Book: Разнообразная магия



Разнообразная магия

Диана Уинн Джонс

Разнообразная магия


Перевод Курлаевой А.В., 2018 год

Чародей за рулем

Старательный Чародей был прирожденным неудачником. Он потерял магию, когда Крестоманси забрал ее, а вместе с ней и привычный заработок. И он решил начать преступную жизнь, украв и продав автомобиль, потому что любил автомобили. Он нашел красивую машину на Высокой улице в Уолверкоте. Но когда полицейский увидел, как он пытается взломать замок, и подъехал на велосипеде узнать, чем он занимается, он потерял голову и побежал.

Полицейский бросился следом, жмя на педали и дуя в свисток, и Старательный Чародей перебрался через ближайшую стену и снова побежал, по-прежнему слыша свист, пока не добрался до заднего двора бывшей Аккредитованной Ведьмы, которая была его другом.

– Что мне делать? – задыхаясь, спросил он.

– А мне откуда знать? – ответила Аккредитованная Ведьма. – Я не больше тебя привычна к жизни без магии. Единственный мой знакомый, который по-прежнему в деле – французский маг из Шепердс-Буш[1].

– Дай мне его адрес, – попросил Старательный Чародей.

Аккредитованная Ведьма сообщила адрес и беспомощно добавила:

– Но это не принесет тебе ни малейшей пользы. Жан-Пьер всегда берет за свои услуги целое состояние. А теперь будь любезен – уйди отсюда, пока и на меня не навлек полицию.

Старательный Чародей вышел на улицу Шабаша из парадной двери и затрясся от пронзительных свистков полицейских вдалеке. Чувствуя, что действовать надо немедленно, он поспешил в ближайший магазин игрушек и потратил последние полкроны на игрушечный пистолет. Вооруженный им, он зашел на первый попавшийся почтамт.

– Деньги или жизнь, – сказал он начальнице почтового отделения.

Старательный Чародей был здоровенным вечно небритым парнем, и начальница почтового отделения не усомнилась, что он отчаянный человек. Она позволила ему вычистить сейф.

Старательный Чародей положил деньги и пистолет в карман и подозвал такси, в котором и доехал до Шепердс-Буш, решив, что лучше такси может быть только собственная машина. Оно дорого обошлось, однако, когда он прибыл в офис французского мага, у него в кармане всё еще оставалось двести семьдесят три фунта, шесть шиллингов и четыре пенса.

Французский маг совершенно по-французски пожал плечами:

– Какой помощи ждете вы от меня, друг мой? Я, я стараюсь не раздражать полицию. Если хотите вы моей помощи, недешево она вам обойдется.

– Сто фунтов, – сказал Старательный Чародей. – Спрячьте меня.

Жан-Пьер снова пожал плечами:

– Двумя способами могу я спрятать вас за эти деньги. Превратить могу вас в маленький круглый камешек…

– Нет, спасибо, – сказал Старательный Чародей.

– …и держать в ящике, – продолжил Жан-Пьер. – Или отправить могу вас в совершенно другой мир. Могу даже отправить вас в мир, где вновь обретете вы магию…

– Обрету магию? – воскликнул Старательный Чародей.

– …но будет стоить это вам дороже вдвое. Да, естественно, можете вы вновь обрести магию в таком месте, где у Крестоманси нет власти. Он ведь не всемогущ.

– Тогда я отправлюсь в одно из таких мест, – сказал Старательный Чародей.

– Отлично, – со скучающим видом Жан-Пьер взял колоду карт и разложил их веером. – Выберите карту. Она решит, какой мир своим небритым подбородком вы удостоите.

Когда Старательный Чародей протянул руку взять карту, Жан-Пьер отодвинул их от него.

– Что бы это ни оказался за мир, – сказал он, – деньги там отличаться будут от ваших фунтов, шиллингов и пенсов. Так что отдать можете мне всё, что есть у вас.

И Старательный Чародей протянул все свои двести семьдесят три фунта, шесть шиллингов и четыре пенса. И тогда ему позволили взять карту. Ею оказалась десятка треф. Неплохая карта, подумал Старательный Чародей. Он, конечно, не был предсказателем, но знал: десятка треф означает, что кто-то будет кого-то терроризировать. Он решил, что станет тем, кто терроризирует, и вернул карту. Жан-Пьер небрежно бросил все карты на стол. Старательный Чародей едва успел увидеть, что они все были десятками треф, как уже оказался в Шепердс-Буш, но совершенно в другом мире.

Он стоял, видимо, на автостоянке – рядом с большой дорогой. По этой дороге проносилось больше машин, чем он видел за всю жизнь, и среди них попадались грузовики и время от времени большие красные автобусы. Повсюду вокруг него стояли машины. Это был действительно хороший мир!

Старательный Чародей вдохнул восхитительный запах бензина и повернулся к ближайшей припаркованной машине, чтобы посмотреть, как она работает. С виду она сильно отличалась от той, которую он пытался украсть в Уолверкоте. В порядке опыта он сделал магический пасс в сторону капота. К его восторгу, капот сразу открылся где-то на дюйм. Французский маг не солгал. Магия вернулась к нему.

Старательный Чародей как раз собирался поднять капот и погрузиться в скрывающиеся под ним тайны, когда увидел крупную даму в униформе, с желтой полосой вокруг фуражки, которая угрожающе топала к нему. Вероятно, она была полицейским. Теперь, когда к нему вернулась магия, Старательный Чародей не запаниковал. Он просто отпустил капот и небрежно отошел. К его удивлению, женщина-полицейский не последовала за ним. Она просто одарила его глубоко презрительным взглядом и засунула какую-то записку под стеклоочиститель машины.

Тем не менее Старательный Чародей посчитал, что лучше идти дальше. Он прошел на другую улицу, продолжая смотреть на машины, пока что-то не заставило его поднять взгляд. Перед ним находилось большое мраморное здание. «ГОРОДСКОЙ БАНК» значилось на нем яркими золотыми буквами. «Вот хороший способ обзавестись машиной, вместо того чтобы просто красть ее», – подумал Старательный Чародей. Ограбив этот банк, он сможет купить собственную машину. Он вынул из кармана игрушечный пистолет и вошел в большую дверь.

Внутри было очень тихо, вежливо и спокойно. Хотя там находилось довольно много людей, ждавших перед кассами или ходивших туда-сюда по помещению, никто не обратил внимания на Старательного Чародея, который стоял, неуверенно помахивая пистолетом. Ему пришлось пройти вперед, отпихнуть ближайшую очередь и направить пистолет на даму за стеклом.

– Деньги или жизнь, – заявил он.

Тогда его заметили. Кто-то закричал. Дама за стеклом побледнела и положила палец на кнопку рядом с ящиком-кассой.

– Сколько… Сколько денег, сэр? – запинаясь, спросила она.

– Все, – велел Старательный Чародей. – Быстро.

А потом подумал, что, возможно, немного пожадничал. Но всё казалось таким простым. Люди с обеих сторон от застекленной стойки в страхе перед пистолетом застыли, уставившись на него. А дама с готовностью открыла кассу и принялась отсчитывать пачки пятифунтовых банкнот – неловкими от спешки и старания движениями.

Тем временем открылась дверь банка и кто-то зашел. Старательный Чародей бросил взгляд через плечо. Всего лишь маленький мужчина в костюме в тонкую полоску, который уставился на него, как все остальные. Дама уже передавала Старательному Чародею первую связку денег, когда маленький мужчина крикнул совсем не маленьким голосом:

– Не глупите! Он просто шутит. Пистолет игрушечный!

И все, кто находился поблизости, тут же повернулись к Старательному Чародею. Трое мужчин попытались схватить его. Одна старая леди размахнулась сумочкой и врезала ему по голове:

– Вот тебе, воришка!

Громко зазвонил колокол. Хуже того – откуда-то снаружи раздалось ужасное завывание, которое с каждой секундой приближалось.

– Вот и полиция! – закричала старая леди и снова набросилась на Старательного Чародея.

Старательный Чародей развернулся и побежал, и все пытались остановить его, перегородив путь. Последним, кто встал у него на пути, был маленький мужчина в полосатом костюме. Он схватил Старательного Чародея за рукав:

– Подождите минутку…

Старательный Чародей пришел в такое отчаяние, что выстрелил в него из игрушечного пистолета. Вылетевшая струя воды попала маленькому мужчине в глаз, намочив элегантный костюм. Мужчина отшатнулся и выпустил рукав. Старательный Чародей выскочил за дверь.

Вой снаружи был жутким. Он исходил от несущейся к нему по улице белой машины с надписью «ПОЛИЦИЯ» и синей мигающей лампой наверху. На обочине была припаркована красивая машина – передом к полицейской. Большая, блестящая, дорогая машина. Даже охваченный паникой и недоумевающий, каким образом полиция появилась так быстро, Старательный Чародей засмотрелся на нее. Когда полицейская машина с визгом остановилась и полицейские начали выпрыгивать из нее, Старательный Чародей распахнул дверь красивой машины, запрыгнул на водительское сиденье и вспышкой отчаянной магии заставил ее поехать.

Полицейские позади него запрыгнули обратно в свою машину, которая с визгом развернулась и помчалась за ним. Старательный Чародей видел их в маленьком зеркале, которое кто-то предусмотрительно установил на ветровом стекле. Он рывком повернул за угол, скрываясь из вида. Но полицейская машина поехала следом. Старательный Чародей с визгом обогнул еще один угол, и еще один. Но полицейская машина прилипла к нему как пиявка.

Старательный Чародей понял, что стоит выделить немного магии от той, что заставляла машину двигаться, и замаскировать ее. Поэтому завернув за очередной угол и выехав на большую дорогу, которую он видел в самом начале, последней унцией магии он сделал машину ярко-розовой. К его облегчению, полицейская машина промчалась мимо и с ревом исчезла вдали.

Старательный Чародей немного расслабился. Теперь у него была собственная красивая машина и на данный момент он, похоже, в безопасности. Но ему всё еще следовало понять, как заставить ее работать нормально без магии, а кроме того, он вскоре выяснил, что существует множество правил вождения, о которых он никогда и не подозревал.

Во-первых, все машины держались левой стороны, и автомобилисты страшно злились, когда видели, как им навстречу не по той стороне дороги едет большая розовая машина. Во-вторых, были улицы, где все машины двигались навстречу розовой, и люди в них потрясали кулаками, тыкали пальцами и гудели Старательному Чародею. А еще на перекрестках иногда встречались огни, и людям не нравилось, если он проезжал мимо, когда горел красный.

Старательный Чародей не отличался большим умом, но быстро понял, что розовые машины встречаются не часто. Нарушающая все правила розовая машина неизбежно привлекала к себе внимание. Так что пока он ехал дальше в поисках какой-нибудь тихой улицы, где можно было бы изучить, как на самом деле работает машина, он одновременно искал другой способ замаскировать ее. Он заметил, что у всех автомобилей спереди и сзади есть табличка с буквами и цифрами. Это упрощало задачу.

Он изменил передний номерной знак на WW100, а задний – на XYZ123, и вернул машине ее красивый блестящий серый цвет, после чего спокойно ехал, пока не нашел глухие улочки с тихими домами. К этому моменту он сильно устал. Он никогда не обладал сильной магией и к тому же давно не практиковался. Так что рад был остановиться и поискать кнопку, запускающую двигатель.

В машине имелись ряды кнопок, но, похоже, ни одна из них не была той, что нужна ему. Одна разбрызгала воду по всему лобовому стеклу. Другая открыла боковое стекло и запустила внутрь влажный ветерок. Еще одна включила фары. Другая вызвала громкий гудок, заставивший Старательного Чародея подпрыгнуть. Люди заметят!

Он запаниковал и почувствовал, как шея попеременно то потеет, то замерзает, а на затылке – прямо над воротником – возникло особо холодное паническое пятно. Он попробовал другую кнопку. Она включила музыку. От следующей кнопки заговорили голоса.

– Конец связи… Да. Розовая. Не знаю, как он так быстро сумел ее перекрасить, но это точно он…

Еще больше запаниковав, Старательный Чародей понял, что подслушивает полицию с помощью магии, и что они по-прежнему охотятся за ним. В панике он нажал еще одну кнопку, которая заставила дворники яростно мотаться по лобовому стеклу, вытирая воду, которую разбрызгала первая кнопка.

– Вот блин! – воскликнул Старательный Чародей и раздраженно поднял руку, чтобы потереть то холодное паническое пятно на затылке.

Холодное пятно соединялось с длинной, теплой, волосатой мордой. Кому бы ни принадлежала морда, ему не понравилось, что его отпихивают. Он испустил низкое глубокое рычание и поток теплого вонючего воздуха.

Старательный Чародей отдернул руку. В ужасе он нажал еще одну кнопку, которая заставила его сиденье мягко опускаться назад, пока он не оказался лежащим на спине. И обнаружил, что смотрит прямо на здоровенную собаку – такую здоровенную, каких он в жизни не видел. Громадная зверюга графитового цвета с белыми клыками, размеры которых соответствовали всему остальному. Очевидно, он вместе с машиной украл собаку.

– Гррррр, – повторил пес.

Он наклонил громадную голову и шумно обнюхал лицо Старательного Чародея – от прикосновения его носа череп охватила вибрация, как от дорожной дрели.

– Убирайся, – дрожащим голосом произнес Старательный Чародей.

Дальше стало хуже. На заднем сиденье позади пса что-то поднялось. Тонкий пронзительный, сонно звучащий голос спросил:

– Зачем мы остановились, папочка?

– Ох, ты! – воскликнул Старательный Чародей.

Он осторожно скосил глаза из-под громадной собачьей морды. И, конечно же, рядом с собакой на заднем сиденье оказался ребенок – довольно маленький ребенок с рыжеватыми волосами и плаксивым заспанным лицом.

– Вы не мой папочка, – обвиняющим тоном сказал ребенок.

В целом Старательный Чародей любил детей, но знал, что от этого конкретного ему придется как-нибудь избавиться. Кража машины, собаки и ребенка обеспечит его тюремным заключением до конца жизни. Люди не любят, когда крадут детей.

Он лихорадочно потянулся вперед и начал нажимать на кнопки. Зажглись фары, дворники хлопали туда-сюда, говорили голоса, загудел сигнал, но, в конце концов, он нажал нужную, и сиденье элегантно вернулось в вертикальное положение. Он направил магию на заднюю дверь, и она распахнулась.

– Вон, – велел он. – Оба. Вылезайте и ждите, и папочка найдет вас.

Пес и ребенок повернулись и уставились на открытую дверь. А потом их озадаченные и слегка возмущенные лица повернулись обратно к Старательному Чародею. В конце концов, это была их машина.

Старательный Чародей попробовал их задобрить:

– Вылезайте. Хороший песик. Хороший мальчик.

– Гррр, – ответил пес.

А ребенок заметил:

– Я не мальчик.

– Я имел в виду пса, – поспешно исправился Старательный Чародей.

Рычание пса разрослось до грохота, от которого содрогнулась машина. Возможно, пес тоже не был мальчиком. Старательный Чародей умел признавать поражение. Жаль – такая красивая машина. Но в этом мире полно разных машин. Он может украсть другую в любое время, когда захочет – надо только убедиться, что следующая будет пустой. Он захлопнул заднюю дверь и начал открывать свою.

Пес оказался проворнее него. Прежде чем Старательный Чародей дотянулся до ручки, громадные зубы сомкнулись на плече, проткнув ткань пиджака. Он чувствовал, как они вонзаются в кожу. Пес рычал громче, чем прежде.

– Отпусти, – без надежды произнес Старательный Чародей, сидя очень неподвижно.

– Поехали, – приказал ребенок.

– Зачем? – спросил Старательный Чародей.

– Затем, что мне нравится ездить в машинах, – ответил ребенок. – Буксир отпустит, когда вы поедете.

– Я не знаю, как заставить машину ехать, – угрюмо признался Старательный Чародей.

– Дурак, – сказал ребенок. – Папочка использует те ключи вон там и нажимает ногами на педали.

Буксир поддержал его еще одним рычанием и немного сильнее вонзил зубы. Буксир явно знал свое дело, и его дело, очевидно, заключалось в том, чтобы поддерживать все повеления ребенка. Старательный Чародей вздохнул при мысли о долгих годах тюрьмы, но нашел ключи и обнаружил педали. Он повернул ключи. Нажал на педали. Двигатель с ревом завелся.

И тогда заговорил другой голос:

– Вы забыли пристегнуть ремень безопасности. Я не могу продолжать, пока вы этого не сделаете.

Тогда-то Старательный Чародей понял, что проблемы только начались. Теперь им командовала машина. Он понятия не имел, где находится ремень безопасности, но просто поразительно, на что способен человек, когда в его плечо вонзается полная пасть белых клыков. Старательный Чародей нашел ремень безопасности. Пристегнул его. Нашел рычаг с надписью «вперед» и толкнул его. Нажал на педали. Мотор взревел, но больше ничего не произошло.

– Вы впустую тратите бензин, – холодно сообщила ему машина. – Снимите ручной тормоз. Я не могу про…

Старательный Чародей нашел что-то вроде ручки в полу и передвинул ее. Она щелкнула как крокодил, и машина дернулась.



– Вы впустую тратите бензин, – скучно произнесла машина. – Отпустите ножной тормоз. Я не могу продолжать…

К счастью, поскольку Буксир рычал громче машины, Старательный Чародей сначала убрал с педали левую ногу. Они рванули по улице.

– Вы впустую тратите бензин, – сказала ему машина.

– О, заткнись! – огрызнулся Старательный Чародей.

Но вскоре он выяснил, что машина затыкается, только если не жать так сильно на правую педаль.

Буксир, со своей стороны, похоже, удовлетворился, когда машина начала двигаться. Он отпустил Старательного Чародея и маячил позади него на заднем сиденье, в то время как ребенок скандировал:

– Продолжайте, продолжайте, продолжайте ехать.

Старательный Чародей продолжал ехать. А что еще остается, когда ребенок, собака размеров Буксира и машина объединились, чтобы принудить вас к этому? По крайней мере, управлять машиной было легко. Старательному Чародею надо было лишь сидеть, не давя на педаль слишком сильно, и поворачивать на самые пустые улицы. У него было время подумать. Он уже знал имя собаки. Если узнать, как зовут ребенка, он смог бы наложить на обоих чары, чтобы они отпустили его.

– Как тебя зовут? – спросил он, поворачивая на широкую прямую дорогу, на которой в ряд могли поместиться три машины.

– Джемайма Джейн, – ответил ребенок. – Продолжайте, продолжайте, продолжайте ехать.

Старательный Чародей ехал, бормоча заклинание. Пока он был этим занят, Буксир плавным прыжком переместился на пассажирское сиденье рядом с ним, где и уселся с царственным видом, внимательно глядя на дорогу. Старательный Чародей сжался, отшатнувшись от него и закончил заклинание скороговоркой. Зверюга была размером со льва!

– Вы впустую тратите бензин, – заметила машина.

Возможно, из-за пса и машины Старательный Чародей спутал заклинание. И всё, что у него получилось – сделать Буксира невидимым.

С заднего сиденья немедленно раздался вопль:

– Где Буксир?

Невидимое пространство на переднем пассажирском сиденье страшно зарычало. Теперь Старательный Чародей не знал, где находятся зубы пса, и торопливо отменил чары. Буксир проявился рядом с ним, выглядя осуждающе.

– Не смейте больше так делать! – сказала Джемайма Джейн.

– Не буду, если мы все выйдем и прогуляемся пешком, – хитро пообещал Старательный Чародей.

Предложение было встречено молчанием с ворчанием на заднем фоне. Старательный Чародей пока сдался и продолжил ехать. Вдоль дороги больше не было домов – только деревья, трава и несколько коров, – и дорога бесконечно расстилалась вдаль. Красивая серая машина с номером WW100 впереди и XYZ123 сзади почти час с гудением неслась вперед. Солнце в кроваво красных облаках начало садиться за низкие зеленые холмы.

– Хочу ужин, – объявила Джемайма Джейн.

При слове «ужин» Буксир зевнул и начал пускать слюни. Он повернулся и задумчиво посмотрел на Старательного Чародея, явно решая, какая часть его тела будет вкуснее.

– Буксир тоже голодный, – сказала Джемайма Джейн.

Старательный Чародей скосил глаза, чтобы посмотреть на большой розовый язык Буксира, свисающий поверх больших белых клыков.

– Я остановлюсь в первом же подходящем месте, – услужливо согласился он.

Он начал перебирать планы, как усыпить бдительность обоих – не говоря уже о машине, – как только они позволят ему остановиться. Если он сделает себя невидимым, собака не сможет найти его…

Кажется, ему повезло. Как раз в этот момент в поле зрения появилась большая синяя вывеска «Службы Харбери» с изображением ножа и вилки внизу. Старательный Чародей завернул туда так, что шины завизжали.

– Вы впустую тратите бензин, – запротестовала машина.

Старательный Чародей не обратил внимания. Он рывком остановился среди множества других машин, сделал себя невидимым и попытался выпрыгнуть. Но он забыл про ремень безопасности, который удерживал его на месте достаточно долго, чтобы Буксир успел вцепиться клыками в рукав пиджака. И этого оказалось достаточно, чтобы Буксир тоже стал невидимым.

– Вы забыли включить ручной тормоз, – сказала машина.

– Блин! – расстроенно прорычал Старательный Чародей и поставил машину на ручной тормоз, что было не так-то просто, учитывая царапавшие его руку невидимые клыки Буксира.

– Вы должны принести мне всего и побольше, – заявила Джеймайма Джейн – похоже, их исчезновение нисколько ее не беспокоило. – Буксир, проследи, чтобы он принес мне мороженое.

Старательный Чародей выбрался из машины, волоча за собой невидимого Буксира.

– Пошли со мной – покажешь, какое мороженое ты хочешь, – попробовал он схитрить еще раз.

Несколько людей на стоянке заозирились, пытаясь понять, откуда доносится невидимый голос.

– Я хочу остаться в машине. Я устала, – прохныкала Джемайма Джейн.

Невидимые зубы, вцепившиеся в рукав Старательного Чародея, негромко заворчали. Невидимая капля покатилась по его руке.

– О, ладно, – сдался он и направился к ресторану в сопровождении четырех невидимых тяжелых лап.

Возможно, хорошо, что они оба были невидимы. На двери висела большая табличка: «С собаками вход запрещен». И у Старательного Чародея по-прежнему не было денег. Он прошел к длинному прилавку и свободной рукой стал набирать пироги и пшеничные лепешки. Он засовывал их в карман, чтобы они тоже стали невидимыми.

– Смотрите! Призрак! – закричал кто-то, указывая на сдобные булочки, которые он взял следующими.

Затем крики раздались дальше вдоль прилавка. Старательный Чародей посмотрел туда. Через зал ресторана на уровне человеческой груди несся огромный шоколадный торт с дыркой в форме морды. Буксир сам себя обслужил. Люди с воплями отступали назад. Торт сорвался в галоп и с шлепающим звуком вылетел на улицу через стеклянные двери. В тот же самый момент кто-то схватил сдобные булочки в руке Старательного Чародея.

Это была девушка-кассир, не боявшаяся привидений.

– Эй, Невидимка, или кто вы такой, – сказала она. – Отдайте это.

Старательный Чародей снова запаниковал и побежал за тортом. Он собирался продолжать бежать со всей возможной скоростью в противоположном от красивой машины направлении. Но едва выскочив из дверей, он обнаружил, что торт ждет его, лежа на земле. Предупреждающее ворчание и горячее дыхание на руке приказывало ему поднять торт и идти. Старательный Чародей уныло подчинился.

– Где мое мороженое? – неблагодарно спросила Джемайма Джейн.

– Их там не было, – ответил Старательный Чародей, когда Буксир загнал его в машину. Он бросил торт, лепешки и пирог со свининой на заднее сиденье. – Скажи спасибо за то, что есть.

– Почему? – спросила Джемайма Джейн.

Старательный Чародей сдался. Он снова сделал себя видимым и сел на водительское сиденье, чтобы съесть другой пирог со свининой. Он чувствовал, как время от времени Буксир нюхает его, проверяя, на месте ли он. В промежутках он слышал, как Буксир ест. Буксир производил такой шум, что Старательный Чародей порадовался, что не видит его. Он посмотрел, чтобы убедиться в этом. И Буксир снова стал видимым во всей своей громадности – сидел на заднем сиденье и облизывал мощные челюсти. Что касается Джемаймы Джейн, Старательному Чародею пришлось поспешно отвести взгляд. Она была в шоколаде с ног до головы. Спереди у нее текла целая река шоколада, и еще больше шоколада, будто грязь, покрывало рыжие кудри.

– А чего вы не едете дальше? – вопросила Джемайма Джейн.

Буксир тут же поднялся на громадных ногах, чтобы поддержать требование.

– Еду, еду! – воскликнул Старательный Чародей, поспешно запуская двигатель.

– Вы забыли пристегнуть ремень безопасности, – педантично напомнила ему машина и, двинувшись вперед, добавила: – Пора включить свет. Вам нужны передние фары.

Старательный Чародей включил дворники, опустил окна, поиграл музыку и, наконец, сумел включить свет. Он выехал обратно на большую дорогу, ненавидя всех троих. И поехал. Джеймайма Джейн встала на заднем сиденье у него за спиной. Торт сделал ее удручающе оживленной. Ей хотелось поговорить. Чтобы сохранить равновесие, она схватила Старательного Чародея за ухо липкой шоколадной рукой, а в другое ухо выдыхала пары торта и вопросы:

– Зачем вы взяли нашу машину? Для чего на вашем подбородке все эти колючки? Почему вам не нравится, когда я держу вас за нос? Почему вы плохо пахнете? Куда мы едем? Мы будем ехать на машине всю ночь? – и множество других вопросов.

Старательный Чародей был вынужден отвечать на них как следует. Если он не отвечал, Джемайма Джейн дергала его за волосы, или выкручивала ухо, или хватала за нос. Если ответ не нравился Джемайме Джейн, Буксир с ворчанием поднимался, и Старательному Чародею приходилось быстро придумывать ответ получше. Уже вскоре он был покрыт шоколадом не меньше Джеймаймы Джейн. Он подумал, что несчастнее быть уже некуда.

Он ошибался. Буксир вдруг встал, покачиваясь на заднем сиденье и издавая странные звуки.

– Буксира сейчас стошнит, – сообщила Джемайма Джейн.

Старательный Чародей, завизжав тормозами, остановился на обочине и распахнул все четыре двери. Буксиру придется выбраться наружу, подумал он. И тогда можно будет тут же уехать, оставив Буксира на дороге.

Стоило ему это подумать, как Буксир тяжело приземлился ему на макушку. Сидя на Старательном Чародее, он отрыгнул торт на обочину автотрассы. Это заняло некоторое время, в течение которого Старательный Чародей размышлял, действительно ли Буксир весит, как корова, или это только кажется.

– А теперь продолжайте, продолжайте ехать, – велела Джемайма Джейн, когда Буксир, наконец, закончил.

Старательный Чародей подчинился и поехал дальше. Затем настала очередь машины. Она подмигнула ему красным огоньком и заметила:

– У вас заканчивается бензин.

– Хорошо, – с чувством произнес Старательный Чародей.

– Продолжайте ехать, – сказала Джемайма Джейн, и Буксир, как обычно, поддержал ее.

Старательный Чародей ехал сквозь ночь. Машину заполнил новый неприятный запах. Он не слишком хорошо сочетался с шоколадом. Старательный Чародей предположил, что это Буксир. Он ехал, машина скучающе повторяла свое замечание насчет бензина, а когда они миновали вывеску «Службы Бентвелла», вдруг сменила песню:

– Вы начали резервный бак, – тут она стала разговорчивее и добавила: – У вас осталось бензина только на десять миль. У вас заканчивается бензин…

– Я слышал, – сказал Старательный Чародей и с облегчением добавил для Джемаймы Джейн и Буксира: – Мне придется остановиться, – а потом, чтобы Джемайма Джейн перестала приказывать ему продолжать ехать, и потому что новый запах смешивался с шоколадом хуже, чем прежде, добавил: – И что это за запах?

– Это я, – вызывающе ответила Джемайма Джейн. – Я наделала в штанишки. Это ваша вина. Вы не отвели меня в дамскую комнату.

И тут Буксир с рычанием вскочил, а машина добавила:

– У вас заканчивается бензин.

Старательный Чародей громко застонал и с визгом завернул в «Службы Бентвелла». Машина укоризненно сказала ему, что он впустую тратит бензин, а потом добавила, что он заканчивается, но Старательный Чародей слишком далеко зашел, чтобы его это беспокоило. Он выскочил из машины и снова попытался сбежать. Буксир выпрыгнул за ним и вонзил клыки в тут же разодравшуюся штанину Старательного Чародея. И Джемайма Джейн выбралась вслед за Буксиром.

