Book: Заклание волков. Блаженны скудоумные



Заклание волков. Блаженны скудоумные

Рут Ренделл, Дональд Уэстлейк

Заклание волков. Блаженны скудоумные

Рут Ренделл

Заклание волков

1

Можно было подумать, что они замыслили убийство. Во всяком случае, так, вероятно, решили бы полицейские, кабы им пришло в голову остановить машину, которая в сгущавшихся сумерках мчалась по дороге, изрядно превышая разрешенную скорость. Парню и девушке пришлось бы вылезти и объяснить, почему они возят с собой орудие насилия. Разумеется, объяснения должен будет давать парень, потому что девушка не сможет ответить на этот вопрос. Она смотрела на темное ветровое стекло, по которому плясали брызги дождя, и думала о том, что непромокаемые плащи, в которые были облачены и она сама, и её спутник, выглядят точь-в-точь как гангстерские одеяния, своего рода маскировка. А тут ещё этот раскрытый нож…

— Зачем ты таскаешь его с собой? — спросила она, нарушив молчание впервые с тех пор, как они покинули Кингзмаркхем и уличные фонари утонули в пелене измороси. — С таким ножом того и гляди угодишь в передрягу. — Голос девушки звучал встревоженно, хотя причиной её волнения был вовсе не здоровенный нож, лежавший под боком.

Парень включил «дворники».

— А если старуха начнет крутить? — спросил он. — Может, она передумала. Тогда, чего доброго, придется её стращать. — Парень провел пальцем по тыльной стороне лезвия.

— Не по нраву мне это, — ответила девушка. И снова она думала не о ноже.

— Он мог заявиться с минуты на минуту. Тогда ты осталась бы дома. Каким чудом тебе удалось взять его машину?

Пропустив вопрос мимо ушей, девушка проговорила, осторожно подбирая слова:

— Она не должна меня видеть, эта Руби. Я останусь в машине, а ты подойдешь к двери.

— Ага. А старуха воспользуется черным ходом. В прошлую субботу я все устроил.

Они увидели Стауэртон. Сначала — лишь оранжевые пятна света, гроздья огоньков, мерцавших сквозь туман. Вскоре машина добралась до центра городка. Лавчонки уже были закрыты, но маленькая прачечная самообслуживания ещё работала. Женщины собирались там после трудового дня и сидели возле стиральных машин, наблюдая, как за круглыми стеклянными иллюминаторами крутится белье. На их усталые лица падал яркий свет, придавая коже зеленоватый оттенок. На перекрестке стоял погруженный во мрак гараж Которна, в викторианском особняке позади него горели яркие огни, а из распахнутой парадной двери лилась танцевальная музыка. Девушка прислушалась и тихо хихикнула. Она шепотом обратилась к своему спутнику, но, поскольку её замечание касалось вечеринки у Которонов, а вовсе не их собственных дел и целей, парень лишь с безразличным видом кивнул и спросил:

— Что там со временем?

Когда они сворачивали в переулок, девушка мельком взглянула на церковные часы.

— Уже почти восемь.

— Прекрасно, — ответил парень. Поморщившись, он посмотрел в сторону огней и источника мелодичных звуков и поднял два пальца в виде буквы V. — Привет старику Которну. Думаю, ему хотелось бы очутиться на моем месте.

Вымытые дождем серые улицы выглядели совершенно одинаково. На тротуарах через каждые четыре ярда росли низкие деревца; их настырные корневища давили снизу на асфальт, и он трескался. Приземистые дома тянулись сплошной вереницей. При них не было гаражей, и машины стояли прямо у фасадов, двумя колесами на мостовой.

— Приехали, — объявил парень. — Чартерис-роуд. Нам нужен дом восемьдесят два, он на углу. Ага, в передней горит свет, это хорошо. Я боялся, что старуха сыграет с нами шутку. Струхнет и смоется, или что-нибудь в этом роде, — Он сунул нож в карман, предварительно щелкнув кнопкой, и девушка заметила, как лезвие стремительно исчезает в рукоятке. — А мне это не понравилось бы, — заключил парень.

— Мне тоже, — тихо, но со сдерживаемым возбуждением в голосе ответила девушка.

В дождь темнота наступала быстрее, и салон машины уже погрузился во мрак — слишком густой, чтобы можно было разглядеть лица. Парень и девушка принялись совместными усилиями возвращать к жизни маленькую золотую зажигалку. Их пальцы соприкоснулись во тьме. Вспыхнуло пламя. Когда оно осветило мрачное лицо её спутника, девушка затаила дыхание.

— А ты хорошенькая, — сказал парень. — Господи, да ты просто прекрасна. — Он коснулся горла девушки, пальцы скользнули в ямочку между ключицами. Несколько минут молодые люди смотрели друг на друга, пламя зажигалки, будто свечка, отбрасывало на лица тусклые сполохи. Наконец парень щелкнул крышкой зажигалки и распахнул дверцу машины. Девушка покрутила в руках золотой кубик и, напрягая глаза, прочитала гравировку: «Энн, огоньку моей жизни».

На углу стоял уличный фонарь, заливавший светом кусочек тротуара от бордюра до ворот. Парень пересек светлое пятно; в этот вечер все очертания были размыты, но его тень казалась необычайно резкой. Дом, к которому приблизился молодой человек, был бедным и обшарпанным, в крошечном палисаднике перед фасадом не хватало места, даже чтобы разбить лужайку. Собственно, палисадник представлял собой маленький земляной пятачок, обложенный камнями, будто могила.

Поднявшись на крыльцо, парень сделал шаг влево от входной двери, чтобы женщина, которая откроет на стук, не увидела ничего лишнего (например, мокрого и лоснящегося в свете фонаря багажника зеленой машины). Молодой человек ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. С подоконников стекали струйки воды, похожие на стеклянные бусы.

Заслышав за дверью возню, парень застыл и откашлялся, прочищая горло. Зашаркали чьи-то ноги, потом осветилось граненое стекло дверного глазка. Лязгнула задвижка, и оконце превратилось в рамку, в которой вдруг возник будто выведенный кистью живописца портрет женщины с морщинистым лицом, настороженным, но не испуганным. Ее голова была увенчана копной рыжих волос. Парень сунул руку в карман и нащупал гладкую рукоятку ножа. Хоть бы все прошло хорошо, подумал он, напрягая волю.


Но когда все пошло вкривь и вкось, так, что хуже некуда, молодой человек решил, что это судьба, и смирился с неизбежным. Рано или поздно это все равно произошло бы, в той или иной форме. Парень и девушка кое-как втиснулись в свои дождевики. Молодой человек попытался с помощью шарфа остановить кровь.

— Врача! — жалобно скулила девушка. — Врача! Надо в больницу!

Ему хотелось бы, по возможности, обойтись без этого. Нож уже снова лежал в кармане. Молодой человек жаждал только глотнуть свежего воздуха, подставить лицо под струи дождя, а потом забиться в машину.

На их лицах читался страх смерти, и парень старался не встречаться взглядом с девушкой. Ее вытаращенные глаза побагровели, словно кровь отражалась в зрачках. Прильнув друг к другу, молодые люди потащились по дорожке мимо похожей на могилу земляной площадки. Ужас опьянил их. Парень распахнул дверцу машины, и девушка рухнула поперек сиденья.

— Поднимайся, — велел молодой человек. — Возьми себя в руки. Надо ехать. — Но голос его звучал отчужденно и казался далеким, как когда-то смерть. Машина рванула с места и враскачку помчалась по дороге. У девушки тряслись руки, дыхание со свистом вырывалось изо рта.

— Все будет в порядке. Подумаешь, крошечное лезвие!

— Зачем ты это сделал? Зачем?

— Эта старуха… Эта Руби… Впрочем, теперь уже поздно.

Слишком поздно. Слова, давно превратившиеся в разговорный штамп. Под музыкальное сопровождение из дома Которна машина миновала гараж. Танцевальная музыка была так не похожа на погребальные песнопения. Парадная дверь дома стояла распахнутой настежь, и на лужи падал широкий сноп света из прихожей. Машина проскочила мимо лавочек. За жилыми коттеджами цепочка уличных фонарей оборвалась. Дождь прекратился, но леса и поля были окутаны саваном тумана. Дорога превратилась в туннель под кронами деревьев, с которых бесшумно стекала вода. Казалось, громадный мокрый зев со скользким языком заглатывает машину.

Прибывшие на вечеринку и уезжавшие домой гости сновали в снопе желтого света, огибали лужи на пути к двери. Их встречала музыка — теплая, сухая, плохо вязавшаяся с промозглой ночью. Из дома вышел молодой человек с бокалом в руке. Он был весел и радовался жизни, но уже исчерпал все предоставленные ему вечеринкой возможности. Молодой человек обратился было к сидевшему в одной из машин подвыпившему господину, но тот не обратил на него внимания. Тогда гуляка осушил стакан и поставил его на колонку с дизельным топливом. Поговорить было не с кем, разве что с остроносой старушенцией, которая, вероятно, брела домой, потому что пивнушки уже закрывались. Веселый малый окликнул её и громко изрек:

— Не медли жизнью насладиться, прежде чем к праху возвратиться.

Старушенция ухмыльнулась.

— Оно и верно, милок, — сказала она. — Ступай, развлекайся себе.

Едва ли любитель развлечений мог сейчас сесть за руль. Кроме того, чтобы освободить машину, надо было отодвинуть шесть других, а их хозяева были в доме Которна и предавались удовольствиям. Поэтому молодой человек побрел прочь, пошатываясь и надеясь на какую-нибудь счастливую случайную встречу.

Снова полил дождь. Прохладные капли приятно ласкали разгоряченное лицо. Впереди, будто разверстая пасть, лежала дорога на Кингзмаркхем. Гуляка радостно зашагал по ней. Вдали, словно кость в мокрой глотке, виднелась неподвижная машина с включенными фарами.

— Какой же светоч поведет её детей сквозь мрак ночной? — громко продекламировал гуляка.

2

Весь день и всю ночь дул свежий восточный ветер, который высушил улицы. Скоро с неба опять польется вода, но сейчас оно было синим и казалось твердым. Ручей Кингзбрук в центре города с грохотом перекатывал круглые голыши, поверхность его была сплошь покрыта белыми острыми бурунчиками.

Ветер не только пронизывал насквозь, но и противно свистел. Он задувал в переулки, отделявшие старые лавчонки от кварталов новостроек, с совиным воем раскачивал голые ветки, и те скребли по кирпичу стен. На остановках стояли люди, спрятав лица в поднятые воротники пальто. Они ждали стауэртонский автобус, который шел на север, или помфретский, следовавший в противоположном направлении. Окна всех машин были подняты, а мотоциклисты, поднимавшиеся на мост, на миг останавливались под напором ветра и, только преодолев его сопротивление, медленно скатывались вниз, на улицу, к «Оливе и голубю».

Кабы не желтые нарциссы в витрине цветочного магазина, можно было бы подумать, что на улице декабрь, а не апрель. Спрятавшиеся за стеклом цветы казались гладкими и самодовольными, как лавочники или конторские служащие, которым посчастливилось сидеть под крышей этим ненастным утром. Одним из таких везунчиков, хотя бы и временно, был инспектор Майкл Бэрден, наблюдавший за Хай-стрит из своего надежно защищенного от внешнего мира кабинета.

Здание полицейского участка Кингзмаркхема поражало своей новизной. Оно господствовало над панорамой городка, хотя и было отделено от своих ближайших соседей широким зеленым лугом. Сейчас там паслась спутанная лошадь, такая же жалкая и замерзшая, каким был сам Бэрден десять минут назад, когда входил в здание. Он и теперь оттаивал у калорифера, обдувавшего его ноги теплым воздухом. В отличие от своего начальника, старшего инспектора Уэксфорд а, Бэрден не любил выдержек из классики, но этим промозглым утром четверга и он наверняка согласился бы, что апрель — самый злой месяц года, когда на мертвой земле взрастает не сирень, а гадючий лук. Его цветы торчали из каменных ваз внизу, перед входом в участок, и были засыпаны сорванными ветром с деревьев листочками. Посадивший эти цветы человек, видимо, надеялся, что они станут такими же синими, как фонарь под навесом, но гадючий лук потерпел поражение в борьбе с долгой зимой. Бэрдену казалось, что он обозревает тундру, а не любуется дарами английской весны.

Он допил горячий чай без сахара, принесенный сержантом Кэмом. Чай был несладкий, потому что Бэрдену так нравилось, а вовсе не потому, что он считал нужным ограничивать себя в калориях. Его фигура сохраняла природную стройность без дополнительных усилий и независимо от потребляемой инспектором пищи, а похожая на морду гончей физиономия оставалась худой и костлявой. Бэрден был консервативен в одежде, но нынче утром облачился в новый костюм и теперь тешил себя мыслью, что напоминает биржевого торговца в праздничном наряде. Впрочем, ни один человек, который увидел бы инспектора в эту минуту, в его кабинете, застеленном ковром от стены до стены, у окна, завешенного шторами с геометрическим узором, да ещё рядом со стеклянной статуэткой, ни за что не признал бы в нем сыщика, пребывающего в привычной среде обитания.

Бэрден поставил чашку на черное глиняное блюдце и снова посмотрел на человека, стоявшего на противоположном тротуаре. Поскольку сегодня инспектор был преисполнен сознанием собственной элегантности, он с досадой и укоризной покачал головой, ибо праздный бродяга там, на улице, носил длиннющие волосы и щеголял совершенно немыслимым облачением. Окно уже начинало запотевать, и Бэрден старательно протер его, сделав глазок, после чего приник носом к стеклу.

Порой инспектор задавался вопросом, куда катится мужская мода (детектив-констебль Дрейтон — чем не образчик нынешней неряшливости?). Но этот, на улице — вообще непонятно, что! Диковинная шуба из жесткого меха напоминала одеяние эскимоса, а длинный лилово-желтый шарф выглядел просто возмутительно. Бэрден не мог припомнить ни одного университета, имевшего такие цвета. Костюм незнакомца дополняли линялые джинсы и замшевые полусапожки. Человек двинулся через дорогу поступью типичного рассеянного пешехода, пересек мостовую и вошел во двор полицейского участка. Когда он наклонился и, сорвав цветок гадючьего лука, вставил его в петлицу, Бэрден едва не распахнул окно, чтобы наорать на бродягу, но вовремя вспомнил, что может напустить в комнату холодного воздуха. Бродяга уже скрылся под навесом, лишь лиловый конец его шарфа ещё мгновение реял на ветру, но потом и он исчез из виду.

Будто на Карнаби-стрит, подумал Бэрден, вспомнив недавнюю поездку в Лондон за покупками. В тот раз люди диковинного обличья интересовали супругу инспектора куда больше, чем магазины. И сегодня, вернувшись домой, он непременно скажет ей, что нет нужды тащиться к черту на рога в битком набитом вагоне, когда прямо у порога можно увидеть гораздо более занятное зрелище. Очень скоро даже здешняя сассекская глухомань будет кишеть всевозможными дурачками, с грустью подытожил Бэрден, садясь за свой стол, чтобы прочесть рапорт Дрейтона о краже каких-то высокохудожественных изделий из уотерфордского стекла.

Неплохо, совсем неплохо. Если учесть, что Дрейтон — зеленый юнец, его успехи впечатляют. И тем не менее, в рапорте есть прорехи, упущены важные обстоятельства. Эх, с досадой подумал Бэрден, коли хочешь, чтобы дело было сделано, делай его сам. Инспектор снял с крючка дождевик (пальто свое он сдал в чистку — да и отчего не сдать, если на улице апрель) и спустился вниз.

Несколько последних дней черно-белые шахматные клетки пола покрывали следы грязных башмаков, но нынче утром он был надраен до блеска. Бэрден видел отражение своих начищенных ботинок на сверкающей поверхности. Длинная полукруглая конторка и неудобные ложкообразные стулья из красного пластика казались холодными и неуклюжими. Ветер и сухой воздух влияют даже на облик внутренних помещений.

Задумчиво изучая свое отражение в отполированном кафеле и безвольно уронив костлявые руки, на одном из стульев сидел человек, которого Бэрден видел на улице. Заслышав стук каблуков, он рассеянно поднял глаза и посмотрел на сержанта Кэма, который говорил с кем-то по телефону. Судя по всему, посетитель нуждался в помощи. Первоначальная догадка Бэрдена была неверна: этот человек пришел сюда не затем, чтобы вывезти мусор или починить распределительный щит. Даже не затем, чтобы сбагрить какие-нибудь сомнительные сведения сержанту Мартину из следственного отдела. Похоже, это честный гражданин, попавший в какую-то мелкую передрягу. Интересно, подумал Бэрден, что с ним стряслось? Потерял любимую собаку? Нашел на улице бумажник? У человека было худое бледное лицо, шишковатый лоб, глаза, взгляд который никак не назовешь спокойным и ровным. Как только Кэм положил трубку, посетитель бросился к конторке. Было заметно, что он пребывает в каком-то странном вялом раздражении.

— Да, сэр? — молвил сержант. — Чем могу быть полезен?

— Меня зовут Марголис. Руперт Марголис.

У человека был весьма примечательный голос. Бэрден ожидал услышать местный деревенский кокни, который был бы под стать одежде пришельца, но его правильная речь и замогильный тон удивили инспектора. Назвав свое имя, Марголис выдержал паузу, словно ждал, что оно произведет некое воздействие на сержанта. Он склонил голову набок и молчал, быть может, полагая, что все вокруг тотчас радостно заохают и начнут протягивать ему руки. Но Кэм лишь лениво кивнул своей большой, похожей на медвежью головой. Посетитель тихонько кашлянул и облизал пересохшие губы.



— Я тут подумал, — проговорил он. — Может, вы подскажете мне, как подыскать домработницу.

Итак, речь пойдет не о распределительном щите, не о сведениях, не о бумажнике и даже не о собаке. Этому парню нужно, чтобы кто-нибудь прибрался в доме. Только и всего. Такая вот развязка. Наглядный урок. Не поддавайтесь соблазну сделать очевидное умозаключение. Бэрден усмехнулся себе под нос. Может, парень решил, что тут биржа труда? Или горсправка?

Сержант Кэм редко выходил из себя. Он добродушно улыбнулся, и это, должно быть, воодушевило посетителя. Но Бэрден знал: за улыбкой Кэма прячется философское убеждение в том, что без дурачков род людской не был бы единым и совершенным творением природы.

— Сэр, местное отделение Министерства труда и занятости расположено в пяти минутах ходьбы отсюда. Ступайте по Йорк-стрит, мимо ювелирного магазина Джоя, до гаража «Красная звездочка». А оттуда — рукой подать. Следующий дом. Вероятно, там вам помогут. Вы пробовали дать объявление в местном листке или выставить открытку в витрине у Гровера?

Марголис насупил брови. У него были очень бледные зелено-голубые глаза, похожие на птичьи яйца и усеянные бурыми крапинками.

— Я ничего не смыслю в таких вещах. Для меня все это слишком приземленно, — вяло молвил он, обводя взглядом кричаще-безвкусный интерьер вестибюля. — При обычных обстоятельствах об этом позаботилась бы моя сестра, но во вторник она уехала. Во всяком случае, я так думаю. — Марголис вздохнул и всем телом навалился на конторку. — Час от часу не легче. Похоже, я совсем увяз в грязи.

— Ступайте в Министерство труда и занятости, сэр, — твердо повторил Кэм, после чего резко отпрянул и принялся ловить разлетающиеся бумаги: в здание вошел констебль Дрейтон, и от двери потянуло сквозняком. — Черт, надо что-то делать с этими дверьми. Получается, что мы тут отапливаем улицу.

Марголис не шелохнулся. Он стоял и смотрел, как сержант дергает хромированные дверные ручки и, согнувшись пополам, изучает замок с круглым язычком.

— Интересно, что сделала бы Энн? — беспомощно молвил Марголис. — Уехала, оставила меня в мусорной куче. Это совсем не в её духе.

Быстро теряя запасенное терпение, Бэрден сказал:

— Если для меня ничего нет, я поехал в Сьюингбери, сержант. При желании можете сопровождать меня, Дрейтон.

— Никаких сообщений для вас нет, сэр, — ответил Кэм. — Но я слышал, что Обезьяна Мэтьюз на свободе.

— Да, я так и думал, — сказал Бэрден.


В машине стоял мощный обогреватель, и Бэрден даже немного жалел, что до Сьюингбери не пятьдесят миль, а всего пять. Когда Дрейтон свернул на Кингзбрук-роуд, лобовое стекло уже успело запотеть.

— Кто такой Обезьяна Мэтьюз, сэр? — спросил констебль, проезжая мимо дорожного знака, отменявшего все ограничения, и поддавая газу.

— Вы ведь у нас совсем недавно, верно? Обезьяна — негодяй, вор и мелкий мошенник. Его посадили год назад за попытку учинить взрыв. Так, по-мелочи, крошечной бомбочкой. Ему уже за пятьдесят, страшен как смертный грех. Вместилище всех людских слабостей, включая волокитство.

— Вас послушать, так он и не человек вовсе, — без улыбки ответил Дрейтон.

— На вид — что твоя обезьяна, — резковато проговорил Бэрден. — Если вы — о внешности.

Инспектор не видел причин превращать обмен служебными сведениями в приятельскую беседу. Он считал, что Уэксфорд ведет себя неправильно, выказывая явное расположение к Дрейтону. Если начать перешучиваться с подчиненными и панибратствовать с ними, тотчас сядут на шею. Бэрден отвернулся и уставился на промерзшие поля вокруг.

— Он дымит как труба и кашляет, будто чахоточный, — холодно проговорил инспектор. — Завсегдатай «Пегого пони» в Стауэртоне. Присматривайте за ним. Вы непременно встретитесь. Не надейтесь, что сия чаша минует вас.

Пусть знает. Надо рассказать все без прикрас, избавив парня от живописных подробностей, которыми наверняка изобиловало бы повествование Уэксфорда. Старшему инспектору было приятно некое чувство товарищества, объединявшее его с субчиками вроде этого Обезьяны Мэтьюза. Что ж, в его положении такое вполне допустимо. Но Дрейтон не должен видеть забавной стороны дела. Бог знает, куда это может его завести. Бэрден украдкой взглянул на смуглый, жесткий и резкий профиль констебля. Эти скрытные молодые ребята все одним мирром мазаны, подумал он. На вид — ничего, зато внутри — комок нервов и клубок комплексов.

— Первая остановка — у Нобби Кларка, сэр?

Бэрден кивнул. Интересно, сколько ещё Дрейтон будет отращивать шевелюру? Неделю, две, три? Пока не сделается похожим на какого-нибудь барабанщика из рок-группы? Разумеется, Уэксфорд был прав: нельзя допускать, чтобы любой ворюга мог сразу же распознать легавого по дождевику и башмакам. Но это байковое полупальто с капюшоном — конец всему! Если выстроить шайку злодеев и присовокупить к ним Дрейтона, едва ли кто-нибудь сумеет отделить овнов от козлищ.

Машина остановилась у маленькой обшарпанной ювелирной лавчонки.

— Не оставляйте её на желтом квадрате, Дрейтон, — велел Бэрден, прежде чем водитель успел включить ручной тормоз.

Они вошли в лавочку. За прилавком стоял крепко сбитый коротышка в лиловой кепочке, надвинутой на глаза, но тем не менее едва ли не полностью скрывавшей его лысый череп. Он вертел в пальцах браслет и перстень.

— Ну и холодрыга нынче утром, — сказал Бэрден.

— До костей пробирает, сэр, — отвечал Нобби Кларк — ювелир, а при случае — и скупщик краденого добра. Говоря, он сделал два-три мелких шажка в сторону инспектора, поскольку рост не позволял ему выглянуть из-за плеча женщины, которая принесла украшения на оценку. Теперь Бэрден видел всю его громадную голову целиком. Она была похожа на какой-то крупный корнеплод — брюкву или, возможно, кольраби. Бесформенное родимое пятно ещё больше усиливало это сходство.

— Не торопитесь, — сказал инспектор Кларку. — У меня много времени.

И занялся осмотром многочисленных напольных часов. Женщина, с которой торговался Нобби, была из разряда вполне приличных, Бэрден мог бы в этом поклясться. Несмотря на относительную молодость, она носила толстое и длинное, ниже колен, твидовое пальто, а сумочка, из которой женщина извлекла завернутые в скромный носовой платок украшения, во время оно, судя по всему, стоила недешево. У женщины слегка дрожали руки, и Бэрден заметил на каждой из них по обручальному кольцу. Возможно, причиной дрожи был собачий холод в неотапливаемой лавке Нобби, но срывающийся голос мог свидетельствовать только о волнении, да ещё о том, что такая женщина, естественно, чувствовала себя здесь не в своей тарелке.

Во второй раз за сегодняшний день инспектору пришлось подивиться тону и выговору.

— Я всегда была убеждена, что это дорогой браслет, — сказала женщина с нотками стыда в голосе. — Муж дарил мне только прекрасные вещи.

— Смотря что называть прекрасным, — ответил Нобби, и Бэрден понял, что заискивающий тон и подобострастные интонации лавочника предназначены ему. На самом деле Нобби был глух к мольбам, как гранитная глыба. — Знаете, что, — продолжал ювелир, — я возьму у вас все за десять фунтов.

В ледяном воздухе висели облачка пара от частого дыхания женщины.

— Нет, это невозможно, — ответила она, стараясь успокоить свои руки, которые продолжали теребить платок, отчего браслетик глухо бряцал о стеклянный прилавок.

— Дело хозяйское, — сказал Нобби Кларк, невозмутимо наблюдая, как женщина закрывает сумочку. — Итак, мистер Бэрден, чем могу служить?

Несколько секунд инспектор молчал. Он чувствовал, что женщина унижена, ощущал её разочарование, похожее скорее на боль любящего сердца, нежели на негодование уязвленной гордости.

— Прошу прощения, — тихо молвила она, протискиваясь мимо Бэрдена. Женщина натягивала перчатки и смотрела на него странным неподвижным взглядом, которому, говорят, специально обучают монахинь. Ей уже под сорок, подумал инспектор, и красота увяла. Да тут ещё тяжелые времена. Он учтиво распахнул для неё дверь.

— Большое спасибо, — проговорила женщина, но не с благодарностью, а скорее с легким удивлением, как человек, давным-давно отвыкший от таких знаков внимания и навсегда примирившийся с этой потерей.

— Надо полагать, вы не видели ни одной из этих вещей? — сердито спросил Бэрден, сунув под мясистый нос Нобби опись похищенных изделий из стекла.

— Я уже говорил вашему молодому помощнику, сэр.

Дрейтон едва заметно напрягся и сжал губы.

— Поглядеть, что ли?

Нобби открыл рот, чтобы обратиться к инспектору с жалобными увещеваниями, и его зубы засверкали золотыми пломбами, такими же яркими, как позолота на часах. Но Бэрден сказал:

— Не вздумайте отсылать меня за ордером. На улице слишком холодно.

Обыск ничего не дал. Когда Бэрден вышел из подсобки, его руки были красны от холода и совсем онемели.

— Пещера Аладдина за полярным кругом, — проворчал он. — Ладно, пока все.

Поскольку Нобби не только скупал краденое, но и от случая к случаю подрабатывал в полиции осведомителем, инспектор коснулся нагрудного кармана, который слегка оттопыривался, нарушая строгие линии нового костюма. Там лежал бумажник.

— Можете что-нибудь сообщить?

Нобби склонил свою садово-огородную голову набок и с надеждой в голосе ответил:

— Обезьяна Мэтьюз на воле.

— Сказали бы что-нибудь новенькое, — прошипел Бэрден.

Когда они вернулись в участок, двери уже починили, и теперь открыть их можно было только с великим трудом. Сержант Кэм сидел спиной к конторке и тюкал на машинке; его палец завис в теплом воздухе, на лице застыла озадаченная мина. Завидев Бэрдена, он произнес так злобно, как только позволяли его природное тугодумие и бычья невозмутимость.

— Только что от него избавился.

— От кого?

— От шута, который пришел, когда вы собирались уезжать.

Бэрден рассмеялся.

— Вы не в меру сострадательны, Кэм.

— По-моему, он решил, что, если поканючит подольше, я отправлю к нему домой констебля Пича делать уборку. Он живет в коттедже «Под айвой» на Памп-лейн, вдвоем с сестрой, только сейчас она уехала, бросив его на произвол судьбы. Во вторник отправилась на вечеринку и не вернулась.

— И он пришел сюда, потому что нуждается в домработнице? — с легким любопытством спросил Бэрден. Полицейские стараются по мере возможности избегать внесения новых имен в списки пропавших без вести.

— Говорит, что не знает, как ему быть. Энн никогда прежде не уезжала, не оставив записки. Энн — то, Энн — сё. Как будто она была опекуншей собственного братца.

Сержант был человеком словоохотливым. Интересно, подумал Бэрден, насколько много отсебятины Кэма в пространных причитаниях Руперта Марголиса?

— Старший инспектор здесь? — спросил он.

— Вон идет, сэр.

На Уэксфорде было пальто. То самое безобразное серое пальто, которое никогда не сдавали в чистку. И цвет, и фактура мягкого материала делали Уэксфорда ещё больше похожим на слона, особенно сейчас, когда он тяжело спускался по лестнице, засунув руки в глубокие карманы, которые оттопыривались и сохраняли форму здоровенных кулаков старшего инспектора, даже если самих кулаков в них не было.

— Идете искать кормушку, сэр? — спросил Бэрден.

— Вообще-то можно и закусить, — Уэксфорд толкнул дверь. Та застряла, и ему пришлось толкнуть её ещё раз. Кэм со злорадной ухмылочкой повернулся к пишущей машинке.

— Есть новости? — поинтересовался Бэрден, когда они очутились среди ваз с гадючьим луком и угодили под порыв ветра.

— Ничего особенного, — отвечал Уэксфорд, плотнее натягивая шляпу на голову. — Обезьяна Мэтьюз на свободе.

— Неужели? — молвил Бэрден, подставляя ладонь под первые капли холодного дождя.

3

Если в пятницу утром старший инспектор Уэксфорд сидит за своим столом розового дерева и читает приложение к «Дейли-телеграф», значит, жизнь в Кингзмаркхеме сделалась ещё скучнее, чем обычно. Перед инспектором стояла чашка чая, калорифер приятно гудел, серые домотканые шторы были наполовину задернуты, и Уэксфорд не видел секущих струй дождя. Поправив лампу на струбцине, чтобы свет падал на страницу, инспектор пробежал глазами статью о пляжах Антигуа. Его маленькие зрачки цвета кремния весело сверкали, когда взор Уэксфорда задерживался на какой-нибудь особенно яркой рекламе одежды или аксессуаров. Инспектор был облачен в серый двубортный костюм с пузырями под мышками и оттопыренными карманами. Он переворачивал страницы и чувствовал легкую скуку. Уэксфорда не интересовали кремы «после бритья», помады для волос и здоровые диеты. Дородный и грузный, он, тем не менее, был крепок и силен. Но вот лицом не вышел. Уэксфорд напоминал Силена с коротким пухлым носом и широким ртом. Если верить классикам, Силен был постоянным собутыльником Бахуса, но инспектор Уэксфорд не мог похвастаться такой близостью к божеству, поскольку лишь изредка заглядывал в «Оливу и голубь» в обществе Бэрдена и всегда ограничивался одной пинтой пива.

Когда до конца журнала оставалось каких-нибудь две страницы, Уэксфорд наткнулся на статью, которую счел достойной внимания. Он не был неотесанным мужланом, а с недавнего времени начал интересоваться новомодным видом капиталовложений — покупкой живописных полотен. Когда в кабинет вошел Бэрден, старший инспектор рассматривал цветные фотографии двух картин и их создателя.

— Похоже, все тихо, — заметил Бэрден, поглядывая на приложение к «Телеграф» и груду писем на столе Уэксфорда. Зайдя за спину старшего инспектора, он тоже принялся глазеть на журнал. — Мир тесен, — продолжал Бэрден. Что-то в его голосе заставило Уэксфорда поднять голову и вскинуть одну бровь. — Этот парень вчера заходил сюда. — Инспектор ткнул пальцем в лицо на фотографии.

— Кто? Руперт Марголис?

— Он ведь художник, верно? Я-то думал, просто стиляга.

Уэксфорд усмехнулся.

— Тут говорится, что он — двадцатидевятилетний гений, и одну из его картин — «Там, где начинается ничто», недавно приобрела галерея Тейт. — Старший инспектор просмотрел колонку текста. — «Марголис, чье полотно „Портрет грязи“ было написано в пору возникновения Театра жестокости, использовал не только масляные краски, но также угольную пыль и чайный лист. Он работает в разных техниках и любит выявлять свойства веществ, перенося их в, казалось бы, неподобающие им места». И так далее в том же духе. Ну, ну, Майк, не стройте такую мину. Давайте не будем зашоривать глаза. Зачем он сюда пожаловал?

— За домработницей.

— О, так мы теперь — бюро добрых услуг? «Веники и тряпки Бэрдена»?

Инспектор рассмеялся и вслух прочел абзац, на который указывал толстый палец Уэксфорда:

— «Некоторые наиболее блистательные работы Марголиса — итог двух лет, проведенных в Ибизе, но весь последний год художник и его сестра живут в Сассексе. Марголис творит в студии, которой более четырех сотен лет. Она размещается в перестроенной гостиной коттеджа „Под айвой“ в Кингзмаркхеме. Именно здесь, под усыпанной кроваво-красными ягодами айвой, после шести месяцев жестоких мук творчества художник дал жизнь своему шедевру, который сам он в шутку называет „Ничто“.

— Звучит весьма жизнеутверждающе, — сказал Уэксфорд. — Но это не для нас, Майк. Мы не можем позволить себе породить ничто.

Бэрден устроился в кресле, положив на колени журнал.

— Очень занятно, — сообщил он. — «Анита — бывшая натурщица и веселая девушка из Челси. Ее часто видят на Хай-стрит Кингзмаркхема, куда она приезжает за покупками на белом спортивном „альпине“… Что до меня, то я её ни разу не встречал, иначе, наверное, запомнил бы. Но слушайте: „Этой изящной смуглянке двадцать три года, у неё обворожительные зеленые глаза. Именно она изображена на полотне Марголиса „Энн“, за которое один южноафриканский коллекционер предлагал художнику две тысячи фунтов стерлингов. Преданность сестры служит Марголису неиссякаемым источником вдохновения. Именно благодаря её заботе он создал свои лучшие произведения и, говорят, шесть месяцев назад сестринская любовь стала причиной расторжения помолвки Аниты с романистом и поэтом Ричардом Фэрфэксом“.

Уэксфорд поглаживал пальцами стеклянную статуэтку, недавно прибывшую в участок в комплекте с письменным столом и шторами.

— Почему бы вам не покупать «Телеграф» самому, если вы такой любитель чтения? — ворчливо спросил он.

— Я читаю лишь потому, что тут написано о нашем городе, — ответил Бэрден. — Странное дело: вокруг происходит столько событий, а ты — ни сном ни духом…

— В тихом омуте… — нравоучительным тоном изрек Уэксфорд.

— Не знаю, как насчет омутов, — сказал Бэрден, которого коробило, когда кто-то пренебрежительно отзывался о его родном городе, — но эта девица и впрямь чертовка. — Он закрыл журнал. — Изящная смуглянка с обворожительными зелеными глазами. Едет на вечеринку и не возвращается…



Уэксфорд бросил на него тяжелый пронизывающий взгляд. Вопрос старшего инспектора прозвучал как сухой треск выстрела:

— Что?

Бэрден удивленно вскинул голову.

— Я сказал, что она поехала на вечеринку и не вернулась домой.

— Это я слышал, — к раздражению старшего инспектора начала примешиваться тревога, голос зазвучал резче, игриво-насмешливые нотки исчезли, и Уэксфорд мгновенно насторожился. — Я знаю, что вы сказали. Но не знаю, почему. Откуда вам известно, что она не вернулась?

— Как я уже говорил, этот гений заглянул к нам в поисках домработницы. Мало-помалу они с Кэмом разговорились, и он сказал, что не видел сестру со вторника, когда та отправилась на вечеринку.

Уэксфорд медленно поднялся со стула. На грубом морщинистом лице появилась озадаченная мина. Впрочем, она выражала не только растерянность. Что же еще? Сомнение? Страх?

— Вечером во вторник? — нахмурившись, переспросил старший инспектор. — Вы уверены, что речь идет о вечере вторника?

Бэрден не любил, когда сослуживцы играли в таинственность.

— Послушайте, сэр, он ведь даже не заявил об исчезновении сестры. Чего это вы так суетитесь?

— Суета? Черт, вы называете это суетой? — гаркнул Уэксфорд. — Майк, если её зовут Энн, и она пропала во вторник вечером, значит, дело серьезное. Нет ли в журнале её фотографии? — Старший инспектор резко выхватил у Бэрдена «Телеграф» и ловко перелистал его. — Нет, — с досадой молвил он. — Готов биться об заклад, что у её братца тоже ни одной не найдется.

— С каких это пор, — смиренно молвил Бэрден, — мы начали так волноваться только из-за того, что какой-то незамужней, хорошенькой и, вероятно, зажиточной девице вдруг приходит в голову сбежать с любовником?

— А вот с этих самых пор и начали, — прошипел Уэксфорд. — С нынешнего утра, когда принесли все это.

Груда утренней почты на столе старшего инспектора напоминала мусорную кучу, но Уэксфорд сразу же отыскал в ней нужный конверт и показал его Бэрдену.

— Мне это совсем не нравится, Майк, — молвил он, вытряхивая из конверта сложенный лист плотной бумаги. Полупрозрачная стеклянная фигурка цвета индиго отбросила на листок тусклый призрачный отсвет, будто лучи лампы пронизывали пузырек с чернилами. — Затишье кончилось.


Теперь вместо журнала на коленях Бэрдена лежало анонимное письмо, нацарапанное красной шариковой ручкой.

— Вы знаете, какую чертову уйму анонимок мы получаем, — сказал Уэксфорд. — Я едва не выкинул этот листок в корзину.

Почерк с наклоном влево, крупный, размашистый и явно измененный. Бумага чистая, а в самом письме — ни единого неприличного слова. И если Бэрден чувствовал омерзение, то лишь из-за трусости, проявленной автором письма, которому пришла охота безнаказанно подразнить полицию, а заодно и пощекотать себе нервы.

Инспектор прочел письмо.

«Во вторник вечером, между восемью и одиннадцатью, в наших краях была убита девушка по имени Энн. Порешил её молодой парень маленького роста, смуглый. Ездит на черной машине. Звать Джефф Смит».

Бэрден поморщился, отложил письмо и взял в руки конверт.

— Отправлено из Стауэртона, — сказал он. — Вчера в половине первого. Написано от руки, и это весьма опрометчиво со стороны автора. Наш опыт свидетельствует о том, что обычно анонимы вырезают слова из газет.

— Думаете, наши графологи непогрешимы? — насмешливо спросил Уэксфорд. — Вы хоть раз слышали, чтобы кто-то из этих умников высказывал четкое и ясное суждение? Лично я — никогда. Если у получателя письма нет образца вашего нормального почерка, можете не утруждать себя возней с газетой и ножницами. Пишите с наклоном влево, да поразмашистее, и в том случае, если в обычных условиях у вас мелкий почерк с наклоном вправо, инкогнито вам обеспечено, будьте спокойны. Конечно, я отправлю этот листок в лабораторию, но буду крайне удивлен, если там мне скажут что-нибудь такое, о чем я не догадался бы сам. Лишь одно в этом письме остается для меня тайной. И я найду отправителя, как только раскрою её.

— Бумага, — задумчиво пробормотал Бэрден, ощупывая плотный бежевый лист с бледными водными знаками.

— Вот именно. Либо я очень ошибаюсь, либо это бумага ручной выделки. Но автор письма едва ли стал бы покупать такую. Он — малограмотный человек. Взгляните на это «Звать Джефф Смит».

— Может, он работает в писчебумажном магазине, — задумчиво проговорил Бэрден.

— Скорее, у человека, который заказал эту бумагу продавцу канцтоваров.

— Вы полагаете, что он у кого-то в услужении? Это значительно сужает зону поиска. Много ли здесь людей, нанимающих слуг мужского пола?

— Да, много. Местные жители нанимают садовников, Майк. Надо начинать с писчебумажных магазинов, причем с дорогих. Значит, Кингзмаркхем можно исключить. Едва ли Брэддон торгует бумагой ручной выделки, а уж Гровер — и подавно.

— Я смотрю, вы всерьез взялись за дело, сэр.

— Да. Мне понадобятся Мартин, Дрейтон, Брайент и Гейтс. В кои-то веки к нам пришло анонимное письмо, которое нельзя воспринимать как чью-то дурацкую шутку. А вы, Майк, пожалуй, потолкуйте с двадцатидевятилетним гением. Посмотрим, что вам удастся из него вытянуть.

Когда все собрались, Уэксфорд уселся за стол рядом с Бэрденом и сказал:

— Я не освобождаю вас от текущих дел. Во всяком случае, пока. Достаньте список избирателей и найдите в нем всех Джеффри Смитов, проживающих в этих местах. Особое внимание — Стауэртону. Я хочу, чтобы к концу дня вы раздобыли сведения о каждом из них. Мне надо знать, не найдется ли среди этих Смитов смуглого коротышки, который раскатывает на черной машине. Это все. Пожалуйста, не стращайте жен, не требуйте показать гараж. Ограничьтесь непринужденной беседой. Но смотрите в оба. Сержант Мартин, взгляните на этот лист. Если найдете в одном из писчебумажных магазинов точно такой же, принесите сюда, чтобы мы могли их сличить…

Когда полицейские покинули кабинет, Бэрден с желчной досадой воскликнул:

— Смит! Нет, это ж надо, Смит!

— Кое-кого и впрямь так зовут, Майк, — напомнил ему Уэксфорд, после чего сложил «Телеграф» так, чтобы фотография Марголиса оказалась сверху, и заботливо спрятал журнал в ящик стола.


— Эх, сумей я только найти спички, угостил бы вас кофе, — пробормотал Руперт Марголис, беспомощно роясь в залежах грязных чашек, початых молочных бутылок и мятых оберток из-под полуфабрикатов на кухонном столе. — Во вторник вечером тут, вроде, был коробок. Я вернулся часов в одиннадцать. Все пробки в доме перегорели. Обычное дело. Тут валялась груда газет. Я схватил их и выкинул за заднюю дверь. Мусорные баки вечно набиты под завязку. Но тогда мне удалось найти спички. Под газетами лежало коробков пятнадцать. — Он тяжко вздохнул. — Бог знает, где они теперь. Я почти не стряпал.

— Держите, — сказал Бэрден, протягивая ему картонку со спичками, полученную в «Оливе и голубе» вместе с выпивкой.

Марголис наполнил кофеварку бурой жижей, при этом кофейная гуща потекла в раковину, облепив стенки мойки и баклажан, плававший в грязной воде.

— А теперь давайте разберемся, — предложил инспектор.

Ему понадобилось полчаса, чтобы вытянуть из Марголиса голые факты, но и теперь Бэрден не был уверен, что сумел разложить их по полочкам.

— Итак, ваша сестра, которую зовут Анита, или Энн, собиралась отправиться на вечеринку к мистеру и миссис Которн, владельцам станции техобслуживания в Стауэртоне. Это было во вторник. Когда вы вернулись домой в одиннадцать часов (покинув дом в три пополудни), сестры не было. Ее машины тоже. Обычно белый «альпин» стоит на дорожке у парадной двери, правильно?

— Правильно, — с тревогой ответил Марголис.

В кухне не было потолка, только крыша из рифленого железа, поддерживаемая древними балками. Живописец уселся на край стола и принялся таращиться на свисавшую с перекрытий паутину, чуть поворачивая голову, когда источаемый кофеваркой пар покачивал грязно-серые пряди.

— Чтобы сестра могла войти в дом, вы не стали запирать заднюю дверь, — деловито и немного резко продолжал Бэрден. — Вы легли спать, но вскоре вас разбудил телефонный звонок. Мистер Которн хотел знать, куда подевалась ваша сестра.

— Да. Я очень рассердился. Которн — жуткий старый зануда, и я никогда не разговариваю с ним, если этого можно избежать.

— Вы ни капельки не встревожились?

— Нет. С чего бы? Я решил, что сестра передумала и поехала куда-то еще, — художник сполз со своего насеста и обдал холодной водой две заляпанные кофейные чашки.

— Около часа ночи вы снова проснулись, потому что потолок вашей спальни осветили фары какой-то машины. Вы подумали, что вернулась сестра, поскольку на Памп-лейн нет других жильцов. Но вы так и не встали с постели.

— Я был утомлен и тотчас уснул опять.

— Да, кажется, вы сказали, что ездили в Лондон.

Кофе оказался на удивление вкусным. Бэрден попытался забыть о том, что чашка богато инкрустирована грязью, и наслаждался напитком. Похоже, кто-то совал в сахарницу мокрые ложки, а однажды туда, судя по всему, погрузили вымазанный повидлом нож.

— Я ушел из дому в три часа, — продолжал Марголис с рассеянно-мечтательной миной. — Энн ещё была здесь. Она сказала, что её не будет дома, когда я вернусь, и велела захватить ключ.

— И вы захватили?

— Разумеется, захватил! — воскликнул живописец, внезапно впадая в раздражение. — Я же не слабоумный. — Он единым духом проглотил свой кофе, и его бледные щеки чуть порозовели. — Я оставил машину на вокзале в Кингзмаркхеме и отправился обсуждать свое будущее представление.

— Представление? — растерянно переспросил Бэрден. В его сознании это слово было прочно увязано с пляшущими девицами и клоунами в вечерних костюмах.

— Ну, выставку, — раздраженно втолковал ему Марголис. — Показ моих работ. Господи, какие же вы все тут обыватели. Мне это стало ясно ещё вчера, когда никто из вас, похоже, не узнал меня, — он бросил на Бэрдена взгляд, исполненный черного подозрения, словно сомневался в профессиональной пригодности инспектора. — Как уже говорилось, я отправился на встречу с устроителем. Он — директор Мориссотской галереи на Найтсбридж. После переговоров этот человек неожиданно пригласил меня пообедать. Но все эти переезды вконец измотали меня. Директор галереи оказался страшным занудой, и я совсем измучился, внимая его разглагольствованиям. Вот почему я не встал, когда увидел фары машины Энн.

— А вчера утром вы нашли её «альпин» на дорожке?

— Грязный, мокрый, с возмутительной наклейкой на лобовом стекле. Кто-то прилепил туда полосу «Нью-стейтсмен», — Марголис вздохнул. — Весь сад был усеян газетами. Вы могли бы прислать кого-нибудь, чтобы убрали? Или попросить городской совет? Наверное, нет?

— Нет, — твердо ответил Бэрден. — А в среду вы выходили из дома?

— Я работал, — отвечал Марголис. — Да и сплю я довольно много. — Он помолчал и рассеянно добавил: — Когда придется, понимаете? — Внезапно его голос зазвучал истошно, и Бэрдену подумалось, что гений малость не в своем уме. — Но я же без неё пропаду! Прежде она никогда не бросала меня вот так, ни слова не сказав! — Он вскочил, опрокинув стоявшую на полу бутылку с молоком. Горлышко откололось, и на бурый ковер хлынул поток скисшей белой дряни. — О, боже. Если вы не хотите ещё кофе, пойдемте в студию. У меня нет фотографии сестры, но я могу показать вам её портрет, коли вы думаете, что от этого будет прок.

В студии было общим счетом штук двадцать полотен, причем одно из них занимало целую стену. Прежде Бэрдену лишь раз в жизни доводилось видеть картину ещё более исполинских размеров. То был «Ночной дозор» кисти Рембрандта. Инспектор весьма неохотно окинул это творение взором во время своего однодневного наезда в Амстердам. На полотне Марголиса были изображены какие-то неистово пляшущие фигуры, которые казались объемными благодаря примененной творцом технике. Помимо масляных красок, автор налепил на холст вату, металлические стружки и перекрученные полоски газетной бумаги. Бэрден поразмыслил и решил, что, пожалуй, «Ночной дозор» ему больше по нраву. Если портрет Аниты был выполнен в том же стиле, что и эта полумазня-полулепнина, едва ли он поможет опознать девушку. Она наверняка окажется одноглазой, с зелеными губами и металлической мочалкой в ухе.

Бэрден уселся в кресло-качалку, предварительно убрав оттуда потускневший серебряный поднос, измятый тюбик из-под краски и какой-то деревянный духовой инструмент предположительно средиземноморского происхождения. На всех горизонтальных поверхностях, включая пол, грудами лежали газеты, одежда, грязные чашки и блюдца, бутылки из-под пива. Возле телефона стояла стеклянная ваза с увядшими нарциссами и позеленевшей водой. Один цветок со сломанным стеблем нежно склонил высохшую головку на толстый ломоть заплесневевшего сыра.

Наконец Марголис вернулся с портретом, который приятно поразил инспектора. Он был выполнен в традиционной технике в стиле старых мастеров (хотя Бэрден этого не знал). На холсте был запечатлен бюст девушки. Глаза её очень напоминали глаза брата — синие, с малахитовым оттенком, а волосы, такие же черные, как у Руперта, двумя широкими полумесяцами обрамляли щеки. Лицо было острое, ястребиное, но, тем не менее, прекрасное, рот изящный и при этом — пухлый, нос с едва заметной, почти призрачной горбинкой. Марголис то ли уловил, то ли придал образу сестры некую задиристую одухотворенность. И, если бы она, как считал Бэрден, не умерла молодой, то в один прекрасный день могла бы превратиться в грозную и неимоверно противную старуху.

Поскольку работу, представляемую автором, принято нахваливать, инспектор смущенно и робко проговорил:

— Очень мило. Просто здорово.

Вместо того, чтобы выказать признательность или удовлетворение, Марголис просто сказал:

— Да, чудесно. Одно из лучших моих произведений, — он водрузил картину на свободный подрамник и радостно оглядел её, вновь придя в прекрасное расположение духа.

— Знаете, что, мистер Марголис, в таких случаях, как ваш, правила предписывают нам спрашивать родственников, где, по их мнению, может быть пропавший без вести человек. — Художник кивнул, не поворачивая головы. — Пожалуйста, сосредоточьтесь, сэр. Как вы думаете, где сейчас ваша сестра?

Инспектор поймал себя на том, что говорит все более суровым тоном, словно какой-нибудь директор школы. Быть может, он просто предубежден? Бэрден прибыл в коттедж «Под айвой», продолжая размышлять о статье в «Телеграф», служившей ему своего рода путеводителем, источником сведений о брате и сестре, сведений, получить которые от Марголиса он смог бы лишь ценой многочасовых усилий. Теперь же он, наконец, осознал, почему была написана эта статья и что представлял собой Руперт Марголис. Инспектор беседовал с гением или, если сделать скидку на журналистскую тягу к преувеличениям, с человеком, наделенным огромным дарованием. Марголис был совсем не похож на других людей. Что-то в его голове и кончиках пальцев делало этого парня иным, обособливало его от ближних. Нечто такое, что, вероятно, будет до конца понято и оценено лишь спустя много лет после смерти живописца. Бэрден испытал чувство, очень похожее на благоговейный трепет, странное почтение, которое никак не вязалось с царившим вокруг беспорядком и с обликом этого бледнощекого битника, который, чего доброго, ещё окажется Рембрандтом наших дней. Да и мог ли он, Бэрден, деревенский полицейский, судить, высмеивать или утверждать, что он — не мещанин и не обыватель?

Смягчив тон, Бэрден повторил свой вопрос:

— Как вы думаете, мистер Марголис, где она может быть?

— С каким-нибудь дружком. У неё их несколько десятков, — он повернулся, опаловые глаза его затуманились и уставились в пустоту. Интересно, доводилось ли Рембрандту вступать в соприкосновение с полицией тех времен? Должно быть, тогда гении встречались чаще, решил Бэрден, и люди знали, как с ними обращаться.

— Во всяком случае, я бы так подумал, кабы не записка, — добавил Марголис.

Бэрден вздрогнул. Неужели художник тоже получил анонимное письмо?

— Какая записка? В ней говорилось о вашей сестре?

— То-то и оно, что записки нет, хотя она должна быть. Понимаете, Анита часто пропадала. Она не тревожила меня, если я работал или спал, — Марголис провел пальцами по длинным растрепанным волосам. — А кроме сна и работы, у меня не так уж много занятий. Но сестра всегда оставляла на видном месте записку. Возле моей кровати или ещё где. — Должно быть, он предался приятным воспоминаниям о предусмотрительности Аниты. — Обычно записка бывала пространной и обстоятельной: куда поехала, с кем, как убираться в доме, ну и… разные там мелкие поручения, понятно? — Марголис робко улыбнулся, но, когда зазвонил телефон, его улыбка сменилась кислой миной. — Это, небось, старый зануда Рассел Которн, — сказал художник. — Не дает мне покоя, требует, чтобы я сказал, где Анита.

Он оперся локтем о головку заплесневелого сыра и снял трубку.

— Нет её дома. Не знаю, где она.

Глядя на Марголиса, Бэрден гадал, какие-такие мелкие поручения давала ему сестра. Похоже, даже такой пустяк, как телефонный разговор, превращал художника в законченного человеконенавистника.

— Да будет вам известно, что у меня тут полиция. Разумеется, я вам сообщу, если сестра приедет. Да, да, да. Что значит, увидимся? По мне, так лучше бы нам не видеться. Мы и не видимся никогда.

— Теперь увидитесь, мистер Марголис, — вкрадчиво проговорил Бэрден. — Сейчас мы с вами отправимся в гости к мистеру Которну.

4

Уэксфорд в задумчивости сравнивал два листка бумаги. Один — с надписью красной шариковой ручкой, и другой — новенький, девственно чистый. Фактура, цвет и водные знаки на обоих листах были одинаковые.

— Все-таки их продавали у Брэддона, сэр, — сказал сержант Мартин. Он был ревностным и исполнительным служакой, и с лица его никогда не сходила угрюмо-сосредоточенная мина. — Гровер продает только блокноты и альбомы для рисования. Брэддон заказывает такую бумагу и лондонского поставщика.

— То есть, она приходит по заказу?

— Да, сэр. К счастью, её поставляют только одной покупательнице, миссис Аделине Харпер, проживающей на Уотерфорд-авеню в Стауэртоне.

Уэксфорд кивнул.

— Богатый квартал, — сказал он. — Большие старинные особняки.

— Соседи говорят, что сама миссис Харпер в отъезде, сэр. Отправилась на пасхальные каникулы. У неё нет слуг-мужчин. По понедельникам, средам и пятницам приходит домработница, вот и вся её челядь.

— Могла ли эта домработница прислать нам письмо?

— Дома там большие, сэр, и стоят поодаль друг от друга. Уотерфорд-авеню не подведомствен горсовету, это не район многоэтажек, где все друг друга знают. Тамошний люд живет обособленно. Соседи хоть и видели, как приходит и уходит домработница, но никто не знает её имени.

— Значит, ни нанимателю, ни соседям не ведома её привычка прикарманивать дорогую писчую бумагу и другие мелочи?

— Соседям известно лишь, что она средних лет, броско одевается и рыжеволосая, — ответил Мартин, несколько смущенный тем, что добытые им сведения так скудны.

— Понедельник, среда, пятница… Полагаю, она приходит, когда хозяйки нет дома?

— И сегодня — пятница, сэр. Но дело в том, что домработница приходит по утрам, и, когда я туда заглянул, её уже не было. «Только что прошла», — сказал мне один из соседей. Я пробежался до дороги, но женщина уже скрылась из виду.

Уэксфорд снова посмотрел на листы бумаги и на отчет из лаборатории. На анонимном письме не обнаружено никаких отпечатков пальцев. Духами оно не пахнет. Дешевую шариковую ручку, которой было нацарапано письмо, можно купить в любом писчебумажном магазине страны. Уэксфорд обладал богатым воображением, но даже он не мог представить себе цепь событий, приведших к появлению этого письма. Рыжеволосая домработница, у которой, наверное, и у самой рыльце в пушку, увидела или услышала нечто, заставившее её написать в полицию. Переписка подобного рода наверняка в диковину женщине такого типа — женщине, которая не прочь стянуть, что плохо лежит. И тем не менее, она (или какой-то близкий ей человек) написала эту анонимку. Возможно, со страху. А то и по злобе.

— Может, мы имеем дело с шантажом? — пробормотал Уэксфорд.

— Не совсем понимаю вас, сэр.

— Мы привыкли считать, что шантаж всегда удается или, по крайней мере, в течение какого-то времени приносит плоды. Но представьте себе, что шантажист с самого начала потерпел неудачу. Допустим, наша рыжеволосая женщина решила подоить Джеффа Смита, а тот отказался давать молочко. Если она обладает мстительной натурой, то вполне могла осуществить свою угрозу.

— Шантажисты всегда мстительны, сэр, — мудро заметил Мартин елейным голоском. — Вымогатель — мерзкая злобная тварь, хуже любого убийцы, сэр.

Уэксфорда всегда коробили нарочитые выражения почтения к его особе, а в сочетании с банальностями — тем паче. Он уже тысячу раз слышал такие речи, а посему резко сказал:

— Вводный урок окончен. Снимите, пожалуйста, трубку.

Мартин подскочил к телефону, прежде чем стих первый звонок.

— Это вас, сэр. Инспектор Бэрден.

Не вставая с места, Уэксфорд взял трубку. Скрученный в спираль провод растянулся и едва не повалил стеклянную статуэтку.

— Переставьте эту штуковину, — велел старший инспектор Мартину. Сержант убрал фигурку со стола и водрузил её на узкий подоконник. — Да? — буркнул Уэксфорд в трубку.

Судя по голосу, Бэрден пребывал в смятении.

— Я еду к Которну. Вы можете прислать сюда кого-нибудь, чтобы отогнать машину мисс Марголис? Дрейтона, если он не занят. Да, ещё надо бы обыскать коттедж, — инспектор перешел на шепот. — Тут такой бардак, сэр. Неудивительно, что хозяин искал домработницу.

— Мы тоже ищем домработницу, — сухо ответил Уэксфорд. — Расфуфыренную рыжеволосую модницу. — Он объяснил Бэрдену, как развиваются события, и услышал стук. — Что там у вас случилось?

— Кусок сыра упал в горшок с цветами.

— Господи, — пробормотал Уэксфорд. — Теперь я понимаю, что вы имели в виду, говоря о бардаке.


Марк Дрейтон спустился с крыльца полицейского участка и пересек мостовую. Чтобы добраться до Памп-лейн, ему предстояло прошагать всю Хай-стрит. Дойдя до газетной лавки Гровера, констебль остановился поглазеть на витрину. Невероятно, подумал он, чтобы Мартин хоть на миг допустил мысль, что в этой лавке могут торговать бумагой ручной выделки. Магазинчик был темный, почти убогий, как в трущобах большого города. Над ним возвышалась кирпичная стена, а сбоку, между лавкой и цветочным магазином, тянулась мощеная бурым булыжником улочка, которая вела к каким-то свалкам, сараям подозрительного вида и двум гаражам.

Создавалось впечатление, что выставленные в витрине товары валялись там уже несколько лет. Поскольку недавно была пасха, тут преобладали пасхальные открытки. Но это обстоятельство само по себе казалось случайным. В конце концов, остановившиеся часы тоже могут показывать правильное время, хотя это и происходит лишь дважды в сутки. Кроме пасхальных открыток, попадались и рождественские, несколько штук лежали плашмя и были покрыты пылью.

Среди открыток торчали чахлые цветы в горшках. Возможно, они были выставлены на продажу, но более вероятно, что кто-то ошибочно счел эту зелень способной украсить витрину. Земля в горшках высохла и скукожилась, между глиняными стенками и комлями растений зияли пропасти. Коробка с детской настольной игрой раскрылась, и клетчатая доска свисала с полки. Фишки валялись на полу вперемешку с конфетти, ржавыми гвоздями и опавшими листьями. Дрейтону подумалось, что он впервые в жизни видит такую устрашающую антирекламу.

Он уже собирался презрительно передернуть плечами и пойти дальше, но тут увидел сквозь грязное стекло стоявшую за прилавком девушку. Дрейтон не мог толком разглядеть её, а посему был вынужден удовольствоваться созерцанием силуэта и блестящих светлых волос. Когда девушка подошла к витрине и, открыв её, потянулась к стопке открыток, лежавшей рядом с детской игрой, констебль почувствовал легкое любопытство. Дрейтон с досадой отметил про себя, что девушке не пришло в голову собрать фишки или смахнуть с коробки пыль. Сам констебль был человеком дотошным, аккуратным и любил содержать в порядке как рабочие инструменты, так и личные вещи.

Движимый негодованием и стремлением показать девушке, что хотя бы один возможный покупатель не одобряет такую постановку дела, он поднял голову и посмотрел в глаза продавщицы. Дрейтон тотчас понял, кто она. Это лицо уже пятый день неотступно стояло перед его мысленным взором. Глядя на девушку, констебль чувствовал, как заливается краской. Она не могла знать, что он уже видел её прежде, а если и знала, то не подозревала, какие чувственные и мечтательные грезы посещали Дрейтона всякий раз, когда он воскрешал в памяти её образ, что бывало довольно часто, почти постоянно. Знать она не могла, но констеблю казалось, что и не знать этого девушка тоже не могла: наверняка те живые дикие картины, которые рисовало ему воображение, должны были каким-то образом передаваться на расстояние и достигать предмета его мечтаний.

Девушка словно не замечала Дрейтона. Лишь на мгновение её тусклые серые глаза встретились с его глазами. Она взяла с витрины колоду игральных карт, для чего ей пришлось присесть на корточки в куче пыли и конфетти, и вернулась к дожидавшемуся покупателю. У девушки были чересчур длинные и тонкие ноги. На коленках остались круглые пыльные заплатки. Дрейтон следил за медленно закрывающейся дверцей витрины. Сквозь её захватанное пальцами синеватое стекло ему была видна только копна серебристо-желтых волос продавщицы.

Констебль пересек переулок, обходя лужи, покрытые радужными разводами от пролитого бензина, и посмотрел в сторону гаражей, гадая, почему никто никогда не красил их ворота: ведь краска дешева, а наводить чистоту и придавать вещам веселый вид — чертовски приятное занятие. От ларька перед цветочной лавкой пахло желтыми нарциссами. Констеблю показалось, что между этими цветами и девушкой было нечто общее: все они выглядели свежими, нетронутыми, и все расцветали средь убожества. Грубо сколоченный цветочный ящик был достоин своего желтого содержимого не более чем жалкая газетная лавка — захватывающей дух красоты её работницы.

Неужели и днем в понедельник он испытывал к ней такие же чувства? Добравшись до перил моста и окинув взором речку, Дрейтон снова задал себе этот вопрос. Конечно, он видел её в городе, когда она делала покупки. Любой мужчина наверняка заметит такую девушку. Вот уже несколько месяцев констебль испытывал смутное влечение к ней. А в прошлый понедельник, под вечер, он проходил по этому самому мосту и видел, как на тропинке у реки девушка целовала какого-то мужчину. Тогда он испытал странное чувство, глядя на нее, такую беззащитную и уязвимую в плену страсти, которую при желании мог наблюдать любой прохожий, вышедший на прогулку в сумерках. Значит, девушка сделана из плоти и крови, не чужда чувственности и, следовательно, доступна.

Он вспомнил, как их фигуры отражались в темной воде. На мужчину Дрейтон не обратил ни малейшего внимания. А тонкое продолговатое отражение девушки дрожало и колыхалось. С той минуты её образ стал неотвязно преследовать Дрейтона; укоренившись в сознании, он тревожил констебля всякий раз, когда тот оставался в одиночестве.

Отражение самого констебля, гораздо более четкое сейчас, в полдень, чем отражение парня и девушки в сумерках, холодно смотрело на него из воды. Смуглое средиземноморское лицо с настороженными глазами и искривленными губами не выдавало мыслей его обладателя. Волосы у констебля были довольно длинные для полицейского. Он носил темно-серое байковое пальто, мешковатые брюки и свитер. Бэрдену это не нравилось, но придраться к Дрейтону он не мог: констебль был немногословен и замкнут, хотя его скрытность несколько отличалась от скрытности самого Бэрдена.

Отражение констебля дрогнуло и слилось с отражением ограды моста. Дрейтон порылся в карманах, проверяя, не забыл ли перчатки. Впрочем, он сделал это лишь для очистки совести: констебль редко что-либо забывал. Он оглянулся, но увидел только покупателей, детские коляски, велосипеды, высокую кирпичную стену и переулок, мощеный булыжником и усеянный мокрым мусором. Констебль зашагал к окраине городка, в сторону Памп-лейн.

Он никогда не бывал в этом отдаленном и почти деревенском районе Кингзмаркхема, но, подобно другим закоулкам, Памп-лейн представляла собой туннель со сводом из древесных крон. На здешней мостовой едва ли смогли бы разъехаться две машины. Из-за плетня на Дрейтона пялилась корова, её копыта топтали цветы примул. Констебль не интересовался естественной историей и не был подвержен пасторальным настроениям. Он смотрел только на белую спортивную машину, стоявшую двумя колесами на мостовой, — единственный рукотворный предмет, находившийся в пределах видимости. Разглядеть сам коттедж было сложнее, но Дрейтону это удалось. За зеленеющим боярышником и белыми цветами терновника виднелась узкая ободранная калитка. Ощетинившиеся колючками ветки блестели от воды. Дрейтон отвел их в сторону, окропив себе плечи. Стволы яблонь позеленели от лишайника. Перед домом росли деревья. Грязную белизну обшарпанных стен оживляли оранжевые цветы какого-то высокого кустарника. Дрейтон не знал, что это — айва, давшая название дому.

Констебль натянул перчатки и влез в «альпин». У Дрейтона не было почти никакого личного имущества, но, тем не менее, он уважал собственность в её вещественном выражении. Должно быть, приятно владеть такой машиной и раскатывать на ней. Его несколько раздражало то, что хозяйка, похоже, считала свое авто эдаким самоходным мусорным баком и бросала спички и окурки прямо на пол. Дрейтон понимал, что прикасаться можно только к тем деталям, без прикосновений к которым никак не обойтись, но стекло было залеплено газетой, и констеблю пришлось убрать её, иначе он не смог бы вести машину. Заслышав скрип веток боярышника по крыше «альпина», Дрейтон содрогнулся, словно колючки скребли его кожу.

Констеблю пришлось подавить соблазн поехать кружным путем через Форби. Движение в этот час было вялое, и оправдать такую поездку он мог бы разве что стремлением получить удовольствие. Но Дрейтон приучил себя бороться с искушениями. Впрочем, скоро его наверняка одолеет один большой соблазн. И, тем не менее, против заурядной блажи он устоит.

На спинке пассажирского сиденья валялась пятнистая желто-бурая шубка, источавшая терпкий пьянящий запах красивой женщины, и Дрейтон вновь принялся размышлять о любви, прошлой и будущей. Машина мягко катила по дороге. Констебль добрался до середины Хай-стрит, когда, наконец, заметил тревожное подрагивание стрелки на приборном щитке. Мотор опасно перегрелся. В этом квартале главной улицы не было станций техобслуживания, но констебль вспомнил, что видел гараж на Йорк-стрит, совсем рядом с ювелирным магазином Джоя и биржей труда.

Добравшись туда, Дрейтон поднял капот машины. В лицо ударила струя пара, и констебль отпрянул.

— Радиатор прохудился, — сказал он работнику.

— Я налью вам воды. Если не станете гнать, все будет в порядке. Вам далеко?

— Нет, — ответил Дрейтон.

Вода вытекала из радиатора едва ли не быстрее, чем работник заливал её. До полицейского участка было рукой подать. Констебль миновал ювелирный магазин с красными бархатными подушками в витринах, забитых горным хрусталем, и лавочку Гровера. В её сторону он даже не посмотрел. Поэзия не занимала большого места в его круге чтения и не была составной частью жизни констебля, но все же он готов был согласиться, что любовь мужчины — это вещь в себе, никак не связанная со всем остальным. К Гроверу он отправится после работы.


Гараж Которна выглядел куда внушительнее, чем тот, в который Дрейтон отогнал машину Аниты Марголис. Его корпуса занимали едва ли не весь стауэртонский перекресток. От крыши автосалона до шпиля на стеклянной кубической будке, в которой восседал принимавший покупателей Которн, тянулась желто-багровая вывеска: «Четыре галлона дам за три талона». В такие же цвета были выкрашены и восемь бензоколонок. Неоновая реклама над входом тоже краснела и желтела вовсю. Не так давно тут стояла купа серебристых березок. Бэрден помнил, как самоотверженно местные защитники природы пытались отразить нашествие Которна. Теперь остатки березовой рощи жались к стене салона, будто опешившие туземцы, окруженные чужестранными захватчиками.

За гаражом стоял старый дом, образчик новоготического возрождения с остроконечными башенками, маленькими бастионами, фронтонами и вычурными водосточными трубами. Сначала он назывался «Дом среди берез», и тут жили две сестры, старые девы. Но потом в дом вселились Которн и его жена. Они-то и обставили его всевозможными шедеврами чудовищного мебельного искусства викторианской поры. Камины были уставлены зелеными стеклянными вазами, чучелами птиц и восковыми фруктами под колпаками.

Окинув Руперта Марголиса подозрительным взглядом, Которн провел пришельцев в гостиную и отправился за своей благоверной.

— Последний писк моды, — мрачно буркнул Марголис. — Весь этот викторианский хлам.

Над камином висел писаный маслом портрет женщины в платье греческого покроя, с лилией в руках. Художник сердито взглянул на это произведение.

— Которну лет шестьдесят, а его женушка — старая карга, — сказал он. — Оба без ума от молодежи, которая, наверное, думает, что все это барахло досталось Которнам в подарок к свадьбе. — Марголис злорадно расхохотался.

Нечасто доводилось мне встречать таких бессердечных людей, подумал Бэрден, но, когда в комнату вошла миссис Которн, он понял, что имел в виду Марголис. Она была неимоверно худосочна и носила очень короткое платье почти без рукавов. Волосы женщины были выкрашены в одуванчиковый цвет, а прическа напоминала ершик для смахивания пыли.

— Ого-го! Привет, Ру. Куда это вы запропастились?

Бэрден понял, что она видит Марголиса второй или третий раз в жизни, но это не мешает ей давать художнику клички, будто персонажу из «Винни Пуха». Тоже мне, охотница на львов, подумал инспектор. Хозяйка плюхнулась в зачехленное кресло, выставив напоказ костлявые ноги. Марголис не обратил на неё ни малейшего внимания.

— Что это за история с Энн? — спросила старуха.

— Мы надеемся, что вы сумеете нам помочь, миссис Которн, — с нажимом проговорил Бэрден, обращаясь к ней, но глядя на самого Которна. Это был пожилой человек с седыми усами и военной выправкой. Если распространяющаяся среди юнцов мода на одежду военного образца захватит и старшее поколение, вполне возможно, что Которн тоже облачится в мундир. Он был бы просто неотразим в гусарской тунике.

— Во вторник вечером вы принимали гостей, мистер Которн. Мисс Марголис получила приглашение, но, насколько я понимаю, не приехала.

— Верно, — коротко ответил Которн. — Она заехала после полудня, сказала, что вечером непременно пожалует. Но не пожаловала. Я страшно разволновался, уж вы мне поверьте. Очень рад, что вас подключили к делу, ребята.

— А Дик Фэрфэкс аж из Лондона прикатил, чтобы повидаться с ней, — подхватила миссис Которн, придвигаясь поближе к Марголису. — Они были друзьями, и, надо сказать, близкими. — Она взмахнула накладными ресницами.

— Фэрфэкс? Писатель? — Бэрден впервые услышал о нем только нынче утром, но не хотел опять угодить в разряд мещан и обывателей.

Миссис Которн кивнула.

— Когда она не пришла, бедный Дикки обиделся и уехал часов в одиннадцать.

— Оставив на бензоколонке одну из моих лучших коньячных рюмок, — ворчливо ввернул Которн. — Совершенно безответственный малый.

— Но он пробыл у вас весь вечер? — спросил Бэрден.

С восьми до одиннадцати, подумал он. Если верить анонимке, надо обратить внимание именно на этот отрезок времени.

— Да, он был здесь. Приехал ровно в восемь и тотчас налег на крепкие напитки.

— Фу, какой ты гадкий, — грубовато проговорила миссис Которн. — Гадкий и завистливый. Ну, и что, если Энн предпочла его? — Она издала визгливый смешок. — У них с Расселом нечто вроде шашней.

Бэрден взглянул на Марголиса. Тот был погружен в мрачные размышления. Миссис Которн ткнула мужа в ребра костлявым пальцем.

— Или, может, он убедил себя в этом.

Розовая физиономия Которна сделалась пунцовой. Его волосы были похожи на белый каракуль или шерсть горного терьера.

Внезапно Марголис стряхнул оцепенение и обратился к Бэрдену, как будто в комнате никого, кроме них, не было:

— Энн дала Дикки отставку несколько месяцев назад. Теперь у неё кто-то другой. Никак не могу вспомнить его имя.

— Может быть, Джефф Смит? — спросил Бэрден, внимательно следя за лицами собеседников. Все трое состроили недоуменные мины. Инспектор помнил анонимное письмо наизусть: «Порешил её молодой парень маленького роста, смуглый. Ездит на черной машине. Звать Джефф Смит». Разумеется, Смит — не настоящее имя. Ну разве может человек быть Смитом?

— Хорошо, пока все, — сказал Бэрден. — Спасибо за помощь.

— Да ну, разве это помощь? — миссис Которн опять хихикнула и попыталась взять Марголиса за руку, но потерпела неудачу. — Вы без неё пропадете, Ру. Если мы с Расселом можем что-то для вас…

Бэрден думал, что Марголис и впредь будет отмалчиваться или скажет грубость, но художник уставился на миссис Которн невидящим взором, в глазах его читалась безысходность.

