь плакал. Натан осторожно, на цыпочках к одной стене подошёл и остановился. Нет, не здесь. И плач затих, видимо, его услышали. К стене холодной прислонился всем телом и вперёд зашагал, аккуратно ставя ноги след в след, пока не наткнулся почти нос к носу с малышом на вид лет пяти. Всё лицо в потёках грязи и слёз. Глаза красные, и губа разбита. Тот взвизгнул и побежал прочь. Смешной. В какой-то кофточке с одним оторванным рукавом, а вторым целым, но дырявым. И босой. Натан, наверное, потому и кинулся за ним. Инстинктивно это произошло. Как увидел почерневшие крохотные пятки, и пальцы на ногах у самого сжались. Он-то хоть и в поношенной, но всё же обуви.

- Эй ты…стой. Пацаааан.

Закричал громко и за малышом рванул, прижимая к груди пальто – трофей со свалки. Тот снова вскрикнул и начал петлять, перепрыгивая через строительный мусор, пока не споткнулся и не упал на колени. Потом на спину завалился и, держась за правую ногу, зарыдал ещё громче. Натан к нему подбежал и на корточки присел.

- Дай, посмотрю…Да дай, тебе говорю. Не бойся.

А малой его руку от себя отталкивает, и в глазах страх. Такой страх панический, что Натан ощутил, как сердце сжалось, и захотелось к груди малыша прижать. Он к нему потянулся и едва не оглох от громкого визга. Остановился, глядя на дрожащую нижнюю губу.

- Тебя кто бил?

Сам не знает, как понял, только понял. Когда ребенок на его руку как на змею ядовитую смотрел. Их Нат вживую не видел, только на картинках в учебнике. Знал, что опасные они. Жуткие твари, при взгляде на которых озноб по спине пробегал. Вот и паренек на него так же смотрел. Натан на задницу упал и ногу вытянул. Прямо поверх ноги ребенка, но так, чтобы не касаться. Задрал штанину кверху и ткнул пальцем в ногу.


      - Вот, смотри – видишь, какая дырка. Это мне проволокой так. И то, я не плакал.

Пацан носом шмыгать не перестал, а сам тонкую шею вытянул и смотрит – любопытно же.

- Как девчонка плачешь…чего нюни распустил?

Натан нахмурился притворно и на прищуренный взгляд тёмно-карих глаз наткнулся.

- Ты скажи, что у тебя болит…я же это…доктор. Да, я доктором стану. Детским. Буду таких плакс, как ты, лечить. Тем, кто ревёт постоянно, уколы ставить буду. Знаешь, что такое уколы?

Мальчик головой кивнул и снова на колено Натана смотрит, бровки домиком поднялись, ресницами пушистыми хлопает, смаргивая слёзы, они по пыльному грязному лицу стекают к губам, и маленький язычок быстро слизывает их.

- То-то же. Смотри мне. Доктора не любят рёв. Потому что ну как вылечить плаксу? У тебя что болит-то?

Тот молча ткнул на ступню и снова громко шмыгнул.

- Дай-ка посмотреть…а, так ты стеклом порезался. Тьфу ты…я думал, серьезное что. А это ерунда самая настоящая.

И добавил тихим голосом, переведя взгляд на малыша:

- Можно я вытащу стекло?

Готовый, что тот откажется или снова завопит. А мальчик задумался, прикусив верхнюю губу, и вдруг резко так кивнул. Нат от радости едва не закричал, улыбку спрятал, опустив голову и к ноге маленькой склонившись.

- Только ты это…не реви больше, хорошо? Сейчас немного больно будет.

Аккуратно потянул за вонзившийся в ступню осколок, придерживая второй рукой ногу мальчика, не давая тому дёргаться.

- Воооот…видишь?

Продемонстрировал тому стеклышко.

- Я бы тебе отдал на память, но боюсь, ещё порежешься. Пошли, помогу тебе выбраться. Жаль, ты разговаривать не умеешь. Я думал, большой уже…а ты малявка совсем.

Помог ребенку на ногу встать, а тот вторую подгибает и руками за Ната цепляется, опасливо озираясь вокруг себя.

- Страшно? Везде тут мусор этот. А хочешь, я тебя понесу? Пойдём Брена поищем? Это старик один. Друг мой. У него с собой всегда фляга есть. Мы тебе на ногу водой волшебной из неё плеснём, чтобы она не болела больше.

Смотрит в маленькое лицо – нахмурился и снова губу кусает, думает, доверять или нет незнакомцу.

- А ты чего губы жуёшь? Сейчас все губы съешь, рот открытым останется, - малой на него вскинул глаза испуганные, - да-да. У меня друг один так и ходит теперь – постоянно зубы торчат, губ нет. Жуууууткое зрелище.

Дождался, пока тот кивнул, и, надев на него длинное, достающее до пола пальто, в которое малыш сразу закутался, одним движением на руки поднял и к выходу со стройки понёс.

- Ну вот. Делов-то. А ты реветь сразу. Убегать. Как девчонка совсем.


      А тот на этот раз губы поджал и промямлил что-то.

- Ну ты это…говори яснее. То губы жуешь, то слова. Голодный что ли? Пошли поищем, чем перекусить можно. Тебя как зовут-то, пацан?

И снова молчание, а потом тихим и серьёзным голосом:

- Мэри.

Нат остановился и в глаза ему посмотрел. Усмехнулся. Ну, конечно, девочка. Грязная, голодная, зарёванная девчонка. Черты лица мягкие, нежные. Как сразу не догадался? Улыбнулся ей и подмигнул.

- Ну Мэри так Мэри.


Так Натан с сестрой младшей своей познакомился. Он всем её именно так и представлял. И знакомым бродяжкам своим. Что сестру нашёл, и чтоб никто не смел и пальцем дотронуться до неё. Заботился о ней так, как мог заботиться подросток без денег, без крыши над головой, без помощи. Еду первой ей таскал. Иногда просто рядом сидел и в ладони ногтями впивался, чтобы не смотреть, как та найденный кусок пирога жует, а у самого кишки от голода в узел сворачивались. Спали вместе всегда. Причем именно из-за неё Натан научился спать с оружием – горлышко бутылки, палка или подобранное с земли шило. Однажды уснул обессиленный, а когда проснулся, понял, что Мэри нет рядом. Испугался. Испугался ужасно. Бросился искать её, и когда услышал мужской голос неподалеку от заброшенного здания, в котором они ютились, то почувствовал, как нечто страшное в нём просыпается. То самое. Тёмное, готовое поглотить всех и вся. И Натана в том числе. Правда, оказалось, что знакомый узнал девчонку и привёл. Куда и почему она уходила ночью, Натан так и не выведал. Иногда ему казалось, что она в состоянии постоянного шока находится. Говорила всегда мало и короткими фразами. Но в ту ночь Натан впервые понял, что может убить не только за себя.

Тяжелее всего было лечить девчонку. Худенькая совсем, постоянно заболевала, кашляла так, что Натану страшно становилось – мерещилось, сейчас все лёгкие ей разорвёт. Он и обувь чистил за жалкие монетки, и песни горланил, краем глаза проверяя, не кидают ли в дырявую кепку его деньги, и стекла машин протирал. Однажды целый день под дождём стоял, орал как кот мартовский похабные песенки (они больше всего у народа котировались, они и церковные, но их Натан не пел никогда), но так ничего и не собрал, потом ещё с наступлением сумерек с час ходил по мусоркам позади ресторанов, еду искал. А когда в подвал спустился к Мэри, то сжался весь, услышав её громкий кашель. Скрючилась в самом углу на кучке тряпья, которую ей Нат натаскал, и кашляла. За целый день не притронулась к тарелке с похлёбкой, которую он ещё с утра выменял у Энни-посудомойки в обмен на то, чтоб собак спугнуть, которые на неё кидались, когда девушка отходы выносила с заднего двора. Собак туда кстати всегда он сам и загонял.

Парень к Мэри кинулся, ладонь ко лбу приложил и застонал громко – горячая. К себе притянуть хотел, поцеловать, успокоить…а потом почувствовал, как злость изнутри поднимается. На то, что знает, ни хрена это ей не поможет. Нет таких поцелуев, которые исцеляют. И слова такого нет, чтобы температуру согнать могло. Сказки это всё. Лекарства ей нужны. И еда хорошая. Нормальная. А не эти жалкие объедки, которые только и мог он достать. Деньги. Ему просто нужны деньги, и не имеет значения, как он достанет их.

- Я приду скоро, Мэр. Слышишь? Ты только дождись.

А она словно в бреду говорит что-то, еще больше сжалась в комочек. Натан пулей вылетел из подвала и под дождём остановился, думая, куда пойти. Так и ходил возле домов, выглядывая себе жертву, пока до таверны не дошел какой-то. Вспомнил, что всю ночь она работает, и притаился у самой стены под козырьком. Через час ожидания или около того наконец двери с трудом, но распахнулись, и оттуда вышел мужчина, шатаясь и громко ругаясь с кем-то. Натан шёл за ним несколько метров под проливным дождём, прикинув, что стена дождя должна скрыть его от чужих глаз. А затем размахнулся и ударил мужчину палкой прямо по спине, и когда тот с захлебнувшимся криком упал на живот, быстро обшарил его карманы и, выудив кошелёк и золотую цепочку с крестом, убежал. Наутро он первым делом отправился к аптекарю и купил лекарства от жары и от кашля, а потом целую сумку еды. С силой поил её и кормил, заставляя есть и, стиснув зубы, убирая грязь, когда девочку рвало едой. А пока она спала, отбивался от других таких же бездомных детей, требовавших поделиться едой.

Через несколько дней девочка встала на ноги. А еще через год его Мэри загрызли собаки.


      Наверное, правильно говорят, что каждый человек в нашей жизни даётся для какого-то урока. Мэри научила его выживать любой ценой. И тому, что нельзя привязываться к людям так, чтобы пришлось потом с мясом отдирать. Потому что потом на этом самом месте плоть, выеденная болью, больше не нарастает. Пустота. Вот что остается от тех, кого пришлось вырывать из самого сердца. И чем больше людей человек теряет, тем более пустым внутри он становится.

Спустя несколько лет Натан Дарк и создал свой Квартал бездомных, заняв полуразрушенные катакомбы вместе с десятками обездоленных детей.

ГЛАВА 10

Четырнадцать лет спустя

Я знал, что она придёт. Даже догадывался, когда примерно должна прийти. Об этом переговаривались между собой копы, выводя одного за другим заключённых. Над кем-то должен был состояться суд, кого-то отпускали. И всё это под разговоры о том, что обнаружен ещё один мёртвый ребёнок. Что ж, для полиции это могло стать причиной отправить меня немедленно на свободу. Странно. Ведь я именно этого и хотел. А сейчас накатило нечто, похожее на сожаление, при мысли о том, что не увижу свою ослепительную, обжигающе красивую следовательницу.

И теперь я отсчитывал про себя минуты в ожидании Евы Арнольд. Чёрт…мне нравилось даже её имя. Жизнь. Так оно переводилось и чертовски ей шло. Потому что, когда на неё смотрел, чувствовал, как внутри оживает всё, медленно, очень медленно вплетается, подобно нитям паутины в ледяную тьму, которую привык ощущать в себе. Иногда казалось, что эта тьма живая. Казалось, что слышу, как она дышит под оболочкой меня самого. Как замораживает могильным холодом внутренности и покрывает инеем кости. И шипение…иногда просыпался среди ночи от того, что слышал, как он шипит, как зовёт меня. Тот мрак. Живой, но несущий с собой смерть. А эта женщина…она, да, своим присутствием вдевала эти нити в меня, переплетая их между собой в необычные рисунки из дьявольской похоти, восхищения и одновременно желания использовать эту красивую сучку в своих целях. И я уже знал, как я это сделаю и где. Единственное, что пока оставалось загадкой – как долго мне захочется…использовать её.

            Где-то над головой послышались торопливые шаги и крики, слов я не разобрал, но понял главное – приехала та, кого я ждал. Встал со своего места и подошёл к решётке, не желая говорить с ней сидя. Только возвышаясь над моей хрупкой строгой следовательницей.

Кажется, раньше почувствовал её, чем шаги услышал. Глаза прикрыл, представляя, как опускаются стройные ножки, обтянутые до колена тёмной юбкой, по бетонным ступеням, как держится изящная тонкая ладонь за хлипкие деревянные перила. Склонил голову набок, чертыхнувшись, когда чей-то резкий окрик сверху помешал услышать стук её каблуков. Да, меня определённо раздражало, что нам постоянно мешали. Слишком много людей вокруг между мной и ею.

            Ева остановилась, и я почувствовал едкое желание прибить того, кто отвлек её внимание на себя. Желание, накатывавшее каждый раз, когда кто-то вламывался своими грязными ботинками в наше с ней уединение.

Впрочем, это выбешивало не только из-за того, что хотелось голыми руками разодрать любого придурка с причиндалами между ног, но и потому что Ева Арнольд должна была убедиться в моей невиновности и выпустить из тюрьмы. И ради этого я был готов на всё сейчас. Чтобы после получить уже всё от неё.


 ***

Конечно, можно было это сделать гораздо проще, и как того требовали правила. Конечно, мне необязательно было спускаться в подвальное помещение полицейского участка, где держали заключённых. Один из полицейских скептически поднял брови, ухмыльнувшись и коснувшись двумя пальцами козырька фуражки, когда я сообщила ему, что поговорю с Дарком в камере, а не в кабинете, как обычно. Впрочем, довольно ожидаемо и понятно -  женщина в понятии многих из этих бравых офицеров должна была служить предметом интерьера, не более того. Красивым, удобным, подходящим по размеру, цвету и фактуре. В общем – вписывающимся в понятие любого мужчины об обстановке в доме.

Когда спускалась, думала о том, что мне на обратном пути рассказал о Дарке Люк. Пока ехали в машине обратно до участка.

«Всю дорогу я молчала, до боли сжимая пальцы и глядя в разукрашенный вызывающе яркими лампами город. Он шумит, он поёт и танцует, не обращая внимания на чью-то смерть или рождение. Город ревёт автомобильными гудками и слепит разноцветными фонарями прямо в глаза в предвкушении Рождества. Траурная музыка звучит в отдельных домах, теряясь в какофонии праздничных мелодий.

- Послушай, - я повернула голову к заговорившему Люку, - не загружайся сейчас этим.

       Усмехнулась, отворачиваясь снова к окну.

       - А ты знаешь, чем я загрузилась?

- Я догадываюсь. Я думаю, ты была права насчёт Натана. Нет, я всё ещё считаю, что придурка не нужно выпускать. Ему за его прошлые деяния можно было бы впаять пару лет.

- Что? – в ручку двери вцепилась пальцами, не веря своим ушам, - Была права?

- Да, я же знаю Дарка. И всю шайку его. Он по сути…ну не такой отбитый, чтобы детей маленьких…вот так. Не знаю, что на меня нашло. Мальчиков этих увидел…у самого сыновья растут, как представлю…и мурашки по коже.

Медленно к нему обернулась, не перебивая. Впервые о себе рассказывает. Впервые вообще без намёков, без уколов, без агрессии, тщательно скрытой, но всё же улавливаемой, говорит. Словно решил, что может доверять мне.

- Увидел, столько трупов изувеченных, и крышу снесло. Хоть и понимал умом – не мог он сделать такое. Дарк этот…он бездомным как родной. Особенно детям. Подбирал в свои катакомбы всех обездоленных. К нему ползли из муниципальной больницы сироты. Ползли, в прямом смысле слова, Ева. Не имея ног. Знали – через некоторое время их в приют отдадут, а там им конец придет. Зачем кормить недочеловека, если его паёк можно между собой разделить? А если и выдадут, то дети постарше отберут. Всегда отбирают они. Вот они и грызли землю, сами подыхали от боли, но находили какого-нибудь нищего прохожего или сердобольную медсестру и умоляли отвести к катакомбам в обмен на тарелку похлёбки. А не находили, так сами добирались. Передвигаясь на локтях. Троих таких он у себя оставил. Конечно, недовольные были среди своих. Но…я не знаю…рты им он сразу закрывает. Авторитетом нерушимым у зверья этого обладает. Дети, конечно, воруют безбожно, ловили мы их не раз. Да так он и не отрицал никогда. Говорит, есть им что-то надо. Работы на всех нет. Ну, правда, он всё же гонял пацанят своих улицы мести, ботинки чистить или какую работу попроще делать. Всех, кто тринадцати старше, на стройку отправлял – кирпичи таскать. Мелочь, которую там получали, собирал и всю в общак клал. Из неё потом в «чёрные» дни, так они зиму называют, закупал еду на всех.

Взрослым разрешает в Квартале своём ютиться, если только каждый из них хотя бы одному ребенку поесть с собой принесет – плата за съём жилья у него такая. Если кто взбрыкнет, получает нещадно. Жёсткий он. И избить может. Правда, детей не трогал, а вот взрослых – да.

- И что ж его, жесткого такого, не посадили до сих пор?

- А никто не признается. Знаем ведь, что он зверствовал. И порезать может. Отрубить пальцы, например, за то, что взрослый у девчонки мелкой отобрал кусок хлеба. Отрубил и выкинул на улицу в зиму. А тот притащился в больницу, плачет, в здоровой ладони пальцы свои сжимает, просит пришить, а кто сделал – не говорит. Знает, что, если выдаст, свои же убьют и глазом не моргнут.

Обхватила плечи руками, ощущая, как холодно вдруг стало в салоне автомобиля. Предчувствие беды приближается. Атакует, долбится в затылке головной болью, дрожью пальцев отдаётся. Странно. Рассказ Люка не успокоил всё равно. Возможно, потому что всё, что он поведал, я знала и так. Нет, не подробности. Но чувствовала инстинктивно, сидя напротив Натана в своем кабинете. Силу его чувствовала. И жестокость. Она в глазах его то загоралась, то потухала, вызывая желание убежать, спрятаться как от опасного хищника…и так же неумолимо заставляя тянуться к нему в попытках разгадать, в попытках для себя раскрыть, почему в глазах его наравне с ненавистью боль выступает. Не сострадание. Не жалость. А боль. Будто не жалеет он убитых мальчиков, а ощущает их агонию своей кожей.»

А сейчас остановилась перед камерой, и сердце замерло, когда увидела высокого темноволосого мужчину, стоящего по ту сторону решётки. Сильные пальцы впились в металлические прутья. И в голове вдруг пронеслось – ждёт. Не знаю, как…но вдруг с какой-то поражающей ясностью поняла, что он ждёт меня.

Приблизилась, остановившись в шаге от него.

 - Уже знаешь, Дарк?

 И сердце тут же забилось в бешеной, в дикой пляске, когда он резко распахнул невообразимо чёрные глаза и медленно улыбнулся, окинув ленивым взглядом меня с ног до головы.

- Намного больше, чем вы, мисс Арнольд.

Господи…как он это сделал? Как этот дерзкий...этот невероятно наглый хам произнес мою фамилию настолько чувственно, что у меня в животе словно рой бабочек разом вспорхнул, и так больно от трепыхания их тонких, почти прозрачных крыльев внутри. И в то же время страшно. Вдруг почему-то стало страшно, что они могут сломаться. Такие хрупкие и красивые, обязательно сломаются, стоит только прикоснуться к ним пальцами.

       - Так, может, расскажешь мне то, чего я не знаю?

Слегка склонившись вперёд, выдыхая глубоко и мысленно накрывая бабочек стеклянным куполом, чтобы притихли, чтобы перестали биться в истерике предвкушения, и не мешали думать отстранённо, с холодной ясностью.

 - А, Дарк? Может, прекратишь играть в свои жестокие игры, если на самом деле что-то знаешь, и мы спасём этих несчастных детей? Или все твои слова с просьбой о доверии – всего лишь бравада несчастного бродяги, который не знает, как ещё привлечь к себе внимание.

И застыть, ощутив, как изменилась погода в камере. Как повеяло холодом, и даже захотелось обхватить себя руками, чтобы согреться. Совсем как недавно в автомобиле Люка. Будто вернулось то самое предчувствие беды, но теперь оно смешано с яростью. Его яростью.

       - Ты знал, что это произойдёт, так, Дарк? Ты знал, потому что ты не являешься убийцей, - шагнула к нему, усмехнувшись, когда в его глазах сверкнула молнией злость, - или потому что кто-то отводит моё внимание от тебя?

А он вдруг резко подался вперёд и меня за шею рукой схватил, притягивая к себе. Вскрикнула, но он второй рукой закрыл мне рот и прошептал, глядя в глаза:

- Да я убью любого, кто отвлечёт ваше внимание от меня, мисс Арнольд. Любого. Кто. Отвлечёт.

В его плечи руками впилась, отталкивая и в то же время, словно завороженная, наблюдая за собственными действиями со стороны. Потому что не отпускает. Не позволяет отвернуться, удерживая взгляд своим, непроницаемым. И грудь сдавило невозможностью выдохнуть. И нет страха. Никакого страха перед ним. Какая-то странная, ничем не объяснимая уверенность, что этот мужчина не причинит мне вреда…пока что. Пока не считает нужным причинить.

Вонзилась зубами в его ладонь, не отпуская в ожидании, когда же этот самонадеянный ублюдок уберет руку, зашипит, закричит…я не знаю, как-нибудь, любым способом отреагирует. А он губы растянул в широкой, в безумной улыбке, и в глазах черти заплясали. И не отпускает. Словно вызов мне бросил. А я его приняла. Сильнее зубы сомкнула, пока не ощутила вкус его крови во рту. Сумасшедший…а он продолжает улыбаться, как обезумевший, будто ему эта боль удовольствие приносит.

 - Ц-ц-ц-ц…мисс Арнольд. Разве вам не объясняли в детстве, что нельзя кусать несчастных бродяг – можно заразиться бешенством.

 А затем этом псих резко выдрал свою ладонь, демонстративно облизнул кровь с неё, и, дёрнув меня за шею к себе, впился в мой рот поцелуем.


***

Губ её своими коснулся, и остолбенел, охреневший от того, как всё тело прострелило мощным разрядом возбуждения. Дьявол! Разве так бывает? Чтобы от одного прикосновения крышу снесло и хотелось повалить прямо на грязный каменный пол и отыметь эту чистенькую, источающую аромат корицы женщину с бархатной кожей, как драл самых дешевых, самых грязных шлюх? Хотя разве не застыл точно так же, увидев её в первый раз? Разве не подыхал все эти дни от желания коснуться хотя бы её запястья? А сейчас сминал жадно мягкие губы, раздвигал их языком, вжимая её в себя…и между нами долбаные металлические прутья, а мне кажется, они до предела накалились и сейчас прожгут ткань и плоть под ней. Ворваться языком в тёплую глубину её рта, ухмыльнувшись, потому что она позволила сделать это. Растерянная…или же согласная. Плевать. Совсем скоро её мнение не будет значить ничего.

Заставить себя отстраниться, потому что нужно, до боли нужно взгляд её увидеть, реакцию в себя впитать. Смотрит широко распахнутыми глазами, в которых изумление вперемешку с негодованием…и всё затянуто поволокой возбуждения, того же, которым у меня под кожей покалывает.

Взгляда отвести не могу от губ опухших и призывно открытого рта, обнажающего ровные белые зубы. Чёёёёёрт.

И, продолжая удерживать за шею и одновременно с этим поглаживать большим пальцем горло, прислониться своим лбом к её лбу, выдыхая через крепко стиснутые зубы.

- Нет, - глядя, как опускаются её веки, когда палец ныряет в ямочку между ключицами, - никаких игр…Ева. Открой эту грёбаную клетку, и я докажу тебе это.

И она медленно поднимает на меня взгляд, а в следующее мгновение кожа на моей щеке взрывается болью от хлёсткой пощёчины.


***

Вздрогнула, всё еще переводя дух после откровенно наглого поцелуя, когда услышала твёрдый приказ хриплым голосом. А в голове истерически бьется мысль о том, что это неправильно. Всё это. Вот так вот таять, прижимаясь к нему, чувствуя, как впиваются в тело прутья камеры и напрягаются, вытягиваются соски под тканью одежды, как опалило низ живота жаром. Моментально. Почти больно. Сдерживаться от стонов, когда сильные губы жадно накрывают мои, когда его язык грубо врывается в рот, сплетается с моим, властно пригибая его к низу. Мучительно сладко посасывает нижнюю губу, втягивая её в рот, чтобы в ответ на сорвавшийся предательский стон, ещё яростнее терзать, то прикусывая губы, то отстраняясь и проводя по ним языком, будто слизывая эту мою боль. Впиваться пальцами в его плечи, потому что я падаю…Господи, я ощущаю, как подгибаются колени, и держусь за него из последних сил. И те самые бабочки. Непослушные, неконтролируемые. Они дружной стаей взмывают вверх, ожесточенно хлопая тонкими крыльями, и сотни мурашек вслед за ними…вслед за его губами, за теплом его пальцев на моей коже.

Пока сквозь густой туман наваждения вдруг не накрывает пониманием, что он – задержанный. Ещё вчера я подозревала его в страшнейших преступлениях…ещё вчера всерьёз полагала, что могу ошибаться, и именно Натан Дарк безжалостно убивает маленьких детей, чтобы совершить затем с их телами омерзительные вещи. А уже сегодня позволяю ему подобное. Позволяю, неспособная управлять собственной реакцией на этого мужчину.

Но это понимание приходит не сразу. А когда он решил. Когда он отстранился, и марево возбуждения начало таять, начало испаряться, медленно, но исчезать

И этот повелительный тон в голосе, как ушат холодной воды. И слова…Боже, я на мгновение забыла, о чём мы говорили с ним до этого злополучного поцелуя, и подумала, что он совершенно о другом…или же этот мерзавец хотел, чтобы я так подумала.

Ударила его по щеке, с особым наслаждением глядя, как загорелись злостью глаза и заходили желваки. Явно не привык получать пощёчины от женщин.

Прошипела, схватив его руку, пальцы которой лежат на моей шее, по-прежнему поглаживая, но не сжимая. Легко, так легко, еле ощутимо, будто мне это кажется…но меня продолжает колотить от каждого тончайшего прикосновения, и хочется их сбросить с себя и одновременно страшно, почему-то страшно, что уберёт их сам.

- Что ты себе позволяешь? – сорвавшимся голосом, незнакомым, совершенно чужим.

- Для нас этот вопрос вскоре станет риторическим, не так ли?


А у самого в глазах злость усмешкой сменяется, и он всё же убирает ладонь. Правда, в тех же самых дьявольских глазах нет и тени поражения. А вот мне пришлось отступить назад, потому что даже сейчас, разорвав контакт, он возвышался надо мной, подавляя волю, заставляя напряжённо стискивать пальцы. Нервно облизнула губы, отводя взгляд, чтобы перевести дыхание. Потом. Потом я обязательно подумаю о том, почему реакция такая странная на него. Впервые такая реакция на мужчину. Росс…с ним было всё совершенно по-другому. Спокойно. Безмятежно. Слишком предсказуемо. С ним…Боже, иногда с ним приходилось изображать возбуждение. А этот…Этот сам и есть мятеж.


Но сейчас мне нужно было кое-что узнать у него.

Не смотря на него, но чувствуя, как прожигает меня тьма его глаз, прошлась перед дверью его клетки, собираясь с мыслями.

- О чём вы думаете, мисс Арнольд?

- О том, как приятно, когда подозреваемый обращается к следователю на «вы».

Не увидела, скорее, почувствовала, как улыбнулся и шёпотом протянул лениво:

- Мисс Арнольд, я с готовностью покажу вам гораздо более приятные вещи, которые может сделать подозреваемый со следователем.

Вот же!

Развернулась к нему на пятках, готовая повторно пощёчину влепить, и наткнулась на издевательски приподнятую бровь. Играет. Он, действительно, будто играет. Знает, что я скажу, что сделаю, что почувствую в ответ на его слова. Хуже…Боже, гораздо хуже. Он заставляет меня реагировать так, как нужно ему.

- А я смотрю, тебе доставляет это удовольствие?

- Что именно?

- Вот это вот…

- Что? Смущать вас? Злить? Смотреть, как окрашиваются румянцем негодования ваши скулы и лихорадочно блестят предвкушением глаза? Определённо да, Ева. Мне вообще доставляет удовольствие находиться рядом с вами тут.

- В таком случае, может, мне вовсе не отпускать тебя, Дарк?

- Если вы останетесь здесь со мной…

- Ты снова наглеешь.

- Я даже не начинал, мисс Арнольд.


Сверху шум раздался, будто уронили стул или что-то тяжёлое, и Натан голову кверху вскинул и застыл, глядя в потолок. А потом резко опустил её и посмотрел мне прямо в лицо.

- Делайте то, за чем пришли, госпожа следователь. Ведь вы не о здоровье моём поинтересоваться спустились.

Сказал тоном холодным, безразличным, будто только что это не он тут сжимал меня в своих объятиях и соблазнял самым наглым образом. Собран, рассматривает отстранённо прокушенную мной ладонь.

- Ты знаешь, за чем я пришла?

- Знаю, - кивнул в подтверждение своих же слов, - пришли принять мои условия сотрудничества…ну или же предложить свои. В любом случае, я согласен на всё.

- Ты даже не знаешь, что я именно потребую.

Дарк плечами пожал, засовывая рука в карманы брюк.

- Мне всё равно. Я сказал, я согласен на всё, чтобы выбраться из этой ямы и заняться своим расследованием.

- Нашим.

- Простите, я не расслышал, госпожа следователь.

- А точнее, моим, Дарк. Ты выйдешь отсюда только при условии того, что будешь отчитываться мне по каждой найденной улике. Только при условии, что я буду знать о каждом твоём шаге, Натан. Более того – ты должен будешь заранее согласовывать каждое своё действие со мной и только после моего одобрения совершать их. Или же мне легче продержать тебя здесь вплоть до окончания следствия.

- И уменьшить ваши шансы на успех вдвое? – снова усмешка эта его треклятая, но в глазах ни грамма веселья.

- Обвинения с тебя ещё окончательно не сняты, Дарк. Или ты принимаешь правила моей игры, или я прямо сейчас поднимаюсь в свой кабинет и забываю о твоём существовании вплоть до суда.

- Только что, - сквозь плотно сжатые челюсти, и я с каким-то непривычным удовольствием понимаю, что он начинает выходить из себя, - вы только что были на месте убийства ещё одного ребенка, а я торчал запертым здесь! О каком суде речь?


      - Выбор, Дарк. Я дала тебе выбор. Мы оба знаем, что список деяний, за которые можно тебя на несколько лет отправить в тюрьму, фактически бесконечный.

Он замолчал, застыл, внимательно разглядывая моё лицо, будто видя его впервые…или запоминая. Я не смогла определить. А потом коротко кивнул и произнёс со странной, нет, жуткой улыбкой, от которой мурашки поползли по спине.

- Будь по-вашему. Я согласен.

Выдохнула с облегчением, только сейчас ощутив, как сдавило грудь от тяжёлого ожидания. Достала из кармана пиджака ключ от его двери и вставила в замок, когда над ухом раздалось тихое и уверенное:

- Но это был ваш выбор, мисс Арнольд. Вы меня вынудили его принять. У вас же его совсем не будет.

ГЛАВА 11

Третий день я понятия не имела, где находится Натан Дарк, выпущенный нами из-под стражи. Под мою ответственность и благодаря решению, которое я приняла на свой страх и риск. Решению сотрудничать с тем, кто имел на каждую ситуацию собственное мнение. Несносный упрямец. Почему я предположила, что он не только примет мои условия, но и будет соблюдать их? Наверное, потому что показалось – такой, как Натан Дарк, скорее, себя по горлу полоснёт ножом, чем позволит обесценить данное ими слово. Таких людей видно на расстоянии. Они не кичатся своим положением, не кричат о собственной порядочности или же, наоборот, не выставляют напоказ всё то тёмное, что живёт в них. Этим людям наплевать на мнение окружающих о себе. Они не привязываются ни к кому, потому что когда-то увидели, как легко развязывается любой, даже самый сложный, узел. Эти люди не считаются ни с кем и ни с чем, кроме собственных мыслей. Для них единственное правильное мнение – их собственное, а самое ценное время – их время, поэтому они никогда не будут тратить его на то, чтобы доказывать что бы то ни было кому бы то ни было. И именно поэтому они никогда не позволят себе нарушить своё же слово. В этом выражается их самоуважение. Натан Дарк был таким.

Поэтому сейчас я злилась на себя за то, что поверила ему…и тут же ругала себя за свои сомнения и отгоняла мысли, что Люк был прав: чтобы спасти свою шкуру, самые отъявленные преступники готовы часами петь о невиновности…И тут же словно разрядом молнии – а ведь Дарк ни разу не сказал, что невиновен. Ни разу за те десять дней, что провёл под арестом. Он не признал своей вины, но и не отрицал её. И я всё ещё хоть и с тревогой, но ждала вести от Эммета, через которого он обещал мне сообщить все, что разузнает. На вопрос о том, кто такой Эммет и как мне его найти, мерзавец улыбнулся своей до невыносимого обольстительной улыбкой и сказал, что парнишка сам подойдет ко мне, как только у него появится важная информация.

Согласно нашему плану, Дарк должен был отправиться в городской приют, именно в нём когда-то жил один из убитых, и мои люди уже были там в ходе расследования, но тогда Люку не удалось ничего разузнать. Конечно, местный король бездомных был прав – полицию бедняки не любили. Тем более те, кому приходилось не раз и не два переступать закон, чтобы добыть себе пропитание. А вот своим, тому, кто оказывал непосредственную поддержку каждому обратившемуся нищему, они могли раскрыть многое.

Я бросила взгляд на бумаги, лежавшие на столе и почувствовала, как пульсация боли стала ритмичнее, усилилась. Виктор, последняя жертва маньяка, убегал несколько раз из своего нового дома. Правда, не в приют, а бродил по улицам, откуда его ловили и возвращали в семью. Его родители утверждали, что мальчик просто тяжело адаптировался к смене обстановки и новой жизни. Показывали его богато обставленную комнату с редкими и дорогими игрушками на полках, демонстрируя собственную щедрость.


«- Вот этот паровоз, - его приёмная мать вытерла уголки глаз кружевным платочком, - Гарольд привез Вику из Франции. Правда, он очарователен? Вик, - еле сдерживаемое рыдание, - очень любил играть в него. Пожалуй, больше, чем в другие игрушки. А эта машинка…

А я крутила в руках красивый тяжелый деревянный паровоз, окрашенный в темно-зеленый цвет, и пыталась уловить, почему меня смущают ее слова. Что в них мне кажется неправильным…отдающим откровенной ложью…пока не понимаю – на любимой игрушке их приемного сына ни одной царапины, ни одного скола, ни одной потёртости. Будто его доставали со шкафа, заставленного игрушками, только для того, чтобы протереть пыль.