– Отведите меня в дамскую комнату, – велела она. – Вы должны поменять мне штанишки. Чистые – в сумке сзади.

– Я не могу отвести тебя в дамскую комнату! – воскликнул Старательный Чародей.

Он понятия не имел, что делать. Что вообще полагается делать в такой ситуации? Имеется в наличии: один взрослый Чародей мужского пола, один ребенок женского пола и одна собака, вцепившаяся в штанину Чародея, которая могла быть как мужского, так и женского пола. Надо идти в мужскую или в женскую комнату? Старательный Чародей просто не знал.

Пришлось делать всё прилюдно на стоянке. Его замутило. Это стало последней каплей. Джемайма Джейн давала ему громкие указания звонким командирским голосом. Буксир постоянно рычал. Пытаясь справиться с отвратительной задачей, Старательный Чародей слышал, как вокруг собираются хихикающие люди. Ему было почти наплевать. Теперь он был сломленным Чародеем. Подняв взгляд и обнаружив, что окружен полицейскими, а прямо рядом с ним стоит маленький человек в полосатом костюме, он не испытал ничего, кроме крайнего облегчения.

– Я пойду без сопротивления, – сказал он.

– Привет, папочка! – закричала Джемайма Джейн.

Внезапно, вопреки шоколаду, она стала обворожительной. И Буксир тоже сменил характер и принялся ласкаться и весело скакать вокруг маленького человека, повизгивая, точно щенок.

Маленький человек взял Джемайму Джейн на руки – со всем шоколадом – и угрожающе посмотрел на Старательного Чародея:

– Если вы навредили Пруденс или собаке, вы сами напросились!

– Навредил! – истерично воскликнул Старательный Чародей. – Этот ребенок – величайшая бандитка в мире, не говоря уже о машине и собаке! И собака тоже вор! Навредили тут мне! И вообще, она сказала, что ее зовут Джемайма Джейн.

– Это просто созвучие, которому я ее научил, чтобы не позволить людям использовать именную магию, – со смехом объяснил маленький человек. – А у собаки в любом случае есть тайное имя. Оно есть у всех демонических псов Катаяка. Вы знаете, кто я, Чародей?

– Нет, – ответил Старательный Чародей, стараясь не смотреть на ластящегося Буксира почтительно.

Он слышал о демонических псах. Зверюга, вероятно, обладала большим количеством магии, чем он.

– Катуза, – представился мужчина, – финансовый маг. Я агент Крестоманси в этом мире. Тот плут Жан-Пьер постоянно посылает сюда людей, и все они попадают в неприятности. Моя работа – находить их. Я шел в банк помочь вам, Чародей, а вы угнали мою машину.

– О, – произнес Старательный Чародей.

Полицейские кашлянули и начали приближаться. Он смирился с долгими годами тюрьмы.

Но Катуза поднял руку, останавливая полицейских.

– Послушайте, Чародей, у вас есть выбор. Мне нужен человек, чтобы ухаживать за моими машинами и выгуливать Буксира. Вы можете заняться этим и начать вести честную жизнь, или вы можете отправиться в тюрьму. Что выбираете?

Ужасный выбор. Буксир встретился взглядом со Старательным Чародеем и облизнул губы. Старательный Чародей решил, что предпочитает тюрьму.

Но Джемайма Джейн – или скорее Пруденс – с лучезарной улыбкой повернулась к полицейским, заявив:

– Он будет заботиться обо мне и Буксире. Ему нравится, когда его водят за нос.

Старательный Чародей попытался не застонать.

Похититель душ

Кот Чант не был вполне доволен – ни собой, ни другими. Причина заключалась в итальянском мальчике, которого Крестоманси неожиданно привез в Замок из поездки в Италию.

– Кот, – сказал выглядевший уставшим после путешествия Крестоманси, – это Антонио Монтана. Ты увидишь, что он обладает очень интересной магией.

Кот посмотрел на итальянского мальчика, и итальянский мальчик протянул руку и сказал:

– Как поживаешь? Пожалуйста, зови меня Тонино.

Он превосходно говорил по-английски, но с легкой запинкой в конце каждого слова, как если бы привык, что большинство слов заканчиваются на «о». В то же самое мгновение Кот понял, что будет считать дни до того момента, когда кто-то отвезет Тонино обратно в Италию. И он надеялся, что кто-то сделает это скоро.

Дело было не только в прекрасном английском и хороших манерах. У Тонино были светлые волосы – того почти сероватого оттенка, который называют пепельным блондином, – Кот и представить не мог, что у итальянца могут быть такие. Они выглядели так утонченно, что по сравнению с ними волосы Кота казались цвета грубой соломы. Как будто этого недостаточно, у Тонино были доверчивые карие глаза и робкое выражение лица, и он явно был младше Кота. Он выглядел настолько мило, что Кот пожал ему руку так быстро, как только можно, чтобы не показаться грубым, немедленно поняв: все будут ждать, что он позаботится о Тонино.

– Рад знакомству, – солгал он.

Конечно же, Крестоманси сказал:

– Кот, уверен, я могу поручить тебе познакомить Тонино со всем здесь и позаботиться о нем, пока он не освоится в Англии.

Кот вздохнул. Он знал, что ему будет ужасно скучно.

Но вышло еще хуже. Остальные дети в замке решили, что Тонино просто прелесть. Они изо всех сил старались подружиться с ним. Дочь Крестоманси Джулия терпеливо обучала Тонино всем играм, в которые играют в Англии, включая крикет. Сын Крестоманси Роджер присоединился к урокам крикета, а потом часами серьезно сравнивал с Тонино разные чары. Воспитанница Крестоманси Дженет еще больше часов проводила, воодушевленно расспрашивая Тонино об Италии. Дженет происходила из другого мира, в котором Италия немного отличалась, и ее интересовали различия.



И однако, вопреки всему этому вниманию, Тонино бродил с потерянным одиноким видом, который заставлял Кота избегать его. Он видел, что Тонино остро тоскует по дому. На самом деле, Кот был уверен, Тонино чувствует то же, что чувствовал он сам, когда впервые попал в Замок Крестоманси, и Кот не мог избавиться от раздражения, что кто-то испытывает его чувства. Он знал, что это глупо – и частично именно поэтому был недоволен собой, – но он также не был доволен Джулией, Роджером и Дженет. Он считал, что они глупо суетятся вокруг Тонино. Дело в том, что Джулия и Роджер обычно заботились о Коте. Он привык быть самым младшим и самым несчастным в замке, пока не появился Тонино и не украл его лавры. Кот прекрасно всё это сознавал, но понимание ни капли не меняло его чувства.

Хуже того: сам Крестоманси был крайне заинтересован магией Тонино. Следующие несколько дней он проводил с Тонино немало времени, устраивая эксперименты, чтобы узнать пределы его сил. Тогда как Кота, привыкшего быть тем, у кого интересная магия, оставили самостоятельно сражаться с задачами по теории магии в кабинете Крестоманси.

– Похоже, Тонино может не только усиливать чужие чары, – пояснил Крестоманси, – но и пользоваться любой магией, создаваемой другими людьми. Если это так, это крайне необычная способность. И кстати, – добавил он, поворачиваясь в дверях и выглядя таким высоким, что мог бы задеть головой потолок, – ты, кажется, до сих пор не познакомил Тонино с замком. Как так?

– Я был занят… я забыл, – надувшись, пробормотал Кот.

– Постарайся, пожалуйста, включить это в свое плотное расписание в ближайшее время, иначе я могу обнаружить, что начинаю всерьез сердиться.

Кот вздохнул, но кивнул. Никто не смел ослушаться Крестоманси, когда он становился таким. Но теперь ему пришлось встретиться лицом к лицу с тем, что Крестоманси прекрасно знает о его чувствах и не имеет к ним ни малейшего снисхождения. Кот снова вздохнул и занялся своими задачами.

Теория Магии приводила его в полное недоумение. Его проблема состояла в том, что он мог инстинктивно творить магию на самом продвинутом уровне, но понятия не имел, как он это делает. Иногда он даже не осознавал, что творит магию. Крестоманси сказал, что Кот должен изучить теорию, иначе однажды может по ошибке сделать что-нибудь ужасное. Что касается Кота, единственное, чего он хотел от магии – так это решить задачи по теории. И это единственное, в чем она была бесполезна.

Он получил шесть ответов и знал, что все они бессмыслица. После чего, чувствуя себя покинутым и эксплуатируемым, он взял Тонино на экскурсию по замку. Вышло неудачно. Тонино почти всё время выглядел бледным, уставшим и робким, дрожал в длинных холодных коридорах и на темных зябких лестницах. Кот не мог придумать, что сказать, кроме абсолютных очевидностей вроде:

– Это называется малая гостиная.

Или:

– Это классная комната, мы здесь занимаемся с Майклом Сондерсом, но сейчас он в отъезде в Гренландии.

Или:

– Это парадный вестибюль, он из мрамора.

Единственный раз, когда Тонино проявил какой-то интерес – когда они подошли к большим окнам, выходившим на бархатную зеленую поляну и сады с громадными кедрами. Он даже встал коленом на подоконник, чтобы посмотреть на них.

– Моя мать рассказывала о них, – сказал он, – но я не думал, что всё будет такое мокрое и зеленое.

– Откуда твоя мать знает о садах? – спросил Кот.

– Она англичанка. Она воспитывалась здесь, в замке, когда Габриэль де Витт, который был предыдущим Крестоманси, собрал на обучение множество детей с талантом к магии, – ответил Тонино.

Кот почувствовал себя раздраженным и почему-то обманутым оттого, что у Тонино в любом случае есть связь с замком.

– Значит, ты тоже англичанин, – сказал он.

Это прозвучало так, словно он обвинял Тонино в преступлении.

– Нет, я итальянец, – твердо ответил Тонино и с немалой гордостью добавил: – Я принадлежу к величайшему чародейскому дому Италии.

Ответить на это было нечего. Кот подумал, не сказать ли: «А я стану следующим Крестоманси – у меня девять жизней, знаешь». Но понимал, что это прозвучит глупо и хвастливо. Тонино на самом деле не хвастался. Он пытался объяснить, почему он не принадлежит замку. Кот просто отвел Тонино обратно в игровую, где Джулия охотно принялась обучать его карточным играм, и побрел прочь с чувством выполненного долга. После этого он старался избегать Тонино. Ему не нравились те чувства, которые Тонино в нем пробуждал.

К несчастью, на следующий день Джулия слегла с корью, а еще через день слег Роджер. Кот переболел корью задолго до того, как попал в замок, и Тонино тоже. Дженет не могла вспомнить, болела она корью или нет, хоть и заверила, что в том мире, откуда она пришла, корь есть, потому что можно сделать от нее прививку.

– Возможно, мне делали прививку, – с надеждой предположила она.

Жена Крестоманси Милли одарила Дженет обеспокоенным взглядом:

– Думаю, лучше тебе все-таки держаться подальше от Джулии и Роджера.

– Но вы же кудесница, – возразила Дженет. – Вы могли бы не дать мне заразиться.

– Магия почти не воздействуют на корь, – пояснила ей Милли. – Хотела бы я, чтобы было иначе, но увы. Кот может навещать Роджера и Джулию, если хочет, но ты держись подальше.

Кот зашел в спальню Роджера, а потом – Джулии, и был потрясен тем, насколько они больны. Он видел: пройдут недели, прежде чем они поправятся достаточно, чтобы заботиться о Тонино. Он поймал себя на том, что поспешно и хладнокровно (и вопреки словам Милли) наложил чары на Дженет, чтобы она тоже не слегла с корью. И он знал, что это, вероятно, самый эгоистичный поступок, что он совершал за всю жизнь, но он просто не мог вынести мысли, что останется один заботиться о Тонино. В классную комнату он вернулся в очень плохом настроении.

– Как они? – обеспокоенно спросила Дженет.

– Ужасно, – ответил Кот из глубин своего плохого настроения. – Роджер вроде как пурпурный, а Джулия страшнее, чем когда-либо.

– А ты считаешь, что Джулия страшная? – спросила Дженет. – То есть в обычное время.

– Да, – ответил Кот. – Пухлая коротышка, как ты и говорила.

– Я злилась, когда сказала тебе это, и была несправедлива. Ты не должен мне верить, когда я злюсь, Кот. Готова поспорить, если хочешь, что Джулия вырастет ослепительной красавицей – такой же, как ее отец. У нее же его черты лица. А ты должен признать, что Крестоманси совершенно непростительно высокий, темноволосый и красивый!

Говоря, она не переставала сухо покашливать. Кот с беспокойством осмотрел ее. На прехорошеньком лице Дженет не было ни следа пятнышек, но золотистые волосы висели безжизненными мотками, а большие голубые глаза слегка покраснели по краям. Он заподозрил, что опоздал с чарами.

– А Роджер? – спросил он. – Он тоже вырастет ослепительным красавцем?

Дженет посмотрела с сомнением.

– Он пошел в Милли. Но, – добавила она, снова кашлянув, – он станет очень милым.

– Значит, не таким, как я, – грустно произнес Кот. – Я самый скверный. Думаю, я вырасту злым кудесником. И думаю, ты тоже заболела корью.

– Вовсе нет! – возмущенно воскликнула Дженет.

Но она заболела. Уже к вечеру она тоже была в постели, с ног до головы покрытая пурпурными пятнами и выглядя страшнее Джулии. Горничные снова забегали вверх-вниз по лестнице, нося поссет[2], чтобы сбить жар, в то время как Милли снова вызвала доктора, воспользовавшись новым телефоном наверху мраморной лестницы.

– Я сойду с ума, – сказала она Коту. – Дженет очень плохо – хуже, чем остальным. Сходи убедись, что Тонино не чувствует себя слишком заброшенным, будь хорошим мальчиком.

«Так я и знал!» – подумал Кот и очень медленно вернулся в игровую.

Телефон у него за спиной снова зазвонил. Он слышал, как Милли ответила. Пройдя три медленных шага, он услышал, как повесели телефонную трубку. Милли громко застонала, и Крестоманси тут же появился из своего кабинета узнать, что случилось. Кот предусмотрительно сделал себя невидимым.

– О, Боже! – воскликнула Милли. – Это был Мордехай Робертс. Почему всё происходит одновременно? Габриэль де Витт хочет видеть Тонино завтра.

– Как неудобно, – сказал Крестоманси. – Завтра мне надо быть в Первой серии на Конклаве Магов.

– Но я должна остаться здесь с остальными детьми, – заметила Милли. – Дженет понадобится вся возможная магия, особенно для глаз. Мы можем отложить визит к Габриэлю?

– Не думаю, – необычайно серьезно ответил Крестоманси. – Возможно, завтра – последний шанс для Габриэля увидеть кого бы то ни было. Жизни теперь постоянно покидают его. А он был так взволнован, когда я рассказал ему про Тонино. Он всегда надеялся, что мы найдем кого-то с дублирующей магией. Знаю. Мы можем послать с Тонино Кота. Габриэль интересуется им почти так же сильно, а ответственность пойдет Коту на пользу.

«Нет, не пойдет! – подумал Кот. – Ненавижу ответственность!» По-прежнему невидимый, он сбежал обратно в игровую, думая: «Почему я?» Почему они не могут отправить кого-нибудь из волшебников персонала, или мисс Бессемер, или еще кого? Но, конечно, все будут заняты, учитывая, что Крестоманси уедет, а Милли будет присматривать за Дженет.

В игровой Тонино свернулся на одном из потрепанных диванов, погрузившись в одну из любимых книг Джулии. Он едва поднял взгляд, когда дверь открылась будто сама по себе, и Кот снова сделал себя видимым.

Кот понял, что Тонино сходит с ума по книгам. Те же признаки он видел в Джулии и Дженет. Это стало облегчением. Кот тихонько ушел в свою комнату, собрал все книги, которые Дженет пыталась заставить его прочитать и до которых у Кота не дошли руки – и в любом случае, неужели Дженет ждала, что он станет читать книги под названием «Милли идет в школу»? – и принес всю охапку в игровую.

– Вот, – сказал он, сбрасывая их на пол рядом с Тонино. – Дженет говорит, они хорошие.

Свернувшись на другом помятом диване, Кот подумал, что именно так и становятся злыми кудесниками: делая множество добрых дел из дурных побуждений. Он пытался придумать способы, как завтра отвертеться от возни с Тонино.

Кот в любом случае всегда боялся визитов к Габриэлю де Витту. Он был таким старомодным, резким и настолько явно кудесником, и всё время, пока находишься там, приходилось помнить, что надо вести себя в старомодной вежливой манере. Но в последнее время стало еще хуже. Как сказал Крестоманси, девять жизней старого Габриэля де Витта оставляли его одна за другой. Каждый раз, когда Кота брали навестить его, Габриэль де Витт выглядел всё более больным, старым и исхудавшим. И тайным ужасом Кота было, что однажды, вежливо беседуя с ним, он на самом деле увидит, как уходит одна из жизней Габриэля. Он знал, что закричит, если такое случится.

Ужас подобной возможности настолько не давал Коту покоя, что он едва мог говорить с Габриэлем, поскольку наблюдал и ждал, когда уйдет жизнь. Габриэль де Витт сказал Крестоманси, что Кот – странный замкнутый мальчик. На что Крестоманси самым своим саркастичным тоном ответил:

– Серьезно?

«Люди должны заботиться обо мне, – подумал Кот, – а не ломать мой дух, заставляя сопровождать итальянских мальчиков на встречу с престарелыми кудесниками». Но он не смог придумать ни одного способа отделаться от этой обязанности, который Милли или Крестоманси тут же не разоблачили бы. Крестоманси, похоже, знал, когда Кот становился нечестным, даже раньше, чем Кот понимал это сам. Кот вздохнул и отправился спать, надеясь, что утром Крестоманси передумает и решит послать с Тонино кого-нибудь другого.

Этому не суждено было случиться. Крестоманси появился на завтраке (в шлафроке цвета морской воды с рисунком в виде разбивающихся волн), чтобы сообщить Коту и Тонино, что они отправляются к Габриэлю де Витту в Далвич на поезде в десять тридцать. После чего он ушел, и, шурша юбками, пришла Милли, чтобы дать им денег на поезд. Выглядела она очень уставшей после бессонной ночи, проведенной у постели Дженет.

Тонино нахмурился:

– Не понимаю. Разве монсиньор де Витт не был предыдущим Крестоманси, леди Чант?

– Зови меня Милли, пожалуйста, – ответила Милли. – Да, верно. Габриэль оставался на посту, пока не решил, что Кристофер готов принять его, после чего ушел в отставку. О, понимаю! Ты думал, он умер! О, нет, вовсе нет. Он столь же полон жизни и энергии, как всегда – увидишь.

Было время, когда Кот тоже думал, что предыдущий Крестоманси умер. Он думал, что настоящий Крестоманси должен умереть, прежде чем на пост заступит следующий, и он обеспокоенно следил за Крестоманси, не собирается ли тот потерять оставшиеся две жизни, обрушив на Кота всю громадную ответственность за контролирование магии в этом мире. Он испытал немалое облегчение, узнав, что всё гораздо проще.

– Не о чем беспокоиться, – сказала Милли. – Мордехай Робертс встретит вас на вокзале, а потом после обеда отправит обратно в кэбе. А здесь вас на вокзал отвезет на машине Том и встретит вас, когда вы вернетесь в три девятнадцать. Вот деньги, Кот, и еще пять шиллингов, если захотите перекусить на обратном пути. Потому что, какой бы квалифицированной ни была мисс Розали, она понятия не имеет, сколько нужно есть мальчикам. Никогда не имела и нисколько не изменилась. И, когда вернетесь, я хочу узнать обо всем.

Она тепло обняла обоих и умчалась, бормоча:

– Лимонный ячмень, жаропонижающее через полчаса, и затем мазь для глаз.

Тонино отодвинул свое какао:

– Думаю, меня укачивает в поездах.

Это оказалось правдой. К счастью, после того как молодой человек, работавший секретарем Крестоманси, высадил их на вокзале, Коту удалось найти вагон, где они были только вдвоем. Тонино сел в дальний угол закоптелого маленького помещения, опустив окно так низко, как только можно, и прижав ко рту носовой платок. Хотя его и не вырвало на самом деле, он становился всё бледнее и бледнее до тех пор, пока Кот уже с трудом мог поверить, что человек может быть настолько бледным.

– С тобой такое было всю дорогу от Италии? – слегка испуганно спросил Кот.

– Гораздо хуже, – ответил Тонино сквозь платок и отчаянно сглотнул.

Кот знал, что должен посочувствовать. Его самого укачивало – только в машинах. Но вместо того, чтобы пожалеть Тонино, он разрывался между чувством превосходства и раздражением из-за того, что Тонино опять заслуживал жалости больше, чем он.

По крайней мере, это означало, что Коту не придется с ним разговаривать.

Далвич был приятным городком немного к югу от Лондона, и как только поезд с пыхтением отошел от платформы, деревья закачались под порывами свежего воздуха. Тонино глубоко вдохнул, и на его лицо начали возвращаться краски.

– Плохо переносит путешествия, да? – сочувственно спросил Мордехай Робертс, когда вел их в ждавший возле вокзала кэб.

Этот мистер Мордехай Робертс всегда немного озадачивал Кота. Со своими светлыми, почти белыми кудрями и лицом цвета темного кофе он выглядел гораздо большим иностранцем, чем Тонино, и однако говорил на чистом, совершенно не иностранном английском. На английском образованного человека, что было еще одной загадкой, поскольку Кот всегда смутно предполагал, что мистер Робертс – что-то вроде слуги, нанятого присматривать за Габриэлем де Виттом после его отставки. А кроме того мистер Робертс был еще и сильным магом. Когда они садились в кэб, он с упреком посмотрел на Кота:

– Знаешь, существуют сотни чар против укачивания в транспорте.

– Я думал, что наложил на него чары, – неловко ответил Кот.

В этом состояла его старая проблема – он не был уверен, когда использовал магию, а когда нет. Но что действительно заставляло Кота чувствовать себя неловко, так это знание, что если он действительно использовал магию на Тонино, то не ради Тонино. Кот терпеть не мог смотреть на людей, которым плохо. И опять он совершал хороший поступок из дурных побуждений. Такими темпами он точно станет злым кудесником.

Габриэль де Витт жил в просторном удобном современном доме с большими окнами и металлическими перекладинами на крыше по последней моде. Он стоял среди деревьев на новой дороге, за которой открывался вид на деревню.

Мисс Розали распахнула чистую белую парадную дверь и пригласила их внутрь. Она была забавной маленькой женщиной с сединой в черных волосах, которая всегда, неизменно носила серые кружевные митенки. Она представляла еще одну загадку. На левой руке у нее под серым кружевом митенки скрывалось большое золотое обручальное кольцо, и это, как думал Кот, могло означать, что она замужем за мистером Робертсом. Тем не менее ее всегда называли мисс Розали. Во-вторых, она вела себя так, словно она ведьма. Однако ведьмой она не была. Закрыв парадную дверь, она сделала несколько отрывистых жестов, будто накладывала охранные чары. Но на самом деле их накладывал мистер Робертс.

– Вам придется пойти наверх, мальчики, – сказала мисс Розали. – Я теперь не позволяю ему вставать. Он так беспокоился о встрече с юным Антонио, что заболел. Так взволнован из-за новой магии. Сюда.

Они последовали за мисс Розали по покрытой ковром лестнице и прошли в просторную солнечную спальню, где на больших окнах слегка колыхались белые занавески. Всё, что только можно, было белым: стены, ковер, кровать со сложенными стопкой белыми подушками и белым покрывалом, веточка ландышей на прикроватном столике, – и таким аккуратным, словно здесь никто не жил.

– А, Эрик Чант и Антонио Монтана! – произнес Габриэль де Витт из груды подушек. Его слабый сухой голос звучал нетерпеливо. – Рад встрече. Подойдите и сядьте так, чтобы я мог вас видеть.

Два простых белых стула располагались по обеим сторонам от кровати, примерно посередине. С окончательно оробевшим видом Тонино скользнул к ближайшему. Кот мог его понять. Обходя кровать, чтобы сесть на другой стул, он подумал, что белизна призвана заставлять Габриэля де Витта выделяться на ее фоне. Габриэль был таким худым и бледным, что среди обычных цветов его едва ли можно было бы заметить. Белые волосы сливались с белизной подушек. Лицо так сжалось, что казалось двумя пещерами из выступающих скул и высокого белого лба, из которых лихорадочно сверкали решительные глаза. Кот старался не смотреть на путаницу волос на груди, видных в горловине белой ночной рубашки под слишком острым подбородком. Почему-то это казалось непристойным.

Но самое удручающе, подумал Кот, садясь, состояло в запахе болезни и старости в комнате и в том, как, несмотря на белизну, по краям скапливалась тьма. Неясно вырисовывавшиеся углы комнаты казались серыми. Кот не отрывал взгляда от длинных жилистых кистей рук Габриэля, сложенных поверх белого покрывала, потому что они казались самым нормальным в нем, и надеялся, что визит продлится не слишком долго.

– Что ж, юный Антонио, – произнес Габриэль, и Кот не мог смотреть на то, как сухо шевелятся его бледные губы. – Я слышал, ты лучше всего творишь магию, когда используешь чужие чары.

Тонино робко кивнул:

– Думаю, да, сэр.

Не отрывая взгляда от неподвижных сложенных рук Габриэля, Кот приготовился к часовому разговору о теории магии. Но к его удивлению, непонятный разговор продолжался лишь около пяти минут. А потом Габриэль сказал:

– В таком случае, с твоего позволения, я хотел бы поставить небольшой эксперимент. Самый простой. Как ты мог заметить, я нынче очень слаб. Я хотел бы сотворить небольшое заклинание, чтобы сесть, но думаю, без твоей помощи не слишком преуспею. Ты сделаешь это для меня?

– Конечно, – ответил Тонино. – Будут… будут ли верными для этого случая чары силы? Мне придется петь, если не возражаете, потому что так мы делаем в Доме Монтана.

– Как угодно, – согласился Габриэль. – Тогда, как будешь готов.

Запрокинув голову, Тонино запел вроде бы на латыни – к удивлению Кота, очень приятно и мелодично, – в то время как руки Габриэля едва заметно двигались на покрывале. Когда песня закончилась, подушки под головой Габриэля перестроились во вздымающуюся груду, подтолкнувшую старика в сидячее положение. Затем они оттолкнули его от себя, так что он сидел уже сам – довольно устойчиво.

– Отличная работа! – сказал Габриэль.

Он явно был в восторге. Его выступающие щеки слегка порозовели, а глаза сверкали в своих пещерах.

– У тебя очень сильная и необычная магия, юноша, – он нетерпеливо повернулся к Коту: – А теперь я могу поговорить с тобой, Эрик. Это важно. Твои оставшиеся жизни в безопасности? У меня есть причины считать, что кое-кто ищет их, также как и мои.

Кот мысленно обратился к некоей картонной книжечке спичек, большая часть которых была использована.

– Ну, Крестоманси запер их в замковом сейфе со множеством чар. Они чувствуются в порядке.

Глаза Габриэля сверкнули вдаль, пока он тоже рассматривал жизни Кота.

– Действительно, – сказал он. – Они чувствуются в безопасности. Но я никогда не был полностью спокоен, когда там была заперта другая жизнь Кристофера. Знаешь, я поместил его последнюю жизнь в золотое кольцо и запер его в этом самом сейфе – это было в те времена, когда он терял жизни чуть ли не каждую неделю, и, понимаешь, что-то надо было делать, – но для меня стало громадным облегчением, когда он женился, и мы смогли отдать жизнь Милли в качестве обручального кольца. Я предпочел бы, чтобы твои жизни охранялись столь же хорошо. Книжечка спичек – такая хрупкая вещь.

Кот знал об этом. Но Крестоманси казался ему лучшим возможным хранителем.

– Как думаете, кто ищет их? – спросил он.

– А вот это самое странное, – ответил Габриэль, по-прежнему глядя вдаль. – Единственный человек, которому подходит та форма магии, что я чувствую, умер по меньшей мере двести лет назад. Кудесник, известный как Невилл Паукк. Он был последним из самых злых кудесников.

Кот уставился на Габриэля, который уставился вдаль, точно старый костлявый пророк. Тонино по другую сторону кровати тоже таращился, выглядя таким же испуганным, каким Кот себя чувствовал.

– Почему вы думаете, – хрипло спросил Кот, – что это может быть кто-то из прошлого?

– Потому… – начал Габриэль.

И тут случилось то, чего так боялся Кот.

Лицо Габриэля де Витта вдруг утратило всякое выражение. Подушки у него за спиной начали медленно оседать, из-за чего он снова опустился в лежачее положение. Затем Габриэль де Витт будто выбрался из себя. Высокий старик в длинной белой ночной рубашке отделился от лежащего старика и мгновение стоял, с грустью переводя взгляд с Кота на Тонино, а потом ушел в даль, которая каким-то образом не являлась частью белой комнаты.