— До сих пор никто не мог, — ответил он и вышел из комнаты, расправив плечи. На какое-то мгновение его облик пришел в полное соответствие с представлениями Бэрдена о гениальности. Инспектор последовал за художником, Которн поплелся провожать гостей. От владельца гаража несло виски. У него была физиономия истинного солдафона — смелая, лихая, веселая и немного туповатая. Солдафонским было даже его имя. Много лет назад матушка нарекла этого человека Расселом, потому что сочетание Рассел Которн было весьма звучным и сулило великие деяния в будущем. Генерал сэр Рассел Которн! Кавалер того-то и сего-то! Каково, а? Впрочем, Бэрден был в общих чертах знаком с биографией Рассела Которна. Тот не выиграл ни одного сражения и сроду не командовал войсками. Он всю жизнь держал гараж.

— Я ищу Джеффа Смита. Возможно, он приятель мисс Марголис, — сказал инспектор.

Которн зычно расхохотался.

— Возможно-то возможно, да только я никогда о нем не слыхал. У неё толпы поклонников. Милая девушка. Хорошо водит машину и соображает в делах. Это я продал ей тачку. Так и познакомились. До чего же упорно она торговалась! Я аж восхитился. Неудивительно, что у неё столько парней.

— Вы тоже из их числа?

Вопрос был нелепый: Которн уже разменял седьмой десяток. Но ведь в наши дни «парнем» называют всякого любовника независимо от его возраста. Получается эдакий двусмысленный эвфемизм.

Какое-то мгновение Бэрдену казалось, что Которн не ответит. Но тот ответил. Правда, невпопад:

— Вы женаты?

— Да.

— Жуткое дело, а? — он помолчал и мрачно взглянул на работника бензоколонки, отсчитывавшего сдачу и зеленые талоны. — Стареть вместе… Ужасно! — Которн расправил плечи, словно вытягиваясь во фрунт. — Запомните: ваш долг — как можно дольше оставаться молодым. Живите, не сидите на месте, заведите юных друзей. Это — половина победы.

Очевидно, той единственной победы, которую он сумел одержать.

— И вы «завели» мисс Марголис? Так, мистер Которн?

Владелец гаража подался к Бэрдену, окатив его волной перегара.

— Один раз, — сказал он. — Один-единственный раз я водил её обедать в помфретский «Черитонский лес». Глупость, конечно. Официант меня знал. Видел с женой. Когда я делал заказ, он спросил: «Вашей дочери тоже подать копченого лосося, сэр?»

Но зачем тогда все это? Зачем выставлять себя таким дураком? Бэрден не был подвержен соблазнам, его крайне редко посещали грезы. Садясь в машину вместе с Марголисом, он задавался вопросом: почему именно те, кто не умеет воевать, вечно лезут на передовую?


И на ступеньках, и на лестничной клетке валялись картины. Смеркалось, и поэтому сержант Мартин споткнулся о груду выстиранного белья, лежавшего на полу перед дверью спальни Аниты Марголис.

— Ни писем, ни дневников, сэр, — сообщил сержант Бэрдену. — Сроду не видал столько шмоток в одном месте. Эта спальня — что лавка ткача.

— Магазин готового платья, — поправил Мартина Дрейтон. — Высшего разряда.

— Можно подумать, вы облазили все бутики на свете, — злорадно прошипел Бэрден. По его убеждению, Дрейтон был способен без зазрения совести приобрести своей женщине черное нижнее белье. За полуоткрытой дверью, подпертой золотистой сандалией, виднелась одежда; она была разложена на кровати и тесно развешана в двух набитых битком платяных шкафах.

— Если сестра уехала от вас по доброй воле, — сказал Бэрден Марголису, — она должна была захватить с собой кое-какую одежду. Тут чего-нибудь не хватает?

— Право, не знаю. Бессмысленно задавать мне такие вопросы. Энн вечно покупает барахло. Тут целые залежи.

— Кое-чего все-таки нет, — сказал Дрейтон. — Не вижу дождевика.

Мартин кивнул.

— Правильно. Меха и все такое на месте, а женского плаща нет. Во вторник вечером лило как из ведра.

— Иногда она берет с собой одежду, а иногда не берет, — пояснил Марголис. — Вполне возможно, что она уехала, в чем была, а потом купила себе все необходимое.

Оставив своих сотрудников заканчивать обыск, Бэрден спустился вниз вместе с художником.

— Значит, у неё были деньги?

Женщина, изображенная на портрете, женщина, располагающая таким обширным и, судя по всему, дорогостоящим гардеробом, едва ли удовольствуется тряпкой, походя купленной у «Маркса и Спенсера». Или её расходы оплачивал любовник? Всякое может быть.

— Какую сумму она взяла с собой?

— В понедельник ей пришел очередной чек. У сестры есть свои деньги, понимаете? Отец оставил ей все. Мы с ним терпеть не могли друг друга, поэтому его состояние досталось Энн. Раз в три месяца банк выплачивает ей деньги.

Бэрден вздохнул. Любой другой человек на месте Марголиса наверняка употребил бы выражения «ежеквартальные поступления» и «личный доход».

— Вам известно, на какую сумму был этот чек?

— Разумеется, известно! — резко бросил Марголис. — Я вам не малахольный какой-нибудь. Чеки всегда одинаковые, на пять сотен фунтов.

— И она увезла этот чек с собой? — наконец-то Бэрден нашел, за что ухватиться. Хоть какой-то мотив.

— Анита сразу же обналичила его и спрятала деньги в сумочку, — ответил Марголис.

— Все пять сотен? — воскликнул Бэрден. — Вы хотите сказать, что она отправилась на вечеринку с пятью сотнями фунтов в сумочке?

— Должно быть, так. Она имела привычку таскать деньги с собой, — беспечно ответил живописец, как будто речь шла о чем-то вполне естественном. — Понимаете, ей ведь могла попасться на глаза хорошая вещица, которую стоит купить. Поэтому Анита всегда была при деньгах. Она не любит расплачиваться чеками, потому что это неизбежно ведет к превышению кредита. А в некоторых отношениях Анита — истинная представительница среднего сословия. Она места себе не находит, если кредит превышен.

Пять сотен, даже пятифунтовыми банкнотами, — увесистая стопка, занимающая немало места в женской сумочке. Может быть, Анита имела привычку раскрывать сумочку, где попало, опрометчиво показывая всем желающим её содержимое? Кроме того, исчезнувшая женщина была совершенно безнравственна. У добродетельных хозяек чистота и порядок в доме. Они либо работают, либо замужем. Или и то, и другое. Они держат деньги в банке. Бэрдену на миг почудилось, что он знает, какая беда стряслась с Анитой Марголис. По пути на вечеринку она заглянула в какой-нибудь магазин или гараж, раскрыла сумочку, и этот негодяй Смит увидел её содержимое. Миловидный мерзавец с хорошо подвешенным языком. Это вероятнее всего. Молодой, смуглый, в черной машине. Они уехали вместе, и негодяй убил Аниту из-за денег. Автор анонимного письма прослышал об этом и, вероятно, попытался заняться вымогательством, но неудачно.

В таком случае, найти негодяя почти невозможно. Лучше бы это был очутившийся на мели любовник.

— Вы помните имя парня, который был у неё после Фэрфэкса? — спросил Бэрден.

— Какой-то Алан. Сущая деревенщина. Не знаю, что она в нем нашла, но Анита любит помогать обитателям трущоб, если вы понимаете, о чем я. Фитц, что ли? Фитцуильям? Не совсем так, но нечто в этом роде. Я разговаривал с ним лишь однажды, и мне хватило с лихвой.

— Похоже, вы не очень любите людей, сэр, — ехидно бросил Бэрден.

— Я люблю Энн, — скорбно ответил Марголис. — Знаете, кто может быть в курсе? Миссис Пенистан, наша последняя домработница. На вашем месте я бы к ней сходил. Если вдруг она захочет прийти и навести тут порядок, не отговаривайте её.

Они вышли из коттеджа. Моросил холодный дождь. Марголис проводил Бэрдена до садовой калитки.

— Стало быть, вы ещё не нашли домработницу?

В прозвучавшем за спиной инспектора голосе слышались нотки мальчишеской гордости:

— Я вывесил объявление в витрине Гровера. Написал на маленькой карточке. Всего пол-кроны в неделю. Не понимаю, зачем люди тратят бешеные деньги на объявления в «Таймс», когда есть гораздо более простые и надежные способы.

— Полностью с вами согласен, — ответил Бэрден, подавляя жгучее желание кричать и топать ногами. — Какого цвета волосы у этой миссис Пенистан? Рыжие?

Марголис прислонился к изгороди и принялся обрывать маленькие цветки боярышника. Набрав пригоршню, он сунул цветы в рот и начал с видимым удовольствием жевать их.

— Она никогда не снимала шляпку, — ответил живописец. — Не знаю, какие у неё волосы, но могу сказать, где она проживает. — Он умолк, словно ожидая поздравлений с прекрасной памятью. Похоже, выражение лица Бэрдена удовлетворило Марголиса, и он продолжал: — Мне это известно, потому что однажды я отвозил её домой, когда шел дождь. Это на Глиб-роуд, по левой стороне. За пятым деревом, чуть недоезжая почтового ящика. На окнах первого этажа красные занавески, и…

Бэрден раздраженно фыркнул, и Марголис умолк. Если это и есть гениальность, с него довольно.

— Я найду, — сказал инспектор. В список избирателей он мог заглянуть и без посторонней помощи. Наверняка имя Пенистан встречается куда реже, чем Смит.

5

Марк Дрейтон снимал жилье возле кингзмаркхемского вокзала. Владелица дома относилась к своим квартирантам как к детям, и ей нравилось, когда они ощущали домашний уют. Она развешивала по стенам картинки, выдавала жильцам цветные покрывала, разбрасывала по дому маленькие красивые безделушки. Въехав в свою комнату, Дрейтон тотчас спрятал все вазы и пепельницы в нижний ящик посудного шкафа, но борьбу с покрывалом проиграл вчистую, хотя и мечтал, чтобы его обиталище выглядело как келья. Однажды какая-то девушка сказала Дрейтону, что у него холодная душа, и с тех пор он оттачивал свой характер с учетом этого обстоятельства. Ему нравилось считать себя строгим и бесчувственным человеком.

Констебль был очень честолюбив. Прибыв в Кингзмаркхем, он тотчас поставил себе цель понравиться Уэксфорду и преуспел в этом. Дрейтон дотошно и неукоснительно исполнял все указания старшего инспектора, вежливо склонив голову, выслушивал его назидания, проповеди, рассуждения и шуточки. Теперь констебль знал округу не хуже, чем свой родной город, пользовался библиотечным абонементом, чтобы штудировать учебники психологии и судебной медицины. Время от времени он почитывал и романы, но самым «легким» его чтивом были Манн и Дэррел. Дрейтон лелеял мечту стать комиссаром полиции и жениться на хорошей женщине, такой же, как миссис Уэксфорд — доброй, миловидной и спокойной. У старшего инспектора была дочь, хорошенькая смышленая девушка. Так про неё говорили. Но до этого ещё далеко. Констебль собирался вступить в брак, лишь получив какой-нибудь заслуживающий уважения чин.

Дрейтон гордился своим отношением к женщинам. У него был комплекс Нарцисса, и констебль толком не умел восхищаться кем-либо, кроме самого себя. А идеализм рассматривал лишь как подспорье в продвижении по службе. Все его романы отличались холодной деловитостью, а слово «люблю» он давным-давно выкинул из своего лексикона, поскольку считал самым неприличным на свете буквосочетанием и никогда не вставлял его между местоимениями первого и второго лица. И если ему доводилось испытывать чувство более сильное, чем плотское вожделение, он называл это чувство «усугубленным желанием».

Дрейтону казалось, что сейчас именно такой случай. «Усугубленное желание» — вот что чувствовал он по отношению к девушке из лавки Гровера. Вот что гнало его в лавку якобы за вечерней газетой. Возможно, девушки там и вовсе нет. А может быть, увидев её вблизи, не сквозь стекло и не в объятиях другого мужчины, он поймет, что образ потускнел? Больше всего констебль надеялся именно на это.

Приземистая лавчонка примостилась под высокой стеной из красного кирпича. Казалось, она прячется от людей, словно ей есть, что скрывать. Возле двери стоял столб с фонарем в черной чугунной сетке, но лампа ещё не горела. Когда Дрейтон открыл дверь, послышался холодный звон колокольчика. Внутри царил полумрак и стоял неприятный запах. За стеллажом с дешевыми книжками и ржавым холодильником, вкривь и вкось облепленным рекламой мороженого, виднелась полка с библиотечными книгами, приобретенными на какой-нибудь распродаже: трехтомные романы прошлого века, воспоминания путешественников, рассказы из жизни школьников и учителей.

За прилавком стояла тощая иссохшая женщина, над её головой висела голая лампочка. По-видимому, эта женщина была матерью девушки. Сейчас она сбывала покупателю трубочный табак.

— Как самочувствие хозяина? — спросил покупатель.

— Как обычно, мучается прострелами, — весело отвечала миссис Гровер. — Как слег в пятницу, так и не встает. Вы сказали, вам «вестэс»?

Дрейтона покоробило, когда он увидел журналы с голыми девицами, стеллаж с выкройками мини-юбок, дешевые «ужастики» — «Страну призраков», «Космические создания» и так далее. На одной из полок в окружении пепельниц стоял глиняный спаниель с полной искусственных цветов корзиной на спине. Цветы покрылись шубой пыли и серой плесени.

— С вас пять шиллингов и три пенса. Большое спасибо. Врачи говорят, у него смещен диск. Наклонился, чтобы осмотреть мотор машины, и вдруг — щелк!

— Да, погано, — посочувствовал покупатель. — Вы не хотите опять сдать комнату? Я слышал, ваш молодой жилец съехал.

— И скатертью дорога. Нет, я не могу пустить нового жильца, пока мистер Гровер прикован к постели.У нас с Линдой и так хлопот полон рот.

Итак, девушку зовут Линдой. Дрейтон отвел взгляд от «Страны призраков». Миссис Гровер равнодушно посмотрела на него.

— Что вам угодно?

— «Стандард», пожалуйста.

В лавке остался всего один экземпляр; он стоял на наружном стеллаже возле доски объявлений. Дрейтон вышел на улицу следом за хозяйкой и расплатился с ней на пороге. Ноги его больше не будет в этой лавке с бестолковыми и грубыми продавцами! Возможно, он и вовсе не пришел бы сюда, и тогда его размеренному продвижению к жизненной цели не помешали бы никакие препятствия. Констебль несколько секунд постоял на улице. Фонарь уже горел, и внимание Дрейтона привлекло знакомое имя на одном из объявлений. Марголис, коттедж «Под айвой». Требуется домработница. Дверь лавочки открылась, и на улицу вышла Линда Гровер. Как же быстро можно подхватить чуму…

В коротком сером платье Линда показалась Дрейтону ещё выше ростом. Под порывами влажного ветра платье липло к её телу, четко обрисовывая маленькую грудь и длинные узкие бедра. У девушки были небольшая головка и тонкая шея; светлые волосы она собрала в такой тугой пучок, что кожа натянулась, а мягкие серо-сизые брови сделались шире. Дрейтону ещё не доводилось видеть девушку, которая и в одежде казалась бы такой бесстыдно голой.

Линда открыла витрину с объявлениями, достала одну карточку и заменила её другой.

— Опять дождь, — сказала она. — Непонятно, откуда только он берется.

Ужасный выговор — смесь сассекского и кокни.

— С неба, — рассудил Дрейтон. Только так и можно было ответить на столь глупое замечание. Он не понимал, почему Линда вообще потрудилась заговорить с ним. Разве что углядела его тем вечером у моста и теперь хочет скрыть смущение?

— Очень смешно.

У неё были длинные тонкие пальцы, которыми, наверное, можно взять целую октаву на пианино. Дрейтон заметил, что ногти Линды обглоданы.

— Вы здесь промокнете до нитки, — сказала девушка.

Дрейтон накинул капюшон.

— А как ваш приятель? — развязно спросил он и порадовался реакции девушки: кажется, она была задета.

— А разве он есть?

Жуткий выговор резал слух, и Дрейтону подумалось, что именно произношение девушки, а не её близость, заставляет его сжимать кулаки и стоять, уткнувшись носом в объявления об обмене квартир и продаже детских колясок.

— У такой красивой девушки? — спросил он, резко повернувшись к ней. Это не была цитата из Манна или Дэррела. Обычная болтовня, прешествующая заигрываниям.

Тусклая улыбка, появившаяся на её лице, сделалась загадочной и таинственной. Дрейтон заметил, что девушка улыбается, не разжимая губ, и это окончательно сразило его. Они стояли в дождливых сумерках и смотрели друг другу в глаза. Моросящий дождь промочил все газеты. Дрейтон резко отвел взгляд и нарочито повернулся к витрине.

— По-моему, вы слишком интересуетесь объявлениями, — ехидно заметила девушка. — Чем вас так прельщают бывшие в употреблении вещи?

— Я готов удовольствоваться и бывшими в употреблении.

Линда залилась краской, и он понял: она видела его тем вечером.


Рыжеволосая домработница. Вполне возможно. Все увязывается. Миссис Пенистан подходит по всем статьям. Она убиралась у Аниты Марголис, так почему не могла убираться у миссис Харпер на Уотерфорд-авеню? Женщина, которая живет в нездоровой обстановке Глиб-роуд, вполне могла стащить бумагу у одной хозяйки, чтобы написать на ней анонимное письмо, касающееся другой. На Глиб-роуд частенько случаются преступления, даже убийства. Всего год назад здесь расправились с женщиной. И Обезьяна Мэтьюз когда-то жил тут. В одном из этих оштукатуренных домов он смешивал поваренную соль с сахарной пудрой для своей бомбы.

Бэрден нетерпеливо переминался с ноги на ногу перед дверью. Зажегся свет, лязгнула цепочка, и, прежде чем дверь открылась, за стеклом промелькнуло сморщенное костлявое лицо.

— Миссис Пенистан?

Ее рот открылся, будто капкан, и хлынул поток слов:

— О, наконец-то вы пришли. Я уж было отчаялась. «Гувер» вас ждет. — Она выволокла откуда-то громадный старинный пылесос. — Похоже, мотор засорился. Моим мальчикам ведь все равно, какую дрянь они притаскивают на своих подошвах. Полагаю, вы провозитесь не слишком долго, да?

— Миссис Пенистан, я не мастер по ремонту пылесосов. Я…

Она вытаращилась на него.

— Надеюсь, не свидетель Иеговы?

— Я из полиции.

Уразумев, в чем дело, миссис Пенистан визгливо рассмеялась. Даже дома она не снимала шляпку, похожую на таз. Выбившиеся из-под неё волосы были вовсе не рыжие, а седые. Миссис Пенистан не была ни старой, ни расфуфыренной. Она носила розово-лилово-черный халат без рукавов и длинную зеленую кофту.

— Вы не возражаете, дорогой мой, если мы пройдем на кухню? Я варю чай своим мальчикам.

На плите жарилась картошка фри. Хозяйка подняла проволочную фритюрницу и наложила туда свежих мокрых ломтиков.

— Не угодно ли чашку чая?

Бэрден принял приглашение. Чай оказался крепким и горячим. Инспектор сел на обшарпанный табурет у ободранного грязного стола. Такая неряшливость поразила его. Он-то думал, что в доме прислуги всегда чистота. Это так же естественно, как черный костюм на банкире.

— Смит? — переспросил миссис Пенистан. — Нет, не знаю такого.

— А Фитцуильям?

— Нет, дорогой. Есть Кэркпатрик. Может, он?

— Может быть.

Если знать Марголиса, сразу станет ясно, что «может быть» всякое.

— Живет где-то в Помфрете. Странно, что вы спрашиваете о нем. Из-за него-то я и ушла от мисс Марголис.

— Как это случилось, миссис Пенистан?

— Эх, расскажу, пожалуй. Вы говорите, девушка пропала? Оно и немудрено. Не удивлюсь, если он порешил её, как и грозился.

— Что он делал?

— Угрожал ей в моем присутствии. Вам это интересно?

— Да, конечно. Только сначала хотелось бы узнать о самой мисс Марголис. Как вы думаете, что она за человек?

— Довольно милая девушка, нос не задирает. Когда я пришла в первый раз и назвала её «мисс», она хохотала до упаду. «О, миссис Пенистан, дорогая, зовите меня Энн, все так делают». Она из тех легких в общении людей, которые все принимают так, как оно есть. Не забывайте, у них денег куры не клюют, но ни Энн, ни брат не сорят ими. А одежда, которую она мне отдавала! Вы не поверите! Пришлось подарить почти все внучке. Один раз надетые брючные костюмы и юбки до пупка. Знаете, она правильно мыслит. Очень осторожна в покупках. Всегда приобретает самое лучшее, но тратит деньги с оглядкой. Энн так просто не проведешь, не то, что её братца.

— Мистера Марголиса?

— Говорить-то легко, но, по-моему, он чокнутый. За целый год работы у них я не видела, чтобы хоть один человек пришел к нему. Рисует, рисует, рисует день-деньской, а когда нарисует, и не поймешь, что это. Однажды я его спросила: вы ещё не сыты этим по горло? А он мне: «О, я очень плодовитый, миссис Пенистан». Это что такое? Звучит как оскорбление, я вам скажу. Нет, у него явно не все дома.

Она разложила картошку в две тарелки и принялась разбивать яйца, подозрительно обнюхивая их, прежде чем вылить на сковородку.

Бэрден начал было расспрашивать её об угрозах Кэркпатрика, когда распахнулась дверь, и вошли двое здоровенных парней с бычьими шеями; оба были в рабочей одежде. Это, что ли, и есть мальчики, которые не замечают, что притаскивают на своих подошвах? На вид они были старше Бэрдена. Кивнув матери и не обратив ни малейшего внимания на её гостя, мужчины протопали через кухню. Может, они тоже подумали, что Бэрден пришел чинить пылесос?

— Подождите минуточку, дорогой, — сказала миссис Пенистан. Взяв тарелки, она скрылась в гостиной. Бэрден допивал свой чай. Следом за матерью вернулся один из «мальчиков» и взял чайник. Теперь он улыбался во весь рот.

— Вы не услышите от них ни слова, пока они не поедят, — гордо сказала миссис Пенистан. Не обращая на неё внимания, сын чеканным шагом вышел вон и громко хлопнул дверью. — Ну, мой дорогй, вы хотели узнать о мистере Кэркпатрике. Э, что у нас сегодня? Это случилось в прошлую среду. Мистер Марголис отдыхал в Девоне. За пару дней до того я спросила мисс Марголис, где её брат. «В Дартмуре», — ответила она. В это легко было поверить: торфяные болота как раз для него. — Хрипло рассмеявшись, она села напротив Бэрдена и взгромоздила локти на стол. — Да, через два дня, в среду после обеда в дверь постучали. «Я открою», — сказала Энн. Оказалось, пришел Кэркпатрик. «Добрый день», — говорит она неприветливо и как-то странно, я даже описать не могу, как. «Добрый день», — отвечает он, а потом они стоят и смотрят друг на друга. Я уже говорила, что в Энн нет ни капли высокомерия, и она очень любезно представила меня ему. «Пенистан?» — повторил он. — Это настоящее местное имя. Напротив нас в Помфрете живут Пенистаны». Вот откуда я знаю, где он обретается. Я чистила серебро и потому опять ушла на кухню, а минут через пять, не больше, услышала, как они поднимаются наверх. Наверное, посмотреть картины, по простоте душевной подумала я. Эти картины были везде, дорогой мой, даже в ванной. Через полчаса они спустились, а потом я услышала их спор. «Ради бога, Алан, не мели чепухи, — резко сказала мисс Марголис. А потом, повысив голос: — Любовь. Я не знаю, что это такое. Если я и люблю кого-нибудь, то только Руперта». Руперт — её сумасшедший братец. Этот Алан вышел из себя и начал орать. Даже повторять не стану скабрезности, которые он выкрикивал. А она ему как ни в чем не бывало: «Я ничего не рву, дорогой. Можем и впредь заниматься тем, что сейчас делали наверху». Уверяю вас, кровь так и бросилась мне в голову. Я сказала себе: «Роуз Пенистан, твоя нога ступает сюда последний раз». Мои мальчики такие разборчивые. Они не позволили бы мне работать в домах, где не чтут нравственность. Я тотчас пошла к ней и услыхала, как Кэркпатрик говорит: «Ты доиграешься, Энн, убью я тебя. В один прекрасный день я это сделаю». Короче, он ушел в страшной гневе. Я ещё слышала, как Энн кричала ему вдогонку: «Не валяй дурака, Алан, и не забудь, что у нас свидание во вторник вечером».

— Во вторник вечером? — резко переспросил Бэрден. — Имелся в виду прошлый вторник?

— Должно быть. Люди, они ведь странные, правда, дорогой мой? Ишь, какя она деловая. Но по-своему хорошая. Собирала деньги на лечение зверюшек, газеты читала от корки до корки, терпеть не могла несправедливости. И вдруг — Кэркпатрик! Мир — это странное место.

— И вы ушли?

— В тот же день. Когда он уехал, Энн заглянула в кухню, как будто ничего не случилось. Такая спокойная и безмятежная. Улыбалась и кляла погоду, говорила о бедняжке Руперте, который мокнет на болотах. Раньше я этого не знала, но в тот миг поняла, что именно люди называют обаянием. Я не решилась с ней поговорить, сказала только, что доработаю неделю, а потом буду вынуждена уйти, потому что трудно становится. В жизни не произносила более правдивых слов.

— Вы ещё где-нибудь работаете, миссис Пенистан? Например, в Стауэртоне?

— О, нет, дорогой. Нет смысла. Далеко ездить. Впрочем, мальчики могли бы подбрасывать меня на микроавтобусе. Они у меня очень заботливые.

Она проводила его до прихожей, где Бэрден увидел одного из мальчиков. Тот топал на кухню с пустой тарелкой. Ни слова не говоря, он поставил её на стол. На мать он по-прежнему не обращал внимания, разве что отодвинул её в сторону, протискиваясь в дверь. Но съеденный ужин немного смягчил его нрав. Он даже угрюмо сказал Бэрдену:

— Ненастный вечер.

Миссис Пенистан ласково улыбнулась сыну. Она оттащила с дороги пылесос и открыла дверь, в которую тотчас стало задувать дождевую воду. Удивительно, льет все время по вечерам, подумал Бэрден. Он шел по Глиб-роуд, втянув голову в плечи и подняв воротник, и размышлял о том, что не так-то просто будет допросить Кэркпатрика, не найдя тела и не имея никаких подтверждений смерти девушки, кроме анонимного письма.

6

Двое Джеффов Смитов жили в Кингзмаркхеме, один в Стауэртоне и ещё двое — Сьюингбери. Единственный темноволосый Смит имел рост шесть футов два дюйма; единственный, кто был моложе тридцати пяти, носил светлую бородку. Черной машины не было ни у кого из них. Опрос принес не больше плодов, чем разговор с Марголисом. Записка его сестры не отыскалась, не нашлось и никаких других признаков злого умысла.

— Кроме пятисот фунтов стерлингов, — напомнил Бэрден.

— С такими деньгами она могла уехать на отдых, — твердо сказал Уэксфорд, а затем добавил чуть менее уверенным тоном: — Должно быть, зря мы тревожили Марголиса, Майк.

— Трудно сказать, встревожен ли он вообще. Не понимаю этого парня, сэр. То вроде бы дурачит меня, то ведет себя как дитя. Осмелюсь предположить, что это и есть гениальность.

— Некоторые говорят, что гений всегда на волосок от безумия. Другие считают гениальность просто способностью работать без устали.

Работать без устали? Что ж, это Бэрден хотя бы понимал.

— По мне, так он просто льет краски и размазывает. Как мы с вами льем соус на рыбу с картошкой, — сказал он. — Не понимаю я его картин. По-моему, он просто нашел ещё один способ водить людей за нос. Сколько стоит билет в галерею Тейт?

Уэксфорд расхохотался.

— Нисколько, как мне известно. Вход бесплатный, — он подтянул тонкий лоснящийся лоскуток, который называл галстуком. — Вы напомнили мне высказывание Геринга: «Когда я слышу слово „культура“, мне хочется схватиться за пистолет».

Бэрден обиделся. Он вышел в коридор, высматривая, на ком бы сорвать зло. Брайент и Гейтс, болтавшие с сержантом, тут же сделали вид, будто заняты. Но Марк Дрейтон в глубокой задумчивости стоял чуть поодаль от остальных, сунув руки в карманы байкового пальто и разглядывая свои башмаки. Его длинные черные волосы, выбившиеся из-под капюшона, разозлили Бэрдена пуще прежнего. Он двинулся к Дрейтону, но даже не успел открыть рот, потому что констебль невозмутимо спросил:

— Могу я перемолвиться с вами словечком, сэр?

— Единственный человек, с которым вам надо перемолвиться, — это парикмахер, — резко ответил Бэрден. — Всего пятью словами: «сзади и по бокам покороче».

Лицо Дрейтона осталось безмятежным и непроницаемым.

— Ну, ладно, что там еще?

— Объявление в витрине Гровера. Я подумал, оно может вас заинтересовать, — он достал из кармана чистенькую записную книжку и прочел: — «Сдается на вечер отдельная комната. Для студентов или тех, кто ищет уединения. Сохранение тайны обеспечено. Обращаться по адресу: Чартерис-роуд, 82, Стауэртон».

Бэрден презрительно сморщил нос, но тотчас напомнил себе, что Дрейтон не виноват: ведь он только нашел объявление, а не дал его. Более того, находка была достойна похвалы. Чем же тогда объяснить это противное чувство? Как будто темные постыдные делишки творятся прямо на его улице.

— Опять Гровер? — спросил Уэксфорд, когда ему рассказали об объявлении. — Так вот чем он теперь занялся? В прошлом у него продавались… забавные такие книжицы. С каждым годом наш город становится все больше похожим на Чаринг-Кросс-роуд, — он издал смешок, напоминавший куриное кудахтанье. Бэрден не удивился бы, услышав, как Дрейтон эхом повторяет этот смешок. Парень явно был подхалимом. Но смуглое лицо Дрейтона казалось встревоженным. Он даже выглядел пристыженным. Правда, Бэрден не знал, почему.

— Помните времена, когда все школьники ходили с выкидными ножами, и мы знали, что они от Гровера, но не могли поймать его на сбыте? А журналы, которые он продает? Вам понравится, если ваша дочь будет их читать?

Уэксфорд пожал плечами.

— Они не для дочерей, Майк, они для сыновей, и их не читают. Прежде чем мы начнем создавать комиссию по борьбе за нравственность, давайте решим, что делать с этим объявлением, — он задумчиво посмотрел на Дрейтона. — Этим лучше заняться вам, Марк.

Бэрдена покоробило, когда старший инспектор обратился к Дрейтону по имени. Такое случалось нечасто.

— У вас самая подходящая наружность для этой роли.

— Роли, сэр?

— Будете студентом, который ищет уединения. Верно, инспектор Бэрден? — продолжая разглядывать Дрейтона, Уэксфорд добавил: — Не представляю, чтобы кто-то из наших мог так же шустро скакать по женской спальне.


Когда они подошли к двери в первый раз, никто не открыл. Дом стоял на углу, парадным фасадом на Чартерис-роуд, а боковым, где был покосившийся забор, — на Спарта-Гроув. Бэрден остался ждать в машине, а Дрейтон прошел до конца забора и свернул в переулок на задах дома. Кирпичная стена была слишком высокой, чтобы заглянуть через нее, но Дрейтон нашел запертые ворота, сквозь щели в которых можно было осмотреть сад дома номер 82. На бельевой веревке, привязанной к стене и к крюку под задним окном, висел мокрый ковер, с которого на мощеную булыжником дорожку стекала вода. Дом был построен лет семьдесят или восемьдесят назад, но выгодно отличался от соседних развалюх аккуратностью и безупречной чистотой. Двор тщательно выметен, ступени заднего крыльца выкрашены белой краской. Все окна закрыты и занавешены накрахмаленным тюлем. Пока Дрейтон задумчиво разглядывал эти окна, занавеска на одном из них, вероятно, в спальне, чуть приподнялась, и из-под неё выглянуло маленькое сморщенное личико. Дрейтон поставил ногу на выступ в стене и подтянулся, чтобы посмотреть через ограду, поросшую поверху травой. Коричневое обезьянье лицо все ещё выглядывало из окна. Дрейтон посмотрел в глаза на этом лице, и в них мелькнул страх, необъяснимый никаким проступком или угрозой возмездия. Лицо тотчас исчезло, и Дрейтон вернулся к машине.

— Там кто-то есть, — сказал он Бэрдену.

— Полагаю, что так. Не говоря уже о том, что мы не можем вломиться силой, любой шум испортит все дело.

Помимо их машины, на Спарта-Гроув стояли ещё двадцать или тридцать. В этом конце улицы не было ни гаражей, ни места для них.

— Кто-то идет, — вдруг сказал Дрейтон.

Бэрден поднял голову. Женщина, толкавшая тележку, открывала дверь углового дома. Она была в пальто с пышным меховым воротником, с пестрым шарфом на голове. Когда дверь за ней закрылась, Бэрден сказал:

— Я её знаю. Это Брэнч. Миссис Руби Брэнч. Раньше жила в Сьюингбери.

— Одна из наших клиенток?

Бэрдена рассердило, что Дрейтон употребил столь любимое Уэксфордом словечко. Похоже, это не случайность, а намеренное и льстивое подражание речи старшего инспектора.

— Ее ловили на кражах из магазинов, — неохотно пояснил Бэрден. — И из домов, где она служила. Всякие мелочи. Теперь вот затеяла новое дело. Ступайте, пожалуй. Вам пора входить в роль.

Прежде чем открыть дверь, она пристально, оценивающе и поначалу настороженно разглядывала Дрейтона сквозь стекло. Потом тревога улеглась, и женщина приоткрыла дверь на несколько дюймов. Констебль поставил ногу на коврик.

— Как я понял, вы сдаете комнату, — любезно проговорил Дрейтон, и это её обезоружило. Руби улыбнулась, обнажив прекрасные искусственные зубы, заляпанные губной помадой. Она ещё не успела снять шарф и пальто, и Дрейтон видел за воротником оборочки блузки, лежащие на высокой груди. Ей лет пятьдесят, подумал констебль, обильно накрашена, особенно глаза.

— Я увидел ваше объявление в витрине Гровера, миссис…

— Не надо церемоний. Зовите меня просто Руби.

— Хорошо, Руби.

Она закрыла за ним дверь, и Дрейтон очутился в крошечной узенькой прихожей, застеленной дешевым ярко-красным нейлоновым ковром. На пороге комнаты он застыл в изумлении. Заметив это, Руби поспешно сказала:

— Не обращайте внимания на голые доски, голубчик. Я люблю, чтобы все сияло чистотой, вот и повесила ковер малость проветриться.

— Весенняя уборка? — спросил Дрейтон.

Вся мебель была сдвинута к стенам. Трехсекционный диван, обитый плюшем, узор на котором напоминал синих рыб, продирающихся сквозь заросли красных роз. На громадном телевизоре — голая женщина из розового фарфора, державшая в раз и навсегда поднятой руке лампу с пластмассовым абажуром. Золотистые тисненые обои. Единственная картина изображала короля Георга V и королеву Марию при всех регалиях.

— Я вижу, у вас чисто, — не кривя душой, сказал Дрейтон.

— Не хуже, чем в гостинице. Когда вы хотите прийти? Меня устроит любой вечер, — она игриво-оценивающе взглянула на него. — Вы будете с девушкой?

— Если вы не против. Может, сегодня вечером? Скажем, с восьми до одиннадцати. Не возражаете?

— Я закончу все дела ровно к восьми. Если угодно, тихонько постучите и подождите, пока я уйду. А то некоторые девушки стесняются. Сойдемся на пятерке?

Бэрден обещал нагрянуть через десять минут. Дело шло как нельзя гладко. Дрейтон выглянул в окно и увидел инспектора, приближавшегося к входной двери. Руби тоже заметила и узнала Бэрдена, констебль понял это по её участившемуся от страха дыханию.

— Что происходит? — осевшим голосом спросила она.

Дрейтон повернулся к ней и строго сказал:

— Я из полиции, и у меня есть все основания полагать, что вы содержите дом терпимости…

Руби Брэнч опустилась на розово-синюю софу, закрыла лицо руками и расплакалась. Дрейтон подумал, что они просто доставят её в полицейский участок и предъявят обвинение. Все было ясно, и женщина ничего не отрицала.

Она дала объявление у Гровера, чтобы немного подзаработать. В таких стесненных обстоятельствах непросто свести концы с концами. Бэрден слушал все это, глядя на шарф и выбившиеся из-под него рыжие волосы. Наконец он заметил:

— В прошлый раз вы были блондинкой, Руби.

— С каких это пор я должна спрашивать у вас разрешения покрасить волосы?

— Все ещё работаете у миссис Харпер на Уотерфорд-авеню?

Она кивнула со слезами на глазах.

— Какое вам дело, у кого я работаю? Кабы не вы, я и посейчас служила бы в универсаме.

— Вам следовало бы задуматься об этом ещё до маленького недоразумения с шестью дюжинами пачек стирального поршка, — сказал Бэрден. — Вы всегда были чистюлей, и это вас губит. Нешуточный изъян, правда? Я вижу, вам опять светят неприятности.

Он посмотрел на голые доски пола, на ноги Руби, покрытые набухшими венами и обтянутые черными колготками, потом перевел взгляд на её испуганное лицо и доверительно сообщил Дрейтону:

— Немногие работающие женщины нашли бы время выстирать такой большой ковер. Может, прошлись бы мокрой тряпкой, как делает моя жена. Давайте посмотрим, хорошо ли она потрудилась. Славное утро, я бы глотнул свежего воздуха.

Руби Брэнч пошла с ними. Она с трудом ковыляла на высоких каблуках, и Дрейтону вдруг показалось, что женщина онемела от страха. Кухня была опрятная и чистая, а крыльцо надраено так, что даже не очень грязные ботинки Бэрдена оставляли на нем черные следы. Человек (муж? жилец?), прежде выглядывавший из окна, скрылся из виду.

Дрейтона удивила крепость бельевой веревки, выдерживавшей тяжесть насквозь мокрого ковра. Сильный ветер почти не раскачивал его. Бэрден из любопытства подошел поближе.

— Не трогайте, — резко сказала Руби. — Свалится.

Бэрден не обратил на неё внимания и подергал ковер. Как и предполагала Руби, веревка оборвалась, ковер с шумом рухнул на дорожку и газон, из его складок потянуло терпким духом сырой шерсти.

— Смотрите, что вы наделали! Чего вам надо? Заявились сюда и всюду суете свои носы! Теперь перестирывать придется.

— Нет, не придется, — отрезал Бэрден. — К этому ковру прикоснутся только эксперты из лаборатории.

— Конфискация за просушку? — воскликнул Дрейтон.

— О, боже! — лицо Руби сделалось желтовато-белым, алые губы казались похожими на зияющие раны. — Я никогда ничего плохого не делала. Я просто испугалась. Думала, что вы повесите на меня это дело и обвините…

— В соучастии? Неплохая мысль. Это мы можем.

— О, господи!

Они вернулись в разоренную гостиную. Какое-то время Руби сидела в гробовом молчании, то сплетая, то покусывая пальцы, пока, наконец, с её губ не сошла вся помада. Наконец она, будто безумная, произнесла:

— Там не то, что вы думаете. Это не кровь. Просто я делала малиновое варенье…

— В апреле? Скажите пожалуйста, — заметил Бэрден. — Не спешите, подумайте хорошенько. — Он посмотрел на часы. — У нас выдалось очень спокойное утро, правда, Дрейтон? Мы можем посидеть тут до обеда. Или хоть до завтрашнего дня.

Она ничего не ответила. Во вновь наступившей тишине отчетливо послышалось шарканье ног в коридоре. Дверь тихо открылась, и Дрейтон увидел маленького человечка с редкими седыми волосами, того самого, который выглядывал из окна. С выдающимся подбородком, многочисленными глубокими морщинами на бурых щеках, с приплюснутым носом и большими губами. Не очень располагающий облик. Человечек смотрел на Дрейтона. Выражение ужаса на его лице сменилось любопытством, смешанным со страхом, словно ему показали пятиногую овцу или бородатую даму. Казалось, незнакомец подумывает о бегстве. Бэрден встал и взялся за ручку двери.

— Да это мистер Мэтьюз! — воскликнул он. — Не могу сказать, что я высокого мнения о выданной вам одежде. Я думал, в тюрьмах сейчас шьют по мерке.

Человек по имени Мэтьюз ответил тихим сиплым голосом:

— Здравствуйте, мистер Бэрден, — после чего машинально добавил, как другие люди говорят: «Славный денек» или «Как поживаете?»: — Я не сделал ничего плохого.

— Когда я ходил в школу, — ответил Бэрден, — нас учили, что двойное отрицание равноценно подтверждению. Так что садитесь и поучаствуйте в собрании. Больше тут никого нет?

Обезьяна Мэтьюз опасливо обошел комнату по стеночке и сел подальше от Дрейтона. Все молчали. Мэтьюз перевел взгляд с Бэрдена на Руби, потом нехотя, словно по принуждению, посмотрел на констебля.

— Это Джефф Смит? — спросил он наконец.


— Понимаете, — сказала Руби Брэнч, — он их никогда не видел. Если уж на то пошло, даже я ни разу не видела девушку.

Уэксфорд сердито потряс головой. Он буквально кипел от гнева, слушая доклад Бэрдена, но теперь ярость поутихла, хотя негодование ещё не прошло. Со вторника минуло четверо суток, полных сомнений и разочарований. Шесть человек впустую тратили время, задавая не те вопросы не тем людям. Работали вслепую только потому, что какая-то глупая женщина боялась прийти в полицию, опасалась за свое жалкое предприятие, сулившее жалкий доход. Сейчас она сидела в его кабинете, хныкала в платочек — хлопчатобумажный лоскут — и размазывала слезы, оставляя на щеках черные пятна туши.

— Этот Джефф Смит, — спросил Уэксфорд. — Когда вы впервые увидели его?

Руби скомкала платок и, всхлипнув, глубоко вздохнула.

— В прошлую субботу. Третьего апреля. На другой день после того, как дала объявление. Утром, около двенадцати. В дверь постучали. Молодой парень пришел снять комнату на вечер вторника. Он темноволосый, очень даже миловидный и вежливый. Почем мне было знать, что он убийца? — Она поерзала в желтом казенном кресле и скрестила ноги. — Он сказал: «Меня зовут Джефф Смит». Да ещё так гордо. А ведь я даже не спрашивала его имени. Сказал, с восьми до одиннадцати. Я ответила, что это будет стоить пять фунтов. Он не возражал. Я проводила его и заметила, как он сел в черную машину. Во вторник он пришел, как договаривались, ровно в восемь. Но на этот раз я не видела ни машины, ни девушки. Он дал мне пять фунтов и сказал, что в одиннадцать уйдет, а когда я вернулась, его уже не было. Я им приготовила комнату как в гостинице. Все аж сверкало.

— Сомневаюсь, что суд сочтет это смягчающим обстоятельством, — холодно бросил Уэксфорд, надеясь настращать её гневом народа. Руби опять громко всхлипнула.

— Ну, — со слезами в голосе продолжала она, — они все перевернули вверх дном, передвинули мебель. Я, конечно, принялась приводить комнату в порядок…

— Можете избавить меня от этих подробностей. Я сыщик, а не советник по домоводству.

— Надо же все рассказать. Вот я и рассказываю, что делала.

— Расскажите, что вы нашли.

— Кровь, — ответила Руби. — Я отодвинула диван и увидела огромное пятно. Я знаю, мне следовало сообщить вам, мистер Уэксфорд, но я струхнула. Насмерть перепугалась. Все улики против меня. Наверное, приписали бы мне сообщничество или ещё что-нибудь. К тому же, был ещё он, Джефф Смит. Вы, конечно, всегда обещаете присмтривать за мной, но мы-то с вами знаем, к чему это сводится. Не поставите же вы круглосуточный пост у моих дверей. А я была так напугана, и до сих пор боюсь, — ворчливо добавила она.

— Какое отношение ко всему этому имеет Мэтьюз?

— Я была совсем одна. То и дело смотрела в окно, не следит ли за домом тот самый коротышка. Я думала, раз он уже убил одну девушку, то не станет долго раздумывать, а возьмет и прикончит меня. Ну, а с Джорджем мы всегда были добрыми друзьями.

Уэксфорд не сразу понял, кого она имеет в виду, но потом вспомнил подлинное имя Обезьяны, которым его никто никогда не называл.

— Я прослышала, что он вышел из тюрьмы, и разыскала его в «Пегом пони», — Руби взгромоздила локти на письменный стол Уэксфорда и умоляюще посмотрела на него. — Женщине в тяжелые времена нельзя без мужчины. Я думала, он защитит меня.


— Она хотела защиты, — сказал Обезьяна Мэтьюз. — Можно ещё сигарету? Мне некуда было пойти, жена не пустила меня домой. Знаете, мистер Бэрден, я бы не пошел к Руби, кабы знал, что меня там ждет. — Он ударил себя кулаком в хилую грудь. — Я не телохранитель. Можно огоньку?

Переставший бояться и обнаглевший в тот миг, когда понял, что внешнее сходство Джеффа Смита и Дрейтона — чистая случайность, Обезьяна развалился в кресле и вдохновенно вещал. Чиркнув спичкой, Бэрден зажег для свидетеля четвертую сигарету и подтолкнул к нему пепельницу.

— На ковре действительно была кровь, — сказал Обезьяна. Сигарета прилипла к его нижней губе, и он щурился от дыма. — Сначала я ей не поверил. Вы же знаете женщин.

— Сколько крови? — отрывисто спросил Бэрден, словно допрос этого человека причинял ему боль.

— Порядочно. Мерзкая картина. Как будто кто-то неудачно поиграл ножом, — Обезьяна содрогнулся, но продолжал болтать. Сигарета упала. Мэтьюз поднял её, прежде чем она успела прожечь ковер. — Руби смертельно боялась, что этот Джефф Смит вернется, хотела даже идти к вам. Но я ей сказал, что после всего случившегося это без толку. Однако я не из тех, кто не уважает закон, особенно когда речь идет о явном преступлении. Вот и решил намекнуть вам, что где-то лежит труп. И написал в полицию. У Руби нашлась неплохая бумага, она запасливая. — Он заискивающе улыбнулся Бэрдену, и его лицо мерзко исказилось. — Я знал, вам только намекни, и вы найдете его. Всякому, кто хает местную полицию, я всегда говорю: мистер Бэрден и мистер Уэксфорд — настоящие первоклассные полицейские. Будь на свете хоть какая-то справедливость, они уже давно были бы в Лондоне, в Ярде.

— Будь на свете хоть какая-то справедливость, — сказал взбешенный Бэрден, — вам вкрутили бы на всю катушку за ваши проделки.

Обезьяна задумчиво созерцал зеленую стеклянную статуэтку, словно хотел сопоставить её с какой-нибудь известной науке разновидностью млекопитающего.

— Зачем вы так? — сказал он. — Я ничего не сделал. Можно сказать, я из кожи вон лез, помогая вам. Я в глаза не видел этого Джеффа Смита, но если б он вернулся и начал совать свой нос, и я, и Руби тотчас сообщили бы в полицию. — Обезьяна театрально вздохнул. — Я пожертвовал собой, помогая вам в расследовании, и куда это меня привело?

Вопрос был риторический, но все же Бэрден ответил на него:

— В уютный домик, в котором можно спать. А что, если вы шантажировали Смита и «пожертвовали собой», только когда он отказался платить?

— Грязная ложь, — вспылил Обезьяна. — Говорю вам, я никогда его не видел. Я думал, этот ваш молодой парень и есть Смит. Видит бог, я всегда считал, что чую легавого за милю, но в наши дни они так странно одеваются. Мы с Руби и так боялись, а тут ещё он лезет через стену. Говорю вам, я уж думал, что настал мой час. Шантажировать его! Смешно. Как я мог шантажировать, если до среды и не заходил в этот дом? — Он выпучил глаза и сердито уставился на Бэрдена, при этом сделавшись ещё больше похожим на обезьяну. — Я возьму ещё сигаретку, а? — Жалобно спросил Мэтьюз.

— Когда вы написали письмо?

— В четверг утром, пока Руби была на работе.

— Значит, вы сделали это один?

— Да, по собственному почину. Я не подвергал мистера Джеффа Смита допросу под пыткой, если хотите знать. Это по вашей части, — от злости он закашлялся и прикрыл рот ладонью, испещренной намертво въевшимися в кожу желто-бурыми пятнами.

— Пожалуй, вам надо сделать рентген легких, — неприязненно буркнул Бэрден. — Как вы поступаете, когда попадаете за решетку? Кричите, будто наркоман в лечебнице, требуя курева?

— Все нервы, — сказал Обезьяна. — С тех пор, как увидел кровь, живу на взводе.

— Как вы узнали, что написать?

— Если вы хотите поймать меня, — отвечал Обезьяна, скрывая презрение, — то надо работать тоньше. Конечно, Руби мне подсказала. Молодой, темноволосый, в черной машине. Звать Джефф Смит. Пришел в восемь и должен был уйти в одиннадцать. — Он раздавил окурок о подставку стеклянной статуэтки. Оставшись без привычной сигареты, Мэтьюз сделался похожим на близорукого человека, потерявшего очки, совершенно беспомощного, утратившего связь с естественной и привычной средой.

— Хорошо, — сказал Бэрден. — Вы все узнали от Руби. Но вы никогда не видели Смита и девушку?

При этих словах злобные глазки Обезьяны забегали. Бэрден не знал, в чем причина. То ли в тревожных предчувствиях, то ли в желании получить ещё одну сигарету. Инспектор схватил пачку, убрал в ящик стола и спросил:

— Откуда вы узнали, что её зовут Энн?

7

— Как вы узнали, что её зовут Энн? — спросил Уэксфорд.

Руби Брэнч в замешательстве взглянула на него. Она не просто не хотела отвечать на вопрос, она вконец растерялась. Пока речь шла о Джеффе Смите, женщина чувствовала себя уверенно, но сейчас она попала на незнакомую и, с учетом некоторых известных ей обстоятельств, весьма зыбкую почву. Руби потупилась и принялась рассматривать свои испещренные сосудами ноги, словно искала спустившуюся петлю на колготках.

— Вы даже не видели письма, верно, Руби?

Он ждал. Нет ничего хуже молчания. Его боятся все полицейские. Речью, даже самой умной и искусно построенной, люди выдают себя.

— Джефф Смит не называл имени девушки. Как вы узнали его? Как его узнал Мэтьюз?

— Я не понимаю, чего вы хотите, — захныкала Руби. Она схватила свою сумочку и шарахнулась от Уэксфорда. Дрожащими губами Руби произнесла: — Эти ваши насмешки меня не трогают. Я рассказала вам все, что знаю, и у меня голова раскалывается.

Уэксфорд оставил её в кабинете и пошел искать Бэрдена.

— Ничего не понимаю, — сказал инспектор. — Зачем этому Джеффу Смиту называть ей свое имя? Она же не спрашивала. Помните, как она сказала Дрейтону: никаких церемоний?

— Конечно, имя вымышленное.

— Думаю, да. Он дразнит. Придумывает имена забавы ради, даже если его никто не спрашивает.

— Нет, Майк, — раздраженно возразил Уэксфорд. — Я не такой легковерный. «Меня зовут Джефф Смит, и я приду с девушкой по имени Энн». Можете представить себе такое? Я — нет. Кроме того, я раз сто спрашивал об этом Руби. Готов поставить годовое жалование, он не называл ей имя девушки, и она впервые услышала его только что от меня.

— Но Обезьяна знал имя, — напомнил Бэрден.

— А ведь Мэтьюза даже не было там. Не думаю, что Руби врет. Она до смерти напугана и, пусть не сразу, но все же сдалась на нашу милость. Майк, разве Энн Марголис пошла бы в такое место? Вспомните, что писали в журнале: бывшая модель и звезда Челси! Почему же она не пошла со своим приятелем к себе домой?

— Она любит трущобы, — сказал Бэрден. — Мне Марголис говорил. Так называемый Смит снял комнату на субботу. Энн знала об отъезде брата во вторник днем, но, возможно, думала, что он вернется слишком рано. Она же не могла знать, что тот человек из галереи пригласит Марголиса на обед.

— Да, все сходится. Дом Руби уже обыскивают?

— Разбирают по кирпичику, сэр. Ковер уже в лаборатории. Мартин нашел соседку, которая кое-что видела. Старая дева по имени Коллинз. Она ждет в приемной.


Она была почти такая же здоровенная, как Уэксфорд — тучная, старая, с квадратным подбородком. Прежде чем они успели задать хоть один вопрос, она разразилась пространной речью о страданиях, претерпеваемых ею по вине соседки, Руби Брэнч. Каждый вечер ей приходится стучать в стену, соединяющую два дома. Руби целый день работает, а после шести делает уборку. Телевизор всегда включен на полную громкость, и нередко одновременно работает пылесос. Обезьяну она знает. Он жил там два года, с тех пор, как Руби въехала, пока шесть месяцев назад его не посадили в тюрьму. Это был возмутительный и громкий скандал. Как только в среду утром она увидела Мэтьюза идущим вместе с Руби домой, сразу же поняла: быть беде. Потом были ещё замужняя племянница и её супруг из Помфрета (если только они в браке), которые приходили пару раз в неделю, бражничали и хохотали до полуночи.

— Я подумала, это они уходили во вторник, — сказала мисс Коллинз. — Они прошли по дорожке, шатаясь и цепляясь друг за дружку. Оба едва держались на ногах.

— Оба? — переспросил Уэксфорд, повышая голос. — Вы сказали, оба?

— Да, оба. Но я не особо присматривалась. Слишком уж противное зрелище.

— Вы не видели, как они пришли?

— До девяти я была на кухне, потом пошла в гостиную и возблагодарила господа за то, что соседки нет дома. До половины десятого стояла мертвая тишина. Я смотрела на часы, поэтому знаю время. Без двадцати пяти по телевизору шла передача, которую я хотела посмотреть. Только я включила телевизор, как за стенкой раздался страшный грохот. А вот и наши веселые буяны, подумала я и постучала в стенку.

— Продолжайте, — попросил Уэксфорд.

— Богом клянусь, сказала я себе, пойду и разберусь с ней. Но вы знаете, как это бывает, кому охота ссориться с соседями? Кроме того, их было трое, а я уже не так молода, как прежде. Тем не менее, я надела пальто и стояла перед дверью, размышляя. Тут-то я и увидела этих двоих на дорожке.

— Вы хорошо их разглядели?

— Не очень, — призналась мисс Коллинз. — Понимаете, я смотрела сквозь дверной глазок. Оба были в дождевиках, голова женщины повязана шарфом. У него темные волосы, это я точно знаю. Лиц я не видела. Оба были в стельку пьяны. Я подумала, что девушка упадет лицом в грязь. И она упала, добравшись до машины, свалилась поперек переднего сиденья. — Она возмущенно тряхнула головой. Ни дать ни взять самодовольная ханжа. — Я выждала минут пять, пока они отъедут, и подошла к соседской двери. Мне никто не открыл, а потом я видела, как Руби пришла домой. Было одиннадцать. Я не знала, что случилось. Это были не племянница с мужем: у племянницы нет машины. Она не умеет беречь деньги и никак не накопит.

— Они сели в черную машину, мисс Коллинз?

— Черную? Ну, вы знаете, машина стояла под фонарем, так что и не поймешь, какого цвета она была. — Свидетельница помолчала, вспоминая. — Я бы сказала, что зеленая.


Линда Гровер зарделась, когда Дрейтон велел ей убрать из витрины объявление. К её лику мадонны прилила кровь, и констебль понял, что его объяснения прозвучали слишком грубо.

— Разве вы не поняли, что оно означало? — сурово спросил он. — Одного взгляда на эту старую шлюху достаточно, чтобы догадаться, что она не сдает жилье.

Они были в лавочке одни. Линда стояла за прилавком, смотрела на Дрейтона и теребила загнутый угол журнальной странички.

— Я не знала, что вы полицейский, — сказала она на удивление хриплым голосом.

— Теперь знаете.

По пути сюда от дома Руби Брэнч он заглянул в библиотеку. На этот раз не в секцию учебников криминалистики, а в зал, где были альбомы с цветными репродукциями картин старых мастеров. Там, среди монтенья, ботичелли и братьев анжелико, он то и дело натыкался на лики Линды под растрескавшимися нимбами и долго разглядывал их, пока, наконец, не впал в ярость и на закрыл книгу с таким громким хлопком, что библиотекарь неодобрительно посмотрел на него.

— Вам больше ничего не нужно? — Первый испуг прошел, и в голосе Линды появились задиристые нотки. — Весь этот шум — из-за какого-то старого объявления? — Передернув плечами, Линда протиснулась мимо него и вышла на улицу. Она шла так прямо, будто несла на голове невидимую ношу. Он смотрел вслед девушке, завороженный безупречными линиями её подбородка, плеч, бедер, изящными движениями рук, рвавших объявление Руби.

— В следующий раз будьте осмотрительнее, — посоветовал констебль. — А мы отныне станем приглядывать за вами.

Он увидел, что разозлил ее; Линда вдруг побледнела, словно на неё плеснули белой краской. На шее у неё болталась тонкая серебряная цепочка. В школьные годы Дрейтон читал Песнь Песней, мечтая найти в ней что-нибудь сладострастное. Ему вспомнилась одна строка. Прежде он не понимал её смысла, но теперь открыл его для себя. «Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей».

— Приглядывать?

— У этой лавчонки и так дурная слава, — ему было плевать на репутацию лавочки, но очень хотелось задержаться в ней как можно дольше. — Будь я вашим отцом и имей такой магазинчик, нипочем не связался бы с этой мерзостью.

Она проследила за его взглядом и увидела журнал.

— С этой? — уточнила Линда и посмотрела ему в лицо. Дрейтону подумалось, что она мало-помалу признает в нем полицейского и ищет глазами какой-нибудь отличительный знак, нечто вроде клейма, которое, по её представлениям, ему следовало бы иметь.

— Если вы закончили проповедь, позвольте мне отнести отцу чай и отправиться в кино. Последний сеанс начинается в половине восьмого.

— Не хотите заставлять ждать мистера имярек? — насмешливо спросил Дрейтон и заметил, что больно задел её.

— Его зовут Рэй, если уж вы хотите знать, и он наш жилец. Сейчас в отъезде. Да перестаньте же! Не смотрите так! Я знаю, вы видели меня с ним. Ну и что? Это ведь не преступление. Тут даже полиция не в силах помешать, правда?

— А кто говорит о преступлении? Мне хватает преступлений в рабочее время. Вечером уж как-нибудь обойдусь без них. — Он пошел к двери и обернулся на пороге. Огромные серые глаза тускло блестели, словно были переполнены непролитыми слезами. — Может, я мечтаю оказаться на его месте, — сказал Дрейтон.

Она шагнула к нему.

— Вы смеетесь.

— Разве мужчины обычно смеются над вами?

Тусклая лживая улыбка промелькнула на лице Линды. Она поднесла руку к губам и принялась грызть ноготь.

— Что вы имеете в виду?

Теперь она казалась испуганной. Дрейтон подумал, что, быть может, заблуждался на её счет: она неопытна и невинна, как мадонна с картины.Но в сердце констебля не было места нежности, он не умел быть добрым и ласковым.

— Если я вас разыгрываю, — сказал Дрейтон, — то вы не увидите меня возле кинотеатра в половине восьмого.

Констебль хлопнул дверью, и звон колокольчика эхом заходил по старому ветхому дому.


— Вы не поверите, — сказал Уэксфорд, — но Обезьяна не захотел идти домой. У Руби он имел удобную постель и бог знает, сколько холявной еды, но предпочел провести выходные в «этом современном полицейском участке», как он выразился. Мэтьюз смертельно боится встретиться с Руби лицом к лицу. Мне это безразлично, только вот я никак не придумаю, в чем бы его обвинить.

— Это что-то новенькое, — Бэрден усмехнулся. — Наши клиенты начинают ценить удобства. Может, нас включат в путеводитель по трехзвездочным гостиницам? Будем селить тут подследственных. Есть что-нибудь из лаборатории?

— Нет, и готов поклясться, что не будет. Мы располагаем только показаниями Руби и Обезьяны. Они говорят, что кровь была. Вы же видели этот ковер и что она с ним сделала. Поприще убрщицы, быть может, не особенно почетно, но Руби достигла вершин этого искусства. Будь я миссис Харпер, закрыл бы глаза на пропажу бумаги ручной выделки, только бы у меня в доме так убирали. И как она не надорвалась, стирая ковер? В лаборатории сказали, что она пользовалась всеми существующими чистящими средствами, кроме каустической соды. А наши ребята способны отличить «чемильо» от пятновыводителя. Беда в том, что они не смогли найти кровь, и мы даже не знаем, какой она группы.

— Но работа продолжается?

— Они бьются над этим уже несколько дней. Набрали полные ведра всякой дряни из водопровода и канализации. Я очень удивлюсь, если они что-нибудь найдут. Держу пари, наша парочка никуда не выходила из комнаты. А вот там они, без сомнения, оставили не одну сотню отпечатков пальцев…

— Тщательно стертых королевой уборщиц, — закончил за него Бэрден. — Сэр, возможно, девушка ещё жива.

— Потому что из дома вышли двое? Думаете, мужчина поддерживал женщину в порыве раскаяния? Я проверил все больницы и здравпункты, Майк. Там не видели ни одной ножевой раны. А это должен быть удар ножом в голову, приводящий к огромной потере крови, после которой жертва уже не смогла подняться и самостоятельно добрести до машины. Но, если она жива, где её искать? Мы имеем дело либо с вооруженным нападением, либо с умышленным нанесением увечья. Надо непременно дознаться правды.

Обезьяна Мэтьюз встретил их лукавым взглядом.

— У меня кончилось курево.

— Полагаю, констебль Брайент сходит за табаком, если вы хорошенько попросите. Что вы курите, «вейтс»?

— Вы шутите, — сказал Обезьяна, запуская грязную руку в карман. — Две пачки «бенсон-энд-хеджез» с фильтром, — важно произнес он, вытаскивая из шуршащего комка денег фунтовую купюру. — А лучше три.

— До завтрака должно хватить, — заметил Уэксфорд. — Купаетесь в деньгах? Не удивлюсь, если вы переводите в дым то, что Джефф Смит выплатил вам за молчание. — Склонив голову набок и потирая подбородок, он задумчиво смотрел на обезьянью морду Мэтьюза. — Как вы узнали, что её зовут Энн? — почти беззаботно, с обманчивой непринужденностью спросил Уэксфорд.

— Опять крутите, — сердито сказал Обезьяна. — Вы даже не слушаете, что вам говорят.


Когда они вышли из кинотеатра, накрапывал дождь, мало чем отличавшийся от плотного влажного тумана. Фонари превратились в оранжевые, золотистые и перламутровые пятна. Выезжавшие со стоянки машины мелькали в дымке, будто обитатели глубин, с шумом и плеском всплывающие на поверхность. Дрейтон взял девушку под руку, перевел через дорогу и, дойдя до тротуара, отпустил. Впервые прикоснувшись к ней, он задрожал от волнения, во рту пересохло. Ее рука согревала его предплечье.

— Понравился фильм? — спросил он.

— Ничего. Я не люблю, когда много субтитров, половину не понимаю. Все это чепуха — насчет женщины, ставшей любовницнй легавого из боязни, что тот разболтает про кражу наручных часов.

— Вообще-то такое случается. Никогда не знаешь, что может произойти в заморских странах.

Он не возражал, когда она выказала желание поговорить о многочисленных постельных сценах в фильме. Такие разговоры с девушками помогали выяснить намерения и выбрать путь к цели. Слава богу, сейчас не понедельник, когда демонстрировался фильм о русском линкоре.

— А вы подумываете о краже каких-нибудь часов? — спросил он.

В свете фонарей Дрейтон увидел, как она залилась краской.

— Помните, что сказал полицейский в фильме, то есть, субтитры сказали за него. «Вы знаете мою цену, Долорес».

Она улыбнулась, не разжимая губ, потом вздохнула.

— Вы ужасны.

— Не я. Это же не мой сценарий.

В туфлях на шпильках Линда почти не уступала ростом Дрейтону. Она пользовалась слишком терпкими духами, и пахли они отнюдь не цветами. Дрейтон гадал, есть ли в её речи некий скрытый смысл, для него ли она так надушилась. Никогда не знаешь, движет ли девушкой расчет. Возможно, Линда норовит привлечь его. А может быть, запах духов и бледные серебристые тени на веках были чем-то вроде униформы. Походный набор подавляющего большинства женщин, читающих журнальчики, которые она продает.

— Еще рано, — сказал констебль. — Четверть одиннадцатого. Не хотите прогуляться вдоль реки?

Как раз там, под деревьями, он видел её в понедельник. Ветви мокрой аркой нависали над водой, но посыпанная гравием дорожка под ними уже высохла. К тому же, под деревьями стояли непиметные деревянные скамейки.

— Не могу. Я не должна поздно возвращаться домой.

— Тогда как-нибудь в другой раз.

— Холодно. И все время льет дождь. Мы же не можем ходить в кино каждый вечер.

— Куда вы ходили с ним?

Она наклонилась подтянуть чулок. Ступив в лужу, Линда обрызгалась, и на ноге расплылись темно-серые пятна. Это движение пальцев, скользящих по ноге и подтягивающих чулок, было более вызывающим, чем любые духи.

— Он брал напрокат машину.

— Я тоже возьму, — сказал Дрейтон.

Они дошли до дверей магазина. Темные и влажные булыжники мостовой напоминали каменный пол пещеры, омываемой прибоем. Линда посмотрела вверх, на высокую стену и темное окно своего дома.

— Вам нет нужды заходить в дом немедленно, — сказал Дрейтон. — Давайте укроемся от дождя.

Под навесом лило так же, как на улице, но зато было темнее. У их ног бежал ручей в сточной канаве. Дрейтон взял Линду за руку.

— Завтра я раздобуду машину.

— Хорошо.

— Что случилось? — резко и раздраженно спросил Дрейтон, которому хотелось видеть лицо Линды спокойным и безмятежным, а не искаженным волнением. Ее глаза бегали, смотрели то в один конец переулка, то в другой, или на залитую дождем стену. Дрейтон жаждал увидеть её желание, на худой конец, уступчивость. Но Линда, похоже, боялась, что за ними наблюдают. Он подумал о её тощей матери с блестящими глазами-бусинками, о таинственном отце, который лежал хворый за этой кирпичной стеной.

— Боитесь своих родителей?

— Нет, вас. Вашего взгляда.

Дрейтон слегка обиделся. Он смотрел на неё долгим, напряженным, неподвижным, давно заученным и отрепетированным взглядом, которые многие девушки находили очень волнующим. Вожделение, гораздо более сильное, чем обычно, придавало естественности этой игре. Констебль был обескуражен таким вялым откликом. Он уже собирался повернуться и скрыться в промозглом сумраке, но прикосновение изящных рук, медленно скользивших по куртке вверх, к плечам, остановило его.

— Вы напугали меня, — сказала она. — Вы этого и хотели?

— Вы знаете, чего я хочу, — ответил Дрейтон и, склонив голову, поцеловал Линду, не давая ей касаться мокрой холодной стены. Сначала она обмякла, сделалсь податливой, но потом её руки жадно обвили его шею, а когда губы раскрылись, отвечая на поцелуй, Дрейтон затрепетал от ощущения великой победы.

Высоко над их головами вспыхнул оранжевый прямоугольник окна. Глаза Дрейтона были закрыты, но свет причинял им боль даже сквозь смеженные веки.

Линда испустила долгий вздох и медленно отстранилась от констебля. Блаженство прервалось, едва успев начаться.

— Меня ждут, — судорожно дыша, молвила девушка. — Я должна идти.

— До завтра, — сказал Дрейтон. — До завтра.

Линда долго искала ключ, тихонько чертыхаясь, и констебль с волнением наблюдал за ней. Это ему она обязана своей неловкостью, это он выбил её из колеи. Его мужская сущность наполнилась радостью победы.

— До завтра, — улыбка получилась застенчивой и манящей. Дверь за Линдой закрылась, холодно и резко звякнул колокольчик.

Дрейтон остался один. Свет в окне погас. Констебль будто к месту прирос и только водил большим пальцем по губам. По-прежнему лил дождь, фонари горели желтовато-зеленым светом. Дрейтон подошел поближе к фонарю и осмотрел свой палец с длинным бледным мазком губной помады. Она была не розовой, скорее, цвета загорелой кожи. Дрейтону казалось, будто вместе с помадой Линда оставила на его губах частицу себя, клочок кожи или капельку пота. Спереди к куртке прилип её длинный светлый волос. Он рассматривал эти следы близости как своего рода обладание Линдой. Один на мокрой улице он облизал заляпанный помадой палец и почувствовал волнение.

Из переулка вышла кошка с блестящей от воды шерстью и щмыгнула в дверь. Неба не было видно, только туман, а за ним — черный сумрак. Дрейтон натянул на голову капюшон и отправился домой.

8

К югу от Кингзмаркхема, с восточной и южной сторон к Помфрету прилегал хвойный лес площадью тридцать или сорок квадратных миль. Он назывался Черитонским. Культурные посадки, состоявшие главным образом из елей и лиственниц, отличались резкой, неанглийской красотой, а зеленая равнина за ними казалась похожей на альпийские луга. Со стороны Помфрета к лесу примыкали новые кварталы маленьких белых домов. Разноцветными дверями и отделкой из сосновых досок они напоминали швейцарские сельские домики. К одному из них, выкрашенному в желтый цвет, с новой подъездной дорожкой, приближался воскресным утром сержант Мартин. Он искал человека по имени Кэркпатрик.

Дверь почти мгновенно открыла девочка лет семи, с большими глазами, похожими на коровьи. Мартин подождал на пороге, пока она сходила за матерью. Сержант хорошо видел маленького мальчика, бледного и настороженного, как и его сестра. Он вяло играл на полу кубиками с буквами. Наконец из дома вышла женщина с сердитым лицом. Казалось, она страдает гипертонией. Светлые, блестящие, мелко завитые волосы, очки в красной оправе. Мартин представился и попросил позвать мужа.

— Это насчет машины? — злобно спросила миссис Кэркпатрик.

— В некотором смысле.

Дети тихонько подошли к матери и таращились на сержанта.

— Разве вы не видите, что мужа нет дома? Едва ли я буду жалеть, если узнаю, что он разбил машину. Когда в прошлый понедельник он приехал на ней, я сказала: «Не думай, что я когда-нибудь сяду в эту машину. Уж лучше пешком ходить. Если мне захочется выставить себя напоказ в бело-розовой машине с фиолетовыми полосами, я отправлюсь в Брайтон на ярмарку».

Мартин захлопал глазами. Он понятия не имел, о чем она говорит.

— У него была другая, — продолжала она. — Тоже дрянь. Громоздкий старый черный «моррис», похожий на катафалк. Видит бог, все соседи наверняка смеялись над нами.

Внезапно она заметила детей, которые пристально смотрели на неё и внимательно слушали.

— Сколько раз я вам говорила, не лезьте в мои дела! — злобно закричала женщина. Мальчик поплелся назад к кубикам, а девочка схлопотала яростный шлепок. — Что он натворил на этот раз? — спросила хозяйка Мартина. — Зачем он вам нужен?

— Хотел поговорить, только и всего.

Казалось, миссис Кэркпатрик пришла охота послушать собственный голос и поделиться своими обидами, а причины прихода Мартина её совсем не интересовали.

— Если он опять превысил скорость, у него отберут права, и тогда он лишится работы, — никакой тревоги в голосе, только торжествующие нотки. — Разве такая фирма, как «Липдью», будет держать работника, который даже не может водить машину? Дураки они, что ли, давать своим сотрудникам громадные шикарные автомобили, чтобы те разбивали их, когда вздумается? Так я и сказала ему перед отъездом в Шотландию. Во вторник утром. Вот почему вечером он не пришел обедать. С ним невозможно разговаривать. Он упрям как осел, и теперь упрямство довело его до беды.

Мартин попятился. Такая речь была хуже артобстрела. Шагая по дорожке, он услышал, как в доме заплакал ребенок.


Когда Уэксфорд вошел в камеру, Обезьяна Мэтьюз лежал на нарах и курил. Он приподнялся на локте и сказал:

— А мне говорили, что нынче у вас выходной.

— Да, но я подумал, вдруг вам будет одиноко, — Уэксфорд обвел взглядом камеру, посопел, нюхая воздух, и неодобрительно покачал головой. — Богато живете! Хотите, чтобы я ещё послал за вашим дурманом? Вы можете себе это позволить.

— Ничего я не хочу, — сказал Обезьяна, отворачиваясь к стене. — Только побыть в одиночестве. Тут у вас ярмарка, а не тюрьма. Прошлой ночью я глаз не сомкнул.

— Это ваша совесть, Обезьяна. Тихий тоненький голосок, который уговаривает вас рассказать ещё что-нибудь. Например, как вы узнали, что девушку зовут Энн.

Обезьяна застонал.

— Оставите вы нас в покое? У меня нервы на пределе.

— Приятно слышать, — грубовато ответил Уэксфорд. — Должно быть, моя психическая атака приносит плоды.

Он вышел из камеры и поднялся к Бэрдену. Инспектор только что пришел и снимал плащ.

— У вас же выходной.

— Жена грозилась повести меня в церковь. Работа показалась мне меньшим из зол. Как наши дела?

— Мартин беседовал с миссис Кэркпатрик.

— А, жена нынешнего дружка Аниты Марголис?

Бэрден сед к окну. Сегодня утром светило яркое солнце, не апрельское, часто скрывающееся за облаками, а настоящее летнее, припекающее. Бэрден поднял жалюзи и открыл окно. В храме звонили колокола, их легкие, нежные, ясные голоса, постепенно нарастая, вливались в комнату.

— Кажется, есть кое-что интересное, сэр, — сказал Бэрден. — Кэркпатрик уехал по делам фирмы в Шотландию. Отбыл во вторник, и с тех пор жена его не видела. К тому же, до понедельника он ездил на черной машине, пока фирма не подарила ему новую, белую, всю размалеванную разными рекламными картинками. — Он насмешливо хмыкнул. — Жена — ведьма. Когда она увидела Мартина, то подумала, что муж попал в аварию. И ни один мускул не дрогнул. — Инспектор посуровел и продолжал: — Вы знаете, я против супружеских измен, но у Кэркпатрика много смягчающих обстоятельств.