Но зачем женщине обманывать в таких мелочах? Зачем придумывать несуществующие факты об убитом ребенке? Запрос в больницу о количестве и причинах визитов к ним Виктора Хэнкса ничего не дал. Семейный доктор, адрес которого дала миссис Хэнкс, так же категорично заявлял, что проблем со здоровьем у ребенка не было. Он грустно улыбался, протирая очки за чашечкой чая, рассказывая о том, как изменилась на его глазах семья Хэнкс после усыновления мальчика.

Ничего существенного...если бы не одно «но». Все остальные дети тоже убегали или делали попытки сбежать из дома. В некоторых случаях об этом мы узнали из материалов полиции, в некоторых – от соседей или же прислуги.

А пока я понятия не имела, что творилось в этих семьях, но точно знала одно – для ребенка нет ничего страшнее, чем оказаться наедине с монстрами внешнего мира. Без поддержки, без заботливой и сильной руки родителей, без ощущения защиты. И навряд ли, детский приют, а тем более улица могла дать им всё это.

И я упорно старалась не думать о том, что гораздо более худшие монстры могли ждать их дома. Старалась, но всё же поручила Люку собрать показания всех соседей, одноклассников и друзей убитых об отношениях тех с приёмными родителями.


Чёрт… холодный пот градом по спине вместе со спазмами в висках. Сжала пальцами виски, закрывая глаза и выдыхая через рот, чувствуя, как приближается паника. Мрачная. Похожая на беззвездную ночь, когда сам воздух становится продолжением черной бездны неба, и каждый вздох причиняет боль, потому что эта бездна давит на грудь, сжимает её так сильно, что кажется, разорвет пополам. Предчувствие беды, и я боюсь…я до ужаса боюсь услышать телефонный звонок, а в трубке – обречённый голос Люка. Прошлась по комнате, массируя пальцами виски и вспоминая, как когда-то совсем маленькой смотрела на свою мать, вот так же мерявшую шагами спальню и прижимавшую руки к голове в попытках унять постоянные боли. Она принимала различные таблетки и порошки от мигрени, которые стояли на её трюмо рядом с косметическими средствами, а также приказывала Марии готовить различные отвары и настойки из длинного списка, который ей оставлял наш доктор. Каждый раз, когда приходилось заходить в её комнату, я старалась не дышать носом от запаха лекарств, который там витал, и ещё долго мне мерещилось, что от меня самой воняет ими. Я прибегала в детскую и начинала лихорадочно стягивать с себя вещи под причитания гувернантки, только чтобы не ощущать на себе эту мерзкую вонь. Для меня она ассоциировалась с беспомощностью.

Вышла на кухню в поисках своего средства. Горячий шоколад. Моё любимое лакомство. Как лучшее воспоминание из детства. Я и отец. Вдвоем в огромной кухне. Он только что отпустил Марию, сказав, что сам приготовит для своей любимой девочки шоколад. Счастливые мгновения, которых я ждала с самого утра, мучая миссис Хагрид вопросами, сколько времени и когда должен прийти папа. Чтобы вот так стоять рядом с ним у плиты и смотреть, как он закатывает рукава своей рубашки и берется за небольшую кастрюлю с длинной ручкой.

- Рано ещё, Конфетка, - ласково подмигнув, когда я протягивала ему свою чашку в нетерпении, - учись, потому что когда-нибудь уже ты мне будешь его варить. Будешь же, м?

Я радостно кивала головой, не отрывая взгляда от сильных длинных пальцев, размешивавших ложкой шоколад с молоком. Плавными медленными завораживавшими движениями.

Считая про себя секунды до момента, когда он скомандует: «Сахар», чтобы с важным видом подвинуть к нему сахарницу.

- Буду. Сама буду. Даже Марии не позволю тебе его готовить.

- Всё верно, моя девочка.

- И маме.

И тут же прикусить язык, потому что рука папы напряженно застывает, а на лице появляется неестественная, ненавистная искусственная улыбка. Потом, через несколько лет я пойму, что это была его привычная реакция на упоминание о ней. А тогда мне хотелось услышать неспешный стук ее каблуков, мама всегда носила туфли, даже дома, даже в своей спальне. Она всегда меняла платье к обеду и никогда не надевала один и тот же наряд в течение двух-трёх недель. Мне кажется, я ни разу не видела свою мать без элегантной высокой причёски, обнажавшей её изящную шею и подобранные со вкусом серьги. Любой, кто входил в наш дом и знакомился с мамой впервые, восхищался её неземной красотой: тёмными волосами, ярко-синими глазами и молочной кожей. Отец рассказывал, что сначала влюбился в ослепительную улыбку дочери своего партнера по предприятию, Ингрид, и лишь после – в неё саму. И я не могла сомневаться в его словах. Я помнила каждый комплимент, который мама принимала с этой улыбкой на губах, протягивая свою холёную ручку для поцелуя и тихо благодаря за него. Помнила, потому что ненавидела каждого, кто говорил их. Всех, кроме отца, конечно. Ненавидела, потому что так она улыбалась им. И никогда – мне.

Мне доставались другие улыбки, растерянные, раздражительные, сопровождавшиеся лихорадочным поиском в глазах няни рядом со мной, прислуги или отца. Любого другого человека, которому можно было приказать или же попросить «забрать девочку». Так чаще всего она называла меня, когда в нашем доме не было гостей. Только при них она вспоминала как моё имя, так и о моём существовании вообще.


Я пригубила напиток, приятно обжегший губы. Да, в минуты паники мне казалось, что я замерзаю. Точнее, я чувствовала, как покрывает тело холодом, и в висках пронзительно воет ветер.

Мама любила говорить обо мне со своими подругами. Но только в особом ключе – перечисляя все казавшиеся в ее глазах важными достижения.

«Учитель просто в восторге от способностей Евы к языкам…Ева, как будет на французском «булочка»?»

«Ева, сыграй нам на пианино…о, да, Ева выучила новую песню, вы обязательно должны её услышать сегодня…»

«Она просто изумительно рисует. Вы ведь помните, ей преподает это искусство сам Гарри Веллитон? Так вот он просто в восторге от её картин…Ева, принеси свою последнюю работу, дорогая.»

Она не знала, что и песня, и картина, и новая пьеса, которую я рассказывала подобно цирковой обезьяне, её гостям, потом отправлялись на свалку, чтобы не мозолить глаза доказательствами моего унижения.

Вначале, правда, я старательно приносила лучшие работы, выдавливала широкую улыбку, проводя пальцами по черно-белым клавишам, в надежде поймать такую же, обращённую к себе.

Вот только ничто не разрушается с такой болью, как детские иллюзии. Именно они ранят острее, впиваются глубже, оставляя рваные надрезы в самом сердце.

Иногда, чтобы сердце истекало кровью недостаточно потерять того, кого любишь. Иногда довольно и того, чтобы тебя не любил тот, кто рядом физически. На расстоянии протянутой руки. Потому что, сколько ни протягивай руку к нему, она проваливается в пустоту. Но самое страшное – это не разочароваться, увидев эту самую пустоту в человеке. Самое страшное – это наблюдать, как она медленно, но верно поглощает его, как он растворяется в ней для тебя, не оставляя даже маленькой молекулы себя. Потому что тогда ты перестаешь ощущать даже разочарование. Абсолютное ничто. Вот кем стала для меня Ингрид Арнольд. Моя мать.


Ещё один глоток, откинувшись на спинку кресла, наслаждаясь ощущением тягучей мягкости, обволакивающей горло, дрожащей на кончике языка насыщенным вкусом шоколада и корицы. И вдруг ощутить, как всё тело прострелило от воспоминания, и в голове раздался бархатный глубокий голос «Корицей. От вас пахнет корицей. Я люблю этот аромат». А по телу волной жар прокатился от этих слов, и перед глазами его взгляд, прищуренный, напряжённый.

Откровенно изумлённый, словно он сам поражён своей реакцией, но там, по ободку чёрного зрачка, уже змеится нечто похожее на предвкушение, и этот наглец даже ведь не пытается скрыть его! Напротив, ему словно доставляет несказанное удовольствие застать меня врасплох, привести в замешательство и наблюдать, как я отреагирую на те или иные его провокации.

Резко встала, приложив ладони к щекам, отгоняя непрошеное воспоминание, чувствуя, как перехватывает дыхание от жара. Нужно распахнуть окно, впустить холодный воздух, чтобы не чувствовать, как это тепло проникает под самую кожу, заставляет покрываться мурашками тело.


Где же ты, Натан Дарк? Вскрытие последней жертвы ничего нового нам не показало. Всё как обычно, как предыдущие случаи, включая сексуальный контакт после смерти. Что же за животное способно на это? И почему оно убивает и только потом делает свою омерзительную работу? Почему вырезает слёзы на лицах этих детей? Чьи слёзы так не дают ему покоя? Любит он эти слёзы или ненавидит так, чтобы «запечатлеть» их?

И невольным воспоминанием – моя мама, сидящая перед трюмо. Она смотрит в широкое зеркало, украшенное по всему периметру вырезанными деревянными цветами. Мама недовольно хмурится, дотрагиваясь кончиками пальцев до уголков своих губ. В её руке какая-то маленькая баночка, она опускает два пальца в неё, чтобы после осторожно коснуться ими своего лица. Наклоняет голову, улыбаясь своем отражению, а у меня захватывает дух – какая же она красивая сейчас, вот с этой улыбкой, настоящей, не притворной, которой она пользуется с другими…и со мной. И тут же закусить губу от досады, потому что открывается дверь в её комнату, и мама отворачивается, а я её не вижу.

- Ингрид, дорогая, - глубокий голос отца заполняет комнату, и я вжимаюсь в заднюю стенку шкафа, в котором спряталась от своей няни ещё во время игры в прятки и откуда хотела убежать, когда мама выйдет. И в то же время сердце радостно застучало, и я даже прижала ладонь к груди, испугавшись, что они могут услышать его. Папа вернулся! Его не было больше десяти дней.

- Марк, - голос мамы слегка…разочарован, она снова поворачивается к зеркалу, - ты приехал раньше, чем говорил. Я ждала тебя только послезавтра.

Я даже услышала, как остановился отец. Так бывает, когда в помещении очень тихо, так тихо, что кажется можно услышать, как течёт время. Я всё ещё не видела его, но представила себе, как он остановился, словно вкопанный, в середине комнаты. Но мой папа всегда был очень умным и сильным мужчиной. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и продолжить путь.

- Я решил сделать для вас с Конфеткой сюрприз, тем более что все проблемы уладил раньше намеченного срока.

На мамином лице отразилось раздражение, она нахмурилась и посмотрела с укоризной на отца через зеркало.

- Не называй её так. У твоей дочери есть очень красивое имя.

- Ей нравится, когда я её так зову, - силуэт отца появился сбоку от трюмо, и я увидела, как он пожал плечами, засунув ладони в карман пиджака.

- Она ещё ребёнок и многого не понимает. Например, того, как вульгарно звучит это…это прозвище.

- Она всего лишь маленький ребёнок, Ингрид.

- Восемь лет – это уже не маленькая.

- К чёрту!

Отец резко шагнул к маме и склонился к ней, загораживая своей спиной мне обзор, и я даже испугалась, потому что он вдруг рывком прижал её к себе.

- Иди ко мне, дорогая, я так соскучился. Я всю дорогу в поезде думал о том, как…

- Марк…Мааарк, - звуки тихой борьбы, перемежающиеся с громкими звуками поцелуев, - Марк, отпусти меня.

Маме удается оттолкнуть его от себя. Она тяжело дышит и растрёпана. Повернулась к зеркалу и поправила причёску.

- Можно подумать, ты не видел, что я уже готовилась ко сну.

- Я соскучился, Ингрид!

Я никогда не слышала в тоне отца такой откровенной злости, и она заставила напрячься. Заставила стиснуть пальцы в желании выбежать из маминого шкафа…но я понятия не имела, что должна сделать дальше. Я плохо понимала, чего хотел отец, и привыкла, что мама редко выполняет наши с ним просьбы. Но я точно помнила, как сильно испугалась за мать. В первый и в последний раз. Папа был таким большим рядом с ней, хрупкой и изящной.

- Я соскучился, и мне плевать на всю твою косметику. Меня не было дома чертову уйму времени, а ты встречаешь меня как чужого?

- Я очень рада твоему приезду, Марк, - мама встала со своего места, - но это не значит, что я буду бросаться в твои объятия по первому же требованию!

- Дьявол! Ты – моя жена! Ты должна именно это и делать.

- Завтра утром у нас ожидаются гости. Это даже хорошо, что ты приехал сегодня. На приёме будет и Тиллерсон, договоришься с ним по поводу земельного участка под строительство, - мама пошла в сторону двери, остановившись, чтобы бросить ему напоследок, - Все свои обязанности в качестве жены я выполняю на должном уровне, ты не можешь отрицать этого, Арнольд.

- Да плевать я хотел на эти обязанности. Мне женщина нужна! Женщина! А не секретарь. Понимаешь?

- Ну так найди её себе. Но так, чтобы об этом никто не узнал, - я закрыла глаза, представив, как она безразлично пожала плечами. Точно таким же тоном она разговаривала со мной.

Послышался звук закрываемой двери, и я прижала ладони ко рту. Я мало что поняла из этого разговора. Лишь смотрела широко открытыми глазами на то, как отец стоял, склонив голову вниз и глядя куда-то себе под ноги. Такой сильный обычно, папа в этот момент казался побеждённым. Потом вдруг резко закричал и снёс ладонью все баночки с маминого трюмо…и я закричала от испуга. Потому что никогда не видела его таким. Всегда – только хладнокровным, уравновешенным с другими. А через минуту дверь шкафа полностью распахнулась, и отец глухо застонал, опускаясь ко мне.

- Эй, Конфетка, - прижал к себе, утыкаясь в мою макушку губами, - ты в прятки играешь? А мы тебя обыскались уже.


Детям всегда трудно вставать на сторону кого-то из родителей. В их голове не укладывается, как можно выбирать мать или отца, и даже если с одним они проводят больше времени, любовь к другому является своеобразной константой. Чем-то настолько естественным, само собой являющимся, что постановка подобного выбора перед ними кажется кощунственной.

Ингрид никогда не ставила меня перед выбором. Она всё решила за меня. Первая красавица города, дочь влиятельнейшего политика и жена крупного бизнесмена, образованная, сильная, амбициозная, следующая даже мельчайшим требованиям высшего общества, Ингрид Арнольд с легкостью бросила свою семью ради молодого партнёра моего отца. Женщина, которая, как я считала, неспособна была на любовь, отказалась от всего, что имела, и сбежала из страны с другим мужчиной.

И это оказалось принять самым сложным. Тот факт, что она умела любить. И любила. Но только не меня.

В то утро, когда отец вернулся из очередной поездки и не обнаружил ни своей жены, ни её вещей в спальне…в то утро, когда он смотрел отрешенным взглядом на записку, оставленную ею на подушке, а после смял бумажку и выбросил на пол, покинув комнату размашистыми уверенными шагами…я долго не понимала смысла прочитанного. Даже когда глаза пробегали по одному и тому же коротенькому тексту десятый или уже двадцатый раз. И тогда я бросилась в свою комнату, чтобы перерыть её вдоль и поперек, чтобы раскидать все вещи из ящиков шкафа, чтобы исследовать каждый сантиметр помещения и не найти ничего. Вообще ничего. Ни в своей комнате, ни в её спальне, ни в кабинете отца. Ни единого клочка бумаги для меня. Именно это и стало моей отправной точкой ненависти к ней. Не её побег…Господи, мне было так стыдно перед отцом, но я не винила её за то, что она оставила его…нас. Я не смогла простить ей того, что оказалась слишком ничтожным человеком в её жизни, недостойным даже прощального письма. Мне было тогда десять лет.

А через два года мы получили известие о её смерти. Автомобиль, в котором она ехала со своим новым мужем, попал в аварию и съехал с горной дороги в пропасть. Нам сообщили об этом знакомые. Точнее, я услышала разговор одной из бывших маминых подруг с нашей управляющей. Она приехала для того, чтобы сообщить эту новость. Она вдруг почему-то стала частой гостьей в нашем доме, несмотря на то, что матери уже не было в нём.

И, может быть, я была всё же слишком мала, чтобы понять, что на самом деле произошло…может быть, я была всё ещё слишком злая на неё за предательство…или же я просто привыкла жить без неё. Слишком привыкла. Нет, мир не разверзся под моими ногами, и не раскололся на части купол неба, и слёзы не обожгли глаза болью. Мне не было всё равно…но для меня ничего не изменилось, ведь незадолго до её смерти случилась другая – умерла надежда на её возвращение после долгих месяцев ожиданий. И вот тогда у меня произошла первая истерика. Когда поняла, что она не вернётся. Что никогда не объяснит, почему предпочла мне (да, мне, потому что бросила меня тоже, а не только отца) чужого человека, не объяснит, как может мать любить кого-то больше, чем своё дитя. Для меня Ингрид Арнольд умерла за несколько месяцев до своей официальной смерти. К тому времени я уже узнала, что свадьба с моим отцом стала для неё не более чем выгодным предприятием, к которому она всё же отнеслась со всей серьёзностью, создавая облик образцовой счастливой семьи. Вот только в её обязанности не входило что-либо, кроме сотворения этого самого образа. Нет, она была далеко не обычной глупенькой куколкой, позарившейся на богатство партнёра своего отца, но, видимо, в её планы не входил ни ребёнок, ни требования мужа любви и ласки. И да, я не помню ни одного раза, когда бы она накричала на меня или же ударила, когда бы оскорбила обидным словом или отказала в покупке игрушек или одежды…но, Боже, я бы променяла на такие честные эмоции любую из её отчуждённых формальных улыбок, снисходительно подаренных мне.

Через несколько дней после известия об аварии я нашла в кабинете отца фотографию беременной матери в обнимку с высоким усатым мужчиной. И на ней она улыбалась. Улыбалась ему так, как не улыбалась никогда ни мне, ни моему отцу, ни кому-либо другому. Так, будто он один заслуживал её искренности и любви.

И в тот момент я почувствовала, каким хрупким, каким ненастоящим, каким нелепым был весь мой мир. Тот, что создали для меня они все. Потому что та её подруга…я слышала, как она рассказывала, что мать была беременна, и в обломках машины, помимо чемоданов, был обнаружен также фотоальбом матери с её новым мужем.

Я ни разу не спросила у отца, откуда у него эта фотография. Я боялась прочесть в его глазах ответ…в глазах единственного человека, который любил меня больше жизни. Я положила её на место и вышла осторожно из его кабинета, прикрыв за собой дверь.

В нашей с ним жизни ничего не изменилось после смерти матери, но теперь каждый из нас хранил свою тайну, как скрывают тяжёлое ранение, вроде бы зарубцевавшееся, но в плохую погоду всё ещё дающее о себе знать тупой ноющей болью.

ГЛАВА 12

Так иногда бывает – ощущение тревоги не покидает ни на секунду. Въедливое, черное, грызущее, оно втискивается под кожу, вызывая желание спрятаться, скрыться, скинуть с себя этот груз. Оно срастается с тобой, впиваясь ледяными пальцами прямо в затылок, и ты чувствуешь, как перебирает оно ими в твоей голове, как морозит изнутри черепную коробку, и можно сколько угодно пить чудодейственные отвары или посещать врачей – оно не отпустит свою добычу добровольно.

Оно любит взаимность, любит чувствовать твои эмоции, твое смятение и страх, да, невольный страх перед неизвестным. Словно наслаждается твоей болью и ужасом, предвкушая их, как самые вкусные свои лакомства.

Вот и сейчас я перебирала в голове причины такого непрекращающегося состояния. Возможно, оно было связано с запиской, которую я обнаружила ещё вчера аккуратно лежавшей на моём столе поверх бумаг. С запиской от Дарка. Как ему удалось оставить её в запертом кабинете в участке, буквально нашпигованном полицейскими, я не знала, да и сомневалась, что он соизволит ответить на этот вопрос. Всего два слова – «Завтра вечером». Чёрт бы побрал этого невыносимого мерзавца! Больше ни одного намёка на то, что конкретно имелось в виду на этой несчастной бумажке. Информация? Но о чём именно и от кого? Встреча? И при мысли об этом сердце предательски затрепыхалось в груди, пробуждая своим биением впавших в состояние сна бабочек. А я ведь уже думала, что они давно уже иссохли, застывшие в абсолютной тишине своей недвижимости.

Вот только уже вечером зазвонил телефон, выдёргивая из мира предположений в реальный мир, в котором не было никаких бабочек, никакого адреналина, бьющего фонтаном предвкушения в венах, а были только смрад убийства и нечеловеческая жестокость, окованная эхом предсмертного ужаса. Бросилась к трубке, ожидая услышать наглое приветствие Дарка, и застыла, когда на другом конце провода раздался усталый голос Томпсона.

- Здравствуй, Ева! Ты дома?

- Да.

- Почти за городом. Зеленая улица, дом тридцать восемь. Мальчик, десять лет.

- Чёрт, - колени подогнулись, и я присела на край стула, чувствуя, как заплясала в районе затылка та самая паника. Завиляла, проклятая, радостно хвостом, как верный пёс при виде своего хозяина, предвкушая, что его сытно и вкусно накормят.

- Заехать за тобой?

Удивилась его предложению, за всё это время мы, если и выезжали вместе, то только из участка и на полицейской машине. Всё же так и не сблизились настолько с помощником, чтобы общаться вне рабочего времени, да и особым желанием не горели ни он, ни я. Томпсон не мог мне простить, и я была в этом абсолютно уверена, того, что я «нагло заняла его место», ну а я презирала мужчин, которые ищут причины своих неудач в других людях. Признание собственной никчёмности, едва прикрытое сетованиям на судьбу, на соседей, на коллег и на прохожих.

- Приезжай.


***

- На месте.

Люк вышел, ожидая, когда я покину автомобиль и подойду к нему. Практически всю дорогу мы оба молчали. Наверное, ничего нет хуже, чем осознавать собственное бессилие, особенно когда от твоих решений зависят жизни. Жизни маленьких детей. Как игра вслепую. Ты делаешь шаг вперёд и радостно выдыхаешь, понимая, что не споткнулся. Ещё один и, возможно даже, третий…чтобы после не просто упасть, а провалиться в самую пропасть, цепляясь за острые торчащие выступы скал. Каждый раз глядя на тела убитых детей, я ощущала не просто дикую злость на подонка, терзавшего их, но и бессилие…будто стояла по колено в вязком болоте на дне той самой пропасти, и грязная вонючая жижа утягивала меня всё ниже, всё глубже. И каждое новое тело – это шанс…Боже, как же страшно и цинично было это осознавать, но каждое новое убийство было для меня не просто пинком вниз с той самой скалы, но и шансом в итоге найти в этом проклятом болоте любую зацепку, любую, даже самую невзрачную и кривую корягу, любую возможность выбраться наверх. Трагедия для одних, оно становилось неким шансом на победу в этой игре для других.

И я знала, что Люк думал о том же. Ни один из нас не мог признаться, что едет не просто на вызов, не просто на место преступления, а чтобы продолжить игру с психом, в которой пока мы безнадёжно проигрывали, при этом не переставая надеяться на то, что эта мразь ошибётся. Сегодня. Сейчас.

- Бобби Доусон, десять лет, блондин. Обнаружен в сарае отцом, из сбивчивого рассказа которого поняли, что мальчик убит и привязан к стулу.

Пройти мимо нескольких полицейских, стараясь не вслушиваться в истерические крики родных мальчика, прерываемые громкими рыданиями и проклятьями в адрес ублюдка, сотворившего всё это. Пригнувшись вошли в небольшую постройку. У дальней стены – сено, сваленное в маленькие стога. Его запах смешивается со стойким запахом крови, пота и мочи, вызывая тошноту, заставляя прикрывать рот и нос ладонью, чтобы не задохнуться в этом смраде.


- Оп-па, - Люк шагнул вперед, остановившись напротив стула с привязанным к нему веревками телом ребенка, - та же картина, - тыкая пальцем в воздухе, - горло, слёзы, стул, веревка. Ничего не меняется. Хм…помимо одного.

Мы оба оглянулись с ним по сторонам в поисках обязательного до этого момента атрибута – зеркала.


- Как думаешь, Арнольд, он решил не тащить в сарай зеркало, или это не наш клиент?

- Я думаю, нам нужно здесь ещё раз всё осмотреть, потом делать выводы.

- Скоро приедет эксперт. – Люк перешагнул через валявшиеся на земле вилы и подошёл к мальчику, заглядывая тому через плечо в лицо, - И всё равно установит, что был контакт. Как бы ты назвала нашего парня, Ева?

- Как назвать того, кто мучает и режет мальчиков, а после, как только вдоволь надругается над их телами, одевает и усаживает на стуле перед зеркалом? Больное ничтожество?

- Ну же, Арнольд, давай включим фантазию?

- Жалкий импотент?

- Фу как не пристало девушке с твоими корнями…

Я подошла к нему, наблюдая за тем, как продолжает капать на пол кровь из перерезанного вдоль горла ребёнка.

- Его называют Живописцем, - Люк сел на корточки и достал блокнот и карандаш из кармана пальто.

- И они оказывают ему честь, о которой даже не подозревают. Знаешь, почему нельзя давать таким уродам имена?

Люк склонил голову, глядя на меня снизу вверх и демонстрируя свою готовность выслушать. А я…я закрыла глаза, выдыхая через рот воздух и воспроизводя по памяти слова, сказанные мне совсем другим человеком.

«Они не более, чем больные, никчёмные, ущербные людишки со своими проблемами из детства или из какого-нибудь страшного прошлого. Как правило, это жертвы обстоятельств, сломавшиеся, не сумевшие дать отпор своим обидчикам, взрастившие эту свою обиду до невиданных высот, придавшие ей значение целого мира…и им со временем становится слишком одиноко в этом мире. И эти твари решают наполнить его. Криками, воплями, мольбами, трупами. Они с готовностью заполняют всем этим свой пустой, никому не нужный мир, чтобы после вспоминать каждую минуту, проведённую в компании с чужим страхом. Слишком большая честь называть таких трусов именем. Это своеобразное признание их заслуг. Каждый из них считает себя гением среди людей и Дьяволом сотворённого ими же Ада…».

Посмотреть на застывшего Люка, на замерший на блокноте карандаш в его руках, пока в голове раздается голос Натана Дарка, продолжающий говорить.

«- …они зовут его Живописцем, тем самым признавая его гениальность, вместо того, чтобы показать этому подонку, что он всего лишь серость, ничто, пустое место. Не совершайте их ошибок, мисс Арнольд. Заставьте изъять все газеты с упоминанием этого прозвища. Заставьте прессу забыть это имя. Не позволяйте ей узнавать подробности убийств. Пусть люди перестанут шептаться о нём, пусть он снова станет обезличенным призраком. И вы вынудите его в конце концов ошибиться…»

Люк торопливо что-то записал и резко встал на ноги, когда дверь сарая с громким скрипом открылась и снова затворилась. Флинт поздоровался с нами коротким кивком и неторопливо подошёл к стулу.

- Так-так-так…как обычно, да?

- Целый ритуал. Если бы нам узнать, что он означает…почему эта тварь так скрупулезно соблюдает его…

Люк говорит хрипло, его пальцы дрожат. Нелегко смотреть на изуродованное тело ребенка, даже когда оно у тебя далеко не первое.

Присела рядом со стулом, глядя в сторону, в которую было направлено лицо жертвы. Что он хочет сказать этим, Бобби? Почему говорит с этим миром посредством твоей жизни?

Показалось, что в тусклом свете фонаря что-то блеснуло на полу у стены. Бросилась туда и рухнула на колени, увидев небольшое зеркало размером с две моих ладони.

- Люк…

Он молча подошёл и тяжело выдохнул, глядя на мою находку.

- Наверное, свалилось со стены, когда отец дверь распахнул. Нехорошо прикреплено было.

Флинт взял его у меня пальцами в резиновых перчатках, чтобы спрятать в свой сундук.

- Я, конечно, не люблю подводить итоги раньше, чем обследую всё, но уже сейчас могу предположить, что это наш старый знакомый…чтоб ему сгореть в Аду!


***

Я не помнила дорогу домой, не поняла, как мы подъехали к дому. Словно сквозь туман попрощалась с Люком и добралась до своей квартиры на третьем этаже одного из престижнейших старых домов города. Пока поднималась по ступеням, сунула руку в карман пальто и вздрогнула, когда пальцы коснулись бумаги. Та самая записка от Дарка…Завтра вечером…об этом ты мне говорил, король бездомных? Откуда ты мог знать? Почему решил написать мне? Что это? Изощрённая игра? Зачем она тебе? Ведь ты знал этого мальчика…не мог не знать.


«Люк отлучался ненадолго. А впрочем, я не смотрела на часы, теперь уже с экспертом исследуя каждый сантиметр этого проклятого сарая. Но когда помощник вошёл к нам, оставив открытой дверь, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха, то его лицо было мрачнее тучи.

- Как и остальные – приёмный. Как и остальные – не раз убегал из дома. Был случайно обнаружен полицией через неделю после побега и возвращён домой.

- Причины побега?

Качает головой, недовольно поджимая губы:

- Неизвестны. Никому и никогда на приёмных родителей не жаловался.

- Как и все до него.

- Чёрт! – Люк ударил кулаком по стогу сена, - Но ведь что-то же вынуждает их уходить? Что-то же тянет их туда? На улицу.

- Или кто-то, - мне кажется, я произнесла еле слышно, но он прищурился в ответ на эти слова и заметно стиснул челюсти, молча кивнул, облокачиваясь о стог спиной и складывая руки на груди.

- И, Арнольд, ты будешь очень удивлена, но у него так же есть ещё одно объединяющее обстоятельство с другими жертвами.

- Какое?

- Натан Дарк. Как и остальные, Бобби так или иначе связан с этим мерзавцем. Конкретно этот мальчик, - Люк ткнул пальцем в ребенка, - убегал именно в катакомбы к нему. И именно на его «территории» был обнаружен при попытке обворовать продавца фруктов».

Зашла к себе и заперла дверь, прислоняясь к ней спиной и сползая на пол от слабости, чувствуя, как снова возвращается тревога. Будто не насытилась, жадная тварь, она просит ещё и ещё, вдираясь в виски острыми клыками нарастающего страха от осознания, чего может стоить всего одна ошибка. Моя ошибка.


***

Он поправил бабочку, аккуратно приглаживая пальцами чёрные края мягкой ткани, отошёл назад, вскидывая руки и проверяя, как смотрятся на манжетах золотые запонки. Ухмыльнулся, оставшись довольным увиденным, и, напоследок подмигнув собственному отражению и пригладив непослушные тёмные волосы, вышел из комнаты.

Его ждала встреча с директором детского дома, назначенным вместо скоропостижно скончавшегося от сердечного приступа бывшего управляющего. И он даже предвкушал эту встречу. Арленс в его жизни стал эдаким приятным исключением, образцом человечности и доказательством того, что не всегда власть меняет человека, уродует его, превращая в алчную жестокую беспринципную тварь.

Видит Дьявол, таких ублюдков он повидал немного. Тех, которые, дорвавшись до власти, превращают её в некое орудие для достижения собственных, порой гнилых и омерзительных целей. Возможно, ему стоило бы их пожалеть. Возможно, стоило бы помолиться об их грешных душах…Вот только он не верил ни в молитвы, ни в грешность души. Для него не существовало плохих и хороших, добродетельных и порочных, злых и добрых людей. Он знал точно, что человек сам по себе и был злом, пороком в своём истинном обличье. Что бы там ни говорил местный священник. О, нет, он, конечно, не был ни разу на исповеди с самого своего детства, а познакомился с этим жирным боровом, скрывавшим своё дряблое белое тело под черной рясой в пол, на одном из приёмов, организованном в благотворительных целях. В тот момент, когда увидел, как стряхивает тот украдкой с бороды и усов крошки шоколадного печенья, косясь по сторонам и похлопывая правой ладонью себя по брюху, почувствовал едкое желание уйти и мгновенно появившееся раздражение. У кого-то бывает аллергия на животных, у других – на еду, у третьих – на цветы. У него же с самого детства была стойкая непереносимость к людям, покорными овцами плетущимися в храмы и церкви, где в расписных дверях их встречали с притворно милосердной улыбкой самые настоящие волки, накинувшие на серую шерсть бараньи шкуры.

К сожалению, не успел тогда убраться незаметно, пришлось весь вечер смотреть на заискивающие взгляды хозяина особняка и высокомерно самодовольные – служителя церкви. Впрочем, разве первый или второй смогли убедить его пожертвовать хотя бы цент? Зато молчаливый серьезный директор приюта, практически не участвовавший в разговорах, лишь раз коротко пригласивший всех желающих в свою обитель, заинтересовал его. Ведь он мог поверить во что угодно, кроме того, что кому-то может быть интересна судьба брошенных, никому не нужных детей. Во что угодно, кроме того, что можно переживать за каждого из них, как за собственного, выбивая всеми мыслимыми и немыслимыми способами лечение, средства на питание. Понимаете? Он никогда не знал случая, чтобы бескорыстно протягивали даже кусок хлеба, и поэтому, когда увидел собственными глазами всё, что сделал старик Арленс в приюте, когда увидел, с каким обожанием говорил о нём каждый ребёнок в этом месте, то впервые почувствовал уважение…сразу после откровенного изумления, конечно.

Наутро после его посещения директор обнаружил чек на крупную сумму денег вместе с коротким письмом-указанием обращаться в случае любой необходимости к Кристоферу Дэю. Он ещё долго стоял, вглядываясь в мелкий, не совсем аккуратный, будто нервный мужской почерк, вспоминая лицо этого мрачного мужчины во всём чёрном. Да, именно мрачного. Вспоминая, как невольно замер, когда тот поднял на него безучастный взгляд черных глаз и скучающе обвёл им переполненный зал особняка. Всё же первое впечатление может обманывать, так как в тот момент директор Арленс не испытал ничего другого, кроме желания поскорее оставить их компанию, чтобы быть как можно дальше от этого человека.

Мужчина спустился по красивой витиеватой лестнице с отделанными под золото перилами и сел в свой автомобиль, кивком приказывая водителю начать путь. Ему нравилось смотреть в окно в предпраздничную суету города. Нет, конечно, всё дело не в трепете перед наступающим Рождеством, в которое он не верил. Ему нравилось слушать городской шум, нетерпеливые сигналы проезжающих рядом машин, крики пешеходов и громкий детский смех. Он любил шум извне. Потому что с этим гулом устанавливалось абсолютное безмолвие в нём самом, потому что в такие минуты он, наконец, прекращал слышать змеиное шипение откуда-то изнутри.

Водитель остановил на светофоре, и мужчина увидел, как рядом с его машиной пробежал мальчик лет девяти-десяти. Босоногий и грязный в рваной куртке, цвет которой трудно было уже установить точно. Мужчина склонил голову вбок, цокнув языком, когда мальчишка споткнулся буквально в нескольких метрах от его автомобиля и упал. Большая, явно чужая шапка, слетела с его головы прямо на проезжую часть, обнажая длинные нечёсаные светлые волосы, а сам парнишка перевернулся на спину и начал отползать от прибежавшего и нависшего над ним разозлённым запыхавшимся коршуном человека в фартуке мясника.