Они оба повернули головы и смотрели ему вслед, пока он шел. Кот обнаружил, что сквозь фигуру уходящего старика может видеть Тонино, ландыши на прикроватном столике, а потом угол платяного шкафа. Старик становился меньше с каждым шагом, пока, наконец, не потерялся в белой дали.

Кот сам удивился, что не закричал – хотя и был близок к этому, когда снова посмотрел на лежавшего на подушках Габриэля де Витта и увидел, что его лицо стало голубоватым и еще более впалым, а рот медленно открывался всё больше и больше. Кот не мог издать ни звука или пошевелиться, пока Тонино не прошептал:

– Я видел тебя сквозь него!

Кот сглотнул:

– Я тоже. Видел тебя. Почему?

– Это была его последняя жизнь? – спросил Тонино. – Он теперь на самом деле умер?

– Не знаю. Думаю, мы должны кого-нибудь позвать.

Но, видимо, кто-то уже узнал. По ковру снаружи протопали шаги, и в комнату ворвалась мисс Розали, за которой следовал мистер Робертс. Оба бросились к кровати и встревоженно уставились на Габриэля де Витта, словно ожидали, что он проснется в любую минуту. Кот бросил еще один взгляд на разинутый рот и странный голубовато-восковой цвет лица и подумал, что никогда не видел никого, настолько явно умершего. Он видел родителей прямо перед похоронами, но они выглядели почти спящими, а вовсе не так.

– Не беспокойтесь, мальчики, – сказала мисс Розали. – Просто ушла очередная жизнь. У него остались еще две.

– Нет, ты забываешь о жизни, которую он отдал Ашет, – напомнил мистер Робертс.

– О, точно, – сказала мисс Розали. – Глупо с моей стороны. Но у него осталась еще одна. Почему бы вам не пойти вниз, мальчики, пока не начнется новая жизнь? Порой это занимает немало времени.

Кот с Тонино с благодарностью спрыгнули со стульев. Но как только они это сделали, Габриэль пошевелился. Его рот захлопнулся, а лицо снова стало лицом живого человека – человека, который выглядел бледным и нездоровым, но, несмотря на это, переполненным сильными чувствами.

– Розали, – произнес он слабым капризным голосом, – предупреди Крестоманси. Невилл Паукк шныряет вокруг этого дома. Я очень ясно его сейчас почувствовал.

– О, глупости, Габриэль! – резко и властно воскликнула мисс Розали. – Как это может быть он? Вы знаете, что Невилл Паукк – каким бы ни было его настоящее имя – жил во времена первого Крестоманси. Это более чем за сто лет до вашего рождения!

– Говорю тебе, я чувствовал его! – настаивал Габриэль. – Он был там, когда уходила моя последняя жизнь.

– Вы не можете этого знать, – настаивала мисс Розали.

– Я знаю. Я изучал этого человека, – продолжал упорствовать Габриэль, его голос становился всё более слабым и дрожащим. – Когда я только стал Крестоманси, я изучал его, поскольку мне необходимо было знать, каким бывает действительно злой кудесник, а он был самым изобретательным из всех. И это весьма изобретательно, Розали. Он пытается сделать себя сильнее, чем любой из Крестоманси. Предупреди Кристофера, что он в опасности. Особенно предупреди Эрика.

– Да, да, да, – ответила мисс Розали, настолько явно просто поддакивая ему, что Габриэль заметался в отчаянии, сбросив одеяло на пол. – Конечно, я предупрежу их, – она натянула одеяло обратно. – Успокойтесь, Габриэль, пока вам не стало плохо, и мы сделаем всё, что вы хотите.

Она многозначительно посмотрела на мистера Робертса, чтобы он увел из комнаты Кота и Тонино.

Мистер Робертс кивнул. Он взял мальчиков за плечи и вывел их на лестничную площадку. Когда он мягко прикрыл дверь, они услышали за спиной голос Габриэля:

– Послушай, Розали, я не брежу! Паукк научился путешествовать во времени. Он опасен. Я отвечаю за то, что говорю.

Его голос звучал так слабо и так расстроенно, что мистер Робертс с крайне обеспокоенным видом сказал:

– Слушайте, мальчики, наверное, вам лучше отправиться домой. Не думаю, что он почувствует себя достаточно хорошо, чтобы еще говорить с вами сегодня. Я вызову вам кэб и позвоню в замок сказать, что вы вернетесь на более раннем поезде.

К этому моменту Кот ничего не хотел больше, чем этого. Судя по виду Тонино, он чувствовал то же самое. Единственное, о чем Кот жалел – они пропустят обед. Правда, представление мисс Розали об обеде заключалось в помидоре и салате-латуке, и у них было пять шиллингов Милли. Он последовал за мистером Робертсом вниз, думая о пончиках и вокзальных пирогах.

К счастью, когда они дошли до главных ворот, по улице как раз грохотал кэб: одна из тех старомодных запряженных лошадями повозок, похожих на большую вертикальную коробку на колесах, в которых кучер сидит наверху этой коробки. Она была потрепанной, а лошади – тощими, но мистер Робертс с большим облегчением окликнул ее и заплатил кучеру, когда мальчики взобрались внутрь.

– Вы можете успеть на поезд в два тридцать, – сказал он. – Поторопитесь, кучер.

Он закрыл дверь, и кэб тронулся. Кэб был вонючим и трясущимся, его колеса скрипели, но Кот посчитал, что возможность уехать так быстро того стоила. До вокзала было недалеко. Кот сидел в полумраке внутри коробки и чувствовал, как его разум от облегчения опустошается. Он хотел не думать о Габриэле де Витте еще очень долгое время. Вместо этого он думал о вокзальных пирогах и сэндвичах с солониной.

Но спустя полчаса тряски, вони и скрипа что-то начало его озадачивать. Он повернулся к другому мальчику в полутьме рядом с ним.

– Куда мы ехали?

Тонино – если его действительно так звали: Кот обнаружил, что не знает точно – неуверенно покачал головой.

– Мы двигаемся на северо-восток, – сказал он. – Меня тошнит.

– Тогда сглатывай, – велел ему Кот. Единственное, в чем он был уверен: он должен заботиться об этом мальчике, кем бы тот ни был. – Теперь уже наверняка недалеко, – успокаивающе добавил он.

Затем он задумался, что или где «недалеко». Он был слегка озадачен, поняв, что не имеет ни малейшего представления.

По крайней мере, насчет недалеко он, похоже, оказался прав. Пять минут спустя, как раз когда глотки другого мальчика становились отчаянными, кучер сверху закричал:

– Тпрру!

Кэб с визгом остановился, и дверь рядом с Котом открылась. Кот моргнул на серый свет над грязной мостовой и над рядом старых-старых домов, простиравшихся насколько хватало взгляда в обоих направлениях. «Должно быть, мы в предместьях Лондона», – подумал он. Пока Кот недоумевал над этим, кучер сказал:

– Два блондинистых паренька, как вы сказали, начальник.

Человек, открывший дверь, заглянул через нее, чтобы внимательно посмотреть на них. Они оказались лицом к лицу с низеньким пожилым мужчиной в грязной черной мантии. Внимательные круглые карие глаза и небритое коричневое лицо, всё иссеченное складками и морщинами, так походили на обезьяньи, что только мягкая черная шляпа, похожая на священническую, показывала, что это человек, а не обезьяна. А может, и нет. Кот странным образом обнаружил, что не уверен ни в чем.

Плоский обезьяний рот растянулся в усмешке.

– Ах, да, те, что нужно, – сказал мужчина. – Как приказано.

У него был сухой резкий голос, который отрывисто приказал:

– Выбирайтесь. И поторопитесь.

Пока Кот и Тонино послушно вылезали наружу, оказавшись на длинной улице из старых полуразрушенных домов – все они немного отличались друг от друга, как коттеджи, построенные для городка, – человек в черной мантии протянул кучеру золотую монету.

– Зачарована, чтобы вернуть вас обратно, – пробормотал он.

Сложно было понять, разговаривает он сам с собой или с кучером, но кучер всё равно с величайшим уважением коснулся шляпы приветственным жестом, щелкнул кнутом и поехал прочь, скрипя и грохоча. Кэб удалялся от них по полуразрушенной улице будто рывками, и после каждого рывка разглядеть его становилось сложнее. Еще не достигнув конца улицы, он рывком полностью исчез из вида.

Они таращились ему вслед.

– Почему это произошло? – спросил Тонино.

– Принадлежит будущему, не так ли? – резко ответил обезьяноподобный человек.

И опять же – он мог разговаривать и сам с собой. Но затем он, видимо, заметил их.

– Пошли. Никаких глупых вопросов. Не каждый день я нанимаю двух подмастерьев из богадельни. И я хочу, чтобы вы заслужили свое содержание работой по дому. Пошли.

Он повернулся и поспешил в стоявший рядом дом. Озадаченные, они прошли следом – через некрашеную парадную дверь, которая с хлопком закрылась за ними, в темный деревянный коридор. За ним находилась большая комната, которая была гораздо светлее благодаря ряду грязных окон, выходивших на кусты. Когда человек-обезьяна быстро провел их через нее, Кот опознал место как мастерскую мага. Она источала запах магии и драконьей крови, а почти по всему полу были нарисованы меловые символы. У Кота возникло мучительное чувство, что он должен бы знать, для чего предназначены большинство символов, и что они немного не в том порядке, к которому он привык, но, когда он подумал об этом, символы потеряли для него смысл.

Главное, что он заметил – ряд звездных диаграмм вдоль стены. Их было восемь, каждая последующая новее предыдущей: начиная от старой коричневой слева и заканчивая белой недавно нарисованной справа, после разрыва, где была сцарапана девятая диаграмма.

– Отказался от нее. Слишком хорошая защита, – заметил человек-обезьяна, когда Кот посмотрел на разрыв.

И опять же, возможно, он разговаривал сам с собой, поскольку он тут же развернулся и открыл дверь в конце комнаты.

– Пошли, пошли, – рявкнул он и поспешил вниз по уходившим вбок каменным ступеням в холодный каменный подвал под домом.

Поспешив следом, Кот успел только подумать, что последняя диаграмма – та, которая после сцарапанной – выглядит как-то неприятно знакомой, когда человек-обезьяна развернулся к ним внизу лестницы.

– А теперь, – сказал он, – как вас зовут?

Это казалось абсолютно разумным вопросом, но они дрожали, стоя на ледяных плитах, и смотрели то на него, то друг на друга. Ни один из них не имел ни малейшего представления.

Человек вздохнул от их глупости.

– Слишком много забывчивости, – пробормотал он в той манере, из-за которой казалось, будто он разговаривает сам с собой. Он указал на Кота и спросил Тонино: – Хорошо. Как его зовут?

– Э-э, – произнес Тонино, – его имя что-то значит. На латыни, кажется. Феликс или что-то вроде того. Да, Феликс[3].

– А его как зовут? – спросил человек Кота.

– Тони, – ответил Кот.

Это имя не казалось ему совершенно правильным – не больше, чем Феликс, – но он не в состоянии был подойти к истине ближе.

– Его зовут Тони.

– Не Эрик? – резко произнес человек. – Который из вас Эрик?

Оба покачали головами, хотя у Кота мелькнула слабая мысль, что имя означало редкий вид вереска[4]. Эта мысль была такой идиотской, что он немедленно отбросил ее.

– Отлично, – резко произнес человек. – Тони и Феликс, вы теперь мои подмастерья. В этой комнате вы будете есть и спать. Там найдете матрасы, – он указал коричневой волосатой рукой в сумрачный угол. – В этом углу находятся метлы и совок для мусора. Я требую, чтобы вы подмели эту комнату и приложили все силы, чтобы навести здесь порядок. Как только закончите, можете разложить матрасы.

– Пожалуйста, сэр… – начал Тонино.

Он испуганно замолчал, когда старое небритое обезьянье лицо повернулось и уставилось на него. А потом сказал явно не то, что собирался сказать изначально:

– Пожалуйста, сэр, как мы должны к вам обращаться?

– Меня знают как Мастера Паукка, – резко ответил человек. – Вы будете обращаться ко мне: Мастер.

Имя вызвало у Кота короткий холодный приступ тревоги. Он отнес его к тому, что старик с обезьяньим лицом уже сильно ему не нравился. От него исходил запах – старой одежды, затхлости и болезни, – который напоминал Коту о… о… о чем-то, что он не мог по-настоящему вспомнить, и от чего становилось страшно и не по себе. Чтобы прогнать эти ощущения, он сказал то, что на самом деле собирался сказать Тонино:

– Сэр, мы еще не обедали.

Круглые обезьяньи глаза Мастера Паукка моргнули в сторону Кота.

– В самом деле? Что ж, возможно, вы получите еду, как только подметете и приберете эту комнату.

С этими словами он повернулся и побежал наверх по каменной лестнице к двери, его затхлое черное пальто при этом взвилось вихрем. Наверху он остановился.

– Не пытайтесь использовать магию, – сказал он. – Я не потерплю здесь ничего подобного. Никаких глупостей. Это место находится во временном отрезке, отделенном от всех остальных времен, и вы должны вести себя здесь примерно.

Он вышел за дверь и закрыл ее за собой. Они услышали, как с другой стороны прочно опустился засов.

Эта дверь была единственным выходом из подвала. В каменных стенах было только одно высоко расположенное окно, плотно закрытое и слишком грязное, чтобы сквозь него что-то разглядеть, из которого лился скудный серый свет. Кот с Тонино уставились на дверь, на окно, а потом друг на друга.

– Что он подразумевал под не пытаться использовать магию? – спросил Тонино. – Ты можешь использовать магию?

– Не думаю, – ответил Кот. – А ты?

– Я… Я не могу вспомнить, – несчастно произнес Тонино. – У меня в голове пусто.

То же самое происходило с Котом каждый раз, когда он пытался думать об этом. Он ни в чем не был уверен, в том числе, почему они здесь и должен ли он испытывать страх или просто тоску. Он ухватился за две вещи, в которых был уверен: Тонино младше него, и Кот должен заботиться о нем.

Тонино дрожал.

– Давай найдем метлы и начнем подметать, – сказал Кот. – Это нас согреет, а когда мы закончим, он даст нам что-нибудь поесть.

Возможно, даст, – уточнил Тонино. – Ты веришь или доверяешь ему?

– Нет, – ответил Кот. Было что-то еще, что совершенно выветрилось из его помутненного рассудка. – Лучше не давать ему повод не кормить нас.

В углу рядом с лестницей они нашли две потрепанные метлы и совок с длинной ручкой. Вместе с кучей поразительно разнообразного хлама: ржавые жестяные банки, затянутые паутиной доски, тряпки, настолько старые, что превратились в груды грязи, трости, разбитые кувшины, сачки, удочки, половина каретного колеса, сломанные зонтики, часовые механизмы и вещи, которые сгнили слишком сильно, чтобы можно было догадаться, чем они когда-то были. И они приступили к уборке комнаты.

Не сговариваясь, они начали с того конца, где располагалась лестница. Этот конец был чище. Оставшуюся часть комнаты заполнял хаос расщепленных старых верстаков и сломанных стульев, нагромождение которых становилось всё больше по мере приближения к дальнему концу, где стена целиком была завешена паутиной, более толстой и пыльной, чем Коту представлялось возможным. Кроме того, рядом с лестницей они могли слышать, как Мастер Паукк скрипит и бормочет в комнате наверху, и было разумным предположить, что он тоже может их слышать. У обоих засело в голове, что если он услышит, как они по-настоящему усердно трудятся, он может решить принести им что-нибудь поесть.

Казалось, они подметали несколько часов. Наименее вонючие старые тряпки они использовали для протирания пыли. Кот нашел старый мешок, в который они шумно запихивали пыль, паутину и разбитое стекло. Они стучали метлами. Тонино с потрясающим грохотом вытащил еще одну кучу хлама из другого угла и нашел среди нее матрасы. Грязные комковатые штуковины, настолько влажные, что на ощупь чувствовались мокрыми.

Кот шумно прошлепал по комнате, собрав кучу из большинства сломанных стульев, и повесил на нее пахнувшие плесенью матрасы, чтобы проветрить. К этому времени, к легкому удивлению Кота, больше половины комнаты оказалась чистой. Пыль висела в воздухе, из-за чего у Тонино текло из носа и слезились глаза, заполняла одежду и волосы и прочерчивала лица серыми полосами. Их руки стали черными, а ногти – еще чернее. Они хотели есть, пить и устали до изнеможения.

– Мне нужно попить, – прохрипел Тонино.

Кот еще раз очень шумно подмел лестницу, но Мастер Паукк не подал никаких признаков, что услышал. Возможно, стоит покричать? Чтобы набраться на это мужества, понадобилось настоящее усилие. И почему-то Кот не мог заставить себя назвать Мастера Паукка Мастером, как бы ни старался. Он вежливо постучал в дверь и позвал:

– Простите, сэр! Простите, пожалуйста, мы ужасно хотим пить.

Ответа не последовало. Приложив ухо к двери, Кот уже не услышал звуков от передвижений Мастера Паукка. Он угрюмо спустился обратно.

– Не думаю, что он сейчас там.

Тонино вздохнул:

– Он узнает, когда эта комната будет чиста, и тогда вернется, но не раньше. Я уверен, он кудесник.

– В любом случае, ничто не мешает нам отдохнуть, – сказал Кот.

Он подтащил к стене два матраса и сделал из них сиденье. Оба с облегчением сели. Матрасы по-прежнему были крайне влажными и ужасно воняли. Оба попытались не обращать внимания.

– Откуда ты знаешь, что он кудесник? – спросил Кот, чтобы отвлечься от вони и сырости.

– Глаза, – ответил Тонино. – У тебя такие же глаза.

Кот подумал о круглых блестящих глазах Мастера Паукка и передернулся.

– Они вовсе не такие, как мои! Мои глаза голубые.

Тонино опустил голову, подперев ее руками:

– Прости. На мгновение я подумал, что ты кудесник. Теперь я не знаю, что и думать.

Это заставило Кота неловко поерзать. Если позволить себе это заметить, каждый раз, стоило ему подумать о чем-то, а особенно о магии, возникало пугающее ощущение, будто думать не о чем. В этом холодном подвале, казалось, было только здесь и сейчас, и ужасный запах гнилого дыхания, исходящий от матрасов, и сырость, выползающая вместе с запахом и пробирающаяся сквозь одежду.

Тонино рядом с ним снова задрожал.

– Так не годится, – сказал Кот. – Вставай.

Тонино поднялся на ноги.

– Думаю, какие-то чары здесь заставляют нас слушаться, – заметил он. – Он сказал нам, что мы можем разложить матрасы после того, как комната будет чистой.

– Мне наплевать, – сказал Кот.

Он подобрал верхний матрас и встряхнул его, пытаясь вытряхнуть запах – или чары.

Это оказалось большой ошибкой. В ту же секунду весь подвал заполнился густой, удушающей, вонючей, комковатой пылью. Они едва могли видеть друг друга. И то, что Кот все-таки разглядел, вызывало тревогу. Тонино согнулся пополам, кашляя и кашляя – ужасным отрывистым и сухим кашлем с надрывным задыхающимся звуком каждый раз, когда Тонино пытался вдохнуть. Выглядело так, будто Тонино сейчас умрет от удушья, и это настолько пугало Кота, что он терял те крохи рассудка, что у него еще оставались.

Он выронил матрас, подняв еще одно облако пыли, схватил метлу и с остервенением страха и вины побежал по лестнице наверх, где заколотил в дверь ручкой метлы.

– Помогите! – завопил он. – Тони задыхается! Помогите!

Ничего не произошло. Как только Кот перестал стучать в дверь, по тишине с той стороны он понял, что Мастер Паукк не утруждается слушать. Он сбежал обратно вниз, в густую-густую пыль, схватил задыхающегося Тонино за локоть и подтолкнул его наверх по ступеням.

– Вставай рядом с дверью, – велел он. – Там чище.

Он слышал, как Тонино, задыхаясь, поднялся, в то время как сам побежал к грязному, темному, высокорасположенному окну и ударил в него ручкой метлы, как копьем.

Кот собирался разбить его. Но запачканное стекло просто пошло трещинами, точно белая звезда, и никак не разбивалось больше, как бы сильно Кот не колотил в него метлой. К этому моменту он кашлял почти так же ужасно, как Тонино. И был зол. Мастер Паукк пытался сломить их дух. Что ж, ничего у него не выйдет! Кот подтащил под окно один из тяжелых расщепленных верстаков и взобрался на него.

Окно было из тех, у которых половина опускается, а половина поднимается. Встав на верстак, Кот оказался носом на уровне старой ржавой задвижки, которая держала две смыкающиеся посередине половины. Он взялся за задвижку и сердито вывернул ее. Она рассыпалась в его руках на кусочки, но по крайней мере больше не удерживала окно закрытым. Кот бросил кусочки вниз и всеми пальцами ухватился за грязную раму. И толкнул. И потянул. И затряс.

– Давай помогу, – хрипло произнес Тонино, забравшись к Коту и сильно выдохнув, поскольку задерживал дыхание, пока шел через комнату.

Кот благодарно подвинулся, и они толкнули вдвоем. К их радости, верхняя половина окна дернулась и заскользила, образовав зазор примерно в пять дюймов над их головами. Сквозь него они могли увидеть снаружи только нижнюю часть ограды на уровне мостовой и пару ног, проходивших мимо – ног в старомодной обуви с высокими каблуками и пряжками спереди.

Это показалось им странным. Как и то, как теплые струи свежего воздуха сквозь открытую щель дохнули им в лицо в тот же момент, когда облака пыли устремились наружу. Но они не стали останавливаться, чтобы подумать об этом. Им обоим пришло в голову, что если они смогут подтолкнуть верхнюю половину окна до самого конца, то смогут выбраться наружу. Они вцепились обеими руками в верхнюю часть окна, угрюмо толкая.

Но, похоже, никакие усилия не могли заставить окно открыться больше. Когда Кот, тяжело дыша, остановился, Тонино заколотил кулаком по нижней части окна и закричал очередной проходившей мимо паре ботинок с пряжками:

– Помогите! Помогите! Мы заперты здесь!

Ноги прошли, даже не задержавшись.

– Они не слышали, – сказал Кот. – Должно быть, это чары.

– Тогда что нам делать? – завыл Тонино. – Я так голоден!

Кот тоже был голоден. Насколько он мог понять, сейчас было уже время вечернего чая – по меньшей мере. Он подумал о чае в замке с сэндвичами с салатом и пирожными с кремом… Постойте-ка! Что за замок? Но вспышка воспоминания ушла, оставив лишь представление о сэндвичах с салатом – роскошных, со срезанной корочкой – и пирожных, сочащихся джемом и кремом. Желудок Кота заворчал, и он почувствовал, что готов завыть, как Тонино. Но он знал, что должен быть благоразумным, потому что старше Тонино.

– Он сказал, мы можем получить еду, когда уберем всю комнату, – напомнил он Тонино. – Лучше нам продолжить и покончить с этим.

Они слезли и снова приступили к работе. На этот раз Кот попытался организовать ее как следует. Он следил, чтобы они работали только короткими рывками, и нашел два не совсем сломанных стула, чтобы они могли посидеть отдохнуть, пока очередная куча пыли всасывалась через открытое окно. Они медленно продвигались к дальнему концу подвала. К тому времени, когда свет, проникающий сквозь грязь на окне, стал золотым светом позднего вечера, они были готовы приступить к задней стене.

Они совсем к этому не стремились. Тот конец от пола до потолка был завешан массой грязной пыльной паутины, по меньшей мере в два фута толщиной, дрожащей и вздымающейся серой зловещей массой на сквозняке от окна. Под завесами паутины, они могли разглядеть еще один расщепленный верстак. А на нем в самом центре стоял какой-то маленький черный контейнер.

– Как думаешь, что это? – поинтересовался Тонино.

– Посмотрю. Полагаю, очередной старый хлам.

Кот с содроганием просунул левую руку сквозь паутину, ненавидя ее липкое мягкое прикосновение, и взял черную штуку.

Как только пальцы сомкнулись на ней, у него возникло ощущение, что это важно. Но когда он осторожно вытянул ее наружу, насколько можно избегая прикасаться к паутине, она оказалась просто старой черной жестяной коробкой с неумело проделанной в крышке круглой дыркой.

– Всего лишь жестяная коробочка для чая, – сказал он. – Похоже, кто-то пытался переделать ее в копилку.

Он потряс ее. Внутри что-то резко загремело.

– Посмотри, что там, – сказал Тонино. – Возможно, что-то ценное.

Кот подцепил крышку, обзаведясь в процессе новым большим пятном черной грязи на лице. Жестянку покрывал столетиями копившийся закопченный жир. Но крышка довольно легко сдвинулась и со стуком снялась. Внутри находилась горстка красной фасоли. Семь штук.

Чтобы убедиться, Кот высыпал их на ладонь, и, к его глубокому разочарованию, они действительно оказались фасолью. Должно быть, фасолинки пролежали в жестянке очень долго. Четыре были сморщенными и ссохшимися, а одна – такой старой, что стала просто высохшим коричневым комком. Было ясно, что в них нет ничего ценного.

– Фасоль! – с отвращением произнес Кот.

– О, да, – сказал Тонино, – но подумай о Джеке и Бобовом стебле.

Они уставились друг на друга. В подвале кудесника возможно всё. Оба представили, как мощные бобовые стебли прорастают сквозь потолок и дальше, сквозь крышу дома, а они взбираются по ним – прочь от Мастера Паукка и его силы. Пока они таращились, на другом конце комнаты раздался звук снимаемого с двери засова.

Кот поспешно сунул горсть бобов в карман и прихлопнул крышку обратно на жестянку, а Тонино подобрал свою метлу. Тонино подождал, пока Кот аккуратно положит старую жестянку на прежнее место – среди паутины на незапыленном кружке на деревянном верстаке, – а потом потянулся метлой наверх и начал благонравно сметать валы паутины со стены.

Мастер Паукк распахнул дверь и помчался вниз по каменным ступеням, крича:

– Нет, нет, нет, ты, никудышный мальчишка! Прекрати немедленно! Ты разве не можешь узнать чары, когда видишь их?

Он пронесся через комнату и наступал на Тонино, подняв сжатую в кулак руку.

Тонино со стуком выронил метлу и попятился. Кот не был уверен, собирается ли Мастер Паукк ударить Тонино или наложить на него чары, но всё равно быстро встал между ними.

– Вы не имеете права бить его, – сказал он. – Вы велели нам убраться здесь.

На мгновение Мастер Паукк склонился над ними, явно кипя от ярости. От его дыхания Кот ощутил запах неопрятного старика, а от черного пальто – запах плесени. Он посмотрел в круглые сверкающие глаза, на шевелящиеся морщины и длинные волоски на лице Мастера Паукка, и не меньше, чем страх, почувствовал тошноту.

И вы обещали нам еду, когда мы закончим, – добавил он.

Мастер Паукк проигнорировал его, хотя, кажется, немного взял под контроль свою ярость.

– Ради этих чар, – произнес он в той манере, из-за которой казалось, будто он разговаривает сам с собой; вокруг его широкого безгубого рта виднелись маленькие белые пятнышки. – Ради этих чар я оставался живым бесчисленные годы сверх отмеренного мне срока. Эти чары изменят мир. Эти чары подарят мне мир! А один несчастный мальчишка едва не уничтожил их, пытаясь смести со стены!

– Я не знал, что это чары, – запротестовал Тонино. – Для чего они предназначены?

Мастер Паукк засмеялся – тихим смехом с закрытым ртом, будто запирал внутри тайны.

– Предназначены? – сказал он. – Они предназначены создать кудесника с десятью жизнями, который должен быть могущественнее любого из ваших Крестоманси. И они сделают это, при условии что ни один из вас больше не будет в них соваться. Не смейте прикасаться к ним!

Он обошел их и зажестикулировал в сторону стены, как если бы сплетал или скручивал что-то. Серая полоса паутины, которую сорвал Тонино, вскинулась сама по себе и поднялась обратно. Тогда Мастер Паукк совершил руками разравнивающие и вертящиеся движения, и паутина начала двигаться туда-сюда, по мере движения становясь толще и подтягиваясь наверх, чтобы приклеиться к потолку. Коту показалось, что он видит множество маленьких почти невидимых ползающих существ, суетящихся по серой полосе, восстанавливающих чары по желанию Мастера Паукка, и ему пришлось отвернуться. Однако Тонино уставился на них с изумлением и интересом.

– Вот, – наконец произнес Мастер Паукк. – Больше не приближайтесь к ним.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Подождите, – позвал Кот. – Вы обещали нам что-нибудь поесть. Сэр, – быстро добавил он, когда Мастер Паукк сердито развернулся к нему. – Мы убрали комнату, сэр.

– Я дам вам еды, – сказал Мастер Паукк, – когда вы скажете, кто из вас Эрик.