— Он невысок и темноволос? — спросил Уэксфорд, страдальчески посмотрев на распахнутое окно и придвигаясь поближе к калориферу.

— Не знаю. В беседе с женой Мартин не потрудился вникнуть в подробности. Похоже, у нас мало что есть.

Уэксфорд кивнул, неохотно признавая эту истину.

— Ну, ничего, — сказал Бэрден, вставая. — Вдруг Марголис нам поможет. Наблюдательности нашему художнику явно не хватает, но он хотя бы видел того парня. — Бэрден взял свой плащ. — Какой дивный перезвон колоколов.

— Что? — переспросил Уэксфорд. — Из-за этих дурацких колоколов я ни слова не слышу. Будете выходить, загляните к Обезьяне. Вдруг он без нас скучает.

После тщательного полицейского осмотра и починки радиатора «альпин» возвратили на прежнее место на газоне возле коттеджа «Под айвой», поэтому Бэрден не удивился, обнаружив его там. Но его брови поползли вверх, когда он увидел багажники двух белых машин, а не одной. Он приткнул свой автомобиль позади этих двух и вылез на солнцепек. Проходя мимо, Бэрден заметил, что одна из стоявших тут машин не совсем белая: по бокам шла ярко-розовая полоса в фут шириной, разрисованная при помощи распылителя лиловыми цветами. Прямо поверх них красовалась надпись: «Роса для губ. Косметика, которая сделает вас красивее».

Бэрден усмехнулся под нос. Только совсем уж наглый человек может испытывать удовольствие от езды на такой машине. Он взглянул сквозь стекла на розовые сиденья. Они были завалены разными рекламными листовками, на приборной доске стояли образцы товара: всевозможные баночки и скляночки в розово-лиловых обертках, перевязанных золотистыми бечевками.

Едва ли в Сассексе могло быть две таких машины. Значит, Кэркпатрик где-то поблизости. Бэрден отодвинул засов на калитке и вошел в сад. Ветер срывал лепестки с цветущей айвы, и земля под ногами была алой и скользкой. Бэрден постучал, но никто не открыл. Он обошел вокруг дома и увидел пустой открытый гараж, в котором обычно стояла машина Марголиса. Полураскрывшиеся бутоны на ветках яблонь касались его лица, слышалось негромкое щебетанье птиц, больше никаких звуков не доносилось. Прелесть сельской идиллии портили обрывки газет, кое-где ещё висевшие на кустах и трепетавшие на верхушках деревьев. Свидетельства бытовой бездарности Марголиса. Бэрден остановился возле задней двери. Человек в темно-сером плаще с поясом пытался заглянуть в окно кухни, встав на деревянный ящик.

Некоторое время Бэрден втихомолку наблюдал за ним, потом негромко кашлянул. Человек вздрогнул, обернулся и медленно слез со своей подставки.

— Я проверял, — несмело сказал он, — нет ли кого дома.

Да, он и впрямь был хорош собой: бледное лицо, щегольская одежда, въющиеся темно-каштановые волосы, точеный подбородок, прямой нос, светлые глаза с длинными, как у девушки, ресницами.

— Я хотел бы поговорить с вами, мистер Кэркпатрик.

— Откуда вам известно мое имя? Я вас не знаю.

Сейчас, когда торговец стоял на земле, Бэрден отметил, что росту в нем примерно пять футов шесть дюймов.

— Я узнал вашу машину.

Эффект был потрясающим. На желтоватых скулах Кэркпатрика появились два пунцовых пятнышка.

— Какого черта? Что это значит? — спросил он.

Бэрден одарил его кротким взглядом.

— Вы сказали, что проверяли, нет ли кого дома. Кто вам нужен?

— Так вот оно что, — Кэркпатрик глубоко вздохнул и сжал кулаки. — Я знаю, кто вы. — Он кивнул с мрачным удовлетворением. Это было нелепое зрелище. — Вы — сыщик, так называемый дознаватель. Полагаю, вас наняла моя жена.

— Никогда не видел вашу жену, но я действительно дознаватель. В народе нас называют легавыми.


— Я слышал, вы спрашивали сержанта, где можно взять напрокат машину, — сказал Уэксфорд.

— Во время обеденного перерыва, сэр, — поспешно ответил Дрейтон.

Уэксфорд раздраженно тряхнул головой.

— Ладно, ладно, не изображайте меня людоедом. Если угодно, нанимайте хоть грузовик с прибамбасами, только не в перерыв, а в рабочее время. Немедленно отправляйтесь в бюро проката машин. Тут их всего три: Миссол и Которн в Стауэртоне, да ещё гараж на Йорк-стрит, куда вы отогнали «альпин» мисс Марголис. Узнайте, не брал ли кто-нибудь в прошлый вторник зеленый автомобиль.

После ухода Дрейтона Уэксфорд уселся поудобнее и погрузился в размышления, стараясь разрешить загадку с машинами. Человек, назвавшийся Джеффом Смитом, в субботу ездил на черном автомобиле, а во вторник вечером — на зеленом, если только можно верить мисс Коллинз. Уэксфорд решил, что можно. Прошлым вечером они с Брайентом осматривали черную машину при свете фонаря на Спарта-Гроув, и она так и осталась черной. Он смотрел и сквозь простое стекло, и сквозь цветное. Нет никаких причин думать, что она могла показаться кому-то зеленой. Значит ли это, что у Джеффа Смита было две машины? Или он продал черную и купил зеленую? Или, поскольку новая машина привлекает внимание, взял зеленую напрокат для тайного и сомнительного предприятия?

Дрейтон тоже задавался этим вопросом, пока не свернул за угол Йорк-стрит, где уже не было слышно колокольной какофонии. В витрине ювелирного магазина Джоя под яркими лучами солнца сверкали ожерелья из поддельных бриллиантов. Дрейтон вспомнил серебряную цепочку на шее Линды и её гладкую теплую шелковистую кожу.

Прежде чем войти в гараж «Красная звездочка», он тряхнул головой и плотно сжал губы. Дрейтону показали два стареньких красных «хиллмэна», и он выбежал из гаража, чтобы успеть на стауэртонский автобус.

Он застал Рассела Которна в кабинете. На глухой стене за спиной владельца гаража висел календарь с девушкой, облаченной в три клочка меха и туфли на высоких каблуках. Дрейтон взглянул на этот календарь со смешанным чувством презрения и тревоги. Уж больно тот смахивал на журналы из лавки Гровера.

Когда Дрейтон объявил, кто он такой, Которн застыл. Констебль ободряюще кивнул ему, как главнокомандующий — способному молодому офицеру.

— Здравствуйте, садитесь. Что ещё стряслось?

Старый злобный зануда, подумал Дрейтон. А вслух сказал:

— Я хотел бы спросить вас о прокате машин. Вы ведь оказываете такую услугу?

— Мальчик мой, я думал, вы пришли по служебным делам. Но если вы только…

— По служебным. Какого цвета машины, которые вы даете напрокат?

Которн открыл полукруглое окно и закашлялся от свежего воздуха.

— Какого цвета? Все одинаковые. Три черных «моррис-майнор».

— Их брали в субботу, третьего числа?

— Когда?

— На прошлой неделе. Календарь висит у вас за спиной.

Лицо Которна сделалось пунцовым как свекла.

— Я посмотрю записи, — пробормотал он.

Регистрационная книга велась прилежно. Которн открыл её и, перевернув несколько страниц, нахмурился.

— Я помню то утро, — сказал он. — Потерял своего лучшего механика. Сопляк, а наглый, как черт. Вел себя так, будто это — его собственное предприятие. В конце концов я не выдержал и дал ему пинка.

Дрейтон нетерпеливо заерзал.

— Так, что у нас с машинами? — угрюмо пробормотал Которн. — Все были на месте.

— Может быть, в те дни вы продали кому-то зеленую машину?

Дрожащей, испещренной венами рукой Которн подергал ус.

— Дела идут не очень успешно, — он заколебался, настороженно глядя на Дрейтона. — Честно говоря, я не продал ни одной машины с февраля, когда Гровер купил свой «мини».

При звуке этого имени у Дрейтона запылало лицо.

— Я хочу взять машину напрокат, — сказал он. — На сегодняшний вечер.


Самонадеянный и заносчивый, как и положено человеку слабому, Алан Кэркпатрик бушевал в кабинете Уэксфорда, всем своим обликом выказывая неприкрытое упрямство. Он отказался сесть, а намек Уэксфорда на возможную смерть Аниты Марголис оставил без ответа, если не считать многократных «Чепуха все это» и «Не верю я вам».

— В таком случае, вы вполне можете рассказать нам, где были во вторник, когда назначили ей свидание.

— Свидание? — Кэркпатрик насмешливо хмыкнул. — Ну и выражение. Мне это даже нравится. Я познакомился с Энн только потому, что люблю искусство. Без её помощи невозможно проникнуть в их дом и посмотреть на картины Марголиса.

Тихо сидевший в уголке Бэрден вышел на середину комнаты и спросил:

— Интересуетесь его работами? Я тоже. Все пытаюсь вспомнить название той картины, которая сейчас в галерее Тейт. Может, вы мне напомните?

То, что Кэркпатрику явно поставили ловушку, не умаляло значения вопроса, на который истинный ценитель искусств просто не мог не ответить.

— Я не знаю, как она называется, — прошептал он.

— Странно, — сказал Бэрден. — Любому поклоннику Марголиса, конечно же, известна его «Ничто».

На миг Уэксфорд изумился, но потом вспомнил воскресное приложение к «Телеграф», спрятанное в ящике стола. Он восхищенно слушал инспектора, который пустился в рассуждения о глубинных принципах современного искусства. Вместо того, чтобы схватиться за пистолет, Бэрден, похоже, почитал критические статьи. Кэркпатрик сел, видимо, от удивления. На лице его появилась сердито-озадаченая мина.

— Я не обязан отвечать на ваши вопросы, — заявил он.

— Совершенно верно, — вкрадчиво сказал Уэксфорд. — Как вы правильно заметили, у нас нет даже подтверждений слухов о смерти мисс Марголис. — Он глубокомысленно кивнул, словно мудрость Кэркпатрика вернула его от грез к действительности.

— Послушайте, — начал Кэркпатрик. Он хоть и сидел на самом краешке стула, но больше не пытался вскочить. — У меня очень ревнивая жена…

— Кажется, это у вас семейное. Может, именно ревность заставила вас угрожать мисс Марголис пару недель назад? — Уэксфорд процитировал миссис Пенистан: — «В один прекрасный день я тебя убью». Тем самым «прекрасным днем» стал прошлый вторник? Странный способ беседовать с женщиной, интересующей вас лишь потому, что она — сестра художника.

— Она так и не пришла на то свидание, как вы его называете. Мы никуда с ней не ездили.

Руби могла бы узнать его. Уэксфорд чертыхнулся, вспомнив, как мало у них улик. Едва ли будет просто убедить этого человека участвовать в очной ставке. Бэрден малость сбил с Кэркпатрика спесь своими расспросами, но теперь бравада, похоже, вернулась к нему. Он раздраженно достал расческу и принялся взволнованно елозить ею по своим курчавым волосам.

— Нам совсем не нужно, чтобы ваша жена затеяла развод, — сказал Уэксфорд. — Если вы будете откровенны с нами, нет никаких причин предавать ваши показания гласности. И уж тем паче знакомить с ними вашу супругу.

— Мне не в чем признаваться, — ответил Кэркпатрик чуть менее задиристым тоном. — Во вторник я собирался в командировку в Шотландию. Да, верно, перед отъездом я должен был встретиться с мисс Марголис. Она хотела показать мне некоторые из…э… ранних работ брата. Будь он дома, нипочем не пустил бы меня. Но он был в отъезде.

Уэксфорд поднял глаза и встретился со спокойным и почтительным взглядом Бэрдена. Насколько глупыми и легковерными считает их этот торговец помадой? История, которой он так гордился, смахивала на байку до такой степени, что Уэксфорд едва удержался от смеха. Надо же, ранние работы!

— Сначала я собирался заехать домой перекусить, но было уже поздно, семь часов, а я только добрался до Кингзмаркхема. У Гровера закрывали и, я помню, девушка немного поворчала из-за того, что я хотел купить вечернюю газету. Ехать домой уже не было времени, и я сразу отправился на Памп-лейн. Энн — мисс Марголис — запамятовала о нашей встрече. Она сказала, что собирается в гости. Вот и все. — Концовка повествования ознаменовалась появлением румянца на щеках рассказчика. Кэркпатрик беспокойно заерзал на стуле.

— Едва ли было больше половины восьмого, — сказал Уэксфорд, гадая, с чего это Бэрден подошел к окну и с легким недоумением смотрит вниз. — Вы располагали вполне достаточным для изучения искусства запасом времени. Особенно если отказались от ужина.

Кэркпатрик побагровел.

— Я спросил Энн, можно ли зайти ненадолго, а потом обещал отвезти её поужинать перед вечеринкой. Она надела оцелотовую шубку и приготовилась выйти, а меня не пустила. Мне кажется, что она просто передумала.

Бэрден отвернулся от окна и, когда он заговорил, Уэксфорд понял, что так внимательно разглядывал инспектор.

— Давно у вас эта машина?

— С прошлого понедельника. Я продал свою и получил эту от нашей фирмы.

— И мисс Марголис никогда её раньше не видела?

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— А по-моему, понимаете, мистер Кэркпатрик. Думаю, мисс Марголис потому и не пошла с вами, что ей не хотелось ехать в такой броской машине.

Выстрел попал в цель. В который уже раз Уэксфорд восхитился проницательностью Бэрдена. Кэркпатрик, красневший от любого пустяка, теперь побелел. То ли от злости, то ли от горькой обиды.

— Она женщина со вкусом, — продолжал Бэрден. — Не удивлюсь, если она хохотала до упаду, увидев ваше розово-фиолетовое транспортное средство.

Кажется, он задел Кэркпатрика за живое. Знатоку искусства и пылкому ухажеру не пристало пользоваться таким нелепым средством передвижения. Оно было хуже позорного клейма или желтой повязки на рукаве. Постыдное свидетельство профессиональной принадлежности.

— А что такого смешного? — вызывающе спросил Кэркпатрик. — Какого черта она решила, будто может потешаться надо мной? — Раздражение сослужило ему плохую службу, заставив забыть об осторожности. — Я же не становлюсь другим человеком только потому что вынужден ездить на машине с рекламным лозунгом. Прежде она не чуралась ни меня, ни моих денег… — Он сболтнул лишнего, и его гнев внезапно утих: Кэркпатрик вспомнил, где находится и кто его собеседники. — Я хочу сказать, чо раньше давал ей образцы товара. Я…

— Несомненно, в качестве платы за оказанные услуги.

— Какого черта? О чем это вы?

— Вы сказали, что она показывала вам картины своего брата без его ведома. Это большая любезность, мистер Кэркпатрик. По-моему, за такое не жалко отдать флакончик лака для ногтей или кусок какого-нибудь мыла. — Уэксфорд улыбнулся. — Что же вы сделали? Взяли напрокат машину попроще?

— Я же вам говорю: мы никуда не ездили. Будь иначе, мы бы взяли её машину.

— О, нет, — тихо возразил Уэксфорд. — Вы не могли взять её машину. Радиатор прохудился. По-моему, вы раздобыли зеленую машину и поехали с мисс Марголис в Стауэртон.

Все ещё возмущенный насмешками над своим автомобилем, Кэркпатрик прошептал:

— Наверное, кто-то видел меня в Стауэртоне. Которн? Ну же, скажите, с вас не убудет.

— Почему Которн?

Лицо Кэркпатрика пошло красными пятнами.

— Он же из Стауэртона, — пробормотал торговец, немного запинаясь на свистящих и шипящих согласных. — И вечеринка была у него.

— Вы собирались в Шотландию, — задумчиво сказал Уэксфорд. — Вам надо было сделать крюк, чтобы заехать в Стауэртон. — Он тяжело поднялся и подошел к карте на стене. — Посмотрите, вот Лондонское шоссе, и вы должны были ехать по нему на восток, в Кент, если вам не хотелось через Лондон. В любом случае, Стауэртон вам не по пути.

— Ну, и что? Мне надо было убить целый вечер. Я не хотел приехать в Шотландию в первом часу ночи. Наверное, я мог думать лишь о том, что Энн не со мной. Боже, её даже не оказалось в Стауэртоне, она не пришла на эту вечеринку!

— Я знаю, — сказал Уэксфорд, возвращаясь к креслу. — Ее брат и мистер Которн тоже знают. Но откуда это известно вам? Ведь вы вернулись в Сассекс только сегодня утром. Знаете, очная ставка все прояснит. Вы не станете возражать?

Кэркпатрик разом обмяк. Возможно, просто устал от бесполезного вранья. Красавчик оказался хлипковат для треволнений. Внешность его была привлекательна благодаря вальяжному наклону головы, улыбке на губах. Но теперь у него под носом блестел пот, карие глаза, самая красивая деталь его облика, сделались похожими на глаза собаки, которой наступили на хвост.

— Хотел бы я знать, какую цель вы преследуете, — мрачно сказал Кэркпатрик. — Кто меня видел, и что я там, по его мнению, делал?

— Я вам скажу, мистер Кэркпатрик, — сказал Уэксфорд, пододвигая кресло.


— Когда мне вернут мой ковер? — спросила Руби Брэнч.

— Мы не химчистка, вы же знаете. Мы не выполняем срочных заказов.

Должно быть, она сокрушается из-за того, что времена, когда женщины носили вуаль, безвозвратно прошли, — подумал Бэрден. Он помнил вуаль своей бабки, плотную, непрозрачную, ниспадавшую на лицо из-под шляпы без полей и делавшую черты совершенно неузнаваемыми.

— Жаль, что мы не в Марокко, — сказал он. — Там вы могли бы носить чадру.

Руби угрюмо посмотрела на него и пониже надвинула шляпу, спрятав под ней глаза. Подбородок она укутала шифоновым шарфом.

— Теперь я меченая, — сказала Руби. — Надеюсь, вы это понимаете. Что будет, если я укажу на него, а он смоется? Тюрьмы нынче ненадежные, в газетах только об этом и пишут.

— Вам придется рискнуть, — сказал Бэрден.

Когда они сели в машину, Руби несмело спросила:

— Мистер Бэрден, вы так и не сказали, собираетесь ли дать ход тому, другому, делу. О содержании как бишь его… Ну, дома…

— Поглядим. Это зависит от вас.

— Я же всеми силами помогаю вам.

Они молчали, пока не добрались до окраин Кингзмаркхема. Наконец Бэрден сказал:

— Будьте откровенны со мной, Руби. Чем вы обязаны Мэтьюзу? Он расстроил ваш брак и тянул с вас деньги, вот и все.

Ее накрашенные губы задрожали, и Руби прижала к ним шарф, комкая его пальцами, покрытыми длинными серыми морщинами.

— Мы так много значили друг для друга, мистер Бэрден.

— Это было давно, — мягко сказал он. — Сейчас вы должны думать о себе. — Говорить такое было жестоко. Но, возможно, жестокость вообще свойственна правосудию, а инспектор уже привык если и не отправлять его, то, во всяком случае, ставить людей перед лицом закона. Но сейчас он уведет Руби от суда, уведет, чтобы узнать то, что хочет узнать. И жестокость послужит ему рабочим инструментом.

— Вам ещё почти десять лет до пенсии. Как вы думаете, станут ли женщины нанимать вас, если узнают о ваших делишках? А они непременно узнают, Руби. Ведь они читают газеты.

— Я не хочу, чтобы Джордж попал в беду. — Как прежде Уэксфорд, Бэрден не сразу вспомнил, что Мэтьюза зовут Джорджем. — Когда-то я с ума по нему сходила. Знаете, у меня не было ни детей, ни настоящего мужа. Мистер Брэнч годился мне в отцы. — Она замолчала и, просунув между шарфом и низко надвинутой шляпкой крошечный носовой платок, вытерла слезы. — Джордж сидел в тюрьме и так обрадовался, когда я нашла его.

Сам того не желая, Бэрден расчувствовался. Он едва помнил старого Брэнча, трясущегося и чудаковатого.

— Джордж получал у меня четыре фунта, — взволнованно продолжала Руби. — И сколько угодно выпивки. И добрую снедь. Но не хотел делить со мной ложе. До чего же это горько, мистер Бэрден, жить воспоминаниями и быть не в состоянии ничего изменить.

— Он не достоин вашей преданности. Ну же, выше нос, иначе мистер Уэксфорд подумает, что я вас пытал. Вы ведь никогда не слышали, чтобы Джефф Смит называл ту девушку Энн? Вы все это придумали, чтобы выгородить Обезьяну?

— Полагаю, так и было.

— Ну и молодец. Вы обыскивали комнату, когда обнаружили кровавое пятно?

— Я была слишком напугана. Послушайте, мистер Бэрден, я все думаю и думаю об этом. Джордж был там один несколько часов. В четверг, когда я ушла на работу, он составлял письмо. Может, они что-то забыли, а он нашел?

— Я тоже об этом думал, Руби. Похоже, великие умы мыслят одинаково.

Когда они добрались до полицейского участка, во дворе уже стояла шеренга из десятка мужчин. Все не выше пяти футов девяти дюймов, с темными волосами, от каштановых до угольно-черных. Кэркпатрик стоял четвертым слева. Руби с опаской засеменила по бетону. Настороженная, нелепая на своих шпильках и с закутанным лицом. Не слышавший её исповеди Уэксфорд еле сдерживал смех, но Бэрден смотрел на Руби с легкой грустью. Она скользнула глазами по лицам трех первых мужчин, на миг остановилась возле Кэркпатрика, подалась к нему, но потом зашагала в конец шеренги, то и дело оглядываясь. Затем она повернула назад. Кэркпатрик выглядел испуганным и смущенным. Руби остановилась перед ним. Казалось, между ними сверкнула искорка. Оба явно узнали друг друга. Но вот Руби двинулась дальше и задержалась возле человека, стоявшего крайним справа.

— Ну? — спросил Уэксфорд, едва они вошли в участок.

— На миг мне показалось, что это крайний.

Уэксфорд тихо вздохнул. Крайним стоял констебль Пич.

— Но потом я поняла, что ошиблась. Наверное, тот, в красном галстуке.

Кэркпатрик.

— Наверное? Почему наверное?

— Знакомое лицо, — ответила Руби. — Остальных я вижу впервые, но его лицо, кажется, уже попадалось мне на глаза.

— Да, да, понятно. Осмелюсь заметить, что теперь и мое лицо, по-видимому, кажется вам знакомым, хотя в прошлый вторник я не снимал у вас эту дурацкую комнату. — Ему почудилось, что скрытая вуалью физиономия Руби сделалась обиженной. — Я хочу знать, это Джефф Смит или нет?

— Ума не приложу. Сейчас я не узнала бы его. Я и поныне пугаюсь, когда вижу на улице темноволосых мужчин. Я знаю лишь, что на прошлой неделе видела где-то этого парня с красным галстуком. Может, во вторник. Я не помню. Он тоже узнал меня, вы заметили? — Руби жалобно всхлипнула и вдруг превратилась в маленькую девочку со старушечьим лицом. — Я хочу домой, — сказала она, метнув на Бэрдена злобный взгляд.

Он одарил её улыбкой философа. Она была не первой, кто доверился ему и жестоко раскаялся в этом.

Кэркпатрик вернулся в кабинет Уэксфорда, но не сел. После того, как Руби потерпела неудачу на опознании, он вновь обрел былую самоуверенность. Уэксфорду подумалось даже, что Кэркпатрик решил добавить несколько штрихов к автопортрету ценителя изящных искусств. Бросив на старшего инспектора сердитый взгляд, он взял со стола синюю стеклянную фигурку и принялся с видом знатока поглаживать её пальцами.

— Надеюсь, вы удовлетворены, — сказал Кэркпатрик. — Кажется, я проявил недюжинное терпение. Вы видели: эта женщина меня не узнала.

Зато ты её знаешь, подумал Уэксфорд. Ты был в Стауэртоне и, хотя не присутствовал на вечеринке и не состоял в сговоре с братом Аниты Марголис, тебе известно, что она так и не объявилась там.

Кэркпатрик расслабился и задышал ровно.

— Я очень устал и, как уже говорил, смиренно шел вам навстречу. Немногие люди выказали бы такую покладистость, проехав четыре сотни миль, — он осторожно водворил тридцатисантиметровую стеклянную глыбу обратно на стол и удовлетворенно кивнул, словно оценщик, сделавший свою работу.

Позер, подумал Уэксфорд.

— А теперь я хочу, чтобы меня оставили в покое и дали мне выспаться. Если вам надо узнать что-нибудь еще, лучше спрашивайте сейчас.

— И впредь не беспокойте меня? Нет, мы так не работаем, мистер Кэркпатрик.

Но едва ли Кэркпатрик слышал его.

— Повторяю: оставьте меня в покое. Не пугайте и не тревожьте моих домочадцев. Меня не опознали, значит, делу конец, и я…

Ты слишком болтлив, подумал Уэксфорд.

9

Дождь омыл город. В лучах заходящего солнца мостовые блестели, как золотые пластины, над ними курилась тонкая дымка. Насыщенный влагой воздух был теплым и неподвижным. Пока Дрейтон ехал по Хай-стрит на взятой у Которна машине и ставил её в переулке, он волновался так, что к горлу подкатывал комок, и констеблю хотелось глотнуть свежего воздуха, а не этой удушливой влаги.

Увидев Линду, Дрейтон испытал потрясение. В промежутке между встречами он предавался фантазиям на её счет и ожидал, что действительность разочарует его. Линда — всего лишь девушка, которая ему нравится и которой он завладеет, если сможет. Почему же тогда многочисленные покупатели лавки, среди которых были и хорошенькие девушки, кажутся ему безликими и такими одинаковыми? Чувственность, накатившая на него накануне вечером, обрела форму навязчивых раздумий о том, как вернее всего добиться своего, превратилась в холодные расчеты. Но теперь она вновь обрушилась на Дрейтона подобно ударной волне, и он неотрывно таращился на Линду, а в ушах у него все стоял звон дверного колокольчика.

Их взгляды встретились, и Линда тускло, украдкой улыбнулась ему, чуть вздернув уголки рта. Дрейтон отвернулся и принялся убивать время возле полки с дешевыми книжками. В лавке стоял противный кухонный дух, пахло пищей, поглощаемой хозяевами в подсобке, тошнотворно разило леденцами без оберток и пылью, которую никто никогда не вытирал. На верхней полке фарфоровый спаниель все так же страдал под гнетом корзины с пыльными цветами. Никто его, беднягу, не купит, как не купят и стоявших рядом кувшина и пепельницы. Какой ценитель веджвудского фарфора, какой ценитель чего бы то ни было, если уж на то пошло, согласится переступить порог этой лавки?

Но покупателей все прибывало. Звяканье колокольчика начинало раздражать Дрейтона. Он крутанул стеллаж, и пестрые обложки слились, замелькали, будто в калейдоскопе: пистолет, череп, осыпанная розами девица в луже крови. Констебль взглянул на часы. Он пробыл в лавке всего две минуты. За это время вышел только один покупатель, но тотчас вошла женщина купить выкройку платья. Дрейтон услышал, как Линда вкрадчиво, почти злорадно сказала:

— Извините, мы закрываемся.

Женщина возмутилась. Выкройка нужна ей нынче же вечером, срочно. Дрейтон почувствовал, как Линда пожала плечами, услышал её твердый отказ. Неужели она всегда отшивает людей с таким холодным непробиваемым спокойствием? Что-то бормоча, женщина покинула лавочку. Жалюзи опустились, и Дрейтон заметил, как Линда перевернула табличку на двери.

Она медленно направилась к нему. На лице её больше не было улыбки, руки висели вдоль тела, и констебль решил, что она готовится к разговору. Возможно, будет извиняться или ставить какие-то условия. Но вместо этого Линда молча подняла голову и с легким чувственным вздохом разомкнула губы. Дрейтон мгновенно проникся её настроением, и несколько секунд они касались друг друга только устами. Потом он обнял Линду и смежил веки, чтобы не видеть глумливых обложек с совокупляющимися всевозможными способами любовниками. Не видеть этого современного обряда жервоприношения богам плодородия.

Дрейтон оторвался от девушки и пробормотал:

— Пойдем.

Линда тихо засмеялась, и он был вынужден так же тихо хихикнуть в ответ. Дрейтон понимал, что они смеются над собственной слабостью и беззащитностью перед лицом охватившего их чувства.

— Да, пойдем.

Она тяжело дышала. Ее прерывистый рассыпчатый смех звучал совсем не весело. «Марк?» — полувопросительно произнесла Линда. И повторила: «Марк». Словно звуки его имени успокаивали её. Дрейтону же в её голосе послышались нотки обещания.

— Мы поедем в Помфрет, — сказал он. — Я на машине.

— В Черитонский лес?

Он кивнул, почувствовав укол разочарования.

— Ты уже бывала там раньше?

Она уловила подтекст этого вопроса.

— С мамой и папой на пикниках, — Линда серьезно посмотрела на него и добавила: — Тогда все было иначе.

Это могло означать все что угодно. Что Линда никогда не ездила туда с мужчиной, чтобы предаться любовным утехам или просто побродить, держась за руки. Слова — лишь способ скрыть чувства и намерения.

Она села в машину и отправила короткий, но обязательный обряд — одернула юбку, сняла перчатки, положила сумочку под приборный щиток. Почему женщины вечно претендуют на утонченность, уделяют столько внимания мелочам, почти никогда не забывая о них? Маска, которую Линда надела сейчас, была совсем не похожа на ту, с которой она выскользнула из его объятий. Теперь её лицо выражало горделивое самодовольство и казалось вправленным в окно машины, будто в рамку, чтобы весь мир мог полюбоваться ею: вот я, в машине с мужчиной.

— Где ты хочешь поесть? — спросил Дрейтон. — Я думаю, в черитонской гостинице на опушке леса.

— Я не голодна. Может, выпьем?

Неужели она и прежде бывала в таких местах? Не могла побороть соблазн показаться на людях? Дрейтон всем сердцем презирал её за происхождение, за убогость речи, за достойную сожаления узость кругозора. Но близость тела Линды волновала его, и он с трудом сохранял самообладание. Сможет ли он высидеть почти час в баре гостиницы, о чем будет с ней говорить, сумеет ли удержаться и не полезть к девушке с ласками? Ведь ему нечего ей сказать. Правила игры подразумевали легкую пикировку, мелкие знаки внимания. Выражаясь языком орнитологов, токование и распускание перьев. Прежде чем приехать в лавочку, Дрейтон усердно репетировал это вступление, но теперь ему казалось, что оно — пройденный этап. Поцелуй подвел их к грани. Дрейтону безумно хотелось, чтобы Линда хоть немножко поиграла, выказала радость, которая, возможно, облечет её похоть в какие-то более приличные формы.

— Не знаю, — глухо ответил он. — Надо же: я достаю машину, и в тот же вечер прекращается дождь, который лил несколько недель.

— Без неё мы бы сюда не добрались, — впереди, за кронами покрывающихся листвой деревьев, сияли в сумерках огоньки Помфрета. — Темнеет, — добавила Линда.

Лихорадочно придумывая тему для разговора, Дрейтон нарушил важнейшее правило.

— Сегодня мы допрашивали парня по имени Кэркпатрик, — сказал он, хотя обсуждать работу полиции было не принято, а возможно, даже и незаконно. — Ваш покупатель. Не знаешь такого?

— Они не представляются, — ответила Линда.

— Живет где-то здесь, — продолжал Дрейтон.

Именно здесь, подумал он. Перед ними маячила черная стена леса, а на её фоне, будто разбросанные по зеленому лугу кубики, виднелись штук десять бело-голубых домиков в деревенском стиле.

— Ой, смотри! — воскликнула Линда. — Вон та машина.

Она стояла на одной из подъездных дорожек, играя розовыми и лиловыми тонами в свете висевшей на крыльце лампы.

— Этого человека ты имел в виду? Подумать только, раскатывать всюду на такой машине. Я чуть не умерла со смеху.

То, что такой пустяк смог развеселить его, покоробило Дрейтона. Констебль почувствовал, как у него сжимаются губы.

— Что он натворил? — спросила Линда.

— Не задавай таких вопросов.

— Какие мы осторожные, — сказала она, и Дрейтон почувствовал её взгляд. — Наверное, твои начальники довольны тобой.

— Надеюсь.

Дрейтону казалось, что Линда улыбается, но он не смел повернуть голову. Внезапно его осенило: а что, если она молчит и скучает по тем же причинам, по которым молчит и скучает он сам? Эта мысль поразила констебля. Здесь, на опушке соснового леса, дорога была темная, и он не мог даже на миг отвести от неё глаза. Вдали, во впадине меж черными волнами хвои, маячили огоньки гостиницы. Линда положила руку на его колено.

— Марк, — сказала она. — Марк, мне расхотелось пить.


Было почти девять, когда Бэрдену позвонили из участка.

— Руби Брэнч снова пришла, сэр, — донесся голос Мартина. — С ней Нобби Кларк. Хотят видеть вас. Я не смог вытянуть из них ни слова.

Он говорил заискивающим тоном, словно боялся головомойки. Но Бэрден сказал лишь:

— Сейчас буду.

Он почувствовал, как от нервного напряжения сводит мышцы горла. Значит, сейчас что-то произойдет. Усталости как не бывало.

Руби сидела в коридоре полицейского участка, у неё был жалкий, почти мученический вид, лицо выражало смирение. Рядом с ней, втиснув объемистые телеса в красное кресло, похожее на ложку, восседал Нобби Кларк, скупщик краденого из Сьюингбери. Увидев его, Бэрден вспомнил их последнюю встречу. Тогда Нобби лучился насмешливым презрением, оценивал украшения и надменно отказывал несчастной женщине, но теперь вид у него сделался подобострастный. Бэрден разом ожесточился и впал в ярость.

— Ну? — спросил он. — Чего вы хотите?

Руби с тяжким скорбным вздохом обвела глазами пестрое убранство вестибюля и, словно обращаясь к предметам обстановки, ответила:

— Негоже так говорить с женщиной, которая проделала долгий путь, чтобы встретиться с вами. Я, можно сказать, пошла на жертву.

Нобби Кларк молчал. Он сунул руки в карманы и, казалось, заботился лишь о том, чтобы не свалиться с сиденья, не рассчитанного на таких толстяков. Маленькие глазки, прикрытые складками жира, настороженно смотрели в одну точку.

— Что он здесь делает? — спросил Бэрден.

Руби решила говорить и за себя, и за Нобби.

— Я догадывалась, что Джордж пойдет к нему, они ведь старые приятели. Выйдя отсюда, я села на автобус и поехала в Сьюингбери. — Она помолчала, потом многозначительно добавила: — И помогала вам. Но если вы ничего не хотите знать, как угодно, мне все равно. — Руби схватила сумочку и встала. Ее пышная грудь заколыхалась, и меховой воротник пошел волнами.

— Прошу в мой кабинет.

Нобби Кларк молча поднялся на ноги. Бэрден смотрел сверху вниз на его макушку. Волос у Нобби почти не осталось, только клок, похожий на пучок перьев. Жалкое подобие короны на бесформенной брюкве.

Не желая терять времени, Бэрден сказал:

— Ну, ладно, выкладывайте, что там у вас.

Наградой ему стала легкая дрожь, пробежавшая по могучим плечам Нобби.

— Можно закрыть дверь? — спросила Руби. В кабинете было светлее, и лицо женщины казалось измученным. — Покажите ему, мистер Кларк.

Ювелир заколебался.

— Послушайте, мистер Бэрден, — впервые заговорил он. — У нас с вами долго не было никаких трений, праильно? Лет, наверное, семь или восемь.

— Шесть, — резко сказал Бэрден. — Через месяц будет шесть с тех пор, как вам пришлось малость поволноваться из-за приобретения тех часов.

Нобби с досадой ответил:

— Тогда-то я и завязал.

— Не вижу, какое отношение это имеет к нашему делу. — Руби села и вновь обрела уверенность в себе. — Не знаю, зачем вам нужно унижать его. Я пришла сюда по доброй воле…

— Замолчите, — прикрикнул на неё Бэрден. — Думаете, я не понимаю, что происходит? Вы разозлились на любовника и хотите утопить его. Вы идете в эту крысиную нору в Сьюингбери и спрашиваете Нобби, что он приобрел у Обезьяны Мэтьюза в прошлый четверг. Я его унижаю? Это просто смешно. Вы хотели отомстить, а не помочь нам. Естественно, Кларк пришел с вами, когда вы сказали ему, что Обезьяна у нас. А сейчас можете рассказать остальное, только избавьте меня от ваших рыданий.

— Нобби хочет быть уверенным, что у него не будет никаких неприятностей, — похныкивая, произнесла Руби. — Он ничего не знал. А я? Как я могла знать? В четверг я на два часа оставила Джорджа одного и пошла зарабатывать деньги, чтобы обеспечить ему вольготную жизнь… — Тут она, вероятно, вспомнила, что Бэрден призывал её не давать воли чувствам, и продолжала более спокойным тоном: — Должно быть, он нашел её за одним из кресел.

— Нашел что?

Толстая рука нырнула в бесформенный карман, появилась вновь и бросила на стол Бэрдена что-то тяжелое и блестящее.

— Вот вам вещица прекрасной работы, мистер Бэрден. Восемнадцать каратов золота. И чувствуется рука мастера.

Это была блестящая зажигалка из червонного золота, размером со спичечный коробок, но тоньше, с изящно выгравированным узором из виноградных листьев и гроздьев. Бэрден повертел её в руках и поджал губы. Понизу шла надпись: «Энн, огоньку моей жизни».

Лицо Нобби пересекла глубокая складка, будто трещина на кормовой свекле, которая уже не помещается в своей кожуре. Он улыбался.

— Это случилось в четверг утром, мистер Бэрден. — Его пухлые руки затряслись. — Обезьяна мне говорит: возьми по дешевке. А я ему: где ты её достал? Знаю ведь, что он за человек. «Не все то золото, что блестит», говорю.

— Но, если это не золото, вам наплевать, откуда взялась зажигалка, — злорадно сказал Бэрден.

Нобби пытливо взглянул на него.

— Он сказал: «Мне её оставила моя старая тетушка Энн». А я ему: веселая, похоже, была старушенция. А не оставила она заодно портсигар и фляжку? Но я только шутил, мистер Бэрден, я не думал, что дело нечисто. — Складка на лице обозначилась снова, но уже не так четко. — Я дал ему двадцатку.

— Оставьте это ребячество. Я не дурак, а вы — не филантроп. — Бэрдену вспомнилась женщина с украшениями в лавке Нобби, и он презрительно добавил: — Вы отделались десяткой.

Кларк не стал спорить.

— Все равно я в убытке, мистер Бэрден. Какая разница, десять или двадцать? Деньги на деревьях не растут. Вы не станете ничего предпринимать? Не будете причинять мне неприятности?

— Убирайтесь отсюда, — устало сказал Бэрден. Нобби вышел. Он сделался ещё меньше, чем обычно, хотя, казалось, ступал на цыпочках. Когда за ним закрылась дверь, Руби уронила свою рыжую голову на руки.

— Дело сделано. Боже, я никогда не думала, что смогу заложить Джорджа.

— Слышите, как вдали кричит петух?

— Вы жестокий человек. С каждым днем вы все больше похожи на своего начальника.

Такая оценка вовсе не огорчила Бэрдена.

— Вы тоже можете идти, — сказал он. — А о том, другом деле, мы больше упоминать не будем. Государство и так потратило на вас немало времени и денег. Хоть сам иди в услужение. — Он усмехнулся, вновь приходя в доброе расположение духа. — Вы просто гений по части уборки авгиевых конюшен.

— Вы позволите мне повидать Джорджа?

— Нет, не позволю. Хорошенького понемножку.

— Я и не надеялась, что позволите, — Руби вздохнула. — Я хотела сказать ему, что очень сожалею. — Старая, уродливая, размалеванная, она устало добавила: — Я люблю его уже двадцать лет. Не думаю, что вы поймете. Вы и все остальные. Для вас это как грязная шутка.

— Доброго вам вечера, Руби. У меня много дел.

Уэксфорд справился бы лучше. Он был бы насмешлив, строг и… нежен. Руби правильно сказала: он, Бэрден, не был способен, никогда не смог бы и даже не захотел понять её. Для него такая любовь была закрытой книгой, мусором, достойным библиотеки Гровера. Он спустился вниз, чтобы потолковать с Обезьяной Мэтьюзом.

— Вам нужна зажигалка, Обезьяна, — сказал Бэрден сквозь облако дыма, глядя на обгорелые спички.

— Они у меня не в чести, мистер Бэрден.

— А если попадется красивая, из чистого золота? Все равно пожалеете денег? — Бэрден подержал зажигалку на ладони, потом поднял повыше, к голой лампочке. — Присвоение потерянного имущества. Как же вы измельчали!

— Полагаю, нет смысла спрашивать, как вы докопались до истины?

— Ни малейшего.

— Руби не могла так поступить со мной, ведь верно?

Бэрден поколебался несколько секунд. Руби сказала, что он становится все больше похожим на Уэксфорда, и он воспринял это как похвалу. Но ведь не только в суровости он мог соперничать со старшим инспектором. Он сделал большие глаза, выказывая раздражение и досаду.

— Руби? Вы меня удивляете.

— Нет. Я не думаю, что она способна. Забудьте мои слова. Она не такая, как эта старая грязная гнида Нобби Кларк. Он готов родную бабку продать на кошачий корм. — Обезьяна с вялым смирением прикурил очередную сигарету и спросил: — Сколько мне дадут?


Фары не горели. Дрейтон остановил машину на поляне, окруженной густым лесом — корабельной сосной и черными елями, из которых можно было делать флагштоки. Но даже их прямые стволы теряли четкость очертаний уже в нескольких ярдах от опушки. За их стеной не существовало ни ночи, ни дня. Только черный лабиринт.

Дрейтон обнял Линду и почувствовал, как бьется её сердце. Ничто не нарушало тишины. Констебль подумал, что, когда он разомкнет веки, кругом будет кромешная тьма (поцелуй был долгим, и оба закрыли глаза), поэтому бледный свет сумерек удивил и испугал его.

— Давай пройдемся, — предложил он, беря её руки в свои. Теперь все было в порядке, дело ладилось. Сам не зная, почему, Дрейтон испытывал не чувство торжества, а смутный, доселе неведомый ему страх. Он не боялся опростоволоситься или потерпеть психологическую неудачу. Скорее это было дурное предчувствие, боязнь ввязаться во что-то неизвестное и ужасное. Раньше его романы не отличались продолжительностью, а некоторые даже приносили радость. Но он никогда ещё не копался в себе. И теперь понимал, что весь прежний опыт совершенно бесполезен. Те чувства, которые он испытывал в прошлом, не шли ни в какое сравнение с нынешними. Они были иными и по силе, и по сути. А сейчас что-то таинственное и пугающее полностью овладело им. Вероятно, такие ощущения испытывает человек, переживающий первую любовь.

— Я словно в чужой стране, — сказала Линда.

Да, верно. Чужая страна с непонятным языком. Не отмеченная на карте. У Дрейтона перехватило дыхание, потому что Линда каким-то телепатическим путем восприняла его чувства. Он посмотрел на нее, проследил за её взглядом, устремленным на кроны деревьев, и разочарованно подумал, что Линда имеет в виду этот лес, а не состояние души.

— Ты когда-нибудь бывала за границей?

— Нет, — ответила она. — Но чувства, наверное, такие же. Я испытывала то же самое вчера вечером. Наедине с тобой, меж высоких стен. Ты думал, что будет так, когда вез меня сюда? — Они двинулись по просеке, проложенной на склоне холма, ровной и четкой как надрез на плотной черной коже. Или как зашитая рана. — Ты думал, что будет так?

— Возможно.

— Ты прямо провидец.

Она дышала легко, хотя подъем был довольно крутым. Впереди и чуть левее меж деревьев петляла узкая тропка.

— Только здесь нет окон, да?

В этот миг он больше всего на свете хотел увидеть её потаенную улыбку. Чуть приподнятые уголки сомкнутых губ. Это желание было даже сильнее стремления полностью овладеть Линдой. Но с тех пор, как они вошли в лес, она ни разу не улыбнулась. В этом и состояла суть её притягательности. Он мог бы целовать её, мог бы добиться того, ради чего затеял сегодняшнюю поездку, но при этом потерял бы наслаждение, изюминку, без которой удовольствие не было бы и вполовину таким острым. А может быть, спас бы свою душу. Ибо он уже стал рабом фетиша.

— Нет окон… — тихо повторила Линда. — Никто за тобой не наблюдает, никто не остановит. — Задыхаясь, добавила она и повернулась к нему. Их лица и тела сблизились. — Я так устала быть на виду, Марк.

Маленький оранжевый квадратик на стене, колокольчик, звон которого то и дело режет слух. Вечные сердитые оклики.

— Ты со мной, — сказал он. — А за мной никто не следит.

Обычно Дрейтон бывал мягок и нерешителен, но сейчас близость женщины заставила его забыть обо всем на свете, разбудила в нем самца, и животная сущность прорвалась наружу.

— Улыбнись мне, — хрипло прошептал он.

Линда положила руки ему на плечи. Ее пальцы сжались. Не крепко и страстно, а лишь чуть-чуть; казалось, она специально рассчитала силу давления, чтобы возбудить его. Ее глаза были пустыми и манили Дрейтона не взглядом, а дрожью полуприкрытых век.

— Улыбнись же…

Она вознаградила его. Дрейтон почувствовал ужасное желание как можно быстрее взять её, но заставил себя не торопиться. Заключив Линду в объятия, он любовался её улыбкой, этой сбывшейся мечтой. А потом наклонился, чтобы поцеловать её в губы.

— Не здесь, — прошептала она. — Там, где темно. Отведи меня в самое темное место.

Ее отклик был и страстным, и обманчивым. Губы Линды щекотали его рот, а слова, казалось, вливались в него подобно согревающему вину.

Узкая лента тропинки манила, и Дрейтон, прижав к себе Линду, увлек её в густую тень под деревьями. Сосновая хвоя шуршала над головой, и звук этот напоминал далекое воркование голубей. Сняв пальто, Дрейтон расстелил его на песке. Потом он услышал шепот Линды. Он не разобрал слов, но понял, что она больше не колеблется и не тянет время. Она потащила его вниз и заставила лечь рядом с собой.

Тьма была почти кромешная. Таинственная, обезличивающая. Похоже, Линде она была необходима так же, как самому Дрейтону — улыбка девушки. Кокетство, робкое молчание уступили место безудержной лихорадочной жажде. Когда она схватила его за волосы, он почувствовал, что руки её вдруг сделались сильными и грубыми, и понял: она не притворяется. Он поцеловал её в горло, потом в грудь, и Линда испустила долгий вздох, исполненный блаженства. Они утонули во мраке, будто в теплой реке. Говорят, такое состояние называется «малой смертью», подумал Дрейтон, а мгновение спустя уже не мог думать ни о чем.

10

Он постучал, и дверь открылась почти мгновенно. Яркий солнечный луч упал на черно-фиолетовый халат без рукавов и костлявое красное лицо.

— Только этого и не хватало, — сказала миссис Пенистан. Бэрден захлопал глазами, не понимая, к чему относится это замечание: то ли к его приходу, то ли к её собственному появлению в доме. Впрочем, она тотчас внесла ясность, визгливо рассмеявшись и добавив: — Я увидела объявление мистера Марголиса, и мне стало жаль его. Я сказала, что приду и помогу ему, пока она не объявится. — Подавшись к Бэрдену и держа свою метлу, как копье, миссис Пенистан доверительно прошептала: — Если вообще объявится.

После чего посторонилась и пропустила инспектора в дом.

— Осторожнее, ведро! Тут все вверх дном. Слава богу, мои мальчики не знают, чем я вынуждена заниматься. Кабы они увидели этот дом, тотчас забрали бы отсюда свою мамочку.

Бэрден вспомнил двух бугаев, не выказывавших большой сыновней почтительности, и улыбнулся ничего не выражавшей улыбкой. Миссис Пенистан приблизилась к нему вплотную и весело, почти ликующе рассмеялась.

— Не удивлюсь, если в этих стенах водятся клопы!

Он отправился в студию, сопровождаемый её визгливым хихиканьем.

Тут царил бардак, и самоотверженные усилия миссис Пенистан пока не очень поправили дело. Возможно, она только что пришла. Пыль по-прежнему лежала повсюду, никакой влажной уборки тут явно не было, а к обычному зловонию добавился мерзкий запах, вероятно, источаемый кофейной гущей, гнившей в десятке чашек, которые стояли на столах и валялись на полу. Нет, здесь требовались расторопность и энергия Руби Брэнч.

Марголис творил. Вокруг него валялись тюбики с масляными красками и стояли склянки с какими-то непонятными веществами. В одной, кажется, был песок, в другой — железные опилки. Когда Бэрден вошел, художник поднял глаза.

— Я решил на все плюнуть и уйти в работу, — почти твердо заявил он. И добавил, словно кладя конец спору: — Энн вернется. Миссис Пенистан того же мнения.

У Бэрдена не создалось такого впечатления, когда он входил в дом. Не желая расстраивать Марголиса, инспектор молча протянул ему зажигалку.

— Вы когда-нибудь видели ее?

— Это зажигалка, — глубокомысленно заключил Марголис, словно археолог, выносящий суждение о некой загадочной находке из древнего кургана.

— Да, но меня интересует, принадлежит ли она вашей сестре.

— Не знаю. Впервые вижу. Ей вечно что-нибудь дарят, — он повертел зажигалку в руках. — Глядите, тут её имя.

— Здесь написано «Энн», — уточнил Бэрден.

В студии появилась метла, а потом и миссис Пенистан. Похоже, её забавляли не столько речи работодателя, сколько само его существование. Она подошла к нему сзади и многозначительно подмигнула Бэрдену.

— Дайте-ка мне посмотреть.

Ей оказалось достаточно одного беглого взгляда.

— Нет, — сказала она. — Нет.

По-видимому, на сей раз она смеялась над доверчивостью Бэрдена, посчитавшего, что Марголис вообще способен опознать какую-либо вещь. Инспектор позавидовал её неведению. Она не испытывала трудностей, общаясь с гениями. Для неё Марголис был всего-навсего бестолковым и беспомощным человеком с невнятной речью. А значит, малость чокнутым, достойным насмешки и грубоватого сострадания.

— У неё никогда не было такой штуки, — твердо заявила миссис Пенистан. — Мы с ней пили кофе по утрам, и она непременно курила. Я видела, какую чертову уйму спичек она при этом тратит, и советовала ей обзавестись зажигалкой. Намекала, что, мол, пусть какой-нибудь молодой дружок подарит. Это было под Рождество, а день рождения у неё в январе.

— Так, может, кто-то и подарил ей зажигалку на день рождения?

— Если и так, Энн никогда мне её не показывала. И зажигалки для конфорок у неё тоже не было. Я говорила, что мой мальчик может достать ей по оптовой цене, он работает в торговле, но она…

— Я найду выход, — перебил её Бэрден, со страхом ожидая, что вслед за окончанием этой совсем не смешной истории опять услышит скрипучее хихиканье миссис Пенистан.

— Осторожней, ведро! — весело крикнула она.

Инспектор вышел из дома и очутился среди нарциссов. Нынче утром все вокруг сияло золотом — и солнце, и яркие весенние цветы, и маленькая вещица у него в кармане.


Машина Кэркпатрика стояла на подъездной дорожке. Бэрден протиснулся мимо нее, задев полой пальто надпись и лиловые цветы.

— Он говорит, что болен, — громко и грубо сообщила миссис Кэркпатрик.

Бэрден показал свое удостоверение. Хозяйка взглянула на него, будто на рекламный буклет.

— Он говорит, что простудился. — В этом высказывании сквозили нотки насмешки, как будто простуда была самой редкой и самой страшной из всех болезней. Впустив Бэрдена в дом, женщина добавила: — Садитесь, что ли. Я скажу ему, что вы пришли.

И оставила его в обществе двоих молчаливых ребятишек с большими глазами.

Кэркпатрик спустился вниз через две или три минуты. Поверх домашней одежды он накинул шелковый халат. Бэрден вспомнил комедии тридцатых годов, постельные фарсы, в которых фигурировали персонажи в таких же костюмах, но гораздо более веселые и жизнерадостные. Эти комедии и сейчас напропалую ставили в местном драмкружке, на представления которого инспектора иногда вытаскивала жена. Обитые шелком кресла и выкрашенные под дерево стены ещё более усугубляли это впечатление. А вот взгляд у Кэркпатрика был печальный. Кабы действие и впрямь разворачивалось на сцене, зрители подумали бы, что он забыл свои репризы. Хозяин явно нуждался в бритье. Он вымученно улыбнулся детям и коснулся длинных белокурых волос девочки.

— Пойду постелю им, — сказала миссис Кэркпатрик. Бэрдену подумалось, что такое заявление трудно истолковать как угрозу, но этой женщине удалось придать ему зловещее звучание. Кэркпатрик одобрительно кивнул жене и улыбнулся ей как человек, поощряющий какие-то необычные научные изыскания супруги.

— Жаль, что вы нездоровы.

— Полагаю, это из-за нервов, — ответил Кэркпатрик. — Вчера я был очень расстроен.

Психическая простуда, подумал Бэрден. Это что-то новенькое.

— Очень жаль, — повторил он. — Потому что, боюсь, вас ждут новые испытания. Как вы думаете, может, лучше перестать ломать комедию и делать вид, будто Энн Марголис интересует вас лишь потому, что она — сестра великого художника?

Кэркпатрик поднял глаза к потолку. Со второго этажа доносился неистовый грохот, словно его благоверная не стелила постель, а ломала кровати.

— Мы оба знаем, что вы были её любовником, — грубовато сказал Бэрден. — Вы угрожали ей убийством. По вашему собственному признанию, вы были в Стауэртоне во вторник вечером.

— Тише! — с болью в голосе воскликнул Кэркпатрик. — Ладно, все верно. Я постоянно думаю, что мне придется рассказать вам правду. Вот почему я так погано себя чувствую. Дело не в ней, — он посмотрел на мальчика и девочку. — Дело в них, в детишках. В случае развода детей всегда отдают матери, и никого не волнует, что это за мать.

Бэрден раздраженно передернул плечами.

— Вы когда-нибудь видели эту вещь?

Кэркпатрик залился краской. Это явно свидетельствовало о сильных переживаниях, но инспектор не мог понять, какие чувства обуревают торговца. Вина? Стыд? Ужас? Он молча ждал.

— Это зажигалка Энн.

— Вы уверены?

— Я видел её у Энн в руках, — ответил Кэркпатрик, а потом, оставив притворство, добавил: — Энн швырнула эту штуку мне в лицо.


В кабинете было тепло, но Кэркпатрик не снял плащ. Как сказал Уэксфорду Бэрден, торговец пришел по собственной воле, чтобы спокойно поговорить, пока жены нет рядом.

— Вы подарили эту зажигалку мисс Марголис? — спросил Уэксфорд.

— Я? Разве я могу позволить себе такое?

— Откуда же вы знаете, что это её зажигалка?

Кэркпатрик сложил руки и склонил голову.

— Это случилось около месяца назад, — начал он чуть ли не шепотом. — Я заехал за Энн, но её не оказалось дома. Марголис, похоже, не желал со мной общаться, и я сидел в машине, дожидаясь её возвращения. — Он болезненно поморщился. — Но не в этой дурацкой машине. Тогда у меня была другая, черная. — Кэркпатрик вздохнул и продолжал ещё тише, чем прежде: — Спустя полчаса Энн вернулась со станции техобслуживания. Я пересел в её машину. Эта самая зажигалка лежала на приборном щитке. Прежде её там не было. А когда я увидел надпись: «Энн, огоньку моей жизни», то понял, в каких она отношениях с человеком, который подарил ей зажигалку. Я ведь знаю Энн. — В его голос закрались истерические нотки. — Я пришел в ярость. Тогда я был готов убить её. Господи, да что я такое говорю? — Он провел рукой по губам, будто хотел поймать эти неосторожные слова. — Я имел в виду совсем другое, вы же знаете.

— Я мало что знаю о вас, мистер Кэркпатрик, — тихо ответил Уэксфорд. — Похоже, вы страдаете раздвоением личности. То вы говорите, что мисс Марголис была только ключом к картинной галерее её брата. На другой день вы безумно ревнуете её. Какая же из этих двух личностей сильнее?

— Я любил её, — ответил Кэркпатрик с каменным лицом. — Любил и ревновал.

— Еще бы не ревновать, — насмешливо бросил Уэксфорд.

— Расскажите о зажигалке, — попросил Бэрден.

Но Кэркпатрик плаксиво завел такую песню:

— Моя жена не должна ничего знать. Боже, я был дураком, сумасшедшим. Мне следовало держаться подальше от этой девки! — Вероятно, он заметил, что Уэксфорд не обещает ему сохранить тайну, и понял, чем это грозит. А поняв, пылко воскликнул: — Я не убивал ее! Я ничего об этом не знаю!

— Что-то вы не очень скорбите, мистер Кэркпатрик. Тоже мне влюбленный! Давайте, пожалуй, вернемся к зажигалке.

Кэркпатрика била дрожь.

— Я чертовски ревновал, — сказал он. — Энн взяла у меня из рук зажигалку и странно посмотрела на нее.

— Что значит, «странно»?

— Как будто все это было смешно! — злобно ответил он. — Словно речь шла о какой-то веселой шутке. — Кэркпатрик провел рукой по лбу. — Она стоит у меня перед глазами в этом своем пятнистом меховом полушубке. Прекрасная, свободная… Сам я никогда не был так свободен. Она держала в руках этот кусочек золота, читала вслух надпись и хохотала. Я спросил: «Кто её тебе подарил?» И она сказала: «А мой щедрый друг неплохо строит фразы, правда? Ты никогда не додумался бы до такого. У тебя два плюс два — шестнадцать». Не знаю, что она имела в виду, — он впился пальцами в ладонь другой руки, и кожа побелела. — Вот вы тут говорили о скорби. Я любил её, или думал, что любил. Вроде, по умершим любимым положено скорбеть, верно? Но если я не мог безраздельно владеть ею, пусть бы она лучше умерла!

— Что вы делали в Стауэртоне во вторник вечером? — перебил его Уэксфорд.

— Я не обязан отчитываться перед вами, — вяло и совсем не вызывающе ответил Кэркпатрик, расстегивая плащ, как будто ему вдруг стало жарко.

— Я бы не стал этого делать, — сказал Бэрден. — Ведь вы собираетесь на улицу. Как вы верно заметили вчера, у нас нет причин задерживать вас в участке.

Кэркпатрик поднялся. Он выглядел вконец измученным.

— Я могу идти? — спросил торговец, нащупывая дрожащими руками пояс плаща. — Все равно мне больше нечего вам сказать.

— Может быть, что-то вспомните, — ответил Уэксфорд. — Пожалуй, мы ещё заглянем к вам сегодня.

— Когда дети уснут, — добавил Бэрден. — Может, ваша супруга знает, что вы делали в Стауэртоне.

— Если вы так поступите, — яростно вскричал Кэркпатрик, — я лишусь своих детей!

Он отвернулся к стене и громко засопел.


— Пускай поостынет в обществе Дрейтона, — сказал Уэксфорд за чашкой кофе в «Карусели». Кафе было расположено напротив полицейского участка, и Уэксфорд предпочитал ходить туда, а не в столовую. Благодаря ему кафе покинули некоторые нежелательные посетители, и сейчас Уэксфорд и Бэрден были одни, не считая кофейного и музыкального автоматов да резиновых растений в горшках. В зале звучала мелодия Мантовани.

— Странно, что Руби узнала его, — сказал Бэрден. — Тем не менее, она не уверена, что это — Джефф Смит.

— Уж и не знаю, что делать, Майк. По вашему, да и моему нравственному кодексу, он вел себя не совсем красиво, но отнюдь не подозрительно. Она не обратила бы на него особого внимания.

— Но разглядела, что он был маленький, молодой и смуглый. А Кэркпатрик не так уж мал ростом. Должно быть, пять футов восемь дюймов. Что меня озадачивает, так это вымышленное имя. Смит — понятно. Но почему Джефф? Почему не Джон или Уильям?

— Может, отца Кэркпатрика звали Джеффри? Надо будет спросить его.

Уэксфорд отодвинул свое кресло с прохода. В кафе вошла худенькая светловолосая девушка в юбке и направилась к столику за загородкой.

— Молодая мисс Гровер, — шепнул Уэксфорд. — В кои-то веки забыла про дела. Будь её отец здоров, она не покинула бы лавку и на пять минут.

— Я слышал, он малость самодур, — сказал Бэрден, наблюдая за девушкой. Казалось, она замечталась и мысленно была далеко отсюда. — Интересно, как это у него сместился диск? Ведь Гровер не вкалывает на тяжелой работе.

— Не беритесь расследовать дела, за которые вам не платят, — с ухмылкой сказал Уэксфорд.

Линда Гровер заказала малиновый молочный коктейль. Бэрден видел, как она потягивала его через соломинку. Когда в стакане ничего не осталось, и раздалось тихое бульканье, Линда в легком смущении оглянулась по сторонам. К её верхней губе прилипла розовая пена. Мягкие, шелковистые, как у ребенка, волосы девушки добавляли золотого сияния к золотистой гамме погожего дня.

— Кэркпатрик — их завсегдатай, — вспомнил Бэрден. — Покупает вечерние газеты. Интересно, там ли он приобрел нож?

— Давайте вернемся на службу и узнаем, — предложил Уэксфорд.

В такой теплый солнечный день прогулка от кафе до участка показалась им слишком короткой.

— Как же погода меняет окружающий мир, — заметил Уэксфорд, когда они поднялись на крыльцо и очутились среди холодных каменных стен полицейского участка.


Дрейтон сидел в одном углу кабинета, Кэркпатрик — в другом. Они были похожи на двух ждущих поезда незнакомцев, безразличных и даже немного враждебных друг другу. Кэркпатрик поднял глаза и скривил губы.

— Я уж думал, вы никогда не придете, — с отчаянием в голосе сказал он Уэксфорду. — Если я поведаю, что делал в Стауэртоне, вы сочтете меня сумасшедшим.

Лучше сумасшедшим, чем убийцей, подумал Уэксфорд, пододвигая себе стул.

— А вы попробуйте.

— Она не поехала со мной, — пробормотал Кэркпатрик. — Из-за этой проклятой машины. Я не верил, что она идет на вечеринку. — Его голос зазвучал вызывающе. — Я поехал в Стауэртон, чтобы убедиться. Я был там в восемь и прождал несколько часов. Она так и не появилась. Господи, я сидел там и ждал, а когда она не приехала, понял, что меня обманывают. Энн нашла кого-то другого, моложе, богаче и круче, чем я. О, черт возьми! — Он надрывно закашлялся. — Вот и все, что я делал. Ждал. — Кэркпатрик посмотрел на Бэрдена. — Когда вчера утром вы застали меня в коттедже, я собирался выяснить отношения, спросить, что она о себе возомнила и как смеет обманывать меня.

Дрейтон стоял спиной к свету, будто черная скала, и всем своим обликом выражал презрение.

Интересно, о чем он думает? — спросил себя Уэксфорд. О том, что, благодаря своей мужественности, сейчас почти оскорбительной, он никогда не падет так низко?

— Стемнело, — продолжал Кэркпатрик. — Я поставил свою машину у гаража Которна, под деревом. В доме стоял страшный шум. Крики, музыка. Энн не было. Из дома вышел какой-то пьяный, декламируя Омара Хайяма. Я ждал больше трех часов…

Уэксфорд подвинулся поближе к столу и, сцепив пальцы, положил на него руки.

— Мистер Кэркпатрик, — серьезно сказал он, — возможно, это и правдивый рассказ, но вы должны понимать, что на мой слух он несколько легковесен. Может ли кто-нибудь подтвердить его?

— Ага! — разозлился Кэркпатрик. — Хотите взвалить это на меня? Вы-то свое дело сделали. Сроду не слыхал, чтобы полиция искала свидетелей, способных опровергнуть её версию.

— В таком случае, вы ещё многого не знаете. Наша задача — устанавливать истину, а не стряпать дела, — Уэксфорд помолчал. Три часа, думал он. За это время они прибыли в дом Руби. Тогда же соседка услышала грохот и увидела, как два человека, спотыкаясь, выходят из дома. — Должно быть, вы видели, как собирались гости. А они вас заметили?

— Я поставил машину за развилкой, у стены прачечной, и ждал, пока не стемнеет, — он помрачнел и добавил: — Та девушка видела меня.

— Какая девушка?

— Из лавки Гровера.

— Вы видели её в семь часов, когда покупали вечернюю газету, — сказал Уэксфорд, стараясь сохранять терпение. — Нас не интересует, что вы делали в семь часов.

Лицо Кэркпатрика покрылось нездоровым румянцем.

— Я видел её ещё раз, в Стауэртоне.

— Вы не говорили об этом раньше, — терпение Уэксфорда иссякло, и теперь в его речи сквозило раздражение.

— Хватит делать из меня дурачка, сыт по горло! — возмутился Кэркпатрик. — Если я выберусь отсюда, брошу работу. Пусть другие сбывают пудру и мыло, а с меня хватит. Лучше уж вовсе сидеть без дела. — Он сжал кулаки и повторил: — Если я отсюда выберусь.

— А где вы видели девушку? — спросил Уэксфорд.

— Я был в проулке на задах пречечной. Она ехала мимо и остановилась перед светофором. Я стоял возле машины. Не спрашивайте меня, в котором часу это было, я не знаю. — Он с шумом втянул воздух. — Девица взглянула на меня и захихикала. Едва ли она это помнит. Я ничего для неё не значу. Просто покупатель, который приходит поздно. Она увидела меня возле машины и рассмеялась. «Роса для губ»! Полагаю, она вспоминает меня и смеется всякий раз, когда стирает свои…

Дрейтон побледнел и шагнул вперед, сжав кулаки. Уэксфорд проворно вмешался, не дав Кэркпатрику произнести последнее слово, которое могло прозвучать и вполне невинно, и непристойно.

— В таком случае, она вспомнит вас, — сказал старший инспектор.

11

Солнце — великий целитель, особенно первое, весеннее, нежное. Как это ни странно, оно охладило гневный пыл Дрейтона. Переходя улицу, он уже вполне владел собой и мог думать о Кэркпатрике спокойно, даже посмеиваться над ним. Взрослый человек, а ведет себя как ребенок, жалкий, выхолощенный, осмеянный женщиной, делающий бабью работу. Катается на лилово-розовой машине и сбывает косметику. Когда-нибудь плутократы от парфюмерии напялят на него костюм Арлекина, водрузят на макушку пуховку для пудры и заставят ходить по дворам, горланя рекламные песнопения и раздавая мыло домохозяйкам, у которых есть купоны. Этот Кэркпатрик — раб и марионетка.

В лавке никого не было. Наверное, сейчас затишье, обеденное время. Колокольчик звякнул очень громко, потому что Дрейтон не сразу закрыл дверь. При свете солнца лавчонка выглядела ещё более неряшливо. Повсюду качались ошметки пыли, сверкавшие в ярких лучах. Дрейтон стоял, вслушиваясь в шум наверху, вызванный его приходом: топот ног, лязг кастрюль, сердитый бас: «Линда, ради бога, спустись в лавку».

Линда сбежала вниз с кухонным полотенцем в руках. При виде Дрейтона тревога на её лице сменилась раздражением.

— Ты слишком рано, — сказала девушка, а потом улыбнулась, и в её глазах мелькнул блеск, который не очень понравился Дрейтону. Самодовольный взгляд победительницы. Похоже, она считала, что ему не терпится вновь увидеть её. Встреча была назначена на вечер, а он заявился в половине второго. Вот чего они все добиваются. Чтобы в их хрупких руках ты стал слабым и податливым. А потом выбросят за ненадобностью. Достаточно посмотреть на Кэркпатрика.

— Я не могу выйти, — сказала Линда. — Мне надо присматривать за лавкой.

— Сможешь, — резко сказал Дрейтон. — Туда, куда я тебя поведу, вполне сможешь.

Он уже забыл свой гнев, вызванный словами Кэркпатрика, забыл вчерашнюю страсть и зародившуюся нежность. Кто она такая, в конце концов? Торговка из жалкой лавки, боящаяся своего отца. Служанка с посудным полотенцем.

— Мы отправляемся в полицейский участок, — сообщил он.

Линда сделала большие глаза.

— Что? Ты шутишь?

Он слышал сплетни о Гровере. О том, чем он торгует из-под полы.

— Это не имеет никакого отношения к твоему отцу, — сказал Дрейтон.

— Чего они от меня хотят? Это из-за объявления?

— В известном смысле. Послушай, это просто формальность, ничего особенного.

— Марк, — сказала она. — Марк, ты хочешь меня напугать.

Она стояла в потоке солнечных лучей, а Дрейтон думал: это всего лишь плоть. Вожделение. Гораздо более острое, чем обычно. Побольше таких ночей, как вчерашняя, и все пройдет.

Улыбаясь и немного нервничая, Линда подошла к нему.

— Я знаю, ты не хотел, но все равно негоже так пугать меня.

Ее улыбка дразнила. Он стоял без движения. Солнечный луч, разделявший их, был похож на лезвие меча. Дрейтон так жаждал её, что был вынужден пустить в ход все свое самообладание, чтобы повернуться и сказать:

— Пошли. Скажи родителям, что ты скоро вернешься.

Ее не было минуты две. Она оставила после себя свежесть, которая чуть-чуть разбавляла противный дух лежавшего вокруг старья.. Дрейтон слонялся по лавке, напрасно стараясь отыскать хоть одну вещь, которая не была бы дешевой, безвкусной и убогой. Линда вернулась. Она не стала наряжаться и наводить марафет, чем и обрадовала, и разозлила констебля. Создавалось впечатление, что она смотрит свысока и совершенно глуха к чужому мнению о себе. В этом она была под стать самому Дрейтону, а ему не хотелось, чтобы у них были схожие черты. Достаточно того, что они жаждут и полностью удовлетворяют друг друга.

— Как твой отец? — спросил он и тотчас же понял, насколько глуп этот пустой вопрос. Линда засмеялась.

— Тебе и впрямь интересно, или ты дурачишься?

— Интересно.

Черт бы побрал этот её телепатический дар!

— С ним все в порядке. А впрочем, нет. Он говорит, что у него жуткие боли. При его недуге поди разбери, что там. Все ведь внутри.

— По мне, так он просто рабовладелец.

— Все мужчины такие. Лучше уж родной отец, чем кто-нибудь другой, — выйдя за дверь, она блаженно потянулась, будто стройное высокое животное, радующееся солнцу. — Ты будешь присутствовать при разговоре?

— Конечно, буду, — он закрыл дверь. — Больше так не делай, а то захочу повторить вчерашнее.

Боже, ну что за девушка! — подумал Дрейтон. Рядом с ней можно терзаться желанием и одновременно умирать со смеху. Боже мой! Боже!


Между ними что-то есть, думал Уэксфорд. Это несомненно. Дрейтон дружелюбно болтал с ней по дороге, да и сейчас, прежде чем сесть, она взглядом попросила у него разрешения. Все ясно. Ну что ж, Уэксфорд всегда подозревал, что Дрейтон слишком влюбчив. А девушка очень хороша собой. Он знал её ещё ребенком, но, кажется, никогда прежде не замечал прелестной формы её головы, чистоты и изящества движений.

— Итак, мисс Гровер, — сказал он, — я хочу задать вам несколько формальных вопросов.

Она тускло улыбнулась ему. Нельзя позволять им так выглядеть, с досадой подумал Уэксфорд. Нельзя, чтобы они казались неприступными и безупречными скромницами.

— Полагаю, вы знаете мистера Кэркпатрика? Он ваш постоянный покупатель.

— Да?

Дрейтон стоял за её спиной, и Линда взглянула на него. Возможно, хотела, чтобы он ободрил её. Уэксфорд почувствовал легкое раздражение. Неужели Дрейтон мнит себя её поверенным?

— Может быть, вы не знаете его имени, но уж машину-то, наверное, видели. Она ещё недавно стояла у входа.

— Смешная такая, розовая в цветочек?

Уэксфорд кивнул.

— Да, конечно, я знаю этого парня.

— Очень хорошо. А теперь попытайтесь вспомнить вечер прошлого вторника. Вы ездили в Стауэртон?

— Да, — тотчас ответила она. — Я всегда езжу туда по вторникам. Вожу белье в стирку на отцовской машине. — Она умолкла. Юное свежее лицо её вдруг сделалось усталым. — Отец болен, а мама почти каждый вечер ходит играть в вист.

Почему она норовит заручиться моим расположением? — спросил себя Уэксфорд. Намек на домашнюю тиранию, похоже, оказал воздействие на Дрейтона. На смуглом лице появилось сердитое выражение, губы сжались.

— Вот что, Дрейтон, — недовольно буркнул Уэксфорд, — пожалуй, вы мне больше не нужны. Можете идти.

Они остались одни, и Линда, не дожидаясь, пока он задаст вопрос, сказала:

— Этот мистер как его там видел меня? Я его заметила.

— Вы уверены?

— Конечно. Я же его знаю. Незадолго до того он купил у меня вечернюю газету.

— Вы узнали не только машину, мисс Гровер?

Линда провела рукой по гладко зачесанным волосам, собранным в пучок на затылке.

— Машину я вообще не узнала. У него раньше была другая, — она нервно хихикнула. — Но, когда я поняла, что теперь он раскатывает на этой, я расхохоталась. Понимаете, он так важничает, и вдруг — эта чудная тачка.

Уэксфорд внимательно наблюдал за ней. Линде явно было не по себе. От её ответа на следующий вопрос, главный вопрос, зависело очень многое. Судьба Кэркпатрика. Если он лжет…

— Который был час? — спросил старший инспектор.

— Поздний, — твердо ответила она. Губы, как лепестки миндаля, безупречные зубы. Жаль, что она так редко их показывает. — Я возвращалась из прачечной. Должно быть, около четверти десятого.

Уэксфорд мысленно вздохнул. Кто бы ни приходил к Руби, это наверняка было в четверть десятого.