Мужчина распахнул дверь машины, приказав водителю проехать вперёд, и двинулся к кричавшему громкие ругательства вперемешку с угрозами тучному мяснику. Он размахивал окровавленным топором прямо перед лицом бродяги, пытавшегося отползти ещё дальше и одновременно прикрыться ладонью от слюней, вылетавших изо рта обворованного им лавочника.

- Эй, остановись. - мужчина окликнул его, подняв бровь, когда тот недовольно оглянулся, явно желая послать куда подальше, но, видимо, оценив внешний вид приближавшегося, тот всё же процедил сквозь зубы.

- Идите куда шли, мистер. Я сам разберусь с этим ублюдком.

Он снова повернулся к мальчику, демонстративно переложив топор из одной руки в другу.

- Что, огрызок, думал, сможешь убежать? А вот не получилось. Давай сюда мои деньги, не то отрублю руку.

- Я сказал, остановитесь, - мужчина не кричал, он говорил уверенно и коротко. С приказными нотками в голосе, заставившими толстяка снова обернуться к нему, - Убери топор, - презрительно оглядывая костюм лавочника, - сколько он у тебя взял?

- Он не взял, этот…этот маленький грязный уродец украл все мои деньги, пока я обслуживал покупателя.

Мужчина посмотрел на всё ещё лежавшего на земле мальчика и нахмурился, кивая на продавца мяса.

- Это правда?

Сбоку раздался возмущённый возглас, обворованный всплеснул руками, видимо, оскорблённый тем, что его слова ставились под сомнение.

Мальчик сглотнул, глядя затравленно на возвышающегося над ними человека в чёрном элегантном пальто и таких же чёрных брюках из дорогущей мягкой ткани. Такие, наверняка, не колют кожу, как его простенькие, поношенные, из серой шерсти. Несмело кивнул, зажмурившись и ожидая какой угодно реакции – злости, безразличного ухода, оскорблений или долгих нотаций. Но только не того, что мужчина ловко наклонится к нему и выудит из-за пазухи небольшую коробку, в которой лежала вся выручка лавочника за день. Практически кинет её мяснику, как мячик собачке, и, сложив руки на груди, пренебрежительно махнёт ему ладонью, давая понять, чтобы тот убирался.

- Но…но как же…мне нужно показать этому…, - мясник, прижимая к себе драгоценную ношу, явно раздумывал, требовать ли наказания для воришки или убираться подобру-поздорову.

- Или ты сейчас уберёшься, - мальчик вздрогнул, невольно вжимая голову в плечи, хоть и понял: несмотря на то, что прохожий смотрел неотрывно, как-то странно на него, всё же обращался именно к пострадавшему, - или я верну твои жалкие деньги ему, - кивок в сторону сироты, - а завтра твою лавку некому будет открывать, – выразительный взгляд на топор в пухлой ладони мясника.

Тот приосанился, видимо, желая ответить, но всё же, здраво оценив собственные силы, как-то осунулся и поспешил удалиться быстрыми шагами, периодически нервно оглядываясь назад.

- Вставай, - а вот это уже ему, мальчику. И ребенок медленно встал, продолжая смотреть в лицо своего спасителя. В горле застрял комок, когда тот слегка склонился, внимательно разглядывая его, и мальчик заметил, как расширились зрачки мужчины, и стали ещё более тёмными глаза, - не плачь, я ненавижу слёзы, - длинные пальцы стёрли слезу с чумазой щеки, - пойдём, я тебя накормлю.

Мальчик очень хотел покачать головой, он мысленно отказался несколько раз, чувствуя, как зарождается неконтролируемый страх внутри…но вместо этого, словно загипнотизированный, покорно кивнул и медленно пошёл к машине, на которую повелительным жестом ему указал незнакомец.


***

Я снова была в том сарае. Тёмном, провонявшем насквозь кровью и сеном. Я снова озиралась вокруг в поисках малейшей зацепки, не слыша собственных шагов. Мой голос раздается словно издалека, сквозь непонятное громкое шипение. Резкое. Будто кричат. Только шёпотом. И от этого шёпота по спине мурашки ядовитыми лапами перебирают.

- Подожди. Дай мне его.

Люк протягивает мне зеркальце, а я в лицо его даже не смотрю. Да и нет там никакого лица – словно смазанная маска какая-то скрывает его. Как и у Флинта. Я вернулась к Бобби и на колени рядом с ним присела.

- Ну что, мальчик, зачем тебе это? Помоги мне, Бобби.

Смотрю в зеркало, лежащее в вытянутой руке, стиснув челюсти, чтобы не закричать от шипения, снова ворвавшегося в уши. И головная боль возвращается. В такт шипению пульсирует. Пока я гляжу через зеркало в мертвые глаза ребенка.

- Покажи мне, Бобби. Покажи мне хоть что-то.

- Еваааа…

Настороженный знакомый голос на фоне змеиного шипения откуда-то сзади меня. Но я не оборачиваюсь. Я не могу обернуться. Не могу пошевелиться, только смотреть, как светло-голубые глаза мальчика начинают темнеть. Сначала зрачки – всё темнее и шире, и тьма эта всё больше и чернее…покрывает даже белый цвет глазного яблока. Удерживает. Не позволяет отвернуться или просто глаза закрыть. Только смотреть, как чернеет по краям зеркало, словно от копоти, вот только пальцы обжигает не огонь, а холод. Лютый холод, впивается в меня тысячами жадных острых клыков. Зеркало трясется в дрожащих руках, ходуном идёт, наше отражение в нём исчезает, уступая тьме, и тут же вспыхивает снова. Стиснуть зубы, чтобы не закричать от раздирающей голову боли, чтобы в следующее мгновение отбросить от себя проклятое зеркало, сталкиваясь лицом к лицу с мертвецом, и истошно закричать. Потому что там, в его глазах застыло другое лицо…со страшными черными глазами и жуткой улыбкой, похожей больше на оскал. Оскал Натана Дарка.


Я закричала. Закричала в ужасе…и проснулась. Вскинула голову, хватаясь руками за уши, потому что показалось, что это шипение…оно вырвалось из сна в мою реальность. Глубокий вдох и выдох. И ещё раз. Пытаясь прийти в себя. Убеждая себя, что это всего лишь мерзкий сон. Что я просто слишком много думала об этом…

И потом снова закричать. На этот раз наяву. Громко. Оглушительно громко. Когда увидела в темноте мужскую фигуру, застывшую на подоконнике. В моей комнате. Когда эта фигура спрыгнула на пол и шагнула ко мне, а в комнате раздался глубокий спокойный голос:

- Не стоит меня бояться, мисс Арнольд. Разве я не предупредил о своём визите?

ГЛАВА 13

Я остановилась, чувствуя, как потихоньку отступает страх, как всё тише становится шум в голове и постепенно замедляется стук сердца.

По-прежнему глядя в силуэт перед собой, позволяя глазам привыкнуть к темноте и до боли стискивая пальцы, стараясь не зашипеть на этого наглеца, бесцеремонно ворвавшегося в мой дом таким диким способом.

- Что ты здесь делаешь?

И прикусить губу от злости на себя, потому что голос всё же задрожал и сорвался на последнем звуке. И вдруг яркая вспышка света, и я зажмурилась, глубоко выдохнув, приказывая себе оставаться на месте, а не наброситься на самодовольно улыбающегося Дарка, щёлкнувшего выключателем.

- Стою. А вот если бы вы, мисс Арнольд, как радушная хозяйка, пригласили меня присесть…

Шагнула ему навстречу, испытывая желание вцепиться ногтями в это красивое надменное лицо, содрать с него невыносимую улыбку и смотреть, как испаряется раздражающая самоуверенность.

- Что. Ты. Делаешь. В. МОЁМ. Доме?

Скорее, автоматически отмечая про себя влажные от снега черные волосы и запах улицы, ворвавшийся в тепло квартиры. И, кажется, если сократить расстояние, если подойти ещё ближе, то можно ощутить, как смешивается он с ароматом пряного мужского тела…и остановиться, потому что это ненормально – вот так вдруг поймать себя на мысли, что я хочу ощутить его. Резкий контраст, который вводит в ступор, потому что этот негодяй, заявившийся без спроса ко мне среди ночи, даже и не думает отвечать, только его улыбку теперь сменила снисходительная ухмылка, а взгляд прищурился, чтобы медленно пройтись по моей фигуре снизу вверх. Задержавшись на открытых из-под задравшегося платья ногах. Нервно одёрнула подол, поджав губы, когда Дарк тут же вскинул голову и посмотрел на мое лицо, издевательски вздёрнув правую бровь.

- Дарк, я всё ещё жду ответа!


***

Забираясь на третий этаж, я представлял себе что угодно, предвкушая её реакцию, когда увидит меня в окне. Да, поначалу я не собирался пугать её. Посмотреть. Всего лишь увидеть её настоящую. Пока что, не имея понятия, спит ли она уже или сидит в одиночестве, я очень надеялся застать её всё же одну. Точнее, был уверен, что у неё нет мужчины. По крайней мере, не в этом городе. Почему? Не знал. Чувствовал интуитивно. По её взглядам в мою сторону. По её словам, по тому, как засиживалась на допросах со мной же и с тем ублюдком-Люком, когда меня уводили в камеру дежурные, а она всё ещё оставалась там, за своими бумагами, вымотанная и опустошённая. Нужно быть последним идиотом, чтобы не замечать этого. Ни один мужчина не станет делить свою женщину. Ни с кем и никогда. Тем более с работой, иначе можно смело запускать себе в висок пулю, оказавшись никчёмнее кучи бумажек и трупов.

Вот только я не представлял, что так и застыну на широком подоконнике, увидев её уснувшей полусидя на кровати. Свет фар проезжающих машин позволил заметить в её руках отделанную кружевом подушку и умиротворенное спокойное лицо. Ещё одна вспышка света пронеслась мимо, и снова ночь скрыла его, чтобы уже через пару мгновений показать обеспокоенность, появившуюся на бледных щеках. Тёмные ресницы слегка подрагивают, и я слышу звук её нервного дыхания. Только хотел спрыгнуть вниз, чтобы любоваться ею вблизи, как она вскрикнула и подскочила на постели, а я мысленно выругался.

Но когда её стройные ноги и аккуратные изящные колени увидел, которые не скрывало задравшееся платье…чёёёёрт…моментальное возбуждение. Дьявольское. А ведь такого давно не было. Чтобы как кобель, натасканный только на одну суку. Когда встаёт от одного взгляда на неё. От запаха её тела. Ведь никогда и ни с кем и близко такого не было. Чтобы в считанные мгновения и твердым становился.

Злится. Мне нравится, как она злится. Её злость будоражит больше, чем любые самые грязные и откровенные признания других женщин.

Шагнула ко мне, а у меня дух захватило от того, какая красивая. Вот такая слегка растрёпанная, всё ещё сонная, и в то же время сильная. Требует ответа, а я на губы её смотрю пухлые, красные, и в голове только одна мысль – хочу вспомнить их вкус. Вспомнить, какие мягкие они, какие чувствительные.

- Для начала – доброй ночи, Ева!

И рывком её к себе притянуть, зашипев, когда она, от неожиданности не удержавшись, впечаталась в меня, но тут же локти выставила, пытаясь оттолкнуть. Строптивая! Голову кверху вскинула, в глазах праведное возмущение лихорадочным блеском…и к щекам кровь прилила. Носом повел над её волосами, втягивая их аромат, чувствуя, как от него кровь вскипает.

- Отпусти меня!

Яростно, пытаясь отстраниться. А у меня от звука её голоса сильнее в висках загудело. Ладонью обхватил острый подбородок, вздрогнув, когда от этого прикосновения словно током прострелило кончики пальцев, и губами в её губы. До боли сильно. Преодолевая сопротивление и продолжая вжимать её в себя.


***

Сильными пальцами впивается в спину, сминая губы властным поцелуем. Жадно, так жадно сдирая у меня дыхание, что закружилась голова. Вцепилась в его плечи, приподнимаясь на носки, позволяя языку скользнуть мне в рот и по-хозяйски исследовать его. Пробежаться по зубам и ударить кончиком по нёбу. Всего на мгновение оторвался, срывая мой невольный стон, и снова набросился с жадным укусом. Теперь уже кончики пальцев ласкают, касаются позвонков, заставляя выгнуться, тереться об его грудь своей, чувствуя, как сжались и заныли болезненно соски. Безумие…Просто безумие – вот так отзываться на каждое прикосновение этого мужчины!

И вдруг всё прекратилось. Натан резко отстранился и, глядя на меня, продолжая удерживать руками, прошептал:

- Просто я соскучился.

А до меня его слова словно не сразу дошли. Потому что перед глазами всё расплывается, и кожа горит там, где он ласкает большим пальцем скулу. И только через несколько секунд сообразить, что он спросил что-то и ждёт ответа, потому что смотрит внимательно и напряжённо.

Сосредоточилась и услышала сквозь гул в голове просьбу, которую он повторил с медленно расплывающейся на лице плотоядной улыбкой.

- Скажи мне, что ты тоже скучала, Ева.

Хотя это больше походило на приказ. В сочетании с тяжёлым взором, который опустил на мой рот, и я затаила дыхание, ощущая, как снова повело от этого откровенного взгляда, как стала болезненно тяжёлой грудь и низ живота жаром обдало.

Целую вечность смотреть в его напряжённое лицо, медленно качая головой из стороны в сторону и, кажется, даже успев уловить на дне его глаз отблеск сожаления, тут же сменившийся вспышкой злости. Не задумываясь об этом прямо сейчас, лишь краем сознания. Медленно, но всё же возвращаясь в свою квартиру, в свою спальню, в своё тело, которое продолжает остро реагировать на его близость…в свои мысли о том, что это не просто неправильно, а это ошибка. Огромная ошибка – позволять так многое этому мужчине, прокравшемуся в мой дом подобно вору. А до этого бесследно исчезнувшему с поля зрения, несмотря на нашу договорённость. И вот, наконец, почувствовать, как становится легче дышать. Всего лишь нужно отодвинуться, нужно увеличить расстояние между нами, чтобы сбросить это наваждение. И он всё же разрешает сделать это, больше не удерживая, разжимая пальцы.

Отвела взгляд, медленно выдыхая, чувствуя, как проясняются мысли в голове и перестаёт словно оголтелое биться сердце. Стиснуть собственные непослушные ладони, шагнув в сторону столика, показав незваному гостю на кресло по ту сторону от себя. Да, вот так хорошо – когда между нами хоть какая-то преграда. Мнимая гарантия моей безопасности.

Дождалась, когда король бездомных всё же удосужился принять мое молчаливое приглашение и сел напротив меня. И впервые на ум пришла мысль, что образ Натана Дарка больше ассоциируется с «королём», чем с «бездомным».

Разве должна быть в нём вот эта гордость? Вот эта самоуверенность в общении с представителями власти? Ведь я видела, как он мог поставить на место полицейских, и это не было похоже на обычные хулиганские угрозы или проклятья. Это походило больше на издевательскую снисходительность к ним. Вот что больше всего злило в задержанном Люка – Дарк держался наравне с детективом, не признавая ни его особого статуса, ни различного социального и финансового положения. Не было в его взгляде ни покорности, ни привычной враждебности, ни смирения.

Скорее, превосходство. Это приводило Томпсона в бешенство…и вызывало невольное восхищение у меня. А ещё недоумение. Или всё же Натан Дарк был далеко не простым нищим бродягой, живущим в единственной лачужке на всей территории катакомб? Ведь я видела и фотографии его небольшого дома. Но тогда кем он был на самом деле?

- Кто такой Натан Дарк? – подалась вперёд, опираясь локтями о стол и сцепив пальцы в замок, изучая смуглое серьёзное мужское лицо. Словно высечено из воска – ни одной эмоции на нём сейчас. А ведь буквально минуту назад на нём было столько страсти.

- Почему он позволяет себе пробираться в чужие окна?

Он повторил за мной, наклонившись через стол, но вытянув руки так, что казалось – еще немного, и он сможет коснуться своими пальцами моих. А он не дотрагивается, будто демонстрирует, что от него и только от него зависит, в каком русле будет проходить наш разговор. Собранный…но эта собранность другая. Словно он изучает. Изучает, как нечто, несомненно интересное…с таким видом ребёнок изучает диковинный цветок или яркую бабочку. Что-то, что вполне заслуживает его внимания, но о чём он забудет тут же, стоит отвлечь его чем-то более интересным.

И снова медленно выдохнуть, потому что это открытие…оно обескураживает. Оно заставляет испытывать злость, пока ещё только зарождающуюся, но она уже трепещет внутри, из-за неё воздух в комнате начинает казаться холодным и в то же время тяжёлым, враждебным.

- И неужели его слово не стоит и ломаного гроша?

Не сдержав улыбки, когда чёрный непроницаемый взгляд на мгновение озарила вспышка ярости.


***

Сказала с настолько откровенной насмешкой в голосе, что я ощутил, как внутри словно вулкан извергся. Из чистейшей ярости. Склонила голову вбок, не скрывая, что внимательно изучает мою реакцию, а я щеку прикусил, ожидая, пока перестанет выплескиваться огненная лава, обжигающая плоть. Тому, кто никогда не сталкивался с человеческим пренебрежением, тяжело представить, что иногда легче и менее унизительно получить в морду, чем увидеть сомнение в собственной порядочности. Даже если ты привык встречаться с ним каждый день своей грёбаной жизни.

Правда, со временем у некоторых вырабатывается иммунитет, потому что иногда лучше оправдать любые, даже самые худшие ожидания, чем так нелепо пытаться доказать свою порядочность. Хотя о какой порядочности говорить с теми, кто рыщет в поисках корки хлеба? И это правда, что сытому голодного не понять. Когда в твоём животе диким зверем воет голод, невозможно думать о высоком. Потому что там, в небе, не найти ни еды, ни денег. Там только чистая, прекрасная синева, на которую так приятно любоваться на полный желудок. Я же был из тех, кто всегда смотрел вниз, в самую грязь, которую месил босыми ногами, зная, что именно там, в этой зловонной жиже, можно отыскать и еду, и ночлег.

Зачастую, чтобы выжить на улице, нужно стать самой настоящей тварью…и я стал ею, решив, что в любом случае, это лучше, чем кормить собой червей. Мне нужно было воровать, чтобы прокормить себя и своих друзей, и я воровал. Мне нужно было выгонять на улицу одних, чтобы поселиться в заброшенном подвале с другими, и я без зазрения совести гнал их в шею, выбирая свою жизнь в обмен на чужие. Я избивал, чтобы украсть, и убивал, чтобы не позволить обокрасть себя самого, а после хоронил трупы неудачников, позарившихся на то, что принадлежало мне. Философия бездомных проста как дважды два: или ты играешь в благородство, но недолго. Или же превращаешься в животное, готовое рвать любого чужака, вторгшегося на твою территорию. Я сделал свой выбор более десяти лет назад. И никогда не стыдился его, скорее, наоборот, не желая становиться той самой грязью под ногами других беспризорников.

А сейчас вдруг стало неприятно. Что могла знать о подобном эта чистенькая, богатенькая девушка, выросшая в огромном особняке в семье любящих родителей?

Таким с детства прививаются понятия о собственной значимости, особенности, о ценности их поступков и слов. Я понимал, что в их окружении, в обществе тех, кто засыпает каждый день в тёплой постели и с набитыми желудками, нет ничего правильнее этого...если бы только параллельно их не учили тому, что все остальные – второй сорт. И сейчас мне показалось, что именно это я увидел в её глазах. Всё же она не могла быть исключением.


- Неужели госпоже детективу на самом деле небезразлична моя скромная личность, мисс Арнольд? Я думал, вас больше волнуют другие вопросы.

Глядя на подрагивающие ресницы. Чёрные, длинные, закрученные кверху, они оттеняют ярко-синие глаза. Я думал, таких не бывает. Будто художник, нарисовавший её, оставил подпись на своём шедевре, добавив красочного блеска именно глазам. Чтобы каждый взглянувший в них, знал, кому он принадлежит.

- Ты был отпущен под залог, Дарк, - снова этот внимательный взгляд, она ведь до сих пор думает о том, откуда у меня деньги на освобождение, - и ты прав: меня, действительно, очень сильно интересуют совершенно другие вопросы, вот почему не советую тебе со мной играть. Иначе я могу заинтересоваться тем, что тебе вряд ли понравится.

- А я бы не отказался поиграть с вами, мисс Арнольд, - не сдержавшись, подавшись вперёд настолько резко, что она отпрянула к спинке кресла, и я улыбнулся. Мне до чёртиков нравилось смущать её, в некоторой степени даже пугать. Мне нравилось, как в этот момент расширялись её зрачки и изменялось дыхание, а глаза становились ещё более синими.

- Вы очень красивая, Ева. Вы ведь знаете об этом? Конечно, знаете. Идеальная. Обеспеченная, выросшая в семье видного бизнесмена и политика, воспитанная в высшем обществе с его искусственными, бутафорскими, но такими уважаемыми в мире ценностями, получившая лучшее юридическое образование, несмотря на явное недовольство отца, мечтавшего совершенно о другой карьере для своей единственной дочери. Грациозна, безупречно воспитана, умна и, повторюсь, дьявольски красива.

Она вдруг точно так же склонилась ко мне, в её глазах вспыхивают отблески молний ярости, черты её лица заострены, а длинные, с виду такие хрупкие пальцы впились в мои ладони со всей силы. И я готов был дать голову на отсечение, что она сама не понимала, что стискивает мои руки в злости. Ей не нравится, что я знаю о ней столько.

- Почему вы решили внезапно уехать из города? Почему приехали в нашу…глушь? Что сподвигло молодую, перспективную, обеспеченную женщину бросить свою роскошную жизнь и оставить столицу? Ненормальная тяга к справедливости? М?

Она вдруг усмехнулась, приблизившись ещё, теперь нас разделяли всего несколько сантиметров, я ощущал на своей коже её дыхание с ароматом…горячего шоколада? А ещё запах её тела, который заставил стиснуть в ответ её пальцы, чтобы не поднять ладонь и не провести по манящей молочной плоти, коснуться этих мягких губ, идеально очерченных скул руками.

- А разве это невозможно…Дарк?

Сказала с придыханием, опустив глаза на мои губы…и я мысленно чертыхнулся, ощутив, как снова приливом накатило возбуждение. Чёёёрт…всего один её томный взгляд, и у меня стоит, как у озабоченного пацана.

- Для таких, как вы, – нет. Для вас всё, что не вписывается в вашу «нормальность», просто невозможно.

- А какая я? - она приподнялась в кресле, и я вздрогнул, ощутив легкие поглаживания пальцами своей ладони, - Какая я глазами Натана Дарка?

Затем она вдруг усмехнулась и резко отодвинулась назад с застывшей на губах улыбкой долбаного превосходства.

- Впрочем, можешь не отвечать, Дарк. Ведь, судя по твоему описанию, меня это совершенно не должно волновать.

Сложила руки на груди, а у самой пальцы всё ещё подрагивают. То ли от волнения, то ли от злости, то ли как у меня…от неисчезающего ощущения прикосновения.

А ведь её задели мои слова, и девочка решила ответить примерно тем же, но всё же не сдержалась и показала свою слабость. Нависнув над ней, позволить себе наслаждаться вновь вспыхнувшей во взгляде злостью, чтобы всё же предложить мировую.

- Я могу больше не ответить ни на один вопрос, госпожа детектив. Или же, - глядя на пульсирующую синюю вену на соблазнительной шее, всё же ей стоит немалых сил сдерживать себя сейчас, и мне нравится знать это, - мы можем сыграть в игру. Её смысл: вопрос-ответ. Единственное условие – никакой лжи.

Она усмехнулась, прикрыв волосами обнажённую шею.

- Что такое, мисс Арнольд? Вас что-то смущает?

Тихо рассмеялся, увидев явный упрёк в её глазах. Да, мы оба знали, КТО её смущал. Но вот вслух моя следователь произнесла другое:

- Хочу понять, почему подобная игра должна быть интересна тебе?

- Оооо, мисс Арнольд…поверьте, мне она кажется очень захватывающей. Ведь вопросы задавать будем мы оба, - напряглась, я отчётливо увидел, как буквально окаменели её плечи и стал насторожённым синий взгляд, - но я вам позволю один раз отказаться от ответа.

- В обмен на что? – Дьявол! Она поняла, что только что быстро облизнула нижнюю губу? Показалось, что нет, что жест был неосознанным и таким, маааать его, возбуждающим.

- Я ещё не решил, - ложь. Я уже знал, в обмен на что…как знал, что разозлюсь, если она откажется.

Но я всё же не ошибся в своей оценке Евы Арнольд, несмотря на то, что она думала, казалось, целую вечность, прежде чем ответить.

- Я согласна. Начнём?

- А вы знаете, мисс Арнольд, я должен признаться, что нагло солгал вам.

- Вот как? – она выразительно посмотрела на меня, а после на моё кресло, - Ещё не начали игру, а уже врёте? Нарушаете собственное условие, Дарк?

Я честно постарался улыбнуться как можно более виновато.

- Стыдно признавать, но да, я всё же мерзавец.

- И снова ложь, Натан?

- Хотите сказать, что я не мерзавец, мисс Арнольд?

-Хочу сказать, что тебе нисколько не стыдно. Я вообще сомневаюсь, что ты способен на такое чувство.

- Ева…я готов с радостью продемонстрировать вам всё, на что я действительно способен.

Всё ещё нависая над ней. Всё ещё вдыхая легкий аромат корицы, смешанный с запахом горячего шоколада. Всё ещё впиваясь пальцами в край стола, чтобы не дотронуться до бархата её щёк, помимо её воли заалевших после моих последних слов. Что именно представила себе маленькая следовательница? Я пока не знал, но чёрт её подери, я обязательно заставлю её рассказать мне каждую свою фантазию…иначе мы будем воплощать только мои.

- Дарк, я жду признания во лжи.

Разрушая наваждение, которое спадает, рассыпавшееся на крохотные осколки звуком её голоса.

- Я вас обманул. У этой игры не одно условие, а два.

- Это называется мошенничество, Натан Дарк, - поджала губы, упрямо вздёрнув подбородок кверху.

- Но вам же интересно узнать второе.

Молча пожала плечами.

- Итак, вторым будет горячий шоколад.

- Что?

- Мы начнём игру только после того, как вы угостите меня этим напитком.


***

Он молча следил за мной, пока я готовила нам шоколад. Не поворачивая головы, но и не отрывая взгляда, куда бы я ни встала. И это было довольно…жутко на самом деле. Это нервировало, заставляя злиться на саму себя за то, что слегка подрагивают руки или ложка касается стакана с характерным звонким звуком. И в то же время это вызвало желание…прикрыться. Да будь проклят этот откровенный, будто раздевающий взгляд, которым этот мужчина умел смотреть! Едва не зашипела на него, чтобы отвернулся, потому что чувствовать себя абсолютно обнажённой в то время, как ты одета, – странное ощущение. Остановило только то, что знала, Дарк, скорее, согласится выпить яда, чем уступить в чём бы то ни было и выполнить подобную просьбу.

- И всё же, - сев напротив, в своё кресло, но перед этим поставив на стол чашки и улыбнувшись, когда мужчина обхватил свою обеими руками и шумно вдохнул аромат шоколада, - что насчёт твоего собственного расследования? Ведь ты именно с этой целью был выпущен из-под стражи.

ГЛАВА 14

Натан ухмыльнулся краем губ, поднося чашку ко рту, и я не сразу поняла, что затаила дыхание, глядя на то, как он отпивает шоколад. На то, как изгибаются его губы, на то, как медленно он слизывает следы напитка с нижней…она у него слегка полнее верхней. И снова возвращается шум в голове, будто ревёт океан. Мощный, устрашающий, обрушивает он свои тяжёлые волны, которые раскатистым грохотом проносятся глубоко под кожей, отдаются в висках.

Да, океан. Я вдруг поняла…в этот самый момент поняла, с чем ассоциировался у меня Натан Дарк. Именно с этой стихией. Непослушной и непредсказуемой, спокойной и тихой с виду, но стоит её только разозлить…стоит только попробовать заглянуть глубже, склониться над его тёмными водами, и тебя захлестнёт с головой разъярённой волной, утянет к самому дну, как бы ты ни сопротивлялся давлению воды.

И вздрогнуть, когда эти упрямые губы растянулись в провокационную и чертовски самодовольную улыбку. Чувствуя, как отхлынула кровь с лица, медленно подняла глаза и всё же столкнулась с дерзким потемневшим взглядом. Глубокий выдох, чтобы всё же не кинуться на этого тщеславного ублюдка, когда он демонстративно громко прищёлкнул языком и сказал:

- А вы уверены, что хотите меня слушать? Мне кажется, вам больше нравится на меня смотреть. Так ведь, мисс Арнольд?

- Мне нравится изучать своих собеседников, рассматривать их.

Дарк как-то усмехнулся криво, на этот раз без привычного насмешливого блеска в глазах. Как же быстро сменялись на его лице эмоции…и в то же время меня не покидало ощущение, что именно он позволяет видеть их мне, что при желании он с лёгкостью скроет свои истинные чувства, нацепив ту самую маску издевательской отстранённости, которую я так часто видела на нём, когда в кабинете, кроме нас, был кто-то ещё.

- Не всегда рассмотреть человека означает узнать его, госпожа следователь.

- Согласна. Но иногда даже обычный зрительный осмотр позволяет многое сказать.

- Уверены? – он дождался моего кивка и, отставив чашку на стол, резко оттолкнулся длинными сильными ногами от пола, отодвигая кресло так, чтобы я видела его полностью, - В таком случае, - Натан раскинул руки в стороны, - расскажите обо мне то, что вам сказал мой внешний вид. Не эти ваши полицейские бумажки.

- А мне кажется, ты переводишь тему, Дарк. Ведь первой вопрос задала всё же я.

- Ни в коем случае, ну же, мисс Арнольд! Госпожа многоуважаемый детектив, главный следователь. Или как там правильно называется ваша должность? Продемонстрируйте на практике свой профессионализм.

Вот же...он ведь не просто играет. Он играется. Он пытается прикоснуться каждым словом. Некоторые из них создают ощущение обманчивого спокойствия, некоторые словно готовы ласкать, некоторыми он заставляет смущаться, некоторыми – негодовать. Одним фразам Натан Дарк позволяет улыбаться, другими же вызывает жгучее желание влепить пощёчину.

Но самым странным, самым непостижимым было то, что мне нравилась эта его игра. Когда каждое предложение – это вызов. Вызов заключённого следователю и в то же время – вызов мужчины женщине. И Дарк ошибался, если считал, что я не отвечу хотя бы на один из них. А может, как раз на это и рассчитывал.

- Хорошо.

Я откинулась на спинку своего кресла, внимательно разглядывая его…и в то же время стараясь скрыть то волнение, которое начало зарождаться в желудке, когда он так же расположился в своём кресле, продолжая смотреть мне прямо в лицо. А я ведь никогда не рассматривала вот так, нагло и откровенно, мужчину. Даже Росса. С ним вообще всё было совершенно не так, как с Натаном. В строго определенных нашим окружением рамках. Разговоры в основном на общепринятые темы, поступки до зубовного скрежета предсказуемы, сюрпризы заранее согласованы. Образцовый мужчина. Образцовые ухаживания. Образцовые отношения, которым откровенно завидовали подруги и которыми гордился мой отец.

И тут же снова разозлиться на себя. За то, что вообще думаю о подобном. За это нелепое сравнение. Нет, не двух абсолютно разных мужчин, которые в обычной жизни навряд ли пересекутся, а себя рядом с каждым из них. И ещё больше злиться от непрошеной, совершенно абсурдной мысли, что вот с этим мужчиной отношения не будут отдавать вкусом пластмассовой предсказуемости.

- Натан Дарк…ты ведь далеко не тот, кем тебя все считают. Ты нечто большее, чем простой бездомный, - и он прикрывает веки, чтобы скрыть странный блеск, вспыхнувший в уголках глаз, - твоя одежда не отличается вычурностью, но в то же время она хорошего кроя, не новая, но сшита словно на тебя, а не с чужого плеча. Твоя обувь…ты не желаешь сильно выделяться среди своих подопечных, именно поэтому ты носишь не модные цветные «союзки», а простые черные туфли. Вот скажи мне, Дарк, почему отсутствие часов на твоей руке удивляет меня? А ведь не должно. Как и отсутствие запонок на манжетах. Почему меня приводит в замешательство отсутствие дорогого мужского парфюма, хотя, наоборот, меня должно было бы удивить его наличие? Твоя речь…слишком хороша для того, кто рос без родителей в детдоме или катакомбах. Я не раз сталкивалась с бездомными, воспитанными улицей, я знаю, как они разговаривают.

Он позволяет мне договорить, не прерывая, только склонил голову вбок, внимательно слушая и снисходительно вздёрнув бровь, когда я замолчала в ожидании его ответа.

- Возможно, потому что вы привыкли общаться с совершенно другими мужчинами, мисс Арнольд? Кстати, как много мужчин вы знали?

Пытается смутить меня…и ему практически удается это, потому что тут же вспыхивает такое привычное с ним желание влепить оплеуху, выцарапать глаза, что угодно сделать, но только смахнуть это наглое выражение превосходства с его лица.

- Не утруждайся, Дарк, твои приёмчики на меня не действуют…

Резко замолчала, потому что он вдруг откинул голову назад, громко рассмеявшись. И мы оба знали, что это была откровенная ложь, потому что этому негодяю удавалось то, что не удавалось никому и никогда. То, о чём говорил Росс - не просто вывести меня из равновесия, а удерживать меня в состоянии, близком к атаксии, постоянно.

Дарк посмотрел прямо на меня, и я застыла, чувствуя, как вдруг стало нечем дышать в комнате. Да…рядом с ним иногда тяжело сделать вздох, будто над твоей головой на самом деле сомкнулся целый океан, и тебе не остается ничего, кроме как хвататься руками за воду, просачивающуюся сквозь пальцы рук в никуда. И можно сколько угодно пытаться выбраться на поверхность, чтобы сделать тот самый важный спасительный вдох, но, если не умеешь плавать, тебя утянет вниз, независимо от твоего желания. Мне повезло…в какой-то мере. Я прекрасно умела плавать. Так, по крайней мере, я думала.

- И я разрешаю тебе звать меня просто по фамилии, без упоминания должности. Хотя для человека, который разузнал столь многое обо мне и моей семье, ты слишком неправдоподобно путаешься в таких мелочах.

- Вы смотрите, госпожа следователь, но не видите. - прозвучало жёстко, с какой-то непонятной злостью, - Вы смотрите на мою одежду, вы смотрите на эмоции на моём лице, вы замечаете их, но не видите за ними меня. Вы пытаетесь дать объяснение моей мимике, жестам, речи…но вы слышите мои слова, а не слушаете их.

Он рывком поднялся на ноги и, преодолев расстояние между нами, остановился прямо напротив меня, глядя сверху вниз.