Это имя, как и прежде, ничего для них не значило. Но оба так проголодались, что Кот тут же указал на Тонино, а Тонино столь же поспешно указал на Кота.

– Он, – хором произнесли они.

– Понимаю, – рявкнул Мастер Паукк. – Вы не знаете.

Он снова развернулся и поспешил прочь, бормоча сам себе. Бормотание превратилось в отчетливую речь, когда Мастер Паукк вскарабкался по ступеням. Должно быть, он решил, что оттуда они его не услышат.

– И я тоже не знаю, который из вас, проклятье! Мне просто придется убить обоих – одного из вас, видимо, несколько раз.

Когда дверь шумно захлопнулась, Кот и Тонино уставились друг на друга, впервые испугавшись по-настоящему.

– Давай еще раз попробуем окно, – предложил Кот.

Но окно по-прежнему не желало шевелиться. Кот стоял на верстаке, размахивая ручкой метлы, просунутой в открытое пространство в надежде разрушить чары, когда услышал, как дверь снова открывается. Он поспешно спустился и поднял метлу как оружие.

Мастер Паукк зашел с зажженной лампой, которую поставил на верхней ступеньке. Они были рады увидеть свет: в подвале уже становилось темно. Они наблюдали, как Мастер Паукк повернулся и подтолкнул на верхнюю ступеньку к лампе поднос.

– Вот ваш ужин, мальчики, – сказал он. – И вот что я хочу, чтобы вы теперь сделали. Слушайте внимательно. Я хочу, чтобы вы наблюдали за чарами в конце комнаты. Не спускайте с них глаз. Как только увидите, что в них что-то изменилось, вы должны постучать в дверь и сообщить мне. Сделайте это, и в награду каждый получит смородиновый пирог.

Теперь в Мастере Паукке появилось слащавое дружелюбие, которое заставило обоих мальчиков почувствовать себя неуютно. Кот пихнул Тонино локтем, и Тонино попытался выяснить, из-за чего возникла эта новая дружелюбность.

– А что, вы думаете, может случиться с этими чарами? – спросил он, выглядя очень искренним и невинным.

– Чтобы мы знали, что искать, – пояснил Кот.

Мастер Паукк поколебался, явно размышляя, что им сказать, после чего сообщил:

– Вы увидите волнение. Да, волнение среди паутины. Выглядеть будет довольно странно, но вы не должны пугаться. Это будет всего лишь душа кудесника, который в настоящий момент находится на смертном одре, и она почти сразу же безобидно превратится в боб. Убедитесь, что боб упал точно в контейнер на верстаке, а потом сообщите мне. И тогда оба получите по смородиновому пирогу. Сделаете это, и каждый получит по пирогу. Вы же хорошие мальчики, правда?

– О, да, – заверили они его.

– Хорошо, – Мастер Паукк попятился обратно и закрыл дверь.

Кот и Тонино осторожно поднялись посмотреть на поднос. На нем стоял оловянный кувшин с водой, маленькая черствая булка и кусок сыра, такого старого и запотевшего, что он походил на кусок мыла, который кто-то только что использовал.

– Думаешь, отравлено? – спросил Тонино.

Кот подумал об этом. В каком-то смысле они одержали победу, заставив Мастера Паукка дать им поесть, но было совершенно ясно, что Мастер Паукк всё равно не собирается тратить приличные продукты на тех, кого планирует убить. Он дал им эту еду, просто чтобы усыпить их бдительность.

– Нет, – ответил Кот. – Тогда он использовал бы еду получше. Готов поспорить, что отравленными будут смородиновые пироги.

Пока они относили вниз лампу и поднос и ставили их на верстак в центре комнаты, Тонино явно пришел к тому же выводу.

– Он сказал, – заметил он, – что поддерживает в себе жизнь гораздо дольше нормальной продолжительности жизни. Думаешь, он добивается этого, убивая мальчиков – своих подмастерьев?

Кот подтащил к верстаку два наименее шатающихся стула.

– Не знаю, – сказал он, – но возможно. Думаю, когда тот призрак кудесника попадет сюда, мы должны попросить его помочь.

– Хорошая идея, – сказал Тонино и с сомнением добавил: – Если он сможет.

– Конечно, сможет. Он по-прежнему останется кудесником, даже если он призрак.

Они разорвали твердый хлеб на кусочки и принялись грызть резиновый сыр, по очереди глотая воду из оловянного кувшина. Она была несвежей и пахла прудом. У Кота почти сразу же заболел желудок. Возможно, он ошибся в своих рассуждениях, и в конце концов этот отвратительный ужин был отравлен. А с другой стороны, возможно, просто еда была несъедобной. Или просто одна мысль о яде заставляла его желудок считать, что она отравлена.

Он внимательно наблюдал за Тонино, не покажет ли тот признаки отравления. Но Тонино явно доверял суждению Кота. Пока Тонино ел, его глаза в мягком свете лампы становились ярче, а грязные впавшие щеки – круглее и розовее. Кот посмотрел, как он зубами соскребает с корки последние остатки сыра, и решил, что в этой еде яда нет. Его желудок немного разжался.

– Я всё еще голоден, – сказал Тонино, с сожалением положив корку. – Я так голоден, что мог бы съесть те сухие бобы.

Кот вспомнил, что засунул бобы в карман, когда Мастер Паукк спустился по лестнице. Он вытащил их и положил все семь под лампой. И с удивлением обнаружил, что они стали более блестящими и пухлыми, чем раньше. Четыре полностью потеряли морщины. Даже самый старый и высохший больше походил на боб и меньше на высушенный коричневый комок. В свете лампы они мягко сияли красным и фиолетовым.

– Интересно, – произнес он, ткнув их пальцем. – Интересно, не являются ли кудесниками и эти?

– Возможно, – сказал Тонино, уставившись на них. – Он сказал, что создает кудесника с десятью жизнями. Здесь, наверное, семь жизней, и восьмая скоро поступит. А откуда он возьмет еще две?

«От нас», – подумал Кот и понадеялся, что Тонино об этом не подумает.

Но в этот момент самый новый и блестящий боб внезапно подпрыгнул и стал безостановочно переворачиваться. Тонино забыл, о чем они говорили, и завороженно нагнулся вперед.

– Он живой! А остальные тоже живые?

Похоже, да. Один за другим бобы начали шевелиться и переворачиваться. В итоге катались и прыгали все, даже самый старый боб, хотя этот последний, видимо, был способен только покачиваться с боку на бок. Самый новый боб теперь переворачивался так энергично, что чуть не спрыгнул с верстака. Кот поймал его и положил обратно к другим.

– Интересно, прорастут ли они? – произнес он.

– Бобовые стебли, – сказал Тонино. – О, пожалуйста, да!

Пока он говорил, самый новый боб раскололся вдоль, открывая бледную зеленоватую внутреннюю часть, которая явно была очень даже живой. Но это не походило на то, как прорастает боб. А скорее на то, как жук раскрывает крылья. Мгновение мальчики могли видеть, как две пятнистые пурпурно-красные половинки его кожуры раскрываются, будто панцирь крыльев, а потом они словно сплавились с остальным. После этого развернулось бледное зеленоватое прозрачное растущее нечто. Растущее нечто быстро растянулось в плоскость с несколькими вершинами, пока не стало похожим на парящий лист платана из зеленоватого света. На нем имелись нежные прожилки, и он слегка пульсировал.

К этому моменту остальные пять тоже раскалывались и растягивались. Каждый отращивал вершины и прожилки, но с немного разными формами, так что Кот думал о них как о листьях плюща, инжира, винограда, клена и платана. Даже самый старый седьмой боб пытался расколоться. Но он был таким ссохшимся и твердым и явно испытывал такие трудности, что Тонино положил указательные пальцы на каждую его половинку и помог ему раскрыться.

– О, кудесники, пожалуйста, помогите нам! – сказал он, когда боб растянулся в маленькую и самую чахлую форму.

Лист дикой рябины, подумал Кот и немного озадачился, откуда он знает про деревья. Он грустно посмотрел на скопление хрупких, дрожащих, зеленоватых форм, собравшихся у основания лампы, и понял, что Тонино был прав, когда вначале сомневался. Возможно, когда-то зеленые формы были кудесниками – Кот подумал, Тонино прав насчет этого, – но они не были призраками. Эти существа были слабыми, беспомощными и растерянными. Всё равно что просить о помощи только что вылупившихся бабочек.

– Не думаю, что они могут помочь, – сказал он. – Они даже не знают, что с ними произошло.

Тонино вздохнул.

– Они чувствуются ужасно старыми, – согласился он. – Но и новыми тоже. Наоборот – нам придется им помочь. Спрятать их от Мастера Паукка.

Он попытался поймать старый чахлый лист, но он неистово упорхнул от его пальцев. Это, похоже, встревожило остальных. Они все забились, задрожали и для безопасности собрались в светящуюся группу позади оловянного кувшина.

– Перестань! Ты пугаешь их! – сказал Кот.

И тут же услышал за спиной шуршащий звук в конце комнаты. Они с Тонино развернулись посмотреть.

Там, в клейких пыльных нитях, слабо светясь среди свисающей паутины, дергалось еще одно похожее на лист существо – большое на этот раз. Оно вырывалось еще неистовее, чем чахлый лист убегал от пальцев Тонино, но каждый взмах и извивание только сильнее затягивали его вглубь запутанной паутины и вниз к черному контейнеру.

– Это умерший кудесник! – воскликнул Тонино. – О, быстрее! Помоги ему!

Кот медленно встал. Он боялся этой штуки. Так бывает, когда в спальню попадает птица – безнадежно охватывающая паника, – но когда он увидел, что штука вдруг превратилась в боб и начала стремительно падать к черному контейнеру, он кинулся в конец комнаты и нервно просунул руки в серую запутанную пелену паутины. Он едва успел оттолкнуть боб ребром левой ладони. Боб ударился о контейнер и отскочил на пол. Кот схватил его. Оказавшись в его руке, боб тут же раскололся, вырос и стал листом – больше, ярче и остроконечнее, чем все остальные. Кот перенес его, жужжащего в ладонях, и аккуратно поместил рядом с остальными, где он присоединился к прозрачной, пульсирующей, живой группе, сияющей под лампой. Словно рыбный косяк, подумал Кот.

– Он идет! – выдохнул Тонино. – Заставь их бежать!

Кот услышал, как открывается дверь наверху лестницы. Он махнул руками на скопление листьев.

– Кыш! – прошептал он. – Спрячьтесь где-нибудь!

Листья уклонились от его рук, но, к его раздражению, остались там, где были, паря за оловянным кувшином.

– О, уходите! – умолял их Тонино, когда Мастер Паукк стремительно слетел по лестнице.

Но они не двигались.

– Во что вы тут, мальчики, играете? – вопросил Мастер Паукк.

Он торопливо прошел через комнату к свисающей паутине.

– Согласно моей звездной карте Габриэль де Витт умер почти двадцать минут назад. Его душа должна уже прибыть сюда. Почему вы не постучали в дверь? Слишком заняты, набивая желудки, чтобы заметить? Так?

Он промчался мимо лампы и верстака, не посмотрев на них. Листья вздрогнули, когда в них ударил сердитый порыв ветра от его движения. Затем, к громадному облегчению Кота, большой новый лист поднял один бок, словно подзывающим жестом, и тихо скользнул через край верстака в тень под ним. Остальные повернулись и перелетели следом, точно ряд ныряющей камбалы – последним торопился старый чахлый лист. Кот и Тонино скосили глаза, чтобы убедиться, что их не видно, а потом снова быстро перевели взгляд на Мастера Паукка. Он раскидывал паутину вправо и влево, чтобы добраться до контейнера.

Он сдернул контейнер. Потряс его, повернулся, прижав к груди в таком изумлении и отчаянии, что Коту стало его почти жаль.

– Он пустой! – воскликнул Мастер Паукк.

Его лицо было лицом печальнейшей обезьяны в самом суровом зоопарке во всех мирах.

– Пустой! – повторил он. – Все пропали… Все души, которые я собрал, пропали! Души семи кудесников с девятью жизнями пропали, и новой здесь нет! Дело всей моей жизни! Что пошло не так? – и тут горе на его лице вдруг затвердело в гнев и подозрение. – Что вы, мальчики, сделали?

Кот думал, что испугается, когда Мастер Паукк поймет, что это их вина. И был слегка удивлен, что чувствует скорее напряжение, чем страх, и еще собранность. Очень помогало то, что напротив стоял Тонино, выглядевший спокойным и стойким.

– Они выбрались, – сообщил Кот.

– Они начали прорастать, – сказал Тонино. – Знаете, они были бобами, и бобы проросли. Почему вы расстроены, сэр? Вы собирались их проглотить?

Конечно, собирался! – практически провыл Мастер Паукк. – Я перехватывал души умерших Крестоманси в течение более двухсот лет, глупый мальчишка! Когда их стало бы девять, и я проглотил бы их, я стал бы сильнейшим кудесником, что когда-либо существовал! А ты позволил им уйти!

– Но их было только восемь, – заметил Тонино.

Мастер Паукк обнял контейнер, прижав его к себе, и растянул рот в широкой улыбке.

– Нет, – сказал он. – Девять. У одного из вас, мальчики, моя девятая душа. А остальные восемь не могли выбраться из этой комнаты, – и он вдруг громко закричал: – Куда они делись?

Кот с Тонино подпрыгнули и попытались сделать вид, будто понятия не имеют. Но крик очевидно испугал мертвые души, прячущиеся под столом. Одна среднего размера, похожая на лист инжира, рванулась на свободу меж сломанных перекладин стула Кота и помчалась к открытой двери наверху лестницы. Мгновением позже все остальные хлынули за ней светящейся полосой, как будто не могли вынести мысли о том, чтобы остаться.

– Ага! – закричал мастер Паукк.

Он бросил контейнер и с невероятной скоростью пробежал через комнату и взлетел по трем первым ступенькам – как раз вовремя, чтобы перекрыть путь сбегающим душам. Дверь над ним с грохотом закрылась. Полоса листьев закружилась водоворотом, останавливаясь, почти на уровне нижней ступени, где они секунду подрожали в воздухе, а потом ринулись в сторону: большая новая душа летела во главе, а самая маленькая и старая отчаянно трепыхалась в конце.

Тогда Мастер Паукк спрыгнул со ступеней и выхватил из кучи хлама сачок.

– Живые, да? – пробормотал он. – Скоро положу этому конец!

Еще два сачка покинули кучу и сами по себе вложились один в руку Кота, а другой в руку Тонино.

– Вы выпустили их, – сказал он. – Вы их и поймаете.

И он прыжками помчался за летящей полоской душ, отведя назад сачок, готовясь накрыть их.

Кот с Тонино вскочили и принялись делать вид, будто тоже охотятся за убегающими душами, мешаясь у Мастера Паукка под ногами, когда только могли. Тонино неуклюже двигался вперед-назад совсем не там, где нужно, и, размахивал сачком, особенно когда был далеко от летящей полоски душ, и кричал:

– Поймал!

А потом:

– Тьфу, промахнулся!

Кот бегал рядом с Мастером Паукком, и каждый раз, когда Мастер Паукк замахивался, чтобы накрыть души, Кот тоже замахивался, либо толкая Мастера Паукка под локоть, либо скрещивая свой сачок с сачком Мастера Паукка так, чтобы он промахнулся.

Мастер Паукк вопил и рычал на него, но был слишком занят поимкой душ, чтобы что-нибудь сделать Коту. Они наворачивали круги по подвалу, словно в безумной игре лакросс[5]. Посередине скакал Тонино, опрокидывая по пути сломанную мебель, а полоса сияющих, отчаянно перепуганных душ носилась по комнате на уровне пояса, сворачивала от свисающей паутины, и немного выше неслась вдоль стены с окном.

«Окно! – мысленно внушал им Кот, бегая рядом с Мастером Паукком. – Окно открыто!» Но они были слишком напуганы, чтобы заметить окно, и снова неслись к лестнице. Там у души в виде листа плюща, видимо, появилась мысль, что дверь по-прежнему открыта, и она попыталась метнуться наверх. Остальные остановились и повернули, чтобы последовать за ней.

Увидев это, Мастер Паукк снова закричал:

– Ага!

И бросился к ним с сачком наготове. Коту и Тонино пришлось совершить быстрый и поистине акробатический прыжок на лестницу, иначе их всех поймали бы на месте.

«Разделяйтесь, глупышки! – подумал Кот. – Почему вы не летите в разные стороны?»

Но перепуганные души, видимо, не могли вынести разделения. Кот чувствовал, как они думают, что потеряются, если останутся одни. Они продолжали нестись скоплением наверх в угол комнаты, а потом снова по кругу прямо под потолком. Мастер Паукк с поднятым сачком бежал за ними совсем близко, и Кот поспешил за ним. В один душераздирающий момент маленькая старая душа пролетела слишком близко к свисающей паутине и запуталась в ней. Остальные души опять закружились водоворотом, останавливаясь, и стали ее ждать. Кот добрался туда едва-едва вовремя. Сачки с лязгом столкнулись, когда Коту удалось споткнуться, рухнув в паутину, и растянуть ее в стороны, выпуская попавшуюся душу.

Когда она подлетела к остальным, Тонино проскакал через комнату и протиснулся за верстаком, на котором Кот стоял, когда открывал окно. Верстак с грохотом опрокинулся. Полоска душ как раз собиралась снова помчаться, но шум почти парализовал их. Тонино стоял, размахивая сачком туда-сюда рядом с окном, пытаясь намекнуть им.

Души поняли – по крайней мере, новая большая, которая принадлежала Габриэлю де Витту. Она радостно устремилась к окну. Светящаяся зеленая полоса остальных последовала за ним, и все вихрем промчались сквозь зазор в темную ночь, словно их вытянуло сквозняком.

«Слава Богу! – подумал Кот, опираясь на свой сачок и тяжело дыша. – Теперь ему нет смысла убивать нас».

Мастер Паукк испустил дикий вопль ярости:

– Вы открыли окно! Вы разрушили мои чары!

Он совершил швыряющий жест в сторону Кота, а потом в сторону Тонино. Кот почувствовал, как его окутывает легкая прочная липкость. Он едва успел подумать, что это напоминает ощущение, которое возникает, если случайно заденешь паутину, когда Мастер Паукк помчался наверх по подвальной лестнице. Кот и Тонино, как были взмокшие, выдохшиеся, покрытые грязью, обнаружили, что вынуждены помчаться по лестнице за ним следом.

– Отныне я не выпущу вас из поля зрения! – выдохнул Мастер Паукк, пока они пробегали верхнюю комнату.

Они двигались слишком быстро для Тонино, и он чуть не упал лицом вниз, когда они добрались до коридора. Кот дернул его, возвращая в вертикальное положение, пока Мастер Паукк распахивал парадную дверь, и они выбежали наружу на улицу. Там царила непроглядная тьма. Шторы на окнах во всех домах были задернуты, и нигде не было ни одного фонаря. Мастер Паукк, тяжело дыша, остановился и принялся с обезумевшим видом осматриваться.

Где-то с секунду Кот надеялся, что сбежавшие души улетели или, по крайней мере, им хватило ума спрятаться.

Но ума у душ не было. «У них нет настоящих мозгов, которыми они могли бы думать», – грустно подумал Кот. Они зависли маленьким скоплением в конце улицы, по-прежнему светясь зеленым, столь же легко различимые, как в подвале, и тревожно подпрыгивали, будто обсуждали, что теперь делать.

– Вон! – торжествующе выкрикнул Мастер Паукк и бросился по улице, практически таща за собой Кота и Тонино.

– О, улетайте! Идите в безопасное место! – выдохнул Тонино, пока они спотыкались по мостовой.

Души заметили их в самый последний момент – или же приняли решение своими несуществующими мозгами, Кот не был уверен, что именно. Во всяком случае, когда сачок Мастера Паукка понесся к ним, они взметнулись по спирали вверх, ведомые большой душой Габриэля де Витта, и исчезли за крышей дома на углу.

Мастер Паукк завопил от разочарования и тоже поднялся в воздух. Кота и Тонино потащило за ним следом – их крутило и сбивало набок. Прежде чем они сумели выпрямиться, их уже на бешеной скорости тащило мимо дымоходов и крыш.

А к тому времени, когда Кот потянул Тонино, Тонино вцепился в Кота, и они обнаружили, что могут использовать сачки, которые до сих пор держали в руках, чтобы удерживать равновесие в воздухе, они двигались еще быстрее, и ветер от этой скорости хлестал в глаза и трепал волосы. Они видели, как маленькое зеленое скопление душ летит впереди над изрытым полем с ослами, а потом – над лесом. Здесь появился большой месяц, которого Кот раньше не замечал – он лежал на спине среди облаков, и в его свете души выглядели еще ярче и зеленее.

– Быстрее! – рявкнул Мастер Паукк, когда они в свою очередь понеслись через лес.

– Летите так же быстро, как он. Летите, так же быстро, как он, – услышал Кот шепот Тонино.

И, похоже, именно это и произошло. Мастер Паукк несколько раз рявкал:

– Быстрее!

Один раз – когда луна исчезла, и под ними внезапно завертелись тысячи крыш и дымоходов. Снова – когда ненадолго пошел дождь. И еще раз – когда какой-то парк внизу освещала полная луна. Тем не менее маленькое зеленое скопление душ, несущееся впереди, оставалось ровно на том же расстоянии от них. Темный пейзаж внизу снова изменился, но они по-прежнему были ни ближе, ни дальше.

– Проклятье! – выдохнул Мастер Паукк. – Они перемещаются в будущее. Уже на сто пятьдесят лет. Мальчики, дайте мне ваши силы. Я приказываю!

Кот почувствовал, как из него через невидимую паутину, которая тащила его за Мастером Паукком, с силой высасывает энергию. Хотя ощущение не было приятным, оно отчасти сняло неопределенную опустошенность с его сознания. Смутные воспоминания пролетали в голове, пока они неслись вперед – большей частью лица и места: замок, красивый темноволосый мужчина, говорящий что-то саркастичное, леди в митенках, очень старый мужчина, лежащий в кровати. И запах. Вокруг очень старого мужчины в кровати висел тот же затхлый, больной запах, который густыми порывами исходил от мчавшегося впереди Мастера Паукка. Но Кот не мог собрать эти воспоминания в цельную картину. Проще было замечать, что дымоходы внизу теперь сменились деревней, расположившейся по краю полей, и слушать Тонино, который по-прежнему шептал:

– Летите так же быстро, как мы, летите так же быстро, как мы! – снова и снова.

– Ты используешь его чары, что ли? – прошептал Кот.

– Думаю, да, – прошептал Тонино в ответ. – Кажется, я вспомнил, как делал это раньше.

Кот, кажется, тоже вспомнил, что Тонино способен на такое, но прежде чем он успел понять, откуда знает, пейзаж внизу снова резко изменился. Теперь там были улицы, красиво освещенные газовыми фонарями, деревья, обрамляющие широкие дороги, и дома, которые стояли в садах на расстоянии друг от друга. Маленькая сияющая группа душ впереди неслась через деревенские поля, а потом над тускло мерцающей линией железной дороги.

– Я знаю это место! – сказал Кот. – Думаю, мы были здесь сегодня утром.

Почти одновременно Мастер Паукк растерянно заворчал:

– Я думал, он ведет их к себе домой, но мы уже пролетели мимо. Тогда куда они направляются?

Души впереди них промчались над несколькими высокими деревьями и почти сразу же нырнули вниз – к высокому зданию с рядами освещенных окон. Всё еще издавая озадаченные звуки и похрюкивая от усилия, Мастер Паукк потянул себя и Кота с Тонино мимо верхушек деревьев за ними следом.

Они успели вовремя, чтобы увидеть, как души сияющей полосой по-прежнему с большой душой во главе степенно проплывают внутрь через большую арочную дверь в центре здания. От одного этого вида Мастер Паукк завопил от ярости и бросил их всех вниз с такой скоростью, что Коту пришлось закрыть глаза. Даже быстрее, чем если бы они падали.

Они приземлились с сильнейшим ударом – к счастью, на мягкую лужайку. Тонино и Кот быстро встали, но Мастер Паукк тяжело дышал и шатался, задыхаясь – такой тонкий, сгорбленный и с бессмысленным выражением на лице, что почти мог быть настоящей обезьяной. Они ясно видели, как он опирается на сачок и пыхтит, поскольку из арочной двери здания падала широкая полоса света. Свет сиял на буквах, выгравированных в камне арки: «Больница Святого Сердца».

Больница! – выдохнул Мастер Паукк. – Зачем они захотели прийти сюда? Не стойте, глазея, глупые мальчишки! Мы должны поймать их! – и он снова двинулся вперед, используя сачок как трость и бормоча: – О, почему я всегда становлюсь таким старым, когда попадаю в будущее? Пошли, вы, гнусные мальчишки, пошли!

Он протащил их через дверной проем в самый что ни на есть больничный коридор – длинный, бледно-зеленый, хорошо освещенный и так сильно пахнущий антисептиком, что он поглотил даже запах Мастера Паукка. Кот и Тонино вдруг четко осознали, насколько они грязные. Они пытались упираться. Но ближе к концу коридора, рядом с лестницей нервно плавало скопление душ – почти прозрачно-желтое в ярком освещении, – словно они опять не знали, что делать. Это, кажется, вдохнуло в Мастера Паукка второе дыхание. Он сорвался в галоп, размахивая сачком, и мальчиков потянуло за ним таким же галопом.

Когда они пробежали половину коридора, из одной из дверей вышла монахиня, несущая изогнутый лоток. Она была из тех монахинь, которые носят накрахмаленные головные уборы с большими отогнутыми краями, напоминающие корабль на всех парусах.

Не тот головной убор, в котором можно уворачиваться, подумал бы Кот. И однако она увернулась, когда Мастер Паукк ринулся на нее, словно дикая обезьяна в развевающемся черном пальто, а Кот и Тонино беспомощно помчались за ним. Головной убор монашки оскорбленно задрожал, и она попятилась в дверной проем, сжимая лоток и глядя, как они проносятся мимо.

Души увидели их приближение и приняли решение. Большая метнулась к лестнице, а остальные устремились следом – наверх вдоль нарисованной на стене четкой зеленой полосы. Мастер Паукк прыгнул на одной ноге, чтобы остановиться, развернулся и потопал по лестнице за ними. Так же, как и волей-неволей Кот с Тонино.

В тот момент, когда они все оказались наверху, там из палаты выходила еще одна монашка, придерживая дверь спиной, чтобы пронести большой поднос с бутылками. Души аккуратно обогнули ее громадный накрахмаленный головной убор и залетели в палату за ее спиной. Монашка их не увидела. Но она увидела прыгающего к двери, словно помешанная обезьяна, Мастера Паукка, лицо которого от усилия растянулось гримасой, и двух грязных, вспотевших, покрытых паутиной мальчиков позади него. Она выронила поднос и закричала.

Мастер Паукк оттолкнул ее в сторону и ворвался в палату, таща за собой мальчиков.

Они оказались в длинном, тускло освещенном пространстве с рядом кроватей по обеим сторонам. Души находились примерно на полпути по комнате, осторожно порхая своим обычным скоплением. Но в помещении не было тихо. У Кота возникло странное чувство, будто они ворвались на птичий базар. Воздух звенел от необычных каркающих звуков.

Ему понадобилось около секунды, чтобы понять, что карканье доносится из маленьких белых люлек, подвешенных к задней части каждой кровати. В кроватях лежали исключительно женщины, выглядевшие обессиленными, а в каждой люльке находился крошечный, сморщенный, краснолицый новорожденный младенец – по крайней мере, в люльке рядом с Котом было двое. Шум производили младенцы, и их подключалось всё больше и больше, когда крик монашки и звон бутылок, за которым последовал грохот двери и гневный крик Мастера Паукка, когда он протащил Кота и Тонино между кроватей, разбудил каждого младенца.

– Мы в родильном отделении, – сказал Кот, желая убраться отсюда.

Тонино страшно задыхался, но сумел ухмыльнуться:

– Знаю. В конце концов, души оказались умны.

– Остановите их! – кричал Мастер Паукк. – Не позволяйте им войти в младенцев! Они тогда уйдут навсегда!

Подняв сачок, он прыгнул на скопление душ.

Души, наконец, продемонстрировали соображение. Когда Мастер Паукк прыгнул, они группой поднялись над его размахивающим сачком, а потом разлетелись в восьми разных направлениях. Около секунды Мастеру Паукку удавалось держать их в воздухе, махая на них и крича, но потом две нырнули вниз у него за спиной.

Словно пара падающих звезд, лист плюща и лист инжира устремились к двум люлькам. Каждый на мгновение завис в воздухе над вопящим младенцем, а потом мягко опустился в его широко раскрытый орущий рот. И они исчезли. На лице младенцев появилось выражение крайнего удивления. А потом они завопили громче, чем прежде, скривив лица и размахивая в воздухе маленькими ручками. Должно быть, очень странно вдруг обнаружить, что у тебя две души, но Кот не заметил, чтобы от этого произошел какой-нибудь вред. И это было идеальное место, чтобы спрятаться от Мастера Паукка.