— Я остановилась перед светофором, — добавила законопослушная Линда.

Боже, она как ребенок, подумал Уэксфорд. Полагает, что я из дорожной полиции. Может, ждет от меня похвалы?

— Он поставил свою машину поодаль, возле гаража…

— Которна?

Она энергично кивнула.

— Я видела его в машине и узнала.

— Вы уверены, что это было в четверть десятого?

Уэксфорд заметил, что на тонком запястье девушки нет часов.

— Я только вышла из прачечной. Там на стене часы.

Уэксфорд сделал все, что мог. А вдруг это правда? Тела нет, улик против Кэркпатрика тоже больше нет. Старший инспектор по-отечески улыбнулся девушке.

— Все в порядке, мисс Гровер, вы можете идти. Мистеру Кэркпатрику следовало бы поблагодарить вас.

На миг он подумал, что попал в цель, но потом понял: это не так. Трудно было прочесть что-либо по её большим серым глазам. Может, она просто радуется окончанию их беседы. После ухода Линды в комнате сделалось темнее, хотя солнце по-прежнему припекало. В воздухе витал аромат её духов, слишком густой для такой непорочной девушки.

— Ее подкупили, — сердито буркнул Бэрден.

— Возможно, вы правы.

— Не надо было нам отпускать Кэркпатрика.

Уэксфорд вздохнул.

— А на каком основании мы могли задержать его, Майк? Я согласен, за вчерашний день и сегодняшнее утро он сумел бы устроить себе алиби. Я даже думаю, что он отправился к Гроверу, выйдя от нас. Судя по всему, девушка волновалась.

— Покажите мне хоть одного Гровера, который за деньги не готов на что угодно. Дочка вся в отца.

— Бедное дитя. Не очень-то радостная у неё жизнь. Сидит день-деньской в грязной дыре, а по вечерам ездит стирать белье, потому что маменька играет в вист.

Бэрден с тревогой взглянул на старшего инспектора. На лице Уэксфорда появилось смиренное, почти нежное выражение, которое озадачило Бэрдена. Кабы он не знал, что Уэксфорд — такой же примерный муж, как и сам Бэрден, то подумал бы… Но нет, это невозможно.

— Если в половине десятого Кэркпатрик был возле дома Которна, то он чист, и мы зря тратим на него время, сэр, — сказал Бэрден. — Но если девица врет, и он убил Аниту, то мог выбросить труп, где угодно, хоть на шотландской границе. И теперь покойница лежит себе в канаве в одном из шести графств.

— Где тело, там и оружие.

— А может, он поехал домой, в знакомые места, и спрятал тело в чаще Черитонского леса.

— Но, пока мы не узнаем больше, Майк, бессмысленно приступать к поискам трупа. Только зря потратим время.

— Я бы с удовольствием потолковал об этом с Кэркпатриком, — свирепо сказал Бэрден. — Прямо в присутствии его жены.

— Нет, оставим его в покое на время. Главный вопрос сейчас заключается в том, подкуплена девушка или нет, — Уэксфорд задумчиво ухмыльнулся. — Надеюсь, с Дрейтоном она разоткровенничается.

— С Дрейтоном?

— Он нравится женщинам, вы не находите? Его мрачная физиономия просто неотразима, — Уэксфорд сердито сверкнул глазами. — Или, может, вы видите в этой роли себя? Ой, извините, я забыл. Ваша супруга не одобрила бы такого шага. А мы с Мартином будем выглядеть нелепо, если распустим хвосты перед распутной нимфой…

— Пойду, пожалуй, проинструктирую Дрейтона.

— Нет нужды. Или я очень ошибаюсь, или мы можем смело довериться матушке-природе.

12

Зажигалка лежала на столе в лучах солнца, и Уэксфорд, взяв её в руки, ощутил, как она нагрелась. Гроздья и листья виноградного узора тускло блестели.

— Гризуолд меня достает, — сказал он.

При упоминании имени старшего констебля Бэрден занервничал.

— По его мнению, не надо превращать это дело в расследование убийства. Мало убедительных улик, и так далее… Разрешил покопаться ещё пару дней, и хватит.

— Весь участок поднят на ноги только затем, чтобы запереть Обезьяну Мэтьюза ещё на несколько месяцев, — желчно сказал Бэрден.

— Пятно на ковре — плод воображения Руби. Анита Марголис уехала отдыхать, шатающаяся парочка на дорожке — просто пьяницы, а Кэркпатрик боится своей благоверной, — Уэксфорд помолчал, задумчиво подбрасывая зажигалку. — Так считает начальство. Я лишь цитирую власть предержащих.

— Мартин наблюдает за домом Кэркпатрика, — сказал Бэрден. — Парень не поехал на работу. Дрейтон, надо полагать, увивается вокруг девицы. Может, отозвать их, сэр?

— Не надо. Все равно им больше нечего делать. Тут мертвый штиль. Я хотел бы получить ответы ещё на несколько вопросов, но Гризуолда они не волнуют. Да и не вижу я способов найти эти ответы за двое суток.

Бэрден молча потянулся за зажигалкой и, поджав тонкие губы, принялся рассматривать её. Потом сказал:

— Интересно, одни и те же вопросы не дают нам покоя или нет? Кто подарил зажигалку? Где она куплена? Кто был тот пьянчуга, который читал Хайяма возле дома Которнов?

Уэксфорд выдвинул ящик стола и достал приложение к «Телеграф».

— Помните это место? — спросил он. — О расторжении её помолвки с Ричардом Фэрфэксом? Готов спорить, это был он. По словам миссис Которн, он ушел в одиннадцать, а сам Которн говорит, что у него был стакан.

— Очень поэтично, — буркнул Бэрден.

— А теперь вспомните, что я говорил о Геринге, — Уэксфорд усмехнулся, увидев растерянность Бэрдена. — По словам Кэркпатрика, он цитировал Омара Хайяма. В былые времена я и сам увлекался стариком. Интересно, что он читал? «Рази, круши клинком волшебным»?

Бэрден воспринял это совершенно серьезно.

— Он не мог этого сделать. С восьми до одиннадцати он был у Которнов.

— Я знаю. Это шутка. В любом случае, Гризуолд не велел искать новых подозреваемых без достаточных оснований. Это приказ, и я намерен его выполнить.

— Полагаю, вы не станете возражать, если я проведу маленькое расследование в нескольких ювелирных магазинах? У нас будут веские основания, если кто-то вспомнит, что зажигалку купил Кэркпатрик или даже сам Марголис. — Бэрден сунул зажигалку в карман. На лице Уэксфорда появилось мечтательное и задумчивое выражение. Пока он не передумал, Бэрден поспешно добавил: — Сегодня закрывают рано. Пойду, пожалуй, а то не успею.

Оставшись в одиночестве, старший инспектор попытался вспомнить какое-то особенно важное двустишие Хайяма и, когда это ему удалось, даже засмеялся от радости.

Какой же светоч поведет Ее детей сквозь мрак ночной?

Ответ на этот вопрос непременно должен быть. И Уэксфорд нашел его. Но не испытал воодушевления. «Слепое понимание, сказали небеса», — продекламировал он вслух, обращаясь к стеклянной фигурке, и подумал: что-то в этом роде нам и нужно.


Кэркпатрик стоял во дворе «Оливы и голубя», опираясь о капот своей машины и наблюдая за входом в лавку Гровера. С самого утра сержант Мартин следил за домом Кэркпатрика и его цветистой машиной. Миссис Кэркпатрик с детьми ездила в магазин. И, когда Мартин, укрывшийся в укромном местечке на опушке Черитонского леса, уже начал терять надежду, из дома вышел сам Кэркпатрик и поехал в сторону Кингзмаркхема. Следовать за ним было очень легко: машина бросалась в глаза, такую не упустишь, даже если её заслонит автобус, или на светофоре некстати загорится красный сигнал.

Теплое утро, немного удушливый воздух, уже чувствуется приближение лета. Над Кингзмаркхемом висела легкая дымка, позолоченная солнцем. Кто-то вышел из цветочного магазина и поставил в витрину ящик с упругими алыми тюльпанами.

Кэркпатрик вытер стекла темных очков о лацкан спортивной куртки, прошелся по тротуару. Мартин прямо перед его носом пересек мостовую и смешался с покупателями. Вместо того, чтобы сразу направиться к Гроверу, Кэркпатрик постоял около цветочного магазина, рассматривая влажные бархатистые фиалки, гиацинты в горшках и дешевые благодаря своей многочисленности нарциссы. Он оглядел стену в переулке, на которую не падали солнечные лучи, но вдруг быстро повернулся и поспешил к углу Йорк-стрит. Мартину понадобилось секунд пятнадцать, чтобы принять решение. До лавки Гровера оставался один шаг. Сержент открыл дверь. Звякнул колокольчик.

— Да? — спросила Линда Гровер, выходя из подсобки.

Прищурив глаза, чтобы привыкнуть к полумраку, Мартин нерешительно сказал:

— Так, посмотреть зашел. Мне нужна поздравительная открытка.

Он слышал о Линде, но был уверен, что она его не знает. Девушка равнодушно пожала плечами и взяла журнал. Мартин побрел вглубь лавки. Всякий раз, когда звонил колокольчик, сержант отрывал взгляд от витрины с открытками. Вошел мужчина, купить сигары, потом — женщина с китайским мопсом, который обнюхал ящики на полу. Его хозяйка прошла мимо открыток и принялась читать названия захватанных книг из библиотечки Гроверов. Мартин возблагодарил бога за её приход. Один человек, топчущийся в полумраке, подозрителен, двое уже незаметны. Он надеялся, что она ещё долго будет выбирать книгу. Собака ткнулась мордой ему под брючину, и он почувствовал прикосновение её мокрого носа.

А спустя пять минут в лавку вошел Алан Кэркпатрик, держа под мышкой сверток, перевязанный красно-золотистой бечевкой.


Красный и золотой были цветами ювелирного магазина Джоя. На полу лежал алый ковер, на красных постаментах стояли золоченые бюсты из папье-маше, многорукие, как восточные божества. Их острые длинные пальцы были унизаны сияющими кольцами с поддельными бриллиантами. Возможно, шпат, кварц и другие «камни» были не более чем искусно ограненными стеклянными призмами, преломляющими солнечные лучи. На прилавке лежал рулон оберточной бумаги, ярко-красной, с золотыми листьями. Когда Бэрден вошел и протянул продавцу зажигалку, тот отложил ножницы.

— Мы не торгуем зажигалками. Едва ли такие продают в этих местах.

Бэрден кивнул. Он уже слышал похожие ответы в четырех других ювелирных магазинах.

— Это произведение искусства, — продавец улыбнулся как человек, увидевший нечто редкое и прекрасное. — Восемь-девять лет назад её можно было бы приобрести и здесь.

Восемь или девять лет назад Анита Марголис была ещё совсем ребенком.

— То есть? — без особого интереса спросил Бэрден.

— До того, как мы приняли дело от Скэтчерда. Говорят, он был лучшим ювелиром от Лондона до Брайтона. Старый мистер Скэтчерд и сейчас живет наверху. Если вы хотите поговорить с ним…

— Боюсь, уже поздно, — ответил Бэрден. — Я только зря отниму у него время и потрачу свое.

Да, слишком поздно. Сейчас апрель, а на Рождество Анита Марголис прикуривала от спичек.

Он зашагал по Йорк-стрит под сенью платанов. Подернутое дымкой солнце озаряло их желто-серую кору, а молодая листва отбрасывала на мостовую узорчатые тени. Выйдя на Хай-стрит, Бэрден сразу же заметил перед «Оливой и голубем» машину Кэркпатрика. Если Мартин потерял его… Но нет, «форд» сержанта стоял тут же, совсем немножко заехав на желтую полосу. Бэрден остановился на Кингзбрукском мосту, отдыхая и разглядывая двух лебедей и реку, темные воды которой тихо журчали, обтекая камни. Бэрден ждал.


Девушка заметно помрачнела, когда увидела Кэркпатрика. Она смерила его взглядом и закрыла журнал, по-детски засунув палец между страниц.

— Да?

— Я проходил мимо, — несмело начал Кэркпатрик. — И решил заглянуть поблагодарить вас.

Мартин выбрал поздравительную открытку ко дню рождения. Сержант напустил на себя чудаковатый, чуть сентиментальный вид, чтобы женщина с пекинезом подумала, будто он в восторге от стихов на открытке.

— Это вам в знак моей благодарности, — Кэркпатрик засунул сверток между газетами и подносом с шоколадками.

— Мне не нужны ваши подарки, — холодно сказала девушка. — Я ничего не сделала. Я действительно видела вас.

Ее большие серые глаза были полны страха. Кэркпатрик подался к Линде, его каштановые волосы почти коснулись её белокурой головы.

— Да, — вкрадчиво проговорил он, — вы видели меня, но дело в том…

— Это уже быльем поросло, — оборвала его девушка. — Все кончилось, они больше не будут тревожить меня.

— Вы даже не заглянете в коробку?

Линда отвернулась. Ее голова поникла, будто весенний цветок на тонком стебле. Кэркпатрик снял золотисто-алую обертку и извлек из выложенной красной байкой коробки какие-то тусклые бусы. Камни отливали сталью и перламутром. Горный хрусталь, решил Мартин.

— Подарите их своей жене, — сказала девушка. Она запустила тонкие пальцы под горловину свитера и извлекла на свет струящуюся серебристую цепочку. — А мне не надо. Я ношу настоящие драгоценности.

Кэркпатрик стиснул зубы, сунул в один карман бусы, в другой — скоканную бумагу и вышел, хлопнув дверью. Мартин с открыткой в руках подошел к девушке.

— «Моей дорогой бабушке»? — насмешливо прочитала Линда, и сержант понял, что она смотрит на его седеющие волосы. — Вы не ошиблись?

Он покачал головой и заплатил девять пенсов. Линда смотрела ему вслед, и сержант, обернувшись, увидел, что она улыбается.

На мосту Мартин неожиданно столкнулся с Бэрденом.

— Что это? — спросил инспектор, уставившись на открытку с такой же ухмылкой, как прежде Линда. Дрейтон справился бы с заданием куда ловчее, неохотно признал он, глядя на реку, в которой отражалась желто-бурая арка моста. Мартин пересказал ему подслушанный разговор.

— Он предложил ей ожерелье. Крикливо-безвкусное, в золотисто-алой обертке.

— Интересно, — задумчиво сказал Бэрден. — Интересно, он всегда покупает у Джоя? Зажигалку приобрели там много лет назад, когда магазин ещё принадлежал Скэтчерду.

— Может быть, гравировка сделана недавно, для этой девушки?

— Может… — Бэрден смотрел, как Кэркпатрик садится за руль. Но торговец тут же вылез и вошел в «Оливу и голубь». — Вон ваш подопечный, — сказал Бэрден Мартину. — Идет топить свое горе. Как знать, может, набравшись храбрости, он предложит свои стекляшки старшему инспектору. Жене он их точно не подарит.

Туман начал рассеиваться, на солнце было уже по-настоящему тепло. Бэрден снял плащ и перекинул его через руку. Он предпримет последнюю попытку выяснить, откуда взялась эта зажигалка, проведет ещё один опрос, и, если ничего не добьется, отправится в «Карусель» обедать в обществе Уэксфорда. Впрочем, стоит ли заглядывать так далеко? Может быть, сперва выпить чашку чая? Он вспомнил, что рядом с мостом есть маленькое кафе, где в любое время суток подавали хороший крепкий чай и пирожные.

Он срезал путь и переулками вышел на Кингзбрук-роуд. Кафе было за поворотом, в первом этаже одного из особняков георгианской эпохи.

Удивительно, до чего же плотный туман в этой части города. Вязкий, желтый. Бэрден миновал большие дома и остановился на верхушке невысокого холма. Сквозь тучи пыли (а не дымку, как он теперь понял) инспектор увидел вывеску строительной фирмы. «Догерти. Снос зданий. Что вознеслось, должно рухнуть». В квартале, где прежде было кафе, теперь торчали зазубренные остовы зданий: стены, крыши, полы. Среди развалин великолепно сложенных стен стоял деревянный барак. На его крыльце трое рабочих жевали бутерброды.

Бэрден пожал плечами и повернул назад. Старый город исчезал медленно, но неумолимо. Красота и изящество стали мешать. На месте древних особняков вырастали роскошные новые здания вроде полицейского участка. Новые здания с новой канализацией, новой электропроводкой и новыми дорогами, убивающими старые деревья. Новые магазины заменяли прежние. На смену лучшему ювелирному магазину от Лондона до Брайтона пришли поддельные бриллианты и золоченые божки. Эта мысль напомнила Бэрдену о его цели. Что проку тратить время, оплакивая прошлое? Ладно, если не удалось выпить чаю, то и подавно не стоит откладывать обед. Но сперва надо навести кое-какие справки.

Мистер Скэтчерд напомнил Бэрдену очень старого и очень славного попугая. Его длинный клювообразный нос нависал над маленьким ртом. Ярко-желтый жилет и мешковатые ворсистые штаны смахивали на оперение, усугубляя сходство. В комнатах над магазином запросто можно было бы разместить птичник — так просторны и высоки были они. Под окнами колыхались кроны зазеленевших деревьев.

Бэрдена провели в столовую, по-видимому, не изменившуюся с восьмидесятых голов прошлого века, когда её обставили мебелью. Но вместо унылого красно-бурого убранства, модного в XIX столетии, здесь царила павлинья пестрота, зеленый, алый и голубой плюш и коричневый бархат в цветочек. С потолка свисала люстра, ярко сверкавшая на солнце, словно россыпь застывших в воздухе алмазов. Большие диванные подушки с золочеными кистями по краям были обшиты переливчатым зеленым шелком.

Тут полно вещей, которыми с огромным удовольствием завладел бы Которн, подумал Бэрден, усаживаясь в парчовое кресло с подголовником.

— В этот час я обычно пропускаю рюмочку мадеры с сухим печеньем. Не окажете ли честь присоединиться ко мне? — спросил мистер Скэтчерд.

— Как это любезно с вашей стороны, — ответил Бэрден. Он так и не перекусил, к тому же, был расстроен сносом зданий, из-за которого остался без чая, а город лишился своей славы. — С удовольствием.

Добрая улыбка хозяина подсказала ему, что он не ошибся, приняв приглашение.

— Только гранатовый оттенок, — сказал ювелир, когда принесли вино на черном лакированном подносе. — Не рубиновый. Мадера цвета рубина — совсем не то. — В его мелодичный голос закрались жесткие и строгие нотки, присущие речи истинного знатока. — Что вы мне принесли?

— Вот это.

Рука, взявшая зажигалку, была похожа на серую лапу с длинными, но ухоженными ногтями.

— Могла ли эта вещь быть приобретена здесь? Или такими торгуют только в Лондоне?

Мистер Скэтчерд не слушал Бэрдена. Он поднес зажигалку к окну и, качая головой, разглядывал её сквозь увеличительное стекло.

— «Les grappes de ma vigne», — наконец произнес он. Бэрден нетерпеливо приподнялся. — Вы знаете, это название узора. «Виноград с моей лозы». Бодлер, конечно. Возможно, вы не знакомы с его стихами. Прекрасный подарок любимому человеку. — Ювелир довольно улыбнулся и перевернул зажигалку. — Да это и был подарок любимой.

Бэрден понятия не имел, о чем он говорит.

— Эта вещь вам знакома? — спросил он. — Вы видели её раньше?

— Несколько лет назад. — Люстра сверкнула, отбросив на стену розовые, лиловые и зеленые отблески. — Семь или восемь лет прошло. — Мистер Скэтчерд убрал лупу. Он прямо-таки светился от удовольствия. — Я знаю узор и прекрасно помню гравировку.

— Но ведь она была сделана совсем недавно!

— О, нет. Еще до того, как я отошел от дел и мое место занял Джой. — Он скривил губы в насмешливой, чуть пренебрежительной улыбке, прищурился и добавил: — Мой дорогой инспектор, уж мне ли не знать. Ведь я сам продал эту вещицу.

13

— Кому он её продал? Кэркпатрику?

Бэрден повесил плащ в кабинете и решил больше не надевать его сегодня. Инспектор бросил взгляд на отчеты из лаборатории, которые изучал Уэксфорд, и сказал:

— Этого я не понял. Старый Скэтчерд ничего не продавал уже семь с лишним лет, а в то время Аниты здесь не было. Наверное, она даже не знала о существовании Кингзмаркхема. Кэркпатрик тут тоже не жил. Его дом был построен около года назад. Кроме того, у Скэтчерда прекрасная память для человека его возраста, но он не помнит покупателя по имени Кэркпатрик.

— Слушайте, Майк, — сказал Уэксфорд, неприязненно поглядывая на отчеты, — мы можем найти покупателя этой проклятой зажигалки?

— Скэтчерд просматривает свои записи. Он говорит, на это уйдет часа два. Но, знаете, сэр, я уже начинаю думать, что Анита просто нашла её. Подобрала на улице и взяла себе, потому что в надписи было её имя.

— Нашла! — зарычал Уэксфорд. — Вы думаете, кто-то потерял зажигалку, а Анита нашла её и тоже потеряла у Руби? Не валяйте дурака. Это не ключ и не старый зонтик. Это ценная вещь, я думаю, в ней разгадка всего дела. Если её потеряли, почему растяпа не заявил об этом? Нет, вы пойдете обратно, к старому Скэтчерду, и поможете ему. У вас молодые глаза.

Как и рассчитывал Уэксфорд, Бэрден обрадовался этому поручению.

— Никогда не знаешь, что найдешь, — продолжал старший инспектор. — Зажигалку для Аниты мог купить Которн, или сам Марголис, или даже владелец зеленой машины. В конце концов, мы должны помнить, что, как бы странно ни вел себя Кэркпатрик, зеленой машины у него нет и никогда не было.

Бэрден ушел, и Уэксфорд вернулся к изучению лабораторных отчетов. Подавляя негодование, он старался читать очень внимательно. Никогда прежде не видел он такого туманного документа. Следы на ковре отсутствовали, что делало честь производителям столь любимых Руби моющих средств. Отпечатки пальцев в машине Аниты Марголис полностью совпадали с найденными в её спальне и принадлежали только ей. Оцелотовый полушубок дал ещё меньше сведений. В лаборатории предположили, что духи, которыми он благоухал, называются Guerlain's Chant d'Aromes, но хорошо разбиравшийся в парфюмерии Уэксфорд и сам это знал. В кармане лежал скомканный лист талонов. Наверное, она покупала бензин у Которна. Уэксфорд вздохнул. Кто пригнал машину домой тем утром и где она была накануне вечером? Почему убийца — Кэркпатрик или кто-то другой — назвался Джеффом Смитом? Ведь есть немало имен, звучащих куда как достовернее, да и было бы логичнее вовсе не представляться.


Груда старых книг (некоторые очень древние, и все — в темно-зеленых сафьяновых переплетах) лежала у ног мистера Скэтчерда. Бэрден перешагнул через них и сел в обитое парчой кресло.

— Три последних я изучил очень тщательно, — сказал Скэтчерд, не выказывая ни малейших признаков раздражения. — Возвращаемся в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год.

Он нацепил на свой попугайский нос очки в золотой оправе и с дружелюбной улыбкой посмотрел поверх стекол. Бэрден пожал плечами. Он уже мало что понимал. Девять лет назад Аните Марголис было четырнадцать. Неужели мужчины дарили дорогие золотые (да и любые другие) зажигалки четырнадцатилетней девочке? Бэрден к этому не привык. В том мире, куда его теперь занесло, все шиворот-навыворот. Какой-то несуразный кошмар. Зажигалку продали в Кингзмаркхеме, и здесь же жила девушка, которой её подарили. Здесь же встретила она свою смерть. На первый взгляд все просто, но если принять во внимание возраст, время и многие другие непонятные обстоятельства…

— Я думал, она новая, — сказал Бэрден.

— О, нет. Я знал художника, когорый делал эту зажигалку. Он уже умер, на в свое время был известнейшим золотых дел мастером. Его звали Бенджамин Маркс, но, когда я называл его Беном, мысли мои обращались к другому мастеру. Наверное, вы догадываетесь, кого я имею в виду.

Бэрден растерянно посмотрел на него.

— Челлини, инспектор, — сказал Скэтчерд почти с благоговением. — Великого Бенвенуто. Мой Бен тоже был натуралистом. Его всегда вдохновляла природа. Я помню обычную розу, украшавшую женскую пудреницу. Были видны даже тычинки каждого крошечного цветка. Он делал и зажигалку, и надпись на ней. А заказчиком был мужчина.

— Но кто он, мистер Скэтчерд? Пока я не узнаю этого, мы будем топтаться на месте.

— Мы выясним. Говоря об этом, мне сподручнее вспоминать, — мистер Скэтчерд переворачивал толстые муаровые страницы, пробегая длинными пальцами вдоль полей. — Уже подходим к концу пятьдесят восьмого года. Знаете, всякий раз, когда я приближаюсь к концу книги, на меня накатывает умиление. Вспоминаю Рождество и одно прекрасное кольцо, которое я тогда продал.

Последняя страница. Бэрден увидел напечатанное поверху слово «декабрь». В голову инспектору пришла дикая мысль: если мистер Скэтчерд не обнаружит запись о продаже в этой или следующей книге, то будет продолжать поиски несколько часов, возможно, несколько дней, пока не дойдет до самой первой записи, сделанной его отцом в 1886 году.

Улыбаясь, ювелир поднял глаза, но, поскольку он улыбался постоянно, Бэрден не расценил его улыбку как знак торжества.

— А, да, вот оно, — пробормотал мистер Скэтчерд. — Кольцо, про которое я говорил. С алмазом и сапфиром, для мистера Роджерса из Помфрета. Без сомнения, подарок жене или их бедной дочери. Она была сумасшедшей, если мне не изменяет память. — Важно кивая, он снова углубился в записи. — Я уверен, это было в другой день. Может, на следующий… Ага, инспектор, кое-что мы нашли.

Надежда вернулась к Бэрдену. Он поднялся, чтобы взять книгу, но мистер Скэтчерд не отдал её.

— Вот, — сказал он, на этот раз со сдерживаемым ликованием. — «Золотая зажигалка на заказ, „Les grappes de ma vigne“, Бенджамин Маркс, надпись: „Энн, огоньку моей жизни“. Я боюсь, это не очень-то вам поможет. Такое распространенное имя. Правда, есть ещё адрес.

Бэрден почувствовал жгучее любопытство.

— Какое имя? — с волнением спросил он.

— Смит. Продана пятнадцатого декабря пятьдесят восьмого года мистеру Джеффри Смиту.


Дрейтон серьезно отнесся к своим обязанностям, это несомненно, думал Уэксфорд, направляясь в «Карусель» обедать. В дальнем конце зала он заметил куртку с капюшоном, перекинутую через спинку стула, со свесившимся на на толстый лист пластмассового цветка рукавом. Дрейтон сидел спиной к двери. Судя по напряженным плечам, он был сосредоточен и взволнован. Он вдохновенно, если не сказать пылко, беседовал с девушкой, подавшись к ней. Уэксфорд был немало удивлен, увидев, как Дрейтон поднес сложенную чашечкой ладонь к подбородку девушки, и она тускло улыбнулась.Право же, не будет преувеличением сказать, что они смотрят только друг на друга, подумал Уэксфорд.

К нему подсел Бэрден.

— Что вы едите?

— Пастуший пирог, — ответил Уэксфорд. — Уже минут десять, как заказал. Наверное, они все ещё ловят пастуха.

Инспектор ухмыльнулся.

— Я нашел его.

Пока Бэрден давал пояснения, живейший интерес Уэксфорда сменился хмурой недоверчивостью.

— Вы же сами говорили, сэр, что кое-кто и впрямь носит фамилию Смит.

— Это смешно, — прорычал Уэксфорд. — Где он живет?

— В Сьюингбери.

Уэксфорду, наконец, принесли пастуший пирог. Бэрден заказал себе то же самое.

— Не понимаю, почему его нет в списке избирателей? Едва ли он несовершеннолетний.

— Если только мы имеем дело не с маленьким мальчиком, покупающим зажигалки для маленьких девочек.

Уэксфорд набил рот пирогом и поморщился.

— Меня так и подмывает отослать эту картошку в нашу лабораторию. Сдается мне, что её хранили в мешке с тех самых пор, как выкопали. — Он отодвинул на самый край стола тарелку салата из зеленого перца, который в «Карусели» подавали к любому блюду. — Возможно, этот Смит — иностранец, который принял английское имя, но не британское подданство.

Бэрден задумался. Ему казалось, что на полный желудок он соображал бы лучше. Может, пастуший пирог и был подозрителен на вид, но оказался прекрасно пропеченным, хрустящим, душистым и аппетитным.

— До сих пор мы полагали, что Смит — это вымышленное имя, — сказал он с явным облегчением, когда перед ним поставили источающее пар блюдо. — А теперь, похоже, все начинает проясняться. Как вам такая версия, сэр? Смит знал Аниту много лет назад, и, когда она с братом переехала жить сюда, их дружба возобновилась. В субботу Смит снял комнату, приехав к Руби на черной машине, которую он на другой день или в понедельник продал и купил новую, зеленую. Называя Руби свое имя, он не думал, что придется что-либо скрывать. Он не собирался убивать Аниту.

Уэксфорд кивнул, и Бэрден продолжал более доверительным тоном:

— Она не пошла на свидание с Кэркпатриком не из-за его машины, а потому что он ей надоел, и у неё появился Смит. Она с ним где-то встретилась, оставила свою машину и поехала в Стауэртон на его. У Руби в комнате они разругались, скорее всего, из-за Кэркпатрика, и он полоснул Аниту ножом или бритвой. Ему удалось вывести её из дома и дотащить до машины, но она умерла, и он выбросил её тело или спрятал где-нибудь в Сьюингбери. Потом, когда прохожих уже не было, он пригнал её машину на Памп-лейн.

— Кто знает? — Уэксфорд отодвинул пустую тарелку. — Вообще-то, версия неплохая. Кэркпатрик — только соперник, и вся его забота — уберечься от мести жены.

В этот миг Бэрден, уже добравшийся до салата из перца, увидел Дрейтона.

— В таком случае, мы можем пресечь в зародыше эту маленькую интрижку, — сказал он.

— Прежде чем он увлечется? — Уэксфорд поднялся. — Да, пока мы примем версию Кэркпатрика. Ведь Гризуолд не согласится рассматривать Смита как нового подозреваемого.

Дрейтон, казалось, был погружен в транс.

— Не уверен, что мне по нраву видеть моих молодых сотрудников влюбленными в Линду Гровер, да ещё в рабочее время.

Он подошел к кассе, заплатил по счету и опустился на колено, чтобы завязать шнурок. Под столиком он увидел длинную обнаженную ногу, прижавшуюся к колену Дрейтона. Заигрывает, подумал Уэксфорд. Приняв решение, он подошел к парочке в углу и тихо кашлянул. Дрейтон поднял голову, и Уэксфорд увидел на его лице выражение восторженной мечтательности.

— Как насчет поездки в Сьюингбери, Дрейтон?

Констебль молча вскочил на ноги, даже не успев напустить на себя невозмутимый вид.

— Отправляюсь, сэр.

— Допейте свой кофе.

Боже, до чего она красива. Той красотой, которую природа дарит лет на пять, а потом иссушает и к тридцати годам превращает в тлен.


Квартира Джеффри Смита находилась на дальней окраине Сьюингбери, в доме на четыре семьи, перестроенном из старого георгианского особняка, ровесника женского монастыря святой Катерины, примыкавшего к дому сзади. Величественные ступени привели их в галерею. В стене когда-то было несколько дверей, но теперь их заколотили досками, и осталось только две, которые вели в квартиры. Номер два была слева. Уэксфорд позвонил.

Великолепие дома плохо вязалось с версией Бэрдена о бритве или ноже, хотя здесь вполне мог обретаться клиент мистера Скэтчерда. И все равно Бэрден не был готов к открывшемуся его глазам зрелищу. За распахнувшейся дверью располагалось удивительно просторное помещение. В первое мгновение инспектор даже не заметил женщину, стоявшую на пороге; он видел только необъятную комнату, а за ней другую, такую же огромную, с двумя широченными окнами. Квартира напоминала, скорее, картинную галерею, чем жилище, хотя в ней были голые стены. Женщина стояла на темной границе между двумя прямоугольниками света на полу.

Посмотрев ей в глаза, Бэрден тотчас понял, что уже видел эту женщину. Именно она пыталась продать украшения Нобби Кларку.

— Миссис Смит? — спросил Уэксфорд.

Бэрден, конечно, не ждал теплого приема, но реакция женщины просто поразила его. В её глазах мелькнул ужас, и Бэрден подумал, что она держится так, словно ей много лет причиняли боль и теперь, после короткой передышки, снова угрожали истязаниями.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, медленно и отчетливо выговаривая слова.

— Я спросил, вы ли миссис Смит. Миссис Джеффри Смит.

Ее утомленное, когда-то красивое лицо окаменело.

— Пожалуйста, уходите, — сухо сказала она.

Уэксфорд окинул её суровым взглядом и показал свое удостоверение. Нечасто эта бумажка так радовала людей. Женщина криво улыбнулась, потом рассмеялась.

— Входите, — пригласила она, разом превращаясь в добросердечную изысканную даму, которую Бэрден видел в лавчонке Нобби. Инспектор был уверен, что она не узнала его.

— Ума не приложу, чего вы хотите, — сказала женщина. — Но, похоже, вы не опасны. Полагаю, одинокой женщине лучше не впускать в дом незнакомых людей.

Слабая отговорка, если вспомнить, какие ужас и неприязнь выказала эта дама. Солнце припекало, но в квартире было холодно. Зимой здесь, наверное, совсем невыносимо. Они не заметили никаких признаков центрального отопления ни в первой огромной зале, ни во второй, где были высокие окна. Двустворчатые двери цвета слоновой кости, с облупившейся лепниной, закрылись за ними. Мебель была слишком мелкой и новой, но далеко не шикарной. Никто и не пытался привести убранство в соответствие с великолепием интерьера. Хлопчатобумажные занавески напоминали цветастые лоскутки и делали огромные окна похожими на обнищавших светских дам.

— Я хотел бы увидеть мистера Смита. Когда он придет?

— Я тоже хотела бы его увидеть, — её смуглое лицо подернулось странной гримасой печального изумления. Очки подпрыгнули на коротком носу. Теперь, когда женщина знала, кто перед ней, страх прошел, и она сделалась похожей на хохотушку, привыкшую смеяться главным образом над собой. — Мы разошлись с Джеффри пять лет назад.

— Вы не знаете, где он сейчас, миссис Смит?

— Не миссис Смит, а миссис Энсти. Норин Энсти. Я опять вышла замуж, — она окинула Уэксфорда взглядом человека, умудренного житейским опытом, быть может, не самым приятным. — Полагаю, вы можете сказать мне, зачем он вам нужен.

— Простая формальность, миссис Энсти, — ответил Уэксфорд и, заметив укоризненное выражение её глаз, подумал: такую не проведешь.

— Должно быть, какой-нибудь пустяк, — проговорила хозяйка и чуть насмешливо улыбнулась, отчего в уголках её глаз обозначились резкие морщинки. — Джефф — один из честнейших людей, которых я знаю. Разве вам не кажется, что весь его облик свидетельствует о порядочности?

Уэксфорду очень хотелось увидеть фотографию, и, когда хозяйка протянула ему большой, сделанный в ателье портрет, он почти вырвал снимок у неё из рук. Смуглое приятное лицо, черные волосы, во рту — трубка. Старший инспектор был слишком искушен, чтобы на основании одной лишь фотографии выносить суждения о порядочности или непорядочности. Поэтому он просто молча смотрел на снимок, пока Бэрден не спросил женщину:

— Вы когда-нибудь видели эту вещь? — И вручил ей зажигалку.

Они немного удивились, когда хозяйка радостно ахнула и прижала золотой кубик к щеке.

— Это моя!

Они изумленно уставились на нее.

— Уж и не чаяла снова увидеть! — Женщина попыталась высечь огонь, пожала плечами и спросила: — Где вы её нашли? Как это прекрасно! Не угодно ли кофе или чаю? Позвольте я вас угощу.


Она сидела на краешке стула и казалась Уэксфорду похожей на ребенка в Рождественское утро. На коленях — фотография Смита, в руке — зажигалка. Сначала Уэксфорд думал, что женщине под сорок, но сейчас она выглядела моложе. На обеих руках у неё было по обручальному кольцу. Одно из них — с узором, таким же, как на зажигалке. Второе — дешевое, похожее на кольцо для подвешивания штор.

— Так, давайте внесем ясность, — предложил Уэксфорд. — Говорите, это ваша зажигалка? Вы сказали, что вас зовут Норин?

— Да.

Уэксфорд видел, что ей можно верить. Ее речь звучала просто и бесхитростно.

— Норин Энн Энсти. Когда-то меня звали Энн. Сначала я была Энн Грейсток, и это звучало довольно красиво. Потом — Энн Смит. Глуповато, но ничего. Но Энн Энсти! Ужасно, будто заикаешься. И я сменила христианское имя.

— Зажигалку подарил ваш первый муж? — подал голос Бэрден.

— На Рождество. Сейчас вспомню, должно быть, в пятьдесят восьмом году. — Она смутилась, её улыбка сделалась покаянной. — Мы прекрасно ладили в те дни. Я была огоньком его жизни.

— Как случилось, что вы её потеряли?

— Как мы теряем вещи? Это было в прошлом ноябре. Застежка на моей сумочке разболталась. Я всегда таскала зажигалку с собой, хотя сейчас мне не по карману покупать курево.

Уэксфорд лишь мельком взглянул на простую неказистую мебель и тотчас пожалел об этом. Хозяйка отличалась наблюдательностью и явно была задета. Она на миг нахмурилась и продолжала:

— И вот настал день, когда зажигалка пропала. Неделей раньше я потеряла серебряную цепочку. Кое-кто не умеет учиться на своих ошибках. — Она с любовью стиснула зажигалку в кулаке и перехватила настороженный взгляд Бэрдена. — О, я думаю, это дорогая вещица, — поспешно добавила женщина. — Джефф дарил мне только ценные безделушки. Жене — все самое лучшее. Но я продала большую часть этих подарков. — Она умолкла, посмотрела на Бэрдена, и он понял, что женщина вспомнила их случайную встречу.

— Я была вынуждена, — сказала она. — Я преподаю в монастыре святой Катерины, платят мало. Не знаю, почему я оставила зажигалку, — женщина пожала плечами, как человек, не чуждый сожаления, но не считающий нужным убиваться попусту. — Наверное, потому что на ней было мое имя. — Энн Энсти вдруг философски улыбнулась. — Как приятно вспомнить об ушедшей любви.

Черта с два ты её потеряла, подумал Уэксфорд. Не такой уж я простак. Едва ли за какой-нибудь месяц эту вещицу могли потерять две женщины.

— Миссис Энсти, — сказал он, — как бывшая жена, вы должны знать, где сейчас мистер Смит.

— Он никогда не платил мне… как это называется? Алименты. Только оставил эту квартиру, а больше мне и не надо ничего, — она прикусила нижнюю губу маленькими белыми зубками. — А, теперь ясно, зачем он вам понадобился. Налоговые нарушения. Ведь он бухгалтер. Что ж, если кто-то уклоняется от уплаты налогов, Джеффу это ничем не грозит.

— Где мы можем его найти?

— Возвращайтесь туда, откуда приехали, в Кингзмаркхем.

Вспомнив, как они обходили всех Джеффов Смитов, Уэксфорд не поверил ей.

— Кингзбрук-роуд, дом двадцать два. Старая Кингзбрук-роуд. До женитьбы на мне он жил в Кингзмаркхеме и после развода вернулся туда.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы он упоминал о мисс Аните Марголис?

Норин была немного задета. Уэксфорд заметил, что её радостная улыбка погасла, а кулаки сжались. Но у неё было противоядие от любой отравы, включая ревность.

— Эта девушка скрывает свои доходы?

— Миссис Энсти, у вашего бывшего мужа есть ключ от этой квартиры?

Она наморщила и без того испещренный морщинками смуглый лоб. Ее глаза были цвета тикового дерева, но излучали жизненную силу. Такая женщина может быть одета сколь угодно бедно, и этого все равно не заметишь, подумал Уэксфорд. Слишком много энергии. «Энн, огоньку моей жизни». Слишком сильная личность. Он только теперь обратил внимание на её кофту и плиссированную юбку.

— Ключ? — переспросила она. — Я бы не удивилась. Но, если и был, Джефф не пользовался им. Иногда… — Она взглянула на Уэксфорда из-под опущенных ресниц, но не кокетливо и не застенчиво, а как бы оценивая его способность видеть суть вещей. — Иногда мне хотелось, чтобы он пришел и открыл замок. Порой можно походя испортить жизнь ближнему. Вопреки распространенному мнению, я считаю, что всяк получает по заслугам, и это утешительная мысль. Джефф, например, заслуживал самого лучшего, а получил по зубам. Хотелось бы мне когда-нибудь узнать, что его дела пошли на лад.

Женщина забылась, но теперь, похоже, вспомнила, с кем она беседует.

— Вы подумаете, что я сошла с ума, раз так говорю с вами. Простите! Когда долго живешь одна, становишься болтливой. Вы уверены, что не хотите чаю?

— Совершенно уверены, спасибо.

— Когда вы увидите его, — сказала она, — передайте мои наилучшие пожелания. — Хотя, может, он уже забыл прошлое.


— «Энн, дерьму моей жизни», — буркнул Бэрден, когда они сели в машину. — Что он сделал, сэр? Вернулся и стащил зажигалку для девушки?

— Давайте не будем романтизировать его личность. Он сделал гадость — отобрал подарок. Думаю, он вспомнил, что однажды подарил своей жене вещь, вполне подходящую для другой Энн. Не очень-то благородно и великодушно забраться в дом бывшей жены и украсть, а?

— Во всяком случае, теперь мы знаем, что он подарил зажигалку Аните Марголис не девять лет, а всего несколько месяцев назад. А прежде, наверное, даже не знал её.

— Что ж, справедливо, я согласен, — сказал Уэксфорд. — А вы, Дрейтон?

Бэрден обиделся, потому что начальник обратился к констеблю, и раздраженно сказал:

— Полагаю, он убил её ножом, купленным у Гровера.

Спина Дрейтона напряглась. Уэксфорд усмехнулся и прочистил горло.

— Поехали по Стауэртон-роуд, — велел он Дрейтону. — Покажем этот снимок Руби Брэнч.


Она рассматривала фото, и Уэксфорд понимал, что дело безнадежное. Прошло слишком много времени, и с тех пор Руби видела великое множество лиц. Очная ставка, которая должна была пряснить дело, окончательно смутила Руби. Она вернула Уэксфорду фотографию и, встряхнув рыжими локонами, сказала:

— Долго ещё собираетесь ко мне таскаться?

— Что это значит?

Руби заерзала на красно-синем диване и угрюмо уставилась на голый пол.

— Каких-нибудь десять минут назад ушел парень по имени Мартин, — ответила она. — Он ведь тоже из ваших. — Уэксфорд озадаченно кивнул. — А сначала подкатила громадная лилово-розовая машина, и из неё вылез тот человек.

— Какой человек? — спросил Уэксфорд и подумал: что за чертовщина?

— Тот, что был в красном галстуке на опознании. Как только я его увидела, сразу вспомнила, где встречала раньше. В тот вечер, во вторник, целых два раза. Он был около дома Которнов в десять минут восьмого, когда я проезжала. А потом видела его в одиннадцать. Он сидел в машине и, будто маньяк, пялился на людей. Я только что сказала это вашему Мартину.

Уэксфорд едва сдерживал смех. Размалеванная физиономия Руби порозовела от возмущения. Старший инспектор с деланной суровостью спросил:

— Вы говорите так не потому, что мистер Кэркпатрик попросил вас об этом? И не потому что вас соблазняли яркими бусами из поддельных бриллиантов?

— Меня? — Руби изобразила оскорбленную добродетель. — Я никогда даже не разговаривала с ним. Едва он вылез из этой дурацкой машины, как тотчас подъехал ваш человек. Тот парень проворно сел за руль и покатил по улице. Этот Мартин, — обиженно продолжала Руби, — вел себя со мной скверно. Можно даже сказать, что он мне угрожал.

— Но можно сказать, что он спасал слабого человека от вредных природных наклонностей, — возразил Уэксфорд.

Которна не было на перекрестке в Стауэртоне, но его благоверная заигрывала с работниками бензоколонки, выставив напоказ костлявые колени и тряся белобрысой курчавой головой, украшенной громадными как рождественские шары серьгами. В прачечной вертелись барабаны стиральных машин.

— Дрейтон, на сегодня вы освобождаетесь от наряда на стирку белья, — смеясь, сказал Уэксфорд.

— Прошу прощения, сэр?

— Мисс Гровер всегда ездит стирать по вторникам, так ведь?

— Да, сэр, я понял, о чем вы.

У него побагровела даже шея. Ну зачем так краснеть? — подумал Уэксфорд.

— Кэркпатрик в полной безопасности, — сказал он. — Его взятки упали на каменистую почву. — Метафора прозвучала невпопад, и он быстро добавил: — Эти две женщины видели его около дома Которна. Он просто глупец, который боится бракоразводного процесса, а не тюрьмы.

— Едем на старую Кингзбрук-роуд, сэр? — бесцветным голосом спросил Дрейтон.

— Номер двадцать два в ближнем конце.

Когда они миновали методистский храм, Уэксфорд подался вперед. Страх свинцовой тяжестью давил на желудок. Он начал бояться с тех пор, как миссис Энсти дала ему адрес, но давил свой страх, считая, что слишком торопится с выводами.

— Взгляните на это, Майк.

— Как после бомбежки, — устало отозвался Бэрден.

— У меня такое же ощущение. Вполне приличные георгианские дома, а целый квартал почти снесен.

Он вылез из машины, Бэрден тоже. В неярком предвечернем свете перед ними высилась последняя уцелевшая стена — внутренняя перегородка с зелеными обоями наверху и розово-серыми внизу. В десятке футов от края железного камина ещё сохранилась штукатурка, а там, где она ободралась, виднелись голые кирпичи. К стене был прикреплен толстый трос, прицепленный другим концом к бульдозеру, который полз в туче пыли. Сквозь желтые клубы виднелась надпись: «Снос домов. Что вознеслось, должно рухнуть».

Бэрден разглядел на уцелевшем дверном косяке номер 22. Он печально переводил взгляд со стены на трос, с троса на бульдозер. Потом резко кивнул бульдозеристу, подзывая его к себе.

— Полиция, — заявил Бэрден задиристому краснощекому парню.

— Ладно, ладно, — ответил тот. — Я только делаю свою работу. Чего вы хотите?

Бэрден посмотрел на номер на дверном косяке.

— Здесь жил бухгалтер, парень по имени Смит. Не знаете, куда он переехал?

— Туда, где с ним уже не поговоришь, — бульдозерист противно ухмыльнулся. — Под землю.

— Повторите-ка.

— Помер он, — ответил парень, отряхивая пыль с ладоней.

14

— Быть не может! — воскликнул ошеломленный Бэрден.

— Не может? Я лишь повторяю то, что сказала старуха из кофейни. — Бульдозерист кивнул на маленькое разрушенное кафе, выудил из кармана большой носовой платок и высморкался. — Еще до того, как её снесли. «Бедный мистер Смит, — говорила она. — Слава богу, он не видит, как сносят его старый дом. Кроме дома, у него ничего не осталось. Жена-то ему нагадила».

— От чего он умер? От разбитого сердаца?

— Да, что-то с сердцем. Старуха расскажет вам больше, чем я.

— Вы не знаете, когда он умер? — вмешался Уэксфорд.

— Год или полтора назад. С тех пор дом стоял пустой. Тут был сущий бардак. За углом находится похоронное бюро, там должны знать. Полагаю, они-то его и закопали.

Он снова влез в свой бульдозер и, решительно поддав газу, тронул машину через груды битого кирпича. Бэрден отправился в похоронное бюро. Трос натянулся. Уэксфорд стоял и смотрел. До него доносился стон крошащегося цемента.

Вскоре инспектор вернулся.

— Он действительно умер, — сообщил Бэрден, пробираясь по развалинам. — Двенадцатого февраля. На похоронах были только та старуха, да ещё девушка, которая иногда печатала ему на машинке. Наш главный подозреваемый лежит на стауэртонском кладбище.

— Отчего он умер?

— Что-то с сосудами, — ответил Бэрден. — Ему было сорок два.

Низкий дрожащий звук, похожий на гул перед землетрясением, заставил их обернуться. В стене дома Смита появился горизонтальный разлом между зеленым верхом и розовым низом. В середине трещины начали отламываться куски темной штукатурки, которые полетели вниз, на грязные кирпичи.

— Как я понимаю, сэр, дело Джеффа Смита представляет собой случайное стечение обстоятельств. Мы должны забыть о нем и начать сызнова.

— Случайное стечение обстоятельств? Нет, Майк, я так не думаю. Слишком много совпадений. К Руби в дом пришел мужчина и сказал, что его зовут Джефф Смит. После его ухода там нашли зажигалку, которую человек по имени Джефф Смит купил восемь лет назад. Это мы знаем наверняка. От такого не отмахнешься. Происшествие имело место в Стауэртоне, а Джефф Смит жил здесь и знал это место не хуже, чем вы или я. Он умер до того, как зажигалка пропала из квартиры миссис Энсти, до того, как здесь поселилась Анита, и уж тем паче до прошлого вторника. Но объяснять его связь с делом простым совпадением было бы неразумно. Так можно дойти до полной галиматьи.

— Тогда миссис Энсти лжет. Она продала Аните зажигалку — она сама сказала, что многое продала, — а заодно поведала ей о своем муже. Это не совпадение, это вполне в её духе. Анита рассказала своему дружку, и имя засело в его подсознании.

— С чего бы ей врать? — спросил Уэксфорд. — Зачем? Скажите, Майк, она показалась вам лгуньей?

Бэрден с сомнением покачал головой и зашагал следом за старшим инспектором к машине, в которой их ждал Дрейтон.

— Все равно я не верю, что она потеряла зажигалку.

— Не потеряла, а думает, что потеряла, — поспешно сказал Уэксфорд. — В действительности её кто-то стащил. Кто же? Старый приятель Смита? Вы догадываетесь, что мы должны сделать? Нам надо отыскать всех знакомых Смита, миссис Энсти и Аниты Марголис и выяснить, есть ли между ними хоть какая-то связь.

Сзади раздалось: «Берегись!», и они ускорили шаг.

Бульдозер поднатужился, и трос разрезал стену пополам, будто проволочная сырорезка в магазине. Все исчезло за желтой пыльной завесой, на месте дома теперь стоял грязный столб, сквозь который виднелось ясное синее небо.

— Джефф Смит исчез без следа, — сказал Уэксфорд. — Идемте, я хочу чаю.


Это связь без будущего, думал Дрейтон. В его честолюбивых мечтах не было места такой девушке, как Линда Гровер. Ни единой ступени не отведено ей на его лестнице. Теперь констебль понимал, что зря связался с девицей, отец которой был не в ладах с его начальством. Что их прогулки ничем не оправдать, а быть её любовником безрассудно и опасно. «Любовник». Дрейтона покоробило от этого слова, отдающего чувственностью и сладострастием. Он испугался. Но не за будущее и не за карьеру. Похоже, Линду можно купить. Он понял, что она не менее продажна, чем окружающие её люди. И Уэксфорд тоже это знал. Иначе не велел бы Дрейтону держаться от неё подальше. Хотя, конечно, и сам толком не понимал, от чего именно предостерегает констебля. И вот Дрейтону выдалась возможность подчиниться, сдаться, уступить давлению сверху и таким образом устоять против её чар.

Он взял свое пальто с капюшоном и спустился вниз. Вечер был очень теплый. Похоже, сегодня Которн не получит денег за прокат машины. Дрейтон пошел в библиотеку и взял книгу об умственных расстройствах.

Он снова вышел на улицу в семь часов, когда библиотека закрывалась. У Гровера тоже, наверное, закрыто, и Дрейтон решил, что разумнее отправиться домой по Хай-стрит. Когда он добрался до остановки, подошел стауэртонский автобус, и констеблю захотелось сесть в него, чтобы уехать куда-нибудь в чертову глухомань. Захотелось потеряться и не ломать голову, читая об умственных расстройствах, забыться на теплых просторах под огромным небом. Но даже сейчас Дрейтон с пугающей ясностью сознавал, что ему не уйти. Пока он с Линдой, даже необъятный мир слишком тесен для них. Дрейтон замерз и ускорил шаг, чтобы разогнать кровь.

И тут он увидел её. Она вылезала из стауэртонского автобуса, и красивый молодой человек помогал ей вытащить сумку на колесиках, в которой лежало белье. Девушка поблагодарила парня, и Дрейтону показалось, что её улыбка была куда кокетливее и призывнее, чем те, которые она дарила ему. Он почувствовал укол ревности.

Разминуться было невозможно. Да у Дрейтона больше не было ни сил, ни желания избегать встречи. Насмешливое замечание Уэксфорда насчет прачечной вспомнилось ему как дурацкое и нудное поучение, нагоняющее сон. Так обычно вспоминаются проповеди. Но сейчас Дрейтону было не до сна.

— Помочь вам донести сумку, мисс? Или, лучше сказать, дотолкать?

Она бледно улыбнулась ему, совсем не так, как парню в автобусе. Но хватило и этого: Дрейтон снова почувствовал холод опутывающих его цепей.

— Мой начальник сказал, что сегодня я буду прачкой, — сообщил он Линде, понимая, что мелет чепуху, норовя опять завоевать её, как случалось при каждой новой встрече. — И как в воду глядел. А кто управляется в лавке?

— Твой начальник слишком много думает о тебе, — ответила Линда, и Дрейтон уловил самодовольные собственнические нотки. — Я это ещё в кафе заметила. — Ее лицо омрачилось. — Отец поднялся с кровати. У него ужасно болит спина, но он говорит, что не может доверить нам дело.

Дрейтон испытал странное желание увидеть её отца и мысленно вздохнул. Не так представлял он себе эту судьбоносную встречу. Лет бы через десять. Хорошенькая воспитанная девушка, образованный отец с ученой степенью, матушка в жемчужном ожерелье, деревянный дом с садом и, возможно, земельным наделом.

Линда открыла дверь лавки, и их обдало затхлым духом. Гровер стоял за прилавком, сгребая рассыпанные кем-то леденцы. Руки у него были грязные, а ободок банки, которую он держал, побурел от ржавчины. Дрейтон ожидал увидеть человека гораздо более почтенного возраста, но этому на вид было едва ли сорок. Ни единой седой пряди в блеклых черных волосах. Единственное, что выдавало в нем человека пожилого, — искаженное болью лицо.

Увидев дочь, Гровер поставил банку и схватился за поясницу.

— Твоя мать только что уехала играть в вист, — объявил он, и Дрейтона поразил его противный голос. — Она хочет, чтобы ты сегодня же все погладила. — Гровер обращался к дочери так, словно они были одни, и сердито смотрел на нее.

— Тебе лучше лечь, — сказала Линда.

— Чтобы мы вылетели в трубу? У вас тут полная неразбериха в записях.

У него были темные волосы, у неё — светлые, но сходство между отцом и дочерью поражало, и Дрейтон заставил себя отвернуться, чтобы не таращиться на них. Если этот человек улыбнется, думал он, я закричу. Впрочем, это было маловероятно.

— Конец моему покою, — сказал Гровер, выходя из-за прилавка. Неказистыми движениями он напоминал затравленное раненое животное. — Завтра опять за жернова. А потом надо будет выгнать машину. Наверняка вы не мыли её с тех пор, как я слег.

— Врачу это не понравится, — сказала Линда, и Дрейтон уловил в её голосе усталые нотки. — Почему бы тебе снова не лечь? Я же вернулась и прекрасно управляюсь тут.

Она взяла отца под руку, словно какое-то дряхлое и хрупкое существо. Оставшись один, Дрейтон почувствовал, что его бросили. Он был здесь чужим и, как всегда, испытал желание вымыть руки. Может быть, поглощенная привычными заботами Линда забудет о нем, и придется провести среди скабрезных журналов и спрятанных ножей весь остаток вечера? Он знал, что в заточении и не может выйти отсюда без нее.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она вернулась. Лицо Дрейтона выражало вселенское смирение, рабскую покорность и неуемное желание.

— Я должна была развесить белье. Сегодня, конечно, не высохнет. Надо было привезти его днем, как на прошлой неделе.

Она подошла к Дрейтону, и он, словно слепой, прижал руки к её лицу.

— Сегодня без машины? — спросила Линда.

Он покачал головой.

— Возьмем отцовскую.

— Нет, — сказал Дрейтон, — пойдем пешком.

Он знал, что она водит машину: Линда говорила об этом Уэксфорду. Но если она повезет его за город на автомобиле отца, Дрейтон лишится остатка сил.

— Тогда завтра, — сказала она и пристально посмотрела ему в глаза. — Обещай, что завтра, прежде чем отец встанет на ноги и заберет машину.

В этот миг он был готов пообещать ей все, что угодно, хоть собственную жизнь.

— Заботься обо мне, — с внезапной болью в голосе взмолилась Линда. — О, Марк!

Он услышал наверху шарканье ног. Больной отец ковылял по комнате.

Тихая, безлюдная тропка у реки манила их к себе. Дрейтон обнял Линду на том самом месте, где видел её целующейся с другим мужчиной. Он уже знал обо всем, что было в её жизни до их знакомства. Он даже не чувствовал особого вожделения. Хотелось просто постоять с Линдой в тишине, прижав её к себе и соприкасаясь губами.


— Полагаю, я не зря вытащил вас из дому, — сказал Бэрден, вставая и пропуская Уэксфорда к подоконнику. Бар «Оливы и голубя», как обычно в этот час, был переполнен.

— Не могли дотерпеть до утра, — проворчал Уэксфорд. — Не садитесь. Принесите мне пива, а уж потом держите речь.

Бэрден вернулся с двумя кружками.

— Боюсь, сегодня тут людно и шумновато.

— У меня дома ещё страшнее. Шейла, моя дочь, созвала друзей на вечеринку.

Они нашли тихий уголок. Уэксфорд приподнял край шторы и выглянул в окно. Стемнело, и народу на улице было немного. Полдюжины юнцов слонялись у входа в открытый кинотеатр, толкая друг дружку и хохоча.

— Посмотрите на все эти чертовы зеленые машины, — гневно сказал старший инспектор. — Надо полагать, он тоже там. Катается или смотрит кино.

— Мне кажется, я знаю, кто он, — тихо сказал Бэрден.

— Похоже, вы меня не бражничать пригласили. Выкладывайте.

Бэрден задумчиво взглянул на морщинистое лицо Уэксфорда и заколебался. Он нервно передвигал по столу свою кружку. Догадка осенила его, вернее, выкристаллизовалась, после трехчасового спора с самим собой. Когда он все понял и разложил по полочкам, то пришел в такое волнение, что почувствовал потребность с кем-нибудь поделиться, и этот кто-то, ироничный, всегда готовый поднять на смех, сидел сейчас перед ним. По-видимому, старший констебль решил, что расследование лопнуло как мыльный пузырь. Бэрден уже хотел было допить свое пиво и уйти, но тут заметил, что Уэксфорд нетерпеливо постукивает ногой по полу. Он откашлялся и тихо сказал:

— Я думаю, это супруг миссис Энсти.

— Смит? Боже мой, Майк, мы это уже проходили. Он мертв.

— Смит-то мертв, да Энсти жив. Во всяком случае, у нас нет никаких оснований думать иначе, — Бэрден понизил голос, потому что кто-то прошагал мимо их столика. — Знаете, почему я думаю, что это мог быть Энсти?

Уэксфорд вскинул жесткие брови.

— Дай бог, чтобы ваша аерсия не оказалась дурацкой. Мы ничего не знаем об этом парне. Она почти не упоминала о нем.

— А вам это не кажется странным?

— Возможно, — задумчиво сказал Уэксфорд. — Возможно.

Не желая упускать инициативу, Бэрден торопливо продолжал:

— Как вам показалось, кого она любит больше — мужчину, с которым развелась пять лет назад, или своего нынешнего мужа? Она сожалеет о разводе, сэр, и не постеснялась сказать об этом троим незнакомцам, которые даже не спрашивали её. «Приятно вспомнить о былой любви» — так она выразилась. Вы когда-нибудь слышали такое от женщины, которая счастлива в браке? А её сетования на одиночество? Думаете, замужняя учительница может быть одинока? Да вокруг неё всегда люди.

— Думаете, они с Энсти живут порознь?

— Да, — твердо ответил Бэрден. Уэксфорд не потешался над ним, и инспектор почувствовал себя увереннее. — Она думает, что потеряла зажигалку. Мы в это не верим. Если мы правы, кто мог украсть эту вещицу из сумочки? Скорее всего, блудный муж. Похоже, она развелась со Смитом из-за Энсти. Если так, значит, был адюльтер. Человек, допустивший такое однажды, допустит и снова.

— Это речь завзятого моралиста, — с улыбкой сказал Уэксфорд. — Не понимаю, что из всего этого вытекает. Вы, конечно же, считаете, что Энсти сблизился с Анитой Марголис и подарил ей зажигалку. Майк, это может быть правдой, но у вас нет достаточных оснований полагать, что Энсти бросил жену. Сейчас пасхальные каникулы, а в такое время даже замужние учительницы часто остаются одни.

— Тогда почему она говорит, что ей едва хватает зарплаты? — тоном победителя спросил Бэрден. — Кроме того, она действительно продает украшения. Я видел её в лавке Нобби Кларка.

— На сей раз угощаю я, — сказал Уэксфорд. У него был довольный вид.

— Виски? — спросил Бэрден, когда начальник вернулся. — Очень хорошо. Ваше здоровье.

— За ваше открытие, — Уэксфорд поднял бокал. — Где сейчас Энсти?

Бэрден пожал плечами.

— Где-нибудь здесь. Занимается своими делишками.

— Раз уж вы такой умный, то, конечно, можете объяснить мне, почему человек, которого зовут Энсти, присваивает себе имя бывшего мужа своей супруги, когда крутит любовь на стороне. Вспомните, он назвался не просто Смитом, а Джеффом Смитом.

— Вот этого я не знаю, — погрустнев, ответил Бэрден.

— А почему он убил девушку?

— Когда мы подозревали Кэркпатрика, предполагаемым мотивом была ревность. Мы забыли о пяти сотнях фунтов в сумочке Аниты.

— В таком случае, почему он не отвез её в тихое место? Вы же не станете убивать женщину в чужом доме, оставляя массу следов, когда можно спокойно расправиться с ней, скажем, в Черитонском лесу. Отсюда — следующий вывод. Руби и Обезьяна думали, что он вернется. И хотели, чтобы его поймали раньше. Вот почему Обезьяна написал мне. По какой же причине Энсти не вернулся?

— Я думаю, испугался. Мы не знаем, где он. Может, отправился домой, хотя бы на время, — Бэрден покачал головой. — Не знаю. Ничего не могу сказать.

— Полагаю, миссис Энсти может. Допивайте, бар закрывается.

На улице Уэксфорд вдохнул мягкий апрельский воздух. Небо, прежде ясное, стало затягиваться облаками, которые время от времени скрывали луну. Бэрден и Уэксфорд подошли к мосту. Из тьмы выплыли лебеди, их тени легли на воду. Уэксфорд оглядел почти безлюдную Хай-стрит, жемчужно-белые и желтые фонари, темные провалы переулков.

На высоте двадцати футов светилось окно. Возле него сидела девушка. Рука её лежала на подоконнике, будто на перилах балкона в театре. За её спиной висела лампа в железной сетке. Свет падал на мужчину, который стоял возле девушки и смотрел на небо.

— О, месяц радости моей, ты никогда не убываешь, — продекламировал Уэксфорд.

Даже не пытаясь скрыть недовольство, Бэрден проворчал:

— Дрейтону было велено оставить её в покое.

Он хмуро взглянул на желтый диск луны, полуприкрытый облаками.

15

Утром опять пошел дождь. Судя по виду неба, он зарядил на рассвете и намеревался лить до промозглых туманных сумерек. Прижав трубку к подбородку, Уэксфорд набирал номер Сьюингбери и одновременно пытался опустить жалюзи. В трубке послышались гудки, и тут вошел Дрейтон.

— К вам миссис Энсти, сэр. Я видел её в коридоре.

Уэксфорд положил трубку.

— В кои-то веки гора пришла к Магомету.

— Пригласить ее?

— Подождите минуточку, Дрейтон.

Это был приказ, довольно резкий, но с оттенком увещевания. Молодой человек остановился и послушно повернулся.

— Довольны прошедшим вечером?

Лицо Дрейтона сделалось ещё более замкнутым, если такое было возможно. Он не стал строить невинную мину, но насторожился.

— Да, благодарю вас.

Дождь барабанил по подоконнику. В кабинете стало совсем темно, как будто в девять тридцать утра наступила ночь.

— Я думаю, у вас тут не так уж много молодых друзей? — ласково, как добрый дядюшка, спросил Уэксфорд, но Дрейтону его вопрос показался зловещим.

— Немного, сэр.

— Жаль. Видит бог, моя дочь, кажется, знает всех. Они часто собираются у нас. Очень приличная компания, если вас не раздражает шум. Осмелюсь предположить, что нет.

Дрейтон стоял, будто безмолвный истукан.

— Приходите как-нибудь вечером, — Уэксфорд пристально и холодно посмотрел на молодого человека. — Только один.

— Да, сэр. С удовольствием.

— Хорошо. Я скажу Шейле, она позвонит вам. — Строгость сменилась служебной вежливостью. — А теперь займемся миссис Энсти.

Дождь вызывал у старшего инспектора едва ли не клаустрофобию, словно стена воды отделяла его от остального мира. Он слышал, как струи стекают с подоконника и бегут по обнаженным каменным телам статуй. Увы, дождь никогда не мог толком отмыть их, и сейчас на их плечах и лапах виднелись грязные полосы. Он включил свет, когда вошли Бэрден и миссис Энсти, оба мокрые, как обитатели морских глубин. Зонтик миссис Энсти висел на руке, вокруг ног натекла небольшая лужица.

— Я должна была прийти, — сказала она. — Что-то меня толкнуло. После вашего ухода мне не давала покоя мысль, почему вы упомянули имя какой-то девушки. Я села на первый же автобус. — Она скинула свой прорезиненный плащ и сняла ужасный пластиковый капюшон. На кончике её носа повисла капля дождя, и женщина поморщилась, будто маленькая собачка. — Джефф и девушка. Мне это не понравилось. Как собака на сене, да? Пусть так, только я должна увидеть его. Я слишком давно жду. Собираюсь туда пойти, но сначала решила заглянуть к вам. — Она умолкла, рассмеялась тревожным смехом и спросила: — У него есть девушка?

После этого вопроса все стало ясно.

Незавидна доля дурного вестника, думал Уэксфорд. Теперь ему предстояло выступить в этой роли. Сейчас он сообщит женщине о смерти бывшего мужа. По его мнению, не имело никакого значения, разведены они или нет.

— Есть? — опять спросила она, на сей раз умоляюще.

— Я не смог с ним повидаться, миссис Энсти.

Никакой лжи, никаких экивоков. С этой женщиной такое не пройдет. Бэрден отвернулся.

— Что случилось? Что-нибудь страшное? — Она поднялась, теребя в пальцах целлофановый капюшон. — Он болен? Он…

— Он умер.

Такая весть — всегда потрясение. К ней невозможно подготовиться. Слово изреченное убивает надежду.

— Мне очень жаль, — поспешно сказал Уэксфорд. — Инфаркт. Немногим более года назад. Я уверен, он не страдал.

— Не может быть!

Она как бы озвучивала мысли Бэрдена. Смерть Смита разбивала всю его версию. Он не мог умереть для этой женщины, потому что и она тоже создала себе версию. Версию преобразования своей жизни? Возможно.

— Боюсь, что это произошло.

— Он не умер! — Уэксфорд уловил тонкие истерические нотки, похожие на треск оголенного электропровода.

— Пожалуйста, присядьте. Я налью вам чего-нибудь выпить.

С чувством, похожим на ужас, он наблюдал, как она ощупью отыскивает кресло, в котором только что сидела, отталкивает его и, шатаясь, подходит к стене. Сжав кулаки, она бьется о стену головой. Потом начинает барабанить по шершавой поверхности руками…

Уэксфорд подошел к ней.

— Лучше вызвать кого-нибудь из женщин, — бросил он Бэрдену.

Миссис Энсти пронзительно закричала.


Женщина-офицер забрала у миссис Энсти пустую чашку и протянула ей свежий носовой платок.

— Вам лучше?

Норин Энсти кивнула. Лицо её покраснело и распухло. Волосы блестели от дождя, щеки — от слез. Она являла собой воплощенную скорбь.

Неожиданно Норин отчетливо проговорила:

— Теперь я никогда не смогу попросить у него прощения.

Какое-то мгновение им казалось, что силы вот-вот покинут её. Послышались всхлипывания, похожие на бульканье отсасываемой из вен крови.

— Я больше не буду плакать, — пообещала Норин. Но рыдания не стихали. — Я умру, а он так и не будет знать о моем раскаянии.

Уэксфорд кивнул своей подчиненной, и та покинула комнату, унося чашку и носовой платок.

— Он простил вас. Разве он не оставил вам квартиру?

Казалось, она толком не слышит его.

— Он умер, а я даже не знала.

Уэксфорд подумал о двух женщинах, пришедших хоронить Смита, — старой соседке и машинистке.

— Вы ведь не знаете, что я ему сделала! Мы были женаты восемь лет, прекрасная пара, счастливая. Так все про нас говорили, и это правда, — Рыдания комом застряли у неё в горле. — Он часто делал мне подарки. — Она закрыла клаза и принялась раскачиваться из стороны в сторону. — Мы жили в доме, где размещалась его контора. Рядом были гаражи. Я видела их из своего окна. Я была учительницей, но бросила работу. Джефф меня содержал.

Она говорила отрывистыми фразами. Уэксфорд пододвинул свой стул поближе и сел, опустив голову.

— Рэй Энсти работал в гараже. Я часто наблюдала за ним. Вы знаете, как механики ложатся навзничь, запрокидывая голову? Боже мой! — Она содрогнулась. — Вам все это не нужно. Я лучше пойду.

Ее вещи так и не просохли. С плаща и зонтика натекла лужа, похожая на волдырь. Норин вяло пошарила возле кресла, отыскивая сумочку.

— Мы отвезем вас домой, миссис Энсти, — мягко сказал Уэксфорд. — Но попозже. Вы хотите отдохнуть? Еще два вопроса, и отдыхайте себе.

— Он умер, он недосягаем. Зачем он вам?

— Я думаю, — медленно сказал Уэксфорд, — что нам нужен ваш второй муж.

— Рэй?

— Где он, миссис Энсти?

— Не знаю, — устало ответила она. — Я не видела его несколько месяцев. Он ушел от меня в конце прошлого года.

— Вы сказали, что он работал в гараже? Механиком?

— Полагаю, да. Что ещё он может делать? — Ее перчатки валялись на полу возле ног. Она подняла их и оглядела, будто находки, выловленные со дна пруда. — Вы с самого начала подозревали его? — Ее лицо покрыла мертвенная бледность. Норин попыталась встать. — Вы искали моего мужа, а не Джеффа?

Уэксфорд кивнул.

— Что он натворил? — севшим голосом спросила она.

— Пропала девушка. Возможно, умерла.

— Нож, — пробормотала женщина. Ее глаза закатились. Уэксфорд бросился к Норин и подхватил её на руки, не дав упасть.


— Где вашей сестре чинили машину? — спросил Бэрден. Марголис поднял глаза от своего позднего завтрака, состоявшего из кофе, апельсинового сока и неудобоваримых на вид крутых яиц. На лице его появилась равнодушно-безнадежная мина.

— В каком-то гараже, — сказал он и добавил: — Может, у Которна, а?

— Вы не можете не знать, мистер Марголис. Разве вашу собственную машину не обслуживают?

— За этим следила Энн, — художник перевернул яйцо в подставке скорлупой вверх, как ребенок, забавляющийся первоапрельскими шутками. — Хотя что-то такое было… — Он взъерошил свои волосы, и они сделались похожими на нимб. — Какая-то поломка. Я почти не помню. Вроде, она говорила, будто собирается к кому-то еще. — Он поставил поднос на подлокотник дивана и поднялся, чтобы стряхнуть крошки с колен. — Жаль, не могу вспомнить.

— Она поехала к этому Рэю, мистер Марголис, — едко вставила миссис Пенистан. — Вы же знаете. Возьмите себя в руки. — Она взглянула на Бэрдена, пожала плечами и возвела очи горе. — С тех пор, как исчезла сестрица, он начал разваливаться. Ничего не могу с ним сделать. — Домработница села рядом с Марголисом и окинула его долгим, полным отчаяния взглядом. Миссис Пенистан напоминала Бэрдену мамашу или няньку, приведшую в гости непослушного ребенка. Она склонилась к художнику и запахнула полы его халата, прикрывая пижаму.

— Какой ещё Рэй?

— Не спрашивайте меня, дорогой. Вы же знаете, она никогда не называла фамилий. Помню только, что пару месяцев назад она сказала: «Хватит с меня этой обдираловки у Рассела. Отныне пусть наши машины осматривает Рэй». Я ещё спросила, кто такой Рэй, а она говорит: «Не ваше дело, миссис Пенистан. Хороший парень, и очень меня ценит. А если я скажу, кто он, его могут выгнать с работы».

— Он приходил сюда ремонтировать машины?

— О, нет, дорогой. Тут нет необходимых инструментов. — Миссис Пенистан обвела глазами мастерскую и посмотрела на окно, словно желая показать, что ни в доме, ни в саду нет ни одного предмета, годного для практического применения. — Она сама ездила к нему. Понимаете, он живет где-то неподалеку. Я видела, как она уезжала, но, когда возвращалась, меня тут уже не было. Зато он оставался дома, — она ткнула пальцем в тощую грудь Марголиса. — Но ведь он никогда не слушает, что ему говорят.

Когда Бэрден уходил, они сидели рядом, и миссис Пенистан уговаривала Марголиса допить кофе. Дорожка намокла от дождя, под ногами лежали влажные лепестки. Ворота гаража были открыты, и Бэрден впервые увидел машину Марголиса. Она была зеленая.