- Возможно, вы видите то же, что видят остальные…одежду, лицо, движения. Не более того. Вы спросили меня про расследование...но вы ведь тоже ведёте своё, официальное. Вы, наверняка, были в домах тех детей. И что-то определённо вам должно было не понравиться. И вы не понимаете сами, что именно. Ведь так?

- Откуда ты…, - и сразу же замолчала, предпочитая думать, что он знаком с этапами проведения следствия, а не следил за мной.

- А не понимаете вы, - продолжает, словно не слыша меня, и я понимаю, что впервые вижу его настолько возбуждённым, и что мне нравится видеть его именно таким, а не равнодушным подонком с непроницаемой маской вместо лица, - потому что, как и со мной, вы просто смотрели. Вы запоминали, вы задавали вопросы и затем анализировали полученные ответы. Но вы не видели.

- Чего, Дарк? Что видишь ты, чего не дано увидеть мне? Не дано увидеть таким, как я?

Цитируя его же, с удовольствием смотреть, как прищурился напряжённый взгляд. Дарк полоснул им по всей моей фигуре быстрым движением и снова остановил его на моём лице.

- То, что не вписывается в рамки ваших взглядов. Вы знаете, говорят, что слух человека неспособен уловить некоторые частоты, они для него слишком низкие или, наоборот, слишком высокие. В любом случае они воспринимаются им как тишина. Но это не значит, что в этот момент вокруг него не существует ни единого звука. Абсолютного безмолвия не существует априори. Просто что-то мы способны услышать, а что-то человек никогда не воспримет в силу физиологии. Так же и со зрением. Вы, Ева, смотрели на благополучные семьи, убитые горем от потери ребенка. Вы осматривали комнаты этих детей, изучали их дома и, я уверен, их окружение и друзей. Возможно даже, вы исследовали игрушки, в которые они игрались. Эти мёртвые дети. Но разве вы видели что-то другое? Что-то, кроме картинки образцовой, некогда счастливой семьи?

- Экспертиза подтвердила наличие следов побоев, нанесённых задолго до их смерти. Но эти мальчики…некоторые из них убегали из дома, некоторые неоднократно дрались…

- Я не спрашиваю об экспертизе. Я спрашиваю, что увидели вы сами?


Я резко встала со своего места, чувствуя, как появляется раздражение…его снисходительный и одновременно обозлённый тон вызывал ответную злость и желание задеть.

- Я скажу, что я вижу сейчас, Дарк. Я вижу, что ты не можешь сказать мне ничего определённого. Я вижу, что ты просто нашел способ выбраться из-под стражи, нашел способ, который примет не только следствие, но и твои подопечные. И им не придёт в голову спросить, почему тебя выпустили под залог, потому что заработанные ими деньги были использованы ради благородной цели. Так ведь, король?

Он ухмыляется, сложив руки на груди и возвышаясь надо мной стеной. Кивает головой, будто соглашаясь…и я уверена, что соглашается не со мной, а со своими мыслями.

- Вы абсолютно правы, мисс Арнольд. Но вы снова уходите от ответа на мой вопрос про семьи детей. А ведь вам тоже нужны ответы на ваши. Впрочем, - он пожимает плечами, отходя назад, будто давая мне пространство, - я не против приступить к своей очереди. Мне куда больше нравится говорить с вами про вас, чем про трупы. Они, знаете ли, не возбуждают. Не то что…вы.

- Я не знаю, - обессиленно выдохнув, ощущая, как сжимается сердце до боли в груди, потому что я действительно не знаю…он прав. Этот заносчивый мерзавец абсолютно прав. Я не могу понять, что меня смущает, что вынуждает снова и снова перечитывать протоколы допроса родителей, друзей, одноклассников, соседей этих детей.

- У нас есть заключения экспертов и есть показания докторов, наблюдавших мальчиков. В некоторых из них говорится о закрытости в общении, о нежелании ребёнка идти на контакт с родителями. В некоторых – о неоднократных драках со сверстниками из-за игрушек, из-за конфет…из-за вещей, которые были у них теперь в изобилии. Этих детей не били…

- Точнее, вы не можете утверждать этого с уверенностью.

Молча кивнуть, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота. Перед глазами тела мальчиков и зловещая тишина, окружавшая их. Что если он прав? Что если я просто не слышала то, что они пытались мне сказать…там, на другой частоте.       Как не слышал никто при их жизни.

- Зачем убегать из дома тому, кто вырос в приюте? Зачем прятаться в катакомбах, когда тебя ждут любящие родители? Что может гнать их на улицу? Ведь эти дети…они должны, как никто другой, ценить то, что приобрели.

И вдруг он замер. Мне показалось, я видела, как он каменеет. Как покрывается толстым слоем гранита его лицо, словно превращаясь в озлобленную маску. Его плечи...я словно вижу, как они застывают в неестественно напряжённой позе, и каменеют даже пальцы правой руки, лежащей поверх левого локтя.

Долгие секунды молчания под его пронзительно холодным взглядом…а затем он заговорил, и я почувствовала, как такой же камень медленно покрывает каждый миллиметр моей кожи изнутри.

- А почему вы решили, что для этих детей большим благом стала приёмная семья? Почему вы решили, что приют для них был Адом, из которого они мечтали выбраться? Почему не допустили мысли, что наоборот?

- Экспертиза…

- Направлена на исследование тела. И вы видели только тела, но ни разу не пытались заглянуть в души. Никто из них и никогда не жаловался на плохое обращение? Кому могут жаловаться те, кого бросили родители? Кому могут поверить те, кого предали самые близкие люди? И вы сами только что с лёгкостью списали следы побоев на драки и падения.

Он вдруг рассмеялся. Зло рассмеялся. И я будто смотрю, как покрывается трещинами тот самый гранит ярости. Как уродливо и быстро, подобным омерзительным извивающимся насекомым, появляется серая сетка расщелин, и кажется, что сейчас камень рассыплется в прах, обнажая истинного Натана Дарка. Того, которого я не видела никогда. Вдох-выдох, сдерживая себя от желания отступить назад, потому что вот сейчас становится действительно страшно. Сейчас, когда его тихий, пропитанный гневом голос, доносящийся как будто издалека, говорит непостижимые уму вещи.

- Эти семейные пары…они оказались бездумными глупцами, решившими, что справятся с такой ношей. Вы думаете, легко полюбить чужого человека? Даже если это ребенок? Не приласкать на час, на два, или даже на неделю. Не приходить в приют с едой и игрушками за порцией ощущения собственной значимости и благородства. Не баловать, одаривая его вещами, которые ему и не снились в тех трущобах, откуда его милостиво взяли, а полюбить? Изменить свою жизнь под него. Лечить болезни, кормить, штопать его новые штаны, купленные на твои деньги? Выслушивать жалобы соседей, которых знаешь долгие годы, на абсолютного незнакомца, глядящего зверьком на тебя из своей комнаты…Вы знаете, мисс Арнольд, любовь к приёмному ребёнку недолговечна. Она заканчивается в тот момент, когда вы сами за руку приводите его в ваш дом. Чужого человека с чужими взглядами и поведением в ваш собственный мир. И в этот же момент начинается тот самый Ад. И он не лучше и не хуже Ада внешнего мира, о котором говорите вы. Он просто другой. Вас раздражает звук его голоса, вас тошнит от запаха его тела, даже если вы сами отмывали его полчаса назад. Вы отворачиваетесь, чтобы не видеть в его глазах своё искажённое презрением и злостью лицо. У вас вызывают панику его истерики…а они будут. Обязательно. Молчаливые или громкие. Они буду в любом случае, и куда страшнее и тяжелее, чем ваши собственные. Потому что вы, да, привели незнакомца, но привели его в свой мир. Мир, в котором вам знаком каждый уголок. А вот он оказался на чужой территории с чужими людьми, которые ждут от него…всего. Да, ждут послушания, ждут любви, ждут лёгкости, веселья и, несомненно, благодарности за то, что вы вытащили его из того болота. Он больше не бедный сиротка, достойный жалости, понимания и любви…теперь он просто враг. Теперь вас приводит в недоумение сама мысль о том, что вы можете полюбить своего врага. И он начнёт свою войну против вас. Он будет бить посуду и бросаться едой, хамить и отказываться слушать ваши нравоучения. Сколько бы лет ему ни было, он сумеет заставить вас сомневаться в собственной состоятельности. И вы будете его ненавидеть и за это тоже. Не верьте, что возможно полюбить сразу и безоговорочно чужого ребёнка. Особенно, если ему далеко не год и не два от роду. Вы в смятении, мисс Арнольд, потому что вы видели не только горе в тех домах, вы видели в них облегчение, но отказались объяснить его себе. Вы в смятении, потому что в вашей хорошенькой головке не укладывается, что люди могут сожалеть о добром поступке. Не укладывается, что они могут возненавидеть себя за него и этих детей за ненависть к самим себе. Самое сильное чувство у слабых людей – жалость к себе, Ева. Самое ничтожное…но они предпочитают упиваться им, погружаться в него с головой, как погружаются в дерьмо – закрывая уши, рот и глаза, отплёвываясь, ругаясь сквозь крепко стиснутые зубы, но опускаясь всё глубже и глубже. Вы в смятении, потому что жалеете убитых мальчиков, а может, всё же стоит признаться, что им повезло куда больше, чем десяткам других, вынужденных существовать в состоянии постоянной войны? Изо дня в день?

- Повезло быть убитыми? Что за бред, Дарк? Ты знаешь, что эта тварь сделала с ними? Каким мучениям подвергла?

- Я знаю всё, мисс Арнольд…и меня настораживает тот факт, что он проделывал это только с приёмными детьми. Так, будто он хотел избавить их от чего-то более страшного.

- В таком случае он должен быть уверен, что помогает таким зверским способом. Он должен быть близок каждой из этих семей. Но они разного достатка, разного социального положения и взглядов.

- Трое из них были из моего родного города.

Его голос звучит глухо, а взгляд направлен на окно позади меня. Так, будто он смотрит на кого-то конкретного.

- Из приюта, в котором недолгое время жил я.

- Как ты оказался здесь?

- Сбежал, - всё так же глядя мимо меня, и я медленно поворачиваюсь с мерзким ощущением страха увидеть нечто страшное, нечто необъяснимое – настолько пристально он смотрит туда, но натыкаюсь лишь на наши фигуры, отображённые на стекле.

- Я долгое время рос в семье. Меня усыновили совсем маленьким.

Смотреть на его отражение в окне, замечая, как склонил голову, теперь уставившись в пол и хмурясь, будто вспоминая. Не подбирая слова, нет. Мне вообще казалось сейчас, что он разговаривает не со мной, а с кем-то в тёмном отражении окна, потому что Дарк резко вскинул голову и посмотрел прямо в него.

- Ты не знаешь своих родителей.

Отражение зло ухмыляется. И у меня от этой страшной улыбки мурашки по коже, и кажется, я слышу, как барабанной дробью заходится сердце, истерически требуя отступить, увеличить расстояние между нами, только бы не ощущать этой ледяной пронизывающей тьмы в его глазах…И парадокс в том, что распахнутое окно передо мной, а я чувствую, как холод исходит сзади, оттуда, где стоит он.

- Я знаю своих родителей. Но я с готовностью бы вспорол брюхо кому угодно, чтобы никогда не знать их.

И закричать, когда неожиданно перед самыми глазами порывом сильного ветра захлопывается с громким стуком окно. Прижав руки к груди, туда, откуда от страха провалилось в желудок сердце, смотреть, как мужчина подошёл ко мне вплотную и, положив тёплые…такие удивительно тёплые большие ладони на мои плечи, склонился к уху, глядя на меня через отражение в стекле. И его взгляд…Господи, теперь в нём не было и толики тех эмоций, что замораживали всего мгновение назад. Теперь тьма в нём была горячей, обжигающим пламенем она струилась в отражении, подсвечиваемом фарами проезжающих автомобилей.

- Теперь моя очередь задавать вопросы, мисс Арнольд.

Хриплым шёпотом, прижимаясь так, что я чувствую спиной его грудь и дыхание, опаляющее мой затылок. Чувствуя, как отступает этот холод, стиснуть руки в кулаки, чтобы не опереться на него, жадно растворяясь в жаре его тела.

- И я не настолько благороден, чтобы задавать вопросы о детях. - его руки мягко сдавили мои плечи в успокаивающем и одновременно возбуждающем жесте, - Меня интересуете вы. И только вы, Ева.

По-прежнему смотрит через стекло, обдавая тихим, рокочущим шёпотом, от которого покрывается мурашками тело. Медленно водит носом в миллиметре от моей щеки, глубоко вдыхая запах моей кожи, и я сильнее впиваюсь ногтями в собственные ладони, молясь о том, чтобы он не увидел, как вытянулись соски, не услышал, как сбилось моё дыхание и ходуном пошла грудь.

- Что именно тебя интересует?

Мысленно ругая себя и прикусывая язык, потому что не собиралась задавать этот вопрос…и всё же не удержалась.

- Расскажи мне о своей самой грязной, самой извращённой сексуальной фантазии, Ева. Расскажи в подробностях, так, чтобы я увидел её своими глазами.

О, Боже...

ГЛАВА 15

Хотела развернуться к нему, но он удержал, сжав плечи и не позволяя двинуться. А потом вдруг губами прильнул к шее, и я застыла, ощущая, как проваливаюсь куда-то вниз. Застыла, судорожно выдохнув и стиснув пальцы так, что на миг подумала – сломаю. Бесконечные мгновения оцепенения, пока влажный и такой горячий язык ласкает кожу, вызывая дрожь. И всё же прислониться вплотную к сильному телу, чтобы не упасть в ту бездну, которая под ногами разверзлась от нахлынувшей слабости. Не в силах оторвать взгляда от его рта на своей шее, выгнуться, когда ладони Дарка соскользнули вниз и накрыли бешено вздымающуюся грудь. Кончиками пальцев круговыми движениями через ткань платья…медленно, так медленно, что хочется зашипеть от досады, потребовать большего… и прямо сейчас…чертовщина какая-то. И тут же, словно услышав мои мысли, Натан сильно сжал грудь, и я застонала, закрыв глаза, чувствуя, как всколыхнулась в низу живота волна жара, опалила вены, наполнив их зажигательной смесью, только поднеси спичку – вспыхнет болью желания. Разрядами электричества под кожей на каждое жадное прикосновение его губ, и снова не успеть сдержать стона, когда вдруг резко, но нежно прикусил шею.

- Вкусная, - его голос врывается в сознание сквозь плотное марево возбуждения, - о чём любит думать девочка со вкусом корицы? - он течёт по венам, разгоняя кровь, заставляя сердце биться с дикой скоростью, так, что кажется, даже Натан может почувствовать эту оголтелую дробь, - Расскажи мне, Ева, покажи себя…настоящую.

И снова как со стороны видеть длинные пальцы, обхватывающие мой подбородок, поворачивающие лицо к себе, чтобы впиться, вонзиться губами, ломая чувство реальности надвое. Деформируя его под жёстким натиском языка, властно сплетающегося с моим, пока мужская ладонь лихорадочно оттягивает корсаж платья, чтобы накрыть полушарие груди, чтобы потянуть за твёрдый изнывающий сосок, терзать его наглыми пальцами. Его дыхание…его дыхание сбивается, как и моё. Обжигает мои искусанные губы, опутывает язык терпким вкусом горячего шоколада вперемешку с его собственным. Дааа…теперь я знаю, что так бывает. У него есть свой, особенный вкус. И мне мало…мне так мало только этого поцелуя.

Всего мгновение передышки. Для меня. Я знаю, что для меня. Я вижу это по его увеличившимся от похоти зрачкам, по тёмному, нееееет, абсолютно непроницаемому взгляду, в котором полыхает ещё более густым чёрным цветом жажда. Но Натан отстраняется всего на секунду, чтобы позволить мне сделать глоток кислорода. И в этот момент я ненавижу его…потому что начинаю видеть ту, другую реальность. И это почти причиняет боль.


***

Сожрать. Я хотел её сожрать. Я был голоден. И на всём свете не было ни одного мудака, который знал бы, что такое голод так точно, как знал это я! Когда у тебя не просто скручивало кишки и абсолютно пустой желудок, в котором даже кипятка уже не было. Неееет. От настоящего голода скукоживался мозг, иссыхал настолько, что ты хотел съесть что угодно. Даже если оно воняло дерьмом. Даже если оно было дерьмом. Ты просто хотел наполнить свой грёбаный живот, чтобы не выть от дичайшей боли, поглотившей всё твоё существо. Набить его чем угодно, потому что ощущал пустоту, такую, будто внутренности сами себя сжирали. Чем угодно, чтобы агонию эту прекратить.

И сейчас я вгрызался в самое охренительное лакомство в своей жизни и чувствовал, как оглушительным воем зашёлся голод в крови. Да, именно в тот момент, когда губами до кожи её дотронулся, тогда и понял, насколько голодный был, понял, что точно сдохну, если дозу свою сегодня же не получу.

И нет, я не солгал. Она, действительно, дьявольски вкусная. Настолько, что сводит скулы от желания съесть всю, ни кусочка никому оставить. Мог бы – под кожу бы к себе загнал. Потому и вжимал тонкое тело в себя до одури. Всё казалось, что слишком далеко. Моя одежда, её платье…грёбаное расстояние!

Стояк каменный в её поясницу упирается, а у меня от трения этого круги цветные перед глазами. Черты лица сквозь туман похоти еле различаю. Только синие, почти неоновые маяки глаз удерживают, позволяют в этом шторме устоять. Вашу мать! В голове пульсирует одна-единственная мысль – к окну её оттолкнуть и, задрав это проклятое платье, ворваться на всю длину в горячее тело. Впиваясь пальцами в мягкую плоть. Под стоны её как сейчас…только громче. И чаще. Чтобы голос сорвала, охрипла. Чёёёёрт…наваждение возвращается. Каждый раз рядом с ней, бесы её подери!

Отвлечь её хотел…чтобы вопросов ненужных больше не задавала. Ведь близко подошла. Так близко. Знал же, чувствовал, что ответит. Отзывчивая такая. Ещё там, в изоляторе это понял. Когда своего пса безразличным холодным взглядом смеряла, а от меня глаза прятать начала. Боялась. Только я тогда всё же не до конца уверен был, кого боялась – меня или себя. Позже понял. Прочёл на её лице, несмотря на то, что скрывать пыталась за маской отчуждения.

А сейчас…сейчас плевать было. На всё плевать. Потому что слишком сладкой оказалась. Даже запах у неё дурманящий. Такой, что крышу сносит и можно свихнуться от нескольких глубоких вздохов. Да я и сбрендил. Сбрендил окончательно, если так близко к себе едва не подпустил, как никого и никогда.

Именно потому и облажался. Отстранился, чтобы отдышаться позволить, а сам любовался, как псих, опухшими от поцелуя губами и кончиками пальцев дотронулся до следа укуса на её коже, чувствуя, как изнутри поднимается что-то странное, непривычное. Никогда такого не чувствовал раньше. Не к женщине точно. Всегда на девок всё равно было. Кому до меня принадлежали, и кому будут принадлежать после меня. Имело значение только то время, что они были подо мной. Да и не задерживались они подолгу рядом. Сам не позволял. Надоедали все и каждая. А теперь смотрел на небольшое покраснение с правой стороны шеи и ощущал триумф от того, что на ней моя отметина будет. Пока такая. Как клеймо о принадлежности. И я поставлю сотни таких на всём её теле. Чтобы каждый раз глядя на них, обо мне думала. Вспоминала, что я с ней делал и как.

В этот момент Ева резко повернулась к окну. Проследить за её движением и чертыхнуться, заметив в стекле, как меняется её взгляд, как испаряется плотная вуаль возбуждения, лежавшая на нём.

И затем крепко сжать челюсти, когда отражение женщины, нахмурившись, пытается отстраниться, выставляя вперёд локти.

- Я всё ещё жду твоего ответа.

- В таком случае не нужно было мне затыкать рот.

Огрызается. И мы оба знаем, что не на меня, а на себя.

- Но тебе ж понравилось.

- С каких пор ты со мной на «ты»?

- С тех самых, - дёрнул её к себе резко, сводя на нет её сопротивление, - как трогал твою грудь, мисс Арнольд. Или все твои мужчины и в постели обращаются к тебе на «вы»? Причуды богатеньких девочек?

- Зачем тебе знать обо всех моих мужчинах? Тебе никогда не быть на их месте, Дарк, - я не сдержался и засмеялся, особенно когда синее небо её глаз вспороло молниями ярости, - а теперь отпусти меня. Немедленно!

- А их было много, Ева? Этих мужчин? М? Со сколькими из них госпожа детектив проводила следственные действия?

Намеренно грубо, желая задеть. Потому что, да, взбесила меня сама. Своими словами о том, что недостоин её. Тоном высокомерным…хотя нет. Потом вспоминал и понимал - не было никакого превосходства в её голосе. Только злость…и еле заметный страх. На свою же реакцию. А в тот момент я слишком зол был, чтобы обратить на это внимание.

Усмехнулся, когда она вдруг улыбнулась, натянуто спокойно, так улыбаются, скрывая гнев или боль. И вдруг спросила почти равнодушно.

- Может, всё же продолжим игру? Ты хочешь фантазии, Дарк?

- Только самые грязные.

- Я богатенькая девочка, король бездомных. Мне не позволяли с самого рождения узнать, что такое грязь. Только стерильная чистота.

- Нет ничего отвратительнее стерильности. Слишком скучно и пресно.

- Зато безопасно.

И снова холодно улыбнулась одними губами, а у самой в глазах всё те же молнии сверкают, и кажется, приблизишься, ступишь не на тот клочок земли – ударит стрелой, оставив один только пепел.

Руки её перехватил и назад завёл, охнув, когда она ударила меня ногой в колено и злорадно ухмыльнулась. К себе её рванул, ощущая, как всё сильнее разгорается азарт в крови напополам с желанием сломать эту её самоуверенность, подчинить себе.

- Безопасность? Именно поэтому, - подталкивая её назад до тех пор, пока она не уткнулась в широкий подоконник, - ты стала следователем?

- Слишком много вопросов, не находишь?

- Нет, - зарываясь пальцами в её волосы, чтобы наброситься на искривлённые усмешкой губы, прикусывая острый язычок за эту одновременно раздражающую и будоражащую дерзость, - Фантазия!

Прорычать невольно, невнятно, не отрываясь от её рта ни на мгновение...и всё же неподвижно замереть, услышав ядовитое:

- Ты!

А после сорваться вместе с этим коротким словом. Камнем вниз.


***

Он не позволил договорить. Накинулся с каким-то гортанным рыком, опуская руки на мои бёдра, одной крепко сжимая, а второй судорожно задирая подол платья вверх.

- Дальше.

Коротким приказом. Прильнув к моей шее очередным долгим поцелуем, от которого закатываются глаза и слабеют пальцы, вцепившиеся в его запястье. Я должна…должна стряхнуть его ладонь, должна оттолкнуть от себя этого мужчину, от одного запаха кожи которого кружится голова…но я, словно заворожённая, околдованная ядом его губ, подставляю шею, всхлипывая, когда он смеет разорвать контакт даже на короткий миг.      Скользнул рукой между моих ног, и я сжала их, ощущая, как медленно, но начинает отступать это наваждение. Вонзилась ногтями в его запястье, и Дарк, наконец, обратил своё внимание на мое лицо…а я едва не закричала, увидев его взгляд. Безумный, страшный взгляд, в центре зрачка которого клубится густым дымом вожделение.

- Дальше.

Повторяет вопрос, наказывая за непослушание и вгрызаясь в мой рот уже зубами, кусает сильно, до резкой боли, такой, что я закричала. Оторвался, тяжело дыша, и вдруг оскалился, и чёрные глаза вспыхнули удовлетворением. Всего пара секунд, чтобы осознать его причину – моя кровь, стекающая тонкой струйкой по нижней губе. Я поняла это не сразу, лишь ощутив её металлический привкус. Медленно, будто сквозь туман, подняла руку, чтобы вытереть подбородок и высказать всё, что думаю о нём, но Дарк вдруг перехватил её, взор вспыхнул гневом, а потом этот мерзавец опустил голову к моим губам и языком медленно слизал снизу вверх кровь…а я выдохнула от неожиданности и от той волны вожзбуждения, которая ударила вместе с этим чувственным эротичным движением. И там, где была его рука…сильнее сжать ноги, потому что запульсировала, заныла плоть, когда наглый язык затанцевал на прокушенной губе, осторожно касаясь ранки. Не извиняясь, нет, скорее, наслаждаясь тем, что он сделал. Я почему-то была уверена, что этот мужчина не умеет просить прощения, если только издеваясь, так, чтобы своей просьбой унизить человека ещё больше или же наглядно продемонстрировать ему, что не сожалеет. Ни о чём и никогда.

На мгновение зажмуриться, чтобы не позволить поглотить себя его океану, бескомпромиссному, требовательному, властно ударявшему безжалостными волнами по моему сознанию. Почти больно. Почти страшно, что всё же утянет ко дну и не даст больше всплыть на поверхность. И поэтому призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы суметь сделать несколько рваных глотков воздуха широко открытым ртом и распахнуть глаза, встречаясь с внимательным тёмным взором Дарка. Его пальцы…они всё ещё гарцуют на моих ногах, мешая соображать, заставляя кусать щеку с внутренней стороны, чтобы нивелировать отголосками боли продолжающее накатывать возбуждение.

- Ты такого ответа ждёшь, Дарк?

Тихо-тихо в его приоткрытые губы.

- Если только один…

Не знаю, как смогла сказать эти слова. Точнее, выдохнуть. Наверное, потому что всего на секунду, но отхлынула волна желания, уступая другой, не менее суровой, не менее беспощадной волне ярости.

В попытке отстраниться от него, всё сильнее прислоняясь к стеклу спиной, понимая, что чёрта с два он позволит мне себя оттолкнуть. Такие, как он не уступают ни в чём и никогда. Особенно в том, что касается их изощрённых, непонятных игр…или игрушек. Такие, как он, скорее, сломают игрушку и будут смотреть, как рассыпается она на уродливые неровные части, как торчат из неё пружины в разные стороны, и ужасающими искусственными аккордами срывается мелодия механизма, чем позволят кому-либо отнять эту игрушку. И сейчас я чувствовала себя именно ею. Всё ещё целой, всё ещё красивой, всё ещё способной звучать, но уже игрушкой. Вот только Натан Дарк ошибся, считая, что может сломать то, что ещё не успел взять в руки. Он ошибся, решив, что сможет сделать из меня бессловесную пластмассовую куклу.

- Очень интересно, - Дарк склонил голову вбок, откровенно любуясь поставленным засосом, - дальше.

Эти сантиметры, разделяющие нас…их так мало. Слишком мало, чтобы суметь отвлечься от его слегка подрагивающей губы, от трепещущих крыльев носа, от его рваного дыхания и сумасшедшего взгляда.

- В другом городе…на другой планете…подальше от меня.

Внезапно сильным движением рук, преодолевая сопротивление так, будто оно ничего для него не значило, распахнул мои ноги и накрыл ладонью лоно, и я увидела, как он резко втянул со свистом воздух, когда коснулся ткани белья.

- Тшшшшш, - прижавшись к моему уху, шипя, подобно зверю, кружащему вокруг своей добычи, - мокрая. Мокрая и готовая, но отчаянно сопротивляющаяся, моя девочка.

- Не твоя.

Шёпотом, чувствуя, как снова одна волна уступает другой, поглощаемая ею, растворяющаяся в ней. Сумасшествие…Господи, рядом с этим психом я сама становлюсь безумной!

- Ты просто ещё не знаешь.

Сказал и тут же склонился к груди и обхватил острую вершину влажным тёплым ртом.

- Не надо, - жалобным всхлипом, зарываясь в его волосы пальцами, то прижимая голову к своей груди, то пытаясь оттолкнуть, - прошу…, - ненавидя это чертовое непослушное тело, предательски уступающее натиску Дарка.

Его рука взметнулась кверху, пригвождая к стеклу, хватая за шею и сжимая так, что я едва не задохнулась собственной просьбой.

А затем я закричала снова, когда дерзкие пальцы отодвинули в сторону полоску трусиков и одним движением ворвались в меня.


***

Это было сладко. Это было чертовски сладко поймать её крик, задержав его между наших губ, чтобы позволить ему разбиться о них. Из-за вкуса её крови ощущение, что он впился в них рваными краями и разодрал на ошмётки.

И почти больно…дааа, так сладко-больно непроизвольно сжала мои пальцы изнутри, что я застонал. Прислонился лбом к её лбу, сжимая ладонью изящную шею, ощущая, как трепыхается маленькой, пойманной в силки птичкой её сердце в горле. Такая хрупкая…всего лишь сильнее сдавить пальцы, чтобы смотреть, как распахнулись ещё шире глаза цвета лазурита, как заискрился у самого ободка зрачка тёмными полосками страх, и его не скрывают даже яркие вспышки возбуждения. Каждая очередная вместе с движением моих пальцев. Толчок – вспышка. Толчок – вспышка. И чем глубже, тем ярче и продолжительнее её отсвет.

- Тшшшш, - оскалившись от дичайшего возбуждения, когда Ева выгнулась и…дьявол…приподнимая свои бёдра, схватилась руками за мои плечи, всхлипывая.

Вытащить пальцы, чтобы размазать влагу по тугому, такому твёрдому узелку плоти. Большим пальцем растирая его, жадно удерживать её взгляд, сатанея от её отзывчивости.

С крепко стиснутыми челюстями, выдыхая сквозь зубы, алчно считывать калейдоскоп эмоций с её лица.

- Красивая…чёрт тебя подери, Ева Арнольд…какая же ты красивая сейчаааас.

Мне кажется, она вообще не слышит ни одного моего слова…а меня от этой красоты её на части ломает. Выкручивает от одного взгляда на волосы всклокоченные и раскрасневшееся лицо, на истерзанный моими поцелуями приоткрытый рот, на закатывающиеся глаза, словно затянутые плотным синим дымом.


Бред…никогда раньше не любовался ни одной женщиной во время секса. Трахал их, смотрел на грудь, колыхавшуюся в такт толчкам, на бёдра округлые, соблазнительные…на лица – только когда на коленях стояла с моим членом во рту. В глаза – только в поисках ужаса, чтобы выдирать его огромными бездонными порциями, смакуя каждую толику боли, которая загоралась на самом их дне, пока лезвие ножа плясало на нежной коже. Да, мне нравилось писать на них сталью, выводить на каждой свои инициалы. Неважно на каком участке тела. Два знака. ND. Отмечать их буквами своего имени, чтобы каждая из них знала, кому принадлежала хотя бы раз в жизни. Иначе я не кончал. Никогда и ни с кем. Мог трахать их часами напролёт и не получить оргазма. До тех пор, пока воздух вокруг нас не прорезал крик их боли. Ценой моего наслаждения была именно она.

Вашу мать! Как же колотит…как же рвёт-то на части изнутри. Словно одна за другой канаты рвутся, которыми контроль удерживаю. Вот они…лопаются с громким треском, оставаясь висеть уродливыми обрубками. Неспособные удержать…неспособные остановить того монстра, который не просто поднял голову…он вырывается мощными прыжками вперёд, движимый зовом крови своей добычи, ошалевший от аромата её возбуждения, которым, казалось, пропиталась атмосфера её комнаты, оглушённый её стонами и тихими всхлипами, он алчно жаждет разорвать женщину на куски. Голодный, он готов разодрать свою жертву прямо сейчас. Разодрать, чтобы насытиться так, как привык насыщаться другими. Грубо. Безжалостно. Заставляя кричать не только от удовольствия, но и от дикого страха и агонии. Из последних сил удерживать эту тварь, натягивая канаты, не позволяя сорваться с них, потому что она не как другие. Не знаю, почему решил так. Возможно, потому что сам не хочу с ней, как с остальными. По-другому хочу. Всё хочу от неё. Не просто тело отыметь и забыть на следующий день. Душу её мне надо. Вот ту, что по ту сторону зеркала её глаз. Я же вижу её так ясно. Прямо за моим отражением. И черта с два я её не получу.

Скользнул в тесное лоно двумя пальцами и зашипел в унисон с её судорожным вздохом. Бархатная влажность, от которой ведёт. Сносит крышу напрочь от осознания, насколько она хочет меня сейчас.


***

В его глаза. Не смея отвернуться. Словно пришитая к его взгляду. Нечем дышать. Он сжимает пальцы всё сильнее, давая понять, что, если только посмею ослушаться…посмею пойти наперекор, они сомкнутся вокруг моей шеи и будут душить до тех пор, пока я не уступлю…или же не упаду к его ногам той самой сломанной, бездыханной куклой.

Плевать…Завтра я ужаснусь этим мыслям. Возможно, через несколько минут. Но сейчас мне было плевать. Потому что я ощущала в себе и другие пальцы. Уверенные, сильные, дерзкие. Глубоко, беспощадными толчками выбивавшие стоны на грани с криками. Кусать губы, чтобы не заорать во весь голос, не признать своё окончательное поражение в этой битве, и в то же время ритмично подмахивать бёдрами в такт его толчкам, отточенным, напористым и безжалостным.

Стонать вместе с ним, пока растирает ожесточенно клитор, подводя к самой грани…к самому краю сумасшествия, и я вижу отблески своего сумасшествия в его широко открытых глазах, которыми хищно пожирает каждое моё движение. Колотит. Его колотит крупной дрожью, и эта дрожь передаётся и мне. Непослушными руками цепляться за его плечи, чтобы не соскользнуть с подоконника вниз. Словно прибитая его рукой к стеклу бабочка, отчаянно трепыхающаяся, извивающаяся от зарождающегося в низу живота наслаждения. Оно поднимается грозной волной. Выше и выше. Ещё не обрушиваясь, набирая силу, позволяя сделать последние глотки воздуха перед тем, как ударить со всей своей мощью.

Он что-то говорит…нет шепчет. Отчаянно тихо. И мне кажется, что говорит не мне, а себе. Потому что я не различаю ни слова. Только звук его голоса на фоне несыгранного хаотичного до боли в ушах громкого дуэта наших сердец.

Резко пальцы вытащил, и я протестующе хныкнула, чтобы затем зайтись в пронзительном крике, когда Дарк вонзился ими, одновременно впиваясь в мои губы страстным укусом и сильнее сдавливая пальцы на шее, перекрывая доступ кислорода. Тот самый последний вдох, чтобы после пойти ко дну, потому что она всё же ударила. Волна. Цунами наслаждения. Диким экстазом пронеслось по венам, врываясь в каждую пору кожи, парализуя, заставляя застыть неспособной двигаться под осколками взорвавшихся над нами звёзд.