Он пихнул локтем Тонино:

– Думаю, нам стоит им помочь.

Тонино кивнул. Они двинулись по палате как раз в тот момент, когда ситуация начала становиться напряженной. Мастер Паукк носился туда-сюда, пытаясь поймать мечущиеся души, и большинство новоиспеченных матерей, какими бы уставшими они ни были, начали садиться и возражать. Они, похоже, не видели души, зато видели Мастера Паукка.

– И что это вы делаете, по-вашему? – вопросили несколько дам.

– Я не подпущу этого сумасшедшего к моему ребенку! – сказала еще одна.

Она выхватила своего вопящего младенца из люльки как раз в тот момент, когда над ним завис трепещущий кленовый лист, и прижала его к груди. Кленовый лист вынужден был броситься к следующей люльке, где сачок Мастера Паукка попытался накрыть его и промахнулся.

– Он умалишенный, – сказала мать в следующей кровати. – Вызовите помощь.

– Уже, – сказала мать в кровати напротив. – Я позвонила дважды.

– Бесполезно! – сказали несколько матерей.

И несколько матерей закричали на Мастера Паукка, чтобы он убирался, иначе они подадут на него в суд.

Тем временем души одна за другой ускользали от Мастера Паукка и исчезали в младенцах. Остались всего две: самая старая и самая новая. Самый старый лист по-прежнему оставался чахлым, хотя и немного подрос, но он явно был растерян и слаб. Все его попытки проникнуть в младенцев были робкими и медлительными, и каждый раз, когда к нему несся сачок Мастера Паукка, он был способен только трепыхнуться обратно к потолку, где завис самый новый и самый большой лист, возможно, пытаясь подсказать старому листу, что делать.

Старая душа снова робко спустилась, когда Кот и Тонино бросились помочь ей. Мастер Паукк ринулся назад поймать ее. Но затормозил до полной остановки, когда дверь палаты с грохотом раскрылась и приводящий в трепет голос спросил:

– И что, скажите на милость, всё это значит?

Это была настоятельница. Они бы поняли, кто она такая, не будь даже громадного накрахмаленного головного убора, строгости темно-синего одеяния, большого серебряного креста, висевшего на груди, или ее шести футов роста. Это было просто очевидно. Сила ее личности была такова, что, когда она прошла по палате, почти все младенцы перестали плакать.

Большая душа, которая была Габриэлем де Виттом, поспешно нырнула от потолка и едва успела исчезнуть в единственном еще плачущем ребенке. Матери, которые сидели, торопливо легли обратно, а та, которая взяла своего ребенка на руки, виновато сунула его обратно в люльку и тоже легла. Кот и Тонино, чувствуя себя такими же виноватыми, как остальные, замерли и постарались сделать вид, будто навещают новорожденного брата или сестру. Плоский рот Мастера Паукка распахнулся, как если бы настоятельница наложила на него чары. Но Кот не думал, что это магия. Когда холодный взгляд настоятельницы прошелся по нему, он понял: дело только в силе личности. Ему захотелось провалиться сквозь пол.

– Я не желаю знать, что вы здесь делаете, любезный, – сказала настоятельница Мастеру Паукку. – Я просто хочу, чтобы вы забрали свой сачок и своих грязных уличных мальчишек и ушли. Немедленно.

– Очень хорошо, мэм, – раболепно склонился Мастер Паукк.

Его волосатое обезьянье лицо виновато скривилось. На мгновение показалось, что он сделает то, что велено, и уйдет. Но чахлая растерянная старая душа, которая несчастно зависла наверху у потолка, внезапно решила, что у настоятельницы она будет в безопасности. Она спустилась трепещущей спиралью и приземлилась на ее громадный головной убор, где удобно устроилась, хрупкая и дрожащая, на самом высоком накрахмаленном кончике. Мастер Паукк пристально уставился на нее круглыми обезьяньими глазами.

– Уходите, любезный, – велела настоятельница.

Лицо Мастера Паукка съежилось.

– Я получу хотя бы эту, – услышал Кот его бормотание, и он совершил один из своих бросающих жестов: – Замри!

Настоятельница моментально застыла неподвижно, как статуя. Большинство младенцев снова начали плакать.

– Хорошо, – сказал Мастер Паукк. – Никогда не одобрял монахинь. Отвратительные религиозные создания.

Он встал на цыпочки, чтобы прихлопнуть сачком сидевшую на насесте старую душу. Но головной убор настоятельницы был слишком высок для него. Он колыхался и дребезжал, когда Мастер Паукк ударял по нему, а сама настоятельница раскачивалась, и вместо того, чтобы прихлопнуть душу, сачок отбросил ее в сторону – в люльку с близнецами. Оба как раз ревели.

Кот видел, как душа с облегчением нырнула, но не заметил, который из близнецов ее получил, поскольку Мастер Паукк сердито оттолкнул его и попытался отцепить люльку от кровати.

– Хотя бы эту я получу! – кричал он. – Я начну всё сначала, но у меня будет одна!

Не будет! – воскликнула мать близнецов.

Она вылезла из кровати и двинулась на Мастера Паукка. Она была огромной. У нее были огромные руки, словно ими пахали и жали поля, месили тесто и натирали белье во время стирки, пока они не стали сильнее, чем у большинства мужчин. Остальное ее тело скрывалось в широкой белой ночной рубашке с оборками вокруг шеи, а над оборками виднелось на удивление красивое и очень решительное лицо.

Кот глянул на нее и почтительно протянул ей свой сачок, когда она прошагала мимо. Она поблагодарила его кивком и рассеянно перевернула сачок задом-наперед, так что сеть оказалась рядом с рукой.

– Отпустите люльку, – велела она, – иначе я заставлю вас сильно пожалеть.

Мастер Паукк поспешно повесил люльку обратно на кровать и попятился.

– Давайте будем благоразумны, мадам, – сказал он в самой своей слащавой и умиротворяющей манере. – У вас тут два чудесных ребенка. Что, если я дам вам за них золотую монету?

– Никогда в жизни не слышала ничего более отвратительного, – громадная леди размахнулась древком сачка, держа его обеими руками.

Мастер Паукк успел только завопить:

– Тогда две золотые монеты!

Ручка сачка со свистящим треском встретилась с его головой. Шляпа слетела с него, обнажая коричневый скальп с редкими волосами, и он с криком пошатнулся. А потом пошатнулся еще раз и упал на настоятельницу. Кот и Тонино едва успели удержать ее в вертикальном положении, подперев по бокам, когда Мастер Паукк с воем сполз вниз.

И когда он сползал, его обнаженная голова ударилась о серебряный крест, висевший на груди настоятельницы. Раздался странный хрустящий звук, за которым последовал сильный запах. Мастер Паукк весь передернулся и с гулким шлепком рухнул на пол. Кот обнаружил, что смотрит вниз на старое коричневое мертвое существо – настолько высохшее и сморщенное, что оно могло быть мумифицированной обезьяной. Оно выглядело так, словно умерло века назад.

Первым порывом Кота было встревоженно осмотреться в поисках души Мастера Паукка. Он не хотел, чтобы она пробралась в какого-нибудь ребенка. Но, похоже, если у Мастера Паукка и была душа, она ушла давным-давно. Кот ничего не увидел и не почувствовал. Он снова опустил взгляд на коричневое мумифицированное существо и с дрожью подумал: «Если таков злой кудесник, я не хочу быть похожим на это!» И тут он обнаружил, что вспомнил, кто он такой и что он тоже кудесник. И его внезапно настолько поглотили чувства и воспоминания, что он не мог пошевелиться.

Младенцы вокруг плакали во весь голос, а большинство их матерей аплодировали. Мать близнецов сидела на кровати и говорила, что чувствует себя довольно странно.

– Неудивительно! – сказала настоятельница. – Вы прекрасно справились, моя дорогая. Хороший быстрый удар – один из лучших, что я когда-либо видела.

Тонино по другую сторону от настоятельницы сделал то, что, как понял Кот, надо было сделать еще часы назад: закричал во весь свой сильный чистый голос:

– Крестоманси! Крестоманси, явитесь быстрее!

Пронесся порыв теплого воздуха, как от проходящего поезда, а вместе с ним – странный пряный запах из совершенно другой вселенной, и Крестоманси возник в палате почти лицом к лицу с настоятельницей.

Выглядел он крайне странно. По-видимому, на Конклаве Магов требовалось, чтобы Крестоманси был одет в обтягивающую белую блузу до бедер и невероятно мешковатые черные брюки. Из-за этого он казался выше настоятельницы и гораздо тоньше.

– А, матушка Джаниссария, – произнес он. – Добрый вечер. Кажется, мы встречались в прошлом году.

– На канонической конференции, и меня зовут матушка Джастиния, – ответила настоятельница. – Я невероятно рада видеть вас, сэр Кристофер. У нас тут небольшая проблема.

– Вижу, – сказал Крестоманси.

Он опустил взгляд на останки Мастера Паукка, а потом посмотрел на Кота и Тонино. Затем он обвел пристальным взглядом палату, воющих младенцев и таращившихся матерей, и на его лице начало появляться одно из самых озадаченных его выражений.

– Кажется, немного поздно для больничных посещений, – произнес он. – Может, кто-нибудь расскажет мне, почему мы все здесь?

Он приподнял бровь и сделал почти незаметный жест, от которого все младенцы перестали плакать и мирно заснули.

– Так-то лучше, – сказал он. – Тонино, объясняй.

Тонино рассказал всё четко и ясно. Было несколько раз, когда Кот мог бы вставить более подробные объяснения, но он едва в состоянии был произнести что бы то ни было, поскольку его охватил стыд. Дело не только в том, что он, кудесник с девятью жизнями, позволил Мастеру Паукку наложить на себя чары, заставившие его забыть, кто он такой – а он знал, что должен был заметить чары: наверняка, они находились внутри того наемного кэба, – но факт состоял в том, что он, Кот, был так поглощен обидой на Тонино, что чуть не довел их обоих до гибели.

Он чувствовал себя еще хуже из-за того, что Тонино постоянно повторял, что Кот прекрасно действовал и сумел использовать магию, несмотря на чары Мастера Паукка. Кот не думал, что это правда. Самое большее, что он мог сказать про себя: он был рад, что пожалел пойманные души и помог спасти их. И, пожалуй, он был рад обнаружить, что в конце концов Тонино ему нравится. Тонино всё это время был таким спокойным и стойким – идеальный товарищ. И Кот подозревал, что дублирующая магия Тонино сделала вдвое больше, чем его собственная.

– Значит, Габриэль де Витт умер, – грустно произнес Крестоманси.

– Не совсем, – ответил Тонино, обведя жестом спящих младенцев. – Он где-то здесь.

– А, да, но полагаю он – или она – теперь не знает, кто он такой, – ответил Крестоманси и вздохнул: – Значит, Невилл Паукк скрывался во временном пузыре, собирая души всех Крестоманси, так? И, вероятно, убивая подмастерьев, чтобы в ожидании продлевать свою жизнь. Большая удача, что он украл вас двоих. В противном случае мы бы его никогда не поймали. Но теперь, когда это произошло, полагаю, лучше избавиться от его останков: по-моему, они источник инфекции. Сколько лет этой больнице? – спросил он настоятельницу.

– Около семидесяти, – удивленно ответила она.

– А знаете ли вы, что здесь было до того, как ее построили?

Она пожала плечами, зашуршав головным убором:

– Думаю, просто зеленые поля.

– Отлично, – сказал Крестоманси. – Тогда я могу отправить его в прошлое, не перемещая его. Немного нехорошо по отношению к человеку, который наткнется на него в поле, но это соответствует тому, что я помню. Его должны найти мертвым во рве где-то неподалеку от Далвича. Будьте любезны, все отойдите назад.

Кот, Тонино и матушка Джастиния шагнули назад. Прежде чем они успели закончить движение, вокруг обезьяноподобного существа на полу появилось голубое сияние, и Невилл Паукк исчез. От него осталась быстро испаряющаяся лужа с сильным запахом больницы.

– Дезинфекция, – объяснил Крестоманси. – А теперь нам всё еще надо позаботиться о восьми душах. Кот, ты можешь вспомнить, в каких детей они вселились?

Коту стало еще более стыдно, чем раньше. Все дети казались ему одинаковыми. И всё так перемешалось, когда души бросались в разные стороны.

– Понятия не имею, – сознался он. – Один из близнецов, но не знаю который. И всё.

– Они разлетались повсюду, – объяснил Тонино. – А их матери не знают?

– Большинство людей не могут видеть души, – сказал Крестоманси. – Это требует магии. О, хорошо. Придется пойти сложным путем.

Он повернулся и щелкнул пальцами. Немного подальше в палате внезапно возник молодой человек, который исполнял обязанности секретаря Крестоманси. Он явно не привык к такого рода вызовам. В этот момент он завязывал пятнистый галстук-бабочку и чуть не выронил его. Он вытаращился на матерей, младенцев, настоятельницу, а потом на перепачканных и взъерошенных мальчиков и попытался сделать вид, будто видит подобное каждый день.

– Том, – сказал ему Крестоманси, – будьте другом, соберите имена и адреса всех матерей и каждого ребенка, здесь присутствующих.

– Конечно, сэр, – ответил Том, пытаясь выглядеть эффективным и понимающим.

Некоторые матери посмотрели возмущенно, а матушка Джастиния спросила:

– Это действительно необходимо? Мы здесь предпочитаем конфиденциальность.

– Абсолютно необходимо, – ответил Крестоманси и повысил голос так, чтобы его услышали все матери: – Некоторые из ваших детей вырастут с очень сильной магией. Возможно, у них также появятся странные воспоминания, которые могут испугать и их, и вас. Если это случится, мы хотим иметь возможность помочь им. Мы также хотим как полагается обучить их пользоваться своей магией. Но поскольку никто из нас не знает, какие дети получат эти дары, нам придется присматривать за всеми. Так что мы дадим каждому присутствующему здесь ребенку правительственную субсидию в пятьсот фунтов в год до тех пор, пока ему или ей не исполнится восемнадцать. Это вас устроит?

– Имеете в виду, они получат деньги, есть у них магия или нет? – спросил кто-то.

– Именно, – ответил Крестоманси. – Конечно, они будут получать субсидию, только ежегодно приходя в Замок Крестоманси для магического тестирования.

– Мой, возможно, в любом случае обладает магией, – пробормотал кто-то еще, – отец моей матери…

– Что ж, я беру деньги, – сказала мать близнецов. – Я уже ума не приложу, как дать им всё, что нужно. Я не рассчитывала на близнецов. Спасибо, сэр.

– Пожалуйста, мадам, – Крестоманси поклонился ей. – Том посвятит вас в дальнейшие детали.

Том, который как раз наколдовал себе блокнот и ручку, посмотрел умоляюще и встревоженно. Крестоманси проигнорировал его.

– Он способен справиться, – сказал он Коту. – Ему за это платят. Вам с Тонино, похоже, нужна ванна и сытная еда. Давайте вернемся домой.

– Но… – начал Кот.

– Но что? – спросил Крестоманси.

Кот не знал, как выразить стыд, который он испытывал. Он был совершенно уверен, что начинал превращаться в кого-то вроде Невилла Паукка, но не осмеливался сказать это Крестоманси.

– Я ничего не заслуживаю, – ответил он.

– Не больше, чем эти близнецы заслуживают пятьсот фунтов в год, – весело заметил Крестоманси. – Не знаю, что грызет тебя, Кот, но мне кажется, ты прекрасно справился в опасной ситуации, не зная, что можешь полагаться на помощь магии. Подумай об этом.

Тонино рядом с Котом вскрикнул. Кот поднял взгляд от пола и обнаружил, что они находятся в большом центральном вестибюле Замка Крестоманси, стоя в пятиконечной звезде под люстрой. Вниз по мраморной лестнице им навстречу неслась Милли.

– О, ты нашел их! – вскричала она. – Я так беспокоилась. Мордехай позвонил сказать, что посадил их в кэб, а кэб исчез в конце улицы. Он был ужасно расстроен. И Габриэль де Витт умер сегодня вечером, ты слышал?

– Некоторым образом, – сказал Крестоманси. – В каком-то смысле Габриэль по-прежнему с нами, – он перевел взгляд с Милли на Кота и Тонино. – Ох. Все так замучились. Вот что. Как только пройдет корь, я могу снять виллу с бассейном на юге Франции. И оттуда Тонино сможет вернуться в Италию. Ты хотел бы, Тонино?

– Да, но я не умею плавать, – ответил Тонино.

– Я тоже, – сказал Кот. – Но мы можем научиться.

Тонино лучезарно улыбнулся ему, и Кот с радостью обнаружил, что Тонино по-прежнему ему нравится – и даже сильно.

Сотый сон Кэрол Онейр

Кэрол Онейр была самой молодой в мире пользующейся спросом сновидицей. Газеты называли ее Чудо-Дитя. Ее фотографии регулярно появлялись во всех ежедневных газетах и ежемесячных журналах. На них она либо сидела с мечтательным видом в кресле, либо нежно прижималась к своей маме.

Мама очень гордилась Кэрол. Как и издатели Кэрол – фирма «Мечта волшебника». Они продавали ее изделия в больших ярко-синих кувшинах, перевязанных вишневой атласной ленточкой, похожих на те, из которых появляется джинн в сказках. Но также можно было купить Общедоступную Подушку Кэрол Онейр – ярко-розовую в форме сердца; Сонные Комиксы Кэрол; Шляпную Ленту Снов Кэрол Онейр; Браслет Чар Кэрол Онейр и полсотни других дополнительных продуктов.

В семилетнем возрасте Кэрол обнаружила, что принадлежит к тем счастливчикам, которые способны управлять своими снами, а потом освобождать сон в сознании так, что компетентный волшебник может вытянуть его и разлить по бутылкам, чтобы им могли насладиться другие люди. Кэрол любила видеть сны. Она создала ни много ни мало девяносто девять полнометражных снов. Она любила внимание, которое ей уделяли, и дорогие вещи, которые ей покупала мама. Поэтому для нее стало ужасным ударом, когда однажды ночью она легла, чтобы начать сотый сон, и ничего не произошло.

Это был ужасный удар и для мамы, которая как раз заказала завтрак с шампанским, чтобы отпраздновать Сотый Сон Кэрол. Фирма «Мечта волшебника» расстроилась не меньше мамы. Милый мистер Хитрус встал посреди ночи и приехал в Суррей на раннем пригородном поезде. Он успокоил маму, успокоил Кэрол и убедил Кэрол лечь и снова попробовать увидеть сон. Но Кэрол по-прежнему не могла его увидеть. Всю следующую неделю она пыталась каждый день, но снов не было вовсе – даже таких, какие бывают у обычных людей.

Единственным, кто спокойно к этому отнесся, был папа. Как только начался кризис, он отправился на рыбалку. Мистер Хитрус с мамой водили Кэрол ко всем лучшим докторам, на случай если Кэрол переутомилась или заболела. Но с Кэрол всё было в порядке. Тогда мама повела Кэрол на Харли-стрит[6] проконсультироваться с Германом Разумблюмом – знаменитым магопсихиатром. Но и мистер Разумблюм не нашел никаких повреждений. Он сказал, что разум Кэрол в идеальном порядке, а ее уверенность в себе поразительно высока, учитывая обстоятельства.

В машине по дороге домой мама рыдала, а Кэрол всхлипывала.

– Что бы ни случилось, – горячо заявил мистер Хитрус, – мы не должны допустить, чтобы даже намек на это просочился в газеты!

Но, конечно же, было слишком поздно. На следующий день все газеты пестрели заголовками вроде «Кэрол Онейр посещает психоаналитика» и «Сны Кэрол иссякли?» Мама снова разразилась слезами, а Кэрол не могла заставить себя позавтракать.

Вернувшись в тот день с рыбалки, папа обнаружил, что на парадной лестнице рядами сидят репортеры. Он вежливо пробрался между ними, прокладывая дорогу удочкой, со словами:

– Не о чем так волноваться. Моя дочь просто сильно устала, и мы отвезем ее отдохнуть в Швейцарию.

А попав, наконец, внутрь, он сказал:

– Нам повезло. Мне удалось устроить для Кэрол встречу с экспертом.

– Не глупи, дорогой. Мы были у мистера Разумблюма вчера, – всхлипнула мама.

– Я знаю, дорогая. Но я сказал: с экспертом, а не со специалистом, – ответил папа. – Понимаешь, я когда-то учился вместе с Крестоманси – давным-давно, когда мы оба были моложе Кэрол. На самом деле, он потерял свою первую жизнь из-за того, что я ударил его крикетной битой по голове. Будучи кудесником с девятью жизнями, он теперь, конечно, гораздо более важная персона, чем Кэрол, и мне пришлось немало постараться, чтобы добраться до него. Я боялся, он не захочет вспомнить меня, но он вспомнил. Он сказал, что посмотрит Кэрол. Загвоздка в том, что он сейчас отдыхает на юге Франции и не хочет, чтобы его прибежище заполонили газетчики…

– Я позабочусь об этом! – радостно вскричал мистер Хитрус. – Крестоманси! Мистер Онейр, я поражен. Я потрясен!

Два дня спустя Кэрол, ее родители и мистер Хитрус сели в Кале на «Швейцарский Восточный Экспресс», разместившись в спальных вагонах первого класса. Репортеры тоже сели на него – в спальных вагонах второго класса и на местах третьего класса, и к ним присоединились стоящие в коридорах французские и немецкие репортеры. Переполненный поезд громыхал по Франции, пока посреди ночи не въехал в Страсбург, где всегда происходило много пересадок. Пока Кэрол и ее родители спали, их вагон перевели на другой путь и прицепили к «Золотой Стреле Ривьеры», а «Швейцарский Восточный» продолжил путь в Цюрих без них.

Мистер Хитрус отправился с репортерами в Швейцарию. Он сказал Кэрол, что, хотя он вообще-то специализируется на снах, у него достаточно способностей, чтобы внушить репортерам мысль, будто Кэрол по-прежнему в поезде.

– Если Крестоманси желает уединения, – сказал он, – я потеряю работу, если подпущу к нему хотя бы одного из них.

К тому времени, когда репортеры обнаружили обман, Кэрол и ее родители прибыли на морской курорт Тенье на Французской Ривьере. Там папа – не без пары тоскливых взглядов на казино – распаковал свои удочки и отправился на рыбалку. Мама и Кэрол взяли кэб, запряженный лошадьми, чтобы подняться на холм к частной вилле, где остановился Крестоманси.

На эту встречу они надели свои лучшие наряды. Никогда прежде им не приходилось встречаться с более важной, чем Кэрол, персоной. Кэрол надела голубое атласное платье складками – того же цвета, что бутылочки с ее снами, – и не меньше трех вышитых вручную кружевных нижних юбок. На ней также были ботинки на пуговицах в тон платью и голубая лента в тщательно завитых волосах. В руках она держала голубой атласный зонтик от солнца. Также она надела бриллиантовую подвеску в виде сердца, бриллиантовую брошь в виде имени КЭРОЛ, два сапфировых браслета и все шесть золотых браслетов. На ее голубой атласной сумочке были бриллиантовые застежки в форме двух К. Мама была еще более блистательна в вишневом наряде из Парижа, розовой шляпе и всех своих изумрудах.

Их проводила на террасу совершенно заурядная леди. Слишком нарядно одетая для служанки, как прошептала, прикрывшись веером, мама. Кэрол завидовала маминому вееру.

К террасе вело так много ступенек, что, когда они добрались туда, ей было слишком жарко, чтобы разговаривать. Она предоставила маме громко восхищаться чудесным видом. Отсюда открывался вид на море и пляж, и на улицы Тенье. Как сказала мама, казино выглядело очаровательно, а площадки для гольфа – необычайно мирно. По другую сторону от террасы на вилле располагался собственный частный бассейн. В нем было полно плескающихся и кричащих детей, и, по мнению Кэрол, это сильно портило вид.

Крестоманси читал в шезлонге. Когда они подошли, он поднял взгляд и моргнул. Потом он, похоже, вспомнил, кто они такие, и с величайшей учтивостью встал, чтобы пожать им руки. На нем был великолепный костюм из натурального шелка. Кэрол с первого взгляда поняла, что он стоит, по меньшей мере столько же, сколько мамино парижское платье. Но первая ее мысль при виде Крестоманси была: «Ого! Да он вдвое красивее Фрэнсиса!» Она быстро затолкала эту мысль подальше и задавила ее. Мысль была из тех, о которых она никогда не рассказывала маме. Но это означало, что она прониклась к Крестоманси презрением за то, что он такой высокий, и у него такие черные волосы, и такие сверкающие темные глаза. Она знала, что он поможет ничуть не больше мистера Разумблюма, а мистер Разумблюм напоминал ей Мелвилла.

Тем временем мама схватила ладонь Крестоманси обеими руками и говорила:

– О, сэр! Это так мило с вашей стороны, прервать ради нас свой отдых. Но когда даже мистер Разумблюм не смог выяснить, что не дает ей видеть сны…

– Ничего страшного, – сказал Крестоманси, с усилием отнимая свою руку. – Честно говоря, я был заинтригован случаем, который даже Разумблюм не смог разобрать, – он сделал знак служанке, которая привела их на террасу: – Милли, не проводишь миссис… э… О’Нет вниз, пока я поговорю с Кэрол?

– В этом нет необходимости, сэр, – улыбнулась мама. – Я повсюду хожу с моей дорогой дочерью. Кэрол знает, я буду сидеть тихо и не помешаю.

– Неудивительно, что Разумблюм ничего не добился, – пробормотал Крестоманси.

Затем – Кэрол, гордившаяся своей наблюдательностью, так и не поняла до конца, как это случилось – мамы вдруг уже не было на террасе. Сама Кэрол сидела в шезлонге напротив Крестоманси, слыша, как откуда-то снизу доносится мамин голос:

– Я никуда не отпускаю Кэрол одну. Она мое единственное сокровище…

Крестоманси удобно откинулся назад, скрестив элегантные ноги.

– А теперь будь так добра, расскажи мне, что именно ты делаешь, когда создаешь сон.

Кэрол рассказывала об этом уже сотни раз. Она снисходительно улыбнулась и заговорила:

– Вначале у меня в голове возникает чувство, которое означает, что сон готов произойти. Понимаете, сны появляются, когда хотят, и их нельзя остановить или отложить. Тогда я говорю маме, и мы поднимаемся в мой будуар, где она помогает мне устроиться на специальной кушетке, которую сделал для меня мистер Хитрус. Затем мама запускает катушку для дополнительных продуктов и на цыпочках уходит. И под звук мягкого гудения и вращения катушки я засыпаю. Тогда сон принимает меня…

Крестоманси не делал заметок, как мистер Разумблюм и репортеры. Не кивал ей подбадривающе, как мистер Разумблюм. Он просто с отсутствующим видом смотрел на море. Кэрол подумала, что он мог бы по крайней мере велеть тем детям в бассейне вести себя потише. Визг и плеск были такими громкими, что ей приходилось почти кричать. Кэрол подумала, что он ведет себя ужасно невнимательно, но продолжила говорить.

– Я научилась не пугаться и следовать туда, куда ведет меня сон. Это словно путешествие, обещающее открытия.

– Когда это происходит? – бесцеремонно перебил Крестоманси. – Сновидения случаются ночью?

– Они могут случиться в любое время, – ответила Кэрол. – Если сон готов, я могу лечь на кушетку и спать днем.

– Как полезно, – пробормотал Крестоманси. – То есть ты можешь поднять руку во время скучного урока и сказать: «Пожалуйста, могу я выйти, чтобы увидеть сон?» Тебя отпускают домой?

– Я должна объяснить, – сказала Кэрол, усилием воли сохраняя достоинство, – мама организовала для меня обучение на дому, чтобы я могла видеть сны в любое время, когда мне понадобится. Это словно путешествие, обещающее открытия – иногда в подземных пещерах, иногда во дворцах среди облаков…

– Да. А как долго ты видишь сон? Шесть часов? Десять минут? – снова перебил Крестоманси.

– Примерно полчаса, – ответила Кэрол. – Иногда в облаках или, возможно, в южных морях. Я никогда не знаю, куда отправлюсь или кого встречу во время моих путешествий…

– Ты заканчиваешь целый сон за полчаса? – опять прервал Крестоманси.

– Конечно, нет. Некоторые мои сны длятся более трех часов. Что касается людей, которых я встречаю, они странные и чудесные…

– Значит, ты видишь сны промежутками по полчаса. И, полагаю, ты должна вернуться к сну точно в том месте, в котором оставила его в предыдущие полчаса.