Он начал прикидывать, как могло быть обстряпано это дело. Теперь, думал инспектор, понятно, почему использовали черную и зеленую машины и где до полуночи стоял белый «альпин» Аниты. Почувствовав волнение, Бэрден торопливо зашагал к калитке, открыл её, и с кустов боярышника на него, будто из ведра, хлынула вода.


Вот как, должно быть, чувствует себя психиатр, думал Уэксфорд.

Норин Энсти лежала на кушетке в комнате отдыха, глядя в потолок, а он сидел возле неё и слушал.

— Он всегда носил нож, — рассказывала она. — Я увидела его в первый же день, когда Рэй поднялся ко мне из гаража. Джефф работал внизу. Я часто носила ему кофе, а потом стала угощать и Рэя тоже. И вот однажды он сам пришел наверх. — С минуту она молчала, качая головой. — Боже, он был прекрасен. Не смазлив, а именно прекрасен, совершенен, какими и должны быть люди. Какой я сама никогда не была.

Уэксфорду не хотелось прерывать её, но пришлось: ведь он не был психоаналитиком.

— Сколько ему лет?

— Десятью годами моложе меня, — ответила она, и Уэксфорд понял, как больно ей это говорить. — В тот день он поднялся наверх. Мы были совсем одни, и он достал маленький складной нож. Вытащил из кармана и положил на стол. Я никогда не видела их раньше и не знала, что это такое. Мы почти не разговаривали. О чем нам говорить? У нас не было ничего общего. Он сидел, улыбался и делал всякие намеки. — Она почти смеялась, но Уэксфорд слышал её стесненное дыхание. — Я так жалела его, — Норин отвернулась к стене. — К тому времени у меня уже несколько месяцев была зажигалка. Я вспомнила об этом, когда давала Рэю прикурить. Он сказал: «Нет, огонь на твоих губах». Потом посмотрел на зажигалку и спросил: «Он дарит тебе такое? Он дарит тебе безделушки, потому что не может дать ничего другого?» Это была неправда, но, возможно, так казалось со стороны. «И у меня тоже есть безделка», — сказал он, взял нож и прижал к моему горлу. Выступила кровь. Я замерла, а то он зарезал бы меня. Боже мой, я была учительницей французского языка в школе для девочек. Мне никогда не приходилось кричать. По-вашему, пусть бы он убил меня? После его ухода у меня на шее осталась царапина. Я знала: он смотрел на неё все время, пока лежал на мне.

— Смит развелся с вами? — спросил Уэксфорд, нарушая молчание.

— Он все узнал. Это было нетрудно. Я никогда толком не умела скрывать свои чувства. Джефф простил бы меня и начал все сызнова. Он не мог поверить, что я хочу выйти замуж за человека, который на десять лет моложе, рабочего из гаража… Я сходила по нему с ума. Я знала, что он садист и недоумок. Он резал меня, резал по-настоящему. — Она спустила платье. Под левой ключицей виднелся белый рубец. Уэксфорд почувствовал тошноту. Словно кто-то щекотал гортань ногтем.

— Вы всегда были несчастны?

— Я никогда не была счастлива с ним, — она сказала это почти со стыдом. — Не думаю, что я пережила хоть одно мгновение, которое можно было бы назвать счастливым. Он ненавидел Джеффа. Называл себя его именем. Притворялся моим мужем.

Уэксфорд кивнул, представив себе это зрелище.

— Когда звонил телефон, он снимал трубку и с легкой рассеянностью говорил: «Джефф Смит слушает». Потом будто бы спохватывался и поправлял себя. Однажды он отнес вещи в чистку, грязную рабочую одежду, а когда я пришла забирать, они не могли найти квитанцию. Она была выписана на Смита. Если он впутывался во что-нибудь гадкое, то всегда назывался Смитом. Однажды пришла девушка, ей было не больше семнадцати лет, и спросила, тут ли живет Джефф Смит. Он бросил её, и она жаждала его вернуть, хотя он баловался ножом и с ней. Она показала мне рубец на шее. Я сказала ему, что однажды он зайдет чересчур далеко, убьет кого-нибудь, или женщина пойдет в полицию.

— Он зашел чересчур далеко, — сказал Уэксфорд.

— Понимаете, ему нужно видеть кровь женщины, — она говорила спокойно, без ужаса, и Уэксфорд в который уже раз подумал, что привычка притупляет чувства, сглаживает потрясение, убивает жалость. — Я часто думала, что когда-нибудь найдется девушка, которую он не сможет очаровать. Она просто испугается и, возможно, сама зарежет его. Он не очень крупный и сильный физически. Его сила совсем другого рода. Я не раз отбирала у него нож, но он всегда приносил новый. А потом ушел от меня.

— Должно быть, тогда же, когда вы потеряли зажигалку?

Норин Энсти приподнялась на локте, потом села и опустила ноги на пол.

— Я думала об этом, — сказала она. — Может, Рэй взял её. Он брал вещи у меня и Смита, ещё когда мы были женаты. Я не могла доказать, но была убеждена, что он крал дорогие вещи вроде этой зажигалки.

Она вздохнула, закрыла лицо руками, но потом опять уронила их на колени.

— Наверное, Джефф тоже догадывался. Мы с ним о многом никогда не гоаорили, обходили молчанием. О, как мне жаль! — вдруг вскричала она, сжимая кулаки и колотя ими по коленям. — Как мне жаль! Я хочу найти его могилу, поплакать на ней, окропить слезами, чтобы он понял, как мне жаль.

Куда ни посмотри, везде кающиеся женщины, подумал Уэксфорд. Норин Энсти кается, потому что отказалась от любви ради её безобразного подобия. Руби Брэнч — потому, что выдала старого мошенника. А Анита Марголис? Мертвые не раскаиваются. Она уже не могла сожалеть о том, что слишком часто играла в опасные игры с человеком, вооруженным ножом.

16

— У вас есть друзья, которые могли бы пожить с вами? — спросил Уэксфорд. — Мать, сестра, соседка?

Норин Энсти сникла. При всем её жизнелюбии, она была всего лишь заурядной несчастной женщиной, с годами теряющей силу духа.

— Моя мать умерла, — сказала она. — А всех моих подруг разогнал Рэй.

— Наша сотрудница проводит вас и постарается найти вам сиделку.

— А когда вы отыщете его? — с тоской и горечью спросила она.

— Отыщем, миссис Энсти. Почему вы решили, что он переехал в Кингзмаркхем?

Она пожала плечами, кутаясь в мятый плащ. С каждым судорожным движением она делалась все меньше, словно усыхала.

— Если я скажу, чтобы вы преследовали его, вы сочтете меня сумасшедшей. Но Рэй мог заявиться к Джеффу и сказать, что, разбив две жизни, ушел от меня, а значит, все мучения были напрасны. Он садист. А потом начал бы все снова, ходил бы по девушкам, называя себя Джеффом и давая им его адрес.

— Миссис Энсти, вы подумали, будто мы друзья вашего мужа, ведь так? Когда мы представились и спросили, вы ли миссис Смит. Вы решили, что нас подослал Энсти.

Она безвольно кивнула.

— Он, наверное, знал, что Смит умер. Смог бы Рэй назваться его именем уже после смерти Джеффа?

— Смог бы. Но представляться так девушке не имело смысла. Вот если бы он собирался что-нибудь скрыть или сделать гадость, тогда — пожалуйста. Он с удовольствием осквернил бы память Джеффа.

— Интересно, почему он остался в этих краях?

— Наверное, ему здесь нравится, или нашел хорошую работу. Его представление о рае — это добрый наниматель, который хорошо платит и закрывает глаза на левую халтуру. Рэй знакомился с девушками, предлагая им свои услуги по-дешевке.

Уэксфорд не хотел ранить её чувства. Просто ему не приходило в голову, что перечисление злодеяний Энсти так сильно расстроит женщину.

— И посещая их на дому, пока мужья были на работе, верно? — предположил Уэксфорд. — Сидел с ними в машинах, дотрагивался, переводил отношения в личное русло?

— У него не очень хорошо шли дела в Сьюингбери. Люди слишком много знали о нем.. Некоторые владельцы гаражей давали своим механикам машины. Хозяину Рэя пришлось туго, когда тот вдребезги разбил одну из них. И он уволил Рэя. Но Рэй наверняка нашел хорошую работу, — Норин отвернулась и прикрыла глаза. — Если бы Джефф был жив. О, если бы только он был жив! Рэй не смог бы больше причинять боль мне и ему. Узнав, что он оставил меня, Джефф вернулся бы. Я часто думала, что он узнает, рано или поздно узнает. Раньше мы могли читать мысли друг друга. Я думала: он тоже одинок, ещё более одинок, чем я, — Она тихонько заплакала, смиренно и безутешно. — Но я ошибалась. Никакого чтения мыслей не было. Он умер, а я все сидела и ждала его, совершенно счастливая и спокойная. Я не тосковала по нему и не пылала страстью, ничего такого. Я была спокойна и думала: на этой неделе, на следующей, когда-нибудь… Но на самом деле — никогда. — Она стала размазывать слезы пальцами. — Могу я забрать мою зажигалку?

Уэксфорд покачал головой.

— Не сейчас, но уже скоро.

— Название узора навеяно стихотворением Бодлера. Джефф знал, что я люблю его стихи. «Les grappes de ma vigne», — процитировала она.

Уэксфорд плохо знал французский, но понял слова. Ведь она показывала ему шрам, оставленный ножом Энсти, вора и садиста. Он отвел глаза.


В конторе Рассела Которна, как показалось Бэрдену, была молодая девушка. Она сидела спиной к двери, в дождевике цвета свежевыкрашенной пожарной машины. Шел ливень, и Бэрден подъехал поближе, остановившись под вывеской. Они с Уэксфордом вошли в контору. Девушка открыла им дверь, и видение рассеялось, потому что из ворота плаща торчала рыжая растрепанная голова миссис Которн.

— Пойдемте лучше в дом, — предложил Которн и поднялся, напевая себе под нос: «За мной, войска мои, вперед».

В гостиной мадонна до-рафаэлевских времен с печальной усмешкой созерцала свою лилию, словно хотела сказать, что была свидетельницей множества событий, происходивших в этой комнате, и не все они достойны созерцания. Миссис Которн сняла дождевик и осталась в шерстяном платье канареечного цвета. Ее серьги-кольца, словно сорванные с рождественской елки, касались плеч. Красные, сверкающие, они напомнили Уэксфорду яблоки из марципана.

— Рэй Энсти проработал у меня шесть месяцев, — сказал Которн. — Хороший парень, знал свое дело.

Они сидели среди ореховых столов, восковых фруктов и канделябров. Боже, подумал Уэксфорд, неужели все это возвращается? И моя Шейла так же украсит свое жилище?

— Когда он устраивался, то заявил, что ему нужна временная работа. Он приехал сюда, чтобы найти друга. Но потом сказал, что друг умер, и он хотел бы остаться.

Джефф Смит, подумал Уэксфорд, оскорбленный Смит, вечно манящее искушение.

— У него было много женщин? — спросил старший инспектор.

— Я бы не сказал, — Которн исподлобья взглянул на Бэрдена. Вероятно, вспомнил, как его расспрашивали о собственных наклонностях. Он покачал головой и добавил тоном полковника, обсуждающего с равными или даже старшими по званию неповиновение унтер-офицера. — Хотя красивый молодой чертенок.

Миссис Которн заерзала. Уэксфорд посмотрел на нее. Такое же выражение он видел в глазах своей семнадцатилетней Шейлы, когда она торжествующе рассказывала о неудачных ухаживаниях мальчишек. Такая же полуулыбка, такое же игривое негодование. Но ведь они не надеются, что он поверит… Нет, оказывается, надеются.

— Ты бы не сказал? — обратилась миссис Которн к своему мужу. — Значит, ты просто не слушаешь, что я говорю. — Досадливая и злобная гримаса на лице Которна подтверждала её правоту. — Иногда он так поглядывал на меня, — она повернулась к Уэксфорду. — Я, конечно, привыкла. Я знала, что нужно юному Рэю. Не то, чтобы он намекал. Но он хотел жену хозяина больше, чем работу.

Которн возвел очи горе и уставился на херувима на потолке.

— О, боже, — тихо сказал он.

— Когда он ушел? — спросил Уэксфорд.

Намеки жены вывели Которна из равновесия. Он подошел к буфету и, прежде чем ответить, налил себе виски.

— Дайте подумать, — сказал он, ополовинив стакан. — Это было в прошлую субботу.

В день, когда он договаривался с Руби, подумал Уэксфорд.

— У меня ещё мелькнула мысль: какой он невозмутимый.

— Почему? Потому что ушел от вас?

— Не только. Манера держаться. Я даю своим работникам машину, если они загодя попросят меня. Молодым парням часто хочется свозить куда-нибудь своих подружек. — Любитель молодежи покровительственно улыбнулся и допил виски. — Энсти тоже брал машину, каждую ночь, и ему было плевать, знаю я об этом или нет. В ту субботу, утром, нам не хватало рабочих рук, и я заметил, что Энсти нет. А потом он примчался на одном из «моррисов». Ни слова извинения, ухмылка до ушей. Сказал только, что ездил повидать приятеля по делу.

— На «моррисе».

— Черный «моррис-1000». Одна из трех машин, предназначенных для проката. Вы видели их у входа, — Которн вскинул жесткие брови, похожие на клочки шкуры белого медведя. — Выпьете?

Уэксфорд покачал головой.

— Тогда позвольте мне, — он снова наполнил бокал и продолжал: — «По делу? — спросил я его. — Твои дела, это мои дела, парень, заруби на носу». А он так нагло отвечает: «Интересно, были бы у вас вообще какие-нибудь дела, не будь я таким щепетильным». Этого я стерпеть не мог и сказал ему, что он может собирать манатки и уходить.

Миссис Которн театрально вздохнула, и кольца в её ушах качнулись.

— Бедный ягненочек, — сказала она. Уэксфорд ни на миг не допускал, что это замечание относится к мужу. — Я жалею, что не была добрее к нему.

Было совершенно ясно, что под этим подразумевалось. Господи, помоги мне, подумал Уэксфорд. Только ещё одной кающейся женщины ему и не хватало. Что они о себе возомнили, все эти сожалеющие и мечтающие повернуть время вспять?

— Щепетильным? — переспросил Уэксфорд. — Что он хотел этим сказать?

Которн со странным прищуром взглянул на него.

— Уводил у вас клиентов, да? — предположил Бэрден, вспомнив слова миссис Пенистан.

— Он был хорошим механиком, — сказал Которн. — Слишком хорошим. — Хозяин налил себе ещё пол-стакана виски, но потом передумал и решительно наполнил бокал до краев. Он вздохнул, то ли от удовольствия, то ли потому, что не сумел побороть очередной маленький соблазн. — Но сближался с клиентами. Мадам, что вам угодно? Мадам — то, мадам — сё. Открывал для них дверцы, хвалил за водительское искусство, что было совсем не обязательно.

— Но совершенно невинно.

— Невинно? Маленький выскочка уводит у тебя дело, а вы говорите, невинно! А потом мне сказали люди со стороны… — он ухмыльнулся, как генерал разведки, — что Рэй предлагал дамам личные услуги, обещал брать всего десять шиллингов. — Которн отпил большой глоток. — И ведь я был бессилен помешать ему. Я буду в убытке, если стану брать меньше двенадцати шиллингов шести пенсов. Так он и увел у меня человек пять лучших клиентов. Я его предостерегал, но он клялся, что клиенты ушли к Миссолу. Сначала — миссис Кьюрен, потом мистер и миссис Марголис…

— Ага, — тихо сказал Уэксфорд.

Которн покраснел. Он избегал встречаться глазами с женой.

— Вы можете подумать, что она легкомысленная, но это не так. Ей не приходилось зарабатывать тяжким трудом, это верно, однако молодая Анита и пенни не тратила без крайней необходимости. После года близкой дружбы она, не задумываясь, ушла к Энсти. Но бензин продолжала покупать у меня. — Он икнул и закашлялся. — Можно подумать, что торговля горючим приносит доход!

— Они были дружны?

— Анита и Рэй? Покажите мне человека моложе пятидесяти лет, с которым она не дружна! Разве что какой-нибудь горбун с заячьей губой.

Самому Которну было далеко за пятьдесят.

— Он ушел от вас в субботу, — задумчиво проговорил Бэрден. — Куда он мог отправиться? — Это был риторический вопрос, и Бэрден не ждал ответа. — Вы знаете, где он жил?

— Где-то в Кингзмаркхеме. Кто-нибудь из моих ребят должен знать, — его одутловатое лицо вытянулось. Кажется, он уже забыл, что совсем недавно критиковал Аниту Марголис. — Вы думаете, он убил её, да? Убил маленькую Аниту…

— Давайте узнаем адрес, мистер Которн.

Кольца в ушах миссис Которн дрогнули.

— Он бежал? — спросила она, взволнованно сверкая глазами. — Бедное создание. Затравленный зверек!

— Заткнись! — бросил Которн и вышел под дождь.

17

Пока Которн расспрашивал работников, Бэрден и Уэксфорд ждали на крыльце. Дождь ослабевал, небо прояснялось. Над Кингзмаркхемом уже появлялись чистые участки небосвода, почти зеленые, разделенные грядами туч.

— Кингзмаркхем, Хай-стрит, сто восемьдесят шесть, — сообщил Которн, подбегая к крыльцу и забиваясь под навес. — Там его логово. По крайней мере, было.

— Сто восемьдесят шесть, — быстро повторил Бэрден, загибая пальцы. — Это за новыми многоэтажками, аптекой, цветочным магазином… Ого, да ведь там…

— Да, это лавка Гровера, — Которн ничуть не удивился. — Они сдают одну из комнат в мансарде. Двое моих парней раньше снимали там, и, когда Энсти выгнали из его первой квартиры, кто-то посоветовал ему обратиться к Гроверу. Но он прожил там всего месяц.

— Прямо у нас под носом! — сердито фыркнул Уэксфорд, когда они сели в машину. — Этот дом виден из окон участка. До чего же много проку в нашем наблюдательном пункте!

— Все знают, что Гровер пускает жильцов, сэр, — извиняющимся тоном произнес Бэрден и, словно оправдываясь, добавил: — Кажется, все мы видели молодого темноволосого парня, который приходил и уходил. Но у нас не было причин связывать его с этим делом. Мало ли низкорослых брюнетов в одном только Кингзмаркхеме?

Уэксфорд сердито сказал:

— Ему не понадобилось далеко ходить, чтобы увидеть объявление Руби. И за ножом не надо было ехать за много миль. Ну, как там ваша автомобильная версия? У Энсти не было ни одной машины. Какая уж тут замена черной на зеленую.

— У Аниты было пятьсот фунтов, когда они шли к Руби. Миссис Пенистан говорила, что она великодушна. Может, девушка подарила ему машину.

Они остановились во дворе полицейского участка. Бэрден повернулся, чтобы взглянуть на мужчину, выходившего из лавки Гровера с вечерней газетой в руках. Пока они поднимались под белый навес, капавшая с него вода текла им за шиворот.

— Может, она купила ему машину, — повторил Бэрден. — За пять сотен фунтов можно приобрести очень приличный подержанный автомобиль.

— Нам говорили, что она щедра, — сказал Уэксфорд на ступенях. — Но нам говорили также, что она прижимиста и бережно тратит деньги. Анита — не старуха, содержащая жиголо. Молодые девушки не покупают машины своим любовникам.

В кабинете Уэксфорда было тепло и тихо. Стулья отодвинуты к стене, бумаги на столе из розового дерева аккуратно сложены. Ничто не напоминало о тягостной сцене, недавно разыгравшейся здесь. Бэрден снял плащ и расправил его перед решеткой калорифера.

— Кэркпатрик видел её в двадцать минут восьмого, — сказал он. — У Руби она была в восемь. У неё оставалось сорок минут, чтобы сменить пальто, добраться до Гровера, оставить ему свой «альпин» и доехать до Стауэртона. Она вполне успевала.

— Когда Кэркпатрик видел Аниту, она была в этой оцелотовой шубейке. Естественно предположить, что дома она переоделась в плащ. Но шуба лежала на пассажирском сиденье её машины. Эта мелочь может оказаться очень важной. Вернемся к вопросу о времени. Ваша версия оправданна, только если у Аниты и Энсти уже была зеленая машина. Возможно, она и была. Мы это выясним. Но если им пришлось брать машину напрокат, версия рассыпается.

— Не рассыпается, если они взяли машину Марголиса.


Вошли Дрейтон и Мартин, и совещание возобновилось. Все четверо сидели за столом Уэксфорда, и он знакомил вновь прибывших с положением дел, когда вдруг заметил, что лицо Дрейтона окаменело, а взгляд сделался неподвижным, стоило ему упомянуть лавку Гровера.

— Ну, ладно, — сказал Уэксфорд, глядя на часы, — подождем, пока они закроются, и отправимся туда. Гровер сейчас прикован к постели, так ведь? — Он устремил на Дрейтона пронзительный взгляд.

— Он снова встал, сэр.

— Понятно, — кивнув, сказал Уэксфорд. — А при чем тут машина Марголиса? — спросил он Бэрдена. — Ведь Марголис был в Лондоне.

— Он оставил свою машину на вокзале в Кингзмаркхеме. Машина зеленая. Неужели Анита не могла пройти пару сотен ярдов по Йорк-стрит до вокзала и взять машину брата? Чтобы потом поставить обратно.

— Не забывайте, они думали, что машина понадобится Марголису в девять часов, а не в одиннадцать. Никто не знал, что он будет обедать с этим управляющим галереей.

— Ну и что? — Бэрден пожал плечами. — Марголис и его сестра — беспечная и беззаботная парочка. Если бы его машины не оказалось на месте, он бы подумал, что не оставлял её там, или её угнали. И ничего не предпринял бы, пока не увидел Аниту. Энсти избавился от тела, вернул машину на вокзальную стоянку и, когда все уснули, наполнил радиатор «альпина», прихватил с собой банку воды и покатил обратно к коттеджу «Под айвой».

Он ожидал увидеть на лице Уэксфорда довольную одобрительную улыбку, как накануне вечером в «Оливе и голубе». Все начало увязываться, и это его, Бэрдена, заслуга. Почему же губы Уэксфорда сжаты? Почему на лице его начертаны сомнение и неудовлетворенность? Бэрден думал, что с ним согласятся, по крайней мере, допустят возможность его правоты. Но старший инспектор тихо сказал:

— Боюсь, я другого мнения.


Лавка была закрыта. Лужи в переулке отражали зеленоватый свет фонарей. Перед воротами гаража стояли два мусорных бака. Кошка обнюхала их, оставив мокрые следы на выброшенной газете.

Дрейтон не хотел входить вместе с остальными. Теперь он знал, кто такой Рэй Энсти. Человек, с которым Линда целовалась под мостом. Человек, снимавший у них комнату и возивший Линду на прогулки в хозяйской машине. Может, в той самой, в которой она ездила с ним, Дрейтоном, в Черитонский лес. Энсти обманывал Линду с Анитой Марголис, а Линда его — с молодым полицейским.

Дрейтону не хотелось входить внутрь. Там его не ждет ничего хорошего. Линду начнут расспрашивать, и она, чего доброго, заговорит о любви, которую он предпочел бы забыть. Когда Бэрден постучал по стеклу, Дрейтон стоял сзади и ждал. Внезапно он почувствовал, что ему безразлично, позовут его внутрь или нет. В конце концов, при любых других обстоятельствах он все равно пришел бы сюда.

Им открыл сам Гровер. Дрейтон ожидал, что тот будет злиться, но лавочник заискивающе приветствовал их, и это подобострастие было противнее любой открытой враждебности. Гладкие черные волосы, зачесанные с таким расчетом, чтобы прикрыть плешь, благоухали фиалковым маслом. Держась одной рукой за поясницу, Гровер пригласил их в лавку и включил свет.

— Рэй жил здесь месяц, — ответил он на вопрос Уэксфорда. — В субботу Которн дал ему пинка, и во вторник он съехал отсюда. По крайней мере, так сказали Лин и жена. Сам я его не видел, потому что лежал больной.

— Полагаю, он занимал одну из комнат в мансарде?

Гровер кивнул. Он был ещё далеко не стар, но одевался как пережиток древности. Дрейтон постарался сохранить невозмутимость при виде расстегнутой фуфайки, выцветшей рубахи, ни разу не стиранных и не глаженных штанов.

— Его комната убрана, — поспешно сказал торговец. — Лин привела её в порядок. Он ничего на оставил, так что и смотреть незачем.

— И все же мы посмотрим, — беспечно ответил Бэрден. — Для порядка.

Его холодный взгляд скользнул по журналам, и Бэрден направился в темный угол, где была библиотечка. Прихрамывая, Гровер последовал за ним.

— Мне нечего вам сказать, мистер Бэрден, — заявил лавочник. — Он не оставил своего нового адреса и заплатил вперед за следующий месяц. Прошло три недели.

Бэрден взял с полки книгу, раскрыл её на середине. Выражение его лица не изменилось.

— Расскажите мне о вечере вторника, — попросил он.

— Что рассказать? Ничего не было. Лин весь день то сидела дома, то выходила. Нам нужна была еда, а здесь все рано закрываются по вторникам, кроме нас, конечно. Она съездила в Стауэртон. Около половины седьмого жена уехала играть в вист, и Лин куда-то ушла. В прачечную, что ли.

Он умолк и с невинным видом уставился на них. Дрейтон почувствовал злость и замешательство. Злость — потому, что Гровер использовал Линду как прислугу для всех работ. Причин замешательства он объяснить не мог. Разве что неблагодарность отца по отношению к дочери, совершенно непостижимая его уму.

— Я не видел Рэя весь день, — продолжал Гровер. — Понимаете, я был в постели. Вы, наверное, думаете, будто он зашел попрощаться и сказать «спасибо» за все, что я для него сделал?

— Что, например? — спросил Бэрден. — Снабдили его опасным холодным оружием?

— Я не давал ему ножа. Когда Энсти вселился, у него уже был нож.

— Продолжайте.

— Что продолжать, мистер Бэрден? — Гровер схватился за поясницу, осторожно ощупал её. — Говорю вам, с понедельника я не видел Рэя. Прежде чем жена уехала, пришел врач и велел мне оставаться в постели.

— Еще кто-нибудь приходил в течение вечера?

— Только та девушка, — сказал Гровер.

Бэрден сдул пыль с книги и водворил её на полку. Потом подошел к Гроверу.

— Какая девушка? Что стряслось?

— Понимаете, я лежал, когда кто-то постучал в дверь лавки, — торговец сердито покосился на Уэксфорда. — Я думал, это ваши парни. Врачу-то хорошо говорить: лежи. Да как тут улежать, когда кто-то барабанит в дверь, словно хочет вломиться? Это оказалась одна из его клиенток. Я её уже видел. Рослая, красивая, чуть постарше моей дочери. Хотите знать, как она выглядела?

— Конечно. Мы же не просто поболтать зашли.

Стоявший возле витрины с книгами Дрейтон чувствовал позывы к рвоте. Грозный тон Бэрдена нимало не смутил Гровера, который лишь льстиво ухмыльнулся, не разжимая губ и прищурив один глаз. Эта смешная рожица казалась бледной тенью улыбки Линды. Боже, и это — её отец! Дрейтон ощутил комок в горле.

— Она выглядела шикарно, — сказал Гровер, снова подмигивая. — Белая кожа, темные волосы двумя полумесяцами. — Он облизал губы. — В черных брюках и пятнистом полушубке. «Чего это вы колотите? — спросил я её. — Не видите, что ли, у нас закрыто!» «Где Рэй? — спросила она. — Если он в своей комнате, я поднимусь и вытащу его». «Черта с два, — сказал я. — Тем более, что его нет». Похоже, это её здорово разозлило, и я спросил, чего она от него хочет. Не знаю, то ли ей не понравились мои расспросы, то ли она придумывала какую-нибудь отговорку. «Я еду в гости, — сказала она, — и чертовски опаздываю, а тут ещё радиатор потек». Понимаете, я не видел никакой машины. А она ещё норовила подняться в комнату Рэя. Ведь он — жених моей Линды.

Дрейтон закашлялся. В наступившей тишине этот кашель прозвучал как стон. Уэксфорд холодно посмотрел на констебля.

Помолчав, Гровер продолжал:

— «В таком случае, вам лучше обратиться в гараж», — сказал я ей и вышел на улицу как был, в халате. Там стояла эта её спортивная тачка, а под ней лужа воды. «Я боюсь ехать. Вдруг она взорвется», — сказала девица.

— Она уехала? — спросил Бэрден, сдерживая ликование.

— Думаю, да, но я не видел. Я запер дверь и лег в постель.

— И больше вы ничего не слышали?

— Ничего, пока не пришла моя жена. Помню, я беспокоился, удастся ли девушке отогнать свою белую машину, чтобы Линда смогла поставить в гараж мою. Но я заснул, и помню только, как вернулась жена. Она подошла к постели и сказала, что Линда приехала полчаса назад. Вы хотите осмотреть комнату Энсти?

Слегка нахмурившись, Бэрден вышел из своего темного угла и стал под лампой, освещавшей прилавок. Он заглянул в коридор, ведший к боковой двери, которая выходила в переулок. На миг Дрейтону показалось, что он видит, как кто-то приближается к лавке, возможно, сама Линда. Он собрался с силами, чтобы побороть потрясение, вызванное её появлением, но тут Бэрден повернулся к Гроверу и спросил:

— Где он ремонтировал машину?

— В моем гараже, — ответил лавочник. — Видите ли, у меня их два. В одном стоит моя собственная машина, а другой я сдаю, но съемщик уехал, и, когда Рэй сказал, что ему нужен гараж, я согласился сдать, накинув за это всего пять шиллингов в неделю. Знаете, у него была уйма клиентов. Когда он жил на своей прежней квартире, занимался тем же, я так думаю.

— Я хотел бы осмотреть оба гаража, — сказал Бэрден. — Ключи?

— У жены, — Гровер вошел в коридорчик и снял с крюка на стене старое пальто. — Или у Линды, я не знаю. Я не брал машину почти полмесяца, так болела поясница. — Грмасничая и морщась, он с трудом натянул пальто.

— Ключи, Дрейтон, — отрывисто бросил Уэксфорд.


Поднимаясь наверх, Дрейтон встретил на лестнице миссис Гровер. Она безразлично посмотрела на него и молча пошла дальше.

— Вы не дадите мне ключи от гаража, миссис Гровер? — спросил констебль.

Линда вполне могла рассказать о нем матери.

— На кухне, — ответила та. — Лин оставила их на столе, — Она близоруко посмотрела на него серыми глазами, такими же, как у дочери, но совершенно пустыми. Если они когда-нибудь и наполнялись слезами, это было очень давно. — Ведь вы — её парень, я не ошибаюсь?

Видимо, Линда не сообщила матери, где он служит.

— Она сказала, что вам сегодня вечером понадобится машина, — миссис Гровер передернула плечами. — Пожалуйста, берите, только чтобы отец не узнал.

— Тогда я поднимусь.

Миссис Гровер безразлично кивнула. Дрейтон смотрел, как она спускается по лестнице и выходит в переулок. Дверь кухни была открыта, и он переступил порог. Дурнота прошла, но сердце колотилось и болело. Ключи лежали на столе — два от гаражей и один — от замка зажигания. Кроме них, тут валялась груда неглаженого белья. Увидев его, Дрейтон почувствовал замешательство, такое же, какое испытал в лавке. Он спрятал ключи в карман и дошел до лестницы, когда дверь рядом отворилась, и появилась Линда.

Он впервые увидел её с распущенными волосами, яркой светлой пелериной лежавшими на плечах. Она улыбнулась ему тепло и робко, безо всякого кокетства.

— Ты рано, — сказала Линда, как в тот день, когда он пришел, чтобы отвести её к Уэксфорду. — Я ещё не готова.

Он понял: она, как и её мать, не знает, почему он здесь, не знает, что внизу ещё двое полицейских. Может, оно и к лучшему. Пусть подольше остается в неведении относительно содержимого одного из гаражей.

— Подожди меня в лавке, — сказала Линда. — Я скоро.

— Я зайду попозже, — ответил Дрейтон. Он думал, что сможет спуститься к коллегам, так и не дотронувшись до Линды, но продолжал стоять на месте, зачарованный её тусклой судорожной улыбкой и золотым блеском волос.

— Марк, — выдохнула она и, дрожа, подошла к нему. — Марк, ты поможешь мне выпутаться?

Белье на столе, лавка, хозяйство. Он кивнул, беря на себя новые непонятные обязательства. Спасти ее? Жениться на ней?

— Ты действительно любишь меня?

Он обнял Линду и прижал к себе, коснулся губами её волос.

— Я люблю тебя. Я бы сделал для тебя все, — сказал он и, отпустив её, сбежал вниз.


Облупившаяся зеленая краска лохмотьями висела на воротах гаражей, с крыш лилась вода, вокруг мусорных баков стояли пенные лужи. В переулке Дрейтон дал волю чувствам. Его руки дрожали и из-за того, что произошло наверху, и потому, что именно здесь, в нескольких ярдах от места, где сейчас стояли Гровер и полицейские, он впервые поцеловал её. Дрейтон накинул капюшон, спасаясь от дождя, и протянул ключи Уэксфорду.

— Что-то вы долго.

— Мы искали ключи, — прошептал Дрейтон. Он не понял, то ли это его «мы», то ли неумелая ложь стала причиной доселе неведомого ему ледяного взгляда Уэксфорда. Констебль подошел к мусорным бакам и принялся отодвигать их с дороги.

— Прежде чем мы откроем двери, — сказал Уэксфорд, — я бы хотел выяснить ещё кое-что.

Было тепло, но Гровер начал потирать руки и притопывать. Он раздраженно и сердито посмотрел на старшего инспектора.

— Инспектор Бэрден собирался спросить вас, в котором часу заходила мисс Марголис, владелица белой машины.

— Попробуем вспомнить, — поспешно сказал Бэрден. — С половины восьмого до восьми, так? Скорее всего, в половине восьмого.

Сгорбленная трясущаяся фигура внезапно пробудилась к жизни.

— Полвосьмого? — недоверчиво переспросил Гровер. — Вы шутите. Я говорил вам, что жена и Линда пришли сразу же после этой девицы. Полвосьмого? Господи, да было не меньше десяти!

— В десять мисс Марголис была мертва! — в отчаянии воскликнул Бэрден и с мольбой повернулся к Уэксфорду, который спокойно и невозмутимо стоял поодаль, размышляя о чем-то. — Она была мертва! Вы ошиблись, вы перепутали время.

— Давайте откроем ворота, — предложил Уэксфорд.

Дрейтон открыл первый гараж. Тот оказался пуст. На бетонном полу чернело масляное пятно.

— Этим гаражом пользовался Энсти?

Гровер кивнул, подозрительно оглядывая голый пол.

— В другом толко моя машина.

— Все равно давайте посмотрим.

Створку заело, и Дрейтону пришлось толкать её плечом. Когда она подалась, Бэрден включил свой фонарик и осветил оливково-зеленый «мини».

Уэксфорд сам открыл незапертый багажник и извлек из него два чемоданчика и холщовую сумку с инструментом. Невнятно бормоча, Гровер принялся ощупывать сумку, но Бэрден грубо оттолкнул его руки. Сквозь заднее стекло он увидел на сиденье какой-то застывший ком и свисающий рукав плаща, а потом разглядел блеклые черные волосы.

Старший инспектор протиснул свои грузные телеса между машиной и стеной гаража, надавил большим пальцем на кнопку и открыл дверцу, насколько это было возможно в такой тесноте. Прижав ладонь ко рту, чтобы не блевануть, Дрейтон заглянул в машину через плечо Уэксфорда.

Перед ними лежало скрюченное тело. Спереди на плаще виднелось пятно запекшейся крови. Кровью был покрыт и нож, который кто-то положил на колени покойника.

Это был труп миловидного молодого человека. Даже смерть не смогла исказить и изуродовать его черты. И уж совершенно очевидно, что он никогда не был женщиной.

— Энсти, — бросил Уэксфорд.

В уголке рта мертвеца запеклась струйка крови. Дрейтон прижал к лицу носовой платок и, спотыкаясь, вышел из гаража.

Из боковой двери выбежала Линда. Ее волосы по-прежнему не были уложены и колыхались на слабом ветру. Голые руки покрылись мурашками, грубыми и белыми, как при ознобе. Не верилось, что её губы когда-то умели улыбаться и дарить поцелуи.

Увидев её, Дрейтон остановился. Омываемый дождем и овеваемый ветром, перед ним предстал череп мертвеца с натянутой кожей, и это было ещё страшнее, чем зрелище, увиденное им в машине. Линда разомкнула губы, которые прежде улыбались ему и были его фетишем, и закричала от страха.

— Ты обещал спасти меня! Любить меня! Все сделать для меня!

Дрейтон вытянул руки, но не для того, чтобы обнять её, а чтобы оттолкнуть.

— Я была с тобой, потому что ты обещал спасти меня! — выкрикнула она, бросаясь к Дрейтону и раздирая ему щеки обгрызанными ногтями, не оставлявшими царапин. Что-то холодное задело его подбородок. Это была серебряная цепочка, которую Энсти стащил у своей жены.

Бэрден оттащил её прочь и крепко держал. Линда рыдала и вырывалась. Дрейтон закрыл глаза. Он не разбирал её возгласов и ругани. Он понимал только одно: она никогда не любила его. Это было страшное открытие. Слова звенели в ушах, и казалось, будто барабанные перепонки скребут ножами. Дрейтон отвернулся от устремленных на него настороженных взглядов, выбрался из переулка на какой-то задний двор, привалился к стене, и его вырвало.

18

Она ждала в кабинете Уэксфорда. Две минуты назад, в коридоре, его предупредили о её приходе, и старший инспектор приблизился к ней с таким же самодовольством, с каким во время оно Стенли подошел к Ливингстону в африканских дебрях.

— Мисс Марголис, я полагаю?

Наверняка она зашла домой. Вернувшись из странствий, Анита переоделась в оцелотовый полушубок, набросив его поверх красно-бурого брючного костюма. Уэксфорд заметил, что девушка загорела, а её черные волосы отливают бронзой. Значит, их недавно освещало гораздо более жаркое солнце, чем то, которое ласкает своими лучами Сассекс.

— По словам Руперта, вы причисляли меня к покойникам, — заговорила она. — Но от него толку не добьешься, вот я и решила зайти и выяснить, что к чему. — Она села на край стола, отодвинув какие-то бумаги. Уэксфорд почувствовал себя гостем в собственном кабинете. Он не удивился бы, если бы она властно-любезным тоном пригласила его присесть.

— Полагаю, мне известно больше, чем ему, — твердо заявил он. — Давайте, я расскажу, как было дело, а вы меня поправите, если будет нужда.

Она улыбнулась и сделалась похожей на довольную кошку.

— Вы были в Испании или Италии. Может, в Ибизе?

— Верно. Прилетела нынче утром, — она закинула ногу на ногу. Брюки у неё были расклешенные, с розовой каймой.

— Дикки Фэрфэкс спустил за неделю сто пятьдесят фунтов моих денег. Возможно, по мне не скажешь, но в глубине души я — обывательница. Любовь прекрасна, но это химера. Деньги же — вещественны и имеют свойство уходить без возврата. — Она помолчала и задумчиво добавила: — Так что я оставила его и вернулась домой. Боюсь, ему придется клянчить помощи у консула. — Ее черные брови сошлись на переносице. — Возможно, имя Дикки ничего вам не говорит.

— Попробую угадать. Дикки — тот самый молодой человек, который покинул вечеринку у Которнов, не застав там вас, и отправился на поиски, горланя вирши Омара Хайяма.

— Какой вы умный!

Если она так же смотрит на мужчин и так же льстит, неудивительно, что они, мурлыкая, ходят за ней и позволяют уничтожать себя, подумал Уэксфорд.

— Видите ли, — сказала она, — я была твердо намерена пойти на вечеринку, но моя дурацкая машина сломалась. Я понятия не имела об этом до половины десятого, пока не поехала в гости. Радиатор всю дорогу кипел, будто чайник. Тогда я подумала о Рэе. Я знала, что он поможет мне… О, но ведь говорить собирались вы!

Уэксфорд улыбнулся ей, хотя и без большого воодушевления. Он уже начал уставать от молодых женщин, их ужимок, уловок и противоречивых натур.

— Я могу только гадать, — сказал старший инспектор. — Энсти не было дома. Вы решили попытаться доехать, но машина заглохла.

— Вы кое-что упустили. Сначала я увидела Рэя. Я пыталась вывести машину из переулка, когда увидела, как подъезжает дочка Гроверов. Рэй сидел рядом с ней и имел ужасный вид. Девица сказала, что он пьян, но, боже мой, он был похож на покойника. Она не дала мне подойти к нему. Я только вывела машину из переулка и уехала.

— Он умирал, — сказал Уэксфорд. — Или уже был мертв.

Она вскинула брови, едва не коснувшись ими бронзовой челки, но ничего не ответила.

— Вы могли прийти к нам, мисс Марголис. Ведь вы слывете человеком, не чуждым гражданской ответственности.

— Но я уже рассказывала вам, — мягко сказала она. — Или Руперту. После Гровера я проехала сотню ярдов по дороге, и мотор заглох. У меня было немного воды, и я залила её в радиатор. Проползла пол-пути до Стауэртона, а потом сидела в этой чертовой машине, проклиная невезение. Тогда-то и появился Дикки, горланя что-то о спелом винограде. Понимаете, полгода назад у нас кое-что было, и мы сели в машину поговорить. Все деньги лежали у меня в сумочке. На ловца и зверь бежит. Дикки вечно не хватает денег, и, когда он узнал, что у меня они есть, то предложил махнуть в Италию. Здесь ужасный климат, правда?

Уэксфорд вздохнул. Сестрица была вполне под стать своему брату.

— Он был ужасно пьян, — простодушно сказала она. Уэксфорд возблагодарил господа за то, что отправил Бэрдена на другое задание. — Мы просидели около часа. Потом он протрезвел и пошел к Которну за своей машиной, а я отогнала «альпин» домой. Было уже около часа ночи. Руперт спал. Он терпеть не может, когда его будят, и я оставила записку, сообщив, куда еду. Потом вспомнила о Рэе и приписала, чтобы Руперт сходил к Гроверу и узнал, все ли с ним в порядке. У меня были дурные предчувствия.

— Где вы её оставили?

— Что?

— Записку.

— А, записку! Я написала её на большом листе плотной бумаги и прислонила его к груде газет на кухонном столе. Наверное, она потерялась.

— Он её выбросил. Пробки перегорели, и впотьмах он выбросил её вместе с газетами. Он думал, что мы пришлем к нему уборщицу, — Уэксфорд помолчал. — Но мы сочли это ниже своего достоинства. Наверное, надо быть проще.

— Да, это поубавило бы хлопот, — сказала Анита Марголис и вдруг расхохоталась, раскачиваясь на столе так, что стеклянная фигурка опасно затряслась. — Это очень похоже на Ру. Он думает, что мир должен предоставить ему полчище рабов. — Внезапно она вспомнила, что речь идет о весьма печальном предмете, и сразу посерьезнела. — Я встретила Дикки на Хай-стрит, и мы сразу поехали в лондонский аэропорт.

— Почему вы сменили верхнюю одежду?

— Сменила? Правда?

— То, что сейчас на вас, нашли на пассажирском сиденье вашей машины.

— Да, припоминаю. Шел сильный дождь, и я надела красный плащ. Понимаете, у Дикки очень шумная машина, а мне не хотелось тревожить Руперта, поэтому я договорилась с Дикки встретиться на Хай-стрит. — Она лукаво посмотрела на Уэксфорда. — Вы когда-нибудь сидели в машине три часа подряд в насквозь промокшей шубе?

— Пожалуй, не доводилось.

— Это как в поговорке про крысу-утопленницу.

— Полагаю, что тогда же вы захватили и паспорт.

Она кивнула, и Уэксфорд с легким раздражением спросил:

— Вы даже не считаете нужным присылать открытки, мисс Марголис?

— О, зовите меня просто Энн. Все так делают. А что касается открытки, я бы её отправила, кабы отдых был мне в радость. Но там был Дикки, и я тратила миллионы этих поганых жалких лир! Мне их все время не хватало. Бедный Ру! Я подумываю завтра вытащить его в Ибизу. Он столько натерпелся, и, к тому же, здесь я не могу носить свои замечательные новые наряды.

Она легко соскользнула со стола, и Уэксфорд с большим опозданием увидел, как её пятнистая шубка задела хрупкую статуэтку. Мисс Марголис рванулась, чтобы подхватить падающую вещицу, но та со звоном разбилась о ножку стола.

— О, боже, я ужасно виновата, — сказала Энн. Она смущенно подобрала с десяток самых крупных осколков. — Какая жалость!

— Она мне никогда не нравилась, — ответил Уэксфорд. — Последний вопрос, и можете идти. Вы когда-нибудь пользовались той зажигалкой?

— Какой зажигалкой?

— Золотой, подаренной Энн, огоньку чьей-то жизни.

Она задумчиво склонила голову, и волосы тяжелыми полумесяцами упали ей на щеки.

— Зажигалка, которую я когда-то показывала Алану Кэркпатрику?

Уэксфорд кивнул.

— Она никогда не была моей. Это зажигалка Рэя.

— Он ремонтировал машину и случайно оставил ее?

— М-м… Я возвратила её на другой день. Признаюсь, я дала Кэркпатрику понять, что зажигалка моя, — она пошевелила пальцами, торчавшими из золотистых босоножек, и принялась растирать осколки по ковру. — Он очень ревнивый, его так и хочется подразнить. Вы видели его машину? Он хотел катать меня в ней! За кого он меня принимал, интересно? За участницу парада лорда-мэра? Боюсь, что я — любительница подразнить людей.

— Нас вы уж точно подразнили, — сердито ответил Уэксфорд.


Он отодвинул в сторону прошение об отставке вместе с ворохом других бумаг. Оно все ещё не было распечатано — плотный белый конверт с четко выведенным на нем именем старшего инспектора. Дрейтон использовал дорогую бумагу и писал чернилами, а не шариковой ручкой. Уэксфорд знал, что констебль любит хорошие вещи. Но любовь к красоте может быть чрезмерной, опьяняющей, лишающей свободы.

Уэксфорду казалось, что он понимает Дрейтона, но это не помешало бы ему удовлетворить прошение об отставке. Он возблагодарил господа за то, что истина выяснилась вовремя. Еще день, и он предложил бы констеблю сходить в чичестерский театр в обществе Шейлы и её друзей.

После ухода Аниты Марголис в комнате остался аромат её духов, Chant d'Aromes, который Уэксфорд узнавал без всякого лабораторного анализа. То был запах легкомыслия, расточительства и равнодушия — вполне под стать натуре этой девицы. Уэксфорд распахнул окно, чтобы дух выветрился до начала собеседования.

Дрейтон пришел за пять минут до назначенного времени и застал Уэксфорда на полу собирающим осколки. Но такое положение начальника не дало молодому человеку никаких преимуществ. Уэксфорд считал, что даже работа уборщицы предпочтительнее пустого хождения из угла в угол. Да ещё из-за того, что какой-то зеленый констебль выставил тебя дураком.

— Как я понимаю, вы подали в отставку, — сказал он. — Я думаю, это самое мудрое решение.

Лицо Дрейтона почти не изменилось, разве что, возможно, чуть побледнело. На щеках виднелись красные пятна, но ногти Линды оказались слишком короткими и не прорвали кожу. Уэксфорд ожидал увидеть замешательство или вызов, но ничего подобного не было. Взрыв долго сдерживаемых чувств тоже не удивил бы его. Возможно, этот взрыв ещё впереди. Но сейчас Дрейтон держал себя в руках, да так крепко, что выглядел совершенно спокойным.

— Слушайте, Дрейтон, — сказал Уэксфорд, — никто не думает, будто вы действительно что-то обещали этой девушке. Я знаю, вы на такое не способны. Но в общем и целом это… дурно пахнет.

Ответом ему была тусклая улыбка. Вполне под стать шутке.

— Пахнет продажностью, — сказал Дрейтон. Его голос был ещё холоднее, чем улыбка. В кабинете все ещё витал дух французских духов, похожий на аромат букета, который ставят на стол судей, чтобы уберечь их от порчи.

— К сожалению, все мы должны быть безупречны.

Что тут ещё сказать? Уэксфорд вспомнил заготовленную заранее напыщенную проповедь, и ему стало тошно.

— Боже мой, Марк! — вскричал он, обходя вокруг стола и останавливаясь перед Дрейтоном. — Почему вы не могли внять моим намекам и оставить её, когда я предупреждал? Вы её знаете. Она же разговаривала с вами. Или вы не смогли сложить два и два? Алиби, которое она обеспечила Кэркпатрику, на самом деле было алиби для неё самой! Она видела его в восемь, а не в девять тридцать.

Дрейтон кивнул, его губы сжались. Под ногами Уэксфорда захрустели осколки.

— Она ехала к Руби, когда видела его. Энсти был с ней, только Кэркпатрик не заметил этого. Гровер сказал, что она ходила в магазин во вторник днем. На самом деле днем она ходила стирать белье.

— Я начинал догадываться, — прошептал Дрейтон.

— И не сказали ни слова?

— У меня просто было ощущение неловкости, будто что-то не так.

Уэксфорд стиснул зубы. Он задыхался от злости. Во многом он был виноват сам: не одобряя любовных похождений Дрейтона, старший инспектор, тем не менее, романтизировал его и тайно восхищался им.

— Вы околачивались у Гроверов бог знает, сколько, и все это время тело лежало в гараже. Вы знали её, знали слишком хорошо, — он повысил голос, надеясь разбудить чувства Дрейтона. — Разве не естественно полюбопытствовать, с кем она дружила до вас? У них целый месяц жил человек, невысокий и темноволосый, который исчез в ночь убийства. Разве вы не могли сообщить об этом нам?

— Я не знал, — сказал Дрейтон. — Я не хотел знать.

— Вы обязаны хотеть знать, Марк, — устало сказал Уэксфорд. — Это первое правило игры.

Он забыл, что значит быть влюбленным, но вспомнил освещенное окно, смотревшую из него девушку и стоявшего за ней в темноте мужчину. С болью в сердце он понял, что страсть и печаль могли сосуществовать, ломать человека и в то же время не оставлять никакой печати на лице. У старшего инспектора не было сына, но время от времени каждый мужчина чувствует себя отцом другого мужчины.

— Я бы на вашем месте уехал отсюда. Вам нет нужды появляться в суде. Все забудется, поверьте.

— Как она это сделала? — тихо спросил Дрейтон.

— Энсти прижал нож к её горлу, надеясь, что страсть и его собственная неотразимость заставят её молчать. Но не вышло. Линда вырвала у Энсти нож и пронзила ему легкое.

— Он был мертв, когда они вернулись домой?

— Не знаю. Думаю, она тоже не знает. Вероятно, это останется тайной. Линда бросила его в машине и поднялась наверх, к отцу. На другой день она не смогла пойти в гараж, и я её понимаю. Отцу машина понадобилась бы ещё нескоро, значит, и Энсти нашли бы не сразу. А Линда надеялась на чудо. Думаю, этим чудом она считала вас. Вы должны были помочь ей спрятать тело. Но мы опередили её.

— Она уже приготовила для меня ключи от машины, — Дрейтон потупил взор и почти шептал.

— Приди мы получасом раньше, все было бы иначе, Дрейтон.

Констебль вскинул голову.

— Я никогда не поступил бы так.

— Даже если бы это привело к разрыву? Нет, я уверен, не поступили бы, — Уэксфорд откашлялся. — Что вы намерены делать теперь?

— Я не пропаду, — сказал Дрейтон. Он шагнул к двери. Осколок хрустнул под его ногой. — Вы разбили свое украшение. — Вежливо проговорил бывший констебль. — Мне очень жаль.

В коридоре он надел свое байковое пальто и накинул капюшон, став похожим на средневекового оруженосца, потерявшего меч и решившего, что крестовый поход — пустая трата времени. Он пожелал доброй ночи сержанту Кэму, который знал лишь, что Дрейтон угодил в какую-то переделку, потом вышел в дождь и отправился к своему жилищу. Он мог бы обойти лавку Гровера стороной, сделав небольшой крюк, но не захотел. Дом был погружен во мрак, словно его бросили, и булыжники на дорожке напоминали мокрый пол пещеры.

Дональд Уэстлейк

Блаженны скудоумные

Глава 1

В пятницу 19 мая я получил свое сполна. С утра какой-то однорукий гад в парикмахерской на Западной двадцать третьей улице впарил мне поддельный лотерейный билет, а вечером мне домой позвонил некий стряпчий и сообщил, будто бы после смерти моего дядюшки Мэтта я унаследовал триста семнадцать тысяч долларов. Разумеется, я сроду не слыхал ни о каком дядюшке Мэтте.

Едва стряпчий повесил трубку, я тотчас позвонил в Куинс своему дружку Райли, который служит в отделе борьбы с мошенничеством.

— Это я, — сообщил я ему. — Фред Фитч.

— Ну, что с тобой сотворили на этот раз, Фред? — с тяжким вздохом спросил Райли.

— Две пакости, — отвечал я. — Одну — утром, а другую — только что.

— Да? Ну, тогда берегись. Моя бабка не уставала повторять, что беды всегда ходят тройками. Будь начеку.

— О, господи! — вскричал я. — Клиффорд!

— Что такое?

— Я тебе перезвоню, — ответил я. — Похоже, меня только что посетила и третья.

Я бросил трубку, сбежал вниз по лестнице и позвонил в квартиру мистера Гранта. Он самолично открыл мне дверь. Подбородок его оттеняла засунутая за воротник салфетка, а в руке мистер Грант держал вилку с насаженной на нее крошечной кривой креветкой, облик которой был вполне под стать наружности моего соседа: мистер Грант и сам был маленьким, кротким креветкоподобным человечком с плешью, в очках в стальной оправе. Трудился он в какой-то бруклинской средней школе, где преподавал историю. Примерно раз в месяц мы встречались с ним у почтовых ящиков и обменивались ничего не значащими замечаниями. Собственно, к этому и сводилось все наше общение.

— Прошу прощения, мистер Грант, — сказал я. — Понимаю, время нынче обеденное, но скажите, нет ли у вас, часом, соседа по комнате, которого зовут Клиффорд?

Грант побледнел; рука с вилкой и креветкой повисла, будто плеть. Он медленно захлопал глазами.

Я сознавал, что дело безнадежное, но, тем не менее, продолжал:

— Миловидный, приятный в обращении парень примерно моих лет, подстрижен под «ежик», в белой рубахе с расстегнутым воротом, темных свободных брюках, на шее — галстук с ослабленным узлом.

За годы вынужденных упражнений я весьма понаторел в составлении кратких, но емких словесных портретов. Увы. Я мог бы продолжить, сообщив соседу приблизительные данные о росте и весе Клиффорда, но сомневаюсь, что в этом была необходимость.

И верно: необходимости не было. Вяло взяв навскидку вилку с креветкой, мистер Грант промямлил:

— Я то думал, он — ваш сосед…

— Он сказал, что получил посылку НП.

Мистер Грант кивнул с видом страдальца.

— Мне он заявил то же самое.

— А в доме не набралось достаточной суммы.

— Даже после того, как он одолжился у Уилкинса со второго этажа.

Я кивнул.

— В левой руке он держал комок смятых бумажных денег.

Мистер Грант сделал глотательное движение.

— Я ссудил его пятнадцатью долларами.

Я тоже сглотнул.

— А я — двадцатью.

Мистер Грант взглянул на креветку, словно силясь вспомнить, чьими стараниями она очутилась на вилке.

— Полагаю, — задумчиво молвил он. — Полагаю, нам следовало бы… голос его совсем ослаб.

— Идемте, потолкуем с Уилкинсом, — предложил я.

— Что ж, пожалуй, — со вздохом согласился Грант и вышел в коридор, тщательно прикрыв за собой дверь квартиры. Мы поднялись на второй этаж.

В этом квартале Западной девятнадцатой улицы стояли почти исключительно трех- и четырехэтажные дома без лифтов, но зато с каминами и садиками. В квартирах были высоченные потолки. Ума не приложу, как этому району столько лет удавалось избегать знакомства с бабками рабочих по сносу зданий. В нашем доме мистер Грант занимал первый этаж, на втором проживал отставной военный летчик по имени Уилкинс, а я обретался на третьем. Все мы жили бобылями, были людьми тихими и малоподвижными и не очень любили шум. Мне стукнуло 31, и я был младшим из нашей троицы, а старшенствовал у нас Уилкинс.

Мы добрались до его двери, позвонили и стали ждать, состроив скорбно-растерянные мины, издревле присущие всем дурным вестникам.

Вскоре дверь открылась, и перед нами предстал Уилкинс — ни дать ни взять редактор отдела писем «На склоне лет», облаченный в синюю рубаху с красными нарукавниками; зеленый солнцезащитный козырек был сдвинут на лоб. В заляпанной чернилами руке Уилкинс держал древнюю самописку. Посмотрев на меня, потом на мистера Гранта, на его вилку, на его креветку и, наконец, опять на меня, он спросил:

— Хм?

— Извините, сэр, — сказал я. — Не заходил ли к вам нынче пополудни человек по имени Клиффорд?

— Ваш сосед по комнате, — Уилкинс ткнул в мою сторону самопиской. — Занял у меня семь долларов.

Мистер Грант застонал. Мы с Уилкинсом, как один, взглянули на его креветку, словно стенания исходили от нее. Я сказал:

— Сэр, этот Клиффорд, или как там его, никогда не был моим соседом по комнате.

— Хм?

— Он мошенник, сэр.

— Хм? — Уилкинс прищурился, словно смотрел не на меня, а обозревал залитое полуденным солнцем техасское раздолье.

— Мошенник, — повторил я. — Кидала. От слова «кидать», или обманывать. Это разновидность жулика.

— Жулика?

— Да, сэр. Кидала — это человек, который умеет убедительно врать, и в награду за такое умение вы отдаете ему свои денежки.

Уилкинс задрал голову и уставился в потолок, словно хотел проникнуть взором в мое жилище и убедиться, что по нему не расхаживает Клиффорд в рубахе с коротким рукавом, тихо и безмятежно вкушая от радостей сожительства со мной. Не сумев разглядеть никакого Клиффорда (а возможно, и пробуравить взглядом потолок — уж и не знаю, в чем именно он потерпел неудачу), Уилкинс удовольствовался созерцанием моей особы и спросил:

— А как же посылка? Разве ее принесли не ему?

— Никакой посылки не было, сэр, — объяснил я. — В этом и заключалось мошенничество. Он соврал вам, будто получил посылку НП, и ему…

— Совершенно верно, — Уилкинс наставил на меня самописку, разбрызгав немного чернил. — Оно самое: НП. Наложенным платежом.

— Но на самом деле никакой посылки не было, — твердил я свое. — Он соврал, чтобы вытянуть из вас деньги.

— Не было посылки? Не ваш сосед?

— То-то и оно, сэр.

— Черт возьми! — вскричал Уилкинс, мгновенно приходя в ярость. — Стало быть, этот человек — грязный обманщик!

— Да, сэр.

— Где он? — сердито вопросил Уилкинс, приподнимаясь на цыпочки и выглядывая из-за моего плеча.

— Должно быть, за много миль отсюда, — ответил я.

— Правильно ли я вас понял? — спросил Уилкинс, злобно зыркнув на меня. — Вы даже не знаете этого человека?

— Совершенно верно, — ответил я.

— Но ведь он пришел из вашей квартиры.

— Да, сэр. Он только что выклянчил у меня двадцать долларов.

— А я дал ему пятнадцать, — вставил мистер Грант, который выглядел куда несчастнее своей креветки.

— Так вы думали, будто он — ваш сосед? — спросил меня Уилкинс. — Это же бессмыслица.

— Нет, сэр, не думал. Он представился мне как сосед мистера Гранта.

Уилкинс метнул на Гранта суровый взгляд.

— Так он — ваш сосед?

— Разумеется, нет! — жалобно воскликнул мистер Грант. — Я и сам выложил ему пятнадцать долларов!

Уилкинс кивнул.

— Понятно, — сказал он и задумчиво добавил:

— По-моему, нам следует обратиться к властям.

— Мы как раз собирались, — сообщил я ему. — Позвоню, пожалуй, своему приятелю из ОБМ.

Уилкинс опять с прищуром взглянул на меня из-под козырька.

— Прошу прощения?

— Это полицейское подразделение, которое занимается ловлей мошенников.

— И в этом учреждении служит ваш друг?

— Мы познакомились на деловой почве, но за эти годы успели подружиться, — пояснил я.

— Тогда — всенепременно! — решительно сказал Уилкинс. — Я не припомню случая, когда от подачи официального заявления был бы какой-то прок, так что звоните своему другу.

Итак, мы всем кагалом отправились ко мне. Уилкинс по-прежнему был в солнцезащитном козырьке и с самопиской в руке, а мистер Грант — в салфетке и с креветкой на вилке. Я предложил им присесть, но оба предпочли остаться на ногах. Я снова позвонил Райли. Едва услышав мое имя, он воскликнул:

— Кидала Клиффорд!

— Что?

— Кидала Клиффорд, — повторил Райли. — Поначалу я не врубился и спохватился, лишь когда ты положил трубку. Ведь это был он, верно?

— Похоже на то, — ответил я.

— Новый сосед соседа.

— С посылкой НП.

— Да, он самый, — сказал Райли, и я представил себе, как он кивает телефонному аппарату. У Райли большая голова с копной жестких черных волос и пышные усы того же цвета. Кивает он всегда так рассудительно и с таким значительным видом, что невольно проникаешься убеждением: в этой голове рождаются одни лишь непререкаемые истины. Иногда мне кажется, что Райли преуспел в борьбе с мошенничеством только благодаря мошеннической жилке в собственной душе.

— Он выудил двадцать долларов у меня, пятнадцать — у мистера Гранта с первого этажа и семь — у мистера Уилкинса со второго.

Уилкинс замахал рукой, потрясая самопиской, и хрипло зашептал:

— Двенадцать! Пусть запишет в протокол, что двенадцать!

Я сказал в трубку:

— Мистер Уилкинс просит написать в протоколе, что двенадцать, а не семь.

Уилкинс нахмурился, а Райли рассмеялся и ответил:

— Что ж, все мы немножечко мошенники.

— Кроме меня, — с горечью сказал я.

— Настанет день, Фред, когда какой-нибудь мозговед настрочит про тебя книжку, и ты прославишься на все времена.

— Как граф Захер-Мазох?

Так уж получается, что мне всегда удается рассмешить Райли. Он считает, что никто на свете не умеет петь за упокой так жизнеутверждающе, как я. И, что еще хуже, постоянно говорит мне об этом.

— Ладно, внесу твое имя в список Клиффордовых простофиль, пообещал Райли. — Когда поймаем его, пригласим тебя на смотрины.

— Тебе нужен словесный портрет?

— Нет, спасибо. У нас их уже штук сто, и в некоторых кое-что сходится. Не волнуйся, мы его изловим. Он слишком трудолюбив и искушает судьбу.

— Ну, если ты так говоришь…

Но мой собственный весьма обширный опыт свидетельствует о том, что профессиональные мелкие мошенники обычно не попадаются. Это не значит, что Райли и его отдел работают плохо, просто им поручено невыполнимое задание.

Когда они прибывают на место преступления, виртуоза уже и след простыл, а пострадавший простофиля и сам не понимает, что случилось. И Райли сотоварищи ничего не могут сделать, разве что взять у жертвы отпечатки пальцев.

Он заставил меня продиктовать полные имена моих собратьев по несчастью, вновь заверил, что наша жалоба будет передана в управление и приобщена к толстеющему делу Клиффорда, а потом спросил:

— Что еще?

— Ну… — промямлил я, немного смущаясь присутствием соседей. — Нынче утром какой-то однорукий в парикмахерской на Западной…

— Поддельные лотерейные билеты, — перебил меня Райли.

— Слушай, — возмутился я, — как так получается: ты знаешь всех этих людей, а поймать ни одного не можешь?

— Мы что, не выловили «Мальчика с Пальчиками»? Или Тощего Джима Фостера? Или Толкового Толкача Толкина?

— Ну ладно, ладно, — я немного успокоился.

— Этот твой однорукий — Крылатый Святой Карл, — сообщил мне Райли.

— Почему ты так быстро обнаружил обман?

— Просто нынче пополудни почуял неладное. Как всегда, с пятичасовым опозданием, ты же меня знаешь.

— Знаю, знаю. Господи, как не знать.

— Ну вот, короче, пошел я в ирландское турбюро на Восточной пятидесятой, и там работник сказал мне, что билет поддельный.

— А купил ты его сегодня утром. Где?

— На Западной двадцать третьей, в парикмахерской.

— Хорошо, что быстро спохватился. Возможно, он все еще орудует в тех местах. Шанс у нас есть. Не ахти какой, но все же. Что еще стряслось?

— Когда я вернулся домой, — отвечал я, — в квартире заливался телефон. Звонил человек, назвавшийся стряпчим по имени Добрьяк, у него контора на Восточной тридцать восьмой улице. Сказал, что я унаследовал триста семнадцать тысяч после смерти моего дяди Мэтта.

— Ты спрашивал родственников? Дядя Мэтт действительно умер?

— У меня нет никакого дяди Мэтта.

— Хорошо, — сказал Райли. — Этого мы уж наверняка прищучим. Когда ты должен прибыть в его контору?

— Завтра в десять утра.

— Отлично. Мы нагрянем спустя пять минут. Давай адрес.

Я продиктовал адрес, Райли пообещал встретиться со мной утром, и мы положили трубки.

Мои гости стояли и таращились на меня. Мистер Грант — изумленно, а Уилкинс — свирепо. Наконец Уилкинс сказал:

— Да, деньги немалые.

— Какие деньги?

— Триста тысяч долларов, — он кивнул на телефон, — которые вы получите.

— Я не получу никаких трехсот тысяч, — ответил я. — Это просто очередной мошенник, вроде Клиффорда.

Уилкинс прищурился.

— Да? Как это так?

— Но если вам передадут деньги… — начал мистер Грант.

— Все дело в том, что никаких денег нет, — объяснил я. — Это своего рода вымогательство.

Уилкинс склонил голову набок.

— Не понимаю, как они надеются извлечь выгоду, — сказал он.

— Существуют тысячи способов, — ответил я. — К примеру, они могут уговорить меня вложить деньги в какое-нибудь дело, в которое вкладывал мой так называемый дядюшка Мэтт. Но, увы, возникли некоторые затруднения с налогами, или перевод денег требует издержек, а они не могут трогать капитал, не рискуя всей суммой вклада, и поэтому я должен достать две-три тысячи наличными где-нибудь еще и оплатить эти издержки из своего кармана.

Или скажут, что деньги, мол, лежат в какой-нибудь южноамериканской стране, и налог на наследство надо выслать туда наличными, иначе они не выпустят деньги за границу. Мошенники каждый день изобретают новые фокусы, и десятки простофиль тотчас попадаются на крючок.

— Это как змей, — сказал Уилкинс. — Отсекаешь одну голову, тотчас вырастают две.

— Две? — переспросил я. — По нынешним временам это — мелочь.

— Неужели с вами то и дело случаются такие происшествия? — убитым голосом осведомился мистер Грант.

— Их столько, что вы и не поверите, — ответил я.

— Но почему именно вы? — спросил он. — Со мной, к примеру, такое впервые. Почему же у вас по-другому?

Я не знал, что ему ответить. Ответов на такие вопросы попросту не существует. Поэтому я молча смотрел на мистера Гранта, пока он не вышел из квартиры вместе с Уилкинсом. Весь вечер я ломал голову над его вопросом, выдумывая самые разнообразные ответы — от «Видать, судьба такая» до «Отстаньте вы от меня!». Но ни один из них не мог бы полностью удовлетворить мистера Гранта.

Глава 2

Полагаю, все началось четверть века назад, когда я отправился в начальную школу и в первый же день вернулся домой без порток. Я весьма смутно помнил, что, вроде бы, заключил какую-то сделку с одноклассником, но напрочь запамятовал, что именно мне дали за мои штаны, и, к тому же, не смог по возвращении домой найти у себя ни одной вещи, которая не принадлежала бы мне в 9 утра, когда я пошел на занятия — гораздо более юный и счастливый, чем несколько часов спустя. Не удалось мне и опознать маленького мошенника, который меня кинул, поэтому ни его, ни моих брюк так и не нашли.

С того самого дня и поныне жизнь моя являет собой бесконечную череду запоздалых открытий. Мошенники распознают меня с первого взгляда, обирают и отправляются вкушать отбивные, а бедный Фред Фитч сидит дома и в который уже раз ужинает собственным обглоданным ногтем. У меня столько недействительных расписок и ничем не обеспеченных чеков, что хватит оклеить гостиную. Я владею несметным множеством билетов несуществующих лотерей и контрамарок на баскетбольные матчи или танцевальные вечера, которых никогда не было, на несостоявшиеся тараканьи бега и тому подобные увеселения. Мой шкаф набит машинками, переставшими творить чудеса сразу же после ухода разъездного торговца, а мое имя значится в списках всех дутых фирм «Товары — почтой», действующих в Западном полушарии.

Не понимаю, почему так происходит. Если верить Райли и специальной литературе по этому предмету, я — вовсе не типичный олух и не прирожденная жертва мошенничества. Я не алчен, не очень глуп, имею кое-какое образование; я — не вновь прибывший поселенец, не знающий языка и местных обычаев.

Просто все дело в том, что я доверчив. И этого вполне достаточно. Я совершенно не могу поверить, что один человек способен лгать в лицо другому.

Со мной такое происходило сотни раз, но по некой неведомой причине я еще не осознал эту горькую истину. Наедине с собой я — сильный, уверенный, бесконечно подозрительный циник, но стоит появиться бойкому на язык незнакомцу, стоит ему начать заговаривать мне зубы, и разум мой растворяется в мареве веры. И вера эта всеобъемлюща. Скорее всего, я — единственный житель Нью-Йорка XX столетия, имеющий станок для чеканки монеты в домашних условиях.

Разумеется, эта неиссякаемая доверчивость придала всей моей жизни особые краски. В семнадцать лет от роду я покинул отчий дом в Монтане и еще совсем сопляком перебрался в Нью-Йорк. Я бы сделал это гораздо позже, кабы не родня и дружки: я не мог стерпеть того, что все они слишком уж часто смотрели на меня как на дурачка, да и сами несчетное число раз околпачивали меня по поводу и без повода. Именно чувство неловкости и стыда погнало меня в громадный Нью-Йорк, где можно затеряться, где никто не знает твоего имени.

Будь иначе, я, наверное, ни разу в жизни не отъехал бы от места своего рождения дальше, чем на десять кварталов.

Мои отношения с женщинами тоже терпели ущерб, да еще какой. После окончания средней школы я вообще всячески старался избегать знакомств с представительницами противоположного пола, за исключением самых невинных и ни к чему не обязывающих. И все — из-за своей доверчивости. Во-первых, любая девушка, сводившая со мной дружбу, рано или поздно (чаще — рано) становилась свидетельницей моего унижения, когда меня походя надувал какой-нибудь ловкий обманщик. Во-вторых, стоило мне испытать к девушке чувство более серьезное, чем простое расположение, и я начинал терзаться сомнениями: ведь у меня не было никакой возможности узнать ее мнение о моей особе. Она вполне могла заявить, что-де любит меня, и я бы ей поверил, но спустя день… Или час…

Нет. Может, одиночество и имеет свои мрачные стороны, но хотя бы избавляет от самоистязания.

И поприще свое я избрал, руководствуясь теми же соображениями. Ходить на работу в битком набитое людьми присутствие, сидеть бок о бок с такими же, как я, сотрудниками, облаченными в белые сорочки, и писать, печатать на машинке или предаваться размышлениям в обстановке товарищества — это не для меня. В работе я тоже предпочитаю уединение и вот уже восемь лет занимаюсь изысканиями на вольных хлебах. Среди потребителей моих услуг немало писателей, ученых и телевизионных продюсеров, по заказам которых я обшариваю местные библиотеки в поисках тех или иных необходимых им сведений.

Итак, в тридцать один год я — убежденный холостяк, полузатворник, страдающий всеми недугами, проистекающими из сидячего образа жизни. У меня округлая спина, округлое брюшко, округлый лоб и круглые очки на раз и навсегда округлившихся глазах. Кажется, сам того не ведая, я нашел способ коротать десятилетия и дотяну таким манером от двадцати до пятидесяти, а уж там пусть себе серые годы тихо текут мимо, и ничто не потревожит этого спокойного хода времени, разве что мошенники, то и дело обувающие меня на десятку и бредущие дальше своей дорогой.

Так думал я до пятницы 19 мая, когда мне позвонил стряпчий по имени Добрьяк. И звонок этот круто изменил всю мою жизнь, едва не положив ей конец.

Глава 3

В рамках усилий по сведению на нет или хотя бы сокращению объема моего брюшка я, в частности, увлекся пешими прогулками и при каждом удобном случае старался передвигаться на своих двоих. Поэтому в субботу утром я вышел из дома на Западной девятнадцатой улице с твердым намерением прошагать всю дорогу до Восточной тридцать восьмой, где располагалась контора человека, назвавшегося стряпчим по имени Добрьяк. По пути я сделал одну остановку и заглянул в аптеку на углу Западной двадцать третьей и Шестой авеню, где приобрел кисетик трубочного табаку.

Прошагав примерно полквартала на север по Шестой авеню, я вдруг услышал за спиной: «Эй, вы!» и обернулся. Ко мне размашистой поступью приближался рослый и довольно мощно сложенный человек. Он знаком велел мне оставаться на месте. Человек был облачен в черный расстегнутый пиджак и пузырившуюся на поясе белую рубаху, на шее у него болтался тисненый бурый галстук.

Незнакомец напоминал отставного морского пехотинца, только-только начинавшего обрастать жирком.

Подойдя ко мне, он спросил:

— Это вы только что купили табак в лавке на углу?

— Да, — ответил я. — А что?

Человек извлек из заднего кармана бумажник, раскрыл его и показал мне бляху.