Отчаянно отвечать его губам, так, будто разорвать поцелуй означает добровольную смерть, лихорадочно сжимая его пальцы лоном, ослепшая и оглохшая в мареве оргазма. И, кажется, целую бесконечность приходить в себя, ощущая, как медленно оживает каждая клетка, как возвращается слух и зрение…и сознание. Безжалостно полосует острием понимания, что только что произошло со мной. И с ним. С подозреваемым. С незнакомым мужчиной. Мужчиной, который ассоциировался только с тьмой и опасностью. Мужчиной, который смотрел сейчас на меня, прищурившись и тяжело дыша. Всё ещё дрожа от неудовлетворённого желания. В его глазах триумф и голод. Невероятная смесь, которая затянула покровом ночи сосредоточенный взгляд. И там, в том взгляде обещание всего. Всего самого грязного, что только может обещать мужчина. Всего самого опасного, что может желать женщина.

      - Уходи…, - выдавить из себя тихо. Мне кажется, он так же не слышит моего голоса, и я повторяю, - уходи, Дарк. И больше никогда не…

Не в силах сказать громче, но надеясь, что он прочтёт по губам. И он понимает, потому что качает головой, не позволяя договорить.

- Каждый раз, когда я захочу, - сказал зло и отрывисто, и я зажмурилась, чтобы выиграть пару секунд наедине со своими мыслями без давления его проницательного взора.

- Уходи сейчас...

И застонать в бессилии, когда он нервно рванул меня к себе, а у меня из глаз брызнули слёзы.

- Натаааан…уходи.

Сжимая руки в кулаки, потому что я не хочу просить…и в то же время понимаю, что иначе он не уйдет. И Дарк остановился. Застыл, безмолвно смотря в моё лицо

А после закусить губу, когда в беспросветной ночи его взгляда сверкнули яркими звездами ярость и ненависть. Натан медленно вытащил пальцы и, проведя ими по моим губам, облизнул сам, не отводя глаз от моего лица. Медленно, словно прощаясь. А потом он ушёл.

ГЛАВА 16

Он был зол. Нет, он был в бешенстве, которое, сколько ни пытался скрыть, всё же проступало на его лице, иначе как объяснить то, что от него шарахались прохожие на улице? Эти никчёмные, забитые своими жалкими проблемами людишки инстинктивно пропускали его, отстраняясь, стараясь случайно не задеть даже в толпе. Там, где казалось невиданной роскошью позволить себе быть собой. Но это стадо, наверное, оно чувствовало опасность, исходившую от него. В те редкие минуты, когда он позволял ей выплеснуться в их скучную размеренную повседневность.

Он усмехнулся, думая о том, что не так часто мог быть настолько честным с самим собой. Те часы, в которые продумывал до мелочей очередной план, и ещё более короткое время, когда, наконец, воплощал его в жизнь. И он ненавидел весь остальной мир за то, что вынужден был таскать на своём лице эту чертовую маску серости, которую навязали ему окружающие. Маску, в которой он задыхался от вони, забивавшейся в ноздри и рот, от неё «резало» глаза так, что приходилось сдерживать слёзы. Отвратительная уродливая накладка из человеческой кожи, которую приходилось натягивать на лицо каждое утро и снимать далеко за полночь, когда весь мир, презираемый им, наконец, погружался в сон, и он мог отпустить на свободу всех демонов, подобно микробам кишевших под кожей.

Да, весь этот лживый городишко, весь этот сраный мир, основанный на псевдо-ценностях не просто был ему омерзителен. Он его вводил в состояние ярости своими лживыми, смехотворными приоритетами, которые вдалбливались в голову человека. Никчёмнейшего создания во Вселенной, на его взгляд. Наименее приспособленного и достойного жизни существа животного мира. Себя он, естественно, ставил куда выше обычного человека. Чего уж там…они сами поставили его выше своей толпы, присвоив имя и источая самый настоящий панический ужас в своих разговорах о нём.

Он обожал наблюдать за животными. За любыми. За птицами, рыбами, насекомыми. И его всегда восхищала тупость людей, которым ввинтили в голову понятия о собственной мощи, в то время, как человек был наислабейшим из всех существ. Он вспоминал, как когда-то ходил с отцом на охоту, правда, отец тогда просил его не говорить никому об этой их вылазке. Он помнил до сих пор, как озирался вокруг с открытым от восхищения ртом, разглядывая буйно растущие деревья и яркие, такие нежные и красивые цветы. В тот день он сорвал на обратном пути для матери целый букет, чтобы по дороге домой, трясясь в стареньком грузовичке отца, сплести для неё красочный венок.

Отец нервничал и одновременно предвкушал предстоящее мероприятие, не забыв напомнить ему о необходимости молчания. Причину сын понял, когда увидел олениху, встрепенувшуюся на лапы после того, как она услышала тихий звук их шагов, утопавших в мягком травяном ковре. Отец, опытный охотник и меткий стрелок, вскинул ружьё и застрелил животное, радостно вскрикнув, когда оно вначале застыло, словно ошарашенное, а после второго выстрела грузно повалилось на бок на густую зеленую траву. Но мальчика тогда удивила и привела в восхищение не сцена запрещённой охоты, а маленький оленёнок, неустойчиво стоявший на ногах возле своей матери. Такой крошечный и грязный, покрытый слизью (отец после подтвердил, что, скорее всего, олененок родился незадолго до того, как они наткнулись на парочку), он неуверенно стоял на своих длинных лапах, слегка раскачиваясь из стороны в сторону и нервно дёргая ушами. Новорождённый, но уже готовый спастись бегством в случае опасности.

Через несколько месяцев он будет с презрением и откровенным недоумением смотреть на новорождённого человека. Он будет пытаться воззвать в себе хотя бы толику того умиления и любви к нему, которые услышит от других людей…но не испытает ничего, кроме некой жалости к тщедушному маленькому существу с крошечными тонкими ручками и красным лицом.

Слабые. Люди были такие слабые от своего рождения, в отличие от зверей. И всё же упорно несли в себе уверенность в собственной значимости. Венец эволюции…Как же ему смешно было слышать эти высказывания. Ему нравилось ставить на колени таких простачков, отнимая у них самое ценное. Абсурдные поступки глупых людей. Возводить в ранг высших ценностей то, что тебе не принадлежит никогда. Чужая жизнь. Дети. Он смеялся. Он громко хохотал внутри себя, там, под маской величайшей скорби, глядя на то, как убиваются одни твари, когда он отнимал жизнь у других. Идиоты, под гнётом общества называвшие смыслом своей жизни детей. Это было действительно смешно. Ведь он уже знал, а им предстояло узнать лишь в конце своего пути, что настоящий смысл жизни заключался в самой жизни. В простом существовании в этом времени в этом пространстве среди этих людей. Ничего великого. Никакой божественной, высшей сути. Всё обыденно и элементарно. Но вот насколько красочным и многослойным будет этот самый смысл зависело только от самого человека. К сожалению (хотя нет, он всегда был честен перед собой и не сожалел ни об одной твари, окружавшей его), многие из них даже не представляли, как добиться этой многогранности. Боясь быть осуждёнными, непонятыми, стать изгоями, они засовывали глубоко в задницу свои самые откровенные мечты и самые ужасающие мысли, предпочитая безликую бесцветную однослойную повседневность давлению общества. Они были грязными, развратными, жестокими и упорно душили чертей в своих головах, пририсовывая их трупам белые крылышки. И они могли обмануть кого угодно, но только не его, не Живописца. Он разбирался в искусстве рисования человеческой души, как никто другой. Он знал, что до определенного момента эта душа ещё пестрела красками-мечтами, затем они становились всё более блеклыми, превращаясь в тусклые пятна на покрытом грязью сером полотне…воистину жалкое зрелище, но даже он не мог остановить этот процесс. Единственное, что он всё же был в силах сделать – это не позволить чистым красочным душам запачкать, стать бесформенной безликой посредственностью. Не позволить им растерять все эти краски, которые делали их личностью. Каждого своего носителя. А затем дети вырастали. А он…он не мог позволить этим ярким пятнам кануть в небытие, и поэтому предпочитал забирать их насильно.


***

Возможно, кто-то назовёт его психом. Те самые трусливые людишки, дрожащие в суеверном страхе перед сулимым наказанием. И неважно, в чём оно состояло для них. Они заслуживали его презрения только из-за наличия этого самого страха. И он с готовностью презирал, в своем сознании представляя их жалкими букашками, которых можно раздавить носком ботинка в любой момент, как только тебе надоест наблюдать за их передвижением. Всего одно движение – приподнять часть ступни и с улыбкой слушать, как что-то тихо хрустнуло под ногой.

Он остановился, оглядываясь по сторонам в поисках такси. В воздухе закружились мокрые снежинки, он посмотрел наверх и нахмурился, увидев затянутое тёмными тучами небо. Тяжёлые, они походили на грязь, щедро размазанную по небу.

Откуда-то сбоку раздавались голоса, явно спорившие на повышенных тонах, но он даже не обернулся, краем уха уловив отдельные фразы.

«Господа нашего», « …не пропустить мессу», «…исповедаться».

Беседы ни о чём. Иногда ему хотелось подойти к одному из таких идиотов и, полоснув его остро заточенным лезвием ножа, который он всегда носил с собой в кармане пальто, смотреть, как тот истекает кровью. Смотреть, как взывает к этому своему Господу, моля о пощаде. Он прокручивал в своей голове раз за разом всю сцену этого великолепного действа. Иногда ему казалось, что он знает, какой будет в этот день погода, как будет трепать волосы и полы его длинного чёрного пальто ветер. Он ощущал, как нещадно будут вонзаться в лицо снежинки. Почему-то в его воображении это событие происходило неподалеку от церкви. Нет, он не видел ни разу её раздражающего до нервной сыпи очертания в своей голове, но отчетливо слышал звон колоколов в момент, когда придуманный им ублюдок падал на колени, схватившись ладонью за перерезанное горло. Он так явно представлял, как хлещет между пальцев кровь, в своем сознании он даже слегка отходил назад, чтобы не запачкать обувь этим дерьмом и без ущерба для своего наряда смотреть, как окрашивается бордово-красным грязный снег. И он точно знал одно: до сих пор ни разу не сложились все части мозаики так, чтобы эта сцена, наконец, воплотилась в реальности. Каждый раз не хватало какой-либо мелочи: или колокольного звона, вызывавшего такую привычную тошноту, или высокого тополя у старого четырёхэтажного дома, возле которого должен был упасть верующий придурок, или цвет ботинок и шляпы на будущем трупе. Но он любил ждать. Он любил предвкушать то или иное важное событие, представляя каждую мелочь так явно, что иногда казалось – он не придумал, а видел всё собственными глазами.

Выругался, когда заморосил дождь, смешанный со снегом. Впрочем, он любил дождь. Он так походил на слёзы.

Такси, громко взвизгнув тормозами, остановилось, и он резко заскочил внутрь.

      - К катакомбам, - не смотря на водителя и чувствуя, как начинает таять гнев. Впрочем, он привык жить с ним, тщательно скрывая это чувство даже от самого себя. Бросил взгляд на часы и расслабился. У него было в запасе несколько минут для того, чтобы собраться с мыслями. И самое главное – он не опоздает. Не должен опоздать. Закрыл глаза, ощущая, как по телу медленно магмой растекается предвкушение. Каких-то полчаса, и он увидит своего Ангела. Впервые пошлый религиозный термин вызывал не отвращение, а эмоциональное возбуждение. Всё ещё не открывая глаз, он позволил теплой энергии неторопливо вплетаться в кровь, подогревая её, будоража, вызывая желание приставить пистолет к затылку жирного придурка, сидящего перед ним, с требованием поторопиться. Но он подавил в себе эту блажь. Ничто так не разогревает аппетит, как голод. Он и является лучшей приправой к любому блюду. А человек чувствовал себя очень голодным. Особенно когда остались считанные минуты до встречи с Ангелом. Перебирал пальцами в воздухе, вспоминая, какие мягкие, почти шёлковые у Ангела волосы. Он дотронулся до них всего лишь раз, и в тот единственный раз ему пришлось сжать зубы, чтобы не застонать вслух, когда от этого прикосновения так сладко заныло во всём теле. Пальцы сжались в кулаки, когда представил, как широко распахнутся светло-карие большие глаза мальчика, когда он позволит себе большее, чем просто приобнять его. Он тяжело выдохнул, вспомнив, каким очаровательным, всё ещё по-детски наивным был приоткрытый от удивления рот с пухлыми губами. Ангел, не веря своему счастью, рассматривал подарок, который он ему дал.

Нос защекотало запахом чистого детского тела. И понимание, что мальчик в тот день купался именно ради встречи с ним вызвало всплеск азарта. Да, он отлично знал, что в обычные дни детей с приюта никто не мыл, так как мыло, да и вода там были дорогим удовольствием. Но вот перед встречей с важными людьми юные тела отдраивали, как драят комнаты ленивые хозяйки перед приходом гостей.

Очередной глупый стереотип. Чистота. Люди придавали ему слишком большое значение, маскируя под чистотой собственного образа свои самые грязные мысли. Но он…он научился видеть куда глубже в человека. Он научился сквозь комья людской грязи или же, наоборот, показной блеск видеть те самые краски, которыми были покрыты души его ангелов. И он жадно тянулся к ним, как жаждущий зверь тянется к водопою за глотком живительной силы, которая наполняла нутро всё последующее время до того, как начиналась очередная ломка.

- Вот же мразь, - таксист выматерился, отрывая его от приятных мыслей, и мужчина недовольно посмотрел на него, - я говорю, как только земля подонков таких носит?

Смешно. Он садился в такси, погружённый в себя, и не сразу обратил внимание на то, что с ним чёрт знает сколько времени уже разговаривают.

Он продолжил молчать, не желая задавать уточняющих вопросов и тем самым поддержать разговор.

- Живописец этот…это какой тварью нужно родиться, чтобы детей убивать, ещё и того их…а? Вот как у нормального мужика может на мальчика встать?

Таксист посмотрел на него в зеркало, ища во взгляде поддержки, а он лишь хмуро отвернулся, представляя, как было бы приятно обхватить этот жирный затылок ладонью и впечатать тупую голову прямо в грёбаное зеркало. Представил, как бы заорал придурок, когда в его тёмное потное лицо впились бы острые осколки.

- Вот нечего сказать на это. Понимаю. А его понять не могу. Больной ублюдок.

Он улыбнулся, глядя на проносящуюся за окном дорогу, скрытую за плотной шторой снежного дождя. Никогда таким не понять его. Потому что они сами и являлись теми тварями. Не принимающими решения баранами огромного стада, слепо следующего за своим пастухом на бойню. Нет, он не желал быть пастухом. Он не видел нужды вести за собой толпу жалких никчёмных существ, способных только жрать, спать и размножаться. Он не испытывал к ним ненависти как таковой, просто потому что по отношению к ним это было слишком сильное чувство.

Он был волком, который лениво расхаживал у самой кромки леса, периодически выходя на охоту за самыми нежными, самыми сочными кусками мяса, не позволяя им стать такими же убогими кусками дерьма, как их взрослые собратья.


- Мерзкая погода.

Таксист решил перевести тему, и он молча кивнул, продолжая представлять окровавленное, перекошенное от боли лицо кретина с торчащими из него кусками зеркала.

Возможно, они встретятся ещё…хотя при желании ему ничего не стоило найти этого идиота по номерам машины. Найти и заставить подавиться каждым сказанным словом. Даже прямо сейчас. Как только он остановится за чертой города, возле старых катакомб. Место там было опасное, вокруг ошивались пьянчуги и бродяги. Никто бы не удивился, обнаружив труп таксиста где-нибудь в кустах возле развороченной и разобранной на запчасти машины. Если бы не одно «но». Он слишком торопился на встречу с Ангелом и не желал портить себе аппетит омерзительной вонью грязного тела этого недоумка.


***

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как ленивое солнце нехотя выглянуло из-за крыш домов. Неожиданно на ум пришла мысль, что этот город был каким-то серым. Сам по себе. Нет, он, конечно, был украшен праздничными лентами и гирляндами, которые развевались как на обнажённых кронах деревьев, так и на высоких одноногих фонарях, освещавших улицы. И тем не менее, даже декорациям не удавалось скрыть его безликость. Впрочем, разве не поэтому я захотела именно сюда? Поняв, что иногда слишком яркие цвета – не что иное, как перекрашенный серый? Хорошо спрятанный под слоями других красок. Нужно всего лишь сковырнуть их, чтобы добраться до истинного, до отвращения обыденного, так похожего на грязь под ногами.

Прислонилась лбом к прохладному окну, думая о том, что всего лишь несколько часов назад Дарку удалось разукрасить для меня этого город. Удалось заставить взорваться небо над ним ослепительным салютом, настолько красочным и ярким, что даже сейчас, при воспоминании об этих залпах там, под кожей будто разливался жидкий огонь, царапая обжигающими языками пламени каждую клетку тела.

Невольно застонала, когда на короткий миг перед глазами чёрно-белая картинка вспыхнула самой настоящей феерией света с изумительной мелодией сопровождения. Она звучала его голосом.

«Красивая…чёрт тебя подери, Ева Арнольд…»

И снова мурашки вверх по позвоночнику, и кажется, что тёплое дыхание щекочет затылок, вызывая инстинктивное желание тянуться к этому теплу, взять его в ладони, сохранить между пальцами.

А ведь он и был тем самым чёртом. Дьявол во плоти…иначе как объяснить всё это? Пусть я не знаю, кто он…да, я всё больше убеждаюсь, что не знаю ровным счётом ничего об этом мужчине. Мне всё чаще кажется, что эта история с бездомными – это своеобразная городская легенда, что Натан Дарк водит за нос всех, а на самом деле…на самом деле я понятия не имею, кто он.

Но ведь я знаю себя! Я ЗНАЮ СЕБЯ! Я знаю, что мужчины меня не возбуждают. Точнее, никто и никогда до такой степени. Никто и никогда до состояния, когда кажется, что, если остановится, если только решит разорвать контакт, отстраниться, я умру. И в то же время знать, что я умру, если продолжит…и между двумя смертями выбирать вторую, потому что она слаще. Она ярче, и её отголоски до сих пор звучат глубоко под моей кожей, отдаются эхом удовольствия по всему телу.

Распахнула окно настежь. Жарко. Слишком жарко. Жидкий огонь слизывает языками пламени впавших в спячку бабочек, застывших в низу живота. Они сбиваются в маленькую кучку, прижимаясь друг к другу, испуганно трепеща полупрозрачными крыльями. Такими хрупкими, что я чувствую, как они сгорают за секунду, осыпаясь черным пеплом вниз.

Вдыхать морозный воздух открытым ртом, закрыв глаза и позволяя порыву ветра ударить со страшной силой в грудь. Так, что приходится схватиться за подоконник, чтобы не упасть. И от этого контраста меня знобит, бьёт крупной дрожью, и я словно со стороны вижу, как трясутся пальцы, вцепившиеся в белую поверхность.

Это не просто неправильно. Это не просто глупо. Спать с подследственным…и даже если он не совершал убийств мальчиков, то на его совести немало других преступлений, за которые Дарка следовало бы упрятать в тюрьму на продолжительный срок. Но вместо этого я позволяю ему доводить себя до сумасшествия. При воспоминании о том, как кричала в его губы голодной самкой, стало жарко и к щекам краска прилила.

Это не я! Эта история не обо мне. Загораться за доли секунды только от одного взгляда мужчины, желать его прикосновений так неистово, сжиматься в комок оголённых нервов только от хриплого голоса, намеренно растягивающего слова, ласкающего и одновременно терзающего им.

У меня были отношения. У меня был Росс, с которым я едва не обвенчалась. Состоятельный, успешный, спокойный, хладнокровный, мужчина, который ухаживал за мной с самой школы. Точнее говоря, уже со школы у меня не было даже мысли о том, что мы не поженимся. Да. Именно так. Всё было решено не нами, но мы оба с ним приняли правила игры. Я – потому что не представляла, что можно по-другому. А он…а он говорил, что влюбился в меня ещё в младших классах. Но разве любовь замораживает? Разве она не должна быть похожей на самое настоящее, самое свирепое пламя? Любовь Росса была другой. Спокойной. Нет, ледяной. В его глазах не клубилась ночь, они были подобны голубой изморози на окнах. И поначалу мне нравилось разглядывать её узоры. Мне нравилось смотреть в них, в поисках…а я не знала, что искала в переплетении блеклых синих кружев. Было ли что-то спрятано в них. Просто в один момент я поняла, что больше нет ничего. Во мне нет. Ни стремления увидеть нечто большее, скрытое в центре его зрачков, ни желания ощутить его такую уместную чуткость, ни сил играть дальше эту роль. Иногда человек перегорает. Я видела это в собственном отце. Пылавшем подобно факелу в беспросветной пещере, он сгорел, как сгорает спичка – за считанные мгновения, узнав о предательстве матери. Потух, и больше ни одной женщине не удалось заставить его вспыхнуть снова.

Иногда мне казалось, что холодом веяло не от Росса, а от меня. Глядя на то, каким в меру весёлым, в меру общительным, в меру участливым он был с нашими знакомыми, с моим отцом, со своими родителями. Достойный представитель своего окружения. Такими гордятся. Таких демонстрируют подругам и с ними создают крепкие семьи, будучи уверенными в благополучии своих будущих детей. От таких не сбегают за неделю до свадьбы. Никто и никогда в здравом уме. Так, по крайне мере, сказала вырастившая меня Мария, с ворчанием и явным недовольством помогавшая мне собирать чемоданы. И нет. Он не изменил. Он не обманул и не предал. Предала его я. Просто в какой-то момент я проснулась с ощущением, что если задержусь еще хотя бы на день, если позволю ему прикоснуться к себе хотя бы раз, то взвою. От холода этого проклятого взвою, как воют дикие звери.

Возможно, во мне было слишком много от моей матери…иногда я думала об этом и чувствовала, как внутри разливается свинцовая ненависть к ней и к самой себе. Возможно, я просто перегорела, никогда не вспыхнув.

Ветка дерева, упиравшаяся в самое окно, закачалась, и я повернула голову, чтобы встретиться взглядом с опустившейся на толстый засохший сук вороной. Раскрыла рот, громко каркнув и встрепенувшись крыльям. Разрушая тишину рассвета и уставившись на меня немигающим черным глазом.

Такая же мрачная, как и всё в этом городе. Здания, деревья, дороги, редкие памятники, огромная свалка на самой окраине, жители и даже церковь. Видит Бог, за всё это время я даже на воскресной службе не была. Только по работе. Местная церковь казалась ненастоящей, какими бывают церквушки в плохих театральных постановках, она вызывала желание скорее покинуть её стены. Иногда я думала, а есть ли что-то настоящее в этом городе? Что-то, что не заставляет сомневаться в своем содержании, что-то честное…и понимала, что таковым был только Живописец. Какая бы мразь ни скрывалась за этим прозвищем, она, по крайней мере, была искренна в своих действиях и желаниях. Пусть даже они вызывали самую откровенную ярость и негодование.

Всё остальное несло в себе больше вопросов, чем могло дать ответов. В том числе и Натан Дарк…будь он проклят! Не знаю, каких сил мне стоило остановить его. В какой-то момент, когда показалось, что не уйдет, на глазах выступили слёзы…облегчения. Как оправдание собственному нежеланию остаться одной, потребности взять то, что он предлагал. Взять всё, до последнего глотка, и, глядя в его глаза, я понимала, что это будет глоток чистейшего, но самого вкусного, самого потрясающего яда, который можно попробовать лишь раз.

Резко отошла от окна и взяла со стола наши с ним чашки. Мне просто нужно собраться. Что бы ни задумал Натан Дарк, он либо расскажет мне всё сам и добровольно, либо снова вернётся за решётку. И завтра же я отправлюсь в его чёртовы катакомбы.

ГЛАВА 17

- Натан, - Элен извивается, пытаясь оттолкнуть меня, - На…, - зашипела и одновременно всхлипнула жалобно, - тан…прошууууу, - снова всхлип, но тут же замолчала, впиваясь острыми ногтями в мои плечи, чтобы затем выгнуться и закричать. Из её глаз брызнули слёзы то ли боли, то ли наслаждения. По хрен. Я закрыл глаза, не желая смотреть, как красивое лицо с молочно-белой кожей пошло красными пятнами, растрепались тёмные кудрявые волосы, мокрые от пота, потому прилипшие ко лбу, а на кончиках коротких светло-карих ресниц задрожали прозрачные капли.

Так омерзительно хнычет, содрогаясь и сжимая меня мышцами лона…в который раз за эти часы до рассвета? А чёрт его знает. Мне было плевать. Она меня бесила. Раздражала своим голосом, слишком тонким, визгливым, своими воплями в момент оргазма…и мне до отвращения кажется, что они наигранны, ненастоящие, несмотря на то, что я чувствую спазмы её удовольствия.

Резко вышел из неё и развернул к себе спиной, только чтобы не видеть эти губы, почти кукольные, красные и широко открытые. Элен считалась первой красавицей в больнице, в которой работала. Не знаю, почему туда поехал сразу после Евы. Взял машину и в клинику, где просто схватил девушку за руку и в номер отвез. Домой не захотел…на чужой территории, чтобы потом не вспоминать, как на моей кровати корчилась очередная шлюшка.

Без лишних слов, чисто механическими действиями, просто чтобы тупо унять напряжение в паху, которое вызвала другая женщина, и попробовать утихомирить иную боль, которая сейчас поднималась волнами злости в районе груди. Огненными волнами. На сучку, явно давшую понять, что ни хрена недостоин трахать её благородное тело. Слишком чистое, видимо, для меня.

За волосы цвета ночи к себе притянул и вонзился сзади под её скулёж жалобный. Зубы стиснул, когда обхватила, словно кулаком, и взвыла, потому что не было никакого желания дать ей привыкнуть, расслабиться. Только глаза закрыть и представить на её месте другую сучку. Такую же темноволосую, стройную…и ни черта не такую же. Мерзкое ощущение от того, что знаю: у неё глаза другого цвета, и кожа, и пальцы не такие длинные, и шея ни хрена не настолько изящная, и пахнет от неё не корицей. Лекарствами воняет, я её со смены как раз вытащил. Потому что не хотел заморачиваться и новых цеплять или снимать за деньги. Времени не было. Неа. Ни искать, ни говорить. Лишь драть жёстко и беспощадно под её стоны и вопли.

К себе дёрнул за шею, и женщина выгнулась и закричала, цепляясь пальцами за стерильно-белые простыни, а я глаз не мог отвести от двух букв, вырезанных на её затылке. ND. Мои инициалы. Знак особой принадлежности. Нет, это не значило, что её не мог трахать другой мужчина. Это всего лишь означало, что я смогу отыметь её в любой момент. Эти наивные дурочки думали, что инициалы давали им какие-либо привилегии. Особенно те, кто был незамужем и почему-то считал, что их дырка между ног и тот факт, что они дали мне её попользовать, имеет хоть какую-либо ценность…некоторые идиотки любили щеголять ею, делая высокие причёски и демонстрируя буквы окружающим. Считали, что я выделял их из толпы, или придавали какой-то особый смысл, называли «ритуалом». Смешно. На самом деле меня забавлял сам процесс. Мне нравилось смотреть, как окрашивается их кожа красным, нравилось, как выглядят окровавленные буквы моего имени на женском теле. Точнее, на моих живых игрушках. Мой собственный логотип на них. Ведь с игрушками можно обращаться как угодно, их можно даже сломать, разбить или изуродовать, и даже тогда игрушка не посмеет высказать своего недовольства.


***

Отпустил Элен только после того, как, наконец, кончил. После того, как вертел её всю ночь, словно самую настоящую куклу. Обозлённый. Не на неё, а на себя. За то, что в мозги въелась эта маленькая богатенькая дрянь с глазами цвета синего неба, и не желает вылезать из них, как бы ни старался вытряхнуть её. И словно последний кусок дерьма, получил разрядку, только когда опустил шалаву на колени и долбился ей в рот, закрыв глаза и представляя, что это губы Евы обхватили меня и неистово сосут. Что это она впивается ногтями в мои бёдра, и яркими вспышками воспоминаний, как стонет мне прямо в рот, закатывая глаза и насаживаясь на мои пальцы…такая красивая в этот момент. Настолько моя, что яйца поджимаются от дичайшего возбуждения, а член начинает дико пульсировать в преддверие оргазма. И сразу после него окатило чувством презрения к самому себе – никогда не был зависим от одной женщины настолько, чтобы думать о ней с другой…чтобы, мать её, не кончать из-за неё с другой.


Лежал на гостиничных простынях и смотрел, как собирает свои разбросанные по полу вещи, передвигаясь на шатающихся ногах, как обычно, молча и стараясь не смотреть мне в глаза. Элен – девушка опытная, знает, что меня раздражает абсолютно любой контакт после секса. Никаких прикосновений. Никаких объятий. Никаких разговоров. Мы оба кончили. Оба использовали друг друга самым правильным способом, и нам больше не о чем говорить.

Захлопнулась дверь, и я отвернулся, уткнувшись лицом в подушку и думая о том, что когда-нибудь вот так же будет уходить Ева Арнольд. Молча и после горячего секса. Так же, как все до неё и все, кто будет после, пахнущая мной и с моими отметками на затылке.

Не знаю, какого хрена уступил ей. Не мог сам себе объяснить. Тем более, когда она так жарко кончала на мою руку. Тем более, когда знал, что стоит всего лишь подтянуть к себе, развернуть спиной к окну…

Возможно, потому что слишком искренней оказалась её просьба. Дьявол, а она ведь даже не попросила, но её голос. Он сорвался. А я…я не захотел сломать окончательно. Иногда за словом «прошу» или «пожалуйста» стоит так мало, а люди слишком много внимания уделяют этим словам. Я не умел просить. И всегда злился, когда просили о чём-то меня. Особенно люди взрослые. Словно признавая свою немощность и бессилие. Жалкие слабые идиоты, предпочитающие унижение и помощь со стороны борьбе.

Но и такая, как Ева Арнольд, дочь самого Марка Арнольда, имя которого многие произносили только шёпотом и только с оглядкой по сторонам, навряд ли умела вот так умолять, как умоляла меня. Без этих унизительных терминов, но с таким отчаянием, что не смог проигнорировать.

Пальцы наткнулись на лезвие ножа, валявшегося рядом с подушкой, и я застыл, когда их начало колоть от желания вонзить его острие в нежный затылок мисс Арнольд. Представил, как смотрелись бы они на её коже, и в паху снова заныло. Лезвием медленно очертить собственные губы, вспоминая вкус её крови, и невольно выгнуться на постели, ощутив прилив возбуждения. Только от мыслей о ней. Моё дьявольское наваждение. Закрыл глаза, ныряя рукой под простынь и обхватывая пальцами эрекцию. Ничего, это был лишь первый раунд, Ева Арнольд. Я дал тебе передышку, и это последняя моя уступка тебе.


***

- Мистер Дэй, - он напрягся, услышав своё имя, длинные смуглые пальцы стиснули свежий номер газеты, которую он держал в руках, - к вам пришли. Мистер Филипп Арленс.

Управляющий не говорит – еле слышно шепчет. Он отлично знает, что нельзя отвлекать мистера Дэя от завтрака, ведь тот в это время всегда сосредоточенно изучает последние новости и предпочитает полное спокойствие и тишину. Впрочем, старый и опытный Вилберн Джонсон, с самой своей юности служивший семье Дэй, к которым много лет назад пришёл устраиваться простым садовником, и не помнил, чтобы в этом доме было по-другому. Как, правда, и в их старом семейном гнезде, откуда его привёз с собой молодой хозяин чуть менее десяти лет назад, за что до сих пор Джонсон испытывал некое недоумение. Переезжая в столицу и оставляя город, в котором родился и вырос он сам, и в котором рос молодой Дэй, он уж точно не предполагал, что останется единственным жильцом этого роскошного здания, построенного едва ли не сотню лет назад. Насколько было известно Вилберну, этот огромный дом был куплен отцом Кристофера, уважаемым в своем городе человеком и влиятельным бизнесменом, который решил расширить строительный бизнес и впоследствии переехать в столицу.


- Проводи его в гостиную. Я сейчас подойду.

Сказал спокойно, возвращая управляющего в реальность из мыслей о прошлом, а сам снова обратил всё своё внимание на газету.

Джонсон кивнул и бесшумно закрыл за собой двери, следуя в гостиную. Вспомнил, как отец Кристофера рассказывал своей жене о планах на будущее, о важных изменениях, которые последуют в их жизни, когда они наконец переедут в столицу. Ледяную улыбку на её губах. Ну да разве он видел за все годы своей службы другую у неё? Точнее, с того дня, как у них дома появился маленький Кристофер? После долгих попыток забеременеть, после походов по больницам и местным целительницам, Виктор Дэй в один момент попросту исчез и появился лишь через неделю с младенцем на руках. Представил его, как своего сына Кристофера. Горничные потом шушукались в столовой, говорили о том, что нажил он его от какой-то видной особы, которая не могла себе позволить иметь внебрачного ребёнка, и поэтому отдала его отцу. Кто-то из них, как помнил Джонсон, утверждал, что мальчика забрали из детского дома, и он не являлся биологическим сыном Виктора. Естественно, прислугу ставить в известность никто и не подумал, правда, знакомя её с новым членом семьи, старший Дэй ясно дал понять своим работникам, чтобы те не смели далее озвучивать свои домыслы.

Впервые за долгое время Вилберн стал свидетелем скандала. Нет, конечно, ссора происходила не при нём, но истошные крики всегда спокойной и уравновешенной Алисии Дэй, казалось, раздавались в каждом углу их дома. Она категорически не хотела принимать чужого ребёнка, уговаривая мужа продолжить пытаться завести собственного. Она угрожала, что не подойдёт к «ублюдку», «выродку шлюхи» даже на метр и никогда не назовёт его сыном…и видит Бог, урожденная Алисия Блэкмор, дочь обнищавшего английского графа, вынужденного отдать своё дитя американскому дельцу, сдержала своё слово. Первые несколько месяцев Вилберн ждал, что хозяйка сдастся, что уступит очарованию малыша, которому он сам уступил безоговорочно, как только мистер Дэй передал ребенка ему прямо в руки с указанием найти кормилицу. Вилберн, потерявший к тому времени от тяжелой болезни жену и двоих своих малолетних сыновей, не смог устоять и остаться равнодушным, когда посмотрел в большие чёрные глазёнки ребёнка, который активно шевелил в воздухе крепко сжатыми крошечными кулачками. Он что-то лепетал, а управляющий не смог сдержать улыбку, глядя в это казавшееся удивлённым личико.

Гораздо позже Джонсон обратит внимание, что к этому ребёнку невозможно было оставаться равнодушным. Или его любили, как он и толстенькая нянька Бетти, или же боялись, как остальная прислуга, или же, как приёмная мать, замораживали своей глухой ненавистью, которую не ощутить мог только абсолютно деревянный человек.

Кристофер никогда таким не был и именно поэтому в какой-то момент из смеющегося весёлого мальчугана превратился в замкнутого, закрытого от всех ребёнка, который со временем всё больше сопротивлялся своему окружению.

Правда, так было до смерти отца.