– Очевидно. Вам должны были сообщить: я могу управлять моими снами. И лучше всего я работаю регулярными отрывками по полчаса. Не могли бы вы не перебивать меня, когда я изо всех сил стараюсь объяснить вам!

Крестоманси оторвал взгляд от моря и посмотрел на нее. Он казался удивленным.

– Моя дорогая юная леди, ты не стараешься изо всех сил объяснить мне. Я читаю газеты, знаешь ли. Ты рассказываешь мне точно тот же вздор, что рассказывала «Таймс», «Кройдону» и «Пипл», так же как и, несомненно, бедняге Разумблюму. Ты говоришь, будто твои сны приходят без приглашения, но ты видишь их каждый день по полчаса. Ты говоришь, будто не знаешь, куда отправишься в них и что случится, но ты прекрасно можешь управлять своими снами. Всё это одновременно не может быть правдой, не так ли?

Кэрол передвигала браслеты вверх-вниз по руке, пытаясь сохранить самообладание. Что было непросто, когда солнце так припекало, а шум от бассейна был таким громким. Она серьезно подумывала о том, чтобы уволить Мелвилла и в следующем сне злодеем сделать Крестоманси – пока не вспомнила, что следующего сна может и не быть, если Крестоманси не поможет ей.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Тогда давай поговорим о самих снах, – предложил Крестоманси и указал на голубую-голубую воду бассейна внизу. – Там ты можешь видеть мою воспитанницу Дженет. Это светловолосая девочка, которую остальные как раз сталкивают с трамплина. Она любит твои сны. У нее есть все девяносто девять, хотя, боюсь, Джулия и мальчики весьма презрительно к ним относятся. Они говорят, твои сны – сентиментальный вздор и всегда одинаковые.

Естественно, Кэрол была глубоко оскорблена тем, что кто-то мог назвать ее сны сентиментальным вздором, но ей хватило ума не сказать это вслух. Она снисходительно улыбнулась грандиозному всплеску, в котором скрылась Дженет.

– Дженет надеется встретиться с тобой позже, – сказал Крестоманси.

Улыбка Кэрол стала шире. Она любила встречаться с поклонниками.

– Когда я узнал о твоем приезде, я взял у Дженет последнюю Общедоступную Подушку.

Улыбка Кэрол немного сузилась. Крестоманси не походил на человека, которому могут понравиться ее сны.

– Мне понравилось, – сообщил Крестоманси.

Улыбка Кэрол стала шире. Хорошо!

– Но, знаешь, Джулия и мальчики правы, – продолжил Крестоманси. – Твои счастливые концы ужасно сентиментальны, и в них всегда происходит одно и то же.

Улыбка Кэрол снова заметно сузилась.

– Но они очень яркие, – сказал Крестоманси. – В них так много действия и так много людей. Мне понравились все эти толпы, которые реклама называет твоим «многотысячным кастом», но должен признаться, я не нахожу твои декорации убедительными. Те арабские декорации в девяносто шестом сне были ужасны, даже со скидкой на твою юность. С другой стороны, твоя ярморочная площадь в последнем сне демонстрирует задатки настоящего таланта.

К этому времени улыбка Кэрол становилась то широкой, то узкой, как улицы в предместьях Дублина. Крестоманси почти застал ее врасплох, сказав:

– И хотя сама ты никогда не появляешься в своих снах, несколько персонажей появляются снова и снова – под разными личинами, конечно. Я насчитал пять-шесть главных актеров.

Это было слишком близко к тому, о чем Кэрол не рассказывала даже маме. К счастью, некоторые репортеры уже делали подобное наблюдение.

– Таковы сны, – сказала она. – Я лишь Смотрящее Око.

– Как ты и сказала «Манчестерскому Стражу», – согласился Крестоманси. – Если, конечно, они это имели в виду под «Отраще Ойо». Теперь я вижу, что это была опечатка.

К облегчению Кэрол, он выглядел крайне отрешенным, и, похоже, не заметил ее испуга.

– А теперь, – произнес он, – я предлагаю тебе уснуть, чтобы я посмотрел, из-за чего твой сотый сон пошел так неправильно, что ты отказалась его записать.

– Но не было ничего неправильного! – запротестовала Кэрол. – Я просто не видела сон.

– Так я и поверил, – сказал Крестоманси. – Закрывай глаза. Можешь храпеть, если хочешь.

– Но… Но я не могу просто заснуть посреди визита! – воскликнула Кэрол. – И… и те дети в бассейне слишком шумят.

Крестоманси небрежно положил ладонь на плиты террасы. А потом его рука поднялась, как будто он что-то тянул от камней наверх. На террасе воцарилась тишина. Кэрол видела, как дети плескаются внизу, а их рты открываются и кричат, но до ее ушей не доносилось ни звука.

– Закончились отговорки? – спросил он.

– Это не отговорки. И как вы узнаете, вижу я сон или нет, без правильной катушки снов и квалифицированного мага-сонника, чтобы прочесть ее? – вопросила Кэрол.

– О, осмелюсь предположить, я прекрасно справлюсь без всего этого, – заметил Крестоманси.

Хотя он произнес это мягким сонным голосом, Кэрол внезапно вспомнила, что он кудесник с девятью жизнями и более важная персона, чем она. Наверное, он считает, что сам по себе достаточно могуществен. Что ж, пусть. Она подыграет ему. Кэрол установила свой голубой зонтик так, чтобы он защищал ее от солнца, и устроилась в шезлонге, зная, что ничего не произойдет…


И она была на ярморочной площади, на которой закончился ее девяносто девятый сон. Перед ней расстилалась широкая грязная лужайка, засыпанная клочками бумаги и другим мусором. Вдали, за хлопающими палатками, наполовину разобранными ларьками и еще одной высокой штуковиной, которая, кажется, была частью спиральной горки, виделось Колесо обозрения. Место выглядело безлюдным.

– Ну, в самом деле! – воскликнула Кэрол. – Они до сих пор ничего не убрали! О чем только Марта и Пол думают?

Едва произнеся это, она виновато зажала ладонями рот и развернулась посмотреть, не подкрался ли сзади Крестоманси. Но позади нее не было ничего, кроме скучной, покрытой мусором травы. «Хорошо! – подумала Кэрол. – Я знала, что никто без моего позволения не сможет проникнуть за кулисы личного сна Кэрол Онейр!» Она расслабилась. Здесь она была хозяйкой. Это являлось частью того, о чем она никогда не рассказывала даже маме, хотя там, на террасе в Тенье она на мгновение испугалась, что Крестоманси раскусил ее.

Дело в том, что, как заметил Крестоманси, на Кэрол работали только шесть главных персонажей. Фрэнсис – высокий, светловолосый и красивый, обладающий приятным баритоном – играл всех героев. В конце он всегда женился на нежной, но энергичной Люси, которая тоже была светловолосой и очень хорошенькой. Затем Мелвилл – тонкий и темноволосый, с зловещим бледным лицом, который играл всех злодеев. Мелвилл был так хорош в злодейских ролях, что Кэрол частенько использовала его в одном сне по несколько раз. Но он всегда был джентльменом, и именно поэтому вежливый мистер Разумблюм напомнил Кэрол Мелвилла.

Оставались трое: Бимбо, который был староват и играл всех Мудрых Стариков, Жалких Калек и Слабых Тиранов; Марта, которая была Старшей Дамой и играла Тетушек, Матерей и Злых Королев (либо по-настоящему злых, либо с Золотым Сердцем); и Пол – невысокий и похожий на мальчика. Пол специализировался на Преданных Мальчиках Помощниках, хотя также играл и Второстепенных Злодеев и в обеих ролях его часто убивали. Предполагалось, что Пол и Марта, поскольку у них никогда не было больших ролей, следят, чтобы многотысячный каст убирался в промежутке между двумя снами.

Вот только на этот раз они этого не сделали.

– Пол! – крикнула Кэрол. – Марта! Где мой многотысячный каст?

Ничего не произошло. Ее голос просто улетел в пустоту.

– Отлично! – закричала Кэрол. – Я найду вас, и когда это произойдет, вы не обрадуетесь!

Она двинулась к хлопающим палаткам, с отвращением пробираясь среди мусора. С их стороны в самом деле было ужасно вот так подвести ее, когда она столько труда вложила, чтобы сочинить их и дать им столько личин, и в каком-то смысле сделала их такими же знаменитыми, как она сама. Едва Кэрол это подумала, ее босая ступня вляпалась в растаявшее мороженое. Она с дрожью отпрыгнула назад и обнаружила, что почему-то одета в купальный костюм, как дети в бассейне Крестоманси.

– О, да ладно! – сердито воскликнула она.

Теперь она вспомнила, что другая попытка увидеть сотый сон проходила точно так же – до того момента, когда она разодрала его на кусочки. Будто один из тех снов, которые бывают у обычных людей. Из него не получилось бы даже достойного сна на Шляпную Ленту. На этот раз она тщательно направленным усилием облачила себя в голубые ботинки на пуговицах и голубое платье со всеми нижними юбками. Так было жарче, зато показывало, что она здесь главная. И она зашагала дальше, пока не подошла к хлопающим палаткам.

Там сон снова чуть не стал обычным. Кэрол ходила туда-сюда – среди палаток и развалившихся ларьков, под громадным корпусом Колеса обозрения и несколько раз мимо спиральной горьки без верхушки, проходила одну за другой пустые карусели, не видя ни души.

Только неумолимое раздражение заставляло ее продолжать идти, пока она кого-нибудь не встретит. А потом она чуть не прошла мимо него, подумав, что он один из манекенов с Выставки Восковых фигур. Он сидел на ящике рядом с шарманкой из карусели и смотрел прямо перед собой. Кэрол подумала, что, наверное, некоторые из многотысячного каста подрабатывали манекенами при необходимости. На самом деле, она понятия не имела. Но этот был светловолосым, а значит, играл положительных героев и в основном работал с Фрэнсисом.

– Эй, ты! – позвала она. – Где Фрэнсис?

Он одарил ее тупым, каким-то незавершенным взглядом.

– Ревень, – сказал он. – Абракадабра.

– Да, но сейчас ты не участвуешь в массовой сцене, – сказала ему Кэрол. – Я хочу знать, где мои Главные Герои.

Человек неопределенно указал за Колесо обозрения:

– В своем жилище. Заседание комитета.

И Кэрол пошла в ту сторону. Она едва успела сделать два шага, когда человек позвал сзади:

– Эй, ты! Скажи спасибо!

«Как грубо!» – подумала Кэрол. Она повернулась и пронзила его взглядом. Теперь он пил из ужасно сильно вонявшей зеленой бутылки.

– Ты пьян! – воскликнула она. – Где ты это взял? Я не позволяю в своих снах настоящую выпивку.

– Звать Норман, – ответил человек. – Топлю печали.

Кэрол поняла, что не добьется от него ничего разумного. Так что она сказала: «Спасибо», – чтобы он перестал кричать ей вслед, и пошла туда, куда он указал. Путь шел посреди скопления цыганских фургонов. Поскольку все они выглядели картонными и размытыми, Кэрол, не задерживаясь, прошла мимо, зная, что они принадлежат многотысячному касту. Она знала, что нужный ей фургон будет выглядеть четким и настоящим. И он выглядел. Он больше походил на вымазанный дегтем черный сарай на колесах, чем на фургон, но из его ржавого железного дымохода клубился настоящий черный дым.

Кэрол вдохнула его.

– Забавно. Пахнет почти как ириска!

Но она решила больше не предупреждать своих людей. Поднявшись по черной деревянной лестнице, она распахнула дверь.

На нее пахнуло дымом, жарой и запахом выпивки и ирисок. Все ее люди находились внутри, но вместо того, чтобы вежливо повернуться и, как обычно, получить распоряжения, никто поначалу не обратил на нее ни малейшего внимания. Фрэнсис сидел за столом и при свете свечей, вставленных в зеленые бутылки, играл в карты с Мартой, Полом и Бимбо. У каждого возле локтя стояли стаканы с сильно пахнущей выпивкой, но большая часть запаха, к ужасу Кэрол, исходила от бутылки, из которой пила Люси. Прекрасная нежная Люси сидела на койке в глубине помещения, хихикая и посасывая из зеленой бутылки. Насколько Кэрол могла разглядеть в плохом освещении, лицо Люси походило на лицо карлика, а ее волосы мама описала бы как «лишайные». Мелвилл готовил на плите возле двери. Кэрол было стыдно смотреть на него. В неряшливом белом фартуке, он мечтательно улыбался, помешивая содержимое кастрюли. Трудно было представить что-либо менее злодейское.

– И чем это вы все занимаетесь? – спросила Кэрол.

При этих словах Фрэнсис повернулся достаточно, чтобы она увидела: он не брился несколько дней.

– Жакрой проклятую дверь, а? – раздраженно произнес он.

Возможно, он так говорил, поскольку в зубах у него торчала сигарета, но Кэрол боялась, что скорее из-за того, что Фрэнсис пьян.

Она закрыла дверь и встала перед ней, скрестив руки.

– Я требую объяснений, – сказала она. – Я жду.

Пол шлепнул картами по столу и живо подтянул к себе кучку денег. После чего вынул сигару из своего мальчишеского рта и заявил:

– Можешь продолжать ждать, если только ты не пришла, наконец, обсудить условия. У нас забастовка.

– Забастовка! – воскликнула Кэрол.

– Забастовка, – подтвердил Пол. – У нас у всех. Я распустил многотысячный каст сразу после последнего сна. Мы хотим условия труда получше и кусок пирога побольше.

Он одарил Кэрол вызывающей и не слишком приятной усмешкой и снова засунул сигару в рот – в рот, который был не таким уж и мальчишеским, когда Кэрол присмотрелась. Пол был старше, чем она думала, и всё его лицо рассекали маленькие циничные морщинки.

– Пол – наш руководитель профсоюза, – сказала Марта.

К удивлению Кэрол, Марта оказалась довольно молодой – с рыжеватыми волосами и хмурым добродетельным видом. Когда она продолжила, в ее голосе зазвучали слезы:

– У нас есть права, знаешь ли. Условия, в которых приходится жить многотысячному касту, ужасающи, и сны следуют один за другим, и у нас совсем нет свободного времени. И мы к тому же не получаем удовлетворения от работы. У нас с Полом такие отвратительные роли!

– Презренные статисты, – сказал Пол, занятый раздачей карт. – Мы протестуем против того, что нас убивают почти в каждом сне. Многотысячный каст расстреливают в каждой финальной сцене, и они не только не получают компенсации, но и вынуждены тут же вставать и сражаться весь следующий сон.

– И нам никада не пажваляют выпитьщ, – вставил Бимбо.

Кэрол поняла, что он мертвецки пьян. Его нос стал фиолетовым, а седые волосы казались влажными.

– Тошнит от крашной воды. Пришлошь украшть фрухты иж шна о Жачарованном Шаде, шобы жделать шначала вино. Теперь делаю вишки. Эт лушше.

– И ты ничего нам не платишь, – прохныкала Марта. – Приходится брать за наши услуги вознаграждение, какое можем.

– Тогда где вы взяли все эти деньги? – вопросила Кэрол, указав на большую кучу перед Полом.

– Сцена с арабскими сокровищами и тому подобное, – ответил Пол. – Пиратские запасы. Большая часть этого – просто раскрашенная бумага.

– Я хочу признания, – вдруг громко и невнятно произнес Фрэнсис. – Я играл девяносто девять разных героев, но ни единого словечка похвалы ни на одной подушке или кувшине, – он грохнул по столу. – Эксплуатация! Вот что это такое!

– Да, мы все хотим, чтобы в следующем сне стояли наши имена, – сказал Пол. – Мелвилл, будь добр, отдай ей наш список жалоб.

– Мелвилл – наш секретарь Забастовочного Комитета, – сказала Марта.

Фрэнсис снова грохнул по столу и крикнул:

Мелвилл!

И все остальные тоже закричали:

– МЕЛВИЛЛ!

Пока Мелвилл, наконец, не повернулся от плиты, в одной руке держа кастрюлю, а в другой – лист бумаги.

– Не хотел испортить помадку, – извиняющимся тоном сказал Мелвилл и протянул бумагу Кэрол. – Вот, моя дорогая. Это была не моя идея, но мне не хотелось подвести остальных.

К этому моменту Кэрол стояла, прислонившись спиной к двери и заливаясь слезами. Похоже, этот сон станет кошмаром.

– Люси! – в отчаянии воскликнула она. – Люси, ты тоже в этом участвуешь?

– Не тревожь ее, – сказала Марта, которую Кэрол начала сильно недолюбливать. – Люси достаточно страдала. С нее хватит ролей, которые превращают ее в игрушку и собственность мужчин. Не так ли, милая? – обратилась она к Люси.

Люси подняла взгляд.

– Никто не понимает, – сказала она, скорбно уставившись в стену. – Ненавижу Фрэнсиса. А мне всегда приходится выходить за него замуж и жить с ним долг-ик-долго и счастливо.

Неудивительно, что это разозлило Фрэнсиса.

– А я ненавижу тебя! – проревел он, подпрыгнув.

Стол с грохотом перевернулся – стаканы, деньги, карты и свечи вместе с ним. В последовавшей ужасающей неразберихе во тьме дверь за спиной Кэрол каким-то образом распахнулась, и она выскочила наружу так быстро, как могла…


…И обнаружила, что снова сидит в шезлонге на солнечной террасе. В руке она держала бумагу, а зонтик болтался возле ног. К ее раздражению, кто-то пролил на ее голубое платье нечто, похожее на помадку, и оно осталось длинной липкой полосой.

– Tonino! Vieni qui![7] – позвал кто-то.

Кэрол подняла взгляд и обнаружила, что мимо Крестоманси, который пытался собрать сломанный шезлонг, проталкивается толпа людей и спешит вниз по лестнице с террасы. Вначале Кэрол не могла понять, кто эти люди, пока не заметила мелькнувшего среди них Фрэнсиса, а потом – Люси, которая одной рукой вцепилась в бутылку, а другой – в руку Нормана, того человека, которого Кэрол встретила первым, сидящим на ящике. Она предположила, что остальные – многотысячный каст. Она всё еще пыталась представить, что произошло, когда Крестоманси бросил сломанный шезлонг и остановил последнего проходившего по террасе человека.

– Прошу прощения, сэр, – произнес Крестоманси. – Не возражаете кое-что объяснить, прежде чем уйдете?

Это был Мелвилл, по-прежнему в кухонном фартуке. Длинной злодейской ладонью он разгонял дым от кастрюли и с ужасно скорбным выражением на длинном злодейском лице смотрел на свою помадку.

– Похоже, она испорчена, – сказал он. – Хотите узнать, что произошло? Что ж, думаю, начал всё многотысячный каст – где-то в то время, когда Люси влюбилась в Нормана, так что, вероятно, начал Норман. В общем, они стали жаловаться, что никогда не получают возможности быть настоящими людьми, и Пол услышал их. Понимаете, Пол очень амбициозен, и он знал, как и все мы, что Фрэнсис на самом деле не создан быть героем…

– Действительно. У него слабый подбородок, – согласился Крестоманси.

Кэрол задохнулась и собиралась уже запротестовать – и ее протест в тот момент был бы полон слез, – когда вспомнила, что покрытый щетиной подбородок Фрэнсиса действительно выглядел маленьким и дрожащим под сигарой.

– О, вы не должны судить по подбородкам, – сказал Мелвилл. – Посмотрите на мой. А я не больше злодей, чем Фрэнсис герой. Но в Фрэнсисе есть раздражительность, и Пол сыграл на этом с помощью Бимбо и виски, а Люси в любом случае была на стороне Пола, потому что она терпеть не может, когда ее заставляют носить платья с оборками и жеманно улыбаться Фрэнсису. Они с Норманом хотят заняться сельским хозяйством. А Марта – на мой взгляд, очень легкомысленная девушка – присоединилась к ним, потому что ненавидит обязанность убирать декорации в столь короткие сроки. Так что они все пришли ко мне.

– И вы держали оборону? – спросил Крестоманси.

– Всё время в течение «Калеки из Монте-Кристо» и «Арабского рыцаря», – признал Мелвилл и легким шагом пересек террасу, чтобы поставить кастрюлю на перила. – Понимаете, я люблю Кэрол и готов быть хоть тремя злодеями за раз, если это то, чего она хочет. Но когда она начала сон на Ярмарке сразу после «Лондонского тирана», мне пришлось признать, что все мы крайне перегружены. У нас совсем нет времени побыть собой. Ой-ой, – добавил он, – кажется, многотысячный каст готовится устроить дебош.

Крестоманси подошел и оперся на перила, чтобы посмотреть.

– Боюсь, так, – сказал он. – Как думаете, почему Кэрол заставляет вас так тяжело работать? Честолюбие?

Из города теперь доносился такой шум, что Кэрол не выдержала и тоже подошла посмотреть. Большая часть многотысячного каста направлялась прямо к пляжу. Они радостно вбегали в воду, таща за собой маленькие купальные кабинки на колесиках или просто отбрасывая одежду и погружаясь. Это вызвало громкий протест со стороны постоянных отдыхающих. Еще больше возмущенных криков доносилось от главной площади за казино, где многотысячный каст хлынул в изысканные кафе, громко требуя мороженое, вино и лягушачьи лапки.

– Выглядит весело, – сказал Мелвилл. – Нет, не совсем честолюбие, сэр. Скажем, скорее Кэрол вскружил голову успех, и ее маме вместе с ней. Нелегко остановиться, когда твоя мама ждет, что ты будешь продолжать и продолжать.

По главной улице теперь мчался кэб, запряженный лошадьми, а за ним бежали кричащие, дерущиеся, взбудораженные люди. Их преследовал небольшой полицейский отряд. Видимо, всё из-за того, что седобородый человек в кэбе щедро разбрасывал во все стороны горсти драгоценных камней. Большей частью арабские драгоценные камни и пиратские сокровища, подумала Кэрол. Она заинтересовалась, окажутся ли они стеклом или настоящими драгоценностями.

– Бедняга Бимбо, – сказал Мелвилл. – Он нынче вообразил себя кем-то вроде царственного Санта Клауса. Слишком часто играл такие роли. Думаю, ему пора на пенсию.

– И какая жалость, что твоя мама велела кэбу подождать, – сказал Крестоманси Кэрол. – Это там не Фрэнсис, Марта и Пол? Как раз заходят в казино.

Так оно и было. Кэрол видела, как они, взявшись под руки, вальсируют по мраморной лестнице – отправляющаяся кутить троица.

– Пол говорит, у него есть методика, как сорвать банк, – произнес Мелвилл.

– Весьма распространенное заблуждение, – заметил Крестоманси.

– Но он не может! – воскликнула Кэрол. – У него нет настоящих денег!

С этими словами она случайно опустила взгляд. Ее бриллиантовая подвеска исчезла. Так же как и бриллиантовая брошь. Пропали сапфировые и золотые браслеты. Даже застежка на сумочке была сорвана.

– Они обокрали меня! – вскричала она.

– Должно быть, это Марта, – грустно произнес Мелвилл. – Вспомни, она была карманным воришкой в «Лондонском тиране».

– Ты, похоже, задолжала им немало заработной платы, – заметил Крестоманси.

– Но что мне делать? – простонала Кэрол. – Как я всех верну?

Мелвилл, похоже, беспокоился за нее. Выражение его лица казалось злодейской гримасой, но Кэрол прекрасно его поняла. Мелвилл был милым.

Крестоманси выглядел просто удивленным и слегка скучающим.

– Имеешь в виду, ты хочешь вернуть всех этих людей?

Кэрол открыла рот, чтобы сказать, что да, конечно, хочет! Но не сказала. Они так веселились. Бимбо переживал лучшие мгновения своей жизни, носясь по улицам и разбрасывая драгоценности. Люди в море были счастливой плескающейся массой, а официанты бегали по площади, принимая заказы и шлепая блюда и стаканы перед многотысячным кастом в кафе. Кэрол только надеялась, что они используют настоящие деньги. Повернув голову, она заметила, что некоторые из многотысячного каста дошли до площадки для игры в гольф и, похоже, решили, что гольф – командная игра, в которую играют примерно как в хоккей.

– Пока Кэрол размышляет, – сказал Крестоманси, – Мелвилл, каково ваше личное мнение о ее снах? Как того, кто видел их изнутри?

Мелвилл с несчастным видом потянул себя за усы.

– Я боялся, что вы спросите меня об этом. Конечно, у нее потрясающий талант, иначе она не смогла бы всё это делать, но иногда я чувствую, что она… ну… повторяется. Скажем так: думаю, насколько Кэрол не позволяет быть собой нам, настолько же не позволяет и себе.

Кэрол поняла, что Мелвилл – единственный из ее людей, кто ей действительно нравится. Она искренне устала от остальных. Хотя она этого не признавала, они давным-давно ей наскучили, но у нее никогда не оставалось времени придумать кого-то более интересного, поскольку она всегда была занята следующим сном. А что, если уволить их всех? Но не ранит ли это чувства Мелвилла?

– Мелвилл, – встревоженно спросила она, – тебе нравится играть злодеев?

– Моя дорогая, это полностью на твое усмотрение, но признаю, иногда мне хотелось бы быть кем-нибудь… ну… не с черным сердцем. Скажем, с серым сердцем. И немного более сложным.

Это было нелегко.

– Если я соглашусь, – произнесла Кэрол, размышляя над этим, – мне придется сделать перерыв в снах и потратить некоторое время – возможно, долгое время, – на то, чтобы по-новому взглянуть на людей. Ты не возражаешь подождать? Это может занять около года.

– Нисколько, – ответил Мелвилл. – Просто позови, когда понадоблюсь.

Он наклонился и поцеловал Кэрол руку в своей лучшей и самой злодейской манере…


…И Кэрол опять оказалась сидящей в шезлонге. Однако на этот раз она терла глаза, и на террасе никого не было, кроме Крестоманси, который держал сломанный шезлонг и разговаривал вроде как по-итальянски с худеньким мальчиком. Мальчик, видимо, поднялся от бассейна. Он был в плавках, и с него на плиты капала вода.

– О! – произнесла Кэрол. – Значит, на самом деле это был лишь сон!

Она заметила, что выронила зонтик, и потянулась поднять его. Похоже, по нему кто-то прошелся. И на ее платье осталась длинная полоса помадки. Затем она, конечно, поискала брошь, подвеску и браслеты. Они исчезли. Кто-то порвал ее платье, снимая брошь. Ее глаза метнулись к перилам и обнаружили на них маленькую подгоревшую кастрюлю.

Кэрол вскочила и бросилась к перилам, надеясь увидеть спускающегося по лестнице Мелвилла. Лестница была пустой. Но она подоспела вовремя, чтобы увидеть кэб Бимбо, остановленный и окруженный полицейскими в конце бульвара. Бимбо в нем не было. Как будто он использовал трюк с исчезновением, который она придумала для него в «Калеке из Монте-Кристо».

Внизу на пляже толпы многотысячного каста выходили из моря и ложились, чтобы позагорать, или вежливо одалживали пляжные мячи у других отдыхающих. На самом деле, Кэрол с трудом могла отличить их от постоянных туристов. На площадке для игры в гольф человек в красной спортивной куртке распределял и выстраивал рядами многотысячный каст, чтобы научить их начальному удару. Тогда Кэрол посмотрела на казино, но там не было ни следа Пола, Марты или Фрэнсиса. Однако возле площади звучало пение, доносящееся из переполненных кафе – ровное нарастающее пение, поскольку среди многотысячного каста, конечно, было несколько больших хоров. Кэрол повернулась и осуждающе посмотрела на Крестоманси.

Крестоманси прервал итальянский разговор и подвел к ней маленького мальчика, взяв его за худое мокрое плечо.

– Присутствующий здесь Тонино, – сказал он, – довольно необычный маг. Он усиливает магию других людей. Когда я понял направление твоих мыслей, я подумал, лучше ему быть здесь, чтобы поддержать твое решение. Я подозревал, что ты решишь поступить как-то так. Поэтому я и не хотел здесь репортеров. Не желаешь ли теперь спуститься к бассейну? Уверен, Дженет одолжит тебе купальник, как, возможно, и чистое платье.

– Ну… спасибо… да, пожалуйста… но… – начала Кэрол, когда мальчик указал на что-то позади нее.

– Я говорю по-английски, – сказал он. – Ты выронила бумагу.

Кэрол живо повернулась и подобрала ее. Там было написано красивым наклонным почерком:

«Настоящим Кэрол Онейр освобождает Фрэнсиса, Люси, Марту, Пола и Бимбо от всех дальнейших профессиональных обязанностей и предоставляет многотысячному касту отпуск на неопределенный срок. Я же беру отпуск с твоего любезного позволения и остаюсь

Твоим слугой,

Мелвиллом».

– О, хорошо! – произнесла Кэрол. – Ой! Что мне делать с мистером Хитрусом? И как сообщить об этом маме?