— Полиция, — объявил он. — От вас требуются только добрая воля и готовность к сотрудничеству.

— Буду рад помочь, — ответил я, испытав внезапное чувство вины, столь хорошо знакомое всякому, кого без причины останавливает на улице служитель закона.

— Какой купюрой вы расплатились? — спросил он меня.

— Какой? Вы имеете в виду… Э… пятеркой.

Человек извлек из кармана пиджака мятую купюру и протянул мне.

— Этой?

Я посмотрел на бумажку, но, разумеется, никому еще не удавалось отличить один денежный знак от другого того же достоинства, так что в конце концов я был вынужден ответить:

— Полагаю, что да, но точно не знаю.

— Посмотри-ка хорошенько, браток, — велел мне полицейский, речь которого тотчас сделалась заметно грубее.

Я посмотрел, но откуда мне было знать, что продавец принял у меня именно эту бумажку?

— Извините, — нервно ответил я, — но я ничего не могу сказать наверняка.

— Продавец говорит, что это вы всучили ему такую, — сообщил мне полицейский.

Я посмотрел на него, получил в ответ испепеляющий взгляд и переспросил:

— Всучил? Вы хотите сказать, что эта пятерка поддельная?

— Совершенно верно, — ответил полицейский.

— Ну вот, опять, — пробормотал я, удрученно разглядывая купюру. — То и дело получаю сдачу фальшивыми деньгами.

— Где вы взяли эту пятерку?

— Извините, не помню.

Судя по его физиономии, полицейский взял меня на подозрение. Он тотчас подтвердил мою догадку, сказав:

— Не очень-то ты горишь желанием нам помочь, браток.

— Я стараюсь, — ответил я. — Просто я не помню, где мне всучили эту купюру.

— Пошли в машину, — велел полицейский и подтолкнул меня к побитому зеленому «плимуту», стоявшему возле пожарного гидранта. Он заставил меня сесть в пассажирское кресло впереди, потом обошел вокруг машины и скользнул за руль. Радиостанция под приборным щитком трещала и кряхтела, изредка выплевывая какие-то ошметки человеческой речи.

— Давай-ка полюбуемся твоим удостоверением, — предложил сыщик.

Я показал ему читательский билет и страховую карточку. Полицейский тщательно переписал мои имя и адрес в черную книжечку. Он уже забрал у меня злополучную пятерку и занес на ту же страничку ее серийный номер, после чего спросил меня:

— Другие дензнаки при себе имеются?

— Да.

— Предъявите.

У меня было общим счетом тридцать восемь долларов бумажками: две десятки, три пятерки и три «жабьих шкуры». Я вручил их полицейскому, и тот принялся дотошно изучать каждую купюру, просматривая их на просвет, потирая пальцами, прислушиваясь к тембру шуршания. Наконец он разделил деньги на две хилые стопки и положил на приборный щиток.

Сальдо оказалось плачевным: еще три бумажки — десятка и две пятерки были поддельными.

— Эти придется изъять, — сообщил мне сыщик, возвращая остальные деньги. — Я выдам вам квитанцию, но едва ли вы сумеете получить по ней возмещение. Разве что нам удастся поймать и осудить этих фальшивомонетчиков.

Тогда, возможно, вы что-то и вернете, вчинив им иск. Ну, а если нет, значит, вы погорели, как это ни прискорбно.

— Да ладно, ничего, — ответил я и тускло улыбнулся. Во-первых, потому что уже привык быть погорельцем. А во вторых — на радостях: ведь сыщик больше не считал меня членом шайки, пустившей эти бумажки в обращение.

В «бардачке» его машины отыскалась и книжечка с квитанциями. Он достал ее оттуда, заполнил бланк, внеся в него, помимо прочих сведений, и серийные номера купюр, а затем вручил мне со словами:

— Отныне и впредь будьте внимательнее, проверяйте сдачу, не отходя от кассы. Это избавит вас от столь дорогостоящих оплошностей.

— Непременно буду, — пообещал я, выбираясь из машины, и взглянул на часы. Если я хотел попасть в контору Добрьяка к десяти, надо было поторапливаться. Я спорым шагом двинулся на север.

Только на углу Тридцать второй улицы я понял, что меня опять обули. Я застыл посреди тротуара, будто истукан, достал из кармана квитанцию, прочитал ее и почувствовал, как кровь отливает от лица.

Двадцать долларов. Я только что заплатил двадцать долларов за эту бумажку с закорючками.

Я развернулся и опрометью бросился к Двадцать четвертой улице, но кидалы, разумеется, уже и след простыл. Я принялся озираться в поисках телефонной будки, чтобы позвонить Райли в управление, но потом вспомнил, что в начале одиннадцатого увижусь с ним в конторе мнимого стряпчего.

В начале одиннадцатого? Я посмотрел на часы и увидел, что уже без одной минуты десять. Мне давно пора быть там!

Я остановил такси, присовокупив еще доллар к общей сумме потерь, понесенных в результате встречи с самозванным полицейским, влез на заднее сиденье, и шофер, включив счетчик, погнал машину на север, прямиком в одну из вечных пробок, которыми изобилует эта часть города, поскольку тут сосредоточена едва ли не вся торговля готовым платьем.

Только в двадцать минут одиннадцатого я, наконец, добрался до конторы Добрьяка. И коридор, и приемная, и кабинет кишели сотрудниками отдела борьбы с мошенничествами. Они захлопнули мышеловку, так и не дождавшись, когда подвезут сыр. Я протиснулся сквозь толпу, бормоча приветствия при виде знакомых лиц и представляясь всем, кого не знал, и отыскал Райли в кабинете Добрьяка в обществе двоих парней из ОБМ. За письменным столом восседал похожий на голодного волка человечек с остренькой физиономией и глазками цвета оникса. Наверняка это был сам Добрьяк.

— Где тебя черти носили? — спросил меня Райли.

— Самозванный полицейский настращал меня поддельными деньгами и выудил двадцать долларов, — ответил я.

— О, боже, — пробормотал Райли, и, похоже, силы окончательно оставили его.

Добрьяк с голодной ухмылочкой посмотрел на меня и произнес сипловатым голосом змея, искушающего Еву:

— Что ж, приветик, Фред. Какая жалость, что вы — мой клиент.

Я вытаращил глаза.

— Что?

— Он — настоящий стряпчий и, к тому же, идущий в гору, — пояснил Райли. — А ты — балбес, который катится по наклонной.

— То есть…

— Какой чудесный иск я мог бы вам вчинить, — злорадно молвил Добрьяк.

— При ваших-то деньгах!

— Все честно, — сказал мне Райли. — Ты действительно унаследовал триста семнадцать тысяч долларов, и да поможет нам всем бог.

— Впрочем, — подхватил Добрьяк, потирая руки, — может, с иском еще что-нибудь и получится…

Я распластался на полу и лишился чувств.

Глава 4

Джек Райли — громадный, похожий на медведя дядя, сплошь усыпанный крошками трубочного табака. С тех пор, как я упал в обморок в кабинете стряпчего Добрьяка, минуло два часа. Мы с Райли вошли в бар на Восточной тридцать четвертой улице, и Джек сказал:

— Фред, если ты хочешь, чтобы я по твоей милости пристрастился к бутылке, то хотя бы заплати за выпивку.

— Думаю, это мне по карману, — ответил я. — Теперь-то уж точно.

Я опять почувствовал слабость в коленях, и Райли повел меня вглубь зала, к отдельным кабинкам. Он громогласно бранил меня, пока не подошла официантка, а потом заказал два «джека дэниэлса» со льдом и сказал:

— Если позволишь, Фред, вот тебе мой совет: найди другого поверенного.

— Но ведь это не совсем справедливо, не правда ли? — с сомнением ответил я. — В конце концов, Добрьяк уже взялся за дело.

— Так же, как я ухаживаю за своей девицей, — возразил Райли и, подняв руку, погладил воздух. — Слишком уж рьяно этот Добрьяк приударил за твоей мошной. Избавься от него.

— Ладно, — пообещал я, хотя втайне сомневался, достанет ли у меня духу войти в контору Добрьяка и объявить ему об отставке. Впрочем, я мог нанять другого поверенного и поручить ему уволить Добрьяка.

— А еще, — продолжал Джек, — тебе следует подумать о надежном вложении этих денег.

— Об этом я как раз предпочел бы не думать, — ответил я.

— Хочешь, не хочешь, а придется, — заявил он. — Не хватало еще, чтобы ты трезвонил мне по поводу потери очередной сотни долларов, пока все твое состояние не улетучится без следа.

— Давай обсудим это потом, — предложил я. — Когда я выпью и малость приду в себя.

— Деньги чертовски большие, Фред, — напомнил мне Райли.

Но я уже и сам это осознал. Триста семнадцать тысяч долларов плюс-минус пять центов. Более того, триста семнадцать тысяч долларов чистыми, после уплаты налога на наследство, издержек по передаче и прочих сборов и поборов. А первоначальная сумма составляла почти пятьсот тысяч. Полмиллиона долларов. Пять миллионов десятицентовиков. Похоже, у меня и впрямь был какой-то дядюшка Мэтт. То есть, не дядюшка, а брат бабки, которого так звали и которому я приходился внучатым племянником. Моя прабабка по бабкиной линии со стороны матери была замужем дважды и родила сына во втором браке, а у него, в свою очередь, было три жены, но ни одного отпрыска. (Эти сведения мы получили, второпях позвонив из конторы Добрьяка моей матушке в Монтану.) Дядя Мэтт, или Мэтью Грирсон, почти всю свою жизнь был неудачником и, как полагали, пропойцей. Вся родня поносила его, не желала с ним общаться и отказывала ему от двора. Кроме меня, разумеется. Я не сделал дяде Мэтту ни единой гадости, главным образом потому, что сроду о нем не слыхал: мои родители были людьми добропорядочными и никогда не упоминали об этой неприятной личности в присутствии детей.

Но именно моя нечаянная доброта и принесла мне удачу. Дядюшка Мэтт не хотел завещать деньги ветеринарной лечебнице или учреждать стипендии для студентов-паралитиков, а родню свою презирал не меньше, чем она его. Но только не меня. Похоже, он интересовался мной, издалека наблюдал мою жизнь и понял, что я — такая же одинокая душа, как он сам, отторгнутая от поганой семейки и живущая в соответствии с собственными желаниями. Не знаю, почему он так и не познакомился со мной. Возможно, из боязни, что при ближайшем рассмотрении я окажусь ничем не лучше любого другого родственничка. Но, как бы там ни было, он наблюдал за мной и, вероятно, считал, что между нами существует некая общность. А в итоге взял да и оставил мне все свои деньги.

Происхождение этих денег было весьма туманным. Восемь лет назад дядюшка Мэтт подался в Бразилию, увезя туда кое-какой капиталец, о размерах которого никто ничего не знал. По-видимому, он долго копил эти деньги. Так или иначе, спустя три года дядька воротился домой с полумиллионом долларов в наличных деньгах, самоцветах и ценных бумагах. Похоже, никто понятия не имел, как ему удалось сколотить такое состояние. Более того, мать сообщила мне по телефону, что родня даже не подозревала о богатстве дядюшки Мэтта. «Очень многие люди относились бы к Мэтту совсем иначе, знай они о его состоянии, уж ты мне поверь», — сказала мать.

И я ей поверил.

Последние несколько лет дядюшка Мэтт жил здесь, в Нью-Йорке, в квартире гостиничного типа на Южной Сентрал-Парк-авеню. Двенадцать дней назад он умер и был скромно предан земле, после чего поверенный Маркус Добрьяк вскрыл завещание. В числе прочих указаний было и такое: не уведомлять меня о кончине дядьки и завещательном отказе имущества, пока не будет покончено со всей правовой путаницей. «Мой племянник Фредерик — человек ранимый и чувствительный, — говорилось в завещании. — Присутствие на похоронах может взволновать его, а от канцелярской волокиты у него начнется зуд».

Вот так-то. На все про все Добрьяку понадобилось двенадцать дней.

Впрочем, в моем нынешнем состоянии я бы предпочел, чтобы волокита длилась двенадцать лет. Или двенадцать веков. Я был обладателем сотен тысяч долларов, я сидел в баре в обществе Райли и ждал, когда принесут «джек дэниэлс» со льдом, но при этом испытывал лишь тошнотворный страх.

Ну, да худшее было еще впереди. Когда нам принесли виски, и я единым духом ополовинил свой бокал, Райли сказал:

— Фред, давай-ка внесем ясность в вопрос о деньгах, а потом поговорим и о другом.

— О чем, например?

— Сначала разберемся с деньгами.

Я подался вперед.

— Хочешь знать, откуда они взялись?

Похоже, Райли удивился.

— Разве ты еще не догадался?

— Как это? Что-то я тебя не пойму.

— Фред, ты когда-нибудь слышал о Мэтте Грее по кличке «Короткая Простыня»?

Имя показалось мне знакомым, но очень и очень смутно.

— О нем писал Маурер? — спросил я.

— Не знаю, возможно. Это мошенник со Среднего Запада, которому было уже за сорок, когда он выстелил треть страны пустыми расписками, будто октябрьский листопад.

— Моего дядьку звали Мэтью Грирсон, — напомнил я.

— «Короткую Простыню» тоже, — ответил Джек. — Мэтт Грей — нечто вроде рабочего псевдонима.

Я нетвердой рукой потянулся за бокалом. Хоть он и был наполовину пуст, тем не менее, я ухитрился облить виски большой палец. Проглотив остатки питья, я облизал палец, посмотрел на Райли, похлопал глазами и сказал:

— Стало быть, я унаследовал триста тысяч долларов от мошенника?

— И теперь надо подумать, где безопаснее всего их хранить.

— От мошенника, — повторил я. — Райли, неужели ты не понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — раздраженно ответил он. — Фред, мне не до шуток.

Я хихикнул.

— А еще говорят: пусти свой хлеб по водам, — я расхохотался в голос.

— От мошенника! — Теперь я буквально покатывался со смеху. — Я получил в наследство свои собственные деньги! — Вскричал я и аж захрюкал, поперхнувшись воздухом.

Райли подался вперед и влепил мне оплеуху, после чего сообщил:

— У тебя начинается истерика, Фред.

Да, верно. Я извлек из бокала два кусочка льда, сунул один в рот, а другой прижал к щеке, которая горела огнем после полученной оплеухи: у Райли была тяжелая рука, ирландская.

— Полагаю, это пошло мне на пользу, — рассудил я.

— Вот именно.

— Тогда спасибо.

— Что-нибудь не так? — подозрительно спросила подбежавшая официантка.

— Да, — ответил Райли. — В стаканах ничего нет.

Официантка взяла со столика бокалы, смерила нас еще одним подозрительным взглядом и удалилась.

— Вопрос в том, что ты намерен делать с деньгами, — продолжал Райли.

— Наверное, куплю слиток золота.

— Или Бруклинский мост, — угрюмо буркнул Джек.

— Лучше мост через пролив Веразано, — поправил я его. — Хочу получить за свои кровные все самое лучшее и современное.

— Где эти деньги сейчас? — спросил Райли.

— Ценные бумаги — в депозитных ящиках, камни — в сейфе компании «Уинстон», а остальное — на семи дядькиных сберкнижках в разных банках города. Да еще чековая книжка есть. И, в придачу, у дядюшки была кое-какая недвижимость.

Официантка принесла полные бокалы, окинула нас очередным подозрительным взглядом и опять удалилась.

— Камни и ценные бумаги — в надежном месте, — рассудил Райли. — Оставь их там, только пусть поверенный перепишет это добро на твое имя.

Придется подумать, как быть с наличными. Мы должны найти способ не дать тебе притронуться к деньгам.

— Ты хотел поговорить еще о чем-то, — напомнил я ему.

— Ты еще недостаточно нагрузился выпивкой, — ответил Джек.

— Слушай, не томи, — взмолился я.

— Хотя бы отпей глоток, — посоветовал Райли. — Не то обольешься с головы до ног.

— Говори же! — потребовал я.

Он передернул плечами.

— Ну что ж, приятель, слушай. Нынче в четыре часа пополудни к тебе домой заглянут двое парней из отдела по расследованию убийств.

— Кто? Зачем?

— Твоего дядюшку Мэтта замочили, Фред. Удар по голове. Как водится, тупым предметом.

Я пролил ледяное виски себе на брюки.

Глава 5

Спустя полчаса, когда я шагал домой через парк на Мэдисон-сквер, какая-то девица с пышным бюстом вдруг бросилась мне на шею, смачно поцеловала меня и страстно прошептала на ухо:

— Сделайте вид, будто мы знакомы!

— Ой, да ладно вам, — раздраженно буркнул я и грубо отпихнул ее. Неужто вы думаете, что я уж совсем дурак?

— Милый! — храбро гаркнула девица, простирая ко мне руки. — Какое счастье снова увидеть тебя! — Ее полные ужаса глаза пылали, прекрасное лицо от волнения покрылось складками.

А может быть, это все взаправду? В конце концов, странные вещи и впрямь случаются. Ведь тут — Нью-Йорк, и до зданий ООН всего несколько кварталов.

Откуда мне знать, возможно, какая-нибудь шпионская сеть…

Нет! Хоть раз в жизни я просто обязан не поверить ближнему. Если это не первый акт драмы под названием «Как выманить что-нибудь у кого-нибудь», стало быть, я не старый добрый Фред Фитч, любимец всего жулья, промышляющего на просторах страны от побережья до побережья. (Как-то раз Райли, помнится, сказал: «Если о тебе еще не слагают песен, Фред, то лишь потому, что мошенники предпочитают насвистывать».) — Вы обознались, юная леди, — ответил я. — Я вас впервые вижу.

— Если вы не подыграете, — затараторила девица, — я сорву с себя одежду, а потом заявлю под присягой, что вы на меня напали.

— Посреди парка на Мэдисон-сквер? Без десяти час пополудни? — Я взмахом руки указал ей на толпу жующих конторских служащих, стаю клюющих голубей, ораву овдовевших подательниц птичьего корма и горстку занятых самогипнозом пенсионеров — словом, на все живое и полуживое, заполонившее здешние скамейки и стежки.

Девица огляделась по сторонам и передернула плечами.

— Ну, ладно, — сказала она. — Во всяком случае, попробовать стоило.

Пошли, Фред, выпьем и поговорим о деле.

— Вы знаете, кто я?

— Разумеется, знаю. Ваш дядюшка Мэтт только о вас и болтал. Вспоминал, как, бывало, брал вас на руки, когда вы под стол пеш…

— Я в жизни не видел дядюшку Мэтта, — перебил я ее. — Так что не стоило и пробовать.

Девица страшно рассердилась, подбоченилась и заявила:

— Ладно, умник, вы хотите знать, что происходит, или не хотите?

— Не хочу.

Вообще-то я хотел, ибо любопытство — суть продолжение легковерия.

Девица снова подступила ко мне, да так близко, что ее марципановый бюст почти коснулся моей манишки.

— Я на вашей стороне, Фред, — увещевающим тоном сообщила она и принялась теребить мой галстук. Глядя на свои пальчики, которые имели и детски-невинный, и соблазнительный вид одновременно, девица забормотала: Понимаете, ваша жизнь в опасности. Очень влиятельные люди в Бразилии. Те же, что убили вашего дядюшку Мэтта.

— А вы-то тут каким боком?

Она быстро огляделась и ответила:

— Не тут. Приходите нынче вечером ко мне домой, Западная семьдесят восьмая, сто шестьдесят, Смит. Жду вас к девяти.

— Но зачем?

— Нельзя, чтобы нас видели вместе, — заявила девица. — Слишком опасно. Итак, в девять.

С этими словами она резко развернулась и засеменила в сторону Мэдисон-авеню. Ее юбка липла к ногам, и даже сонные пенсионеры на лавочках на миг стряхнули оцепенение, чтобы полюбоваться этим зрелищем.

Промямлив: «Западная семьдесят восьмая, сто шестьдесят», я загнал адрес в память, но потом рассердился на себя и потряс головой. Я едва не угодил в очередную ловушку. Заставив себя проникнуться решимостью, я двинулся дальше на юг, без приключений добрался до дома и обнаружил у себя под дверью блондиночку, да такую златовласую, о какой только можно мечтать. Если ее предшественница была вылеплена из марципана, то нынешнюю девицу сделали из пуховых подушек со стальным каркасом. Она выглядела как модель, с которой рисовали мультики про крутых жриц любви, рано или поздно попадающих в полицейский фургон.

Она стояла, привалившись к двери, сложив руки на груди и, вероятно, мурлыча песенку из оперетты, но при виде меня выпрямилась, подбоченилась (за последние четверть часа я наблюдал такое уже дважды) и сказала:

— Стало быть, вы и есть племянничек, да? Не шибко впечатляющее зрелище.

— Лучше не надо, — предостерег я ее. — Не знаю, что вы замышляете, но я начеку.

— По-моему, вы изрядно смахиваете на молочника, — заявила она. — Я говорила Мэтту, что вы — тот еще фрукт, но он меня не слушал.

— Я — что?

— Фрукт, — ответила блондинка. — Фига, финик, банан и так далее.

— Послушайте-ка…

— Нет, это вы послушайте, а лучше почитайте, — она открыла дорогую черную кожаную сумочку и вручила мне письмо.

На конверте стояло мое имя, выведенное неразборчивым и нетвердым мужским почерком. Я взял конверт, повертел в руках, но не вскрыл, а вместо этого спросил:

— Полагаю, внутри лежит послание, якобы написанное моим дядюшкой Мэттом?

— «Якобы». Это еще что за выражение? Вы встречались с тем жалким стряпчим?

— Это вы о Добрьяке?

— Вот именно. И никаких «якобы». В этом письме ваше счастье.

— Пожалуй, окажу вам любезность, — решил я. — И даже не буду вскрывать конверт. Забирайте его и ступайте своей дорогой. Я не стану сдавать вас в полицию, и таким образом мы будем квиты.

— Какой вы лапочка, — сообщила она мне. — Прямо прекрасный поганец принц. Прочтите письмо, а я пока поищу свою скрипочку.

— Я не намерен его читать, — заявил я. — А если даже и прочту, все равно не поверю.

Блондинка смерила меня ледяным взглядом, но не шелохнулась и продолжала преграждать мне доступ в собственный дом.

— Это ваше последнее слово? — спросила она.

— Последнее, — отрезал я, ожидая, что она вот-вот примет боксерскую стойку и начнет доставать меня короткими прямыми левой. Но вместо этого блондинка наставила на меня палец и повела такую речь:

— Позволь кое-что тебе сказать, милок. Не такому хмырю шутить шутки с малышкой Герти, так что наберись-ка ума.

— Малышка Герти? Это вы, что ли?

— Ну, ты и штучка! — воскликнула она. — Хватит валять дурака. Читай письмо!

— Вы и впрямь хотите дотянуть эту бодягу до конца?

— Читай!

— Ну, ладно. Прошу прощения, но я хочу открыть дверь. Посторонитесь, пожалуйста.

Она посторонилась. Я повернул ключ и пропустил гостью в дом.

— О, как мило, — молвила она, обозревая гостиную. — Конечно, тут не помешала бы настоящая мужская рука…

— Вот вы этим и займитесь, — буркнул я и направился к телефону.

Секунд пять она изумленно смотрела на меня, потом вдруг издала похожий на лай смешок и сказала:

— Ага, оказывается, под его маленьким хвостиком прячется остренькое жальце, — блондинка швырнула свою суму из патентованной кожи на диван, который скрипнул и попытался отпрянуть прочь, и спросила:

— Тут у тебя выпить не найдется? Не персиковое бренди, а что-нибудь другое?

— Едва ли вы засидитесь, — ответил я и начал набирать служебный телефон Райли.

— Не выставлял бы ты себя безмозглым сивым мерином, дорогуша, посоветовала блондинка, бродя по гостиной, разглядывая живописные полотна на стенах и морщась. — Позвони сначала Добрьяку и спроси, знает ли он Герти Божественную Душу и Мирские Телеса. — Она подняла руки, потянулась, повернулась ко мне и опустила пятки на пол, произведя тем самым довольно громкий хлопок. Блондинка казалась совершенно уверенной в себе. Но разве не таковы все мошенники на свете? Разве не были уверены в себе тот однорукий, или Клиффорд, или самозванный легавый нынче утром?

Да, но ведь я уже дал маху, науськав Райли на Добрьяка. Может быть, сейчас я совершу еще одну большую ошибку? Я бросил накручивать диск, положил трубку, отыскал телефонный справочник, а в нем — номер Добрьяка, и позвонил ему.

— Черт побери, да это мой любимый клиент, — масляным голоском проговорил он. — Человек, на которого я намереваюсь подать в суд за нанесение ущерба моему доброму имени. Ха-ха…

— Вы когда-нибудь слышали о Герти Божест…

— Что?! Герти Дивайн?! — Он встрепенулся, словно я огрел его пастушьим кнутом. — Где вы слышали это имя?

— Она сейчас здесь.

— Гоните ее вон! Не слушайте ее речей, ни слова не слушайте! Как ваш поверенный, Фред, я настоятельно… я страстно призываю вас немедленно спровадить эту женщину восвояси!

— Лучше бы вы, право слово, не называли меня Фредом, — сказал я.

— Выставьте ее вон, — чуть успокоившись, проговорил Добрьяк. — Вон ее, и дело с концом.

— Она говорит, что принесла письмо от дядюшки Мэтта, — сообщил я и снова вывел его из себя.

— Не читайте! Не берите в руки! Зажмурьтесь! Заткните уши! Выпроводите ее вон!

— Может, позвонить Райли?

— Боже мой, нет! Просто выставьте ее за дверь!

— Можно вопрос? Кто она такая?

Последовало короткое молчание, во время которого Добрьяк успел взять себя в руки. Он тихо сказал:

— И далась вам эта женщина, Фред. Поверьте, в ней нет ничего хорошего.

— Лучше не называйте меня Фредом, — повторил я.

— Дешевка, невежда из низших сословий. Она вам совсем не пара.

— Что общего у нее с дядюшкой Мэттом?

— Нууууууу… она там жила.

— На Южной Сентрал-Парк?

— Швейцары терпеть ее не могли.

— Погодите-ка, она что, сожительствовала с дядюшкой Мэттом?

— Ваш дядька был совсем не такой, как вы. Суровый, легкий на подъем, как первый поселенец. Ничего общего с вами. Разумеется, и вкус у него был другой, поэтому женщины, с которыми он якшался…

— Спасибо, — сказал я и положил трубку.

Блондинка сидела на диване, закинув ногу на ногу и положив длинную руку на спинку. На женщине были черные туфли на шпильках и с тесемками на голени, капроновые чулки, черная юбка и белая блузка со сборками вокруг шеи. Сбоку блузка вылезла из-за пояса юбки, явив свету белую кожу. Прежде на блондинке был еще и черный пиджак, но теперь он висел на дверной ручке.

— Итак, он тебя просветил, верно? — спросила она.

— Посоветовал выгнать вас. Не велел ничего слушать. Вы из низших сословий.

— И это все? — Она чуть задрала нос. — Это его не надо слушать.

Жуликоватый стряпчий по темным делишкам — вот кто он. Такой продаст родную сестру за шоколадку да еще откусит добрую половину.

Эта оценка более-менее совпадала с моим собственным мнением о стряпчем Добрьяке, но то обстоятельство, что у нас с блондинкой (интересно, действительно ли ее зовут Герти Дивайн?) есть общий недруг, еще не давало мне бесспорных оснований доверять ей.

— Пожалуй, взгляну на это письмо, — решил я.

— Да уж, пожалуй, взгляни, — ответила она, взяв конверт с колен и вручая его мне. — Но не увлекайся чтением настолько, чтобы забыть о гостеприимстве.

Я не хотел угощать ее выпивкой, поскольку это дало бы блондинке предлог задержаться здесь дольше, чем нужно. Посему я притворился тугим на ухо, повернулся к женщине спиной и вскрыл конверт.

Письмо было кратким, едким и неудобочитаемым из-за все того же нетвердого почерка. Оно гласило: «Пляменник Фред, сим придстовляю табе Герти Дивайн, каторая блестала в „Канонирском клубе“ Сан-Антонио. Она была моим верным таварищем и сиделкою, и она — лучшая вещь, каторую я могу табе перидать. Радуй ее, и я ручяюся, что она табе будет радовать взад. Твой долго пропащий дядя Мэтт».

Я поднял глаза и обнаружил, что остался в гостиной один, но потом услышал звяканье льда в стакане и отправился на кухню, где Герти Дивайн сооружала коктейль, употребив для этой цели припасенный мною на утро апельсиновый сок.

— Если любезному хозяину угодно отведать чего-нибудь, пусть позаботится о себе сам, — заявила она.

Я поднял листок повыше и спросил:

— Что означает эта писанина?

— Что теперь я твоя, милый, — был ответ. Герти взяла свой стакан и направилась ко второму выходу из кухни. — Там у тебя спальня, да?

Глава 6

Герти Дивайн отправилась в магазин, и спустя несколько минут послышался робкий стук в дверь. Я открыл. За порогом стоял Уилкинс, жилец со второго этажа, с древним потертым черным чемоданом, перехваченным вдоль и поперек широкими кожаными ремнями. Он поставил свой баул на пол, перевел дух, покачал головой и сказал:

— Старость — не радость.

Похоже, ответа не требовалось, да и не существовало. Кроме того, в голове у меня до сих пор царила Герти Дивайн, и я раздумывал, что мне делать, когда она вернется. Если вернется. В общем, я просто стоял, таращился на Уилкинса с его чемоданом и размышлял о мисс Дивайн.

Уилкинс, по обыкновению, был весь в синем: старая синяя рубаха от интенданта ВВС, застарелые синие чернильные пятна на правой руке.

Поотдувавшись еще немного и еще малость покачав головой, сосед мой, наконец, проговорил:

— Приятно снова видеть вас, мой мальчик. Уделите мне минутку?

— Разумеется, сэр, — ответил я, хотя это вовсе не разумелось. Входите же. Позвольте-ка мне взять ваш…

Но я не сумел добраться до чемодана: Уилкинс сам вцепился в старинную ручку и подхватил его, чтобы уберечь от моих поползновений.

— Ничего, ничего, — поспешно сказал он, будто герой фильма об интенданте-расхитителе, которому полицейский предлагает помощь в переноске чемодана с награбленным добром. — Я сам справлюсь.

Чтобы справиться, ему пришлось отклониться в противоположную от чемодана сторону, причем довольно далеко. Он сделался похожим на цифру 7 и двинулся вперед, выставляя одну ногу, а затем подтягивая другую. После каждого шага туловище его скручивалось в штопор. Таким манером Уилкинс не без труда проник в мое жилище — кривой, хромой, кособокий и смешной, как персонаж Бекетта.

Посреди гостиной он, наконец, вновь опустил свой чемодан на пол и возобновил тяжкие усилия по переведению духа. Одновременно он отирал пот со лба заляпанной чернилами рукой, отчего над глазами появились три штриховидные полосы, какие в мультиках служат для изображения скоростного перемещения в пространстве. Так что теперь он напоминал мне постаревшего и изрядно потрепанного Меркурия.

Похоже, мне следовало выказать гостеприимство, но я понятия не имел, с какой стати. Однако все же спросил:

— Э… выпьете чего-нибудь?

— Спиртное? Нет, нет, я его в рот не беру. Покойница жена еще тридцать семь лет назад отвадила меня от этого дела. В сентябре будет тридцать восемь. Дивная была женщина.

— Может быть, кофе?

Он вскинул брови и уставился на меня.

— Чайку бы…

— Разумеется, — ответил я. — Это проще простого. Вы тут посидите пока, я мигом.

Я отправился на кухню заваривать чай, и это дало мне возможность возобновить мой внутренний монолог, посвященный Герти Дивайн. Похоже, она вселилась ко мне, правда, пока без скарба, но, насколько я мог судить, с твердым намерением остаться. Мне приходилось лишь гадать, что было у нее на уме, но гадать с достаточно высокой степенью вероятности, и эти догадки сулили мне одни огорчения.

Но что я мог сделать? Она попросту присвоила все мое достояние, попросту восприняла изменившееся положение дел как должное и принялась бодренько разгуливать по дому. И ей даже в голову не пришло, что я могу не согласиться с ее намерениями. Герти обшарила кухню, объявила, что у меня нет никакой человеческой пищи, а потом щелкнула пальцами перед моим носом и потребовала: «Гони десять долларов, я пошла в магазин».

И что же? Я спорил? Я отказал ей? Может, спросил, что она о себе возомнила? Нет. Я просто достал бумажник, выдал Герти десятку, возвращенную мне легавым самозванцем, и услужливо распахнул дверь. Герти вышла из квартиры, помахивая своей дорогой кожаной сумочкой, и была такова.

Вообще-то в голове у меня свербила храбрая мысль не пустить Герти в дом, когда она вернется с покупками. Со сладострастной горечью думал я и о том, что, возможно, блондинка сбежит с моей десяткой и не вернется вовсе. Но в глубине души я знал, что произойдет. Герти притащит два бумажных мешка со снедью, велит мне положить их куда-нибудь, а сама тем временем снимет с окон гостиной шторы и займется стиркой. И ведь я действительно возьму эту жуткую снедь и куда-нибудь положу.

Ну, ладно, пока займемся Уилкинсом. Я приготовил две чашки чая и отнес в гостиную, где мой сосед по-прежнему стоял возле чемодана.

— Почему бы вам не присесть, сэр? — спросил я.

— О, чай! — воскликнул Уилкинс, выхватывая у меня чашку. Он улыбнулся мне лучезарной лживой улыбкой и сказал: — Наслышан, что вам привалило счастье. Вот, зашел поздравить.

— Наслышаны? Каким образом?

— Позвонил властям. Как вы это назвали? Мошенническая управа?

Полюбопытствовал, как у вас все прошло нынче утром.

— И вам сказали?

— Я представился соседом, другом. Вежливый молодой человек. Очень мне помог.

— Понятно, — я покосился на чемодан. — А… э… что там?

Он опустил глаза и улыбнулся как никогда широко.

— Труд всей жизни, мой мальчик. Все хотел вам показать, да только сейчас собрался.

— Труд всей жизни? Это имеет какое-то отношение к военно-воздушным силам?

Уилкинс ухмыльнулся, подмигнул, состроил несколько весьма примечательных мин и лукаво ответил:

— Можно сказать и так, мой мальчик, можно сказать и так.

Я и не понимал, что происходит, и, честно говоря, не хотел понимать, поскольку мысли мои занимала Герти Дивайн. Подойдя к своему креслу для чтения, я уселся в него с чашкой в руках. Уилкинс мог либо понять и принять намек и сесть, либо продолжать стоять на часах, а то и на столетиях, возле своего чемодана. Пусть решает сам.

Уилкинс смотрел на меня алчным взглядом и явно ждал, когда я выкажу пылкое любопытство по поводу его проклятущего чемодана, но, когда до него, наконец, дошло, что пылкости не предвидится, он метнулся к креслу-качалке, поставил чашку на мраморный столик слева от себя и сказал:

— А у вас и впрямь уютное жилище. Обставлено по высшему разряду.

— Большое спасибо.

— Нынче поди достань добротное убранство.

— Воистину так, — согласился я.

— Особенно, когда живешь на пенсию. В стесненных обстоятельствах не больно размахнешься, правда? — он то ли гавкнул, то ли хихикнул, взял чашку и отпил большой глоток.

— Просто надо делать покупки с оглядкой, — сказал я, гадая, о чем мы ведем речь и почему вообще ее ведем. И тут стоявший посреди комнаты чемодан начал расти. Не в буквальном смысле, конечно, а лишь в моем сознании. Пока Уилкинс суетился вокруг чемодана, мне было ровным счетом наплевать на эту штуковину, но теперь, когда мы, вроде бы, завели разговор о мебели, покупках, недоедании и еще бог знает о чем, а о чемодане напрочь забыли, я вдруг начал задумываться о его загадочном появлении посреди гостиной, да еще со всеми этими кожаными ремнями и почерневшими от времени пряжками.

Интересно, что там, внутри? Каково содержимое этого баула? Может, модель самолета? Чертежи космического корабля? Боеголовка водородной бомбы?

— Что по нынешним временам нужно человеку, так это деньги, да побольше, — продолжал тем временем Уилкинс, не замечая моего растущего любопытства. — И притом наличными. Конечно, лучше всего разбогатеть так, как это сделали вы: взять да и получить наследство, не ударив пальцем о палец. Зачем суетиться, когда все само идет в руки? Но людям менее везучим приходится тащить, что плохо лежит, стараться свести концы с концами и надеяться, что удастся отложить малость, а если повезет, то и зажить припеваючи.

Хотя эта речь была произнесена дружелюбным тоном, бодренько и без задней мысли, я испытал чувство вины оттого, что на меня вдруг свалилось не нажитое тяжким трудом богатство. И сказал:

— Полагаю, при четко определенном доходе порой нелегко…

— Недолго ему таким оставаться, — бодрее прежнего возвестил Уилкинс и кивнул на свой чемоданище. — Вот в чем все дело. Там лежит изрядный куш.

— Да, вы, кажется, хотели что-то мне показать, — проговорил я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно беспечнее, и в меру сил скрывая любопытство.

— Разумеется, — отвечал он, дружелюбно улыбаясь мне, но не торопясь покинуть кресло-качалку. — Когда угодно. Как только у вас будет свободное время.

— Значит, лучше всего прямо сейчас, — сказал я, но мгновение спустя подумал, что выказываю слишком большое нетерпение, и поспешил добавить: Разумеется, если вы никуда не торопитесь.

— Ничуть не тороплюсь. С удовольствием покажу вам все. — Наконец-то Уилкинс пришел в движение, лязгнул чашкой о блюдце, поставил ее, поднялся на ноги и тотчас преклонил колена перед своим чемоданом. Повалив баул набок и расстегивая кожаные ремни, он добавил:

— Такого молодого человека это наверняка заинтересует. Тут… вся… моя… работа… за… уф… за тридцать один год. Я… все… ага, пошло! Так вот, теперь я ее завершил.

С этими словами Уилкинс поднял крышку чемодана и взглянул на меня, как джинн, вручающий Аладдину сокровище.

Сокровище? Чемодан был набит бумагой для пишущих машин. Целых шесть стопок. Верхние листы каждой стопы (подозреваю, что и все остальные тоже) были сплошь покрыты мелкими, но четкими закорючками. Темно-синие чернила имели тот же оттенок, что и пятна на правой руке Уилкинса.

— Что это? — спросил я.

— Моя книга, — с благоговением отвечал писатель, похлопывая ладонью по ближайшей стопе. — Вот она…

— Ваша книга? — Меня внезапно охватил какой-то странный страх. — Вы хотите сказать, ваше жизнеописание?

— Нет, нет, какое там жизнеописание! Мой послужной список не тянет на книгу. Нет, нет, только не это. У меня была не служба, а так, легкая прогулка, — он с обожанием оглядел стопки. — Нет, это не документалистика.

Но, разумеется, в основу положены действительные события. Естественно.

Действительные события.

— Стало быть, это роман? — спросил я.

— В известном смысле. В некотором роде. Но исторический материал изложен точно, — он прищурился и взглянул на меня, словно хотел показать, какой у него может быть верный глаз. — До мельчайших подробностей.

Сведения, которые почти невозможно раздобыть, собраны и приведены здесь с великой достоверностью. Я изучал эпоху и все записывал.

Продолжая блуждать в потемках, я спросил:

— Так это — исторический роман?

— Можно сказать и так, — ответил Уилкинс. Стоя на коленях перед набитым бумагой чемоданом, он оперся одной рукой о свое творение, подался ко мне и прошептал: — Это — новое описание военных походов Юлия Цезаря. Я добавил ВВС.

— Прошу прощения?

— Заглавие — «Veni, Vidi, Vici благодаря воздушной мощи». Неплохо, да?

— Неплохо, — упавшим голосом ответил я.

Уилкинс покосился на меня, прищурив на сей раз только один глаз.

— Вы все еще не видите сути, — сказал он. — Думаете, что это немного дурацкая идея?

— Просто слишком свежая, — поспешно возразил я. — Она еще не уложилась у меня в голове.

— Разумеется, свежая! Но это еще не все. Вы догадываетесь, что придает ей такую значимость?

— Боюсь, что нет, — ответил я.

— Самобытность! Перепевы не попадают в списки бестселлеров! Там только новые идеи, неожиданные мысли. Как в моей книге! — Дабы подчеркнуть важность своего высказывания, он хлопнул ладонью по рукописи, и мы оба изумленно вытаращили глаза, услышав громкое «шлеп». Потом я сказал: — Э… но Юлий Цезарь… Какая уж тут самобытность?

— Еще какая! Вот какая! — Уилкинс уже вошел в раж; он подался вперед, замахал руками и пустился в объяснения:

— Я сохранил исторические события, все до единого. Названия варварских племен, численность войск, сражения, имевшие место в действительности, — я все это сохранил. От себя я добавил только военно-воздушные силы. Волею судеб римляне получили в свое распоряжение самолеты, приблизительно такие же, которые использовались в годы первой мировой. Перенеся ВВС в ту историческую эпоху, когда их не было, я показал, как воздушный флот меняет весь ход военных кампаний.

— И ход истории, да?

— Влияние на историю в целом незначительно, — ответил Уилкинс. — В конце концов, Цезарь и так выиграл почти все сражения, поэтому последствия, в сущности, были те же. Но не сами битвы. Менялась и психология полководцев.

Все это у меня тут, все на бумаге. А Юлий, сам Юлий Цезарь, — это что-то.

Очень, очень примечательная личность. Прочтите, и вы в этом убедитесь.

— Вы хотите, чтобы я прочел все это? — спросил я, но мой вопрос прозвучал не совсем вежливо, поэтому я поспешно добавил:

— Что ж, с радостью. Очень хотелось бы почитать.

— От моей идеи просто дух захватывает, вот почему вам следует прочесть, — сказал Уилкинс. — Сейчас-то вы не готовы ее воспринять, думаете, что я несу ахинею. Дурацкая, мол, задумка. Но когда до вас дойдет, вы увидите все в правильном свете. Зримо представите себе, как эти маленькие хлипкие самолетики появляются из-за холмов и идут на бреющем над Галлией, рассыпая копья и камни…

— Они у вас не вооружены пушками и пулеметами?

— Разумеется, нет. До изобретения пороха тогда было еще очень далеко.

А я стараюсь сохранить историческую правду, поэтому у римлян есть только самолеты.

— Но раз у них есть самолеты, значит, есть и двигатель внутреннего сгорания, — заспорил я. — И бензин. И очищенные масла. Но в этом случае они просто не могли не иметь всего остального — всего того, что мы имеем сегодня: автомобилей, лифтов, бомб. Возможно, даже атомных.

— Да не волнуйтесь вы так, — с самоуверенной ухмылкой ответил Уилкинс и снова похлопал по рукописи. — Все здесь. Все разложено по полочкам.

— А издатель у вас есть? — спросил я.

— Издатель! — выплюнул Уилкинс, разом побагровев от ярости и сжав кулаки. — Слепцы! Все до единого! Либо норовят спереть твой труд, либо не желают замечать даровитого автора. Даровитого, именно даровитого. Где им разглядеть дарование. Цепляются за апробированное и затасканное, а больше ничего знать не хотят. Когда приносишь им настоящий свежак, что-то новое, незаезженное, что-то действительно захватывающее, они знать не знают, как им быть.

— Значит, вашу рукопись все время отвергают?

— Ходил я к одному парню, — немного успокоившись, продолжал Уилкинс.

— Обещал издать. На паях, кажется. Так это называется. Я оплачиваю издержки, типографию, все такое, а он издает и рассылает по книготорговцам.

Мне и невдомек, что там такая механика, но вот поди ж ты. Парень говорит, это в порядке вещей. Показал мне груду книг, изданных таким манером.

Некоторые на вид очень даже ничего, хорошая работа: веселенькие обложки, белая бумага, буквы красивые. Но я никогда не слыхал их названий, и это настораживает. Конечно, какой из меня книгочей? Не ахти какой, читаю почти исключительно по своей теме. Вот вы — другое дело. Наверняка вы о них наслышаны. Во всяком случае, о некоторых.

— Я тоже мало читаю, — признался я. — Почти не знаю современных авторов. Мой круг чтения — главным образом научные труды.

— Точь-в-точь как у меня, — радостно сказал Уилкинс. — Мы с вами родственные души. — Он улыбнулся сначала мне, потом — своей рукописи. Завершил, наконец.

— Это хорошо, — похвалил я его.

— Парень говорит, так начинали все, у кого теперь громкие имена, — продолжал Уилкинс, устремив взор в пространство. — Издавали свои произведения на паях с такими, как он. Лоуренс, Джеймс Джойс и другие маститые, так он сказал.

— Это возможно, — согласился я. — Увы, я не очень хороший знаток истории литературы.

— Разумеется, это обойдется в тысчонку-другую, — продолжал Уилкинс.

— А потом еще придется вкладывать в рекламу. Без нее в нашем мире — ни тпру ни ну, уж вы мне поверьте. У меня есть задумки, как раскрутить эту книжку. Издать рекламные экземпляры — такие, чтобы глаза на лоб полезли, прописать в «Нью-Йорк-таймс», во всех газетах страны. Пусть читающая Америка узнает…

— Вас послушать, так это немалые расходы, — ответил я, ощутив легкую дрожь, сопутствующую зарождению дурных предчувствий.

— Чтобы сделать деньги, надо потратиться. Но подумайте о прибыли, — запел певец мировой скорби. — Для начала — книжные ярмарки. Издания за рубежом. Экранизации. По моей книге наверняка можно сделать кино. У меня тут наброски по подбору актеров. Юлий Цезарь в молодые годы — Джек Леммон. Барбара Николз… кажется, он где-то здесь… — Уилкинс принялся копаться в стопках, но без особого успеха. Наконец он бросил это дело и сказал: — Ага! Вот и обложка. Черновая заготовка.

Он протянул мне лист с каким-то рисунком, выполненным все в той же технике — темно-синими чернилами. По верху страницы в две строки шел заголовок, начертанный дрожащей рукой и отдаленно смахивающий на эмблему из мультяшки про Сверхчеловека: «VENI, VIDI, VICI БЛАГОДАРЯ ВОЗДУШНОЙ МОЩИ».

— Разумеется, это лишь грубый набросок, — без всякой нужды сообщил мне Уилкинс. — Я не живописец. Придется нанимать кого-нибудь, чтобы сделал все как следует.

Похоже, он все-таки умел оценивать свои возможности. Во всяком случае, Уилкинс был прав, когда не стал причислять себя к живописцам. Уж как я ни силился, а все-таки не сумел разобрать, что именно изображено на рисунке. Он состоял из бесконечно большого числа линий, прямых и изогнутых, коротких и длинных, зачастую пересекавшихся, но я понятия не имел, что они обозначают.

Может, хлипкий самолетик-биплан, который несется над холмами Галлии? Сказать что-либо определенное не было никакой возможности. Я едва не перевернул листок вверх тормашками в надежде увидеть что-нибудь более вразумительное, но вовремя спохватился, потому что такой переворот дела всей жизни наверняка оскорбил бы Уилкинса. Он бы подумал, что я поступил так нарочно, чтобы высмеять его как рисовальщика.

Я сказал:

— Кажется, я не в состоя… это не…

— Цезарь на военном совете, — пояснил Уилкинс. — Император и члены его штаба возле одного из самолетов. — Он по-прежнему стоял на коленях над чемоданом, но теперь повернулся ко мне и принялся тыкать пальцем в завитки на листе, одновременно давая пояснения:

— Вот самолет. А вот Юлий. И один из верных ему готских воевод.

Мне оставалось лишь кивать и отвечать: «Да, да, очень красиво», что я и делал.

Когда с изучением рисунка было покончено, Уилкинс забрал его у меня, снова подполз к чемодану и вложил иллюстрацию обратно в стопу где-то возле середины рукописи. При этом он, не глядя в мою сторону, завел такую речь:

— Что мне нужно теперь, так это деньги. Найти, как водится, подходящего человека и поделить прибыль пополам. Верного человека, родственную душу. Чтобы вложил деньги. Парень из издательства берет на себя печать и сбыт — за наличные, без участия в прибылях. Я делаю книгу, рекламный экземпляр, всю раскрутку, выступаю в «Вечернем представлении» и так далее. Забираю пятьдесят процентов. Третий парень платит, помогает начать дело, а потом сидит, сложа руки, и тоже получает пятьдесят процентов.

Я не на шутку разволновался. Разумеется, Уилкинс никакой не мошенник.

Он вовсе не норовит обманом вытянуть из меня деньги, но теперь я видел невооруженным глазом, что он хочет уговорить меня вложить средства в издание его романа. И, увы, не видел никакого способа отказать начинающему автору завершенного труда. Ну что я ему скажу? Любой отказ он воспримет как хулу в адрес романа, и оскорбится. Правду сказать, мне нравился Уилкинс; я любил его пятнистый чернильный облик, его неказистую изустную речь (с письменной я еще не познакомился), его тихое отшельничество, делавшее Уилкинса похожим на маленькую мышку. Мне не хотелось ранить его чувства, не хотелось, чтобы впредь, встречаясь у почтовых ящиков, мы избегали смотреть друг другу в глаза.

Да и что я знал о романах и издательском деле? Едва ли Уилкинс сотворил шедевр, но, если вдуматься, сколько мировых бестселлеров изначально казались вовсе не бестселлерами! Мало ли великих книг, о которых издатели поначалу были не лучшего мнения, чем я — о писанине Уилкинса? Но ведь находились нужные люди, которые вывозили телегу. То ли время поспевало, то ли еще что — и пожалуйста, нате вам. А при умелой раскрутке, не поскупившись на толковую рекламную кампанию, Уилкинс, чего доброго, еще сумеет взять свое.

Но нет, надо подойти к делу разумно. В конце концов, теперь я при деньгах, больших деньгах, и если я хочу научиться обращаться с ними, беречь их, начинать надо сей же час. Уилкинс — не мошенник, это верно, но его роман вполне может оказаться чугунной чушкой, а не золотым слитком.

Прежде чем думать о вложении денег, я должен поговорить с упомянутым Уилкинсом издателем, послушать, что он скажет, как оценит виды на будущее книги. Недаром правило гласит: всегда обращайтесь к знатоку дела.

— Вы уже подписали какой-нибудь договор с этим издателем? — спросил я.

— Это невозможно, — ответил Уилкинс. — Необходимо поручительство, что наличные будут уплачены. В конце концов, парень тоже несет расходы. Не может же он заключать договор с каждым чокнутым, который заглянет к нему в контору. Надо выложить деньги на бочку, доказать серьезность своих намерений.

— Иными словами, вы должны снова встретиться с ним?

— Мы оставили вопрос открытым, — пылко прошептал Уилкинс. — Я должен позвонить, если найду человека, который войдет со мной в долю.

— Полагаю, вам следует… — начал я, и тут раздался громовой стук в дверь. — Минутку, — попросил я Уилкинса, вышел в прихожую и распахнул дверь.

Я уже напрочь позабыл о Герти Дивайн. Но разом вспомнил, когда она, подтверждая мои опасения, вошла в дом с двумя мешками съестных припасов.

— С тебя три доллара, — сообщила мне Герти и с некоторым изумлением взглянула на Уилкинса, который стоял на коленях над разверстым чемоданом. — У тебя тут молельный дом? — спросила она.

— Мой сосед мистер Уилкинс, — сказал я. — Мистер Уилкинс, это… хм… мисс Дивайн. Она была другом моего дяди.

Не выпуская из рук мешков, Герти оглядела Уилкинса и спросила:

— Что это там у вас, отче? Конец прошлой проповеди?

Уилкинс поспешно захлопнул чемодан и повернулся ко мне.

— Ей можно доверять?

Герти отплатила ему за подозрительность той же монетой, и отплатила сполна. Глядя на меня сквозь щель между мешками, она осведомилась:

— Что замышляет этот старикашка, Фред?

— Нас с мистером Фитчем связывают партнерские отношения, — ледяным тоном ответил ей Уилкинс. — Их содержание пока не подлежит разглашению.

— Да что вы!

— Мистер Уилкинс написал роман… — начал я.

— И хочет его издать, — договорила за меня Герти. — А ты должен оплатить его тщеславие, выложив доллары галантерейщику.

Я захлопал глазами.

— Галантерейщику?

— Когда творец сотворит какую-нибудь галиматью, которая никому не нужна, — пояснила она, — он идет к издателю графомании, и тот обирает творца до нитки. У меня была подружка, которая настрочила «Правду и истину о подлинной жизни настоящей стриптизерки, как на духу». Издание обошлось ей в шесть с половиной тысяч долларов. Было продано аж восемьсот экземпляров, кто-то даже написал дурацкую рецензию, а читатели плевались.

Лицо Уилкинса окаменело, и он холодно проговорил:

— Господин, с которым я встречался, занимает должность главы почтенной фирмы с давними традициями. Они издают целый спектр…

— Сивого бреда, — сказала Герти, потом повернулась ко мне и, кивнув на Уилкинса, добавила: — Выкини отсюда этого старого дармоеда.

— Вот что, послушайте-ка… — начал Уилкинс, с кряхтением и хрустом поднимаясь с колен.

— А впрочем, не надо, лучше подержи, — с этими словами Герти всучила мне оба мешка, развернулась, схватила Уилкинса за руку и стремительно потащила к двери. Когда он мчался мимо меня, я мельком увидел его обескураженную физиономию. Он был так изумлен, что обрел дар речи, лишь очутившись на лестничной клетке.

— Моя рукопись! — взвизгнул Уилкинс.

— Терпение, терпение, — сказала Герти. Она вернулась в гостиную, сгребла в охапку чемодан, словно ящик с пивными банками, вынесла его в прихожую и швырнула на ступеньки. Кажется, я слышал несколько глухих шлепков: что-то тяжелое кубарем летело вниз по лестнице. Потом, вроде бы, донеслось шуршание, похожее на шелест тысяч маленьких крыльев, и Герти захлопнула дверь, оборвав исполненный отчаяния вопль Уилкинса.

Я знал, что должен как-то вмешаться, остановить Герти, помочь Уилкинсу, защитить свои хозяйские права, но вместо этого стоял истуканом и наблюдал за происходящим. Мое поведение лишь частично объяснялось трусостью, хотя, конечно, не обошлось и без нее. Но, кроме боязни, я чувствовал облегчение оттого, что решение по роману Уилкинса принято кем-то другим. Сам я ни за что не смог бы сказать Уилкинсу «нет», хотя в глубине души знал, что просто обязан отказать ему, и когда Герти взяла это на себя, я испытал смешанное чувство облегчения, вины и удовлетворения.

Герти вернулась в квартиру, отряхивая пыль с ладоней. У нее был очень довольный вид. Взглянув на меня, она остановилась, подбоченилась и сказала:

— Ну, и что ты стоишь, будто столб? Поди разложи покупки.

— А вы не сорвете шторы с окон? — жалобно спросил я.

— На кой черт мне сдались твои шторы?

— Бог знает, — ответил я и потащил мешки со снедью на кухню.

Глава 7

Во всей этой кутерьме я напрочь позабыл о сотрудниках отдела по расследованию убийств, которые, как сказал Райли, должны были заглянуть ко мне. Поэтому, когда в четыре часа послышался стук в дверь, я поначалу решил не открывать, боясь, что пришел Уилкинс с дробовиком.

К несчастью, а может, и к счастью, мои решения больше ничего в этом доме не значили. Я сидел в гостиной, силясь распутать клубок своих мыслей.

Герти прошагала мимо меня, помахивая зажатым в правой руке острым ножом, облепленным сельдереем, и распахнула дверь, прежде чем я успел придумать какой-нибудь предлог, способный удержать ее от этого действия.

Бог знает, что подумали сыщики, когда дверь им открыла вооруженная тесаком женщина. Но они тотчас же узнали ее, и я подозреваю, что лишь это обстоятельство помогло им довольно быстро преодолеть оцепенение. Как бы там ни было, я услышал мужской голос, который произнес:

— Ба, да это Герти. Ты — тоже часть имущества наследодателя, милочка?

— Вот именно, Стив, — ответила Герти и, в свою очередь, осведомилась: — Вы по делу, мальчики?

— Скорее, по долгу службы, — отвечал голос, принадлежавший Стиву.

— Тогда заходите, — пригласила Герти и посторонилась, пропуская в мое жилище двух мужчин, вид которых почти в точности совпадал с обликом самозванного легавого, кинувшего меня нынче утром.

— Вот Стив и Ральф, — сообщила мне Герти. — Они шпики. — Указав на меня, она добавила: — А это Фред Фитч, племянник Мэтта. Полагаю, к нему-то вы и пришли.

— Лично мне хочется видеть только тебя одну, Герти, — молвил Стив не более игриво, чем это мог бы сделать бульдозер. — А вот с Фредом мне хотелось бы побеседовать.

— Я стряпаю, — сообщила Герти. — Надеюсь, вы меня извините, господа.

— Почти за любое прегрешение, Герти, — грубовато-льстивым тоном ответил Стив.

Герти лукаво улыбнулась ему и вышла, а Стив повернулся ко мне и вдруг превратился в прусского солдафона.

— Вы и есть Фред Фитч? — спросил он.

— Совершенно верно, — я поднялся. — Не угодно ли присесть?

Оба пришельца охотно уселись. Я сделал то же самое и внезапно почувствовал себя дурачком.

— Э… — начал я, — Джек Райли сказал, что вы зайдете.

— Мы получили рапорт, — ответил Стив. — Насколько мы понимаем, до сегодняшнего дня вы и знать не знали о наследстве, так?

— Так, — подтвердил я. — Хотя и не совсем так. Слухи дошли до меня еще вчера, но поверил я им только сегодня.

— Да, скверно, — удрученно молвил Стив. — А то могли бы стать нашим главным подозреваемым.

Тут в разговор впервые вступил Ральф.

— Понимаете, — объяснил он, — у вас — самая веская из всех мыслимых побудительных причин.

— Единственный известный нам мотив, — дополнил Стив.

— Поэтому мы, естественно, разочарованы вашим неведением относительно наследства, — добавил Ральф.

— И, естественно, — подхватил Стив, — нам хотелось бы опровергнуть ваше заявление, чтобы у нас опять появился главный подозреваемый.

Я ощутил легкий зуд в животе, словно там трепыхалась бабочка, и спросил:

— Неужели вы и впрямь подозревали меня?

— В том-то все и дело, что теперь мы не можем вас подозревать, — ответил Стив.

— Даже как вариант, — добавил Ральф. — Вот что нас так огорчает.

— И, разумеется, — вставил Стив, — в этом деле есть некоторые так называемые странности.

— Что нам тоже не нравится, — пояснил Ральф.

— Странности всегда действуют на нервы, — заключил Стив.

— Не понимаю, какие странности вы имеете в виду, — признался я.

— По имеющимся у нас сведениям, — сказал Стив, — вы ни разу не встречались с вашим дядюшкой Мэттом, верно?

— Да, верно.

— Даже никогда не слыхали о нем.

— Совершенно верно.

— И тем не менее, он оставил вам почти полмиллиона долларов.

— Триста тысяч, — поправил я его.

— За вычетом налогов, — поправил он меня. — А без вычетов полмиллиона.

— Да.

— Оставил племяннику, которого никогда не видел и который даже не знал о его существовании.

— Совершенно верно, — ответил я.

— Вот это и кажется нам странным обстоятельством, — объяснил Ральф.

— А еще — условие, по которому вы должны были узнать о наследстве не раньше, чем через две недели после смерти старика. В завещании так и сказано, — Стив развел руками. — В разговорах между собой мы называем это странным обстоятельством.

— Не говоря уже о Герти, — вставил Ральф.

— Вот именно, — подхватил Стив. — Итак, что мы имеем: старик, умирающий от рака, резвый, как вареная лапша, и тем не менее, он…

— Умирающий? — переспросил я.

— Ну не странно ли? — рассудил Ральф. — Одной ногой стоит в могиле, а другой, как гласит пословица, на банановой кожуре. И тем не менее, кто-то торопится спровадить его на тот свет.

— Я об этом не знал, — сказал я.

— Еще одно обстоятельство, которое можно назвать странным, — сказал Стив. — Зачем мочить человека, который со дня на день и сам загнется? Не говоря уже о Герти, как сказал Ральф.

— Неужто он и впрямь был так близок к смерти? — спросил я. — И ему оставались считаные дни?

— Уж лет пять, как ему «оставались считаные дни», — сообщил мне Ральф. — Так говорит его врач. Мэтт Грирсон был в Бразилии, узнал, что болен раком, и вернулся домой, чтобы умереть здесь.

— Не говоря уже о Герти, — снова завел Стив. — Хотя, полагаю, сейчас самое время поговорить о Герти.

— А чего о ней говорить? — спросил я.

— Ну и сиделку выбрал себе ваш дядюшка, — сказал Стив. — Божественная душечка Герти с мирскими телесами.

— Она действительно исполняла стриптиз? — спросил я, чем немало удивил Стива.

— Разумеется, — ответил он. — Я своими глазами видел ее пляски в Пассеике несколько лет назад. И, если вас интересует мое мнение, она и поныне сохранила былой задор.

— Стив воспылал любовью к Герти, как только нам поручили это дело, уведомил меня Ральф.

— Гораздо раньше, — уточнил Стив. — Еще в былые времена, когда она выступала. Ну, да не в этом дело. А в том, что старый деревенский мужлан, неизлечимо больной раком, выбрал Герти себе в сиделки. Потом его мочат, и все добро получает племянник, а когда мы приходим к нему потолковать, тут сидит все та же Герти. Еще одно странное обстоятельство. Во всяком случае, у нас в участке это расценили бы именно так.

— Давно ли вы знаете Герти, Фред? — спросил Ральф.

Мне вдруг захотелось обратиться к нему просто по имени, и я едва не сделал этого. Я хотел начать свой ответ с «Ральфа», сдобрить его «Ральфами», где надо и не надо, и завершить тоже «Ральфом», причем ответ этот должен был включать в себя только слова, из букв которых можно составить имя Ральф. Но я — трус, и поэтому ни разу не назвал Ральфа Ральфом, а просто сказал:

— Мы познакомились только сегодня. Она поджидала меня здесь, когда я вернулся от стряпчего.

Ральф и Стив слаженно захлопали глазами. Стив спросил:

— То есть, она попросту вошла сюда? И прежде вы ее не видели?

— Позвольте кое-что вам показать, — сказал я, поднимаясь на ноги.

— С удовольствием посмотрю, — ответил Стив. — И Ральф тоже.

— С большим удовольствием, — уточнил Ральф.

Я подошел к письменному столу, достал из прорези для бумаг рекомендательное письмо дядюшки Мэтта и вручил его Стиву. Тот пробежал письмо глазами, усмехнулся и сказал:

— Ну, вот, что-то новое, — и, протянув листок Ральфу, добавил: — Это меняет дело.

Ральф прочел письмо и проговорил:

— Тут есть кое-что любопытное.

— Что именно, Ральф? — спросил Стив.

— Кажется, на письме нет даты, — ответил Ральф.

— Она принесла его только сегодня, — пояснил я, будто оправдываясь.

— Я вам верю, — сказал Ральф. — Но меня занимает другой вопрос: когда он это написал? Вы меня понимаете?

— А почему бы нам не спросить у нее? — предложил я.

— Не думаю, что в этом есть нужда, Фред, — ответил Стив. — А ты как считаешь, Ральф?

— Пока нет, — решил Ральф.

Встав и снова сев, я почувствовал прилив уверенности в себе и сказал:

— Но если мой дядька так и так должен был умереть, а его огрели тяжелым тупым предметом, не будет ли разумно предположить, что он убит во время ссоры? В ярости, без какого-либо веского мотива.

— Такое возможно, — сказал Стив. — Я всецело согласен с вами, Фред, ваша версия вполне правомерна, и мы уже приступили к ее отработке. Правда, Ральф?

— Действуем по уставу, проверяем все версии, — ответил Ральф. — Работаем. Да.

— Но в то же время, — подхватил Стив, — я был бы рад, сумей мы найти человека, который видел вас в обществе дядюшки Мэтта, скажем, полгода назад.

Это я вам говорю со всей откровенностью, Фред. Или вас с Герти, верно, Ральф?

— Это очень помогло бы нам, — отвечал Ральф.

— Я говорю правду, уж не обессудьте, — сказал я.

— Я в этом не сомневаюсь, — смиренно молвил Стив. — Но мечтать не запретишь, правильно?

— Вы можете сообщить нам что-нибудь такое, чего мы еще не знаем? — спросил Ральф.

— Про это убийство?

— Раз уж мы его расследуем.

— Я и сам узнал о нем только нынче пополудни. Мне ничего не известно. Только то, что я услышал от вас и от Райли.

— И от Герти.

— Герти ни словом не обмолвилась. Во всяком случае, пока.

— Славная старушка Герти! — со смехом воскликнул Стив и поднялся. Он производил впечатление очень сильного и крутого парня. — Не дай бог мне когда-нибудь услышать, что вы ее обижаете, Фред, — полушутливо добавил он.

— Думаю, события будут развиваться несколько иначе, — ответил я.

Ральф тоже встал.

— Пожалуй, нам пора, — сказал он. — Если мы вам понадобимся, позвоните в отдел по расследованию убийств Южной стороны. Или попробуйте связаться через своего дружка Райли.

— Хорошо, — ответил я. — Если будет причина.

— Вот именно, — сказал Ральф.

Шагая к двери, Стив снова обратился ко мне:

— Попрощайтесь за нас с Герти. Скажите, что я по-прежнему ее люблю, Фред.

— Непременно, — ответил я и принялся переминаться с ноги на ногу в ожидании их ухода.

Заслышав, как хлопнула дверь, Герти вышла из кухни, огляделась и спросила:

— Они ушли?

— Стив просил попрощаться с вами.

— Все легавые — бездельники, — глубокомысленно заметила Герти и, нахмурившись, добавила: — Милый, тут как в склепе. У тебя что, нет проигрывателя?

— Не думаю, что вам понравятся мои пластинки, — ответил я.

— Дорогуша, я уже это поняла, но, как говорится, лучше плохая музыка, чем вовсе никакой. Так что заведи-ка один из своих струнных квартетов.

Я поставил Девятую симфонию Бетховена и врубил полную громкость. Если уж она хочет рок-н-ролл, так пусть получает.

Глава 8

Последующие несколько часов я прожил в состоянии тихого ужаса.

Герти и впрямь умела чувствовать себя как дома. А я мог думать только о постели и гадать, где решила спать часть моего наследства. Хотя я не считал себя ханжой и, строго говоря, не был девственником (разве что почетным, поскольку мое воздержание уже слишком затянулось, и я, можно сказать, вновь обрел невинность), мысль о том, чтобы спустя несколько часов после знакомства (или даже спустя несколько месяцев) залечь в койку со стриптизеркой из «Канонирского клуба», повергала меня в оцепенение. С другой стороны, отказать женщине — тем более, обладающей такой безудержной силой, — дело очень трудное, и тут требуется тонкий подход, а у меня, черт возьми, нет никакого опыта по этой части.

Кроме того, Герти оказалась прирожденной стряпухой и приготовила обед, какого я не едал уже долгие годы, а то и сроду. Основу его составляли салат и отбивные с картошкой и брокколи, но многочисленные приправы превратили эту нехитрую снедь в манну небесную, которую я уплетал за обе щеки.

Чтобы не вкушать в молчании и отвлечься от своих страхов, за трапезой я спросил Герти, что она думает об убийстве дядюшки Мэтта и подозревает ли кого-нибудь в этом злодеянии.

— Никого, — был ответ. — Никто никого не видел, никто ничего не слышал. Меня тогда не было дома. Никаких свидетелей.

— Прошло почти две недели, — сказал я. — Полагаю, полиция в тупике?

— Легавые, — пренебрежительно ответила она и передернула плечами, словно говоря: «Чего ты от них хочешь?»

Я чувствовал, что обязан выказать интерес и участие по поводу смерти родственника, оставившего мне триста тысяч долларов, но не мог сосредоточиться на этой теме, пока Герти с жадностью уписывала отбивную. Тем не менее, мне удалось поддержать разговор, спросив:

— Как вы думаете, может, это дело рук человека, которого он кинул? Ну, месть и все такое.

— Мэтт ушел на покой много лет назад, — ответила Герти, набивая рот салатом.

— А если это кто-то из прошлого? — не унимался я. — Человек, который в конце концов настиг дядьку?

Она подняла руку, призывая меня к терпению, прожевала и проглотила салат, опустила руку и спросила:

— Ты имеешь в виду жертву мошенничества? Кого-нибудь, обманутого два десятка лет назад?

— Возможно, — ответил я.

— Забудь об этом, милок, — сказала Герти. — Если простофиля спохватится, пока ты поблизости, он еще может потревожить тебя. Но по прошествии времени — ни за что. Особенность олухов в том, что они — олухи.

Они просто идут домой и сокрушаются по поводу своей горькой доли. Олухи не выслеживают кидал и не мочат их.

Я почувствовал, что краснею. Она настолько точно обрисовала мне меня самого, что я оцарапал вилкой с картошкой верхнюю губу.

Тем временем Герти предалась воспоминаниям:

— Именно так всегда говорил профессор Килрой: «Олух, он и есть олух». Это было его жизненное кредо.

— Какой профессор?

— Килрой. Многолетний деловой партнер Мэтта.

— А где он сейчас?

Герти передернула плечами.

— Ума не приложу. Может, в Бразилии. В чем дело? Тебе не нравится еда? — спросила она, заметив, что я положил вилку.

— Я сыт. Все очень вкусно, но я уже наелся.

— Ну и едок, — презрительно бросила Герти. — И чего я, спрашивается, возилась?

На десерт она подала мне нектар, отдаленно напоминающий кофе, а потом я поплелся в гостиную и сел в свое кресло для чтения, где и провел следующий час, сонно переваривая пищу, вяло прогоняя прочь мысли о том, какие события ждут меня нынче ночью, и держа перед носом перевернутую вверх ногами утреннюю «Таймс».

Так я и сидел до четверти восьмого, пока передо мной снова не предстала Герти в своем черном пиджаке и с дорогой кожаной сумочкой на левой руке.

— Прогуляйся немного, — велела она. — Заодно проводишь меня до метро.

Я растерянно посмотрел на нее снизу вверх и спросил:

— Куда вы?

— Домой, — объявила Герти. — Думаешь, мне делать нечего, кроме как слоняться по твоей квартире?

И тут меня охватило такое чувство облегчения, что я едва не подбросил в воздух свою «Таймс». Я не гаркнул «гип-гип ура!» лишь из боязни обидеть Герти. Как-никак, новость и впрямь была приятная: все-таки Герти уходит.

Все-таки она считает своим домом какое-то другое место. Все-таки не собирается остаться здесь навеки, будто Бартлеби.

Я расплылся в улыбке и сказал:

— С удовольствием провожу вас, Герти.

После чего сложил газету, выбрался из кресла, накинул пиджак, и мы вышли из квартиры.

Шагая по тротуару рядом с Герти, я ощущал какое-то странное спокойствие, хотя, пока мы спускались по лестнице, я боялся, что на улице буду испытывать чувство неловкости. В дружелюбном молчании мы дошли до Восьмой авеню, а потом двинулись на север и добрались до Двадцать третьей улицы, где была станция подземки и где я с большим опозданием (вероятно, я уже упоминал о том, что слово «опоздание» как нельзя более емко выражает особенности моего жизненного пути) догадался предложить Герти денег на такси.

Ее реакция была мгновенной и слишком уж бурной. Прижав руку к сердцу (при таком бюсте это было нелегким делом), Герти притворилась, будто вот-вот упадет в обморок, и вскричала:

— Мот! Транжира! Только и знает, что сорить деньгами!

Но я уже научился правильно обращаться с ней и поспешно сказал:

— Конечно, если вам привычнее ездить подземкой…

В ответ она сунула в рот два пальца и издала свист, от которого, должно быть, задрожали стекла во всех домах Манхэттена, включая и здание ООН. Из потока машин тотчас вынырнуло такси и, пыхтя, остановилось перед нами.

Я вручил Герти доллар, и она взглянула на него так, словно впервые увидела денежку столь ничтожного достоинства, после чего с вялым омерзением произнесла:

— Слушай, широкая душа, я живу на Сто двенадцатой улице.

Немного смутившись, я присовокупил к первому доллару еще один и спросил:

— Этого достаточно?

— Хватит, хватит, — ответила Герти. — А то еще избалуешь меня.

Я придержал для нее дверцу и, когда Герти уселась в машину, спросил, склонившись к окошку:

— Когда я увижу вас снова?

При этом я испытывал множество разнообразных чувств, самым сильным из которых был трепетный страх.

— Никогда, если не запишешь номер моего телефона, — ответила Герти.

— О! — воскликнул я и принялся охлопывать себя в поисках карандаша и бумаги, но не нашел ни того, ни другого (я редко ношу с собой канцелярские принадлежности, потому что это помогает мне уклоняться от подписания всевозможных бумаг).

В конце концов водитель такси, который, вероятно, был родным или, по меньшей мере, двоюродным братом Герти, высунулся из окна и подал мне грязный огрызок карандаша и обертку из-под жевательной резинки, сказав при этом:

— Держи, Казанова.

Я положил фантик на крышу такси, разгладил и записал номер Герти, продиктованный мне, будто умственно отсталому ребенку:

— Университет-пять… сокращенно «ун», понятно? Университет-пять, девять, девять, семь, ноль. Записал?

Она не поверила мне на слово и потребовала, чтобы я прочитал ей номер вслух. Затем я спрятал фантик в бумажник, отступил на шаг от машины, и тут водитель окликнул меня:

— Эй, ты, Вилли Саттон!

Я нагнулся и с прищуром взглянул на него.

— Чего?

— Карандаш гони, — сказал он.

Я извлек из кармана огрызок карандаша, вернул владельцу, и такси, наконец-то, помчалось на север. При желании, которого не было, я мог бы разыграть в ролях разговор между водителем и пассажиркой. Уши у меня пылали.

Видно, сочувствовали мне.

А как определить другое, непонятное, ощущение? Ревность? Я ревновал Герти Дивайн (Мирские Телеса, давайте не будем забывать об этом) к водителю такси? Мне вдруг захотелось достать свой бумажник и прочитать удостоверение личности, чтобы вспомнить, кто я такой.