Джонсон остановился, сухо улыбнувшись визитёру, нервно сжимавшему дрожащими пальцами поля серой шляпы. Мужчина оглядывался по сторонам, изучая роскошное убранство прихожей, в которой его оставил управляющий, и Джонсон невольно вытянулся, ощутив своеобразную гордость. Ведь это именно он помогал молодому Дэю обставлять особняк после похорон отца. Если уж быть совсем честными, Кристофер принимал в этом участие лишь с финансовой стороны. Да, Джонсону было неприятно, но приходилось признавать, что молодой хозяин совершенно не интересовался этим домом, проводя здесь мизерную часть своего времени. Суммарно не наберется и трёх месяцев в году. Постоянные разъезды не позволяли большего. Так оправдывал в своих глазах хозяина Джонсон, хотя, конечно, всё это втайне и не смея выразить истинных чувств. Не за это ему платили неплохое жалованье. Правда, это не мешало в душе старому управляющему недоумевать, каким образом некогда доброжелательный и вроде бы искренний с ним юноша вдруг стал относиться к нему, как к прислуге…и не более.

- Следуйте за мной.

Как обычно безэмоционально. Не оглядываясь, пройти в гостиную, прислушиваясь к раздающимся позади тихим шагам мягких ботинок посетителя. В последнее время директор приюта зачастил к ним. Впрочем, многое поменялось со смерти старого хозяина.

Вилберн распахнул двери в гостиную, выпрямившись и сложив руки «по швам». Дождался, пока гость пройдёт в комнату мимо него, и вежливо поинтересовался, предпочитает ли тот кофе или чай. Получив нерешительный отказ, он молча кивнул и вышел, оставив мистера Арленса одного.

Вилберн Джонсон ненавидел слухи и всегда старался заткнуть слишком болтливые рты своих подчинённых. Когда услышал омерзительное предположение одной из горничных, проработавших к тому времени несколько лет в их доме, о том, что у хозяина были странные предпочтения, уволил её с работы, не задумываясь. Просто сообщил хозяину, что та не справляется со своими обязанностями, а так как авторитет он в этих вопросах имел в глазах четы Дэй неоспоримый, то девку вышвырнули на улицу буквально к вечеру того же дня. Остальные служанки усвоили урок мгновенно, и повторной демонстрации не потребовалось.

Много лет спустя именно её плачущее лицо вспомнит Джонсон, обнаружив окровавленную простынь, наспех спрятанную в декоративной нише за изголовьем кровати родительской спальни. Единственный раз. Ни до этой находки, ни после Джонсону было не к чему придраться…и в тот день он бы не придал должного значения этому событию, потому что утехи хозяев его нисколько не касались. Если бы не одно обстоятельство, от мыслей о котором он в ту ночь проснулся в холодном поту. Алисии в то время не было дома около нескольких дней, и никто, кроме Кристофера, не заходил к отцу. Горничные…конечно, горничные. Только успокоив себя подобным выводом, управляющий и смог уснуть под утро. Вот только ему так и не удалось понять, с кем из этих молодых женщин мог изменять своей жене Виктор.

А со временем он перестал задавать безмолвные вопросы, но проникся к пареньку какой-то особой заботой, которую тот, правда, долгое время не принимал.

Проходя по коридору в сторону кухни с намерением отдать распоряжения по поводу обеда повару, он бросил невольный взгляд на свежеокрашенную в благородный молочный цвет стену, на которой до ремонта красовался портрет Виктора Дэя. Когда-то он висел в его кабинете, именно поэтому Джонсон запомнил каждую деталь картины. Равномерный шаг управляющего невольно сбился, когда он вдруг понял, что всё же намного лучше в его памяти сохранилось выражение лица захлёбывавшегося в собственной крови хозяина, чем то, что было на портрете.


***

Он слушал директора сиротского приюта вполуха, внимательно рассматривая его пальцы, нервно теребившие сначала слегка потрёпанную серую шляпу, а после того, как всё же он отложил её на мягкий, обитый тёмной кожей диван, взявшиеся за полы такого же серого твидового пиджака в мелкую клетку. Немного полноватые и короткие, они сочетались с пухловатой ладонью, да и вообще всем образом невысокого темноволосого мужчины с зачёсанными набок волосами, призванными скрыть проглядывающую плешь.

Почему-то, в очередной раз услышав от Вилберна фамилию посетителя, он испытал раздражение, правда, тут же подавил его силой воли, призывая себя не делать преждевременных выводов. Всё же за последнее время у него об Арленсе сложилось впечатление не как о жалком просителе, навязчиво клянчащем материальные блага, и он сам с готовностью предложил в начале их знакомства любую посильную помощь. Но кто знает, насколько быстро бы всё изменилось? Многие люди со временем перестают воспринимать помощь как таковую, переводя её в разряд долга. Причем должен становишься им ты. Впрочем, когда это срабатывало с ним самим? За всю жизнь у него был только один человек, которому удалось безнаказанно вить из него верёвки, и видит Бог, он бы отдал большую часть оставшейся жизни, чтобы снова увидеть её. Вот только разве не объяснили ему ещё в детстве, что никакого грёбаного Бога не существует, а сказки…сказки хороши только для тех, кто их сочиняет. Как средство манипуляции другими людьми.

-Мистер Дэй, - Арленс нахмурился, рассматривая в опустевшей чашке чая одному ему известные символы, возможно, искал нужные слова для продолжения разговора, - мы составили примерный план необходимой реконструкции приюта, и теперь дело осталось за вами, так как вы…

      Его собеседник лишь махнул рукой. Ему не нужны были напоминания о собственных обещаниях. Он дал слово помочь с расширением крошечного приюта и строительством подъездной дороги к нему, и не собирался брать его назад. Усмехнулся, зная, что стоит за этим громким «мы». Перед глазами появилась картина склонившегося над узким старым столом при свете тусклой лампочки Филиппа со взъерошенными, когда-то кудрявыми волосами, теперь торчащими в разные стороны. Он внимательно чертит простым карандашом новое здание, которое должно прилегать к приюту, нервно стирает получившийся рисунок, выпрямляясь и поводя затекшими плечами, чтобы через секунду снова взять в руки карандаш.


- Я в любом случае должен сам ознакомиться и с вашим чертежом, и с планом здания и прилегающей территории. Мои люди уже завтра будут в приюте с замерами.

Арленс с готовностью кивает, в его глазах надежда и одновременно страх поверить. С его опытом работы в этой сфере он как никто другой знает, что невозможно найти человека, который будет бескорыстно помогать сиротам в таких масштабах. Нет, конечно, он нисколько не умалял заслуг добрых людей, периодически привозивших в его обитель боли, так он про себя называл приют, игрушки или еду. Но сколько было этих добровольцев? Меньше, чем капля в море, пусть даже и больше, чем ничего. Да и как бы странно это ни звучало, иногда Филипп порывался сказать им, чтобы не помогали. Только не вещами, не сладостями. Особенно на эти рождественские праздники. О, нет, он очень ценил стремление этих людей не оставить без подарков своих детей. Но сколькие из них поступали так не ради того, чтобы замолить одним им известные грехи этим поступком? Разве откупаться от проступков можно только в церкви? Особо изобретательные находят и другие способы. Такие, как мешки с подарками, которые свозят в приют, как наглядную демонстрацию собственной человечности. Что ж, вроде бы не пристало роптать тому, кто выбивает каждый цент у государства и частных лиц на содержание своих подопечных…но разве можно избавиться от чувства омерзения, глядя на довольные лица таких «благодетелей»? Но по большому счёту ему было откровенно наплевать на преследуемые ими цели. Что не нравилось директору приюта – это непременно появлявшийся в глазах его детей меркантильный блеск. И он, конечно, не имел права обвинять их в этом. Это как обвинять бойцовскую собаку в том, что её держали голодной и натаскали на агрессию. Филипп Арленс видел, как «дрессировали» подобные жесты милосердия его бедных сирот, как постепенно приучали они их к мысли, что им должны. Должны в счёт тех лишений, которые они понесли. В счёт тех общепринятых семейных радостей, которые им не дано испытать. Сладкая, но настолько скоротечная иллюзия, которая расщеплялась на горькие атомы яда в момент, когда этим детям приходилось покидать стены приюта, а ещё чаще – по прошествии пары недель после праздников, когда даритель, умиротворенный своей добротой и великим деянием, не видит смысла вспоминать о полуразрушенном старом здании на самой окраине города вплоть до следующего Рождества. Ведь когда ещё, как не в этот светлый и великий день ему вспоминать о своей человечности и придуманном им же самим долге перед обездоленными? Пару раз Арленс позволил себе намекнуть, что какой-то труд, организация развлечений для детей была бы предпочтительнее, но, как правило, эти осторожные слова воспринимались с изумлением и непониманием.

Именно поэтому ему нравился Кристофер Дэй. Предприниматель, который предложил реальную помощь и, судя по всему, абсолютно серьёзно вознамерился выполнить своё обещание. Без претензий на чьё-либо признание. Без громких заявлений в местную прессу. Хотя, конечно, подобный проект стал бы неплохой рекламой для его компании. И, что самое главное, никаких наигранных встреч с детьми, когда благообразный дядюшка-благодетель с откровенно скучающим видом и натянутой на лицо широкой улыбкой треплет по голове воспитанников, поглядывая исподтишка в объективы журналистских камер. Кристофер Дэй и сам был в детском доме у Филиппа. Всё дело в том, что у директора не было своего жилья, и он ютился в одной из верхних комнат здания, уступив выделенный ему небольшой домик, состоявший из двух комнат и крохотной кухни, своей беременной сестре с двумя детьми и мужем. Вот и приходилось все переговоры и встречи устраивать в приюте. Правда, насколько он понял, Дэя это совершенно не смутило. Тот с каким-то живым интересом исследовал как само строение, так и детей, беспрестанно сновавших наружу. Одного из мальчиков даже остановил и, склонившись, что-то прошептал ему с таким напряжённым выражением на лице, что паренёк, словно гипнотизированный, отпустил котёнка, которому за секунду до этого весело крутил хвост посреди коридора, и стоял как вкопанный до тех пор, пока Дэй не коснулся его щеки кончиками пальцев, будто снимая с него наваждение и позволяя тому убежать, наконец, на улицу.

Да, Арленс был вынужден признаться самому себе – несмотря на то, что его настораживала некая отстранённость Дэя, он всё же предпочитал иметь дело именно с этим мужчиной.

- Предполагаемые сроки строительства так же будут известны только после того, как я получу данные от своих работников.

Дэй смотрит прямо в глаза Арленсу, и второй непроизвольно ёрзает на шикарном кресле. Неловко ему от этого взгляда, словно в самую душу проникает и выворачивает её наружу.

- Вы, кажется, упоминали ещё о каком-то вопросе.

Напоминает ему с едва скрываемым терпением. Естественно, у такого богатого и делового человека должно быть слишком мало времени на посетителей.

- Мы…наш приют столкнулся с одной проблемой. Неприятный случай, - и запнулся, заметив раздражённое подёргивание пальцами у собеседника, откашлялся, переходя ближе к делу, - за последние пару недель, - а по сути с момента первого появления Дэя в приюте, но он не посмеет так сказать, потому что подобное замечание о странном совпадении может оскорбить его собеседника, - исчезли два наших воспитанника.

Насмешливо вздёрнутая бровь заставила почувствовать ком, образовавшийся в горле. Филиппу всегда было тяжело поддерживать деловые разговоры. Его отец подшучивал над ним до сих пор, утверждая, что сыну подошла бы любая другая должность, подразумевающая одиночество и молчание, но никак не управляющий, да ещё и в детском доме.

- Я думал, пропажами людей занимается полиция.

Спокойный глубокий голос Дэя, оборвавшийся какой-то вопросительной интонацией, побуждает Арленса проглотить ненавистный комок собственной неуверенности и озвучить просьбу.

- Да, но столичная полиция совершенно не желает заниматься этим делом.

- Существует определенная процедура…

- Которую они всенепременно затягивают до тех пор, пока не находят либо трупы детей, либо, в лучшем случае, показания очевидцев о том, что их видели в ближайших городах, где беглецы бесследно растворяются.

- Что вы хотите от меня, мистер Арленс?

Спросил напрямую, жёстко, слегка наклонившись к Филиппу, и тот ощутил невыносимое желание достать подаренный сестрой белый платок с узкими оборками по углам и вытереть выступивший на лбу пот.

- У нас есть сведения, что дети могли уехать в другой город. Вы слышали о «Тёмных катакомбах»? Катакомбы Дарка? Он принимает обездоленных детей отовсюду.

- Странно. Я думал, что чем меньше людей остаётся в приюте, тем больше вас это должно радовать.

- Но не ценой же жизни и здоровья моих воспитанников!

Чёрт! Не сумел сдержать возмущение и наткнулся на сузившиеся чёрные глаза.

- Ходят ужасные слухи о том, что приходится делать детям, чтобы выжить в этих нечеловеческих условиях. Я…я наслышан о них. О них писали ещё в прессе. Об этом ужасном месте…

Сказал и замер, потому что Дэй вдруг захохотал и хлопнул себя ладонью по колену, а после так же неожиданно и резко замолчал.

- Именно поэтому дети и сбегают туда? Потому что там настолько ужасно? – и снова резко склонился вперёд, и директор судорожно сглотнул, увидев, как почему-то заполыхал яростью взгляд Кристофера, - Или потому что в ваших приютах хуже, чем там?

Словно заворожённый, Арленс всё же смог отрицательно покачать вмиг потяжелевшей головой.

- Вы были в моём приюте…вы видели…

- И только поэтому я решил помочь вам с переустройством здания и территории к нему. Не требуйте от меня большего, мистер Арленс. Вы же не думаете, что я брошу все свои силы на поиски бедных сирот?


***

К чести Арленса, он с достоинством принял отказ, откланявшись почти сразу, не сумев, правда, скрыть дрожь ладоней и некое разочарование. Но хозяину дома было всё равно. Есть события, ходу которых нельзя мешать, какие бы благие цели ты ни преследовал. Это что касалось Арленса, естественно. Ведь у него самого цели и методы их достижения были куда грязнее и могли вызвать отвращение у доброго мистера Филиппа, узнай он хотя бы о части из них.

Провожая визитёра, поймал на себе внимательный взгляд Вилберна, стоявшего, подобно статуе, у входной двери, и впервые подумал о том, что, наверное, единственным, кто мог бы оправдать эти методы, был бы именно его управляющим. При одном «но», конечно. Что он никогда не узнает всей правды. Смерть…отца, может, и сплотила его с Джонсоном, но та хладнокровность и ледяное безразличие, с которыми верный слуга смотрел в глаза умирающего Дэя-старшего вплоть до последнего вздоха оного, не позволяла полностью довериться этому безобидному, на первый взгляд, старику. Впрочем, разве он не перестал доверять людям ещё в детстве? Кристофер. Его имя переводилось как «несущий Христа». В какой момент он предпочёл сбросить эту свою ношу и идти налегке, он понятия не имел. Но знал точно – дворецкий не мог не заметить этой перемены в молодом мистере. Оставалось лишь ждать, хватит ли тому смелости высказать свои подозрения ему в лицо.

ГЛАВА 18

Он был разочарован. Он был разочарован и в то же время зол. Так бывает, когда даже малейшая деталь, самая незначительная, на первый взгляд, зависит не от тебя. Он ненавидел чувство потери контроля и приходил в состояние ярости и в то же время кратковременного бессилия в момент, когда понимал: на что-то в этом грёбаном мире, неважно на что, он не может повлиять. Обычно это состояние длилось недолго – условные пару минут, но это была пара минут, сравнимая с той, в которую сгорают в адских котлах грешники, когда важна каждая секунда пребывания в кипящем вареве. Когда тебя едва ли не рвёт от вони собственной палёной плоти, а уши раздирает от многоголосого замогильного воя всех чертей Преисподней.

Примерно с такими ощущениями он выслушал объяснение директора детского дома о том, что его Ангела…ЕГО Ангела отдали в семью. Отдали…об этом и речи не было в прошлый его визит. Хотя какая-то доля его вины в этом есть. Ведь тогда он упорно делал вид, что его интересует совершенно не этот мальчик. Тогда он и предположить не мог, что кто-то захочет его отнять у него.

Можно подумать, Ангел был игрушкой для парочки жалких идиотов, решивших поиграть в семью. Недоразвитые твари, развлекавшиеся за счёт чувств маленьких людей, волею случая или же безалаберности и жестокости подобных им мразей лишившиеся своей семьи. О, он ни в коей мере не отрицал роль семьи. Ни за что. Он, как никто другой, понимал, что семья в нашем мире – это величайшая ценность и главная ответственность человека. К слову, он с готовностью нёс свою ответственность.

Но всё это касалось семьи кровной. Родной. Когда основным фактором являлись родственные отношения. Кровь – вот, что на самом деле связывает людей между собой. С сотворения мироздания она была важнейшим фактором для сплочённости всех живых существ. Самые свирепые из всех хищников готовы были разодрать на куски любого врага, осмелившегося напасть на их логово с детёнышами. И с такой же жестокостью они избавлялись от помётов чужих самцов, не учуяв в нём своей крови, своих генов.

Человечество на протяжении многих веков мало чем отличалось от этих зверей, и именно тогда оно было наиболее сильным. Когда не признавало право на недостатки. Сейчас оно становилось огромной, но всё же жалкой толпой двуногих созданий, никчёмных в свой слабости. Физические дефекты – слабость. Генетические недостатки – слабость. Воспитывать чужое потомство – слабость, ибо не смог создать своё. Да, он не верил в искренность и желание нести в мир такие призрачные ценности, как добро, надежду и прочий человеческий бред. Они выдуманы для идиотов. Просто так легче управлять этими идиотами. Ставить их в определённые рамки, выход за которые сделает их либо изгоями, отщепенцами, лишит возможности отстаивать желаемое силой.

      Он знал, что ни один нормальный, здоровый мужчина не примет чужого ребёнка, как своего. Обратное говорило ему о неспособности этого мужчины продолжать свой род. Других причин он не видел. А нездоровые…о них ему было слишком многое известно, чтобы поверить в сказки о счастливых приёмных семьях. И это касалось не только мужчин. Он отлично знал, что из себя представляют женщины, и что значит для них свой и чужой ребёнок.


***

Так странно сейчас думать о том, что в какой-то момент его жизни все дни слились в один, долгий, непрекращающийся, казавшийся бесконечным. Впрочем, он был благодарен судьбе именно за то, что многие вещи из своего детства не помнил. Из той части, что была «до» этой истории. А точнее, вспоминал их как кадры художественного немого кинематографа, где акцент делался на действиях, а не на словах актёров. Сотни дней, тянувшихся один за другим, в каждый из которых он открывал глаза, вместе с другими детьми шёл на улицу, где они умывались в продуваемой небольшой коробке из старых деревянных досок, в которой был установлен рукомойник. Она была настолько узкой, что в ней помещался один человек, который должен был исхитриться одновременно наливать ледяную (он иногда удивлялся тому, что в любое время года вода там была ледяной) воду из старой ржавой кружки с искривлённой короткой ручкой и умываться. Ему всегда было неудобно её держать, то пальцы, удержавшие металл, коченели, то иногда он проливал воду на себя. Малыши ухитрялись заходить туда вдвоем и помогать друг другу мыться. Он до сих пор помнил, как через неделю после прибытия в приют предложил одной девочке вместе зайти в «ванную», а как только намылил крошечным твёрдым огрызком лицо и руки, то едва не задохнулся от неожиданности и дикого холода, когда та вылила ему на голову воду. Кажется, он запомнил навсегда её громкий, прерывающийся смех и ощущение студёной жидкости, стекающий за шиворот. Девчонка тогда выскочила из деревянной кабинки, а когда оттуда вышел он, то остановился как вкопанный, услышав громкий хохот нескольких десятков детей, указывавших на него пальцем.

Потом он узнает, что многих «новеньких» в приюте проверяли разными способами. Итогом проверки должно было стать решение – дружить с ним или сломать, увидев, как первое же неприятие дало хотя бы небольшую трещину. Он тогда не сломался, нет. Но и друзей не завёл. И он даже не задумывался почему. Может, потому что они посчитали его недостойным. А может, это именно ему не нужны были друзья в этом мрачном месте. Ведь он тогда не собирался задерживаться там надолго.

Он не жаловался воспитателям, даже когда его избивали ногами ребята постарше, потому что он посмел ослушаться их и, вместо того, чтобы уступить свою тарелку с похлёбкой, в которой в кои-то веки плавал небольшой заплывший жиром кусок мяса, он быстро её опустошил. Так и жевал, усердно работая челюстями и всхлипывая, корчась на полу от боли и стараясь прикрыть голову руками.

Да, он мало помнил о своём нахождении в детском доме до усыновления. Какие-то отдельные вспышки, словно кадры плохого дешевого кино, которые происходили не с ним. Точно не с ним, потому что сейчас он не ощущал ровным счётом ничего при их просмотре.


***

Обычно требуется определённое время, чтобы и воспитатели приюта, и сами дети обречённо поняли – это место стало твоим домом навсегда. В детдоме день рождения далеко не праздник. В детдоме очередной день рождения – предвестник беды, безжалостный палач, который, подобно кукушке, злорадно отмечает, сколько ещё осталось трепыхаться робкой, почти призрачной вере в удачу. И чем больше тебе лет, тем всё более тонкой, прозрачной, неуловимой становится эта продажная дрянь – надежда на счастье. А таковым в этом месте считалось только усыновление. Что, конечно, логично. Человеку, лишённому ног, никогда не объяснить, что счастье в чём-то другом, а не в ногах. Слепой не поверит никому, что можно быть абсолютно счастливым без возможности видеть этот мир, как бы ни старался он заполнить своё тёмное беспросветное настоящее эмоциями, людьми, действиями. Человек ищет счастье в том, чем не обладает. Особенно горькими становятся воспоминания о том, что он потерял и навряд ли обретёт заново.

Эти дети были лишены самого главного, что должен иметь каждый ребёнок. Здоровый ли, больной ли, смышлёный ли, глупый, красивый или же с явными физическими недостатками. Эти дети чётко понимали – счастье в семье. Не в количестве игрушек, не во внешности, не в положении в их жестоком, бескомпромиссном обществе. В семье, в защите и в любви. Сейчас ему становилось смешно от одной мысли, как же они все, и он в том числе, ошибались, не разделяя эти понятия. По умолчанию считая, что семья это и есть любовь и безопасность. О, так бывает редко. Гораздо реже, чем думал каждый из них и думает каждый из вас.

А ведь у него почти была семья. Почти. Та, которую он, видимо, по мнению кого-то всесильного, не заслуживал. Люди, забравшие его из Ада. Правда, ненадолго. Очень скоро после этого от болезни сначала слегла мать…он как раз только привык называть её так.

А после и отец. Он помнил, как стоял на коленях у постели отца и, глядя наполненными ужасом и неверием глазами, смотрел, как тяжело, как прерывисто поднимается и опускается когда-то широкая сильная грудь. Он смотрел и спрашивал того мужчину на кресте, прибитом над изголовьем кровати отца, что происходит. Его губы едва заметно шевелились, но он знал, что тот мужчина слышит его беззвучный крик. Крик, в котором он требовал ответа и обвинял одновременно. Крик, в котором спрашивал, чем мог провиниться ребёнок, какой он грех мог совершить, что мужчина решил забрать у него обоих родителей. Если это за ту девчонку, которую он толкнул в грязь при игре в догонялки, так он попросит прощения у неё…у каждого в их дворе за обиды, которые он нанёс. Или из-за разбитого старым потрёпанным кожаным мячом окна у вечно ворчливой старухи Стивенсон? Так он после того раза уже извинился перед ней и теперь каждый раз помогал женщине таскать тяжёлую сумку с продуктами на третий этаж в её крошечную квартирку, больше похожую на библиотеку. Она позволяла ему задерживаться, чтобы почитать при тусклом свете лампады истории о приключениях. Он как раз только-только познакомился с Гулливером, когда заболела мама, и ему пришлось ухаживать за ней, подобно хорошей сиделке, потому что её муж работал, чтобы покупать необходимые лекарства.

Всё же это страшно и несправедливо – вспоминать каждый свой проступок, пытаясь понять, какой из них стал причиной беды в твоем доме. Страшно просить прощения за него, а в ответ получать глухое безразличное молчание. Ещё страшнее – в одночасье понять, что тот мужчина на стене тебя не слышит. Потому что он всего-навсего деревянная крашеная фигурка без души, без разума, без сострадания.

Мальчик выкинул её в день похорон приёмного отца. Кинул прямо на крышку гроба, опущенного в землю. Тогда среди толпы знакомых, но таких чужих лиц он уловил ропот несогласия и осуждения. Кто-то даже захотел спрыгнуть вниз и достать деревяшку, а он еле сдерживал ухмылку, казалось, намертво приклеившуюся к губам. Странные люди. Странные и непонятные. Они принимают как должное смерть молодого, крепкого мужчины, сгоревшего от болезни буквально за месяц, но они ужасаются тому, что он выкинул ненужную игрушку в грязь.

Да, он знал, как они называли эту игрушку. Он знал его историю и когда-то усердно ходил с новоиспечёнными родителями в цирк, в котором смешно и нелепо разряженный человек с театральным благоговением и усердием рассказывал им её. Когда-то он даже верил этим историям. Когда-то он верил во многое.

Приёмная бабка отказалась привести его в свой дом. Правда, разве она виновата была в том, что не хотела чужого ребёнка? Брызжа слюной и качая головой с толстыми, дряблыми щеками, она кричала, что не собирается принимать ублюдка от неизвестной шлюхи. И что она всегда знала, что чужой выродок заведёт в могилу её идиота-сына, и это только его проблема и его вина в том, что он снова остался один, а у неё и так полно своих, настоящих забот и настоящих внуков.

Именно поэтому он принял новость о возвращении в приют довольно спокойно. Правда, всё же не смог не разрыдаться, когда увидел ту самую соседку-старушку, пешком прошедшею полгорода, чтобы попрощаться с ним. В руках она держала небольшую сумку с куском его любимого пирога с курицей и завернутой в старую газету книгой Джонатана Свифта. Она тогда сказала, чтобы он не переставал верить и что не всегда семья – та, в которой ты родился. Иногда семьёй могут стать абсолютно чужие поначалу люди. Надо только дать им шанс. Им и себе. Ещё один. Ведь плохое не может повторяться снова и снова, так?

Тогда он ей поверил. Тогда он хотел поверить во что угодно, просто потому что было страшно. Было очень страшно оказаться в незнакомом месте без надежды. Потом он решил, что старая женщина жестоко обманула его, и возненавидел её больше, чем кого-либо ещё. Теперь же он знал – она всего лишь хотела поддержать его, не позволить сломаться раньше времени, возможно, втайне уповая на то, что ему повезёт.

Ему не повезло.


***

Они ненавидели его. Они ненавидели и жутко завидовали ему. Он видел это в их глазах. Неприятие, непонимание, желание причинить боль любым способом. Не позволить покинуть стены приюта, в котором они останутся, а он не вернётся никогда. Дети. Нет более жестоких в своей озлобленности созданий, чем дети.

А он чувствовал себя тогда победителем, глядя на их вытянувшиеся лица, на сжатые кулаки и едва сдерживаемые слёзы, когда он прошествовал мимо них к своей новой семье. Правда, все мысли об этом растворились, как только он вошёл в старенький кабинет директора, где сидел мужчина в светлом костюме…он как сейчас помнил светлый, почти белый, костюм в тонкую голубую полоску и белую же шляпу с высоким цилиндром, которую тот держал в руках. А ещё там была женщина с тёмными волосами с проседью, собранными в высокую прическу. Она вскочила со своего места, как только он сделал шаг в помещение. Вскочила и остановилась, глядя на него расширившимися глазами. Тут же приложила ладонь к открытому рту и быстро посмотрела на мужчину рядом. А потом на него. И в её глазах…смешно…сейчас ему было смешно думать об этом, но тогда боль в её глазах почему-то заставила его поверить в то, что он нашёл свою семью.

Вера – страшная вещь. Она дарит крылья и она же беспощадно ломает их, чтобы с садистским наслаждением смотреть, как тот, кто ещё недавно взлетал к самому небу, с трудом ползёт в вонючей грязи, не смея даже поднять голову кверху.


***

Ей нравилось смотреть, как он рисует. Она никогда не говорила это ему лично, но он знал и без слов. Ловил в узкой полоске зеркала, висевшего на стене и видневшегося за темно-синей в мелкий жёлтый цветочек тканью, её внимательный поначалу взгляд, который через несколько минут его работы над очередной картиной словно заволакивало воспоминаниями. Он не сразу понял это. Со временем. Когда смотрел на неё за столом, пока она заботливо намазывала масло на белый хрустящий батон мистеру Аткинсону…Барри, как он просил называть его. Он только через годы понял, в чём была принципиальная разница между супругами. Барри всегда просил. Иногда уговаривал, отводя взгляд и лихорадочно растирая свои длинные ухоженные пальцы с аккуратно стрижеными ногтями. Вообще мальчику нравилось смотреть на Барри. Он даже вдруг поймал себя на мысли о том, что хотел бы быть похожим на него – таким же сильным, высоким, красивым по-настоящему, по-мужски, без этих вычурных цветных или до остервенения ярких белых лакированных туфель, которые обувал их сосед, выходя из дома, и над которыми Барри украдкой потешался, подталкивая локтем приёмного сына, стоявшего рядом и еле сдерживавшего смех при взгляде на неуклюжего разряженного франта, громко насвистывавшего очередную услышанную на радио композицию.

Потом Барри предлагал ему скоротать время до завтрака и сыграть партию в шахматы, где обязательно проигрывал парню, намеренно громко сокрушаясь поражению и хлопая раскрытой ладонью по колену. Да, Барри Аткинсон был просто отличным человеком, таким, на которого хотел бы равняться любой мальчишка его лет. Если бы не одна его слабость. Сейчас-то он был уверен: Барри будто заранее извинялся перед ним за то, что буквально через час уедет из дома и оставит его одного. Хотя нет. К сожалению, не одного. А с ней. С той, которая и была слабостью Барри. С Гленн.

А ведь мальчик поначалу боялся именно мужчины. Покидая детский дом и обводя триумфальным взглядом всех своих прежних обидчиков, он вложил свою руку в ладонь женщины, почему-то решив, что ей больше это нужно. А когда она судорожно выдохнула, крепко сжав его пальцы, и тут же отвернулась, чтобы спрятать блеснувшие слёзы, он вдруг ощутил, как забилась в груди та самая надежда. Счастливой, сильной птицей взмыла вверх, щекоча крыльями, заставляя улыбаться подобно сумасшедшему.

Первые недели, чаще – месяцы, тяжело даются обеим сторонам. Поэтому он позволял Гленн ту отчуждённость, которую ловил в уголках её карих глаз. Он потом поймет, что они меняли свой цвет со светлых, похожих на цвет осенней листвы, до тёмных, почти чёрных. Именно такого взгляда он боялся больше всего.

Да, она была странной, не такой приветливой, как Барри. Вообще мальчика мучило ощущение некоего диссонанса. В самом начале своего знакомства с этой парой он решил, что усыновление нужно было именно Гленн, что Барри лишь уступил желанию супруги. Затем у него появилось стойкое чувство, что ему не рады в этом доме. Не рада как раз хозяйка, которая, в отличие от своего мужа, почти никогда не разговаривала с ним, или же разговаривала короткими, больше похожими на приказы фразами.

Это произошло через несколько месяцев после того, как он перешагнул стены дома Аткинсонов. Он помнил, как проснулся от равномерного стука дождя в оконное стекло и тихого женского голоса, напевавшего какую-то жуткую песню. Он не разбирал слов, но мелодия была наполненной такой грустью, что ему казалось, он чувствует боль этой женщины в своей груди. Там, где только недавно взлетала птицей надежда. Она словно забилась в силках, тревожно маша крыльями и растерянно вертя головой во все стороны, пытаясь понять, откуда исходит этот давящий монотонный шум, плавно вливающийся под кожу, растекающийся по всему телу и вызывающий жжение под закрытыми веками.

Мальчик открыл глаза и закричал, увидев над собой бледное лицо Гленн с застывшим взглядом тёмных глаз. Казалось, они вонзились прямо в душу, неподвижные, со зловещими отблесками тусклого свечного пламени в неестественно расширенных зрачках. Она слушала несколько секунд его крик, а после закрыла его рот холодной ладонью, продолжая шевелить сухими потрескавшимися губами, продолжая напевать эту страшную мелодию.

А после наклонилась ещё ниже, сосредоточенно разглядывая лицо мальчика, затаившего от испуга дыхание, и произнесла очень тихо, но на этот раз он смог разобрать слова:

- Мой красивый…мой любимый Бэнни…наконец-то ты вернулся.

Он не мог пошевелиться и словно со стороны смотрел, как ласкают его скулы тонкие пальцы, обводят нос и линию губ, они трясутся, вызывая своей дрожью ещё большую панику, ему кажется, если он позволит, они опустятся вниз, к его шее и обхватят её, чтобы задушить.

Её голос…он никогда и ничего так не боялся так, как её голоса в этот момент.

- Мамочка нашла тебя, Бэнни, - пальцы трогают его волосы, и ему жутко зажмуриться и жутко смотреть в это чужое лицо. Ему кажется, как только он откроет глаза, то она превратится в монстра. Впрочем, пройдёт совсем немного времени, и мальчик поймёт, что у монстров всегда человеческие лица.

- Мой Бэнни…спи, малыш. Мамочка споёт для тебя.

Ледяные пальцы прикрывают его глаза, и снова эта пробирающая до дрожи мелодия опутывает маленькое худое тело, словно липкой паутиной. Тихий голос…он раздаётся предсмертным набатом в ушах, и мальчика накрывает. Накрывает диким ужасом от ожидания того, что эти тонкие, похожие на паучьи лапы пальцы вонзятся прямо в веки, в глазные яблоки. Он резко отбросил от себя её ладонь и вскочил на постели. Всего мгновение на то, чтобы успеть увидеть, как сменилось злостью умиротворённое выражение лица, как нахмурились брови и недобро сузился взгляд. Всего мгновение, чтобы после убежать с громким криком под недоумённое шипение. Гораздо позже он решит, что придумал себе его. Спрятавшись за стеной самого крайнего дома в конце улицы, прямо под небольшим козырьком, защищавшим его от ливня. Он просидит там, сгорбившись и обхватив руками колени до самого утра, до тех пор, пока не услышит голос Барри, громко звавший его. Он запомнит, с каким облегчением выдохнул мужчина, заметив издалека его мокрую прилипшую к телу белую ночную рубашку. Запомнит, как тот притянул его к себе нерешительно, а после всё же крепко обнял и начал стаскивать сорочку, торопливо скинув её прямо в лужу, чтобы надеть на него свое пальто, которое сам же и запахнул, опустившись перед парнем на колени и долго вглядываясь в его лицо, в покрасневшие от слёз и бессонницы глаза. Да, он не мог уснуть от холода, от шума барабанившего над головой дождя и от страха…страха, что она идёт за ним.