– Я могу поговорить с Хитрусом, – сказал Крестоманси, – но твоя мама – исключительно твоя проблема. Хотя твой отец, когда вернется из кази… э, с рыбалки… наверняка тебя поддержит.

Папа поддержал Кэрол несколько часов спустя, а с мамой иметь дело было немного проще, чем обычно, поскольку она была ужасно смущена тем, что приняла жену Крестоманси за служанку. Однако к тому моменту больше всего Кэрол хотела рассказать папе о том, что ее шестнадцать раз столкнули с трамплина и что она научилась плавать двумя стилями – ну, почти.

Тирский мудрец

В мире под названием Тира Небеса были идеально организованы. Всё было так четко отработано, что каждый бог и богиня точно знали свои обязанности, правильные молитвы, расписание работы, абсолютно точный характер и безошибочное место над или под другими богами.

Такого порядка придерживались все: и Великий Зонд, царь богов, и каждый божок, божество, младшее божество и дух, вплоть до самой несущественной нимфы. Даже невидимые драконы, жившие в реках, имели свои невидимые разделительные линии. Вселенная работала как часовой механизм. Человечество не всегда было таким размеренным, но чтобы приводить его в порядок, существовали боги. Так продолжалось веками.

Поэтому нарушилась сама природа вещей, когда посреди ежегодного Фестиваля Воды, на котором имели право присутствовать только водные божества, Великий Зонд поднял взгляд и увидел, как к нему сквозь чертоги Небес несется Империон, бог солнца.

– Уходи! – в ужасе вскричал Зонд.

Но Империон продолжил нестись, превращая собравшиеся там водные божества в шипящий пар, и в волне жара и теплой воды достиг подножия верховного трона Зонда.

– Отец! – настойчиво вскричал Империон.

Будучи верховным богом, Империон имел право называть Зонда отцом. Зонд не помнил, являлся ли он в самом деле отцом Империона. Возникновение богов не было таким упорядоченным, как их нынешнее существование. Но сын он ему или нет, Зонд знал, что Империон нарушил правила.

– Приклони колени, – строго велел Зонд.

Империон проигнорировал и этот приказ. Возможно, и к лучшему, поскольку пол Небес был уже затоплен дымящейся водой. Империон не отводил от Зонда пылающего взгляда.

– Отец! Родился Мудрец Распада!

Зонд вздрогнул в облаках горячего пара и попытался вызвать у себя чувство смирения.

– Написано, – произнес он, – что родится Мудрец, который будет всё подвергать сомнению. Его вопросы разрушат утонченный порядок Небес и ниспровергнут всех богов в хаос. Также написано…

Тут Зонд понял, что Империон заставил и его нарушить правила. Надлежащая процедура состояла в том, чтобы Зонд призвал бога пророчества и велел бы ему проконсультироваться с Книгой Небес. Потом он понял, что Империон и есть бог пророчества. Это было одной из его четко определенных обязанностей. Зонд набросился на Империона:

– Как прикажешь понимать твое появление? Ты бог пророчества! Иди и посмотри в Книге Небес!

– Я уже посмотрел, отец, – сказал Империон. – И обнаружил, что на самой заре богов я предсказал появление Мудреца Распада. Написано, что Мудрец родится и что я об этом не узнаю.

– В таком случае, – победоносно произнес Зонд, – как ты, стоя здесь, сообщаешь мне, что он родился?

– Одно только то, что я могу прийти сюда и прервать Водный Фестиваль, показывает, что Мудрец родился. Наш Распад явно начался.

Среди водных богов пронесся всплеск ужаса. Они собрались в дальнем конце зала – как можно дальше от Империона, – но прекрасно слышали. Зонд попытался собраться с мыслями. Из-за пара, поднятого Империоном, и пеной ужаса, валившей от остальных, чертоги Небес пришли в состояние более близкое к хаосу, чем он видел когда-либо за тысячи лет. Еще немного, и Мудрец с его вопросами будет уже не нужен.

– Оставьте нас, – велел Зонд водным божествам. – События, превышающие даже мою власть, вынуждают прервать этот фестиваль. Позже вас информируют о том, какое решение я приму.

К ужасу Зонда, водные божества колебались – еще одно свидетельство Распада.

– Обещаю, – сказал он.

Водные божества приняли решение. Все, кроме одного, волнами исчезли. Остался Окк – бог всех океанов. Окк был равен по положению Империону, и жара ему не угрожала. Он остался на месте.

Зонд не был доволен. Ему всегда казалось, что Окк – наименее упорядоченный из богов. Он не знал своего места. Он был таким же беспокойным и непостижимым, как человечество. Но что Зонд мог поделать, когда Распад уже начался?

– Мы позволяем тебе остаться, – снисходительно сказал он Окку, а для Империона добавил: – Как же ты узнал, что Мудрец родился?

– Я изучал Книгу Небес по другому вопросу, – ответил Империон, – и страница открылась на моем пророчестве, касающемся Мудреца Распада. Поскольку там говорилось, что я не буду знать дня и часа, когда Мудрец родится, следовательно, он уже родился, иначе я бы не узнал. Однако остальная часть пророчества была похвально точной. Через двадцать лет, начиная с настоящего момента, он начнет подвергать сомнению Небеса. Что нам делать, чтобы остановить его?

– А что мы можем сделать? – безнадежно произнес Зонд. – Пророчество есть пророчество.

– Но мы должны сделать что-нибудь! – вспыхнул Империон. – Я настаиваю! Я бог порядка, даже больше, чем ты. Подумай, что будет, если солнце станет неточным! Для меня это значит больше, чем для кого бы то ни было. Я хочу, чтобы Мудреца Распада нашли и убили, прежде чем он начнет задавать вопросы.

Зонд был потрясен:

– Я не могу этого сделать! Если пророчество говорит, что он должен задавать вопросы, значит, он должен их задавать.

Тут приблизился Окк.

– В каждом пророчестве есть лазейка, – заявил он.

– Конечно, – огрызнулся Империон. – Я вижу лазейку так же хорошо, как тебя. Я пользуюсь беспорядком, вызванным рождением Мудреца, чтобы попросить Великого Зонда убить его и низвергнуть пророчество. Таким образом восстанавливая порядок.

– Софистика не то, что я имел в виду, – сказал Окк.

Двое богов уставились друг на друга. Пар от Окка окутывал Империона, а потом проливался обратно на Окка – размеренно, как дыхание.

– Тогда что ты имел в виду? – спросил Империон.

– В пророчестве, – ответил Окк, – явно не говорится, в каком мире Мудрец будет задавать свои вопросы. Существует множество других миров. Человечество называет их миры-если, имея в виду, что однажды они были одним миром с Тирой, но отделялись и шли своим путем после каждого неопределенного события в истории. В каждом мире-если есть свои Небеса. Наверняка существует какой-нибудь мир, в котором боги не настолько упорядочены, как мы здесь. Пусть Мудреца поместят в этот мир. Пусть он задает свои предопределенные вопросы там.

– Хорошая идея! – Зонд облегченно хлопнул в ладоши, вызвав неподобающие бури по всей Тире. – Согласен, Империон?

– Да, – Империон полыхнул от облегчения, а, ослабив бдительность, он тут же начал пророчествовать: – Но должен предупредить: странные вещи происходят, когда вмешиваются в судьбу.

– Странные – возможно, но никогда беспорядочные, – заявил Зонд.

Он позвал обратно водных богов, а вместе с ними – всех богов Тиры. Он объяснил им, что только что родилось дитя, которому суждено распространить Распад, и велел каждому обыскать всё до краев земли и найти этого ребенка.

(«Края земли» являлось официальной формулировкой. Зонд не верил, что Тира плоская. Но выражение не менялось веками, как и все Небеса. Это означало «смотрите везде»).

Все обитатели Небес искали везде и всюду. Нимфы и божки прочесывали горы, пещеры и леса. Домашние божества вглядывались в колыбели. Водные боги обыскивали пляжи, берега рек и морей. Богиня любви глубоко зарылась в свои документы, чтобы найти, кем могли быть родители Мудреца. Невидимые драконы заплывали посмотреть изнутри баржи и плавучие дома. Поскольку в Тире для всего был свой бог, ни одно место не было пропущено, ничем не пренебрегли. Империон искал усерднее всех, сверкая в каждый закоулок и расщелину на одной стороне мира и заклиная богиню луны делать то же самое на другой стороне.

И никто не нашел Мудреца. Была пара ложных тревог, как, например, когда богиня домашнего очага доложила о ребенке, который никогда не перестает плакать. От этого младенца, сказала она, просто на стенку лезешь, и если это не Распад, то что такое тогда Распад? Было также несколько отчетов о детях, родившихся с зубами, или шестью пальцами, или другими подобными странностями. Но каждый раз Зонд мог доказать, что ребенок не имеет с Распадом ничего общего. Месяц спустя стало ясно, что младенец-Мудрец не найдется.

Империон был в отчаянии, поскольку, как он сказал Зонду, порядок означал для него больше, чем для любого другого бога. Он так беспокоился, что солнце начало терять жар. В конце концов, богиня любви посоветовала ему пойти расслабиться со смертной женщиной, пока он сам не стал причиной Распада.

Империон понял, что она права. Он спустился навестить человеческую женщину, которую любил уже несколько лет. Для богов было укоренившимся обычаем любить смертных. Некоторые посещали своих возлюбленных во всевозможных причудливых формах, а у некоторых было несколько возлюбленных одновременно. Но Империон был честным и верным. Он никогда не появлялся перед Нестарой иначе как красивым мужчиной и преданно ее любил. Три года назад она родила ему сына, которого Империон любил почти так же сильно, как Нестару. До того, как родился беспокоивший его Мудрец, он пытался немного изменить правила Небес и добиться утверждения его сына богом.

Ребенка звали Таспер. Когда Империон спустился на землю, Таспер копался в песке рядом с домом Нестары – красивый ребенок, светловолосый и голубоглазый. Империон с нежностью задумался, умеет ли Таспер уже как следует говорить. Нестара беспокоилась о том, как долго он не может научиться.

Империон приземлился рядом с сыном:

– Привет, Таспер. Что ты так усердно копаешь?

Вместо того, чтобы ответить, Таспер вскинул золотистую голову и закричал:

– Мама! Почему, когда приходит папа, становится так ярко?

Всё удовольствие Империона испарилось. Конечно, никто не может задавать вопросы, пока не научится говорить. Но было бы слишком жестоко, если бы его собственный сын оказался Мудрецом Распада.

– А почему бы нет? – защищаясь, спросил он.

Таспер нахмурился на него:

– Я хочу знать. Почему?

– Возможно, потому что ты счастлив видеть меня, – предположил Империон.

– Я не счастлив, – сказал Таспер, выпятив нижнюю губу; его большие голубые глаза наполнились слезами. – Почему становится так ярко? Я хочу знать. Мама! Я не счастлив!

Из дома выбежала Нестара – настолько встревоженная, что едва улыбнулась Империону.

– Таспер, милый, в чем дело?

– Я хочу знать! – провыл Таспер.

– Что ты хочешь знать? Никогда не встречала такого пытливого ума, – гордо сказала Нестара Империону, беря Таспера на руки. – Поэтому он так долго не начинал говорить. Он не хотел говорить, пока не понял, как задавать вопросы. И если не дашь ему точный ответ, он будет плакать часами.

– Когда он впервые начал задавать вопросы? – напряженно спросил Империон.

– Где-то месяц назад, – ответила Нестара.

Империон почувствовал себя по-настоящему несчастным, но не подал виду. Ему стало ясно, что Таспер действительно Мудрец Распада, и он должен унести его в другой мир. Он улыбнулся и сказал:

– Любовь моя, у меня для тебя чудесные новости. Таспера приняли как бога. Сам Великий Зонд возьмет его виночерпием.

– О, но не сейчас же! – вскричала Нестара. – Он такой маленький!

Она выдвинула множество и других возражений. Но в итоге позволила Империону забрать Таспера. В конце концов, какого лучшего будущего можно желать для ребенка? Она передала Таспера на руки Империону, засыпав его всевозможными обеспокоенными советами насчет того, что он ест и когда ложится спать. С тяжелым сердцем Империон поцеловал ее на прощание. Он не был богом обмана. Он знал, что не осмелится увидеть ее еще раз из страха рассказать правду.

Затем с Таспером на руках Империон поднялся в средние слои под Небесами в поисках другого мира.

Таспер с интересом посмотрел вниз на громадный голубой изгиб мира.

– Почему… – начал он.

Империон поспешно заключил его в сферу забвения. Он не мог позволить, чтобы Таспер задавал вопросы здесь. Вопросы, которые должны распространить Распад по земле, произведут еще более сокрушительный эффект в среднем слое. Сфера представляла собой серебряный шар – не прозрачный и не матовый. Таспер останется в ней как бы спящим, не двигаясь и не взрослея, пока сфера не будет открыта. Обезопасив таким образом ребенка, Империон прикрепил сферу к плечу и шагнул в соседний мир.

Он переходил из мира в мир, с удовольствием обнаружив, что их существует почти бесконечное множество, так что выбор оказался невероятно богатым. Некоторые миры находились в таком беспорядке, что он с ужасом отказался от мысли оставить здесь Таспера. В некоторых боги возмутились вторжением Империона и кричали, чтобы он ушел. В других возмущалось человечество. Один мир, в который он пришел, был настолько рациональным, что, к своему ужасу, он обнаружил, что боги там мертвы. Было множество других, которые, казалось, могли подойти, пока он не запускал по ним духа пророчества, и каждый раз тот говорил ему, что Тасперу здесь будет нанесен вред.

Но, наконец, он нашел хороший мир. Он выглядел спокойным и изысканным. Несколько здешних богов казались цивилизованными, но беспечными. На самом деле Империон был слегка озадачен, обнаружив, что они, похоже, делятся с человечеством немалой частью своих сил. Но человечество вроде бы не злоупотребляло этой силой, и дух пророчества заверил его, что, если он оставит Таспера здесь внутри сферы забвения, ее откроет тот, кто хорошо обойдется с мальчиком.

Империон поместил сферу в лесу и с искренним облегчением поспешил обратно в Тиру. Там он отчитался Зонду о том, что сделал, и все Небеса возрадовались. Империон проследил, чтобы Нестара вышла замуж за богатого человека, который подарил ей не только благосостояние и счастье, но и множество детей взамен Таспера. Затем с легкой грустью он вернулся к упорядоченной жизни Небес. Утонченное устройство Тиры продолжило существовать, не тронутое Распадом.

Прошло семь лет.

Всё это время Таспер ничего не знал и оставался трехлетним. И вот однажды сфера забвения распалась на две половинки, и он заморгал в солнечном свете – каком-то менее золотом, чем тот, который он знал.

– Так вот что вызывало возмущение, – пробормотал высокий мужчина.

– Бедный малыш, – сказала леди.

Вокруг Таспера был лес, и рядом, глядя на него, стояли люди, но, с точки зрения Таспера, после того, как он с отцом поднялся в средний слой, ничего не происходило. И он продолжил вопрос, который начал тогда:

– Почему мир круглый?

– Интересный вопрос, – произнес высокий мужчина. – Обычно отвечают: оттого, что его углы стерлись из-за вращения вокруг солнца. Но он мог быть так спроектирован, чтобы мы заканчивали там, где начали.

– Сэр, вы сбиваете его с толку такими рассуждениями, – сказала другая леди. – Он всего лишь малыш.

– Нет, ему интересно, – заметил другой мужчина. – Посмотрите на него.

Тасперу действительно было интересно. Он одобрял высокого мужчину. Он был немного озадачен тем, откуда тот появился, но предположил, что высокий мужчина мог быть послан сюда, потому что отвечает на вопросы лучше Империона. Таспер заинтересовался, куда делся Империон.

– Почему ты не мой папа? – спросил он высокого мужчину.

– Еще один проницательнейший вопрос, – ответил высокий мужчина. – Потому что, насколько мы смогли выяснить, твой отец живет в другом мире. Скажи, как тебя зовут.

Еще одно очко в пользу высокого мужчины. Таспер никогда не отвечал на вопросы, он только задавал их. Но это было приказом. Высокий мужчина понимал Таспера.

– Таспер, – послушно ответил Таспер.

– Он такой милый! – воскликнула первая леди. – Я хочу его усыновить.

И остальные дамы, собравшиеся вокруг, горячо согласились.

– Невозможно, – сказал высокий мужчина.

Его тон был мягким, как молоко, и твердым, как скала. Тогда дамы принялись умолять его поухаживать за Таспером хотя бы один день. Один час.

– Нет, – мягко произнес высокий мужчина. – Он должен вернуться немедленно.

И все дамы вскричали, что на родине Таспера может поджидать великая опасность. Высокий мужчина сказал:

– Конечно же, я позабочусь об этом, – он протянул руку и поднял Таспера на ноги. – Пошли, Таспер.

Как только Таспер вышел из сферы, две ее половинки исчезли. Одна из дам взяла его за другую руку, и его повели прочь – сначала ехали на лошадях, и ему очень понравилась тряска, а потом вошли в громадный дом, где находилась сильно сбивающая с толку комната. В этой комнате Таспер сел в пятиконечной звезде, и вокруг него стали появляться картинки. А люди качали головами:

– Нет, и не этот мир.

Высокий мужчина отвечал на все вопросы Таспера, и Тасперу было настолько интересно, что он даже не рассердился, когда ему не позволили ничего съесть.

– Почему нет? – спросил он.

– Потому что одно твое присутствие здесь заставляет мир содрогаться, – объяснил высокий мужчина. – Если ты поместишь внутрь себя еду, она, будучи тяжелой частью этого мира, может разорвать тебя на куски.

Вскоре после этого появилась новая картинка.

– Ага! – воскликнули все.

А высокий мужчина сказал:

– Значит, Тира! – он удивленно посмотрел на Таспера. – Должно быть, кто-то посчитал тебя беспорядочным, – после чего он снова посмотрел на картинку – лениво и внимательно. – Нет беспорядка, нет опасности. Пошли со мной.

Он опять взял Таспера за руку и повел его в картинку. И в тот же момент волосы Таспера стали гораздо темнее.

– Просто предосторожность, – пробормотал высокий мужчина немного извиняющимся тоном, но Таспер даже не заметил.

Во-первых, он не знал, какого цвета его волосы были раньше, а во-вторых, его охватило удивление от того, как быстро они перемещались. Они со свистом влетели в город и резко остановились. На самом краю бедного квартала находился хороший дом.

– Здесь есть подходящие люди, – сказал высокий мужчина и постучал в дверь.

Ее открыла грустная леди.

– Прошу прощения, мадам, – сказал высокий мужчина. – Вы случайно не теряли маленького мальчика?

– Да, – ответила леди. – Но это не… – она моргнула и вскричала: – Да, это он! О, Таспер! Как ты мог так убежать? Огромное спасибо, сэр.

Но высокий мужчина исчез.

Леди звали Алина Алтан, и она была так убеждена, что она мать Таспера, что Таспер вскоре тоже в этом уверился. Он счастливо устроился с ней и ее мужем доктором, который много работал, но не был богат.

Вскоре Таспер забыл высокого мужчину, Империона и Нестару. Иногда его озадачивало – и его новую мать тоже, – что, хвастаясь им перед друзьями, она всегда чувствовала себя обязанной сказать:

– Это Бадиен, но мы зовем его Таспер.

Благодаря высокому мужчине, никто из них так и не узнал, что настоящий Бадиен сбежал в тот день, когда появился Таспер, и упал в реку, где его съел невидимый дракон.

Если бы Таспер вспомнил высокого мужчину, он также мог заинтересоваться, почему с его появлением для доктора Алтана начался путь к процветанию. Люди в бедном районе по соседству вдруг поняли, какой хороший врач доктор Алтан и как мало он берет. Вскоре Алина смогла позволить себе отправить Таспера в хорошую школу, где Таспер часто выводил из себя учителей множеством вопросов. Он обладал, как часто с гордостью говорила его новая мать, самым пытливым умом. Хотя он быстрее большинства освоил Первые Десять Уроков и Девять Добродетелей Детства, учителя часто раздражались на него настолько, что рявкали:

– О, иди спроси у невидимого дракона!

Люди в Тире так говорили, когда их слишком донимали.

Таспер с трудом постепенно излечил себя от привычки никогда не отвечать на вопросы. Но ему всегда больше нравилось спрашивать, чем отвечать. Дома он постоянно задавал вопросы:

– Почему бог кухни уходит отчитываться Небесам раз в год? Могу ли я украсть печенье? Зачем невидимые драконы? Для всего есть бог? Почему есть бог для всего? Если боги насылают на людей болезни, как папа может их лечить? Почему у меня должен быть братик или сестренка?

Алина Алтан была хорошей матерью. Она прилежно отвечала на все вопросы, включая последний. Она рассказала Тасперу, как получаются дети, закончив свой отчет так:

– Тогда, если боги благословят мое чрево, появится ребеночек.

Она была набожным человеком.

– Я не хочу, чтобы тебя благословляли! – сказал Таспер, прибегая к утвердительному высказыванию, что делал, только когда был сильно взволнован.

Но в этом вопросе у него не было выбора. К тому времени, когда ему исполнилось десять, боги посчитали подобающим благословить его двумя братьями и двумя сестрами. По мнению Таспера, как благословение они были очень низкого уровня. Они были слишком малы, чтобы приносить какую-то пользу.

– Почему они не могут быть одного со мной возраста? – много раз спрашивал он.

Он затаил за это на богов маленькую, но четко выраженную обиду.


Доктор Алтан продолжал процветать, и его заработка более чем хватало для семьи. Алина наняла няню, повара, некоторое количество постоянно сменяющихся мальчиков-слуг. Когда Тасперу было одиннадцать, один из этих мальчиков застенчиво преподнес Тасперу сложенный квадратом лист бумаги. Таспер с любопытством развернул его. Прикосновение вызвало у него чудное ощущение, будто бумага немного вибрирует в его пальцах. От нее также исходило сильное предупреждение никому о ней не упоминать. Записка гласила:

«Дорогой Таспер,

Ты оказался в странном положении. Обязательно позови меня в тот момент, когда встретишься лицом к лицу с собой. Я буду наблюдать и приду немедленно.

Твой,

Крестоманси".


Поскольку у Таспера к этому моменту не осталось ни малейшего воспоминания о ранних годах жизни, письмо его крайне озадачило. Он знал, что не должен никому рассказывать о нем, но также он знал, что запрет не распространяется на того мальчика-слугу. С письмом в руке он поспешил следом за мальчиком на кухню.

Наверху кухонной лестницы его остановил донесшийся снизу потрясающий грохот бьющегося фарфора. Тут же следом раздался голос повара, взвившийся в непрекращающейся ругани. Таспер понял, что на кухню идти не стоит.

Мальчик-слуга – назвавшийся странным именем Кот – находился в процессе увольнения, как и остальные мальчики до него. Лучше пойти подождать Кота снаружи черного хода. Таспер посмотрел на письмо в своей руке. Пальцы тут же закололо, и письмо исчезло.

– Оно пропало! – воскликнул он, показывая этим утвердительным высказыванием, насколько был поражен.

Он никогда не мог объяснить, почему сделал то, что сделал после этого. Вместо того чтобы пойти подождать мальчика-слугу, он побежал в гостиную, собираясь рассказать матери, вопреки предупреждению.

– Знаешь что? – начал он.

Он изобрел этот бессмысленный вопрос, чтобы иметь возможность рассказать о чем-то людям, но при этом сохранить вопросительную форму.

– Знаешь что?

Алина подняла взгляд. Хотя Таспер решительно собирался рассказать ей о загадочном письме, он поймал себя на том, что говорит:

– Повар только что уволил нового мальчика.

– Ох, тьфу ты! – воскликнула Алина. – Теперь придется искать другого.

Разозлившись на себя, Таспер попытался рассказать еще раз:

– Знаешь что? Удивляюсь, как повар еще не уволил и бога кухни.

– Шшш, дорогой! Не говори так о богах! – произнесла набожная дама.

К этому времени мальчик-слуга ушел, и Таспер потерял желание рассказать кому-нибудь о письме. Оно оставалось с ним как его личная волнительная тайна. Он думал о нем как о Письме от Незнакомца. Иногда он шептал сам себе странное имя Незнакомца, когда никто не мог слышать. Но ни разу ничего не произошло, даже когда он произнес имя громко. Некоторое время спустя он перестал это делать. У него были и другие предметы для размышлений. Он увлекся Правилами, Законами и Системами.

Правила и Системы были важной частью жизни человечества на Тире. Вполне логично, учитывая столь хорошо организованные Небеса. Люди систематизировали свое поведение такими правилами, как Семь Утонченных Учтивостей или Сто Путей к Благочестию. Таспер выучил всё это еще с трехлетнего возраста.

Он привык слышать, как Алина спорит о тонкостях Семидесяти Двух Законов Домашнего Хозяйства со своими подругами. А теперь Таспер вдруг открыл для себя, что все Правила создают для разума великолепный каркас, опираясь на который, он взбирается наверх. Таспер составил список правил и уточнений к правилам, и возможных путей делать противоположное тому, что говорится в правилах, при этом не нарушая их. Он изобретал новые своды правил. Он исписывал книги и составлял диаграммы. Он изобретал игры с множеством сложных правил и играл в них с друзьями.

Зрители находили эти игры грубыми и запутанными, но Таспер с друзьями наслаждались ими. Лучшим моментом в любой игре было, когда кто-нибудь переставал играть и кричал:

– Я придумал новое правило!

Эта одержимость правилами длилась до тех пор, пока Тасперу не исполнилось пятнадцать. Однажды он шел из школы домой, обдумывая список правил для Двадцати Модных Причесок. Отсюда видно, что Таспер замечал девочек, хотя ни одна девочка до сих пор не замечала его. И он размышлял, какая девочка должна носить какую прическу, когда его внимание привлекли слова, написанные мелом на стене:


ЕСЛИ ПРАВИЛА СОЗДАЮТ КАРКАС ДЛЯ

РАЗУМА, ЧТОБЫ ОН ВЗБИРАЛСЯ НАВЕРХ,

ПОЧЕМУ РАЗУМ НЕ МОЖЕТ ВЫБРАТЬСЯ ИЗ ЭТОГО КАРКАСА?

ГОВОРИТ МУДРЕЦ РАСПАДА


В тот же самый день страх опять охватил Небеса. Зонд призвал к своему трону всех верховных богов.

– Мудрец Распада начал проповедовать, – зловеще объявил он. – Империон, я думал, ты избавился от него.

– Я тоже так думал, – ответил Империон.

Он был испуган еще больше Зонда. Если Мудрец начал проповедовать, значит, Империон зазря избавился от Таспера и лишил себя Нестары.

– Должно быть, я ошибся, – признал он.

Тут, слегка дымясь, заговорил Окк:

– Отец Зонд, могу я почтительно предложить, чтобы на этот раз ты сам разобрался с Мудрецом во избежание ошибок?

– Как раз это я и собирался предложить, – благодарно произнес Зонд. – Все согласны?

Все боги согласились. Они слишком привыкли к приказам, чтобы поступить иначе.

Что касается Таспера, он таращился на написанные мелом слова, трепеща до подошв сандалий. Что это такое? Кто использовал его собственные тайные мысли о правилах? Кто этот Мудрец Распада? Тасперу было стыдно. Он, так хорошо умевший задавать вопросы, ни разу не додумался до этого. Почему бы разуму не выбраться из правил, в конце концов?

Он пошел домой и спросил родителей насчет Мудреца Распада. Он думал, они знают. И был сильно взволнован, когда выяснил, что это не так. Но у них был сосед, который послал Таспера к другому соседу, у которого был друг, который, когда Таспер, наконец, нашел его дом, сказал, что слышал, будто Мудрец – умный молодой человек, который зарабатывает на жизнь, насмехаясь над богами.

На следующий день кто-то смыл слова. Но еще через день на той же стене появился плохо напечатанный плакат:


МУДРЕЦ РАСПАДА СПРАШИВАЕТ,

ПО ЧЬЕМУ ВООБЩЕ РАСПОРЯЖЕНИЮ

СУЩЕСТВУЕТ ПОРЯДОК???

ПРИХОДИТЕ В ВОЗВЫШЕННЫЙ

КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ МАЛОГО РВЕНИЯ,

СЕГОДНЯ В 6:30.



В шесть двадцать Таспер ужинал. В шесть двадцать четыре он принял решение и встал из-за стола. В шесть тридцать два он прибыл в Зал Малого Рвения. Это оказалось маленькое облезлое здание недалеко от его дома. Там никого не было. Насколько Таспер смог узнать у сердитого сторожа, встреча состоялась прошлым вечером. Таспер отвернулся, глубоко разочарованный. По чьему распоряжению существует порядок – вопрос, на который он жаждал узнать ответ. Вопрос был глубоким. Таспер считал, что человек, называющий себя Мудрецом Распада, поистине гениален.