Вот почему я был так рассеян, когда брел домой, и вот почему не обращал никакого внимания на происходящее вокруг. Я думал о Герти, номер телефона которой столь неожиданно очутился в моем бумажнике, и гадал, пригодится ли мне этот номер в будущем.

До отъезда Герти на душе у меня было далеко не спокойно. Мне не нравились те приготовления, которыми она, судя по всему, занималась. Но у них была одна приятная черта: ответственность лежала не на мне. Все, что происходило, или могло произойти, делалось и готовилось не моими руками, и это приносило мне чувство облегчения, особенно если учесть, что я был затворником с плохо подвешенным языком.

Но теперь все вдруг изменилось. Теперь на меня, будто снег на голову, свалилась необходимость принимать самостоятельные решения. Я не сомневался в том, что Герти больше никогда не войдет в мою жизнь, не получив от меня особого приглашения. По сути дела, из-за нее я очутился по самую задницу в трясине. Неужели я захочу позвонить ей?

И, если да, то за каким чертом?

Все эти вопросы поглощали процентов девяносто пять моего внимания, и на окружающий мир почти ничего не оставалось. Пересекая Двадцать первую улицу, я, вроде, услышал пальбу, но пропустил ее мимо ушей. Свернув на Девятнадцатую, снова услышал выстрел, и почти одновременно где-то совсем рядом вдребезги разлетелось стекло, но и на сей раз я не выказал никакого любопытства по этому поводу.

Третий выстрел тоже не произвел особого впечатления, хотя должен был, коль скоро сразу же за ним последовало громкое «бррренннььь» мусорного ящика, стоявшего перед зданием, мимо которого я шествовал. Но и теперь я не обратил внимания, а посему оказался совершенно неподготовленным к встрече с уличным мальчишкой лет двенадцати, который подошел ко мне, дернул за рукав и сказал:

— Эй, мистер, в вас только что стреляли вон из той машины.

Я посмотрел на него, по-прежнему думая только о Герти.

— Что такое?

— Вон та машина, — мальчишка указал рукой на юг. — Они только что в вас стреляли.

— Да, конечно, очень смешно, — ответил я, решив, что меня разыгрывают.

— Думаете, я вру? Взгляните на этот мусорный бак.

Неужели он серьезно?

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что в него попала пуля, — объяснил мальчишка. — Посмотрите, какая там дыра.

И тут я вспомнил пальбу, звон разбитого стекла, лязг мусорного бака.

Мальчишка был прав: в меня стреляли!

Пока я пялился на него, разинув рот и силясь переварить эту невероятную истину, мальчишка указал куда-то за мою спину и сообщил:

— Вон они опять.

— Что? Кто?

— Идите сюда! — настойчиво поманил меня мальчишка, снова хватая за рукав и подтаскивая ко входу в какое-то полуподвальное помещение. — Не теряйте голову, — посоветовал он мне. — Они не видели, как мы шмыгнули сюда.

Я попытался выглянуть на улицу, чтобы узнать, что там происходит, но это было нелегко, поскольку одновременно приходилось прятаться. К тому же, у тротуаров сплошной вереницей стояли машины. Тем не менее, я заметил ползущий мимо черный лимузин, зловещий, как затишье перед бурей. Я не видел, кто ведет машину и сколько в ней человек, но мне казалось, что вокруг лимузина витает ореол зла, от которого нет спасения.

Когда машина проехала и начала удаляться, мальчишка спросил:

— Хотите, сбегаю за легавым?

— Нет, нет, не надо, — ответил я. — Мне тут до дома рукой подать. — Я вытащил бумажник, выудил из него купюру неведомого мне достоинства (я знал лишь, что это либо доллар, либо пятерка) и в некоторой растерянности вложил ее в руку мальчугана, добавив: — Это — в знак признательности.

Он принял дар как должное и сказал:

— Ясное дело. Эти парни не хотят, чтобы вы давали показания?

— Не думаю, — ответил я. — Сам не знаю, чем они тут занимаются.

— Стреляют в вас, — резонно ответил мальчишка.

— А? Да. Что ж, до свидания.

— До встречи, — сказал он.

Я опрометью промчался полквартала до дома, взлетел по лестнице на третий этаж и стал перед дверью своей квартиры, как громом пораженный мыслью: «А что, если они внутри?»

Минуту-другую я в нерешительности потоптался перед дверью, изобретая способ проверить, нет ли в моем жилище душегубов, но в конце концов решил, что единственный возможный шаг — это шаг вперед, в квартиру, где я смогу увидеть все своими глазами. Смелости мне придала мысль о том, что, будь у них доступ в мой дом, эти люди, кто бы они ни были, едва ли стали бы палить по мне из машины на городской улице.

Предположение мое оказалось верным: в квартире после моего ухода ничего не изменилось, и народу не прибавилось. Второпях пробежавшись по комнатам и обшарив стенные шкафы, я бросился к телефону и набрал домашний номер Райли, но мне никто не ответил. Тогда я позвонил в управление, однако Райли не оказалось и там.

Итак, что дальше? Разумеется, я хотел сообщить о случившемся в полицию, но наверняка почувствовал бы себя дураком, если бы позвонил первому попавшемуся незнакомому легавому и заявил: «Кто-то стреляет в меня из машины». Потребовались бы пространные объяснения, а объяснить я, честно говоря, не мог почти ничего.

У меня мелькнула мысль позвонить Стиву и Ральфу в отдел расследования убийств (представлялось весьма вероятным, что в меня стреляли те же люди, которые прикончили дядюшку Мэтта), но эта водевильная труппа так действовала мне на нервы, что я вряд ли позвал бы их даже в том случае, если бы в каждом стенном шкафу моей квартиры притаился головорез.

Нет, надо найти моего дружка Райли, и пусть он сам расскажет все другим полицейским. Я снова позвонил ему домой, надеясь на чудо, но ответа по-прежнему не было. Не получив утешения, я вернулся в свое кресло и предпринял еще одну неудачную попытку почитать «Таймс».

До половины девятого я звонил Райли через каждые пять минут, но так и не застал его. А в половине девятого вспомнил о девице, которая приставала ко мне в парке на Мэдисон-сквер, предупреждала меня об опасности и заявляла, будто бы она на моей стороне. Тогда я не поверил ни одному из ее утверждений, но теперь, похоже, выяснилось, что хотя бы первая половина речи той девицы была в ладах с правдой жизни. Думается, она имела основания сказать, что я в опасности, коль скоро кто-то стреляет в меня пулями.

А может, и вторая часть ее речи тоже соответствует действительности?

Может, девица и впрямь на моей стороне? Может, она скажет, кто и зачем стреляет в меня?

В девять часов. По словам девицы, именно в девять часов мы должны встретиться у нее дома. Западная семьдесят восьмая, номер сто шестьдесят.

Оказывается, вопреки желанию, я все же запомнил адрес.

Идти или не ходить? Если идти, надо отправляться без промедления, потому что, вполне возможно, опоздание лишит мой поход всякого смысла. Но мне очень, очень не хотелось тащиться туда в одиночку, без Райли, или, по крайней мере, не обсудив это с ним, не поведав о случившемся, не спросив, что, по его мнению, нам следует предпринять.

Ладно, последняя попытка. Позвоню Райли домой и, если застану его, расскажу все как есть. А не застану, так отправлюсь на Семьдесят восьмую улицу и выясню, что творится. Все лучше, чем сидеть сиднем и без толку ломать руки.

Райли, понятное дело, дома не оказалось. Превосходно. Я принял решение, и теперь оставалось справиться еще с одной маленькой трудностью: выбраться из дома и покинуть пределы квартала, не рискуя снова угодить под огонь. В конце концов, едва ли разумно полагать, что эти стрелки навеки оставили меня в покое.

Что же делать? Переодеться? Нет. В нашем доме всего трое жильцов, и любой соглядатай без труда узнает меня, какой бы облик я ни принял.

Выскочить за дверь и броситься сломя голову по улице? Тоже нет. От машины все равно не убежишь. К тому же, если я дам понять, что мне известно об их происках, они перестанут прятаться и нападут в открытую.

Черный ход? За нашим домом был небольшой садик, вотчина мистера Гранта, с трех сторон обнесенный высоким забором. Наверняка я этого не знал, но подозревал, что, перебравшись через забор, сумею пройти сквозным подъездом дома, стоявшего позади нашего, и очутиться на улице за квартал отсюда.

Во всяком случае, попробовать стоило. Я переоделся в черный костюм, предварительно натянув темную кофту, спустился по лестнице и постучался к мистеру Гранту.

Интересно, есть ли у него какие-нибудь увлечения, не связанные с потреблением пищи? На сей раз Грант держал в руке куриную ножку, а за воротником его белела неизменная салфетка.

— Простите, что опять беспокою, — сказал я, — но нельзя ли мне воспользоваться вашей задней дверью?

Грант растерялся настолько, что мне стало жаль его.

— Задней дверью? — переспросил он и оглянулся, словно хотел отыскать ее.

— Долго объяснять, — сказал я. — Честное слово. Но если вы позволите пройти через вашу квартиру и выйти в заднюю дверь…

— Вам надо в мой сад?

— Э… через ваш сад. Я хочу попасть за забор и войти в здание на той стороне улицы.

— На той стороне улицы?

— Обещаю, что при первой же возможности все вам объясню.

Полагаю, он посторонился и впустил меня в дом лишь потому, что сделать это было проще, чем пытаться разгадать смысл моих слов. Грант закрыл дверь и повел меня по своей чистенькой квартире к черному ходу. Отперев замок, он распахнул дверь и снова посторонился, выпуская меня. Когда я протискивался мимо Гранта, он спросил:

— Вы вернетесь?

— Другим путем, — ответил я.

Как же мало мы знаем о нашем будущем.

Глава 9

Света было более чем достаточно. Он лился из окружавших меня со всех сторон окон. Через сад вилась выложенная камнем дорожка, но я не стал следовать ее изгибам, а пробежал напрямик к дощатому забору и взобрался на стоявший под ним металлический дачный стульчик. Остаток пути наверх я преодолел, подтянувшись на руках, после чего плавно спустился с забора по другую его сторону и угодил в хитросплетение из миллиона витков ржавой проволоки. Это были какие-то пружины; они цеплялись за ноги и сжимались подо мной, издавая полнозвучные «прыгни», а я выплясывал на них в стремлении обрести равновесие, хотя понимал, что падение неизбежно. Вскоре я рухнул, произведя громкий грохот, сопровождаемый лязгом и звоном.

Я замер, дожидаясь тишины, которая в конце концов наступила, но тотчас была нарушена скрипом распаиваемого окна и сиплым мужским криком:

— Брысь! Проклятые кошки! Брысь! Брысь отсюда к бесам!

Я не шелохнулся. Обладатель сиплого голоса застыл в ожидании и приблизительно через полминуты испустил еще пару-тройку вялых «брысь», после чего закрыл окно.

Пошевелиться без звуковых эффектов не было ровным счетом никакой возможности. Под левым коленом бухало, под грудью пухло, где-то рядом с правым плечом ухало. Под многочисленные «трень» и «бронь» я отполз от забора и вездесущих пружин и освободился от большинства из них, за исключением тех, которые прицепились к ремню и манжетам. С приглушенными «дрнннн» и «брнннн» я поотрывал от себя и их, после чего поднялся на дрожащие ноги.

Здесь тоже был дворик, но гораздо темнее, чем у мистера Гранта, и далеко не такой ухоженный. Здание, к которому я стремился, стояло прямо передо мной, ощерившись заколоченным досками окном и запертой дверью. Окна наверху кое-где светились, но весь первый этаж был погружен во мрак.

Только теперь я подумал, что, возможно, буду вынужден пройти через одну из квартир этого дома, поскольку его планировка, скорее всего, ничем не отличалась от планировки нашего здания, и черный ход тут был только один в квартире первого этажа. Но мне определенно везло: судя по отсутствию света, в этой квартире никого не было, ибо вряд ли ее жильцы ложились спать в половине девятого вечера.

Прежде мне ни разу не доводилось взламывать двери, и я очень смутно представлял себе, как это делается. Начал я с того, что подергал дверную ручку, и к своему вящему удовлетворению убедился, что замок, подобно любому другому замку в городе Нью-Йорке, надежно заперт.

Но потом я заметил, что одно из окошек в двери разбито и заделано картонкой (временно, надо полагать). Воистину, закрытая дверь всегда сулит открытие. Ну насколько прочно можно прикрепить лист картона? Я слегка надавил на него, и лист подался, поскольку был приклеен липкой лентой. Я просунул внутрь руку, открыл замок и опасливо шагнул в кромешную тьму.

Единственным ориентиром мне служил тусклый серый прямоугольник окна.

Если он все время будет у меня за спиной и если я стану передвигаться с величайшей осторожностью, то, наверное, с успехом совершу путешествие по квартире и рано или поздно покину здание через парадную дверь. Поэтому я крадучись двинулся вперед: шшшик, шшшик… Шаркнув ногами раз шесть, я услышал скрип, остановился и прислушался.

Вспыхнул свет. Это был торшер, он стоял прямо передо мной. На кнопке выключателя все еще лежали тонкие пальцы. Я увидел длинную белую руку и покосился направо, где на двуспальной кровати сидела обнаженная женщина и таращилась на меня. В глазах ее читалось недоумение, присущее людям, которые никак не могут понять, что же их разбудило. Рядом с женщиной, чуть поодаль от торшера, громоздился прикрытый одеялом курган, все еще окутанный сонным оцепенением.

Впрочем, так продолжалось недолго. Не отводя от меня глаз и не снимая руку с выключателя, женщина принялась тыкать в курган кулаком и кричать:

— Джордж! Джордж! Проснись! Тут взломщик! Джордж!

Я застыл, утратив дар речи, и, следовательно, не мог ни бежать, ни предложить каких-либо объяснений. Я просто стоял на месте, будто пресловутая жена Лота.

Курган стремительно попер вверх и превратился в мужчину с на удивление тяжелым подбородком и на диво волосатой грудью. Он даже не стал смотреть на меня. Вместо этого мужчина повернулся к соседке по кровати и вкрадчиво, с угрозой в голосе, спросил:

— Что еще за Джордж?

Женщина посмотрела на него, захлопала глазами и, спрятав лицо в ладонях, воскликнула:

— О, господи, это Фрэнк!

Я не стал дожидаться продолжения, поскольку вдруг обнаружил, что ноги мои вновь обрели способность двигаться. Справа от кровати была дверь. Я бросился к ней, распахнул и со всего маху врезался в стенной шкаф, набитый дамским платьем. Отплевываясь и отбиваясь от этого шмотья, я попятился назад и обнаружил, что Фрэнк мало-помалу начинает осознавать мое присутствие, хотя, конечно, до сих пор не понимает, кто я такой. Он наблюдал, как я, спотыкаясь, мечусь перед ним с белой блузкой на шее, и, наконец, спросил:

— Джордж? Это Джордж?

Единственным путем к спасению был путь обратный. Запустив во Фрэнка блузой, я развернулся, выскочил за дверь и помчался через двор к родному забору, возле которого снова угодил в Саргассово море ржавой проволоки.

Размахивая руками, я продирался через него, когда где-то за спиной вновь распахнулось окно, и послышался все тот же сиплый старческий голос:

— Ну, коты, ну, скоты, получайте же!

Я достиг забора, но и только. Подняться на него мешали прилипчивые пружины. Мешком привалившись к доскам, я ждал развития событий, и оно не замедлило последовать. На пороге только что покинутого мною дома выросла голозадая фигура Фрэнка.

— Иди сюда, Джордж! — заорал он. — Ты мужчина или нет? Иди сюда, и давай сразимся!

Тем временем подоспела и женщина. Обхватив Фрэнка руками, она заверещала:

— Фрэнк, я все объясню! Это недоразумение! Фрэнк, прошу тебя!

В этот миг послышался еще один женский голос:

— Гарри! Не надо! А то легавые нагрянут!

— Пусти меня, Мейбл! — сипло взревел Гарри. — На этот раз они у меня получат!

— Гарри, не надо!

— Фрэнк, прошу тебя!

— Ты подонок и баба, Джордж!

Где-то сзади раздался тихий хлопок, и тотчас рядом со мной послышалось «дрзынннььь». Потом опять. Сначала «пупффф» сзади, затем «дрзынннььь» совсем рядом.

И снова. И снова. «Пупффф-дрзынннььь, пупффф-дрзынннььь». Я не понимал, в чем дело, до тех пор, пока после очередного «пупффф» не почувствовал резкую боль в задней части правого бедра, значительно выше колена. Казалось, меня ужалила оса. Теперь я, наконец, осознал, что происходит. Гарри стрелял в меня из духового ружья.

«Пупффф-дрзынннььь».

Внезапно открыв в себе новый источник сил, я перемахнул через забор и кулем рухнул на дачный стульчик. Спустя минуту-другую я перевел дух, поднялся, отодрал от себя несколько пружин, зашвырнул их за забор, породив новую яростную смуту в зазаборном мире, и поковылял по дорожке к задней двери квартиры мистера Гранта.

В ответ на мой стук дверь приоткрылась ровно на дюйм, и мистер Грант с легким удивлением посмотрел на меня.

— Уже вернулись? — спросил он.

— Пришлось изменить планы, — выдохнул я.

Грант посмотрел в сторону источника шума и гама. Казалось, за забором развернулось что-то весьма похожее на военные действия: оттуда доносились вопли, визги и иные громкие звуки.

— Что все это значит? — с веселым изумлением осведомился мистер Грант.

— Вечеринка пошла вразнос, — объяснил я. — К нам это не имеет никакого отношения.

Я протиснулся мимо него в квартиру и добавил:

— Большое вам спасибо. Ну, что, я пошел?

Он был очень, очень удивлен.

Глава 10

Во втором ряду машин на той стороне улицы стоял черный лимузин, мотор которого урчал на холостых оборотах. Спрятавшись в темном подъезде, я смотрел на него, а он знай себе стоял и урчал, не выказывая признаков желания сделать что-нибудь еще. В полумраке кабины сидел шофер в ливрее, окно задней дверцы было задернуто черной занавеской.

Это они, сомнений быть не могло. Они еще не понимали, что я прозрел и теперь знаю об их попытке застрелить меня (точнее, не прозрел, а просто был предупрежден проходившим мимо ребенком), а посему внаглую поджидали прямо перед дверью моего дома в расчете на то, что рано или поздно я в беспечном неведении выйду на улицу, спущусь по ступенькам крыльца и тотчас попаду под град пуль.

Как бы не так. Выйти мне действительно нужно, причем другого пути, кроме парадной двери, у меня нет. Стало быть, надо как-то отвести от себя вышеупомянутый град пуль.

У меня было одно преимущество: они не знали, что мне известно об их стремлении разделаться со мной. Если мне удастся застать убийц врасплох, то при некой доле везения я, вероятно, все-таки сумею ускользнуть от них.

Выбраться за дверь, спрыгнуть с крыльца, опрометью промчаться по тротуару и скрыться из виду, прежде чем они поймут, что происходит, — вот моя задача.

Да, легко сказать. В теории все просто прекрасно, но я почему-то не спешил приступать к воплощению своего замысла. Тик-так, тик-так, тик-так.

Секунды убегали в прошлое, а я все никуда не убегал, продолжая трусливо таиться в подъезде.

До тех пор, пока не увидел вдали полицейскую машину, которая катила по улице в мою сторону. Как водится, она еле ползла, но, тем не менее, я понял, что спасен: едва ли они осмелятся открыть пальбу рядом с патрульной машиной.

Я напрягся, пригнулся, схватился за ручку двери и почувствовал, как мои нервные окончания завязываются в узелки. Машина все так же вяло приближалась ко мне. И вот, и вот… И вот она доехала до черного лимузина, поравнялась с ним…

В полном соответствии со своим замыслом я выскочил за дверь — вжик!

Сбежал с крыльца — прыг-скок! Бросился взапуски по тротуару — топ-топ! И — ни единого пиф-паф.

К тому же, на этой улице было одностороннее движение. Черный лимузин не мог просто развернуться и погнаться за мной. Он должен был объехать весь квартал. Когда он это сделает, я, если повезет, уже буду сидеть в такси, несущемся на север.

Разумеется, в Нью-Йорке нет ни одного такси. Во всяком случае, когда оно вам нужно. То есть, конечно, их тут многие тысячи, но все они едут в парк. Такси мчались мимо меня косяками, колоннами, стаями, сворами, и вся эта чертова армада стремилась в порт, курятник, стойло. Я размахивал руками, как регулировщик на палубе авианосца, но все было без толку.

Наконец появилось такси, водитель которого, по-видимому, решил оттрубить две смены. Я прыгнул в машину и заорал:

— На север! Шевелитесь!

Водитель лениво направил такси на север. Мы доползли до первого светофора, который был красным, и остановились.

— Светофоры рассчитаны на скорость двадцать две мили в час, друг мой, — объявил водитель. — Так что, если не возражаете, с этой скоростью и будем шевелиться.

— Как скажете, — согласился я, пытаясь укрыться от окружающего мира и одновременно высмотреть черный лимузин. Лимузина я не увидел, и, надеюсь, лимузин не увидел меня. Не прошло и недели, как светофор засиял зеленым глазком, и мы поползли на север со скоростью двадцать две мили в час.

Я воспрянул духом, когда увидел, что следом за нами на Семьдесят восьмую улицу свернул только маленький серый «пежо», управляемый женщиной в громадной широкополой шляпке. Когда он миновал нас, я расплатился с водителем, вылез из такси, пересек тротуар и юркнул в дом.

Передо мной была запертая стеклянная дверь, а справа от нее на стене висел щит с именами и кнопками. Но как звали ту девицу? Я напрочь забыл ее имя.

Может, если прочесть все имена, нужное вспомнится само собой? Я повел пальцем вдоль столбца и углубился в чтение.

Смит? Возможно ли, что девицу звали Смит? Ну кому придет в голову назваться таким именем? И тем не менее, оно привлекло мое внимание. Да, кажется, я вспомнил, что девица сказала «Смит», когда давала мне свой адресочек.

Ну, что ж. Похоже, оставалось только одно — нажать на кнопку. Было уже десять минут десятого, и время шло.

Я надавил на кнопку с надписью «Смит, 3-Б», и спустя минуту забранная решеткой дырка в стене спросила голосом железной леди:

— Кто там?

— Фитч, — сообщил я решетке. — Фред Фитч.

Дверь зазудела. Я толкнул ее и очутился в длинном коридоре, построенном в тридцатые годы. В конце его виднелся лифт.

Он стоял на девятом этаже. Я нажал кнопку и принялся наблюдать, как загораются цифры, медленно сменяя друг друга в порядке убывания. Наконец засветилась единичка, и вскоре створки расползлись в стороны. Лифт прибыл.

Когда я вышел из кабины на третьем этаже, то увидел, что квартира 3-Б расположена по правую руку от меня. Я позвонил, дверь мгновенно открылась, и я увидел девицу из парка на Мэдисон-сквер, облаченную в красные мешковатые штаны и пеструю безрукавку. Она была босиком и держала в руке бокал, который холодно приветствовал меня перезвоном ледяных кубиков.

— Вы опоздали на десять минут, — сообщила девица.

— Из-за небольшой неприятности, — ответил я.

— Что ж, пришли — и ладно. Это — главное. Заходите же.

Я ступил в белоснежную прихожую, из которой мне была видна часть гостиной. Мисс Смит закрыла дверь и сказала:

— Знаете, вы принесли мне пятьдесят долларов.

— Что?

— Ладно, проходите, — пригласила она и зашагала по ковру в гостиную.

Мне оставалось лишь последовать за девицей. Войдя в комнату, она сказала кому-то невидимому:

— Плати, умник, ты проиграл.

Что-то было не так. Я опасливо шагнул в гостиную, готовый в любую секунду развернуться и дать деру.

Впрочем, бежать было бессмысленно. Райли поднял с дивана свои мощные телеса, поставил бокал на кофейный столик и очень сердито сказал:

— Ну-ка, объяснись, дурак безмозглый.

Глава 11

Объясниться? Да ему самому впору объясняться. Вскоре все мы по колено увязли в объяснениях: я рассказывал, как в меня стреляли, а Смит и Райли втолковывали Фитчу, зачем залучили его сюда.

Похоже, что мисс Смит, которую звали Карен, была подружкой Райли и действовала по его наущению. Очевидно, они обсуждали меня (при этой мысли у меня запылали уши), и Райли утверждал, что свалившееся мне в руки богатство наконец-то вынудит меня более осмотрительно общаться с незнакомцами. А Карен Смит заявляла, что сумеет перехитрить меня и как бедного затворника, и как богатого наследника. Райли сказал, что, если это и впрямь удастся (иными словами, если я так и останусь неисправимым простофилей), он хочет видеть ее успех собственными глазами. Короче, если Карен сумеет заманить меня вечером в свою квартиру, не сообщив мне никаких правдивых сведений, кроме имени и домашнего адреса, то Райли будет должен ей пятьдесят долларов. А не сумеет, значит, он получит столько же с нее.

Я поверил в эту дичь, поскольку то и дело становился объектом всевозможных пари. А вот Райли довольно долго не хотел верить, что в меня действительно стреляли. Когда он, наконец, с ворчанием принял эту истину, то пожелал узнать, почему я не заявил в полицию.

— Как тебе известно, я — не единственный в мире легавый, — сообщил он мне.

— Ты — единственный в мире легавый, с которым я знаком, — напомнил я ему. — К тому же, я все время тебе звонил, но тебя не было дома.

— И в конце концов ты решил прийти сюда.

— Но ведь мисс Смит сказала…

— Карен, — вставила мисс Смит и улыбнулась мне.

— Карен, — согласился я, улыбнувшись в ответ. — В парке она сказала, будто бы моя жизнь в опасности, и она знает, как мне действовать. Вот я и решил прийти и все выяснить.

Райли тяжко вздохнул и покачал головой.

— Давай кое-что допустим, Фред, — сказал он. — Давай допустим, что Карен — наводчица и в сговоре с людьми, которые стреляли в тебя. Что тогда? Тогда ты приходишь, а они тут как тут.

— Ну… — я беспомощно посмотрел на Карен. — Мне и невдомек, что такое могло быть. Она казалась совсем другой.

Карен рассмеялась.

— Спасибо, мистер Фитч. Большое спасибо.

— Фред, — поправил я ее.

— Фред, — согласилась она.

— Фред, — сказал Райли, — пойми, что именно легковерие то и дело доводит тебя до беды. Когда же, наконец, ты уразумеешь, что внешность обманчива?

— Иногда — нет.

— Когда это иногда?

Я не мог ответить на этот вопрос. К тому же, Райли немного злился на меня (наверное, отчасти — из-за того, что проспорил Карен полсотни долларов), поэтому на минуту-другую беседа прекратилась. Все ее участники старательно избегали смотреть друг на друга. Наконец Карен с деланной веселостью предложила:

— А давайте-ка выпьем. Вам что, Фред?

— Э… полагаю, шотландское виски.

— Со льдом?

— Да, пожалуйста.

Пока она возилась на кухне, гремя ледышницами, Райли сказал мне:

— Полагаю, ты не спросил, как его звать.

Я понятия не имел, о чем он.

— Кого?

— Мальчишку, — с легким раздражением ответил Райли. — Который сообщил тебе о выстрелах.

— Ах! Нет, он не представился. Мальчишка как мальчишка. Там их полно.

Райли опять вздохнул.

— Фред, — вкрадчиво молвил он, — можно я расскажу тебе, как ты должен был поступить?

— Да, уж будь любезен.

— Что ж, тогда слушай. Тебе следовало схватить мальчишку за шиворот, затащить в телефонную будку и позвонить в местный полицейский участок.

Мальчишка мог дать описание машины. Возможно, он даже рассмотрел сидевших в ней людей.

— Не думаю, — возразил я.

— Ах, не думаешь? В любом случае мальчишка был свидетелем. Ты звонишь в участок, приезжают полицейские, и ты им говоришь: «Этот ребенок утверждает, что в меня кто-то стрелял». Все очень просто.

— Тебя послушать, так и впрямь просто, — согласился я. — Но я не очень верил, что у меня получится.

— В это ты никогда не веришь, — сказал Райли, снова вздыхая и качая головой. — Ладно, мне надо позвонить. — Он тяжело поднялся на ноги. Полагаю, ты сообщил мне все подробности? Ничего не забыл? Может, номер машины?

— Чего ты на меня взъелся? В конце концов, это твоя работа, а не моя.

— Да, видит бог… — пробормотал Райли и отправился в другую комнату, где стоял телефон. Какое-то время я слышал, как он бубнит и мычит там, но потом с кухни вернулась Карен, мы сели и, дабы скоротать время в ожидании Райли, принялись обсуждать погоду, телевидение и иные интересные предметы.

И тут выяснилось, что мне очень нравится Карен Смит. Она была ошеломляюще хороша собой, а я привык считать, что с ошеломляюще красивыми девушками невозможно вести связную беседу при первой встрече (впрочем, это не их вина), но с Карен все было по-другому. Она держалась свободно, легко, шутливо, и я без труда расслабился в ее обществе, словно мы уже много лет были закадычными приятелями.

Однако вернувшийся Райли все испортил. Он был зол и раздражен ничуть не меньше, чем когда покидал комнату.

— Они хотят еще раз потолковать с тобой, — сообщил он мне, усаживаясь рядом с Карен на диван.

— Кто? — спросил я. — Те же сыщики?

— Вот именно. Позвони им с утра пораньше и условься о встрече.

— Непременно, — пообещал я.

— А еще тебе надо бы найти какое-нибудь временное жилище.

— Ты хочешь сказать, что мне не следует возвращаться домой?

— Они следят за твоей квартирой, — объяснил Райли. — Это же очевидно. Возможно, тебе удалось сбить их с толку. Стало быть, пусть все так и остается.

— Думаешь, мне стоило бы поселиться в гостинице?

— Лучше у кого-нибудь из друзей. У такого, о котором они не вспомнят.

— Если это будет друг, они обязательно о нем вспомнят.

— Хотите — оставайтесь тут, — предложила Карен. — На диване довольно удобно.

— О, нет, — ответил я. — Не хочу вас стеснять.

— Пустяки, — заверила она меня. — Места здесь гораздо больше, чем нужно, и нам не придется путаться друг у друга под ногами.

— Устроюсь в гостинице, — решил я. — Ничего страшного. Но все равно спасибо.

— Погоди, погоди, — встрял Райли. — Карен, ты уверена, что это удобно?

Она развела руками.

— А почему нет? Я весь день на работе, почти каждый вечер хожу на свидания. Квартира пустует едва ли не все время.

— Право же, я вам очень признателен, но…

— Замолчи, — велел мне Райли и, подавшись к Карен, спросил вполголоса: — Ты понимаешь, что это значит?

Она зарделась, улыбнулась, и я тотчас понял, что это значит. Карен посмотрела на Райли и смущенно промурлыкала:

— У тебя тоже есть квартира.

Я начинал испытывать чувство неловкости.

— Э… Я устроюсь в гостинице. Право же, мне лучше…

— Уж конечно, — Райли повернулся ко мне. — Слушай, Фред, во-первых, никто не знает, что ты знаком с Карен, значит, здесь тебя искать не станут. Во-вторых, ты уже тут, и, стало быть, тебе не придется светиться на улицах. В-третьих, здесь мы с Карен сможем приглядывать за тобой.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — спросил я.

— Я не стал бы употреблять именно это слово, — ответил Райли. — Но я знаю, что так будет лучше всего. Поэтому оставайся.

Я посмотрел на Карен.

— Вы уверены?

— Будьте как дома, — пригласила она.

— Э… что ж, спасибо.

Карен встала.

— Налить вам еще?

— Да уж, пожалуй, — ответил я.

Глава 12

Те двое суток, что я провел в доме Карен, были едва ли не самой странной порой в моей жизни. Квартира у нее и правда была просторная, но даже просторное жилище делается тесным, когда в нем заводится второй обитатель. Поэтому поначалу моя жизнь там являла собой бесконечную череду неловкостей, оцепенений, расшаркиваний, смущенных топтаний в прихожей и обоюдных проявлений избыточной вежливости.

Неловкости начались сразу же, в субботу вечером, приблизительно через полчаса после того, как было решено, что я останусь. Райли и Карен принялись обмениваться пустыми взглядами, я начал ощущать себя то ли третьим лишним, то ли пятым колесом, то ли рыбьим зонтиком, и поэтому, когда Райли предложил Карен «немного прогуляться», я испытал не меньшее облегчение, чем они.

Разумеется, после их ухода меня охватило странное чувство, какое испытывает всякий человек, оставшийся один в незнакомой квартире, и я принялся робко исследовать комнаты, зажигая все светильники. Приблизительно час я потратил на бесплодные размышления о том, кто и почему убил дядюшку Мэтта и покусился на меня, и как так получилось, что спустя две недели полиция все еще не распутала дело. Когда мне стало по-настоящему тоскливо, я обшарил квартиру в поисках карандаша и бумаги, уселся в гостиной и начал составлять кроссворд, чем не занимался уже давно, со школьных лет. Когда мне было пятнадцать или шестнадцать, я продал довольно много этих штуковин всевозможным журналам, печатающим головоломки. До сих пор горжусь одной из лучших своих выдумок: «Мастер на все ноги, четыре буквы». Вскоре я забросил словоплетство и, немного посмотрев телевизор, около полуночи завалился на диван и заснул с гораздо меньшими усилиями, чем можно было ожидать.

В начале третьего меня разбудила Карен, которая вернулась домой малость навеселе и, пошатываясь, включила свет в гостиной, прежде чем успела вспомнить, что вообще-то у нее гость. Потом, коль скоро я все равно пробудился, а ей пришла охота поболтать, мы немного посидели и поточили лясы. Я — в трусах и одеяле, а Карен — в облегающем вязаном платье и чулках.

Разумеется, ей хотелось говорить главным образом о Райли: давно ли я его знаю, что о нем думаю, и так далее.

— Ничего не могу сделать, — призналась мне Карен. — Сначала этот мужчина вскружил мне голову, а потом я ее и вовсе потеряла.

Голова у нее определенно кружилась, но была на месте, и я спросил:

— А вы намерены… пожениться?

— Эх! — Карен махнула рукой и сделалась похожей на маску трагедии.

Я понял, что допустил оплошность, и попытался исправить положение, сказав:

— Да, я помню, как впервые увидел Райли в отделе борьбы с мошенничеством…

Но было слишком поздно: я уже дернул за веревочку, и мне, хотел я того или нет, пришлось выслушать извечную историю о горькой женской доле.

— Разве вы не знаете про Джека? — спросила меня Карен. Поскольку она была в подпитии, начало и конец каждой фразы у нее малость расплывались, зато середину она выговаривала с дивной четкостью. — Не знаете про его жену?

— Вы хотите сказать, что он уже женат? Сейчас?

— Они не живут вместе уже много-много-премного лет, — она взмахнула рукой, отгоняя призраков всех этих многих и многих лет. — Но не разведены.

— Карен подалась ко мне, рискуя упасть и опрокинуть кресло, и доверительно прошептала:

— Из-за вероисповедания.

— О! — выдохнул я. — Этого я не знал. Райли никогда не упоминал… Впрочем, полагаю, что и не стал бы… То есть, он не… э… Короче, у нас не было случая затронуть эту тему.

— Все из-за веры, — шепотом продолжала Карен. Она подмигнула мне и снова откинулась в кресле. — Вот я и сижу тут. Без ума от этого человека, а сделать ничего нельзя. Ничего нельзя сделать.

— Очень жаль, — сказал я. Что еще можно ответить на такую речь в два часа пополуночи, в чужой гостиной, когда тебя будит хлебнувшая лишку красавица? Которая, в придачу, принадлежит другому, а не тебе?

Мы поболтали еще немного, после чего Карен на нетвердых ногах отправилась спать, а я снова растянулся на диване и продрых (весьма чутко, но зато без сновидений) до семи утра, когда по всей округе залязгали мусорные баки.

Было воскресенье, и наши с Карен отношения вознеслись на невиданные доселе высоты неловкости. Казалось, я не мог и шагу ступить, не натолкнувшись на одевающуюся или раздевающуюся Карен, на умывающуюся Карен, на чешущуюся Карен, на Карен икающую. А она не могла переходить из комнаты в комнату, ибо всякий раз, открывая дверь, видела меня, успевшего либо натянуть, либо спустить только одну штанину.

Хотя, по большому счету, это дурацкое утро оказалось весьма удачным.

Часа через два мы с Карен настолько примелькались друг другу, что по молчаливому согласию попросту перестали расшаркиваться. Никаких тебе больше охов, никаких «прошу прощения», никаких поспешно прикрываемых дверей. Мы расслабились, притерлись, и вскоре неловкость исчезла сама собой.

После завтрака мы вместе составили перечень необходимых покупок. Я нуждался в уйме всякой всячины — от носков до зубной щетки, — и Карен разумно рассудила, что мне лучше не светиться. Поэтому по магазинам отправилась она. Пока Карен ходила, кто-то позвонил в дверь, но я не стал открывать. Однако звонки продолжались. Я знай себе не открывал. Наконец трезвон прекратился, а минуту спустя вернулась Карен в сопровождении Райли, который спросил меня:

— Ну, что с тобой теперь? Оглох?

— Просто решил не рисковать, — ответил я.

Райли хмыкнул.

Я спросил его, продвинулась ли полиция в расследовании дела, и как долго, по его мнению, я еще проторчу здесь. Райли ворчливо ответил, что, похоже, никто на всем белом свете никуда ни в чем не продвинулся, а я, по его мнению, застрял в квартире Карен на всю оставшуюся жизнь. Затем Райли ушел, прихватив с собой Карен (по его словам, они собирались на загородную прогулку), а меня бросив на произвол судьбы.

Квартира вновь была в моем полном распоряжении, и я слонялся по ней, скучая на всю катушку. Прочел «Космополитен», прочел поздравительные открытки в шкатулке, прочел ярлычки в аптечке. Включил телевизор и малость пощелкал клавишами, так и не найдя ничего занятного ни на одном из каналов.

Постоял у окна гостиной, любуясь окружавшими меня со всех сторон серыми кирпичными стенами и черными окнами, посмотрел вниз, на бетонированный двор и шеренгу помятых мусорных баков, посмотрел вверх, на треугольник серого неба над крышами, и завершил обозрение осмотром своего бледного отражения в стекле. Вскоре мне наскучила даже собственная физиономия, поэтому я отправился в спальню, открыл дверцы стенных шкафов и выдвинул ящики трюмо.

Не из любопытства, а просто от нечего делать. По моим понятиям, у Карен был очень большой гардероб. Наряды источали тонкий мускусный аромат духов, который вскоре вытеснил меня обратно в гостиную, в облюбованный мною угол, где я возобновил работу над кроссвордом, то и дело ловя себя на том, что норовлю составить его из слов, использовать которые мне не подобает.

Карен вернулась домой в половине второго ночи, она вошла в комнату в тот самый миг, когда я стаскивал штанину. Поскольку Райли с ней не было, поскольку я твердо и непоколебимо намеревался лечь спать, что бы ни случилось в этот час на планете, и поскольку мы больше не стеснялись друг друга, я преспокойно возобновил стаскивание штанины, после чего повесил свои брюки на спинку стула и спросил Карен:

— Ну, как дела?

— Ужасно, — ответила она и заревела в три ручья.

И что мне было делать? Прямо в трусах я подошел к Карен, обнял ее и принялся утешать, а она рыдала у меня на плече и говорила, что больше не может этого вынести, больше не может быть с Райли, но не жить с Райли, больше не может вести двойную жизнь, или полужизнь, или как это там называется. А я все повторял: «Мне очень жаль», и, похоже, это была единственная фраза, которую я когда-либо говорил ей после захода солнца.

Через некоторое время Карен подняла голову, я увидел ее заплаканное лицо и решился на поцелуй.

Поцелуй был совсем недолгий, но поправил дело. После него мы несколько минут созерцали друг дружку округлившимися глазами, а потом я сказал:

— Мне очень жаль. Я не должен был так поступать.

Карен тускло улыбнулась и ответила:

— Ты очень добрый, Фред.

После чего отвернулась от меня и, шмыгая носом, побрела спать, а я улегся на диван, и в доме воцарился покой.

В понедельник утром мы ни словом не обмолвились о вчерашнем поцелуе. По сути дела, Карен сказала мне всего одну фразу:

— Ой, совсем забыла, Джек просил передать, что сегодня тебя навестят те двое парней из отдела по расследованию убийств.

Она сообщила также, что задержится на работе, но, думаю, это высказывание было адресовано скорее ей самой, нежели мне. Как бы там ни было, спустя пять минут Карен выбежала из квартиры, и я снова остался один, намереваясь отдохнуть и дождаться водевильную парочку лихих борцов с лиходейством.

В дверь позвонили приблизительно без четверти десять. Я подошел к домофону, спросил, кто там, и, не получив ответа, принялся повторять: «алло, алло». Наконец звонок раздался снова, и тут до меня дошло, что они уже у дверей квартиры, а не внизу.

Но это оказались вовсе не они. Открыв дверь, я увидел пожилого мужчину еврейского обличья, в черных одеяниях, плоской и тоже черной шляпе, и с длинной седой бородой. Он с прищуром взглянул на меня и пробормотал что-то на незнакомом языке. Надо полагать, это был идиш.

Я сказал:

— Кажется, вы ошиблись квартирой.

Старик сверился с засаленным клочком бумаги, повернулся и зашаркал к двери напротив. Передернув плечами, я возвратился на диван, но уснуть уже не мог и включил телевизор, что позволило мне насладиться какой-то викториной с участием разных видных людей.

Спустя десять минут в дверь снова позвонили, причем и на сей раз пришельцы были уже на нашем этаже. Я выключил телевизор, открыл дверь и увидел, что это опять не полицейские. За порогом стоял бодренький юноша, державший в руках доску с пришпиленным к ней листом бумаги.

— Здравствуйте, сэр, — жизнеутверждающе произнес он и взглянул на доску. — Кажется, мисс Карен Смит проживает здесь?

— Ее нет дома, — ответил я.

— Вот как? Но, быть может, она предупредила вас о моем приходе?

— Нет, она ничего такого не говорила.

Юноша вскинул брови.

— Я — Митчелл из районного комитета по благоустройству.

— Извините, — сказал я. — Мисс Смит не упоминала вашего имени.

— Ай-ай-ай, — произнес юноша, постукивая карандашом по доске с прищепкой. — Это усложняет дело. Она числится в нашем списке пожертвователей. Благотворительный взнос в сумме пятнадцать долларов. Может быть, уходя, она оставила эти деньги вам?

Я испытал смутное ощущение, что этот юноша заподозрил меня в намерении прикарманить взнос, и сказал:

— Нет. Мисс Смит не оставляла никаких денег и даже не обмолвилась об этом пожертвовании.

— Хммм… Скверно. К полудню я должен собрать и сдать все до последнего цента.

Я вспомнил, что в ящике туалетного столика Карен лежит кошелек с несколькими купюрами, и сказал:

— Подождите минуту. Может быть, я сумею раздобыть для вас эти деньги.

В кошельке оказалось тридцать с лишним долларов, более чем достаточно.

Вытащив три пятерки, я вручил их стоявшему в дверях юноше.

— Благодарю вас, сэр, — молвил он. — Вот, держите расписку. Отдадите ее в налоговое управление. Чье имя я должен указать, ваше или мисс Смит?

— Мисс Смит, — ответил я.

Он нацарапал на листке имя, и я снова завалился на диван. Но спустя двадцать минут рывком принял сидячее положение и уставился на кофейный столик, где лежала расписка. Пятнадцать долларов! Я только что опять приобрел пустую бумажку! Да еще заплатил за нее из чужого кармана!

Я опрометью выскочил из квартиры и забегал вверх-вниз по лестнице, заглядывая во все коридоры. Но юноши, разумеется, уже и след простыл. Теперь придется возмещать Карен потери, вот только как это сделать? Наличных денег у меня почти не было, а выписать чек я не мог: она сразу поймет, что я копался в ее личных вещах. Но ведь нельзя же просто стащить у нее эти пятнадцать долларов.

Вернувшись в квартиру, я принялся мерить шагами гостиную и размышлять о том, как мне быть. Итогом этих размышлений стало данное самому себе твердое обещание (уже далеко не первое) впредь подозревать всех и каждого. Уж теперь-то — наверняка!

В половине двенадцатого раздался гудок домофона. На сей раз пожаловали Стив и Ральф. Поднявшись наверх, они сообщили мне, что огорчены, поскольку я не позвонил им сразу же после покушения на мою жизнь. Я признал уместность их скорби, принес извинения и пообещал, что впредь такого не повторится, после чего следопыты перешли к обсуждению более важных вопросов. Например, такого: кому и зачем приспичило меня убивать?

— Как вы понимаете, Фред, нам нужна начальная версия, отправная точка, — сказал Ральф, а Стив добавил:

— Ральф имеет в виду какой-нибудь указатель возможного направления поиска.

— Да, я имею в виду как раз такой указатель, — согласился Ральф. — Разумеется, если в ходе расследования мы обнаружим факты, которые не будут укладываться в начальную версию, от этой версии придется отказаться в пользу какой-нибудь другой.

— Или подтасовать факты, — вставил Стив, и сыщики расхохотались.

Отсмеявшись, Ральф сказал:

— В вашем деле начальная версия уже есть. Я говорю о парне, который стрелял в вас вчера вечером.

— По нашей версии, — добавил Стив, — этот парень и есть убийца вашего дядьки.

— Но это — лишь версия, — поспешно пояснил Ральф. — Надо признаться, кое-что в ней не очень нам нравится.

— Например, образ действий, — сказал Стив.

Ральф взглянул на него и нахмурился.

— Не думаю, что Фреда интересуют чисто технические подробности, рассудил он. — Полагаю, ему хочется побольше узнать о том, что я назвал бы общей картиной.

— Иными словами — о версии, — откликнулся Стив.

— Вот именно, — согласился Ральф. Он посмотрел на меня, вздернул брови и спросил: — Ну-с?

Я уставился на Ральфа, не понимая, чего он от меня хочет.

— Что — ну-с?

— Ну-с, какого вы мнения об этой версии?

— Оно интересует нас, потому что вы, можно сказать, замешаны в этом деле, Фред, — пояснил Стив.

Я пожал плечами.

— В вашем изложении версия звучит вполне правдоподобно. Две жертвы, один убийца — в этом есть смысл.

— Какой, Фред? — спросил Ральф.

— Что?

— Вы сказали, в этом есть смысл. Человек, убивший вашего дядьку Мэтта и стрелявший в вас, — одно и то же лицо. Почему вы думаете, что в этом есть смысл?

— Ну… — в растерянности ответил я и, вместо того, чтобы довести свою мысль до конца, принялся сучить руками. — Просто это звучит разумно, вот и все.

— Стройно, — подсказал мне Ральф. — Не размыто. Один убийца. Что-то вроде блок-полиса в страховом деле.

— Да, можно сказать и так, — согласился я.

— Стало быть, и мотив тоже один, — продолжал Ральф. — Один для обоих убийств.

— Возможно, — ответил я.

У меня возникло весьма неприятное ощущение: казалось, эти двое норовят загнать меня в какую-то ловушку, но я не понимал, как и зачем.

— Как вы думаете, Фред, — спросил меня Стив, — он делает это ради денег?

— Не знаю, — ответил я. — Ума не приложу, кто он такой и чего ему надо.

— Однако такая догадка представляется вполне правомерной, верно? Может, это какой-нибудь ваш троюродный брат, который будет убирать всех других претендентов на наследство, пока не захапает его.

— Едва ли это имеет смысл, — возразил я. — Слишком уж прямолинейно.

— Тогда давайте рассмотрим другую версию, — предложил Ральф. — Вас хотят убить не из-за денег, Фред. Вас норовят убрать, чтобы вы не проболтались.

Стив блаженно улыбнулся и добавил:

— Ну, как вам такая версия, Фред? Уже теплее?

— Не проболтался? — переспросил я. — А что я могу выболтать?

— Это вы нам скажите, Фред, — отвечал Ральф.

Ничего такого я сказать не мог, и они снова погрустнели. Еще какое-то время мы играли в «опять двадцать пять», но в конце концов Стив и Ральф убрались восвояси, велев мне держать с ними связь и сообщать обо всех моих передвижениях. Я пообещал неукоснительно следовать этим указаниям, уселся на диван и приступил к составлению новой словесной головоломки.

Без десяти три пополудни зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал глухой мужской голос:

— Фред Фитч?

— Да.

— Ага, вот ты где, — сказал мой собеседник и, хихикнув, повесил трубку. Телефон щелкнул.

Глава 13

Герти открыла дверь и сказала:

— Неужто наш разведчик? Как дела?

— Так себе, — ответил я, входя в квартиру. — Кажется, за мной не следили.

Она насмешливо вскинула брови.

— Не следили? И как ты терпишь такое пренебрежение к себе?

— Вы хотите услышать, что случилось, или предпочитаете сыпать театральными колкостями? — спросил я.

— А ты довольно нахален для хиляка весом в полцентнера, — рассудила Герти. — Что ж, и то неплохо. Пошли на кухню, я собираю ужин.

Квартирка эта на Западной сто двенадцатой улице, в квартале от собора Святого Иоанна, была гораздо теснее и проще, чем жилище Карен, и разительно отличалась от моего собственного опрятного логова на Девятнадцатой улице, но я тотчас почувствовал себя тут как дома и вскоре уже сидел за кухонным столом, взгромоздив на него локти, прихлебывая кофе из белой кружки и рассказывая Герти обо всем, что случилось со мной с тех пор, как в субботу вечером я усадил ее в такси.

Когда я дошел в моем повествовании до глухого мужского голоса, Герти забыла о сырной подливке, которую готовила, и спросила:

— Как они тебя нашли?

— Не знаю. Но этот звонок привел меня в ужас. Надо было как можно скорее найти какое-нибудь другое место. Домой я вернуться не мог, потому что они наверняка наблюдали за квартирой. Звонить в полицию не было времени, поскольку я не знал, как близко подобрались ко мне эти люди. Может, они звонили из аптеки на углу.

— И посему ты связался со старой подружкой Герти.

— Я вспомнил, что у меня в бумажнике есть ваш номер, позвонил, вы сказали: приходи, и вот я, тут как тут.

— Тут как тут, — кивнув, повторила Герти. — Малыш, у тебя выдалась суматошная неделя. И что же дальше?

— Позвоню Райли, — ответил я.

— Ты уверен, что это правильно?

— А почему нет? — спросил я, вытаращив глаза.

— Потому что мы еще не знаем, как они тебя разыскали. До субботы ты даже не слыхал об этой девке Смит. Так откуда им стало известно, что ты у нее?

Я поморщился, когда она назвала Карен девкой, но тем не менее оценил важность ее вопроса.

— Райли? — предположил я. — Нет, только не Райли.

— А почему не Райли? Он что, ненавидит деньги?

— Райли — мой друг, — заявил я.

— Милый мой, — сказала Герти, — дядя Мэтт очень любил одну верную присказку: имея полмиллиона долларов, человек не может позволить себе иметь еще и друзей. Деньги меняют все — вот тебе мое мудрое изречение.

— Райли не мог так поступить, — возразил я.

— Рада слышать. Как же тогда они тебя нашли?

— Не знаю. Может, через ваших дружков Стива и Ральфа.

Герти рассудительно кивнула.

— Возможно. Никогда не считала этих двоих святыми.

Я почувствовал леденящий холод в затылке.

— По сути дела, вы говорите, что я не могу доверять никому на свете.

— Ты неплохо управляешься со словами, милый.

— Значит, вы считаете, я не должен звонить Райли или еще кому-нибудь и сообщать, что я здесь?

— Нет, если не хочешь, чтобы кто-нибудь опять позвонил тебе. Или явился во плоти. А уж этого не хочу я, поверь мне, миленький. Только не сюда. Мой домовладелец очень недолюбливает деятелей индустрии развлечений.

— Что же мне тогда делать?

— Пересидеть бурю здесь, — ответила она. — Я без труда раздобуду где-нибудь раскладушку.

— Как это пересидеть? Когда же я буду в безопасности?

— Как только поймают убийцу дяди Мэтта. Готова спорить, что все дело в нем.

— А если его никогда не поймают?

— Поймают. Он действует и снует по округе. Если парень не может угомониться, он непременно попадется.

— Надеюсь, вы правы, — сказал я.

— Разумеется, права.

Но она меня не убедила. Я никак не мог на что-то решиться. С одной стороны, я чувствовал, что должен позвонить Райли (или Стиву и Ральфу) и рассказать, что случилось и где я теперь. Ведь если полиция не будет ничего знать, то не сумеет мне помочь. С другой стороны, неизвестно, как убийца пронюхал о моем местонахождении. И, вполне возможно, Герти была права, когда сказала, что теперь, когда я стал обладателем сотен тысяч долларов, мне больше нельзя доверять ни одной живой душе.

Я еще ничего толком не соображал, разум мой по-прежнему пребывал в смятении. Поэтому я сменил тему и попросил Герти рассказать мне про дядюшку Мэтта. Она согласилась более чем охотно. В ее весьма красочном изложении он предстал передо мной веселым жизнерадостным плутом, лукавой и хитрой, но отнюдь не подлой бестией, бодреньким, сметливым и изворотливым мошенником с колодой карт в одной руке и стопой акций урановых рудников — в другой, любителем выпить, но не пропойцей, бесшабашным транжирой и кутилой, наделенным чувством ответственности и здравым смыслом примерно в той же степени, в какой эти ценные свойства присущи полевому цветку.

— Он нажился в Бразилии, — объясняла мне Герти. — На пару с профессором Килроем. Мэтт не любил говорить о том, каким образом они сколотили состояние, но я была знакома с ним еще до его отъезда на юг и знаю, что у Мэтта никогда прежде не было столько капусты. Думаю, он обобрал парочку подпольных миллионеров, магнатов с Уолл-стрит, которые проворовались и смылись в Бразилию, когда их припекло. А вернулся Мэтт уже больным, зная, что со дня на день может помереть. Он, можно сказать, ушел на покой. Правда, иногда подрабатывал советником в ГПП, но скорее забавы ради.

— Что он делал? Где?

— Давал советы, — ответила Герти.

— Нет-нет, второе слово. ГПП.

— Ах, это? ГПП значит Граждане против преступности. Ты о них слышал.

— Слышал?

— Одна из этих шаек реформаторов, — презрительно процедила Герти. Про них то и дело пишут в газетах.

— Я поначалу не врубился, — объяснил я. — Как вы сказали?

— Г-П-П.

— Ага, теперь понятно.

— Схватываешь на лету, — не слишком убедительно похвалила меня Герти.

— А что дядя Мэтт делал для этих… ГПП? — спросил я.

— Рассказывал, как действуют мошенники, как продавцы дурят покупателей в магазинах. Ну, все такое.

— Ага. Стало быть, он не сидел на зарплате?

— Нет. Мэтт ушел на покой. Иногда поигрывал в картишки со мной или с лифтером, но только чтобы не терять ловкости рук. Однако последние года два они так тряслись, что Мэтт не мог сдавать даже вторые карты.

— Сдавать вторые карты?

— Вторая карта вместо верхней, — объяснила Герти. — Когда Мэтт был здоров и в расцвете сил, он мог всю ночь напролет сдавать тебе пятую карту сверху, и ты даже не услышал бы шелеста.

— Пятую карту сверху?

— Да ты и сам, небось, знаешь, — сказала она, и тут в дверь позвонили. Мы с Герти переглянулись, и она добавила: — Не суетись и не шуми.

— Не буду, — пообещал я.

На одной стене, довольно высоко, висели белые электронные кухонные часы, какие можно получить в качестве приза за раздачу талонов на питание. У них была красная секундная стрелка, и я следил за ней, пока она не сделала пятнадцать оборотов, потом на время отвлекся и, наконец, пронаблюдал, как стрелка описала еще пять кругов.

Когда, по моим расчетам, прошло полчаса, а из комнаты так и не донеслось ни единого звука, я отправился на разведку и с опаской обошел всю квартиру, то и дело останавливаясь, прислушиваясь и выглядывая из-за углов.

В квартире никого не было. Дверь на лестничную клетку стояла распахнутой настежь. Подойдя к ней, я выглянул наружу. В парадном тоже было пусто, если не считать валявшегося на полу башмачка из белой пластмассовой плетенки и с красным пластмассовым каблуком.

Второй башмачок, по-видимому, все еще был на ноге Герти.

Глава 14

Итак, что теперь?

Я стоял посреди тесной, загроможденной и захламленной гостиной, держал в правой руке башмачок Герти и вновь и вновь повторял этот вопрос, на сей раз уже вслух:

— Итак, что теперь?

Ответа не было.

Когда похищают человека (а башмачок явно свидетельствовал о том, что Герти похищена неизвестным лицом или, скорее, лицами, и ни о чем другом), в голову первым делом приходит мысль позвонить в полицию, поэтому, вернувшись в квартиру, я направился прямиком к телефону, но тотчас спохватился, вспомнив слова Герти, сказанные мне за несколько минут до ее исчезновения: только четыре человека знали, что я был в квартире Карен, и трое из них легавые.

Так можно ли звонить в полицию? Можно ли допустить, чтобы люди вроде Стива и Ральфа знали, где я нахожусь? Я с самого начала инстинктивно не доверял тем двоим, а теперь выясняется, что мое наитие, вероятно, в кои-то веки не обмануло меня.

Как же тогда быть с Райли? Мы дружим уже много лет, и он ни за что не предал бы меня. Но разве последние несколько дней Райли не вел себя странно?

Разве не был он раздражителен, угрюм и погружен в себя, что в обычных условиях вовсе ему не свойственно? К тому же, выяснилось, что Райли ведет двойную жизнь и мечется между Карен и своей доселе невиданной женой. И разве я не подозревал, что Райли — ничуть не меньший мошенник, чем те уголовники, которых он так хорошо понимает? Мог ли я полностью доверять такому человеку?

Ну, а сама Карен? Разве во время нашей первой встречи в парке на Мэдисон-сквер она не наврала мне? Разве не ввела меня в заблуждение? Что я, в конце концов, знаю о ней? Лишь то, что она умеет убедительно лгать и крутит любовь с женатым человеком.

Нет-нет, если мне дорога моя шкура, я не должен верить никому из этих людей.

Но к кому же мне тогда обратиться? Я подумал о своем так называемом поверенном, о доблестном стряпчем Добрьяке. Вот уж кому я не дал бы даже жетон на проезд в подземке. В Сахаре — и то не дал бы. Или Уилкинс, мой сосед. Может, придя ко мне с чемоданом, набитым романом, он на самом деле вел разведку обстановки по наущению мафии? Ведь это не более невероятно, чем утверждения Уилкинса о том, что он якобы написал книгу о воздушных легионах римлян, бомбящих камнями галльских дикарей. Или мистер Грант. Не слишком ли он славный? В жизни таких не бывает. Незаметный, кроткий, безобидный. Разве не таким должен быть самый изощренный заговорщик? Может, Гранта или Уилкинса (а то и обоих, почему нет?) нарочно подселили в мой дом много лет назад, дав им задание следить за мной и дожидаться удобного случая?

Скажете, притянуто за уши? Неправдоподобно? Оно, конечно, так, но разве более правдоподобной была весть о трех сотнях тысяч долларов? А стрельба? А преследования? Разве все это менее невероятно? А похищение Герти прямо у меня из-под носа? А убийство дядюшки Мэтта? Где тут хоть что-нибудь вероятное?

Если уж на то пошло, само существование моего дядюшки Мэтта было совершенно невероятным.

И кто знает, сколь далеко способны зайти некоторые люди ради трехсот тысяч долларов?

Что ж, хорошо, дядя Мэтт был прав: человек с тремя сотнями тысяч не может позволить себе иметь друзей. Отныне и впредь, что бы ни случилось, мне придется рассчитывать только на себя.

Такая мысль не воодушевляла. Я знал наперечет все свои умения и все свои неумения и прекрасно понимал, какой из этих двух перечней длиннее, а какой короче.

Но что мне делать? Если я даже не могу сообщить о похищении Герти в полицию, кто и как сумеет разыскать ее?

Вот и получается, что теперь это тоже моя задача. Осознав, какая ответственность легла на мои плечи, я совсем пал духом. Ну как, скажите на милость, я смогу отыскать Герти, спасти ее и привлечь похитителей к суду? С чего мне начинать? Я умел только рыскать по библиотекам и очень сомневался, что отыщу Герти в одной из них.

Как и подобает истинному исследователю, я попытался сделать обзор имевшихся фактов и сразу же увидел, что их кот наплакал, зато все вокруг окутано туманом подозрений, недоразумений и конфузов. По сути дела, фактов было всего три: 1. Герти похищена. 2. В меня стреляли. 3. Дядюшка Мэтт убит.

Может быть, факт № 3 и есть отправная точка? Ведь все началось с убийства дядюшки Мэтта. Стало быть, и танцевать следует именно отсюда. Как ни крути, но этот факт — единственный непоколебимый утес в бурном море недомолвок и двусмысленностей, его можно исследовать со всех сторон, и, главное, в истинности этого факта я мог быть уверен: дядюшку Мэтта действительно убили.

А убили ли?

Ну, хватит! В конце концов, хоть что-то должно быть правдой. Если вообще ничему не верить, как же тогда думать, как действовать, куда податься? Ведь с чего-то начинать надо.

Вот до чего я успел додуматься, когда вдруг истошно заверещал дверной звонок, и я, вскочив с дивана, застыл, будто истукан. Неужели это они?

Неужели Герти (возможно, под пыткой) сообщила им о моем местонахождении, и они вернулись, чтобы схватить меня?

Первой моей мыслью было спрятаться в стенном шкафу или забиться под диван, зажмуриться и переждать набег. Я даже поднялся на цыпочки и сделал несколько торопливых шагов вглубь квартиры, когда вдруг спохватился, вспомнив, что мне хочется увидеть похитителей, что не далее как минуту назад я ломал голову, стараясь придумать какой-нибудь способ отыскать их. И если они сами явились ко мне, тем лучше.

Во всяком случае, в этом я старался убедить себя, в суетливом страхе озираясь по сторонам в поисках какого-нибудь оружия. В конце концов, моей целью было захватить их, а не угодить к ним в лапы.

В углу, на телевизоре, стояла лампа, казавшаяся сказочно красивой благодаря своей монументальной уродливости. Как Чикаго. На ее фарфоровом основании красовалась бесконечная вереница белых, розовых и золотистых купидонов, водивших хоровод. Не мне судить, но, кажется, все это выглядело весьма похабно. Как бы там ни было, я подбежал к чудовищной лампе, снял абажур с бахромой, вытащил вилку из розетки и, взвесив лампу в руке, с удовольствием убедился в ее тяжести. Спрятав это орудие любви за спину, я открыл дверь, готовый колошматить купидонами по любой физиономии, которая покажется в поле зрения.

Седовласый круглолицый священник в черном одеянии ласково улыбнулся мне, оглядел с головы до ног и произнес тихим елейным голосом:

— Доброго вам дня, досточтимый сэр. А мисс Гертруда Дивайн дома?

Достаточно ли надежно я спрятал лампу? Суетливо и поспешно прижав ее к крестцу, я ответил:

— Э… нет. Ей… э… надо было ненадолго уйти. Не могу сказать, когда она вернется.

— Ага. Ну что ж, — со вздохом сказал священник, вытаскивая бурый бумажный пакет из-под левой мышки и запихивая его под правую. — Зайду попозже. Извините за беспокойство.

Любая мелочь, любая кроха сведений могла иметь значение, поэтому я спросил:

— Не соблаговолите ли объяснить, в чем дело?

— Библия мистера Грирсона, — ответил священник. — Может, я зайду завтра пополудни?

— Не знаю, будет ли мисс Дивайн дома, — сказал я. — Что вы имеете в виду, говоря о библии мистера Грирсона?

— Он заказывал библию с посвящением.

Итак, мой дядя Мэтт, знаменитый кутила, гуляка и мошенник, на склоне лет обратился к богу. Сознавая, что это низко, я, тем не менее, испытал легкое злорадство при мысли о том, что донельзя уверенный в себе обманщик утратил изрядную долю этой уверенности, как только почувствовал приближение конца.

Думаю, мне удалось скрыть это недостойное человека чувство. Я сказал:

— Может быть, я сумею вам помочь. Я — племянник мистера Грирсона.

— О, правда? — его довольная улыбка приобрела печальный оттенок. — Весьма рад познакомиться с вами, сэр, хотя, конечно, предпочел бы сделать это при менее прискорбных обстоятельствах. Я — преподобный Уиллис Маркуэнд.

— Здравствуйте. Я — Фредерик Фитч. Э… не зайдете ли в дом?

— Если вы уверены, что я не нарушу…

— Ни в малейшей степени, сэр.

Когда я закрывал дверь, преподобный Маркуэнд заметил лампу. Я издал глупый смешок и объяснил:

— Вот, как раз чинил, когда вы пришли.

Водрузив купидонов обратно на телевизор, я предложил преподобному присесть.

— Ваш дядя был замечательным человеком, — начал он. — Такая утрата!

— Вы были близко знакомы?

— Боюсь, что только по телефону. Мы немного поболтали, когда он позвонил в институт, чтобы заказать библию, — преподобный похлопал по лежавшему на диване бурому конверту.

— Это она и есть?

— Не желаете ли взглянуть? Это наше лучшее издание, просто красота. Мы все очень им гордимся.

Сняв обертки, он показал мне книгу. Она и впрямь производила внушительное впечатление, почти такое же, как лампа с купидонами, и была выдержана в той же цветовой гамме. Переплет из белого дерматина, затейливое золотое распятие, золотая же вязь на корешке. Обрез тоже был золотой, а закладками служили красные ленточки. Книга изобиловала старательно выведенными буквицами и была щедро снабжена иллюстрациями на толстой бумаге, а большинство диалогов было набрано красным шрифтом. На фронтисписе красовалось посвящение, начертанное золотым курсивом:

«Дражайшей Герти Дивайн со всею моею любовью навсегда. Но куда ты пойдешь, туда и я пойду.

Руфь 1: 16. Мэтью Грирсон».

М-да, странно. Я еще мог представить себе, что дядюшка Мэтт на склоне лет пристрастился к богословию, тем более, зная, что болен неизлечимой формой рака. Но едва ли ему, да и кому-нибудь другому, пришло бы в голову дарить Герти Дивайн (несмотря на ее ангельскую душу) библию в переплете из белого кожзаменителя с золотым тиснением. В это как-то не верилось. Стало быть, книга содержит в себе еще что-то, незаметное с первого взгляда.

Я понял. Это была какая-то весточка. Ключ, который сумеет распознать Герти.

Ключ к чему?

Может быть, триста тысяч долларов — это еще не все? В конце концов, дядя Мэтт сколотил свое состояние в Бразилии, а Бразилия — огромная молодая страна, богатая еще почти не тронутыми запасами сырья. Может быть, денег больше, гораздо больше, а триста тысяч — лишь верхушка айсберга. И указатель пути к главному кладу — как раз в этой библии?

Ну конечно! Зачем еще дарить триста тысяч совсем чужому человеку, даже если по бумагам он — твой родственник? Да затем, что это — крохи для цыплят, а настоящая кубышка запрятана где-то еще.

Вот почему дядя Мэтт подослал ко мне Герти. Он предоставил ей самой решать, рассказать мне об остальных деньгах или нет. Триста тысяч — это просто испытание, чтобы узнать, стоит ли отдавать мне все. А Герти похитили люди, которые хотят вытянуть из нее сведения о кладе.

— Вы разносите эти штуки? — спросил я.

— Э… — священник растерянно улыбнулся. — Возникает вопрос оплаты.

Ваш дядя должен был прислать нам чек, но, к сожалению, кончина помешала ему…

— Сколько это стоит? — спросил я.

— Тридцать семь долларов пятьдесят центов.

— Я выпишу вам чек, — сказал я, доставая чековую книжку, которую прихватил из дома, поскольку не знал, как долго буду в бегах. Но пока мне не выдавалось случая воспользоваться ею.

Преподобный Маркуэнд снабдил меня ручкой и сказал:

— Выпишите на Институт любящих сердец.

Я передал преподобному чек, и Маркуэнд, казалось, опять собрался сесть, чтобы уже в качестве священнослужителя, а не рассыльного, обсудить со мной мои собственные богословские воззрения, но я сумел отбояриться от него, заявив, что должен немного поработать. Преподобный выказал полное понимание и тотчас ушел, а я приступил к штудированию священного писания.

Проведя за этим занятием почти час, я так ничего и не вычитал. Вроде, библия ничем не отличалась от любой другой. Во всяком случае, я никаких особенностей не обнаружил. Но ведь сообщение было адресовано Герти, которая, несомненно, поймет все с первого взгляда.

В конце концов мне пришлось забросить богословие. Я засунул библию в духовку, от глаз подальше, и, забыв о ней, возобновил размышления, прерванные приходом преподобного Маркуэнда. Собственно, они сводились к тому, что единственный факт, в котором я мог быть уверен, — убийство дядюшки Мэтта. Начав с этого факта, я, если очень повезет, сумею раскопать еще несколько достоверных фактов.

Что ж, прекрасно. На тот случай, если Герти удастся убежать от похитителей, я оставил ей записку, в которой обещал время от времени позванивать, и отправился в библиотеку, чтобы просмотреть газетные сообщения об убийствах.

Одинокий искатель вышел на след.

Глава 15

«Дейли-ньюс» сочла моего дядюшку Мэтта скучной личностью, но всячески избегала говорить об этом прямо. В конце концов газета выставила его полузагадочным полумиллионером полупреклонных лет, составившим полоумное завещание, имевшим полупонятную биографию и полуголую стриптизерку в качестве полусиделки-полулежалки. Дабы покончить с этой половинчатостью и довершить дело, судьба, в придачу ко всему, ополовинила его земной срок, сделав дядьку жертвой убийства, которое произошло в его роскошной полуторной квартире на Южной Сентрал-Парк-авеню, причем убийца до сих пор не был найден. Было совершенно очевидно, что «Ньюс» надеялась сорвать большой куш на дядюшке Мэтте, но не смогла по-настоящему взять его в оборот и сделала дело только наполовину. Все статьи, посвященные убийству дядьки, где-то с середины начинали повествовать о чем-нибудь совсем другом, например, о братьях Коллиер, с которыми дядюшка, по-моему, не имел ничего общего, за исключением того обстоятельства, что они тоже умерли, были богаты и принадлежали к белой расе.

И все же «Дейли-ньюс» оказалась единственным пригодным к использованию источником сведений. «Таймс» ограничилась сухой бессодержательной заметкой, напечатанной на другой день после убийства, остальные газеты были немногим лучше, и только «Ньюс» разродилась выводком статей. Что ж, положение обязывает.

Ну, ладно. В мешанине многочисленных ссылок на Браунинга и Джека Лондона (не спрашивайте меня, как они это сделали) я отыскал, наконец, голые факты и старательно занес их в записную книжку, приобретенную специально для этой цели.

Дядюшку Мэтта убили в понедельник вечером, восьмого мая, семнадцать дней назад. Тем вечером Герти отправилась в кино в обществе своего приятеля по имени Гас Рикович и вернулась в дядькину квартиру только в половине второго ночи. Обнаружив труп, она тотчас позвонила в полицию. По свидетельству врача, смерть наступила между десятью и одиннадцатью часами вечера в результате удара по затылку тупым предметом, которого не нашли ни на месте преступления, ни в ходе дальнейших следственных действий. Признаков насильственного вторжения в квартиру обнаружено не было, равно как и следов борьбы. Насколько было известно Герти (во всяком случае, так она заявила полицейским и пишущей братии), дядя Мэтт не ждал никаких гостей или посетителей.

Убийство человека, который вот-вот должен был умереть от рака, настолько поразило «Дейли-ньюс», что газета даже напечатала интервью с врачом дяди Мэтта, неким Луцием Осбертсоном, который, судя по тексту, был человеком надменным и напыщенным, но всякий, кто умел читать между строк, без труда уловил бы тихие сетования по поводу потери надежного источника доходов.

Последующие статьи едва ли сообщали что-то новое. Полиция вяло брела по сужающейся спирали, будто горстка побежденных индейцев, сбившихся с тропы войны. Довольно много внимания было уделено Герти. В газете появились ее фотографии, интервью с ней, был приведен послужной список эстрадной звезды.

О Гасе Риковиче больше не упоминалось. Тут и там мелькали намеки на странное завещание, которое, судя по всему, оставил дядя Мэтт, но его содержание тогда еще не было предано огласке, а значит, не упоминалось и мое имя. Когда свет юпитеров, наконец, озарил и меня, история про дядюшку Мэтта уже была мертвее, чем он сам. На шестой день после убийства даже «Дейли-ньюс» больше не могла написать о нем ничего нового.

Когда я покинул библиотеку с распухшей от сведений записной книжкой, было пять часов — разгар ежевечернего самоистязания, именуемого часом пик.

Я был на Сорок третьей улице, к западу от Десятой авеню, и решил, что пуститься в путь на своих двоих будет разумнее, чем пытаться поймать такси или втиснуться в автобус на Девятой авеню. Вероятно, пешком я мог добраться до места назначения быстрее, чем на транспорте. Передвигаясь неспешным шагом, я покрыл расстояние за двадцать пять минут, причем никто ни разу не выстрелил в меня.

Еще в библиотеке я принял решение вернуться в квартиру Герти, чтобы, возможно, использовать ее в качестве оперативной базы, но потом мне пришло в голову, что похитители наверняка выбьют из Герти сведения о моем местонахождении и возьмут ее жилище под наблюдение, чтобы подстерегать меня там. Тогда я подумал о гостинице, но мысль о том, чтобы на глазах у портье вписать в книгу постояльцев вымышленное имя, слишком действовала на нервы, и я отбросил ее. Пожить у друга? Но у меня очень мало друзей, и они слишком дороги мне, чтобы впутывать кого-нибудь из них в дело о похищении и покушении на убийство. Не говоря уже о том, что лишь одному богу ведомо, могу ли я им доверять.

Короче, оставалось только одно место, в которое я мог пойти: к себе домой. В свою квартиру. Разумеется, никто не подумает, что я отправлюсь к родным пенатам, и едва ли меня станут искать там. А значит, дома я буду в ничуть не меньшей безопасности, чем в любой другой точке земного шара. И уж наверняка там мне будет гораздо удобнее: я смогу переодеться, выспаться на собственной кровати, снова начать вести ту жизнь, которая хотя бы отдаленно напоминает привычную.

Вот как рассуждал я, не находя в своих выкладках ни единого изъяна. Но все равно, чем ближе подбирался я к нашему кварталу, тем менее охотно передвигались мои ноги; плечи поникли, в крестце начался легкий зуд, спина делалась все согбеннее. Я поймал себя на том, что заглядываю в машины, стоящие у бордюра, и шарахаюсь от проезжающих мимо. Тогда я начал таращиться на лица встречных прохожих или пригибаться, прикрывая голову рукой, но, как выяснилось, ни в том, ни в другом случае не выказал себя блистательным тактиком, поскольку оставлял за спиной длинные шеренги застывших от изумления пешеходов, которые подолгу смотрели мне вслед. В итоге, вопреки моим расчетам, мне не удалось проскользнуть домой незамеченным.

Тем не менее, до нашего здания я добрался без приключений. Вошел в подъезд и увидел, что мой почтовый ящик ломится от посланий. Именно ломится: письма торчали из щели, как дротики из мишени. Когда я открыл маленький замочек, дверца распахнулась с громким «пух», и из ящика хлынул стремительный поток писем, которые мгновенно усеяли весь пол.

Я набил письмами карманы пиджака, взял пачку в левую руку и стал подниматься по лестнице. Когда я добрался до площадки второго этажа, открылась дверь, и появился Уилкинс. Мы посмотрели друг другу в глаза впервые с тех пор, как Герти вышвырнула его вместе с чемоданом из моей квартиры. Уилкинс поднял заляпанную чернилами руку, наставил на меня сухой синий палец и ледяным голосом произнес:

— Ну, погодите!

После чего захлопнул дверь.

Я немного постоял на площадке. Мне хотелось постучаться к нему и как-то наладить отношения. В конце концов, я был обязан извиниться перед Уилкинсом.

Пусть этот человек заблуждался, но я не мог сказать о нем ни одного дурного слова. И если я был опасно близок к тому, чтобы разделить его заблуждение, мне следовало пенять на себя, а вовсе не на него. К тому же, теперь у меня много денег, гораздо больше, чем я в состоянии потратить, так почему бы не вложить малость в издание романа Уилкинса, независимо от того, насколько он провальный?

Но сейчас мне было не до этого. Я пообещал себе, что непременно поговорю с Уилкинсом, как только мои злоключения останутся в прошлом, миновал его дверь, поднялся на третий этаж и вошел в свою квартиру.

Из моего кресла катапультировалась неимоверно рыжая девица в очках с блестящей черепаховой оправой, преимущественно желтом клетчатом костюме и туфельках на высоких каблучках. Сияя улыбкой, она распростерла руки и ринулась ко мне с криком:

— Дорогой! Я здесь, и мой ответ — да!!!

Глава 16

Ответ? Но я даже не знал, на какой вопрос. Проворно увернувшись от объятий, я забежал за диван, очутился на безопасном расстоянии от девицы и спросил:

— Ну, что на сей раз? Что все это значит?

Девица развернулась, будто бык, который норовит боднуть плащ матадора, и приподнялась на цыпочки.

— Дорогой, неужели ты меня не узнаешь? — воскликнула она, не опуская рук. — Неужели я так изменилась?

То ли в ее облике и впрямь было нечто смутно знакомое, то ли опять заработало старое доброе внушение, которому я был столь подвержен. Во всяком случае, чтобы не дать маху, я произнес:

— Мадам, я вижу вас впервые в жизни. Соблаговолите объяснить, что вы здесь делаете.

— Дорогой! Это же я, Шарлин!

— Шарлин? — Я прищурился, силясь прогнать туман. В школьные годы я действительно знавал одну Шарлин, щуплую робкую девочку, с которой мне удалось какое-то время поддерживать тесные отношения, мечтательное бесплотное существо, втемяшившее себе в голову, что хочет стать поэтессой.

Большинство одноклассников звало ее Эмили Дикинсон, и она воспринимала это как похвалу.

— Шарлин Кестер! — вскричало это растительное чудище, сообщив мне таким образом полное имя той давешней хрупкой девочки болезненного вида.

— Вы? — От изумления я даже наставил на нее палец. — Вы — Эмили Дикинсон?

— Ага, вспомнил! — Она так обрадовалась, что снова ринулась на меня, растопырив руки, словно изображала летающую крепость Б-52. Лишь благодаря ловкости ног я сумел переместиться и обежать вокруг дивана, чтобы остаться под его защитой.

— Минутку! Минутку! — закричал я, поднимая руки, будто регулировщик уличного движения.

К моему удивлению, она остановилась. Подавшись вперед и изготовившись к новому наскоку, Эмили Дикинсон спросила:

— В чем дело, дорогой? Я здесь, я твоя, я отвечаю — ДА. Бери же меня, чего ты ждешь?

— Отвечаете? — эхом откликнулся я. — На что отвечаете?

— На твое письмо! — вскричала она. — На то прекрасное, дивно трогательное письмо!

— Какое письмо? Я сроду вам не писал.

— Письмо из лагеря! Я знаю, поверь мне, я знаю, как давно это было, но ты сам просил не спешить и дать ответ, лишь когда я буду полностью уверена. И вот это время пришло. Мой ответ — ДА!

Моя пустая голова до отказа наполнилась недоумением.

— Из лагеря?

— Бойскаутский лагерь! — воскликнула она, и мгновение спустя безумное выражение на ее лице сменилось какой-то другой, гораздо более суровой миной.

Девица холодно спросила:

— Надеюсь, ты не собираешься открещиваться от этого письма?

И тут я вспомнил. Тем летом мне было пятнадцать, и я провел две недели в бойскаутском лагере — едва ли не самые страшные две недели в моей жизни.

Из всего моего лагерного снаряжения уцелел только мокасин на левую ногу, да и тот остался без тесемок. Как раз на тот год и пришлась моя дружба с Шарлин Кестер. И вот, в припадке отчаяния, я послал ей из лагеря письмо. Да, было дело. Но что именно я ей написал? Этого я вспомнить не мог.

И уж подавно не мог понять, почему шестнадцать лет спустя Шарлин (неужели эта ярко размалеванная бегемотиха — и впрямь Шарлин?) ни с того ни с сего решила ответить на мое древнее письмо.

Разве что прослышала о наследстве? Так-так-тааааааак…

Пока я предавался бесполезным размышлениям, Шарлин не теряла времени даром и продолжала свою речь:

— Вот что я тебе скажу, Фред Фитч. Ты помнишь моего дядюшку Мортимера, бывшего помощника окружного прокурора в нашем родном городе. Так вот, теперь он судья. Я показала ему твое письмецо, и он говорит, что это четкое и ясное предложение руки и сердца, и его примут как улику в любом суде Соединенных Штатов. А еще он сказал, что, если ты будешь водить меня за нос и корчить из себя столичную штучку, он сам возьмется за дело и вчинит тебе иск за нарушение обещания жениться. Ты и опомниться не успеешь. Так что не болтай попусту, а отвечай: ты мне писал или ты мне не писал?

Нет, нет, только не это. Мне совсем недосуг заниматься еще и приготовлениями к свадьбе. Я знать не знал, действительно ли Шарлин (о, боже!) могла вчинить мне иск, и сейчас это совершенно не волновало меня.

Слишком много всего навалилось. Слишком много волков норовили в меня вцепиться. Похоже, пришло время натравить их друг на дружку. Поэтому я сказал:

— Извините.

И подошел к телефону.

— Можешь звонить, кому угодно, — громогласно объявила Шарлин. — Я свои права знаю. Не думай, что тебе позволено играть моими чувствами.

Было уже половина шестого, и рабочий день кончился, но Добрьяк произвел на меня впечатление человека, который любит сидеть в конторе допоздна, запоем читая книги по правоведению или фокусничая с закладными. Если его не окажется на месте, придется рискнуть и позвонить Райли.

К счастью, Добрьяк был верен себе и сидел в присутствии. Когда он снял трубку, и я назвал себя, стряпчий тотчас закричал:

— Фред! Я вас обыскался! Где вы?

— Это неважно, — ответил я. — Я хочу…

— Вы дома?

— Нет. Я хочу…

— Фред, нам надо поговорить.

— Подождите. Я хочу…

— Это важно! Жизненно важно!

— Я хочу…

— Вы можете прийти ко мне в контору?

— Нет. Я хочу…

— Нам необходимо встретиться и поговорить. Надо обсудить…

— Черт возьми, да замолчите хоть на минуту! — гаркнул я.

Мир погрузился в звенящую тишину. Краем глаза я видел, что Шарлин изумленно таращится на меня.

— Вот что, — сказал я вселенскому безмолвию. — Если вы — мой поверенный, то послушайте меня хотя бы минуту. Если вы не хотите меня слушать, значит, вы не мой поверенный.

— Фред, — полным холестерина голосом отозвался Добрьяк. — Разумеется, я вас выслушаю. Говорите, что хотите, Фред.

— Хорошо. Когда мне было пятнадцать лет, я провел две недели в лагере бойскаутов.

— Дивные места, — молвил Добрьяк немного рассеянно, но с явным желанием сделать мне приятное.

— И отправил оттуда письмо своей однокласснице. Сейчас она в Нью-Йорке. Ее дядька работает судьей в Монтане. Она утверждает, что мое письмо — это брачное предложение, и грозится засудить меня за нарушение обещания жениться.

Я оторвал трубку от уха, чтобы Шарлин могла вместе со мной послушать ржание Добрьяка, напомнившее мне смех колдуньи из Диснеевской «Белоснежки».

Шарлин захлопала глазами, полускрытыми стеклами очков в шутовской черепаховой оправе с блестками. На лице ее волнение боролось с решимостью.

Когда Добрьяк перешел с гогота на хохот, потом — на смех и, наконец, на хихикания и повизгивания, я снова прижал трубку к уху и спросил:

— Итак, что мне делать? Спровадить ее?

После чего опять поднял трубку на воздух, чтобы вместе с Шарлин выслушать ответ. Должен признаться, он меня удивил. Добрьяк сказал:

— Нет-нет, ни в коем случае, Фред. Разыграйте волнение и тревогу, мой мальчик. Если сумеете, возмутитесь! Сделайте вид, будто вы не хотите жениться на ней и блефуете, но боитесь, что ваши позиции непрочны. Если нам удастся заманить этих людей в суд… — Он не договорил, потому что снова начал хихикать и повизгивать.

Я поднес трубку ко рту и спросил:

— А какой мне в этом прок?

— У ее родни водятся денежки? — осведомился Добрьяк. — Есть собственный дом? Какое-нибудь дело?

— Извините, я сейчас, — сказал я. — Она забыла закрыть за собой дверь, и тут сквозит.

Я подошел к двери и явственно услышал затихающий перестук каблучков. А потом снизу донесся истошный, но тоже затихающий крик:

— Ты за это заплатишшшшшшшь!

Я тихонько прикрыл дверь, в кои-то веки испытав столь непривычное для меня ощущение торжества.

Глава 17

Снова взяв трубку, я услышал голос Добрьяка, повторявшего:

— Алло! Алло! Алло!

— Алло, — сказал я.

— А, вы здесь. Где вы?

— Пока не могу сказать, — ответил я.

— Фред, нам настоятельно необходимо встретиться…

Тут он ошибался. Настоятельная необходимость заключалась в другом: я должен был как-то овладеть положением. Подпустив в голос стальных ноток, я сказал:

— Повторяю последний раз: прекратите называть меня Фредом.

— Можете звать меня Маркусом, — ответил он.

— Я не хочу звать вас Маркусом, — заявил я ему. Вероятно, это были самые грубые слова, с которыми я когда-либо обращался к человеческому существу. — Я хочу называть вас мистером Добрьяком. А вы зовите меня мистером Фитчем.

— Но… но ведь так не годится. Все называют друг друга просто по имени.

— Все, кроме нас с вами, — уточнил я.

— Ну… — с сомнением протянул он. — Хозяин — барин.

От этих слов я аж просиял, но постарался не дать улыбке прокрасться в мой голос.

— Да, еще одно, — сказал я. — Мне нужно немного денег.

— Э… разумеется, Фр… фррр… Разумеется, они же ваши.

— Вы можете получить какую-то сумму без моего письменного распоряжения?

— Э… ну…

— Я вас ни в чем не обвиняю, — сказал я. — Просто хочу знать, есть ли способ перевести немного денег так, чтобы я ничего не подписывал и никуда не являлся?

— Лучше бы вам, конечно, прийти сюда, — ответил он. — Или, если угодно, мы могли бы встретиться где-ни…

— Есть ли такой способ? — внятно повторил я.

И после новой порции вселенского безмолвия услышал:

— Да, есть.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы взяли четыре тысячи долларов и положили их на мой счет в «Чейз Хэновер», отделение на углу Двадцать пятой улицы и Седьмой авеню. Секундочку, я продиктую вам номер счета.

Я отправился на поиски чековой книжки и в конце концов обнаружил ее в кармане пиджака, где она лежала уже пятые сутки. Вернувшись к телефону, я снова услышал:

— Алло! Алло! Алло!

— Да перестаньте вы, — сказал я.

— Я думал, вы положили трубку, Фр… ффу… Как вы себя чувствуете?

— Превосходно. Итак, номер моего счета — семь, шесть, ноль, пять, девять, два, шесть, два, два, девять, три, восемь. Записали?

Добрьяк прочитал номер вслух.

— Хорошо, — сказал я. — Переведите деньги завтра утром. Причем наличными, чтобы я мог сразу начать снимать.

— Непременно, — пообещал он. — Что-нибудь еще?

— Да. Квартира моего дядьки. Ее уже сдали, или я могу попасть туда?

— Квартира принадлежит вам, — ответил Добрьяк. — Она — часть недвижимости. Это кооператив, и ваш дядька был владельцем.

— Передайте ключи швейцару, — велел я и добавил: — Нынче же вечером.

У меня не было намерения отправляться туда сегодня, просто я начал постигать науку лукавства.

— Сделаем, — пообещал Добрьяк.

— И не вздумайте отираться поблизости, когда я буду там.

— Я ваш поверенный, Фр… фуф…

— Что?

— Ваш поверенный. Есть вещи первостепенной важности…

— Ключи — швейцару, — распорядился я. — Вот вещь первостепенной важности.

— Сделаю, сделаю, — заверил меня Добрьяк. — А теперь давайте поговорим.

— Потом, — ответил я и положил трубку, поскольку знал, как опасно позволять людям вовлекать меня в разговоры.

Вечерело, и я подумал, что разумнее всего было бы затемнить окна. Так, на всякий случай. Следующие двадцать минут я провел, пытаясь соорудить какие-нибудь светомаскировочные шторы из одеял, полотенец, простынок и занавески душевой кабинки. Когда все было готово, квартира сделалась похожей на подземелье. Вероятно, тут прекрасно смотрелся бы будапештский струнный квартет. Но зато я с полным основанием полагал, что ни один уличный соглядатай не увидит света в моих окнах, а это было главное.

Пока я трудился, несколько раз звонил телефон. Однажды звонивший сдался лишь после восемнадцатого гудка. Я впервые в жизни притворялся, будто меня нет дома, и оказалось, что не снимать трубку — чертовски трудное дело, все равно что бросать курить. Разум продолжал изменять мне, настырно твердя, что не снимать трубку — противоестественно (как и не курить), а сидеть в другой комнате было трудно чисто физически. За вечер телефон звонил еще несколько раз, но я так и не привык не снимать трубку, и это было мучительно.

Тем не менее, покончив с устройством светомаскировки, я принялся перебирать неимоверно громадную груду писем, полностью покрывшую столик в прихожей. Начал я с того, что разделил груду на три стопы: счета, личные письма и «разное». Впервые на моей памяти стопка счетов оказалась самой тонкой. Я тотчас определил ее в соответствующую ячейку письменного стола и принялся изучать послания личного свойства.

Во всех без исключения письмах говорилось о деньгах, хотя мало кто из их авторов употреблял это слово. Семь писем было от родственников: четверых двоюродных братьев и сестер, двух тетушек и супруги племянника (никто из них никогда прежде мне не писал). Послания отличались пространностью и изобиловали всевозможными новостями, изложенными в попрошайническом стиле: кузену Джеймсу Фишеру предоставилась прекрасная возможность приобрести бензоколонку «Шелл» на новом шоссе, а тетушке Арабелле предстояла довольно серьезная операция на крестце. Двоюродной сестрице Вильгельмине Споффорд страшно хотелось поступить в университет Чикаго. И так далее.

Я прочел все письма и почувствовал, что соскальзываю с завоеванной высоты вниз по склону. Несмотря на все доводы всех разумов мира, мне хотелось верить, что эти люди любят меня, стремятся наладить связь со мной.

А коль скоро я хотел проникнуться такой верой, то едва не проникся. Во всяком случае, был опасно близок к этому.

Дабы укрепить свой слабый от природы дух, я прочел последнюю саморекламную листовку своих родственников и громко сказал:

— Ба! Ну и вранье.

После чего взял все семь писем и пустил их на растопку камина, а сам уселся возле него, чтобы погреться и просмотреть третью стопку — «разное».

Вероятно, это был первый случай в истории, когда слово «разное» столь точно и емко выражало суть соответствующего понятия. В этой стопе было зазывальное письмо от фирмы, торгующей брюками; она сулила мне скидку, если я пришлю свой размер и сообщу, какого цвета должны быть штаны. Тут же лежало послание из Калифорнии, от какой-то шайки монахов, которые предупреждали меня о своем намерении в течение ста лет ежедневно служить обедни в мою честь и предлагали оценить их благочестивое рвение, воспользовавшись вложенным в письмо конвертом с обратным адресом и маркой. С вышеупомянутым посланием соседствовало письмо от сиротского приюта Келп-Чатл, что в Огасте, Джорджия. Означенное учреждение было на грани разорения и просило помощи. Из той же стопы я выкопал плохо отпечатанную записку от какого-то парня из Балтимора; он сообщал, что сочиняет музыку, и спрашивал, не желаю ли я с ним объединиться, если, конечно, наделен даром поэта-песенника. Тут же отыскалось послание от общественной организации Граждане против преступности (почетный председатель — сенатор Эрл Данбар). Не у них ли мой дядя Мэтт подрабатывал «советником»? В письме говорилось, что, если я хочу помочь извести всех вымогателей и гангстеров, достаточно отправить в ГПП чек, который очень пригодится для обеспечения дальнейшей самоотверженной работы этой организации. А еще тут было письмо от страхового агента, который утверждал, что, если я сообщу ему свой возраст, он тотчас подскажет, сколько денег я смогу сберечь на взносах по страхованию жизни, и предлагал воспользоваться приложенным конвертом. Было тут с полдюжины разных, хотя по сути одинаковых, просьб о денежной помощи. И уведомление, что я выиграл бесплатный абонемент на занятия бальными танцами. И еще — корзину флоридских апельсинов. Какой-то законник сообщал мне, что его клиентка, мисс Линда Лу Макбеггл, намерена подать на меня в суд за уклонение от исполнения отцовских обязанностей, если я тотчас не начну их исполнять и не возмещу добром причиненное ей зло. Тут же было надушенное письмо от мисс Кристел Сен-Сир, предлагавшей массаж на дому. И предупреждение об огромной опасности, грозящей мне, если я не пожертвую все свои деньги Мировому вселенскому собору торжествующих святых, ибо легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем толстосуму — попасть на небеса. Как бы в подтверждение дурных пророчеств в самом низу стопки я обнаружил открытку из библиотеки, напоминавшую мне о необходимости срочно вернуть книгу.

Знаете, что я вам скажу? Кабы все эти послания поступили ко мне не скопом, а по отдельности, я наверняка купился бы на них (особенно в том случае, если бы мой разум не был занят решением других головоломок). Но вот так, грудой, они лишь раскрыли мне глаза, ибо я впервые в жизни увидел, насколько все это нелепо. Ну, вы меня понимаете: одна обнаженная женщина это прекрасно, а вот сборище нудистов — сущий дурдом.

О! Как же ревел огонь в моем камине!

Глава 18

Я завел будильник на девять часов, но телефон разбудил меня в двадцать минут девятого. Я ничего не соображал и едва не ответил на звонок. На нетвердых ногах я вошел в гостиную и спохватился, лишь когда мои пальцы уже коснулись трубки. Я отдернул руку, словно телефон был раскален докрасна, задрожал и стоял, как вкопанный, пока один из промежутков между звонками не начал делаться все длиннее и длиннее и не превратился в тишину, которую больше не нарушали никакие телефонные звонки.

В этот миг, во вторник 23 мая, меня посетила первая связная мысль:

«Теперь, когда у меня есть триста тысяч долларов, я могу позволить себе параллельный телефон». Мысль показалась мне приятной, и я улыбнулся, а потом, чтобы улыбка не пропала зря, пошел в ванную и почистил зубы перед зеркалом.

Мне с трудом верилось, что время близится к девяти утра: шторы по-прежнему закрывали все окна, так что в квартире было только-только за полночь. Собирая себе завтрак, я не мог избавиться от ощущения, что на самом деле готовлю поздний ужин. А когда без пяти десять я спустился по лестнице и очутился в залитом ярким солнцем мире, его сияние показалось мне неуместным, все равно как после дневного киносеанса — выходишь, а на улице еще светло.

И это неправильно, но деваться некуда: день еще не кончился.

Ощущение смещенности во времени сопровождалось еще одним, гораздо более противным. Это был зуд между лопаток. Я не заметил перед домом поджидавшего меня лимузина, а на тротуарах мне бросилось в глаза отсутствие бросающихся в глаза праздных личностей, но тем не менее я испытал неприятное и странное чувство, когда вышел на солнцепек и разом превратился в самую большую живую мишень на свете. Спускаясь по ступенькам крыльца, я размышлял исключительно о мощных винтовках на крышах домов напротив, об автоматах, торчащих из окон машин, о прохожих, которые вдруг резко разворачиваются и выхватывают пистолеты. Поэтому, когда я добрался до тротуара, а ничего плохого так и не случилось, наступила разрядка, и силы почти оставили меня. А разрядка — она хоть и приятна, но все же это разрядка.

Я поспешил в банк, где выяснилось, что Добрьяк, как я его и просил, перевел деньги на мой счет. Я обналичил чек и получил сто долларов, потом вволю поозирался по сторонам, поскольку боялся, что Добрьяк наблюдает за банком и поджидает меня. Не высмотрев никакого Добрьяка, я заметил, что довольно много подозрительных личностей избегают встречаться со мной взглядами, но для Нью-Йорка это обычное явление, так что едва ли кто-то из них следил за мной и имел ко мне какое-либо отношение.

Выйдя из банка, я направился к телефонной будке на углу. Мне надо было позвонить, а домашний телефон могли прослушивать в надежде обнаружить меня.

Почем мне было знать? Я похвалил себя за предусмотрительность, настроение поднялось, и я едва ли не в прекрасном расположении духа набрал номер коммутатора и попросил соединить меня с полицейским управлением.

Но спустя три с половиной минуты благодушия у меня изрядно поубавилось.

В Нью-Йорке разного рода беды и несчастья должны обрушиваться на вас очень медленно, только при этом условии от звонка в полицию будет какой-то прок.

Сначала телефонистка дала мне насладиться долгим безмолвием, изредка нарушаемым тихими отдаленными щелчками, а потом вдруг раздался щелчок совсем близкий и такой громкий, что у меня едва не лопнула барабанная перепонка.

Щелчок этот оказался предвестником длинной череды гудков. Их было всего четыре, но с большими промежутками (я уже успел вспотеть в этой будке), затем послышался похожий на хруст щебня мужской голос с бруклинским выговором. Этот голос интересовало только мое местонахождение. Я попытался произнести с десяток разных фраз, но довел каждую из них только до середины и наконец был вынужден сообщить голосу, на каком перекрестке я стою, после чего голос тотчас исчез, и меня угостили новой щедрой порцией тишины. Я привалился к стеклу будки и принялся следить за проезжавшими мимо такси.

Потом вдруг снова грянул голос:

— Соркпфящщясстк!

— Ой! — воскликнул я. — Я хочу сообщить…

— Фаммация или заява? — спросил голос.

— Прошу прощения?

Голос вполголоса вздохнул.

— Вы хотите подать заяву или вы хотите передать фаммацию?

— Ах! — врубившись, проговорил я. — Вы имеете в виду информацию?

— Фаммация? Ладно.

Щелк.

— Нет! — вскричал я. — Не фаммация! Заява! Заява!

Но было уже поздно. Опять молчание, потом — новый голос:

— Сержант Сриз, фаммация.

— Мне не нужна фаммация, — сказал я. — Я хочу сделать заявление.

— Вы ошиблись номером, — сообщил он мне. — Не кладите трубку.

И принялся громко щелкать. Я отодвинул трубку подальше от уха, послушал отдаленные щелчки, а затем — и далекие голоса: подключился мужчина-телефонист, и мой приятель из фаммации велел ему соединить меня с отделом жалоб. Я с опаской прижал трубку к уху и после очередного короткого молчания услышал еще один новый мужской голос, который произнес:

— Сержант Сриз, дежурный.

— Я хочу сделать заявление, — сказал я.

— Преступление или правонарушение?

— Что?

— Вы хотите заявить о преступлении или вы хотите заявить о правонарушении?

— О похищении, — ответил я. — Полагаю, это преступление.

— Вам надо угол в розах, — сообщил он. — Не вешайте трубку. — И защелкал, давая понять, что говорить с ним дальше бессмысленно. Но я все-таки заговорил.

— Вы там все спятили, — сказал я тишине. — При желании можно похитить весь Нью-Йорк и запродать его Чикаго, а вы узнаете об этом только через неделю.

— Сриз, угол в розах слева.

— Что это такое?

— Угол в розах слева.

— Повторите еще раз, — попросил я, напрягая слух.

— Языка не знаете? — спросил меня очередной Сриз. — Вам позвать испаноязычного слева?

— Ах, уголовный розыск! — осенило меня. — Следователи?

— Не кладите трубку, — сказал он, и раздался щелчок.

— Подождите! — заорал я. Проходившая мимо молодая парочка шарахнулась от будки. Я видел, как они спешат прочь, всячески притворяясь, будто никуда не торопятся. Они так ни разу и не оглянулись.

— Мендес, уголь в срезах слива.

— Слушайте, — сказал я, но последующие десять секунд был вынужден слушать сам и выслушал общим счетом около миллиона испанских слов. Когда Мендес иссяк, я почувствовал легкое головокружение, но решил предпринять еще одну попытку. — Я не говорю по-испански. Есть там у вас человек, который знает английский?

— Я есть та-кой че-ло-век и знаю па-англейске, — с дивной четкостью произнес Мендес.

— Да благословит вас бог, — сказал я. — Я хочу сообщить о похищении.

— Ког-да сие есть за-имело мес-то?

— Вчера пополудни.

— По-чем?

— Вчера днем некая Гертруда Дивайн была похищена из своей квартиры.

— Ва-ше имья, сеньор?

— Это анонимный звонок.

— Мы есть обязьяны запи-сывать ваше имья, сэр, сеньор.

— Нет-нет. На то он и анонимный. Я не скажу, как меня зовут, обезьяны вы или не обезьяны. Адрес мисс Дивайн — Западная сто двенадцатая, семьсот двадцать семь, квартира…

— Не наш учь-ясток.

— Прошу прощения?

— По-че-му вы зво-ните в наш учьясток, сеньор, сэр? Это событие за-имело мес-то на даль-нем се-ве-ре го-ро-да. Па-га-дите, я сое-диню вас к нуж-но-му учья-стку.

— Нет, не надо, — ответил я. — О похищении я сообщил и теперь кладу трубку.

— Сень…

Я повесил трубку. После этого испытания мне надо было немного отдохнуть и привести в порядок нервы, поэтому я прогулялся, миновал квартал и вошел в другую телефонную будку, откуда позвонил доктору Луцию Осбертсону, врачу дядюшки Мэтта, тому самому, который давал интервью «Дейли-ньюс». Дабы чувствовать себя в большей безопасности, я не хотел загодя оповещать его о своем приходе, поэтому, когда секретарша, или медсестра, или уж не знаю, кто, сняла трубку, я просто спросил, есть ли сегодня прием.

— С двенадцати до двух, — был ответ. — Имя, пожалуйста.

Я впал в панику, потому что не заготовил имя заранее. В отчаянии выглянув из будки, я увидел окружавшие меня со всех сторон магазины, открыл рот и произнес:

— Фред Нидик.

Фред Нидик? Ну и имечко. Я ждал, что моя собеседница вот-вот скажет: «да бросьте вы» или: «ха-ха, очень смешно», или: «еще один пьянчужка». Но вместо этого она спросила:

— Вы уже были на приеме, мистер Нытик?

А вот к этому вопросу я подготовился и сразу ответил:

— Нет. Меня направил доктор Уилрайт.

Я действительно знал доктора Уилрайта, который каждый год в феврале вкалывал мне пенициллин, независимо от того, какой вирус меня поражал. Я чувствовал, что ни один врач не завернет без осмотра больного, направленного к нему другим врачом, даже если врач А сроду не слыхал о враче Б. (Как, по-вашему, в этом есть смысл?) Во всяком случае, медсестра сказала:

— Минутку, мистер Нытик, — и оставила меня страдать под гнетом присвоенного мною дурацкого имени, которое так легко исказить в пользу истины и в ущерб мне. Я испытывал ощущение неловкости и чувствовал себя не в своей тарелке до тех пор, пока медсестра не вернулась и не сообщила: Доктор может принять вас последним, в час сорок пять, если вам удобно.

— Час сорок пять. Да, спасибо.

— Час сорок пять наступит без четверти два.

— Да, я знаю, — ответил я.

— Некоторые путаются, — сказала медсестра и положила трубку.

Глава 19

Майнетта-лейн — это Г-образная улица длиной всего в один квартал, расположенная в самом сердце Гринвич-Виллидж. Улица очень красивая, над ней и поныне витает дух старого маленького Нью-Йорка, и, по сути дела, только здесь Гринвич-Виллидж еще похож на Гринвич-Виллидж. Остальные его кварталы куда больше смахивают на Кони-Айленд (за исключением Западной восьмой улицы, которая напоминает Фар-Рокэвей).

Я держал путь на Майнетта-лейн, потому что именно там проживал Гас Рикович.

Вы помните Гаса Риковича? Если верить «Дейли-ньюс», в тот вечер, когда убили дядюшку Мэтта, Герти ходила с Риковичем в кино. В газете не сообщалось, кто он такой, не говорилось, был ли он в квартире вместе с Герти, когда она обнаружила труп. Не упоминалось о нем и в последующих статьях. Но я хотел разузнать о Гасе Риковиче побольше, поэтому рано поутру заглянул в телефонный справочник (кого только там не найдешь) и выяснил, что этот человек проживает на Майнетта-лейн.

Он обретался в почерневшем от старости кирпичном доме, в квартире 5-В.

Я позвонил, подождал и, когда уже решил, что дома никого нет, послышался зуд. Я подскочил к двери и едва успел открыть ее.

Когда я поднялся на пятый этаж, дверь нужной мне квартиры уже была распахнута, и я увидел за ней квадратную гостиную, обставленную жалкой мебелью в стиле Армии спасения. Людей в поле зрения не было. Я робко остановился на пороге, выждал секунду-другую и постучал по открытой двери.

— Заходите! — крикнул чей-то голос.

Я вошел.

— Закройте ее, ладно? — продолжал голос.

Я закрыл.

— Садитесь! — гостеприимно предложил все тот же голос.

Я сел, и голос стих. Справа от меня, за сводчатой аркой, располагалось длинное помещение, погруженное в полумрак. Откуда-то оттуда донесся плеск воды и оживленное шуршание зубной щетки. Засим последовала бесконечная эпоха, ознаменованная звуками «гр-гл-гл-гр» весьма тошнотворного тембра, а потом — такая же долгая эра плеска и журчания, словно где-то рядом в море зарождалась жизнь. Наконец послышались какие-то повторяющиеся хлопки: то ли появились первые пернатые, то ли кто-то вытряхивал полотенце.

Но вот наступила тишина. Я прислушался. Похоже, в мире больше не происходило никаких событий.

У меня пересохло во рту. Зачем я сюда приперся? Разве я умел опрашивать людей, расследовать убийства или раскрывать коварные заговоры? Нет, не умел.

И это еще мягко сказано. Я даже не знал, как применить на деле то немногое, что почерпнул из книжек.

Я пришел, чтобы задать несколько вопросов человеку по имени Гас Рикович. Каких вопросов? И что проку мне в его ответах? Если я прямо спрошу Риковича, состоит ли он в шайке, которая убила дядю Мэтта, похитила Герти и стреляла в меня, он, естественно, ответит «нет». И что я докажу?

Силясь разрешить эту загадку, я поднял голову и увидел в темном коридоре какую-то приближающуюся ко мне фигуру. Сначала я подумал, что это маленький мальчик, и удивился, увидев у него в зубах сигару, но потом понял, что передо мной взрослый человек, только совсем коротышка.

На босоногом коротышке не было ничего, кроме белого махрового халата, но все равно мне сразу же пришло на ум слово «франт» и никакое другое.

Маленький франт с аккуратными узкими стопами, аккуратной узкой головой, аккуратной мокрой черной шевелюрой, аккуратными усиками и аккуратными движениями. Правую руку он держал в кармане халата, будто английский лорд на ипподроме, а левой вытащил изо рта длинную тонкую сигару, после чего молвил:

— Даже не верится, что у меня такая радость.

— Фред Фитч, — представился я, поднимаясь на ноги. — А вы — Гас Рикович?

— Иначе я не жил бы здесь, — ответил он, сделав круговое движение своей сигарой, будто Роджер Бернс. — Коль скоро это — обитель Гаса Риковича, стало быть, Гас Рикович и есть ее обитатель. А что такое Фред Фитч?

— Я приятель Герти и племянник Мэтта Грирсона, — ответил я.

— А, маленький мальчик с большой мошной, — он ухмыльнулся, будто гробовая гадюка. — Гас Рикович всегда дружит с теми, кто дружен с деньгами. Вы уже завтракали?

— Да.

— Тогда идите сюда и полюбуйтесь моим пиршеством.

Я последовал за ним в темный коридор, а затем — в еще более темную кухню. Рикович стукнул по выключателю, но свет не загорелся. Хозяин сказал:

— Присаживайтесь, приятель. Поговорим, пока я буду насыщаться.

Я не видел ни зги. Неужели он думает, что здесь светло? Стоя в дверях, я размышлял, что мне сказать и (или) сделать, и тут вокруг внезапно засияли бешеные вспышки; белоснежная кухня то появлялась, то исчезала снова.

Казалось, за окном бушует полуночная гроза и сверкают молнии.

Но оказалось, что это — всего-навсего встроенная в потолок лампа дневного света, только довольно ленивая. Она хлопала и зудела в вышине, и этот концерт сопровождался неистовым мерцанием. Наконец раздалось «пззоппп!», и свет засиял ровно.

Гас Рикович (полагаю, это и впрямь был он) уже рылся в шкафу, доставая оттуда коробку с какой-то дрянью, которая называлась «Завтрак в мгновение ока».

— Фантастическое изобретение, — заметил он и извлек из коробки бумажный мешочек.

Похоже, Рикович ожидал от меня какого-то ответа. Думая, что он говорит о своей люминесцентной лампе, я взял хромированный стульчик, подсел к пластмассовому столу и сказал:

— Да, конечно.

— Единственная пища, которую можно принимать с утра, приятель, заявил он, швыряя пакетик на тумбу рядом с мойкой. Стало быть, речь шла не о лампе. Рикович достал из холодильника картонку с молоком и спросил: Кстати, приятель, какая у вас во мне надобность?

— Вы были с Герти в тот вечер, когда убили моего дядьку, — ответил я.

— Скверно, приятель, — пробормотал он, доставая из шкафа стакан. — Кругом кровь, мгла, сталь и легавые. — Рикович содрогнулся и поставил стакан на тумбу.

— Вы были в квартире?

— Шеренга синих человечков от стены до стены, — продолжал он. — Как на демонстрации борцов за гражданские права. — Рикович подошел к другому шкафу и достал бутылку коньяка «хеннесси».

— Вы познакомились с Герти через дядю Мэтта? — спросил я, потому что мне вдруг показалось важным узнать, в каких кругах обычно вращается этот странный маленький человечек. Я понятия не имел, почему это важно, но так мне казалось. Вот я и спросил.

Неся коньяк к тумбе, Рикович ответил:

— Нет, приятель, наоборот.

— Сначала вы познакомились с Герти?

Рикович вскрыл пакетик.

— Ее-то я знаю много лет, — он передернул плечами. — Через приятеля приятеля приятеля.

— Не согласились бы вы рассказать, как произошло знакомство?

Рикович высыпал в стакан желтый порошок из пакетика.

— Клуб в Бруклине. Мы оба там работали.

— Работали?

— Бонго, друг мой, — поставив пакет, он выбил на тумбе лихую дробь.

— Стриптизерка без бонго — что исполнитель народных песен без гитары.

— Значит, вы не имеете отношения к моему дядьке?

Рикович пожал плечами и влил в стакан молоко.

— Шапочное знакомство. Поигрывал с ним в картишки, пока Герти наводила марафет, — он засучил руками, будто сдавал карты. — Старый плутоватый шулер, этот ваш дядька.

— Он шельмовал?

— Не так, чтобы этого нельзя было заметить. Старик утратил ловкость рук, — Рикович поднес ладони к лицу и принялся изучать их, будто какое-то новое приобретение. — Когда-нибудь и эти руки забудут бонго. — Сказал он.

— Трудно представить, но так и будет.

— Что он говорил, когда вы ловили его на этом?

Рикович передернул плечами, опустил руки и влил в стакан коньяк.

— Несколько долларов, и старик был счастлив, — сказал он. — Да и Герти это шло на пользу.

— Вы хотите сказать, что делали вид, будто не замечаете?

Рикович достал из ящика ложку и принялся перемешивать содержимое стакана.

— Так хотела Герти, — он положил ложку и повернулся ко мне. — Вопрос в том, чего хотите вы.

— Сведений, — ответил я.

— Сведений, — он тускло ухмыльнулся, взял свой стакан и сказал: Следуйте за мной.

Мы вернулись в гостиную, где Рикович указал мне на кресло, в котором я не так давно сидел, а сам уселся на диван.

— Сведений, — повторил он, с наслаждением смакуя это слово. — Месть — дело святое, так, кажется, говорят.

— Я хочу узнать, кто убил дядьку, — сказал я. — У меня на то свои причины.

— Свои причины. Теперь вы толстосум.

— При чем тут это?

— Когда богатым мальчикам нужны сведения, — он улыбнулся мне и приветственно поднял бокал, — им только и надо, что помахать стопкой денег. Ваше здоровье.

И проглотил содержимое единым духом.

— Вы хотите сказать, что, возможно, располагаете какими-то сведениями? — осторожно спросил я.

— Я знаю цену доллару, — ответил он, поставил стакан на кофейный столик и вытер губы рукавом халата.

Неужели он серьезно? Или просто хочет сбагрить мне какую-нибудь выдумку?

— Разумеется, я выплачу вознаграждение за сведения, которые приведут…

— Да, да, да, — он махнул рукой. — Приведут к поимке и осуждению убийцы вашего дядьки. Я тоже читал эти плакаты.

— Ну, и?

— Скажу вам так, приятель. От поимки до осуждения путь неблизкий. Я не рассылаю пакеты наложенным платежом.

— Деньги — вперед?

— Так оно вернее.

— А у вас действительно есть товар на продажу? — спросил я.

Рикович улыбнулся.

— Гас Рикович не торгуется забавы ради, — сказал он.

— Имя убийцы?

— На этой неделе оно — гвоздь программы, друг мой.

— И доказательства? — спросил я.

Рикович передернул плечами.

— Указания, — ответил он. — У меня есть указательный палец, а у вас — глаза.

— Я не хочу платить вам за сведения, которыми не смогу воспользоваться, — сказал я.

— Весьма рачительно, приятель. Может, вам лучше воздержаться от покупки?

Будь он неладен! Рикович прекрасно знал, что торгует дефицитом. Ему было плевать, стану я покупать или нет. Во всяком случае, он мог позволить себе вести себя именно так. Это я пришел к нему как проситель, значит, и решать мне.

— Сколько? — спросил я.

— Тысячу на бочку.

— Сейчас?

— Первый взнос. Еще тысячу, когда полиция возьмет за шиворот того парня, на которого я укажу. И, наконец, тысячу, когда он сядет на скамью подсудимых, независимо от исхода процесса.

— Зачем такие сложности?

— Гас Рикович — человек щепетильный. Если мои сведения не помогут, они обойдутся вам в тысячу. Если они сыграют главную роль, то в три тысячи, — он развел руками. — Все честно.

Я откинулся на спинку и погрузился в размышления, хотя уже знал, что пойду на сделку. Наконец я сказал:

— Ладно, я выпишу вам чек.

— Не выйдет, друг мой. Нарисуйте мне тысячу наличными.

Я вполне понимал его желание, но сказал:

— У меня не наберется тысячи долларов.

— А у кого наберется? Сходите в банк, а к шести часам возвращайтесь сюда.

— Почему к шести?

— Мне нужно время, чтобы перемолвиться с другой стороной.

— С какой еще другой стороной?

— С тем, кто уделал вашего дядьку. Это естественно.

Я не видел тут ничего естественного.

— Вы собираетесь вести с ним переговоры?

— Чтобы все было справедливо. Разумеется, я должен дать ему возможность поторговаться.

— Потор… Но вы… Вы не…

— Извините, дружище, но не могу не сказать вам, что вы заикаетесь.

— Вы чертовски правы! Я заикаюсь! Что это за… Я приду в шесть часов, а вы скажете: нет-нет, цена поднялась, вторая сторона предлагает столько-то и столько-то, стало быть, вам придется заплатить столько-то и столько-то.

— Возможно, — рассудительно сказал он, признавая разумность моего довода. — Вот что мы сделаем: ограничим торг двумя ставками. Вы играете в пинокль?

— В пинокль? — переспросил я.

— Две ставки при торге. Это как в пинокле.

У меня ум зашел за разум.

— Да какое мне дело? — взорвался я. — Пинокль? При чем тут пинокль? Сначала вы говорите, что имеете сведения на продажу, потом вам надо совещаться с другой стороной. Господи, то две ставки при торге, то какой-то пинокль! Может, вы вовсе ничего не знаете! Как вам такая мысль? Может, у вас пять тузов в колоде! Каково, а? Это как в очко: ни черта у вас нет, и вы просто блефуете, — я вскочил на ноги, подталкиваемый бессильной злостью. Не верю ни единому вашему слову. Вы не получите от меня и тысячи центов.

— Покер, — поправил он меня.

— Что?

— Это термин из покера. Он означает, что вы блефуете, делая вид, будто у вас пять карт одной масти, хотя на самом деле их всего четыре, — Рикович поднялся. — Мне блефовать не надо, у меня — флеш. Жду вас в шесть часов.

— Я знал, — сказал я, наставляя на Гаса Риковича палец. — Я знал, что это из покера. Вот как вы меня расстроили.

— Уж простите, приятель, — ответил он. — Когда вернетесь нынче вечером, постараюсь не добавлять вам огорчений.

Глава 20

Очко — это такая игра, в которой вам сдают две карты рубашками кверху, а остальные, если они вам нужны, — наоборот, в открытую. Цель игры состоит в том, чтобы подобраться как можно ближе к двадцати одному очко («картинки» идут по десять), но ни в коем случае не набрать больше этого числа. Если в конце кона вы оказываетесь ближе к двадцати одному очко, чем банкомет, стало быть, выигрыш ваш.

Покер — это такая игра, в которой вам сдают пять карт. Если среди них попадаются две парные — это хорошо. Четыре — еще лучше, а три карты одной масти — и подавно. А еще есть стриты, флеши, стрит-флеши, аншлаги и четыре в масть.

Я просто хочу сказать, что все это мне известно. Я не знаю, почему говорил, что «блефовать» — это термин из очко. В очко только один термин «очко».

Как бы там ни было, когда я на нетвердых ногах выбрался из квартиры Гаса Риковича, то немедленно взял такси и поехал на север, в банк, чтобы во второй раз на дню снять деньги со счета.

Сидя в медленно пробиравшейся сквозь вечные нью-йоркские заторы машине, я размышлял, не надувают ли меня в миллионный раз. Действительно ли Гас Рикович знает, кто убил дядюшку Мэтта? И, если знает, скажет ли? А если знает и скажет, будет ли мне в этом какой-нибудь прок?

В книжках про частных сыщиков, которых я начитался вдосталь, все герои покупают сведения, и сведения эти непременно оказываются стопроцентно точными. Бог знает, почему никто никогда не сбагривает частным сыщикам туфту. Но я — не частный сыщик, и вполне возможно, что именно сейчас Гас Рикович готовит три большущих короба без крышек, чтобы нагрузить их враками.

И я куплю эти враки. Я знал это не хуже, чем Рикович. Я понятия не имел, каким еще способом смогу что-либо выяснить. И, если уж бросать деньги на ветер, то хотя бы попытавшись сначала установить, откуда он дует.

Однако, чтобы швырнуть деньги в воздушный поток, надо по меньшей мере взять их в руки, а это не всегда так просто, как кажется. И уж совсем непросто, если вы доверили ваши денежки банку.

— Крупная сумма, — с сомнением проговорил кассир, разглядывая мой расходный ордер.

— Мне нужно сотенными купюрами, — сказал я.

— Минутку, — ответил он, снял трубку и проверил мой счет. Похоже, то, что услышал кассир, взволновало его. Он положил трубку и капризно уставился на ордер.

— На счету достаточно, — заметил я.

— Оно, конечно, так, — ответил кассир, изучая ордер, и добавил: — Крупная сумма.

— Сотенными, — повторил я. — В конвертике, если у вас найдется.

— Минутку, — повторил он, и мне на миг показалось, что я угодил во временную петлю, и теперь все будет повторяться снова и снова несчетное число раз и так ни к чему и не приведет. Но вместо того, чтобы снова снять трубку и проверить мой счет, кассир куда-то ушел, прихватив ордер с собой.

Я привалился к конторке и стал ждать. Стоявшая за мной женщина с буклетом Рождественского клуба в руке сердито посмотрела на меня и перешла в другую очередь.

Кассир вернулся в сопровождении еще одного человека, который всячески стремился выглядеть не менее щеголевато, чем Гас Рикович, только у него ничего не получалось. Разумеется, вместо белого махрового халата на человеке был серый костюм. Может, в этом и заключалась причина тщеты его усилий.

Человек улыбнулся мне как механический Санта-Клаус в витрине и спросил:

— Чем могу служить?

— Можете выдать мне деньги по ордеру, — буркнул я. — Сотенными купюрами, если они у вас водятся.

Кассир уже передал ордер вновь прибывшему. Вновь прибывший с легкой тревогой взглянул на него и сказал:

— Крупная сумма.

— Не очень, — ответил я. — По сравнению с размерами государственного долга…

Он положил ордер на конторку и указал куда-то поверх моего плеча.

— Боюсь, вам придется заверить этот ордер. Вон сидит мистер Кекклмэн, он наверняка поможет вам.

— Это мои деньги, — напомнил я вновь прибывшему. — А вы только храните их, потому что я вам это разрешаю.

— Да, сэр, конечно. Мистер Кекклмэн обо всем позаботится.

Я отправился к огороженному перилами столу, за которым восседал мистер Кекклмэн. Он поднял голову и взглянул на меня с лучистой улыбкой человека, готового хоть сейчас дать вам заем под надежное обеспечение. Я сказал:

— Надо, чтобы вы заверили этот ордер.

Он взял ордер, осмотрел его и изменился в лице. Прежде чем мистер Кекклмэн успел открыть рот, я добавил:

— Крупная сумма.

— Да, — ответил он. — Не угодно ли присесть?

Я сел в кресло сбоку и, когда Кекклмэн взялся за телефонную трубку, сообщил ему:

— Тот человек вон там уже проверил счет.

Кекклмэн рассеянно и тупо улыбнулся мне, после чего проверил мой счет.

На сей раз проверка затянулась. Я непринужденно произнес:

— Подумываю забрать из вашего дурацкого банка все свои деньги.

Он улыбнулся мне все той же пластмассовой улыбкой, положил трубку и сказал:

— Да, сэр. Да, мистер Фитч. Не угодно ли оставить образец подписи?

Я расхохотался. Улыбка Кекклмэна сделалась болезненной и изумленной.

— Сэр?

— Ничего, просто я подумал о тех образцах, с которыми иногда прихожу к врачу, — ответил я. — Ну, вы знаете. Берете пузырек и идете в мужской туалет. А еще я, помнится, читал о пьяницах, которые таким образом выводили свои росчерки на снегу. Вот и получается образец подписи, понятно?

Кекклмэн не услышал в моей речи ничего забавного и улыбнулся, давая мне понять, что, мол, это не смешно. Затем протянул ручку и книжечку, в которую я и вписал свое имя традиционным способом. Он сравнил росчерк с подписью на ордере и, похоже, удовлетворился итогом. Уж и не знаю, что его так обрадовало: ведь я подписал ордер не далее как пять минут назад, в этой же комнате. Неужели росчерки жуликов меняются каждые пять минут?

Во всяком случае, я так и не стал виновником переполоха в этом почтенном учреждении. Кекклмэн перевернул ордер, нацарапал на нем какие-то руны, и я занял очередь к кассе, став за женщиной с буклетом Рождественского клуба, после чего получил десять сотенных бумажек в маленьком буром конвертике, потратив на эту операцию лишь немногим больше времени, чем на повествование о ней.

Свободен, наконец-то свободен.

Глава 21

Кабинет доктора Осбертсона на Парк-авеню был именно таким, каким и должен быть кабинет врача, практикующего на Парк-авеню, а ледяная красота медсестры вполне соответствовала холодному великолепию убранства.

Я немного посидел в приемной в обществе трех матрон. Потом малость посидел в обществе двух. Потом недолго — с одной. На последнем этапе я какое-то время сидел наедине с собой. Наконец пришла медсестра, распахнула дверь, взглянула на меня и спросила:

— Мистер Нытик?

Услышав это имя, я испугался, что покраснею, если его будут повторять слишком часто.

— Да, да, иду, — промямлил я и положил номер «Форбс», который листал (надо сказать, в немалом изумлении), после чего зашагал вместе с медсестрой по лоснящемуся коридору в сверкающую смотровую, где белая эмаль соседствовала с нержавеющей сталью.

— Доктор будет через минуту, — сообщила медсестра и положила на стол папку, а затем вышла, прикрыв за собой дверь. В папке ничего не было, но на ярлычке красовалось старательно выведенное чернилами имя: Нытик, Ф.

У медсестры было весьма самобытное представление о том, что такое минута. Когда она оставила меня в смотровой, пробило половина третьего, а доктор Осбертсон появился — наконец-то! — без десяти три (это значит, в два пятьдесят, а то некоторые путаются). Доктор вошел быстрым шагом, потирая пухлые чистые руки, и прямо с порога спросил:

— Ну-с, на что сегодня жалуемся?

В настоящей жизни люди не так уж часто бывают похожи на книжные образы, призванные олицетворять их, но доктор Осбертсон являл собой исключение из этого правила. Ему перевалило за пятьдесят, он выглядел изысканно, был упитан, самодоволен и явно зажиточен. Доктор улыбался, как испорченный мальчишка, и я мог поклясться, что его глаза уже пробуравили мой бумажник, хотя не заметили бурого конвертика с сотенными бумажками.

Я сказал:

— Доктор, меня зовут Фитч, и я…

— Что такое? Сестра принесла не ту папку. — Осбертсон схватил папку и устремился к двери.

— Ту, ту, — поспешно сказал я. — Просто я назвался Нидиком. Не хотел, чтобы вы раньше времени узнали, кто я такой.

Он остановился, сжимая одной рукой дверную ручку, другой — пустую папку, и глядя на меня с озадаченной миной, как ребенок, который силится уразуметь, почему тикают часы. Наконец Осбертсон проговорил:

— По-моему, вам нужен врач другого профиля. Умственные расстройства не моя…

— Мэтью Грирсон был моим дядькой, — пояснил я.

Осбертсон немного похлопал глазами, потом сказал:

— Ага, понятно, — он выпустил дверную ручку, положил на стол папку и лживо улыбнулся мне. — Что ж, весьма рад. Хотя, откровенно говоря, не понимаю… — Доктор указал на папку.

— В мире то и дело творятся странные вещи, — сказал я. — Но это неважно. Важно другое: я хочу поговорить с вами о моем дядюшке.

— Ну, конечно. Он умер не от естественных причин, верно? Нет, право…

Честно говоря, я думаю, что вам следует обратиться в полицию, — он едва заметно дернулся к висевшему на стене у двери телефону. — Хотите, я туда позвоню?

— В полицию я обращался уже дважды и теперь хотел бы поговорить с вами.

— Да, конечно, — его улыбка сделалась нервной. Осбертсон весьма неохотно отвернулся от телефона. Не знаю, то ли ему было, что скрывать, то ли он просто думал, что имеет дело с человеком, по которому, возможно, плачет дурдом.

— Насколько я понимаю, у дядьки был рак, — сказал я.

— Да, был. Именно. Как раз это у него и было. Рак, — многословие Осбертсона объяснялось волнением. Он озирался по сторонам с видом человека, потерявшего нужную вещь и не способного вспомнить, какую именно.

Но я твердо решил не дать ему увести меня в сторону. В надежде, что спокойная беседа и разумно поставленные вопросы окажут на Осбертсона благотворное воздействие, и рано или поздно он угомонится, я сказал:

— Полагаю, он болел несколько лет?

— Да, совершенно верно. Шесть лет, кажется. Шесть с хвостиком, доктор подошел к приставному столику и принялся рассеянно и суетливо перебирать лежавшие на нем вещи: пузырек, лопаточку для прижимания языка, коробку с резиновыми перчатками.

— Как я понимаю, поначалу никто не думал, что он протянет так долго, — сказал я.

— О, да, это верно, — твердым голосом ответил доктор и даже повернулся ко мне лицом. — Очень даже правильно, — серьезно добавил он. Первоначальный прогноз гласил, что он не проживет и года. И года не проживет. Конечно, диагноз ставили бразильцы, но я и сам вскоре полетел в Бразилию, чтобы осмотреть этого больного, и безоговорочно согласился с тамошними врачами. С тех пор мистера Грирсона смотрели несколько других врачей, и все они подтвердили диагноз. Разумеется, в таких случаях трудно сказать что-либо наверняка: литература полна примерами, когда больные жили значительно дольше или умирали гораздо раньше, чем предсказывали врачи.

Грирсон оказался одним из таких больных, вот и все. Он мог умереть в любую минуту, но скажу вам со всей твердостью: еще полгода ему было не протянуть.

Общая диагностика в таких случаях и не требует от врача точной оценки предполагаемой продолжительности жизни больного, поэтому нельзя винить врача, если клиническая картина отличается от той, которая принимается за норму.

Я улыбнулся.

— Едва ли дядя Мэтт стал бы пенять на вас за то, что вы поддерживали в нем жизнь.

— А? — Доктор так увлекся своей речью, что не сразу вспомнил, с кем и о ком он говорит. — О, да, конечно. Ваш дядя. Поразительный случай.

Поразительный.

Вместе с памятью к Осбертсону вернулась и рассеянность; он снова отвернулся от меня и принялся перебирать медицинские инструменты.

— Вы начали наблюдать дядю довольно давно, так? — спросил я. — Еще до его отъезда в Бразилию?

— Что? — Осбертсон коснулся шприца, потом термометра и, наконец, стетоскопа. — О, нет, нет, отнюдь. Я впервые осмотрел его в Бразилии. А прежде не знал. Нет, не знал.

— Не понимаю, почему он вызвал в Бразилию именно вас, если вы его даже не знали, — сказал я.

Похоже, Осбертсон испугался. Он натянул резиновую перчатку, снял ее и выбросил.

— Наверное, у нас был общий знакомый, — пробормотал он, глотая слова.

— Какой-нибудь другой больной.

— Кто именно?

— Не могу сказать. Не припомню. Надо будет посмотреть записи, — он взял шприц, нажал на поршень и снова положил шприц на место. — А может, и в записях ничего такого нет.

— Видите ли, — сказал я, — мне хотелось бы поговорить с людьми, которые знали дядю Мэтта. Если это не очень хлопотно, загляните, пожалуйста, в свои записи.

— Ну, разумеется, — промямлил Осбертсон. — Хотя это — истории болезней, они не подлежат разглашению, и я не должен… — Он взял пузырек с надписью «спирт» и поставил его на место. — Говорить о них с посторонними.

— Я не хочу читать истории болезней, — сказал я. — Если бы вы могли просто сообщить мне имя человека, который прислал к вам моего дядьку…

Осбертсон взял коробочку с ватными тампонами, вытащил один, поставил коробочку на место и положил тампон на крышку коробочки.

— Конечно, — невнятно произнес он, уткнувшись подбородком в грудь. Это наверняка в старых записях. Вероятно, их не так-то просто разыскать…

— Пожалуйста, попробуйте, — попросил я.

— Не знаю, смогу ли… — он умолк и повернулся ко мне спиной.

Осбертсон взял со стола пузырек, потом шприц, и проколол иголкой резиновую затычку. Затем пробормотал что-то невразумительное, хотя общее направление его бормотания было совершенно ясно.

Что он задумал? Ввести мне какое-то зелье? Отключить меня? Может быть, даже умертвить? Я попятился от Осбертсона, огляделся по сторонам и заметил на топчане резиновый молоточек, какими врачи постукивают пациентов по коленкам. Я принялся бочком подбираться к нему.

Доктор тем временем снова заговорил в полный голос.

— Все это, разумеется, довольно необычно, — сказал он. — Вы, конечно, понимаете, что врач должен быть очень осторожен. Как знать, с кем можно, а с кем нельзя делиться сведениями? Врач имеет определенные обязательства перед своими больными.

Говоря, он набрал в шприц жидкости из пузырька, выдернул иголку из затычки, положил наполненный шприц на стол и выбросил пузырек. Очевидно, он стремился проделать все это так, чтобы я ничего не заметил. Осбертсон стоял ко мне спиной и притворялся рассеянным.

Я был уже совсем рядом с молоточком. Если Осбертсон нападет на меня со своим шприцем, я доберусь до топчана одним прыжком, схвачу молоточек и, даст бог, выбью шприц из руки доктора и скручу его, прежде чем он осуществит задуманное. Меня записали на прием последним. При нужде я продержу Осбертсона в заточении всю ночь, вытяну из него необходимые сведения и добьюсь объяснений столь странного поведения.

Пока же я делал вид, будто не замечаю его приготовлений.

— Надеюсь, вы понимаете мое любопытство. В конце концов, гибель дядюшки сделала меня богатым, очень богатым, и я чувствую себя обязанным ближе узнать его, хотя бы и посмертно, — сказал я.

— Конечно, конечно, это вполне понятно, вполне.

Продолжая болтать в том же духе, доктор Осбертсон закатал свой левый рукав. Может, хотел развеять мои подозрения, усыпить бдительность? Заставить меня думать, будто он — диабетик и готовится впрыснуть себе очередную дозу инсулина?

Он и впрямь далеко зашел в своем притворстве. Открыл флакон со спиртом, смочил ватный тампон, протер кожу над левым локтем. И все это время доктор вещал:

— Это — самое естественное чувство на свете. Человеку свойственно ощущение родства. Близости к тем, кто, умирая, оставляет ему деньги.

Особенно, если денег много. Да, особенно, если много.

Осбертсон взял шприц. Я придвинулся еще ближе к резиновому молоточку.

Доктор вонзил иглу себе в руку и надавил на поршень.

Челюсть моя отвалилась, будто люк в днище самолета. Я смотрел, как Осбертсон кладет шприц, прижимает к месту укола тампон, сгибает руку в локте и, наконец-то, отворачивается от столика.

— Ваш приход ко мне вполне понятен, — сказал он, подходя к покрытой бумагой серой кожаной больничной каталке и ложась на нее. — Извините, что не смог оказать вам существенной помощи, — сонно добавил Осбертсон.

— Что вы делаете? — воскликнул я гораздо громче, чем следовало.

— Сто, — ответил он. — Девяносто девять. Девяносто восемь. Девяносто семь.

Я ринулся к доктору. Глаза его были закрыты, черты смягчились. Со сложенными на груди руками он выглядел на удивление умиротворенным.

— Проснитесь! — заорал я. — Вам придется ответить на мои вопросы! Просыпайтесь!

— Девяносто шесть, — продолжал Осбертсон. — Девяносто пя… Девяносто че… Девввв…хрррр…..

Я принялся трясти его и шлепать по щекам. Я орал ему в ухо. Я почти сел на него верхом, прижав ногой, чтобы покрепче ухватить за плечи и встряхнуть посильнее.

В этот миг открылась дверь, и вошла медсестра.

Для начала она вскрикнула. Потом истошно завизжала:

— Убииииииийство!

И, развернувшись, ринулась прочь по коридору с воплем:

— Он убил доктора!

Осбертсон мирно почивал, чуть улыбаясь во сне. Ну, а я бросился спасаться бегством.

Глава 22

Мое возвращение домой изрядно смахивало на отступление Наполеона из России. Утром я выходил на улицу с головой, полной наполеоновских планов и четких стратегических целей, а обратно брел, растеряв все свое войско.

Теперь-то я и подавно не надеялся, что моя вечерняя встреча с Гасом Риковичем принесет какие-то плоды.

Я приближался к нашему кварталу с опаской, но и на этот раз не заметил никаких признаков присутствия моих убийц. Быстро оглянувшись по сторонам, я шмыгнул в подъезд. Почтовый ящик опять ломился. Я опустошил его, рассовал письма по карманам и поднялся наверх.

В кои-то веки никто не караулил меня под дверью, даже Уилкинс. Я вошел в квартиру, вывалил письма на столик в прихожей и отправился на кухню, чтобы едва ли не впервые в жизни выпить до захода солнца.

Если когда-то я и думал, что, возможно, сумею стать сыщиком, то теперь этим мыслям пришел конец. Я расспросил всего двух человек, и один из них предпочел усыпить себя, лишь бы не отвечать мне. Даже бесчувственный, он ухитрился разбить меня наголову. Разумеется, этот конфуз тоже можно было рассматривать как своего рода шаг вперед. В конце концов, доктор Осбертсон не стал бы отключать себя, кабы не хотел что-то скрыть, правильно?

Я наскоро обдумал версию, по которой доктор Осбертсон сам убил дядюшку Мэтта, потому что пришел в ярость, когда дядюшка доказал ошибочность его диагноза. Профессионал вполне может оскорбиться, если больной, который, по его прикидкам, не должен протянуть и года, на самом деле проживет в пять раз дольше. Кабы дядюшку Мэтта не огрели тупым предметом по затылку, он вполне мог бы пережить своего лечащего врача.

Разумеется, это дурацкий мотив. Нет, так не годится. Убийство наверняка связано с деньгами, которые я унаследовал. Иначе все остальные события теряют смысл.

Что же скрывает доктор Осбертсон? Имя пациента, приславшего к нему дядю Мэтта? Но почему его надо скрывать?

Иногда меня пугала, а иногда подавляла мысль о том, сколь высока степень моего неведения. В этом море событий я был слеп как подлодка, отчего порой чувствовал и страх, и подавленность одновременно.

Как мне выяснить, что знал и что утаивал от меня доктор Осбертсон? Бог знает, что еще он выкинет, если я отправлюсь к нему снова. Прострелит себе ногу? Удалит голосовые связки? Впрыснет под кожу бациллы краснухи и запрется в карантин?

Первый бокал не помог мне в разрешении головоломки, поэтому я выпил еще один. Потягивая коктейль, я наудачу позвонил Герти, но никто не снял трубку.

Тогда я стал разбираться с потоком сегодняшней почты и, увидев, что это продолжение вчерашней лавины (за одним исключением), выбросил все письма, после чего решил более подробно изучить обнаруженное мною единственное исключение.

Конверт был без имени, адреса и каких-либо иных надписей. Не было и марки: его бросили прямо в мой почтовый ящик, пока я бродил по городу.

Внутри лежал маленький листок с аккуратно отпечатанным текстом, совсем коротеньким: «Позвоните мне. Профессор Килрой. Челси 2-2598».

Профессор Килрой. Где-то я слышал это имя… Герти. Она говорила, что профессор Килрой был партнером дядьки в Бразилии! Может быть, наконец-то я выясню, что происходит.

Я уже почти набрал номер, когда осторожность внезапно вернулась ко мне.

Номер в районе Челси. Совсем рядом. Вроде бы, записка была от профессора Килроя, но так ли это на самом деле? А вдруг кто-то решил пустить в ход уловку, чтобы вынудить меня обнаружить мое присутствие? Может, шайка в квартале отсюда, через три дома, и ждет телефонного звонка?

Нет, надо покинуть район, поехать на север и позвонить оттуда.

Наконец-то я сделаю то, что должен сделать. Я снова накинул пиджак, сунул в карман записку профессора Килроя и вышел из квартиры.

Глава 23

Я прекрасно знал, куда держу путь. В библиотеку. Во всяком случае, газета не захрапит у меня в руках и не станет торговаться со мной из-за сведений. Мне пришло в голову, что кто-либо из тысячного сонмища персонажей этой истории когда-то удостоился внимания отдела новостей. Например, профессор Килрой. Или сам дядюшка Мэтт. Или Гас Рикович. Любые сведения об их прошлой жизни могли пригодиться мне теперь. А могли и не пригодиться.

В любом случае разумнее всего уйти из дома, а библиотека — не худшее место на свете. По крайней мере, лучше многих других. Короче, я вновь покинул свою укромную берлогу и торопливо зашагал к Восьмой авеню, продолжая дивиться отсутствию злодеев в нашем квартале. Похоже, мне как-то удалось перехитрить их, превратиться в своего рода ходячее похищенное письмо, доступное всеобщему обозрению и оттого невидимое.

Я пришел в библиотеку двадцать минут четвертого, а ушел оттуда в пять, действительно кое-что разузнав, но и наткнувшись на частокол удивительных и непонятных обстоятельств. О профессоре Килрое газеты не писали вовсе, как и о самом дядюшке Мэтте, если не считать шумихи из-за его убийства. Благодаря успехам «мошеннической управы» Райли несколько раз упоминался в статьях, но о Карен Смит не было ни слова. Зато однажды мелькнуло имя Уилкинса: он имел какое-то туманное отношение к берлинскому воздушному мосту 1949 года.

Мистеру Гранту так и не довелось попасть на страницы «Таймс». Я ожидал, что Добрьяк будет постоянным персонажем, но о нем написали лишь один раз, когда стряпчий по поручению клиента стряс кругленькую сумму в возмещение ущерба с крупной компании, выпускавшей лифты, но потом сам едва не попал под суд, потому что прикарманил более половины этих денег. Ни Герти, ни Гаса Риковича я не нашел, а вот про доктора Луция Осбертсона прочел немало. Семь лет назад он пользовал Уолтера Косгроува, финансиста, который давал показания по делу о биржевом мошенничестве. Доктор Осбертсон тогда заявил под присягой, что Косгроув болен и не может выступать в суде. Я покопался в газетах в поисках Косгроува и обнаружил, что спустя три дня после свидетельства эскулапа тот сбежал в Бразилию, прихватив с собой, по некоторым оценкам, «около двух миллионов долларов наличными и в оборотных ценных бумагах». И хотя я не знал, что значит «около» (больше или меньше двух миллионов?), но общую идею уловил.

Косгроув уехал в Бразилию спустя год после дяди Мэтта и за два года до возвращения последнего. Интересно, может быть, они познакомились там? Может, именно Косгроув вызвал в Бразилию доктора Осбертсона, когда дядя Мэтт заболел? А вдруг привезенные дядькой деньги когда-то полностью или частично принадлежали Уолтеру Косгроуву?

Похоже, нынче днем доктор Осбертсон всеми правдами и неправдами, и сознательно, и несознательно стремился утаить от меня имя Косгроува.

Вероятно, он до сих пор силился вывести это пятно на своем послужном списке, но если дело ограничивалось лишь спасением репутации, Осбертсон явно переборщил. Нет, тут наверняка есть что-то еще, пока недоступное моему пониманию.

Выйдя из библиотеки, я прошагал до автозаправки на углу Десятой авеню и Сорок второй улицы, забился в телефонную будку и позвонил по номеру, указанному в записке профессора Килроя. После третьего гудка трубку сняли, и сухой трескучий голос произнес:

— Да? Что такое?

— Профессора Килроя, пожалуйста, — сказал я. В каком-то смысле имя звучало так же глупо, как Фред Нидик, но, произнося его, я не чувствовал себя круглым дураком, коль скоро не был профессором Килроем.

— Кто это? — спросил трескучий голос.

— Фред Фитч, — ответил я. — Это профессор Килрой?

— Где вы? Дома?

— Неважно, где я. Вы — профессор Килрой?

— Конечно, а вы как думали? Стал бы я давать вам чужой номер. Где вы хотите встретиться, у вас или у меня?

— Не у вас и не у меня, — ответил я, поскольку продумал все загодя и уже решил, где безопаснее всего увидеться с этим человеком, кто бы он ни был. — Встретимся на центральном вокзале, в главном зале ожидания.

— Это еще почему?

— Потому что я не знаю, кто вы такой.

— Послушай, мальчик, я только хочу выручить племянника своего старого приятеля. Вот и весь мой интерес в этом деле.

— А мой интерес — в том, чтобы обезопасить себя. Либо встречаемся на центральном вокзале, либо — в загробном мире.

— А, черт с тобой, ладно. Во сколько?

— Сами решайте, во сколько.

— В восемь устроит? После часа пик?

— Да, устроит, — ответил я. — Как я узнаю вас?

— Не волнуйся, — заверил он меня. — Я сам тебя узнаю.

Щелк.

Глава 24

Так, теперь — квартира дядюшки Мэтта. Я все тянул с походом туда, поскольку был почти уверен, что Добрьяк посвятит хотя бы часть сегодняшнего дня наблюдению за квартирой в надежде схватить меня за ухо, чтобы предпринять последнюю попытку испробовать на мне свой гипнотический дар. Я понятия не имел, какая роль отведена стряпчему во всем этом деле, связан ли он с убийцами и похитителями или строит какие-то козни в одиночку. Но я знал, что при моей доверчивости и его улыбчивой физиономии мне ради собственной безопасности следует держаться подальше от Добрьяка.

Впрочем, не мог же он вечно следить за квартирой дядюшки Мэтта. Рано или поздно ему придется снять наблюдение и вернуться к исполнению своих прямых обязанностей. Сейчас он наверняка подкупает какого-нибудь присяжного, обирает очередную вдову или вчиняет иск бригаде скорой помощи. С надеждой, что мои предположения верны, я смешался с толпой и в час пик незаметно добрался до той части Западной пятьдесят девятой улицы, которую незнамо почему величают Южной Сентрал-Парк-авеню, где отыскал нужный мне дом и принялся крадучись бродить вокруг него, пока не убедился, что стряпчего Добрьяка нет поблизости. Только тогда я подошел к швейцару, весьма похожему на какого-нибудь списанного на берег адмирала.

Поначалу он повел себя так, словно меня не существовало вовсе (уверен: больше всего на свете ему хотелось именно этого). Наверное, моя наружность слишком отличалась от облика местного населения. Полагаю, швейцар принял меня за туриста, который вот-вот попросит показать ему проходящих мимо знаменитостей. Ведь тут жили Джо Пайро, Барбара Стрейзанд, генерал Херши и еще много разного видного люда.

Когда, наконец, я прибегнул к тактике прямолинейных действий, стал перед швейцаром и принялся мешать ему останавливать такси, он неохотно смирился с моим существованием и раздраженно спросил:

— Ну, в чем дело?

— Ключи от квартиры Грирсона, — потребовал я.

Кабы я думал, что швейцар тотчас примется бить поклоны и расшаркиваться, меня ждало бы большое разочарование. Он все так же сердито и нетерпеливо сунул руку в карман своих адмиральских штанов, выудил оттуда два ключа, привязанных грязной бечевкой к круглому красному брелоку, и, ни слова не говоря, протянул их мне. При этом он даже не посмотрел в мою сторону, а просто обошел меня и яростно дунул в свисток.

В парадном меня остановил еще один офицер военного флота, уже чином пониже. Какой-нибудь капитан-лейтенант швейцарских ВМС. Он с едва скрытой враждебностью осведомился, кого из жильцов дома я хочу повидать и какие у меня основания надеяться на это.

— Никого, — ответил я ему. — И никаких. Я владею квартирой в этом доме. Прежде она принадлежала Мэтью Грирсону.

На сей раз я уловил перемену в поведении собеседника. Оно сделалось панибратским, и я обиделся, когда капитан-лейтенант с матросской прямотой произнес:

— Неужто правда? Так это вы наследник? Из грязи — в князи, из рубища — в шелка, да? Ну как так получается? Почему людишки вроде этого привратника нутром чуют, что со мной можно обращаться таким вот образом, и это сойдет им с рук?

Деньги — еще далеко не все, и разного рода подонки никогда не упускали случая напомнить мне об этом.

— Не совсем так, — ответил я, понимая, что следовало бы дать ему гораздо более достойный отпор, и зашагал по длинному коридору с низким потолком, в конце которого сказал лифтеру:

— Квартира Грирсона.

Лифтер закрыл дверцы, и мы поехали вверх.

По пути лифтер (в зеленой ливрее: вероятно, отставной капитан из труппы «Веселые ребята») спросил меня:

— Вы и есть племянник?

Неужели опять? С замиранием сердца я ответил:

— Да.

Но лифтер не был очередным хамом. Просто он оказался весьма и весьма словоохотливым человеком, суровым и грубоватым на вид, довольно тощим и немного сутулым.

— Мистер Грирсон много о вас говорил, — сообщил он мне. — Мы с ним, бывало, перекидывались в картишки, когда у меня заканчивалась смена. А иногда он читал мне газетные заметки про вас.

— Неужели?

— Да, сэр, — отвечал лифтер. — Он был моим любимым жильцом.