А затем Барри рассказал ему про Бэнни. Про их сына, который умер от бронхита два года назад. А вместе с ним умерла и его любимая жена. Точнее, та её часть, которую он любил с самой школьной скамьи и до сих пор. Со смертью единственного ребёнка Гленн превратилась в жалкое подобие самой себя, в серую тень той яркой веселой девушки, которую Барри вёл под венец. Он рассказал о том, каким тяжёлым испытанием оказалась для них обоих потеря Бэнни, которого они ждали долгие четыре года после свадьбы и которого потеряли так быстро, не успев насладиться счастьем быть родителями. О том, как собственноручно вытаскивал два раза из петли Гленн и вызывал врача, обнаружив её с перерезанными венами в ванной, залитой её же кровью.

- Я столько раз её едва не потерял…я столько раз бежал с работы домой на час раньше, только потому что боялся не успеть…с момента ухода Бэнни я стал панически бояться опоздать. И когда мы случайно увидели тебя…когда мы поняли, насколько ты похож на нашего Бэнни…когда я впервые за эти два года увидел, что моя девочка, моя Гленн снова улыбается, что в её глазах появилось что-то ещё, кроме навечно застывшего обвинения и опустошения…Пойми, меня, малыш…пойми и прости. Потому что я не могу позволить тебе уйти. Никогда. Я не могу позволить себе потерять её окончательно.


Он не знает, почему смирился и пошёл вслед за Барри, опустив вниз голову и глядя на землю, на то, как захватывала большая нога мужчины комья грязи, прилипавшие к подошве его резиновых сапог. Он ступал след в след за ним и думал о том, что и сам стал такой же грязью, которую, как только придут домой смахнут с обуви кусочком серой ткани. Сотрёт сам Аткинсон, чтобы не причинить жене ещё большей боли? Неудобства? Он не знал, кем, точнее, чем он стал для этой семьи. Ему просто было некуда идти. И по большому счёту здесь неплохо кормили, и у него была своя собственная комната, а значит, было ничем не хуже приюта.

Если бы он знал, что ошибался. Что в этом доме у него не было ничего. Всё в нём продолжало призраку умершего от болезни мальчика. Его комната, его игрушки, его учебники и одежда. Он психовал, он ругался и прикусывал язык, чтобы не нахамить Гленн, которая натягивала на него ставшие маленькими штаны или клетчатую рубашку с короткими рукавами. Она разочарованно одёргивала их и, бросая недовольный взгляд на мальчика, бормотала, что он слишком быстро растёт, и они не успевают покупать ему новые вещи, а он стискивал руки в кулаки, чтобы не напомнить ей, что они и не покупали ему новых вещей. Что он донашивал их за разложившимся трупом другого ребёнка.

Он ненавидел ходить в школу. Он ненавидел Гленн за то, что та настояла и после продолжительного разговора с директором устроила его в тот же класс, в который ходил их Бэнни.

Дьявол! Как же он ненавидел этого дохлого выродка с лицом, настолько похожим на его собственное. Ненавидел зеркала в доме, которые напоминали ему об этом. Зеркала, в которых отражалась его схожесть с увешанными по всему дому фотографиями Бэнни Аткинсона. Особенно когда его приёмная мать стала настаивать на том, чтобы он носил точно такую же прическу, что была у Бэнни. Однажды он сорвался и выкинул все фотографии ублюдка. Просто собрал их в одну кучу и сжёг во дворе дома, не сумев сдержать хохота, когда обезумевшая Гленн кинулась прямо к костру и принялась доставать обугленные рамки голыми руками.

Тогда впервые Барри избил его. Избил так, что мальчику пришлось несколько дней пропустить школу…и он на самом деле не мог определить, что же для него было предпочтительнее – лежать в постели в душной комнате и не чувствовать собственного тела от всепоглощающей боли или же терпеть издевательства одноклассников мёртвого сына Аткинсонов, высмеивавших мальчика за внешних вид. Барри потом просил прощения и сам же приносил лекарства для него…но ни разу не дал усомниться в том, что снова поступит точно так же, стоит мальчику ещё раз огорчить Гленн.

Но зато каким удовольствием было слушать целый день вой его новоиспечённой матери, голосившей над остатками сгоревших фотографий своего ублюдка. О, ради этого он готов был терпеть любую боль. Правда, полоумной твари удалось спасти одну, ту, которую она достала первой из огня. На ней её драгоценный сынок широко улыбался, держа за руку счастливую мать с распущенными волосами и такой непривычной мальчику искренней улыбкой. Солнце играло в её волосах и в уголках казавшихся невероятно молодыми глаз.

Она повесила эту фотографию прямо над кроватью Бэнни…ах, да, ведь его теперь в этом доме называли именно так и никак иначе– Бэнни Аткинсон. Повесила, приговаривая, как рада тому, что они наконец стали такой же крепкой и любящей семьёй, как на этом фото. Улыбка…она заставляла его улыбаться себе и своему мужу, учителям и мерзким одноклассникам, соседям и своим немногочисленным подружкам, раз в неделю приходившим навестить её и посмотреть картины Бэнни. Да, они также называли его этим именем, отводя глаза в сторону и выдавливая из себя вежливые улыбки. Со временем их визиты становились всё более редкими, а после и совсем прекратились.

А мальчик перестал задавать себе вопрос, почему в одном и том же мире спокойствие и душевное равновесие больного взрослого человека важнее желаний и здоровья ребёнка. Он просто привык к этой мысли. А со временем понял, что в какой-то мере она справедлива для мира, в котором сила превыше всего.

ГЛАВА 19

- По истечении определённого времени, около месяца-двух, тяжело обнаружить следы последнего изнасилования. Конечно, мы не говорим о постсмертном.

Флинт протянул Люку сигарету, а когда тот отрицательно покачал головой, безразлично пожал плечами и встал возле окна, прикуривая и глядя куда-то в пустоту между собой. А я задумалась о том, видит ли уважаемый в городе судмедэксперт страшные кошмары с лицами трупов, которых привозят к нему едва ли не каждый день. С мёртвыми лицами, лишёнными каких-либо эмоций, со стёртыми без остатка отпечатками жизни. Что появляется перед его глазами в момент, когда этот умудрённый опытом мужчина с короткой бородкой, в которой проглядывает благородная седина, и круглыми очками позволяет себе зажмуриться?

Возможно ли очерстветь настолько, чтобы относиться безразлично к смерти малыша, которому полагается бегать, прыгать и громко заливисто смеяться, а не лежать неподвижно со стеклянным взглядом на холодном сером металлическом столе? И почему мне хочется думать, что его безразличие – признак опытности, а не бездушности? Возможно, потому что я сама с некоторых пор начала смотреть на маленькие худые тела так же отстранённо, стараясь мыслить трезво и холодно…и пугаясь того, что у меня всё чаще это получается. Нет, никуда не уходит ярость и ненависть к мрази, безжалостно, с садистской жестокостью столкнувшей в могильную пропасть столько детей. Наоборот, с каждым новым эпизодом эти чувства всё сильнее, всё ярче и озлобленней. Но пока ещё сохранилась способность замечать перемены в собственном восприятии, и сейчас она больше не пугает, вызывая мысль, что равнодушие и холодный ум с нашей стороны, возможно, лучшее, что мы можем предложить этим детям.

- Но? – выждав ровно столько, чтобы Флинт успел чиркнуть длинной спичкой с тёмной маленькой головкой, ярко вспыхнувшей и на мгновение осветившей измождённое лицо эксперта. А может, я ошибалась? Может, всё же не так уж легко даётся Гарри это дело? Хотя, кто знает, вдруг некая истощённость связана с тем, что у него неприятности в семье. Кажется, Люк говорил что-то о тяжёлой болезни его жены. По словам моего помощника, детей у судмедэксперта не было. Сам Гарри ещё с молодости пресекал любые вопросы на эту тему, но поговаривали, что его жена, которая была старше его на десять лет и приходилась ему когда-то учительницей, не могла иметь детей по состоянию здоровья, а Флинт слишком любил её, чтобы оставить из-за этого недуга.


- А должно быть «но»?

Флинт с видимым наслаждением затягивается, устремляя напряжённый взгляд куда-то поверх моей головы. Немного сбоку от него нетерпеливо прищёлкнул языком Люк, теперь почти безостановочно двигавшийся по комнате. Его голова была опущена к полу, словно он что-то высматривал внизу, нарезая круги с упёртыми вбок руками.

- Брось, Флинт. Всегда бывает «но», которое по закону жанра должно омрачить или же, что, к сожалению, в нашей с тобой работе бывает реже, обрадовать. У меня нет времени на игры, Гарри. - бросила взгляд на большие белые прямоугольные часы, висевшие на противоположной стене. Тонкие линии стрелок чернели, показывая без пяти шесть.

Услышала, как громко ухмыльнулся Люк, подтягивая к себе стул с высокой деревянной спинкой. Не поднимает его, и ножки стула неприятно царапают по полу. Мужчина тяжело плюхнулся на него, закинув затем ногу на ногу и сложив руки на груди.

- А я не играюсь, мисс Арнольд. И не предлагаю вам никаких шарад. Всё просто и одновременно очень сложно. Впрочем, вам ли не знать? – язвительно, прищурившись и смотря прямо на меня, - В нашей жизни ведь на самом деле нет ничего абсолютно правильного или совершенно неправильного. Да и в белом цвете какой-нибудь недалекий, а возможно, и наоборот, сверходарённый художник вполне может увидеть похожие на отвратительные комья грязи неприглядные чёрные пятна. Другой же, в свою очередь, восхитится ими.

Подошла к нему, вглядываясь в его спокойное лицо, в умные светлые глаза с сеточкой тонких морщин в уголках. Короткий смешок Люка, приглушенный кулаком, заставил улыбнуться.

- Бред собачий.

- Уверены, мистер Флинт? А как же наш любимый Живописец? Какие белые пятна можно рассмотреть в нём, в этом огромном чёрном комке из грязи и дерьма?

Когда он на мгновение прикрыл глаза, а после снова посмотрел на меня, показалось, что морщинок стало ещё больше, в то время как взгляд словно потемнел. Флинт расстегнул едва заметно дрожащими пальцами верхнюю пуговицу воротника своей белой рубашки.

- Уверен, моя девочка. Ещё как уверен. Мы ведь не знаем ничего о его мотивах.

- Разве имеют значение мотивы с моральной точки зрения, если эта тварь убивает детей?

- Он может считать, что избавляет их от чего-то более страшного.

- Именно поэтому насилует их после смерти?

- Как вариант – чтобы не причинить им боли при жизни. Или наказывая их родителей за проступки, или наказывая самих детей за какие-то грехи. Мы не можем знать наверняка, что творится в его голове, с какой целью он делает это.

Невольно отшатнулась от него, пытаясь понять, сарказм ли это…но Флинт был до отвращения собран и спокоен, уверен в своих словах.

- Не бывает абсолютно плохих людей, моя дорогая. Как и абсолютно хороших. Человека нужно судить не по делам, а по мотивам его дел. Ты ещё слишком молода, чтобы согласиться со мной, но когда-нибудь, к сожалению, ты придёшь к той же мысли.

- Я никогда не приду к мысли о том, что можно оправдать убийство невиновного человека. Тем более – убийство и надругательство над ребёнком.

- Со временем мы начинаем оправдывать куда более худшие вещи.

Он словно не мне сказал, а себе. Тихо, так тихо, что я вынуждена была приблизиться на шаг, чтобы расслышать. Смотря, как он вдруг замолчал, обратив своё внимание куда-то в пол, к концу рабочего дня уже выглядевший грязным. Лакированный носок черной туфли судмедэксперта прошёлся по неглубокой рытвине, оставшейся после того, как тяжёлый письменный стол был перенесён поближе к окну.

Неожиданно Гарри резко голову вверх вскинул и как ни в чём ни бывало своим естественным скучающим тоном проинформировал:

- Не было обнаружено явных следов прижизненного насилия ни на одном из трупов. Естественно, мы не говорим о следах веревок вокруг запястий и на ногах жертв, а также о ране, нанесенной ножом.

- Перерезавшей им горло, ты хочешь сказать.

- Именно, - он кивнул, соглашаясь со мной, - кстати, я, конечно, в своем заключении этого не написал, но тебе скажу: на мой взгляд, наш парень относился довольно бережно к своим жертвам.

- Бережно? Флинт…как давно ты не брал отпуск?

- Гораздо дольше, чем ты здесь работаешь, милая. Прислушайся ко мне, девочка. Можешь, конечно, не брать мои слова в расчёт, но всё именно так, как я говорю: этот больной психопат, как ты его называешь, довольно аккуратен с мальчиками.

- Ну, конечно, именно поэтому использует нож, а не верёвку, и именно поэтому вырезает на лицах детей слёзы.

- Тебе предстоит узнать, что означает этот ритуал. Но я не нашёл ни одного следа от пощёчины…если мы представим, что это взрослый мужчина, ударивший ребенка, схвативший его сильно, то на нежной коже должны остаться гематомы. Но их нет. Более того…дьявол…у меня ощущение, что ему не приходилось применять силу, чтобы усадить их на стул и связать. Словно они сами добровольно позволяли ему сделать это.

По позвоночнику вверх, к самому затылку – мурашки страха. Сглотнула, чувствуя, как онемел язык, и автоматически, сама не знаю зачем, повернулась к Люку, чтобы встретиться с его задумчивым взглядом. И мы оба знали сейчас мысли друг друга. Знали, как минимум, одного человека, которому каждый из этих бывших беспризорников доверял как самому себе.

- А родители?

Голос Люка прозвучал приглушенно. Перед глазами почему-то возникла фотография его сыновей. Два темноволосых мальчика, старший из которых гордо подбоченился, выпятив грудь колесом и надев на голову явно большую для него, видимо, отцовскую шляпу. Пальцы правой руки он засунул за подтяжку, а второй сцепил с ладонью младшего брата, широко улыбавшегося в камеру. Чёрно-белое фото, которое казалось более красочным и наполненным смыслом, чем сотни самых ярких нарисованных картин. Люк держал его на своём столе, прикрыв от посетителей за ворохом бумаг. Так, будто разрывался между желанием постоянно видеть их даже на работе и нежеланием демонстрировать своё счастье всему остальному миру. Впрочем, в связи с последним делом, я его отлично понимала.

- Несколько незначительных гематом на парочке детей. На лопатках, на запястьях – словно их сильно стиснули. А так – ничего особенного. Скорее всего, последствие воспитательного процесса у приёмных родителей.

Гарри пожал плечами, отворачиваясь к своему столу и начиная копаться в бумагах, давая тем самым понять, что всю информацию, которой он обладал, судмедэксперт нам поведал, а более ему нечего сообщить.


***

Я откинулась на спинку стула и протерла глаза подушечками пальцами. На мгновение зажмуриться, чтобы унять головную боль, теперь она пульсировала и под веками, обжигая своими короткими, но такими горячими и непрекращающимися вспышками. Протянула руку к маленькой баночке с лекарством, лежащей в верхнем ящике моего стола, и всё же не стала открывать его. Лекарство принёс мне Люк. Сказал, что не представляет, как живой труп может расследовать дело об обычных, мёртвых трупах, и что я обязана выпить эту отраву, чтобы прийти в себя и вернуться в работу. Возможно, он был прав. Скорее всего…но стоило мне открыть крышку, как в нос ударял запах из моего детства, и перед глазами появлялись ряды бутылочек с различными пилюлями, которые так любила моя мать. Запах, вызывавший тошноту даже по истечении долгого времени. Лучше перетерпеть.

Да вот только не получалось. Боль рвалась, ожесточённо билась под кожей головы о черепную коробку, металась в висках, вызывая отчаяние. Сколько чашек кофе я выпила, я понятия не имела. Совершенно. Кажется, последние пару часов напрочь стёрлись из памяти. Всё как в каком-то тумане, который пытаюсь развеять руками и не могу.

И я знала причину возникновения этого тумана. Как знала причину появления этой неприятной пульсации в мозгу. Она лежала на моём столе. Газета, на первый взгляд ничем не примечательная. Обнаружив её в своём кабинете, даже не придала этому значения Голову только посетила мысль, кто мог проникнуть сюда так рано, ведь я уходила смой последней, а утром пришла в отделение одной из первых. Приготовила себе кофе и села на стул, думая о том, что, наверное, сама принесла её на работу, потому что газета была старая, почти недельной давности. Возможно, захваченная своими мыслями, сама не заметила, как кинула её на стол, возможно, кто-то отвлёк в этот момент. Да я уже и не помнила. Только то, что вроде бы вчера ещё на моём столе её не было. Наверняка, лежала где-то в ящике, и я второпях могла не заметить, как вынула её оттуда. Автоматически открыла первую страницу, краем сознания отметив, что да, журналисты держат свое слово…или, если быть более точными, боятся санкций за любую публикацию о нашем маньяке. И тут же застыла, почувствовав, как горло обхватила обжигающе горячая ладонь. Перед глазами буквы пляшут, расплываются и снова стекаются воедино, а огненные пальцы всё крепче сжимаются на шее, не позволяя сделать и вдоха, впиваются безжалостно, прожигая кожу, вдираясь языками пламени в гортань, огонь печёт глаза, вызывая желание зажмуриться и никогда больше не открывать их.

«Не думай, что заставила молчать обо мне. Совсем скоро ты будешь обо мне кричать. Совсем скоро!»

Вырезанные из той же газеты, листы которой зияли крошечными пустотами, буквы, аккуратные склеенные прямо над заголовком последней отпечатанной статьи о маньяке.

Живописец вышел со мной на связь.


***

Нам удалось добиться запрета публиковать в газетах любую информацию о Живописце. Специальные люди отслеживали, чтобы приёмные родители и другие родственники и знакомые семей пострадавших не давали интервью. Молчание Абсолютное молчание. Словно не было серии жестоких убийств. Словно не лежали сейчас маленькие дети в земле, укрытые холмиками, как безмолвный укор моей работе. Затишье, которое должно было заставить нервничать Живописца, заставить его ошибиться…точнее, пойти на новое преступление. Господи…стоило подумать об этом, как надвигалось ощущение беды. Когда смотришь издалека на небольшую покосившуюся воронку, тянущуюся от земли к самому небу или же, наоборот, опустившуюся с неба на землю, чтобы снести всё, что на ней стоит. Смерч. Я подсознательно ждала, когда он обрушится, закрутив в своём вихре весь город, ведь жертвой мог оказаться любой…и меня, потому что каждая новая смерть – это вызов непосредственно мне. И нет, бушующий смерч выглядит захватывающе и красиво только на картинах или в книгах. Писателям и художникам удаётся описать его так, что замирает душа и хочется, да, порой очень хочется окунуться в эту безбашенную, неуправляемую стихию, преклониться перед её беспощадной и неоспоримой красотой. Я видела своими глазами смерч и я видела шторм. Это не красиво. Это не захватывающе. Это жестокая стихия, с которой невозможно справиться и остаётся только молиться, чтобы она не заглотила в свою бездонную пасть и тебя. Это разрушенные города и вырванные с корнями деревья. Это оторванные конечности, летящие в воздухе и затем резко падающие вниз, разорванные, растерзанные самой природой человеческие тела. Словно дань, которую было принято платить человечеству, и которую оно задержало. И сейчас я именно с таким ощущением и ждала следующего шага мрази, возомнившей себя богом и нагло забиравшей то, что считало по праву своим.

С этим ощущением и со свёрнутым листом газеты в кармане пальто. Поиски того, кто мог пронести газету в мой кабинет, окончились ничем. Ключ от него был только у меня, а дубликат – у дежурного, у которого он, как выяснилось, не пропадал. И непрошенным воспоминанием другая записка на моём столе. От другого мужчины…да, пока что я успешно подавляла внутренний голос, омерзительно тихо шептавший, что, возможно, и не от другого.


***

Я отправилась в катакомбы в тот же день, как получила весточку от убийцы. Отправилась, несмотря на то, что сама себя удерживала все эти дни от встречи с ним, несмотря на то, что сама же похоронила собственное принятое решение поехать в его "владения" сразу после...после того дня. Нет. Это не страх. Это нечто непонятное. Нечто странное, не позволившее встретиться с тем, чьё присутствие вводило в смятение и не позволяло размышлять рационально. С тем, чьё присутствие почему-то становилось странно необходимым. Чушь полная...но эта чушь происходила со мной, словно непонятный, немой фильм, дешевая комедия, в которой действия героев при монтаже забыли объяснить написанными фразами. И нет, я никогда не мечтала стать актрисой и играть какую бы то ни было роль по чужому сценарию. Мне были нужны ответы на вопросы, и я более чем была уверена – Дарк знает их, вот только не стремится и меня вводить в курс дела.


Пока ехала в такси, думала о том, что самое мерзкое ощущение, которое может испытывать человек – это ощущение бессилия. Тем более, когда ты понимаешь, что должен сделать на порядок больше других. Быть быстрее кого-то, быть расчётливее и прозорливее остальных. И дело далеко не в амбициях, не в карьерном росте. Нет. Это бессилие от понимания, что ты уступаешь там, где должна брать не просто первое место, а гран-при. Потому что только от тебя зависит, продолжится ли та адская мясорубка, в которую один человек…нет, психопат, и я не могла называть этого нелюдя по-другому, насильно втягивает других людей. Детей! И понимание, что ничего…ни черта ты не можешь пока сделать. Только продолжать бесконечные опросы родственников убитых, поиски возможных свидетелей, ни один из которых не горит желанием помочь следствию. Искать улики, снова и снова возвращаясь на места убийств в поисках упущенных, незамеченных деталей и уходить оттуда с полным опустошением и пониманием, что потерян ещё один важный день. И я уже устала задавать себе вопрос: это аномалия конкретно этого города, его жителей, сторонящихся представителей власти, или это просто их абсолютное неверие в следствие? В то, что нам удастся поймать ублюдка?

Рука невольно нырнула в карман пальто и коснулась бумаги…странно, она казалась такой холодной на ощупь. Словно в моей ладони лежал кусок льда. Он холодил пальцы, заставляя их неметь, замораживая нервные окончания. На мгновение померещилось, что я каждую букву подушечками пальцев ощущаю, несмотря на то, что листок был сложен пополам надписью внутрь. Сколько времени я смотрела на него, не отрываясь, заворожённая коротким текстом, между слов которого было огромное послание, и в то же время оглушённая наглостью этого негодяя, решившего немного выйти из тени. Всё же прав был Дарк, как оказалось. Пусть и спровоцированное властями забвение заставило занервничать убийцу.

Медленно выдохнула, стиснув листочек в ладони. При мысли о Натане по позвоночнику словно тепло разливаться начинает, и я намеренно перевожу взгляд на окно, на чёрную землю, кое-где покрытую тающим снегом. Мне нужно отвлечься, нужно воспринимать его, в первую очередь, как источник информации, как чужого, почти незнакомого мне мужчину, как подозреваемого, в конце концов…какой бы протест ни поднимался внутри от этого предположения. Мне нужно…нужно, чёрт его побери, научиться думать о нём хладнокровно и отстранённо, а не сходить с ума от реакции собственного тела на него, не стискивать дрожащие только от воспоминаний о его прикосновениях пальцы до боли, так, чтобы эта боль вытесняла из себя всё мысли о нём.

Снег не успевает опуститься на тёмное полотно, как тут же исчезает мелкими прозрачными каплями. Вспомнилось, как однажды отец рассмеялся на моё недовольное замечание, что лучше бы не было ни весны, ни осени. Чтобы половину года стояла зима, а вторую – лето. Зато никакой грязи, никаких луж и непонятной погоды с нещадными ударами ветра, бросающими в лицо противные капли холодного дождя. Как в старом фильме увидела, как я сердито сдёрнула с шеи ярко-розовый вязаный шарфик с красивыми белыми бантиками по краям и бросила его прямо в грязь, в которую и втоптала с огромным удовольствием. Я ненавидела шарфы, а этот ещё и был выбран моей матерью. Тогда отец опустился передо мной на корточки и, усмехнувшись, сказал, что в жизни не бывает только хорошо. Что в жизни за каждое «хорошо» нужно расплачиваться. Временем, опытом, чувствами, деньгами, отношениями, дружбой или враждой. Каждое «хорошо» - это всего лишь результат работы самого человека.

- Ты любишь летнее солнце, Конфетка, но, чтобы оно светило тебе долгие-долгие дни, тебе нужно перетерпеть ровно столько же отвратительных дней с лужами, с ветрами и противным дождём.

- Но ведь можно не терпеть. Помнишь, ты рассказывал, как был в одной стране, в которой месяцами не бывает дождей, в которой никогда не идёт снег и никогда не холодно? Ты ещё доооолго-долго ехал туда на поезде. Не обязательно терпеть, можно самому поехать в такую страну и…

- И увидеть, как её жители устраивают праздничные гуляния по случаю самого маленького, самого хилого дождика. Увидеть, как они готовы приносить в жертвы домашних животных…и даже собственных детей, только чтобы с неба полилась эта ненавистная тебе вода, чтобы засохшая, потрескавшаяся от вечного солнца земля начала приносить хотя бы какие-то плоды, иначе все они умрут голодной смертью.

      - Своих детей?

Кажется, тогда я ахнула, приложив ладошки ко рту и не веря, что папа мог произнести такое, а он спокойно кивнул и подался вперёд, чтобы коснуться своими тёплыми мягкими губами моих ладоней.

- Да, Конфетка. Ведь иначе они погибнут все. Каждый житель этой страны. Каждое животное. Каждое растение. Понимаешь, милая? Им приходится идти на уступки и даже лишать себя добровольно самого ценного ради чего-то большего. А ты не хочешь потерпеть оставшиеся пару недель до наступления лета.

Отец щёлкнул меня по лбу и, подмигнув, пружинисто встал на ноги.

- А теперь подними свой шарфик, Ева, и пойдём к Лили в гости. Наверняка, она уже дождалась тебя.

- Но ведь он испачкался, - я разочарованно посмотрела вниз, с отвращением глядя на втоптанный в грязную жижу шарф и отказываясь представить, как возьму его в руки.

- Это твоя своеобразная жертва и наказание, малышка. Мы можем стоять здесь ещё очень долго и так и не пойдем к твоей подружке, но и домой не пойдем до тех пор, пока ты не поднимешь подарок своей матери с земли.»

Возможно, я была слишком мала, чтобы понять весь масштаб того урока, который пытался преподать мне отец. Помню, как всю дорогу до дома подруги я шла с гневными мыслями в адрес жестоких родителей, готовых во имя чего бы то ни было убить собственных детей или даже милых животных. Тогда эта информация произвела гораздо большее впечатление, чем то, что на самом деле хотел сказать мне отец.

А ещё я на всю жизнь запомнила мерзкое ощущение грязных рук, которыми стискивала ненавистный шарф по пути к Лили. Потом у себя дома я его выкину в мусорку, а папа никогда не спросит у меня, где он. Благо, подобных шарфиков у меня была целая куча. А ещё я запомнила брезгливый взгляд своей подружки и их служанки, с презрением, но аккуратно забравшей у меня аксессуар, чтобы почистить. А вместе с этим пришло понимание, что отец прав. Иногда нам нужно жертвовать чем-то незначительным или действительно важным для получения конкретного результата. И вся наша жизнь и состоит из череды выборов. Только кто-то выбирает ради достижения результата, а кто-то приходит к выбору ради самого выбора.

И сейчас я думала о том, что сделала свой выбор. Какой бы соблазнительной, какой бы невероятно манящей ни казалась та жертва, которую я должна была принести ради своей цели. Но иногда нам приходится уступать в мелочах, чтобы добиться чего-то более значимого и действительно важного. Оставалось окончательно убедить себя, что черноглазый мерзавец с чувственными губами и соблазнительным голосом, при мысли о котором в низу живота взметалось пламя, всего лишь незначительная жертва. Не более того.

ГЛАВА 20

Я постояла некоторое время у двери, прислушиваясь к голосам внутри, и вдруг услышала детский плач. Очень громкий и пронзительный вопль, от которого по телу пошла дрожь ужаса и жалости.

– Не трогайте… не забирайте мою сестру… не забирайте ее… она живая… нет… не надо. Она сейчас глаза откроет. Джума, вставай, родная… вставай… Джумааааа… моя. Неееет. Не уносите. Нееет! Она живаяяяяя. Вы что – не видите? Она сейчас встанет!

Я увидела, как маленькая девочка лет семи бросается на здоровенных мужчин, которые пытаются поднять с песка тело женщины, но малышка не дает им этого сделать, цепляется за ноги, за сапоги и истошно кричит. Грубый мужской голос заглушил детский голосок, заставляя вздрогнуть даже меня.

– Уберите девчонку. Пусть кто-то из женщин займется ею и объяснит, что ее сестра мертва. Мне еще истерик этих не хватало.

Мужчины отшвырнули девочку в сторону, и та упала ничком на песок, захлебываясь рыданиями.

– Джумаааа.

Так на Верочку мою похожа, и сердце не просто сжимается, а разрывается от тоски. Как же я соскучилась по ним, как невыносимо хочется оказаться рядом с родными людьми. Я подошла к девочке и опустилась на колени возле маленького согнутого пополам тельца, закутанного в темную одежду, из-под джалабеи виднеются красные шаровары и потертые ботинки, а в платок на голове вдеты мелкие монетки и бусинки. Я сама не знаю, как протянула руку и погладила ее по спине. Девочка вздрогнула, подскочила и попятилась на песке назад, глядя на меня огромными карими глазами, как у маленького испуганного олененка. Слезы текут по ее круглым смуглым щечкам, а у меня от этого горя в затуманенном болью взгляде душа в клочья разрывается.

– Амина!

Послышался старческий женский голос, а девочка вдруг вскочила с песка и побежала в сторону пустыни, скрылась за полусгоревшим сараем. Пожилая женщина во всем черном всплеснула руками, а потом на меня посмотрела и брови седые нахмурила, обошла меня, словно прокаженную, и обратно в сторону домов пошла.

Наверное, не стоит мне к ним лезть, у них свои обычаи, своя родня огромная. У девочки и мать есть, и бабушка. Только внутри все равно саднит болью тоскливой, и лицо сестры перед глазами. Как там она сейчас одна без меня засыпает? Читает ли мама ей сказки или так и валится, уставшая, с ног, а после моего исчезновения замыкается в себе, отталкивая всех вокруг. Представила, что Верочка там совсем одна и в учебе съедет, и никто с ней не поиграет и не погуляет. Вспомнила, как ругалась с ней, как злила она меня, и иногда хотелось тонкие косички ее пообрывать вместе с острым язычком, который мне показывала. А сейчас я бы все ей простила – и слова обидные, и соперничество за внимание мамы с отцом, и за то, что вещи мои таскала, портила тетради рисунками своими корявыми. Она ведь крошечная совсем. Ненамного старше этой маленькой девочки с красивым именем Амина. Я бы сейчас все на свете отдала, чтобы оказаться дома.

Обернулась к большой палатке под тканевым навесом, туда мужчины стаскивали раненых, а среди них Икрам кружил, как старый черный ворон, с котомкой своей и склянками. Я его голос издалека слышала. Причитает, что ему со всеми делать и что помощь нужна. Я решительно приподняла низ джалабеи и к нему пошла, стараясь быстро ступать босыми ногами по горячему песку. Сандалии остались в хижине.

Конечно, медработник из меня никудышный, как и лекарь. Я крови и боли боюсь до обморока, но если не я, то кто? Их женщинам нельзя, а мужчин в деревне, кроме воинов Аднана, не осталось почти.

Рано или поздно приходит время, и жизнь каждого из нас заставляет повзрослеть. Иногда это случается слишком резко и неожиданно, словно с тебя содрали кожу и оставили обрастать новой. Я чувствовала, что взрослею именно сейчас в эту секунду, пока иду под навес, где умирают от ран люди, стонут от боли и зовут на помощь.

Икрам едва меня завидел, глаза и без того огромные и навыкате округлил. Не думал, что, и правда, приду. Я и сама не думала, но бывает, что решения принимаются даже не нами, а где-то свыше.

– Ты что тут делаешь? А ну-ка давай уходи отсюда. Хочешь, чтоб у меня неприятности из-за тебя были?

Я посмотрела ему в глаза и упрямо стиснула кулаки.

– Никуда я не пойду, я помогать пришла. Ты сам не справишься, и люди умрут!

– А так умру я!

Он сказал это на полном серьезе, и в глазах промелькнула тень суеверного и панического страха. Аднана боится, что накажет за то, что позволил к раненым прикасаться.

– Не умрешь. Кроме тебя больше некому их лечить. Ты им нужен. Сейчас тебя точно не убьют.

Прищурился, чуть склонив голову набок, и взгляд его изменился, как и тогда в хижине.

– А ты не так проста, как могло бы показаться на первый взгляд.

– В этой жизни все не такое, каким кажется. Говори, что делать.

Старик поджал губы, все еще не решаясь мне что-либо поручить, пока не послышались жуткие стоны, и он махнул рукой, сдаваясь.

– Много с колото-резаными ранами, надо промывать и зашивать, воду носить, менять повязки с мазями, проверять, чтоб не было жара. Сможешь?

Я кивнула, стараясь справиться с тошнотой, подступившей к горлу от одной мысли, что увижу развороченные раны и много крови.

– Тогда приступай. Чего стала? Зашивать умеешь?

Я ничего не ответила, только расширенными глазами на старика смотрела. На долю секунды захотелось убежать и спрятаться. Что я тут делаю? Это ведь не я совсем. Я не умею. Я не такая.

– Ищи, чем раны промывать и повязки делать. Там на ящике ножницы, нож, нитки, иголки и спирт.

– А где я… где я повязки возьму?

– С мертвецов одежду поснимали, их в саване хоронить будут. Иди выбери там почище и режь на полоски.

В голове пронеслась мысль, что это полная антисанитария, и в то же время понимание, что по-иному здесь и не будет, а еще ужас от того, что мне придется копаться в вещах убитых.

– Иди давай. Времени нет совсем. Эй, Казим, вон того, второго в первом ряду вытаскивай отсюда, он полчаса уже, как умер.

Я вздрогнула и обернулась на раненых, один из воинов схватил окровавленного мужчину за ноги и потащил прочь из-под навеса. Потащил, как мешок. Словно тот никогда не был человеком, и мне захотелось закричать, чтоб осторожней, что нельзя так к телам относиться.

– Эй, русская, ты передумала уже? Время идет.

Обернулась к Икраму, тяжело дыша.

– Почему с телом так… так неаккуратно?

– Телу все равно. Тело – это всего лишь оболочка, а душа его давно в раю с Аллахом и улыбается нам несчастным, смотрит, как мы маемся. Казим – одноногий, по-другому не может. И на том спасибо, а то сами б таскали, или тут бы нам разлагаться начал.

Я еле нашла ту кучу вещей, о которой говорил Икрам. Жутко это – рыться в вещах, принадлежавших еще вчера живым людям.

Стараясь дышать ртом и не рассматривать пятна крови, я начала перебирать окровавленные джалабеи, платки и жилеты, борясь с тошнотой и приступами паники от понимания, что совсем рядом в нескольких метрах от меня с трупов снимают одежду и раскладывают их на песке. Оттуда слышится мужской голос, читающий молитву, а с деревни доносится женский плач.

И вдруг почувствовала боль в ноге, а рядом камень упал.

– Эй ты! – от неожиданности я чуть не закричала. – Ах ты ж дрянь белобрысая! В вещах ковыряется! Побойся Аллаха, бесстыжая! Ты что творишь?! Мертвецов вещи таскать! Чтоб все проклятия на голову твою пали! Гадина!

Обернулась и увидела ту самую женщину в черном, которая девочку звала, а сейчас мне грозила сжатыми кулаками.

– Брось вещи, шармута проклятая! Брось! Не марай их своими грязными руками!

Женщина схватила еще один камень и в меня бросила. Я подобрала перебранные вещи в охапку и побежала к навесу, стараясь ее не слушать, не оглядываться. Только сердце бьется гулко-гулко, так сильно, что кажется, от обиды выскочит из груди, и слезы глаза обжигают. Она за мной не погналась, видно, им, и правда, нельзя было в лазарете появляться.

Я свалила одежду на песок, задыхаясь и оборачиваясь на женщину, которая так и осталась стоять с камнем в руках, потом бросила его в сторону и ушла.

– Гульшат сегодня потеряла двух сыновей и единственного внука. Она не знала, зачем тебе вещи. Не осуждай ее и не расстраивайся.

– Они сыновей и внуков потеряли, а я всю свою семью. Сирота я теперь при живых родителях и брате с сестрой. Меня с ними разлучили, и никогда мне их больше не увидеть. Но я ведь ни в кого камни не бросаю.

Икрам ничего не сказал, подал мне ножницы и пошел дальше к раненым. А я нарезала тряпки полосками и вытирала слезы тыльной стороной ладони, пока он меня не позвал.

– Альшита, сюда иди. Воду неси и тряпки. Живее!

Схватила несколько кусков ткани и побежала на голос Икрама, а когда увидела раненого, над которым тот стоял, закатав рукава, задохнулась – у несчастного рана зияет на груди, развороченная почти до кости, и его трясет всего, как от озноба. Почувствовала спазм и едва успела выскочить из-под навеса, чтобы исторгнуть содержимое желудка.

– Рвать можешь прямо здесь – песком засыплем, ты голову его держи, он вертит ею, не дает рану промыть и зашить.

Пока Икрам зашивал и промывал раны, меня выворачивало до пустых и болезненных спазмов в желудке, но я упорно таскала повязки, смачивала спиртом, держала руки, ноги, помогала перевернуть. Через несколько часов мне уже казалось, что я занималась этим всю жизнь, и при этом все равно скручивалась в болезненных спазмах от вида крови и обнаженных сухожилий. К позднему вечеру я уже выбилась из сил. За мной так никто и не пришел. Обратно в хижину не позвали. Но я и не хотела. Здесь с Икрамом было как-то спокойней. Я ощущала себя нужной… оказывается, это невероятно важно – ощущать необходимость в себе пусть и таким жутким образом.

Притащила очередной таз с водой Икраму и от усталости прислонилась к столбу, глядя как тот ловко зашивает рану, окуная пальцы в плоть, прямо внутрь. Бросил на меня взгляд и нахмурился.

– Иди отдохни. Я здесь закончу, и ужинать будем.

Я обернулась на хижину Аднана – в окошке мерцает слабый свет.

– Спит он. Сил набирается. Я снотворное с Казимом послал. До утра не хватятся тебя, а там посмотрим, что дальше делать будем.

Я кивнула и хотела было отблагодарить уставшего до полусмерти старика, выпачканного кровью, с каплями пота на морщинистом бородатом лице. Но едва открыла рот, он меня остановил жестом…

– Это я тебя должен благодарить… у маленькой белой девочки оказалась большая душа. Ты сегодня жизни нашим воинам спасла. Да хранит тебя Аллах и ниспошлет тебе благосклонность нашего Господина. Все не такое, каким кажется на первый взгляд. На вот. Укройся. Ночью прохладно становится.

И протянул мне пестрое покрывало.


***

Я устроилась на подушках за ящиками, из которых Икрам соорудил стол и два стула, легла на подстилку, слегка обгоревшую по краям, и укрылась покрывалом, которое дал мне старый лекарь. Но едва сомкнула глаза, чувствуя, как от усталости ломит руки и ноги, болит затылок и по телу разливается истома, услышала детский плач… тихий и сдавленный. Где-то совсем рядом. Приподнялась, прислушиваясь, пытаясь определить – откуда плач доносится. Мне показалось, что оттуда, где вещи в кучу свалены. Я встала и пошла на звук.

Уже успело стемнеть, только своеобразная площадка перед домами освещена несколькими кострами, у которых сидят мужчины в полной тишине.

Я нашла ее именно там, маленькую Амину всю в слезах с клубком вещей в руках. Совсем крошечная, раскачивается из стороны в сторону, нюхает вещи, видимо, погибшей сестры, к лицу прижимает и плачет навзрыд. Так горько, что у меня все внутри опять в камень сжалось и никак не отпускает.

– Джумааа… они убили тебя. Кто меня любить будет, жалеть, кому нужна я теперь?

Я подошла и рядом с ней села, подняла голову к черному небу, усеянному звездами. Тихо так вдруг стало, и голоса смолкли в деревне. Только в пустыне шакалы воют, и какая-то птица ночная кричит. Все-таки жуткое это место. Самый настоящий ад беспросветный… Но сейчас душу корежило совсем от другого – вот этой малышке было гораздо больнее… и моя собственная боль отходила куда-то на второй план.

– Моя мама когда-то говорила, что каждая звезда на небе – это душа умершего человека, она улетает и освещает нам путь оттуда. Посмотри… там высоко столько ярких звезд больших и маленьких, выбери самую красивую и назови именем сестры. Теперь она будет твоей собственной звездой, и ты увидишь ее, куда бы не пошла и не уехала.

Плач прекратился, но я даже не обернулась, чтоб не напугать, и продолжила глядеть на небо, вспоминая, как мы с мамой смотрели вместе на звезды после смерти бабушки. Я тогда была совсем маленькой и не понимала, как ей было больно потерять маму.

Поняла я ее только сейчас, когда сама потеряла всех, кто у меня был. Да, я благодарна Богу, что они живы, но я могу лишь вспоминать их и никогда не видеть вживую, и лишь надеяться, что мы когда-нибудь встретимся.

– Альшита!

Голос Икрама заставил обернуться и вздрогнуть – девочка сидела рядом со мной и смотрела прямо на меня этими своими огромными глазами, в которых застыли океаны отчаяния и горя… смотрели с какой-то надеждой. Спрятанной, как за запотевшими стеклами еще не высохших слёз. Я встала с песка и протянула девочке руку.

– Пойдем с нами ужинать? Ты голодная?

Она с места не сдвинулась… только смотреть продолжает так, словно в душу мне заглядывает и переворачивает там все, кромсает на куски.

– Альшитааа!

Пошла быстрым шагом к костру, разведенному Икрамом, несколько раз обернулась на ребенка… Так и стоит по щиколотки в песке и прижимает к себе вещи сестры. А потом вдруг быстро за мной побежала.

Когда к костру подошла вместе с девочкой, приготовилась защищаться от Икрама, но он и слова не сказал. Лепешку на три части разделил, мясо жареное перед нами обеими положил и в одну чашку на двоих воды налил. Ели мы молча. Мне после пережитого кусок в горло не лез, и все еще воняло гарью и кровью. Икрам спокойно отламывал куски лепешки и клал в рот, а девочка жадно запихивала в рот мясо и поглядывала то на меня, то на Икрама. Видимо, ожидая, что ее прогонят. Но ни я, ни лекарь не собирались этого делать. Она убежала, едва доев свою порцию, не забыв утащить за собой вещи сестры.


***

Когда я легла на подстилку и укрылась покрывалом, почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Девочка стояла неподалеку в длинной джалабее с огромными рукавами и еще одном черном платке на голове поверх своего.

Я приподнялась на локте и подвинулась в сторону, откинув край покрывала. Амина легла рядом со мной, отвернулась спиной и позволила себя укрыть. Я глаза закрыла, а перед ними дом наш и комната моя, куда Верочка по ночам приходила и в постель ко мне забиралась. Я ее одеялом укрывала, обнимала и колыбельную нашу любимую пела.

Сама не заметила, как и сейчас петь начала и девочку к себе прижала…

ГЛАВА 21

– Наши потери слишком велики, Аднан. Нам нужны люди. Скоро должен будет проехать обоз Асада, и именно поэтому он бросил все свои силы отвлечь нас и помешать перехватить его товар.

Рифат с волнением смотрел на своего Господина, как тот поморщился и попытался устроиться поудобнее на подушках. От напряжения и боли на лбу Аднана выступил пот, и сбилось дыхание. Он проводил взглядом свою новую игрушку и не отрывал его, пока та не вышла за дверь. Раненый, ослабленный, а взгляд тяжелый, голодный из-под ровных слегка сошедшихся на переносице бровей так полыхает едва сдерживаемой страстью, настолько обжигающей, что Рифат невольно вздрогнул, понимая, что для его Господина русская рабыня уже далеко не просто игрушка.

– У братьев помощи просить не стану. Обойдутся заиметь лишний повод сделать меня своим должником. Набери людей по деревням, Рифат. Обещай высокую награду и мое личное расположение.

– Время займет, а у нас этого времени совершенно нет.

Аднан поднял взгляд на своего верного помощника, и теперь глаза одного из самых жестоких и кровожадных сыновей Кадира прожигали Рифата, как радиоактивные лучи.

– А ты сделай так, чтоб не заняло. Сколько людей сейчас способны держать оружие в руках и скакать верхом? Отбери самых надежных. Дай им на дорогу не больше трех суток.

– Тогда в деревне никого не останется, брат. А Асад хитер, как лис, он может выжидать и предвидеть каждый твой шаг… а еще я склонен к тому, что в отряде есть тварь, преданная Асаду или перекупленная им.

– Несколько лет назад мы с тобой вдвоем защищали целое поселение женщин и детей.

– Ты ранен.

– Я с утра встану на ноги. А надо будет – встану и раньше. Отправляй людей. Я хочу, чтоб завтра у меня было собрано новое войско. Доложи мне – кто из наших остался в живых. Разобьем отряд на несколько мелких отрядов.

Приподнялся и рывком схватил флягу с водой, открутил зубами крышку, выплюнул в сторону. Сделал несколько больших глотков, вытер рот тыльной стороной ладони и поставил флягу обратно на пол. На повязке пятна крови расползались все шире.

– Твоя рана открылась. Я должен позвать Икрама, пусть посмотрит тебя.

Аднан кивнул, и его лоб начал снова покрываться испариной. Рана действительно открылась, и перед глазами периодически темнело. Усмехнулся сам себе – рядом с белокурой девочкой-зимой у него не то что ни черта не болело, он готов был ее взять немедленно, как осатаневший от похоти самец. Распластать на полу и наконец-то врезаться в ее тело. Даже сейчас, пока Рифат говорил ему о потерях, ибн Кадир все еще ощущал под своими пальцами ее шелковистую кожу, ее каждую мурашку и твердые, сжатые в комочки манящие соски. От его поцелуев-укусов они стали малиновыми, и ее горячая плоть внизу так жадно приняла его пальцы, что он чуть не завыл от адского возбуждения. Какие, к черту, раны? В ее присутствии он бы восстал из мертвых.

– И еще… я хотел кое-что сказать тебе, Аднан…

Голос Рифата вырвал его из воспоминаний о теле русской рабыни, и ибн Кадир с раздражением посмотрел на помощника.

– Говори.

– Я насчет этой девчонки…

– А я считал, что мы уже давно выяснили все вопросы, касающиеся девчонки. Более того, я думал, ты достаточно умен, чтобы не злить меня ненужными разговорами.

Рифат молча стерпел все, что говорил ему раненый предводитель, а потом спокойно продолжил.

– Она спасла тебе жизнь, Аднан. Это все, что я хотел сказать. Ты должен был знать об этом.

В глаза не смотрит, смотрит в сторону…

– Разве не ты вытащил меня из огня?

– Не я. Все же не я. И я никогда себе этого не прощу. Твоя рабыня пыталась сделать это сама. Она смогла вытянуть тебя из самого пекла и бросилась на помощь.

Дыхание ибн Кадира резко участилось, и на скулах заиграли желваки. Какое-то время он молча смотрел в одну точку, не произнося ни слова. Потом все так же не глядя на Рифата, произнес:

– Спасибо, что сказал мне об этом. Не вини себя. Ты защищал женщин и детей. Ты не мой телохранитель. Мы не в Каире. Иди. Я хочу побыть один.

Едва тот вышел из хижины, Аднан закрыл тяжелые веки и запрокинул голову. Он улыбался… Да, спустя долгие годы он смог снова улыбнуться, и это не была ухмылка, полная сарказма, или наигранное веселье, когда от него требовалась реакция. Нет, в этот раз он улыбался, потому что смаковал и всячески произносил про себя фразу, сказанную Рифатом.

«Она спасла тебе жизнь».

Будь это кто-то другой, эти слова не имели бы столь весомого значения для него. Он бы либо вернул долг, либо задумался бы – чего от него хочет спаситель. В его мире никто и ничего не делает просто так. Всегда в ожидании каких-то благ или привилегий. За исключением его преданных воинов, проверенных временем и не одной битвой, где все стояли насмерть друг за друга. В его отряде предательству не было места, и за ложь наказывали так же жестоко, как и за самые тяжкие проступки. Аднан не считал, что маленькая русская рабыня, его ледяной цветок, который он так ревностно оберегал даже от самого себя, смог раскрыть для него свои диковинные лепестки. Ибн Кадир, никогда не знающий сомнений, всегда взвешивающий свои решения, обдумывающий каждый поступок, вдруг стал импульсивным и нервным именно рядом с ней. Аднан никогда не позволял себе ошибаться и не умел признавать своих ошибок. Потому что их у него не могло быть никогда… Но Альшита… Да, именно Альшита. Ее русское имя ему не нравилось. Оно казалось ему слишком чужеродным и слишком потасканным другими женщинами. Тогда как придуманное им принадлежало только ей и ему. Эта девчонка всегда была для него совершенно непредсказуемой, он, опытный и искушенный в отношениях с женщинами, вдруг обнаруживал себя загнанным в очередной тупик. Она переворачивала все его знания с ног на голову, взрывала ему мозг своей непокорностью, отчаянной смелостью и дикой самоотверженностью. Рядом с ней его швыряло то в жар, то в холод, и Аднан никогда не знал, чего именно от нее ожидать в следующую секунду, это заставляло испытывать сумасшедший диссонанс. Когда он считал, что она немного оттаяла по отношению к нему, маленькая дрянь выпускала коготки и доводила до исступления своими словами. До такой ярости, что хотелось швырнуть ее на пол и хлестать плетью до мяса и костей, а потом понимал, что не может поднять на нее руку… ее хочется не бить и не ломать. Ее хочется ласкать и… он не верил сам себе, что думает об этом. Ее хочется любить.

А в момент… когда его трясло и ломало от понимания, как сильна ее ненависть, и эта самая ненависть осела на зубах привкусом горечи… она вдруг начинала таять в его руках и гореть, как тысячи костров вместе взятых. Его до безумия тянуло к ней, с такой непреодолимой силой, что он злился сам на себя. Трахал тогда танцовщицу. А сам смотрел на спину девчонки и на разметавшиеся по подушке белые волосы. Трахал и представлял себе, как однажды вот так же исступленно будет брать именно ее… брать так, чтоб она кричала под ним от наслаждения и извивалась всем телом. Упрямая ведьма будила в нем то ураган ярости и самой грязной похоти, то лавину какой-то восхищенной нежности.

Альшита спасла ему жизнь… это заставило сердце взорваться бешеной радостью. Настолько неуправляемо сумасшедшей, что ему показалось, он способен вскочить на ноги, забыв о своих ранах и идти к ней… идти, чтобы смотреть ей в глаза и спросить «почему спасла?».

Аднан хотел с ней большего, чем с другими. Ничто и никто не могли помешать ему взять ее в любой момент, но он не торопился. Это было слишком просто. Слишком не то. До нее его мало волновало, что он видит в женских глазах в момент, когда вдалбливается в покорное тело. Чаще всего это был страх и безоговорочная покорность. Обычно ему было этого достаточно, если только ему самому не хотелось сожрать совсем иную эмоцию. Например, боль, или подарить агонию наслаждения. В постели он мог быть как жесточайшим эгоистом, так и самым чутким, искусным любовником. И это никогда не зависело от конкретной женщины, это зависело только от его собственного желания.

Есть те, кто после секса с ним страдали от жутких кошмаров и наложили на себя руки, не выдержав жестокости, а есть те, кто охрипли от воплей экстаза и мечтали об еще одной ночи с царем Долины Смерти.

Аднан не привык сдерживаться, давал себе волю всегда, привык упиваться пиршеством страсти и брать все, что может дать женское тело, включая душу, сознание, разум и даже жизнь. Если это интересно в данный момент.

Отнимал все, что хотел, и выбрасывал за ненадобностью, или оставлял на потом. В Каире его ждали постоянные любовницы и молодая жена, которую выбрал для него отец. Для Аднана она ничем не отличалась от его содержанок, разве что имела иной статус и должна была родить ему наследников. Он вспоминал о ней раз в пару месяцев и ехал исполнить свой долг, чтобы покинуть ее до следующей встречи, если спустя определенное время ему не сообщали о ее беременности.

Ни одна женщина не волновала Аднана, как его новая игрушка. Ни одна не сводила с ума столь сильно. С Альшитой весь его внутренний мрак начинал рассеваться, словно там внутри становилось светло… но и с ней же он становился черным, вязким, как болотная топь.

Касался ее нежной, белоснежной кожи и зверел от одного вида ее закатывающихся темно-фиолетовых глаз, зверел от прерывистого дыхания. Он даже чувствовал, как меняется аромат ее тела. Как она начинает пахнуть возбуждением. Как ее ненависть пылает изнутри вместе с самой чистейшей похотью, и это он разбудил в ней этот адский коктейль.

И ибн Кадиру слишком нравился это острый аромат вожделения, он был настолько вкусным и ядовитым, как алкоголь, который Аднан попробовал в жизни лишь раз и захмелел. А наутро дал себе клятву, что этот раз был первым и последним в его жизни… Только мозг помнил о том удовольствии, которое испытал… Но Альшиту не сравнить с жалким алкоголем, а что такое наркотики, сын бедуинского шейха знал лишь понаслышке. Но он видел жертв этой пагубной страсти. Видел эти подобия живых людей с остекленевшими и безумными глазами, тянущих руки за дозой. Знал о том, как мучительно они загибались в чудовищной ломке… и он приходил в ярость от мысли, что русская рабыня вызовет в нем такую же адскую зависимость.

И желание наконец-то получить вожделенную плоть периодически сводило с ума, застилало пеленой глаза, а он сдерживался. Впервые. И не знал почему… Задавал себе этот вопрос сотни раз и не получал ответа от себя самого. Ему хотелось испытать с ней то самое чувство снова и снова. Чувство, когда она тянет его к себе сама и сама целует в губы. Хотел слышать свое имя ее голосом. Потому что лишь она осмеливалась нагло называть его по имени и все еще не поплатилась за это.

Она не смотрела на него покорно. Ни разу не смотрела… но она единственная, кто смотрела на него, как на мужчину, равного ей. Не Господина, не покровителя, а именно на мужчину. Так, как смотрят женщины из ее мира на своих мужчин. Когда желают их просто потому, что желают, и не по какой другой причине. Аднан видел этот взгляд, и его трясло от бешеных эмоций, от понимания, что если это все сломать и раздавить, то он больше никогда не увидит этого взгляда.

Страх он мог получить от кого угодно, и от нее в том числе. В два счета. Поставить на колени, показать, что значит физическая сила и боль… но Аднан жаждал иных взглядов и иных эмоций.

Стоны ее хотел, губы сминать своими и вбиваться между ними жаждущим языком. И чтоб ее язык порхал в ответ так осторожно и неумело. И чтоб сердце билось в его ладонь от волнения и возбуждения, а не от ужаса.

То, что ему давала Альшита, было намного острее всего, к чему он привык до этого. Она опьяняла его сильнее того алкоголя, и он сравнил бы ее с наркотиком, если бы знал, с чем сравнивать.

И когда гонец прискакал и сообщил, что деревня горит, ему показалось, что он сходит с ума. В его голове не возникло мыслей о своих людях, о потерях, ни о ком, кроме нее. В груди впервые рождался страх. Липкий, холодный, неведомый никогда ранее после смерти его матери.

Он начал бояться потерять свой наркотик. Бояться до такой степени, словно точно знал, какой жестокой станет его ломка без нее. И когда искал ее, врываясь в горящие дома, и не находил, и когда этот самый страх лишил его разума, и он рыскал, как обезумевший зверь, принюхивающийся к запаху своей самки. А когда нашел, был способен убивать ублюдка голыми руками. Потому что кто-то осмелился посягнуть на то, что принадлежит ему, осмелился угрожать его женщине, осмелился захотеть лишить ее жизни.


Очнулся посреди ночи с задурманенной травами Икрама головой и тут же осмотрел помещение вокруг – ее рядом не оказалось. И снова ни одной мысли, кроме того самого страха, отнимающего способность чувствовать боль. Вскочил с постели и вышел на улицу, набирая полной грудью все еще пропитанный дымом воздух, невольно прижимая к груди ладонь и чувствуя, как немеют от слабости конечности. Осмотрелся вокруг… и заметил Икрама, сидящего у костра, прикармливающего кусками мяса оголодавшего Анмара. Направился к нему и махнул рукой, когда тот в почтении встал и склонил голову. Но лекарь даже не пошевелился, продолжая смотреть себе под ноги, и Аднан остановился напротив старика, понимая, что тот чувствует за собой какую-то вину.

– Она здесь, мой Господин… ваше право наказать меня и даже казнить… мне не хватало рук. Она не наша. Вызвалась помогать, и я позволил.

Начал опускаться на колени, но Аднан удержал его за плечо.

– Что значит – вызвалась помогать?

– Пришла ко мне и попросила ухаживать за ранеными, а мы с Казимом не справлялись. Она провела здесь целый день… и я думал, вы проспите до утра.

– Где она?

Очень тихо, но старик в эту же секунду зашептал молитву и сложил вместе обе руки.

– Я сейчас отведу… она спит. Устала. Много раненых, много операций. О, мой Господин, я так виноват. Велите меня наказать.

Идет впереди Аднана, который все еще держится за грудь и следует за знахарем, не веря своим ушам. Разве девчонка не говорила, что боится крови и боли? И как посмела вызваться помогать без его ведома? Касаться других мужчин и видеть их голые тела! Но вместе с этим снова поднялась эта необъятная волна восхищения, она захлестывала и топила собой все иные эмоции. А когда увидел Альшиту, спящую на подстилке вместе с маленькой осиротевшей Аминой, волна расплескалась внутри огненной магмой… Знахарь поспешил ретироваться, продолжая кланяться и отступать спиной назад. А ибн Кадир некоторое время смотрел на спящую девушку и девочку рядом с ней. У обеих на щеках следы от слез, грязные разводы и пятна крови.

Подул ветер, и Аднан наклонился, чтобы накрыть обеих одеялом, затем развернулся и пошел к костру Икрама, опустился рядом с ним на песок и усталым голосом сказал:

– У меня разошлись швы. Подлатай меня. Сегодня ты не умрешь… но ты отвечаешь за нее головой. Завтра я найду тебе помощника, а ее приведешь обратно в мою хижину.

ГЛАВА 22

Она не пришла утром. Да, он ждал, что строптивый старик приведет девчонку, но этого не случилось, и ибн Кадир начал чувствовать, как внутри просыпается волна ярости, она бурлит и колышется, набирая обороты и увеличивая амплитуду. Слишком много себе позволяет его строптивая игрушка. Слишком выходит у него из-под контроля, так же как и его эмоции к ней, которые то злят, то дух от них захватывает, как когда-то с матерью на аттракционах, куда отец разрешил им поехать один единственный раз незадолго до ее гибели. Именно тогда, глядя сверху вниз на улыбающееся лицо матери, на то, как она прикрывает от солнца свои зеленые глаза и смотрит на него с нескрываемым обожанием, и он, гордый собственной смелостью, несется навстречу ветру и не кричит… нет, он счастлив испытывать адский страх и не дать ему отразиться на лице, потому что он граничит с невыносимым восторгом.

То же самое Аднан чувствовал к Альшите. Страх быть зависимым от нее и бешеный восторг от собственных эмоций, после которых казалось, что и не жил он раньше никогда. Все пресное по сравнению с этим ураганом, все какое-то... ни о чем.

Поднялся с постели, все еще ощущая слабость во всем теле и легкую дрожь в коленях. Но отлеживаться в хижине не хотелось. К ней хотелось рвануть и привести ведьму упрямую насильно, а знахарю пару плетей всыпать, чтоб не своевольничал. Солнце уже скатывалось с небосклона вниз и не так беспощадно жгло все живое вокруг. Иногда ему казалось, что это место и в самом деле самый настоящий ад. Пекло, в котором отец приговорил своего бастарда корчиться до самой смерти без права претендовать на что-то иное. Но он бы никогда в жизни не показал, что недоволен. Хотя отец именно этого и добивался – сломать строптивого младшего сына и заставить жить так, как хочет сам Кадир, по его правилам и под его дудку. Ждал, когда тот сам взмолится забрать его из пустыни и попросит прощения за своевольный отъезд.

Но Аднан скорее сдохнет в песках, чем проявит слабость и сбежит из Долины Смерти. Пусть теперь пекло и станет его домом навечно. После перехвата оружия у Асада поедет ненадолго в Каир, как того требует отец и грядущие семейные торжества с религиозными праздниками, а потом снова сюда, в пекло… только последнее время грудь не давило тоской, и от мысли, что с ним будет Альшита, дышалось намного легче, так, словно рядом с ней он обретал какую-то странную свободу, которой у него раньше не было. Она возрождала ту часть его, которая, казалось, была погребена вместе с его далеким прошлым. Даже в пекле рядом с ней его обдавало прохладой.

Привычно ступая босыми ступнями по раскаленному песку, Аднан приближался к лазарету. Издалека виднелась сгорбленная фигура Икрама, расхаживающего между ранеными, и Казима, сидящего у деревянной балки и вырезающего что-то из дощечки. Альшиту не было видно рядом с ними, и он вначале решительно направился к знахарю, а потом услышал смех. Два голоса – детский и женский. Один из них он узнал совершенно безошибочно, а второй, скорее всего, принадлежал нелюдимый маленькой сиротке Амине, у которой из родни осталась лишь двоюродная тетка. Мать погибла около полугода назад, ее разорвали шакалы, когда она пошла к дальнему колодцу без провожатых. Отца убили люди Асада еще два года назад, и малышка жила вместе со старшей сестрой Джумой… но и она умерла. По всем правилам малышку должна была взять к себе Гульшат, и так оно и будет. Пошел на голоса и замер… они играли с Анмаром. Само по себе это зрелище совершенно обескураживало – огромный, как тигр, пес носился за палкой, которую Альшита бросала девочке, а та швыряла ее как можно дальше, и Анмар, свесив язык на бок, как обычная домашняя псина, несся за палкой, чтобы притащить ее Альшите и сидеть, преданно выжидая, кому та ее бросит – Амине или ему. Когда пес гнался за Аминой, та верещала и пряталась за девушку. Ничего подобного Аднан раньше здесь не видел или не хотел видеть, и это не имело значения. Но сейчас эта картина его заворожила, и перед глазами появилась совсем иная – мать самого Аднана, играющая с ним в мяч во дворе их дома. Он словно наяву увидел, как она смеется, как развеваются ее волосы, и даже почувствовал, как пахнет ее кожа. Они пахли иначе… русские женщины. Не лучше и не хуже своих, но совершенно иначе. Это был какой-то нежный аромат ванили и молока. Последний раз он вдыхал его ребенком и совсем недавно почувствовал, что кожа Альшиты пахнет именно так.

Вздрогнул и снова перевел взгляд на нее – голова непокрыта, и волосы сверкают на солнце, как снег на вершинах гор, переливаются и крутыми локонами хлещут ее по лицу и спине. Она бегает по песку, прихватив джалабею до самых колен, и белые стройные икры манят сумасшедший взгляд бедуина. Ему до дрожи в пальцах хочется сжать ее лодыжки, разводя эти ноги в стороны и устраиваясь между ними, прежде чем наполнит ее собой. И ее смех… он не просто завораживает, он заставляет оцепенеть, он, оказывается, давно не слышал настоящего искреннего смеха и ни разу не слышал его от нее. Ее лицо совершенно преображалось, когда она смеялась, и ему вдруг как-то совершенно одержимо захотелось оказаться посреди этого веселья. Первым его заметил Анмар. Он остановился на месте и повел ушами, а затем бросился к хозяину. Амина в ту же секунду перестала смеяться и побежала к Альшите, прячась у нее за спиной. Сама же своенравная девчонка застыла на месте. Улыбка пропала с ее лица, и она настороженно смотрела на ибн Кадира.. Настороженно, но без страха… и, черт бы ее побрал, без покорности.

– Иди ко мне, Альшита, а ты, Амина, ступай к Гульшат.

Девочка хотела было бежать к деревне, но Альшита схватила ее за руку и никуда не пустила, стиснула маленькие смуглые пальчики своими. Аднан нахмурил брови, чувствуя, как наливаются кровью глаза. Не только смеет ослушаться сама, но учит этому других. Наглая рабыня повела Амину за собой к Аднану. А он… он вместо того, чтобы взяться за плеть, невольно залюбовался тем, как утопают ее ступни в песке, как колышется под тонкой белой джалабеей грудь, и белые волосы опутывают ей плечи. Они сводили его с ума. Эти белые волосы. Альшита приблизилась к нему и тихо спросила.

– Тебе уже лучше?

Но он даже не посмотрел на нее, а рявкнул Амине, которая осмелилась ослушаться сына своего шейха.

– Быстро пошла к Гульшат, и чтоб я не видел тебя здесь больше!

– Нет! Она никуда не пойдет!

От этой наглости мгновенно вспыхнул огонь перед глазами, и он стиснул руки в кулаки.

– Я прикажу тебя выпороть до костей! Еще одно слово, Альшита!

– Она ее бьет. Тетка Гульшат бьет девочку и старшую сестру ее била. А еще ее сын трогает Амину… везде трогает, – она говорила это по-русски, но он не сразу это заметил, – а ей всего лишь девять, Аднан! Девять! На ней следы от побоев, и она никогда не спит по ночам. Я не пущу ее к старой ведьме. Можешь бить меня до костей, до мяса и вообще убить.

Ибн Кадир повернулся к ребенку и присел на корточки, а Альшита протянула руку девочки и задрала край рукава – на тоненьком запястье отчетливо виднелись следы чьих-то пальцев. Он нахмурился и с трудом сдержался, чтобы не рвануть к хижине Заира… Но пока деревня не вынесла это на всеобщий суд, он не должен вмешиваться в семейные дела и порядки в деревне.

– Амина сосватана Заиру еще в младенчестве, и едва ей исполнится двенадцать, ее отдадут за него. Я лично прослежу за этим. А ты не вмешивайся туда, где с твоим менталитетом ни черта не понять. Как там говорят по-вашему – не ходи со своим уставом в чужой монастырь?

– И что? – ее лицо исказилось как от боли. – И что – это значит, что до двенадцати этот ублюдок будет трогать маленького ребенка? А двенадцать… это же совсем малышка… это… девочка. Ребенооок.

– По нашим законам половозрелая девушка, способная к зачатию. И не мне менять эти правила. Здесь все не так, как в твоем мире.

– Это не законы… это педофилия! Я бы убила того, кто тронул бы мою сестру. Амина наложит на себя руки! Она не вернется туда, так мне сказала. Это же адские издевательства! Они бьют ее, как провинившуюся зверушку. К животным так не относятся! А она всего лишь маленькая девочка, за которую теперь некому заступиться!

– Это не твое дело, как Гульшат воспитывает свою подопечную. Пусть скажет спасибо, что ее готовы кормить, поить и дать крышу над головой.

– Это чудовищно! Я не могу в это поверить… неужели тебе все равно? Ты бы хотел, чтоб кто-то обижал твою сестру или дочь? Ты бы позволил? Ты ведь можешь ее не отдавать. Ты ведь все можешь. Они послушаются тебя. Пусть девочка останется хотя бы в лазарете. Ненадолго… Пожалуйста, Аднан. Я умоляю тебя.

Так отчаянно просит, так смотрит с мольбой и с такой верой в огромных глазах цвета ночного неба, и у него сердце сжимается под ребрами. Он хочет ей сказать, что брак с Заиром – это самое лучшее, что ждет Амину. Семья Гульшат богата и имеет в Каире две усадьбы и свой бизнес. Только не может… потому что видит слезы в ее глазах и эту отчаянную уверенность, что он всесилен. И да, он всесилен. Да, он может. Особенно, если она вот так его просит. И прежде чем понял сам, произнес.

– Пусть останется возле тебя. Прислуживать. Пока я не приму иного решения!

Глаза чернильного цвета засверкали, засияли с такой силой, что ибн Кадиру захотелось зажмуриться, а девчонка вдруг схватила его за руку и крепко сжала.

– Спасибо… она не помешает. Она очень тихая и ласковая.

Повернулась к малышке.

– Ты останешься со мной. Никто больше тебя не обидит и не ударит. Обещаю. Я же говорила, что наш Господин добрый, что он кажется строгим и жестоким, но на самом деле у него доброе сердце.

Амина рывком обхватила ноги Альшиты, а Аднан почувствовал, как что-то дрогнуло внутри, и ему снова это не понравилось. Слишком чувствительно и слишком больно. Она говорила о нем… говорила о нем хорошее, совершенно не зная его реакцию. Почему эта девочка с белыми волосами знала его лучше, чем он сам?

И он поддался. То ли на ее горящий взгляд, то ли на мольбы, то ли на лесть. Ничего. Это ненадолго, и потом девочке придется вернуться к своей семье. А с Гульшат он поговорит лично… как, впрочем, и с Заиром. Сломает ему несколько пальцев, и тот больше не посмеет прикасаться к ребенку.

– Пусть Амина приберется в нашей хижине, а ты поедешь со мной, Альшита. Я хочу кое-что показать тебе.

Протянул ей руку, и она покорно вложила в нее свою ладонь. От прикосновения по телу прошла дрожь, и кожу начало покалывать изнутри. Каждый раз, когда он ее касался, ему казалось, что у него возгорается плоть. И Аднан не знал – это приятно или на самом деле это пытка, потому что чувствовал, что это то и другое вместе.


КОНЕЦ

Продолжение во второй книге 1000 не одна любовь



home | my bookshelf | | 1000 не одна ночь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 17
Средний рейтинг 4.2 из 5



Оцените эту книгу