Чтобы растравить свое разочарование, на следующий день он пошел в школу дорогой, проходившей мимо Концертного Зала Малого Рвения. Ночью он сгорел дотла. Остались только почерневшие кирпичные стены. Когда Таспер пришел в школу, многие это обсуждали. Говорили, зал вспыхнул незадолго до семи накануне вечером.

– Вы знали, – спросил Таспер, – что Мудрец Распада был там позавчера?

Так он обнаружил, что не он один интересуется Мудрецом. Половина его класса были поклонниками Распада. И тогда же девочки соизволили заметить его.

– Он изумительно говорит про богов, – сказала ему одна девочка. – Никто прежде не задавал таких вопросов.

Однако большинство одноклассников, как мальчики, так и девочки, знали не намного больше Таспера, и большая часть известной им информации была получена из вторых рук. Но один мальчик показал ему аккуратно вырезанную газетную статью, в которой известный ученый толковал о «так называемой Доктрине Распада». В ней многословно говорилось, что Мудрец и его последователи грубы с богами и против всех правил.

Таспер не много из нее извлек, но это было хотя бы что-то. Он с сожалением понял, что его одержимость правилами была заблуждением, и к тому же из-за нее он отстал от одноклассников в изучении чудесной новой доктрины. Он немедленно стал Сторонником Распада и присоединился к одноклассникам в поисках всей возможной информации о Мудреце.

Он ходил с ними по улицам и писал на стенах:


РАСПАД РУЛИТ.


Долгое время одноклассники Таспера знали о Мудреце только по остаткам вопросов, написанных мелом на стене и быстро стертых:


ЗАЧЕМ НУЖНА МОЛИТВА?


ПОЧЕМУ ДОЛЖНО БЫТЬ СТО ПУТЕЙ К БЛАГОЧЕСТИЮ, НЕ БОЛЬШЕ И НЕ МЕНЬШЕ?


ВЗБИРАЕМСЯ ЛИ МЫ КУДА-НИБУДЬ ПО ЛЕСТНИЦЕ НА НЕБЕСА?


ЧТО ЕСТЬ СОВЕРШЕНСТВО: ПРОЦЕСС ИЛИ СОСТОЯНИЕ?


КОГДА МЫ ВЗБИРАЕМСЯ К СОВЕРШЕНСТВУ, ЕСТЬ ЛИ БОГАМ ДО ЭТОГО ДЕЛО?


Таспер одержимо записывал все высказывания. Он снова был одержим, он признавал это, но теперь иначе. Он думал, думал. Вначале он думал просто об умных вопросах, которые можно задать Мудрецу. Он напряженно придумывал вопросы, которые никто прежде не задавал. Но в процессе его разум, похоже, распустился, и вскоре он думал о том, что Мудрец может ответить на эти вопросы. Он рассматривал порядок, правила и Небеса, и ему пришло на ум, что за всеми гениальными вопросами Мудреца стоит некая исходная точка. От размышлений у него кружилась голова.

Исходная точка вопросов Мудреца пришла к нему утром, когда он впервые брился. Он подумал: «Люди нужны богам, чтобы быть богами!» Ослепленный этим откровением, Таспер уставился в зеркало на собственное лицо, наполовину покрытое белой пеной. Без людской веры в них боги были ничем! Порядок на Небесах, правила и кодексы на земле существовали только из-за людей! Это было невероятно.

Пока Таспер смотрел, ему на ум пришло Письмо от Незнакомца.

– Это и значит встретиться лицом к лицу с самим собой? – спросил он.

Но он не был уверен. А он знал, что когда время настанет, ему не придется задаваться вопросом.

Потом ему пришло в голову, что Незнакомец Крестоманси почти наверняка и есть сам Мудрец. Он пришел в трепет. Мудрец проявлял особый таинственный интерес к какому-то подростку, Тасперу Алтану. Исчезающее письмо как раз соответствовало неуловимому Мудрецу.

Мудрец продолжал ускользать. Следующие достоверные новости о нем появились в газетной заметке об ударившей в Астрономическую Галерею молнии. Крыша здания рухнула, говорилось в заметке, «всего через несколько секунд после того, как молодой человек, известный как Мудрец Распада, прочитал еще одну из своих полных страдания и сомнений проповедей и со своими последователями покинул здание.

– Он не полон сомнений, – сказал Таспер самому себе. – Он знает про богов. Если я знаю, то он тем более.

Они с одноклассниками совершили паломничество к разрушенной галерее. Это здание было лучше, чем Зал Малого Рвения. Похоже, положение Мудреца в обществе улучшалось.

Затем произошло очень волнительное событие. Одна из девочек нашла маленькое объявление на бумаге. Мудрец собирался прочитать очередную лекцию в громадном Зале Великолепия Королевства. Его положение снова улучшилось. Таспер с друзьями надели лучшие костюмы и пошли туда в полном составе. Но, видимо, время лекции напечатали неправильно. Она только что закончилась. Люди потоком выходили из зала, выглядя разочарованными.

Таспер с друзьями всё еще стояли на улице, когда зал взорвался. Им повезло, что их не задело. Полиция сказала, что это была бомба. Таспер с друзьями помогали вытаскивать раненых из полыхающего зала. Это было волнующе, но с Мудрецом не сравнится.

Теперь Таспер знал, что не обретет счастья, пока не найдет Мудреца. Он говорил себе, что должен узнать, является ли исходная точка вопросов Мудреца такой, как он думал. Но дело было не только в этом. Таспер был убежден, что его судьба связана с судьбой Мудреца. Он был уверен, что Мудрец хочет, чтобы он нашел его.

Но по школе и по всему городу теперь прошел уверенный слух, что с Мудреца довольно лекций и бомб. Он ушел в отставку, чтобы написать книгу. Она получит название «Вопросы Распада». Слухи также утверждали, что Мудрец снимает комнаты где-то рядом с улицей Четырех Львов.

Таспер пошел к улице Четырех Львов. Там он беззастенчиво стучал в двери и спрашивал прохожих. Несколько раз ему велели пойти спросить невидимого дракона, но он не обращал внимания. Он продолжал спрашивать, пока кто-то не сказал ему, что миссис Тьюнап из дома 403 может знать. С колотящимся сердцем Таспер постучал в дом 403.

Миссис Тьюнап оказалась чопорной леди в зеленом тюрбане.

– Боюсь, нет, дорогой, – сказала она. – Я здесь недавно.

Но прежде чем сердце Таспера упало слишком сильно, она добавила:

– Но у людей, которые жили здесь до меня, был квартирант. Очень тихий джентльмен. Он съехал как раз перед моим приездом.

– Он оставил адрес? – спросил Таспер, задерживая дыхание.

Миссис Тьюнап сверилась со старым конвертом, пришпиленным к стене у нее в прихожей.

– Здесь говорится: квартирант переехал на площадь Злотого Сердца, дорогой.


Но на площади Золотого Сердца молодой джентльмен, который мог быть Мудрецом, только посмотрел комнату и ушел. После этого Таспер отправился домой. Алтаны не привыкли иметь дело с подростками и беспокоились из-за того, что у Таспера вдруг возникло желание гулять по вечерам.

Как ни странно, дом 403 на улице Четырех Львов сгорел той ночью.

Тасперу стало ясно, что убийцы выслеживают Мудреца так же, как и он. Он стал одержим его поисками больше, чем прежде. Он знал, что сможет спасти Мудреца, если найдет его раньше убийц. И не винил Мудреца, что тот постоянно переезжает.

Мудрец действительно всё время переезжал. Слухи утверждали, что он возле улицы Сада Куропатки. Последовав за ним туда, Таспер узнал, что Мудрец переехал на площадь Фавна. С площади Фавна Мудрец перебрался на бульвар Сильного Ветра, а потом в более бедный дом на Вокзальной улице. Потом было еще много мест.

К этому моменту у Таспера развился нюх, шестое чувство насчет того, где может быть Мудрец. Одно слово, простой намек на тихого жильца, и Таспер отправлялся в путь, стуча в двери, расспрашивая людей, получая советы спросить невидимого дракона и смущая родителей ежевечерними уходами. Но неважно, насколько быстро Таспер действовал, следуя последнему намеку, всегда оказывалось, что Мудрец только что съехал. И в большинстве случаев Таспер едва-едва опережал убийц. Дома загорались или взрывались, порой когда он еще находился на той же улице.

Наконец, он напал на очень слабый намек, который мог вести, а мог и не вести к улице Нового Единорога. Таспер пошел туда, жалея, что вынужден весь день проводить в школе. Мудрец мог переезжать, как ему вздумается, а Таспер был связан целый день. Неудивительно, что Таспер его всё время упускал. Но он возлагал великие надежды на улицу Нового Единорога. Она принадлежала к тем бедным местам, которые в последнее время предпочитал Мудрец.

Увы его надеждам. Открывшая дверь толстая женщина грубо рассмеялась в лицо Тасперу:

– Не надоедай мне, сынок! Иди спроси невидимого дракона!

И захлопнула дверь. Таспер стоял на улице, чувствуя острое унижение. И ни единого намека, где искать дальше. Ужасные подозрения возникли в его голове: он выставлял себя дураком; он бросился в погоню за призраком; никакого Мудреца не существует. Чтобы не думать об этом, он дал волю гневу.

– Хорошо! – крикнул он в закрытую дверь. – Я спрошу невидимого дракона! Вот так!

И ведомый гневом, он побежал к реке и взбежал на ближайший мост.

Остановившись посередине моста, Таспер оперся о парапет и понял, что выставляет себя полным дураком. Не существовало никаких невидимых драконов. Он был уверен в этом. Но он всё еще был охвачен одержимостью и уже задумал это сделать. Тем не менее если бы кто-нибудь оказался рядом с мостом, Таспер ушел бы. Однако окрестности были безлюдны. Чувствуя себя полным дураком, он сотворил молитвенный знак Окку, повелителю океанов – поскольку Окк заведовал всем, что относилось к воде, – но знак этот он сотворил в тайне, под парапетом, чтобы точно никто не увидел. Затем он произнес почти шепотом:

– Есть тут невидимый дракон? Мне надо кое-что спросить у тебя.

Над ним закружились капли воды. Что-то влажно дохнуло в лицо. Он услышал, как что-то зажужжало. Повернувшись в ту сторону, Таспер увидел на парапете три влажных пятна в ряд – на расстоянии примерно двух футов друг от друга и каждое размером с две его ладони. Что еще более странно, с высоты где-то в два раза больше его роста на парапет из ниоткуда капала вода.

Таспер неловко засмеялся.

– Я воображаю дракона, – сказал он. – Если бы здесь был дракон, эти пятна были бы там, где находится его тело. У водных драконов нет ног. А продолжительность мокрого места предполагает, что я воображаю его примерно в одиннадцать футов длиной.

– Я четырнадцати футов длиной, – произнес голос из ниоткуда.

Он раздавался слишком близко для спокойствия Таспера и выпускал на него туман. Таспер отступил.

– Поторопись, дитя-бога, – сказал голос. – Что ты хотел спросить у меня?

– Я… я… я… – заикаясь, произнес Таспер.

Дело было не только в том, что он испугался. Это был сокрушительный удар. Он полностью перемешал его представления о том, что богам нужны люди, чтобы верить в них. Но он взял себя в руки. Его голос только немного сорвался, когда он произнес:

– Я ищу Мудреца Распада. Вы знаете, где он?

Дракон засмеялся. Это был необычный звук, похожий на те свистульки, с помощью которых люди имитируют птиц.

– Боюсь, я не могу точно сказать тебе, где Мудрец, – ответил голос из ниоткуда. – Ты должен найти его сам. Подумай об этом, дитя-бога. Ты должен был заметить, что существует закономерность.

– Правильно, есть закономерность! – воскликнул Таспер. – Куда бы он ни пошел, я чуть-чуть не успеваю застать его, а потом это место сгорает!

– И это тоже, – сказал дракон. – Но в его жилищах тоже есть закономерность. Найди ее. Это всё, что я могу тебе сказать, дитя бога. Еще вопросы?

– Нет… как ни странно, – ответил Таспер. – Большое спасибо.

– Пожалуйста, – сказал невидимый дракон. – Люди постоянно посылают друг друга спросить нас, но никто этого не делает. Еще увидимся.

Влажный воздух завихрился Тасперу в лицо. Он навалился на парапет и увидел в реке долгий ровный всплеск и поднимающиеся серебряные пузыри. А потом – ничего. Таспер с удивлением обнаружил, что у него дрожат ноги.

Усилием воли он успокоил колени и побрел домой. Зайдя в свою комнату, он прежде всего последовал суеверному импульсу, наличие которого в себе даже не подозревал: снял домашнее божество, которое по настоянию Алины находилось в нише над кроватью, и аккуратно вынес его в коридор. Затем Таспер достал карту города и несколько красных наклеек и разделил на участки все места, где он разминулся с Мудрецом.

Результат заставил его плясать от возбуждения. Дракон был прав. Закономерность существовала. Мудрец начал с хороших квартир в лучших кварталах города. Затем он постепенно переместился в более бедные места. Однако он двигался по дуге – вниз к вокзалу и потом обратно в лучшие кварталы. А дом Алтанов находился прямо на границе более бедных районов. Мудрец шел сюда! Улица Нового Единорога находилась неподалеку отсюда. Следующее место должно быть еще ближе. Тасперу надо только найти загоревшийся дом.

К этому моменту начало темнеть. Таспер отодвинул занавески и высунулся из окна, чтобы посмотреть на бедные улицы. И увидел! Слева виднелось красно-оранжевое мерцание – судя по всему, на улице Осеннего Полнолуния. Таспер громко рассмеялся. Он был благодарен убийцам!

Он помчался вниз и выбежал из дома. Его преследовали встревоженные вопросы родителей и вопли братьев и сестер, но он захлопнул дверь, отрезая их. Две минуты бега привели его к пожарищу. Улица представляла собой безумное мерцание темных фигур. Кто-то сваливал мебель на дорогу. Кто-то усаживал в обгоревшее кресло потрясенную женщину в помятом коричневом тюрбане.

– У вас вроде бы был жилец? – встревоженно спросили ее.

Женщина постоянно пыталась поправить тюрбан. Больше она ни о чем не могла думать.

– Он не остался, – ответила она. – Думаю, он может быть в «Полумесяце».

Таспер не стал больше ждать и бросился вниз по улице.


«Полумесяцем» назывался постоялый двор на углу той же улицы. Должно быть, большинство людей, которые обычно выпивали здесь, сейчас помогали спасать мебель на другом конце улицы, но внутри горел тусклый свет – достаточный, чтобы разглядеть белую вывеску в окне: «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ».

Таспер ворвался внутрь. Бармен сидел на стуле у окна, вытягивая шею, чтобы видеть горящий дом. И даже не посмотрел на Таспера.

– Где ваш жилец? – выдохнул Таспер. – У меня для него сообщение. Срочное.

Бармен ответил, не поворачиваясь:

– Наверху – первая комната налево. Крыша занялась. Им надо действовать быстро, чтобы спасти дом на другой стороне.

Эти слова донеслись до Таспера, когда он уже запрыгал по лестнице. Он повернул налево. Коротко стукнул в дверь, распахнул ее и ворвался внутрь.

Комната была пуста. Горел свет, озаряя голую кровать, запятнанный стол с пустым кувшином и несколькими листами бумаги и камин с висящим над ним зеркалом. Рядом с камином как раз закрывалась еще одна дверь. Очевидно, кто-то только что вышел через нее.

Таспер прыгнул к двери. Но на секунду задержался, увидев себя в зеркале над камином. Он не собирался останавливаться. Однако какая-то особенность в старом, коричневом и испещренном крапинками зеркале на мгновение сделала его отражение гораздо старше. Он выглядел слегка за двадцать. Он выглядел…

Таспер вспомнил Письмо от Незнакомца. И понял, время настало. Он вот-вот встретится с Мудрецом. Надо лишь позвать его. Таспер подошел к всё еще слегка покачивающейся двери. Он колебался. В письме говорилось, позови немедленно. Зная, что Мудрец прямо за дверью, Таспер чуть-чуть приоткрыл ее и так придерживал пальцами. Он был полон сомнений. Он думал: «Я в самом деле верю, что боги нуждаются в людях? Так ли я уверен? Что я скажу Мудрецу, в конце концов?» Позволив двери снова закрыться, он понуро произнес:

– Крестоманси.

Позади раздался свист от порыва воздуха, который толкнул Таспера, наполовину развернув. Таспер вытаращился. Рядом с кроватью стоял высокий мужчина. У него был необычайнейший вид в длинном черном халате с вышитыми на нем желтыми кометами. Изнанка халата, показавшаяся, когда он взметнулся от порыва воздуха, была желтой с черными кометами. У высокого мужчины были очень гладкие черные волосы, очень яркие черные глаза, а на ногах – красные домашние тапочки.

– Слава Богу, – произнес этот диковинный человек. – На мгновение я испугался, что ты пройдешь через дверь.

Голос вернул Тасперу воспоминания.

– Вы привели меня домой через картину, когда я был маленьким, – сказал он. – Вы Крестоманси?

– Да, – ответил высокий диковинный мужчина. – А ты Таспер. А теперь нам обоим надо уходить, пока это здание не загорелось.

Он взял Таспера за руку и потащил его к двери, ведущей на лестницу. Как только он открыл дверь, внутрь ворвался густой дым, сопровождаемый резким треском. Было ясно, что постоялый двор уже охвачен огнем. Крестоманси снова захлопнул дверь. Дым заставил их обоих закашляться. Крестоманси кашлял так сильно, что Таспер испугался, он задохнется. Он потянул их обоих обратно в центр комнаты. Дым теперь завитками проникал сквозь голые половицы, вызвав у Крестоманси новый приступ кашля.

– Вот надо было этому случиться именно тогда, когда я слег с гриппом, – произнес он, когда смог говорить. – Такова жизнь. Эти ваши упорядоченные боги не оставляют нам выбора.

Он прошел по дымящемуся полу и открыл дверь рядом с камином.

Она открылась в пустоту. Таспер испустил вопль ужаса.

– Именно, – прокашлял Крестоманси. – Ты должен был разбиться насмерть.

– Мы не можем спрыгнуть на землю? – предложил Таспер.

Крестоманси покачал гладкой головой:

– Не после того, как они сделали это. Нет. Мы должны ворваться в их лагерь и нанести визит богам. Не будешь так любезен одолжить мне свой тюрбан, прежде чем мы отправимся?

Таспер вытаращился на столь странную просьбу.

– Я хотел бы использовать его вместо пояса, – прохрипел Крестоманси. – Путь на Небеса может быть немного холодным, а у меня под шлафроком только пижама.

Полосатая нижняя одежда, которая была на Крестоманси, выглядела тонковатой. Таспер медленно размотал тюрбан. Предстать пред богами с непокрытой головой вряд ли хуже, чем в пижаме, подумал он. Кроме того он не верил, что боги вообще существуют. Он протянул тюрбан. Крестоманси завязал отрезок бледно-голубой ткани вокруг своего черно-желтого халата и, кажется, почувствовал себя удобнее.

– А теперь крепко держись за меня, – велел он, – и с тобой всё будет хорошо.

Он снова взял Таспера за руку и зашагал в небо, увлекая его за собой.

Некоторое время Таспер был слишком поражен, чтобы разговаривать. Он мог только дивиться тому, как они шагали в небо, словно по невидимой лестнице. Крестоманси шел с самым прозаичным видом, время от времени кашляя и немного дрожа, тем не менее продолжая крепко держать Таспера. Очень скоро город превратился в мешанину красиво освещенных кукольных домиков внизу с двумя красными пятнами пожаров. Звезды расстилались рядом с ними, над головой и под ногами, как если бы они уже поднялись над некоторыми из них.

– До Небес долгий подъем, – заметил Крестоманси. – Есть что-нибудь, что ты хотел бы узнать, пока мы идем?

– Да, – сказал Таспер. – Вы сказали, боги пытаются убить меня?

– Они пытаются устранить Мудреца Распада и, возможно, не понимают, что это одно и то же. Видишь ли, ты и есть Мудрец.

– Вовсе нет! – возразил Таспер. – Мудрец гораздо старше меня, и он задает вопросы, о которых я даже ни разу не задумывался, пока не услышал от него.

– Ах, да. Боюсь, тут возник ужасный порочный круг. Это вина того, кто пытался устранить тебя, когда ты был малышом. Насколько я смог понять, ты семь лет оставался трехлетним – до тех пор, пока не начал вызывать в нашем мире такое возмущение, что нам пришлось найти тебя и выпустить. Но в этом мире Тиры, где всё так четко организованно и неизменно, пророчество утверждало, что ты начнешь проповедовать Распад в возрасте двадцати трех лет или, во всяком случае, в этом самом году. Следовательно, проповедь должна была начаться в этом году. Тебе не было нужды появляться. Ты когда-нибудь говорил с кем-то, кто действительно слышал проповедь Мудреца?

– Нет, – ответил Таспер. – Если подумать.

– Никто и не слышал, – сказал Крестоманси. – В любом случае, ты начал с малого. Сначала ты написал книгу, на которую никто особо не обратил внимания…

– Это не так, – возразил Таспер. – Он… я… э, Мудрец писал книгу после проповедей.

– Но разве ты не понимаешь? Поскольку к тому времени ты вернулся в Тиру, событиям приходилось нагонять тебя. Поэтому они развивались в обратную сторону, пока ты не смог попасть туда, где должен быть. В ту комнату в постоялом дворе, в начале твоей карьеры. Полагаю, сейчас ты как раз достаточно взрослый, чтобы начать. И подозреваю, наши небесные друзья там наверху запоздало бросились туда и попытались прикончить тебя. Это не принесло бы им никакой пользы, как я вскоре и сообщу им.

Он снова начал кашлять. Они добрались до очень холодного места.

К этому моменту мир представлял собой темную арку под ними. Таспер видел солнечное зарево, показавшееся из-под мира. Они продолжали взбираться. Свет разрастался. Появилось солнце – громадное яркое пятно далеко внизу. К Тасперу снова пришло смутное воспоминание. Он изо всех сил пытался поверить, что всё это неправда, но не преуспел.

– Как вы всё это узнали? – резко спросил он.

– Ты слышал о боге по имени Окк? – прокашлял Крестоманси. – Он приходил поговорить со мной, когда тебе должно было быть столько лет, сколько тебе сейчас. Он был обеспокоен… – он снова кашлянул. – Мне лучше поберечь остаток дыхания для Небес.

Они продолжили взбираться. И звезды проплывали вокруг них, пока вещество, по которому они шагали, не изменилось и не стало плотнее. Вскоре они уже взбирались по темному трапу, который, по мере их продвижения наверх, вспыхивал перламутром. Здесь Крестоманси отпустил руку Таспера и с видом облегчения высморкался в носовой платок с золотой каймой. Перламутр трапа перешел в серебро, а серебро – в ослепительную белизну. Наконец, они пошли по ровной белизне – чертог за чертогом.

Боги собрались встретить их. И не выглядели радушными.

– Боюсь, мы неподобающе одеты, – пробормотал Крестоманси.

Таспер посмотрел на богов, а потом на Крестоманси, и неловко съежился. Каким бы причудливым и странным ни был наряд Крестоманси, он совершенно очевидно являлся домашней одеждой. Штуки на его ногах были меховыми домашними тапочками. А талию Крестоманси обвивал похожий на кусок голубого шнурка тюрбан, который должен бы быть на голове Таспера.

Боги были блистательны – в золотых брюках и украшенных драгоценными камнями тюрбанах, – и становились еще более блистательными по мере приближения к верховным богам. Внимание Таспера привлек бог в сияющей одежде из золота, который удивил его тем, что смотрел на него дружелюбно и почти обеспокоенно. Напротив него находилась громадная, кажущаяся жидкой фигура, увешанная жемчугами и бриллиантами. Этот бог быстро, но совершенно ясно подмигнул. Таспер испытывал слишком большое благоговение, чтобы реагировать, но Крестоманси спокойно подмигнул в ответ.

В конце чертогов, на массивном троне возвышалась мощная фигура Великого Зонда, одетого в белое и пурпур, с короной на голове. Крестоманси посмотрел на Зонда и глубокомысленно высморкался. Вряд ли это было почтительно.

– По какой причине двое смертных осмелились войти в наши чертоги? – холодно прогремел Зонд.

Крестоманси чихнул.

– По причине вашей собственной глупости. У вас, богов Тиры, так давно всё так хорошо отработано, что вы не видите ничего дальше заведенного порядка.

– Я прокляну тебя за это, – объявил Зонд.

– Не проклянете, если кто-нибудь из вас хочет выжить, – ответил Крестоманси.

От других богов донеслось долгое протестующее бормотание. Они хотели выжить. Они пытались понять, что имеет в виду Крестоманси. Зонд посчитал это угрозой своей власти и подумал, что лучше быть осторожным.

– Продолжай, – велел он.

– Одна из ваших самых эффективных особенностей – то, что ваши пророчества всегда сбываются. Так почему, когда пророчество вам неприятно, вы думаете, будто можете изменить его? Это, мои дорогие боги, крайнее безумие. Кроме того, никто не может остановить собственный Распад, и меньше всех – вы, боги Тиры. Но вы забыли. Вы забыли, что, с такой точностью организовав себя, лишили и себя, и человечество какой бы то ни было свободной воли. Вы вытолкнули Таспера, Мудреца Распада, в мой мир, забыв, что в моем мире всё еще существует случай. Волей случая Таспер был обнаружен только семь лет спустя. И к счастью для Тиры. Меня дрожь пробирает при мысли, что могло бы произойти, если бы Таспер оставался трехлетним всё отведенное ему время жизни.

– Это моя ошибка! – вскричал Империон. – Я беру вину на себя, – он повернулся к Тасперу: – Прости меня. Ты мой сын.

Таспер заинтересовался, не это ли имела в виду Алина, говоря, что боги благословили ее чрево. Он не подозревал, что это не только фигура речи. Он посмотрел на Империона, слегка моргая от ослепительного блеска бога. И был не слишком впечатлен. Блестящий бог и честный, но Таспер видел, у него ограниченный кругозор.

– Конечно, я прощаю тебя, – вежливо произнес он.

– Также к счастью, – продолжил Крестоманси, – что никому из вас не удалось убить Мудреца. Таспер – сын бога. Это означает, что он может быть только один, а из-за вашего пророчества он должен быть жив, чтобы проповедовать Распад. Вы могли разрушить Тиру. Сейчас вы заставили ее расколоться массой трещин. Тира слишком хорошо организована, чтобы разделиться на два альтернативных мира, как случилось бы с моим миром. Вместо этого вынуждено было произойти то, что не могло произойти. Тира раскалывалась и деформировалась, и вы едва не стали причиной собственного Распада.

– Что мы можем сделать? – в ужасе спросил Зонд.

– Вы можете сделать только одно, – сказал ему Крестоманси. – Позвольте Тасперу быть. Позвольте ему проповедовать Распад и перестаньте пытаться его взорвать. Это принесет свободную волю и свободное будущее. Тогда Тира либо исцелится, либо чисто и безболезненно расколется на два здоровых мира.

– Значит, мы вызвали наше собственное падение? – мрачно спросил Зонд.

– Оно всегда было неизбежно, – ответил Крестоманси.

Зонд вздохнул:

– Прекрасно. Таспер, сын Империона, я неохотно даю тебе мое благословение проповедовать Распад. Ступай в мире.

Таспер поклонился. Потом он долго стоял в молчании. Он не замечал, как Империон и Окк пытаются привлечь его внимание. Газетная статья говорила о Мудреце, как исполненном страдания и сомнений. Теперь он знал почему. Он посмотрел на Крестоманси, который опять сморкался.

– Как я могу проповедовать Распад? – спросил Таспер. – Как я могу не верить в богов, когда сам их видел?

– Это тот вопрос, который ты неизбежно должен был задать, – прохрипел Крестоманси. – Спускайся в Тиру и задай его.

Таспер кивнул и повернулся уходить. Крестоманси наклонился к нему и сказал из-за носового платка:

– Спроси себя еще вот о чем: могут ли боги подхватить грипп? Думаю, я их всех заразил. Узнай и сообщи мне, будь хорошим мальчиком.

Примечания

1

Район в центре Лондона.

2

Горячий напиток из вина, молока и пряностей – обычно пьется при простудах.

3

Кот Феликс – один из первых мультипликационных персонажей, получивших широкую популярность. Является также героем бесчисленных комиксов.

4

Эрика – род вечнозеленых растений семейства вересковые. Европейские виды эрики относятся к редким.

5

Канадская национальная игра индейского происхождения. Игроки при помощи палки с сетью на конце должны поймать тяжелый резиновый мяч и забросить его в ворота соперника.

6

Улица в Лондоне, где расположены кабинеты преуспевающих врачей.

7

Тонино! Иди сюда! (ит.)



home | my bookshelf | | Разнообразная магия |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу